# Демократия: как отклонение объявили нормой

Unltd Нульманн

Демократия: как отклонение объявили нормой

Политическая биография демократии: от власти бедных до власти от имени народа

Демократия обладает редкой исторической привилегией: сегодня почти любой политический режим хочет называться демократическим. Выборные монархии, президентские республики, парламентские системы, однопартийные государства и персоналистские режимы используют одно и то же слово. Одни добавляют к нему "либеральная", другие "народная", третьи "суверенная", четвёртые "управляемая". Даже власть, методично уничтожающая независимые суды, прессу и политическую конкуренцию, редко объявляет себя противницей демократии. Она предпочитает утверждать, что защищает её подлинную форму.

Это особенно примечательно потому, что на протяжении значительной части истории европейской политической мысли демократия не считалась нормальным государственным устройством. Она обозначалась как риск, отклонение, власть бедного большинства в собственных интересах, источник демагогии и общественной нестабильности. Современная демократия возникла не через постепенное осуществление античного идеала. Сначала само значение слова было радикально изменено.

Это изменение не было случайностью языка. Оно решало конкретную политическую задачу: как признать народ источником власти, не допустив непосредственной власти народа.

Когда демократия была названием болезни

У Аристотеля государства различались не только по числу правящих, но и по цели управления. Один человек мог править ради общего блага, и тогда возникала монархия, или ради собственной выгоды, и тогда монархия вырождалась в тиранию. Немногие могли образовать аристократию либо олигархию. Власть многих существовала в двух формах: правильной политии и отклонённой демократии.

Различие проходило не между выборами и диктатурой, а между общим благом и групповым интересом. Демократия означала, что неимущее большинство использует численное превосходство для управления в собственную пользу. Полития представляла собой смешанный строй, соединявший демократические и олигархические начала и опиравшийся на достаточно широкий средний слой. Аристотель действительно признавал, что отдельные формы демократии могут быть устойчивыми и законными, но в его классификации она оставалась отклонённым устройством, тогда как нормативной властью многих была полития.

Это не значит, что вся Античность единодушно ненавидела народное правление. Афинская демократия существовала, развивала собственную политическую культуру и имела защитников. Но наиболее влиятельная философская традиция относилась к ней с глубоким подозрением. Правление граждан, не обладавших богатством, образованием и особым правом на управление, выглядело не торжеством равенства, а нарушением естественного порядка.

Демократия была скандалом не потому, что плохо работала. Скандалом было само предположение, что власть может принадлежать тем, у кого нет никакого иного основания властвовать, кроме принадлежности к числу граждан.

Народ понадобился раньше, чем ему доверили власть

Средневековая монархия не нуждалась в народном суверенитете. Власть могла выводить своё происхождение из божественного установления, династического права, завоевания, традиции и сословного порядка. Но к Новому времени эти основания начали разрушаться.

Религиозные войны ослабили идею единого священного порядка. Развитие торговли, городов и частной собственности создало новые влиятельные группы, не вписывавшиеся в наследственную сословную иерархию. Централизованные государства нуждались в налогах, бюрократии и общественном согласии. Просвещение поставило под сомнение само право человека господствовать над другими лишь по рождению.

После того как власть перестала убедительно исходить от Бога, ей пришлось исходить от людей.

Но признание народа источником власти немедленно порождало опасный вопрос: если власть принадлежит народу, почему народ не осуществляет её сам?

Ответом стала республика нового типа. Народ объявлялся сувереном, но его политическое присутствие подвергалось сложной обработке. Оно проходило через выборы, территориальные округа, имущественные цензы, представительные собрания, две палаты, разделение властей, конституционные ограничения и длительные сроки полномочий. Суверенитет признавался за всеми в принципе и передавался немногим на практике.

Так возникла одна из главных конструкций современной политики: народ обладает властью в момент её происхождения, но не обязательно в процессе её осуществления.

