# Полиамория (πολύς "многочисленный" + лат. amor "любовь") в теории и в литературном тексте

Аноним Нульманн

"Дом без выключателя">

Полиамория как форма обращения субъекта с нехваткой, Законом и структурной амбивалентностью в психоаналитической перспективе + анализ рассказа "Дом без выключателя"

Аннотация:

Текст оформлен как концептуальное эссе, основанное на психоанализе. Центральная ось - полиамория как структурная реакция на нехватку и Закон. Используются категории Фрейда и Лакана: Закон, Имя-Отца, нехватка, сцена, sinthome. Основные линии анализа:

• любовь и полиамория как разные формы сцепления с нехваткой;

• распределение желания по множеству связей;

• полиамория как стратегия удержания желания в циркуляции.

В конце эссе - психоаналитический анализ рассказа "Дом без выключателя" в соотнесении с тем, что разрабатывалось в эссе (Полиамория как форма обращения субъекта с нехваткой) - https://samlib.ru/editors/c/cfinkskij//proz124.shtml

СОДЕРЖАНИЕ ЭССЕ

Введение

• Постановка вопроса: полиамория не как стиль жизни, а как структура обращения с бессознательным

• Метод: психоаналитическая интерпретация (Фрейд, Лакан, клинические структуры)

Глава I. Структурный дефицит и Закон: нехватка как условие любви и множественности

1.1. Закон как символическая инстанция: от запрета инцеста к Имени-Отца

1.2. Нехватка как структурный дефицит субъекта желания

1.3. Любовь и её парадокс: давать то, чего нет

1.4. Полиамория как распределённая реакция на невозможность

1.5. Трансформация нехватки в структуру множественности

Глава II. Симптом и сцена: как организуется множественность

2.1. Симптом у Фрейда: компромисс между желанием и запретом

2.2. Sinthome у Лакана: узел между Реальным, Воображаемым и Символическим

2.3. Полиамория как sinthome: удержание желания в циркуляции

2.4. Множественные Другие как сцена перераспределения влечения

2.5. Эротическая сцена: структурное значение измены в любви и полиамории

Глава III. Амбивалентность: структура, симптом, необходимость

3.1. Амбивалентность у Фрейда: любовь и агрессия как двойной аффект

3.2. Несовпадение регистров у Лакана: образ, предел, тревога

3.3. Полиамория как распределение амбивалентности по множеству объектов

3.4. Тело как узел: где локализуется конфликт

3.5. Эмоциональная полиамория: аффективная множественность как симптом

Глава IV. Три структуры субъекта: невроз, перверсия, психоз

4.1. Клиническое различение: по отношению к Закону и нехватке

4.2. Невроз: моногамия с фантазмами / тревожная полиамория

4.3. Перверсия: сцена и множественность как условие наслаждения

4.4. Психоз: расщеплённая множественность без символического удержания

4.5. Симптом как индикатор возможности устойчивости в полиамории

Глава V. Симметрия и сцепление: модели отношений как модели структуры

5.1. Фантазм слияния и высшая симметрия

5.2. Диада триада сеть: падение симметрии как закон эволюции

5.3. Полиамория как низшая симметрия: множественность без центра

5.4. Симметрия как структура устойчивости и риска расцепления

5.5. Перспектива интегративной сцепленности: можно ли собрать сеть в узел

Глава VI. Этическое измерение: прозрачность, ревность и невозможное

6.1. Иллюзия прозрачности и этика как сцена

6.2. Ревность как симптом - и как точка структуры

6.3. Полиэтика: множественные сцены, не одна правда

6.4. Невозможное как этический предел

Глава VII. Образ Богоматери и коллективная сцена желания

Культурная переработка эдипального конфликта через культ

Богоматерь как символ коллективной материнской сцены

Коллективная полиамория: множественные субъекты один объект

Инверсии: религиозная и эротическая множественность

Интроекция культурных фигур и стабильность бессознательной сцены

Глава VIII. Полиамория как бессознательная стратегия

Не выбор, а структура: почему не все способны к полиамории

Полиамория как временная стабилизация желания

Пределы множественности: когда сеть разрушается

От сети к узлу: может ли полиамория быть sinthome

Политика субъекта: не идентичность, а структура удержания желания

Глава IХ. Клиника сцепления: невроз, перверсия, психоз

9.1. Почему психоанализ не говорит здорово или болезненно

9.2. Невротическая полиамория: вина, компромисс, сцена

9.3. Перверсивная полиамория: обхождение Закона, сцена как управление

9.4. Психотическая полиамория: дыра сцепления, невозможность сцены

9.5. Клиника - не диагноз, а карта напряжений

Заключение

• Полиамория как форма работы с нехваткой

• Любовь как союз на грани символического и воображаемого

• Структура как основание, а не поведенческий выбор

• Множественность как симптом, узел или защитная конфигурация

***

ВВЕДЕНИЕ

Полиамория - это не просто социальная практика или форма отношений. В контексте психоанализа она предстаёт как структурный ответ субъекта на неустранимую нехватку, как форма обращения с Законом, и как сцена, на которой разыгрывается амбивалентность желания.

Традиционное восприятие любовной связи - как исключительного союза между двумя - опирается на представление о любви как о завершённости: субъект должен найти того самого или ту самую, чтобы обрести цельность. В этом представлении нехватка подлежит устранению. Полиамория, напротив, отказывается от фикции завершённости, утверждая множественность как допустимую и потенциально устойчивую.

Однако и то, и другое - не выбор в терминах нравственности или вкуса. Для психоанализа они представляют собой две формы обращения с фундаментальным разрывом, возникающим в структуре субъекта: невозможностью полного обладания объектом, несводимостью желания к удовлетворению, и действием Закона, который регулирует доступ к Другому.

Это эссе не занимается моральной или социологической оценкой полиамории. Оно не определяет, что "лучше" - моногамия или множественность. Его задача - раскрыть, как полиамория функционирует в бессознательном субъекта, какие механизмы она задействует, какие сцены она воспроизводит, и как соотносится с основными понятиями психоанализа: желание, Закон, симптом, структура, Другой, амбивалентность, любовь, сцепление.

Теоретическая основа - психоанализ Фрейда и Лакана. Метод - структурный и клинический анализ. Примеры - художественные, бытовые, но встроенные в логику теории. Каждый раздел - это модуль, в котором концепт раскрывается в теоретической рамке и иллюстрируется сценой или фрагментом поведения.

Главный тезис:

полиамория не есть альтернатива любви, а иная топология отношения к нехватке и Закону.

Как и любовь, она требует сцепления с Другим - но сцепления множественного, подвижного, не центрированного на единственном объекте.

В этом различии - не выбор, а структурная позиция субъекта. Её и предстоит описать.

Глава I. Структурный дефицит и Закон: нехватка как условие любви и множественности

1.1. Закон как символическая инстанция

В психоаналитическом поле термин Закон не совпадает ни с юридическим понятием нормы, ни с моральной категорией дозволенного. Закон в лакановской теории - это символическая функция, которая отделяет субъекта от доразличённого состояния симбиотического слияния, прежде всего - с материнским объектом. Эта функция не формальна, а структурна: она предшествует и регулирует саму возможность желания, различия, сцепления с Другим. В до-символической стадии (Реальное) субъект не отделён: он не знает ни нехватки, ни предела, ни Другого как внешнего. Закон - это то, что вводит нехватку как условие субъектности.

У Фрейда функция Закона впервые артикулирована в виде запрета инцеста - универсальной формулы невозможности возвращения к материнскому объекту как к полноте. Это не просто запрет на поведение, а структурная невозможность тотального обладания. У Лакана эта же функция оформляется в термине Имя-Отца (Nom-du-Pre) - означающего, который вводит субъекта в символический порядок, замещая образ матери как всё на структуру различия, где желания становятся означаемыми, но не удовлетворяемыми.

Ключевой момент: Закон не отнимает объект, он структурирует его как навсегда потерянный, невозможный в форме полного обладания. Именно это делает желание возможным. Там, где нет Закона, нет нехватки. Там, где нет нехватки - нет желания. Таким образом, Закон и есть формализованная нехватка, заданная как предел, на который опирается вся динамика бессознательного.

Это видно уже в ранней сцене первичного отказа: младенец тянется к груди, но получает её не по первому зову. Задержка не есть нехватка молока - это структурное запаздывание, которое впервые показывает: объект может быть отделён, и, следовательно, желан. В этом моменте и появляется Закон как первый след Другого, который даёт не всё и не сразу.

1.2. Нехватка как структурный механизм желания

Термин нехватка (фр. manque) в психоаналитической теории - не эквивалент недостатку, утрате или простой неудовлетворённости. Он обозначает структурное условие: субъект желания возникает не потому, что ему чего-то не хватает, а потому, что он структурирован через невозможность иметь всё.

До момента вхождения в символическое (речь, Закон, Другой) ребёнок пребывает в состоянии imaginary completeness - воображаемой целостности, где объект и субъект неразличимы. Первичный объект - мать или её функция - не осознаётся как внешний. Только с введением разрыва, с опытом отсутствия объекта, формируется сцена, на которой желание может появиться как динамика, как обращение, как сцепление.

Желание, таким образом, не есть вектор от субъекта к объекту. Это - вращение вокруг нехватки. Оно никогда не достигает цели полностью, потому что цель - не объект, а сохранение самой нехватки. Попытка устранить нехватку ведёт к утрате желания. Именно поэтому любовь, как форма удержания желания, всегда работает не на удовлетворение, а на символизацию утраты.

Клинически это видно, например, в повторяющемся паттерне отношений, где субъект находит партнёров, которые не могут дать всего. Это не случайность. Это повторение сцены, где нехватка воспроизводится как условие связи. Там, где всё доступно - желание исчезает, а вместе с ним исчезает и субъект как сцепленный с Другим.

1.3. Любовь как форма оформления нехватки

В психоаналитическом смысле любовь - не эмоция, не привязанность и не идеализация. Она - структура, в которой субъект оформляет своё отношение к нехватке, Другому и Закону. Формула Лакана любить - значит давать то, чего у тебя нет указывает на парадокс: любовь не устраняет нехватку, а наоборот, сцепляет через неё, делает её носимой, означаемой, даже желанной.

Любовь строится на фикции устойчивого союза, в котором нехватка символизируется как нечто, что объединяет. При этом субъект знает (на уровне бессознательного), что объект не может её устранить. Но он продолжает держаться за образ связи, в которой именно невозможность и устойчивость становятся неразделимыми.

