# Рыба и тело

Аноним Нульманн

Рыба и тело


ГЛАВА 1


Он продавал рыбу. Не в смысле "был рыбным торговцем" - это звучало бы слишком официально, как должность в налоговой, - а в том смысле, что стоял у прилавка с тухлой мерлузой и скумбрией, глазами выцветшими, как небо после дождя, и глядел сквозь прохожих, будто знал что-то о них, чего не знал никто.


Звали его Рамиро. Но это имя не имело веса. Оно прилипло к нему, как пыль к коже, и он не отзывался, когда его называли.


Она была монашкой. Молодой. Слишком молодой для своих серых одежд, которые не скрывали, а подчёркивали: бедро, линию шеи, движение дыхания. Всё, что должно было быть подавлено, лишь тлело под сутаной, как недотушенная сигарета в пепельнице.


Имя её - Сестра Исидора. Но это была не женщина, а маска. Натянутая, дрожащая. Внутри - кто-то другой, жгучий, живой.


Встретились они у рынка "Пескадо Вьехо". Был третий день жары, и город плавился, как пластиковый пакет на огне. Воздух был густым, сладковато-рыбным, им дышали как супом.


Вот это пространство - между 15:00 и 15:17, когда тень от многоэтажки наползает на лоток с кальмарами, - кажется единственным временем, когда возможна мысль. Не мысль-действие, не мысль-решение, а мысль как наблюдение за тем, как запах разложения становится "всем". Запах мёртвой рыбы - это не просто запах; ты стоишь, и молекулы мёртвой плоти втекают в тебя, через нос, кровь, лёгкие, как тайное вторжение. Ты становишься частью этого процесса. Ты вдыхаешь смерть. Она входит в тебя и дышит вместе с тобой.


Самое интимное причастие.


И вот она подходит. Серая фигура на фоне раскалённого асфальта. Её глаза - не глаза, а дыры в каком-то ином пространстве. Она не смотрит на рыбу. Она смотрит на лёд. На то, как лёд тает, смешивается с кровью и слизью, и стекает вниз по бортику. Её губы двигаются. То ли молитва. То ли тик.


Она не покупает, она свидетельствует, - промелькивает у меня. И в этот момент я понимаю, что мы оба - элементы одной ошибки бытия. Она - душа, пытающаяся игнорировать тело. Я - тело, пытающееся игнорировать душу. А между нами - рыба, которая уже ни то, ни другое.


- Hermano, ты её продаёшь или отпеваешь? - спрашивает она.

Голос сухой, с хрипотцой, не монашеский.


Смотрю на неё. Руки в царапинах. Ботинки грязные, как после поля.


- Отпевать дороже, - говорю. - Продавать дешевле.


Она не улыбается. Тянет руку, трогает жабры мерлузы. Палец уходит в слизь. Не отдёргивает.


- Он ещё пахнет морем, - говорит. - Он пахнет смертью, hermana. Море давно ушло.


- Он пахнет смертью, сестра. Море давно смыло.


Она облизывает палец. Серьёзно. Прямо с этой рыбьей дрянью.

- Соль. И немного металла.


Я хочу сказать что-то умное. Типа: "Это железо гемоглобина распадается". Но вместо этого:


- Хочешь "Патрисию"?


Она кивает.


Мы пьём в подсобке. Пиво - тёплое, как моча. Пот по спине. Пахнет льдом и тухлой тиной. Она снимает клобук. Волосы короткие, как у новобранца. Лицо - не лицо, а чистая пластинка боли.


- Я сбежала из монастыря, - говорит. - Не вынесла. Silencio.


- Тишина - это пиздец, - соглашаюсь.


- Нет. Тишина - это когда ты слышишь, как твои внутренности работают. Как пищат нервы. Как соки перетекают. Это громко. Это невыносимо.


Она отпивает. Смотрит на меня.


- А у тебя тут шумно. Воняет. Жизнь.


- Жизнь уже сдохла, сестра. Это воняет смерть.


- Одно и то же, - говорит она и целует меня.


Не по-монашески. По-человечески. Долго. С языком. Пахнет пивом, рыбой и чем-то ещё, чему нет названия.


ГЛАВА 2


Её комната в общежитии при монастыре (позже она скажет, что это бывшая прачечная) была пуста. Кровать, стул и икона в углу - вот и всё. Но в этой пустоте было больше крика, чем в порту в полдень.


Пятно на потолке - карта неоткрытого континента. Трещина в стене - график тревоги. Икона - не ликом святого, а зеркалом: в нём она видела своё лицо, искажённое и напряжённое, как мускул перед спазмом.