Республика против демократии

Американские создатели конституционного порядка не считали, что строят демократию в современном смысле. Они говорили о республике и противопоставляли её "чистой демократии".

Джеймс Мэдисон определял важнейшее различие предельно ясно: в республике управление делегируется небольшому числу граждан, избранных остальными. Большая территория и множество конкурирующих интересов должны были затруднить образование устойчивого большинства, способного непосредственно навязать свою волю. Представительство было не только способом управлять крупной страной. Оно служило фильтром, который должен был очищать общественные требования от страстей, групповых интересов и импульсов большинства.

Именно здесь находился первоначальный смысл новой системы. Она должна была легитимировать власть согласием управляемых и одновременно защищать собственность, государство и меньшинства от непосредственного большинства.

Современные общества позднее назовут эту конструкцию представительной демократией. Но первоначально она создавалась именно как альтернатива демократии.

Произошла не простая модернизация античного народовластия. Произошло смысловое поглощение. Республика, смешанный строй, представительство, права личности и правление закона постепенно вошли в понятие демократии и изменили его до неузнаваемости.

Слово осталось прежним. Политическая машина стала другой.

Зачем республике понадобилось называться демократией

Пока избирательные права принадлежали узкому кругу собственников, республиканская форма могла достаточно открыто сохранять элитарный характер. Но индустриализация создала массовое общество. Миллионы людей оказались одновременно рабочими, налогоплательщиками, солдатами, жителями городов и читателями газет. Государство требовало от них дисциплины, труда, военной службы и национальной лояльности. Исключать их из политики становилось всё труднее.

Расширение избирательных прав происходило не как добровольный подарок просвещённых элит. Его добивались рабочие движения, аболиционисты, сторонники женского равноправия, профсоюзы, республиканцы, социалисты и национально-освободительные движения. Всеобщее избирательное право стало важнейшим отличием современной демократии от прежних республиканских и демократических устройств.

Но массовое включение граждан не уничтожило первоначальную конструкцию. Оно расширило вход в систему, сохранив представительный фильтр.

Политические партии превратили разнородное общество в несколько организованных лагерей. Парламент переводил социальные конфликты в процедуру. Выборы позволяли менять управляющих, не меняя основания государства. Профсоюзы и массовые партии связывали население с политическими институтами. Социальное государство частично компенсировало неравенство, порождаемое капитализмом.

Демократия стала не властью народа в буквальном смысле, а способом управлять массовым обществом при помощи периодического народного согласия.

Это не обязательно означает единый заговор собственников, заранее придумавших совершенную систему обмана. Исторические институты редко возникают по одному чертежу. Но конструкция обладала ясной социальной функцией. Она позволяла включать массы в государство, не передавая им постоянного контроля над государственным аппаратом, собственностью и распределением ресурсов.

Демократию превратили из названия опасности в язык легитимности именно тогда, когда без народной легитимности стало невозможно устойчиво управлять.

Два тела современной демократии

С тех пор демократия существует в двух несовпадающих формах.

Первая демократия представляет собой политический принцип: люди, подчиняющиеся общим решениям, должны иметь равное право участвовать в их принятии. Здесь демократия означает самоуправление граждан.

Вторая демократия является институциональной системой: выборы раз в несколько лет, конкуренция партий, профессиональный политический класс, независимые суды, бюрократия, центральные банки, средства массовой информации и конституционные ограничения.

Эти две демократии могут поддерживать друг друга. Без прав, процедур и ограничений воля большинства способна превратиться в преследование меньшинств и уничтожение оппозиции. Но они способны и расходиться. Институты, созданные для организации народной власти, могут начать защищаться от неё как от помехи.

Тогда выборы сохраняются, но политический выбор сужается. Партии конкурируют за управление, не предлагая принципиально различных экономических проектов. Правительство меняется, а зависимость от финансовых рынков, кредиторов, корпораций и международных обязательств остаётся. Гражданин может заменить управляющего, но не всегда способен изменить направление движения.