Пример (любовь):

Женщина живёт с мужчиной, который замкнут, молчалив, не даёт эмоционального тепла. Она страдает, жалуется, говорит: Ты не понимаешь меня, но не уходит. Когда её спрашивают: почему ты остаёшься, она отвечает: Потому что именно это - про меня. Я в этом. Эта фраза - не поражение, а структурное признание: связь сохраняется не вопреки нехватке, а через неё. Субъект не жертва, он организует сцепление с Другим в точке, где что-то не хватает - и именно это делает его любовным.

Таким образом, любовь - это не способ устранения пустоты, а режим сцепления с пустотой, оформленной в образ Другого. Это и есть приостановка действия Закона - не как нарушение, а как фиксация сцены, в которой нехватка удерживается в форме устойчивой связи.

1.4. Полиамория как распределение невозможного

Полиамория, в отличие от любви как фиксации, не предполагает центрированного сцепления. Её структура - множество точек обращения желания, в которых нехватка не фиксируется, а распределяется. Это не бегство от нехватки, а её распыление по множеству сцен, каждая из которых удерживает отдельный фрагмент.

Закон здесь не устраняется и не отменяется, но и не приостанавливается через воображаемый союз. Вместо этого он обходится, разделяясь между несколькими связями. Ни одна из них не является абсолютной, ни одна не удерживает всё. Это создаёт структуру, в которой желание циркулирует - не замыкаясь, но и не теряясь.

Пример (полиамория):

Мужчина находится в параллельных отношениях. С одной женщиной он обсуждает поэзию, с другой делит сексуальную жизнь, с третьей - разделяет быт. Он не играет, не манипулирует, не скрывает. Каждая знает о других. Он говорит: С тобой - ясность, с ней - утрата, с третьей - дом. Ни с кем я не чувствую всё. Но во всём этом - есть я. Он не хочет собрать их в одну. Он не хочет выбрать. Он устраивает множественность как способ удержания самого себя в пространстве, где невозможность - не исключение, а норма.

В этом различие с любовью. Если любовь - это сцена удержания невозможного в одном узле, то полиамория - это сеть невозможного, в которой каждое сцепление фрагментарно, а вся структура - открыта, динамична, подвижна.

1.5. Два формата работы с Законом

Любовь и полиамория представляют два радикально различных способа обращения субъекта с Законом, с нехваткой и с Другим. Эти различия затрагивают не поведенческую плоскость - кого и сколько любит субъект, - а структурную организацию его желания.

В первом случае - любовь, как она описана в лакановской теории, - субъект стремится организовать своё желание вокруг одного объекта, тем самым создавая сцепление с воображаемым союзом, в котором нехватка оформляется как основа устойчивости. Это не отмена нехватки, а её символизация в виде устойчивого фиксационного отношения: Я признаю, что ты не даёшь мне всего, но именно поэтому я выбираю только тебя. Здесь Закон - символический запрет на тотальное слияние - приостанавливается в форме фикции: будто бы существует пространство, где эта нехватка удерживается одним объектом, не выходя наружу. Объект становится местом фиксации желания: не потому, что он полон, а потому, что именно в нём сохраняется нехватка как таковая.

Пример (любовь):

Представим женщину, которая знает, что её партнёр не может быть с ней всё время. Он занят, у него есть своя жизнь, уединённость, даже слабости. Но она не требует, не обвиняет, не уходит. Она говорит: Я всё равно буду ждать. Ты - моя точка. Это не наивность. Она не верит, что он ей даст всё. Но он - её Другой, в котором она удерживает нехватку, делая её осмысленной. Она не ищет замен и не убегает от боли. Боль - это подтверждение сцепления. Любовь здесь - не чувство, а форма удержания желания в границах Закона, но в форме воображаемой устойчивости.

Во втором случае - полиамория - субъект не фиксирует нехватку в одном Другом, а распределяет её по множеству объектов, устраивая таким образом иную архитектуру обращения с невозможным. Здесь Закон не отрицается, но и не приостанавливается в воображаемом союзе. Он обходится через множественность: субъект выстраивает такие отношения, в которых каждый объект несёт фрагмент желания, но ни один не замыкает его. Возникает динамическая сеть сцеплений, где движение желания поддерживается не через фиксацию, а через циркуляцию. Это не свобода любить всех - это невозможность вложить всё в одного, потому что в каждом есть что-то, чего нет в других, но и никогда не бывает всего.

Пример (полиамория):

Мужчина живёт в открытых отношениях. С одной женщиной он ведёт долгие интеллектуальные разговоры, с другой - делит телесную близость, с третьей - уходит в молчание и тишину. Он не лжёт и не прячет. Каждая знает о других. Он говорит: Я бы хотел соединить вас всех, но знаю, что не могу. Я не собираю вас в одну, я рассыпан между вами. Это - не нарциссическая грандиозность, а признание того, что ни одна из связей не может быть местом фиксации желания. Он не удерживает нехватку внутри одной связи - он распределяет её, устраивая множественные точки обращения, где каждая связь - частный узел в общей сети сцепления. Это - топология полиамории: отсутствие одного центра, множественность узлов, циркуляция, а не фиксация.

Таким образом, различие между любовью и полиаморией проходит по четырём осевым линиям:

• Форма сцепления:

- В любви - фиксация через воображаемый союз, где нехватка удерживается в символической форме;

- В полиамории - множественность сцеплений, где нехватка циркулирует между объектами без стабилизации.

• Отношение к Закону:

- В любви - временная приостановка действия Закона в фикции исключительности;

- В полиамории - обход Закона через множественность, без фикции исключения.

• Организация нехватки:

- В любви - признание и символизация нехватки в одном Другом;

- В полиамории - распределение нехватки по множественным Другим, её рассредоточение.

• Тип сцепления с Другим:

- В любви - диада, как сцена воображаемого исключения;

- В полиамории - полицентричная сеть, где каждый Другой - частный вектор обращения желания.

Ни одна из форм не превосходит другую. Они обе структурированы, но структурированы по-разному. Одна - через фиксацию, другая - через циркуляцию. Одна - через устойчивость диады, другая - через множественность без центра. Обе - реакции на одну и ту же неустранимую нехватку.

Глава II. Симптом и сцена: как организуется множественность

2.1. Симптом у Фрейда: компромисс между желанием и запретом

Симптом у Фрейда - это не просто след или остаток травмы. Это продуктивная форма, в которой встречаются запрет и желание, невозможное и настаивающее. В отличие от внешнего знака болезни, симптом фрейдовской традиции - компромиссное образование, сформированное на пересечении бессознательного влечения и цензурирующего механизма. Он одновременно говорит и скрывает, проявляется и маскируется. Именно в этом парадоксе - его клиническая мощность: симптом не подлежит прямому устранению, потому что он и есть способ удержания субъекта на грани между наслаждением и структурой.

Фрейд, анализируя истерические симптомы, показывает, что в них выражается вытесненное желание, но не напрямую. Оно переведено, закодировано, зашифровано - как в сновидении, как в шутке, как в описке. Симптом - это не то, что нужно разрушить, а то, что нужно расшифровать, интерпретировать, перенаправить. Он содержит в себе двойную привязку: к наслаждению и к запрету, к Реальному и к символическому.

Форма симптома говорит о форме конфликта. У женщины, теряющей голос при встрече с мужчиной, симптом - не физическая блокировка, а сцена, в которой невозможность сказать становится единственной возможностью выразить. Он не исчезает, потому что выполняет функцию: он удерживает её от столкновения с невозможным. Точно так же мужчина, избегающий полового контакта с партнёршей, но постоянно забывающий презерватив, может фиксировать свою тревогу в повторяющемся паттерне - не потому, что хочет или не хочет, а потому что симптом работает как защита от столкновения с собственным наслаждением, для которого нет имени.

Симптом, в этом смысле, - это всегда нечто избыточное и необходимое. Он мешает жить, но одновременно даёт возможность не разрушиться. И потому он не просто выражает конфликт, а сам становится сценой конфликта, его местом, формой, экраном. На этом экране желание может быть показано - но в искажённой, сдвинутой, вывернутой форме. И задача аналитика - не устранить экран, а научиться его читать.

В логике полиамории симптом может принять форму поведения, которое нарушает стабильную сцену, но не сводится к желанию разрушения. Например, человек, настаивающий на открытости отношений, но каждый раз вовлекающийся в связи, приносящие боль и тревогу всем участникам, может не столько хотеть множества, сколько воспроизводить сцену, где запрет и наслаждение сцеплены именно через травму. Здесь симптом - это не отказ от любви, а невозможность удержать её в одной форме. Он распадается на сцены, партнёров, действия, которые повторяют - но не разрешают.

Таким образом, симптом - это не ошибка субъекта, а его форма существования в поле желания и запрета. Это его способ говорить то, что нельзя сказать, делать то, что нельзя делать, чувствовать то, что невозможно вынести. А значит, работа с симптомом - это не подавление, а медленная настройка: как жить с ним, как читать его, как построить сцепление, которое удержит субъекта - не разрушив, но трансформируя.

2.2. Симптом у Лакана: sinthome как сцепление регистров

Лакан радикализирует понятие симптома. Он перестаёт рассматривать его только как продукт конфликта между желанием и запретом. Вместо этого симптом становится структурным узлом, в котором сцепляются три регистра субъекта: Воображаемое, Символическое и Реальное. Он называет это не symptme, а sinthome - архаическим написанием слова, подчеркивая, что речь идёт о фундаментальной опоре субъекта.

В этой модели симптом - не просто след конфликта, а форма существования субъекта, способ его бытия в структуре. Без симптома - разваливаются связи между регистрами. Воображаемое не сцепляется с символическим, Реальное прорывается напрямую. Симптом - как узел, который связывает невозможное, непредставимое и фантазматическое в одну конфигурацию.

Например, человек, который повторяет одну и ту же любовную сцену - быть отвергнутым после сильного сближения. Он знает, что делает, он даже предупреждает новых партнёров: Я очень быстро сближаюсь, а потом - отталкиваю. Это не патология. Это sinthome: сцена, на которой он удерживает своё существование как субъекта. Там, где исчезает эта сцепка, он разваливается - в депрессии, в тревоге, в потере идентичности. Его симптом - это не то, что надо вылечить, а то, что удерживает структуру его связи с Другим.

