# Пустоты

Павел Чибряков

Чибряков Павел

Пустоты

Origin: http://samlib.ru/c/chibrjakow_p/000.shtml

Создан: 28/08/2026, изменен: 28/08/2026, 733k

Роман: Проза

_______________________________ _____________________________________

Пустота есть состояние неестественное, невозможное в природе, ненормальное. И только у человека... Пустота в построенных человеком зданиях, в мозгу, в сознании, и даже в том месте, в котором этот человек есть. Пустота - как вакуум. Но послабее. Она вытягивает из человека его сущность медленно, незаметно, но неизбежно. Иногда она отступает; какое-то время позволяет происходить наполнению - будто заказывая дополнение в меню, - а потом заново принимаясь за поглощение. У неё нет цели поглотить человека, но иногда она это делает. Она может быть вокруг, внутри, и, иногда, вместо.

* * *

Вообще-то, в своё время, никому и в голову не могло придти, что он, Витька Маслов, может стать нормальным, адекватным, и даже разумным. В свои двенадцать лет он был драчливым оболтусом, переминающимся в школе с троек на двойки, имеющим несколько приводов в милицию за хулиганство. Многие считали, что он непременно пойдёт "топтать зону по малолетке", и что он неизбежно будет отпетым уголовником. И даже мать - Галина, - которая воспитывала его одна, в глубине души тоже клонилась к такому убеждению.

Но однажды... В тот день он в очередной раз влез в драку с тремя пацанами, дразнившими его дураком и дебилом. Естественно, эти трое легко его завалили, и, наверняка, избили бы его в хлам, если бы в это не вмешался пожилой мужчина, живущий в одном доме с Витькой. Он разогнал пацанов, надавав им ощутимых подзатыльников, поставил Витьку на ноги и без особой заботливости одёрнул на нём грязную рубашку.

Про этого человека Витька знал только то, что его зовут Михаил... Захарович, вот, и что он преподаёт, кажется, в университете. Он дёрнулся было, чтобы убежать, но Михаил Захарович удержал его, крепко взяв за плечи, и посмотрел ему в лицо со странным выражением, в котором можно было увидеть и печаль, и насмешку, и снисходительность, и что-то ещё. Витька, конечно, всех этих тонкостей не разобрал, но этот взгляд ему не понравился.

Слегка встряхнув Витьку, лишь чуть поведя кистями рук, пожилой человек спросил его тихо:

"Тебе не надоело?".

"Что?", - спросил Витька, выпустив на лицо вредное выражение.

"Да все эти постоянные драки".

"Они первые начали! - выпалил Витька праведно-гневно. - Они меня дураком обзывали и ещё всяко!".

"И ты тут же кинулся доказывать, что они правы".

"Как это?!".

"Так они и дразнили тебя для того, чтобы ты бросился драться с ними. Их забавляет, прежде всего, то, что они знают - стоит тебя подразнить, и ты обязательно полезешь в драку. Получается, что ты как зверюшка, которая делает так, как хочется им".

"Так что, мне теперь позволять им обзывать по всякому?!", - спросил Витька с чисто мальчишеским выражением, в котором были намешаны удивление, презрительное недоверие и возмущение явной глупостью исходящей от взрослого. За кого он его принимает?!

Михаил Захарович несколько загадочно улыбнулся:

"Есть способ получше - не давать никому повода считать себя дураком. Пойми, быть оболтусом, наверное, здорово, но куда "круче" быть оболтусом с высоким ай-кью. Правда, это намного трудней, но оно того стоит, поверь мне".

"Что такое "ай-кью"?", - спросил Витька вяло-заинтересованно.

"Индекс интеллекта".

Витька явно погрустнел. За свою короткую жизнь он так часто слышал нелицеприятные мнения о своих умственных способностях, что и сам уже почти уверился в собственной глупости. А в словосочетании "индекс интеллекта" для него звучало что-то огромное. Недостижимо огромное. Михаил Захарович будто увидел все его сомнения, потому что выражение его лица явно смягчилось и он сказал:

"Поверь, твой мозг способен на очень многое. Как, впрочем, мозги большинства людей. Надо только уметь пользоваться возможностями своего мозга. Как у тебя насчёт почитать?".

Витька понял значение вопроса, и, сознавая, что честный ответ будет унижающим, просто сказал:

"Умею".

"Ну, хоть что-то! - усмехнулся Михаил Захарович. - Знаешь, понадумай и приходи ко мне. Я тебе книги буду давать. Хорошие. Возможно, узнаешь, как это прикольно - читать. Ты "Три мушкетёра" читал?".

Витька отрицательно помотал головой.

"Кино видел".

"Кино - это фигня! Это читааать надо! Приходи. Дам. Почитаешь. А потом дам книгу французского историка о жизни реальных Атоса, Портоса, Арамиса, и Д'Артаньяна. Кстати, первые три - это настоящие фамилии. Беарнские".

"Какие?".

"Прочтёшь - узнаешь. Приходи. Тридцать шестая квартира. Это первый подъезд, девятый этаж".

В тот вечер к его матери пришли две её подруги, а это означало, что они будут допоздна пить водку и громко разговаривать, иногда все трое одновременно. Вообще-то, Витьке кое-что нравилось в этих посиделках - иногда женщины настолько "разогревались" водкой, что, бывало, снимали блузки, что позволяло ему кое-что увидеть. Надо сказать, это ему нравилось. Особенно ему нравилась тётя Марина - она вообще была красивой женщиной, и у неё были такие большие.... У него просто горло перехватывало.

Но была осень, так что на этот раз Витьке, скорее всего, не светило ничего, кроме вечера, наполненного громким женским говором. К тому же ему вдруг пришло в голову, что эти женщины держат его за ребёнка, и даже не видят в нём пацана, которому, вообще-то, не следует видеть некоторых вещей. Да и слышать тоже. Он вдруг почувствовал лёгкий укол обиды. Получается - они относятся к нему, как к домашнему животному. Никто ведь не стесняется раздеваться в присутствии какого-нибудь щенка. И они могли свободно разговаривать о всяких там женских проблемах с матками, яичниками и всем остальным, наверняка думая, что он все равно ничего не понимает. То есть - держали его за дурачка. Наверное, впервые в жизни ему стало по-настоящему обидно от этого.

Правда, несмотря на все эти мысли, поздно ночью, когда все думали, что он давно спит, он всё-таки не удержался от соблазна подсмотреть, как две пьяные женщины (тётя Ира, вопреки уговорам, всё же уехала домой) устраиваются на ночь. Из-за сильного опьянения они делали всё медленно, совершая массу бессмысленных движений, будучи при этом полуголыми, что позволяло Витьке подольше порассматривать женские прелести.

Когда, полный впечатлений от увиденного, он забрался в постель, то некоторое время просто лежал, уставившись в потолок, на котором фонарный свет вычертил квадраты оконных рам. Но потом к нему снова вернулись мысли о нём самом, о его... состоянии, что ли. Тогда он решил, что стоит заняться чтением.

* * *

Через два дня, вечером, он пошёл к Михаилу Захаровичу. Познакомился с его женой, которая сразу сказала, чтобы он звал её "баба Сара", поскольку выговаривать её отчество - тяжкий и бессмысленный труд. У Витьки не было родной бабушки, так что баба Сара стала таковой очень быстро. Он обожал её постряпушки, которыми она угощала его практически каждый раз, когда он к ним приходил.

А приходил он к ним... не так уж часто (читал он не быстро), но постоянно. Удивительно, но этому обалдую понравилось читать. И удовольствие, которое ему приносило чтение, было двойным. И вторым было самоощущение себя как читателя. Он читает, и ему это нравится! Он перестал ощущать себя болваном. Изменились его отношения с окружающими. Даже появилось что-то типа дружбы со многими. Будто он реабилитировался в их глазах.

И ещё нравилось, что Михаил Захарович был явно им доволен. Он, конечно, не сознавал, что стал для него и бабы Сары этаким эрзац-внуком. И то, что они, в отличии от матери, его воспитывают, тоже не приходило ему в голову.

* * *

Весной у Витькиной матери был день рождения. Он никогда особо не любил этот день. Обычно собирались одни и те же люди, чтобы шумно напиться и вдоволь "повеселиться", как взрослые это называют. Единственным отличием на этот раз было то, что та самая тётя Марина пришла со своей дочкой - белобрысой пятилетней девчушкой в чепурном платьице и жёлтых колготках, которые постоянно сползали, собираясь противными складками на тонких ножках.

Витьке, как всегда, позволили посидеть за общим столом до "горячего". Потом мать спросила:

"Наелся? - и, не дожидаясь его ответа, продолжила: - Ну, иди к себе в комнату, поиграй с Лизочкой".

Он вылез из-за стола полный внутреннего возмущения. Это ж надо - "иди, поиграй с Лизочкой"! Он с трудом удержался, чтобы не поинтересоваться с ехидцей "Что мне, в доктора с ней поиграть, что ли?".

Девчонку тоже вытолкнули из-за стола, послав "поиграть с Витей". Некоторое время они стояли посреди комнаты, глядя друг на друга - он с лёгким недоумением, она с некоторым подозрением и опаской. В конце концов, он протянул ей руку и сказал:

"Пойдём, я дам тебе какие-нибудь игрушки". - Она ухватилась маленькой ручонкой за три его пальца, и они пошли в его комнату.

Он дал ей все свои игрушки, предоставив ей самой выбирать, что ей хочется. Сам он завалился на кровать и взял книгу. Но читать под аккомпанемент доносящихся из соседней комнаты гула голосов и звона посуды оказалось чертовски затруднительно. Вскоре Витька осознал, что просто не понимает смысла прочитываемых им слов. Они, казалось, "проходили" его зрение и тут же бесследно исчезали, не затрагивая памяти. Вздохнув, он отложил книгу и принялся наблюдать за играющей девочкой.

Из высыпанных на пол игрушек Лиза выбрала разноцветные кубики и, объявив в пространство комнаты, что собирается построить башенку, пыталась поставить их один на другой как можно выше. Но ей удавалось поставить друг на дружку не более пяти кубиков. Когда она пыталась водрузить на "башенку" шестой кубик, всё "строение" обрушивалось на пол. После каждой неудачи Лиза как-то обречённо разводила ручонками и затем снова принималась сооружать "башенку".

Наблюдать за ней было забавно. Вообще-то, Витька никогда особо не интересовался девочками. А такие маленькие и вовсе казались ему сродни куклам. А пацаны куклами не увлекаются. Но сейчас, глядя на сосредоточившуюся на сооружении "башенки" Лизу, он видел настоящего, живого человечка, и в этом было что-то удивительное. Он впервые в жизни подумал о том, как люди "получаются", появляются, и даже будучи совсем маленьким (вон, как эта), уже являются людьми. С его другой стороны ему усмехнулось, что это довольно глупая мысль.

Он совсем недавно обнаружил, что у него в голове появился как бы второй мысленный голос, который регулярно норовил оспорить те или иные появляющиеся у него мысли или выводы. Получалось, что он вроде как спорил сам с собой. В этом было что-то немного тревожащее. И он всё не решался спросить у деда Миши, нормально это, или всё-таки не очень.

Но на этот раз он легко "заткнул" своего внутреннего оппонента и продолжил течение основного потока своих мыслей. Глядя на возившуюся на полу девочку, он думал о том, что вот прямо сейчас в этой маленькой головёнке вертятся какие-то мысли, хотя своей вознёй малютка больше напоминала зверюшку, что-то типа маленькой обезьянки. Ещё ему подумалось, что когда-нибудь эта малышка вырастет и станет такой же, как её мама, и возможно с такими же большими.... Но представить это было практически невозможно.

Когда Лиза в очередной раз принялась водружать пятый кубик на четыре успешно поставленных, Витька слез с кровати и опустился на пол напротив Лизы. "Башенка" была между ними. Убедившись, медленно разжав пальчики, что кубик устойчив, Лиза очень осторожно отвела маленькую ручку от кубиков и тихо вздохнула.

"А дальше никак, да? - спросил Витька. Лиза печально кивнула. - А ты знаешь, сколько кубиков ты поставила? Считать умеешь?".

Лиза, просветлев личиком, утвердительно кивнула и тут же продемонстрировала своё умение, указывая на кубики, начиная с пола:

"Лаз, два, тли, четыле, пять. И мне пять лет", - довела она до его сведенья с гордым выражением.

Витька сказал с улыбкой:

"Вот когда тебе будет шесть - тогда и сможешь поставить шестой".

Лиза посмотрела на него со смесью удивления и неверия. У неё при этом были такие глазёнки, что Витька не мог не рассмеяться.

"Да пошутил я, пошутил. Попробуй, может и сейчас получится".

Лиза попыталась, но кубики снова рассыпались. И то ли ей, наконец, надоели её бесплодные усилия, то ли она решила подождать своего шестилетия, но она мгновенно переключила своё внимание на другие игрушки.

Витька уселся на полу поудобней, вытянув ноги, и уставился в окно на облачное небо. Потом в комнату заглянула уже явно пьяненькая тётя Марина и задала дурацким тоном дурацкий вопрос:

"А что вы тут делаете?!".

"Иглаем", - радостно доложила Лиза, а Витька только слегка скривил губы.

"Ну, играйте, играйте", - великодушно "позволила" тётя Марина и, закрыв дверь, вернулась в зал, уже по дороге начиная что-то выкрикивать.

Витьке подумалось, что у взрослых противная манера - разговаривать с детьми, как с детьми. Ведь ребёнок слышит, что с ним разговаривают как с маленьким, совсем другим тоном, не таким, каким взрослые разговаривают между собой. Это ведь унизительно! Он решил всегда следить за собой и никогда не позволять себе высокомерия по отношению к младшим. Он, конечно, не понимал тогда, что просто заменил удовлетворение от выказывания своего превосходства на удовлетворение от осознания собственной правильности, но всегда оставался верен этому своему решению.

Насмотревшись на небо, Витька снова переключил своё внимание на Лизу. Та возилась с игрушками с только ей понятной логикой действий. Витька обратил внимание, что её колготки сползли уже настолько, что пятки были на середине маленьких ступней, а мошна свисала чуть ли не до колен. Почему-то Витьке виделось в этом что-то неправильное. В конце концов он не выдержал и сказал:

"Лиза, подтяни колготки".

Лиза послушно вскочила на ноги и, задрав платьице, натянула колготки почти до самой груди. Толку, однако, в этом было совсем немного, поскольку в момент натягиванья она стояла на остававшихся спущенными носках, так что как только она отпустила растянувшиеся колготки, они тут же вернулись почти в то же приспущенное состояние. Но Лиза этого как будто не заметила, и с чувством выполненного долга вернулась к игрушкам. Витьке оставалось только усмехнуться. Ну, не самому же ему подтягивать ей колготки!

* * *

На своё тринадцатилетие в июне Витька впервые в жизни получил в подарок книги. Довольно много книг - Михаил Захарович подарил ему несколько книг разнообразной тематики, дядя Олег три тома Жюля Верна, и даже мать купила двухтомную "Энциклопедию для мальчиков". Если некоторые дети чувствуют некоторое разочарование, когда им дарят книги, то Витька был просто счастлив. Ведь это означало, что в нём видят человека, которому стоит дарить книги. То есть - его теперь признавали умным человеком. Это было здорово.

Конечно, большинством гостей были взрослые родственники. Ну, ещё двоюродный брат и троюродная сестра примерно его возраста. Но поскольку они встречались друг с другом очень редко, их взаимоотношения были какими-то просто вяло-дружественными. Зато на этот раз Витьке было, кого самому пригласить к себе в гости. К концу учебного года, как-то незаметно, само собой, у него появилась пара друзей - Володька и Колька.

С Володькой они учились в одном классе, но до того года они, наверное, были слишком разными, практически чуждыми друг другу. Но как только Витька изменился, они будто оказались в одной плоскости и совершенно естественно сблизились друг с другом, как люди, у которых есть что-то общее. И постепенно Витька вошёл в круг общения, в который раньше вход ему был заказан, да он и не рвался в него попасть. Но как только он осознал себя человеком мыслящим (и без всяких "хи-хи", пожалуйста!) и обнаружил, что с прежними приятелями ему просто скучно, у него появилась потребность в равноценном общении. И теперь у него был, пусть и не очень большой, круг общения и пара настоящих друзей.

И если с Володькой они общались, так сказать, на интеллектуальном уровне, то с Колькой они ещё и мяч любили погонять, и по крышам полазить. Да, по крышам! Ведь есть что-то неповторимое в прогулках по крышам. И даже если это всего лишь крыши гаражей - как прикольно перепрыгнуть с одной крыши на другую, оказываясь на какие-то мгновения в свободном полёте. А ещё внутреннее осознание, при внешнем отрицании, некоторой опасности. Конечно, высота гаражей не так уж велика, но если не повезёт и ты "загремишь" между ними - есть вероятность "огрести нехилых проблем". Но кого это остановит? Только трусов и конченых зануд.

А уж если забраться на крышу собственной девятиэтажки - то хочется просто выкрикнуть хоть что-нибудь от ощущения восторга. Ведь с крыши можно увидеть всё вплоть до самого горизонта. И люди где-то там, внизу, и окна домов, прячущие маленькие квартиры этих маленьких людей вызывали ощущение превосходства, почти величия. Конечно, спускаясь с крыши, ты становился таким же маленьким, как и остальные, и даже меньше многих, но оставалось ощущение, что ты всё-таки был выше всех.

С наступлением лета Витька, с некоторой тревогой, обнаружил, что ему не очень-то хочется читать. Это его огорчило. Ведь ему так нравилось быть читающим человеком. А тут, извольте видеть, ему просто ни в какую не читается. Что ж такое, ё-моё?! Как-то он встретился во дворе с Михаилом Захаровичем, и на вопрос "как дела?", после мгновенного колебания, рассказал о проблеме с чтением. Дядя Миша, искренне хохотнув, хлопнул его по плечу и сказал:

"Забудь! Лето ведь. Даже я летом меньше читаю. Не стыдись отдохнуть от чтения. Ведь это только часть жизни. Пусть и значимая, но всего лишь часть. А без других составляющих, любая часть - это просто огрызок".

С тех пор Витька с чистой совестью каждое лето "забывал" про книги, тем более, когда той же осенью обнаружил, что вернуться к чтению - очень просто.

В августе Витька уехал в летний лагерь, где с удовольствием провёл почти месяц. Ему там было хорошо ещё и потому, что он был там наравне с другими. А кое в чём даже превосходил большинство. Например, он, среди своих сверстников, больше всех мог подтянуться на турнике. Да и просто поддержать разговор, в отличии от прошлых времён, он теперь был способен на приличном уровне. Надо сказать, что он даже пользовался интересом у девчонок, но в силу неопытности он не мог увидеть то, что усиленно старались не показывать; слишком уж прозрачными были эти проявления скрываемого интереса.

Конечно, не обходилось без поступков, которые и делаются чаще всего потому, что "за компанию". Тайком покурить, пытаться подсматривать за девчонками, перелезть через забор, чтобы оказаться за пределами территории лагеря. На самом деле главным побудительным мотивом для этих действий была их запретность и предрассудёительность.

Потом, обдумывая "содеянное", Витька приходил к выводу, что это было довольно глупо. При курении он не почувствовал никакого удовольствия, о чём, конечно, промолчал. Подсматривание за девчонками ему показалось глупым, потому что рассматривать там ещё было, практически, нечего. И вообще, свой интерес к тому, как "устроены" девчонки он удовлетворил ещё в семилетнем возрасте в результате обоюдного "обмена" с соседкой по подъезду, своей ровесницей. Он нашёл это несколько необычным, симпатичным, но малоинтересным. Другое дело - "тёти с титями". Так что, когда пришла пора, его фантазии были титястыми.

ПРОШЛО ДВА ГОДА

Несмотря на всю начитанность, с учёбой у Витьки не сложилось. Так что после девятого класса он решил пойти учиться в технический колледж, понимая, что ни о каком ВУЗе и помышлять не стоит. А так - какую-никакую профессию получит.

Михаил Захарович одобрил его решение. Разумно. Мать просто пожала плечами. Он знал, что ей было все равно. Ну и ладно.

Он обошёлся как-то без первой любви. А поскольку парнем он был довольно здоровым, его первой, в пятнадцать, было чуть за двадцать. Алла. Вот её "устройство" было ему очень интересно. Отношения у них были чисто физические, без "чувств", что устраивало их обоих. Удовольствия им было достаточно. Так что, и разбежались они, в конце концов, без драматизма.

Учёба в колледже расширила его круг общения, в том числе и "круг женского пола", с которым у него появилась возможность отношений. Они все были постарше его.

ПРОШЛО ЕЩЁ ТРИ ГОДА

Когда в очередной раз материны подруги собрались на очередной "девичник", тётя Марина пришла с Лизой. Подозревая, что её присутствию не очень-то обрадуются, подросшая Лиза прямо с порога заявила, что она здесь только потому, что её "некуда было деть". У неё это получилось так мило, что ей "простили" присутствие во "взрослой компании".

Хотя разница в возрасте между Виктором и Лизой оставалась, естественно, прежней - разрыв между ними как личностями увеличился намного, по сравнению с их предыдущей встречей. Лиза всё ещё оставалась ребёнком, тогда как Виктор был здоровым парнем с волосатыми руками и явственной щетиной. Но поскольку в сознании своих матерей они всё ещё (и, похоже, навеки) оставались детьми, в конце концов им был высказан совет "пойти, чем-нибудь заняться". Первой на это отреагировала Лиза - фыркнув, она спросила с ехидцей:

"И чем, по-вашему, мы с ним, - она кинула на Виктора снизу вверх, - можем заняться?!".

Все невольно хохотнули, а тётя Марина, подавляя смешок, возмущённо воскликнула:

"Лизавета, что это такое?! Вон отсюда, паршивка!". - Лиза пожала плечиками, вылезла из-за стола и, несколько секунд пообозревав Виктора, смиренно сказала:

"Ладно уж, пошли отсюда".

Продолжая улыбаться, Виктор взял магнитолу с журнального столика и пошёл за Лизой в спальню.

Там Лиза примостилась (так могут только представительницы женского пола, причём, любого возраста) на кровати, старательно натянув подол платья как можно ниже на колени. У Виктора было несколько "занятых" секунд, пока он подключал магнитолу. А что потом? Он совершенно не представлял, каким образом проводить время с двенадцатилетней девчонкой. Глупое положение!

Благо, Лиза была не из тех, кто будет долго терпеть состояние неопределённости. Она быстро нашла простейший выход из сложившейся ситуации - просто начала задавать вопросы. Замечательный, главное - естественный, детский способ завязать беседу.

"Мама говорит, ты будешь квалиф... - она возмущённо фыркнула, - рабочим, в общем".

"Ну да, типа того".

"И где ты будешь работать?".

"Понятия не имею".

"А кем?".

"Без понятия".

"Ты обалдел?! - возмутилась она. - Ты что, даже не знаешь, на кого учишься?!".

"Я получаю знания, которые позволят мне работать на производстве. А на каком и кем - дело десятое".

"Бред!", - слегка возмущённо бормотнула Лиза.

"А ты всегда точно знаешь, что с тобой будет чуть позже?".

Лиза отрицательно пожала плечами. Так могут только девчонки. В этом было столько милого, что Виктор невольно улыбнулся. Поскольку в разговоре наступила пауза, Лиза принялась оглядывать комнату, а у Виктора появилась возможность рассмотреть её. От той пятилетней девчонки, которую он помнил, почти ничего не осталось. Волосы заметно потемнели, став толще и потеряв склонность к задорному "развиванию" от слабейшего движения воздуха. Личико несколько вытянулось, потеряв значительную часть детской припухлости. Впрочем, и остальные части тела тоже лишились этой милой припухлости. Она была худощава, как большинство в её возрасте, в период между очевидным детством и подростковым возрастом.

Виктору подумалось, что вот это и есть настоящий "переходный возраст", а не четырнадцать-пятнадцать лет, когда происходит биологический "переход". Он не понимал, какого чёрта ему вообще это пришло в голову. Или ему вспомнилось собственное ощущение этого возраста, пропущенное, правда, через фильтр его настоящего возраста?

По крайней мере, он не ощущал никакого превосходства над Лизой. У него было ощущение естественного равенства между ними. И поскольку им надо было чем-то заняться, он принялся учить её играть в нарды, которые ему подарили однокурсники на день рождения. Через некоторое время они оба сидели на полу, поджав ноги "по-турецки" (и Лизу уже не заботило, что её тонкие коленки оголённо торчат из-под смявшегося подола в разные стороны), увлечённо кидая кости и двигая фишки.

Вскоре обнаружилось, что Лиза, как и большинство представительниц женского пола, склонна к непринуждённой болтовне, по сути, ни о чём. Виктор всегда немного удивлялся тому, как девушки (девчонки, женщины) практически всегда находят, о чём поболтать. И когда, довольно поздним вечером, он провожал гостей до остановки, Лиза, насидевшись, шныряла вокруг них, болтая без умолку, что, как ни странно, не раздражало, а забавляло. По крайней мере, Виктора. Когда подошёл автобус, Виктор легко поднял Лизу на руки, чмокнул в щёчку, слегка поколяв щетиной, а потом, просто вытянув руки, поставил её прямо в автобус. Получилось довольно забавно, и явно повеселило всех присутствующих.

Когда Виктор по-джентельменски помогал тёте Марине (которая "вслух" уже была Мариной Александровной, но внутри оставалась для него "тётей Мариной") подниматься в автобус, он, всё-таки, не удержался от того, чтобы не обратить внимание на её выдающиеся, во всех смыслах, формы. Как бы там ни было, но невозможно игнорировать привлекательность женщины, даже если само предположение о том, что между вами что-то возможно - почти святотатство.

* * *

На последнем курсе колледжа дядя Олег -директор автошколы - устроил Виктору обучение и получение прав, со словами, что нормальный мужик должен уметь водить.

Потом была армия. Год жуткой тоски и подспудной злости.

Вернувшись из армии, Виктор обнаружил, что мать живёт с мужиком. Леонид. Водитель автобуса. Полноватый мужик чуть за сорок, среднего роста, любил выпить - немного, но при каждом принятии пищи, - постоянно, типа, шутил, но получалось у него плохо.

При приезде Виктор увидел на плече матери пятно сходящего синяка. Ладно, мало ли бывает. Через пару недель всё стало ясно.

Их крики и звуки потасовки вызвали у Виктора мгновенную вспышку гнева. Он вышел в прихожую, которая разделяла комнаты, с восьмикилограммовой гантелей в своей уже очень большой руке, увидел мать в растрёпанном виде - волосы всклочены, на лице злоба, верхние пуговицы халата оторваны и в распахнутости поочерёдно виднеются её маленькие грудки.

Виктор сделал два шага к явно разъярённому мужику и громко сказал:

"Значит так, долбонат, кончай тут это паскудство. У тебя двадцать минут, чтобы с вещами на выход. Иначе - он показал ему гантель - покалечу к хренам собачим. Водить ты больше не будешь".

Леонид с гневным мычанием бросился на него, но получив гантелей в живот а потом по правому плечу сзади, завалился на пол у двери в ванную.

"Пятнадцать минут, сука!".

Когда Леонид ушёл, волоча сумку и большой чёрный пластиковый мешок со своим, мать подошла к нему и с ласковой улыбкой провела ладонью по его щеке.

"Какой ты у меня...".

Посмотрев на неё сверху вниз и поневоле увидев её грудь, он сказал:

"Халат смени".

Опомнившись, Галина спешно стянула вороты халата и быстро пошла в ванную.

* * *

Почти одновременно с Виктором, из армии вернулся Николай. Вернее будет сказать - его "вернули". Как посылку, которую где-то возили, кантовали, швыряли, перебрасывали два года, а потом, будто не найдя адресата, вернули отправителю. Для Виктора и Владимира это уже не был их друг Колька, а для его родителей это уже не был их сын. Забитый человек, с переломанными рёбрами и покалеченной правой рукой, и с напрочь отбитыми мозгами. В прямом смысле. Сильное повреждение мозга превратило его в кретина с переменчивым взглядом блекло-голубых глаз.

Тем, кто знал его раньше, общаться с ним было практически невозможно. Их просто очень скоро начинало пробивать на истерику. И не потому, что Николай норовил "выкинуть" что-нибудь этакое - напротив, он был спокойней, чем раньше, но таким противоестественным спокойствием, от которого было впору взорваться другим.

Когда после их первой встречи Виктор и Владимир вышли из подъезда Николая, Виктору пришлось собственноручно вынимать пачку сигарет из внутреннего кармана кожанки Владимира, вставлять сигарету ему в рот, долго возиться, доставая зажигалку из кармана джинсов, а потом старательно ловить пламенем дрожащий кончик сигареты. Владимира всего колотило крупной дрожью. Судорожно затянувшись несколько раз, он хрипло прошептал:

"Это - не Колян!".

Виктору ответить было нечего, сигарет он не курил, поэтому он просто сжал зубы, нахмурился, и осмотрел двор, который вдруг стал каким-то другим. Потом, заметив, что друга перестало колотить, он, положив свою большую руку ему на спину, чуть подтолкнул, побуждая идти, и они медленно пошли прочь.

Кто сказал, что чувство долга - это хорошо? А если оно требует делать что-то, от чего тебе хочется выть? И разве посещать друга только из чувства долга - нормально? Паскудно это, вот так! И Виктор маялся, когда его сознание шныряло в разрыве между правильностью поступка и его очевидной бессмысленностью. Но всё-таки он, изредка, заходил к Николаю, который теперь почти постоянно сидел дома; эти визиты вызывали радость его друга, благодарность его родителей, и, обычно, омерзительное настроение и головную боль у самого Виктора.

Однажды, в один из таких визитов, Николай подсел вплотную к Виктору и, заговорщицки улыбаясь, прошептал:

"Знаешь, теперь, когда я спятил, я вижу, что люди совсем не такие, какими хотят казаться другим и себе. Они просто претворяются. Играют. Как в кино. А на самом деле - все их дела такие же, как в детстве, только в больших масштабах. Те же "я тебе значок, а ты мне монету", только теперь это несколько важней, поскольку влияет на их жизнь теперь по-настоящему".

Виктор был очень удивлён, с какой разумностью это было сказано. У него даже появилась мысль, что Николай приходит в себя, становиться прежним. Вдруг Николай посмотрел ему прямо в глаза, что он теперь делал крайне редко, потом перевёл взгляд на окно и тихо сказал:

"Слушай, Вить, ты не приходи ко мне больше. Ты не обязан. Да и мне после этого херово. Ты такой здоровый, и я знаю, что ты очень умный, а я... - он посмотрел на свою искалеченную руку и криво усмехнулся. - Прикинь, я вчера из окна увидел Ритку. Помнишь, с длинной косой такая? Я с ней трахался в девятом и десятом. - Его тон становился возбуждённым. - Знаешь, какой она бабой стала?! У неё сейчас такие "буфера"! У меня аж "шляпа задымила"! Только без толку. Теперь мне уже никого не потрахать", - закончил он внезапно упавшим тоном.

После того разговора у Виктора осталось перемешанное ощущение. Первое составляющее - он получил, по сути, освобождение от обязанностей между бывшими (это - факт) друзьями, и теперь мог с внешне чистой совестью не морочиться "исполнением долга". Второе составляющее - подспудное чувство вины и досады, что он, будучи "таким здоровым и умным", может, хоть и не вольно, вселить в другого мысль о его собственной ущербности. И ещё - он же видел это просветление, когда Николай, практически стал прежним - здравомыслящим и складно говорящим; или это было... что? Показалось, потому что хотелось? А как хотелось бы...

Весь этот замес так и остался с Виктором навсегда. Он только преобразовался в несколько скрытую форму, когда через несколько недель Николай покончил с собой, спрыгнув с крыши своего дома. Несколько позже Виктору пришло в голову, что перед тем, как спрыгнуть, Николай стоял на том самом месте, с которого они в детстве с превосходством смотрели на разрешеченные окнами домов, в которых жили, входя и выходя, такие маленькие люди.

* * *

А потом умерла баба Сара. Рак. Виктор не плакал, наверное, лет с пяти, но тут... Он плакал намного больше Михаила Захаровича. Как истинный внук, у которого умерла бабушка.

Вскоре он с удивлением узнал, что Михаил Захарович уволился из университета. Но ещё больше он удивился - не сказать, охренел, - когда Михаил Захарович сказал ему, что уезжает жить в деревню, километров двести от города, где нашёл хороший дом.

"Я не могу здесь жить без Сарочки, Вить. Я на кухню не могу зайти - её там нет. Я возненавидел нашу квартиру без неё. Больше не хочу быть здесь".

Он продал квартиру, предварительно отдав Виктору большой книжный шкаф и позволив выбрать книги, которые Виктор хочет иметь. Пришлось подключать знакомых парней, чтобы перетащить всё это.

Они решили, что будут обмениваться письмами - настоящими, как когда-то, практиковать эпистолярность. И дедушка уехал.

* * *

Дядя Олег помог Виктору устроиться в такси. Был знаком с хозяином компании. Виктор был доволен. Никакого желания "работать по профессии", о чём он имел очень смутное понятие, у него не было.

Прежде всего, оказалось, что он не так уж хорошо знает свой город. Хорош таксист, который, услышав адрес, спрашивает "А это где?"! Пришлось по-быстрому заполнять пробелы в знании городской планировки и топографии, запоминать названия улиц (частенько довольно нелепые) и их расположение в районах города. Город был разделён рекой на две неравные части. Виктор жил на правом берегу, где располагался "центр" и основные спальные районы. Вся основная "городская жизнь" протекала именно здесь. На левом же берегу, откуда город, вообще-то, и начался, очень мало, что изменилось с прежних времён. Казалось, что время там просто остановилось. По крайней мере, так казалось Виктору.

Когда он приезжал на тот берег, у него появлялось ощущение, что он совершил нырок во времени лет этак на пятьдесят назад. И ничего романтичного в этом не было. Двухэтажные кирпичные дома с облезлыми, некогда жёлтыми или красноватыми, стенами, крытые шифером, многие листы которого перекосились или даже переломались. Представлять, как людям живётся в этих домах со старыми окнами, которые разделялись рейками на шесть небольших квадратов - было довольно муторно. И от того, что в этих домах жили абсолютно современные люди, становилось ещё печальнее. Была там улица с такими домами и с совершенно неподходящим для неё названием - Прогрессивная. Просто издевательство! Всяческий прогресс там был похоронен несколько десятков лет назад. И, похоже, - заодно с календарём.

Когда Виктор проезжал по этой улице и смотрел на проходящих по ней людей, у него появлялось ощущение, что он видит не реальную жизнь, а какую-то глобальную инсталляцию; будто кто-то взял страницу с фотографией улицы из старого журнала "Работница" и наклеил на неё силуэты людей, вырезанные из современных глянцевых фотографий. Оригинально? На фонаре бы повесить этого "инсталлятора"! На современных фонарях, правда, вешать не очень удобно, но расстараться стоило бы.

И это всё - реальность, чёрт бы её побрал! Реальность, которая не поддаётся изменениям, и не меняется сама. Что может быть хуже?

В проёмах между домами можно было видеть запущенные дворы, где на погнутых и проржавевших турниках, качелях, и в развалившихся песочницах возились дети. Всё бы ничего, вот только их детский мир был точно таким же, как и у их родителей. И даже, как у их молодых бабушек. И это уже не "добрая традиция", это - стагнация.

Возможно, к достоинству этой улицы можно было отнести то, как над проезжей частью смыкаются кроны растущих на обочинах тополей, создавая этакий шатёр. Смотрелось это действительно довольно мило. Вот только было известно, что все эти тополя уже старые, больные, с легко ломающимися под резким ветром ветвями, и скоро их всех спилят. И тогда над всем этим распрострется небо, подчёркивая убогость "отороченной" пнями улицы.

Почему-то Виктору никак не удавалось оставаться безразличным, когда он смотрел на левобережные улицы из окна своей машины. Казалось бы, какое ему дело до этой чужой жизни? Но есть что-то печальное, когда видишь современных, модно одетых девушек и женщин, которые входят или выходят из подъездов с перекошенными дверями и выщербленными ступеньками. Им бы выходить из подъездов с кодовыми замками или с домофонами. А так появлялось ощущение, что они входят в эти кривые проёмы и тут же исчезают, потому что представить, что они живут (и как они живут) внутри этих гибридов домов с бараками было очень трудно.

Хуже этого был только частный сектор. Виктор и не подозревал, что в их городе так много частных домов с небольшими огородами. В этих обширных застройках не было ничего деревенского. Они скорее напоминали пригородные "садово-огороднические общества". Вот только люди там жили постоянно. И ещё - они искренне считали себя городскими жителями.

Но на самом деле они не были ни горожанами, ни "деревенским"; они были где-то между, неся на себе как бы смазанные друг другом печати жизни городской и жизни деревенской. В этом было что-то мутационное.

Был на левом берегу район, застроенный панельными пятиэтажками. Там "пахло" семидесятыми годами двадцатого века. По крайней мере, такое впечатление они производили на Виктора. Неширокие улицы, обсаженные осинами, за которыми видятся серые пупырчатые стены "хрущёвок" с некогда прокрашенными коричневой краской межпанельными швами. Этакая декорация для телефильма эпохи застоя. По таким улицам только на четыреста двенадцатом "москвиче" ездить. "Мерседесы" и "Ауди" смотрелись там просто нереалистично.

В простонародье этот район называли "Пасекой". Быть может потому, что в окружении, хоть и не плотном, двухэтажных домов и домов барачного типа пятиэтажки вызывали ассоциации с ульями.

И именно в тот район Виктору частенько приходилось отвозить клиентов. Автобусное сообщение между берегами оставляло желать лучшего, так что люди, особенно поздними вечерами, иногда в складчину, нанимали такси, чтобы добраться до дому. А те, кто не мог позволить себе тратить деньги на такси, а таких, скорее всего, большинство, должны были проживать свою жизнь в этом своём райончике? Виктору этот риторический вопрос добавлял тоскливости в его восприятие левобережной действительности.

Но и на его "родном" правом берегу было чему удивиться. Расширяясь, город поглощал близлежащие деревни, превращая их всё в тот же "частный сектор". И окраины в разных частях города были разными. Там, где город наползал на деревни, он как бы сходил на нет, теряя "этажность", будто истончаясь, как насыпь из песка, ссыпающаяся в стороны.

В других местах город "затаптывал" пригородные поля многоэтажками расширяющихся спальных районов. Может потому, что Виктор сам жил в таком районе, он так ярко воспринимал контраст между разными частями города. А может и не поэтому. В любом случае, ездить ему приходилось повсюду.

Постепенно Виктор перестал воспринимать городские районы с точки зрения "а как тут живётся?". Человек не может, да и не должен, примерять на себя атмосферу чужой жизни. Отчасти, наверное, на этом сказалось и то, что Виктор постоянно имел дело с людьми. Эти люди были разными, но эта разность не зависела от того, где они жили. Ему доводилось подвозить и "крутого братана", который жил в частном доме с туалетом в огороде, и зачуханного вида очкарика, живущего в элитном жилом комплексе. Догадайтесь, в ком из них было больше понта.

А ещё, люди по-разному вели себя во время поездки. Большинство, честь им и хвала, молчали, глядя в окно и думая (или не думая) о чём-то своём. Но ведь некоторые так и норовили завязать разговор. И вот тут приходилось выкручиваться. Жутко раздражало.

Немногим лучше было, когда клиенты общались между собой. Иногда они несли такую чушь, что Виктор с трудом подавлял в себе желание влезть в разговор и.... С какой горячей убеждённостью люди могут провозглашать невероятные глупости! А некоторые иногда ещё норовили получить подтверждение своей правоты у молчаливого таксиста, уверенные, что он непременно согласится с услышанными "умными" доводами.

Но хуже всего была "золотая молодёжь". Эти сопливые выпендрёжники иногда заставляли его скрипеть зубами. "Крутизна" некоторых деток состоятельных родителей доводила его до тихого бешенства. Но, в конце концов, Виктор нашёл отдушину в том, что начал забавляться, изящно сбивая спесь с чересчур заносчивых "элитных щенков и кошечек".

Однажды, у ночного клуба, к нему сели пьяные парень с девицей. Кое-как, путаясь в собственных ногах, они умастились на заднем сиденье, и парень театрально произнёс:

"Шеф, к "Светлым ручьям". И с ветерком!".

"Ты забыл сказать "два счетчика!". Не говоря уже о "пожалуйста", - не оборачиваясь, сказал Виктор, трогая машину.

"Чего?!", - с удивлённым возмущением протянул парень и не очень разумно подался по направлению к обнаглевшему водителю. Там он чуть не ткнулся носом в кулак, немногим меньше его головы. Всё так же, не отрывая глаз от дороги и внушительно покачав кулаком в воздухе, Виктор сказал:

"Сделай милость - захлопнись".

Остальной путь они проделали в тишине, нарушаемой лишь шорохом ткани и шепотом девушки. Перед тем, как выйти из машины, парень кинул на переднее сиденье мятые банкноты со словами "Сдачи не надо".

"А кто бы тебе ещё сдал!", - басовито усмехнулся Виктор.

Парень, уже наполовину выйдя из машины, не найдя ответных слов, вяло дёрнулся обратно, но девушка вытолкнула его наружу, бросив укоризненный взгляд в сторону Виктора. Дождавшись, пока они захлопнут дверцу, Виктор плавно взял с места, вяло гадая, сколько ещё засранцев может жить в этом "зассанном" комплексе.

Как-то, колеся по городу в ожидании клиентов, Виктор увидел стоящую на тротуаре группку из двух женщин и трёх девушек; одной из женщин оказалась тётя Марина. Она заметно прибавила в весе, но при этом отнюдь не выглядела растолстевшей. Наверное, потому, что её грудь стала ещё больше (!) и смотрелась просто невероятно. Чёрт-те в какой раз Виктору подумалось, какая же она красивая женщина.

Присмотревшись к девушкам, Виктор с некоторым удивлением осознал, что одна из них - Лиза. Он прикинул в уме, что сейчас ей должно быть лет пятнадцать. И уже в этом возрасте было очевидно, что она вся "пошла в маму". За исключением лица, она выглядела старше своего возраста.

На удивление зрелое тело (хотя, наверняка, оно всё ещё продолжало развиваться) с чётко выраженным бюстом, с плотными руками и ногами без торчащих локтевых и коленных косточек, и со слегка округлым животиком, обтянутым чёрной кожей не слишком короткой юбки.

Когда Виктор посмотрел на её красивые ноги плотно обтянутые светло-коричневыми чулками (всё-таки, скорее всего, колготками, при том - из модных), ему вспомнилась худенькая девчонка в жёлтых приспущенных колготках. Что не говорите, а есть что-то поразительное в человеческой природе.

Когда он вышел из машины и поздоровался, тётя Марина даже слегка приобняла его, что не смогла бы сделать, не прижавшись к нему своей грудью (только спокойно!), и с искренней улыбкой глядя на него снизу вверх:

"Какой же ты здоровый стал, Витюша! Просто не верится!".

Виктор улыбнулся и кивнул на Лизу:

"Вообще-то, вот с этой барышней - тоже самое. И даже круче".

"Да уж, что крутая, то крутая", - с напускной печалью сказала тётя Марина.

Лиза, скорее всего, привыкшая к таким "укольчикам" матери и пропустив его мимо ушей, указала глазами на такси и спросила Виктора:

"Значит ты теперь таксист?".

"Ага!", - утвердительно кивнул Виктор.

"Лучше призвания не нашлось?!.

Виктор пожал плечами:

"Мне так хотелось. Я вообще, наверное, счастливый человек: всегда делаю то, что мне хочется".

"И ты решил стать "бомбилой"! - перебила его Лиза. - Класс! С бухих допкэш имеешь", - спросила она с ехидцей.

Тётя Марина посмотрела на дочь с лёгким укором:

"Какая же ты злая и ехидная, Лизавета!".

Но Виктора позабавила эта полудетская заносчивость. Подойдя к Лизе поближе, так, что ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо, а не в солнечное сплетение, он сказал, стараясь оставаться серьёзным:

"Ну, всё зависит от обстоятельств".

Так и не решив наверняка, шутит он или нет, Лиза, почти неощутимо оттолкнувшись руками от его груди (вроде коснулась, а вроде и...), отступила на пару шагов назад, что позволило ей посмотреть на Виктора почти прямо, что нередко позволяет представительницам женского пола смотреть на мужчин как бы свысока.

"Ты не боишься признаваться в склонности к преступлению, балабол?", - спросила она почти снисходительно.

"Не боюсь, - сказал Виктор с кривой ухмылкой. - Не докажешь".

Лиза обречённо закатила глаза и вздохнула:

"Наглый потенциальный преступник".

Наконец, Виктор позволил себе рассмеяться.

"Ну, ладно, со мной всё ясно. А ты сама-то решила, чем хочешь заниматься по жизни?".

Лиза тут же приняла гордый вид, по которому сразу стало понятно, что у неё уже есть твёрдое решение по этому вопросу.

"Думаю, чем-нибудь, связанным с рекламой. Конечно, не в качестве модели, - отмела она никем не высказанное предположение, - а в сфере менеджмента и всё такое. Там ведь такие бабки вертятся", - закончила она, то ли мечтательным, то ли обречённым тоном.

Тётя Марина только неопределённо покачала головой, а вторая женщина обратилась к Виктору:

"Вот об этом они только и думают - "бабки" и... хорошо хоть не дедки, а парни. Вот до твоего появления мы как раз спорили насчёт "рано - не рано". Они считают, что уже взрослые и им всё можно, но мы-то.... А ты что думаешь по этому поводу?". - Она посмотрела на Виктора с явной надеждой.

Одна из девушек раздражённо покачала головой, а другая вместе с Лизой посмотрели на Виктора с выражением "Ну-ну!".

Виктору не надо было "выкручиваться", поскольку на этот счёт у него было сложившееся мнение, которое он и высказал:

"Ну, знаете, если захотят и решатся - фиг, чем их остановишь. Пытаться - себе дороже. Только нервы потрепать".

Его ответ явно не понравился женщине, Зато девчонки-девки облицовались ехидно-довольными усмешками.

В этот момент из его машины донесся женский голос слегка искажённый шипением рации:

"Пятьдесят второй, ответь! Пятьдесят второй! Витька, бугай чёртов, где тебя там носит?!".

Наскоро попрощавшись, Виктор залез в машину и взял рацию.

"Я здесь, ласточка. Чего расчирикалась?!".

"Ты где сейчас?".

"На "Пятьдесят лет".

"Заказ на Мичурина, тридцать четыре "б". Бросай кадрить уличных девок \и ехай туда".

"Насчёт уличных девок - ты меня, да и их тоже, нещадно обижаешь, лапочка. Ты бы их видела! А так - я уже в пути".

"Так всё-таки это были девки!", - с напускной печалью в голосе констатировала "ласточка-лапочка".

"Если быть точным, это были две женщины, одну из которых я знаю с детства, и их малолетние дочери. Так что не с одной из сторон мне ничего не "светило". Исключительно визуальное удовольствие".

"Надеюсь, ты там не ослеп окончательно?". - Виктор хотел уже ответить, но тут в рации раздался возмущённый мужской голос:

"Кончайте балаболить в эфире, черти! Маша, к мужику неровно дышать надо в упор, а не сопеть на расстоянии".

"Очень надо! - возмутилась диспетчер. - Он вообще не в моём вкусе. Всё, отбой!".

Улыбнувшись, Виктор отключил рацию. Самое забавное было в том, что Маша, маленькая и худенькая особа лет двадцати пяти, действительно была равнодушна к Виктору, как к мужчине. Она вообще мужиков не очень жаловала. Не в силу какой-нибудь извращённости, а просто потому, что вот так у неё сложилось (или не сложилось). Но, зная это, все мужики, как ни странно, относились к ней очень хорошо. И они всегда предупреждали новичков (так было и с Виктором), чтобы те даже и не пытались "подваливать" к Маше. Она у них была как "дочь полка".

* * *

Сначала, письма, которыми обменивались (не часто) Виктор и Михаил Захарович, были, практически, никакими - что-то типа обзора произошедшего с ними или с их общими знакомыми. Но постепенно у них обоих накапливалось что-то, о чём хотелось поведать, высказаться. И их письма перестали быть вынужденными "писульками", превратившись в Письма.

Из письма Михаила Захаровича, написанного во второе лето его жизни в деревне:

"...Я не хочу сказать, что теперь я стал ближе к природе, приобщился, так сказать, вечному и исконному; я просто осознал, как далёк и даже чужд всему этому... изначальному. Мне, конечно, очень нравится гулять по окрестным лесочкам и лугам, ходить по наезженным двухколейным дорогам с заросшими травой межкалейными хребтами; но если для местных жителей это всё привычная обстановка, то для меня это почти экзотика. Наверное, постепенно, я привыкну к этому (привык же я к туалету во дворе), но не думаю, что смогу по-настоящему вжиться в это. Но это меня отнюдь не огорчает и не заставляет жалеть о сделанном мною выборе...

...Оказалось, что я, человек образованный, вроде бы даже интеллектуал, чертовски мало знаю об элементарных вещах, и ещё меньше, что умею делать! Благо, одна из местных жительниц, добрая душа, просветила меня насчёт того, как выращивать картошку и прочие овощи. Честно говоря, я подозреваю, что в этом году мне ещё не видать дельного урожая, и придётся, как в прошлую зиму, покупать овощи у местных, но зато мне теперь снова есть, чему учиться...

...Забавно, но мне не хватает кого-то, кого я мог бы учить. Я не имею в виду, что мне хочется вернуться к преподаванию в университете; но мне хотелось бы... помочь кому-нибудь сформироваться, как это получилось с тобой (ведь получилось?). Может быть в этом есть что-то патологическое? Не знаю. Но я намерен отучить себя от этого стремления. Я объявляю это признаком высокомерия и мании величия...".

- - - -

В то лето Виктор не смог съездить к Михаилу Захаровичу. Его просто накрыла волна мелких заморочек и проблем. И все они были, в соответствии со словами, женского рода.

Прежде всего - мать, вслед за одной из подруг, купила содовый участок в пригороде. К сорокету у неё, видите ли, появилась тяга к огородничеству. И конечно, по её твёрдому убеждению, Виктор был обязан помогать ей в её садоводческих делах. А поскольку Виктора не очень радовала перспектива проводить летние деньки, вкалывая на грядках, между ними нередко происходили порывистые ссоры. Мать несколько истерично заявляла, что она "вырастила, выкормила его такого здорового" и теперь... бла-бла-бла. Его доводы насчёт права на личную жизнь воспринимались как оскорбительная наглость. В конце концов, ему приходилось, зло сжав зубы, торчать на долбанном огороде, выполняя указания матери.

Но с уборкой урожая его мучения не кончились. Просто удивительно, как человек может зациклиться на плодах (в буквальном смысле) трудов своих. Отношение к собственноручно выращенному урожаю иногда может доходить до уровня лёгкого помешательства. Например, мать, прекрасно зная, что Виктор не любит огурцы и всяческую там "зелень", одуряюще регулярно предлагала ему именно это. А когда он отказывался, она начинала настаивать, чтобы он "распробовал", что это очень вкусно (а уж как полезно, и, главное, СВОЁ!), и что он просто ничего не понимает. Всё это нешуточно его бесило.

Вот, что значит "распробовать"? Будто он никогда огурцов не пробовал! Ну, не нравятся они ему, и всё тут! Или "распробовать" значит - пихать в себя до тех пор, пока не привыкнешь и не начнёшь жрать то, что тебе навязывают? Нет, некоторые люди умудряются и кота приучить жрать огурцы. Но ведь это неестественно! Он, конечно, не кот (а люди огурцы таки едят), но почему он должен есть то, что ему не нравится?!

А тут ещё Кристина начала "гнуть понты". К тому времени они встречались уже больше года, и всё было мило и приятно. Она была симпатичной, с красивым телом, и с неисчерпаемой сексуальной энергией. Секс она обожала. Причём, во всех видах. Так что встречаться с ней было... заебись.

Виктор познакомился с ней на одной вечеринке в модном развлекательном центре, куда друзья затащили его чуть ли не силой (честно говоря, сил на это ни у кого не хватило бы - он просто согласился от скуки). А поскольку парень он был видный (метр девяноста восемь: попробуй, не заметь!), интересом со стороны девушек он обижен не был. И хотя Кристина была нормального, для девушки, роста - чуть за метр семьдесят, - Виктору она казалась, как, впрочем, и большинство остальных, маленькой, что добавляло ей привлекательности в его глазах. "Маленькая", но с такой развитой грудью - что может быть лучше?! К тому же девушка оказалась "без комплексов" и...

И вот теперь эта "девушка без комплексов" явно начала претендовать на дальнейшее развитие их отношений. Участились разговоры насчёт того, сколько можно "встречаться, чтобы потрахаться, и потом разбежаться". Появились капризы, претензии, и даже отказы. Если раньше было что угодно, как угодно, и сколько угодно - то теперь требовалось не "предлагать и получать", а уговаривать и чуть ли не умолять.

Для Виктора стало очевидно, что таким, по его мнению - довольно нелепым, образом Кристина пытается перевести их отношения в "законно-семейные". Но, во-первых, какой дурак поведётся на условие "поженимся - тогда буду давать"? Если судить по разговорам с "женатиками" - всё там происходит с точностью до наоборот. А во-вторых, и это самое главное, Виктор просто не хотел создавать семью. Именно так - не "не был готов" (такое затасканное шаблонное оправдание для слабых), а элементарно НЕ ХОТЕЛ. Может быть, к нему подходил другой избитый шаблон - "не нагулялся", а может, всё было гораздо сложней. Как знать, как знать.

В конце концов, он решил, что с Кристиной, к некоторому его сожалению, надо расстаться. Сначала он пытался придумать, как бы это сделать поаккуратней, но потом, махнув рукой, при очередном напряге между ними, сказал на прямоту:

"Слушай, давай решать - или мы спокойно встречаемся, как раньше, или просто разбегаемся. Либо между нами есть нормальные отношения, либо их нет".

"Но я и хочу нормальных отношений, - выпалила Кристина, - а не только свиданий ради секса. Я обожаю секс, ты это прекрасно знаешь, но мне нужно что-то ещё. Так уж мы бабы устроены".

Виктор выдержал небольшую паузу, потом тяжело вздохнул:

"Но, понимаешь, я ещё не хочу жениться. Не потому, что на тебе, а вообще - не хочу".

"А ещё потому, что на таких, как я, не женятся, да? - криво усмехнулась Кристина, презрительно нахмурив брови над увлажнившимися глазами. - Конечно, приятно иметь дело с "давалкой", минетчицей, "блядью хоть куда", но иметь такую в качестве жены - боже упаси, так ведь?!".

Честно говоря, в глубине души, Виктор так и считал. И он не стал переубеждать Кристину, что всё совсем не так. Так и не позволив слезам просочиться сквозь накрашенные ресницы на пухлые щёки, Кристина кивнула на дверь и тихо сказала: "Пошёл к чёрту отсюда". Потом она отвернулась к окну и уставилась в одну точку на асфальте широкого проспекта, которая постоянно исчезала под проезжающими машинами.

Виктор тихо подошёл к ней сзади и обнял, привычно уместив ладонь на её груди. Не отрывая взгляд от асфальта, Кристина тихо спросила:

"Хочешь трахнуться, типа, на прощание? Перебьёшься. Проваливай".

Медленно разомкнув объятия, не говоря ни слова, Виктор пошёл к входной двери, испытывая печальное облегчение.

Поскольку жили они в разных районах, и Кристина работала продавщицей в магазине, который находился всего в двух остановках от её дома - вероятность их случайной встречи была невелика. Да и нельзя сказать, что Виктор перенёс бы этот их разрыв тяжелей, если бы им с Кристиной приходилось бы сталкиваться друг с другом. Следует признать, что он вообще не переживал по этому поводу. Было, конечно, что вспомнить приятного, связанного с Кристиной, но ведь всё проходит, как гласит мудрость.

* * *

Этим летом Виктор поехал к Михаилу Захаровичу. Добираться оказалось не так уж просто. Автобус до большого посёлка, потом другой автобус до большой деревни, а потом семь километров как повезёт. В буквальном смысле. Или не повезёт.

Виктора с полдороги к деревне подвёз - на вид "вневозрастной" - мужик на старой Ниве. Это была радостная встреча. И мужики могут соскучиться друг по другу. Они начали говорить во дворе, и продолжали, зайдя в дом, пока Виктор распаковывал сумку, когда они сели за стол в большой комнате.

Через некоторое время из сенец донеслись быстрые шаги, и послышался детский голосок:

"Дядя Миша, вы дома?!".

В комнату, где они сидели, влетела белобрысая девчушка лет десяти в развевающемся платьице из тонкой ткани. Увидев Виктора, она резко остановилась, явно смутившись перед незнакомцем. Михаил Захарович радостно улыбнулся юной гостье:

"Здравствуй, Катюша. Вот, познакомься, это тот самый двоечник и драчун, про которого я тебе рассказывал".

"Привет". - Виктор приветственно махнул рукой.

"Здрасьте, - поздоровалась девочка, всё ещё смущённо, но уже с некоторым интересом рассматривая Виктора.

Её взгляд был изучающий и слегка удивлённый. Он позабавил Виктора. Давненько он не сталкивался с девчонками - реальными, по возрасту, - и это подзабытое ощущение его присогрело.

"Я тебя пугаю что ли?", - спросил он, чуть улыбаясь.

"Да нет, - сказала она с некоторым сомнением. - Просто вы... похожи на комбайнёра, - сказала она, а потом, наверное, не сдержавшись, совсем тихо добавила: - Здоровый такой".

Тут мужчины расхохотались во всю мочь, отчего девчушка смущённо заулыбалась, не очень понимая, какой именно реакцией на её слова вызван этот смех. С этими взрослыми никогда не понятно, что они действительно имеют в виду, когда общаются с детьми. Отсмеявшись, Виктор сказал:

"Вообще-то, ты не далека от истины. Я собираюсь работать водителем; правда, не комбайна, а всего лишь такси".

Светлые бровки Кати взмыли вверх.

"Такси? После колледжа на такси?".

Похоже, в её представлении колледж бы ВУЗом.

Виктор развёл руками, изображая смущение:

"Вот так!".

Катя только пожала худыми плечиками и покачала головой.

Тут из кухни донёсся тихий шорох. Это оказался стриженый ёжиком пацанёнок, меньше Кати, в замызганной одежонке и с практически такой же грязной мордашкой. Увидев его, Катя громко и возмущённо выдохнула:

"Опять ты?! Я же тебе сказала - не ходи за мной больше! Отстань!".

"Вы опять поссорились?", - несколько обречённо поинтересовался Михаил Захарович. Катя обернулась к нему с тем же возмущением:

"А он опять за своё! Надоел уже до смерти!".

Виктор рассматривал тщедушного пацанёнка, пытаясь угадать, что такого он мог отчебучить, чтобы "надоесть до смерти" девчонке, которая явно доминировала над ним. Поскольку ему в голову так ничего и не пришло, он решил спросить у Кати:

"И что же такого он "опять" натворил?".

Явно поколебавшись несколько мгновений, Катя, со вздохом, объяснила:

"Он постоянно подбегает ко мне и задирает мне платье. А потом хохочет, как дурак. Да он и есть дурак!".

На этот раз вздохнул Михаил Захарович:

"Катюша, я же говорил - не нужно постоянно твердить, что Слава - дурак. Плохо будет, если он сам в этом уверится и привыкнет к этому мнению".

Катя раздражённо пожала плечами:

"Тогда, пусть не ведёт себя как дурак. Да и кто он ещё, если делает что попало, и не понимает, когда ему говорят, что так нельзя?".

Виктор подошёл к Славке, присел перед ним на корточки, и попытался поймать взгляд его блуждающих глазёнок. От этого мальчишка ещё больше разнервничался и начал вертеть головёнкой, будто что-то ища. В конце концов, Виктор взял его за подбородок и "зафиксировал" его мордашку прямо перед собой.

"Тебе никто не говорил, что девочек обижать нельзя?", - спросил он спокойно.

Славка дёрнул плечами:

"Но я же её не бью".

"Попробовал бы только!", - возмущённо фыркнула Катя.

"Но обидеть можно и другим, - продолжал Виктор, пытаясь быть спокойно убедительным. - Задирая ей платье, ты унижаешь и оскорбляешь её".

Славка снова пожал плечами:

"А что такого? Подумаешь!".

"Ну, если в этом нет ничего "такого", зачем ты это делаешь?".

Славка расплылся в довольной улыбке, но ничего не ответил.

Не дождавшись вместе с Виктором Славкиного ответа, Катя обречённо махнула рукой и повернулась к Михаилу Захаровичу:

"Я что пришла - там в наш ларёк завезли сахар, и мама спрашивает, вам взять, и сколько? Если надо - она возьмёт, и вечером занесёт вам".

Михаил Захарович кивнул головой и полез в старый сервант, оставшийся от прежних хозяев.

"Я тебе сейчас дам денег, пусть мама купит мне пять килограмм. Но сама пусть не тащит. Мы заглянем к вам вечером и... - он заговорщицки кивнул на Виктора, - и пусть он тащит".

Катя, зажав деньги в кулачке, согласно кивнула и выбежала из дома. Славка суетливо поспешил за ней. Со двора донёсся Катин возмущённый голосок:

"Не ходи за мной, кому сказала?! Отстань! Не люблю тебя больше!".

Выглянув в окно, Виктор увидел, что Катя быстро вышагивает по улице, держа голову подчёркнуто прямо, гордо. Славка понуро плёлся за ней на некотором расстоянии. Михаил Захарович тоже подошёл к окну, посмотрел вслед удаляющимся детям, и печально покачал головой.

"Безнадёжно?", - спросил Виктор, как спрашивают об очевидном.

"Совершенно, - ответил Михаил Захарович, не отрывая взгляд от дороги. - Шесть лет, ни читать, ни писать не умеет, и никакого стремления учиться не наблюдается. И мать и отец у него алкоголики, так что никого он не заботит. Нина - Катюшина мать - подкармливает его, и иногда даже моет его в своей бане. Да и Катюшка, нет-нет, да присмотрит за ним, чтобы он чего не выкинул. Она вообще на удивление заботливая девочка, но с этим обормотом... ну, ты сам видел". - Виктор, промолчав, только понятливо кивнул.

Вечером они пошли, чтобы забрать сахар. Идти надо было совсем недалеко, но и пройденных ими дворов хватило, чтобы у Виктора сложилось довольно муторное впечатление о деревенской атмосфере. Большая часть дворов заросла высокой травой, из которой торчали всякие ржавые железяки с непознаваемым прошлым, но выразительно обозначающие настоящее. В этой траве были протоптаны узкие тропинки, ведущие от покосившихся калиток к так же покосившимся входным дверям. За давно немытыми стёклами сгущалась атмосфера такой утлой жизни, что Виктора даже слегка передёрнуло, когда он представил, как в ней живётся.

После этого дом Нины показался просто образцово-показательным. До блеска вымытые окна в обрамлении недавно выкрашенных ставен, чистый двор, поросший мелкой травкой, на которую так и хотелось завалиться, и всё, на что падал взгляд, несло печать чистоты и аккуратности. Прекрасное состояние дома и остальных построек было тем удивительней, что, как сказал Михаил Захарович, Нина уже давно жила без мужа.

Сама Нина была ещё довольно молодой - чуть за тридцать, - симпатичной женщиной. Правда, при первом взгляде, она казалась несколько старше своего возраста, но это было обусловлено только непривычностью Виктора, городского жителя, к другой естественности, которую накладывает на женщин постоянная жизнь в деревне. Но при разговоре её симпатичное лицо так оживлялось, а голос был таким звонким, что становилось очевидно, как она молода.

Нина была одета в простенький, не доходящий до колен халатик; явно новый, и такой чистый, что было очевидно - она надела его специально к их приходу. Виктор не смог не заметить, что она была без лифчика и её объёмная, немного опущенная грудь тяжело колыхалась при движении из стороны в сторону. И вообще, с точки зрения Виктора, она была идеально сложенной женщиной. Плотные, но не толстые, руки и ноги, отнюдь не тонкая талия со слегка выступающим животом всё-таки подчёркивалась объёмными бёдрами и ягодицами. В меру пухлое, без всякой косметики лицо в обрамлении тонких светлых волос. У Виктора даже мелькнула шальная мыслишка, что ради такой женщины стоит переехать жить в деревню.

После того, как Михаил Захарович представил их друг другу, Нина пригласила их в дом. Несмотря на её протесты, они всё-таки разулись, не желая топтать свежевымытый пол. В доме, на кухне, сидел Славка и, сопя, уминал лапшу с мясной подливкой. Из комнаты, которых в доме было две - по разные стороны кухни, вышла Катя, держа в руке деньги - видимо, сдачу. Отдав деньги Михаилу Захаровичу, она указала Виктору на стоящий на полу пакет:

"Вот сахар".

Виктор кивнул и взял пакет в руку. Нина всплеснула руками:

"Да погоди ты, торопыжка, людей выпроваживать! - А потом обратилась к мужчинам: - Может быть, останетесь с нами поужинать? Особых разносолов, конечно, не обещаю, но всё разнообразие к вашей холостяцкой кухне".

Михаил Захарович отрицательно покачал головой:

"Нет, Нина, спасибо. Мы пойдём. А вот завтра милости просим к нам, на шашлыки. Часам, этак, к пяти".

Нина и Катя вышли, как были - босяком, на крыльцо, чтобы, попрощавшись до завтра, проводить мужчин. Нина некоторое время смотрела им вслед, а Катя переводила взгляд с удаляющихся мужчин на мать, чтобы посмотреть, с каким выражением та смотрит вслед этому здоровому дядьке. Ей было интересно, понравился он её маме, и если да, то насколько, и к этому примешивалось смутное опасение, что это может что-то изменить в их привычной жизни. Но по выражению Нининого лица невозможно было определить ничего конкретного.

Когда они немного отошли от Нининого дома, Виктор тихо спросил Михаила Захаровича про её мужа.

"Замёрз по пьяному делу несколько лет назад на полдороге из соседней деревни. А других кандидатов на роль её мужа здесь нет".

"Привлекательная, но одинокая несчастная женщина", - констатировал Виктор, запоздало почувствовав, что сказал банальность. Михаил Захарович неопределённо хмыкнул:

"Ну, насчёт "несчастной" мы не можем знать, а тем более - понимать, наверняка. Наш взгляд на женщин загружен таким множеством шаблонов, что, чисто по теории вероятности, мы иногда "попадаем в десятку" своими определениями, но это абсолютно ничего не значит".

Как ни странно, но для Виктора было что-то новое в этих словах его наставника. Вообще-то, они никогда специально не беседовали на тему противоположного пола. В подростковом возрасте Виктор стеснялся спрашивать о "запретных" вещах, связанных с женщинами, а потом он всё (как ему казалось) узнавал сам. И вдруг он понял, что его взгляд на женщин сформирован как у большинства остальных, а вот у Михаила Захаровича он очевидно иной, более расширенный и глубокий. Виктору подумалось, что в этой области он всё ещё "плавает в луже".

На следующее утро, замочив мясо с луком в майонезе, Михаил Захарович с Виктором пошли прогуляться на природе. Благо, чтобы попасть в лес, было достаточно пересечь огород и выйти в маленькую калитку. Правда, этот лесок был совсем небольшим; за ним начиналось луговое пространство с пологими спусками и подъёмами - этакие земляные волны, - с клочками небольших, по большей части - берёзовых, лесочков, состоявших иногда из трёх-пяти деревьев.

Когда они вошли в очередной лесок, Михаил Захарович остановился сам и остановил Виктора.

"Послушай, - сказал он совсем тихо, - настоящая природная стереофония. Такого больше нигде нет. Лучше вообще закрыть глаза".

Виктор так и сделал, и оказался просто в коконе звуков. Звуки шли отовсюду. Внизу шуршала трава, с боков, если медленно поворачивать голову, в ушах отдавались дуновения лёгкого ветерка, сверху шелестели листья и потрескивали ветки.

Звуковая палитра менялась, когда они выходили из-за деревьев на открытое пространство. Усиливался тембр ветра, приглушая уши для восприятия других звуков. А когда они спускались в небольшие ложки, их будто накрывало сверху мембраной, заглушающей звук оставшегося наверху ветра.

Пройдя совсем немного, они оказались на верху довольно крутого земляного взъёма, откуда открывался замечательный вид на протянувшуюся к горизонту природную перспективу. Небо залепляли ватообразные облака с серыми днищами, которые виднелись тем меньше, чем ближе облака опускались к горизонту. А обзор ставосьмидесятиградусной панорамы горизонта вселял в человека ощущение неизбывной грандиозности. Хотелось дышать как можно глубже.