Мы лежали рядом. Два тела. Не объекты желания, а две моторные лодки, забытые на одном причале. Я думал о коже. О том, как эта тонкая граница держит весь внутренний хаос - кишки, страхи, ток - внутри. Её рука на моей груди. Не прикосновение - вес. Давление. Напоминание: здесь кто-то есть. Не ты.


Что происходит, когда сталкиваются два одиночества? Они не сливаются. Они шумят. Как моторы, работающие вхолостую, рядом друг с другом. Тепло, гул, вибрация - и никакого движения.


- Перестань думать, - сказала она. - Я чувствую, как ты думаешь. У тебя грудь дрожит.


- Это сердце бьётся.


- Нет. Это мысли. Громкие, как дождь по жестяной крыше.


Она перевернулась на меня. Села сверху. Серые одежды задрались. Ноги голые. Холодные. Кожа с мурашками, как у дельфина.


- Ты знаешь, что в монастыре самое трудное? - спросила она.

- Не воздержание. А то, что ты всегда на виду. У Бога. У игуменьи. У себя самой. Никуда не спрячешься.


Она расстегнула мою рубаху.


- А здесь... здесь можно. В поте. В пиве. В запахе рыбы. В тебе.


Мы трахаемся. Не нежно. Не романтично. Как будто выжигаем из себя бесов. Она кусает меня в плечо. Я оставляю ногтями следы на её спине. В углу икона смотрит на нас пустыми глазами. Без укоров. Без благословения.


Потом курим. Пепел падает на серую простыню.


- Я вернусь, - говорит она.


- В монастырь?


- Нет. К тебе. За рыбой.


ГЛАВА 3


После того дня между нами завёлся ритуал. Сестра Исидора приходила днём, покупала дохлую мерлузу или кальмара - формальность. А потом мы шли в подсобку. Пиво, пот, лёд, разговоры. Шум.


Я начал видеть в ней не беглянку из монастыря, а что-то вроде аскета-наблюдателя. Учёного в теле женщины. Она не ушла к Богу - она пыталась найти ноль. Полный. Абсолютный. Где не осталось бы ни желания, ни шума, ни боли. Но там, в монастыре, она услышала: самый громкий шум - внутри. Молитва не помогла. Помогла вонь. Рыба. Мой ларёк.


- Меня выгнали, - сказала. - Увидели, как я целовалась с парнем у бара.


- Что будешь делать?


- Не знаю. Может, утоплюсь. Как твоя рыба.


- Рыба не тонет. Она уже мёртвая.


- Счастливая сука, - сказала она и рухнула на ящик с льдом.


Мы молча пили красное из пластика. Вино дешёвое, кислое. Я чувствовал, как оно зажигает воспаление где-то между горлом и желудком.


Потом она накинулась на меня. Плакала и смеялась одновременно. Как будто что-то разорвало её внутри, и теперь это выливалось наружу - через смех, сопли, крик.


- Я Бога никогда не видела, - сказала она, уже сидя на мне, расстёгивая пояс. - Но я видела, как мухи сходят с ума от запаха мяса. Это ближе.


Я не сопротивлялся. Мы были как два куска плоти, забытые в солнечном дне. На льду. Воняющие. Нужные друг другу.


ГЛАВА 4


Она исчезла. Не пришла на следующий день. Ни через день, ни через неделю. Я продолжал стоять у ларька. Рыба тухла. Запах стал привычным, почти незаметным. Но иногда, когда ветер тянул с Рамблы, от залива, я ловил себя на том, что вглядываюсь в толпу - ищу серую фигуру. Ткань. Клобук. Тень.


Я понял, что наша связь была не про любовь или секс. Это была встреча двух видов одиночества: моё - горизонтальное, привязанное к земле, к гнили, к телу; её - вертикальное, устремлённое в небо, но наткнувшееся на потолок собственного черепа.


Мы были двумя проводниками, по которым шёл один и тот же ток отчаяния. Вызванный трением. Временем. Жизнью.


Через месяц я получил открытку. Без обратного адреса. На ней - вид на море. И всего одна фраза:


"Теперь тишина ещё громче."


Я выбросил открытку. Пошёл пить. Выпил много. Вернулся к ларьку. Лёг на прилавок, рядом с оставшейся рыбой. Задыхался от вони. Смотрел в ночное небо.


Потом уснул. И мне приснилось, что я - рыба. Лежу на льду. А она - монашка. Стоит надо мной. Крестит меня. И говорит:


"Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Теперь ты свободен."


Проснулся от дождя. Вода смывала с меня рыбью слизь. Я был чист.


И пуст.