2.3. Полиамория как sinthome: удержание желания в циркуляции: узел между Реальным, Воображаемым и Символическим

Фрейдовский симптом как компромисс постепенно трансформируется у Лакана в более сложную структуру - sinthome (непосредственно вводится в семинаре XXIII). В отличие от симптома как декодируемого сообщения, sinthome не подлежит интерпретации в классическом смысле. Это не след, а узел. Не высказывание, а сцепление. Не выражение бессознательного содержания, а способ удержания субъекта в трёх регистрах: Реальном, Символическом и Воображаемом.

Лакан берёт топологию Борромеевых колец: если разомкнуть одно - распадутся все. Sinthome, в этой логике, становится четвёртым кольцом, которое удерживает три остальные в сцеплении. Это не решение симптома, а его стабилизированная форма, не мешающая субъекту жить. Лакан иллюстрирует это примером Джойса: его литературное письмо, язык, стиль - и есть его sinthome. Не символическое разрешение конфликта, а фиксация, позволяющая ему не впасть в психоз.

Когда полиамория перестаёт быть выбором, идентичностью или стилем жизни и начинает функционировать как sinthome, она теряет статус декларации и становится необходимой сцепкой субъекта с самим собой. Здесь множественность отношений не инструмент удовольствия и не зона свободы, а структурный узел, без которого субъект начинает разваливаться - в тревоге, депрессии, в нарциссическом провале или психотическом расщеплении.

Иными словами, sinthome - это способ собрать себя, даже если субъект находится на грани расцепления. Он не лечит, но удерживает. Это форма зашивания трёх регистров, даже если у субъекта нет Имени-Отца как надёжного символического узла. Sinthome восполняет этот пробел. Это не функция смысла, а функция удержания.

Полиамория как sinthome не рационализируется. Она не требует оправданий или теоретических обоснований. Она проявляется как единственно возможная форма удержания желания: не фетиш и не паттерн, а стабилизированная топология невозможного. В ней нет главной связи, нет центра; но есть принуждение к множественности, не как избытку, а как необходимому минимуму. При попытке отказаться от этой множественности - возникает не свобода, а паника, потеря сцены, утрата ощущения связности.

Пример:

Мужчина прекращает все дополнительные связи ради одной - и через несколько месяцев впадает в ступор: сексуальное влечение исчезает, речь теряет ритм, тело становится вялым, как будто изъят не только драйв, но и сам способ быть в жизни. Ему кажется, что он сделал правильный выбор, но всё разваливается. Вернувшись в формат множественных связей - не обязательно сексуальных, а именно эротических, наполненных напряжением желания - он снова начинает чувствовать: речь текуча, тело живое, события приобретают резонанс. Это не зависимость от секса, это связь с самим собой, которая выстраивается не через одного, а через сеть.

Sinthome здесь - не множественные партнёры, а сама структура множественности, удерживающая желание в циркуляции. Она замещает Имя-Отца, если символический узел утрачен или не был установлен. Там, где раньше должно было быть сцепление через Закон, возникает новая топология: связь без центра, но с устойчивыми внутренними законами - границами, ритмами, запретами, перераспределениями.

Полиамория как sinthome не исключает ревность, страх, утрату. Но эти аффекты перерабатываются внутри сети, не разрушая её. Именно в этом отличие от симптоматической полиамории, где множественность становится сценой повтора травмы. Sinthome - это не повторение, а форма фиксации: неотменяемая, но не разрушительная.

Пример:

Представим женщину, у которой все связи разрываются из-за одной и той же модели: она влюбляется в недоступного партнёра, создаёт мощную воображаемую сцепку, но как только он становится доступным - исчезает интерес, возникает тревога, сцена разваливается. Ни аналитическая интерпретация, ни советы друзей не помогают. Однако она начинает писать - о любви, о потере, о сценах боли. Письмо становится не терапией, а sinthome: её собственным узлом, удерживающим разрыв. Через письмо - без разрешения - она стабилизирует свою структуру. Она не вылечена, но может продолжать жить.

Ключевой сдвиг между симптомом и sinthome в том, что первый предполагает потенциальную интерпретацию, а второй - нет. Sinthome не раскрывается, а завязывается. Он может выглядеть как привычка, стиль, компульсивное поведение или творческий акт - но его логика не семиотическая, а топологическая: важно, как он сцепляет.

Для полиамории sinthome может быть формой, в которой множественные связи не означают бегство от сцепления, а наоборот - становятся его формой. Полиамория как sinthome - это когда множественность не есть избегание центра, а способ удержания целого, не сводимого к одному объекту. Не симптом отказа от моногамии, а способ быть в структуре, где запрет не централизован, но распределён. В таком случае полиамория - не поведенческая стратегия, а структурный узел, собранный вокруг невозможности одного желания.

Фраза-парадокс:

Я могу быть с тобой только тогда, когда есть другие. В этой фразе - не утрата верности, а способ удержания желания, не разрушающего. Субъект не отказывается от связи, он находит топологию, в которой его связь возможна. Не монолит, а сеть; не выбор, а структура.

Вывод:

Когда полиамория становится sinthome, она перестаёт быть вопросом идентичности. Она становится якорем бытия: невозможным, но необходимым. Это не форма наслаждения, а форма сцепления. Не компромисс, а архитектура невозможного, которая позволяет субъекту продолжать быть.

Sinthome - это не то, что говорит, а то, что держит. Его нельзя устранить, но можно построить. В клинической логике - это не цель терапии, а её предел. В контексте множественных отношений - это то, что позволяет субъекту быть в структуре, не разрушаясь от расщепления и тревоги.

2.4. Множественные Другие как сцена перераспределения влечения

Факты

В классической психоаналитической логике Другой - это не просто человек, а инстанция, через которую субъект получает доступ к своему желанию. Он не "дополняет" субъекта, а задаёт координаты желания: через признание, отвержение, загадку, запрет. В моногамной конструкции Другой часто организован как центральная сцена: один человек, с которым связываются основные инвестиции влечения, тревоги, фрустрации, ожидания. Всё - через одного.

В полиаморной топологии Другие множатся. И каждый из них - не копия и не дубль, а уникальная сцена перераспределения влечения, оформленная по-разному: один Другой задаёт эротическую фиксацию, другой - символическое напряжение, третий - пространство игры, четвёртый - воображаемую поддержку. Это не разделение по функциям, а расщепление сцены, на которой разворачивается субъект.

Интерпретация

Полиамория в этом контексте - не сумма связей, а сеть распределённых сцен, на которых разыгрывается влечение. И именно множественность позволяет удерживать конфликтную природу желания - его амбивалентность, его неопределённость, его постоянное смещение. Каждый Другой - это не "дополнение к предыдущему", а новая сцена переработки невозможного. Иначе говоря, множественные Другие создают топологию, в которой субъект не фиксируется на одном объекте (что чревато как тревогой, так и нарциссической коллапсацией), а поддерживает циркуляцию желания, не разрушая самого себя.

Эта циркуляция не бесконечна и не хаотична. Она строится по структурам переноса, по следам прошлого, по линиям травмы. Но множественность этих сцен предотвращает перегрузку одной, что в моногамии часто приводит к коллапсу отношений: партнёр становится вместилищем всех ожиданий, всех страхов, всех разочарований. В полиаморной сцене - это распределяется, и субъективное давление снижается, позволяя каждому Другому быть ограниченно-важным, но не фатальным.

Пример

Женщина рассказывает:

У меня есть партнёр, с которым я живу - он мой оплот. Есть мужчина, с которым у меня сексуальный вихрь - он разрушает мои границы, и это мне нужно. Есть бывший, с которым мы до сих пор флиртуем, и это напоминает, что я всё ещё желанна. Иногда мне кажется, что это распыление. А потом я понимаю: если убрать одну из этих сцен - я теряю равновесие. Это как троепёрстие в иконе - нужно сразу три пальца, чтобы благословение было целым.

Это не про разные функции. Это про разные регистры желания, которые не сходятся в одной точке, но создают целостную топологию сцепления. Субъект в этой множественности - не потерян, он именно удержан.

Вывод

Множественные Другие - это не угроза идентичности, а структурная необходимость, если субъект не может удерживать сцепление внутри одной сцены. Они не заменяют Закон, но встраиваются в его отсутствующую точку, создавая сеть, в которой влечение не аннигилирует субъект, а позволяет ему существовать в устойчивом неравновесии.

2.5. Эротическая сцена: структурное значение измены в любви и полиамории

Факты

Измена в классической моногамной структуре понимается как нарушение исключительности, как разрушение союза, основанного на воображаемом или символическом взаимном признании. Однако с психоаналитической точки зрения, измена - не просто этическое отклонение или моральная ошибка. Это структурный сбой сцепления желания, который проявляет то, что всегда уже присутствует: невозможность полного совпадения с Другим. Измена вскрывает трещину в воображаемой тотальности и обозначает точку, где сцена не выдерживает напряжения - или, напротив, где желание требует другой сцены.

В полиамории измена не исчезает как феномен. Она просто смещается из области внешнего нарушения в область внутренней сцены. Даже если связи открыты, даже если есть договорённости, измена всё ещё возможна - но теперь она означает вторжение на чужую сцену, переход без символического моста, сокрытие перераспределения влечения. Иными словами, измена в полиамории - не то, что запрещено, а то, что не оформлено как сцепление.

Интерпретация

Любовь в моногамной логике предполагает фиксацию: Другой как исключительный, как объект, через которого проходит Закон. Измена здесь - разрыв с этим Законом. В полиамории фиксации нет, но есть другая форма закона - логика сцепления и сцены. Нарушение этой логики (например, неоформленная связь, нарушающая равновесие) становится формой измены. Таким образом, измена сохраняется как симптом - не там, где нарушен запрет, а там, где нарушена структура.

Измена в обеих моделях - не случайность, а проявление топологической нестабильности сцены желания. Там, где сцена перегружена, не выдержана или обрушена, появляется теневая сцена: вне речи, вне договора, вне символизации. И это всегда сигнал: где-то субъект оказался в тупике, где-то сцепление нарушено, где-то невозможное не удерживается.

Примеры

Моногамная сцена:

Мужчина говорит: Я сам не понял, как это произошло. Всё было хорошо с женой, но вдруг я начал думать о другой. Это было как что-то, что проснулось и потребовало своего. Здесь измена - не разрушение любви, а симптом неудержанной нехватки, которую сцена брака уже не символизировала.

Полиаморная сцена:

Женщина говорит: Мы всё обсуждаем. Но я встретила кого-то и не рассказала партнёру. Не потому что боялась. А потому что он казался вне всей нашей системы. Я не могла встроить его в нашу логику. Здесь измена - не в сексе, а в невозможности символизировать связь, сделать её частью сцепления, оформить её как элемент сцены.