Устроившись на этом пригорке, они довольно долго молчали, скользя взглядами по шедевру природного пейзажа. Казалось - этим можно заниматься бесконечно. Приятно было расслабленно лежать на травяном скате, обозревая природу, свободную от следов человеческой деятельности. Никаких построек, и даже обработанных полей.

Но, в конце концов, взгляд Виктора всё-таки наткнулся на следы человеческой жизни - повернувшись налево и чуть назад, он увидел берёзовую рощу, где в просветах между деревьями виднелись могильные оградки. Это было деревенское кладбище. Заметив, куда смотрит Виктор, Михаил Захарович сказал:

"Знаешь, чувствуешь что-то необъяснимо значительное, когда смотришь туда, где когда-нибудь будешь похоронен".

Виктор с лёгким удивлением взглянул на Михаила Захаровича.

"Разве вы хотите быть похороненным здесь?".

"Ну, если я доживу свою жизнь здесь, значит, и похоронят меня здесь".

"Но я думал, что вы хотите быть похороненным рядом с бабой Сарой".

Михаил Захарович слабо улыбнулся:

"Я, наверное, не очень правильный человек, потому что не вижу особой разницы в том, на каком расстоянии друг от друга будут покоиться наши бренные останки. Да и в загробную жизнь, как ты знаешь, я не верю, поэтому то, что я потерял Сарочку навсегда, мне уже ничто не облегчит".

Приятно проведя ещё пару часов на природе, ни о чём особо не разговаривая, поскольку было легко и приятно просто молчать, они решили вернуться домой, чтобы подготовиться к "званому" обеду.

Нина с Катей пришли, когда мужчины только разожгли дрова между несколькими кирпичами, которые должны были сыграть роль мангала. Нина, естественно, тащила целую сумку своей домашней снеди. Одета она была в простенькое светлое платье, с небольшим каплевидным воротом. Вообще-то, сначала она хотела надеть своё лучшее платье, которое обычно надевала по праздникам, но потом решила, что это будет... ни к чему, в общем.

А ещё в тот день её заботила одна вещь - чтобы никто не заметил, что она не выспалась. Прошлой ночью, печально ругая сама себя, она не могла уснуть до той самой поры, когда рассветная блеклость сначала вырисовывает окно в стене, а потом высвечивает предметы окружающей обстановки. Злясь на не дающие ей покоя ощущения, она, стараясь делать это как можно тише, чтобы не потревожить спящую дочь, вертелась в своей постели, пытаясь справиться с... господи, стыд то какой! Мужика ей, видите ли, захотелось!

Жила же себе спокойно столько лет, отмахиваясь от приставаний парочки вечно пьяных деревенских хмырей, и не испытывая потребности в "мужской ласке". А тут, на тебе! "Зачесалось", что ли?! Прям как.... Желание, злость, печаль, усталость. И она понятия не имела, как с этим справиться.

Но теперь, когда она сноровисто управлялась с продуктами, взяв, по сути дела, на себя распорядительные функции на кухне, ничто не выдавало её взвинченного состояния. А мелкую вибрацию в коленях, которая иногда, неожиданно, появлялась, заставляя напрягать ноги, чтобы они не подгибались, никто не замечал. И всё-таки Нина почувствовала некоторое облегчение, когда они, наконец, уселись за старый стол, вынесенный во двор.

Шашлыки получились отменные. И много. Даже Славке, который появился попозже, досталось до отвала; после двух шашлыков он ещё схавал полшашлыка, который, наевшись, отдала ему Катя. Виктор привёз с собой две бутылки хорошей водки, большую часть которой ему же и пришлось выпить. Михаил Захарович по жизни пил очень мало, а Нину, с непривычки да с недосыпу, довольно сильно "повело" после четвёртой рюмки, так что она сказала, что ей хватит.

Когда они оба убеждали Виктора, что при его комплекции ему не грех выпить больше их, во двор зашёл коренастый старик с удочками, чтобы пригласить Михаила Захаровича с собой на рыбалку. Старика, которого звали Афанасий Фролович, усадили за стол, и по его виду стало понятно, что ни на какую рыбалку он сегодня не попадает. Да рыба и до завтра подождёт - никуда не уплывёт. Вот с ним Виктор и "приговорил" остатки первой бутылки и всю вторую.

Вечер сложился замечательно. В прохладном вечернем воздухе звучали разговоры ни о чём, незаметно переключающиеся с одной темы на другую, а потом на третью, как-то связанную с первой, и никак со второй. Нина была рада приходу старика Афанасия, поскольку он несколько рассеял то взаимное внимание, которое неизбежно возникает между людьми, сидящими за одним столом. Правда, сначала она опасалась, что старик начнёт, кивая на Виктора, подмигивать ей, или наоборот, но тот ничего подобного не делал, увлёкшись тем, что насел на молодого и "новенького" со своими излюбленными темами.

Виктор был вынужден ему отвечать, стараясь быть как можно убедительней. И Виктор, с некоторым пьяным азартом, старался. А Нина с удовольствием слушала его, непривычную для деревенских, складную речь, ощущая расслабленность от алкоголя, приятное чувство сытости, и что-то ещё. Нечто, что как-то необъяснимо грело.

Когда заметно стемнело, дед Афанасий, с удочками и пустым садком, отправился домой, а с ним, по пути, отправился и Славка. Оставшиеся дружно сносили посуду в дом, где, игнорируя протесты мужчин, Нина всё перемыла. Потом, так же проигнорировав протесты, Виктор проводил "милых дам" до их дома. Они обошлись без сцены "прощания у калитки", простенько пожелав друг другу спокойной ночи и быстро разойдясь.

Войдя в дом, Нина закрыла дверь на небольшой крючок и осторожно прошла в комнату. Там Катя уже включила свет, и теперь старательно задёргивала оконные занавески. После свежего вечернего воздуха, несколько спёртая атмосфера дома почти сразу усилила её ощущение опьянения. Она мысленно укоряла себя, что согласилась выпить ещё "понемножку". А теперь - просто безобразие! Начав стягивать с себя платье, она тут же поняла, что сделать это, устояв на ногах, у неё не получится. Пришлось присесть (скорее - приупасть) на край кровати. Чёртово платье, хоть и не было таким уж облегающим, слезало туго, прилипая к покрывшемуся лёгкой испариной телу. Когда она, наконец, стащила его с себя, оказалось, что она, будто запыхавшись, тяжело дышала.

Отдышавшись, Нина как-то неловко завела руки за спину и начала возиться с застёжкой лифчика. Вот что значит отсутствие постоянной практики! Днём вообще пришлось просить дочь, застегнуть эту невидимую ей застёжку. Ну, не привычна она ко всем этим.... Но расстегнуть застёжку она смогла самостоятельно, с облегчением глубоко вздохнув, почувствовав освобождение от сдавливающей "сбруи".

Прислушавшись к себе, Нина поняла, что на поиски ночной сорочки и на её надевание у неё нет ни сил, ни желания. И на расправку постели, кстати, тоже. С удовлетворением, и даже некоторым пьяным умилением, посмотрев, как дочь расправила свою постель и переодевается в короткую ночнушку, аккуратно сложив снятые вещи на стуле, Нина, приподняв подушку, откинула постельное покрывало и забралась под него, думая, что не должна замёрзнуть под ним одним.

Вскоре Катя погасила свет и, тихо шурша, забралась в свою постель. Теперь можно было окончательно расслабиться. Как хорошо! Лёгкое жжение в области лба и некоторую тяжесть в животе можно было игнорировать, наслаждаясь лёгкостью от того, что большая часть тела практически не ощущалось мозгом. Да и сам мозг, по большей части, уже отключился, давая о себе знать только некоторыми образами и...! Спать! Сейчас же!

А Виктор ещё довольно долго оставался на улице. Вернувшись к дому Михаила Захаровича, он сел на забытый во дворе стул и откинулся на нём к стене курятника. Такого звёздного неба он ещё не видел. Такого в городе не увидишь. Невероятное множество звёзд. И Млечный Путь, про который он раньше только читал и который был в его сознании чем-то абстрактным, сейчас высвечивался над ним, вселяя в Виктора ощущение нереальности. Это было слишком грандиозно, чтобы можно было запросто поверить в то, что это всё существует на самом деле.

- - - -

Но человек неспособен слишком долго находиться полностью во власти одного, пусть даже очень сильного, впечатления. Так уж, видимо, устроен человеческий мозг. И постепенно мысли Виктора отслоились от продолжающегося созерцания неба и обратились к образу Нины. Виктор, не отрывая глаз от звёздного великолепия, попытался представить её, наверняка, уже лежащую в своей постели. Вот бы оказаться рядом и.... Вот взять, пробраться к её дому, тихо постучать в окно и.... И что? Сколько там окон в доме? Пять, кажется. И в какое из них постучать? Да и вообще - глупости это всё!

Осознав, что, всё ещё глядя в небо, он уже не видит никаких звёзд, Виктор встал на ноги, несколько раз глубоко вздохнул, и, прихватив стул, зашёл в дом. Михаил Захарович уже лёг, оставив, однако, свет включённым. Когда Виктор вошёл в комнату, Михаил Захарович приоткрыл глаза и посмотрел на него без особого выражения. Несмотря на отсутствие вопросительности во взгляде старого наставника, Виктор, чуть усмехнувшись, сказал:

"Нет, я не пытался "подбить клинья" к "простой деревенской бабёнке". Я сидел во дворе и пялился на звёзды".

"Да, такого неба в городе не увидишь", - сказал Михаил Захарович, закрывая глаза. А Виктору невольно подумалось, что именно такую женщину, как Нина, в городе тоже вряд ли встретишь.

Раздевшись и выключив свет, Виктор осторожно, на ощупь, добрался до старого скрипучего дивана, на котором ему сказал стелить Михаил Захарович, дав, как-то явно "городские", постельные принадлежности. Темнота была абсолютной. Можно было поднести руку к самому лицу и ничего не увидеть. И тишина. Тишина, нагнетающая ощущение заложенных ушей, пока не пошевелишься и не услышишь произведённый тобой шорох. Интересно, как же тогда здесь звучит соитие мужчины с женщиной? Так, всё, спать!

На следующий день, около полудня, Нина заглянула к ним, чтобы пригласить пойти с нею за клубникой, урожай которой в том году был просто невероятным. Но Виктор ещё дрых, а Михаил Захарович собирал только грибы, которые, впрочем, отдавал Нине, поскольку совершенно не знал, как с ними управляться. Надо сказать, что большую часть этих грибов Нина возвращала ему в солёном и маринованном виде. Что ни говорите, а было что-то чертовски тёплое в подобных отношениях между пожилым одиноким человеком и молодой заботливой женщиной. Видимо, развиться таким взаимоотношениям позволяет отсутствие сексуальной заинтересованности между представителями противоположных полов, уверенность в этом.

Когда Виктор, встав, завтракал, Михаил Захарович передал ему Нинино предложение. Сказав, что не собирается "заниматься собирательством", Виктор пригласил своего наставника просто прогуляться, как накануне. Но Михаил Захарович отказался, сказав, что чувствует себя после вчерашнего, хоть и выпил немного, не ахти как.

Виктор пошёл прогулять один, в самой глубине души надеясь (как пацан, ей богу!), что, возможно, встретит Нину. Рассудочно он подавлял в себе всякие там мыслишки, аргументируя тем, что понятия не имеет, где Нина собирает ягоду. К тому же, она может быть с дочкой, так что.... Но.... А вдруг...

Но Нина пошла за ягодой именно туда, где мужчины, как она знала, гуляли накануне, хотя основные земляничные "плантации" были в другом месте. Но она сделала всё, чтобы увеличить вероятность их с Виктором встречи. Проснувшись тем утром, она твёрдо решила, что попытается.... А там - будь, что будет. По крайней мере, всё будет ясно. В конце концов, пусть он или утолит эту её бесстыжую "охоту", или отобьёт напрочь. Всё облегчение.

Для "очистки совести" она позвала с собой Катю, прекрасно зная, что та терпеть не может собирать ягоду, и, всё-таки, на пару секунд забоявшись, что дочь согласится. Но Катя, естественно, отказалась, в который раз обижено возмутившись "ну, сколько можно...!". С этим всё получилось, как надо. А вот как...?

Нина, внутренне надсмехаясь над собой (ведёшь себя, как девчонка сопливая, ей богу!), старалась не заходить далеко и быть на виду... у кого? Вот не появится он, и что тогда? Тогда она пойдёт на дальний луг, чтобы не возвращаться домой с полупустым бидоном.

Издалека заметив Виктора, она, подавляя взбурлившие внутри эмоции, постаралась побыстрей, но при этом, чтоб без видимой спешки, добраться до ближайшего леска, где присела на толстый ствол поваленной берёзы, вытянув ноги и убедившись, что они не дрожат; по крайней мере, видимо.

Вскоре к ней подошёл Виктор, поздоровался, опустился перед Ниной на траву и заглянул в зелёный трёхлитровый бидон, наполовину наполненный довольно крупными ягодами.

"Такие заманчивые, - сказал он, вопросительно дрогнув рукой в направлении ягод: - Можно?".

"Конечно, - позволительно улыбнулась Нина. - А ты почему без посудины? Набрал бы ягод, привёз маме, она бы варенья сварила".

Виктор, пережёвывая ягоды, слабо махнул рукой:

"У неё не получается, как надо. В прошлом году она испортила почти всю ягоду, что вырастила на своём новом саду. Да их и было не так уж много. Лучше бы я их так съел. Да и лень мне их собирать, честно говоря".

"Ты прямо как моя Катька - тоже не заставишь".

"Значит, она дома осталась?", - спросил Виктор, бессмысленно оглядываясь по сторонам.

"Носится где-нибудь по деревне".

Господи, ну почему люди не должны обходиться без всех этих предисловий?! Почему просто не взять, и сделать то, что хочется?! Ведь так хочется! Во время их диалога Нина согнула ноги в коленях и не стала запахивать разошедшиеся полы домашнего халатика, в котором она была. Виктор сдерживал желание прикоснуться к её плотно прижатым друг к другу объёмным ляжкам, а Нина судорожно решала - ей самой раздвинуть ноги, чтобы дать ему понять, или подождать, пока он...? Два сомнения нос к носу. Точнее - нос к коленям. Какая нелепость!

В конце концов, женская решимость взяла верх. Нина наклонилась к Виктору, отчего в отвороте халата со специально расстёгнутой верхней пуговицей колыхнулась к его взгляду её грудь, взяла его левую руку и положила её на свою ногу, поближе к паху. Честно говоря, она такое в кино видела. Глупо? Плевать! Зато понятней некуда. И говорить ничего не надо. Или...

Нет, конечно, всё было понятно и очевидно. Но человеческий мозг имеет такую дурацкую особенность, когда одна его часть сознаёт, что уже можно действовать, а другая всё ещё сомневается. Самое подлое в этом - никогда не известно, что будет правильней.

Поэтому Виктор, не отрывая, однако, ладони от Нининой ноги, произнёс с некоторым колебанием:

"Послушай, Нина, я скоро уеду, и, честно говоря, неизвестно, когда приеду снова. Так что...". - Нина покачала головой, заставив его замолчать:

"Это не имеет значения. Я так хочу. Очень хочу. Можешь считать меня похотливой сучкой, блядью...".

На этот раз Виктор прервал её, накрыв её губы своими пальцами. Отняв его ладонь от своего лица, она удержала её в своей руке, встала с бревна, и повела Виктора за руку, как ребёнка, вглубь леска, за небольшую заросль кустарника. Приятно - вот так подчиняться. К тому же, когда ты подчиняешься - совесть твоя чиста.

Это в кино заниматься любовью на травке - романтично. На самом деле, это не так уж комфортно. Трава - это не однородный мягкий палас. Там всегда найдётся, чему поколоться и покарябать. Благо, что ощущения этих двух были слишком захлёстывающими, чтобы обращать внимание на покалыванье сухих травинок и крапиву под правой ногой.

После достаточно долгого периода сочных ощущений, еле-еле запахнув халат на бёдрах, Нина расслабленно лежала на спине, переваривая полученные ощущения и восстанавливая сбившиеся дыхание. Виктор не стал задавать дурацких вопросов, типа "тебе понравилось?". Всё и так было очевидно. Её тихое выражение удовлетворения было круче самых страстных воплей. Это не просто "слышалось", это ощущалось.

Через некоторое время Нина повернулась набок, опершись на локоть, лицом к Виктору. При этом её груди чуть свесились набок, одна на другую, притянув к себе восхищённый взгляд Виктора. Что не говорите, а женская грудь, большая женская грудь - делает женщину ЖЕНЩИНОЙ. Хотя, как говорят, это дело вкуса, о котором не спорят, и всё такое. Но какая же это прелесть. Виктор просто наслаждался созерцанием.

Откинув волосы со слегка покрывшегося испариной лба, Нина спокойно сказала:

"Спасибо тебе. Знаешь, у меня не было мужчины больше восьми лет. - Она слабо улыбнулась: - Да и вообще, как женщина я здесь интересую по-настоящему, разве что, Славку, который постоянно пытается за мной подсматривать".

Виктор усмехнулся:

"Так вы обе с дочкой жертвы этого малолетнего секс-террориста!".

Нина слабо махнула рукой:

"Я сама виновата. В прошлом году, ему было пять, я решила, что он ещё маленький и взяла с собой в баню мыться. А он там такими глазёнками на меня смотрел! А потом просто взял и, с таким заинтересованным выражение на мордашке, пощупал мою титьку своей ручонкой. Я даже не знала, как мне реагировать. Отвела его ручонку в сторону, по быстрому вымыла, и выставила в предбанник. Вот с тех пор он нас и донимает. Я уж и отчитывала его, и подзатыльников давала - ничего не помогает. Катька точно когда-нибудь его побьёт".

"Возишься с ним", - сказал Виктор с неопределённым выражением.

Нина слегка пожала плечами:

"Жалко ведь".

Виктор прошёлся взглядом по Нининому телу и улыбнулся:

"Впрочем, знаешь, ничего удивительного, что ты вызвала в нём такой интерес. Повезло же мерзавчику, надо признать. Чтоб в его возрасте, такую женщину, вот так...", - он игриво пощупал пальцами левую грудь Нины.

А потом они на пару собирали ягоду, обеспечивая Нине алиби (хотя, казалось бы, перед кем?) в виде полного бидона земляники. Затем Нина пошла домой, а Виктор остался посидеть на том самом пригорке, с которого открывалась замечательная природная панорама. Ему хотелось просто смотреть и ни о чём не думать. Ведь если начать размышлять о том, что произошло в тот день - можно оказаться в совершенно запутавшимся состоянии разума.

С одной стороны, конечно, он может считать, что совесть его чиста - она ведь сама предложила; прямо сказала, что "очень хочется". Но не вздумай из-за этого плохо о ней подумать! Виктору вспомнились слова Михаила Захаровича о том, что знать и понимать женщин наверняка мужчины не способны. Разве что - угадывать. Иногда. Но вот гадать о них - совершенно бесполезно.

Но с другой стороны - разве произошедшее не накладывает на него некоторой ответственности? Жила себе бабёнка спокойненько, восемь лет без мужика (удивительно, на самом деле, для её возраста), привыкла, наверное, что вот так, а тут он появился, "раздраконил" бабу, и скоро уедет. Ну и что прикажете об этом думать?

В конце концов, Виктор решил, что лучше вообще ни о чём не думать, лёг на траву и уставился в заляпанное перьевыми облаками небо. Дилемма о том, оба ли они "поймали момент", или он зазорно воспользовался этим самым моментом, отвалилась на задний план сознания. Впечатления о недавней близости с замечательной женщиной стали доминирующими в его сознании, приглушив балансирующие сомнения.

Эти сомнения и вовсе исчезли при их встрече на следующий день. Он не увидел в Нинином взгляде этого дурацкого выражения, которое частенько появлялось у тех девушек, с которыми ему доводилось переспать, и в котором было что-то наигранно-заговорщицкое - типа, они теперь сообщники. Ничего подобного. То же ровное отношение. А когда Нина, улучив момент, ибо Катя бегала поблизости, тихо сказала:

"Давай завтра, там же, но пораньше", - она сама прыснула от смеха, поняв, как нелепо, должно быть, это выглядит со стороны. Как в кино, ей богу! Виктор тоже тихо рассмеялся.

"Над чем смеётесь?", - поинтересовалась подбежавшая Катя.

"Над взрослыми шутками, - чуть-чуть высокомерно ответила Нина. - Не для сопливых".

Виктор ожидал, что Катя, хотя бы слегка, обидится, но та только чуть криво усмехнулась:

"Ну-ну, не дошутитесь только", - и убежала с выражением превосходства на мордашке.

Посмотрев ей вслед, Нина покачала головой:

"Вот ведь растёт!".

Тот день Виктор провёл в разговорах с Михаилом Захаровичем, а вечером они пошли рыбачить с дедом Афанасием. Виктору, который в жизни не держал удочки в руках, пришлось несколько напрячься, чтобы управиться со снастью более-менее сносно. А когда он вытащил первого приличного размера карася - у него появился практически мальчишеский азарт. Всё это помогло ему отвлечься на некоторое время от сомнений насчёт того, как завтра представить Михаилу Захаровичу его очередной "одинокий поход на природу". Объясняться не хотелось, да имел ли он на это право? Да ещё не проспать бы завтра допоздна.

Не проспал. У человека так бывает, когда при насущной необходимости даже законченный соня может встать ни свет ни заря. И объяснять ничего не пришлось. После завтрака Михаил Захарович сказал, что займётся сорняками на луковых грядках, потом оглядел Виктора с лёгкой усмешкой.

"Иди, гуляй. И не надо так напрягаться. Вредно. - Затем он улыбнулся ещё шире: - Пора бы повзрослеть, молодой человек. А то, как у подростка - всё на лбу написано".

"Даже так?", - слегка нахмурился Виктор.

Неопределённо покачав головой, Михаил Захарович направился в огород, потом обернулся и задумчиво произнёс:

"Знаешь, позволь ей самой решать. Так будет лучше для вас обоих".

Встретившись, они с Ниной направились к Дальнему пруду, где были самые ягодные места, но сначала дошли только до ближайшего более-менее густого леска. Нельзя сказать, что это был "порыв страсти", "приступ вожделения", и всё такое. Просто попалось подходящее своей укромностью местечко, где можно было....

Виктор не хотел особо изощряться в сексуальных "упражнениях", не желая показаться этаким "знатоком", стремящимся произвести впечатление на "деревенскую простушку". Но Нина сама, чуть смущаясь, спросила о том, "как ещё можно". Вообще-то, она прекрасно знала, что существует множество вариантов любовных утех, она даже однажды смотрела порнуху, когда была в гостях у двоюродной сестры, живущей в посёлке городского типа; но "примерять" это всё на себя было не с кем, да и боязно. Три мужика и две позы за всю жизнь - не самый богатый опыт для современной, пусть и деревенской, женщины.

Она так и не решила для себя, что она делает - отдаётся, или берёт, раз представилась такая возможность. А какая, на фиг, разница?! Ведь по "людским понятиям" и то, и другое - грех, распутство. Да, наплевать!

Они, всё-таки, дошли до Дальнего пруда и принялись собирать ягоды, для которых, на этот раз, Нина взяла красное пятилитровое ведёрко. Поскольку "сосуд" для ягод был один, им приходилось быть поблизости друг от друга. Кроме всего прочего, это давало Виктору возможность бесстыдно заглядывать за ворот Нининого халата. Вообще-то, помня, что и в прошлый раз она была в халате, Нина в тот день сначала хотела надеть что-нибудь другое. Но, во-первых, особо наряжаться, идя, как бы, просто по ягоды - не стоило. А во-вторых, прикинув, она решила, что в халате удобнее... да всё удобнее.

Поймав в первый раз направление, отнюдь не первого, взгляда Виктора, Нина, усмехнувшись, покачала головой:

"Ты прям как пацан!".

"В отношении к некоторым вещам мы никогда не взрослеем".

День проходил, "слоёно". "Трудовое" молчание, когда они оба концентрировались на сборе ягод, небольшие передышки, когда они усаживались на траве и болтали на, практически - принесённые тёплым ветерком, темы, и... снова собирание ягод, но уже одновременно с разговорами. Не сговариваясь, они решили оставить "это дело" напоследок. В смысле - сегодняшний "последок".

Ближе к вечеру они оба заметно проголодались, и с удовольствием умяли прихваченные Ниной из дома огурцы с хлебом, солью и зелёным луком. Есть что-то неповторимое в том, когда ты ешь на открытом воздухе, сидя на траве, усыпав крошками все штаны, и держа хлеб почти чёрными от растительного сока пальцами. Никаких правил. Чавкай, не хочу! Свободен!

Как ни странно, но им удалось избежать этого бессмысленного разговора на тему "а не хотела бы ты жить в городе?", или что-то из этой оперы. Они оба избегали поднимать вопросы с дурацким посылом "а вот если бы". Они оба понимали, что их такие разные жизни просто пересеклись на данный, относительно кратковременный, момент, и не стоило "смешивать" их между собой больше, чем само собой получилось.

Набрав к вечеру почти полное ведёрко, они пошли обратно к деревне.

Они не могли встречаться каждый день, чтобы не вызвать у кого-нибудь подозрение. И встречались они только урывками, получалось, что только для "этого", и это несколько грустнило впечатления. Если бы не их искренняя симпатия друг к другу, такие их отношения могли бы, наверное, удостоиться их же презрения. Уже потом, вернувшись в город, Виктор подумал о том, что Нина имеет полное право возненавидеть его. Если не за то, что между ними было, то потом, может да, а может и нет, у Нины могло зародиться подозрение насчёт того, что он о ней думает, там, в своём городе. Ведь женщина может сама себя признать блядью, но при этом может не простить, если ты о ней так подумаешь. Он о ней так не думал. Честно. Но она могла.... Чёртов замкнутый круг человеческих мыслей!

В конце концов, пришло время Виктору уезжать домой. Он и так пробыл в деревне больше, чем собирался - почти две недели. Следовало признать - это время он провёл замечательно. Кроме отношений с Ниной, были ещё и походы на рыбалку, и в бане, тоже впервые в жизни, кстати, он с Михаилом Захаровичем пару раз славно попарился, и даже в илистом деревенском пруду поплавал с Катей и Славкой. В общем - отдохнул по полной программе.

Кроме приятных впечатлений, он увозил из деревни две нитки вяленой рыбы "под пиво" и двухлитровую банку клубничного варенья, сваренного Ниной и слегка торжественно вручённого ему Катей перед самым отбытием.

Кроме них и Михаила Захаровича, Виктора "провожал" и Славка. Ожидая, неизвестно зачем, когда "городской гость" отбудет, он пинал или какие-то камушки в траве, или саму траву. Взглянув на него, Виктор неожиданно, в мгновенном порыве, подошёл к Славке, присел перед ним на корточки и тихо сказал:

"Запомни, не научишься читать - никогда не узнаешь о девчонках и тётеньках самого важного. И никогда ничего важного от них не получишь, и даже не увидишь. Это - правда. Я не вру. Мне, вообще-то, плевать, как там у тебя всё сложится, или не сложится. Решай сам. Думай".

Не дожидаясь реакции пацана, Виктор поднялся на ноги, обнялся на прощание с Михаилом Захаровичем, наклонившись, чмокнул Катю в светлые волосы, и притронулся ладонью к голому плечу Нины, коротко посмотрев ей в лицо и сказав: "До свидания". Вообще-то, он хотел "попрощаться по-настоящему" с ней накануне, но она сказала, что ей "сейчас нельзя". Обманула. Но оно и к лучшему. "Последний раз" должен становиться таковым уже потом, а не "анонсироваться", внося диссонанс в ощущения. А так они просто вспомнили юность, нацеловавшись до одышки.

От деревни надо было идти больше пяти километров по непонятно почему извилистой грунтовой дороге до большого шоссе, чтобы там сесть на автобус, идущий до города. Но на этот раз Виктору повезло: тётя Груня - пожилая женщина, заведующая деревенским продуктовым ларьком - ехала за товаром на "первую ферму" совхоза, к которому относилась Курьево. Так что этот путь он проделал, сидя на скрипучей телеге, в которую была запряжена довольно тощая рыжая (или как это у лошадей называется?) кобыла, созерцая медленно двигающийся справа налево пейзаж. Это были такие же небольшие берёзовые лески, как те, где они с Ниной.... Только издалека они казались более густыми, чем были на самом деле. Виктор вдруг представил, как оно сейчас там, "внутри" этих лесков, где никого нет, и только шорохи и шуршание, которые некому слышать. Почему-то, это было печально.

Когда они добрались до шоссе, за всю дорогу не обменявшись и десятком слов, Виктор, просто спустив ноги на землю, встал с телеги и поблагодарил пожилую женщину "за доставку". Посмотрев на него без особого выражения, тётя Груня сказала:

"Забрал бы ты её отсюда". - Сдержавшись, чтобы не выразить удивления и проглотив чуть не вырвавшийся вопрос "Кого?", Виктор выбрал из всего забулькавшего в голове сумбура единственно здравый вопрос:

"А она бы согласилась?".

"И то верно", - всё так же невыразительно сказала тётя Груня, слабо хлестнула вожжами по холке лошади и медленно поехала прочь.

Дожидаясь автобуса, Виктору оставалось или бессмысленно гадать о том, сколько ещё людей в деревне знают об их с Ниной связи и как это может сказаться на отношении к ней односельчан, или обозревать окружающий пейзаж. Этим он и занимался, попеременно, минут сорок, пока не подошёл автобус.

* * *

Вернувшись на работу, Виктор быстро вернулся и к привычным ощущениям и восприятию. Да, он вспоминал про Нину - и это были радостно приятные воспоминания, - но никакие воспоминания не могут устоять против обыденной реальности.

Он работал. Ездил на вызовы. Жил. Работал. Ездил на вызовы.

Улица Дарвина находилась в самом центре города; это была неширокая улица, которая казалась ещё уже, поскольку была затенена домами "сталинской" постройки. Дома были пятиэтажными, но намного выше современных пятиэтажек, а некоторые ещё с "часовыми" башенками на углах крыш. А ещё были арки, ведущие в довольно большие дворы, и сами по себе создающие какую-то другую, немного нереальную атмосферу. Здесь тоже ощущалось прошлое. Причём это прошлое относилось примерно к той же эпохе, что и прошлое на Прогрессивной, но воспринималось оно иначе. Здесь была другая жизнь.

Здесь жили, по большей части, такие же люди, как и в других частях города, но жилось им иначе, хотя, скорее всего, сами они этого не сознавали. Те, кому доводилось бывать в здешних квартирах, потом рассказывали с лёгкой завистью, какие там высокие, метра три, потолки, большие кухни, и такие просторные прихожие, что там стоят диваны и книжные шкафы. Для людей, привыкших ютиться на тридцати квадратных метрах стандартно спланированной "полезной площади", для которых кухня в девять метров была чуть ли не признаком роскоши, это был просто другой мир. На самом деле, так оно и было.

Но большинство живущих здесь людей этого просто не сознавали. Для них это была привычная жизнь в привычной обстановке. Им не приходило в голову, что их восприятие мира, пусть и совсем немного, отличается от того, как воспринимают мир люди, живущие в маленьких квартирках с низкими потолками. И только побывав в гостях в таких квартирах, выразив лёгкое сочувствие живущим в них и в глубине души порадовавшись за себя, потом, оказавшись на улице, они на какие-то мгновения могли ощутить себя в этом мире как-то по-другому. А ведь всё очень просто - одни выходят из тесных квартирок, и даже небольшой двор воспринимается ими как простор, "воля"; для других же этот контраст между закрытым пространством их жилищ и открытым воздухом дворов и улиц был не так заметен. По большому счёту - им по жизни дышалось иначе.

Клиентом на Дарвина оказался худощавый мужчина в возрасте "чёрт его разберёт", среднего роста, с коротко стрижеными волосами какого-то неопределённого цвета, и с паралично скрюченной кистью левой руки. Сев в машину, он вежливо поздоровался очень хриплым голосом:

"Добрый день. У меня к вам несколько необычная просьба. Я недавно в вашем городе, и практически ничего здесь не знаю. Не могли бы вы просто покатать меня по городу и показать, что где находиться. Я понимаю - экскурсионные поездки таксистами не особо практикуются, но я заплачу сверх тарифа. Это не проблема".

Слегка обернувшись к клиенту, Виктор спросил:

"Вас интересует что-то конкретное, или просто обзорная поездка?".

Задумавшись на мгновенье, мужчина ответил:

"Конкретно меня интересуют только рестораны и хорошие кафе где-нибудь поблизости. В остальном же - просто осмотреть город".

Трогая машину с места, Виктор признался:

"Честно говоря, я не знаток ресторанов. Лично я харчуюсь в одной заводской столовке, что недалеко от нашего таксопарка. Но клиентов я из разных ресторанов развозил. Я могу сказать, какие рестораны наиболее популярны, но как там кормят... чего не знаю, того не знаю".

"Этого будет достаточно", - сказал мужчина.

Они выехали на центральную улицу, которая, естественно, носила имя Ленина, когда мужчина сказал:

"Ещё одна просьба - пожалуйста, выключите радио. Эта чёртова поп-музыка меня просто бесит. Как можно такое делать, а тем более "потреблять"?!".

Улыбнувшись, Виктор выключил магнитолу.

"Вы правы, конечно, - сказал он спокойно-искренне, - музычка паршивая донельзя. Вообще-то, я предпочитаю станцию, где крутят только иностранную музыку - тоже не шедевры, конечно, но, по крайней мере, воспринимать пустые, по большей части, английские тексты не так стрёмно, как бездарные русские, - но сегодня у них профилактика. А вот когда клиенты требуют, чтобы я включил "Радио Шансон"...".

В зеркало заднего вида Виктор увидел, что мужчина, глядя в окно, криво усмехнулся; то ли словам Виктора, то ли тому, что видел на улице. Скорее всего - второму. В этом Виктор был с ним полностью согласен, и поэтому сказал:

"Тут выше первого этажа лучше не смотреть".

Здесь, как и на большинстве крупных проспектов, первые этажи были заняты дорогими модными магазинами, "бутикам", салонами; всё это блистало витринами, ярким вывесками, отделанными мрамором входами. Шик! Но выше это были старые дома со стенами, где из-под облупившейся штукатурки виднелась кирпичная кладка, с окнами, где краска на рамах просто не держалась, по причине их гнилости. Правда, кое-где были вставлены пластиковые окна, но это только подчёркивало убогость внешнего вида этих, по сути, ещё крепких домов.

Хуже этого были только магазинчики, аптеки, всякие там маленькие салоны, открытые в бывших квартирах на первых этажах старых двухэтажных домов и "хрущёвок". Стены отделывались (иногда простой панельной, отвратительно яркой, краской) только вокруг трёх окон, одно из которых превращалось в дверь. Получалось такое квадратное пятно, которое, как заплатка из парчи на мешковатых стариковских штанах, только подчёркивала общую убогость здания.

Наконец они выехали в более новые районы, где слияние советского прошлого с настоящим было не так контрастно. Но здесь они ездили совсем недолго. Когда стали видны районы новостроек, мужчина сказал:

"Эти районы везде одинаковые. Одинаковые и однообразные. Давайте лучше поедем на другой берег".

Виктор удивился, но промолчал. Клиент платит - клиент заказывает.

Когда они, поколесив по левобережному району, оказались на той самой "прогрессивной" улице, мужчина попросил остановиться и вылез из машины. Виктор решил, что ему тоже стоит размять ноги, заглушил мотор и вылез вслед за клиентом.

Получилось, что они остановились напротив пустой коробки бывшего дома. Когда-то это был дом больше соседних и даже с некоторой претензией на стиль - посередине фасад выступал вперёд, обозначая, что некогда на входе там было, наверное, что-то типа холла. Теперь это были просто четыре стены с пустыми квадратами, некогда бывшим окнами, без каких бы то ни было внутренних перегородок, внутри которой росла такая же трава, как и снаружи, создавая впечатление, что это стены выросли из травы. Этакие останки мастодонта среди "живых" представителей более мелкой породы. Ощущали ли живущие по соседству люди некоторый дискомфорт от близости этой кирпичной мертвечины, или они привыкли к ней за то время, пока бывший дом постепенно "разлагался"?

Виктор привалился к капоту и огляделся вокруг, неопределённо сморщившись. Взглянув на него, мужчина спросил:

"Не хотелось бы тут жить, правда?".

"Да уж, - согласно кивнул Виктор, - мне тут и проездом бывать не очень нравится".

Постояв ещё немного, они поехали дальше. Большую часть времени мужчина молчал, внимательно разглядывая улицы, по которым они проезжали. Когда на очередной захолустной улочке кончились жилые дома и потянулись заборы какой-то фабрики, Виктор сказал:

"Там дальше частный сектор и промышленные зоны. Проедем туда?".

"Нет, не стоит, - ответил мужчина. - Поехали обратно, в центр. Я видел там кафе - "Лира", кажется, - высадите меня около него".

Когда они остановились напротив кафе с несколько несуразным, по мнению Виктора, названием, мужчина, протягивая деньги, спросил:

"Вы всегда работаете на этой машине - пятьдесят вторая, да?".

"Или я, или мой напарник", - ответил Виктор.

"А как вас зовут, можно узнать?".

"Виктор".

"А меня - Аркадий. Думаю, мне ещё не раз понадобятся ваши услуги. Спасибо за сегодняшнюю поездку и до встречи".

"Всегда к вашим услугам". - Виктор выдал эту фразу с лёгкой усмешкой, давая понять, что сознаёт её дежурность. Аркадий понял это и слегка улыбнулся в ответ.

Посмотрев, как, еле заметно прихрамывая, странноватый клиент идёт к кафе, Виктор взял рацию.

"Маш, заказы есть?".

"Маши нет. Заказов тоже", - раздался весёлый голос, явно принадлежащий уже немолодой женщине.

"Тётя Валя?! - удивился Виктор. - А Маша где?".

"Ей срочно надо было куда-то поехать, так что я - за неё".

"Понятно, - сказал Виктор. - В общем, я тогда поеду похаваю".

"Приятного аппетита. Отбой".

На этот раз Виктор решил пообедать в другой столовой, тоже заводской, которая находилась ближе, чем та, в которой он обычно столовался. Правда, цены там были повыше, но последний клиент неплохо заплатил сверх счетчика. Всё-таки странный это был клиент. Виктор так не пришёл к определённому мнению, зачем они ездили на левый берег. Неужели, чтобы только "посмотреть"? Странно. И что там, у Маши, могло случиться? Будем надеяться, ничего серьёзного.

* * *

Это опять случилось. И так не вовремя. Впрочем, когда это случается "вовремя"? Господи, ну, за что ей всё это? Угораздило же такой родиться! Она действительно была на удивление маленькой - менее полутора метров, - по-детски миниатюрно сложенной, и эту детскость подчёркивала причёска "а-ля Мирей Матьё", в которую с самого раннего детства были уложены её густые чёрные волосы.

Но главная проблема заключалась в том, что она слишком ярко, почти болезненно, ощущала себя маленькой. Физически маленькой. И это ощущение наложило отпечаток на её личность. Это помешало ей стать женщиной. Да и девушкой она была, можно сказать, только "номинально". Она просто боялась парней и мужчин. Нет, некоторые из них ей даже нравились, но только на расстоянии.

Если в детстве они только внушали ей некоторое опасение тем, что были намного больше её, то в подростковом возрасте, когда появилась более-менее достоверная информация насчёт сексуальных взаимоотношений между полами, появился и страх. Представить, что её, такую маленькую... какой-нибудь здоровый.... Ужас какой! Она очень боялась боли. И никакие последующие рассказы подруг о том, как "это" может быть приятно, не смогли поколебать её твёрдую убеждённость, что для неё "это" невозможно.

Подобное самоощущение, естественно, сказалось на её становлении, как личности. И сейчас, в свои двадцать пять лет, она была симпатичной, умной, остроумной, иногда до колкости, самостоятельной... но не женщиной. И не только в физическом, но и в личностном смысле. Это не была инфантильность в классическом понимании; это было не поддающиеся точной классификации психологическое состояние. И иногда происходили кризы, которых она стыдилась, и которые очень расстраивали её, заставляя чувствовать себя больной. Психически больной.

Вот и на этот раз она почувствовала, что её начинает распирать изнутри истеричное напряжение. Такого не было уже несколько месяцев. И надо же этому случиться именно сегодня, когда она на работе! Она однажды уже потеряла работу из-за такого случая. Это место ей терять очень не хотелось. Как ни странно, но несмотря на то, что здешний коллектив был, по большей части, мужской, работалось ей здесь довольно спокойно. Быть может, потому, что, сидя в диспетчерской, она общалась с ними по рации. У более-менее взрослых мужиков она вызывала только отцовские чувства. Да и ребята помоложе тоже не особо старались "подваливать" к ней, как будто чувствуя бессмысленность этого. И такое положение вещей в отношении Маши обязательно доводилось до сведенья новеньких. Так что работалось ей довольно спокойно.

И вот теперь, извольте видеть. Она позвонила сменщице - благо, та жила неподалёку - и попросила подменить её. Добрая тётя Валя появилась минут через двадцать и, с одного взгляда оценив Машино состояние, велела ей "немедленно убираться отсюда". Было очевидно, что с девчонкой творится что-то не то.

Выйдя из здания гаража, Маша быстро побежала. Она специально не стала менять кроссовки, в которых была на рабочем месте, на туфли на платформе, потому что знала, что её надо бежать. Надо утомиться. Тогда будет полегче. Может быть.

Почувствовав, что устала, Маша остановилась и перевела дыхание. Потом она дождалась автобуса и с трудом перетерпела путь до дома, стоя на задней площадке, вцепившись в поручень побелевшими от напряжения пальцами, и невидяще глядя на движущийся крапчатый асфальт.

Придя домой, она спешно стянула с себя джинсы, сняла цветную блузку, под которой оказалась белая майка на лямках, легла на диван, подтянула колени к груди, обхватив их руками, и закрыла глаза. Впереди были долгие часы полубредового состояния. И опять...

* * *

Пообедав в кафе (неплохая здесь кухня, следует признать), он решил пройтись по ближайшим окрестностям его нового места жительства. Это было... состояние, когда легко дышать. Новый город. Ему здесь нравилось. Он чувствовал себя свободным. И не потому, что его здесь никто не знал (его и на прежнем месте жительства мало, кто знал), и не потому, что теперь у него была возможность что-то начать сначала (никакого "белого листа" в середине жизни появиться не может); просто здесь было (по крайней мере, могло быть) что-то, чего он не знал. Он сам не знал, что именно это может быть; но ведь всегда есть что-то, чего ты не знаешь, а оно существует.

Не спеша шагая по тротуару, он разглядывал дома, прохожих, заглядывал во дворы, всматривался в окна домов на противоположной стороне неширокой улицы. Потом он решил пройтись по дворам, хотя не очень любил "дворовых обитателей", всех этих "скамьеводных" особ, у которых есть возможность рассматривать проходящих мимо их людей гораздо дольше, чем у прохожих на улице. Сначала они поворачивают вам вслед головы, потом туловища (у кого насколько возможно), а потом, если очень вами заинтересовались, начинают ёрзать задницами по доскам скамеек, чтобы максимально увеличить широту обзора. Затем, вернувшись в исходное положение, они делятся своими мнениями на ваш счёт, даже если ничего примечательного в вас нет.

А в нём было, что "приметить", к сожалению. Заметная хромота и неестественно скрюченная кисть левой руки. Спрятать её можно было только в достаточно большой карман, так что летом эта "крюка" с явно параличными пальцами оставалась на виду; даже если засунуть её в карман брюк, её калечность оставалась заметной. А поскольку в этот день он был в джинсах, он мог засунуть в карман только большой палец, а вся "клешня" оставалась на виду. Ну да наплевать!

Но проходя по дворам, он мог слышать эхо чужих жизней. Дворовая обыденность для него, человека здесь чужого, была наполнена новизной. И, одновременно, чуждостью. Это как примерить костюм другого человека, который тут же надо снять, и поэтому нет смысла прикидывать, идёт он вам, или нет. Но в любом случае у вас складывается мнение на этот счёт. И что прикажете делать, если это мнение положительное? Захотеть такой же? А если вы сознаёте, что вам это недоступно? Забыть, или сдохнуть с досады? Но он предпочитал третий путь - знать, что это есть, понимать, насколько это возможно, что это из себя представляет, но не позволять себе сожалеть о том, что это "мимо тебя".

Погуляв по дворам и улицам больше двух часов, он вернулся в свою новую квартиру. Она обошлась ему не дёшево, но она того стоила. Ему предстояло ещё обустраивать её, но это его только радовало. Было чем заняться в ближайшее время. Правда, потом все равно придётся решать, чем заниматься "по жизни", но это потом. Вообще-то, он мог себе позволить вовсе ничем не заниматься. Ведь он, Аркадий Крестинников, - миллионер.

Ему повезло выиграть джек-пот в лотерею. Вот так, "бац!", и он богатый человек. Как бы это не звучало, но выигрыш дал ему возможность изменить свою житуху ("Жизни", по большому счёту, у него и не было), в которой он был сотрудником заштатной городской газетёнки, без особого таланта и каких бы то ни было перспектив.

И в первую очередь он решил уехать из "родного" города, где его ничто и никто не держал, и где, как он осознавал, его ничто хорошего не ждало. Он, конечно, прекрасно понимал, что и в другом городе его не ждёт ничего особенного; ему просто так хотелось. И теперь у него была возможность удовлетворять свои желания. Не мудрствуя, он положил деньги в банк на несколько счетов, на один из которых проценты начислялись каждые три месяца. На него он положил столько, чтобы проценты составляли сто двадцать тысяч. Он посчитал, что на сорок тысяч в месяц он вполне может жить в своё удовольствие. Забавно, но он, ни в чём себе не отказывая, тратил, от силы, две трети этих денег. Но как же приятно чувствовать себя свободным... хоть в чём-нибудь.

Выбрав, практически, наугад, город, куда переедет жить, он уволился с работы, продал квартиру, посетил, скорее для проформы, могилы родителей (терпеть не мог этих алкашей), и, испытывая облегчение, уехал. Особых друзей, а тем более подруг, у него не было, дальние родственники... да кому они нужны? В общем - свободен!

Он отнюдь не ехал "к новой жизни", не питал надежд на... что-то; он просто менял обстановку, поскольку изменились его возможности. И ещё - на новом месте никто не знал его прежнего, так что нет необходимости объяснять произошедшие с ним перемены. Здесь он будет изначально таким, каков он есть на данный момент - состоятельный человек, о чьём прошлом, может быть, и будут гадать, но вряд ли заподозрят, насколько оно было... ублюдочным, честно говоря.

Он специально, не постояв за ценой, купил квартиру в старом центре города. И дело тут было не в престижности и прочей ерунде; просто ему хотелось жить в Квартире, а не в "жилой площади" стандартной каморочной планировки. В риэлторской компании, поняв его состоятельность, ему предлагали квартиры в элитных новостройках, но он выбрал квартиру в этом старом доме с двумя арками, одна из которых вела с тенистой улицы в такой же тенистый двор, а другая - в соседний двор. В этом было что-то чертовски уютное.

Купив во вновь приобретённую квартиру всё самое необходимое, он начал делать её действительно своей, по ощущениям своей. Она должна была стать его "норкой", куда приятно возвращаться и где уютно жить. У него было несколько гипертрофированное стремление к уюту. В квартире, в которой он жил вместе с родителями, не было даже элементарной чистоты, не говоря уже об уюте. Постоянно пьющих людей не заботит, в какой грязи и бардаке они живут (живут ли?). Но даже после их смерти он не смог привести квартиру в хорошее состояние; требовался серьёзный ремонт, на который у него не было денег, так что ему приходилось довольствоваться "божеским видом".

Зато теперь он мог позволить себе хорошую мебель, высококлассную технику, и... хорошее питание. Вернее - хорошую еду. Он столько лет только "питался" таким отвратными "продуктами питания", что сам процесс еды был похож на чисто техническую заправку организма, чтобы поддерживать его жизненные функции, и не более того. С этим в его жизни было так же, как и с домашним уютом.

Что касается его самого, как личности, то сам перед собой он был честен. Да, он был достаточно умён, чтобы, несмотря ни на что, хорошо окончить школу, а потом журфак университета. Но он ощущал себя совершенно пустым внутри. Это ощущение овладевало им постепенно, начиная где-то лет с двадцати пяти. И к тридцати четырём он окончательно утвердился в этом ощущении. И даже теперь, когда его возможности многократно увеличились, он не чувствовал, что возросла значимость его жизни.

И причина этого была для него ясна - он просто не был способен на чувства. Его отношение к женщинам ограничивалось инстинктами. И не более того. Так что все его, надо сказать, немногочисленные, "романы" заканчивались довольно быстро, что, впрочем, было ему только в облегчение. Честно говоря, он предпочитал отношения "перепехнулись и разбежались". А поскольку особой сексуальностью он не отличался, и внешней привлекательностью тоже, женщины также не стремились к развитию серьёзных отношений с ним. Большинство из них вообще не обращали на него женского внимания. Да и ладно. Ему много не надо, а для "чуть-чуть" всегда можно найти. А если и не получится - тоже не велика беда.

Хорошо бы ещё, чтоб сознание, чёрт бы его взял, не акцентировалось на нехватке в его жизни ярких чувств и ощущений. Ну, не дано ему всех этих "эмоциональных радостей", что ж теперь?! Зато сейчас он может жить, как ему угодно, имея возможность покупать практически что угодно для своего удовольствия.

И вот сейчас, прожив на новом месте две недели, он решил осмотреть город, в котором ему предстояло жить. Ну, не пешком же его обходить! По первому попавшемуся в газетной рекламе телефону он вызвал такси, и попросил водителя покатать его по городу. Город. Люди.

По большому счёту, эта часть города мало, чем отличалась от его "родного" города. А вот на другом берегу.... Живут же люди! Им можно посочувствовать, да вот только не хочется. Наоборот - появилось чувство некоторого превосходства над людьми, которые живут в таких условиях. После этого было приятно вернуться в центр и ощутить себя живущим сейчас и здесь, в отличии от тех, кто живёт "там и не ясно когда".

Подойдя к своему (теперь своему, к этому надо привыкать) подъезду, он с лёгкой досадой заметил, что и тут на скамейках сидят подъездные "базланки". Чёрт, придётся здороваться. А ведь они ещё могут попытаться завязать разговор. И что тогда прикажете делать? У него не было никакого желания "беседовать" с этими пустомельными бабами, учитывая, что он был человеком, не способным болтать, по сути, ни о чём; он просто терялся, когда приходилось подбирать слова для беспредметного разговора. Но всё обошлось вежливыми приветствиями. Наверное, он живёт здесь ещё недостаточно долго, и ему пока "позволяют" оставаться этаким незнакомцем. Но, видимо, всё ещё впереди. Неужели это действительно неизбежно, все эти знакомства, представления, и всё такое? Почему нельзя обойтись без всей этой...? Ладно, посмотрим.

Войдя в квартиру и закрыв дверь, он почувствовал облегчение. Переодевшись в домашнее трико, он включил недавно купленную аудиосистему "Pioneer" (его давнишняя мечта) и поставил диск "Meddle" группы Pink Floyd. Накануне он скупил все диски этой группы, которые нашлись в музыкальном магазине. Нельзя сказать, что он был таким уж ярым поклонником этой группы, но их музыка позволяла ему расслабляться, заполняя собой всё его сознание, очищая его от всех мыслей. И поскольку английского языка он практически не знал, для него существовала только музыка, не отягощённая текстовым смыслом, или его отсутствием. Именно поэтому он предпочитал зарубежную музыку, чья, возможная, бессмысленность оставалась для него незаметной, в отличии от отечественных исполнителей.

Он расслабленно развалился на диване, который ещё пах чем-то чужим, поскольку был совершенно новым. И вообще вся квартира пока не имела своего, жилого запаха. Вообще-то Аркадий и не был привычен к хорошим домашним запахам; в квартире, когда он жил с родителями, пахло, в лучшем случае, какой-нибудь незамысловатой едой (сиречь - закусью), а чаще всего там царил спиртовой или бражный запах. Поэтому, когда он изредка попадал в квартиры, где пахло... живым, особенно если это были "чисто женские" квартиры, наполненные ароматами парфюма и косметики, ему становилось одновременно уютно и тоскливо. Было приятно там находиться, но гнобило сознание, что это ненадолго. Теперь же, когда у него была своя квартира, его всё чаще посещала мысль, что для того, чтобы обжить эту квартиру побыстрее, нужен (вернее - нужна) ещё кто-то. Но он запрещал себе эту мысль, поскольку не представлял себя в семейной жизни.

Когда началась последняя - самая длинная - композиция, он открыл глаза и посмотрел в окно. Сидя на диване, можно было видеть верхний этаж стоящего напротив дома. Вообще-то, можно сказать, что это была часть того же дома, построенного четырёхугольником с довольно просторным двором посередине. Аркадий увидел в одном из окон молодую женщину, протирающую стёкла. На ней были чёрные, закатанные до колен трико и просторная футболка с широкими рукавами. Она стояла одной ногой на подоконнике, а второй, видимо, на каком-нибудь стуле. Несмотря на понимание, что она, наверняка, стоит достаточно устойчиво, такое её положение в открытом окне внушало лёгкое опасение за неё. Но при этом было приятно наблюдать за её движениями, особенно за тем, как при этих движениях свободно колышутся под майкой...

Спокойно, Аркаша! С каких это драных пор ты вдруг стал вуаиристом, пускающим слюнки на женщин в окнах?! Он никогда, даже в детстве, не увлекался подглядыванием. Быть может потому, что с самого детства ему доводилось видеть заголёнными и свою пьяную мать, и её таких же подруг, и ничего, кроме брезгливости, у него это не вызывало. Хорошо ещё, что это не повлияло на его сексуальную ориентацию. Интерес к противоположному полу у него появился, как положено; правда, в нём было больше "практического", и очень мало визуального.

Нет, у него были личные понятия о женской красоте и некоторые предпочтения в женских "сложениях", но он никогда не сосредотачивался на созерцательности. А тут - на тебе! Чуть ли не начал возбуждаться. Может ты ещё бинокль купишь, чтобы вечерами заглядывать в окна и...?!

Криво усмехнувшись, он встал с дивана и вышел на небольшой балкон. В продолжение своих насмешливых мыслей он осмотрелся, прикидывая, во сколько окон он мог бы заглянуть. Получалось немало. И это притом, что он жил на третьем этаже. С пятого, наверняка, обзор был ещё больше.

- - - -

Он, конечно, не знал, что как раз из окна пятого этажа Кирилл, четырнадцатилетний пацан, увлечённо разглядывает в бинокль моющую окно Зину, старшую сестру Светки Пальцевой - его одноклассницы. Здорово! Больше всего его привлекали большие ягодицы, плотно обтягиваемые чёрной тонкой тканью трико; особенно, когда она поднимала ногу на подоконник или наклонялась к тазику, чтобы сполоснуть тряпку, и ткань натягивалась так, что проступали резинки трусов на краях ягодиц. Они казались сейчас на удивление большими, хотя когда он встречал её во дворе, они не выглядели такими уж объёмными. Нет, конечно, и титьки у неё были классными - вон как болтаются под майкой, - но они были за свободно висящей тканью, а задница была плотно обтянута.

Посмотрев, как Зина домыла окно, легко спрыгнула на пол, закрыла фрамуги и исчезла в глубине комнаты, Кирилл как бы вернулся в реальность, положил бинокль в ящик своего письменного стола и завалился на постель с неопределённой улыбкой. Ему было... просто здорово. Необъяснимо и неопределимо. Но кому нужны эти объяснения и определения?! Здорово - и всё тут.

- - - - -

Когда вымытое окно закрылось, дом снова стал неживым. Как будто, когда кто-нибудь появляется в открытом окне, проявляется частичка жизни, которую, обычно, скрывают стены, да и окна. Странно, но это не срабатывает, когда кто-нибудь выходит на балкон. Можно подумать, что в открытом окне есть что-то интимное. Глупо. И всё-таки, что-то в этом ощущается.

Постояв ещё немного, Аркадий вернулся в комнату, оставив балконную дверь открытой. К этому времени диск уже кончился. Поразмыслив немного, Аркадий решил, что не хочет больше ничего слушать, и выключил аппаратуру. В тишине тоже было что-то приятное. Правда, к абсолютной тишине, от которой появляется ощущение заложенных ушей, это не относится. Но городская дневная тишина, даже в относительно спокойных районах, или в домах, стоящих внутри кварталов, все равно наполнена отголосками человеческих действий. И даже если окна выходят во двор, закрытый с четырёх сторон домами и "сообщающимся" с внешним миром только посредством двух нешироких арок, все равно слышится что-то неопределённое. И это не так уж плохо.

В этой тишине Аркадий бесцельно прошёлся по полупустой ещё квартире. Здесь ещё многое предстояло сделать. И это хорошо. Есть цель, есть над чем подумать, и можно принимать решения, которые угодны только тебе. И никакого стеснения - ни в средствах, ни в желаниях. Теперь он может.... Но почему же ему так плохо?!

* * *

Осень смешивалась с летом, как пролитое молоко смешивается с пролитой же водой. Перемены происходили медленно, тягуче, и поэтому были сначала незаметны, а потом сразу становились привычными, вызывая лишь лёгкое удивление "Как, уже?!" и немного грустную констатацию случившегося. И было грустно не потому, что природа замирала и со всё больше холодеющими ветерками всё явственней проступала перспектива зимы, а потому, что эти перемены куда наглядней показывали, а кому-то и напоминали, что время проходит, хоть и не кончается, чем висящие на стенах календари.

Для Виктора это была первая осень, приход которой он заметил только тогда, когда она высокомерно дыхнула прохладой ему в лицо. Ведь если раньше осень ознаменовывала начало учебного года, определённые изменения жизни - не самые радостные, надо признать, - то теперь это были просто не очень приятные перемены в погоде, диктующие какие-то мелкие условия, но не меняющие жизнь. Или...

Почему-то стало чего-то не хватать, когда он возвращался домой после работы, особенно по вечерам. Казалось бы, дома его ждал горячий, хоть и не всегда очень вкусный, ужин, перспектива провести вечер, как ему заблагорассудится, возможно даже выпить пивка вдогонку тому, что он, иногда, выпивал в пивной по дороге домой. Но ему все равно было как-то тоскливо.

Поразмыслив, он решил, что ему не хватает отношений с девушкой. Хотя нет, скорее уж с молодой женщиной. И не в смысле там "потрахаться" (с удовлетворением сексуальных желаний у него проблем не было; в конце концов, если уж приспичит, можно и проститутку подвезти за "договоримся"), но хотелось... да чёрт его знает! При этом он осознавал, что у него нет никакого желания создавать семью. Не сейчас. Вот проблема, ёлы-палы! Вот пойди, найди такую, чтоб "всерьёз, но не да такой степени". Да и где искать?

Это раньше он "вращался" в студенческой тусовке, где девушек больше, чем парней (по крайней мере, тогда так казалось; во всяком случае, выбор был немаленький). А теперь, где прикажете с ними знакомиться? На улице? На работе? Правда, иногда его приглашали в компании друзей, но там, чаще всего, все были уже "спаренные". Они всегда удивлялись, почему он, "такой видный", приходит один, не допуская, что у такого человека могут быть проблемы с противоположным полом. Но, кажется, они были.

Оглянувшись назад и поразмыслив, Виктор вдруг осознал, что он сам практически ни разу не "закадрил" ни одной девушки. Всегда получалось так, что кто-то проявлял к нему интерес, он на это откликался, и таким образом завязывались отношения. Получалось - почти "на всё готовое". Только откликнись. Какое уж тут "добиться"! Дармоед, одним словом.

Вывод напрашивался не из приятных - при всей своей "видности", он был совершенно неспособен к проявлению инициативности в отношениях с женщинами. Неужели, если никто не "повиснет" на нём, ничего и не будет? Нечего гадать! Надо проверить, пробовать, стараться. Халява кончилась, сэр! Может ты и не заметил, но твоя жизнь уже стала "взрослой". Вот только не чувствовал этого. Он не ощущал ничего особенного, что указывало бы на это. В детстве он был уверен, что в том, чтобы быть взрослым, есть что-то особенное; взрослые представлялись ему теми, кому, во-первых, всё можно, кто многое могут и много знают. Но теперь, когда он стал взрослым, притом чертовски умным взрослым, его самоощущение практически не изменилось. Что это? Инфантильность? Или это происходит со всеми людьми, но они отказываются это признавать, стараясь разными способами повысить свою значимость? Есть, над чем поразмыслить.

Но, прежде всего - разобраться с.... С отношениями с девушками? И как ты это себе представляешь? Озадачиться тем, чтобы "завести" подружку? Бред! Нет уж, пусть всё идёт, как идёт, самотёком. Ещё не хватало начать прикидывать, с кем из соседок, например, можно попытаться.... Чушь собачья! Вот сейчас он возьмёт, и, вдруг, начнёт "клеиться" к Юле с третьего этажа, симпатичной двадцатилетней брюнетке, работающей продавщицей в недавно открывшимся супермаркете. Вот бы она удивилась! Или нет? Так, стоп! Никакой преднамеренности в этих делах. Que sera, sera.

Закрыли тему. Вывод ясен, и он будет иметь его ввиду. А там - как сложится. Или не сложится. Поживём - увидим. Не очень приятно было осознавать свою некоторую несостоятельность, но ведь об этом знал только он. А это не так плохо. Наверное.

В октябре Виктор получил очередное письмо от Михаила Захаровича, в котором, кроме всего прочего, получил приветы от Нины и Кати, а также кое-какие новости о Славке.

"...Я не знаю, что ты сказал ему перед отъездом, но мальчишка просто загорелся желанием научиться читать. Получается у него с большим трудом, но он очень старается. Особенно после того, как заметил одобрительное отношение к этому со стороны Катюши. Воистину - ради них.... У меня к тебе большая просьба купить и выслать мне некоторые книги, список которых я дам в конце письма. Как видишь, я снова занялся преподавательской работой. Всё-таки, в этом есть что-то... наркотическое, что ли. Одно успокаивает - эта зависимость не пагубна, и даже может быть полезной...

...Мне тут подумалось, что взгляды многих философов на человека и человеческую жизнь слишком уж усложнены. Представляешь?! Я, который много лет "втюхивал" философию чёртовой уйме людей, вдруг начал склоняться к мысли, что всё это не более чем надумки людей, которым нравилось быть о себе высокого мнения, мнить себя "высшими существами". Не знаю, что со мной происходит, но я, постепенно, перестаю хорошо относиться к людям. И не только потому, что вижу, как они существуют здесь, но и анализируя то, что видел за свою жизнь. Боюсь, что, в конце концов, я приду к выводу... да какая разница?! Как видишь, твой старый дед стал разочаровавшимся брюзжащим хмырём. Аминь! Одно хорошо - мне, почему-то, стало легче...".

- - - - -

Купив книги, о которых писал Михаил Захарович, и добавив несколько недавно вышедших, которые, на его взгляд, могли заинтересовать старого наставника, Виктор отправил посылку, вложив туда письмо.

"...А кто сказал, что людей надо любить? Чушь! Невозможно. Поскольку по работе я постоянно сталкиваюсь со множеством людей, они мне всё больше не нравятся. И не потому, что среди них много "с придурью"; большинство из них... обыкновенные, совершенно нормальные, но именно это делает людей просто биологическим видом. Притом не из лучших. И недавно я видел интервью одного американского актёра, Джона Малковича, где он честно сказал, что ненавидит людей. Он признал, что можно любить какого-нибудь конкретного человека, возможно, и не одного, но людей вообще.... По-моему, это неплохая жизненная позиция...".

* * *

Маша была рада осени. Она любила осень. Не потому, что это "очей очарованье" и всё такое. Просто осенняя погода как бы "легализовывала" её почти маниакальное стремление к ношению брюк, джинсов. Вообще-то, она и большую часть лета ходила в брюках. Её главным доводом было то, что у неё очень некрасивые, худые до костлявости, ноги. Но это была лишь малюсенькая часть правды. Своей матери, доверчиво, в полголоса, она призналась, что не любит ощущать свои ноги голыми, даже в жаркую погоду. Но и это была лишь часть правды.

Полная правда заключалась в том, что только в брюках она чувствовала себя защищённой. Сознание того, что самую интимную часть её тела отделяет от открытого воздуха только тонкая ткань трусов, придавливало её истеричным ступором. Нелепо, конечно, но она ничего не могла с собой поделать.

Надо сказать, что она вообще не любила своё тело, и поэтому предпочитала скрывать его под одеждой. И желательно - не под одним слоем. Таким образом, хотя бы её худоба не так бросалась в глаза. А надень на неё мини-юбку и обтягивающую маячку - просто узник Бухенвальда. Чистый скелет. В отличии от многих девушек, она была рада своему маленькому росту. А то бы вообще - жердь, доска-двадцатка. А ведь действительно, плоская, как доска. Вместо грудей - какие-то несуразные "пупырышки"; у некоторых складки на животе - больше. А у неё живот запавший, можно сказать, в тень выпирающих нижних рёбер. Зато никаких проблем с жиром. Ха-ха. А вот внизу живота то, чего она терпеть не могла - поросль длинных, густых, чёрных волос. Ну, зачем же их там так много?! Можно подумать, что этот вторичный половой признак вобрал в себя долю отсутствующих первичных - титек. Прям, как по Ломоносову - если где убудет.... Ё-моё! На вид - как щётка, ей-богу, прилепленная внизу живота. А ещё это волосьё так норовит выбиться из-под резинок трусов. Отвратительно! А если начать брить - будет ещё хуже, как говорят. А куда уж хуже?!

Поэтому было успокаивающе "спрятать" это всё под плотной тканью джинсов и под блузы просторного покроя. А теперь, осенью, ещё и под курточки. Благодать! Лучше - только зимой, когда под джинсы надевались ещё полушерстенные гетры, и она чувствовала себя совсем свободно.

В отличии от других женщин, Маша "расцветала" - то есть, становилась более открытой и общительной - осенью и зимой. Чувство защищённости повышала уровень её коммуникабельности, и она даже могла достаточно спокойно общаться с мужчинами. Не заигрывать с ними (Боже упаси! Ещё подумают, что...), но ввязываться в довольно задиристые диалоги. Правда, с некоторыми из водителей - например, с Виктором - она регулярно развязывала небольшие словесные дуэли. Но только по рации. А если "очно", то только в достаточно большой, хотя бы человека три-четыре, компании. Она не представляла, как их радуют эти проявления хоть какой-то естественности с её стороны. Хоть что-то.

Да уж, с естественностью у неё была напряжёнка. Она это отлично сознавала. Но что она могла сделать? Она знала, что, в принципе, мужчины должны ей, хотя бы, нравиться. Но вызывали они в ней - и это в лучшем случае - только подспудное опасение. Какая уж тут Любовь. От одной мысли о... яростный приступ вагинизма. Как мерзко! А уж эти её припадки...!

Но любовь в ней, всё-таки, была. И вся Машина любовь была направлена на её племянников - двенадцатилетнею Алёну и восьмилетнего Гришку. Вот, в ком она души не чаяла. Они её тоже обожали. С ней было прикольно. Маша (называть её "тётей" у них как-то не получалось, да она и не настаивала) была с ними как бы наравне, хоть и была из более старшего поколения. В этом было что-то... славное. Так что даже "выговоры" и подзатыльники с её стороны воспринимались ими спокойнее, и были при этом, следует признать, куда эффективней, чем то же самое в исполнении родителей или бабушек.

Дедушек в их семье не было. Как, немного печально и многозначно, шутили бабушки - с мужиками в их роду не везло. В их родне, действительно, не было ни одной полной семьи. Сплошные матери-одиночки. За исключением тёти Жанны, у которой был хороший муж - дядя Петя, прикольный, вообще-то, мужик - и аж четверо детей. А так мужики либо рано умирали, либо ещё раньше "исчезали с горизонта". Ну и хрен с ними! А ведь действительно.... Но и это переживалось. По-разному.

Если Машина тётя Раиса, одна из трёх, мать двух дочерей - малолетних оторвочек, не могла подолгу обходиться без мужиков и имела их (или наоборот) не меряно, и от этого в их семье у неё была не очень хорошая репутация, то Машина мать могла спокойно обходиться без мужчины годами. А ведь ещё не известно, что было естественней.