Именно это Питер Мэйр называл опустошением демократии. Партии постепенно отходят от общества и сближаются с государством. Они всё меньше организуют граждан и всё больше становятся профессиональными машинами управления. Возникает демократия, из которой удаляется демос.

Как народный суверенитет стал рыночной услугой

Превращение демократии в бизнес-проект не означает, что в какой-то момент предприниматели тайно купили готовое государство. Процесс был глубже. Рыночная логика постепенно изменила саму природу политики.

Партия стала брендом. Выборы стали рынком внимания. Избиратель превратился в целевую аудиторию. Политическая программа стала продуктом, который тестируют на фокус-группах. Кандидат оценивается не по способности представлять общественный интерес, а по узнаваемости, управляемости образа и эффективности сбора пожертвований.

Политические технологии не просто помогают объяснить идеи. Они позволяют обходиться без идей, заменяя их правильно распределёнными страхами, символами и раздражителями.

Крупные деньги получают преимущество не только через прямой подкуп. Они финансируют исследования, экспертные центры, медиаплатформы, рекламные кампании, профессиональных лоббистов и юридическое сопровождение. Они определяют, какие варианты политики будут подробно разработаны и представлены правительству как реалистичные, а какие останутся невидимыми.

Исследование Мартина Гиленса и Бенджамина Пейджа, основанное на американских политических решениях, показало значительное самостоятельное влияние экономических элит и организованных бизнес-групп. Предпочтения средних граждан после учёта влияния элит оказывали слабое или практически отсутствующее независимое воздействие на решения государства. Это исследование относится к США и не позволяет автоматически объявлять все демократии олигархиями, но оно хорошо показывает возможный разрыв между формальным равенством голосов и реальным неравенством политического влияния.

Лоббизм сам по себе не обязательно является коррупцией. Общественные организации, профсоюзы и профессиональные ассоциации тоже пытаются влиять на законы. Но при радикальном неравенстве ресурсов формально равное право убеждать государство превращается в преимущество тех, кто способен содержать постоянные юридические, аналитические и коммуникационные структуры. OECD в 2026 году отмечала, что качество регулирования лоббизма остаётся одним из наиболее слабых компонентов систем публичной добросовестности в странах организации.

Так появляется политический рынок с весьма необычным устройством. Каждый гражданин получает один голос, но далеко не каждый получает одинаковую возможность определить, между чем именно будет проводиться голосование.

Демократия больше не обещает власть

Послевоенная демократия предлагала гражданину определённый договор. Он не управлял государством непосредственно, но мог рассчитывать на рост благосостояния, социальную мобильность, образование, медицинскую помощь, защиту труда и некоторое влияние организованных общественных групп.

Когда этот договор начал разрушаться, политическая система сохранила процедуру, но утратила убедительное содержание.

Гражданину по-прежнему сообщали, что он является источником власти. Одновременно ему объясняли, что основные экономические решения диктуются рынками, конкурентоспособностью, рейтингами, независимыми экспертами, обязательствами перед инвесторами и отсутствием альтернативы.

Суверен получил право выбирать тех, кто затем будет рассказывать ему о собственном бессилии.

Отсюда возникло не просто недоверие к отдельным политикам. Началось недоверие к самой конструкции. Люди увидели, что партии, называющие себя противниками, часто защищают один институциональный порядок; что смена правительства не обязательно означает смену курса; что ответственность постоянно перекладывается на безличные силы; что политические решения продаются как техническая необходимость.

Демократия сохранила право подсчитывать голоса, но утратила способность объяснить, почему подсчитанные голоса так мало меняют.

Правый поворот как возвращение политики

Правый популизм оказался успешен не только благодаря национализму, миграции или культурным конфликтам. Он вернул избирателю ощущение, что политика вообще способна что-то решать.