Вывод

Измена - это не этическое событие, а структурный симптом. Она указывает на пределы сцены, на трещину в символическом, на точку, где желание не удержано. В любви и в полиамории измена играет разную роль, но в обоих случаях - она говорит о границах структуры, а не просто о нарушении договора. Там, где измена становится возможной, структура требует пересборки: или фиксации, или перераспределения, или нового узла сцепления.

Дополнение: различие подходов к эротической сцене в разных системах описания

В психоанализе, эротическая сцена рассматривается не как поведенческий акт, а как топологическое пространство, где оформляется и перераспределяется желание. Измена - не поступок, а разрыв сцепления, симптом провала символизации, место, где субъект пытается выйти за пределы структурной нехватки. Здесь измена всегда - возвращение Реального, вытесненного из сцены, и проявление невозможного.

В бытовой психологии измена описывается как конфликт интересов, предательство, нечестность или следствие неудовлетворённости. Здесь акцент - на морали и ожиданиях: партнёр должен удовлетворять, не причинять боли, держать слово. Симптоматическая природа исчезает: измена редуцируется до нарушения доверия, что блокирует рассмотрение сцены желания как структуры.

В академической (классической) психологии, особенно поведенческой и когнитивной, измена чаще всего трактуется через категории привязанности, импульс-контроля, межличностных потребностей и когнитивного диссонанса. Эротическая сцена сводится к набору функций: удовлетворение, компенсация, поиск новизны. Само понятие сцены отсутствует - структура желания здесь редуцирована до мотивов и стимулов.

В религиозном сознании измена - грех, а эротическая сцена - запретная территория. Здесь Закон предписан извне, он не структурирует желание, а регламентирует действия. Нехватка не символизируется, а маркируется как падение. Символическая сцена не оформляется: вместо неё - нормативная вертикаль. Любовь - дар от Бога, а сексуальное влечение вне брака - зло. Измена здесь не симптом, а вина.

Таким образом, только в психоаналитической логике эротическая сцена становится полем, где переплетаются Реальное, Воображаемое и Символическое, где измена - не сбой морали, а разрыв в узле желания, требующий анализа, а не осуждения или рационализации.

Различия в подходах к эротической сцене (психоанализ, бытовая психология, академическая психология, религиозное сознание) связаны с:

• Разным пониманием субъекта

Психоанализ: субъект - разделён, структурирован нехваткой, включён в язык.

Бытовая психология: субъект - индивид с потребностями и чувствами.

Классическая психология: субъект - функциональная единица, реагирующая на стимулы.

Религиозное сознание: субъект - душа, способная к греху или добродетели.

• Разной моделью желания

Психоанализ: желание - структурный продукт нехватки, не редуцируемо к цели.

Бытовая/академическая психология: желание - мотив, направленный на удовлетворение.

Религия: желание - либо искушение, либо одобренная форма любви (в браке, например).

• Разной ролью Закона

Психоанализ: Закон - внутренняя символическая структура, создающая субъект.

Бытовая/академическая психология: Закон - социальная или нормативная внешняя система.

Религия: Закон - трансцендентный приказ, божественное предписание.

• Разной концепцией сцены

Психоанализ: сцена - место символической репрезентации влечений.

Бытовая психология: сцена = ситуация, реальный контекст.

Академическая: сцены нет - есть ситуация/стимул.

Религия: сцена - испытание/искушение/суд.

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Различия происходят из онтологических предпосылок о человеке, языке и желании. Психоанализ рассматривает субъекта как результат структурной операции отграничения от Реального через Закон, а желание - как невозможное в самой своей природе. Остальные подходы редуцируют желание до функции или моральной категории, упрощая структуру сцепления между субъектом и Другим.

ВЫВОД

Отношение к эротической сцене в разных системах зависит от:

• статуса желания (структура vs потребность),

• статуса субъекта (расщеплённый vs цельный),

• статуса Закона (символический vs внешний/нормативный).

Только психоанализ позволяет описывать измену, множественность и сцепление не как нарушение, а как симптом - то есть структурный ответ субъекта на невозможное.

Измена - это симптом, а не проступок. Она обнаруживает разрыв между воображаемым и символическим в структуре желания.

В моногамии - она указывает на крах фикции исключительного сцепления.

В полиамории - она указывает на нестабильность конфигурации: невозможность удержать сеть в равновесии.

Так эротическая сцена становится точкой, где структура говорит через тело, а сцепление нарушается, обнаруживая скрытую топологию желания.

Вне психоаналитической парадигмы эротическая сцена трактуется как:

бихевиористический акт (в классической психологии),

моральное нарушение или добродетель (в религиозном сознании),

личная проблема или конфликт интересов (в бытовой психологии).

Во всех этих подходах сцена редуцируется - до функции, до поступка, до оценки. Структура исчезает: сцепление между субъектом, Другим и объектом желания теряется за интерпретацией через причинность, мотивацию или вину.

Причина упрощения - в отказе видеть разделённость субъекта, его непрозрачность самому себе.

Классическая психология заменяет желание на мотивацию: сцена становится объяснимой через стимул-реакцию или потребность-удовлетворение.

Бытовая психология сводит сцепление к нарративу: кто прав, кто предал, кто обидел. Это воспроизводит моральное воображаемое, в котором Другой - гарант.

Религиозная интерпретация упирается в категории греха и чистоты, не допуская невозможность символического сцепления как структуру.

Во всех случаях желание исчезает как структура: остаётся действие, вина, нарушение, искупление - но не сцена как узел. Субъект лишается своей неустранимой расщеплённости, заменяется на цельного агента.

ВЫВОД

Редукция происходит из-за страха перед нехваткой: признание желания как незавершаемой структуры разрушает фикции цельного Я и завершённой любви. Потому и происходит подмена: желания - на потребность, сцены - на действие, структуры - на мораль.

Психоанализ единственный сохраняет топологию сцепления, где измена - не ошибка, а симптом конфигурации.

Остальные подходы - попытки закрыть нехватку описанием, где исчезает субъект желания.

Глава III. Амбивалентность: структура, симптом, необходимость

3.1. Амбивалентность у Фрейда: любовь и агрессия как неразделимые влечения

В классической фрейдовской теории амбивалентность - это не эмоциональная путаница, а структурное сосуществование противоположных влечений, направленных на один и тот же объект. Прежде всего - любви и агрессии, желания удержать и желания разрушить, привязанности и стремления к отделению. Эта двойственность не является результатом моральной неуверенности или слабости. Она - встроена в саму структуру влечений, и особенно выражена в так называемых объектных отношениях - т.е. в тех формах, где Другой становится объектом желания и источником опасности одновременно.

Фрейд показал это на примере детского отношения к родителям: ребёнок любит мать, но одновременно может ненавидеть её за то, что она недоступна, занята, отделяет его от слияния. То же самое - по отношению к отцу: восхищение и стремление идентифицироваться идут рядом с желанием устранить, вытеснить, заменить.

Эта амбивалентность особенно ярко проявляется в любовных отношениях: субъект стремится к Другому, идеализирует его, но одновременно - испытывает злость, страх, желание оттолкнуть. Он может обвинять, ревновать, разрушать - и всё это не опровергает любовь, а, наоборот, подтверждает её: именно потому, что Другой значим, он становится полем конфликта.

Пример (амбивалентность в классическом виде):

Женщина говорит: Я тебя ненавижу, когда ты меня игнорируешь. Я хочу бросить тебя, стереть, забыть. Но стоит тебе заговорить - и я не могу дышать от нежности. Это не метафора. Это - структура. В одном и том же объекте сосуществуют полюса: агрессия как реакция на нехватку, любовь как сцепление через эту нехватку. Разделить их невозможно - они сцеплены в симптоме.

3.2. Амбивалентность у Лакана: несовпадение регистров

Лакан переосмысляет амбивалентность не как внутреннюю борьбу чувств, а как эффект рассогласования между регистрами психической структуры. Напомним: у Лакана три регистра - Воображаемое, Символическое и Реальное.

• Воображаемое отвечает за образы целостности, зеркальное узнавание, фантазматический идеал объекта.

• Символическое - это порядок языка, Закона, означающих.

• Реальное - то, что не может быть символизировано, то, что всегда прорывается как тревога, как невозможное, как дыра в системе.

Амбивалентность в лакановской логике возникает там, где один и тот же объект занимает разные позиции в разных регистрах:

• В Воображаемом - он любимый, идеальный, мой.

• В Символическом - он ограничивает, предъявляет Закон, говорит нет.

• В Реальном - он исчезает, не приходит, оставляет дыру, вызывает тревогу.

Это несовпадение делает отношение к Другому структурно амбивалентным. Идеализация и ненависть, сцепление и разрушение - не сменяют друг друга, а сосуществуют в одной структуре как результат невозможности зафиксировать Другого в одном регистре.

Пример (амбивалентность как эффект несовпадения):

Мужчина влюблён в женщину, которую он идеализирует - она умная, красивая, та самая. Но стоит ей выразить требование или отказ - он приходит в ярость. Он говорит: Я ненавижу, когда она становится обычной. Мне хочется исчезнуть. Его любовь - не маска. Но его агрессия - не ошибка. Это структура: в одном регистре она - идеал, в другом - Закон, в третьем - травма её отсутствия. Он не может свести это в единую картину. Его симптом - и есть сцепление этой несовпадающей тройственности.

3.3. Полиамория как распределение амбивалентности

Если моногамная структура тяготеет к фиксации амбивалентности на одном объекте - с риском её обострения, то полиамория может выступать как способ распределения амбивалентности между множественными объектами. Это не решение проблемы, а её переконфигурация: разные полюса (любовь / агрессия, привязанность / отталкивание, идеализация / тревога) распределяются по разным связям.

Таким образом, один партнёр может быть носителем сцепления в воображаемом (фантазия, игра, телесность), другой - в символическом (согласие, честность, границы), третий - в реальном (непредсказуемость, возбуждение, тревога).

Пример (амбивалентность распределена):

Женщина состоит в трёх отношениях. С одним - у неё нежность и уют. С другим - секс и агрессия. С третьим - непредсказуемость и страх потерять. Она говорит: Я чувствую себя цельной только тогда, когда всё это удерживается. Она не хочет выбирать, потому что знает: в выборе исчезает структура. Её полиамория - это не множество как свобода, а множественность как способ удержать сцепление между полюсами желания, которые иначе разорвут её изнутри.