Но в Маше, похоже, чувственность и вовсе отсутствовала. Она проверяла. Ну, как посмела, так и проверила. Ничего. Никаких особых ощущений, и даже немного противно. И стыдно. Ну, не дано ей этого. Что ж теперь?

Зато можно быть довольной тем, что у неё нет зависимости от... в общем, что её собственная... часть не диктует ей условия. Она столько наслушалась мнений о жизни тёти Раисы, что её собственное состояние можно было воспринимать как благо. Вот только эти дурацкие приступы.... Им не было объяснений. А может, были? Но она никогда не обращалась к врачам. А к какому, собственно, прикажете? Первая (и, честно говоря, единственная) мысль была о психиатре. Не хотелось? Страшно? Стыдно? Да всё сразу, комком. А ведь пришлось бы рассказывать об этом. А об этом даже думать.... Нет уж, пусть будет, как есть.

Но всё это куда-то прячется, когда неспешно шагаешь по тротуару, посыпанному жёлтой, уже немного, самую малость, грязной, листвой, засунув руки в карманы ветровки, чья "молния" затянута до самого подбородка. Половина пожелтевшей листвы всё ещё остаётся на ветках, совсем слабо выделяясь на фоне белёсого неба. Листья, лежащие под деревьями, на частично завядшей, но частично ещё зелёной траве, кажутся более жёлтыми, по сравнению с их пока "держащимися" собратьями. Но это ровно до той поры, пока небо не залепится сизыми тучами, "выгодно" оттеняющими желтизну листвы на деревьях. Хотя, осенью такие густо-сизые тучи - уже редкость. Это время года всё обесцвечивает. Даже солнце. Всё становится белёсым, слегка матовым, отчего так и тянет протереть глаза, чтобы восстановить резкость зрения.

А как приятно вдыхать немного прохладный воздух с примесью запаха дыма от костров, в которых некоторые дворники сжигали только что собранную листву. Даже у коренных городских жителей запах дыма вызывал ассоциации с деревней, природой, и ещё чем-то... большинство даже не понимало, что это - ощущение простора. Ведь если вы, выйдя во двор, не увидели горящих листьев, но ощутили явственный запах дыма, у вас невольно возникает мысль - нет, представление, - что этот дым доносится откуда-то издалека, с загородных просторов. И не важно, чёрт возьми, что это дым от костра, горящего, всего лишь, в соседнем дворе.

Именно в такой дымчатой атмосфере Маша, не спеша, шла домой, временами останавливаясь, чтобы просто постоять, подышать, бесцельно оглядеться вокруг. Был ещё совсем ранний вечер, но привыкшим за лето к яркому свету глазам он казался чуть ли не предзакатным. Наверное, ещё и потому, что небо было затянуто светло-серым чем-то, вызывающим ассоциации с паршиво затёртым "Витонитом" потолком. Но воспринималось это спокойно, потому что это не ваш собственный потолок, и, к тому же, всё это не навсегда.

В квартире, естественно, было несколько темней, чем на улице, но не настолько, чтобы сразу захотелось включить свет. Маше даже нравилась такая атмосфера, когда тебе всё, даже ты сама, кажется чуть-чуть призрачным. Быстро, стараясь не бросать взгляд в большое зеркало старого трюмо, она переоделась в свои любимые розовые штанишки, доходящие до икр, где болтались тесёмки с "кнопками", которые она никогда не застегивала. Специально повернувшись спиной к зеркалу, она стянула белую майку на лямках, которая всегда служила ей нижним бельём вместо лифчиков, которые она никогда не носила, поскольку "прятать" в них было нечего.

Когда-то это её расстраивало. Но она уже давно перестала сравнивать себя с другими. И даже находила свои плюсы в отсутствии груди. Вон, например, у Гальки, её подруги детства, титьки аж четвёртого размера. Это же тяжело, наверное. К тому же, какой "сигнал" для мужиков! Они ж как.... А нам, маленьким, - чем незаметней, тем лучше.

Натянув серую футболку "Reebok", которая хоть и была небольшого размера, но на её худеньком тельце выглядела мешковатой, Маша пошла на кухню, чтобы немного перекусить. Вообще-то, ела она очень мало, и иногда просто заставляла себя хоть что-то съесть, потому что "надо". Но на этот раз у неё почти "разыгрался" аппетит. Надо же, к чему бы это? "Может тебя ещё и на солёненькое потянет?!", - подумала она, невольно хихикнув. Придёт же в голову такой абсурд.

Поскольку она не была из тех, для кого секс и деторождение - суть вещи не взаимосвязанные, позывы к материнству отсутствовали у неё так же, как и позывы к сексу. В её представлении один процесс был страшней другого. Что "внутрь", что "изнутри". Увольте. А естественную любовь к детям можно "излить" на племянников. К тому же, чужих детей любить легче. Потому что когда внезапно возникает желание придушить это вредное существо, можно просто оттолкнуть его и спокойно уйти, не особо переживая возникшие эмоции. А вот если ощутить подобное к родному ребёнку - это, наверное, уже нешуточный напряг.

Она уже доедала сосиски с "кудрявой" лапшей обильно политые кетчупом, когда раздалась трель дверного звонка. Вообще-то, в этот вечер никого, кроме неё, дома не должно было быть. Мать уехала на несколько дней в гости к своей тётке в деревню. К тому же, был будний день, и никаких гостей в принципе не предвиделось.

Осторожно, чуть ли не на цыпочках, подойдя к двери, Маша посмотрела в "глазок". За дверью стоял Генка - сосед по лестничной площадке, примерно её возраста, человек с лицом, каким-то противным в своей заурядности. Бывает же так, одно ничем не примечательное лицо воспринимается спокойно, а другое.... И даже в искажающий "глазок" было заметно, что он пьян.

"Кто там?", - спросила Маша в дерматин двери. Вопрос был нелепый, но другого не нашлось. Вообще-то, в голове резво эквилибрировали множество вопросов, как шарики в лототроне, но на язык "выпал" именно этот.

"Это я, Гена, - ответил сосед, зачем-то задрав при этом голову вверх. - Открой, Маш!".

"Зачем?".

"Поговорить. Сегодня вечер такой...".

Маша невольно усмехнулась. Романтик, блин, нашёлся! Он что, "закадрить" её задумал, что ли?! Как-то узнал, что она одна сегодня и решил...? Ну, ни фига себе "добрый вечер"!

"Слушай, Ген, топай домой, а?". - Из-за сдерживаемых смешков тон у Маши получился, к её досаде, несколько добродушный.

В ответ Генка слегка ткнул кулаком в дверь:

"Ну, открой, чё ты?!".

Маша почувствовала, как на неё начинает накатывать такое знакомое, и такое ненавистное, ощущение. Она мгновенно стала серьёзной и сказала решительно, и даже зло:

"Слышь, ты, пьянь Господня, тебе со мной ничего не светит. Так что - проваливай!".

"А кому "светит"?", - не унимался Генка.

"Не твоё дело!".

"Эй, а может ты лесбиянка? Извращенка?". - Последним словом даванул, паскудник, как будто кто-то подкрался со спины и резко дёрнул штаны на тебе кверху.

Болезненно поморщившись, Маша выкрикнула:

"Пошёл на х...!", - и отбежала от двери. Её душила смесь эмоций, желаний, и попыток подавить и то и другое. Откачнувшись от двери, Генка сказал:

"Я к ней пришёл с х..., а она, дура, посылает меня на х...".

Рассмеявшись собственной удачной шутке, он с довольным видом пошёл к своей двери. Он не заметил, кто его толкнул (а может, просто спьяну мотнуло?), но он "навернулся" по лестничному пролёту, переломав несколько костей и разбив голову о бетон межэтажной площадки.

Спешно включив телевизор и забравшись в кресло с ногами, Маша опасливо прислушалась к себе, обречённо ожидая, что вот-вот.... Но ничего, к её облегчению, с ней не происходило. Вскоре стало очевидно, что ничего, кроме подпорченного настроения, ей в этот вечер не грозит. А это - мелочи. Можно было расслабиться и погрузиться в просмотр телепередач.

Через некоторое время с лестничной площадки донеслись звуки какой-то возни, но Маша решила, что это связано с Генкиным "продолжением банкета" (в будний день квасит, остолоп!), и только оглянулась в сторону двери с лёгким раздражением. Потом она полностью погрузилась в просмотр боевика с Ван-Дамом и Шнайдером в главных ролях.

О случившемся с Генкой она узнала только через несколько дней, когда эту новость ей сообщила приехавшая из деревни мать, полушутя попеняв, что это Маша должна бы ей рассказывать о "домашних" новостях. Маша же решила не рассказывать о том, что произошло в тот вечер между ней и Генкой. А зачем?

* * *

Зима. Она как смерть - нежеланна, но ровно настолько, насколько может быть нежеланным нечто неизбежное. Но в отличии от смерти, приходящей единожды и окончательно, зима, рано или поздно, уходит, но только для того, чтобы через какое-то время придти снова. И ещё неизвестно, что хуже - страшащий приход конца всего и вся, или многократность наступления и отступления зимы. Ведь кажется, что с каждой зимой в человеке отмирает какая-то малюсенькая, совсем незаметная, частичка, и так же незаметно разлагается где-то внутри, помаленьку отравляя организм человека. А если не малюсенькая? А каждая зима добавляет ещё и ещё "мертвечинки".

- - - -

У Аркадия было двоякое отношение к зиме. Прежде всего, это было время покоя. Хоть он и не был особо падок на как дразнящую летнюю открытость всего и вся (вы понимаете, о чём... о ком я?), всё-таки зимняя глобальная "упакованность" давала ощущение ничем не нарушаемого спокойствия. И всего того, что ему не очень нравилось, становилось меньше. Главное - людей. И темнело рано, и люди не задерживались на улице; вечерами можно было спокойно погулять по пустынным улочкам, на которых, даже в этой, центральной, части города было очаровательно малолюдно. Девять-десять часов вечера - идеальное время для прогулок, если, конечно, не метёт, и мороз не в районе тридцати.

А ещё - полностью замёрзшие окна. От этого квартира становится совершенно замкнутым пространством, исключительно твоим, персональным мирком, в котором.... Именно поэтому он не стал ставить пластиковые окна. К зиме он успел полностью обустроить квартиру, воплотив все свои желания и личные представления о комфорте. К чёрту "евроремонты" и "евростандарты"! Все эти подвесные потолки, кафель в ванной до потолка и в кухне на полу, и прочая чепуха, - казалось ему каким-то... ненужным. Ему ненужным. Ему, отнюдь, не было жалко потратить на это какую-то часть денег, он просто не видел в таких вещах ничего домашнего. А ему хотелось именно этого - домашнего.

А вот современная бытовая техника - это да! Стиральная машина-автомат - спасение для одинокого мужчины. Да и газовую плиту он купил современную; с пьезоэлементами, что облегчило ему, привыкшему к электрической плите, процесс включения. Правда, пришлось доплачивать слесарю из "Горгаза" за некоторые изменения газопровода. Но это - мелочи.

Но, с другой стороны, зима, рано или поздно, кончалась. И тогда, хочешь ты того или нет, появляется ощущение пробуждения. А вместе с ним - чувство, что ты что-то проспал. Этакая паскудинка, липнущая к краю мысленно-чувственного потока, который, цепляясь за неё, начинает слабо рябиться, искажаться. Мелочь, но гнобит.

Но до этого было ещё почти полгода, а пока.... Что? Надо было чем-то заняться. У него не было никакого желания устраиваться на работу. А тогда что? Ведь он уже начинает скучать от безделья. Но чем он хотел бы заниматься?

Писать. Вот! Не паршивые статейки по указанию редакции, а то, что ему захочется, как ему захочется, и о чём ему вздумается. И не важно, прочтёт ли это хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь. (Ложь, конечно. В нём уже сидело желание быть прочитанным и оценённым, хотя он ещё ни строчки не написал. Но это желание надо было придавить как можно сильней, чтобы иметь возможность писать без оглядки).

Он купил компьютер, быстренько освоился с Word (делов-то), и принялся сочинять. Оказалось, что это довольно увлекательно - берёшь, создаёшь мирок, населяешь его людьми, какими хочешь, а потом делаешь с ними всё, что тебе угодно. Практически, ты -Бог. На всё воля Твоя и желание Твоё. Забавно! Сочинительство - это такой суперконструктор, из которого можно построить чёртову уйму конструкций.

Но получалось не ахти как. Честно говоря - паршиво. Он "выписывал" сразу слишком много из того, что ему хотелось сказать, выразить. Он как ребёнок, который, пытаясь что-то вылепить из песка, перелил воды, и копается, практически, в грязи, пытаясь хоть что-нибудь из неё соорудить. Но песочная жижа растекается в стороны, марая руки и противно, слегка карябая, проминаясь между пальцами. Добавь сухого, малыш!

Написав несколько рассказиков, он понял, какая это, по сути, чушь. Херня невероятная! Перечитывая их, он криво усмехался, видя банальность, примитивность текста и, при этом, неуклюжие попытки проявить оригинальность в словосложении. Дистрофик в позе бодибилдера - вот, какие ассоциации вызывали у него его собственные тексты.

В конце концов, все пять написанных рассказов он удалил в "корзину", которую тут же очистил. Что ж, то, что он в них хотел сказать, осталось с ним, чтобы, возможно, воплотиться когда-нибудь в более приличной форме. И ещё одно он явственно осознал - не нужно "выкладывать" в тексте слишком много своего, личного. Совсем не обязательно каждый раз выворачивать свою душу наизнанку, чтобы рассказ получился... а кто вообще сказал, что автор обязан вкладывать в произведение именно свою душу? Во-первых, ещё не известно наверняка, существует ли вообще такая штука, как душа. И даже если рассматривать понятие "душа" как совокупность качеств отдельно взятого человека, надолго ли хватит одной "души", если "вкладывать" её полностью (да и частично) в каждое "произведение"? Куда практичней - создать персонаж, наделить его той или иной душой, а потом, если будет в том сюжетная надобность, вывернуть её наизнанку.

Обо всём этом он размышлял, прогуливаясь вечерами, или занимаясь приготовлением пищи. Поскольку постоянно питаться в ресторанах и кафе было невозможно - не из-за денег, а просто потому, что выходить из дома три раза в день, чтобы поесть... ну, понятно, - ему приходилось готовить самому. Но если раньше его домашний рацион состоял, чаще всего, из полуфабрикатов, то теперь он мог позволить себе отборные, и даже деликатесные, продукты. Пришлось учиться готовить по-настоящему, но ему это нравилось. Нравился запах оливкового масла, когда он жарил на нём рыбу или креветки (настоящие, большие), или делая соус к ним с зеленью и каперсами. А настоящие стейки! В сметанном соусе с яблоками. Он, чёрт-те когда, видел по телевизору этот рецепт, показанным поваром французского посольства в Москве. Чертовски вкусно!

Правда, в оригинальном рецепте перед тем, как поджаривать яблоки, следовало добавлять в сковородку немного коньяка, но он этого не делал. Он терпеть не мог даже запаха крепкого спиртного. Он почти тридцать лет своей жизни был вынужден почти постоянно вдыхать спиртовые испарения. Первый раз он попробовал водку ещё в детстве. Просто так, из интереса, воспользовавшись тем, что взрослые упились до отключки, оставив недопитой полбутылки водки. Он поперхнулся первым же глотком; водка, резанув по горлу, попала в носоглотку, заставив его закашляться, и противно потекла из носа.

Нельзя сказать, что тот случай сразу сделал его трезвенником. Он не так уж мало выпил за свою жизнь - предпочитая, правда, вино или пиво, - и даже пару раз "уходил" в запои. Но постепенно он перестал пить вообще. Даже пиво иногда вызывало у него спазмы в горле, как будто организм отказывался принимать в себя спиртное.

Это его ничуть не огорчало. Если твои родители были алкоголиками - ты либо сам становишься таким же, либо превращаешься в убеждённого трезвенника. Он предпочитал второе. Хотя, в принципе, обе эти крайности далеки от нормальности. Но ведь всегда проще выбрать какую-нибудь одну сторону, чем балансировать между "правильно - не правильно". А если учитывать бесконечное многообразие людских представлений о "правильном" и "не правильном".... Лучше уж руководствоваться собственными принципами. К тому же, это совсем не трудно, особенно, если ты одинок.

Его не тяготило одиночество. По крайней мере, ему так казалось. Общение? Но кто доказал, что людям просто необходимо регулярно общаться? Так говорят. Говорят они! Вот в этом, кажется, всё и заключается. Поговорить, высказаться. Дружно восхваляемая коммуникабельность делится на два основных вида. Первый - возможность высказаться, либо для того, чтобы просто освободить голову от вертящихся в ней мыслей и мнений обо всём на свете, либо, чтоб показать, на какие умные мысли ты способен. Второй вид - обязательная часть вечной игры полов. Нельзя же действовать, просто руководствуясь инстинктами (а жаль!), необходимо хоть какое-нибудь "вербальное оформление". Или оправдание? В любом случае - это необходимо при общении с противоположным полом, чтобы...

Общение с женщинами? Секс? Честно говоря, он предпочитал второе без первого. Да и то изредка. Иногда он просто вспоминал, что уже давненько..., выбирал объявление из разряда "САУНА. ДОСУГ", заказывал такси и ехал по продиктованному ему по телефону адресу. Проведя пару часов в обществе какой-нибудь старательной минетчицы с большими титьками (таковы были его сексуальные предпочтения), он возвращался домой в состоянии приятной расслабленности, которое, правда, несколько смазывалось за время проезда от сауны до дома. Но вызывать проституток на дом он не желал. Это его мирок, и кому попало доступа в него быть не должно. А кому можно?

Наверное, никому. По крайней мере - пока. Или под этим "пока" пряталось "всегда"? Ведь была, несколько лет назад, попытка пожить вместе с одной молодухой, которая работала референтом в какой-то конторе, которая располагалась в том же здании, что и редакция газеты, в которой он работал. Чёрт знает, что их двоих дёрнуло попробовать семейной жизни. До этого они, не так уж часто, встречались несколько месяцев, чтобы, честно говоря, просто "перепехнуться".

Валентина была объективно некрасива, не обладала ничем, что могло бы привлечь мужчину и при отсутствии красивого личика, и поэтому, как он подозревал, она и согласилась на отношения с ним; ведь он был точно таким же, как она, представителем противоположного пола. Но кто сказал, что двое одинаковых (особенно - одинаково некрасивых) людей "созданы друг для друга"? Чушь! Так считают только те, у кого нет проблем с самоощущением.

Но была зима, так и хотелось тёплого и живого, и они решили.... Их хватило всего на три месяца. Невозможно ужиться вместе, когда с человеком только спать рядом хорошо. Причём "спать" - в буквальном смысле. А вот всё остальное.... Просто удивительно, как быстро она начала "уклоняться" от секса. Стоит верить "женатикам", которые жалуются, что жёны частенько "не дают", даже если до свадьбы они "трахались как кошки". Но ведь они даже не поженились; просто "сошлись". И нельзя сказать, что он так уж часто предлагал. Но она или не соглашалась, или делала это с таким выражением одолжения, что это портило почти всё удовольствие. И конечно, никаких "извращений"! Твою мать! Когда-то сама инициативу проявляла, и чтоб "по-всякому", а теперь только ноги со вздохом раздвигает. Да пошла ты!

Так что ему было в облегчение, когда они "разбежались". Он сразу же отвёл душу с соседкой-пьянчужкой, которую только напои, и делай с ней, что хочешь. А главное - никаких обязательств и претензий. И ещё - ощущение чужого рядом с собой можно терпеть только временно. Та, что находится рядом с тобой постоянно - либо должна стать родной, либо.... Поэтому с бл... ми всегда легче - их не жалко терять, и это облегчает взаимоотношения с ними. Для него - бл... и были предпочтительней.

Что касается любви - этого он просто не знал. Нет, он знал, что такая эмоция существует, что она играет какую-то роль в жизни большинства людей, но ему она была незнакома. Слишком упрощенно было бы утверждать, что всё это потому, что его никто, даже родители, по-настоящему не любил, и поэтому.... Примитивно, господа! На самом деле - у него, похоже, просто не всё в порядке с эмоциональностью. Сам себе он мог признаться, что неспособен на "высокие чувства". Что бы там не говорили, но с этим можно жить. А он мог жить очень даже неплохо.

Что он и делал. Как ни странно, но эта зима прошла незаметней чем предыдущие, хотя теперь он не работал, и всё время было у него "свободным". Может быть, это из-за того, что теперь он занимался тем, что ему нравилось, и занимался этим почти с увлечением. Даже если это было безделье.

После некоторого перерыва, он снова начал писать. Но на этот раз он садился за компьютер только тогда, когда у него в голове складывался конкретный эпизод, который надо было только "выписать". Если уж совсем точно - то "выпечатать". Печатал он хоть и одной рукой, но всеми пятью пальцами, так что это у него получалось довольно быстро. Но это не значит, что писал он много. Отнюдь. Но это его не заботило. Он же, в конце концов, не писатель, который живёт, да ещё во всех смыслах, тем, что пишет. Он определил себя как графомана, которому нравится сам процесс создания чего-то складного. А ведь, кажется, кое-что получалось совсем неплохо.

Его не особо порадовала наступающая весна. Не потому, что зима заканчивалась (хотя он чувствовал, что эта зима убила в нём намного меньше, чем предыдущие); просто предстоящий период перехода от одного состояния природы к другому, с этой слякотью, грязью, все ещё холодной сыростью, вызывал у него досадливое раздражение. Он привык к вечерним прогулкам, но выходить и прогуливаться по чмокающей жиже в окружении колюче посеревшего снега - просто не хотелось.

А ещё - окна перестали замерзать. И когда вечерами зажигались окна напротив, его взгляд невольно устремлялся туда, где в светящихся квадратах мелькали силуэты людей, проживающих какие-то свои жизни, жизни реальные, но воспринимающиеся как нечто абстрактное из-за фрагментарного мелькания в ограниченном проёме окна. А если брать эти фрагменты и "наращивать" на них "плоть" другой, выдуманной тобой, жизни?

Вон, молодая женщина (это она, кажется, в прошлом году мыла окно) мечется туда-сюда по комнате, резко жестикулируя; похоже, с кем-то о чём-то спорит. Слабо придумать сюжетную "окантовку" происходящему; "до" и "после" этого спора?

Главное - не позволять мимолётным взглядам на чужую, и поэтому абстрактную, жизнь превратиться в подглядывание за личной, и даже интимной жизнью конкретных людей. И дело тут не в "неправильности" поступка, который, кстати, некому будет осудить, а в ощущении самого себя как.... Но молодушка - симпатичная, видимо с характером, так почему бы не придумать ей немного жизни, быть может поинтересней, чем её реальная жизнь. Хотя, кто знает, быть может у неё...

* * *

Кирилл был рад началу весны. Прежде всего, это означало конец зимней "запакованности" всего и всех. Главное - девушек. "Знамением" весны становились девушки в уже довольно коротких, хоть ещё и явно плотных, чёрных юбках, из-под которых "выступали" ножки, обтянутые всего лишь тонкими чёрными, чаще всего, колготками. И не важно, что выше были всё ещё застёгнутые куртки или кожанки, а ниже - полусапожки. Все равно от этого веяло весной.

А ещё весна означала приближение конца учебного года. Он ненавидел учиться, хотя был практически отличником. С каждым годом ему становилось всё труднее находиться в школе. Не учиться, а нормально чувствовать себя среди сверстников. А всё это его чёртово заикание.

Он заикался с самого детства, но, несмотря на это, его родители добились того, чтобы он учился в обычной школе, полагая, что, чтобы там не говорили, в спецшколе обучение несколько... бог его знает, какое, а их сын, несомненно, достоин нормального образования. Он действительно был умнее большинства своих ровесников. Но проблема была в том, что с годами его заикание становилось всё хуже. Его уже давно не спрашивали на уроках, и экзамены он сдавал только письменно. Если бы не его хорошая успеваемость, и хорошее отношение к нему учителей - не избежать бы ему перевода в спецшколу.

Но, возможно, это было бы и к лучшему. Ведь его возможности в общении с однокашниками были близки к нулю. Об общении с девушками и говорить нечего. А как же хотелось! И от этого его чёртов язык вообще заклинивало насмерть. Он не был достаточно красив, чтобы хотя бы этим привлечь к себе внимание девчонок, так ещё он был, практически, немой, и не имел возможности произвести на них впечатление своей болтовнёй, как это делали другие парни. Он замечал, что, чаще всего, эта болтовня была совершенно пустой, но ведь "действовала". Кажется. По крайней мере, девчонки явно на неё "велись". А он бы мог... но не может ничего. А немая репутация умного парня - немного стоит.

Обгоняя большинство в интеллектуальном развитии, он отставал от этого же большинства в развитии эмоционально-чувственном. Это проходило мимо него, заставляя зло сжимать зубы и сердито смотреть на окружающий мир; по крайней мере, до тех пор, пока в поле зрения не попадала какая-нибудь симпатяшка. Но потом становилось ещё хуже, потому что и она проходила мимо. В свои пятнадцать лет он не разу не целовал, и даже не обнимал, девушку. Он понятия не имел, какого это всё в ощущениях. И это делало его... если честно - законченным вуаиристом. И он презирал себя за эту слабость, с которой ничего не мог поделать.

Как бы то ни было, он решил перестать потакать своей озабоченности. Да, именно! Как ни крути, а приходиться признать, что он - просто сексуально озабоченный придурок. И с этим надо что-то делать. В первую очередь, он решил перестать подсматривать в окна. Поправка - подсматривать в окна с помощью бинокля. Удивительно, сколько усилий это от него потребовало. Его самоощущение пошло "враскаряку". Но он очень старался сдерживать свои порывы.

Хорошо, всё-таки, когда есть друг, у которого общие с тобой наклонности, пусть даже и не очень правильные. Странно, но то, что совестно делать в одиночку - на пару кажется не таким уж зазорным. Так что когда к нему приходил Костюшман, они, время от времени, вовсю развлекались заглядыванием в чужие жизни. Кирилла немного успокаивало, что он не один такой придурок, хотя, по большому счёту, обманывать самого себя не очень-то получалось. А главное - хотелось чего-то большего, чем просто видеть. Хотелось уже прикоснуться.

Причём "по-настоящему", а не просто мимолётно потискать кого-нибудь где-нибудь. Хотя, Костюшман не чурался и этого, и показывал Кириллу девчонок, с которыми "без проблем". Но это ему "без проблем", если не врёт, конечно. Он же красавчик. Да и наглости у него - не меряно. А ещё ему наплевать, кто и что там про него скажет, а тем более подумает. А Кирилла "тормозило" именно это. Недаром Костюшман называл его, хоть и беззлобно, "тормозом". И хуже, чем быть таким, было - сознавать, что ты такой вот есть.

И всё же, весна была в радость. Как бы сама собой появлялась надежда на что-то... новое в жизни. Не нужно конкретизировать - достаточно просто надеяться. Запрещай себе, не запрещай, а надежда, основанная на глубинных желаниях, все равно будет взбухать внутри, то ли озаряя жизнь, то ли отравляя её. Ладно: поживём - увидим.

* * *

Всё-таки в жизни могут случаться "повороты", подобные поворотам сюжета какого-нибудь телесериала; только, почему-то, то, что кажется в кино надуманным, притянутым за уши, случаясь в жизни, кажется совершенно естественным. В крайнем случае - удачным, или не удачным, стечением обстоятельств. Но уж точно никому не приходит в голову, что это кем-то вот так "надумано". Даже истинно верующие в Бога Всемогущего, не могут всякий раз ссылаться на "волю Его", потому что нередко это может вызвать массу вопросов к Нему, а отвечать на них некому. Так что универсальным объяснением для таких ситуаций является - "так сложилось".

Вот именно так сложилось, что шутливые прикидки Виктора насчёт того, с кем бы из ближайшего окружения он мог попытаться завязать близкие отношения, и мысли о Юле, как о "возможном варианте", неожиданно воплотились в реальность. Всё произошло как бы само собой, и невозможно точно определить, кто тут был инициатором, а кто "согласившимся". Да и какая, к чёрту, разница?!

Для них даже не существовало разницы, как можно было определить их отношения. Любовь? Вряд ли. По крайней мере, не очень похоже. Исключительно сексуальная связь? Но они могли приятно провести время и просто так, без секса. Наверное, это были просто хорошие, и при этом - ни к чему не обязывающие, взаимоотношения, не нуждающиеся в каком-нибудь конкретном словесном определении.

А может, это всё зима, холодная и скучная атмосфера которой побуждает людей стремиться к теплу? Лучше, конечно, к теплу человеческого тела, а не масленого обогревателя. В любом случае, Виктору было чертовски приятно заходить после работы к Юле, которая так уютно спокойно встречала его - иногда целуя, иногда просто чмокая в щёку, а иногда только чуть насмешливо приказывая идти мыть руки, - потом сесть за стол и поесть чего-нибудь вкусненького.

Виктор и раньше считал, что его мать готовит не ахти как, но теперь он полностью осознал, в чём всё дело - кухня его матери была просто пресной. Соль и перец, причём в очень ограниченном количестве, - были единственными приправами, не считая всякой сушёной зелени, которую Виктор терпеть не мог. В конце концов, от одного укропа и петрушки особой пикантности не получится.

А Юля готовила замечательно, и к тому же разнообразно. Надо признать, что её мать, тётя Женя, "сделала" из неё прекрасную "домашнюю хозяйку". А если без кавычек - воспитала хорошую, полноценную женщину. И с ними обоими было как-то легко. Быть может потому, что тётя Женя, в своё время, смогла спокойно принять то, что её дочь, оставшись "её ребёнком", стала такой же женщиной, как она сама - с теми же наклонностями, с такими же заморочками, и ещё с чем-то своим, на что имела полное право. Поэтому она не лезла в отношения своей дочери с мужчинами, даже если имела другое мнение на этот счёт. А учитывая, что к Виктору она относилась неплохо, а чем дальше, тем лучше, никаких натяжений не возникало. И она никогда не высказывала вслух своё мнение, что Виктор для Юли - идеальная пара. То ли боялась сглазить, то ли...

Немного странное чувство - проснувшись, начать шевелиться и тут же обнаружить какую-то помеху своим движениям. Конечно, сразу сознаешь, что эта "помеха" является спящей, или уже не спящей, рядом с тобой женщиной, уютно тёплой, источающей живой запах, которую так и хочется потрогать, чтобы убедиться в её реальности. Немного странно - он ведь уже очень много раз спал с женщинами, но каждый раз, просыпаясь, он ведёт себя как мальчишка, которому представилась обалденная возможность ПОТРОГАТЬ. Видимо, он неисправим. Юля обычно просыпалась от его прикосновений, и на её лице тут же появлялась немного снисходительная улыбка. Что ж - он этого заслуживал.

Но в это утро у неё было лицо просто спросонья. Чёрт! Неужели им так и не удалось окончательно помириться после ссоры, произошедшей на прошлой неделе? Абсолютно глупая ссора. Буквально - на пустом месте. Вот что значит - практиковаться в диалогах, когда сказать нечего, а кажется, что надо. Слово за слово, хреном по столу - и понеслась лихая по кривой. Глупо.

Но ведь вчера, кажется, нормально помирились, и ночью "замирились" по полной программе, а вот мерзопакостное ощущение, что все равно что-то не так, учащает дыхание, как будто тебе не хватает кислорода. А в голове даже не подозрение, а паскудная уверенность, что что-то кончилось. Что-то хорошее.

Юля, подняв подушку на подлокотник дивана, присела, даже не подумав прикрыть одеялом голую грудь, как это (так неестественно!) делают в фильмах, и некоторое время то ли собиралась с мыслями, то ли просто окончательно просыпалась. Виктор смотрел на её красивое, на стопроцентно женственное, тело, не в силах отделаться от ощущения, что это всё в последний раз.

Словно окончательно очнувшись, Юля посмотрела на него. Если бы мы точно могли знать, что означают взгляды, которыми смотрят на нас женщин.... Но мы можем только догадываться, иногда даже угадывать, когда они нам это позволяют (или признают, что угадано правильно, хотя на самом деле...). Но на этот раз всё было очевидно, хотя её взгляд не выражал ничего особенного; а может быть, именно поэтому.

"Давай больше не будем встречаться", - сказала она спокойно.

В голове Виктора заметались вопросы, смешиваясь с очевидными ответами на них. Почему "больше", а не, хотя бы, "пока"? Да потому что "совсем". Что между ними пошло не так? Чего ей не хватает? Любви? Но ведь очевидно, что он... что? Неужели он что-то пропустил? И так далее, до тошноты.

Из всего множества вопросов он задал только один:

"Почему?".

Вопрос настолько же важный, насколько банальный и даже глупый. А поскольку вопрос ожидаемый, ответ уже был готов.

"Я не люблю тебя. Я очень хорошо к тебе отношусь, мне с тобой было здорово, но мне, дуре такой, чего-то не хватает всё больше и больше. И я даже не уверенна, что мне не хватает именно любви. Я знаю, что ты относишься ко мне так же, как я к тебе, и рада, что ты никогда не делал ложных признаний в любви, потому что "так надо". Но ты, наверное, заметил, что в последнее время я всё чаще ищу повода для ссоры. В конце концов, я поняла, что просто хочу с тобой расстаться. Объяснений этому у меня нет, но, пожалуйста, не пытайся переубедить меня. Твоя мудрость тут не поможет".

Ну и что прикажете на это отвечать?! Нечего. Всё очевидно до желания завыть. Впрочем, Юля и не ждала его ответа. Выбравшись из постели, она, не торопясь, надела трусы, найдя их под одеялом в изножье, потом лифчик, лежащий почему-то на полке книжного шкафа (ну, вот так он его отбросил!), и, наконец, надела тёплый халат с длинными рукавами, запахивающейся одним поясом. Было что-то непередаваемое, когда, открыв дверь на звонок, он видел Юлю в этом халате; в этом было что-то особенно домашнее, тем более на фоне лестничной площадки. И этого больше никогда не будет. Сейчас бы заплакать - само то.

Поскольку всё это происходило в его квартире, Виктор должен был... что? Ну, что прикажете делать в такой ситуации? Проводить? Но ведь провожают гостей, "до новой встречи", а тут...

Он, конечно, тоже встал с постели, оделся и... остался стоять в проёме двери, наблюдая, как Юля, перед зеркалом в прихожей, расчёсывает свои густые, по-модному крашеные волосы. Вообще-то, волосы у неё были светло-русые, но такими они ей не нравились, и она постоянно их красила лет с пятнадцати. Виктору вдруг вспомнилось, как он узнал о настоящем цвете её волос. И стало совсем грустно.

Когда процесс расчёсывания подходил к концу, Виктор, понимая, как дежурно это звучит, всё-таки спросил:

"Может, позавтракаем?".

"Нет, спасибо", - спокойно отказалась Юля, взглянув на него через зеркало.

Было до одурения очевидно - вот сейчас она уйдёт, и на этом всё кончится. И сделать не то, чтобы ничего нельзя, а просто не имеет смысла. А если сейчас встать на колени и попросить её выйти за тебя замуж? Было бы чертовски мелодраматично. До омерзения. А главное - неискренне. Или...?

Положив расчёску на тумбочку под зеркалом, Юля подошла к двери и явно привычно начала открывать замки. Она так же привычно сноровисто управлялась и на его кухне, готовя ужины или завтраки, что всегда как-то грело Виктора, поскольку в этом было что-то невыразимо уютное. И вот теперь этого не будет.

Когда Юля приоткрыла дверь, Виктор приблизился к ней в два своих больших шага и осторожно тронул её за плечо. Если бы он развернул её к себе, она, из-за его высокого роста, почти уткнулась бы лицом в его грудь. И ещё неизвестно, что тогда бы было. Она прекрасно это понимала, и поэтому, когда почувствовала его прикосновение, лишь чуть обернулась к нему и отрицательно покачала головой. Переступив через порог, она снова обернулась к нему, слегка махнув рукой, сказала лёгкое "Пока", и быстро пошла к лестнице. Она чувствовала, что поездки в лифте она может не выдержать. Да его ещё и дожидаться надо. Я ей нужно побыстрее уйти.

Кажется, после разрыва им должно было быть плохо. Ведь должно? Так почему ничего такого не ощущается? Разве что лёгкая досада, как от потери какого-то удобства; того, без чего живётся по-другому, но жить можно. А что там шевелится в глубине сознания? Никак облегчение?! Всё-таки, человек - подленькое существо! Он всегда найдёт объяснение почти любой своей потере, лишь бы не переживать о ней. Прежде всего, он найдёт доводы к тому, что потеря - невелика. Невелика потеря. При этом чаще всего, используется простейшая логика: если это так легко оборвалось - значит, всё было не так уж важно. А что тогда особо жалеть об этом?

Виктор тихо возненавидел себя за все эти свои ощущения. Чёрт возьми, два человека почти семь месяцев были более чем рядом, вместе, друг в друге, а теперь, встречаясь во дворе или в подъезде, просто мимолётно приветствуют друг друга! Но ведь это нелепо! А с другой стороны - ну как это должно быть? Кто бы знал.

И интересно знать - как оно там у Оксаны. Или не интересно? А если у неё - ничего такого? Она ведь сама этого хотела, значит... незачем голову ломать, короче. Но как же, всё-таки, хреново!

* * *

Был уже конец мая, совсем тепло, и только календарно лето ещё было не "в законе". Но сколько людей регулярно смотрят в календарь? А в окно? Лето! Ещё никто не устал от припекающего солнышка. Наоборот - ощущение слегка обожженной кожи необъяснимо радует. Эндорфины, милейшие мои! Ну да плевать, какие там химические процессы в организме вызывают чувство удовольствия. Главное - приятно. А что ещё человеку нужно? И что бы там не говорили "духовники" (имеются в виду не священники, а убеждённые, что человек - высшее, духовное существо), а старина Фрейд был прав - каждый человек стремится к удовлетворению своих желаний, то есть - к удовольствию. Есть, конечно, и такие, кто не испытывает желаний, или подавляет их, считая "низкими", но это уже патология. И даже если желание действительно "высокое", цель у человека одна - получение удовлетворения от воплощения своего желания. Все остальные доводы, например, насчёт всеобщей значимости достигнутого - всего лишь "прикрытие" для того, чтобы скрыть личный интерес, своё стремление к удовольствию.

Тем и хорошо лето, что оно в радость подавляющему большинству людей, а значит - можно не стесняться в проявлениях своего стремления к удовольствиям. В отрыв, ребята! Вы только посмотрите! Опаньки! Уже удовольствие! Одни женские ножки чего стоят! Но давайте честно - чьи мыслишки останавливаются исключительно на ножках, не стремясь к тому, что между ними? Пошло? Но ведь потому и "мыслишки", а не "помыслы". К тому же, это всё - внутри. А вот с внешними проявлениями - у всех по-разному. Но ведь даже просто подумать - в радость. И не обязательно стремиться ко всем, кто тебе приглянулся. Не будь идиотом! Ведь ты уже, посмотрев, получил удовольствие. Да, оно вот такое и есть. А если ты этого не понимаешь - ты кое-что пропустил, бедолага. Конечно, есть удовольствия и "покруче", но ведь это - на одно больше.

- - - - -

Виктор работал в ночную смену, и было уже за полночь, когда он объезжал модные ночные клубы и дискотеки в поисках клиентов. Возле одной из дискотек он увидел, как трое парней то ли заигрывают, то ли уже нагло пристают к двум явно пьяненьким девушкам. Из-за опьянения обоих сторон, реакция девушек, очевидно отрицательная, выражалась не очень убедительно, что давало парням свободу толковать её в соответствии со своими желаниями. И в таких ситуациях, а тем более после, бесполезно разбирать - кто и что "имел (или не имел) в виду", а так же, кто и что "не так понял".

Присмотревшись, Виктор понял, что одна из девушек, та, что похмельней, - Лиза. Ёкарный бабай! Хотя, прикинув в уме, Виктор понял, что ей уже шестнадцать, что только что закончился учебный год (что бы не отметить?!), и что данная ситуация, в принципе, нормальная. По крайней мере, обычная. Ну, более или менее.

Остановившись, заглушив мотор и прихватив с собой ключи зажигания (так, на всякий случай), Виктор вылез из машины - это другие из машин "выходят", а с такими габаритами, как у него, только "вылезают", - и подошёл к возбуждённо глаголющей компании. Увидев его, Лиза явно испытала облегчение, которое, впрочем, сразу запряталось под взбулькнувшим хмельным задором. Ещё бы - ведь теперь бояться нечего.

"Ба! Бомбила с допуском к преступлению, какая встреча! Подвези нас, Витюша, на...".

"Обязательно, - перебил её Виктор своим тихим басом, потом обернулся к парням и спокойно сказал: - Так, ребята, свободны отсюда".

Конечно, никто из парней, даже спьяну, не стал бы "задираться" на такого здоровяка, но и отступать подобно щенкам - если не унизительно, то уж точно досадно. Так что просто необходимо было хоть что-то ответить. Один из парней уже открыл было рот, но Виктор ему помешал, сказав умиротворяюще:

"Славно, дружок! Будем считать, что вы высказали своё мнение на мой счёт, я его, конечно, нагло проигнорировал, и вы теперь с чистой совестью можете... уматывать отсюда к ебеней Фене, пока я вам бошки не посносил".

Последняя фраза была сказана абсолютно ровным тоном. Но на всякий случай, чтобы быть правильно понятым, Виктор сжал в кулаки пальцы своих расслабленно висящих по швам рук. Получилось чертовски убедительно, и парни предпочли "с достоинством удалиться", а не "дезертировать с поля боя".

И не подумав провожать парней каким-нибудь там взглядом, Виктор обернулся к девкам. Какие "девушки"?! Пьяные, расхристанные - у одной бретелька лифчика из-под короткого рукава спала, у другой вообще резинка трусов из-под пояса юбки виднеется, давая понять, что эти самые трусы - красного цвета, - симпатичные мордашки мимикрируют дурацкими неопределёнными выражениями. Девки, господа присяжные, и никак иначе!

На губах Лизы то появлялась игривая улыбочка, то исчезала, вызывая у Виктора ассоциации с "аварийкой" автомобиля. Вторая девка, худощавая почти до костлявости (по сравнению с Лизой - дистрофичная малолетка), была, кажется, занята только тем, чтобы сохранять колебания своего тела от критического угла наклона. Лиза же стояла, широко расставив ноги. Практично, но не очень эстетично смотрится. Впрочем, кому какое дело?

Окончательно осознав, что несколько напрягающая проблема удачно разрешилась, Лиза расслабилась, отчего её тут же ещё больше "развезло". Задрав свои руки на плечи Виктора - что дало ей возможность, слегка повиснув на нём, расслабить подспудно уставшие ноги, - она "театрально" провозгласила:

"Виктор, ты - мой... нет, наш рыцарь!".

"Ага, - согласился Виктор, оглядываясь по сторонам. - Вот только конь у меня не белый, к тому же железный, но для таких... "дам сердца" - в самый раз будет".

"Значит, я - твоя дама сердца?!", - игриво-восторженно воскликнула Лиза, порывисто прижавшись к нему своею уже довольно объёмной грудью. Прикажете игнорировать такое? А вы сами попробуйте!

Взяв Лизу за плечи, Виктор вернул её в строго вертикальное положение, потом одной рукой взял её подругу за худенькое плечо (его пальцы, казалось, могли бы обхватить его три раза), и осторожно "сподвигнул" их к движению:

"Пошли".

"С тобой, шевалье, - хоть на край света!", - высокопарно заявила Лиза, сдавленно икнув в довершение.

Сделав несколько шагов, Лиза порывисто приложила ладонь ко рту и ломанулась к ближайшему кусту. Звуки рвоты сподвигли её подругу сделать то же самое. Виктору оставалось толь закатить глаза.

Распрямившись, Лиза взглянула на Виктора уже почти нейтрально.

"Отойди, или хотя бы отвернись".

"Что это?". - Виктор недоумённо приподнял брови. На лице Лизы мелькнуло злое раздражение:

"Поссать мне надо, понимаешь?! Или ты желаешь позырить?".

Криво усмехнувшись, Виктор отвернулся и отошёл на несколько шагов. Сзади послышался шорох ткани одежды, тихое ворчание, потом звук бьющей в землю струи. Виктор широко улыбнулся, вспомнив старый анекдот "Кто там ссыт как кобыла?! - Это я, мама. - Ну, писай, писай, доченька!".

Когда они вернулись к машине, девки уже были совсем другими - притихшие, почти скромные; правда, не из-за стыда и угрызений совести, а просто в силу измождённости потрёпанного малоприятными процессами организма. Почти совсем "девушки", и даже чуть-чуть "девчонки". Виктор достал из салона машины початую полуторолитровую бутылку "Буратино" и протянул девчонкам:

"Держите. Вспомните детство безвозвратно сгинувшее".

Действительно, глядя на Лизу, ему было трудновато признать, что это та самая белобрысая девчонка в спущенных колготках на костлявых ножках. Глупо, наверное, но возникало ощущение какой-то потери.

Когда девчонки жадно выхлебали весь лимонад, Виктор открыл заднюю дверцу и изобразил приглашающий жест. Подождав пока они заберутся в машину и устроятся на сиденье, он захлопнул дверцу, не спеша обошёл машину и так же неспешно устроился на водительском месте.

Видимо от выпитого лимонада девчонкам полегчало, потому что у Лизы опять появились "понты" в голосе. Когда машина тронулась с места, Лиза произнесла с оттенком высокомерности:

"Водитель, будьте любезны, на Гагарина, тридцать два".

Виктор прибавил скорость и, не оборачиваясь, сказал:

"Если я никогда не был у вас в гостях, это ещё не значит, что я не знаю, где вы живёте. Так что сегодняшний пункт назначения - Комсомольский, сорок один. Вы, кстати, рядом живёте?".

"В одном подъезде", - почти робко сказала Люда после некоторой паузы, когда не дождалась, что ответит Лиза. Лиза же, нахмурившись, отвернулась к окну, зло буркнув:

"Змей!".

"Ты тоже очень мила!", - ответил Виктор, не отрывая взгляд от дороги.

Когда они въехали в нужный двор, Виктор спросил:

"Какой подъезд?".

"Третий", - с готовностью ответила Люда; в её голосе явно слышалось радостное облегчение.

Остановив машину, Виктор обернулся к девчонкам:

"Мне проводить вас до дверей, чтобы увериться, что вы попали домой?".

Лиза, которая всю дорогу смотрела в окно, обернулась к Виктору и спокойно посмотрела ему в лицо. В её взгляде была лёгкая печаль, отчего она выглядела немного старше.

"Да нет, Вить, - сказала она чуть устало, - нам теперь только бы до кроватей добраться. Спасибо тебе. Сколько мы тебе должны?".

"Век не расплатитесь! - улыбнулся Виктор. - Но сочтёмся потом. А сейчас - спокойной ночи, дев... чонки. Маме привет от меня передавай... если сочтешь возможным, конечно. Пока".

* * *

Надо признать, что он испытывал двоякое чувство от того, что появился тот здоровый таксист и отогнал их от девок. С одной стороны - девки, кажется, были против, а по морде этого отморозка Гарика было видно, что он намерен добиться своего любой ценой. А это уже, как ни крути, - преступление. Но с другой стороны - опять облом, снова не удалось "попробовать" и избавиться наконец от своей затянувшейся невинности. Но стоило ли такой ценой?

Он уже не мог ответить на этот вопрос с твёрдой определённостью. Слишком уж долго, на его взгляд, он оставался "вне секса". Ему уже почти девятнадцать, а он не то что не трахал, но даже просто не "помацал" ни одной девки. Он даже не знал, какие они на ощупь. И это заставляло его маяться ощущением собственной ущербности.

Впрочем, ущербным он ощущал себя практически всю жизнь. Главным образом потому, что он был некрасив. Объективно некрасив. В его лице действительно было что-то отталкивающее, что невольно вызывало отрицательную реакцию у тех, чей взгляд падал на его лицо. Вдобавок к этому, он был небольшого роста и к тому же очень сутулым из-за серьёзных проблем с позвоночником. Ни дать, ни взять - Квазимодо. Кстати, за глаза его почти так и называли - "квазиморда". Да ещё и имечко ему родители выбрали паршивей некуда - Святослав. Оригиналы хреновы! Соригинальничали - а ему теперь с этим жить! На злую забаву людям. Ну и что, что не всем?! На "всех" ему плевать, а вот девки...

Понятно, что у противоположного пола он никаким интересом не пользовался, хотя и мог бы заинтересовать некоторых кое-какими своими данными. Но ведь, чтобы заинтересовать кого-нибудь, надо с кем-нибудь "проявить" себя; а с кем "проявишь", если никто.... Грёбаный замкнутый круг получается.

И вот сегодня в нём что-то окончательно надломилось. Возможно, от осознания того, что он был в одном шаге от... чего? Преступления, дружок, преступления! Сколько там дают за изнасилованье? А за изнасилованье несовершеннолетней? Ведь, кажется, та худенькая, совсем ещё малолетка. А ему наверняка она досталась бы, поскольку другую, более привлекательную и с большими "буферами", Гарик бы, конечно, себе оставил. А что было бы потом?

Но сейчас было другое "потом", и гадать, как бы развились события, если... - было бессмысленно. После того, как они отошли от дискотеки, он сказал, что собирается идти домой.

"Ты что, спятил?! - удивлённо спросил Гарик. - Попрёшься пешком на другой берег?!".

Действительно, было уже за полночь и, естественно, никакой общественный транспорт уже не ходил. А жил он на ненавистной ему улице Прогрессивной. Через дом от того "скелета" - разрушенного дома, куда в детстве так хотелось залезть, но взрослые это строго запрещали, боясь, что их там может чем-нибудь придавить.

Он не спеша шагал по ночным улицам, погружённый в то состояние, когда у нормальных людей мысли как бы "текут" сами собой, ненавязчиво формируясь во что-то стройное. Но со Святославом такого не случалось. Никогда.

Кроме того, что он был "объективно" уродлив, он был ещё и идиот. Реально. Его умственные способности были намного ниже средних. Правда, их хватало, чтобы сознавать, что его жизнь "никакая". Что человек он - никудышный до ублюдочности. Восемь классов "за уши", ПТУ, специальность плотника, с которой его никуда не берут работать. За всю жизнь две кое-как прочитанных книжки, скудость интеллекта, очевидная даже для него самого, до того убогий словарный запас, что ему с трудом удавалось поддерживать даже самый лёгкий "базар". И при таких данных ты хочешь, чтобы у тебя было, как у всех? Очнись, придурок!

Остановившись на середине моста, он закурил, глядя на правобережную часть города, по которой растянулись бусы фонарных огней, прерываемые темными силуэтами домов с немногочисленными квадратиками освещённых окон. Левый же берег был тёмен. В отличии от правого, почти пологого, левый был довольно высоким; там возвышались крутые утёсы, на которых росли деревья, создавая у смотрящих с противоположного берега впечатление, что другая сторона реки - необитаема.

На самом деле, за прибрежными утёсами начинался частный сектор, постепенно переходящий в улочки с домами барачного типа. Потом немного многоквартирных домов, а потом снова частный сектор. Там даже ходили трамваи - и с правого берега, как раз по этому "горбатому" мосту с одной трамвайной линией, и один чисто левобережный маршрут, - и даже был один ночной клуб с каким-то несуразным названием "Баракуда", но все равно создавалось впечатление, что это не совсем город. Или, по крайней мере, другой город.

Но теперь это был просто тёмный берег, на который Святославу надо было идти. Эта темнота не вызывала у него страха (чего ему, собственно, бояться?), но всё-таки вызывала не очень приятное ощущение где-то внутри туловища.

"Выстрелив" пальцами докуренную сигарету через перила моста, он сошёл с пешеходной дорожки на пустую проезжую часть и зашагал вперёд. С каждым пройденным метром темнота отвесного берега наваливалась на него, а удлиняющийся за его спиной мост как бы отодвигал освещённый берег всё дальше и дальше. Но он, естественно, этого не замечал, размеренно шагая по асфальту, тихо шлёпая подошвами дешёвых китайских кроссовок.

После моста дорога поворачивала направо, "прячась" за выступом прибрежного утёса, и уже там разветвлялась на две. Одна, с трамвайной линией, шла прямо, почти параллельно берегу, и отделялась от реки довольно высоким гребнем, поросшим деревьями, а другая круто поворачивала налево, немного петляя по частому сектору.

Именно туда Святославу и надо было идти. Улица была неширокая, днём по обе стороны виднелись узенькие пешеходные тропинки, идущие почти вплотную к разномастным заборам. Но сейчас там была темнота; и пара освещённых окон только подчёркивала густоту тьмы нависшей над домами и огородами. Свет фонарей синюшно освещал только дорогу, как бы вычленяя её из ночной темноты.

После нескольких некрутых поворотов направо частные огороды заканчивались, уступая место небольшим пустырям, таким же небольшим промышленным территориям, паре бензоколонок, и всё это было разделено клочками тополиных "зарослей". Именно здесь днём, чаще всего, стояли "подорожницы". Но теперь здесь было пусто, темно и немного жутковато. К дороге подступала тёмная, беспросветная, тихо шуршащая масса, вызывая инстинктивный страх даже у того, кому, казалось бы, опасаться нечего. Так что Святослав невольно прибавил шаг, устремясь к огням находящейся впереди бензоколонки.

После бензоколонки снова был тополиный "клочок", за которым опять начинались частные дома, чтобы, однако, вскоре уступить место панельным пятиэтажкам. Эти "хрущёвки", стоя вразнобой, образовывали небольшой квартал, который выглядел здесь как-то неуместно. Но ещё более неуместными здесь казались несколько современных девятиэтажек, стоящих несколько дальше направо. Сейчас они обозначивались только несколькими горящими окнами, но в дневное время, при взгляде от двухэтажных домов, они, ещё и стоящие в окружении довольно высоких деревьев, казались какими-то неестественными выростами.

Справа от дороги, к торцам двух пятиэтажек, стоящим перпендикулярно друг к другу, как бы соединяя их, была прилеплена пристройка без окон, где располагался ночной клуб. Интересно, кому вообще пришло в голову открыть клуб в таком захудалом районе?! Слово "Баракуда" светилось ядовито-жёлтым светом среди тёмных силуэтов домов этого плохо освещённого района. Этакая отрыжка современности в устаревшей реальности.

На крыльце клуба, громко разговаривая и смеясь, курили несколько парней и девушек. У глухой стены клуба было припарковано несколько машин. Не из дешёвых, надо сказать. Проходя мимо этого места, Святослав всегда ускорял шаг, чтобы поскорее уйти с этого яркого фона, на котором его убожество выступало ещё явственней. И хотя он не мог видеть себя со стороны, он это как-то чувствовал. Вот и сейчас, косо взглянув на хорошо одетую, явно уверенную в себе молодёжь, он постарался побыстрее уйти из их поля зрения.

Ещё один небольшой поворот - и вновь благодатная темнота, слабо разбавленная светом семафора на железнодорожном переезде. Это была одиночная железнодорожная линяя, ведущая невесть откуда невесть куда. По ней ходили только небольшие, вагона три-четыре, грузовые составы, но и это производило впечатление на детей, особенно если, вопреки запретам взрослых, подойти поближе к проезжающему мимо поезду. Это потом, вырастая, понимаешь, что в близости железнодорожной линии к твоему дому нет ничего хорошего, но в детстве в этом видится что-то значительное, или по крайней мере прикольное. Ведь всегда можно что-то положить на рельсы и с замиранием сердца ждать, что из этого получится. А вдруг поезд с рельс сойдёт! Ну, нет, так нет. По любому - положенная на рельс железяка превратится в... во что-нибудь, в общем.

От переезда до Прогрессивной было всего несколько шагов. А там и "дом родной" через три дома направо. Святослав решил срезать путь, пройдя от "железки" по дворам. Правда, тут идти приходилось аккуратно, чтобы в темноте не наткнуться на что-нибудь. Дворы здесь были довольно просторными, но, честно говоря, чертовски захламлёнными. Можно сказать - засранными. Видимо, местным жителям, живущим в разваливающихся домах, было наплевать на то, какой у них вид из окон, выходящих во двор, где (и в чём) играют их, кстати, дети. Большинство жило так, как будто они переедут отсюда не сегодня-завтра, прекрасно сознавая, что ничего такого им не светит.

Святослав добрался до своего подъезда без особых проблем (то, что он наступил на собачье дерьмо, выяснится только днём), в темноте поднялся на второй этаж по крутой деревянной лестнице со скрипящими ступенями и шатающимися перилами, и привычно ориентируясь в темноте, подошёл к своей двери.

Дверь оказалась не запертой. Одно это сказало ему о многом. Наверное, у большинства людей автоматически мелькнула бы мысль об ограблении. Но помилуйте, что у них воровать?! Всё гораздо проще. И муторней. Скорее всего, мать опять "квасила" с соседями, отключилась, а те ушли, просто прикрыв дверь, поскольку захлопывающегося замка у них не было.

Он зашёл в прихожую, закрыл дверь на единственный врезной замок, и прошёл в большую из двух комнат. Ну, так и есть! Мать спала на диване, на котором обычно спит он, укрыв ноги диванным покрывалом, стянув его с продавленной спинки дивана. Было очевидно, что напилась она дальше некуда, поскольку только в таком состоянии она могла завалиться спать в единственном своём приличном халате, которым очень дорожила.

Святослав прошёл на кухню, чтобы посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь поесть. Кроме нескольких холодных, сваренных целиком картошин, остатков рыбных консервов и пары кусков уже подсохшего хлеба, на столе ничего не было. Не так уж плохо, чтобы перекусить на сон грядущий. Он проверил обе водочные бутылки, но они были пусты до сухости. Не повезло.

Оказалось - он настолько голоден, что даже такая крайне незамысловатая пища была ему в удовольствие. Впрочем, когда это у них в доме пища была "замысловатой"? Мать никогда особо не изощрялась в кулинарном деле, даже когда "сходилась" (обычно - ненадолго) с каким-нибудь мужиком. Хотя, и мужики были такие, которые запросто обходились без "разносолов". И вообще - еда в доме всегда была, а что ещё надо?! А в качестве закуски - она вообще хоть куда. Так что ему достался привычно неплохой ужин. Вот только запить бы его чем-нибудь.

Поев, он осторожно прошёл в "малую комнату". Там, на заправленной двуспальной кровати, поджав ножки, спала Эвелина - рыжая шестилетняя девчушка, его младшая сестрёнка. У них были разные отцы, но это не имело никакого значения. Она была единственным живым существом в этом мире, которое, кажется, искренне его любило. Когда-то, с детской непосредственностью, она заявила, что, не смотря на то, что он "совсем некрасивый", она его любит "очень-очень". Он же обожал её до внутреннего визга. В отличии от него, она была достаточно симпатичной. И она была родной.

Увидев, что сестрёнка спит на покрывале, обняв свою единственную куклу - на ни обоих были одинаково замызганные платьица, - он нахмурился, поняв, что девчонку предоставили самой себе, не проследив, чтобы она как следует устроилась на ночь. Хорошо ещё, если ей дали поесть. А то, что девчонке давно пора бы помыться - матери что-то в голову не приходит. Чёрт знает, что такое! Не ему же её мыть! Или...?

Стянув с маленьких ножек носки, которые некогда были розовыми, он накрыл сестру краем покрывала, разделся, и осторожно лёг рядом с ней, укрывшись другим краем. Подвинувшись как можно ближе к сестрёнке, чтобы чувствовать аромат её волосёнок, он обнял её одной рукой и расслабился в ожидании сна.

* * *

Его жизнь шла по выбранной им самим колее, и вроде бы не было никаких причин для недовольства, но как же это было скучно! Что-нибудь поменять? А что? И главное - зачем? Ведь по большому счёту - его жизнь не так уж плоха. Он неплохо зарабатывает и может жить в своё удовольствие. Вот только никакого удовольствия он, почему-то, не испытывает. Так что предложения знакомых и родственников заняться чем-нибудь более прибыльным его не привлекали.

Бизнес. Вон, Володька, школьный друган, с головой ушёл в этот самый бизнес, а после того, как женился, даже, фигурально выражаясь, пузырей не пускает. Потонул кореш! Их общение свелось к минимуму ещё и потому, что Кира - Вовкина жена - быстренько отвадила всех его друзей, "перетащив" мужа в круг общения своей семьи и тусовки. Крутой, надо сказать, тусовки. Да и когда им доводилось встречаться друг с другом - прежнего общения у них не получалось. Они стали слишком разными. Грустно.

Чем бы заняться? Поставить себе цель в жизни, а потом стремиться к её достижению? А что ему надо? Личную машину? Полно, дружок! Это мать регулярно намекает, что не мешало бы заиметь машину, чтобы... возить её на сад, и обратно со всем её урожаем. Но ему-то это и на фиг не надо.

А что надо? А кого-нибудь надо? Любовь? Семья? Первого нет, а второе без первого.... А почему нет? А ты не устал сам себя вопросами долбать?! Ведь всё очевидно - в твоей жизни что-то не складывается, или, если по-другому, вот именно так она и складывается. Вопрос в том - можно ли с этим что-нибудь сделать? И нужно ли? В конце концов, ещё есть время. Кажется. Ему всего двадцать три, и, наверное, ещё можно "просто жить", не задумываясь о возможных итогах этой жизни.

Но подобные мысли резки только по появлении. Потом же они "тупеют", тускнеют, и постепенно погружаются в болото заднего плана сознания, где обычно хоронятся все безответные вопросы и проблемы, какими бы важными они не были. Иногда, правда, некоторые из них снова взбулькивают на поверхность сознания, но уже в несколько ином виде: не такие яркие и режущие, будто и правда вымоченные в глубинных сточных ямах человеческого сознания.

Чертовски жаркое лето так же не способствовало излишней мозговой деятельности. Не хотелось ничего делать, даже думать, потому что казалось, что даже малейшее напряжение, в том числе - мозгов, вызывает обильную испарину. Лечь в тенёк и не шевелить ничем. Что делается с телом человека, которому приходится проводить день, сидя в железном гробу на колёсах, да ещё и управляясь с рулём и рычагом коробки передач - лучше не представлять. К вечеру он просто захлёбывается от отвращения к самому себе - потному, липкому, вонючему. Так что время отпуска пришлось как нельзя кстати.

Несмотря на стенания матери, что в саду дел невпроворот, Виктор твёрдо заявил, что едет отдохнуть в деревню на пару недель. Ему этого очень хотелось. Там Михаил Захарович, с которым можно, наконец, поговорить, получив удовольствие от полноценного диалога, чего ему так не хватало в повседневном общении. Там была природа, которая бескорыстно позволяла находиться в ней, ненавязчиво окружая тебя всей собой. И ещё... там была Нина. Виктор вдруг понял, что соскучился по ней. Хотя, быть может, он просто соскучился по женщине, поскольку после разрыва с Оксаной он не имел никаких, даже чисто сексуальных, отношений с женщинами. Но тут ему ощущалось что-то большее, чем просто сексуальное желание. А возможно, ему просто хотелось так считать.

Перед отъездом он сделал несколько покупок. В первую очередь он купил мобильный телефон, удостоверившись, что он будет действовать в довольно отдалённом районе; в Курьево не было никакой связи, а случиться может всякое. Так же он купил мини-аудио-систему, поддерживающую формат MP3, и накупил кучу дисков в этом формате с классической музыкой. Всё-таки классная эта штука - цифровая запись. Большой объём при отличном качестве звучания. Это вам не шипящий винил. Кстати, надо будет себе купить что-нибудь подобное. А то старенькая магнитола уже буквально крошится. А ещё он купил хорошую телескопическую удочку. У деда... - чёрт, как его там?! - удочки, которые он одалживал Михаилу Захаровичу, были старыми, бамбуковыми, да и удить лучше своей: так пойманная рыба стопроцентно ощущается "твоей".

Он несколько замешкался, не особо представляя, что нужно купить в подарок Нине и Кате, не желая опускаться до банального. К тому же, приходилось учитывать, что это всё ему, скорее всего, придётся тащить на себе целых пять километров. Он, конечно, мужик здоровый, но ведь не супермен. Пришлось обойтись оригинальными мелочами, которые, как он надеялся, понравятся девочкам. Всё, к счастью, уместилось в большую спортивную сумку, с которой, перекинутой через плечо, он и вошёл в деревню, с довольным выражением на лице.

За прошедший год Михаил Захарович, радостно встретивший Виктора во дворе, почти совсем поседел, в том числе и бородой, и стал напоминать такого ветхозаветного патриарха, или просто древнерусского старца. В любом случае - создавалось впечатление, что его мудрость стала зримою. Виктор понимал, что такой взгляд нелеп, но ассоциация была сильной до самостоятельности.

Некоторое время ушло на разбор подарков и ознакомлением с тем, как ими пользоваться. С мобильником всё было просто: телефон - он и есть телефон. Виктор позвонил матери, сказав, что нормально добрался и ещё что-то дежурное. А с музыкальным центром им пришлось разбираться на пару, поскольку и Виктор, как это и не нелепо, не особо разбирался в такой бытовой технике. Нет, как включать и выключать диски - было очевидно, а вот что касается поиска отдельных частей - пришлось "штудировать" инструкцию, в чём они немного завязли. В конце концов, Михаил Захарович сказал, что с удовольствием будет слушать всё подряд. Он явно был рад такому большому объёму музыки, гарантирующему ему много часов приятного "слушанья-вниманья".

Когда Виктор вынул несколько свёртков, сказав, что это для Нины и Катюши, Михаил Захарович явно погрустнел. На недоумённый и немного встревоженный взгляд Виктора он ответил:

"Они уехали, Витя. Этой весной, как только закончился учебный год, Нина продала дом каким-то городским под дачу и уехала. Её двоюродная сестра, которая жила в каком-то ПГТ, решила перебраться с семьёй в город - не в наш, - и позвала Нину с собой. Нина немного поколебалась, но потом решила, что ни для неё, ни для Кати жизнь здесь не сулит ничего хорошего. И они уехали".

Бессмысленно посмотрев на ставшие невостребованными свёртки, Виктор медленно опустился на табуретку. Может быть, со стороны это и выглядело несколько театрально, но ему, почему-то, просто не хотелось делать резких движений. Через некоторое время он понял, что чувствует себя как ребёнок, которому что-то обещалось, но не далось. Он криво усмехнулся:

"Всё-таки человек - дьявольски эгоистичное существо! Тут надо порадоваться, что люди изменили свою жизнь в стремлении к лучшему, а ты огорчён, что...", - он замолчал, вяло подумав, что, возможно, этого и не стоило говорить. Михаил Захарович согласно кивнул головой:

"Я тоже скучаю по ним, хотя понимаю, что Нина поступила правильно. - Он слабо улыбнулся: - А для Славки это вообще была трагедия. Он, бедолага, решил, что это из-за него, из-за его шалостей. Он плакал, просил прощения, клялся, что больше никогда не будет так делать, только бы они не уезжали. Все уверения, что это не из-за него, не подействовали. Когда же они уехали, он просто изрыдался. Он до сих пор грустит. Я думал, что он вскоре озлобится на уехавших за те переживания, которые ему причинил их отъезд - так нередко бывает, ты знаешь, особенно у детей, - но он только грустит и, кажется, очень быстро взрослеет. Зато теперь у него есть цель - стать очень умным и найти своих самых любимых людей, куда бы они ни уехали. Вообще-то, ему ещё в прошлом году надо было идти в первый класс, но его запойные родители до сих пор считают, что в школу начинают ходить с семи лет. Мы с Груней... Васильевной - это наша местная продавщица - хотим устроить его в интернат, чтобы хоть зиму он пожил нормально, в тепле и сытости. Так для него же лучше, к сожалению, чем жить с родителями".

Виктор понимающе кивнул головой. Некоторое время они молчали; один - усваивая полученную информацию, другой - ощущая освобождённость после высказанного. Потом что-то делалось по мелочи, и говорилось по не важности, но доминировало ощущение грусти и некоторой пустоты. В этом было что-то немного странного, потому что причина для всего этого была, казалось бы, слишком уж неосновательной. Но это, наверное, решится потом, со временем. Человек не может переживать что-либо бесконечно и, в конце концов, найдёт доводы, которые перелицуют эти переживания в беспричинные или, по крайней мере, в не такие уж чувствительные. Но это потом.

Вечером они сидели во дворе, попивая не ахти какое разливное пиво, которое раз в неделю завозил в деревню один совхозный предприниматель. (Это явно. А тайком он завозил дешёвую палёную водку, которую с удовольствием поглощали местные алкаши). Но какое-никакое, а пиво расслабляло, и было приятно сидеть на воздухе, всё явственней разбавляемом предвестием ночной прохлады. Впрочем, погода стояла такая жаркая, что ночная температура могла считаться прохладной только в сравнении с дневным пеклом. Но все равно - хоть какой-то контраст.