Там, где либеральный центр говорил о процедурах, ограничениях и сложных международных обязательствах, правые обещали волю. Там, где профессиональные партии объясняли невозможность перемен, правые называли конкретных виновников: мигрантов, глобалистов, бюрократов, меньшинства, иностранные государства, университеты, суды или старую политическую элиту.

Они восстановили политическое различие, но перенесли его из экономической сферы в культурную.

Неравенство собственности было заменено конфликтом идентичностей. Борьба труда и капитала уступила место борьбе коренного населения и приезжих. Вопрос о распределении власти сменился вопросом о принадлежности к нации. Гражданину предложили не большее участие в управлении, а более сильное символическое отождествление с государством.

Именно поэтому правый поворот нельзя свести ни к массовому безумию, ни к сознательному выбору диктатуры. Это реакция на опустошение представительной системы. Но реакция, которая часто сохраняет экономические основания опустошения.

Правые обещают вернуть народ в политику, однако нередко возвращают его в качестве одобрительной массы вокруг лидера. Посреднические институты объявляются препятствием. Суд превращается во врага народной воли. Пресса становится заговором. Парламент изображается бесплодной говорильней. Политическая сложность сводится к отношениям между вождём и "настоящим народом".

Так возникает новый способ обезвредить демократию: не удалить народ из политики, а отождествить народ с одной частью общества и одного лидера представить его единственным голосом.

По данным V-Dem, в 2025 году процессы автократизации затрагивали почти четверть государств мира, причём среди новых случаев значительную долю составляли страны Европы и Северной Америки. Freedom House зафиксировал снижение глобальной свободы двадцатый год подряд: ухудшение политических прав и гражданских свобод произошло в 54 странах, улучшение в 35.

Правый поворот является не опровержением современной демократии, а результатом её внутреннего противоречия. Система десятилетиями утверждала, что народ правит, одновременно лишая его возможности влиять на важнейшие решения. Рано или поздно должен был появиться тот, кто предложит разрушить ограничения во имя возвращения народу власти.

Проблема состоит в том, что вместе с ограничениями обычно разрушаются именно те институты, которые позволяют народу контролировать правителя.

Авторитаризм не отменяет элиты

Наиболее опасная иллюзия нашего времени состоит в представлении, будто сильная власть способна освободить государство от олигархии.

Авторитаризм не уничтожает частные интересы. Он меняет порядок доступа к государству. Конкурирующие группы, независимые журналисты, общественные организации и оппозиционные партии теряют возможность наблюдать за распределением ресурсов. Экономическая элита не исчезает, а перестраивается вокруг исполнительной власти.

Олигархия становится менее публичной, но не менее влиятельной.

Демократическая система действительно способна превратиться в прикрытие корпоративной власти. Но ликвидация выборов, независимого суда, прессы и парламентского контроля не возвращает власть гражданам. Она лишает граждан последних инструментов, при помощи которых корпоративную и государственную власть ещё можно ограничивать.

Поэтому современный конфликт проходит не между прекрасной демократией и ужасной диктатурой. Прекрасной демократии не существует. Конфликт проходит между различными способами организации власти элит и различными возможностями общества вмешиваться в эту власть.

Исторический круг

Античные мыслители опасались, что демократия позволит бедному большинству использовать государство против богатого меньшинства. Современная демократия решила эту проблему чрезвычайно успешно.

Она признала политическое равенство граждан, не установив равенства экономического. Она предоставила всем голос, сохранив крайне неравномерное распределение ресурсов, информации и влияния. Она объявила народ сувереном, но поместила между народом и властью сложную систему профессиональных посредников.

Эта конструкция была не просто обманом. Она создала реальные права, ограничила произвол, позволила расширить гражданство, сделала возможной мирную смену власти и дала общественным движениям инструменты борьбы. Но она никогда не была чистым народовластием.

Современная демократия с самого начала представляла собой компромисс между признанием народа и страхом перед ним.