3.4. Локализация конфликта в теле: телесный симптом как носитель амбивалентности

Психоанализ показывает, что когда амбивалентность не может быть оформлена символически, она может локализоваться в теле. Это происходит, когда сцены не разыгрываются в речи, не выносится в отношение, не могут быть поняты - и тогда они оседают в теле в форме симптома: анорексия, импотенция, сексуальная диссоциация, соматические блоки.

Особенно это выражено в любовных отношениях, где тело становится местом конфликта между желанием и страхом, между сцеплением и отталкиванием. В полиаморных отношениях это может проявляться как телесная нестабильность: возбуждение в одном контакте и невозможность прикосновения в другом, утрата желания в одном поле и гиперсексуальность в другом.

Пример (тело как место амбивалентности):

Женщина говорит: Когда я с ним - я не чувствую тела. Я умом понимаю, что он мне нравится, но не могу разжать пальцы, когда он прикасается. С другим - она смеётся, расслаблена, но после близости - плачет, не может говорить. Её тело - носитель сцепления между регистрами, в которых амбивалентность не оформляется словами. Полиамория здесь - попытка разделить нагрузку: один - для речи, другой - для прикосновений, третий - для боли. Это не стратегия, а симптом, расщеплённый по телесным вхождениям желания.

3.5. Амбивалентность как условие сцепления

Амбивалентность - не ошибка, не нарушение любви, не показатель слабости связей. Это неустранимое условие любой формы сцепления с Другим. Она не исчезает при честности, открытости или этике. Наоборот: чем честнее структура, тем сильнее напряжение между влечениями.

• В любви амбивалентность обостряется, потому что субъект фиксирует объект и сталкивается с невозможностью удовлетворения.

• В полиамории амбивалентность распределяется, потому что множественность позволяет не замыкать конфликт в одной точке.

Но в обоих случаях она - не устраняется. Её можно только символизировать, разыгрывать, удерживать. Если этого не происходит - она возвращается в форме симптома, телесного сбоя, или разрушения сцены.

Вывод

Амбивалентность - не психологическая проблема, а структурный эффект несовпадения между желанием и Другим. Она пронизывает все формы сцепления, все формы любви, все формы множественности.

• У Фрейда - это сцепление любви и агрессии.

• У Лакана - это несовпадение регистров.

• В моногамии - фиксация амбивалентности в одном объекте.

• В полиамории - распределение по множеству.

• В теле - симптом, если символизация невозможна.

Субъект не может избежать амбивалентности. Он может только решить, как её нести: в фиксации, в сети, в симптоме, в сцене. И от этого выбора будет зависеть не удача в любви, а форма его существования в структуре желания.

Глава IV. Три структуры субъекта: невроз, перверсия, психоз

4.1. Структура как способ отношения к нехватке и Закону

В психоаналитической топике структура субъекта - это не характер, не поведенческая модель и не совокупность личных свойств. Это устойчивая форма отношения субъекта к Закону, к Другому и к нехватке, определяющая, каким образом субъект встраивается в символическое и выдерживает невозможное. Структура формируется не в опыте, а на уровне вхождения в язык и символический порядок. Это - не выбор, а исходная организация бессознательного, которая не изменяется по воле субъекта и не сводится к стилю жизни.

Классическая лакановская клиника различает три структуры субъекта:

• Невротическая - субъект признаёт Закон, но страдает от его ограничений.

• Перверсивная - субъект обходит Закон, подменяя его инсценировкой.

• Психотическая - субъект исключает Закон, сталкиваясь с Реальным напрямую.

Каждая структура организует желание и сцепление с Другим по-своему. Каждая - создаёт свою логику симптома, свою архитектуру сцены, свои пределы устойчивости. И, следовательно, каждая - порождает свою возможность (или невозможность) любви, полиамории, фиксации, множественности.

4.2. Невротическая структура: фиксация, фантазия, конфликт

В неврозе субъект признаёт Закон, он встроен в символическое, но не может с ним примириться. Он знает, что объект недостижим, что нехватка неустранима - но продолжает искать того, кто даст всё, ту, которая поймёт. Это создаёт внутренний конфликт: между признанием нехватки и фантазией её устранения.

Симптом невротика - это компромиссная форма, в которой он одновременно выражает желание и подчиняется Закону. Его любовь - сцена фиксации, но за ней стоит вытесненная фантазия об иной, невозможной полноте. В полиамории невротик может пытаться разрешить конфликт, но чаще сталкивается с тревогой: множественность разрушает фиксацию, лишает его опоры.

Пример (невротик в любви и в полиамории):

Женщина вступает в полиаморные отношения, потому что не хочет быть собственницей. Она говорит, что признаёт свободу, что открыта. Но каждый раз, когда партнёр уходит к другой - её накрывает ярость и ужас. Она начинает контролировать, ревновать, обвинять себя. Она страдает не от самого факта множественности, а от внутреннего конфликта между принятием Закона и фантазией о том, что всё же возможна исключительность. Её структура - невротическая. Полиамория здесь - не освобождение, а сцена обострения симптома.

4.3. Перверсивная структура: сцена, игра, множественность как условие

Перверсия - это не сексуальная девиация, а структура отношения к Закону. Субъект не отрицает его, но обходит, ставя себя на место Закона, инсценируя его, управляя им. В этой структуре желание не вытесняется, а разыгрывается, но не как истина, а как спектакль. Симптом - это не конфликт, а действие, в котором субъект сам устраивает сцену, контролирует роли, расставляет акценты.

Множественность в перверсии - не побочный эффект, а необходимость. Один объект не может удержать всю сцену, не может воплотить все роли. Поэтому перверсивный субъект выстраивает многоактную конфигурацию, в которой каждый участник исполняет свой фрагмент: кто-то наказывает, кто-то отказывается, кто-то спасает, кто-то терпит.

Пример (перверсивная сцена):

Мужчина состоит в отношениях с тремя женщинами. Одна - строгая, контролирующая. Вторая - покорная, молчащая. Третья - агрессивная, прорывная. Он не скрывает связи, но не даёт им пересекаться. Он говорит: Каждая даёт мне то, что я не хочу признавать, но не могу потерять. Он сам расставляет сцены, провоцирует ревность, исчезает, возвращается. Это - не хаос. Это структурная сцена, в которой он становится режиссёром Закона, контролируя его оборот через множественные сцепления. Полиамория для него - не этика, а форма организации симптома.

4.4. Психотическая структура: форклюзия, распад, множественность как защита

Психоз - это структура, в которой Закон не просто вытеснен или обойдён, а форклюзирован - т.е. не введён в символическое вообще. Субъект не интегрировал Имя-Отца, а потому не имеет символической опоры. Это делает отношение к Другому неопределённым, опасным, катастрофическим. Реальное не регулируется, желания не сцеплены, объект может стать источником ужаса.

В любви психотик может переживать слияние без границ или, наоборот, распад без сцепления. В полиамории - множественность может выступать как попытка защититься от симбиотического поглощения: чтобы не быть целиком в одном, субъект распределяет себя на многих, удерживая дистанцию, но не в символическом - а в буквальном пространстве.

Пример (психотическая множественность):

Женщина вступает в связи с несколькими мужчинами. Она не строит отношений - она исчезает, возвращается, прерывает, молчит. Она говорит: Если я с кем-то долго, у меня начинается головокружение, как будто я теряю границы. Её связи - не выбор и не сцена, а разрозненные точки, которые позволяют ей не провалиться в слияние. Она не может держать диаду, потому что не держит символической границы. Её множественность - не стратегия и не желание, а необходимая защита от разрушения. Это - психотическая структура.

4.5. Симптом как индикатор структуры

Симптом - это ключ к распознаванию структуры. Он показывает:

• Как субъект удерживает нехватку: в фантазии (невроз), в действии (перверсия), в защите от инвазии (психоз).

• Как он строит отношения с Другим: через фиксацию, инсценировку или избегающую множественность.

• Как организована его любовь, его множественность, его сцена желания.

Полиамория в этом контексте - не поведенческий стиль, а клинический симптом, который может принимать разные формы:

• У невротика - попытка разрешить фантазм, но чаще источник тревоги.

• У перверта - сцена управления Законом, разыгрываемая через множественность.

• У психотика - форма защиты от катастрофы сцепления, от распада в Реальном.

Вывод

Структура субъекта определяет всё:

• В неврозе - субъект страдает от нехватки, но признаёт её, удерживая симптом в компромиссной форме.

• В перверсии - субъект обходит нехватку через сцену, множественность становится не девиацией, а условием.

• В психозе - нехватка не символизирована, множественность - это баррикада против слияния и распада.

Полиамория в этом свете - не выбор, а форма сцепления с бессознательным, с тем, как устроено желание, симптом, сцена и невозможное. Чтобы понять полиаморию, недостаточно спросить: Сколько у тебя партнёров? - нужно понять: как ты организуешь нехватку.

Глава V. Симметрия и сцепление: модели отношений как модели структуры

5.1. Переход от морали к структуре

Чаще всего полиамория рассматривается в морально-этической перспективе: как выбор более честного, свободного, прозрачного формата. Но такая рамка подменяет клиническое содержание социальной этикой. Важный сдвиг: перейти от обсуждения нормы к анализу сцепления - от оценки (можно ли любить многих?) к разбору того, как субъект связывает себя с другим, с другими и с самим собой через эти связи.

Отношение - это не с кем я, а что в этом с кем-то сцеплено, удерживается, прощёлкивает как петля или заклинивает как симптом. Любовь и полиамория - это не два разных выбора, а разные режимы сцепления, разные формы фиксации желания и нехватки.

5.2. Диада: структура сцепления через исключительность

Классическая любовная сцена - это диада, в которой субъект устанавливает связь с одним Другим, делая её якобы уникальной, исключительной. Это даёт фиксацию, но и высокую уязвимость: если узел рвётся, рушится вся конструкция. В этой модели нехватка оформляется через воображаемую полноту, которая всегда под угрозой утраты.

Пример:

Женщина говорит: Он - мой человек. Если он уйдёт, я не знаю, кто я. Здесь сцепление построено на фиксации - Другой как опора идентичности. Это диадная структура: символическая нехватка оформлена как конкретная зависимость.

5.3. Сеть: структура сцепления через распределение

Полиаморная модель предлагает другую архитектуру - распределённую сеть, где субъект строит множественные связи, ни одна из которых не является абсолютным центром. Это полицентричная система, в которой стабильность обеспечивается не единством, а балансом множества векторов.