Наконец можно было размеренно поговорить, и Виктор поделился с наставником своими "заморочками" насчёт ощущения себя в жизни. Выслушав его, Михаил Захарович слабо улыбнулся:

"Ну что я могу сказать? Заявить, что каждый человек должен сам определять, зачем он живёт? Это было бы легче всего, потому что, при всей своей "умудрённости", постулат, по сути, пустой и не накладывающий никаких обязательств на сказавшего. А кто сказал, что человек обязательно должен осознавать, в чём смысл его жизни? Кто доказал, что подобный смысл вообще существует? Или что он должен быть абсолютно у всех?".

"Но ведь любому человеку хочется думать, что его жизнь имеет какой-то смысл".

"Верно. А почему? Почему человеку мало жить просто потому, что он родился на этот свет? Почему некоторым не хватает того, чтобы просто хорошо прожить выпавшую им жизнь?".

"Большинство, кажется, так и делает".

"Именно. Так чего тебе не хватает?".

Виктор пожал плечами:

"Не знаю. Должен же человек чего-то добиваться в жизни. А мне ничего не хочется. Но ведь должно остаться хоть что-то после меня!".

"Женись, роди детей, вырасти их хорошими, и после тебя останутся жизни".

"Но мне и семью заводить ещё не хочется. В этом и проблема - я не знаю, что мне надо".

Михаил Захарович посмотрел на Виктора с каким-то неопределённым выражением. После небольшой паузы он сказал:

"Ты же не ожидаешь от меня готового решения такой проблемы? Тут даже советы не нужны, поскольку бесполезны. К тому же, я не обладаю таким высокомерием, чтобы направлять чужие жизни одними словами, пусть даже очень мудрыми. Впрочем, слова одного мудреца мне всё-таки вспомнились. Помнишь, как сказано в Екклесиасте: "Всё, что делается под солнцем - суета и томление духа".

"Но ведь Соломон сказал это не в оправдание того, что можно вообще ничего не делать. "...Нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это - доля его". И вообще, эта книга мне не нравится, за исключением слов о мудрости и знаниях, да про голос глупого, слышащегося во множестве слов. Вся книга Екклесиаста, как я понимаю, говорит о том, что всё, что человек делает, представит его перед Богом, и именно об этом человек должен помнить при делах своих. Но я-то, как и вы, в Бога не верю. И мне нужно что-то значительное, значимое в моей жизни!".

Михаил Захарович улыбнулся с довольным видом:

"Тщеславие и гордыня! Замечательно! - и добавил уже спокойно: - Но только в разумном объёме. И даже можно немного зависти добавить. Это всё может быть очень конструктивным, если меру знать. То, что сейчас в тебе бурлит, рано или поздно, найдёт воплощение в твоей жизни. В чём именно - не знаю, но учитывая твои данные - мелочным это не будет. А сейчас - расслабься и пей пиво. Оно, конечно, паршивое, но в голову бьёт нормально. То, что надо".

На следующий день Виктор пошёл прогуляться на природе. Там было всё так же, как и год назад. Конечно, это были другие листья, другая трава, этим жарким летом не такая сочно-зелёная, но все равно создавалось впечатление какого-то безвременья. Если сесть на траву и прочувствовать окружающее тебя, то можно решить, что ты в том времени, в котором тебе хочется. Правда, если завалиться на спину, можно наткнуться взглядом на след реактивного самолёта, протянувшийся по блекло-голубому небу; но и он постепенно растворяется, возвращая небу его вечность.

Виктор бродил по полянам, усланным суховатой травой, заходил в лески, где так тянуло присесть в мозаичной тени вяло трепещущих листьев. В одном таком лесочке он заметил... пень. Этот пень привлёк его внимание некоторой необычностью. Дело в том, что это когда-то была берёза, разветвляющаяся на два ствола почти у самого корня. Дерево было уже старое, высокое, с непривычно толстыми для берёзы стволами, когда кто-то (руки ему обломать!) спилил один из стволов. Причём спилил довольно высоко, так что пень был высотой больше метра. А учитывая, что берёза росла как бы на бугорке (по крайней мере, так казалось), пень возвышался над травой подобно трону. Во всяком случае, он вызывал такие ассоциации.

Подойдя к обездоленному дереву, Виктор приложил ладонь к уцелевшему стволу, ощутив шероховатость берёзовой коры. Потом он провёл ладонью по гладкому срезу пня, похлопал по нему, не только услышав, но и почувствовав глуховатый отзыв дерева, и уселся на него. Хотя стволы и расходились друг от друга под некоторым углом, срез был строго горизонтальным, так что сидеть на нём было очень удобно, а внизу оставалось свободное место для ног. Если бы Виктор не был таким здоровым, он мог бы поболтать ногами, постукивая пятками по коре пня. Но его ноги стояли на земле; правда, не настолько свободно, чтобы не чувствовать, как несколько зубристая на срезе кора, цепляясь за ткань штанов, слегка впивается в ляжки. Но это было терпимо.

По началу казалось, что сидеть вот так можно бесконечно. Но это только казалось. Через какое-то время даже приятные ощущения, которые, вроде бы, ты готов испытывать как можно дольше, нивелируются, затухают, уступая место желанию чего-нибудь другого.

Посидев минут пятнадцать, утратив новизну ощущений, Виктор решил пройтись дальше, к Дальнему пруду. Сколько в этом желании было от ностальгии, связанного с тем, что произошло там между ним и Ниной - он не мог бы сказать точно. Да и на кой чёрт это надо?! Просто прогуляться там, где было то, о чём помнится.

Подходя к пруду, он увидел сидящего на берегу мальчишку. Пацан сидел сильно ссутулившись, и на его голой, загорелой до цвета закопчёности, спине бугристо выступал позвоночник. Увидев такую степень загара, Виктор решил, что ему тоже не помешает немного загореть, и стянул с себя просторную футболку. По сравнению с мальчишкой - он был бледен, как поганка. Это стоило подправить.

Подойдя поближе, Виктор увидел, что это - Славка. За прошедший год мальчишка прилично подрос, а главное - с его лица исчезло пацанское глуповатое выражение. Даже когда он смотрел в сторону, было видно, что у него серьёзное выражение лица и глаз под нахмуренными светлыми бровями.

Присев недалеко от мальчишки, Виктор поздоровался:

"Привет, Слава!".

Славка, не ответив, бросил на него явно злой взгляд, и снова уставился на чуть ребристую поверхность пруда. Виктор недоумённо поднял брови:

"В чём дело, юноша?!".

Славка, явно разволновавшись, вскочил на ноги и, повернувшись к Виктору, выкрикнул с ярой ненавистью:

"Я тебя ненавижу!".

"За что?!", - искренне удивился Виктор.

"Это ты виноват, что тётя Нина с Катей уехали! Ты её... - он замялся на секунду, - испортил! Ты всё испортил!".

"С чего ты взял?".

"Все тётки говорили, что после тебя она больше не могла обходиться без мужика, и поэтому уехала, чтобы.... И при этом они все противно хихикали... суки!". - Последнее слово он выпалил с такой яростью, и оно было настолько обличительным, что вызывало какие угодно реакции, кроме воспитательного порыва сказать ребёнку, что ему нельзя так выражаться.

Пересев, чтобы смотреть Славке прямо в лицо, Виктор спросил:

"И ты им поверил? Они говорили о милой тёте Нине так плохо, а ты им поверил?".

Славка немного замялся, видимо слегка устыдившись, но потом, хоть и немного спокойней, снова принялся обвинять Виктора:

"Но пока тебя не было, она спокойно жила здесь. А после тебя... - его губы затряслись, а глаза наполнились слезами. - Будь ты проклят".

Ну почему последнюю фразу он не выкрикнул, а сказал почти шёпотом?! Виктор почувствовал, что, несмотря на жару, покрывается зябкими мурашками. А ведь предпоследняя фраза мальчишки - была констатацией факта, против которого не попрёшь.

Славка хотел уйти, но Виктор поймал его за руку и, несмотря на сопротивление, усадил рядом с собой, придерживая за плечи. Слегка встряхнув мальчишку, чтоб тот посмотрел ему в лицо, Виктор тихо сказал:

"Послушай, я не могу утверждать, что совершенно тут ни при чём, но не думаю, что тётя Нина уехала отсюда только в поисках мужской ласки, как об этом судачат местные тётки и бабки. Не надо так плохо думать о женщинах - тем более таких хороших, как тётя Нина, - и считать, что всё, что говорят женщины о женщинах же - истинно. Я думаю, что тётя Нина просто не хотела, чтобы Катя жила так же, как она. Да и сама она ещё достаточно молода, чтобы пожить не так безрадостно, как живётся здесь".

"Но ведь столько лет жила, и ничего", - упрямо пробурчал Славка, хмуро глядя в сторону. Было очевидно, что запал его злобы угас и осталось только чуть сердитое упрямство.

Предполагая, что теперь пацан не побежит, Виктор лёг на траву, опёршись на локти, и посмотрел на противоположный берег пруда. Через некоторое время он заговорил, не глядя на Славку, но видя боковым зрением, что тот тоже поудобней уселся на траве.

"Знаешь, у человека, рано или поздно, появляется какая-то цель в жизни, и он стремится к достижению этой цели и тем живёт. А вот когда никакой, даже малюсенькой, цели нет - это очень плохо. Вот у тебя какая-нибудь цель есть?".

"Да. Найти тётю Нину и Катю. Когда-нибудь". - По ответу было понятно, что Славка сознаёт долговременность данного процесса. Виктор понимающе кивнул.

"И какие у тебя планы на это счёт, можно узнать?".

Славка вздохнул и слабо усмехнулся:

"Ну, прежде всего - мне нужно вырасти. Ещё и выучиться получше. Лучше всего - попасть в какой-нибудь городской детдом".

Виктор удивлённо взглянул на Славку:

"Как это?! У тебя же ещё оба родителя живы!".

Славка обречённо мотнул рукой:

"Родители! Все равно скоро подохнут от водки своей сраной! Скорей бы уж!".

Виктор слегка ужаснулся, услышав последние слова. Присев, он, стараясь, чтобы его тон не был нравоучительным, он серьёзно сказал:

"Не стоит бросаться такими словами. Ведь это, несмотря ни на что, твои родные люди. Родная мама, она - единственная".

"Родная мама"! - злоехидно передразнил его Славка. - Она меня даже чуть-чуть не любит. Я точно знаю. Много раз говорила, что родила меня по глупости. Выпиздёнышем называла. Думаешь, приятно это слышать?!".

Виктор вспомнил о своих отношениях с матерью, и для него тема закрылась сама собой. Но Славке, видимо, нужно было закрыть эту тему на приятной ноте, и поэтому он сказал:

"Меня тётя Нина с Катей больше любят, чем "родная мама"!".

"А с чего ты взял, что они тебя прям так любят?", - не подумав, спросил Виктор, и тут же пожалел об этом, мысленно обругав себя за... ну, вот как это назвать, кретин ты этакий?!

Славка взглянул на него, зло поморщившись. Несколько секунд он смотрел Виктору прямо в глаза с таким выражением, что тому пришлось приложить некоторое усилие, чтоб не отвести взгляд. Потом он сказал совсем тихо:

"А это не имеет значения. Главное - я их очень люблю. И можешь думать об это, что хочешь, дубина! - Тут он снова сорвался на громкое возмущение: - А ты её любил, чтобы... чтобы быть с ней?! Ты её любил, гад?!".

Выпалив это, Славка вскочил на ноги и убежал прочь. Растянувшись на траве, Виктор подумал, что он действительно - порядочная дубина. А возможно даже, что и гад. Ведь, по большому счёту, в словах мальчишки было до чёрта истины. И не потому, что "устами младенца", а потому что взглядом любящим. Хотя, довольно легко было бы убедительно опровергнуть всё это "взрослыми" доводами и логикой. Но зачем? Чтобы тебе, обалдую, было легче? Не понравился взгляд пацана на твои дела? Всё не так? Ты ещё заяви, что "она первая начала"! Полегчало? Полегчало. Но только от осознания: что сделано - то сделано, сожалеть бесполезно; да как-то и не получается.

В деревне Виктор пробыл меньше, чем собирался - чуть больше недели. Конечно из-за того, что там не оказалось Нины. За это время они несколько раз ходили на рыбалку, обновив удочку, под чуть насмешливые комментарии деда Афанасия. Днями Виктор старательно загорал; или расположившись на старой раскладушке в дальнем конце огорода, где не было тени ни от надворных построек, ни от кустов и деревьев, или на какой-нибудь поляне, под громадой обожженного солнцем неба. Только вечерами, и то, если сидели не у пруда, а во дворе, у них с Михаилом Захаровичем завязывались беседы. Но к теме о смысле жизни они больше не возвращались.

За все эти дни Славка не объявлялся, чем несколько удивил Михаила Захаровича. Виктор, подумав, не стал рассказывать о том, что произошло между ним и Славкой у Дальнего пруда. А к чему, собственно? Пацан ведь не высказывал своё мнение, явно переживаемое, Михаилу Захаровичу, а выпалил его "обвиняемому объекту"; значит - он посчитал, что так должно. Пусть.

На этот раз возвращение в город было другим - тоже немного грустным, но как-то по-другому. Обломился, чувачок?! Н-да. Надеялся понаслаждаться женским лоном на лоне природы (чего себе-то врать?), ан не получилось. И от этого тебе, бедненькому, так печально? Или ещё какие причины надыбаешь, чтобы не ощущать себя... вот так? Не-а. Изволь принимать себя таким, каков ты есть.

Остаток отпуска Виктор провёл в "трудах праведных" во благо урожая, перемежеванных с бездельем, право на которое ему приходилось каждый раз немного раздражённо доказывать матери, которая слишком яро, по его мнению, стремилась (и норовила "устремить" его) к садово-огородным работам. И все увещевания о том, что все эти овощи они могут позволить себе спокойно купить осенью, не действовали. А от постоянно повторяемой фразы о "выращенном своими руками" у Виктора сводило челюсти до скрипа зубовного.

И всё это время над Виктором довлело обвинение, брошенное ему Славкой. Этот пронзительный, хоть и по-детски наивный, вопрос "А ты её любил, чтобы... чтобы быть с ней?!". И от этого набухал уже другой, собственный вопрос: "А ты вообще кого-нибудь любил, из тех, с кем ты... был?". И от того, что ответ не был категорично отрицательным, легче, почему-то, не становилось.

Как ни странно, но он был рад, когда отпуск закончился и он вернулся, так сказать, к рабочим будням. И он даже надыбал себе цель на ближайшее будущее - обустроить своё житьё-бытьё "по полной программе". Проще говоря - обзавестись всеми "причиндалами" хорошей, по современным понятиям, жизни. "Ванночка с кафелем", окна со стеклопакетами, техника с "наворотами", и всё такое прочее. Цель, конечно, - так себе, но хоть к чему-то надо стремиться. Но как же это было скучно!

* * *

Этим летом Кирилл наотрез отказался ехать в лагерь и проводил всё время, гуляя по городу. Нет ничего лучше, чем надеть тёмные очки и получить возможность рассматривать девушек, как тебе угодно. Особенно на пляже. Именно там Кирилл и проводил большую часть солнечных дней, загорев за это время до тёмно-коричневого цвета.

Городской пляж, как ни странно, находился в самом центре города, расположившись между двумя, старым и новым, мостами, соединяющими разнобережные части города. Так что от дома до пляжа Кириллу было - рукой подать. Единственный, по мнению Кирилла, минус был в том, что пляж был не песчаным, а каменистым; ходить босяком по гравию, да ещё при его плоскостопии - занятие не из приятных. Зато как забавно двигаются девушки, которым тоже не нравится наступать на острые камушки! Да, во всём можно найти свои плюсы.

А вечером, когда солнце сползало с неба, увеличивая необъяснимо привлекательные тени домов, можно было побродить по людному центру города, посидеть у фонтана около драмтеатра, перекусить достаточно вкусным бутербродом из ларька системы быстрого питания "По пути", запив его холодным "Спрайтом". И можно дальше гулять.

Единственное, что несколько омрачало всё это приятное времяпрепровождение - невозможность полноценного общения со сверстниками. Особенно, конечно, с девушками. Ведь с ними надо непринуждённо болтать, и чем больше - тем лучше, а не выдавливать из себя слова, как прыщи со лба. У них, конечно, тут же на симпатичных личиках проявляется сочувствие, но они почти мгновенно теряют к тебе интерес.

Кирилл нашёл необычное решение, вернее - смягчение, этой проблемы - он стал притворяться немым. Но не глухим. Он завёл себе блокнот, который постоянно носил с собой и писал в нём короткие ответные фразы. Общения это, конечно, особо не облегчило, но, по крайней мере, поставило Кирилла в более выгодное, как ему казалось, положение, чем оно было бы, представляйся он заикой. Ведь людям, кажется, в немоте слышится меньше неправильного, чем в заикании.

Но потом всё это отвалилось на задний план. Он познакомился с Варварой. Не-ет, с Варей! Это произошло на пляже, причём как-то само собой. Он и раньше её там видел, но обращал на неё внимание только из-за её ярко-оранжевого купальника. Честно говоря, особой красотой она не отличалась. "Среднестатистическое" худощавое подростковое тело и малопримечательное лицо. По большому счёту, у неё было некрасивое, излишне округлое лицо, в обрамлении жиденьких светлых волос средней длины. Но Кирилл, после недолгого общения с ней, понял, что, при всей своей "некрасивости", Варя чертовски привлекательная девушка. И поди, объясни, как такое может быть!

В тот день, выйдя из воды, Варя осторожно шагала по гравию, переставляя ноги со слегка мученическим выражением лица. Кирилл же сидел на довольно большой бетонной плите, которая неизвестно когда и откуда здесь появилась.

Подойдя к плите, Варя спросила:

"Можно присесть, или это исключительно твоё место?".

На первую часть вопроса надо было кивнуть положительно, на вторую - отрицательно. Что прикажете? Кирилл просто немного подвинулся, хотя особой необходимости в этом не было, и сделал приглашающий жест.

"Спасибо, - сказала Варя, с облегчением присев на край плиты. Потом, как бы ни к кому не обращаясь, она сказала: - Не с моим плоскостопием "по камушкам, по камушкам", как пелось в старой песенке".

Кирилл ответил на её слова кивком с понимающей улыбкой. Варя заметила это боковым зрением, и, не дождавшись полноценного ответа, обернулась к Кириллу с некоторой заинтересованностью на лице.

"Ты в принципе не общаешься с девушками, которые заговаривают первыми?".

Обречённо покачав головой, Кирилл достал из кармана сложенных брюк блокнот, на первой странице которого было написано: "Меня зовут Кирилл. Я немой. Но не глухой".

Он видел разные реакции у людей, прочитавших это, но только не облегчение. Почти радостно улыбнувшись, Варя пересела так, чтобы быть лицом к лицу с Кириллом.

"А я-то подумала, что ты не желаешь со мной общаться. А тут просто.... Нет, жаль, конечно, но это - не проблема. Чуть не забыла - меня Варей зовут. На самом деле - я такая болтушка, что могу говорить за нас двоих. Если ты не против, конечно".

Ещё бы он был против! Да он от радости чуть не заговорил, опомнившись только тогда, когда почувствовал, как его горло напряглось от звукового комка. Как оказалось, общаться с Варей было очень легко. Он же, практически, никогда не общался с девушками по-настоящему (чтобы это не значило), и не знал, что на самом деле, если им захочется, они могут общаться с любыми "типажами". А вот если не захочется - то и Цицерон "пролетает".

И вот рядом с ним сидит настоящая (в смысле... да, ладно) девушка, в купальнике, который прикрывает минимум (правда, самый притягательный "минимум") её загорелого тела, и общается с ним, как ни в чём не бывало. Может быть, он ей даже нравится (?!). Это было бы здорово.

Вскоре выяснилось, что им обоим по пятнадцать лет; правда, Варя родилась на целых два с половиной месяца раньше, так что она не преминула объявить себя "старшей". Да ради бога! Она действительно оказалась очень разговорчивой, но не до болтливости; она говорила непринуждённо, как бы отвечая на незаданные Кириллом, но обычные при знакомстве вопросы. Получалось довольно естественно.

Оказалось, что жила она с мамой и бабушкой (обе они были учительницами русского языка и литературы) в районе, называемом "Пасека", на левом берегу, и училась в музыкальной школе по классу фортепьяно. А сюда, на пляж, приезжала с подружками (вон те две с обесцвеченными волосами), поскольку их район был "конченным" в смысле того, чем там можно заняться; "берложный" (в смысле - спальный), что возьмёшь?

Всё-таки их общение получалось несколько скособоченным, когда Кириллу приходилось писать, а Варе читать. Но, кажется, это напрягало только Кирилла. И его радовало, что он не замечает в Варе никакого напряга, когда она ждёт, пока он напишет свою фразу. Когда она узнала, что он живёт неподалёку, она игриво пошутила, что он, видать, из "крутых и элитных". Усмехнувшись, он отрицательно покачал головой и написал, что отец у него - дальнобойщик, а мама - повариха в заводской столовой. А квартира им осталась от маминых родителей. Кирилл не стал писать, что его дед много лет был главным инженером одного из городских заводов. Совершенно бесполезная информация.

Каким бы ни было общение, а время при нём проходит довольно быстро. Солнце уже перестало жечь, а только слегка припекало, как иногда утром ощущается нагретое за ночь одеяло, когда Варя заметила, что её подруги, уже одетые, призывно машут ей руками. Попросив Кирилла немного подождать, Варя торопливо, на цыпочках (отчего, на самом деле, ощущения гравия были ещё хуже), пошла к подружкам. Через несколько минут, переговорив с начавшими хихикать подружками, она вернулась к Кириллу - уже спокойно, потому что надела свои белые босоножки, - держа своё кремовое платье перекинутым через руку.

Но после этого они пробыли на пляже совсем недолго - примерно столько, сколько могло потребоваться Вареным подругам для того, чтобы уехать на автобусе. Когда вероятность столкнуться с ними уменьшилась до минимума (девчонки собирались ехать домой, и, будем надеяться, ни с кем не встретились по пути к остановке), Варя предложила пойти к фонтану. Кирилл охотно согласился, и они стали одеваться.

Кто-нибудь может объяснить, что такого есть в том, когда девушка натягивает на себя платье, а оно упрямо "отказывается" сокрывать тело хозяйки, скручиваясь жгутом, особенно сзади, или обхватывая тело толстыми складками? Чёрт его знает почему, но это довольно увлекательно - наблюдать, как девушка "заставляет" своё платье опускаться ниже, ниже, и оно, наконец-таки, скрывает то, что должно скрывать. И сразу те части её тела, которые только что были тебе видны, став сокрытыми, изменяют своё значение в твоём восприятии, становясь... поди, объясни, какими!

Наблюдая за одевающейся Варей, Кирилл даже перестал заправлять свою футболку в джинсы, одновременно пытаясь представить, как Варя обычно снимает платье, и размышляя о том, что вряд ли ему доведётся наблюдать этот процесс "эксклюзивно", а не за компанию с половиной пляжа. И чтоб под платьем был не купальник, а... так, стоп! Застёгивай ширинку и проглоти слюни!

Потом они посидели у фонтана (но там было слишком много молодёжи, и парни были не прочь поболтать с Варей, что "откидывало" Кирилла в сторону, и они оттуда ушли; по Вареной инициативе, кстати), побродили по тенистым частям улиц, поели мороженого, и всё такое. Тривиально? Но что-то ведь должно быть вначале.

Когда заметно свечерело, Варя сказала, что ей пора домой, и вдруг оказалось, что сказать ей больше нечего. Обычные "созвонимся", "звони", "увидимся" тут были не к месту. Вполне естественно, что Кирилл не спросил номер её телефона - как бы он ей звонил? И как теперь быть? Спросить его номер? Но... так много всяких "но"! Заминка.

Но заминка была не долгой. Кирилл что-то написал в блокноте, вырвал листок и протянул его Варе. Второй раз за день на Вареном лице появилось выражение облегчения от прочитанного. Это были номер мобильника Кирилла, на который можно посылать СМСки.

Аккуратно сложив листочек, Варя вдруг обнаружила, что у её платья нет кармана. Какая нелепость! Что теперь, так и идти с бумажкой в кулаке?! Замявшись немного, она отвернулась к стене и быстро засунула бумажку за пазуху, в лифчик купальника. Ничего не скажешь - многовековой опыт женщин. Оставалось надеяться, что никто из прохожих этого не заметил (а если кто и заметил - что такого?), а то, что Кирилл, конечно, видел - так... а пусть! Вот!

Слегка хлопнув ладошкой по вороту платья (будто без этого он остался бы оттопыренным), Варя обернулась к Кириллу с немного игривой улыбкой - словно говорящей "Видал?!", - и сказала:

"Я буду сбрасывать тебе на мобилу приказы являться туда-то и тогда-то, и ты должен будешь быть там, как штык. Понял?".

Кирилл, улыбнувшись, согласно кивнул, сделав это резко, почти "по-военному", и щёлкнув, вернее - чмокнув, каблуками. А что вы хотели? Кроссовки ведь!

Улыбнувшись ещё шире, Варя, совсем незаметно внутренне поколебавшись, быстро сказала:

"Ну, это - потом, а так, давай встретимся послезавтра там же, на пляже, часа в три. Ты не против?".

Увидев согласие Кирилла, она сказала: "Пока!", помахала на прощание ладошкой, и, повернувшись, быстро пошагала прочь.

Вот моменьтик, а?! Провожать её взглядом, ожидая - обернётся или нет? А если обернётся - что она ожидает увидеть? А не обернётся - что это значит? Но в любом случае ты будешь чувствовать смущение, хоть и вызываемое разными причинами. И это при подозрении, что никаких таких причин нет. По любому в этом чувствуется что-то...

Чтобы не морочиться, Кирилл быстренько прошмыгнул в ближайшую открытую дверь, дабы скрыться от взгляда гипотетически оглянувшейся Вари, а заодно и свой взгляд впялить во что-нибудь постороннее. Это оказался книжный магазин. Кирилл довольно долго там бродил, бессмысленно разглядывая книги и думая - неужели он действительно понравился Варе?

- - - -

А он действительно ей понравился. Правда, пока как-то не очень определённо, но... как-то, в общем. Ей вообще нравились парни, и в этом были некоторые проблемы. Она прекрасно сознавала, что не очень красива, но при этом так хотелось нравиться.... На таком замесе могли возникнуть, и возникали, нешуточные заморочки.

Вон, в прошлом году угораздило её "запасть" на Гришку Панова - "скрипача" из "музыкалки". Он тоже, вроде, проявил к ней интерес, и некоторое время они постоянно встречали, проводя вместе довольно много не замечаемого времени. Если честно - она было почти счастлива от того, что такой симпатичный парень встречается с ней - такой... "не красавицей". А то, как приятно, оказывается, целоваться, и как много они этим занимались, доставляло ей чертовски много радости. А потом...

А потом он её уговорил. Нет, не на "это". Всего лишь показать ему свою грудь и, быть может, дать "немного потрогать". И хотя показывать особо было нечего, он просил с таким милым выражением, да и ей не виделось в этом ничего "такого", она согласилась, ощущая при этом смешанное чувство смущения и гордости. Это оказалось совсем не страшно и даже...

Вот только вскоре об этом знала, кажется, вся "музыкалка". Господи, как же было стыдно, противно и тоскливо! А у этого "скрипача-трепача" был такой довольный вид! Он сразу потерял к ней всякий интерес (теперь она поняла, что это был за интерес), и только ещё один раз заговорил с ней, да ещё при других, спросив "Как насчёт показать ещё кое-что?". Она отвесила ему такую пощечину, что его аж пошатнуло. А искреннее удивление на его смазливой морде доставило ей довольно злую радость.

С тех пор прошло уже больше года. Она давно успокоилась, её чувства и эмоции "устаканились", но как-то по-другому. Ей по-прежнему нравились парни. Как вид. Но теперь она не намерена позволять кому-нибудь из них "осчастливить" себя вниманием, чтобы воспользоваться этим в каких-нибудь подлых целях. Теперь она будет "рулить".

Правда, исходя из этого, пришлось, к сожалению, исключить из круга своего внимания всех "красавчиков". Этими не "порулишь". Жаль, конечно, но... Гришку помнишь?! Во-от. Никто больше не должен воспользоваться её симпатией в своих целях. Любых целях. Это она будет... всё решать.

Но, оказалось, не всё так просто. Главная проблема оказалась в том, что малопривлекательные - они и есть малопривлекательные. И даже если ты сама такая же - это не значит, что они видятся тебе иначе, чем остальным. А когда к одним не хочется сознательно, а к другим не тянет инстинктивно - остаёшься в одиночестве. Хотя, это не так уж ужасно (в конце концов, есть ещё и подружки), но всё равно ощущается нехватка чего-то... чего-то, в общем.

На того необщительного парня она обратила внимание только в третий их приход на пляж. Вообще-то, посмотреть там было на кого. Что Лидка с Вероникой и делали, находя в этом не мало причин для хихиканья. Варя тоже была не прочь похихикать, вот только в её замечаниях и смешках было куда больше слегка злого ехидства, чем "прикольности" в хихиканьи подруг. И чем симпатичней был парень, или даже молодой мужчина, тем более колкими были замечания Вари.

А вот того молчуна подкалывать, почему-то, не очень-то хотелось. Вроде и не красавчик, и прыщи вон даже из-под густого загара виднеются (впрочем, у неё щёки тоже прыщавые; гадство такое!), и тело далеко не атлетического сложения - а вот... нет, ещё не понравился! Но...

Она решила, что только попытается, этак мимоходом, с ним по... что "по..."? Ну, ладно, ладно - познакомиться! Да, она проявит инициативу. Совсем чуть-чуть. И что с того? Нельзя что ли? Ах да, девичья гордость не должна позволять "делать шаг" первой! Да пошли вы! Это вообще никого не касается. Это её личное дело.

Когда оказалось, что Кирилл (имя не из банальных, правда?!) - немой, его рейтинг в её глазах очень сильно повысился. Странно? А если мозгой шевельнуть? Это же очевидно! Немой - значит не трепач. Не в блокнотике же он будет писать похвальбы о том, как он с ней.... Ещё не факт, что между ними вообще что-то будет, но пусть это будет "плюсом про запас".

Когда подруги позвали её, чтобы идти домой, она сказала, чтобы они отправлялись без неё, поскольку ей хочется "ещё погулять". Довод, конечно, - так себе, но придумывать надо было быстро, а в голову, как назло, ничего другого не пришло. По тому, как подруги захихикали, она поняла, что подруги, естественно, решили что-то своё, но это не имело особого значения. В конце концов, у них тоже... "прыщи на задницах". Это вместо "рыльца в пушку", если кто не понял.

Вечерок получился славным. Её вечерок. Она, по сути, доминировала, а Кирилл, кажется, не был против. У неё даже мелькнула мыслишка, что это она - причём даже такая, какая есть - осчастливливает его, бедолажку ущербного, своим вниманием. Она тут же, пристыдив себя, загнала эту подленькую мыслишку поглубже, оставив себе только ощущение некоторого освобождения от собственного комплекса неполноценности. Позволительная приятная мелочь.

Когда они, договорившись о встрече через день, расстались, у Вари чуть не свело судорогой шею от усилия, которое она прилагала, чтобы не обернуться. Пусть он смотрит ей вслед сколько угодно, но она не обернётся. А он смотрит? Смотри под ноги! Ещё запнуться не хватало! И вообще, думай о чём-нибудь другом. Надо успокоиться, чтобы бабуля ничего не рассмотрела. А то будет.... Она начала воспроизводить в голове звучание одной из пьес Листа.

Ко дню их... встречи, встречи! А каком "свидании" там шепчется?! Встреча. Понятно?! Так вот, к этому дню погода немного изменилась - всё ещё было жарко, но солнце было скрыто белёсой пеленой, обтянувшей всё небо. Было очевидно, что нет смысла надевать купальник, и вообще можно одеться более стильно, чем в платье, которое хорошо одевать на пляж, поскольку так - меньше возни с "разоблачением и облачением".

Варя выбрала джинсовые шорты - которые, по мнению бабушки, были ей уже малы, а по мнению Вари - в самый раз, - и маечку без рукавов, достаточно короткую, чтобы между ней и поясом шортов виднелась полоска, сантиметров десять шириной, загорелого живота с глубоким пупком посередине. Очень даже смотрится!

Косметикой она не пользовалась после недавней истории со своим первым макияжем. И конечно никакого цветочного дезодоранта, а тем более духов, в такую жару. Маленькие солнечные очки, и в путь. Рано? А не спешит ли она? Но ей ещё добираться на другой берег. Если что - она там пойдёт медленно.

- - - -

Кирилл в этот день проснулся довольно поздно, поскольку накануне долго не мог заснуть. Глупо, конечно, но с этим ничего нельзя было поделать. Напротив горело несколько окон, и в такую жару была велика вероятность того, что кто-то ходит по квартире в минимуме одежды, а может и.... Но он запретил себе даже просто подходить к окну. А бинокль он ещё вчера положил в футляр и закинул подальше на шифоньер. Чёрт возьми, завтра он идёт на свидание с девушкой, и идти туда, будучи придурком, который любит подглядывать в чужие окна крайне не хотелось. Конечно, она не могла об этом знать, но ведь он знал! А значит...

А вот по поводу того, что он придёт на условленное место раньше времени, Кирилл не морочился. А что такого? А быть может, так вообще и должно? Во всяком случае, он бы все равно, наверное, туда пошёл, потому что он предпочитал "ничего не делать" именно на пляже.

Машинально натянув вчерашнюю майку, он вдруг заметил, что она уже припахивает потом. Вообще-то, обычно мама заставляла его менять майки, укоряя его в том, что он их "занашивает до безобразия" а ей потом приходится их застирывать. Стянув майку, он чуть брезгливо принюхался к своим подмышкам. Н-да! Пришлось идти в ванную и мыть подмышки. Одним подмышками дело не обошлось, поскольку чёртова мыльная вода потекла по всему туловищу так, что пришлось обтираться всему. А потом ещё и джинсы пришлось менять, так как вода намочила их пояс.

Зато из дома он вышел в чистой рубашке с короткими рукавами (потом ещё надо будет что-то придумать, чтобы объяснить маме - в честь чего он вдруг так оделся), в синих джинсах, заботливо почищенных влажной щёткой, и с ощущением какой-то лёгкости. Его самоощущение было непривычным, но приятным, и только хотелось надеяться, что со стороны ничего такого не заметно.

* * *

Это жаркое лето буквально сводило её с ума. Когда ощущения физические вступают в противоречие с ощущениями... ментальными, что ли? Ну, что у неё требует как можно полнее скрывать своё тело, которое буквально противится всем этим "одушнотворяющим" тканям? Жара, духота, пот. И этот противный запах, вызывающий отвращение к самой себе! Казалось, что он появляется буквально через полчаса после душа. А тут ещё горячую воду отключили. Паскудство! Этак и загнить можно.

Поэтому большую часть времени Маша проводила дома, где могла, более-менее, обходиться минимумом одежды и получать хотя бы некоторое облегчение от большого вентилятора. Но даже при таких условиях у неё не возникало и тени мысли о том, чтобы походить по дому голышом. Её хватало только на то, чтобы спать голой; но проснувшись, она поспешно одевалась, как будто ей что-то грозило, когда её тело не было прикрыто.

А тут родственники пригласили их с матерью поехать на выходные к ним на дачу. Позагорать, покупаться, шашлыков поесть, в общем - отдохнуть. С одной стороны - предложение заманчивое, но с другой.... Во-первых, родственники - они, конечно, родственники, но не самые близкие; к тому же, приглашают "за компанию", значит - там будут и совсем чужие люди.

Во-вторых, Маша не загорала с самого детства, да и купалась последний раз больше десяти лет назад, когда была в пионерском лагере. У неё, кстати, и единственный купальник с той поры остался - "закрытый", оголяющий только половину спины; представляете, если в таком позагорать?! Вот нелепость будет! А при отсутствии груди - другой, с лифчиком, не купишь. А купишь (ага, подростковый!) - так при чужих постесняешься надеть. Хотя, при чужих, она и в закрытом...

Но всё-таки, она согласилась поехать "на природу". Это был обыкновенный дачный посёлок, на выходные людей там было довольно много, и поскольку у всех на всех особого внимания не хватало - можно было "затеряться" в суматохе летнего безделья.

Семья Бекоевых, маминого двоюродного брата, была довольно большая - четверо детей, трое из которых - дочери, и полный набор сватов, тестей и свекровей. Правда, старшая дочь с мужем и маленьким ребёнком не приехали, но и без этого народу было "до крыши". И при этом все умудрялись чем-то заниматься, суетиться, ничего, по сути, не делая. По крайней мере, никаких таких результатов заметно не было. А пока старшее поколение женщин "стояло раком", пропалывая грядки - младшее валялось на травке, на берегу реки.

Машу сразу "взяли на себя" хозяйские дочки - Настя и Женя, шестнадцати и двенадцати лет соответственно. Похоже, что разница в возрасте между ними и Машей была чисто "документальной" и не ощущалась обоими сторонами. Честно говоря, кое в чём - например, в умении "управляться" с любыми представителями противоположного пола - Настя даже превосходила Машу (особенно если учесть, что у Маши подобное умение отсутствовало напрочь). Так что присутствие поблизости (не так уж и близко, кстати) двадцатилетнего Василия - их брата - и других парней-мальчишек и даже мужчин напрягало Машу совсем чуть-чуть.

Когда они первый раз пошли к реке и Маша сняла платье, Настя довольно критически осмотрела её закрытый купальник.

"Не очень модно в этом сезоне, вообще-то". - Этот вердикт она вынесла достаточно мягким тоном. На ней самой было чертовски узкое бикини, которое, скорее, не скрывало, а подчёркивало, что кое-что, всё-таки, скрывает.

Маша показала на свою грудь - то есть на грудную клетку - и выразительно развела руками. Настя поняла, что Маша имеет в виду, и недоумённо пожала плечами:

"Ну и что?! Можно купить топик и спокойно загорать. - Она указала на Женю, которая как раз и была в ярко-зелёном топике. - А то весь перед останется белым, как...", - Настя замолчала, не сумев подобрать подходящего определения.

Маша посмотрела на Женю и вяло усмехнулась:

"Ты знаешь, сколько мне лет? А я буду, как двенадцатилетняя, форсить в топике?".

Настя снова пожала плечами:

"А что такого?! Во-первых, ты выглядишь гораздо моложе своего возраста. А во-вторых - кому какое дело?! Ты что, вот этих стесняешься?", - Настя махнула рукой в сторону бывших поодаль парней.

Маша мельком взглянула в ту сторону, потом снова обернулась к Насте и совсем тихо призналась:

"Очень. Только между нами - я их боюсь до судорог".

Маша сама не знала, почему она призналась Насте в своём страхе перед мужчинами. Это как-то "вышло" само собой, не вызвав досады или стыда. Настя слегка недоумённо посмотрела на Машу, а потом, приблизившись, тихо спросила:

"Ты что, девственница?!".

Маша утвердительно кивнула. Настя издала удивлённый смешок и, чтобы заглушить его, прижала к губам тыльную сторону ладони.

"Извини, - сказала она из-под руки, - но это так...".

Маша понимающе кивнула головой и уселась на расстеленное на траве полотенце.

"Я понимаю - это нелепо, конечно. Особенно в наше время. Но я ничего не могу с собой поделать".

Настя села прямо на траву, вытянула свои, ещё довольно худые, ноги и, глядя на водную рябь, поинтересовалась нейтральным тоном:

"Тебя что, какой-то мужик в детстве напугал?".

"Да нет. Просто никогда не могла представить без ужаса, как какой-то... мне внутрь...". - Маша не стала договаривать, решив, что и так понятно, что она имеет в виду.

Настя неопределённо мотнула головой:

"Не так уж это и страшно. Даже...".

Маша взглянула на неё с удивлением. Заметив это боковым зрением, Настя посмотрела на Машу, вяло улыбнулась и так же вяло махнула рукой:

"А! Захотелось попробовать - вот и... попробовала. Ничего особенного, честно говоря. А может, просто не повезло. Пока больше не хочется. - Она мгновенно оживилась: - Но это - пока! До поры".

Маша невольно улыбнулась тому, каким тоном были сказаны последние слова. На этом тема интимного была исчерпана, и остаток дня они вдоволь купались, обсыхали на солнце, а потом опять купались. И ни Машу, ни Настю, почему-то, не удивляла их неожиданная взаимная откровенность. Нельзя сказать, что это их как-то особо сблизило друг с другом, но ведь они были троюродными сёстрами, и теперь это как-то обозначилось не только "номинально".

Вечером, несмотря на жару, было, всё-таки, решено протопить баню и попарить непривычных к этому гостей. Надо сказать, баня у Бекоевых была замечательная - с отдельной парилкой и даже термометром, удивляющим, и даже немного пугающим непривычных своими показаниями.

Настя вызвалась попарить Машу "по-настоящему" и они пошли в баню первыми. Когда Маша разделась в предбаннике догола, Настя осмотрела её с лёгким удивлением, но большую часть комментариев оставила при себе, сказав только:

"Оригинальное сочетание - детский верх и взрослый низ. Только без обид, ладно?! - Маша, со слабой улыбкой, только развела руками. Настя быстро разделась, звонко похлопала себя ладонями по бёдрам и сказала: - Ладно, пошли, я тебя... попарю!". - Последнее слово она произнесла шуточно-угрожающим тоном.

Вдоволь напарившись до состояния приятного обессилия, они вышли из бани, когда солнце уже опустилось за горизонт. После парилки, еле заметная, на самом деле, вечерняя прохлада воспринималась как райская благодать (будто кто-то точно знает, что это такое). Было чертовски приятно расслабленно сидеть на отрытом воздухе (и не важно, что старый стул скрипит под тобой от малейшего твоего движения), попивая холодное пиво.

Маша сидела одна в углу двора, рядом с большой черемухой, потягивая пиво из фарфорового бокала с отбитой ручкой. Большинство народа собралось на веранде, и оттуда нёсся гул накладывающихся друг на друга голосов. Было приятно сидеть поодаль и воспринимать эти голоса просто как фон, правда, несколько чуждый атмосфере природы. Но все остальные ощущения и чувства доминировали над чувством слуха. И это было здорово.

Неожиданно Машино ощущение покоя дало трещину, потому что к ней подошёл Василий, держа в одной руке стакан, а в другой - пластиковую бутылку с пивом. Маша напряглась, хотя и не так сильно, как обычно при мужчинах. Быть может, повлияло лёгкое опьянение и сознание того, что Василий - её брат; троюродный, правда, но всё-таки брат. А значит.... Значит ли?

Вопросительно кивнув на Машин бокал и слегка мотнув бутылкой, Василий спросил:

"Ещё пивка?".

Маша протянула бокал и утвердительно кивнула:

"Да, немножко".

Похоже, привычным жестом Василий наполнил её бокал почти до краёв, потом налил в свой стакан, аккуратно поставил бутылку на землю, и уселся на довольно большой чурбан прямо напротив Маши. Получилось, что его лицо оказалось на уровне её живота. Маша резко свела ноги вместе, при этом довольно громко стукнув коленными косточками, прямее села на стуле и оттянула подол старого но чистого халатика, который дала ей Настя после бани, пониже к коленям. Заметив это, Василий неопределённо усмехнулся:

"Да расслабься, сестрёнка! Ты что, так сильно мужиков боишься?".

"С чего... - начала было Маша, но потом изменила и тон и вопрос: - Это что, так заметно?".

Василий кивнул:

"Очень. Но я ведь тебе, какой-никакой, а брат. Так что можешь расслабиться и немного развести ноги. Или, по крайней мере, не сжимай их так сильно, а то мозоли натрёшь. Не волнуйся - твои малости меня не интересуют. Детскость меня не возбуждает. Я предпочитаю девах потитястей и с максимальной амплитудой раздвижения ног". - Последние слова он запил пивом.

Явные грубости, сказанные совершенно спокойным тоном, произвели на Машу какое-то неопределённое впечатление. Возможно, ещё и лёгкое опьянение сыграло свою роль, сгладив остроту эмоций. Она тоже принялась отпивать пиво, одновременно стараясь расслабить свои ноги.

Ей это удалось, но, к сожалению, не так незаметно, как хотелось бы. Заметив, что Маша чуть развела колени, Василий одобрительно кивнул:

"Молодец! Делаешь успехи. Я сейчас отсяду немного в сторону, чтоб ты не думала, что я пытаюсь заглянуть в твоё междуножье". - С этими словами он переставил чурбан немного вправо от Маши, не забыв потом переставить и пиво поближе к себе.

Наблюдая за этим, Маша немного успокоилась, а когда Василий уселся и стало очевидно, что его взгляд не может попасть "куда не надо", она ещё больше расслабилась и, даже слегка улыбнувшись, спросила:

"Ты правда такой грубый и наглый, или только претворяешься?".

Василий усмехнулся, уже с несколько пьяненьким оттенком:

"Я действительно - грубый, злой, циничный человек. Только, когда я в этом признаюсь - мне никто не верит. До поры".

"А зачем ты тогда признаёшься?", - поинтересовалась Маша.

Василий с многозначительным видом поднял указательный палец:

"А-а! Эт-то такое дело...! Во-первых, всегда проще говорить правду; а уж поверят ей, или нет - не мои проблемы. К тому же, это очень удобно при общении с девушками".

"В каком смысле?".

"Ну, смотри, предположим такой гипотетический случай - я знакомлюсь с девушкой, и вскоре, так изящно (а можно и "в лоб"; это всё - по обстоятельствам), даю ей понять, какой я на самом деле. Её реакция? Она, конечно, мне не верит! У неё в головке тут же срабатывает шаблон такой попсовой психологии, которую вам втюхивают бесчисленные глянцевые журнальчики, согласно которому - я наговариваю на себя, чтобы скрыть, какой я на самом деле. То есть, если я говорю, что я - грубый, то в действительности я - нежный, если признаюсь в наглости, то значит - страдаю от застенчивости, и так далее. В общем, получается, что я такой славненький, с внутренними проблемами, которые она, конечно, сможет поправить, обретя важное значение в моей жизни. А для большинства из вас это так соблазнительно!

Нет, со временем она убеждается, что я сказал чистую правду, что я действительно - "такой гад!", но за это время.... Очень удобно. А главное - моя совесть абсолютно чиста. Я ведь сказал чистую правду, а в том, что она сама обманулась - моей вины нет".

Закончив говорить, он допил пиво из своего стакана, снова наполнил его и жестом вопросил Машу, не долить ли ей. Взглянув в свой бокал, ещё наполовину полный (или наполовину пустой?), Маша отрицательно покачала головой и поинтересовалась:

"И многих девушек ты вот так...?".

"Да нет. На третьей мне стало скучно. Шаблонная психология, шаблонное поведение, шаблонные отношения. Тоска!".

"А кто-нибудь не "вёлся" на эти твои уловки?".

"Конечно. С такими даже интересней - по-другому, и гораздо разнообразней. По большей части, тут уже взаимная честность. Правда, и другой тип заморочек существует, но это уже - частности".

"А ты вообще кого-нибудь любил по-настоящему? Так, чтоб...".

"А как же! Правда, только одну. Но она меня бросила".

"Почему?".

"Потому что я - грубый, злой, циничный сукин сын! Аминь!". - Последнее слово прозвучало немного гулко, поскольку он произнёс его в стакан.

"А ты не пробовал измениться?", - спросила Маша, дождавшись, когда Василий оторвётся от стакана, и только потом поняв, какой это банально-несуразный вопрос.

Василий слабо усмехнулся:

"Понимаешь, есть вещи, которые приходится терпеть, потому что нельзя изменить. А уж если их и не хочется менять.... Меня устраивает то, какой я есть. Я не утверждаю, что всегда буду таким. Полагаю - человек может измениться, но только не волевым усилием. Особенно это касается образа мышления. Например - мой цинизм, который всех так удивляет и напрягает. Мне ставят в вину, что я - убеждённый циник, которому нравится "изгаляться" над всем и вся. Но ведь цинизм - это не убеждение, это - образ мышления. Я так думаю! Понымаешь?!". - Последние слова он произнёс с "кавказским" акцентом.

Маше нечего было на это ответить, так что она, допив своё пиво, принялась оглядываться по сторонам в поисках Насти. Но той нигде не было видно. В конце концов, она спросила у Василия:

"Ты не знаешь, где Настя?".

"Настюха-то? - он бегло огляделся. - А, наверное, на "свиданку" убежала. Ну, в смысле - на тусовку с молодёжью, повеселиться на воле природной. Даст бог, к рассвету заявится".

"А родители ругаться не будут?".

"На Настю? На неё поругаешься, однако! Да и вообще, она у нас уже... большая девочка, "отрезанный ломоть", как говаривает наша бабушка. Мать теперь всё своё "караульство" на Женьку направила".

"На Женю?! - искренне удивилась Маша. - Но ей же всего двенадцать! Она ещё маленькая совсем!".

Василий хмыкнул:

"Маленькая! Я, вон, в газете читал, как у нас где-то одиннадцатилетняя от четырнадцатилетнего родила. О как! Наверняка ведь не с первого раза "залетела". В общем - Веронские чудики отдыхают!".

"Веронские чудики?", - непонимающе нахмурившись, переспросила Маша.

Василий взглянул на неё слегка удивлённо.

"Ну, Ромео с Джульеттой. Они же из Вероны были".

Маша слегка смутилась, поняв, что показала своё невежество. Честно говоря, Шекспира она вообще не читала, поскольку не любила и не понимала пьесы как литературный жанр. Другое дело - детективы! Особенно женщин-писателей. Правда, можно было понять, о ком идёт речь, вспомнив песню "Короли ночной Вероны" из мюзикла, которую не так давно "крутили" довольно часто; но ведь это надо было выстраивать какую-то цепочку размышлений - а состояние некоторого опьянения этому не способствовало.

И всё-таки Маше было... напряжённо, находится рядом с мужчиной, пусть и братом, но всё же... "представителем мужского пола". Так что как только со стороны веранды донеслись громкие голоса и смех, она изобразила на лице живой интерес и быстро пошла к дому, автоматически обойдя Василия за несколько шагов.

После этого Василий, не забыв прихватить бутылку, перебрался на стул, на котором только что сидела Маша, чьё тепло он ощутил, опершись ладонью о сиденье, и посмотрел, сколько пива осталось в бутылке. Пива было совсем мало, и он допил его прямо из горлышка. Затем он бросил бутылку на землю, расслабленно развалился на стуле и запрокинул голову вверх, высмотревшись во всё ещё голубое небо, на котором начали появляться первые звёзды. Чёрт! Надо было Машке сказать, чтоб обязательно дождалась настоящего звёздного неба.

Остаток вечера Маша провела, сидя в довольно шумной компании, прислушиваясь к чем-то забавным разговорам обо всём понемногу. Засиделись они допоздна, так что и восхититься настоящим звёздным небом ей тоже довелось.

В этот вечер они легли спать, по "городскому времени", довольно рано, но здесь, в деревне, это время, почему-то, ощущалось довольно поздним. Им с матерью постелили на полу мансандры, где приятно пахло свежеструганными досками. Спала она очень крепко, и не заметила, как около пяти утра вернулась, немного крадучись, Настя и, сняв платье и оставшись в одних трусиках, осторожно улеглась рядом с ней, укрывшись махровой простынёй до подбородка.

На следующий день, когда они снова сидели на берегу реки, Маша поинтересовалась у Насти:

"А ты во сколько пришла с... прогулки?".

Настя пожала плечами:

"Точно не знаю. Но сейчас ведь рано светает, так что было уже засветло; часов в пять, наверное. Знаешь, так прикольно - придти, а тут все дрыхнут. А ты ещё.... Так и хочется шепнуть кому-нибудь - родителям, например - "эй, а вы кое-что проспали!". И ещё, почему-то, такое маленькое чувство превосходства внутри щекочит. Забавно".

"А родители и правда что-то "проспали"? Они вообще как к этому относятся?".

"Нормально относятся. Как к неизбежному. Нет, родители у меня нормальные. Главное - больших глупостей не делать. А что насчёт "проспали" - так ничего особенного. Так.... Тут как - собирается небольшая тусовка: поболтать, пивка там попить, во взрослых поиграть, в общем; а потом, постепенно, тусовка как бы рассасывается, иногда на пары. Вот и я с одним.... А он... не ахти, в общем: целуется - так себе, а главное - лапать любит. Ладно бы, там, за титьки помацал, да и всё; так нет, ему до трусов добраться обязательно надо!".

"Противно, да?", - спросила Маша с некоторой надеждой, потому что это было бы ей понятно, близко. Но Настя отрицательно покачала головой:

"Да нет, не в этом дело. Просто это ведь как бы другой уровень отношений, следующая ступень. То есть - нужна постепенность. А они сразу. Они ведь как думают - вот сейчас я её "заведу", она возбудится, захочет, и "даст" мне по-настоящему. В их же прямолинейные мозги не может уложиться, что даже если я возбужусь - это ещё не значит, что я захочу "дать"; а если и захочу - не факт, что "дам". У них же своё понимание насчёт нас. Нет, надо признать, что иногда кое-что совпадает с реальностью, но все равно.... Так что я притворилась девочкой-паинькой и свалила от него".

Невидяще глядя на еле заметно текущие воды реки, Маша тихо пробормотала:

"Господи, вы все такие... а я - как... не знаю?".

"Какие "такие"?", - спросила Настя.

"Ну... без комплексов. Спокойно относитесь к таким вещам, от которых я...". - Она замолчала, недоговорив.

Настя улыбнулась:

"Все мы разные, Маш, очень разные. Даже те, кто без комплексов, - тоже разные. Вот я, например, без комплексов, но я - не блядь, не "давалка". Я же говорила - трахнулась один раз, из интереса, и всё пока. Я просто не бросаюсь в крайности. Вон, у меня две подружки-ровесницы: одна - недотрога, типа тебя, о сексе - только с тихим ужасом, а другая - абсолютная "давалка". Но это ещё не значит, что первая - лучше второй, или, что я, которая где-то "между ними", - лучше их обоих. Отношение к сексу - это только одна из множества частей, составляющих сущность человека".

"Ты так рассуждаешь...", - протянула Маша с некоторым удивлением.

Настя довольно улыбнулась, и на её лице проявилось что-то мило детское.

"А я умная! - Потом она резко посерьёзнела. - А вообще, я собираюсь после школы заняться психологией. Нет, серьёзно. Мне кажется - я.... Ладно, это всё - потом! Пошли купаться!". - Резво вскочив на ноги, Настя вбежала в воду. Маша последовала за ней.

- - - - -

Из поездки Маша вернулась не просто домой, в город - она вернулась к себе, в своё привычное состояние, несколько "перекантованное" общением с (какими?) людьми. Ведь по сравнению с той же Настей, она - просто незрелое существо, не обладающее определённым опытом, доступным большинству других. И при том, что она знает о существовании такого рода опыта, у неё нет никакого желания испытывать этот самый опыт на себе. Всё бы ничего, если бы не подспудная мыслишка, что она отстаёт в некотором развитии от тех, кто намного моложе её.

Но в городе жить с этим легче, потому что большинство людей, с которыми ты сталкиваешься, тебе не знакомы, и ты можешь спокойно считать себя равной им. Если конечно не задумываться, сколько из встречаемых тобой молоденьких девчонок "опережают" тебя в... неужели в развитии? Или в... чём? Но какое ей до этого дело? По большому счёту - никакого. Если бы только не мысль о чём-то упущенном, о том, что проходит мимо. Одно облегчение - у неё нет никакого желания "наверстывать упущенное"; она по-прежнему до жути боится. И плевать, что это неестественно в её возрасте, и что большинство.... Вот такая она! Что ж теперь?! И можно окончательно успокоиться, решив, что имеешь полное право быть такой, какая ты есть.

* * *

На этот раз осень была в радость. Не потому, что "очей очарованье", а потому что напекло. В буквальном смысле. Август "допёк" всех. Паршивый месяц! Солнце всё ещё было жарким, но уже не "жарило", обжигающе лаская кожу и вызывая тем самым какие-то там химические реакции в организме, которые были в радость и на пользу, а просто "пекло", изнуряя организм потением и нехваткой кислорода. Буквально было нечем глубоко дышать. Так что осень, с её дождями и свежестью, была в облегчение.

Наверное, глупо надеяться, что перемены в погоде могут вызвать перемены в жизни. Но, по крайней мере, это дало перемены в ощущениях, что, в свою очередь, немного изменило восприятие этой самой жизни. Но все равно Аркадию было муторно.

Пустота. Пустота, из которой ничего нельзя вдохнуть, и в которую даже выдохнуть нельзя. Оставалось только задыхаться тем, что "булькало" внутри тебя, как перебродившая брага, вызывая противную ощущенческую отрыжку. Ничего не думалось, ничего не писалось, ничего не хотелось. Даже секса не хотелось. Никакого. За всё лето он всего один раз посетил притон, расположившийся в обычной квартире почти в центре города, и это получилось как оправление нужды, а не получение удовольствия. После этого его гнобила тоска.

И за всё это время ни одного абзаца! То, что весной казалось многообещающей перспективой, за лето "завяло" до дебильной хилости мысли. Придумывать жизнь реально живущим людям! Окстись, ты же не Бог! Ну, приписал ты той молодухе стервозное коварство, сексуальную распущенность, потребительское, во всех аспектах, отношение к жизни, и что?! Всё это рассыпалось пылью, когда ты, проходя по двору, услышал её голос, его приятный тембр и спокойную тональность. И дело не в том, что обладательница такого голоса не может быть стервой или блядью, а в том, что твоё представление о ней было настолько надуманным, что не выдержало даже мимолётного соприкосновения с ней реальной. Дело не в ней, дело - в тебе. То, что ты придумал о ней - обличает твою низость и пошлость, и оскорбляет её, какой бы она не была на самом деле.

И опять - "удалить в корзину?", "да", "очистить корзину?", "да". "Мои документы" - пусто, моя голова - пусто, моя душа... чего?! Душа! Он ведь давно решил, что никакой души у человека нет, что это - лишь выдумка, чёрт-те когда придуманная людьми для того, чтобы ощущать себя "высшими, одухотворёнными существами". Слаб человек, и ему очень нравится хорошо о себе думать. И даже ему, убеждённому, что люди - это всего лишь биологический вид (один из самых паршивых, кстати), нет-нет, да и покажется, что у него "болит душа". Но это не доказывает существование души. Это лишь доказывает, что он тоже слаб.

Хорошо, что случаются такие вечера, когда иссякает сыпавший весь день мелкий дождь и на улице воцаряется сизая свежесть. В этой сизости приятно погулять, глубоко - но при этом не замечаемо, как глубоко - вдыхая сырую прохладу. Почему-то становится легко не думать, и осознание бессмысленности твоего существования теряет свою режущую остроту. Может быть, всё дело в избытке кислорода, которого так не хватало организму в жару, что и портило так сильно самоощущения людей? Не важно.

Аркадий медленно шёл по влажному асфальту дворовых проездов, обрамлённых бордюрами, за которыми блестела зеленью мокрая трава. Дворы были практически пусты. Ну, кто выпустит детей на мокрую траву и влажный песок? Да и поздновато уже для игр во дворе. Вот ещё бы из многочисленных открытых окон ничего бы не доносилось - тогда бы это был вообще идеальный мир.

Влажные деревья и кусты, влажные стены с облупившейся во многих местах штукатуркой, влажные поверхности игровых площадок - всё это как-то не вязалось с оживлёнными звуками, доносящимся из открытых окон. Оживлённые разговоры (это когда воздух так медленен!), звуки современной музыки (это когда влажная свежесть требует тишины!), запахи жареной рыбы и варёного мяса (как вы смеете портить такой чистый воздух?!) - как выхлопные газы чужой бурлящей жизни мешали ему размеренно дышать и размеренно не думать.

Он бессмысленно переходил из одного двора в другой, пересекая узкие проезды между домами, проходя по сухим аркам, где даже тихие шлепки его кроссовок становились гулкими. В одной из арок он наткнулся на парочку подростков, которые самозабвенно целовались, стараясь при этом прижаться друг к другу максимально возможной площадью своих тел. Смехотворно - но он вдруг осознал, что ему в пору позавидовать пареньку, потому что сам он так не целовался практически никогда. Вот так проникновенно (во всех смыслах). Он вообще мало целовался в своей жизни, а вот так - никогда. Чёрт, да он и просто не обнимал женщину как следует уже чёрт-те сколько лет! Не с проститутками же нежно обниматься! Этих только щупать. Он внезапно почувствовал, что все, кто с ним был, и те, с кем у него бывало - не в счёт. Не считается, дружок!

Всё "прикончила" молодая миловидная женщина, явно спешащая домой с двумя полными пакетами. Она была с коротко стриженными чёрными волосами, вся миниатюрная, но зрело миниатюрная, с выделяющемся, каким-то образом, из-под белой блузки белым же лифчиком, и с тонким обручальным кольцом на правой руке (правда, не на безымянном, а на среднем пальце, но его значение было очевидным). Он имел глупость позволить себе подумать, что к нему никто (вот такая) никогда (вот так) не спешил. Дурак!

Каждый человек должен знать, что есть вещи, завидовать которым он не должен позволять себе никогда. Не потому, что зависть - плохое чувство (вполне нормальное, надо сказать, и иногда даже очень конструктивное), а потому что зависть к чему-то персонально недостижимому может отравить жизнь в настоящем времени, и даже немного в будущем.

Вот он и "траванулся". По самое "не хочу". А запах её духов так акцентировался свежестью воздуха, что казалось, будто он заполнил его ноздри, как неосторожно втянутая при плавании вода. Она быстро прошла мимо, не взглянув на него даже мельком, и ему стоило адских усилий, чтобы не оглянуться ей вслед. Почему не оглянуться? Да потому! Провожать, как и встречать, можно только своё. Всё чужое должно проходить мимо; с ним не позволительно даже "сталкиваться", как он сделал сейчас. Особенно тогда, когда отсутствует что-либо (кто-либо) "своё" ("своя").

Через некоторое время он огляделся вокруг, чтобы определить, где он находится относительно своего дома. Гулять больше не хотелось. Всё, нагулялся (догулялся), хватит! Обратно он шёл быстрее, целенаправленно, и окружающий мир воспринимался им уже как нечто фоновое, что-то типа "задника" в театре.

Несмотря на довольно поздний час и довольно прохладный уже воздух, на лавочке у его подъезда сидело несколько человек. Всё их внимание было обращено на молодую женщину с крашенными рыжими волосами, обрамляющими лицо, чью непривлекательность подчёркивала какая-то измождённость.

Проходя мимо них, тихо поздоровавшись, Аркадий успел услышать, как женщина печально говорила:

"На операцию Ирочке надо двадцать тысяч. У меня нет таких денег. А доктор сказал, что операцию нужно делать как можно быстрей, а то будет совсем плохо".

Аркадий знал, что эта женщина - которая, надо сказать, совсем ему не нравилась, поскольку была некрасивой, выше его ростом, худой, с маленькой, но при этом сильно опущенной, грудью - жила выше его этажом, похоже, одна с дочкой. Видимо, Ирочкой звали её дочку - худенькую девчушку лет десяти с неестественными чёрными кругами под глазами. Скорее всего, у неё были серьёзные проблемы с почками, и необходимая операция была связана именно с этим.

Придя домой, Аркадий, не имея желания размышлять и решив действовать "по наитию", достал из шкафа большое портмоне, в котором хранил свои деньги, и пересчитал его содержимое. Там оказалось немного больше сорока тысяч. Прикинув в уме, что очередное начисление процентов на один из его счетов произойдёт недели через три, он подумал, что без проблем проживёт это время на несколько тысяч, которые и отсчитал от основной пачки.

Потом он несколько раз выглядывал в окно, чтобы посмотреть, сидит ли всё ещё рыжая на скамейке. Когда её там не оказалось, он положил деньги в сложенный чистый лист бумаги и не спеша поднялся по лестнице на четвёртый этаж.

Он позвонил в дверь, и когда она открылась, на лице открывшей её женщины появилось удивлённо-вопросительное выражение. Она уже переоделась в домашний халат, в ворот которого виднелись торчащие ключицы и даже пара верхних рёбер. Довольно колючий видок, надо сказать.

Что ж, тем легче Аркадию было сохранять спокойный тон - было нетрудно смотреть ей прямо в лицо (глаза не норовили никуда скользнуть), и по причине его некрасивости сохранять спокойное выражение на своём. Он тихо сказал:

"Ещё раз, добрый вечер. Можно войти?".

Посторонившись, рыжая пропустила его в прихожую, сохраняя на лице всё то же выражение. Где-то глубоко внутри у неё шевельнулось лёгкое опасение, но в силу обстоятельств её жизни последнего времени большая часть её эмоций была лишена остроты.

Когда Аркадий притворил за собой дверь, из комнаты в прихожую выглянула девочка с любопытствующим выражением на худеньком личике.

"Привет", - поздоровался с ней Аркадий, слабо улыбнувшись.

"Здрасьте", - тихо ответила девочка, сохраняя в глазёнках всё то же вопросительное выражение.

Аркадий снова обернулся к рыжей и увидел в её глазах практически такое же выражение, как и у её дочки. Что ж, надо было объясняться, какого чёрта тебе тут нужно. А ведь ему это, по большому счёту, и на фиг не нужно. Вот ведь.... Но пауза тоже не нужна. Благо, он заранее выстроил свою первую фразу, так что оставалось её только произнести.

"Я слышал, что ты говорила там, у подъезда, насчёт... - он мельком взглянул на девочку, а потом протянул рыжей сложенный лист бумаги. - Вот. Тут двадцать семь тысяч - то, что вам нужно".

Когда женщина заглянула в бумагу и увидела деньги, выражение её лица стало смешанным по-другому. Взглянув с этим выражением на Аркадия, она неуверенно произнесла:

"Но нужно только двадцать".

"Вам может потребоваться ещё на восстановительный период, так что...".

Неуверенности в лице женщины стало больше, когда она сказала:

"Но я не уверена, что смогу вернуть такую сумму. По крайней мере, быстро и за раз".

"Послушай... - начал было Аркадий, но потом осёкся и сменил тональность: - Извини, я не знаю, как тебя зовут. И ничего, что я на "ты"?".

Женщина улыбнулась:

"Нормально. А зовут меня - Клара. - Она указала на дочь: - А это - Ирина".

"Аркадий, - представился он, а потом продолжил начатое: - Так вот, Клара, если тебе так будет спокойней, можешь считать, что получила от меня беспроцентный и бессрочный кредит, который можешь возвращать частями. И даже если не сможешь вернуть - поверь мне, я от этого не обеднею. Я - довольно состоятельный человек, уверяю тебя. Единственная к тебе просьба - не рассказывать об этом соседям. Я просто не хочу... ну, ты понимаешь. - Клара понимающе кивнула, а Аркадий сделал вид, что что-то вспомнил: - И ещё, чтобы ты не напрягалась, уверяю тебя - никаких таких видов я на тебя не имею. Только без обид, но ты совершенно не в моём вкусе. Уж прости за наглость. Можешь считать (хоть и не обязательно) себя должной деньгами, но не обязанной ничем другим".

В этих словах, всё-таки, была некоторая наглость, что не могло не изменить хотя бы выражение женского взгляда. Наверное, это у них автоматическая реакция на мужскую... вот, как это назвать прикажете?! Так что Клара спросила даже со слёгка игривой улыбкой:

"А тогда в чём смысл?".

Аркадий пожал плечами:

"Ни в чём. Считай, что я покупаю себе спокойную жизнь".

"То есть?".

"Этот поступок позволит мне и дальше спокойно жить, не испытывая напряга от того, что соседская девчушка мучается из-за нехватки суммы, которую я трачу за месяц. Чистый эгоизм, в общем".

Поскольку сказать ему больше было нечего, да и слышать ничего не хотелось, он повернулся к двери, чтобы уйти. Открыв дверь и переступив порог, он обернулся к Кларе и сказал на прощание:

"Удачи".

"Спасибо большое!", - будто опомнившись, выпалила Клара. Кивнув в ответ, Аркадий пошёл к лестнице.

Закрыв дверь на два замка, Клара медленно прошла в комнату, перебирая пальцами тысячные купюры, которые всё ещё находились в сложенном листе бумаги. В комнате её встретил взгляд дочери, в котором плескался коктейль из радости, надежды и нескольких капель недоверия. Искренне улыбнувшись дочери, Клара сказала:

"Теперь, похоже, у нас всё будет нормально. Завтра же едем в клинику сдаваться".