Сегодня этот компромисс разрушается. Экономические и политические элиты всё меньше нуждаются в массовых партиях, профсоюзах и социальном договоре. Граждане всё меньше верят, что институты представляют их интересы. Правые движения используют образовавшуюся пустоту, предлагая не расширение народного участия, а концентрацию власти под именем народного единства.

Исторический круг действительно замыкается, но не совсем так, как предполагал Аристотель. Демократия вырождается не в тиранию бедного большинства. Она рискует превратиться в систему, где экономическое меньшинство управляет через профессиональный политический класс, а разочарованное большинство периодически призывает сильного лидера разрушить остатки контроля над властью.

Главный вопрос поэтому заключается не в том, является ли демократия абсолютной ценностью. Никакой политический институт не должен быть абсолютной ценностью.

Вопрос в другом: кто принимает решения, кто обладает возможностью влиять на их содержание и кто способен отстранить власть, когда она перестаёт служить обществу.

Демократия начиналась как название отклонения. Затем её переработали в норму, потому что современная власть больше не могла существовать без народного оправдания. Теперь слово сохранило высший статус, но обозначаемая им система снова отдаляется от собственного основания.

Народ всё ещё считается источником власти.

Главная задача современной демократии состоит в том, чтобы перестать быть только её источником и снова стать её участником.


Но, если задуматься, новое время не просто произвело ревальвацию демократию, а перераспределило оценки почти всей античной типологии режимов.

У Аристотеля были три правильные формы и три отклонения:

монархия - тирания;

аристократия - олигархия;

полития - демократия.

Современность эту схему не сохранила. Она переименовала и смешала её элементы.

Демократия получила наиболее радикальную переоценку. Из власти бедного большинства в собственных интересах она превратилась в общее название легитимного политического строя. Причём современная "демократия" по своему устройству часто ближе к аристотелевской политии: смешанный режим, представительство, правление закона, участие разных социальных групп и ограничения власти большинства. Но это не полития. Полития у Аристотеля была не просто смешанным режимом с законами и ограничением большинства. Это была правильная форма власти многих, направленная на общее благо и опирающаяся на равновесие между богатыми и бедными, прежде всего через сильный средний слой. Она не была представительной демократией, не предполагала партий, всеобщего избирательного права, профессионального политического класса, независимой бюрократии и либеральной системы индивидуальных прав. Демократия стала называться правильной формой власти многих, хотя сама была заново собрана из республиканских, либеральных, олигархических и аристократических механизмов.

Олигархия официально осталась ругательством, но многие её элементы были нормализованы под другими названиями. Власть богатых стала называться влиянием бизнеса, финансированием политики, лоббизмом, независимостью инвесторов или защитой собственности. Власть немногих стала представительством, профессиональной политикой и управлением компетентных людей. То есть олигархию не объявили добром, но значительную часть её механизмов встроили в нормальный порядок и лишили прежнего названия.

Аристократия была переоценена как меритократия и технократия. Наследственное право лучших на власть утратило легитимность, но сама идея, что управлять должны наиболее образованные, компетентные и подготовленные, сохранилась. Только теперь статус "лучших" должен был объясняться дипломом, профессионализмом, экспертизой или электоральным успехом, а не происхождением.

Тирания формально не была реабилитирована. Однако некоторые её черты получили более нейтральные названия: сильная исполнительная власть, чрезвычайное управление, лидерская демократия, авторитарная модернизация, режим национального спасения. Тиранию по-прежнему осуждают как понятие, но концентрацию власти периодически оправдывают эффективностью, безопасностью или кризисом.

Получается, что произошла не простая ревальвация одной демократии. Произошла пересборка всего политического словаря:

демократия присвоила нормативное место политии;

аристократия растворилась в меритократии и экспертизе;

олигархия спряталась внутри представительства и власти капитала;

тирания научилась представляться чрезвычайной эффективностью.