Важно: это не распыление. Это иная топология сцепления, иная логика удержания желания в циркуляции. Если в диаде субъект боится утраты, то в сети - боится фиксации.

Пример:

Мужчина говорит: Я не могу быть только с одной. Мне нужно двигаться между ними. Это не про секс, это про дыхание. Когда я только с одной, мне становится тесно, как будто исчезает воздух. Здесь связь организована не по линии исключительности, а по логике распределения сцеплений, где каждый узел компенсирует невозможность централизации.

5.4. Сценарии симметрии: матрицы возможных моделей

Модели сцеплений можно рассматривать как симметрические формы, каждая из которых удерживает собственную организацию:

• Ось симметрии (диада): центр и отражение. Один Другой - как зеркало, но и как точка уязвимости.

• Треугольник (триада): распределение ролей - преследующий, желаемый, наблюдающий.

• Кольцо (сеть без центра): нет главного узла, но есть устойчивость через распределение.

• Паутинная структура (полицентричность): каждый с каждым, но без единого кода. Желание не фиксируется - циркулирует.

Каждая форма несёт свою клиническую логику. Например, треугольник часто реализует невротическую фантазию о соперничестве. Кольцо - перверсивную логику сцены. Паутинная структура - попытку психотического распределения давления желания, когда удержание в одной точке становится опасным.

5.5. Архитектура невозможного

Проблема не в количестве партнёров. Проблема - в архитектуре невозможного, в том, как субъект удерживает себя в поле желания, Закона и Другого. В диаде - за счёт фиксации. В сети - за счёт циркуляции. В любом случае, структура отношения - это форма сцепления с отсутствием. Там, где сцепление разрывается - возникает тревога, симптом, провал.

Бытовой эквивалент:

Человек может удерживать равновесие на одной ноге (диада), но если почва скользкая - он расставляет ноги шире (сеть). Это не про свободу, а про устойчивость. Вопрос не в том, сколько ног у субъекта - а как он организует баланс, если опоры неустойчивы.

Вывод

Сцена любви - это всегда форма сцепления с нехваткой через Другого. Диада и полиамория - не противоположности, а разные топологии символического:

• В диаде - Закон приостанавливается через фикцию исключительного союза.

• В полиамории - Закон распределяется, циркулирует, обходится.

Симметрия, структура, архитектура - это не метафоры, а реальные формы, через которые субъект держит невозможное. Анализ этих форм - ключ к пониманию не только отношений, но и самой структуры желания.

Глава VI. Этическое измерение: прозрачность, ревность и невозможное

6.1. Иллюзия прозрачности и этика как сцена

Современные обсуждения полиамории часто строятся вокруг понятия прозрачности: якобы честность, открытость, отсутствие лжи снимают травму, тревогу, конфликт. Но такая установка содержит важную иллюзию: как будто этика - это устранение симптома через информирование.

Этика - не в том, что всё рассказано. Этика - в способе, которым субъект организует свою речь и ответственность по отношению к Другому и к Закону. Прозрачность может быть перверсивным прикрытием: всё озвучено, но ничего не сказано. Субъект становится невиновным, но не ответственным.

Пример:

Партнёр говорит: Я честно тебе сказал, что влюбился в другую. Эта честность не снимает сцены. Она может быть её повторением: попыткой обезоружить Другого через рационализацию, а не вступить в настоящую символическую позицию.

6.2. Ревность как симптом - и как точка структуры

Ревность - не следствие собственности. Это структурный симптом, возникающий в поле нехватки и воображаемой угрозы её усиления. Она не всегда иррациональна. Напротив - ревность указывает на попытку субъекта удержать Закон в момент, когда он кажется исчезающим.

Полиамория, обещая устранить ревность через договорённости, часто игнорирует её статус. Но ревность - не ошибка, а сигнал: где-то сцепление стало шатким, где-то фантазм захлестнул символическое, где-то субъект оказался перед лицом невозможного и отступил.

Бытовой пример:

Женщина говорит: Мне нормально, что он встречается с другой - я сама так живу. Но если он остаётся у неё ночевать - мне становится физически плохо. Эта граница не логическая. Это граница сцепления желания и тела, граница между циркуляцией и фиксацией.

6.3. Полиэтика: множественные сцены, не одна правда

Полиамория требует не только полимодели отношений, но и полиэтики. Нельзя мыслить её в терминах одной морали. Здесь возникает множественность сцен: в каждой связи - своя сцена нехватки, ревности, заботы, отказа, сцепления.

Этическое измерение здесь - это способ выдерживать несводимость этих сцен друг к другу. Нельзя их уравнять, нельзя выровнять. Этика - не в том, чтобы все были довольны. А в том, чтобы каждая связь получила своё символическое оформление, а не была просто фрагментом распределённой функции удовольствия.

Пример:

Один из партнёров говорит: Ты мне всегда говоришь, что я важен. Но я не чувствую этого, когда ты исчезаешь на трое суток, даже если я знал об этом заранее. Здесь речь не о нарушении договора, а о символическом провале - Другой перестаёт быть Другим, становится логистической точкой маршрута.

6.4. Невозможное как этический предел

Этика в психоаналитическом смысле - это способ быть в присутствии невозможного, не отрицая его и не прикрывая формальными решениями. Речь не о правилах. А о том, как субъект принимает собственное желание как сцепленное с нехваткой, а не с гарантией.

Полиамория, как и моногамия, может быть этичной или неэтичной. Всё зависит от того, удерживает ли субъект структуру невозможного, или же подменяет её фантазмом полного доступа, осознанности, освобождения от симптома.

Пример:

Мужчина говорит: Я не могу больше. Мне казалось, что я свободен, но теперь я чувствую себя разорванным. Эта фраза - не провал, а возможная точка входа в этическую позицию: признание невозможности как условия символической субъектности.

Вывод

Этическое измерение полиамории не сводится к честности, равноправию или информированному согласию. Это не кодекс, а структура речи и желания. Прозрачность без символического - иллюзия. Ревность без сцепления с Законом - тревога. Множественность без сцены - расщепление.

Полиамория не упрощает этику - она её усложняет. Потому что каждая связь требует символической работы. Ибо в каждой - невозможное, которое нельзя устранить, можно только оформить.

Глава VII. Образ Богоматери и коллективная сцена желания

Эдипальный конфликт, в его классической фрейдовской формулировке, раскрывает драму субъекта перед невозможностью полного возвращения к материнскому телу. Запрет инцеста становится символической стеной, которая превращает естественное стремление к слиянию в структуру нехватки и запускает динамику желания. Однако культура не оставляет этот конфликт в чистом виде: она перерабатывает его через образы, ритуалы и фигуры, создавая коллективные сцены, в которых индивидуальная драма получает социальное оформление. Одной из наиболее значимых таких фигур становится образ Богоматери. Культ Марии в христианстве можно рассматривать как культурную трансформацию эдипального конфликта, где материнская фигура одновременно обожествляется и дистанцируется. Она остаётся доступной как объект почитания, но недоступной как объект обладания. Таким образом, культурный символ переводит невозможное желание в форму коллективного культа, обеспечивая субъекту возможность признания своей нехватки, не разрушая при этом социальной ткани.

Богоматерь в этой перспективе выступает как символ коллективной материнской сцены. Если индивидуальное бессознательное знает мать как первую потерю, то коллективное бессознательное закрепляет эту потерю в образе, который становится для всех общим. В почитании Девы Марии субъекты разделяют не столько веру, сколько опыт утраты: каждая молитва, каждый жест почитания фиксирует невозможность возвращения в первичное слияние. Коллективность здесь не устраняет индивидуального конфликта, но помещает его в рамку общепринятого символического пространства. Богоматерь как бы гарантирует, что эта нехватка универсальна и, следовательно, переносима. В результате индивидуальный субъект чувствует себя не одиноким в своей разделённости: культура показывает, что и Другие живут с тем же запретом и тем же невозможным желанием.

Если любовь в классическом психоаналитическом понимании оформляет нехватку через воображаемый союз двух, то полиамория пытается распределить её по множеству связей. В коллективной материнской сцене мы встречаемся с третьим вариантом: множественные субъекты соотносятся с одним объектом. Здесь возникает особая форма коллективной полиамории. Богоматерь - это объект, доступный всем и одновременно недоступный никому. Каждый субъект имеет к ней отношение, но это отношение никогда не становится исключительным. Она принадлежит всем, и именно поэтому не принадлежит никому. В отличие от обычной любви, где Другой конституируется как уникальный, здесь Другой превращается в универсальный объект желания, который по своей структуре множественен. Эта множественность снимает тревогу конкуренции: соперники перестают быть врагами, потому что их объединяет общий запрет.

Но там, где возникает сакральное удержание желания, всегда появляется возможность его инверсии. Религиозная множественность имеет собственные парадоксы: чем сильнее объект охраняется как святой, тем больше соблазн перевести его в эротическую сцену. Богоматерь в этом смысле оказывается фигурой, находящейся на границе между религиозным и эротическим. Её сакральное недоступное тело провоцирует фантазмы, в которых святость и сексуальность переплетаются. В истории культуры мы встречаем бесчисленные свидетельства таких инверсий: от мистических видений, где описывается телесное слияние с Богоматерью, до откровенно эротизированных образов в искусстве. Парадокс здесь в том, что сама запретность порождает избыточную эротизацию. Коллективная множественность может быть религиозной, но бессознательно она всегда балансирует на грани эротической множественности.

Именно благодаря этому переплетению образ Богоматери становится устойчивым элементом бессознательной сцены. Он работает как точка интроекции культурных фигур, позволяя бессознательному удерживать материнский конфликт в символически оформленном виде. Субъект, вступающий в контакт с этим образом, переносит на него собственные аффекты, связанные с материнской фигурой, и одновременно получает социально санкционированную форму их выражения. Это стабилизирует бессознательную сцену: конфликт не исчезает, но удерживается в культурной оболочке, которая делает его терпимым. В результате субъект получает возможность жить со своей нехваткой без разрушительной дестабилизации психической структуры.

Таким образом, образ Богоматери представляет собой не просто религиозный символ, но и коллективную клиническую конфигурацию. В нём индивидуальный эдипальный конфликт перерабатывается культурой, материнская сцена становится общей, множественность получает социально признанную форму, а бессознательная сцена стабилизируется за счёт символической фигуры, доступной всем и одновременно принадлежащей никому. В этом парадоксе и заключается её фундаментальная функция: удерживать желание в границах, не позволяя ни индивидуальному разрушению, ни коллективному распаду.