"Почему он дал нам деньги, мам? Мы ведь даже незнакомы были".

Клара развела руками с несколько нерешительным выражением:

"Ты ведь сама всё слышала".

Ира пожала худыми плечиками:

"Непонятный он, всё-таки, какой-то".

Клара решила, что эта фраза дочери не требует ответа, что оно и к лучшему, что ей не всё понятно из сказанного соседом. Но она неправильно, из-за неизбежного взрослого высокомерия, истолковала слова дочери. Аркадий ошибался, считая, что девочке - лет десять. На самом деле, Ирине было почти тринадцать. И её мать ошибалась, считая свою дочь ещё совершенным ребёнком.

В действительности, проводя довольно много времени в больницах и санаториях, Ирина имела уже далеко не детское представление о "не детских" вещах. А что вы хотите? Ведь когда собирается несколько десятков девчонок близкого, но, всё-таки, разного, возраста, кусочки такой интересной "взрослой" информации складываются во вполне достоверную мозаику потаённой части взрослой жизни.

Так что она прекрасно поняла, о чём говорил сосед, именно поэтому не поняв главного - зачем он тогда вообще это сделал? Ну да ладно. Будем считать его просто добрым чудиком. А пока можно позабавиться пересчитыванием денег, которые (так ненадолго!) стали их собственными. Господи, сколько же можно было бы купить на них! Но надо "купить" здоровье, потому что иначе.... Но неужели он и в правду тратит столько денег за месяц?!

Вернувшись домой, Аркадий переоделся в свои домашние шорты (никогда бы он в шортах не вышел на улицу), включил телевизор и уселся в мягкое кресло. Телевидение тем и хорошо, что, заполняя собой мозги, гасит при этом практически все мыслительные процессы. А как раз думать ему сейчас и не хотелось. Особенно о том, что он сделал. Вернее - почему он это сделал. Этого он, честно говоря, не знал, и в этом незнании было что-то саднящее.

Ведь даже довольно жлобский довод о "покупке спокойной жизни" - был ложью. Он бы спокойно мог жить и дальше, даже если бы с девчонкой что-то случилось. Он-то тут при чём? Он вообще мог не знать об этом, если бы случайно не услышал сегодня. И даже, наверное, если бы, услышав, ничего не сделал. Он же не был обязан, в конце концов.

Он просто старался представить мотивацию (которой вовсе не было) своего поступка в грубоватой форме, чтобы эта рыжая "жердь" не прониклась чувством обязанности по отношению к нему. Он точно знал, что его отнюдь не будет радовать, если при встрече с ней во дворе или на лестнице он будет видеть в её глазах выражение... да, никакого выражения он от неё не хотел. Ни от неё, ни от других.

Внезапно ему захотелось выпить. Пива. Влить себе в горло, по возможности минуя язык, пару бутылок холодного пива, и ощутить мышечно-нервное расслабление. Но не идти же в ларёк на углу! Он вдруг вспомнил, что несколько раз натыкался в рекламной газете на объявление о доставке продуктов на дом. Найдя газету и листая её, он увидел другое объявление: "ПИЦЦА. ВКУСНО. НА ДОМ. БЫСТРО". А почему бы и нет, собственно?! Он ведь вполне может это себе позволить. И ещё приятней, когда тебе по-настоящему хочется того, что ты можешь себе позволить. Найдя второе объявление, он подошёл к телефону и начал набирать номер.

* * *

Осень, с её слякотью и промозглостью, - не самое лучшее время для свиданий. Но, при этом, в это время ещё больше хочется встречаться, чтобы... побыть рядом, в тепле осознания вашей близости, ощущения, что кто-то РЯДОМ ТОЛЬКО С ТОБОЙ. Ну, и что прикажете? Нет, договориться о встрече и радостно встретиться можно где угодно. А что потом? В кино? На "места для поцелуев"? Но ведь там... кино и зрители. Один большой третий лишний, и до черта не пронумерованных лишних. Может быть, в этом и есть какая-то романтика, но так много всего постороннего, что не ощущается чего-то главного.

А дискотека - это вообще чисто номинальная встреча, когда вроде бы и вместе, но вместе и со всеми остальными. Конечно, развлечение (кому как, кстати), но в гремящей сутолоке тонет ощущение "РЯДОМ". А целоваться в каком-нибудь укромном (?) месте с оглядкой, скашивая глаза, чтобы "засечь" появление посторонних - так недолго и начать испытывать подспудное раздражение друг к другу. В общем - самое время ходить друг к другу в гости.

Варя бывала у Кирилла дома довольно часто ещё летом. Ей нравилось там бывать. Родители Кирилла - тётя Галя и дядя Олег - относились к ней по тёплому спокойно. Главное - на их лицах никогда не появлялось это мерзкое высокомерное выражение "Ну, всё с вами понятно!". Им самим-то не очень понятно, да и на фиг не надо понимать.

Тётя Галя всегда норовила накормить их вкусным обедом, и даже когда её не было дома, на столе всегда оставалась записка, что следует взять в холодильнике и разогреть. Кирилл был привычен разогревать себе еду, и Варе очень нравилось наблюдать, как сноровисто (необычно для пацана, правда?) управляется с кухонной утварью. Раньше она считала, что представители мужского пола в принципе не занимаются такими вещами по причине гордости и неумения. И ещё не известно, какая причина - основная. А быть может, всё дело в том, что она никогда не жила в одной квартире с мужчиной - её мать развелась с мужем когда Варе не было и двух лет - и поэтому понятия не имела, как ведут себя мужчины в повседневной жизни; вернее, у неё было об этом довольно смутное представление, основанное на обрывочных фразах, услышанных от матери, бабушки, и других представительниц латентного феминизма.

Но самое прикольное было в том, что у Кирилла была своя комната. Здорово, всё-таки, жить в трёхкомнатной квартире. Не то, что она - живёт в проходной комнате, по которой в любой момент может кто-то пройти. И не важно, что эти "кто-то" - мать и бабушка, ведь, в конце концов, есть же у неё право на что-то личное и даже интимное.

А тут - закрыли дверь, и можно сколько угодно... нет-нет, всего лишь вдоволь нацеловаться. Ну, и наобниматься заодно, конечно. Ни на что большее Кирилл даже намекнуть не пытался, и это её... не то, что радовало, но как-то успокаивало. Господи, да он даже особо её не "лапал"; только обнимал её покрепче, поплотнее прижимая к себе, но при этом ни разу ещё не гладил её по заднице и, тем более, не хватал за грудь. Хотя, честно говоря, это было бы уже вполне допустимо, она уже не была бы против (не потому, что ей этого хочется, а потому что конкретно ему она готова это разрешить), но Кирилл этого не знал, и боялся, что она обидится.

Но зато целовались они "до отпаду", до одышки. Тут Варя взяла инициативу на себя. Кирилл с радостью подчинился и был старательным учеником. Вообще-то, по началу, он был немного удивлён тем, как спокойно Варя восприняла его.... Ну... в общем, он считал, что у него очень противная слюна. Иногда, сильно чихнув в ладонь, он ощущал что-то противное - запах, не запах, чёрт его знает! Так что отношение к понятию "слюни" было у него довольно брезгливым. И хотя он точно знал, что изо рта у него не воняет (да и мама за этим ненавязчиво следила: для неё запах изо рта - непорядок с зубами, не запускать!), его немало удивило, что Варя... так... и даже с явным удовольствием. Да и его отношение к слюне (чужой, кто бы мог подумать!) тоже изменилось в спокойную, даже мягкую сторону.

Ну а об ощущении прижимаемого-прижимающегося к тебе чужого (?) тела и говорить нечего! Тут можно только ощущать. И если мозг автоматически переворачивает изображение, получаемое им от глаз, то что ему какие-то там ткани одежды?! Нет, увидеть бы, конечно, тоже было бы неплохо, а уж ощутить кожей кожу... но ведь до этого надо, наверное, "доходить" постепенно, а пока и от начального уровня захватывает дыхание.

А что до "кожей к коже" - так если прижать ладонь к мягкому тёплому голому плечу: вряд ли эти ощущения так уж отличаются от ощущения ладонью, скажем, живота или ягодиц. Правда, вот с грудью, говорят... типа, как-то иначе, короче. А уж с.... Ну да это - потом, будем надеяться, а пока.... А ещё, у неё дыхание приятное - сладко-тёплое такое.

Но вот пришла осень, школьная обязаловка, слишком часто стало некогда и стало появляться противное чувство не от того, что стали намного меньше общаться, а от осознания того, что, оказывается, они могут довольно спокойно жить и без этого. Это как-то противоречило их представлениям о взаимоотношениях между парнем и девушкой. Правда, они сами ещё не определяли, даже про себя, свои отношения как ЛЮБОВЬ, но все равно ими ощущалась какая-то неправильность в спокойном отношении к ограниченности (хоть и не преднамеренной) их общения. А может, это и означает... что-то там?

Они, конечно, разговаривали по телефону, хотя и не так много, как остальные. В их общении вообще слов было гораздо меньше, чем у большинства. Варя, мягко но упорно, принуждала Кирилла разговаривать с ней побольше, надеясь, что практика хоть немного улучшит его речь. Кирилл искренне старался, но толку практически не было. Его горло, челюсти и язык болели теперь практически постоянно; он надеялся, что это постепенно пройдёт, когда "аппарат" привыкнет к постоянной практике (ведь он даже, когда бывал дома один, упражнялся в речи, читая вслух), но боль только слегка притупилась. Или он к ней просто привык. Да и чёрт бы с ней, если бы был толк. Но... никто не хотел признавать, что становилось всё хуже.

И вот, при этом, сознавать, что Варя где-то там (аж две школы и чёрт-те сколько соседей), и рядом... нет, поблизости с ней полно симпатичных, разговорчивых, возможно даже остроумных парней, которых она встречает гораздо чаще, чем встречается с ним. А далеко ли от "встречать" до "встречаться"? А там... ну, понятно.

В общем, это начало превращаться в тихий кошмар. У него даже начала появляться мысль, что было бы лучше, если бы они поссорились и прекратили бы встречаться вообще. В этом было бы немалое облегчение. Но потом они долгожданно встречались и...

Где-то к концу октября Варя поняла, что у неё есть к Кириллу какое-то глубокое (или глубинное, в смысле пребывающее где-то глубоко внутри и там растущее) чувство. Любовь, не любовь - не важно. Но ощущать его было замечательно. А название не имеет значения. Только недалёким людям нужен ярлычок с названием на всём подряд. А тут даже наличие чего-то ответного не имело особого значения. Хотя, что-то ответное явно наличествовало. Она видела это на лице Кирилла при их встречах. Интересно, а он её ревнует, хоть немного, к... так скажем, к какому-нибудь гипотетическому Ему? Это было бы абсолютно напрасно (нет, честно!), но очень мило.

Есть вещи, которые просто должны быть, потому что "так должно". Например - если ты ходишь в гости, надо приглашать в гости и к себе. И, как ни странно, даже не имеет значения, что не ты, не тот, кого ты "должен" пригласить, не испытываете никакого желания, чтобы это произошло. "Так надо", и всё тут!

Варя много раз бывала в гостях у Кирилла, и теперь, чем дальше, тем больше, ощущала "надобность" пригласить его в гости к себе. Но как же ей этого не хотелось! Да и ему тоже. Не сговариваясь, и даже не обсуждая это, они оба знали, что это будет что-то типа "смотрин" (Варя знала это наверняка, а Кирилл просто не хотел, как бы то ни было, "показываться"), и проходить через это им обоим не хотелось. Но это было неизбежно.

В конце концов, Варя настойчиво велела Кириллу явиться туда-то и тогда-то, постаравшись убедить его, что хочет похвалиться, как здорово она играет на пианино, и вообще показать, где она живёт. Это он - "житель престижного центра", вот пусть увидит, как живёт она - "скромная представительница школьной интеллигенции". Приглашение получилось довольно задорным - что и требуется при реализации обязательного.

Но чего же им обоим стоил этот визит! Как Варя и опасалась, бабушка "прошлась по полной программе". Несмотря на то, что Варя убедительно просила её "особо не допрашивать" Кирилла, пощадить его из-за проблем с заиканием, Валентина Григорьевна задала ему уйму вопросов, с терпеливым (показно терпеливым) видом выслушивая его ответы. За этот день Варя порывисто возненавидела бабку (именно тогда она превратилась для неё из "бабушки" в "бабку"), и была очень благодарна матери за то, как умело она служила буфером, смягчая "наезды" Валентины Григорьевны.

Чтобы "заткнуть" бабку, Варя много играла на стареньком чёрном пианино. Её игра произвела на Кирилла о...п......обр....ан....ес......ное (!!!) впечатление. Не потому, что она так уж прям виртуозно играла - играла просто хорошо, и не более того, - а потому что это была не "какая-то пианистка на сцене", а Варя - близкая тебе девушка, так ладно извлекающая из пианино красивые мелодии.

И ещё он не мог оторваться от её пальцев, нажимающие на зримо податливые клавиши. Ему не виделось в их движениях особой изящности, что несколько не вязалось с изяществом мелодий, которые эти пальцы извлекали. Казалось, что если заткнуть уши, то, глядя на пальцы, нельзя будет "увидеть-услышать" наигрывающуюся ими мелодию. Может, так и должно быть? Кирилл этого не знал, но, по любому, впечатление от Вариной игры было...

Вот когда в радость ранние осенние вечера! Вдруг стало понятно, что Кириллу пора домой, и им всем это было в облегчение. Вежливые прощания (штампы, штампы!), вежливое приглашение "заходить почаще" (ага, мимоходом с другого берега забегать!), и вопросительно-претензионный взгляд на Варю, которая тоже начла обуваться.

"Я провожу Кирилла до угла дома, - ответила Варя на немой вопрос, мельком взглянув на "предкинь" и вернувшись к белым шнуркам кроссовок. - Это недалеко, и ещё не так темно - так что любимый кастет я с собой брать не буду". - Это прозвучало довольно смешно, но улыбнулись только Кирилл и Любовь Сергеевна; выражение лица Валентины Григорьевны оставалось мрачно-спокойным.

Это началось ещё между третьим и вторым этажами, потом продолжилось между наружной и внутренней подъездными дверями, а апогей захлестнул их за углом дома, на узкой дорожке между глухой стеной и голыми кустами чего-то там, отделяющих дорожку от проезда во двор. Наконец-то у них появилась возможность нацеловаться. Далеко не вдоволь, но хоть что-то. Ведь часов пять хотелось!

Кажется, в подростковом возрасте, у поцелуев на прощание другой привкус. Они как чипсы - если начал есть, то остановиться практически невозможно. Но чипсы, даже самая большая упаковка, неизбежно заканчиваются, а вот поцелуи.... Поэтому просто необходимо волевое усилие, чтобы разорвать это влажное и тёплое соитие (это всё о поцелуе, прошу помнить). Ну, и кто здесь с силой воли?!

В конце концов, Варя разомкнула свои объятья, упёрлась руками в плечи Кирилла и немного отодвинула его от себя, заставив и его отпустить её из крепких объятий.

"Всё, тебе пора. Шестьдесят четвертая маршрутка, помнишь? - Кирилл, улыбнувшись, утвердительно кивнул. Варя игриво-ласково погладила его по волосам: - Молодец. Приедешь домой - обязательно позвони, что добрался. Всё, пока. Je t"adore!".

Она поверхностно чмокнула его в губы и убежала прочь, на мгновенье обернувшись, когда поворачивала за угол. Лицо у неё было... замечательное. К остановке Кирилл пошёл не улыбаясь, но излучая свои эмоции всем лицом. Он с удовольствием глубоко вдыхал прохладный воздух, ощущая, как тот, заполняя его грудь, как бы расширяет ему плечи.

Забежав за угол, Варя сразу перешла на шаг, почти остановилась. Не потому, что в её порыве убежать от Кирилла было что-то фальшивое - просто так легче расстаться, - а потому что за углом её ожидало осознание того, что надо возвращаться домой, к своим "предкиням", и выслушивать (хочешь ты того, или нет) их мнение насчёт Кирилла. Для Вари было уже очевидно, что бабке он не понравился. А значит - Варю ожидает "вынесение приговора" на его счёт, обоснованное железно-бетонными доводами. Старая учительница была способна на это, как никто другой.

Решив несколько минут подышать свежим воздухом, Варя остановилась под козырьком подъезда, с улыбкой вспоминая, какие последние слова она сказала Кириллу. Почему на французском? Да потому что очень хотелось сказать ему что-то нежное и значимое, а сказать это в открытую у неё как-то не хватало духу. Вот она и.... На самом деле, французского она не знала. Просто одна из её подружек училась во "французской" школе, и Варя знала из французского только "Je t"aime", "Je t"adore", "Tu est imbecile", и что "minette" - по-французски означает "кошечка". Но сегодня эти крохи знаний дали ей возможность высказаться, как хотелось, оставшись при этом вроде бы как и не признавшейся. Он, конечно, что-то там понял, или что-то себе решил (хорошо бы, чтобы поближе к истине), но главное - что признание (всё-таки!) получилось завуалированным, и при этом она как бы и не.... Ладно, что вышло, то вышло!

А теперь было очевидно пора идти домой. Обречённо вздохнув и постаравшись убрать с лица всякое выражение, Варя вошла в подъезд и начала медленно подниматься по пологим ступеням на свой четвёртый этаж.

Разуваться Варе пришлось в полном молчании, в котором ей слышалось что-то грозное. В таком же молчании ей "позволили" переодеться в домашний халат, открыто наблюдая за всеми её действиями (под таким бабкиным взглядом и колготки, снимая, недолго порвать). Варя понимала, что от неё ждут вопроса типа "Ну, как он вам?", но не собиралась его задавать, вяло надеясь, что бабка поймёт - её мнение Варю не интересует. Понять-то она, может, и поймёт, но это отнюдь не значит, что своё мнение она оставит при себе.

Ну, так и есть! Когда Варе уже ничего не оставалось делать, кроме как включить телевизор и уставиться в экран - оказалось, что пульт лежит на крышке пианино, под рукой Валентины Григорьевны. Специально, что ли, забрала, чтобы не дать Варе возможности "спрятаться" за просмотр телепрограмм? Теперь Варе некуда было деваться от разговора с бабкой; вернее, скорее всего, от её монолога, потому как оспаривать её слова и пытаться что-то ей доказать Варя не собиралась.

И вот, Валентина Григорьевна поставлено заговорила в пространство комнаты:

"Несчастный мальчик. Его ждёт немало проблем в этой жизни".

На это Варе сказать было нечего. К тому же она понимала, что, на самом деле, в бабкиных словах не было и капли сочувствия; это была просто констатация факта, с которым (фактом или парнем, к которому этот факт относится?) им лучше не иметь ничего общего. В общем, Варе было понятно, к чему клонит бабка.

Не дождавшись никакой реакции от внучки, Валентина Григорьевна, придав своему лицу немного доверительное выражение, спросила у Вари:

"Что ты в нём нашла, скажи на милость?".

Варя пожала плечами:

"А я в нём ничего и не искала. Он же не "киндер-сюрприз", в конце концов".

"Как знать, как знать, - с умудрённым видом протянула Валентина Григорьевна. - По сути, он - всё ещё "киндер", и вполне может оказаться "с сюрпризом". Тебе не приходило в голову, что он может быть представителем дегенеративной ветви?".

"Что ты имеешь в виду?".

"Ну, смотри - его дед по матери, как он сказал, был главным инженером "Азота", его бабушка работала в областной библиотеке, а их дочь, его мать, - всего лишь повариха замужем за дальнобойщиком. Явное снижение социальной градации. Так каким, при такой тенденции, может стать твой Кирилл, учитывая ещё его серьёзные проблемы с заиканием? Кстати, его заикание может быть признаком уже генетического вырождения. А это уже очень серьёзно".

Варя почувствовала, что начинает сердиться. Это ничего. Главное - не вспылить. Холодно глядя бабке в лицо и криво усмехнувшись, Варя сказала:

"Тебе бы скотоводством заниматься, а не учильствовать! Рассматриваешь людей, как скот - "это - хорошая порода, эта - не очень, а эта - вообще вырождающаяся!". Так собак разводят - одни породы дороже, другие - дешевле, а есть просто дворняги, которым цена - грош за полдюжины".

"А люди и есть животные, милая!", - протянула Валентина Григорьевна со снисходительной улыбкой.

"Но не до такой же степени! - немного возмущённо возразила Варя. - К тому же, если ты помнишь, я с детства предпочитаю простеньких дворняжек, а не английских бульдогов с двухметровой родословной и слюнями на всю морду".

"Тебе его жалко? Как ту ободранную собачонку, которую ты в шесть лет хотела притащить домой?".

"Он мне просто нравится. Такой, какой он есть. И жалостью я его оскорблять не хочу. А все остальные мои чувства к нему - никого не касаются!".

"Значит, всё-таки "чувства"?!", - несколько ехидно выговорила Валентина Григорьевна.

Тут, наконец, вмешалась Любовь Сергеевна, видя, что её дочь может сейчас сорваться, и тогда.... Устало сведя брови, она сказала:

"Ну, ладно, мам, хватит. Нормальный паренёк, что ты? К тому же, она ведь замуж за него не собирается, - она посмотрела на дочь вопросительно, но с улыбкой, - я надеюсь".

Варя невольно улыбнулась и отрицательно покачала головой:

"Не собираюсь. И, тем более, обзаводиться потомством; от него, или кого-нибудь ещё, попородистей".

Давая понять, что разговор окончен, Варя подошла к телевизору и включила его кнопкой на панели. Потом, подойдя к бабке, но не глядя на неё, она забрала пульт из-под её руки, и устроилась на диване, занявшись переключением каналов в поисках чего-нибудь интересного. Валентина Григорьевна некоторое время пристально смотрела на внучку, но, так и не дождавшись её ответного взгляда, осуждающе покачала головой и вышла из комнаты. Заметив это боковым зрением, Варя почувствовала облегчение и наконец расслабилась.

Когда зазвонил телефон, Варя взяла его с широкого подлокотника дивана быстро, но стараясь, чтобы это не выглядело слишком поспешно. Это звонил Кирилл, сказать, что он нормально доехал, и что он тоже её обожает. Опаньки! Значит - он как-то узнал, что она ему сказала. Как? Он ведь, как и она, изучал английский, она точно знала. Так откуда он узнал? Да, не важно! Главное - он-то сказал это по-русски. Правда, по телефону, а не в лицо. Но зато при этом есть вероятность, что его могли услышать родители (по крайней мере, тётя Валя наверняка уже дома), а он этого не постеснялся! Очень мило! Значит - они с ним... наравне. А почему бы не использовать слово "ВЗАИМНОСТЬ"?!

Договорившись с Кириллом вскоре созвониться, Варя нажала отбой, и тут до неё донеслись из кухни бабкины слова, произнесённые возмущённым полушёпотом:

"И тогда ты поведёшь её за ручку на аборт, как...?!".

Господи, за кого она её держит?! Считает, что она будет сейчас трахаться, и непременно дотрахается до беременности. Варя почувствовала очень сильную обиду на свою бабку. А ещё - досаду на... вообще. Сейчас очень часто говорят, что довольно много девчонок "рано начинают сексуальную жизнь", но это ведь не значит, что они все поголовно "такие"! А подобные подозрения от родных людей - это вообще ни в какие ворота! Не надо держать её за...!

Варя забралась на диван с ногами, машинально одёрнув подол халата к коленям, и уставилась в телевизор, не воспринимая происходящее на экране, а погружённая в свои, несколько взвинченные, мысли. Вот, взять и трахнуться, назло бабке, для пробы. А потом купить противозачаточные таблетки и оставить на виду, чтобы бабка наткнулась. Интересно, что тогда будет? Скорее всего - полная труба. Со свету сживёт, к гадалке не ходить.

Вскоре, однако, Варя уже следила за развитием событий в фильме с Кевином Спейси в главной роли, а недавние мысли как-то сами собой завяли. Это, наверное, потому, что она чувствовала, что ещё не готова к таким делам. Трахаться. Заниматься сексом. Заниматься любовью. Перепехнуться. Как этот процесс не назови - она просто к этому ещё не готова. А вот другое, чувства - это уже её, и никому этого у неё не отнять! Интересно, всё-таки, откуда Кирилл узнал, что значит Je t"adore?

* * *

Можете усмехаться, но есть что-то чертовски уютное в том, чтобы ранними зимними сумерками сидеть в хорошо протопленном доме, занесённом снегом по самые окна, на кухне, рядом с потрескивающей печкой, попивая глотками еле тёплый чай, когда из соседней комнаты доносятся звуки "Времён года" Вивальди. И если не отягощаться сознанием, что в Италии зима - это, всё-таки, нечто немного другое, чем у нас, то запросто можно услышать в звуках второй пьесы "Зимы" (Largo, кажется) задорный перестук копыт лошадей, тащащих сани по обледенелой дороге. А когда "Времена года" закончатся печальным Allegro, можно позволить тишине поцарствовать несколько минут, чтобы обрамить отзвучавшую музыку.

А потом можно поставить диск с почти тридцатью фортепьянными сонатами Бетховена (это, примерно, часов на восемь-девять), и вообще забыть о том, что это играет музыка. Это просто что-то звучит. Классическая музыка тем и хороша, что сначала она заполняет собой весь твой мозг, очищая его от скученных мыслей, а потом отходит на задний план, уступая место уже "избранным", упорядоченным ей в такт, мыслям. И ты снова мыслишь, а не "думки думаешь", перескакивая с одной мысли на другую.

Михаил Захарович так и сидел на кухне, хотя закончил свой плотный обед пару часов назад, запевая чаем добротную отрыжку с явным спиртным привкусом, который он терпеть не мог. Сегодня он опять позволил себе перед обедом (вернее сказать - за полчаса до обеда, чтобы вернее подействовало) пару рюмок водки. Вообще-то, его немного напрягало, что он, никогда особо не увлекавшийся питиём, стал нередко ощущать желание почувствовать лёгкую расслабленность, даруемую организму спиртным. Неужели это действительно деревенская жизнь подталкивает человека к бутылке? Чёрта с два! Легче всего кивать на обстоятельства, которые, якобы, диктуют условия жизни, чтобы оправдать собственное безволие. А ещё эти вредоносные мысли о "только чуть-чуть" и "уж я-то...!", которые как гниль, постепенно, еле заметно, гробят личность человека. А то и самого человека, нередко за компанию с другими.

Вон, Лариска - Славкина мать - в пьяном угаре зарубила мужа топором, а потом повесилась сама. А ведь ей не было и сорока (хотя по виду...). Но страшнее самой их смерти были последствие, а вернее - их отсутствие. Славкино сиротство они, своей смертью, просто "оформили де-юре".

Славка, кстати, не проронил ни одной слезинки, раздражённо реагируя на предложения сердобольных бабок "поплакать - и станет легче". Им и в голову не приходило, что ему не было тяжело. Сейчас в их глазах он был ребёнком, который одновременно потерял обоих родителей, а значит должен.... Они как-то сразу забыли, что когда его родители были живы, они, качая головами, считали их никудышными, а его - "сиротой при живых родителях". А теперь получалось, что их смерть как бы вернуло им звание родителей.

Славка, будучи пока неспособным оформить это понимание в чётких, словесно оформленных мыслях, просто ощущал это лицемерие взрослых в отношении себя и его родителей. Как же он это ненавидел! А ещё - ему было очень грустно, раздирающе печально. У него снова обострилась, притихшая было, тоска по тёте Нине и Кате. Ведь если бы они сейчас были здесь.... Именно из-за этого он поплакал (просто не получилось сдержаться), спрятавшись в кладовке, после чего тщательно умылся, чтобы никто не заметил, что он плакал, и не подумал, что он оплакивал родителей.

Уже на поминках он подошёл к тёте Наде - деревенской почтальонке, дородной женщине лет пятидесяти - с вопросом о том, кто будет его оформлять в детский дом. Немного замявшись от неожиданности, Надежда, однако, быстро сообразила и сказала, что, видимо, этим займётся администрация интерната, куда, кстати, Славке нужно возвращаться уже завтра. Удовлетворённо кивнув, Славка ушёл в другую комнату, чтобы посмотреть - есть ли там что-то, что ему нужно забрать с собой, потому что завтра он уедет отсюда навсегда.

Вот так. После этого прошёл почти месяц, и уже сложилось ощущение, напоминающее привыкание к пустоте после удалённого зуба, когда язык (сиречь мысли) перестаёт постоянно залазить в образовавшееся отверстие. Но ведь это не зуб, а человек - ещё один - удалился из окружающего тебя мирка. И сознание того, что он, на самом деле, не исчез, а просто продолжает (как там?) жить вдалеке от тебя - отнюдь не приносит облегчения. Ведь это уже "без тебя".

А тут ещё и то, что было "с тобой", вдруг перестало казаться значительным. Не дай вам бог, задумываться об итогах своей жизни! Даже, как оказалось, такому человеку, как Михаил Захарович. Ну, вот, прожил жизнь - и что осталось? Детей нет - Сарочка была бездетна. Тысячи обученных студентов? Не в счёт. Он даже не считал их своими воспитанниками - он просто давал им знания. Правда, есть Виктор - этакий "эрзац-внук". Следует признать - удачно с ним получилось. Ну, и всё? Не густо, дорогой, не густо!

Но самое паршивое - это сегодняшняя обыденная жизнь. Бесцельная, бессмысленная, пустая. И он сознавал, что даже если бы он жил не в деревне, а в городе - жизнь всё равно была бы такой же. Просто, наверное, там было бы больше возможностей "закамуфлировать" пустоту своего жития. Но это стоило бы не больше (если не меньше), чем регулярное откидывание снега во дворе и протопка печи дважды в день. Так что возвращаться в город ему не хотелось. А быть может, проблема была в том, что ему теперь вообще ничего не хотелось?

А что ему теперь могло хотеться? Женщину? Я вас умоляю! В свои годы он прекрасно понимал, как много, на самом-то деле, мужчине нужно от женщины. И не всякая женщина способна это "всё" дать. Особенно те, кто вовсе не прочь "дать". Особенно далеко не в молодом возрасте. В Курьево была парочка таких бабок, которые, несмотря на года, были "не прочь". В этом было что-то противоестественное. Не потому, что это "неправильно" (хотя...), а потому что для пожилых женщин просто не допустимы шаблоны поведения молоденьких девчонок-бабёнок, которые... да никто им не судья.

Михаил Захарович отнюдь не был сторонником убеждения, что преклонный возраст и секс - вещи не совместные. Это кому как повезёт. Он просто полагал, что "антураж" у этого должен быть какой-то иной. Он много лет прожил с любимой женой, и их отношения, вернее - составляющие их отношений, менялись постепенно, незаметно, превратившись, в конце концов, в невероятно ценную атмосферу общности двух человек.

И он, честно говоря, не был бы против, снова зажить с кем-нибудь в такой атмосфере; он просто не особо представлял, как этого можно добиться, не прожив с кем-то большую часть жизни. И никакие его познания в философии (много ли они стоят, на самом деле? Этот вопрос возникал у него всё чаще) не могли помочь ему найти ответ на этот вопрос.

При этом он должен был признать, что вопрос о сохранении верности покойной жене не особо-то его напрягал. Да, он любил её. Да, он дорожит памятью о ней. Но, наверное, человек так устроен, что, оставаясь живым, не может умертвить часть себя. Нет, какая-то часть человека, по тем или иным причинам, может "умертвиться" сама, но сделать такое усилием воли - практически невозможно. Ведь не получается у него не замечать, какие у Надежды - их почтальонки - привлекательные формы. А ведь она...

Так, стоп! Заносит вас, милейший, не в ту степь! Тут зазвучала "Аппассионата", которая ему не очень нравилась, и ему надо было идти в соседнюю комнату и нажать три раза на (дай бог, не перепутать какую) кнопку, чтобы заиграла следующая соната. Поскольку свет горел только на кухне, музыка доносилась из тёмноты соседней комнаты, и в этом было даже что-то... чёрт его знает, какое, в общем!

Неохотно поднявшись со стула, Михаил Захарович медленно, но не по-стариковски, прошёл в комнату и включил там свет. Тут же в свете выставился своим современным видом музыкальный центр, казавшийся несколько не уместным в обстановке деревенского дома. Подойдя к нему, Михаил Захарович наклонился, чтобы увериться - на ту ли кнопку со стрелками он собирается нажимать.

* * *

ПРОШЛО ПОЛТОРА ГОДА

В двадцать пять лет, устав сражаться со своею "повышенной шерстностью", Виктор решил отпустить бороду. Зарастать - так зарастать. Он действительно практически весь был покрыт чёрными волосами, за исключением спины и верхней части плеч. При его двухметровом росте это невольно вызывало ассоциации с чем-то животным. Считается (кем?), что практически всем женщинам нравятся "волосатые" мужчины, да ещё большого роста. Оказывается - далеко не всем. Некоторых повышенная волосатость просто смешит, а кого-то и отталкивает. И тут всё - дело вкуса.

Против его бороды выступила только мать, заявив, что своею бородой он старит её. Ну кто поверит, что ей всего сорок три года, когда у неё "такой бородатый" сын?! Кривовато усмехнувшись в новоотрощенную бороду, Виктор посоветовал ей не прибедняться, поскольку выглядела она ещё довольно молодо (не комплемент, а констатация факта), так что максимум, чем грозила его бородатость - тем, что их не будут принимать за мать с сыном. И он знал, что это её вполне устроит.

Впрочем, вскоре это вообще перестало иметь значение, поскольку мать переехала жить к мужчине, с которым встречалась уже больше года. И теперь не было вообще никого, кого заботил бы его внешний вид. После Юли у него так и не было сколько-нибудь серьёзных отношений с де... с женщинами. Девушки вообще как-то перестали представлять для него... не то что интерес, как "вид", а как объект для значительных отношений (звучит паршиво, но суть передаёт довольно точно). Что же до женщин...

Молодые женщины, кажется, - это особенное состояние существа женского пола. У них уже есть определённый "багаж" (у всех разный, правда) познанного, более-менее сформировавшийся взгляд на всё, вся и всех, а потому и заморочки у них позаковыристей. Они считают, что уже точно знают, что им надо в этой жизни, и действуют соответственно своим убеждениям. Действуют по-разному.

Вообще-то, их действия часто можно сравнить с тем, как разные люди по-разному ищут грибы. Возьмём, например, ту часть молодых женщин, которые убеждены, что теперь им нужны только серьёзные (лучше вообще семейные) отношения с мужчинами. Итак, у них есть цель. У них есть определённое представление о том, какой мужчина им для этого нужен, плюс сноска на то, какой будет их достоин. Только матёрые грибники ходят исключительно за груздями, или только за шампиньонами. Таких не много, как и женщин, которые имеют строгое и точное представление о том, какой (и никакой другой) вид мужчин им необходим. Большинство же, как и большинство грибников, ищут просто (ну, или не "просто") хороших. И ищут по-разному.

Кто-то бросается к каждому оттопыренному листу, в надежде, что под ним..., а кто-то только поверхностно оглядывается вокруг, пока не наткнётся на что-то заметное. А как же любовь, спросите? (Ну, это мы уже не о грибах). О, это такой фактор...! Чувства, эмоции, вкусы. Они способны перекроить все рассудочные убеждения, привести к результату, который не то, чтобы не представлялся возможным, но даже на ум не приходил. Ну, знаете, кто-то может и мухомор в дом притащить, очарованный его необычной прелестью.

Так вот, всё дело в том, что Виктор как-то никому не подходил, как "интересный объект". Странно, но он - молодой, симпатичный, умный, самостоятельный мужчина - пользовался у женщин только поверхностным интересом. Они проявляли к нему интерес, или откликались на его заинтересованность в них, но после кратких отношений с ним как-то... уходили. Почему? Он не имел ни малейшего понятия. И когда он пытался это выяснить, открыто спрашивая очередную ушедшую, вместо ответа звучало что-то озлобляюще совершенно невнятное. И каждый раз появлялось противное ощущение "дежа-вю" и вспоминалась Юля. Она, кстати, уже вышла замуж и переехала с мужем на новую квартиру.

В конце концов, после, кажется, пятого раза, Виктору надоело приводить в дом женщин, которые сначала выражали несколько удивлённое восхищение обустроенностью квартиры, её "полночашностью", а потом.... Сколько можно, ё-моё?! Чего им не хватало, собственно?! Нежных слов? Да сколько угодно! И никаких банальностей и избитостей. Приятных ощущений? Так, ёлы-палы, он же их... им...! Чувств? Так.... Твою мать! И все равно, кажется, ему была нужна женщина.

А может, его просто начала доставать холостяцкая жизнь? Например, эти приготовления хоть чего-нибудь поесть. Ладно, он обходился только приготовлением "лёгких завтраков" (соответствующих, естественно, его размерам и потребностям), а обедать и, частенько, ужинать предпочитал в столовых и кафешках, которых, благо, развелось немало. Но вот регулярная необходимость заниматься стиркой и уборкой.... Несмотря на стеклопакеты пластиковых окон, он с адской регулярностью обнаруживал, что поверхность мебели и пол снова покрыты толстым слоем пыли. А на полу ещё и разводы от его ног! Хочешь-не хочешь, а приходилось приниматься за "труды праведные". Единственное утешение - спокойные вечера, когда можно было, расслабленно попивая пиво, что-нибудь почитать или посмотреть телевизор.

Вот в один из таких вечеров, а по сути - уже ночью, раздался звонок у его двери. Несколько удивлённый, и даже испытывая лёгкое бульканье тревоги глубоко внутри, Виктор открыл дверь и увидел Лизу. Она явно была выпивши. Увидев его, она растянула губы в улыбке, изобразила, как получилось, смущение на своём симпатичном, хоть и смазанном опьянением, личике и тихо процитировала дурацкую песню:

"Напилася я пьяна - не дойду я до дома. - Потом, позволив соскользнуть с лица наигранному выражению, сказала почти грустно: - Нет, правда, не дойду. Пустишь начинающую алкашку переночевать?".

Улыбнувшись, Виктор посторонился пропуская Лизу в прихожую, потом закрыл входную дверь, привалился к ней спиной и скрестил руки на груди, наблюдая за Лизой с добродушным выражением, которое не могла скрыть даже борода.

На Лизе было лёгкое зелёное платье на бретельках, оголявшее (в хорошем значении) её плотные плечи и руки. Да и такие же плотные ноги оно не очень-то скрывало. Следовало признать, что у Лизы было чертовски привлекательное тело - визуально плотное, с широкими бёдрами (ладно, скажем прямо - с крутыми ягодицами, и к чёрту условности!), не говоря уже о груди, стремящейся, кажется, к третьему размеру. В общем - хороша была девка!

Возясь с застёжками своих босоножек, Лиза пробурчала в пол:

"Блин! Так получается, что теперь мы встречаемся только, когда я бухая. В натуре, ты можешь решить, что я не просыхаю по жизни".

Сняв, наконец, босоножки, она встала перед Виктором и посмотрела на него снизу вверх со смущённо-виноватым выражением. В этот момент в ней слегка проступил образ той маленькой девчонки, которая "уже умела считать до пяти". Потом она протянула руку и нежно провела ладошкой по бороде Виктора.

"Бороду отпустил, - констатировала она с нейтральным выражением. - Зачем?".

"Бриться надоело, - признался Виктор. Затем он кивнул на стоящий тут же на тумбочке телефон: - Маме позвони. Скажи где ты, чтоб она не волновалась".

Послушно кивнув головой и вытащив свой _ не дешёвый, надо сказать - смартфон, Лиза принялась набирать номер. Сначала поговорила она - правда, ей больше пришлось выслушивать, - а потом с обречённым видом отдала трубку Виктору, и он получил сразу извинения, благодарность (не понятно за что, честно говоря), и разрешение "надрать задницу этой мерзавке". Когда он нажал отбой, Лиза взглянула на него с кривой усмешкой:

"Что, получил указание надрать мне задницу? - Получив утвердительный ответ, она спросила с лёгким вызовом: - Ну, что, прикажешь оголяться?". - Повернувшись к нему задом, она чуть-чуть приподняла подол платья.

С некоторым сомнением покачав головой, Виктор звонко шлёпнул ладонью по подставленной ягодице и выразительно сказал:

"Не напрашивайся! И не дерзи!".

После этого Лиза повернулась к нему с серьёзным выражением лица и тихо спросила:

"У тебя найдётся, во что переодеться на ночь? Я бы душ приняла".

"Футболка подойдёт?", - спросил Виктор.

Лиза утвердительно кивнула. Виктор достал из антресоли свою чистую футболку, из другого шкафа чистое махровое полотенце, и передал всё это Лизе. Благодарно кивнув, Лиза, уютно шлёпая босыми ногами, самую малость покачиваясь, пошла в ванную.

Пока из ванной доносилось шипение душа, Виктор сидел на диване, бездумно глядя в экран телевизора. Ему чувствовалось что-то знакомое, но при этом с новым акцентом, во внезапно изменившейся атмосфере его квартиры. Когда женщины, бывавшие у него, принимали душ ("до", или "после"), они, чаще всего, не закрывали дверь на шпингалет, и он иногда игриво заглядывал в ванную, играя в этакого "подсматривающего мальчика". Но другое было и в общем ощущении, налагаемом, видимо, теми самыми "до" или "после".

Но теперь в плотно закрытой ванной принимала душ объективно зрелая девушка, с которой у него было совсем иное "до", и вряд ли что может быть "после"... душа. Но почему-то в этом ощущалось что-то невероятно уютное, тёплое.

Минут через двадцать Лиза вышла из ванной с влажными волосами (они немного не доставали до плеч и были покрашены в иссиня-чёрный цвет) и в серой футболке "Reebok", кое-где прилипавшей к влажному телу. Хотя футболка была довольно большого размера и скрывала бёдра больше, чем наполовину она не смотрелась на Лизе "мешком". Всё-таки объём её тела, особенно груди, "заполнял" футболку почти полностью. Она лишь чуть-чуть собиралась складками на боках, чуть выше широких тазовых костей. Виктор не смог не заметить (а-я-яй!), как при ходьбе Лизина грудь упруго колышется из стороны в сторону, и невольно вспомнил свои детские впечатления от таких же движений груди тёти Марины.

Лиза теперь выглядела почти трезвой; душ будто смыл внешние проявления опьянения, оставив, однако, внутреннее хмельное ощущение. Слегка потрепав волосы пальцами, Лиза спросила:

"Найдётся, что попить?".

"Там, в холодильнике, есть "Спрайт". Угощайся, так сказать, сама. А вот пиво не тронь!".

Игриво показав Виктору язык, Лиза, всё так же босяком, протопала на кухню и с большим удовольствием выпила целый стакан прозрачной пузырящейся, "стреляющей" в нос и верхнюю губу, жидкости. Вернувшись из кухни с довольным видом, она забралась с ногами на диван, где сидел Виктор, одёрнув, не так уж старательно, подол футболки к коленям. Взглянув на экран телевизора и увидев логотип "Eurosport", она спросила:

"У тебя кабельное, да?".

Виктор утвердительно кивнул. На Лизином лице появилось бесновато-игривое выражение. И вообще, в ней снова проступили признаки опьянения. Она повозилась на своём месте, как бы устраиваясь поудобней, и произнесла "чёртегопоймикаким" тоном:

"Говорят - там порнушку показывают. Может посмотрим?".

Сохранив на лице спокойное выражение, Виктор повернулся к ней и сказал:

"Я не собираюсь смотреть порно с тобой за компанию".

"А что так?".

Чуть раздражённо поморщившись, Виктор повернулся к Лизе всем своим большим корпусом и окинул её намеренно "оценивающим" взглядом.

"А ты не боишься, что мне потом захочется... кое-чего?".

"Трахнуть меня? Ну и трахнемся! А что?! Я уже большая девочка, совершеннолетняя, и даже уже не девственница, если тебя это напрягает. Или я тебе не нравлюсь?". - С этими словами она натянула вниз ткань футболки, чтобы та плотнее обтянула её грудь.

Ну и как прикажете реагировать, когда девушка говорит вам, что она уже "не совсем девушка", да ещё.... Показно порассматривав её грудь, Виктор взял пульт и переключил телевизор на ту программу, где шёл "ночной канал". Там в самом разгаре был процесс орального секса; молоденькая "актриса" с несколько неуместной цветной наколкой, сползающей с левого плеча на симпатичную грудь, демонстрировала такое искусство "заглота", что вызывала удивление даже у, наверняка, бывалого негра, огромное "достоинство" которого она умудрялась заглатывать полностью.

Не прошло и минуты, когда Лиза сдавленно сказала:

"Выключи это, пожалуйста, а то меня сейчас стошнит. Хотя рыгать мне, кроме "Спрайта", нечем, но выворачиваться наизнанку что-то не хочется".

Переключив на киноканал, Виктор снова повернулся к Лизе, взял её лицо в обе свои большие ладони, в которых оно скрылось практически полностью, и, пристально глядя ей в глаза, спросил:

"Лизка, какого чёрта с тобой происходит?!".

Блуждая взглядом по его лицу, она тихо сказала неестественно ровным тоном:

"Мы с моим... первым, в общем, рас... разбежались, короче. Я не хочу, но мне так плохо от этого. Мои подружки решили, что мне надо развеяться и потащили меня в ночной клуб. Вот там я и набралась, типа с горя. Но мне все равно хреново".

По её щекам потекли слёзы, и Виктор почувствовал их влажность своим ладонями. Было что-то режущее в том, что слёзы текли по совершенно спокойному лицу. Нежно растирая слёзы по мягким щекам своими пальцами, Виктор очень тихо сказал:

"Честно говоря, понятия не имею, что тут можно сказать".

Слабо улыбнувшись, Лиза слегка отстранилась от его ладоней, вытерла остатки слёз со щёк основаниями своих ладоней и, влажно всхлипнув носом, сказала:

"Скажи, где мне лечь. Не у тебя под боком, естественно! Я даже "валетом" с тобой не лягу".

Усмехнувшись этой - видимо, неизбывной - девичьей задиристости, Виктор взял Лизу за руку и повёл в другую комнату. С тех пор, как мать переехала жить к Игорю Михайловичу, спальня пустовала и материна кровать стояла застеленная одним покрывалом.

Достав из шифоньера две чистые простыни и наволочку, Виктор кинул их на кровать и, на всякий случай, спросил:

"Может, тебе одеяло дать?".

"Не надо, спасибо, - отрицательно покачала головой Лиза, - тепло ведь".

Виктор, почему-то с удовольствием, наблюдал, как сноровисто, явно привычно, Лиза стелила постель. Было что-то непередаваемое в её движениях, когда она стряхивала сложенную простынь, чтобы расправить её: было не очевидно - то ли движения её тела передаются простыни, то ли наоборот. А вот так ловко и быстро натягивать наволочку на подушку у него никогда не получалось.

Когда постель была готова, Лиза посмотрела на неё с довольным видом, а потом взглянула на Виктора.

"Экая я умелая, да?! - спросила она с игривой улыбкой. - Я вообще...", - она внезапно замолчала и села на кровать. Было видно, как перекатываются её маленькие желваки на гладких скулах.

"Спокойной ночи", - тихо сказал Виктор и, когда Лиза молча, не взглянув на него, кивнула в ответ, вышел из спальни.

Решив тоже принять душ перед сном, Виктор пошёл в ванную. Первое, что там бросилось ему в глаза - белый лифчик, сушащийся на змеевике, и платье, повешенное за бретельки на пустой крюк для полотенца. Странно, но он уже успел отвыкнуть от таких вещей в своей ванной. Или дело было в том, чья это была вещь? Он криво усмехнулся, почувствовав желание прикоснуться к гладкой чашечке лифчика, которая так призывно выпячивалась в его направлении. Ограничившись лёгким щелчком по слегка влажной ткани, он полез под душ.

Вообще-то, он никогда не отличался особой тягой к ранним вставаниям. Но в это утро он проснулся, когда ещё не было и шести. Немного поворочавшись, он "надыбал" вполне приличную причину, чтобы встать - надо "отлить". И, конечно, он не удержался от того, чтобы не заглянуть в спальню.

Лиза спала почти на животе, согнув правую ногу в колене, засунув правую руку под подушку, а левую прижав своим телом, наверняка отлежав. Футболка задралась выше пояса, выставив напоказ объёмные ягодицы, плотно обтянутые белой и довольно тонкой тканью трусов. Простынь, которая должна была покрывать всё это, лежала смятая вдоль тела, покрывая только колено правой ноги.

Нагло (что уж скрывать?!) насмотревшись на эту уютную прелесть, Виктор на цыпочках (чего ради?) вернулся в свою комнату и с удовольствием растянулся на диване. Кто бы видел этого здорового бородатого мужика, получившего удовольствие от абсолютно мальчишеского поступка!

Когда он, очевидно выспавшись, проснулся во второй раз, ему сразу стало понятно, что Лиза уже встала. Несмотря на то, что двигалась она довольно тихо, было очевидно, что квартира уже... ожила, наверное.

Натянув трико и позволив себе не надевать футболку (в конце концов, это его дом), Виктор прошёл на кухню. Там Лиза занималась исследованием холодильника. Она всё ещё была в его футболке, которая довольно сильно помялась за ночь, что придавало ей, казалось, большую интимность: почему-то эти складки ассоциировались с телесным теплом.

Увидев Виктора, Лиза искренне улыбнулась:

"Доброе утро! Не хочу показаться наглой, но с продовольственными запасами у тебя...", - она сокрушённо покачала головой.

Виктор покаянно развёл руками:

"Я по большей части в заведениях общепита "заправляюсь".

"Понятно!". - Лиза сильно кивнула головой, издав обречённый вздох.

Снова обратившись к небогатому содержимому холодильника, Лиза взяла пластиковую бутылку молока, сняв крышку, принюхалась, потом удовлетворённо кивнув головой, поинтересовалась у Виктора:

"Как насчёт яичницы с колбасой?".

"Обоими руками "за"!". - Виктор поднял обе руки в жесте голосования.

"Тогда, иди, умывайся. Завтрак скоро будет готов".

Когда Виктор повернулся, чтобы пойти в ванную, Лиза, не отрывая глаз от найденной ею в шкафу сковороды, сказала нейтральным тоном:

"И не смей трогать мой лифчик".

Виктор оглянулся на неё, как он надеялся, с недоумённым выражением. Лиза ответила на этот взгляд своим взглядом, в котором было намешано столько, что его значение определялось только на уровне ощущения, и сказала с ехидцей:

"И не надо говорить, что это не ты тыкал в него пальцем, оставив вмятину! Как мальчишка прям! А ещё такой волосатый!".

Поскольку ответить было нечего, Виктор только сдавленно кашлянул и пошёл умываться. Ну, надо же так лажануться, твою мать!

Потом он сидел за столом и с удовольствием наблюдал за ладными действиями Лизы. То, что обычно принято называть "хозяйственностью" (хотя, наверняка, это слишком поверхностное и неточное определение), в "исполнении" молоденькой девушки производило глубинное впечатление. Вот бы каждое утро так! И к чему эта мысль?!

Завтрак прошёл в обрамлении внетемного диалога. После завтрака, проигнорировав слова Виктора о том, что посуду он помоет сам, Лиза вымыла посуду, и отправилась переодеваться в ванную. Выйдя оттуда уже в платье, она старательно расчесала свои густые волосы перед зеркалом в прихожей, а потом обернулась к Виктору.

"Что ж, мне пора домой, на экзекуцию. Спасибо за приют".

"Всегда пожалуйста!", - искренне ответил Виктор.

Когда он открыл дверь, Лиза вышла за порог, потом обернулась и провела ладонью по бороде Виктора.

"Пока, бородатый!".

Резко повернувшись, шаркнув босоножками, она резво побежала к лестнице. Закрыв дверь, Виктор медленно прошёл в комнату, включил музыкальный центр, попереключал радиостанции в поисках более-менее сносной музыки, и сел на диван, ненапряжённо размышляя о том, чем бы заняться в этот выходной день. Главное на сегодня - не дать разрастись тоске, которая уже набухала внутри. Себе он мог признаться - ему чертовски жаль, что это так уютно начавшееся утро так быстро и бесперспективно кончилось.

* * *

"Взрослая жизнь"! Чёрт, ну почему это надо говорить именно на выпускном (и только на выпускном), да ещё таким тоном, что сразу становится понятно, что говорящие это и сами-то не особо верят в то, что говорят?! Понятно - они всё ещё держат вас за детей. И все эти пафосные обороты насчёт "решений, которые теперь придётся принимать самим". Этого ещё добиться надо, чтобы за тобой признали право принимать решения. И какой-то обман чувствуется в том утверждении, что вот закончится ночь выпускного (минетом или нет - это кому как повезёт), и начнётся взрослая жизнь. Это как в детстве, когда ждёшь наступления нового года, наслаждаешься ощущением праздника, радуешься наступлению полночи (уже поздняя ночь, а ты, на законных основаниях, ещё не спишь), а первого января просыпаешься и... всё как всегда, никаких перемен не ощущается. То же самое с "первым рассветом взрослой жизни", который вы встречаете, опять-таки, на законных основаниях и сна ни в одном глазу. Ну, и что теперь?

Что дальше? Пора принимать решения? Не говорите "глупостев"! Решения вами либо уже приняты, либо кто-то примет их за вас. Но хуже всего - это когда первое сталкивается со вторым. И бесполезно заикаться о том, что ты уже взрослый, самостоятельный человек. Практически невозможно доказать, что ты уже "право имеешь"; можно (и нужно, наверное) только добиться своим упрямством того, чтобы на тебя обречённо махнули рукой и несколько злорадно процедили что-нибудь типа "ну, как хочешь, потом не жалуйся", "хозяин - барин", и так далее.

Так случилось у Вари. Валентина Григорьевна, естественно, считала, что внучка должна (кому и сколько?) продолжить их учительскую династию и пойти учиться на филфак. Но Варя ещё за год до этого сказала, что не желает становиться учительницей и собирается поступать в финансово-экономический колледж. Тогда это было воспринято не очень серьёзно - пусть ещё школу закончит, а там увидим, - поэтому, когда Варя после окончания школы подтвердила это своё намеренье - случился скандал.

Сколько было крику, упрёков, обвинений! Началось с обвинений в детской глупости и неразумности, а закончилось обвинениями в неблагодарности и, почему-то, в распущенности. И чем несуразней становились упрёки, тем уверенней чувствовала себя Варя. В конце концов, она добилась-таки того, чтобы бабка махнула на неё рукой и обречённо предоставила ей право "угробить свою судьбу" и "испортить себе жизнь". Варя не стала выяснять, почему овладение одной из самых доходных в наше время профессий должно "испортить ей жизнь".

Отношения в их семье стали ещё более напряжёнными, и единственное, что постоянно приносило ей искреннюю радость - это их взаимоотношения с Кириллом. Это было так хорошо, что не требовало никаких определений словами. Они, как бы сами собой, развивались, менялись - не в какую-то сторону, а просто становились несколько другими, и это не вызывало ни сожаления, ни напряжения.

Хотя, честно говоря, некоторое напряжение было у Вари. Где-то глубоко внутри. Она ведь так и не могла решиться на настоящий секс. А ведь парней, как говорят, нельзя слишком долго держать на "сухом пайке", а то они начнут искать "это" на стороне, с другими, кто "даёт". Ни фига себе дилемма, да?! Поди, реши - пересилить себя ради..., или постоянно опасаться что он....

К счастью, они, постепенно, обнаружили, что получать удовольствие (и ещё какое!) можно и без... совокупления (противное словечко, всё-таки!). Так что и эта ниша мудрёного строения под названием "отношения полов" у них была заполнена. Было что-то непередаваемое в том, что они теперь знали друг дружку до последней складки, и буквально на вкус. Главное тут - взаимность и обоюдность. А это у них было.

Но такие полноценные отношения включают в себя все стороны жизни друг друга. И если для Вари развитие её ближайшего будущего было очевидно, то у Кирилла с этим были немалые проблемы. Ведь, несмотря ни на что, его заикание становилось всё хуже. Варя давно поняла, что её усилия "разговорить" Кирилла, постоянной практикой добиться улучшения его речи, не имеют результата и только доставляют ему лишнюю боль.

Она так ругала себя, сквозь слёзы, когда однажды, встретившись с Кириллом третий день подряд, поняла, что он просто не может говорить из-за сильной боли в челюстях, потому что накануне она настырно втягивала его в разговор. Господи, да ему тогда даже целоваться с ней было не очень приятно! С тех пор она запретила себе играть роль этакой "практикующей целительницы". Эта часть её отношения к Кириллу ушла. "Исцелить любовью" - это для кино. В реальности же было очевидно, что заикание Кирилла стремится перерасти в немоту.

И это напрягало уже Кирилла. Ведь как ни крути, а это уже, в некоторой степени, инвалидность. А долго ли Варя будет.... Об этом лучше вообще не задумываться. А "увести" смогут запросто. Наверное. Что ни говорите, а с легко болтающими куда интересней, чем с практически немым, и даже не важно, насколько "хорошим". Вполне вероятно, что ей этого не будет хватать и она.... У него однажды даже появилось желание, чтобы их разрыв произошёл как можно скорей: пусть и горестное облегчение - но оно всё-таки лучше, чем ожидание того, что кажется неизбежным. Понадобился довольно буйный денёк в его квартире, в отсутствии родителей, чтобы приглушить эти режущие опасения.

А тут ещё проблемы с дальнейшей учёбой. Куда его примут с такими "данными"? И учиться хотелось не абы где, куда примут. Вообще-то, хотелось в Политех. Но возьмут ли?

"Пойдём, выясним", - пожав плечами, сказала Варя и, по сути, повела его туда за руку, взяв на себя общение с представителями института.

Встретили их... с напряжением, в общем. У людей, наверное, автоматически появляется напряжение по отношению к тем, у кого есть хоть какие-нибудь "отклонения от нормы". В этом есть что-то инстинктивное. А когда к этому примешивается что-то рассудочное, типа правильно-обязательного сочувствия, то смесь получается довольно отвратная.

Из Политеха уже Кирилл увел за руку Варю, страстно пытающуюся доказать, что хорошо подвешенный язык - не главное условие для того, чтобы стать хорошим инженером. Она так мило была сердита! Целовать - не нацеловаться.

В "Институт пищевой промышленности" Варя, с Кириллом под руку, шла в боевом настроении, полная решимости доказать кому угодно, что.... Доказывать не понадобилось. Пожилой преподаватель с морщинистой и очень загорелой (или просто пигментация такая?) кожей, мягко проигнорировав "ажиотированую" девушку, поняв, в чём дело, внимательно посмотрел на Кирилла и спросил:

"Специальность инженера по холодильному оборудованию тебя устроит? - Увидев утвердительный кивок Кирилла, он почти безадресно сказал: - У нас в этом году недобор на этот курс, так что приноси документы и готовься к экзаменам".

Не известно, кто из них - Варя или Кирилл - был больше счастлив, выходя из здания института. Yes! Теперь.... Что ж, теперь у них есть некоторое время некоторой определённости, которое, и при которой, можно, и нужно, спокойно прожить. Хорошо, приятно прожить. Ведь когда всё понятно с обязательным - становится очевидным немалый объём того, что можно позволить себе из приятного. И одно из этих "приятных" стало причиной немалых неприятностей для Вари.

Это был довольно большой праздник, устроенный одной из местных радиостанций на широком бульваре в районе новостроек. Поскольку там предполагалось присутствие множества народа, Кирилл сначала не хотел туда идти, но Варя убедила его, что в такой толпе никому не будет никакого дела до его заикания. К тому же, она будет с ним и... вообще. Что ж, что ни говорите, а девушкам необходимо, хоть иногда, бывать на праздниках - кажется, это делает их реально счастливыми. По крайней мере, это так выглядит.

В общем, они пошли на эту оглушительную тусовку и весело провели там время. А как было не дождаться обещанного фейерверка? А с ним немного затянули, ожидая, пока посильнее стемнеет для большей эффектности. А потом.... Короче - в конце концов, обнаружилось, что у Вари нет никаких шансов добраться домой на другой берег. Разве что пешком.

Кирилл с радостью предложил, что она может переночевать у них. И Варя приняла бы это с радостью, если бы не понимала, какие разборки ей "светят" после этого дома. Ведь бабка её просто четвертует. К гадалке не ходить.

Включив телефон - и проигнорировав шесть пропущенных входящих (это было решено ею изначально) - она позвонила матери, покаянным тоном сказала, что добраться до дома уже не получится, и она заночует у Кирилла.

"Насчёт моей целосности - сказала она приглушённо - не волнуйся. Не те денёчки, знаешь ли".

Соврала. Может это хоть немного облегчит бабкины претензии к ней. Хотя вряд ли, конечно.

Было уже начало второго, когда они добрались до дома. Кирилл открыл дверь своими ключами, и они уже разулись, когда в прихожую вышел его отец - среднего роста, плотного телосложения мужчина, с наметившимся животом и уже большой лысиной - и с усмешкой сказал:

"О, блудные дети вернулись!".

Тётя Галя вышла из спальни, застегивая халат, и спросила, не хотят ли они поесть. Ребята отказались. Тогда Галина сказала, что постелит Варе на диване в большой комнате и даст ей свою чистую ночную сорочку. Варя попыталась отказаться от сорочки, но Галина, с лёгкой улыбкой, сказала, что спать в лифчике глупо и неудобно.

Переодевшись в ванной в чистую, приятно пахнувшую сорочку, Варя пришла в комнату Кирилла, чтобы немного поболтать перед сном. Она очень порадовала его своим видом. Так, в ночной сорочке, он её ещё никогда не видел - в этом было что-то совсем домашнее, тёпло-уютное. А поскольку сорочка была изрядного размера, то когда они уселись с ногами на кровати Кирилла, в её большие рукава можно было запросто увидеть Варину грудь. А ещё туда можно было свободно запустить руку. Что Кирилл и сделал.

"Ты что, обалдел?! - спросила Варя сдавленным шёпотом, не удержавшись, однако, от улыбки, и чисто номинально пытаясь вытащить руку Кирилла из-под сорочки. - Твои родители, между прочим, в соседней комнате, и вряд ли ещё спят".

Кирилл сказал что-то в духе того, что "можно по-тихому" и попытался забраться рукой под подол сорочки. Тут уж Варя посерьёзнела и решительно пресекла его "поползновения", взяв руку Кирилла в свою и вернув её в рукав сорочки; выбрав из двух зол, так сказать. Кириллу пришлось смириться и обойтись только долгими поцелуями "на сон грядущий".

Потом Варя резко соскочила с кровати на пол, отчего подол сорочки опал вниз с бесшумной грациозностью, нагнувшись к Кириллу, чем открыла ему замечательный вид в вороте сорочке, почти по-детски чмокнула его в губы, сказала "Спокойной ночи" и убежала в соседнюю комнату. Там она забралась в пахнувшую свежестью постель и сладко потянулась всем телом, вытянув руки "по швам".

Легко сказать "спокойной ночи"! А что прикажете делать с возбуждением? Вон, блин...! Спокойной ночи, малыши! Сейчас бы.... Хотя, действительно, при родителях как-то.... Ёкарный бабай! Ладно, всё, давай спать! Кирилл невольно вздохнул, стараясь не очень шуметь, повернулся на другой бок, и попытался думать о чём-нибудь нейтральном, чтобы поскорее уснуть. Но думалось только о Варе, о её буквально только что бывшем совсем рядом теле, и о том, что и сейчас она (оно) не так уж далеко.

Лёжа в соседней комнате, Варя подозревала, что сейчас творится с Кириллом. Да и сама она... после поцелуев.... А может, если по быстрому... сейчас.... Но тут же выскакивала мысль, что кто-нибудь из родителей Кирилла может пойти в туалет и увидеть.... Или вдруг услышать, если они.... Хм! Интересно, как он там, бедняжка, не...?

Они оба уснули, так ни на что и не решившись. Но зато на следующее утро их совесть была чиста, и они могли спокойно смотреть в глаза родителей Кирилла. Да и Галина была рада, что не услышала ночью ничего "такого". Так что за завтраком атмосфера была непринуждённой, что порадовала Варю, поскольку она точно знала, что её ждало дома.

- - - - -

Когда она вернулась домой около полудня, её встретил, в первую очередь, взгляд бабки, полный презрения и подозрения. Взгляд матери был спокойней, но и в нём было... что-то. Варя успела только разуться, когда бабка ринулась в атаку.

"Почему на звонки не отвечала?!".

"Веселилась".

"Игнорируя родных?!".

"Можно же мне немного погулять на воле".

"Ну, девка гулящая, уже ночуешь по чужим домам, как последняя блядь! Того гляди...".

"А ты не гляди! - перебила её Варя, почувствовав, как в ней поднимается волна холодной злобы, и решив жёстко "обломить" бабкино нападение. - И не смей называть меня блядью только за то, что я ночевала не дома".

"В чужой постели...", - попыталась было вставить Валентина Григорьевна, но Варя снова её перебила:

"На диване, и в разных комнатах с Кириллом. Но даже если бы я спала с ним в одной постели - это тебя все равно не касалось бы".

"Как это "не касалось бы"?! Как меня может не касаться, что моя внучка превратилась в гулящую девку?!".

"Я не гулящая девка! Повторяю - не смей держать меня за блядь. Хочешь, я сниму трусы и покажу тебе свою пизду, чтобы ты убедилась, что я - всё ещё целка?! Сумеешь там разобраться?!".

"Не хами! - сказала Валентина Григорьевна, но уже как-то не очень уверенно, слегка смятённая неожиданной резкостью внучки. - Ты не имеешь права так со мной разговаривать!".

"Что?! А ты, значит, имеешь право так со мной обращаться?! Всё должно быть по-твоему, да?! Всё никак не желаешь признавать, что я уже взрослый человек. Только, нравится тебе или нет, я больше не собираюсь жить по твоей указке! И ещё, если мне захочется ебаться, я не буду спрашивать твоё мнение или, тем более, разрешение - я просто раздвину ноги и скажу Кириллу "Давай теперь по-настоящему". Но даже это не сделает меня блядью. Потому что это - нормально. А на то, как ты на это смотришь - мне, извини великодушно, наплевать!".

Окончательно выбитая из своей привычной "учительской" колеи непривычной хлёсткостью внучкиных слов, Валентина Григорьевна обратила взгляд к своей дочери, как бы за помощью и поддержкой, что делала крайне редко, поскольку обычно ей хватало собственной стервозности.

Любовь Сергеевна подавила желание пожать плечами, поскольку, по сути, сказать ей было нечего. Вообще-то, она была на стороне дочери, и даже попыталась прошлой ночью охладить гнев матери по отношению к "загулявшей" внучке, что, однако, не имело никакого результата, кроме того, что и ей перепало от гнева матери. По сути, она всю свою жизнь прожила под пятой матери, действуя по её прямым или подспудным "указаниям направления", и была даже рада (глубоко внутри), что её дочь вырывается из-под этого гнёта; быть может, хоть у неё жизнь сложиться хорошо, или хотя бы нормально.

Она подошла поближе к дочери и спокойно сказала:

"Мы волновались, что тебя так поздно нет, и ты не звонишь".

"Затусовались слишком. Но потом, когда я позвонила и всё объяснила, можно было и успокоиться. Но ведь ты понимаешь, что её, - она кивнула головой на бабку, - волнует не это, а то, что у меня появилась личная жизнь, которую она не может контролировать".

"А не рано ли для личной жизни?! - саркастически усмехнулась Валентина Григорьевна. - Что ты вообще знаешь о жизни?! Ты ещё соплячка, живущая за наш с матерью счёт. У тебя ещё нет ничего своего, заработанного тобой. Даже трусов, которые ты готова снять перед своим кобельком. Всё это куплено на наши деньги".

"А ты выстави мне счёт, - сказала Варя с кривой ухмылкой. - Я начну оплачивать его при первой же возможности. Но только деньгами. И никогда - частицами своей судьбы".

"Вы посмотрите, как красиво она заговорила! - возмущённо-насмешливо воскликнула Валентина Григорьевна. - Прям-таки, как героиня телесериала!".

Варя нахмурилась, устало поморщилась, и совсем тихо сказал:

"Оставь меня в покое, пожалуйста. Ты меня уже достала - дальше некуда. Теперь я буду жить так, как посчитаю нужным. А если ты не способна с этим смириться - мне, наверное, придётся искать другое место жительства. Например, пойду в общагу колледжа, и можешь ужасаться этому, сколько тебе угодно".

"А ты нас не стращай! - воскликнула Валентина Григорьевна. - Условия она нам тут ставит!".