Глава VIII. Полиамория как бессознательная стратегия

Полиамория, если рассматривать её не как индивидуальный выбор, а как форму бессознательной организации, обнаруживает себя прежде всего в структуре. Вопреки распространённому представлению, это не поведенческая установка и не этическая программа, а способ субъекта работать с нехваткой. Именно поэтому не все способны к полиамории: она требует определённого типа бессознательного сцепления. Субъект, у которого Закон встроен в структуру через жёсткую фиксацию на диаде, будет постоянно возвращаться к моногамной матрице, даже если внешне он допускает множественные связи. Полиамория возможна там, где бессознательная сцена уже изначально организована как множественность. Это не выбор из каталога, а результат того, как субъект встраивается в символическое и как перерабатывает своё столкновение с запретом.

Рассматривая полиаморию как временную стабилизацию желания, мы сталкиваемся с её амбивалентной природой. С одной стороны, множественные связи позволяют распределять нехватку: объект желания не фиксируется в одной точке, что уменьшает тревогу утраты и снижает нагрузку на отдельную связь. С другой стороны, сама множественность оказывается нестабильной: она требует постоянной циркуляции аффектов, перераспределения внимания, переработки ревности. Эта динамика работает как временный механизм: она удерживает желание от коллапса, но не гарантирует долгосрочной устойчивости. В отличие от моногамного союза, где фикция устойчивости создаётся через воображаемое мы, в полиамории устойчивость поддерживается только движением, только самой циркуляцией. Это и есть её парадокс: стабильность достигается за счёт нестабильности.

Однако любая множественность имеет пределы. Сеть связей может выдерживать распределение только до тех пор, пока остаётся структурное удержание. Когда нагрузка превышает возможности символической сцены, сеть разрушается: субъекты сталкиваются с невозможностью бесконечной циркуляции. В этот момент проявляется различие между полиаморией как структурой и полиаморией как фантазмом. Если в первом случае множественность организована бессознательной логикой, то во втором она превращается в иллюзию свободы, которая рано или поздно рушится, оставляя после себя обломки несдержанных обещаний. Разрушение сети показывает, что множественность не бесконечна: она всегда ограничена способностью субъекта удерживать нехватку в символической форме.

Вопрос о том, может ли полиамория стать sinthome, требует особого рассмотрения. У Лакана sinthome - это узел, который удерживает Реальное, Символическое и Воображаемое в сцеплении. Полиамория в этом смысле могла бы быть не просто множественной сетью, а узлом, который собирает распадающиеся связи в устойчивую конфигурацию. Но чтобы это произошло, множественность должна перестать быть сценой случайных распределений и превратиться в структурное удержание. Иначе говоря, полиамория может стать sinthome только там, где она выполняет функцию замещения символической опоры: не разрушает субъекта, а наоборот, стабилизирует его. Такой сценарий редок, но именно он показывает возможность полиамории как не просто социальной практики, а как бессознательной конструкции, которая делает возможным жить с нехваткой.

Наконец, полиамория выводит нас к политике субъекта. Здесь речь идёт не о политике в привычном смысле социальных институтов, а о политике как форме организации желания. Субъект, вступающий в множественные связи, оказывается в ситуации, где идентичность перестаёт быть главной категорией. Он не может удерживать себя как цельное я, определяемое через обладание одним объектом. Вместо этого он действует как структура удержания желания, которая существует только в динамике отношений. В этом смысле полиамория разрушает привычную схему идентичности и предлагает иной порядок: субъект определяется не тем, кто он есть, а тем, как он удерживает желание. Это и есть её бессознательная стратегия - отказ от идентичности ради структуры.

Таким образом, полиамория предстает не как модный выбор или альтернатива моногамии, а как фундаментальная форма бессознательной работы. Она возникает там, где сцена желания организована множественно, стабилизирует субъекта через движение, ограничена пределами удержания и в редких случаях может стать узлом, аналогичным sinthome. В своей политике она отвергает идентичность и утверждает структуру. И именно в этом заключается её стратегическое значение для понимания современного субъекта.


Глава IХ. Клиника сцепления: невроз, перверсия, психоз

9.1. Почему психоанализ не говорит здорово или болезненно

Психоанализ - это не система нормализации. Он не определяет отношения как здоровые или токсичные, не предлагает универсального шаблона. Он описывает сцепление субъекта с Законом, желанием и нехваткой - и называет формы этой сцепки: невроз, перверсия, психоз.

Каждая форма - это способ существования в структуре, а не диагноз. Полиамория может быть невротической, перверсивной, психотической - в зависимости от того, как субъект вписан в символическое, воображаемое и реальное.

9.2. Невротическая полиамория: вина, компромисс, сцена

Невроз (гистерия, навязчивость) определяется конфликтом между желанием и Законом. Субъект признаёт Закон, но хочет его обойти - и потому страдает.

В полиамории невротик часто:

• Согласен на множественные связи, но переживает вину.

• Пытается всё разрулить, быть хорошим, не обидеть, но при этом фантазирует о единственном Другом.

• Конструирует сцены, где Другие - актёры его внутренней драмы.

Пример:

Женщина вступает в полиаморию с фразой: Я понимаю, что не могу быть всем для него. Пусть он ищет и с другими. Но каждый раз, когда он уходит, она устраивает сцену молчания, не обвиняя, но вызывая вину. Это - невротическая сцепка: Закон признан, но желание - в конфликте с ним.

Невроз в полиамории не исчезает - он маскируется под осознанность. Но симптом возвращается: через тревогу, напряжение, усталость от общения, желание отступить и просто побыть одной.

9.3. Перверсивная полиамория: обхождение Закона, сцена как управление

Перверсия (в аналитическом смысле) - не сексуальная практика, а структура, в которой субъект ставит себя на место Закона и использует сцену для контроля желания Другого.

В полиамории перверсивный субъект:

• Открыто отрицает нехватку: все свободны, ревность - это от эго, я не должен ничего.

• Использует прозрачность как инструмент власти: рассказывает всё, но так, чтобы Другой не имел хода.

• Делает из сцены отношений театр для поддержания своей позиции контролёра.

Пример:

Мужчина говорит: Я вчера провёл ночь с Машей. Думаю, тебе стоит знать - ведь мы всё обсуждаем. Он не спрашивает, не предлагает, а ставит перед фактом, обнажая не свою уязвимость, а власть: Другой поставлен в ситуацию без опоры, но формально - всё корректно.

Перверсивная полиамория - это соблазн управлять через якобы этическую позицию, но на деле - это отказ от признания символического, от собственной разделённости.

9.4. Психотическая полиамория: дыра сцепления, невозможность сцены

Психоз - это не безумие, а структура, в которой отказано в доступе к Закону как символической опоре. Имя-Отца не инсценировано, сцепление разрушается.

В полиамории психотический субъект:

• Не выдерживает сцены. Он либо впадает в магическое мышление (мы все одно), либо распадается при появлении нехватки.

• Часто утрачивает различие между отношениями: всё становится смесью, где отсутствует граница между Я и Другим.

• Может не испытывать ревности, но это не признак освобождения, а отсутствие символического различения.

Пример:

Человек говорит: Мы все любим друг друга, у нас нет границ. Но при разрыве с одним из партнёров - он впадает в психосоматический коллапс, потому что система не имела устойчивого различия: каждая потеря - угроза тотального распада.

Психотическая сцепка - это не вина субъекта. Но это вызов: полиамория требует минимальной сцены различения, иначе множественность превращается в хаос.

9.5. Клиника - не диагноз, а карта напряжений

Важно: приведённые формы - не ярлыки. Один и тот же субъект может проявлять невротические, перверсивные и психотические элементы в зависимости от сцены, партнёра, контекста.

Клиника в этом смысле - это не классификация, а карта сцеплений:

• Где возникает тревога?

• Где появляется наслаждение?

• Где субъект отказывается от желания?

• Где он берёт на себя слишком много?

Полиамория здесь - как лакмус: она не создаёт патологию, но обнажает структуру. Каждый формат отношений - это форма сцепления с невозможным, а не способ избежать его.

Заключение

Полиамория обнаруживает себя как одна из возможных форм работы субъекта с нехваткой. Она не устраняет её и не обещает полноты, а наоборот, удерживает нехватку в движении, распределяя её по множеству связей. Там, где моногамная сцена пытается скрыть невозможность, создавая иллюзию завершённости, полиамория прямо принимает эту невозможность и превращает её в архитектуру. Она не обещает объекту всё, а признаёт принципиальную разорванность и делает её условием существования. В этом смысле полиамория не есть альтернатива любви, а вариация её же структуры, в которой нехватка становится не угрозой, а источником циркуляции.

Любовь в этой перспективе предстает как союз, удерживающийся на грани между символическим и воображаемым. Субъект любит не полноту, а то, что Другой не завершён, что в нём зияет нехватка. Но воображаемая сцена создаёт фикцию устойчивости: мы, которые могут быть вместе несмотря на невозможность. Именно эта граница делает любовь структурой, а не только аффектом. В полиамории данная граница не исчезает, а множится: каждый союз фиксирует нехватку иначе, каждый раз по-новому. Таким образом, любовь остаётся формой, в которой субъект пытается приостановить действие Закона, даже если она осуществляется через множественность.

Структура оказывается основанием всякой формы отношений, а не поведенческим выбором. Субъект не выбирает свободно между моногамией и полиаморией, как между стилями жизни. Его бессознательное уже определяет, какая сцена будет возможна для удержания желания. Именно поэтому полиамория доступна не всем: она предполагает определённый способ вхождения в символическое и определённый способ переработки запрета. То, что выглядит как выбор, на самом деле является проявлением структуры, в которой желание обретает свою устойчивость.

Множественность в этой логике предстает как симптом, узел или защитная конфигурация. Она может быть симптомом - то есть компромиссным образованием, которое скрывает и проявляет одновременно. Она может быть узлом - функцией удержания, аналогичной sinthome, способной стабилизировать субъекта в его расщеплении. Она может быть и защитой - временным экраном, который позволяет не столкнуться напрямую с невозможным. Все эти формы множественности объединяет то, что они оперируют с нехваткой: не устраняя её, но создавая из неё сцены, в которых субъект способен существовать.

Таким образом, полиамория, любовь, Закон и нехватка образуют единую связку. Субъект существует только в этой связке, где нет места завершённости, но есть возможность удерживать невозможное в формах - в фикциях любви, в множественности связей, в симптомах и узлах. Именно эта структура, а не индивидуальные решения или нормы, и определяет современный опыт желания.