"Это не условие. И даже не предупреждение. Я просто хочу, чтоб до тебя, наконец, дошло, что я...". - Варя внезапно замолчала, ощутив, что у неё пропало желание даже просто что-то говорить, а тем более доказывать.

Молча, она прошла в ванную, где переоделась в свой домашний халатик, а потом, пройдя мимо молча следивших за ней глазами "предкинь", вышла на балкон. Самое интересное, что настроения у неё не было вообще никакого. Она просто ощущала в себе пустоту и нехватку... сейчас бы к Кирюшке!

А ещё она, кажется, твёрдо решила, что когда в следующий раз они будут у него дома наедине - она точно предложит ему... "по-настоящему". В конце концов, сколько можно томиться? Ну, он-то точно томится, а она? А почему бы не попробовать? Да и бабкины подозрения на её счёт будут тогда, наверное, не так сильно ранить. Хотя нет, не хочется считать, что она собирается сделать это только назло бабке.

Причин-то, на самом деле, существует множество. И рассказы подруг и знакомых об "этом", которые она сознательно не воспринимала всерьёз, чтобы не чувствовать "озабоченности", и намеренно притопляемое сознание, что она, со своей девственностью, уже принадлежит, кажется, к меньшинству, и какие-то другие факторы, с которыми она мимоходно сталкивалась по жизни. А ещё (чего себе-то врать?!) ей уже хотелось почувствовать Кирилла и "так". А может и правда...

Итак, решение было принято. И как всегда после принятия решения, исполнение которого пока ещё оставалось чисто гипотетическим, почувствовалось облегчение и даже приподнялось настроение. Варя даже улыбнулась на приветствие соседа, вышедшего покурить на свой балкон. У неё вообще, после того, как они с Кириллом начали заниматься, каким-никаким, а всё-таки сексом, как-то изменился взгляд на представителей противоположного пола: нельзя сказать, что они теперь ей больше нравились "вообще" - она просто знала теперь о них больше и... что-то изменилось, в общем. А может быть, она просто перестала ощущать себя "неопытной маленькой девочкой" в сравнении с парнями и мужчинам, с которыми, пусть и мимоходом, сталкивалась по жизни. Теперь и она имела о них более точное представление.

А с востока на город напирала очередная фиолетовая громада грозовой тучи, рассекаемая кварцевыми вспышками молний. Это лето выдалось очень дождливым, с сильными ветрами, которые наломали до чёрта тополей в городе; обломанные деревья так стояли, выпирая расщеплёнными ветвями, как инвалиды-ампутанты, в ожидании, пока до них дойдёт очередь, и их спилят.

И всё-таки было что-то чертовски привлекательное в этих проявлениях природной мощи - в том, как деревья гнутся от ветра (осины и рябины, которые преобладали на Пасеке, редко ломались, а просто упруго гнулись; и тогда было не ясно, чему больше удивляться - то ли их упругой гибкости, то ли силе ветра, который нещадно пригибал их кроны чуть ли не в горизонтальное положение), или в том, как поразительно много воды заливает стёкла, стекая по ним толстым "слоем". А ещё беспричинное, по сути, облегчение, когда это всё заканчивалось.

Варю снова порадовало, что они в прошлом году застеклили балкон - теперь можно просто закрыть створки на шпингалет и простоять всю грозу вроде как и вне дома, отделённой от ливня всего лишь одним стеклом. В этом было что-то...

* * *

Ну, вот она - "взрослая жизнь"! И что?! Никаких таких особых ощущений у него не появилось. Да, он теперь работает - мать устроила его дворником в одно РЭУ, а тамошняя начальница, довольная его работой, подыскала ему второе место работы, - зарабатывает деньги (на его взгляд - неплохие), но все равно он ощущает себя всё тем же... уродом с таким нелепым именем. Он был убеждён, что будучи таким уродом - лучше уж зваться Ванькой или Петькой, чем Святославом.

Единственное значительное изменение, произошедшее в его жизни - это то, что у него появились его собственные деньги. Это несколько расширило его возможности. Конечно, какую-то часть он отдавал матери "на кормёжку", но и ему оставалось достаточно, не только на сигареты.

Получив первую же зарплату, он решил, что теперь может позволить себе то, чего ему так долго хотелось, и было недоступно. Он решил "снять" проститутку, чтобы наконец узнать, как... оно. Поскольку "подорожницы" постоянно стояли в определённых местах, совсем недалеко от его улицы, - найти их не составляло труда. Но ведь это ещё надо решиться.

В конце концов, он присмотрел простенького вида молодуху, одетую как-то не очень по-современному, небольшого роста, но с довольно большими титьками. Она почему-то показалась ему доброй, в отличии от других, накрашенных и типа разодетых, проституток. И она каждый раз слегка улыбалась, когда ловила на себе его взгляд. Поэтому именно к ней он подошёл и, немного смущаясь, поинтересовался расценками.

"Потрахаться - двести, минет - сто", - сказала она так же спокойно, как на рынке говорят о ценах на камбалу и терпуг.

"Давай минет", - выдавил из себя Святослав, несколько приободрённый, однако, тем, как спокойна проститутка.

"Сотня", - напомнила проститутка, давая понять, что хочет получить деньги вперёд.

Когда Святослав отдал ей сто рублей, она улыбнулась ещё шире, взяла его за руку и как ребёнка увела за кусты, которые выступали в роли подлеска этой тополиной рощицы, у которой чаще всего и стояли "подорожницы". Зайдя в достаточно густую тень, они остановились, и ощущая, что это, как-то, решительный момент, и не особо представляя, что теперь делать, Святослав... спросил у проститутки, как её зовут.

"Ариша меня зовут, - представилась она. - Я - баба деревенская, простая. Ты когда-нибудь уже пробовал с бабой?".

Святослав отрицательно покачал головой. Ариша успокаивающе улыбнулась:

"Я так и думала. Да не волнуйся ты так! Всё будет нормально".

Она начала вытаскивать его майку из спортивных штанов, а он, внезапно решившись, попросил её показать ему свою грудь. Бросив подол его майки, она быстро стянула с себя свой лёгкий свитер заодно с белой майкой; при этом её груди как бы выпали из ткани одежды, тяжело колыхнувшись вниз и в стороны. Лифчика на ней не было. Святослава несколько поразило то, с какой лёгкостью Ариша оголилась, представив его взгляду свою грудь.

Он нерешительно протянул свою ладонь к её груди, а Ариша, бросив свою одежду на траву, взяла его ладонь в свою и прижала её к своей левой груди.

"Нравится?", - спросила она всё с той же улыбкой.

Святослав только утвердительно кивнул, поскольку у него не было слов, чтобы выразить свои ощущения. Так вот, как это ощущается! Ощущение женской груди в своей ладони было не похоже ни на что на свете. Это было... ОЩУЩЕНИЕ, и к чёрту слова! Грудь Ариши была довольно большой, так что даже не полностью влезала в широкую ладонь Святослава, и "излишки" выминались вверх его большим и указательным пальцами. Перестав мять грудь, он принялся гладить её пальцами, "запинаясь" ими о торчащий светлый сосок; он был светло-розовый, почти белый, и розовая околососковая область была совсем маленькая.

"У тебя есть ребёнок?", - поинтересовался он, решив проверить своё представление, что такие соски могут быть только у кормящей матери.

"Да. Сынуля!", - ответила Ариша с некоторой нежностью.

Когда Ариша опустилась на колени и стянула с него штаны вместе с трусами, она издала лёгкое восклицание:

"Ого! У тебя здоровый, как у моего первого мужа. Честно говоря, мне не нравится трахаться с мужиком, у которого такой большой член. Но сосать - это другое". - И она принялась за дело.

Но долго трудиться ей не пришлось. Всё произошло очень быстро. Слишком быстро, наверное. И это смазало большую часть удовольствия. Святослав только почувствовал дрожь слабости в ногах и даже не успел додумать, что лучше было бы сидеть, а не стоять, как всё и закончилось.

Выплюнув сперму в траву, Ариша вытерла губы ладонью и успокаивающе сказала:

"Понятно - первый раз. Первый всегда так. Не огорчайся. Потом будет дольше и лучше".

Святослав поспешно натянул штаны и опустился на траву рядом с Аришей, поскольку всё ещё чувствовал слабость в ногах. И это всё?! Увидев, что Ариша собирается одеваться, в чём им тоже ощущалось разочарование, он порывисто спросил:

"А можно ещё раз? - И поспешно добавил: - Я заплачу. У меня есть". - Он полез в карман за второй сторублёвкой.

Перестав вытаскивать свою майку из свитера, Ариша посмотрела на него с каким-то смешанным выражением, значение которого Святослава совсем не волновало на тот момент.

"Знаешь, - медленно сказала она, - тебе понадобится некоторое время, чтоб... восстановиться, в общем".

"А у тебя есть время?", - озабочено поинтересовался Святослав.

Ариша снова улыбнулась своей доброй улыбкой:

"Для тебя - найдётся", - сказала она, забрав сторублёвку из его пальцев.

Какое-то время они сидели на траве, в тени кустов, из-за которых доносились звуки проезжающих мимо машин. Святославом ощущалось что-то нереальное в том, что он сидит рядом с полуголой женщиной, а от, пусть и не людной, но с довольно интенсивным движением, улицы их отделяют только листья и ветки кустов.

И он снова принялся мять и гладить её груди обеими своими ладонями. Позволив ему наслаждаться осязанием её груди и, кажется, не обращая на это никакого внимания, Ариша легко болтала о случаях из своей жизни, которые, на самом деле, могли успокоить любого облажавшегося мужика. При этом не создавалось впечатления, что она старается успокоить Святослава.

Закончив очередную историю, она спросила у Святослава, как его зовут, и немного удивилась, когда он замялся в ответ. Кривя губы, он признался, что у него "дурацкое имя", но всё-таки представился, попеняв на мать за причуды в выборе имён для него и его сестры.

Чуть пожав плечами, Ариша сказала:

"А что, неплохое имя. У нас в деревне такие имена у некоторых, что без смеха и не произнесёшь. А Святослав - звучит неплохо. Даже... внушительно".

"Да?! А когда тебя сокращённо кличут Святиком?! И даже мать! Как собачонку какую-то прям!".

"Я бы звала тебя Славой. А я так и буду тебя звать! Вот!". - На том и порешили.

Привыкнув, в конце концов, к ощущению женской груди в своих руках, Святослав медленно провёл ладонью по плотному, с небольшим складками, животу Ариши и так же медленно залез ей в штаны. Перестав болтать, Ариша взглянула на него полувопросительно:

"Хочешь всё потрогать, да? Раз уж дорвался, так до всего?".

Святослав кивнул и несколько робко спросил:

"Можешь снять?".

Всё с тем же удивляющим Святослава спокойствием, Ариша расстегнула пуговицы на штанах и, приподняв зад, стянула их вместе с трусами до колен. Слегка удивившись довольно редким - не таким обильным, как ему представлялось - волосам внизу её живота, Святослав осторожно запустил руку ей между ног. Ну вот, теперь он и это... знал-видел-ощущал!

Вскоре стало понятно, что он уже вполне "восстановился", и Ариша принялась за второй "сеанс". Во второй раз всё было гораздо дольше и приятней. Он расслабленно лежал на траве, а Ариша стояла на коленях сбоку от него, при этом наклонившись к нему так, что её груди, отвиснув к земле, симпатично колыхались в так её движениям.

Вот так он приобщился к сексу, что избавило его от комплекса неполноценности. Вернее, от той его части, что относилась к его мужскому (в биологическом смысле) достоинству. Он отнюдь не перестал ощущать себя уродом, не пользующимся у девушек никаким интересом, но, по крайней мере, они перестали быть для него чем-то совершенно неизведанным. Теперь он думал, что знает не только, как они устроены, но и как они ощущаются. И он перестал смотреть на всех подряд девушек и женщин голодными глазами.

С тех пор, вот уже второй год, он регулярно встречался с Аришей. Через некоторое время он, слегка смущаясь, спросил её, нет ли у неё "хорошей знакомой", с которой можно было бы "трахнуться по-настоящему".

"А что, со мной не хочешь?!", - полуудивлённо полуигриво спросила Ариша.

"Так, ты же говорила, что тебе не нравится когда... большой", - несколько озадаченно проговорил Святослав.

Ариша искренне рассмеялась:

"Господи, он ещё и заботится! Ты что думаешь, я выбираю клиентов по размеру члена, и не соглашаюсь, когда он слишком большой?! Не бери в голову, Слав! Хочешь трахнуться - значит трахнемся! Только надо будет гондон купить - я без них не трахаюсь. Я и минет-то далеко не всем без него делаю".

"А почему мне так делаешь?", - поинтересовался Святослав.

Ариша улыбнулась своей доброй улыбкой:

"Во-первых, потому что сама не чем не больна, и от тебя заразиться пока не могу, наверное. Ведь ты ни с кем, кроме меня, дел не имеешь? - Святослав отрицательно покачал головой. Ариша кивнула: - Вот! И, кстати, минет с гондоном мало кого устраивает. Но трахаться с нами, проститутками, нужно только с гондоном - так и нам и вам спокойнее. И твоего размера у меня, кстати, нет. Так что купи, да и вообще всегда имей при себе".

"А какой размер мне надо?", - несколько озадаченно спросил Святослав.

Сдавленно хихикнув, Ариша сощурила глаза, будто что-то прикидывая:

"Ну-у, думаю, сантиметров на двадцать, а то и побольше, понадобится. Так что можешь гордо спрашивать в ларьках!".

Ага! В ларьках-то продавщицы! Бабы, а то и девки! Поди, спроси у них! Первая же продавщица, к которой он, преодолевая себя, обратился, поинтересовалась с ехидным смешком:

"А не утонешь, милок?!".

Почувствовав некоторую злость к этой круглой, довольно молодой, накрашенной физиономии, практически полностью заполнявшей ларёчное окошко, Святослав, неожиданно для себя, тихо выпалил:

"Может, проверить хочешь?!".

Ларёчная физиономия мгновенно потеряла всякое выражение, а её обладательница сказала ровным тоном:

"У нас таких размеров нет. - Поняв двоякий смысл своих слов, она немного грустно улыбнулась, и добавила совсем нормальным тоном: - Ты в аптеку сходи - там всякие бывают. Лучше в ту, новую, на Прогрессивной... сто семьдесят девять, кажется".

Поблагодарив ларёчницу за совет, Святослав медленно пошёл на свою улицу, к недавно открывшийся аптеке. Он не оборачивался и поэтому не видел, как ларёчница смотрела ему вслед, насколько это позволяло соотношение размеров ларёчного окошка и её физиономии.

Вернувшись на свою улицу, он прошёл мимо своего дома, перешёл на другую сторону, где через несколько домов и находилась недавно открывшаяся аптека. Её вход блистал чистотой и яркостью, но всё это смазывалось контрастом с ободранными стенами дома. А пластиковые дверь и окна смотрелись как-то нелепо в одном ряду со старыми, явно прогнившими рамами.

Внутри же всё было чисто, ново, почти блестяще. И продавщица (или как они там в аптеке называются?) тоже казалась очень чистой и милой. Она казалась очень молоденькой, была невысокой и очень стройной, можно сказать - худенькой, с густыми чёрными волосами до плеч, обрамляющими очень миловидное личико. И вот у такой надо спрашивать о презервативах?!

На тот момент в аптеке были только две старухи, которые вертели в своих морщинистых руках упаковки с таблетками и что-то обсуждали. Святослав решил подождать, пока они уберутся, и принялся осматривать содержимое стеклянных стендов, стараясь избегать взглядом большой стенд с разнообразными упаковками женских прокладок.

Когда, наконец, старухи, очень медленно, вышли на улицу, Святослав подошёл к прилавку. На лацкане белого халата девушки, в вороте которого виднелась такая же белая майка, была прикреплена табличка, на которой было написано: "Провизор Татьяна Фёдоровна Кочина". На взгляд Святослава, отчество ей было ещё ни к чему. Она была слишком мила для отчества. Будь его воля, на табличке бы было написано просто: "Таня Кочина". И слово "провизор" к ней тоже не очень подходило, честно говоря.

Положив свои большие ладони на прилавок, чтобы хоть куда-то их примостить, Святослав тихо поздоровался. Девушка ответила на его приветствие и вежливо спросила, что ему угодно. Сквозь землю провалиться ему было угодно! Но он всё-таки сумел более-менее спокойно сказать, что ему нужно.

Не выказав никакой реакции на его слова, девушка покопалась в выдвижном ящике прилавка, а потом подняла свои карие глаза на Святослава и сказала:

"Знаете, такого размера у нас только с экзотическим ароматом. Вас это устроит?".

Да какая ему на хрен (вот именно!) разница, какой там аромат?! Сохранив внешнее спокойствие, он сказал, что ему всё равно, поинтересовался ценой, и попросил четыре штуки. Потом он смотрел, как девушка, своими тонкими пальчиками, вынимает из ящика по одной четыре квадратные упаковки и протягивает ему. Постаравшись сделать это как можно спокойней, он взял у неё упаковки и засунул их в карман брюк. Расплатившись, он поблагодарил девушку и с облегчением направился к выходу.

"Приходите ещё", - вежливо улыбнулась она ему на прощанье.

Дежурная фраза, конечно, но.... Вот на этот раз ему было интересно, произвёл ли он на девушку какое-нибудь впечатление своим... в каком-то смысле, признанием, наверное. Вообще-то, Ариша говорила ему, что он может производить на женщин "большое впечатление своим большим...". Но он понимал, что в первую очередь он производит впечатление сутулого урода. И всё-таки ему хотелось бы знать, что о нём подумала эта симпатичная девушка. Хотя, с другой стороны, она такая вся маленькая.... И милая.

Секс с презервативом произвёл на него не самое яркое впечатление. Чуть ли не более важным стало сознание его проникновения внутрь женщины; теперь он испытал почти всё, что может быть между мужчиной и женщиной, и мог не считать себя неполноценным и обделённым.

И всё-таки, он предпочитал минет: куда приятней, да и дешевле. Он встречался с Аришей раз, изредка два раза, в месяц и получал своё. Он специально "заныкивал" деньги на это дело, как и на сигареты, перед тем, как принести домой очередную зарплату и полудобровольно отдать большую часть матери "на прокорм".

Кроме Ариши ему, в общем-то, и не хотелось секса ни с кем другим. Можно сказать, что он хранил ей верность, но на самом деле ему просто не хотелось проходить через начальную, пусть и очень короткую с проститутками, стадию общения. А с Аришей всё было уже налажено: пришёл, "Привет!", и за дело. Правда, однажды она куда-то пропала на довольно длительное время, и он решил "снять" ту, что стояла на её месте. Одно разочарование - содрала сто пятьдесят, делала минет в презервативе (вот тебе "экзотический аромат"! ), и отказалась раздеться, только задрав майку и вывалив из лифчика небольшие вялые титьки. Чухня!

Потом оказалось, что Ариша, слегка переболев (не волнуйся, не венерическим!), просто сменила место. Её новое "место работы" находилось теперь дальше от дома Святослава, но это не имело для него никакого значения. Ему было, зачем туда ходить.

Но вот на зиму всё обрывалось. Им просто некуда было идти. Не ходить же им друг к другу домой, типа "в гости"! А на морозе, за сугробом - это для отморозков. Это водителям хорошо - посадил в машину и.... Так что зима была реально мёртвым сезоном, Впрочем, и работы зимой у него было гораздо больше, и, учитывая всеобщую "упакованость", раздражителей гораздо меньше, так что...

Но у него, кроме секса с проституткой, были, конечно, и другие части жизни. И, пожалуй, большую часть его жизни занимала сестрёнка. Эвелине было уже восемь лет, она закончила - на одни пятёрки, между прочим! - второй класс, и вообще была невероятной умницей. Он был очень рад и горд, что она такая НОРМАЛЬНАЯ, не как он или их мать. С каждой своей зарплаты он покупал её какой-нибудь подарок, помня, как ему самому в детстве хотелось хоть что-нибудь получить в подарок, и о наплевательском отношении матери к таким вещам.

А когда он в первый раз получил зарплаты на двух своих местах работы, он повёл Эвелину вещевой рынок их района, чтобы купить ей что-нибудь из одежды. Он специально ничего не сказал об этом матери; они должны были сами выбрать то, что им захочется. Что захочется Эвелине.

Эвелина пришла в восторг от такой возможности, порадовав брата сияющей от счастья мордашкой. Нет, они не накупили чего попало! Его умненькая сестрёнка знала, что ей нужно. И это вселило в него гордость. Так что симпатичное летнее платье, летний же костюмчик из ярких штанишек и маечки, яркие сандали - всё было то, что надо. И плевать, что большая часть зарплаты...!

За все покупки расплачивался Святослав, но потом Эвелина попросила дать ей денег, чтобы она могла купить кое-что сама. Когда Святослав мягко поинтересовался, что собственно она хочет купить, Эвелина обречённо помотала головёнкой и очень тихо, но убеждающе, сказала:

"Ну, ты же не будешь покупать мне трусики?! Я уж лучше сама".

Согласившись с сестрой, он дал ей денег, и только посоветовал ей заодно купить носки. Эвелина согласно кивнула и убежала к присмотренному ею прилавку.

С рынка они оба шли осчастливленными. Святослав испытывал радость, и даже немного гордость, видя, как сестра радуется новоприобретённым вещам. А Эвелина, на ходу, чуть ли не по-взрослому рассуждала, что теперь ему надо подкопить денег и купить себе что-нибудь приличное на зиму. Святослав сказал, что его вполне устраивает его полушубок, и только насчёт обуви не мешало бы подумать. В ответ на это Эвелина изобразила возмущение на своей мордашке и сказала, что в его драном полушубке только тротуары от снега чистить. В темноте. Искренне хохотнув, Святослав обещал подумать об этом. И его очень грела такая забота о нём его маленькой сестрёнки.

А вообще, после интимного познания женщины, он стал по-другому относиться к маленьким и молоденьким представительницам женского пола. Ну, Эвелину он готов был защищать до предела; до неопределённого предела, надо сказать. Однажды она пришла домой с заплаканными глазёнками, и на его вопрос сказала, что её обидел Женька Рыков. Когда же Святослав спросил, как Женька её обидел, она насупилась, надула губёнки, но промолчала. Святославу всё стало понятно. Он спросил, не сделал ли ей Женька больно, и когда она отрицательно помотала головой, сказал, чтобы она пошла, посмотрела телевизор, и вышел из квартиры.

Во дворе он высмотрел Женьку, подошёл к нему спокойным шагом и, схватив его за плечо, не говоря ни слова, надрал ему уши до синюшного состояния. Закончив с ушами, он сгреб пацана за шиворот, приподнял над землёй и внушающе сказал, что если он ещё раз обидит Эвелину - он ему руки переломает.

Бросив Женьку на песок, он осмотрел наблюдавших за процессом надирания ушей пацанов и сказал:

"Всех касается, между прочим", - и спокойным шагом ушёл со двора.

И не только к сестре, но и к другим девчонкам и девушкам, он начал испытывать какое-то покровительственное отношение. Странно, но даже довольно зрелые девушки вызывали у него теперь что-то типа братских чувств, без налёта сексуальности. Но это не имело никакого отношения к благородству. Они просто воспринимали им теперь, как маленькие; маленькие для него. Таково было воплощение его мужского самомнения.

Но существовала и ещё одна сторона его бытия - мысли. Мысли. Вполне естественная вещь для любого человека. Вот только если его на это хватает. Ведь, на самом деле, люди мыслят, в первую очередь, образами; и только потом, автоматически, облекают эти образы в слова, в словесные построения, которые и воспринимают как свои мысли. Но что делать, когда на это не хватает словарного запаса?

Святославу не хватало его катастрофически. Мысленные образы заполняли его мозг, и бесконечно перебраживали там, не находя выхода в словесных воплощениях. Вообще-то, он совершенно не стремился думать, или типа мыслить, но его мозг работал как бы сам по себе, в холостую; работа дворника не предполагала особого интеллектуального напряжения, так мозг как бы был предоставлен самому себе, но был замкнут в рамки собственной ограниченности.

Святослав не знал, что с этим можно поделать. Нет, когда он с кем-нибудь общался - с мужиками на работе, дома с Эвелиной, с Аришей, в конце концов - всё было нормально: все его довольно скудные интеллектуальные силы были заняты процессом общения. Но стоило ему остаться одному.... А проблема была в том, что большую часть времени он был один.

У него, по сути, никогда не было настоящих друзей. Он отстал, во всех смыслах, от тех парней, с которыми общался - не так уж близко, надо сказать - раньше. Даже он, в конце концов, понял, что они просто оказывают ему одолжение, "великодушно" позволяя ему быть в их компании. Он очень рассердился, когда понял это, и перестал с ними общаться. Никого из его "приятелей" это не взволновало, что только подтвердило его подозрения.

А о девушках и говорить нечего. Ему хватило опыта пятилетней давности, когда ему было пятнадцать, чтобы понять, как они к нему относятся. Тогда он попытался типа "подружиться" с симпатичной ровесницей из соседнего дома, но она... лучше и не вспоминать. Тогда ему стало понятно, как он воспринимается девушками (та симпатяшка, явно забавляясь, всё ему доступно объяснила), и с тех пор он с ними даже не пытался заговорить. К тому же он часто замечал, как многословно общение между парнями и девушками, и это тоже служило для него барьером, поскольку он прекрасно сознавал, что не силён в разговорах.

Так что его уделом было одиночество, и это одиночество заполняли мысленные образы. По большей части он понятия не имел, о чём это ему думается. Мешанина каких-то образов заполняла его мозг, раздражая своей непонятностью и навязчивостью. Он пытался как-то отвлечься, но они упрямо не покидали его голову.

Правда, если он выпивал, ему становилось легче: мысли вяли, скукоживались, и оседали, как новая закваска в воде. Но так же, как закваска, они потом, бурля, поднимались на поверхность. Не мог же он пить постоянно! Нет, ему нравилось состояние опьянения, и он почти никогда не отказывался выпить с мужиками на работе. Между прочим, там к нему относились ровно, без всякого чувства превосходства над ним, или чего-то типа этого; слесаря-сантехники, плотники и дворники считали его человеком, хоть и таким, каков он есть.

Но когда он приходил домой пьяным, или даже просто выпивши, Эвелина смотрела на него такими глазёнками, что ему становилось стыдно. Она никогда этого не говорила, но он видел на её личике упрёк "Мало нам, что мама пьёт, а теперь и ты...!". Поэтому он никогда не пил в компаниях с матерью, понимая, как одиноко при этом будет сестре. А он не хотел её ранить. Поэтому, выпив где-то, он старался хоть немного протрезвиться по дороге домой. Очень лёгкую степень опьянения Эвелина ему великодушно прощала. Но тогда снова появлялись мысли.

Тем уже довольно поздним вечером он шёл с работы домой, обречённо ощущая, как из него улетучивается хмель, и его место занимают мысли, когда услышал сдавленный женский вскрик со стороны гаражей. Быстро пройдя в гаражные ряды, он увидел, как двое парней тискают сопротивляющуюся молодуху; он не мог бы точно определить, сколько ей лет - она была просто симпатичной и очень напуганной. А ещё она была рыжей и кудрявой. Как Эвелина.

"Отпустите её", - сказал он спокойным тоном, медленно приближаясь к ним.

Один из парней обернулся на его голос, осмотрел Святослава и зло выпалил:

"Пошёл на хрен, урод!".

Это было последнее, что он произнёс внятно на довольно длительный срок вперёд: лишившись нескольких зубов, он несколько месяцев жутко шепелявил, пока не заимел достаточно денег на вставные зубы. Святослав, в отличии от большинства парней, никогда не увлекался физкультурой; да и проблемы с позвоночником к этому не располагали. Но при этом он был невероятно силён. То, что он сделал с теми двумя козлами, потом довольно долго обсуждалось молодёжью их района.

Видимо, некоторая схожесть той молодухи с Эвелиной добавила ему злости к творящим неправильное, на его взгляд, мерзавцам; представить, что кто-нибудь, когда-нибудь его сестрёнку вот так.... Порвать паскуд! Что он, практически, и сделал.

Рыжая девушка, вырвавшись, побежала прочь, но остановилась у въезда в гаражный ряд и со смешанным чувством наблюдала за расправой над её обидчиками. В конце концов, уложив несостоявшихся (по крайней мере, на этот раз) насильников на окропленный их кровью гравий и убедившись, что они больше не "задираются", Святослав медленно подошёл к девушке, бессмысленно потирая свои большие ладони, потому что, как всегда, не знал, куда деть руки.

"Спасибо, что помог", - искренне сказала она приятным голосом.

"Не за что", - тихо ответил Святослав.

Он, как обычно, боялся долго глядеть в девичье лицо, и поэтому блуждал взглядом то по её волосам, то по тонкой шее и плечам. У этой девушки действительно было много общего с Эвелиной - кроме рыжих волос и зелёных глаз (он всё-таки сумел коротко взглянуть ей в глаза), у неё была такая же матово-белая кожа, которая наверняка быстро краснела на солнце, приобретая болезненный вид. Это добавляло им хрупкости, кажется.

Машинально поправив сбившуюся с её бледного плеча лямку платья - как он не раз делал Эвелине, - чем несколько удивил девушку, Святослав, глядя-таки ей в лицо, спросил:

"Может, тебя проводить?". - Эта фраза пришла ему в голову не из-за каких-то там его внутренних побуждений, а просто потому, что это был довольно распространенный шаблон, который пришёл ему в голову.

Девушка отрицательно помотала головой, отчего её рыжие кудряшки пружинисто колыхнулись туда-сюда:

"Нет, не надо, я теперь сама. Ещё раз, большое спасибо". - Она слегка коснулась узкой ладошкой его плеча, повернулась и быстро зашагала прочь.

Святослав взглянул на пытающихся шевелиться побитых им козлов, удовлетворённо усмехнулся и тоже пошёл прочь. В данный момент ему было очень хорошо - хоть он и ощущал себя совершенно трезвым, его голову не заполняли надоедливые образы, с которыми он не знал, как управляться. Всё заполнила конкретная мысль-идея.

Когда он зашёл домой, Эвелина, как всегда, встретила его изучающим взглядом, который, не обнаружив ничего подозрительного, тут же стал радостным. Она, шлёпая босыми ногами по полу, подбежала к Святославу, и он, подняв её на руки, обнял её, крепко прижав к себе. Простояв так некоторое время, он тихо сказал ей прямо в ухо:

"Никогда не ходи в гаражи. Даже если с другими ребятами. И вообще.... Ладно?".

Эвелина, упершись своими тонким ручонками в его плечи, слегка отстранилась, чтобы взглянуть брату в лицо, и убеждающе сказала:

"Конечно! Что я, дура что ли?! Вон, Машка сходила - без трусов вернулась. Хорошо ещё, что не изнасиловали. Ты не волнуйся - я в курсе! Ужинать будешь?". - Святослав, кивнув, опустил сестру на пол, и они пошли на кухню.

* * *

Время. Проходит. Кажется, мимо. По крайней мере, незаметно. Потому что замечать не на ком. Для этого нужно, чтобы кто-нибудь был рядом, а никого нет. А когда ты один.... Надо слишком долго не смотреться в зеркало, чтобы заметить в себе возрастные изменения. А вот почувствовать свой возраст как-то не получается. Может это и есть "кризис среднего возраста"? Вроде уже и катит к сорока, а нет ничего и никого, кто бы мог олицетворить прожитое тобой.

Может быть, поэтому Аркадий так озаботился здоровьем соседской девчушки. После удачной операции Иришка заметно похорошела и даже прибавила в весе, "нагнав" своих ровесниц во внешнем виде. В прошлом году он дал (можно сказать - всучил) им денег на путёвку на морской курорт, откуда девчонка вернулась просто сияющей. Видеть это было в радость. Правда, опять пришлось доказывать (не очень успешно, кажется) Кларе, что он делает это просто так, без всякой задней мысли.

Когда дочь была на курорте, Клара пришла к нему с явным намереньем "расплатиться". Собой, естественно. Ведь за тот год она смогла вернуть ему только шесть тысяч, а тут он даёт ещё двенадцать на путёвку. Получается - она ему, чужому человеку, должна больше тридцати тысяч. Интересно, если бы он начал с ней спать - она что, чувствовала бы себя меньше ему обязанной? Бабы!

Он снова объяснил, что ему от неё ничего не нужно. А от кого нужно? От Иринки? Вот, значитца, какие подозрения! Не стоит делать людям добра, ничего не прося взамен. Это - подозрительно. Тогда Аркадий позволил себе обидеться на полную катушку. Своим хриплым голосом он, тихо но зло, высказал всё, что думает насчёт "рыжей бабы-дуры", сказал, что "плоскогрудые жерди", к какой породе принадлежит и она и, скорее всего, её дочь, не интересуют его в принципе, и решительно выставил её за дверь.

Паскудство! Он ведь только хотел.... Чего, собственно? Повлиять на чужую жизнь, чтобы хоть что-нибудь урвать в свою? Значит, всё-таки, ему что-то надо было. Но это было неочевидно даже для него, а тем более для других, а стало быть - подозрительно. Ведь "просто так ничего не делается". И как прикажете обозначит его выгоду в таких поступках?

Но как же приятно было видеть Иринку, возвратившуюся с моря загорелой, энергичной, как-то внутренне (но почему-то заметно) повзрослевшей. Это того стоило. А за прошедший с той поры год она превратилась в настоящую девушку (а ведь только два года назад она выглядела десятилетней худышкой!), и... Аркадию теперь оставалось только получать от Клары долг небольшими частями. Он не желал быть заподозренным в...

И снова исчезли знаки проходящего времени. Ему снова предоставлялся только он сам, и надо было что-то с ним делать. Нет ничего хуже, чем то, когда начинаешь думать о себе в третьем лице. Надо было как-то отвлечься от всего этого.

Он снова попытался писать. И на этот раз у него стало получаться что-то складное. Может быть потому, что он теперь выражал то, что в нём сформировалось на очень личном уровне. А ещё он по-настоящему отбросил внутреннюю цензуру; будучи уверенным, что это никогда никто не прочтёт, он писал без оглядки на то, кто и что может подумать о нём, прочтя это. Это была абсолютная свобода - огромное пространство, где он был... нет, не Богом, а Хозяином. В чём разница? А в том, что Бога нет, и быть не может. И Его неограниченные возможности - невозможны. И именно сознавая, что существуют определённые рамки, и стремясь их расширить, можно написать что-то дельное.

А существовали ещё его личные рамки, обусловленные его образом жизни. Так большинство его героев были людьми одинокими. Оно и понятно: одиночество - это единственное, что он знал в совершенстве. Как можно описывать семейную жизнь, имея о ней чертовски смутное представление? Зато можно поупражняться в разнообразных вариантах хода одинокой жизни. Может, чего и для себя "надыбать".

На этот раз он не стремился манипулировать своими героями по собственной прихоти; он не заставлял их делать что-либо ему в угоду. Он только "помещал" их в не очень ситуации, из которых им приходилось выбираться, поступая так, как, возможно, поступали бы реальные люди. По крайней мере, варианты их поведения были в рамках возможного, присущего людям.

И он опять получил возможность высказываться. Все свои мысли, мнения, которыми ему не с кем было поделиться, и которые из-за этого упрямо вертелись у него в голове, он вкладывал в головы своих героев, как бы освобождаясь от них. Нет, мысли оставались в его мозгу, но как бы в замороженном состоянии. Он обратил внимание, что мысль написанная перестаёт вертеться в голове, прекращает меняться, а как бы откладывается в глубь сознания именно в том виде, в каком он её записал. Получалось, что мысль записанная больше не может изменяться, оставаясь окончательно сформулированной.

Таким образом, всё, чем он теперь занимался по жизни - это писал и читал. Правда, сначала он избегал читать в то время, когда что-то писал, боясь, что это окажет влияние на его собственную "писанину", подтолкнет к некоторому плагиату. Но потом он понял, что чтение и писание - это два почти не сообщающихся сосуда, погружение в которые очень сильно отличаются друг от друга. Конечно, прочитанное человеком оказывает влияние на то, что он пишет. Но это не имеет отношения к заимствованию. Иногда прочитанное даёт понимание того, как, по-твоему, писать не надо. А ещё он прочитал у Хемингуэя в "Празднике, который всегда с тобой", как тот, при отсутствии идей, искал их, бродя по улицам Парижа, листая книги на прилавках, в поисках чего-нибудь примечательного. Значит - можно.

Так он теперь и жил - писал, читал, и гулял. За эти два года он так и остался незнакомцем для своих соседей. Странноватым незнакомцем, надо сказать. Всем было очевидно, что он не работает, но при этом было так же очевидно, что живёт он на широкую ногу. И конечно, многие знали о его помощи Кларе с Ирой. Это, как бы, добавляло ему очков. Но при этом, отсутствие с его стороны интереса к взаимоотношениям с женщинами добавляло ему странности. А дворовая молодёжь давно решила, что он - гомосексуалист. В общем, он был этаким "чудиком с нашего двора".

Он только слабо подозревал, что так могло быть, но ему было на это наплевать. Он жил, как хотел, имел, что (и даже кого) хотел, и не заботился о том, как он выглядит в глазах соседей. Он ведь знал, каков он есть, а доказывать другим что-либо на свой счёт.... Он прекратил эти попытки ещё в подростковом возрасте.

Чаще всего он бывал на набережной, куда ходил сквозь тенистые дворы, гулкие арки и узкие, обычно пустынные, проезды между домами, соединяющие более широкие - относительно широкие - улицы. Вообще-то, центр города был довольно компактным, и поэтому уютным, без широких автострад. Даже центральный проспект, разделённый довольно большими клумбами, не производил впечатления настоящего проспекта. А середина пересекающей его, на своём пути к набережной, улицы, "перегороженной" театром и фонтаном перед ним, вообще являлась "пешеходной зоной", отгороженной от проезжих полос молодыми липами вперемешку со скамейками. На этих скамейках можно было сидеть сколь угодно долго, "на законных основаниях" открыто наблюдая за бесконечно проходящими мимо людьми.

Но всё-таки Аркадий предпочитал набережную, с её "отвернувшимися" от пешеходов скамейками, с шумом города сзади и видом "необитаемого" берега впереди. Странно, но именно это сочетание давало ему ощущение покоя. И он сам не понимал, что этот покой хорош для него тем, что в нём отсутствует ощущение одиночества. Это как, шагая по вечному гравию, наткнуться на смятую блестящую обёртку от мороженого. Можно сознавать, что по этому гравию проходила чёртова уйма людей, но в тот момент, когда ты стоишь на нём один, если бы не обёртка - можно было бы поверить, что в этом мире, кроме тебя на этом гравии, никого не существует.

В тот вечер он тоже возвращался с прогулки на набережную. Поздоровавшись с сидящими у подъезда соседями, и даже обменявшись с ними несколькими фразами, он начал не спеша подниматься на свой этаж. Когда он поднялся на второй этаж, ему навстречу сбежала Иринка с подружкой, искренне улыбнувшись и звонко поздоровавшись с ним. Не улыбнуться в ответ было невозможно. И было в этом что-то мимолётно тёплое. От прошедших совсем близко девчонок пахло цветочным дезодорантом, смешанным с их телесным теплом; хотя вполне возможно, что второе являлось просто плодом воображения, навеянным мимолётной близостью живого юного тела. Но, в любом случае, в этом не было ничего сексуального. Необъяснимо, но это было, как-то, другое тепло, другая радость, другое.... Если к этому и хотелось прикоснуться, то только для того, чтобы поверить в реальность видимого тобой, убедиться, что это возможно в существовании. Может это и есть отцовский инстинкт?

Когда Аркадий поднялся на свой этаж и начал открывать свою дверь, открылась дверь соседней квартиры и в проёме появилась женщина в возрастной неопределённости "ещё достаточно молодая", одетая в домашний халат, застёгнутый только на необходимый минимум пуговиц. Аркадий автоматически отметил, что она немного ниже его метра семидесяти, что грудь у неё, конечно, не "от Монро", но достаточно заметного размера, и что она явно выпивши. И только потом ему пришло в голову, что раньше он её не видел. Ему вспомнилось, что, кажется, в этой квартире жила старушка, и что не так давно из их подъезда кого-то хоронили. Оставалось "сложить два и два" и всё становилось понятно.

Тут женщина слегка встряхнула (явно бессмысленное движение) своими обесцвеченными до белёсости, заметно тонкими и редким, волосами и, пьяненьки улыбнувшись, сказала на удивление приятным голосом:

"Добрый вечер! Мы теперь соседями будем, так что давайте знакомиться. Меня Ксения зовут. Но можно - Ксюша. Что касается Ксюхи - это по обстоятельствам".

"Аркадий", - изобразив тень приветливой улыбки, представился Аркадий.

"А можно Аркаша?", - слегка игриво поинтересовалась Ксения.

"По обстоятельствам", - уже искренне усмехнулся Аркадий.

"Понятно!". - Ксения так энергично кивнула головой, что всё её туловище мотнулось чуть вперёд, насколько позволила близость притолоки.

Явно не желая прерывать их начавшееся общение, Ксения поспешно заговорила:

"Знаешь, у меня старенькая мама недавно умерла. Сегодня девять дней, а мне помянуть её не с кем. Не составишь компанию? А то я, как алкашка, пью в одиночку".

Аркадий, честно говоря, был в некотором замешательстве. Это было открытое приглашение со стороны достаточно... заметной женщины, но.... А оно ему надо? И где гарантия, что не будет никаких заморочек? Хотя...

Решившись, он всё-таки изобразил некоторую нерешительность и сказал:

"Я, вообще-то, кроме пива, ничего не пью".

"Есть пиво! - радостно кивнула Ксения и открыла дверь пошире. - Заходи".

Вот так они и.... Чертовски просто! Пара часов - и они уже занимаются сексом. Ксения сама предложила, сказав, что ей это надо; и лучше сейчас, а то она скоро "отключится" и всё "достанется ему одному". Аркадий попытался было сказать, что он не стал бы трахать её бесчувственную, но Ксения только махнула рукой и повела его в большую комнату, где было расстелено на диване.

Вскоре она действительно "отключилась". Некоторое время Аркадий решал, пойти ли ему домой или остаться. В конце концов, он решил остаться. Он устроился в старом маленьком кресле (какие были в моде, кажется, в шестидесятые-семидесятые годы прошлого века) и принялся рассматривать спящую голую Ксению. А что ещё делать? Ну, был грешок - он осторожно стянул простынь с её тела. Да и прикрывала эта простынь только задницу и живот.

Надо сказать, смотрелась Ксения очень даже неплохо. Сначала она лежала на боку, отчего её груди с тёмными сосками лежали одна на другой, очерченные плавными складками. Потом она перевернулась на спину, слегка раздвинув ноги и открыв его взгляду свои самые интимные складки, облепленные редкими светлыми волосами. Что ни говорите, а есть что-то необъяснимое в том, как воспринимается мужчинами эта часть женского тела. Дать этому точное словесное определение практически невозможно.

В один момент Аркадию пришло в голову, что вот сейчас, когда она лежит в таком положении, можно было бы запросто трахнуть её. Но зачем? Да и не хотелось "вот так". Но все равно, вид обнажённой спящей женщины вызывал у него какие-то глубинные эмоции. Он не знал точно, что это такое, но это было новым для него.

Когда они сидели на кухне, выпивая и закусывая простенькими "блюдами" (варёной целиком картошкой и рыбными консервами; что, слегка карябнув, напомнило Аркадию детство), Ксения взяла на себя процесс их, хотя бы поверхностного, знакомства друг с другом. Некоторые люди способны делать это очень легко, для обеих сторон.

Вообще-то, Аркадия несколько напрягала проблема - что ему говорить о себе. А ведь это такой простой вопрос - "А чем ты занимаешься?"! И хотя ему ещё никто его не задавал, у Аркадия был заготовлен ответ. Ну, какой придумался! Так что на этот вопрос Ксении он ответил, что является "классическим рантье".

Криво усмехнувшись и прищурив глаза, Ксения сказала:

"Ну, ты умными словами не злоупотребляй! Я - баба малообразованная, так что объясни по-простому".

Сдержав обречённый вздох, Аркадий вкратце рассказал, как обстоят у него дела. После этого на лице Ксении появилось выражение, которое можно было толковать как угодно в силу её опьянения.

"Так ты богатый человек!", - провозгласила она с таким же неопределённым, как и на лице, выражением в голосе.

"Довольно состоятельный", - смягчённо признался Аркадий.

Вопреки его опасениям, и к облегчению, Ксения не стала развивать разговор на эту тему. Выпив очередные полрюмки и пережёвывая картошину, она кивнула на левую, скрюченную, руку Аркадия, помянула его хромоту, и мягко поинтересовалась, что с ним случилось.

"Таким я выродился, - печально усмехнулся Аркадий. - Продукт алкоголизма родителей, так сказать".

Сочувственно-понимающе кивнув, Ксения поинтересовалась, не поэтому ли он не пьёт крепкого спиртного. Неуверенно пожав плечами, Аркадий сказал:

"Возможно. Что-то типа врождённой аллергии".

"А со мною всё наоборот, - печально вздохнула Ксения. - Я - блудная дочь приличных родителей".

И началось её пьяное покаяние. Она была поздним ребёнком, поэтому любимым и избалованным. И склонной к "баловству". И в конце концов, она "добаловалась". Сигареты с десяти, выпивка с тринадцати, секс с четырнадцати, первая беременность в пятнадцать. И это всё ещё в советские времена! Скандалы и позор.

Кое-как окончив восемь классов, она пошла в швейное ПТУ и сразу ушла жить в общагу. Свобода! Гуляй, рванина! Вот она и гуляла, рвань гулящая! Естественно, для родителей она была разочарованием. Её отец - инженер на ГРЭС - умер больше десяти лет назад от сердечного приступа, а мама - бывший врач-окулист - умерла вот недавно, в семьдесят два года. А их тридцатипятилетняя дочка-сучка работает продавщицей в ларьке возле диспетчерской на окраине города.

Запив своё покаяние водкой, она и повела Аркадия на диван. И вот теперь он смотрел на неё спящую, без особого усердия представляя, как она живёт, и не зная, как относиться к лёгкости, с которой она ему "дала". Ведь, по сути, она сама ему предложила. Как ни верти, а она - блядь. Стопроцентная блядь. Но с другой стороны.... Какого чёрта он будет её судить, если сам воспользовался её блядством?! И вообще, он именно таких и предпочитает. Но почему тогда у него внутри что-то сплёвывается по отношению к этой легкодоступной бабе? Подонки человеческой праведности в нём забродили?! Противно! От себя самого противно!

Он было подумал, не пойти ли ему домой, но потом решил, что стоит остаться на ночь, и ночью.... Он лёг рядом с Ксенией и осторожно положил руку на её очень тёплое тело. Она спала очень крепко, даже слегка похрапывая, так что никакой реакции его прикосновения не вызвали. Он так и заснул с ладонью, наполненной её мягкой грудью.

Ночью первой проснулась Ксения и.... И всё сделала сама, как хотелось. А потом уже до утра. Ещё хочешь? Да нет. Тогда завтракать.

Завтрак, в силу своей скудости и их трезвости, получился слегка натянутым и тихим. Им обоим хотелось поскорее разбежаться, но при этом хотелось сделать это как-нибудь "по-человечески", чтобы не чувствовать себя собаками, которые разбегаются после случки. Слаб человек, всё-таки! Для него даже удовлетворение инстинктов должно быть оформлено чем-нибудь, что может как-то ознаменовать собой его человечность. Благо, Ксении надо было вскоре идти на работу, так что у них была "легальная" причина поторопиться.

Чтобы не давится молчанием, Ксения сказала, что, скорее всего, продаст эту квартиру, что даст ей возможность купить однокомнатную, и ещё останется немало денег на жизнь.

"Не жалко?", - спросил Аркадий.

Ксения передёрнула плечами.

"У меня нет особой ностальгии по прошедшему здесь детству. Да и репутация у меня здесь.... Ведь тут всё ещё живёт кое-кто, кто помнит, как я.... Нет, тут я жить не буду".

Допив кофе, Аркадий сказал "Спасибо за всё", встал и пошёл к двери. В прихожей он надел, не зашнуровывая, кроссовки, выпрямился и посмотрел в ещё не до конца отошедшее ото сна лицо Ксении.

"Ты с продажей квартиры поосторожней, - посоветовал он. - Сейчас квартирных жуликов развелось не меряно. Лучше, всё-таки, через приличное агентство всё делать".

Искренне улыбнувшись в ответ на такую заботу, Ксения притронулась своей ладонью к щеке Аркадия, а потом, явно поддавшись мгновенному порыву, смачно поцеловала его в губы. Учитывая, что, занимаясь сексом, им как-то не приходило в голову целоваться, в этом было что-то...

Придя домой, Аркадий прислушался к себе и решил, что не прочь ещё немного "поваляться". Он негромко включил музыкальный центр, переоделся в домашнее трико и развалился на диване. Вскоре он задремал, так и не успев решить, в огорчение ему, или в облегчение то, что Ксения не будет здесь жить. И то, как себя вести, пока она живёт здесь - проявлять инициативу, в смысле секса, или нет - он тоже не определил до того, как уснул.

* * *

Дождливое и прохладное лето было Маше в радость. Можно было "паковаться" по полной программе и чувствовать себя защищённой. Она не вылезала из джинсов и брюк, чьи толстые швы в промежности давали ей ощущение покоя - ведь даже самое наглое прикосновение (чисто гипотетическое, потому как покушающиеся на это отсутствовали напрочь) не могло достичь... чего не надо. Она оставалась неприкасаемой и нетронутой - что и требовалось.

Жизнь протекала одинаковыми днями, которые не могли ознаменовывать собой проходящее время. Не так уж это и плохо, наверное. Ну и что с того, что уже двадцать восемь, а жизнь не отличается от той, что была в восемнадцать? Чем плохо? Как насчёт "повзрослеть"? А кто сказал, что она не повзрослела? Ну, нет у неё мужа и детей, ну, несколько "выпала" она из круга ровесников, и осталась немного в стороне от компаний друзей и знакомых, потому что между ними стало меньше общего; вернее сказать, у них это "общее" стало другим - семьи, дети - а Маша.... Ну да ладно.

Это был её выходной, и Маша решила съездить за продуктами на оптовый рынок. Она возвращалась с двумя довольно тяжёлыми сумками и уже подходила к своему подъезду, когда к ней подбежал Андрей - соседский паренёк из квартиры напротив - и вызвался помочь ей дотащить сумки. Маша, с искренним облегчением, хотела отдать ему только одну, но он схватил обе и, делая вид, что ему не тяжело, потащил их в подъезд.

Андрей был худым парнем, хоть и выше Маши ростом, но всё-таки невысоким, с ничем не примечательным лицом. Единственное, на что в нём обращалось внимание - глаза. У него были тёмно-карие глаза, поражающие своей пустотой. Возможно, причина была в том, что его зрачки практически сливались с радужной оболочкой, превращая глаза в два коричневых пятна, лишённых всякого выражения. Хуже всего было, когда он улыбался - в такие моменты у него был абсолютно дебильный вид. Нет ничего хуже улыбки при ничего не выражающих глазах.

Маша знала, что он младше её лет на восемь-девять, и для неё он всегда оставался пацаном из квартиры напротив, сыном соседки тёти Клавы, которая, чисто по-соседски, общалась с её матерью. И она его совсем не опасалась, поскольку не видела в нём мужика; хотя, судя по прыщам и пробивающимся над верней губой светлым усикам, можно было понять, что он уже "достаточно взрослый".

Они поднялись на лифте - где им пришлось стоять довольно близко друг от друга, так что Маша почувствовала его сбивающееся дыхание на своём лбу - на свой шестой этаж, и Андрей упрямо продолжал держать сумки, пока Маша открывала дверь их "кармана". Между прочим, они были последними в их подъезде, кто сделал себе "карман". Только в прошлом году Машина мать сговорилась, наконец, с тётей Клавой, и у них появилась общая прихожая, где можно было оставлять обувь, а не заставлять и без того безобразно тесные прихожие их квартир.

Когда они зашли в "карман" и закрыли дверь, Андрей опустил сумки на пол, а Маша начала отпирать свою дверь. Но вместо того, чтобы заняться своими замками, как ожидала Маша, он неожиданно подошёл к ней сзади, обнял её тельце своими худыми руками, крепко прижав к себе, и тихо сказал её прямо в ухо, слегка коснувшись его губами:

"Я люблю тебя, Машечка! Давно и очень сильно. Я хочу... быть с тобой".

Преодолевая заполоняющий её ужас от ощущений чужих объятий, Маша, срывающимся голосом, сказала:

"Андрей, не сходи с ума! Отпусти меня! - Она попыталась вывернуться из его объятий, но он прижал её к себе ещё крепче. - Пусти! У нас все равно ничего не может быть!".

"Почему?", - спросил он, уступив таки её настойчивым попыткам развести его руки, охватывающие её тело.

Освободившись от его объятий, Маша повернулась к нему лицом, вжавшись спиной в свою дверь, в попытке отступить как можно дальше от неожиданной угрозы. Стараясь успокоиться, она рассудительно заговорила:

"Во-первых, я старше тебя. А во-вторых, и это самое главное, - мне не нужны мужчины. И секс мне не нужен. Никакой, и не с кем. Можешь считать меня извращенкой, больной, но это так. А теперь иди домой, Андрей".

Но Андрей неожиданно резко опустился на колени и вжался лицом в Машин живот, обхватив её за талию, для чего ему пришлось с усилием, и с тихим шорохом-скрежетем от скольжения настоящей кожи по искусственной, протиснуть свои руки между её спиной и обитой дерматином дверью. Не обращая внимания, что металлическая пуговица Машиных джинсов впилась ему в подбородок, он пробормотал прямо ей в живот:

"Но я люблю тебя! Я знаю, что ты - хорошая, чистая, славная де... девочка. Я обожаю тебя! Мне многого не надо! Совсем чуть-чуть. Не хочешь секса - не надо. Я на всё согласен, чтобы только бывать с тобой. Самую малость, или даже совсем ничего. Мы ведь...".

Он считал, что они идеально подходят друг к другу. Он действительно любил её с семи лет. По крайней мере, он был в этом уверен. А то, что она старше его на семь лет - это не имело никакого значения. Ведь она была такой маленькой, что в свои тогдашние четырнадцать выглядела десятилетней - а это не так уж далеко от его возраста. А её красивенькое личико было для него непревзойдённым идеалом.

А потом он вообще догнал, а потом - перегнал, её по росту. Был, правда, период, когда он опасался, что она, как остальные её ровесницы, начнёт встречаться с парнями и.... Но она не была, как другие, не гуляла, а значит - не трахалась, с парнями. Он точно знал, что она всё ещё девственница, поскольку слышал это в разговоре своей матери с тётей Леной - Машиной матерью. Она была девочкой. Его любимой девочкой. В сознании её девственности для него было что-то греющее. Быть может потому, что и сам он оставался девственником.

Была ещё одна причина, по которой он считал, что они подходят друг к другу - он тоже был маленьким, если сравнивать не с Машей, а с остальными; маленьким во всём. Но ведь и Машина... тоже, наверняка, маленькая. Они, несомненно, подходят друг к другу. И на то, что никто из ровесниц не обращает на него сколько-нибудь пристального внимания, ему было наплевать. Ему нужно было только внимание, пусть совсем недолгое, его любимой девочки. И хоть какое прикосновение к ней. Вот он и стоял перед ней на коленях, вжавшись лицом в её маленький животик.

Приложив некоторые усилия, чтобы оторвать голову Андрея от своего живота, одновременно стараясь остаться в здравом сознании, Маша посмотрела в его "никакое" лицо и твёрдо сказала:

"Мне никто не нужен. И ты в том числе. Меня воротит от мужиков. И это не пустые слова. Вот сейчас мне по-настоящему худо от твоих объятий. Пожалуйста, оставь меня в покое. Или мне блевануть на тебя?".

Глядя на неё снизу вверх своими безвыразительными глазами, Андрей тихо сказал:

"А я ради тебя человека убил".

"Что?!", - неверяще спросила Маша, приподняв брови.

"Помнишь, два года назад к тебе пьяный Генка в дверь ломился с паскудными намерениями? Это я его с лестницы столкнул. Если бы он сам башку не разбил, я бы его добил об ступени. Я наказал его за тебя, за грязные мысли и слова, которые он посмел обратить к тебе".

Маша, с отчаяньем, чувствовала, как её неверие с омерзительной готовностью уступает место убеждённости, что слова Андрея - правда. И она всё больше теряла ощущение реальности происходящего. Совсем слабо она попыталась оттолкнуть от себя Андрея, упершись руками в его плечи. Прежде чем подчиниться её желанию, Андрей порывисто прикоснулся губами к ткани кофточки на её животе, потом к джинсовой ткани внизу её живота, после чего, разомкнув свои руки, медленно осел на свои ноги. Глядя на Машу снизу вверх кругляшами своих пустых зрачков, он измождено сказал:

"Просто знай, что я люблю тебя. И всегда буду любить только тебя, как бы ты к этому не относилась".

После этого он встал на ноги, повернулся к своей двери и зазвякал ключами, открывая замки. Маша порывисто занялась тем же самым. Но в спешке попасть ключом в замочную скважину довольно трудно, так что ей пришлось успокоиться, чтобы всё получилось. Было что-то слегка абсурдное в том, что после всего случившегося только что, они стоят друг к другу спиной, банально открывая каждый свою дверь, как это не раз случалось прежде.

Зайдя... нет, скрывшись, наконец, в квартире, Маша судорожно закрыла дверь на оба замка, почти бессознательно стянула кроссовки и метнулась в спальню, где упала на кровать, свернувшись калачиком. Успела. Это была последняя мысль в её погружающемся куда-то сознании.

Тепло. Такое противное, липкое тепло. И ещё одно. Одно снаружи, другое изнутри. Они разные, но чем-то сродни друг другу. То, которое снаружи - с чужим привкусом и призапахом. Слегка липкое, но без ощущения скользкости. То, которое изнутри - как понос, стекающий по ляжкам: противно не столько ощущение, сколько сознание. И всё это норовит смешаться, как будто так должно и приведёт к...

Свет. Вспышки света, которые должны начать резать в глазах, но рези нет. Потому что это уже в мозгу, в обход глаз. И эти вспышки постоянно меняют свой ритм; не успеешь привыкнуть к одной частоте вспышек, как она тут же меняется либо на более частую, либо наоборот - медленную. И всё это влечёт...

Ощущения. Ощущение сопротивления. Там, внутри, что-то спазматически сжимается, противясь чему-то нежеланному, чего, кажется, и нет, но что может быть, и тогда.... Надо быть наготове. И при этом отвратительное ощущение, как будто из другой части себя, что так должно быть, что это тебе нужно. И тут же - отрицание этого. И источники обоих ощущений так близки друг от друга, что кажется...

Раздвоение. Почти раздвоение. Это как развести ноги - ты вроде и остаёшься сама собой, но всё-таки несколько теряешь ощущение целостности. Даже если никто в тебя и не проникает. Но ведь предполагаемая вероятность намного больше, чем тогда, когда ноги сомкнуты. Так и сейчас - одна часть тебя противостоит другой, внутренне распиная тебя в ощущение беспомощности. Это ужасно! Потому что отдаёт безумием. А ещё - ты знаешь, что это такое, но никак не можешь выразить это словами, и оно остаётся в тебе холодной каплей, разбавляющей замес внутренних противоположных порывов.

В тот вечер Маша кое-как очнулась к приходу матери с работы. Она успела принять душ и даже постирать бельё, которое, после таких своих приступов, стягивала с себя с отвращением, даже если оно было совершенно чистое.

И она была совершенно измотана этим сильным - более сильным, чем обычно - приступом, чтобы озадачиваться недавним признанием одного соседа в убийстве другого. Она, почему-то, ничуть не сомневалась, что так оно и было. И при этом это её как-то не волновало. В конце концов, оба они были придурками. И один придурок убил другого. А то, что, типа, из-за неё - так это его, придурка, убеждение, и она тут ни при чём. Ей это хоть немного льстит? Нет! А то получится, что она вроде как чем-то обязана этому чокнутому сопляку. Рыцарь, блин, нашёлся! Не нужен ей никакой рыцарь!

Единственное, что, совсем слабо, саднило её изнурённое приступом сознание, предположение о том, как оно теперь будет - встречаться с этим...; а ведь их встречи друг с другом, практически, неизбежны. Она ведь не могла знать, что они больше никогда не встретятся.

* * *

Они сделали это. При первой же возможности, в разгар уже привычных ласк, Варя сказала "Давай по-настоящему". На удивлённо-вопросительный взгляд Кирилла она ответила утвердительно-поощряющим кивком и.... Всё оказалось не так уж... как ожидалось. Не так уж и больно, не настолько и кроваво, и не так уж феерично по ощущениям. Просто новые, достаточно приятные (немного боли - ни в счёт) ощущения. Единственное, что точно подтвердилось из ранее знаемого - последующие были лучше.

И что-то окончательно изменилось внутри. Не в том смысле, что девственной плевы больше не было, а в том, что что-то изменилось в её сознании. Да и в сознании Кирилла тоже. Их чувства друг к другу превратились во что-то абсолютное. Это было очевидно, но необъяснимо словами. Это надо было просто чувствовать, что они с удовольствием и делали.

А потом и это "устаканилось". Вскоре обнаружилось, что ничего, в принципе, не изменилось: окружающий мир, окружающие люди, повседневная жизнь - всё осталось прежним. А то, что ты сейчас немного другой - не имеет особого значения ни для кого, кроме тебя самого; а к себе - не важно, насколько новому - человек привыкает довольно быстро.

Нельзя сказать, что сейчас Варя чувствовала себя женщиной. По сути - какой она была, такой и осталась. У неё просто расширился спектр ощущений и эмоций. Это было похоже на знакомство с новым, ранее незнакомым на вкус блюдом. Просто теперь она знала и это.

Она постаралась, чтобы её поведение не изменилось под влиянием осознания нового, и не дать "предкиням", особенно бабке, понять, что с ней случилось-таки "это". Бабка каждый раз, когда Варя возвращалась со свидания с Кириллом, окидывала её подозрительным взглядом, будто могла таким образом заметить "непоправимые изменения" во внучке. Если "до того" Варя усмехалась в ответ на эти взгляды, то "после" просто перестала обращать на них внимание.

Быть может потому, что где-то в глубине души она начала чувствовать некоторое превосходство над бабкой. А что? Сколько лет у неё мужика не было? Наверняка этот срок исчисляется десятками лет; с дедом (которого Варя никогда не видела) она развелась, когда её дочь ещё училась в школе. (Интересно, у неё был когда-нибудь любовник? Вряд ли). Она, наверное, и забыла уже, какие это ощущения. А может, она вообще никогда не "кончала". Может быть, она такая стервозная из-за своей фригидности? В любом случае - Варя перестала испытывать по отношению к своей бабке какие-либо опасливые чувства.

Варя знала, что у её матери был любовник, что старательно скрывалось от бабки. А что, собственно, такого?! Ей было всего тридцать девять, она была довольно красивой, привлекательной женщиной; вот только одевалась, по мнению Вари, слишком уж "по-учительски". Но она была очевидно более живой, чем бабка, живой и чувствующей женщиной, и видимо поэтому относилась к Варе более терпимо, понимающе.

Итак, жизнь шла всё та же и всё так же, просто немного более полная, более насыщенная. До учебного года оставалась одна неделя, и несмотря на дождливую погоду, следовало "отгулять" её по полной программе. Варя с Кириллом проводили вместе каждый день, либо гуляя, либо, если шёл дождь, сидели у Кирилла дома. И не только сидели.

В тот день противный дождик не прекращался с самого утра, так что оставалось, добежав от остановки до дома Кирилла и обнаружив, что его родитель не дома... ну, понятно. Тем более, что только-только "отсочилась" (так она про себя это называла), так что можно было спокойно.... Они теперь пробовали разные позы, выясняя, как "оно" приятней. Для неё, между прочим, приятней. Хотя, может быть.... Да, неважно. Главное - прикольно.

Вечером, когда с работы пришла тётя Галя, они уже привели себя в полный порядок, так что никому и в голову не могло прийти, чем они тут занимались несколько часов. Нет, конечно, не только "этим"; но и в том, чтобы болтать (по большей части, болтала Варя, а Кирилл отвечал выражениями лица, лишь иногда, с трудом, вставляя короткие фразы) ни о чём, лёжа бок о бок голышом, есть что-то всецело личное, о чём другим знать не стоит. А подозревать такое никто не будет: подозревают обычно что-нибудь из разряда "крайностей", а всякие там "мелочи", которые на самом деле чертовски важны, являются недостойными человеческих подозрений.

После, как всегда вкусного, обеда они ещё немного посидели в комнате Кирилла, перемежая тихую Варину болтовню поцелуями. То есть наоборот, если быть точнее. В который раз Варя убедилась, что даже будучи "укатанным по полной программе", Кирилл не упускал возможности порукоблудить. Эта тяга у них ненасытна, что ли?!

Потом пришла пора Варе идти домой, и Кирилл, как обычно, под одобрительно-нежный взгляд матери, пошёл проводить Варю до остановки. Они почти вышли из арки на улицу, когда в арку свернули трое парней, "упакованные" как рокеры, байкеры, и "неформалы" вместе взятые. Самый высокий из них носил ещё небольшой "ирокез", покрашенный в зелёный цвет, на шее у него был широкий ошейник с заклёпками, из-под которого виднелась тёмно-синяя наколка, явно охватывающая всю шею. У двух других было проколото всё, что можно проколоть. По их поведению было понятно, что они либо выпивши, либо обкурены, либо и то и другое одновременно.

Здоровяк с "ирокезом" взглянул на Варю и растянул губы в изображении улыбки и вальяжно протянул:

"Какая девочка! Не хочешь ли составить компанию троим хорошим парням?".

"Нет, не хочу", - ответила Варя, стараясь сохранить внешнее спокойствие.

Кирилл встал между Варей и здоровяком в ошейнике и выдавил из себя:

"Н-не л-лезь! П-пр...", - он хрипло закашлялся, так и не сумев выговорить мечущуюся в мозгу фразу.

Криво усмехнувшись, здоровяк как бы сочувственно поинтересовался:

"Ты всё сказал, оратор?!".

Кирилл, продолжая покашливать, отрицательно покачал головой. Варя стояла за его спиной, держа его за плечи, беспокойно перемещая взгляд с Кирилла на урода (так она обозначила его для себя) с зелёным "ирокезом". А тот, продолжая усмехаться, схватил Кирилла за плечо и, по сути - вырвав его из Вариных рук, оттолкнул в сторону со словами:

"Свободен, дистрофик!".

Кирилл упал на асфальт, но тут же вскочил и бросился на подступающего к Варе здоровяка. Он с силой толкнул его в бок, так что тому, чтобы не упасть, пришлось отступить на несколько больших шагов. Поняв, что дело принимает серьёзный оборот, Варя прокричала:

"Эй, помогите! Кто-нибудь, люди, на помощь! Вызовите полицию, ради бога!".

Явно взбешённый неожиданным отпором здоровяк выхватил из кармана кожанки выкидной нож и щёлкнул лезвием. Увидев это, Варя закричала на уровне визга. Её затопил ужас. И самое ужасное было в том, что был ещё совсем не поздний вечер, а вокруг не было никого, кто бы мог не то чтобы помочь, а хотя бы просто обозначится как свидетель, спугнув тем самым этих отморозков.

Один из приятелей здоровяка, опасливо озираясь по сторонам, неуверенно произнёс:

"Слушай, Мэнсон, кончай! Ты что?!".

Не обращая внимания ни на Варины крики, ни на слова кореша, с безумным выражением глаз, здоровяк приблизился к Кириллу, схватил его левой рукой за грудки и, явно старательно, перерезал ему горло ножом.

Увидев это, Варя поперхнулась собственным криком и выпученными от ужаса глазами уставилась на упавшего на асфальт и истекающего кровью Кирилла. В реальность происходящего поверить было невозможно. Этого просто не могло быть! Чтоб вот так, запросто, зарезали и всё. Этого не может быть! Не должно! Это не на самом деле!

Тут Кирилла заслонил от её взгляда подошедший к ней "Мэнсон". Варя подняла взгляд к его лицу и посмотрела на него с почти животной ненавистью. Усмехнувшись в ответ на этот взгляд, "Мэнсон", нарочито спокойно, вытер окровавленное лезвие своего ножа о блузку на Вариной груди; причём одну сторону лезвия он вытер об её левую грудку, а другую - о правую, оставив на ткани косые красные полосы. Потом он упёр остриё ножа ей в подбородок, слегка нажимая, приподнял её лицо ещё выше, и поцеловал её в губы своими большими влажными губами. Варя только успела крепко сжать и губы и зубы. Это прикосновение чужих губ было омерзительным. Если бы не ощущение впившегося в кожу острия ножа, которое ввело её в ступор...

Оторвавшись от её губ после нескольких чертовски долгих секунд, "Мэнсон" убрал нож от её подбородка, сложил его и положил в карман, окинул Варю взглядом с головы до ног и, довольно улыбнувшись, сказал:

"До встречи, крошка! Счастливо!".

"Сделав ей ручкой", он спокойно пошёл прочь широкими шагами. Его приятели, опасливо озираясь по сторонам, поспешили за ним. Один из них тихо восклицал с идиотским смешком:

"Ну, ты даёшь, Мэнсон! Круто, блин! Реальный убийца!".

Они быстро перешли неширокую улицу и скрылись в ближайшей арке.

Варя бросилась к Кириллу, осторожно положила его безвольно тяжёлую голову себе на колени и попыталась закрыть своей ладошкой рану на его шее. Но разрез был слишком большим и глубоким, и кровь текла слишком обильно, стекая по шее Кирилла Варе на юбку и обтянутые светлыми колготками колени.

Варя без конца продолжала звать на помощь, глядя сквозь слёзы в глаза Кирилла, глядевшего на неё с абсолютным отчаяньем. Им обоим всё было ясно, и в этом был неисчерпаемый ужас.

Из глаз Кирилла тоже текли слёзы. Сквозь них он смотрел в такое дорогое ему лицо Вари, сознавая, что сейчас умрёт. И при этом в такое просто не могло вериться. Неужели вот так просто?! Хоп - и всё кончилось?! Но ведь он...

Варя продолжала пытаться зажать рану правой рукой, а левой гладила Кирилла по волосам - как ему очень нравилось - и всматривалась в его глаза, не желая упустить ни одного мгновения, пока они живые. Она перестала звать на помощь, сознавая, что уже слишком поздно, и, глядя Кириллу в глаза, говорила с нежностью:

"Я люблю тебя, слышишь? Ты мой любимый, славный мужчина, и мне с тобой было очень, очень хорошо. Я люблю тебя".

Она повторяла это снова и снова. Забывшись, Кирилл попытался что-то сказать. Варя почувствовала, как напряглось его горло и кровь слабыми толчками плеснулась по её ладони.

"Молчи! - воскликнула она с ужасом. - Я знаю, что ты меня любишь. Всю обожаешь. Я всё знаю. Мы ведь...".

И тут ей стало очевидно, что Кирилл умер. Из его глаз исчез взгляд. Они остались такими же, даже нельзя сказать, что они остекленели; в них просто уже не было чего-то, что делало их живыми. Варин крик отчаянья гулко отразился от стен арки, тут же исчезнув где-то у закруглённого потолка. А потом пространство арки заполнилось её рыданием, превращая его звучание во что-то не очень реальное.

Варя, заливаясь слезами, посмотрела в глаза Кирилла, которые, казалось, уже и не были его глазами. Она решила, что их нужно закрыть, и, наверное, хорошо, что это сделает именно она. Поскольку правая рука, всё ещё зажимающая рану на шее Кирилла, была вся в крови, пришлось делать это левой. Варя сначала попыталась закрыть ему глаза, проведя по ним всей ладонью - как это нередко показывают в кино, - но из этого ничего не получилось. Так что ей пришлось надавливать на веки Кирилла большим и указательным пальцами - сам этот процесс заставил её заплакать ещё сильней, поскольку в нём было что-то механическое - и опустила их вниз, рыдая от сознания, что это уже навсегда. А потом она, вытерев свои губы тыльной стороной ладони, как бы стирая поцелуй "Мэнсона", прижалась ими к ещё тёплым губам Кирилла, желая запомнить навсегда это ощущение.

Так она и сидела на асфальте, держа голову Кирилла на коленях и тихо плача, когда к арке подъехало такси. Водитель - большой бородатый мужчина - выскочил из машины, подбежал к ней и присел на корточки, за несколько мгновений оценив положение дел. Хорошо, что он не спросил "Что случилось?", а то бы у Вари началась истерика. Вместо этого он прикоснулся к её плечу своей большой рукой и спросил:

"Ты не ранена? На тебе кровь".

Варя отрицательно покачала головой:

"Это всё его".

Понимающе кивнув, мужчина поднялся на ноги, достал из кармана рубашки мобильник и набрал короткий номер. Выбравшийся из такси мужчина, слегка прихрамывая, подошёл поближе и с непроницаемым выражением лица посмотрел на Варю и Кирилла.

"Кто это сделал?", - спросил он, как бы и не ожидая ответа. Самое время для вопросов, заданных риторическим тоном.

Но Варя, всхлипнув, ответила:

"Один урод обкуренный, или обколотый, не знаю. Просто взял, и зарезал. Просто так". - У неё опять потекли слёзы.

"Сейчас полиция приедет. Сможешь его описать?", - спросил таксист.

Варя только утвердительно закивала головой, онемев от нового приступа плача.

А потом начали собираться люди. Мно-ого людей. Они подходили, смотрели, ужасались, сокрушённо покачивали головами. Где же они все были, когда она звала на помощь?! Варя, глядя на них сквозь слёзы, испытывала к ним ярую ненависть. Что смотрите, сволочи?! Впечатляет?! Будет о чём поговорить, знакомым рассказать! Жрите, суки! Набирайтесь впечатлений!

Потом прибежала тётя Галя и забрала у Вари Кирилла, снова обострив чувство потери. А ещё появилось чувство вины за то, что она жива и невредима, а Кирюша.... Очередной прилив плача. Теперь "за компанию". Уже не так раздирающе, но от этого ещё хуже.

Приехавшая полиция велела всем разойтись, добившись только того, что люди немного расступились, продолжая с интересом наблюдать за происходящим. Варе пришлось упокоиться, чтобы дать показания. Она рассказала о том, что произошло, как можно подробней описав "Мэнсона". Узнав, что известна кличка убийцы, пожилой майор оживился, решив, что это очень сильно увеличивает шансы его найти. Но молодой белобрысый лейтенант сокрушённо покачал головой.

"В чём дело, Паша?", - слегка нахмурившись, поинтересовался майор.

Лейтенант скривил губы в горькой усмешке:

"Вы не представляете, сколько в нашем городе этих "Мэнсонов"! Даже девки с такой кличкой есть. У этого урода поклонников, таких же уродов зачастую, - просто не меряно".

"С чего это у убийцы и маньяка развелось столько поклонников?", - продолжая хмуриться, спросил майор.

На этот раз лейтенант улыбнулся немного иначе, слегка снисходительно:

"Имеется в виду не Чарли Мэнсон, Валентин Николаевич, а Мерилин Мэнсон. Это такой музыкант (для меня - в кавычках), выступает всё время в гриме, культивирует уродство, что сейчас довольно модно".

"Это заметно", - скривил губы майор и вернулся к работе.

За время, пока она давала показания, Варя несколько успокоилась, и когда полиция занялась другим, а приехавшая "скорая" добавила суматохи, окончательно придав произошедшей трагедии какой-то будничный налёт, стало очевидно, что пора домой. Варя подошла к тёте Гале, измождёно стоявшей у стены, придерживаемая двумя женщинами, и попросила сообщить ей, когда будут похороны. Однако, увидев состояния матери Кирилла, она сказала, что завтра позвонит сама.

Выйдя из запачканной ужасом арки (а совсем недавно они ей так нравились; и целоваться в них...), Варя пошла по направлению к проспекту, где была нужная ей остановка. Вскоре её нагнало такси, и тот самый бородатый таксист спросил:

"Ты где живёшь?".

Не останавливаясь, а только слегка оглянувшись на таксиста, Варя ответила:

"На "Пасеке". В смысле - на Леонова".

"Садись, отвезу".

"У меня денег нет на такси", - ответила Варя внезапно вернувшимся к ней чисто девичьим тоном.

"Я тебя за десятку довезу. Десятка-то у тебя найдётся?".

Варя, наконец, остановилась и посмотрела на таксиста с усталым выражение, в котором явственно читалось "Ну что пристал?!". Спокойно выдержав её взгляд, таксист сказал убеждающим тоном:

"Послушай, ты вся в крови. Ты собираешься в таком виде ехать в автобусе? Садись, не глупи. Мне от тебя кроме десятки ничего не надо".

Варя только тут обратила внимание, что у неё вся юбка и колготки на коленях заляпаны уже запёкшейся кровью. А ещё две кровавые полосы на груди блузки. Решительно вздохнув, она села в машину.

"Хорошо, поехали. Леонова двадцать семь, пожалуйста".

Молча кивнув, таксист тронул машину с места.

Они поехали по нешироким улицам, застроенным домами с арками, а иногда даже с башенками с пустыми флагштоками. Варе подумалось, что ей очень нравилось гулять здесь с Кириллом, и вот теперь его нет, а всё остальное осталось, как ни в чём не бывало. По её лицу опять потекли слёзы.

Таксист молчал, и Варю это радовало. Она смотрела в окно сквозь слёзы, методично растирая слёзную влагу по щекам. Они пару раз свернули с одной улочки на другую и выехали на центральный проспект, как будто вынырнув из "кошмара в стиле ретро" в реальный мир сегодняшнего дня - яркий, шумный, полный жизни. А то, что одной из жизни уже нет, на нём никак не сказывалось. Ну, и как к нему после этого относиться?!

Внезапно ожила рация, заставив Варю вздрогнуть от неожиданности:

"Пятьдесят второй, ответь! Вить, заказ прими".

Таксист взял рацию, которая просто утонула в его руке, и ответил:

"Извини, Маш, я занят. Кстати, еду на левый берег, так что имей в виду".

"Ладно. Эй, ребята, кто там ближе к Красноармейской сто двенадцать?".

"Машуня, - раздался молодой весёлый голос, - это я, Николай Тринадцатый, диктуй адрес!".

"Твоё величество оглохло, что ли?! Я сказала - Красноармейская, сто двенадцать. Или тебе ещё квартиру и этаж сказать?".

"А подъезд какой?".

"Сказали, во дворе встретят. И судя по голосу - ты его не пропустишь".

"Пьяный, что ли?".

"В дымину".

"Эх, будем надеяться, что он мне машину не заблюёт".

Так они и проделали весь путь в молчании, иногда прерываемом оживлёнными переговорами по рации. Судя по всему, диспетчер в этот день была в хорошем настроении - её диалоги с водителями просто искрились юмором и живостью. Варе даже невольно подумалось, что, наверное, эта девушка (судя по голосу - диспетчер была молода) провела отличную ночь с любимым человеком, и теперь просто излучает радость даже по радиоволнам. И всё это очень сильно диссонировало с её личными переживаниями, провоцируя внутри у Вари что-то типа борьбы одной реальности с другой. А в итоге обе эти реальности приобретали нереальный оттенок, теряя почти всю свою значимость.

Но когда они въехали на улицы "Пасеки", Варя уже почти полностью пришла в себя. Знакомые с детства улицы взболтнули в ней ощущение дома, а дома надо было быть.... Варя окончательно взяла себя в руки, старательно вытерев нашедшимся вдруг в кармане юбки носовым платком свои влажные щёки и глаза. Ведь ей ещё предстояло объяснять "предкиням", почему она в крови. А перед ними никаких слёз!

Когда они подъехали к указанному Варей подъезду, она протянула водителю две мятые десятки, найденные ею в кармане юбки.

"Я же сказал - десятка", - сказал таксист чуть укоряющим тоном.

"Не выпендривайтесь, - тихо попросила Варя, слабо улыбнувшись, и добавила: - Спасибо большое".

Она открыла дверь и уже собиралась вылезти из машины, когда почувствовала на своём плече его руку. Она вздрогнула, обернулась к водителю и встретилась с его явно печальным взглядом.

"Мне жаль, что я слишком поздно приехал, - сказал он совсем тихо, - мне очень жаль".

Варя невольно повела плечами и слабо усмехнулась:

"Там поблизости была уйма людей, но никто не обратил внимания на крики какой-то девки. А вы не можете поспеть повсюду. Ещё раз, большое спасибо". - Варя захлопнула дверцу машины и пошла к подъездной двери.

Когда она поднималась по лестнице, ей пришло в голову, что осталось совсем не долго до того момента, когда бабка узнает, что Кирилл мёртв. Её это, наверняка, в тайне, порадует - ведь её внучка больше не будет встречаться с этим дефективным.... Интересно, когда она попытается узнать, успела ли Варя потерять девственность с этим..., или нет? Эти мысли позволили Варе окончательно собраться перед тем, как позвонить в свою дверь.

Дверь открыла мать и, разглядев кровь на Варе только когда она зашла из подъездного сумерка в освещённую прихожую, чуть вскрикнула от испуга, прижав пальцы правой руки ко рту.

"Не волнуйся, - неестественно спокойно сказала Варя, - это не моя кровь. Это всё - Кирюшкина".

"Что случилось?!", - изумлённо спросила Любовь Сергеевна.

"Его зарезали".

"Как?!".

"А вот так. Просто перерезали горло, и все дела". - Тон Вари был настолько спокоен, что Любовь Сергеевна с трудом могла поверить её словам.

"Где это произошло?", - поинтересовалась Валентина Григорьевна, стоя в двери, ведущей из прихожей в проход на кухню, одновременно являющимся этаким арочным проходом в зал.

"В арке его же дома, - ответила Варя, снимая туфли и не глядя на бабку. - Он меня проводить пошёл, до остановки".

"А с тобой они ничего не сделали?", - взволновано поинтересовалась мать.

"Нет, - отрицательно мотнула головой Варя, - им хватило одного перерезанного горла".

"Сколько их было?", - спросила Валентина Григорьевна.

"Трое. Но действовал один. Тварь с зелёным гребешком!". - Последние слова Варя выпалила со злостью, но тут же заставила себя успокоиться.

"С гребешком?! - удивлённо переспросила Любовь Сергеевна. - Панк что ли?".

"Вроде того. Отморозок сраный! Слушай, мне надо ванну принять", - не глядя ни на кого, сказала Варя и зашла в ванную.

Любовь Сергеевна встала в открытых дверях ванной, наблюдая, как дочь снимает с себя окровавленную одежду. Увидев, что колготки и трусы дочери, кажется, в полном порядке, она окончательно успокоилась и сказала:

"Ты только дверь не закрывай, ладно?".

Взглянув на мать и поняв, что та имеет в виду, Варя согласно кивнула:

"Ладно. Я, правда, просто ванну приму".

"А полиция там была?", - поинтересовалась Валентина Григорьевна из-за спины дочери.

"И полиция была, - спокойно ответила Варя, снимая нижнее бельё, - и народу куча набралось. Толку-то? Помер Кирилка". - Последние слова она произнесла уже стоя голышом и глядя в глаза бабки.

Заметив, что бабка собирается что-то сказать, Варя повернулась спиной к "предкиням", заткнула сток ванной пробкой и включила воду посильней.

"Закройте дверь, пожалуйста", - попросила она не оборачиваясь, наклонившись над ванной и водя рукой в наполняющей ванну воде.

Любовь Сергеевна, молча кивнув не ясно кому, попятилась назад, подтолкнув спиной стоящую сзади мать, и осторожно прикрыла дверь ванной, будто боясь хлопнуть ею и разбудить кого-нибудь. Или что-нибудь.

Потом они обе прошли в большую комнату. Заметив, что мать собирается что-то сказать, Любовь Сергеевна отрицательно покачала головой:

"Не говори ничего".

"Мне уже и слова сказать нельзя?!", - тихо возмутилась Валентина Григорьевна.

"Не надо, мам!", - обречённо поморщилась Любовь Сергеевна.

"А мне всё-таки интересно - успела ли твоя доченька поебаться с этим заикой?!".

"А это - не наше с тобой дело! - выпалила Любовь Сергеевна злым полушёпотом. - И вообще, перестань лезть в нашу с ней личную жизнь! Хватит уже! Мы с ней обе - уже взрослые люди, и нечего нам указывать, как жить! И заткнись хотя бы на сегодня. У девчонки на глазах её парня - её первую любовь, между прочим - зарезали, он, наверное, умер у неё на руках, а ты...". - Недоговорив, Любовь Сергеевна махнула рукой и ушла на кухню, чтобы только куда-нибудь уйти, встала там у окна, глядя во двор и прислушиваясь к звуку льющейся воды, доносящемуся из ванной. Вскоре этот звук затих, и стало ясно, что Варя закрыла краны и забралась в ванну.

Вода оказалась слегка горячей, так что всё тело Вари моментально покрылось мурашками. Осторожно погрузившись в воду по самую шею, Варя подождала, пока тело привыкнет к температуре воды и расслабится. Она хотела просто полежать в слегка повышенном тепле.

Вообще-то, если бы не кровь Кирилла, необходимости принимать ванну не было - не прошло и трёх часов, как она привела себя в порядок после секса с Кириллом, выпроводив его из ванной, куда он пытался игриво заглянуть. Странно, но даже после всего того, что между ними было, она не хотела, чтобы он видел, как она подмывается. Да и он, зная её буквально всю, никогда не упускал возможности подглядеть за ней. Сейчас это казалось таким...

Чтобы отвлечься от вновь обостряющейся печали, Варя принялась тереть ладонями свои ляжки, на которых запеклась кровь Кирилла. Она делала это не с брезгливостью, а просто потому, что это надо было сделать; не оставлять же это "на память". Легко оттерев ноги, Варя, почти машинально, потёрла руки до плеч, немного шею и грудь. Когда руки, пройдясь по бокам, автоматически потёрли в выбритых подмышках, Варя всё-таки всхлипнула. Ей вспомнилось, что, к её большому удивлению, Кириллу нравилось, как у неё пахнет подмышками. Ему нравилось зарываться туда носом и замирать, блаженно сопя. Она считала это немного глупым, но великодушно позволяла ему это чудачество. Он утверждал, что она замечательно пахнет. Он так обожал её всю, что не брезговал ничем в ней. Впрочем, это было взаимно.

Правда, в его волосатые подмышки она носом не лазила. Но что касалось остального его тела.... Она его любила. Хотя, прошлым летом, в самую жару, она попыталась уговорить его побрить подмышки, убеждая его, что так будет легче, но он наотрез отказался. Она ещё немного поиздевалась над ним, "пройдясь" насчёт того, что придаёт такое значение волосам на своём теле, при том, что у него ещё нет приличных усов (пушок, который он только-только начал брить - ни в счёт), не говоря уже о бороде. Сама-то она брила подмышки и ноги с четырнадцати лет, так что могла похвастаться, что владеет бритвой лучше его. Между прочим, он очень удивился, когда узнал, что она уже бреет ноги. Пришлось объяснить, что нет ничего хорошего, когда волосы, пусть даже светлые, торчат сквозь колготки; да и вообще - зачем ей, да и ему её, волосатые ноги?

Всё это вспоминалось Варе как бы само собой при взгляде на своё тело. Пару раз она немного спускала поостывшую воду и добавляла горячей. Наконец, почувствовав, что ей больше не хочется лежать в воде, она вылезла из ванны, не спеша вытерлась полотенцем и надела свой оранжевый махровый халат прямо на голое тело.

Выйдя из ванной, Варя прошла на кухню, где была мать, и расслабленно опустилась на табуретку.

"Есть хочешь?", - спросила Любовь Сергеевна.

"Нет, - ответила Варя, чуть шевельнув головой в намёке на отрицание, - нас тётя Галя хорошо накормила перед уходом. Я бы просто чая выпила".

Понимающе кивнув, Любовь Сергеевна налила дочери бокал чая из подогретого заранее, на всякий случай, чайника. Поставив бокал перед Варей, Любовь Сергеевна села напротив её. Размешивая сахар и не отрывая взгляда от бокала, Варя тихо заговорила:

"Я знаю, что вас волнует, так что давайте разберёмся с этим прямо сейчас. Прежде всего, вас, конечно, интересует, не успела ли я потерять девственность, не так ли? - Она мельком взглянула на мать и утвердительно кивнула: - Успела. И ничуть не жалею об этом. Что касается, не "залетела" ли я часом - нет, не "залетела". "Отсочилась" четыре дня назад, так что.... И давайте закончим на этом разговоры; по крайней мере, на ближайшее время".

"Да нет, нам есть, о чём поговорить!", - вызывающе произнесла Валентина Григорьевна, которая, конечно, прислушивалась из комнаты к словам внучки, и теперь стояла у двери на кухню, за Вариной спиной.

"Не о чем говорить, я сказала, - спокойно сказала Варя, не оборачиваясь к бабке. - Можешь считать меня потаскухой, б....ю, которая вовсю трахалась с парнем, делала ему минет, и предоставляла всё своё тело в полное его распоряжение, но держи это мнение при себе. Меня оно не волнует ни в малейшей степени. А теперь сделай милость - оставь меня в покое".

"Да ты...!", - начала было Валентина Григорьевна.

"Хватит, мама!", - воскликнула Любовь Сергеевна, звонко шлёпнув ладонью по столу.

Она быстро встала из-за стола и решительно вышла из кухни, закрыв за собой дверь и буквально вытолкнув свою мать в комнату, чуть ли не принудительно усадив её на диван и одарив её искренне злым взглядом. Такой взгляд, тем более от родной дочери, был совершенно непривычен для старой учительницы, так что она по-настоящему растерялась и даже смутилась.

Варя ещё довольно долго сидела на кухне, за закрытой дверью, прихлёбывая сладкий тёплый чай и вытирая одиночные слёзы.

- - - - - -

Похороны Кирилла состоялись через два дня. Варей всё воспринималось если не как сон, то как нечто, подёрнутое пеленой нереальности. Когда она вошла в его двор, в глаза сразу бросилась крышка от гроба, стоящая у подъезда, где собралось немало людей.

Когда Варя зашла в траурный зал, она увидела стоящий на постаменте гроб, а рядом стояли несколько стульев, на которых сидели тётя Галя и ещё какие-то женщины. Вид Кирилла в гробу непреодолимо заставил Варю заплакать. Одна из женщин встала со стула и усадила на него Варю.

Кирилл был одет в свой новый костюм и рубашку с галстуком; так что разрез на шее, наверняка зашитый, не был виден. Варя никогда не видела Кирилла в костюме "живьём" (сарказм что ли?); только на фотографиях с выпускного, к которому ему этот костюм и купили. Тогда она заметила себе, что в костюме он смотрится как-то иначе, и ей он, всё-таки, больше нравится в "обычном" виде. Сейчас можно было подумать, что тогда она как-то предчувствовала недоброе, связанное с этим костюмом; но это была бы глупая "подгонка" одного обстоятельства к другому. Ничего она не предчувствовала.

Потом был вынос гроба, дорога на кладбище, путь по кладбищу. И всё это в слёзном тумане. На кладбище уже дожидалась готовая могила. Готовая. Этакая безобразно преувеличенная пасть, готовая поглотить то, что ей отдадут. Прямо "в упаковке". Омерзительно! Ужасно, когда любимый человек вдруг превращается в нечто "упакованное для поглощения".

А потом было самое страшное - последние моменты. От осознания того, что сейчас буквально всё в последний раз хотелось вопить. Нет, Варя не рыдала "в голос", не бросалась на гроб; она просто долго поцеловала холодные губы Кирилла и очень-очень тихо прошептала то, что касалось только их двоих. Но когда гроб закрывали крышкой, навсегда скрывая... ЕГО, Варе пришлось зажать рот обеими руками, чтобы не закричать.

В звуке, с которым земля падала на крышку гроба, было что-то противно деловое и спокойное. Такое не могло быть связано с человеком. Даже с мёртвым человеком. А ещё эта смесь из знания и неверия. Тело в ящик, ящик в землю, земля с горкой. Ты знаешь, что так оно и есть, но какая-то часть твоего мозга отказывается в это верить. Но реальности плевать, веришь ты в неё или нет - она просто есть, какая есть.

Поминки проходили в столовой, где работала тётя Галя. Народу было довольно много. Варя никогда раньше не пила столько водки. Да ещё из стакана. Ей пришлось напрячься, чтобы выпить две, обязательные, довольно приличные дозы. Варя постаралась закусить их получше, чтобы её не развезло с непривычки.

Постепенно поминки становились всё шумнее, и Варя решила, что ей пора уходить. Встав из-за стола, она пару секунд поанализировала, насколько сказывается на ней опьянение, и пошла к родителям Кирилла, чтобы попрощаться.

Дядя Олег, суетливо встав со стула, сначала поцеловал её в лоб, а потом, словно решившись, порывисто обнял её, крепко прижав к себе и погладив её по голове. Тётя Галя, взяв Варю за локоть, отвела в сторону и, испытующе глядя на неё заплаканными глазами, спросила:

"Вы с Кирюшей...?". - Она недоговорила, вопрошающим взглядом глядя на Варю.

Поняв, что имеется в виду, Варя утвердительно кивнула:

"Да. И всё было здорово. Он был замечательным. Я его... и сейчас люблю".

"Спасибо тебе", - сказала Галина, улыбнувшись сквозь слёзы, нежно погладила Варю по щеке, которая вновь становилась влажной, и быстро пошла к своему месту.

Выйдя на улицу, Варя глубоко вздохнула, огляделась по сторонам - окружающий мир (чтоб его!) равнодушно занимал своё место, никак не реагируя на горе конкретного человека. Варя не знала точно, каким транспортом ей можно доехать отсюда до дома, и выяснять это ей как-то не хотелось. Да и домой ей не хотелось. К тому же, несмотря на внутренние ощущения - некоторая истощённость и усталость, - день ещё был в самом разгаре. Так что Варя решила идти до дома пешком. Ну и что с того, что это через полгорода?! Куда ей теперь спешить? И она пошла по тротуару неспешным шагом.

До своего двора она дошла только к вечеру. Её ноги довольно сильно устали, а хмель выветрился из головы ещё тогда, когда она с полчаса стояла на мосту, глядя на ребристую воду реки. Мысль о том, чтобы взять сейчас и прыгнуть в воду, вызвала у неё только кривую ухмылку, потому что она точно знала, что ничего такого делать не хочет.

По пути несколько раз, в основном на "родном" берегу, к ней подруливали машины, водители которых игриво предлагали подвезти. Один раз её напрямую спросили в духе "Почём вы девушки красивых любите?!". Если другим она просто холодно говорила "Спасибо, не надо", то этого разбитного "рубаху-парня" она от души послала на все весёлые буквы, нехило отведя душу в довольно громком мате. Неужели она и правда похожа на проститутку?! Или девушка, одиноко шагающая по тротуару, неизбежно ассоциируется с проституткой? Или это у здешних тротуаров репутация такая?

Войдя в свой двор, Варя, не желая идти домой, села на скамейку, стоящую у игровой площадки, спиной к своим окнам и облегчённо вытянула ноги. К её радости, никого из знакомых во дворе не было (все на полную катушку отгуливают последние летние денёчки), так что можно было просто посидеть, отвлекаясь от неизбежных мыслей беспамятно наблюдая за дворовой жизнью.

Ну, вот и всё. И так гнобило ощущение пустоты в тех многочисленных, как оказалось, местах её... - души? - да нет, в тех частях её самой, которые совсем недавно занимал Кирилл. Паршиво, наверное, но сознание того, что он умер, независимо от Вариной воли, удалило то, чем её наполняла их любовь. Осталась только память. Но этого было так мало.

Хорошо, что через два дня начинаются занятия в колледже. Хоть будет чем отвлечься. Надо будет ещё чем-нибудь заняться. Чем? Не важно. Лишь бы заполнить пустоту. И надо, чтобы это не было слишком пустым - это как с голодом, который можно, конечно, заглушить и воздушной кукурузой, но вот утолять его надо чем-то посерьёзней. Ладно, там видно будет.

Детей на игровой площадке было немного, так что каждый звонкий выкрик кого-нибудь из них привлекал к себе внимание, прерывая выстраивающийся было мысленный поток. Вот и ладненько. Правда, при этом в мозгу сразу пробивались роднички других мыслей. Так Варе вдруг подумалось, что она так и не сподобилась за два года выяснить, откуда Кирилл узнал значение тех французских слов, которую она выпалила, когда они.... И тут же, как по цепной реакции, ей вспомнилось то, что предшествовало этой фразе, и снова потекли слёзы. Эти чёртовы слёзы когда-нибудь заканчиваются?!

За слезами она не сразу обратила внимание, как, покинув песочницу, к ней подошёл белобрысый мальчишка лет пяти. Заметив, что на неё смотрят голубые детские глазёнки, Варя быстро взяла себя в руки и поспешно принялась вытирать лицо. Увидев, что на него обратили, наконец, внимание, мальчонка робко спросил:

"Ты почему плачешь?".

"Мне плохо, - честно ответила Варя. - У меня большое горе случилось".

"Какое?", - поинтересовался мальчик.

"Это мой секрет, - совсем слабо улыбнулась Варя. - Знаешь, у женщин есть секреты, и от некоторых они плачут".

"Знаю, - как-то обречённо кивнул мальчишка. - У мамы тоже есть такие".

Потом, будто решившись, он приблизился ещё на пару шагов и осторожно положил свою ручонку на обтянутое чёрными колготками колено Вари.

"Но хватит плакать, ладно. А то ты станешь некласивой".

"А ты думаешь, что я красивая?", - спросила Варя, улыбнувшись уже шире и искренней.

"Да", - ответил мальчишка, немного смутившись и опустив глаза к её коленке, на которой всё ещё держал руку.

Варя наклонилась вперёд и нежно погладила мальчишку по светлым волосам. В отличии от некоторых других пацанов, этот не стал раздражённо отдёргивать голову; ему явно нравилось, когда его гладили по голове. Между прочим, Кирилл был из той же "породы". На этот раз мысль о Кирилле не вызвала желания заплакать. Варя только всхлипно вздохнула. Проведя кончиками пальцев по мягкой щёчке мальчишки, она сказала:

"Спасибо за комплемент, юный джентльмен! Я постараюсь больше не плакать. По крайней мере, перед теми, кто способен оценить мою внешность. Хорошо?".

"Ладно", - кивнув, согласился мальчишка, робко погладил её по коленке, и побежал к качелям.

Смешно, наверное, но Варю, которая никогда не считала себя красивой (а в детстве мнила себя просто уродиной), согрели и утешили слова маленького мальчика. Они, конечно, не могли сравниться с тем, как на неё смотрел Кирилл, но у них было что-то общее. Может быть, искренность? В любом случае, когда уже заметно стемнело и Варя пошла домой, ощущаемая ею пустота была разбавлена некоторым покоем.

* * *

Люди. Они появляются с одной стороны твоего бокового зрения, потом "входят в фокус", а затем исчезают с другой стороны бокового зрения. И всё это очень быстро и бесследно. Правда, иногда твой взгляд "цепляется" за кого-нибудь и какое-то время следует за ним (чаще - за ней, вообще-то, если ты нормальный мужик), внося в твоё бытиё мимолётное изменение. Чаще всего, мимолётное. Но это вскоре проходит. Мимо.

У таксистов, однако, несколько иные взаимоотношения с незнакомыми людьми. Тут одним зрением дело не обходится - тут ещё и другие чувства бывают включены. Обоняние, например. И ладно, если это - женщина с хорошими духами, или девушка с духами по проще (впрочем - когда как), чей запах приукрашает сознание того, кто является носительницей этого запаха. Но это могут быть и смердящие перегаром и табаком мужики, которые именно в таком состоянии склонны не закрывать рот, как будто специально норовя побольше надышать, сиречь насмердеть, в машине своим кислотно замешанным дыханием. Хотя, нередко попадаются и женщины, дышащие перегаром, который они тщетно пытаются заглушить, чаще всего (если пытаются, конечно), какой-нибудь едко пахнувшей жвачкой, делая всё ещё хуже.

Именно таких двух довольно пьяных... бабёнок, всё-таки, Виктору и пришлось отвозить на окраину города. Сначала он немного удивился, что они пьяны в такой довольно ранний вечер, но потом вспомнил, что сегодня пятница - "короткий день", в который нередко находится, что отметить; хотя бы и саму пятницу.

Клиентки были именно "бабёнками" - явно за сорок, но ещё "очень даже ничего"; некоторая полнота их не портила, а наоборот - добавляла зримой (и, наверное, осязаемой) весомости их женственности. Их лица были не так уж тронуты возрастом, но было бы ещё лучше, если бы они были поменьше тронуты макияжем и опьянением.

Слегка пыхтя забравшись в машину, они, шурша, разместились поудобнее, обменялись молчаливым мнением о водителе - кажется, они даже успели обсудить его, обменявшись взглядами, - и сказали, куда их отвезти. Ехать надо было, по сути, в пригородный посёлок, который постепенно стал частью города, перестав быть одним, но не став, однако, другим. Просто однажды городская улица продолжилась, подмяв под свой гладкий асфальт улицу посёлка, но такой связи с городом отнюдь недостаточно, чтобы стать его полноценной частью.

Высадив бабёнок у большого частного дома и получив с них по-пьяному щедрую плату (он давно перестал пытаться "соблюдать приличия" и не брать лишнего, слабо споря с клиентами), Виктор проехал немного дальше в поисках более удобного места для разворота. К тому же, он никогда ещё здесь не был, так что ему было интересно осмотреться в незнакомом месте. Хотя он подозревал, что этот пригород мало чем отличается от ему подобных. Но то, что он вдруг увидел, заставило его даже затормозить.

Это был дом. Двухэтажный дом, сложенный из почерневших брёвен, прорезанными довольно большими окнами, с крышей, покрытой чёрным, будто в цвет брёвнам, рубероидом. На втором этаже, за облезлыми оконными рамами, когда-то покрашенными в голубой цвет, виднелись тюлевые шторы, которые казались несколько неподходящими к окнам со ставнями. Занавески на окнах первого этажа казались более естественными.

Виктор не сразу понял, что такого необычного ему увиделось в этом доме. Потом до него дошло - дом отличался от других тем, что был больше в вышину, чем в ширину; этакий параллелепипед, поставленный на меньшую грань. А ещё он стоял заметно ниже уровня дороги, поэтому было очевидно, что если смотреть из окна первого этажа - взгляд будет на уровне полотна дороги, а то и ниже - будет утыкаться в заросший пыльной травой перемешанной с гравием скос дороги. И чёрный цвет брёвен только усугублял унылое впечатление, производимое домом.

Через дорогу от дома, немного наискосок, располагался церковный "новострой": не до конца оштукатуренные белым стены, пять небольших куполов - голубых, с сусальными звёздами, - и довольно большой "двор", ещё заполненный признаками стройки. По контрасту с достаточно высокой и светлой церковью, чёрный дом казался ещё более мрачным. Виктор, как человек неверующий, не смотрел на церкви, как на что-то "духовно" светлое, и не видел в этом доме ничего тёмного, кроме стен и крыши. Он просто видел дом, который, наверное, считался когда-то очень добротным и значительным, по сравнению с соседними домами, но теперь больше подходил под музейный экспонат, в котором, как ни странно, продолжали жить люди.

Именно мысль о том, что в этом доме живут современные ему люди, заставила Виктора, почему-то, слегка передёрнуться. На его взгляд, это было даже более неестественно, чем жить в полудомах-полубараках сороковых годов прошлого века, которых ещё так много на другом берегу.

Словно в подтверждение его мнения, из дома во двор, а потом и на улицу, выбежала девчонка лет тринадцати-четырнадцати, в ярко-красных "велосипедках" и футболке с ярким рисунком. Абсолютно современная, скорее всего, девчонка в совершенно устаревшем окружении. Виктору подумалось, что очень скоро эта девчонка поймёт, что привычный ей мирок, в котором она провела своё детство, очень сильно отличается от остального мира. И ей захочется "туда". И, может быть, не важно куда "туда", главное - отсюда. А ведь в таком случае, это самое "там" может оказаться...

Его размышления прервало появление на довольно высоком, но узком, крыльце дома девушки, или молодой женщины - определить было трудно, да и не обязательно, чей внешний облик никак не вязался с домом, из которого она вышла. Она спокойно, хоть и была на высоких каблуках, спустилась с крыльца, прошла по протоптанной среди невысокой травы дорожке (по такой только в калошах топать) к калитке, выйдя из неё, что-то, явно повелительным тоном, сказала девчонке в "велосипедках", и пошла к автобусной остановке через дорогу.

Появление девушки заставило Виктора как бы очнуться, вернуться в реальность и осознать, что он уже чёрт-те сколько бессмысленно простаивает, забыв о работе из-за каких-то, довольно нелепых, по большому счёту, впечатлений. Тронув с места, он тут же развернулся в обратном направлении прямо напротив остановки. Никто из находящихся на остановке трёх человек не выразил желания воспользоваться его услугами. И это выглядело естественно. Они только проводили взглядом такси, которое, неизвестно чего ожидая, простояло тут несколько минут.

Виктор ехал обратно в город с каким-то новым, незнакомым и не очень приятным, ощущением. В нём было что-то от сонливости, но такой, которая охватывает только сознание, оставляя моторные функции мозга и тела в полном порядке. Паршивое состояние. Особенно, когда ты за рулём. Так недолго и "навернуться".

Из этого состояния Виктора чуть-чуть выдернуло шипение рации:

"Пятьдесят второй! Витюша, ты где, ответь?!".

"Я здесь, тётя Валя".

"Где это "здесь", собственно?".

"На "Кузнечной", у мясокомбината".

"Тогда дуй на Тюленина двадцать семь. Им там надо аж в Кедровый бор".

"Понятно. Уже в пути".

Притормозив, Виктор хлебнул "Аква Минерале" из литровой бутылки, после чего поехал по адресу. Появившаяся цель несколько вернула ему ощущение реальности, отогнав противное чувство полусна.

* * *

Ксению убили. Аркадий уверился в этом, как только увидел новых хозяев соседней квартиры. По его убеждению, такие все из себя "крутые" жлобы не стали бы платить немалые деньги, которых стоила эта квартира, какой-то запитой поблядушке; гораздо проще было её убить, а квартиру оформить на себя по фальшивым документам. Судя по информации в СМИ - размах деятельности "чёрных риэлторов" был огромен. Так что в том, что случилось именно так, Аркадий был убеждён на сто процентов.

Впрочем, эта убеждённость ни к чему его не побуждала. А что прикажете делать? Да и какое ему до этого дело, собственно? Ну, переспал он однажды с этой... бабёнкой, и что с того?! Это что, обязывает его сейчас кинуться выяснять её судьбу? Как? А главное - зачем? В конце концов, его уверенность в её убийстве основана только на его чёрт-те откуда взявшихся выводах. Быть может, на самом деле всё совсем не так. Да и своих проблем у него хватает.

А проблемы его попахивали паршивостью. У него постепенно, почти незаметно, начали "отключаться" ноги. Особенно левая, на которую он хромал всю жизнь. Эта долбанная конечность регулярно начинала мёрзнуть как бы изнутри. Противное ощущение. Особенно летом. Представьте - кругом жара под тридцать, а ты ощущаешь, что у тебя мёрзнет нога. В голову так и лезет образ старика, сидящего летом на своей завалинке в валенках. Перекоситься в кривой ухмылке.

А сейчас была осень. Без трёх недель зима. Было омерзительно - забравшись под одеяло, инстинктивно желая поскорей согреться, продолжать ощущать холод в ногах, даже когда тело уже согрелось. Хоть грелку покупай, ей-богу! Как паскудно!

Но купить ему пришлось трость, поскольку хромота увеличилась настолько, что ему теперь требовалась опора, чтобы не упасть, когда его, из-за хромоты, поведёт в сторону. А может, у него ещё и вестибулярный аппарат начал барахлить? А чёрт его знает! Как бы то ни было, он купил большую тяжёлую трость из настоящего дерева в одном из дорогих магазинов на центральном проспекте. Оказалось, что не так уж просто пользоваться тростью с толком; ему понадобилось немало времени, чтобы научиться эффективно использовать трость.

И теперь он просто заставлял себя через каждые два дня выходить на улицу "для променада". В конце концов, надо было просто ходить в магазин за продуктами; и он специально покупал немного, чтобы вскоре снова надо было идти в магазин. Но покупки он делал только после того, как полтора-два часа прогуливался по улицам.

Эти слякотные, холодные улицы. Стояло самое отвратительное время года. По ночам выпадал снег, и было что-то умиротворяющее в его белизне; нравилась человеку зима или нет, но простыни белого снега ознаменовывали собой какую-то определённость. "Наконец-то!". Но днём всё это превращалось - людьми, машинами, или уже такими раздражающе ненужными оттепелями - в противную грязь и жижу. От этого невольно хотелось сильных морозов - пусть уж лучше холодно, но зато стабильно. Человеку спокойней в стабильности, даже если эта стабильность не очень-то приятна.

И хотя настоящая зима ещё не наступила, мир воспринимался Аркадием по-зимнему опустевшим. Даже если людей на улицах было довольно много, казалось, что они как-то не очень присутствуют - они как бы были не совсем здесь. Чушь, конечно, но избавиться от этого ощущения у Аркадия не получалось. Может быть, всё дело в осенне-зимнем гардеробе людей? "Упакованные" люди, сберегая таким образом своё тепло для себя, кажутся менее живыми. Хотя, усмехался про себя Аркадий, можно подумать, что в летнее время они только так делились своим теплом с тобой.

Да и не хотелось ему уже никакого тепла, сиречь интимности. Он уже несколько месяцев не посещал "интим-салоны", и никакого желания к этому не испытывал. Ему опостылели проститутки с их чисто механическими действиями. Они отбили у него даже желание давать им в рот. Ну, возьмут, и что? Для них же это как... скажем, постирать. Делают, потому что надо. Вот и чувствуй себя грязными трусами! Не хотелось.

Ему вообще ничего не хотелось. И это человеку, который мог себе позволить практически всё, что угодно. И дело тут не в пресыщении; да и не в том, что "не всё можно купить за деньги". Отсутствие всяческих желаний - вот что опустошало его самоощущение.

Помнится, одно время, после хороших результатов от операции соседской девчушки, на которую он дал денег, он, кажется, ощущал нечто похожее на отцовские чувства. Но потом это ушло. Иринка всё подрастала - а он замечал это только эпизодически, так сказать, "постфактум", - и всё меньше напоминала ту болезненного вида девочку, которой он когда-то помог. И уже не имело никакого значения, что если бы не его помощь - она не была бы такой, как сейчас. Ну, не получалось у него гордиться однажды совершённым поступком.

Но и к тому, чтобы "совершать" ещё что-нибудь этакое, из разряда "благородного", он не стремился. На кой чёрт это всё надо?! Ради самомнения? "Творить добро" ради того, чтобы ощущать себя "хорошим", "добрым"? И на хрен не надо! По крайней мере, ему. Он уже смирился с тем, что после него ничего, и никого, не останется. Он просто проживал свою абсолютно бессмысленную жизнь, поскольку и желания покончить с ней он тоже не испытывал.

Вообще-то, по поводу самоубийства у него было особое мнение: его отец-алкоголик, допившись "до чертей", в конце концов повесился; а поскольку Аркадию по жизни было "заподло" что-либо повторять за этим конченным алкашом - путь самоубийцы был ему заказан. Железная "отмазка", чтобы не кончать с собой - не потому, что кишка тонка, а из-за протестного убеждения "выходца из неблагополучной семьи". А ещё, чтобы не давать кому-нибудь повод, немного погодя, порассуждать с умным видом о том, что "вот что значит наследственность, что ни говорите, - отец повесился, и сын туда же!". Хрен им!

Хотя, если опомниться, никаких "их" не существует. И если он, скажем, завтра повесится, это обнаружится только тогда, когда вся лестничная площадка (плюс лестничный пролёт вниз и два лестничных пролёта вверх) не провоняет трупным запахом. Тогда соседи вызовут полицию, полиция вызовет "службу спасения", они вскроют дверь и с отвращением обнаружат его разлагающийся труп. Возможно, это всё даже покажут в программе местных криминальных новостей, в сопровождении слегка недоумённого комментария: а по какой причине, собственно?!

А действительно, с какого такого перепуга?! С чего бы состоятельному (в финансовом смысле) человеку без каких-либо жизненных проблем кончать жизнь самоубийством? Психологические проблемы, к гадалке не ходить. Наверняка, так и было бы решено, причём довольно быстро и с противно умудрённым видом; людям так нравится осознавать себя "секущими" в психологии. Они же никогда не признают, что отвести человека от жизни может просто ощущение пустоты. Слишком уж это неконкретно, и как-то... упрощённо, что ли. Нет, с человеком всегда всё куда сложней, ведь он... человек. Чушь собачья! Человек - достаточно примитивное существо, и лучше бы ему обходиться простыми понятиями и решениями. А то даже элементарная данность может завести его чёрт-те куда. А если данность не элементарная?

Его всё чаще одолевала злоба. Злоба, иногда перерастающая в ненависть, а потом стекающая обратно в злобу, иногда увядающая до простой раздражительности, чтобы потом снова.... И всё это без особых на то причин. Ну ладно, когда там новые хозяева соседней квартиры "достают" тебя долгим ремонтом - звук перфоратора, вибрирующий в стенах, может взбесить кого угодно. Но когда, идя по улице, вдруг начинаешь испытывать ненависть к встречающимся по дороге людям, не имея на то никаких видимых причин, - это уже что-то ненормальное. Вот с чего всё это?!

Казалось бы, ну, что плохого сделали тебе все эти люди?! Но тут же выпячивается зловредная мыслишка, что иногда достаточно того, что люди вообще ничего тебе не делают и никак к тебе не относятся. Вот и ответ? Похоже. ОДИНОЧЕСТВО. Одиночество как данность, которая существует, потому что так сложилось; или не сложилось, если точнее выражаться. Чья здесь вина? А ничья!

Есть вещи, которые образуются как бы сами собой из такого множества мелких составляющих, что определить основную причину просто невозможно. Это как переполненный мусорный контейнер. Кто виноват в том, что мусора в контейнере уже столько, что он вываливается через края, и отдельные части мусора на земле смотрятся ещё омерзительней, чем выпирающая из контейнера куча? Конечно, сам собой напрашивается ответ, что виноват тот, кто вовремя не опорожняет этот гадкий контейнер. А главное - есть на кого конкретно попенять. Но если копнуть глубже, может оказаться, что, на самом деле, контейнер очищается строго, когда положено, и всё дело в том, что люди выбрасывают слишком много мусора. Тут может последовать довод, что с людей взимается плата за вывоз их мусора, и они имеют право.... И так далее, до визга и хрипоты. И никакой однозначности и конкретности тут никогда не будет найдено.

Так вот, похоже, что одиночество - это такой омерзительно переполненный мусорный контейнер, с которым вообще некому управляться. Это воняет, вызывает отвращение, злобное отчаянье (или отчаянную злобу) от бессилия сделать с этим хоть что-нибудь. И всё это - твоё персональное, твой сраный "эксклюзив"! И тут появляется идейка с претензией на доводы адвоката - ну ладно, контейнер персонально мой; но не может быть, что мусор, которым он переполнен, - тоже весь мой! А значит - какие-то сволочи присподобились засерать МОЮ мусорку! Вот суки!

Суки! Проходящие мимо, не обращающие внимания, или старающиеся не обратить внимания на хромого с тростью. Корректность и всё такое, мать их! И всё... все мимо, мимо. И дело не в том, что ему хотелось, чтобы на него обращали внимание: какая разница, как - заметив или не заметив - кто-то проходит мимо тебя? И дело даже ни в том, что мимо. В конце концов, это всего лишь прохожие (вслушайтесь в это слово: прохожие - те, кто проходят... мимо, чаще всего) на улице. Человеку на это наплевать, когда есть кто-то, к кому... с кем... кого.... Но когда никого нет, и все для тебя - никто, и ты ни для кого не существуешь - ты начинаешь ненавидеть всех. И себя в том числе.

И с этим состоянием надо что-то делать, что-то решать. Но проблема в том, что в таком состоянии очень проблематично что-либо решить; особенно - решить правильно. И когда ты, с одной стороны, постоянно ощущаешь порывы чёрт знает куда и к чему, а с другой стороны понимаешь, что всё это бессмысленно, лучше всего - заняться чем-то конкретным, или просто затаиться, если заняться совершенно нечем.

А поскольку так оно и было - папка "Мои документы" снова было пуста, и был дан зарок, что больше не будет никаких попыток "изображать из себя писателя", - оставалось только затаиться. Благо, играть на компьютере в нарды с нарисованной красоткой по имени Элейн можно было бесконечно. А потом можно было попередвигать фишки в совершенно детской игре "Пачизи". В конце концов, можно проиграть пару партий в шахматы какой-нибудь самодовольной роже в "Гроссмейстере 8000". Всё это незаметно поглощает большой объём бессмысленного времени. Вот только, кажется, этого времени было слишком много, чтобы "скормить" его одним компьютерным игрушкам. И почему избыток времени так похож на смерть?

* * *

Зима выдалась довольно снежной, так что работы у Святослава было много. Но это нисколько не избавляло его от навязчивых образов, которые, чем дальше - тем больше, заполняли его мозг, и, не находя никакого выхода в воплощение, раздражающе перекатывались в его голове, утомляя и отупляя даже его не ахти какой активный разум. Из-за этого у Святослава всё чаще появлялась мысль, что он сошёл с ума. Было даже что-то успокоительное в этой мысли; во всяком случае, она была конкретной мыслью, а не абстрактным образом, с которым он не знал, что делать.

Но помимо увеличивающейся проблемы с мозгами, в его жизнь изменилось ещё кое-что. Теперь у него появилась настоящая женщина; не проститутка, обслуживающая его за деньги, а обыкновенная женщина, которой нравилось с ним... ну и что, что только трахаться?! Зато это было по желанию (её желанию!), а не за деньги. И что с того, что она чуть ли не ровесница его матери? Баба она и есть баба. Он это понял, когда она раздвинула перед ним ноги и перестала быть представительницей начальства.

Звали её Галина Ивановна, было ей слегка за сорок, и была она мастером в РЭУ, где работал Святослав. Это началось, когда они отмечали на работе день комунальшика. Она и начальница РЭУ довольно долго сидели, выпивая, с сантехниками и плотниками, а потом вроде как пошли по домам, оставив мужиков "допиваться". Но когда и Святослав собрался уходить домой, оказалось, что Галина Ивановна поджидала его в одном из кабинетов. Она уверенно и явно целеустремлённо затащила его в кабинет и там...

Видимо, ей очень понравилось, и теперь они встречались довольно часто. Она даже приглашала его к себе домой - благо жила в том же районе, - где, как она сама говорила, можно было "покувыркаться без опаски". Жила она одна, поскольку её дочь - которая была старше Святослава на пару лет - недавно вышла замуж и переехала к мужу, а со своим мужем Галина Ивановна развелась много лет назад. Она, конечно, бала женщиной не первой молодости, но вполне ещё "в форме". Её полнота ещё была довольно умеренной и проявлялась только, когда она раздевалась, в жировом "валике", нависающем над треугольником густых лобковых волос. Но когда она ложилась - всё становилось замечательно. А вот с её большой тяжёло грудью было всё наоборот - она смотрелась лучше, когда Галина Ивановна стояла или сидела.

Впрочем, Святослава не особо волновали эстетические аспекты её тела. Да и этические вопросы их связи его не заботили. Единственное, что его немного напрягало, - это то, как обращаться теперь к этой женщине. Ну, ведь глупо - обращаться по имени-отчеству и выкать бабе, с которой трахаешься! Но она и старше его, и вообще, типа, начальница. Ладно, на людях - всё ясно. Но даже наедине у него как-то не получалось называть её Галей, или даже Галиной. Не звать же её "тётей Галей", хотя почти по всем параметрам (кроме секса с ней) для него это был бы оптимальный вариант. И только про себя он смел называть её Галиной. Так что он старался вообще не обращаться к ней первым, ограничиваясь какими-то ответными репликами на её слова.

Впрочем, от него и не требовалось особых "вербальных проявлений". Он просто приходил к ней домой, когда она с ним договаривалась, она кормила его вкусным обедом (кстати, готовила она намного лучше, чем его мать), а потом они шли в постель. Правда, иногда они занимались этим и в других местах; однажды даже на кухне. И это было здорово. Святославу нравилось ощущать женщину без этих чертовых резинок с неестественными запахами, нравилось то, как Галина реагирует на его действия. Не то, что Ариша, деловито принимавшая его в себя и бесстрастно ожидающая, пока он кончит. Галина, конечно, не вопила, как это иногда показывают в кино, но было очевидно, что она получает настоящее удовольствие. И Святославу было лестно сознавать, что это удовольствие доставляет ей он - почти всеми презираемый урод.

Но при этом ему не приходило в голову, что после перехода от отношений с проституткой к отношениям с обычной женщиной, хоть и так же основанных на сексе, ему может потребоваться что-то ещё большее. Он никогда не думал о любви вообще, а тем более о любви в отношении себя и ещё кого-то. Единственным любимым (и любящим его) человеком для него была Эвелина. Любовь к сестрёнке была единственной в его жизни. И положение "любовь отдельно, секс отдельно" - было для него естественным.

Он не был способен анализировать то, что он регулярно стремится зайти в аптеку и купить пару презервативов, даже теперь, когда они ему не нужны. А ему хотелось ещё раз увидеть стоящую за прилавком симпатичную Татьяну - всегда такую чистую и аккуратную, - неосознанно хотелось напомнить о себе, кое-каком своём достоинстве, и дать понять, что он пользуется интересом у женщин и ведёт активную половую жизнь (а иначе зачем он покупает презервативы большого размера?!). Ему хотелось, чтобы Татьяна это просто знала. Вот хотелось, и всё тут.

При этом он всегда хотел, чтобы перед ним была очередь - это давало ему возможность некоторое время понаблюдать за тем, как симпатично сноровисто она управляется с требуемыми клиентами упаковками, - но чтобы за ним никто не занимал очередь и не присутствовал при их кратком общении. Он действительно старался совершить свою покупку побыстрее, опасаясь, что если между ними завяжется диалог - Татьяна сразу поймёт, какой он дурак. Впрочем, Татьяна никогда и не пыталась вступить с ним в диалог, ограничиваясь дежурными вежливыми фразами. И это обстоятельство слегка задевало Святослава. Вот те на! Чего же ты хочешь, дурило?! Он не знал.

Но он точно не хотел секса с ней. Вернее - он просто не мог этого представить. Ведь она такая красивая, такая чистая, такая миниатюрная, что ему просто не под силу было представить, что она может раздвинуть перед ним ноги и позволить ему - уроду такому - проникнуть в её.... Это было бы... он ощущал это как нечто, что можно было определить словом "противоестественно". Но у него это было только бессловесным представлением.

И у него не было даже допущения, что он мог просто влюбиться в эту симпатичную девушку в белом халате с карточкой на лацкане, на которой написано "Провизор Татьяна Фёдоровна Кочина". Кто она, и кто он?! Красавица и чудовище. Эвелина обожала этот мультфильм. А он подспудно терпеть его не мог, хотя всегда искренне смеялся за компанию с сестрёнкой; но в конце мультфильма он всегда уходил на кухню курить. Он ведь знал, что никогда не превратится в прекрасного принца. Да и чудовище было нарисовано достаточно симпатичным, в сравнении с его, Святослава, отражением в зеркале. Так что не ему думать о чувствах к красавице из аптеки. Вот, даёт тебе баба (не важно, какая и почему), и будь доволен. А для любви - у тебя сестрёнка есть. А для всего остального - рожей не вышел.

Любовь к сестре требовала проявлений и воплощений, но не на многое он был способен в этом. Ну, радовал её какими-нибудь купленными (без особой уверенности) мелочами; чаще всего он брал её с собой в магазин и предоставлял ей возможность самой выбирать, что ей нужно. Но это случалось не так уж часто, а проявлений его чувство требовало постоянно.

И чаще всего оно проявлялось так же, как и в этот вечер, когда он, придя домой, обнаружил, что мать опять пьет на их кухне с соседями. Увидев его, дядя Коля - их престарелый сосед-алкаш - по-пьяному радушно пригласил его "за компанию". Матери Святослава такая перспектива не очень нравилась, но она исполнила свой материнский долг, спросив сына, будет ли он есть. К её облегчению, Святослав отказался; он был у Галины, и та его сытно накормила.

Эвелина сидела в большой комнате на диване и с угрюмым видом смотрела в телевизор. Когда Святослав вошёл в комнату, она кинула на него беглый но испытывающий взгляд, и не обнаружив у брата никаких признаков опьянения, вернулась к созерцанию телеэкрана с уже несколько смягчившимся выражением личика.

Святослав сел рядом с сестрой и обнял её одной рукой за худенькие плечи. Эвелина прислонила свою рыжую головку к плечу брата и тихонько вздохнула. Они так и просидели весь вечер, глядя телевизор и не произнеся ни слова. А что им было говорить? И зачем? Всё, что могла бы сказать Эвелина - это произнести осуждающее и безнадёжное "Опять!". Святославу вообще нечего было сказать. Он только ощущал несколько злобную досаду на мать и соседей и снова тяготился подспудным ощущением неправильности того, как они живут.

В конце концов, видимо всё выпив, собутыльники решили, что пора расходиться. Они так долго, и раздражающе громко, не могли распрощаться в прихожей, как будто жили не на одной паршивой лестничной площадке и наверняка встретятся завтра днём, а в разных концах города и увидятся теперь бог ведает когда. Какая противная пьяная глупость!

Наконец послышались щелчки замка, и можно было подумать, что на сегодня всё кончилось. Как бы ни так! Вместо того, чтобы сразу пойти лечь спать, пьяная до "штормового" шатания Ольга решила "заняться детьми". Прежде всего, она взялась за дочь, заявив, что ей давно пора спать и погнала её из большой комнаты в ванную, громко требуя, чтобы Эвелина "подмылась на ночь, потому что все девочки должны подмываться на ночь". И зачем было так орать об этом?! Этим она не только разозлила Эвелину, но и заставила Святослава раздражённо поморщиться.

Когда Эвелина закрылась в ванной, Ольга вернулась к сыну с явным намереньем что-нибудь ему "ввернуть". Отлично это понимая и не желая связываться с пьяной матерью, Святослав, намеренно не обращая на неё внимания, начал расстилать себе постель на диване. Понаблюдав некоторое время за действиями сына, и не дождавшись взгляда как предлога к разговору, Ольга ехидно поинтересовалась:

"А откуда это ты пришёл такой сытый?! Кто это тебя накормил?!".

"Не твоё дело", - буркнул Святослав, не взглянув на мать.

"Это ты с матерью так разговариваешь, щенок?!", - чуть ли не взвизгнула Ольга и попыталась ринуться к сыну, но её сильно качнуло и ей пришлось снова прислониться к притолоке.

Теперь Святослав взглянул на мать - неуверенно стоящую на ногах женщину в неопрятно сбившемся халате, из-под которого виднелось не очень чистое нижнее бельё (Святославу не нравилось женское нижнее бельё - оно вызывало у него чувство брезгливости), - раздражённо поморщился и твёрдо сказал:

"Иди спать... мать".

Он вернулся к своему занятию, а Ольга, ещё постояв некоторое время, видимо, изыскивая, к чему бы в сыне придраться, но так ничего и не надумав, наконец вышла из комнаты. Это позволило Святославу несколько расслабиться и даже облегчённо вздохнуть.

Зато Эвелине "отлилось" по полной. То она "долго сидела в ванной", то "не так матери отвечала", и ещё много чего "не так", плюс извечные попрёки "кто вас ростит, кто вас кормит?!". Святослав даже порывался пару раз пойти в спальню и как-нибудь (честно говоря, он не очень представлял как) утихомирить мать. В конце концов, возмущения матери сошли на нет и стало возможным успокоиться до сна.

Святослав уже уснул, когда его разбудила Эвелина. Он вздёрнулся спросонья и встревожено спросил:

"Ты чего?!".

"Можно я с тобой лягу? - шёпотом спросила Эвелина. - Она, как всегда пьяная, ворочается во сне, бормочет постоянно, спать не даёт. А ещё от неё воняет. Меня она заставляет... соблюдать гигиену, а сама...".

Откинув одеяло, Святослав позволил сестре забраться за него, к продавленной спинке дивана и немного подвинулся, чтобы она смогла улечься. Поскольку ближайший к их дому уличный фонарь давно перегорел, в комнате было очень темно, так что Святослав мог видеть только бледную тень светлой ночнушки сестры, когда она живо перебиралась за него.

Когда Эвелина улеглась, из-за тесноты прижавшись к брату своим худеньким тельцем и перекинув одну свою руку через его грудь, Святослав старательно накрылся одеялом, заботясь, чтобы и сестра была нормально накрыта. Вообще-то, он привык спать один, так что теперь чувствовал себя несколько скованно - он боялся лишний раз пошевелиться и даже вдохнуть. О том, чтобы повернуться на бок, а потом, может быть, и на другой, казалось, - и речи быть не могло. И ощущать рядом с собой теплое тельце сестры было непривычно, но приятно. И это было как-то иначе, чем ощущать разгорячённое тело Галины, когда они лежали рядом после секса. Это было совсем другое.

Полежав некоторое время, Эвелина тихо спросила:

"И как вам нравится пить эту водку?! Я однажды попробовала полглоточка - такая противная! А вы бутылками пьёте. Она вам так нравится?".

"Когда пьешь - не очень нравится, - честно признался Святослав, - но потом...".

"Из-за опьянения, да? Вам нравится быть пьяными, и вы готовы из-за этого глотать всякую гадость?!".

"Ну... в общем, да", - вынужден был признать Святослав. Тут ему в голову пришла явственная мысль, которой он обрадовался, и Святослав оживлённо прошептал:

"Но ты же любишь конфеты - а от них зубы портятся!".

В темноте он не видел, как Эвелина снисходительно усмехнулась. Слегка приподнявшись на локте и приблизив своё личико к лицу брата - так, что он ощутил её сладко-тёплое дыхание - она прошептала резонным тоном:

"Во-первых, конфеты не вредят организму так сильно, как алкоголь. А зубы просто надо чистить, что ты, кстати, почти никогда не делаешь. А ещё куришь. Похоже, тебя надо как маленького заставлять чистить зубы. Начнём с завтрашнего утра. А сейчас - спокойной ночи".

Чмокнув брата в щёку, Эвелина улеглась поудобней и каким-то образом стало очевидно, что она собирается засыпать. А Святослав, кроме тепла от тельца сестры и от её дыхания на его плече, ощущал ещё какое-то внутреннее тепло, вызванное заботой сестры о нём. Зубы он не чистит! Ну да, вообще-то. Он никогда не придавал особого значения таким вещам. А может зря? Но пока зубы у него не болели ни разу. Но он решил, что подчинится сестрёнке в её заботе о нём.

Пока Эвелина окончательно не заснула, Святослав повернулся на правый бок - спиной к сестре, ибо решил, что им лучше спать так - и устремился к засыпанию. Эвелина так же спокойно погружалась в сон, получив возможность, после того, как брат повернулся на бок, слегка согнуть ноги в коленях. Она ощущала ту сонливую уютность и тепло, когда чувствуешь, как засыпаешь до самого момента окончательного "утопления" во сне.

* * *

Её жизнь немного изменилась, оставшись в принципе прежней. Это как трамвай, который, свернув на другую улицу - отчего несколько изменился вид из окна, всё так же катит с такими же перестуками, по таким же рельсам, без каких-либо перспектив на неожиданные повороты. Ведь даже при всём желании он не сможет свернуть в четвёртый переулок направо; единственная возможная "вольность", доступная трамваю - это сойти с рельс. На данный момент, кажется, с её жизнью обстояло так же.

Учёба в колледже немного отличалась от учёбы в школе, но Варя заметила про себя (и о себе), что главное отличие, прежде всего, было в сознании, а не в сущности. Ну да, здесь преподавались более серьёзные предметы, чем в школе, да, они теперь были не школьниками, а студентами, но суть оставалась прежней - их всё ещё учили. Что же касается того, что теперь у них была "взрослая жизнь"... я вас умоляю!

У Вари появились новые знакомые, и даже пара новых подруг - девчонок, сближение с которыми произошло как бы само собой из-за какой-то общности, - но все равно она продолжала ощущать в себе ту пустоту, которая появилась после смерти Кирилла. Нельзя сказать, что эту пустоту, при желании, нечем было заполнить - приглашений в компании с симпатичными парнями было предостаточно. Её просто не хотелось ничем (никем) заполнять. И не потому, что этой пустоте придавалось какое-то особое значение, типа она была дорога, а потому что она была слишком велика, и всё казалось слишком мелким, чтобы её заполнить; мелкое могло только болезненно подчеркнуть огромность этой пустоты, которая сейчас была несколько нивелирована привычностью.

Но вдруг обнаружилось, что при наличии такой огромной пустоты у человека, в нём может найтись место для чего-то (кого-то) другого. Совсем чуть-чуть - сколько может понадобиться котёнку.

Стояли февральские морозы, когда Варя, возвращаясь с занятий, наткнулась в подъезде на группку соседских девчонок, столпившихся вокруг жалобно мяукающего котёнка. Все его жалели, и кто-то даже принёс ему молока, но взять его к себе домой никто не мог. С проходящими мимо взрослыми было, между прочим, примерно то же самое - восторженное умиление "ах, какой миленький!", и ярое выражение абсолютной невозможности взять его к себе.

Так и сидел на холодном бетонном полу межэтажной лестничной площадки, жалобно мяукая, взъерошенный чёрный котёнок с белыми усами и бровями, с белым подбородком, с которого белизна, расширяясь, переходила на грудь и живот. На лапках у него были белые "тапочки", и только на задней правой был белый "сапожок", что немного портило впечатление своей асимметричностью. Ну да это - мелочи. А вообще - это был красавчик.

Варя присела на корточки и осторожно погладила пальцами голову котёнка, почувствовав под шерстью и подвижной кожей твёрдость маленького черепа. Котёнок опасливо прижал уши, когда Варя только подносила к нему свою руку. После нескольких поглаживаний, котёнок, как бы подставляясь, вытянул шею и тихо мяукнул.

"Варь, ну возьми его к себе, - жалобно протянула одна из девчонок, - он такой красивенький!".

"Правда, возьми, - сказала соседка с верхнего этажа, немного постарше Вари, у которой были две породистых кошки. - Вон какой пушистенький симпатяшка".

Варя взяла котёнка в руки и тут же поняла, что обратно его не отпустит. Он был такой маленький, что свободно помещался на её не такой уж большой ладони. А ещё он был тёплый, живой, настоящий.

Неуверенно переворачивая его в руках, Варя безадресно произнесла:

"Интересно, это он или она?".

"Дядя Саша сказал, что это - кот", - живо проинформировала Варю та же девчонка.

"Значит кот", - тихо сказала Варя, накрыла котёнка второй ладонью, практически полностью скрыв, и пошла домой.

Открывшая дверь Любовь Сергеевна, увидев котёнка на ладони дочери, искренне улыбнулась:

"Я его видела, когда шла с работы, и подозревала, что ты его подберёшь".

"Ты против?", - спокойно поинтересовалась Варя.

"Нет, не против, - сказала Любовь Сергеевна, забирая котёнка у дочери, чтобы та могла раздеться. - Симпатичная кошка нам не помешает".

"Сказали, что это - кот", - сказала Варя, снимая сапоги.

"Ну что ж, хоть что-то мужское появится в нашем бабьем царстве", - немного грустно улыбнулась Любовь Сергеевна.

У Вари были лёгкие опасения насчёт того, как на котёнка отреагирует бабка; она даже приготовилась отстаивать своё право на то, чтобы иметь кота. Но Валентина Григорьевна восприняла котёнка на удивление доброжелательно, и только поинтересовалась его полом; узнав, что это кот, она только вскользь упомянула о том, что взрослые коты имеют привычку вонюче "метить" углы. Но она не стала заострять на этом внимание, и поинтересовалась, как Варя собирается его назвать.

Вообще-то, сначала, из-за того, что кот - чёрный, у Вари возникла мысль назвать его "Бегемотом" в честь булгаковского кота. Но потом она решила, что это будет не очень... да просто "не очень". Так что было решено, не мудрствуя лукаво, что кота будут звать Гошкой. Нормально. По-кошачьи.

Что самое главное в домашних животных? Они живые. А иногда - очень живые. Появление Гошки в их доме явно высветило то, насколько мало жизни в их жизнях. И он уж постарался разукрасить их обыденность! Ну, то, что пришлось несколько раз убирать за ним "несанкционированные лужи" и неуместные на ковре какашки - это мелочи. Надо сказать, он довольно быстро понял, где следует гадить - в ванной, на специально купленной по совету соседки-кошатницы "чаше" с решёткой, - так что с этим проблем не было. Ну, кроме той проблемы, что теперь надо было помнить о том, что не следует закрывать дверь в ванную на шпингалет.