Дополнение:

Психоаналитический анализ рассказа Дом без выключателя в соотнесении с тем, что разрабатывалось в эссе (Полиамория как форма).

Дом без выключателя - https://samlib.ru/editors/c/cfinkskij//proz124.shtml


Рассказ описывает женщину, оказавшуюся в тёмной квартире с тремя комнатами. В каждой комнате - мужчина, с которым её связывает форма интимной связи. Свет внезапно гаснет, выключатель не работает, героиня остаётся в пространстве, которое не контролируется. Она занимает не комнату, а положение между - в коридоре, на подоконнике, в прослушивании.

Это структурная сцена бессознательного, где каждая из трёх комнат - разная модальность влечения, а исчезновение света - отказ символического от своей регулятивной функции. Женщина не выбирает, не привязывается, не оценивает. Она удерживает множественность, не замыкаясь в одной точке.

Три комнаты - не просто три варианта связи. Это попытка субъекта построить связность с фигурой Другого в условиях, где исходная сцена (материнская или первично заботливая) не обеспечила базовой эмоциональной насыщенности. Героиня не выбирает, потому что все связи остаются частичными, как реконструкции неполученного.

Показательно, что:

• Свет исчезает без аварии - это не катастрофа, а символический коллапс сцены опоры.

• Выключатель отсутствует - символ отсутствия инструмента управления связью (отсутствие функции регулирования возбуждения и связи, как у Суперэго).

• Героиня не ищет способ восстановить порядок - она фиксируется в распределённости, что характерно для защитной стратегии при раннем нарушении материнской сцепки.

Рассказ выстроен по принципу множественной сцены, где каждая мужская фигура может быть прочитана не просто как альтернатива, а как манифестация разных клинических форм сцепления с Законом, желанием и Другим. Героиня - в позиции наблюдающего субъекта, не выбирающего, а распределяющего своё желание по разным структурам Другого. Это и есть бессознательный монтаж сцены.

Структурный разбор сцены

1. Невротическая сцепка (признание Закона, страдание от его ограничений)

Один из мужчин может быть прочитан как фигура привычного, эмоционально доступного, но ограниченного Другого из-за бессознательного страха. Здесь возможны сцены взаимной усталости, ожидания, вины.

Симптом: постоянная нехватка, несмотря на стабильность.

Желание: циркулирует вокруг фикции восполнимости, которая никогда не реализуется.

Форма сцепления: ожидание, терпение, молчаливая зависимость.

2. Перверсивная сцепка (обход Закона, инсценировка)

Вторая фигура - возможно, игровая, доминирующая, экспрессивная из-за бессознательного гнева. Здесь действует подмена: фиксация не на Другом как желающем, а на сцене, где героиня - объект желания.

Симптом: героиня теряет субъектность, превращается в роль.

Желание: обслуживает фантазм Другого, как будто добровольно.

Форма сцепления: возбуждение, страх, притяжение к сцене власти.

3. Психотическая сцепка (исключение Закона, контакт с Реальным)

Третья фигура - без сцепки, без символического обмена, возможно, разрушительная или безмолвная из-за бессознательной обиды. Здесь не действует ни запрет, ни сцена - только Реальное.

Симптом: невозможность символизации, тревога, отключение.

Желание: либо исчезает, либо превращается в катастрофу.

Форма сцепления: отсутствие обратной связи, холод, насилие или молчание.

Добавление бессознательных аффектов - страха, гнева, обиды - корректно и структурно уместно, при одном уточнении - если они понимаются как репрезентации симптома, а не его объяснение:

Эти аффекты нельзя интерпретировать как причины поведения, иначе нарушается структура анализа:

в психоаналитическом подходе аффект = проявление сцепки между регистром и структурой,

не психология эмоций, а индикатор положения субъекта по отношению к Закону, Другому и сцене.

Невротическая сцепка = бессознательный страх потери сцепки с Другим,

он проявляется как уступка, терпение, вина,

субъекта удерживает не Другой, а фантазм утраты,

любовь здесь сцеплена с неуверенностью: если уйду, исчезнет всё.

Перверсивная сцепка = бессознательный гнев на Закон / мать / Другого,

который сценически перерабатывается в игру власти, сцену наслаждения,

героиня обнуляется, чтобы отомстить - став объектом фантазма,

желание обслуживает не потребность, а инверсию зависимости.

Психотическая сцепка = бессознательная обида как исключённая речь,

символическое не удерживает, сцена проваливается,

контакт с Другим вызывает тревогу, отключение, холод,

не просто боль - невозможность сцепки как таковой.

III. Позиция героини как сцены удержания

Героиня - не внутри комнаты: она в коридоре, на подоконнике, в темноте. Это топология наблюдающего и распределяющего субъекта, который:

• не может идентифицироваться ни с одной из структур полностью;

• не имеет своей комнаты (то есть своей сцепки);

• поддерживает множественность в виде невозможности выбора.

Её позиция - не свободная, а симптоматическая. Это структурное следствие нарушения первичной сцены, где функция Закона не была устойчиво введена. Именно поэтому её стратегия - не фиксация, а распределение по трём формам Другого.

IV. Вывод

Каждая из трёх мужских фигур в рассказе может быть интерпретирована как инсценировка клинической структуры, а коридор - как сцена невозможности выбора и фиксации, то есть собственный симптом героини.

У каждого мужчины - своя комната. У неё - ни одной. Это не пассивность, а структурная позиция синтома, удерживающего здание. Она - не объект, не хозяйка, не спутница. Она - точка, в которой сходятся линии желания всех трёх. Но одновременно - и фигура, у которой нет собственного регистра. Это делает её мощной, но одновременно нестабильной и не безосновательно связанной с тремя мужчинами.

Но рассказ не просто о множественной любви. Он - архитектура бессознательной полиамории, удерживаемой на грани между структурами, желаниями, нехватками и невозможностями, о том, как распределяется сцена желания в условиях отключённого Закона, когда исчезает воображаемая стабильность сцепления, а остаётся только конфигурация позиций.

В этом смысле, рассказ - нарративная модель полиаморной топологии: множественные связи, ни одна из которых не становится доминантной, и субъект, находящийся в осевой позиции, не обладая, но связывая.

Вывод:

Рассказ - это алгоритм бессознательной множественности, в котором свет (Закон) больше не включается, а субъект остаётся в распределённом доме влечения, не принадлежа ни одной комнате. Его смысл не в поступках и не в характерах, а в архитектуре сцепления.

1. Факты (из рассказа)

• Дом внезапно погружается в темноту: свет исчезает, соседи щёлкают выключателями, но власть над миром не восстанавливается.

• Героиня остаётся в квартире, где три комнаты. В каждой комнате - мужчина.

• Эти мужчины названы не любовниками, а способами, которыми меня читают.

• Коридор описан как позвоночник, держащий дом в вертикали.

• Кофе на подоконнике уподобляется теплу чужой ладони, город за окном теряет бликовую поверхность.

2. Интерпретация (связь с эссе)

• Темнота и отсутствие электричества эквивалент психоаналитической нехватки (manque). Это не просто бытовой эпизод, а символ исчезновения опоры, невозможности вернуть свет/полноту. В эссе нехватка - структурный дефицит субъекта; в рассказе она материализуется как отсутствие света, которое не поддаётся контролю.

• Соседи, щёлкающие выключателями иллюзия контроля, попытка символически отменить Закон. В эссе это бы соответствовало попытке обойти Имя-Отца или обмануть структуру нехватки.

• Три комнаты - три мужчины художественная сцена множественности, соответствующая модели полиамории в эссе. Но рассказ делает акцент: мужчины - это не просто партнёры, а разные прочтения субъекта. Это совпадает с эссе в том, что множественность понимается как распределение нехватки: каждый мужчина удерживает лишь фрагмент её сцены.

• Коридор как позвоночник метафора структурного удержания: множественность не хаотична, она держит дом в вертикали. В эссе это описано как сеть, где нет единого центра, но существует сцепление связей.

• Отсутствие выключателя в доме героини - невозможность выключить сцепление, выйти из сцены. Она остаётся включённой в структуру, даже если в каждой комнате - разные типы связей. Пространство без своей комнаты - указание на то, что её собственная субъектность выстроена не как автономное я, а как сцепка между сцепками. Она - не житель комнаты, а связующее между ними: синтом.

• Кофе, тьма, город мелкие бытовые детали служат воображаемыми анкерными образами. Они создают атмосферу нехватки: кофе остыл, город погружён в безбликовость, тепло чужой ладони исчезает. Всё это параллельно с концептом: желание вращается вокруг утраты, невозможного объекта.

Рассказ завершает не сцена примирения с множественностью, а сцена расщепления. Героиня не находит фиксации - она входит в структуру промежуточного, в топологию, где никакой элемент не удерживается дольше, чем мгновение. Этот мотив напрямую соотносится с лакановским описанием sinthome как удержания невозможного через форму, не предполагающую завершения. После ночного отключения электричества, дождя и темноты, героиня оказывается в мире, где снова есть светофоры, есть город, есть свет. Возвращение света - не разрешение, а сдвиг регистра:

Свет в утре не отменяет темноты в структуре. Он символизирует возвращение к символическому порядку - но не к выключателю, а к рутине. Утро - это регистр воображаемой стабильности, в которую вписывается та же бессознательная сцена: без выключателя, без собственной комнаты, без устойчивой фиксации на одном Другом.Завершающее утверждение: Остальное останется в промежутках - маркирует структуру всей сцены, включая тело, дом и город. Такой финал рассказа - не развязка, а топология желания, в которой каждый момент - промежуток. Героиня не завершает путь, а входит в него. Не выбирает, а разрешает себе не удерживать. Здесь полиамория - не как множество любовей, а как форма бытия без выключателя, без центра, без одного Другого, способного удержать свет.

Да, свет возвращается. Но он ничего не выключает и ничего не включает. Он - фон, на котором продолжается сцена расщеплённого желания. Утро фиксирует: выключателя всё ещё нет, но теперь героиня может видеть это при дневном свете.

3. Вывод

Рассказ Дом без выключателя является художественной вариацией того, что в эссе изложено аналитически.

• Темнота = нехватка.

• Соседи = воображаемая попытка обойти Закон.

• Три мужчины = множественность как распределение желания (аналог полиамории).

• Коридор = символическая структура, удерживающая множественность.

• Атмосфера бытовых деталей = символизация невозможного возвращения полноты.

Таким образом, рассказ и эссе говорят об одном и том же: желание как невозможность, множественность как сцена удержания этой невозможности.