У Гошки вообще было особое отношение, когда закрывали двери - он этого терпеть не мог. Не дай бог оставить его за закрытой дверью! Он тут же начинал отчаянно мяукать (хотя это можно было бы определить словом "орать"), и делал это до тех пор, пока дверь не открывалась. Если же она не открывалась слишком долго, он начинал её царапать, продолжая голосить.

Это касалось межкомнатных дверей. С входной дверью было несколько иначе. Он никогда не мяукал, если её закрывали уходя. Но стоило только начать вставлять ключ снаружи, он тут же бросался к двери и мяукал до тех пор, пока она не открывалась. Так же он реагировал на дверной звонок - мяукал, будто требуя открыть дверь. И конечно, каждый вошедший был обязан его погладить. Хотя бы чуть-чуть. В противном случае ему будет затруднительно разуться, поскольку Гошка будет тереться об его обувь, упрямо добиваясь своего - быть поглаженным.

А быть приласканным ему хотелось практически постоянно. Стоило Варе сесть на диван, как Гошка тут же запрыгивал ей на колени и замирал в ожидающей позе, выжидательно глядя на варю своими глазёнками. Если Варя не начинала немедленно его гладить, он слегка выпускал коготки - слабо, но все равно малоприятно, - впиваясь в её ляжки. Но как только Варя начинала гладить его по приятной на ощупь шерсти - коготки тут же втягивались внутрь, Гошка укладывался на её коленях и принимался утробно урчать. Варе очень нравилось ощущать прижавшееся к её животу тёплое урчащее существо. В этом было что-то очень славное.

Но это хорошо, когда садишься, скажем, смотреть телевизор. А если почитать? Для Гошки это не имело значения - если хозяйка села, стало быть, он должен получить своё. Он мог нагло заскочить прямо на раскрытую книгу и, немного повозившись на не очень удобном для лежания месте, устроиться на страницах и притвориться мгновенно уснувшим. Варе приходилось настойчиво сгонять его с книги и пытаться не обращать внимания на его явную обиду на такую несправедливость.

Но на ночь он получал своё сполна. Варя еле успевала улечься под одеяло, как Гошка запрыгивал ей на живот, потом крадучись пробирался ей на грудь и устраивался там, не сворачиваясь, а в этакой позе сфинкса, практически вплотную своей мордочкой к Вариному лицу. И если хозяйка забывала, что сейчас следует делать, он или вытягивал лапку, упираясь в подбородок Вари мягкой подушечкой, из которой осторожно привыпускались коготки, или начинал упрямо лизать подбородок своим шершавым язычком. Последнее не было таким уж неприятным - разве что было щекотно, - но все равно было лучше это прекратить, то есть - погладить мерзавчика.

Поскольку Варя не могла засыпать лёжа на спине, в конце концов ей приходилось переворачиваться набок, тем самым сгоняя с себя кота. Гошка спрыгивал на пол, терпеливо дожидался, пока хозяйка уляжется, потом запрыгивал обратно и сворачивался калачиком, плотно прижимаясь спиной к её животу. Так же он поступал, когда Варя во сне переворачивалась на другой бок. И спал он только с ней.

И хотя принимать ласку он был готов от кого угодно, Валентину Григорьевну он явно недолюбливал, не особо воспринимая проявления её симпатии к нему. Если она брала его на руки, он некоторое время позволял ей погладить его, но при первой же возможности спрыгивал с её рук и отбегал подальше. Любовь Сергеевну он воспринимал ровнее, но все равно он был всецело Вариным котом. И это было здорово.

Тут из-за границы вернулся двоюродный брат Вариной матери, который был высококлассным инженером и несколько лет работал по контракту в одной арабской стране. Естественно, вскоре он был приглашён к ним в гости - отметить "возвращение блудного сына в родные пенаты", да и просто, чтобы встретиться, как подобает довольно близким родственникам после долгой разлуки.

Варя последний раз видела своего дядю, когда ей было лет двенадцать, и помнила его не очень-то ясно, как высокого худощавого мужчину с явно сильными, хоть и довольно худыми, руками. Она уже тогда слышала краем детского ушка о его репутации "любимца женщин". Но тогда ей это казалось несколько странным, поскольку ничего особенного, в смысле внешности, ей в нём не виделось. Что ж, посмотрим сейчас.

На самом деле, Варя немного готовилась к этой встречи. Ведь если дядя Семён и помнит её, то как маленькую девочку с редкими волосами и простенькой мордашкой. А сейчас она... по любому, другая. И наверняка он как-нибудь к этому отнесётся. А как чаще всего к таким вещам, как повзрослевшие племянницы (те ещё вещицы!), относятся их далёкие (а иногда недалёкие) дядюшки? Кажется, чаще всего они наигранно восклицают: "Ух ты! Совсем девушкой стала!". Варя решила для себя, что в таком случае, прежде всего, надо постараться не улыбнуться - а то ещё решат, что она польщена, - и сдержаться, чтобы ехидно не брякнуть, что она "уже не совсем девушка". Хотя, конечно, вряд ли бы она это сделала в любом случае.

Но ей не пришлось напрягаться ни в малейшей степени. Правда, насчёт того, как она повзрослела, ей пришлось-таки услышать от бабы Кати - родной сестры Валентины Григорьевны, матери дяди Семёна, - но сказано это было довольно ровным тоном, как констатация факта, и не потребовало никакой реакции. А дядя Семён, искренне улыбнувшись, просто сказал "Привет, Варюша!" и на несколько мгновений положил свою большую и очень тёплую руку на её плечо. Надо сказать, теперь Варя поняла, почему её дядя пользовался успехом у женщин. Дело было не в том, что он заинтересовал её как мужчина, просто теперь она понимала, что такое мужская привлекательность.

И конечно, у всех под ногами крутился Гошка, требуя, чтоб хоть кто-нибудь из внезапно многочисленных гостей обратил на него внимание. В конце концов, его заметил Семён, взял Гошку в руки (в которых могло бы поместиться, как минимум, три Гошки), и с улыбкой сказал:

"Какой красавчик! Как тебя зовут, малыш?".

"Гошка", - представила Варя своего котёнка.

Семён одобрительно кивнул:

"Правильно, что так назвали. Котам, тем более простым, не следует давать мудрёных имён".

Тут Гошку увидела тётя Лариса - старшая сестра Семёна - и умилённо воскликнула:

"Ой, какая прелесть! Кто тут у нас такой?!".

Она забрала Гошку у брата и прижала его к своей довольно большой груди, по сути, посадив его на свою левую грудь как на полку. Поскольку его явно собирались гладить, Гошка вытянул передние лапки ей на плечо и, прижавшись к новому источнику ласки, замер, смакуя ощущения.

Надо сказать, что в этот вечер он получил столько ласки, сколько обычно получал за несколько дней. Казалось бы, это должно было его насытить на какое-то время. Но, видимо, у котов нет понятия "про запас", как и представления об излишней ласке - она им нужна всегда и в любых количествах; чем больше, тем лучше, конечно.

Потом было довольно громкое застолье, когда разговоры разбавлялись звяканьем посуды, перемежались паузами, которые требовались на то, чтобы опустошить рюмки и быстренько, а женщины ещё и болезненно морщась от выпитого, закусить это уже не особо важно чем. Варе тоже была предложена рюмочка вина, но она отказалась, зная, что ничего кроме скорой головной боли ей это не сулит.

Поначалу все слушали Семёна, который очень интересно рассказывал о жизни в чужой стране. Но потом, по мере усиления опьянения, женщины всё больше переключались на разговоры о чём-то более их интересующее - на сплетни о родственниках и знакомых.

Когда выпито и съедено было достаточно для насыщения, Семён вышел покурить на лестничную площадку. Оставшись в компании довольно громко разговаривающих между собой женщин, Варя откровенно заскучала, поскольку разговор, в котором она не принимала никакого участия, был ей совершенно не интересен, да и наблюдать со стороны, трезвыми глазами, эту пьяненькую беседу никого удовольствия не доставляло. Так что она нетерпеливо ждала, когда вернётся Семён и разбавит эту бабскую компанию своим мужским... всем, наверное. А когда он пошёл курить во второй раз, Варя, выждав с полминуты, вышла за ним, накинув на плечи свою дублёнку.

Семён стоял у окна на пролёт выше их лестничной площадки, глядя в окно, курил и стряхивал пепел в старую консервную банку. Когда Варя подошла к нему, он взглянул на неё с лёгкой улыбкой и спросил:

"Устала?".

"Немного, - призналась Варя. - Быть трезвой в компании пьяных - довольно утомительно".

"А ты совсем не пьёшь?".

"Ну почему, бывает. Пиво с друзьями, иногда. Но в компании с предкинями, под их присмотром к каждому глотку.... К тому же, позволят только малость, а мне с неё уже... лучше уж вообще ничего".

Семён широко улыбнулся, и Варя подумала, что эта улыбка вызвана тем, что он воспринял её слова как жалобу на то, что её всё ещё держат за маленькую. Вот так всегда - сначала что-нибудь скажешь, а потом вдруг поймёшь, что это можно понять совсем иначе. Но оказалось, что улыбка Семёна вызвана другим.

"Предкини! - выговорил он новое для себя слово с явным удовольствием. - Сама придумала?".

"Ага! - намеренно залихватски ответила Варя. - А что ты хочешь?! Филология привнесена в меня, можно сказать, с детской присыпкой".

Тут она осознала, что обратилась к дяде на "ты" и несколько смутилась:

"Ничего, что я "тыкаю"?".

Семён опять улыбнулся и успокаивающе сказал:

"Не напрягайся с "выканьем", Варь. Ты уже достаточно большая девочка, а я ещё не достаточно старый чувак, чтобы нам разводить эти церемонии".

"Предкини будут против".

"Да и фиг с ними! Тебя, что, так волнует их мнение?!".

"Честно говоря, не очень".

"Вот и ладушки!".

Потушив окурок об внутреннюю стенку банки, Семён тут же достал вторую сигарету. Пока он её прикуривал, Варя спросила:

"Ты вернулся, потому что контракт закончился? А продлить его нельзя было? Или не хотелось?".

Глядя в окно, выпуская дым заодно со словами, Семён ответил:

"В принципе, можно было подсуетиться и продлить контракт ещё на пять лет, но я решил вернуться".

"А что так? Ностальгия что ли замучила?".

Семён отрицательно покачал головой, чуть криво усмехнувшись:

"Не было у меня никакой ностальгии. По берёзкам, там, снегам и морозам я уж точно не скучал. Я вообще предпочитаю тепло. Но здесь у меня дочурка, и теперь... - замолчав, он внимательно посмотрел Варе в лицо, а потом спросил: - Слушай, у тебя никогда не возникало ощущение, что в этом мире творится что-то совсем уж паршивое, что не влезает ни в какие рамки бытия?".

Поколебавшись несколько мгновений, Варя решила высказать то, что уже несколько месяцев отягощало ей разум и душу.

"Знаешь, прошлым летом моего парня зарезал один ублюдок прямо у меня на глазах, можно сказать, средь бела дня, в самом центре города. И как бы я ни звала на помощь - никто не соизволил откликнуться, пока не подъехало такси, на котором приехал один из жильцов того дома. Зато потом людей набралось не меряно. Ещё бы, такое зрелище - парень с перерезанным горлом! В натуре и на халяву. И с тех пор я начала как-то ненавидеть людей, и иногда мне кажется, что всё в этом мире становится хуже и хуже. Иногда до того гадко, что хочется, для облегчения, объявить себя, хотя бы самой себе, свихнувшейся, и тем утешиться".

Семён кивнул то ли понимающе, то ли утвердительно:

"Всё верно. Видишь ли, сейчас действительно всё катится к чёртовой матери. Скоро повсюду забурлит бьющий ключом поток гнусности и мерзостей. По большей части, человеческих. Звучит это, конечно, безумно, но всё это реально до одурения".

"А почему это происходит?", - спросила Варя тоном маленькой девочки, почему-то ни на секунду не усомнившись в том, что сказал Семён.

"Неизвестно, - ответил Семён. - И необъяснимо. Это просто происходит, время от времени, и ничего поделать с этим нельзя".

Он докурил сигарету, смял окурок об внутреннюю стенку консервной банки и поставил её в самый угол ободранного подоконника.

"Пойдём, пока там всё не съели?".

Варя утвердительно кивнула, сказав:

"Ты иди. Я скоро приду. Только постою здесь немножко".

Когда Семён ушёл, Варя поправила дублёнку на плечах, получше запахнувшись, и довольно долго смотрела на улицу сквозь грязное стекло подъездного окна. И хотя сказанное Семёном, как ни странно, она восприняла как истину, никаких экстраординарных чувств это в ней не вызвало. Честно говоря, вообще никаких чувств. Всё катится к чёртовой матери? Ну и чёрт с ним! Ей-то что терять? Она уже потеряла...

На улице ранние зимние сумерки пытались взять своё, соперничая с белизной снега в том, кто будет доминировать в этом мире. Окружающие двор дома начинали растворяться в темноте, и квадраты их освещённых окон только подчёркивали призрачность тёмных стен. Это впечатление усилилось, когда кто-то, войдя в подъезд, включил свет. В грязном стекле тут же отразились довольно тёмные лестничные пролёты, тусклые лампочки на лестничных площадках, и почти чёрная тень Вари, в контур которой было видно улицу, тогда как остальное окно отражало подъезд.

За прикрытой дверью квартиры надрывался Гошка, будто зная, что раз дверь не закрыта на ключ, то хозяйка где-то поблизости, и требуя, чтобы она, наконец, вернулась к нему. Его упрямое мяуканье, в конце концов, вернуло Варю из её безмыслия в реальность, и она начала спускаться по лестнице к своей двери, делано недовольно ворча:

"Да иду я уже, иду!".

* * *

Теперь всё чаще происходило что-то странное. Мерзко странное. И не понятно, что именно. Это можно было видеть только в поле бокового зрения; но стоило направить туда прямой взгляд - ничего необычного там не усматривалось. Ни дать, ни взять, чёртов глюк. Это раздражало.

Особенно раздражало то, что это отвлекало во время вождения - приходилось бороться с желанием повернуть голову в сторону, отвлекало от дороги. За последнее время значительно увеличилось число ДТП. Причём, чаще всего, аварии казались абсолютно беспричинными. Никакими зимними погодными условиями - гололедица там, сильные морозы, и как следствие - плохая видимость из-за выхлопных газов, - невозможно было объяснить, как, например, водитель "Тойоты-Карины" мог совершить лобовое столкновение с припаркованым на встречной полосе КАМАЗом, проезжая по совершенно пустой улице. Погибший, естественно, не мог рассказать, что ему привиделось с правой стороны.

Виктор был одним из немногих, кого практически не отвлекали "глюки периферийного зрения", как он определил для себя происходящее. Он вообще в последнее время практически перестал воспринимать что-либо остро. Казалось, им овладела какая-то внутренняя заторможенность, которая притупила все его ощущения: будто появился какой-то фильтр между его органами чувств и теми частями мозга, которые отвечают за восприятие сигналов от этих органов. Причём эта заторможенность никак не влияла на его реакции и мыслительный процесс; мыслил он ясно, чётко, но это как бы оставалось само в себе, никак не проявляясь в его личности.

Из-за этого он стал менее общительным. Его знакомые, конечно, обратили внимание на эту перемену, но поскольку особо близких дружеских отношений у него практически ни с кем не было, никто этим не озадачился. В конце концов, люди меняются. Это - нормально. Во всяком случае, если эти перемены остаются в рамках нормального. Да что люди?! Мир вон как меняется. Иногда кажется.... Кажется...

Ему с раздражающим постоянством что-то казалось. Что-то (нечто, ничто, чёрт его знает что) вторгалось в поле его бокового зрения, мгновенно исчезая, когда он переводил свой взгляд в том направлении. Это было как светлая волосинка, которую треплет ветер где-то сбоку, перестающая быть видимой, когда поворачиваешь голову. И чёрта с два ты её откинешь или отведёшь в сторону. Чужая это волосинка, неведомо чья. Так и окосеть недолго, честно говоря.

И при всём при этом, Виктору жилось, по сути, вполне нормально. Человек, всё-таки, чертовски подлое существо, способное жить и в крайне паршивых условиях. А тут и условия были хоть и паршивые, но не такие уж и крайние. Подумаешь, чего-то там казалось! Вполне терпимо. Человек, как оказалось, может привыкнуть даже к "перманентному глюку". Жить можно.

Правда, немного напрягало то, что ему ничего не хотелось. Совсем. Но это - если задуматься. А если не задумываться, то совсем не плохо, по пути с работы домой, выпить в пивбаре пару кружек пива, съесть под них что-нибудь, что вполне сойдёт за ужин, а потом, придя домой, расслабленно усесться перед телевизором и почти бездумно уставиться в экран, автоматически переключая каналы.

И только в глубине сознания слабо шевелилось понимание того, какой пустой и бессмысленной стала его жизнь. Ну, если насчёт существования "смыла жизни" как такового можно было ещё порассуждать, то вот усомниться в пустоте собственной жизни было невозможно - она была слишком уж очевидна. Он - умный, вполне обеспеченный, почти двадцатишестилетний мужик - бессмысленно проживал день за днём своей жизни, не имея никакого желания чего-либо добиваться и достигать. И "строить" ему было нечего. Это у других - семья, дети, куча забот, и немного желаний. А у него.... Озадачиться, и создать семью? Через "озадачиться" такие вещи не делаются. Да и не хотелось ему ничего такого. Этой зимой ему даже мимолётных отношений с женщинами как-то не хотелось. И в этой области - пустота.

Виктор немного укорял себя за то, что давненько ничего не писал Михаилу Захаровичу. Но зато, не так давно, он звонил ему по мобильному. Говорили они совсем недолго - разговор получился противно телефонным, и Виктору показалось, что его наставника не так уж порадовал этот звонок; будто он пришёлся как-то не вовремя. К тому же, кажется, старик был несколько пьян. А может быть и не один? В любом случае, вполне вероятно, они оба нажали на кнопки отбоя с облегчением. И как приятно испытывать чувство выполненного долга, особенно если это самое выполнение ничего такого от тебя не потребовало.

Наверное, человек очень долго может существовать в такой вялости, какая владела Виктором. Но только в этом мире существуют и другие и другое, с чем человек, а так же и его состояние, неизбежно сталкивается, смешивается. И иногда "замес" получается тот ещё.

Этих поздних клиентов - довольно молодого мужчину и ещё более молодую женщину - надо было отвезти из центра города на РДК - самый престижный спальный район, разрастающийся на окраине города, обращённой к аэропорту. Виктор решил немного срезать путь и проехать через район частных домов, который когда-то был окраиной города. Но теперь этот сектор частных домов оказался зажатым между микрорайонами многоэтажек и находился уже не так уж далеко от центра города, представляя собой этакую проплешину - довольно большую, надо сказать, - которая, если смотреть сверху, напоминала глубокую язву на многоэтажной коже современного города.

Сейчас, в тёмное время суток, здесь над всем доминировали уличные фонари, и в этом было что-то противоестественное. Вообще-то, осветительные приборы не должны нависать над жилищами людей. И если в других районах фонари стояли на фоне домов, скромно выполняя свою роль - просто освещая дороги и тротуары - то здесь они костляво торчали на фоне мутного городского неба, которое по ночам почти никогда не бывает чёрным, акцентируя своим светом темноту, царящую во дворах частных домов.

Глядя на выпячивающиеся из снега, и покрытые тем же режуще поблескивающим отблесками фонарного света снегом, горбы домов, мужчина негромко произнёс:

"Да, по этим дворам двадцать первый век даже мимоходом не проходил, не то что "постоять".

"Можно подумать, что на других дворах он торчит безвылазно!", - слегка насмешливо сказала женщина очень приятным голосом.

"Тоже верно, - усмехнувшись, согласился мужчина. - Знаешь, когда я в детстве читал фантастику, двадцать первый век представлялся там как какое-то невероятное время, когда люди будут запросто жить на Луне, уже доберутся до Марса, а техника будет вообще.... И вот он настал! И шо, я вас спрашиваю?! До Луны, вроде бы, единожды добрались, и то до сих пор спорят, было ли это на самом деле. Чудесами техники поблескивает только одна отдельно взятая маленькая страна. А у нас всё так же каждое лето на месяц отключают горячую воду, так что приходится греть воду на плите и мыться в тазике. Дикость какая!".

"Для тебя это показатель?".

"Конечно. Когда сидишь голый в пустой ванне над пластиковым тазиком с водой - абсолютно не ощущаешь себя "человеком двадцать первого века"!".

"Но, заметь, тазик-то пластиковый! И вообще, давно надо купить водонагреватель", - с лёгкой подначкой, хитро, но добро, усмехнувшись, сказала женщина.

Мужчина искренне рассмеялся:

"Точно! Пластик, кафель, цифровая техника, компьютеры - кто бы мог подумать, что при всём при этом может наступить Средневековье?".

"В каком смысле Средневековье? - немного удивлённо спросила женщина. - Ты что, хочешь сказать, что сейчас у нас наступило Средневековье?!".

"Да, к сожалению, - без особого выражения ответил мужчина. - Видишь ли, Средневековье - это не единожды прошедший период времени, как считается, с пятого по пятнадцатый века; это регулярно повторяющаяся данность, выражающаяся в приостановке развития всего и вся, в бурном всплеске людского мракобесия и во многих других малоприятных вещах".

"Хочешь сказать, что тот самый технический прогресс, который оказался не таким уж и прогрессивным, как представлялось твоим любимым фантастам, сейчас совсем остановился, и скоро мы начнём деградировать?".

"Технический прогресс не остановился. Он просто произошёл, стал реальностью, обыденностью. И именно обыденность, какой бы она не была, подвигает людей к не самым лучшим их проявлениям".

"Вань, ты как что скажешь - так и не знаешь, что думать, - слегка укоризненно, но при этом немного нежно, сказала женщина. - Так и появляется искушение согласиться с теми, кто считает тебя немного "подвинутым". А мне это не нравится. Ну, когда ещё, по-твоему, случался период Средневековья?".

"Девятнадцатый век".

"Почему?".

"Это был буферный век. Этакая прокладка между эпохой Просвещения и эрой технического прогресса. Время, когда "переваривались", нивелируясь, как всё "употреблённое", плоды первого, и зарождались, как вялое урчание в животе, позывы ко второму".

"Ты рассуждаешь о истории будто с позиции гастроэнтеролога! - усмехнулась женщина. - Из твоих слов можно сделать вывод, что двадцатый век - это результат несварения веком девятнадцатым плодов эпохи Просвещения".

"А разве не так?".

"Да пошёл ты Ваня! - шутливо-возмущённо воскликнула женщина, слегка толкнув рукой мужчину в плечо. - Я не желаю считать, что родилась в "поносный" век, а теперь мне предстоит жить вообще в Средневековье!".

"Конечно нет, родная! - успокаивающе сказал мужчина, обнимая слабо противящеюся этому женщину. - Сейчас мы выйдем из этой современной машины, войдём в подъезд с домофоном, поднимемся на быстром лифте к своей замечательной квартире, перед тем как снять дублёнку, я вытащу из кармана свой навороченный мобильник, мы включим с пульта наш плазменный телевизор, и нам покажут что-нибудь.... Какое тут к чертям собачим Средневековье?!".

"Балабол чёртов! - прыснула женщина, ткнув мужчину локтём в бок. - Давай, расплачивайся с водителем, которому мы, наверное, своими разговорами представляемся чёрт-те чем, и готовься расплачиваться со мной за свой базар".

"Любую цену, родная, любую цену", - примиряюще сказал мужчина, доставая бумажник.

К этому времени они уже въехали в район многоэтажек, где уличные фонари снова были просто фонарями, а стены домов с налепленными по ним квадратами освещённых окон загораживали большую часть матово-тёмного неба. Небо здесь не нависало над домами, а только над широкой проезжей частью, будто покоясь на крышах домов, не помещаясь на них полностью, и поэтому вынужденное напряжённо замереть над пустотой.

Когда они подъехали к нужному дому, женщина вылезла из машины первой, мужчина же, расплачиваясь, задержался, что дало Виктору возможность спросить у него:

"Как вы думаете, надолго затянется нынешнее Средневековье?".

Мужчина пристально посмотрел Виктору в глаза, будто желая определить, не с издёвкой ли он это спрашивает. Но взгляд Виктора был открытым и спокойным. Убедившись, что таксист не пытается постебаться над ним, мужчина ответил, пожимая плечами:

"Да чёрт его знает, когда вся эта бодяга забродит настолько, чтобы, в конце концов, выбулькнуться в... во что-то там. Не знаю".

"Паршиво", - с некоторой досадой сказал Виктор.

"Паршиво, - согласился мужчина, - но жить можно. Было бы ради чего".

"Вот именно", - тихо бормотнул Виктор, засовывая полученные деньги в пепельницу на передней панели.

Не успела дверца машины захлопнуться, как раздался звонкий молодой голос:

"Такси! Эй, сюда!".

Немного впереди Виктор увидел двух парней и девушку, которые усиленно махали ему руками. Когда он подъехал к ним и немного опустил боковое стекло, один из парней наклонился к окну и, явственно дыша перегаром, искренне улыбаясь, спросил:

"Шеф, до Пасеки не домчишь?!".

"А просто "доехать" вас не устроит?", - спросил Виктор, усмехнувшись в усы и бороду.

"Устроит, шеф, устроит!", - добродушно отозвался парень и дал размашистый знак друзьям, чтобы те залазили в машину.

Молодые люди, похоже, были не из "крутых"; по крайней мере, таковыми они себя не позиционировали. Это было видно по тому, что никто из них не покусился на место рядом с водителем, а все трое, немного повозившись, устроились на заднем сиденье. Видимо, даже будучи выпивши, они не были склонны игнорировать хоть и писаные, но мало кем читанные, а тем более чтимые, правила. Что ж, неплохо.

Поскольку клиенты вели себя достаточно тихо, обходясь перешептыванием и сдавленными смешками, у Виктора была возможность поразмыслить над словами предыдущего клиента. Средневековье - как повторяющееся состояние бытия, выпадающее на периоды "межвременья". Точнее это можно было бы назвать "Междувековьем". Что ж, это не так уж нереально, как слышится на первый раз.

Виктору и до этого было очевидно, что сейчас в стране, а ещё больше в жизни людей, наступило время некоторого застоя, стагнации. После бурных лет постройки, некоторыми, чего-то там "нового" и умеренно активного наблюдения за этим большинства остальных, наступил некоторый покой, изредка разбавляемый слабенькими проявлениями недовольства от осознания того, что все получили своё, и кому-то это "своё" досталось не ахти какое; или вообще ничего не досталось. Но при этом, по большей части, отсутствовали порывы к борьбе за... что-то там. Болото. "Тихий омут" с тихими - до поры, наверное - чертями.

По мнению Виктора, тот мужчина был абсолютно прав насчёт девятнадцатого века, особенно в России, - это было болотистое время, в котором и завелись такие "черти", как бомбисты, террористы и прочие "...исты". На самом деле, людям вреден покой. Ведь если им объективно нечего преодолевать, они, в конце концов, или пускаются на поиски того, что надо будет преодолевать, или сами создают себе объект для преодоления. И ладно бы, если бы при этом они ограничивались только собственным жизненным ареалом. Так нет! Некоторые пытаются втянуть в это дело и других. Причём стараются сделать это путём влезания в чужие жизни со своей идиотически непоколебимой уверенностью в собственной правоте. Этакий буйный цвет людского самодурства. Чем не Средневековье, собственно?!

И, между прочим, действия церквей, пытающихся увеличить своё влияние на всех и вся, в последнее время приобрели некоторую агрессивность. Пока, агрессивность чисто идеологическую. Пока. Нет, конечно, возрождение инквизиции в изначальном виде было невозможно; но кто сказал, что она не может принимать другие формы, и эти формы будут менее грозными? Никакой гарантии! Не кострами, так яростной обструкцией, дети мои!

Виктор, будучи терпимым атеистом, знающим библейские "учения" получше иных верующих, теперь частенько испытывал некоторое внутреннее раздражение от нынешнего положения, сложившегося в области "свободы совести", гарантированной, как все любят напоминать, конституцией. При всех бурных рассуждениях и обсуждениях темы "свободы вероисповедания" и "правах верующих", совершенно игнорировались права неверующих. Создавало впечатление, что атеисты в стране перевелись напрочь, так что учитывать их интересы незачем. Не говоря уже о том, чтобы прислушиваться к их мнению.

Было похоже, что став "немодным" среди большинства людей некоторое время назад, атеизм, по мнению этого самого большинства, перестал существовать вообще. И что прикажете? Доказывать, что он - Виктор Маслов, убеждённый атеист - "право имеет"? Щас! Много чести будет оглашенным! Тем более, что таким людям невозможно доказать ничего такого, чего им не хочется признавать. Но проблема была ещё и в том, что даже разумные верующие люди отказывались рассматривать какие-либо "сомневающиеся" (сиречь "сомнительные") доводы, относящиеся к области веры. Скучно!

Размышления Виктора прервал полифонический звонок мобильника. Поскольку у Виктора был очень простенький мобильник, он не почувствовал инстинктивного порыва полезть в карман за телефоном, что иногда случалось, когда у клиентов звонил телефон с похожим "рингтоном". Один из парней, повозившись с замком кармана дублёнки и достав дорогой "телефон-раскладушку", ответил на звонок:

"Да, мам.... Мы уже едем.... На чём, на чём?! Ну, не на санях же с бубенцами! На такси, конечно. Мы уже на мосту, так что скоро будем. Пока".

Сложив телефон с тихим щелчком и положив его обратно в карман, парень вяло улыбнулся своим спутникам:

"Знаете, мне иногда кажется, что технический прогресс не ускоряет, а замедляет взросление людей. По крайней мере, расширяя все возможности человека, он, в том числе, увеличивает возможности родителей надзирать над детьми. А доказать им, что в результате того же самого прогресса мы теперь взрослеем быстрее - всё так же невозможно".

"А главная проблема - доказывать не на чем", - сказала девушка.

"Что ты имеешь в виду?", - спросил второй парень.

"Ну, смотрите, - начала девушка убеждённым тоном, - теперь мы "созреваем" раньше, сексуальную жизнь начинаем намного раньше, чем прежде, и почти всё у нас происходит раньше. Но при этом у людей сейчас настолько повысился уровень инфантильности, что просто...", - она замолчала, попытавшись "сквасившимся" выражением своего личика дать понять, что она имеет в виду.

"Камешек в мой огород?", - усмехнувшись, спросил первый парень.

"Булыжник тебе по башке!", - рассмеявшись, выпалила девушка, расстаравшись в тесноте заднего сиденья задрать руку, чтобы отвесить подзатыльник парню, который тут же втянул голову в плечи, при этом расплывшись в улыбке довольного пацана.

Тем временем, проехав мост и прибрежные утёсы, они проезжали очередной клок городского частного сектора, который мало чем отличался от своего "собрата", расположенного примерно за полгорода от него; те же заснеженные горбы домов, такие же неестественно доминирующие фонари, и матовое небо, освещённое огнями не таких уж дальних заводов, которое простиралось над одноэтажной неровностью домов и огородов. Единственно, в чём тот район мог считаться "круче" этого - это тем, что там проходила трамвайная линия, а здесь нет. Тоже мне, "символ прогресса"!

Спустя некоторое время, после нескольких поворотов и проезду по "разновременным" улицам (там, где уже бараки, и даже двухэтажные дома), они въехали, наконец, на Пасеку. Здесь более-менее аккуратные "хрущёвки" и светящиеся рекламные щиты (не очень-то сочетающиеся вещи, надо сказать) возвращали привычное ощущение современности. Причём это ощущалось как бы само собой, будто в человеке заложен какой-то "чего-тотамметр", который измеряет соотношение между самоощущением человека во времени и окружающей средой. Интересно, а как с этим у тех, кто живёт в частных домах? Что для них является такой внутренней меркой современности? Или они по-другому устроены и у них вообще нет подобных... наверное, заморочек всё-таки? А, с другой стороны, кто сказал, что в человеке обязательно должно быть что-то подобное?

Остаток пути был проделан под аккомпанемент указаний, куда ехать и где сворачивать. Высадив явно оживившихся ребят у подъезда и выехав с их двора, Виктор связался по рации с новой диспетчером (Маша недавно уволилась, не ясно почему, и теперь у них работала Наташа - молодая симпатичная женщина с очень приятным голосом, и вообще...), чтобы сказать, где находится и узнать, нет ли заказов из этого района.

Заказов не было, так что разумней всего было вернуться на правый берег и проехать в район вокзалов. Виктор решил возвращаться по тому же мосту, хотя старый мост выводил как раз на тот проспект, который вёл к авто- и железнодорожному вокзалам. Просто ему не хотелось проезжать по ночным районам левого берега. На правом улицы были светлее, шире, современней, чуть ли не роднее. Нелепо? Как знать, как знать.

* * *

Теперь Маше практически всегда было хорошо. Прежние мерзкие приступы прекратились, да и другие мелкие заморочки, которые напрягали её раньше, тоже как-то ретировались, давая ей возможность чувствовать себя цельной личностью. И она была абсолютно уверена, что это произошло благодаря тому, что она нашла свой путь - правильный и праведный - и теперь могла идти по нему, и по жизни, с гордо поднятой головой. На этот путь она вышла через секту "Общество архангельской чистоты".

Вообще-то, сами сектанты предпочитали называться "духовным сообществом чистых по духу людей", а не сектой, поскольку в этом слове, да и в самом понятии, наверное, было что-то почти преступное. Но, по сути, всё-таки, - это была секта, пусть даже и не особо тоталитарная.

Впервые Маша услышала о ней почти мельком - подойдя к своему подъезду, она услышала, как о ней, с некоторой экзальтацией, рассказывает соседка с первого этажа Амелия Васильевна. Другие соседки слушали её, впрочем, как и всегда, с вялым интересом, сдобренным такими же вялыми улыбками.

Амелия Васильевна была безобразно толстой женщиной немного за пятьдесят, со всеми признаваемым противным характером и с никакой репутацией, поскольку большинство людей было не в силах решить, как именно им надо относиться к этой особе. Прежде всего, она была противна на вид, и её манера общения с людьми, вкупе с "экстерьером", вызывало смешенное чувство брезгливости и раздражения.

Маша, наверное, тоже не обратила бы особого внимания на произносимые с благостными придыханиями (или это у неё просто от ожирения?) слова о неком Еремее, если бы её не "зацепили" упоминания о "развратности мира", "анафеме сексу" и "пестовании чистоты человеческой". В этом Маше послышалось что-то близкое, так что она дождалась толстуху в подъезде, чтобы расспросить её поподробней об этом обществе.

Амелия очень обрадовалась этому интересу и раздухарилась в пылкой агитации, увидев в Маше слушательницу, которую можно обратить в "послушницу". Даже будучи не великого ума, Амелия быстро поняла, что Маша просто идеально подходит для их общества, или общество подходит для неё - да какая разница?! - так что, не откладывая дело в долгий ящик, пригласила Машу "в гости к чистым людям".

И Маше очень понравилось в этом обществе. Прежде всего, ей было там очень спокойно, даже несмотря на присутствие нескольких мужчин. Всё дело было в том, что в секте проповедовали, в первую очередь, асексуальность. Еремей (в миру - Евгений Гардин) был невысоким полноватым мужчиной лет сорока пяти, с большой лысиной и немного странноватыми манерами. Вообще-то, он был "прирождённым" гомосексуалом, но поскольку считал это жутким пороком - он запретил себе всё, что как-то было связано с сексом; даже онанизм, поскольку его фантазии при этом.... Нет! Никаких сексуальных удовольствий!

Со временем, он соорудил нехилый базис под свои асексуальные убеждения, в основном основанный на тех частях религиозной идеологии, которые противопоставляли "плотской греховности" "духовную чистоту". Найдя в этом успокоение, он, в конце концов, взялся проповедовать свои убеждения. Как ни странно, но у этого не ахти как образованного человека (он закончил коммунальный техникум и большую часть жизни проработал в газовом хозяйстве), не отличающегося особым ораторским искусством, единомышленники появились довольно быстро и в немалом количестве.

Оказалось, что существует немало людей, которым нужны подобные "учения", которые давали им возможность превратить собственную ущербность в некое духовное достоинство. Так что, в основном, секта состояла из импотентов, латентных педерастов, патологически фригидных, или просто "старых для секса" либо убеждённых в его порочности, женщин, и тому подобные личности. Были там, правда, и те, у кого с физиологией всё было в порядке, но вот их убеждения...

Так что Маша вписалась в это сообщество практически идеально. Это было её. После посещения собраний, на которых, сначала, Еремей читал им проповеди, которые ложились целебным бальзамом на их мечущиеся в беспокойстве души, а потом они проводили время в милом общении близких по духу людей, Маша чувствовала себя замечательно, ощущая себя совершенно полноценным человеком. На неё снисходил покой, который ничто не могло нарушить; даже отвратительная близость мужчин в общественном транспорте.

Наверное, это было результатом того, что теперь Маша подсознательно ощущала некоторое своё превосходство над "ординарными" людьми, которые, как говорил Еремей, по слабости своей позволили природным инстинктам превратиться в похоть и стали зависимыми от неё; ведь божественное предназначение секса - продолжение рода, и не более того. Кстати, насчёт "продолжения рода" - отнюдь не все люди явлены в этот мир для того, чтобы оставить после себя потомство; у некоторых, избранных, совсем иная миссия. Это тоже успокаивало.

Похоже, Еремей понял, что Маша является той личностью, которая воплощает в себе всё то, о чём он проповедовал. Можно сказать - она была наглядным примером истинности его мировоззрения. Поэтому вскоре он предложил ей место своей секретарши. Маша с радостью согласилась. Ей понравилась идея быть стопроцентной секретаршей, с полной гарантией на то, что её не попытаются превратить в "секретурку", и возможностью максимально погрузиться в атмосферу, в которой она чувствовала себя как никогда хорошо.

Да и платили здесь, как ни странно, побольше, чем в таксопарке, где, к тому же, приходилось постоянно иметь дело с шофернёй, которую, после вступления в секту, Маша просто возненавидела. Эти мужланы, с их показной мускулинностью, с выпирающими инстинктами, теперь воспринимались ею как скоты, которые мнят себя не весть кем. А эта их терпимость по отношению к ней! Ведь наверняка, наталкиваясь иногда на её резкость, они "списывали" её дурное настроение на месячные. Знатоки хреновы! Так что она с радостью и облегчением ушла из таксопарка.

Единственная маленькая проблемка, возникшая на новом месте, заключалась в том, что Еремей не признавал право "нормальных" женщин на ношение брюк; он утверждал, что это так же является знаком сексуального поведения. Так что Маше пришлось обзаводиться длинными юбками. Впрочем, под длинные юбки она могла надеть, что ей угодно, и вполне достаточно, чтобы чувствовать себя защищённой. Ведь не имело никакого значения, как это могло показаться со стороны, поскольку теперь она пребывала в таком обществе, где её юбка была гарантированна от того, чтобы быть задранной.

И теперь, когда Маша не просто состояла, но работа в секте, у неё была возможность точно знать, сколько людей являются последователями этого учения, в котором она нашла столько близкого для себя. И таких людей было не так уж мало. И это её очень, хоть и тихо, радовало. Ведь это означало, что она не одна "такая"; оказалось, что существует немалое количество людей, которые, как и она, не вписываются в общепринятые "рамки" и "нормы", а стало быть - и их собственные "рамки" и "нормы" имеют равноценное право на существование. И вскоре они начали добиваться признания этого остальными.

Они развернули активную агитацию среди людей: выпускали брошюры с изложением своего учения, устраивали лекции, приглашения на которые разносили по разным районам, стремясь не только раскидать их по почтовым ящикам, но и вручить (или даже всучить) в руки людям, сопровождая это заученными фразами, которые, по мнению "разработчиков", должны были заинтересовывать людей на подсознательном уровне. Их даже пригласили на местное телевиденье, в программу, которая изначально была обращена к чему-то "паранормальному", где ведущий целый час участливо и заинтересовано расспрашивал Еремея о его учении и взглядах. И число их единомышленников множилось. Как же много, оказывается, в этом мире...

Маша была счастлива. Тихонько так. Сама в себе. Среди похожих на неё, по своей сути, людей она ощущала себя абсолютно полноценной. И у неё даже начало появляться некоторое покровительственное чувство ко вновь вступившим в их "Общество архангельской чистоты", которые поначалу чувствовали себя здесь так же скованно, как и в остальном мире, где многое было им чуждо, а стало быть - и они были чужды этому миру. А здесь, вскоре, при её участии, они становились достаточно уверенными в себе людьми, которые переставали стыдиться самих себя, "перегоняя" свои комплексы в убеждения, идеологию. В этом ощущалось что-то очень значительное. И это вызывало внутреннюю гордость.

Только вот внутренняя гордость у некогда (если это вообще когда-нибудь проходит) закомплексованных людей нередко превращается в гордыню. А это довольно взрывное явление - бывший униженный (пусть даже только самим собой и в себе) человек, который вдруг заимел базис для гордыни. Он же может и начать "гнуть свою линию", пытаясь навязать другим "своё", как когда-то, по его мнению, они навязывали ему свои стандарты.

А ещё из древней истории известно, что стоит опасаться рабов, ставшими свободными и ощутившими себя "равными господам". И дело тут не в том, что "каждый должен знать своё место"; раб отнюдь не должен всегда оставаться рабом, но он никогда не сможет избавиться от отпечатка, наложенного на него рабством. Можно отказываться это признавать, но деться от этого никуда нельзя. И если с этим не сжиться - это злит. Иногда очень. Извольте получить агрессию новообретших истину!

Первой их жертвой стала частная телекомпания "Сити-ТВ", которая "смела" показывать в ночное время "Плэйбой" и даже "Пентхаус". Были организованы возмущённые письма "истинных граждан города" в местные газеты, а в одной из них появилась большая "обличительная" статья, написанная самим редактором, который, из-за своей патологической импотенции, стал активным членом (ха-ха!) секты.

Так же организовывались немногочисленные, но частые и очень шумные, пикеты под окнами офиса телекомпании (в которых Маша принимала радостно-активное участие), с размахиванием плакатиками с надписями типа "Долой разврат!", "Позор извращенцам!" и тому подобное. Правда, побеспокоить этим они могли только жителей соседних домов, поскольку в офисе телекомпании стояли "стеклопакеты", так что, если не выглядывать в окна, сотрудников телекомпании ничто не беспокоило. По крайней мере, в течении рабочего дня. Но вечером им ведь нужно было идти по домам...

В общем, в конце концов, секта добилась своего и "Сити-ТВ" перестала транслировать эротические передачи. Победа! Они отпраздновали это дело просто с детским, захлёбным восторгом. И им было не важно, что они не переубедили, а просто "достали" своих оппонентов. Главное - они добились своего. Это было доказательством того, что они способны влиять на общество, общественную жизнь, и вообще.... Это было так сладостно!

Но со следующим выбранным ими объектом им не повезло. Они попытались "наехать" на кабельное телевиденье, которое транслировало по ночам "стопроцентную порнографию". Но, во-первых, в городе было несколько операторов кабельного телевидения, и у них была неплохая юридическая "подпорка". К тому же, они опирались на свою довольно многочисленную клиентуру, которая, платя деньги, желала получать за это "полную программу". А поскольку компании зависели от денег клиентов, а не рекламодателей, которые могли отвернуться от них из-за скандала, то они не боялись шумихи. И даже наоборот - получилась громкая, и при этом бесплатная, реклама кабельного телевиденья. В общем, на распалённые вопли сектантов кабельщики отвечали разумными и холодными аргументами и не собирались прогибаться перед группкой людей с фанатичными глазами.

Ладно, нет, так нет. Отступили. Пока. До поры. Они ещё.... В конце концов, не всё так просто поддаётся даже праведным усилиям. Ведь грех силён своими корнями, тем, как он укореняется в душах слабых духом. Но бороться с ним надо! И они будут бороться! И это убеждение наполняло Машу невероятной радостью. Теперь она знала, к чему стремиться и чего хотеть. Она, наконец, нашла своё место в этой жизни. И теперь ей было хорошо.

И её нисколько не волновало, что их сосед-извращенец пропал без вести вскоре после того, что произошло между ними прошлым летом. Она не рассказывала об этом никому (хотя кому бы она могла об этом рассказать, кроме своей матери?), ни сразу после случившегося, ни после того, как Андрей пропал. Ну, пропал, и пропал!

Она даже почувствовала немалое облегчение от сознания того, что теперь рядом с ней не живёт сексуальный извращенец. А в том, что он конченый извращенец, у Маши не было никаких сомнений. Вспомнить только, как он целовал ширинку её джинсов! Ещё бы полизал, маньяк чёртов! А ведь он в натуре хотел полизать её.... Мерзость какая!

А если ещё допустить, что сказанное им насчёт Генкиной смерти - правда: то он к тому же и убийца. Так пусть он существует где-нибудь подальше от неё. А ещё лучше - пусть и вовсе не существует. Зачем в этом мире нужны подобные люди? Извращенцы, насильники, убийцы. Если они несут в мир грех и горе - то разве их исчезновение нельзя принимать как благо и повод для радости? Нет, Маша, конечно, вместе с матерью сочувствовала тёте Клаве. Только сочувствовала она ей не в том, что её сын пропал без вести, а в том, что её сын был таким уродом. Правда, знала об этом, скорее всего, только Маша (хотя, возможно, этот придурок ещё кого-нибудь пытался... в конце концов, нераскрытых изнасилований, и даже с убийствами, в городе - хоть отбавляй), а её внешнее проявление сочувствия ничем не отличалось от остальных, так что всё было.... И ничто не мешало ей чувствовать себя хорошо.

* * *

По крайней мере, теперь всё было понятно, очевидно. И это было в облегчение. Аркадий сознавал, что у него на какое-то время "съезжала крыша", но теперь она как бы "встала на место". Правда, по-другому. Ненормально? А это - как посмотреть. В конце концов, что значит "норма"? Ведь, на самом деле, для человека что угодно может быть нормой, если он приспособится в этом существовать.

Проживают же свою жизнь бомжи на свалках и в люках теплоцентралей; и живут они в таких условиях, которые представляются другим совершенно невозможными для жизни. И на вопрос "Как так можно жить?" одни, сторонние, покачивают головой в знак невозможности это понять, а другие, таки живущие таким образом, пожимают плечами, как бы говоря "Живём же". Все остальные доводы с обоих сторон насчёт причин и надобности или возможности что-то с этим делать - это уже второстепенно.

А когда какой-либо перекос происходит внутри человека - всё гораздо проще. Ведь это внутри. И если не существует особых внешних проявлений этого перекоса, которые могли бы как-то проявиться для посторонних, то и проблем не возникает. Ну, подумаешь, человек как-то там изменился! Ну и что с того?! Не бросается на людей - и то ладно. А в случае с Аркадием всё было ещё проще - никому не было никакого дела до того, как изменился личностно этот нелюдимый хмырь.

А время, если и не остановилось, то во всяком случае замедлило свой ход. И это было не впечатление, создавшееся не весть от чего, а реальное ощущение, что так оно и есть. Всё это попахивало шизофренией - так проще всего объяснить то, что невозможное кажется реальным, - но это ничего не меняло. Если, всё-таки, "бытиё определяет сознание", то в данном случае первоначально безумным было бытиё. Удобное объяснение для оправдания собственного безумия. Но в данном случае так оно и было.

Казалось, что вместе со временем в Аркадии замедлилось всё, кроме обмена веществ. Незадолго до этого он оживился было идеей устроить во второй комнате, которую он так и не использовал в качестве спальни и где одиноко стоял только небольшой шифоньер, полноценный "домашний кинотеатр". Он даже успел купить большой плазменный телевизор, DVD-проигрыватель и небольшой удобный диван. А вот до системы колонок - фронтальных, тыловых, сабвуфера, и что там ещё есть? - дело так и не дошло. Всё затормозило и увязло в заполонившем его равнодушии. Когда у человека появляется самый паршивый из безответных вопросов "А зачем?", все его стремления увядают, как саженцы политые бензином. Вырвать бы, или хотя бы закопать - да лень. "А зачем?". Так и остаётся такой вот "заброшенный газон" в той части человека, где должно быть порывам и стремлениям.

А вдобавок к этому, ещё и "перегоревшее" ощущение собственного одиночества. Это начинается, когда человек, чихнув, обращает внимание на то, что никто ему не сказал "Будь здоров!". Сначала - это всего лишь мысль на уровне "просто заметил". Но потом, не переставая приходить после каждого чиха, она начинает раздражать, как и, не понятно с чего появляющийся, порыв ответить "спасибо!". Чёрт знает, что такое! И вот когда всё это "перегорает", выпадая в осадок на подсознательный уровень, - к свалке одиночества человека добавляется ещё одна гниющая куча. Таким образом повышается процент "охмырения" человека.

Вообще-то, человека в такой степени "охмырения" довольно трудно чем-нибудь удивить, и всё-таки Аркадий удивился, когда почти в час ночи раздалась трель дверного звонка. Ещё больше он удивился, когда посмотрел в "глазок" и увидел, что за дверью стоит Ксения. Стало быть, вся его стопроцентная уверенность в том, что её убили.... Н-да.

Когда он открыл дверь, Ксения слабо смущёно улыбнулась и тихо спросила:

"Можно к тебе?".

"Заходи", - сказал Аркадий, отступая и пропуская Ксению в прихожую.

Когда она проходила мимо него, он ощутил исходящий от неё (или от её потрёпанного демисезонного пальто?) чуждый неприятный запах. Интересно, а не так ли пахнут привидения? Закрыв дверь, Аркадий обернулся к Ксении и потрогал её за плечо. На этот раз Ксения улыбнулась уже по-другому.

"Можно подумать, что ты проверяешь, живая ли я".

"Вообще-то, так и есть. Честно говоря, после того, как я увидел новых хозяев твоей квартиры, я был уверен, что тебя убили".

Ксения кивнула:

"Можно и так сказать. Иногда мне кажется, что лучше бы они меня взаправду убили. Ведь меня, всё-таки, надули с квартирой, хоть я и обратилась в приличную, казалось, фирму. И оставили они меня без денег и квартиры. И даже прежнее захудалое жильё в общаге я потеряла".

"И как же ты жила всё это время?", - поинтересовался Аркадий, правда, не из-за искреннего интереса, а только потому, что так пристало.

"Бомжевала, - ответила Ксения, слегка пожав плечами. - Реально бомжевала. Даже на свалке жила какое-то время, и в подвалах ночевала, пока не попала в больницу с двухсторонним воспалением лёгких. Можно сказать, два месяца райской жизни в больничной палате. Но вот я поправилась, и неделю назад меня выписали. Эту неделю я кантовалась на вокзале, а потом, всё-таки, решила придти к тебе. Правда - больше некуда, но если...".

Кажется, она сама не заметила, как по её лицу потекли слёзы. Неопределённо поведя рукой, Аркадий сказал:

"Раздевайся, проходи. Сейчас чего-нибудь похавать сварганим".

Сняв пальто, Ксения оглядела себя - надо сказать, одета она была так, что первая ассоциация, вызываемая её внешним видом, была связана с "деревенщиной". Глубоко вздохнув, она неуверенно сказала:

"Мне бы помыться хорошенько. Вот только сменной одежды у меня нет. Всё моё - на мне и грязное".

"На двери в ванной висит мой махровый халат - можешь надеть. Сейчас чистое полотенце дам".

Ксения прошла в ванную, а Аркадий пошёл в большую комнату и взял из антресоли "стенки" зелёное махровое полотенце. Когда он занёс полотенце в ванную, Ксения стояла там уже в одном нижнем белье, степень заношенности которого могла вызвать какие угодно мысли, кроме эротических. Благодарно кивнув, Ксения взяла у Аркадия полотенце, повесила его на змеевик, и, не дожидаясь, пока он уйдёт, в привычном жесте завела руки за спину и расстегнула лифчик. Не проявив никакого интереса к процессу обнажения, Аркадий вышел из ванной и пошёл на кухню.

Ксения пробыла в ванной достаточно долго, так что Аркадий успел пожарить полуфабрикатные котлеты и выставить на стол посуду. Ксения вышла из ванной с явно довольным видом, с удовольствием кутаясь в синий махровый халат.

"Как мало человеку нужно для счастья! - произнесла она с довольной улыбкой, а потом добавила слегка извиняющимся тоном: - Я там свои шмотки постирала и развесила. Ничего?".

"Да ради бога", - ответил Аркадий, слегка пожав плечами.

Затем он пригласил её за стол, и хотел было заняться подачей еды, но Ксения сказала, что всё сделает сама. Котлеты ела только она - и делала это с видимым удовольствием, - поскольку Аркадий был сыт и только прихлёбывал чай. Во время еды они ничего не говорили, так как оба понятия не имели, что, собственно, говорить.

Наевшись, Ксения глубоко вздохнула, поймала в ладонь сытую отрыжку, и взглянула на Аркадия с почти счастливым выражением лица.

"Спасибочки огромное! Давненько я так, по-домашнему, не ела".

"Ну, не совсем по-домашнему, - слегка улыбнулся Аркадий. - Котлеты-то магазинные".

"Все равно ощущения домашние", - сказала Ксения, и внезапно - было видно, как её отягощает чуть отодвинутое осознание реального положения вещей - с её лица сползло довольное выражение, уступив место усталой горечи.

Какое-то время воздух между ними распирался молчанием. Потом, допив остатки чая, Аркадий сказал:

"Пойдём, ляжешь в второй комнате. У меня там диван".

Кивнув, Ксения встала:

"Я сначала посуду помою".

Пока она мыла посуду, Аркадий принёс в свой незаконченный "кинозал" подушку, одеяло и постельное бельё, положив всё это на диван. Он хотел было разобрать диван, но пришедшая к тому времени Ксения сказала, что она и так отлично устроится. Пожав плечами, Аркадий хотел уже уйти, но Ксения тихо его окликнула:

"Погоди, Аркаш".

Когда он обернулся, она развязала пояс и слегка распахнула полы халата, показав заметно похудевшее тело, и спросила:

"Хочешь?".

Аркадий, автоматически, без всякого выражения, оглядев её тело, отрицательно покачал головой:

"Нет, спасибо".

"Брезгуешь?", - чуть криво усмехнулась Ксения.

Она отпустила полы халата и они почти сошлись, скрыв груди, но оставив оголённым центр её тела с чуть выпирающими хрящами рёбер, вялой кожей живота и покатым лобком, покрытым редкими светлыми волосами. Это была полуобнажённость того рода, когда хочется не обнажить остальное, а закрыть и то, что видно.

Спокойно посмотрев Ксении в лицо, Аркадий сказал:

"Нет, не в брезгливости дело. Просто в последнее время я вообще ничего не хочу. Иногда даже не по себе становится. Так что не грузись по этому поводу. Дело не в тебе. Ложись спать. Спокойной ночи".

"Спокойной ночи", - ответила Ксения слегка растерянным тоном уже в спину уходящего Аркадия и принялась за постель.

Аркадий тоже, привычно, почти автоматически, постелил себе на диване и лёг, занятый размышлениями о том, что ему делать с Ксенией. Ну, не оставлять же её жить насовсем. Да и "не насовсем" не могло длиться... да практически нисколько это не могло длиться. Он это просто чувствовал. Но так же он чувствовал и то, что не может просто взять, и выгнать её на улицу. И что теперь делать? Вопросик! Вот тебе и "спокойной ночи"!

Чтобы спокойно уснуть, ему необходимо было найти решение этой проблемы, которая так внезапно у него появилась. Ведь иначе он чёрта с два уснёт. Он себя знал. Неудобство? Возможно. Но, с другой стороны, в последнее время его жизнь настолько "заболотилась", что и в неожиданной проблеме, по сути - чужой, ощущалась какая-то новизна. И он нашёл решение. Оно было довольно простым, хотя, с другой стороны, и несколько... да чёрт его знает, что ещё в нём было! Как бы то ни было, оно дало ему возможность спокойно уснуть.

Однако на утро, когда он только проснулся, эта идея уже не казалась ему такой уж хорошей. Да какого чёрта, собственно, он должен...?! Вот даст ей несколько тысяч - и пусть идёт, куда хочет!

Но это длилось ровно до того момента, когда Ксения осторожно заглянула в комнату и, робко улыбнувшись, тихо сказала "Доброе утро!". Простая бабёнка, выглядящая так по-домашнему в махровом халате, с лицом, "мэйкапом" для которого служило только выражение "я замечательно выспалась", производила приятно тёплое впечатление. Оно даже отодвигало на задний план знание, что, на самом деле, эта бабёнка - выпивоха и поблядушка.

Так что Аркадий вернулся к пришедшей к нему накануне идее. За завтраком, который приготовила Ксения - и в этом, наряду с "добрым утром", для Аркадия было что-то новое, - они довольно долго молчали. В конце концов, мечась взглядом между тарелкой и Аркадием, Ксения сказала:

"Ты дай мне утюг - я поглажу свои вещи и уйду".

"И куда ты пойдёшь?", - поинтересовался Аркадий.

"Не знаю, - ответила Ксения, слегка пожав плечами. - Поищу старых знакомых, может кто приютит".

Это был, что называется, "момент принятия решения": сейчас Аркадию надо было либо высказать свою идею, либо позволить Ксении уйти в никуда; а в том, что идти ей некуда, он не сомневался. Запив последний кусок глазуньи с колбасой кофе, он сказал:

"Судя по всему - идти тебе не к кому, иначе ты не пришла бы ко мне. Собираешься опять на вокзал или в подвалы?".

"Ну, не могу же я остаться жить с тобой?". - Ксения несколько вопросительно, возможно даже с примесью лёгкой надежды, посмотрела на Аркадия.

"Нет, конечно, - спокойно ответил Аркадий. - Но у меня есть предложение - я куплю однокомнатную квартиру в каком-нибудь малопристижном районе, и ты поживёшь там, пока не решишь свои проблемы".

"Почему ты хочешь сделать это для меня?", - несколько удивлённо спросила Ксения.

"Ни ради тебя, не обольщайся, - слегка усмехнулся Аркадий. - Исключительно ради собственного спокойствия. Чтобы меня совесть не мучила из-за того, что я выгнал тебя помирать на улицу. Чистый эгоизм, и не более того".

"А нам с детства внушают, что эгоизм - это плохо", - сказала Ксения, даже чуть улыбнувшись, только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

"На самом деле, эгоизм - это совершенно естественное чувство. Такое же, как, скажем, чувство самосохранения. И в нём нет ничего плохого до тех пор, пока оно не выходит за рамки приличия, превращаясь в подлость. Но родители не могут объяснить ребёнку, что не надо быть подлым, паскудным. Поэтому они ему внушают "Не будь эгоистом!". А ребёнок подрастает, и очень скоро понимает, что быть эгоистом - очень даже славно. И тут три варианта - либо он начинает бороться с собой, подавляя своё "так хочется" в пользу "так надо", либо начинает потакать своему в ущерб чужому, либо, что чаще всего и происходит, учится скрытничать, лицемерить, урывать своё тайком, притворяясь "каким надо". А всё потому, что родители выбирают простейший из способов воспитания".

"Ты, наверное, был бы хорошим отцом-воспитателем", - сказала Ксения, искренне улыбнувшись.

"Не уверен".

"А что так?".

"Хотя бы потому, что я никогда не хотел иметь детей".

"А ты был женат?".

"Нет".

"Почему, можно узнать?".

"Потому что я вас никогда не любил, - спокойно ответил Аркадий. Заметив слегка удивлённое выражение лица Ксении, он добавил: - Нет, мне нравилось заниматься с вами сексом, но я никогда не испытывал к вам каких-то там особенных чувств".

"А теперь тебе и секса не хочется?", - сболтнула Ксения, с полусекундной задержкой понимая, что не стоило этого говорить.

Аркадий криво усмехнулся:

"Да, теперь со мной всё вот так плохо. Но учти - если это у меня изменится, я не премину дать тебе знать".

"Договорились", - сказала Ксения, вставая из-за стола и принимаясь составлять посуду в раковину.

Вымыв посуду и вытирая руки кухонным полотенцем, она обратилась к Аркадию тоном, в котором слышалось что-то новое. Или это только казалось?

"А утюг мне всё-таки дай. Может и тебе что погладить надо?".

* * *

Для Виктора время просто вязко текло, не меняясь. И когда он, изредка, задумывался о том, как он живёт, у него возникал образ себя как большой мухи, увязшей в медленном потоке чего-то тягучего и липкого. Неприятное представление, честно говоря. Но осознание малоприятного - это ещё не стимул к действию по исправлению этого малоприятного. А кто сказал, что человек, заметив, скажем, нечто неправильное, тут же кинется это исправлять? Прежде всего, как бы сами собой, у него появятся вопросы: А из чего следует, что это - неправильно? А можно ли, да и нужно ли, это исправлять? И всё, скорее всего, закончится успокоительным выводом, что "и так всё неплохо".

А Виктор не только не был склонен к порывам что-то изменить в своей жизни, но и имел твёрдое обоснование тому, что ничего изменить нельзя. И дело было не в том, что "не хочется", а в том, что НЕВОЗМОЖНО.

Он это понял, когда оборвались его очень недолгие отношения с Екатериной - молодой симпатичной женщиной, с которой он познакомился будучи в гостях у одного своего коллеги по таксопарку. Они встречались чуть больше месяца, когда однажды она просто сказала, что этого больше не стоит делать. Прям как Юля. Когда же он спросил почему, она, после некоторой паузы, ответила, что не может встречаться с мужчиной - даже если он так хорош, как Виктор, - который лишён эмоциональности. Получи и распишись!

До этого Виктор редко задумывался о такой своей стороне, как эмоциональность. Но после слов Екатерины он, слегка проанализировав собственную сущность, пришёл к выводу - чего нет, того нет. Легче всего было бы сказать, что женщины не давали ему времени для того, чтобы у него развилось "большое" чувство. Хотя, любовь - это ведь не рак. Впрочем, как посм.... Но не в этом дело. Теперь он сам понял, что в нём не было чувств к женщинам. Интерес? Да. Желание? Да. Симпатия (как и антипатия, иногда)? Да. Но не любовь. Он никогда не испытывал желания, чтобы какая-нибудь женщина, дотоле чужая, стала ему родной, единственной, исключительно "его женщиной". Он отнюдь не испытывал угрызения совести от того, что "был с ними" (Славкиным голоском), не любя. Но им, очевидно, не хватало того, чтобы просто "быть с ним".

Досадно? Да нет, честно говоря. Ведь досада - это тоже одна из эмоций. И не из тех, которые он мог испытывать. А какие мог? Поразмыслив, Виктор пришёл к выводу, что кроме глухого раздражения и, иногда, мимолётного удовольствия от взгляда на что-то симпатичное (чаще всего это были девушки или женщины, а иногда дети), он теперь не испытывает практически никаких эмоций. Хороша личность!

И что при таких делах прикажете? Развивать в себе эмоциональность? Я вас умоляю! Что выросло - то выросло, а что не выросло - стало быть, не судьба. И упаси вас что угодно от попыток "взрастить" в себе что-то, что не далось вам само собой. В этом случае, расстройство личности вам гарантировано. Прекрасно это понимая, Виктор оставался таким, как есть, и так как есть.

Но при этом в пору было задаться вопросом - если он такой неэмоциональный, так какого чёрта он что-то ощущает то тут, то там в городе? На кой ему это? Почему у него вызывает муторное ощущение проезд по районам частных домов? К чему эти мысли, что ему не хотелось бы там жить? Он и не будет там жить никогда. И нельзя сказать, что его как-то заботила судьба живущих там людей. Но он неизменно что-то ощущал. Неприятно ощущал.

А ещё им зачем-то ощущалось, какой разной - чуть-чуть, оттеночно разной - была атмосфера в районах, построенных в разные годы. Почему? Ведь, кажется, везде живут одинаковые, "среднестатистические" люди, современные друг другу; встречая их на улице, невозможно определить, кто в каком районе живёт. Но почему тогда ему кажется, что жизнь в разных районах течёт по-разному? Перманентный глюк? А чёрт его знает! Но получалось, что он способен ощущать что-то чужое, при полной неспособности почувствовать на полную катушку то, что стремится стать родным. Паршиво.

Неплохой способ притушить паршивость самоощущения - выпить пива. Виктор теперь почти каждый вечер заходил в пивбар - благо тот находился через дом от его дома, - где к тому же неплохо готовили, чтобы поужинать с парой кружек пива. Иногда кружек бывало три. Впрочем, при его габаритах это было не так уж много. При его весе побольше центнера два-три литра пива вызывали даже не лёгкое опьянение, а лишь некоторое расслабление. То, что надо.

Поскольку пивбар был не самым дешёвым, конченных алкашей в нём не бывало, так что ничто не мешало спокойно провести некоторое время в атмосфере фонового говора других посетителей, когда большинство слов, будто перемешиваясь друг с другом в воздухе, обтекают тебя подобно не очень густому тёплому воздуху из остывающей духовки, которая, однако, никак не может остыть.

Правда, иногда, за одним из столиков могла оказаться компания людей, которым "заподло" просто попить пива, но нужно ещё и "хорошо поговорить". Чаще всего это бывали немолодые, иногда явно, хоть и недавно, спивающиеся люди с претензией на интеллигентность и интеллектуальность, которые пока приходили в приличный бар. А нет ничего хуже спивающегося интеллигента, которому алкоголь развязывает язык, одновременно притупляя чувство меры в чём бы то ни было.

На сей раз Виктору не повезло и подобная компания устроилась за соседним с ним столом. Да ещё и рассуждать их сподобило на тему "о судьбе России". Конечно, о чём же ещё рассуждать, параллельно пьянея и входя в дискуссионный раж? Только о судьбе России!

С некоторым сожалением Виктор решил, что ему стоит поскорее закончить с ужином, поскольку под аккомпанемент подобных разговоров практически невозможно получить спокойное удовольствие от распития пива. Но он всё-таки не успел доесть к тому моменту, когда один из пожилых людей за соседним столом провозгласил со значительным видом:

"Ну, вы же знаете - умом Россию не понять!".

Поскольку Виктора всегда раздражало использование избитостей и банальностей, он не смог удержаться от кривой усмешки, которая однако застряла в усах и бороде, и обратился к дискутирующим:

"Скажите на милость, почему все так убеждены, что эти слова Тютчева - панегирик России?".

"Хотите сказать, что это не так, молодой человек?", - спросил с лёгким вызовом тот самый "провозглашающий".

"Вполне возможно. Ведь он, работая в Посольском Приказе, восемнадцать лет прожил в Германии, будучи женатым на немке. И вот после стольких лет, проведённых в просвещённой Европе, в упорядоченной Германии, он возвращается в Россию, где творится такое... что уж точно "умом не понять". Какой к чертям собачьим "общий аршин", когда тут такая "косая сажень", что ни в какие ворота?! И, в конце концов, стать горбуна тоже можно назвать "особенной". - Сказав это, Виктор допил своё пиво.

"А вы схоласт, молодой человек!", - с улыбкой покачивая головой, сказал второй из трёх сидящих за соседним столом.

Виктор пожал плечами:

"Не вижу ничего плохого в схоластике; вернее, в способности к толкованию, которая обозначается, чаще всего с негативным оттенком, этим словом. Ведь если у чего-то существует несколько возможных вариантов толкования, значит - такая это неоднозначная штука. А придерживаться одного, общепринятого толкования, резко отрицая право на существование иных толкований, на мой взгляд, - признак ограниченности".

Люди за соседним столом явно желали подискутировать с ним, но Виктор, расплатившись с симпатичной официанткой, которая даже на каблуках была ему по грудь, нейтрально кивнул вынужденным сглатывать рвущиеся у них доводы троим охмелевшим интеллигентам, и вышел из бара.

Он не спеша шёл домой по покрытому трещинами тротуару, с удовольствием вдыхая остывающий в вечер воздух с явственным горьковатым призапахом, характерным для весны, когда даже городская дистрофичная зелень умудряется озонировать воздух. Весна в этом году стервозно запоздала, иззлив практически всех постоянно обманываемым ожиданием тепла. Но наконец, кажется, она окончательно очнулась, как перепившая накануне, в субботний вечер, бабёнка, и заставила себя взяться за ожидающие её дела. А это так уютно, когда какая-нибудь симпатичная особа, отчебучив что-нибудь накануне, снова становится сама собой и деловито, хоть и с потаённым смущением, принимается за то, что ей и должно. Замечательно! И дышится при этом славно, будто рёбра приобрели некоторую пластичность, позволяя лёгким расширяться больше обычного. В пору было пожалеть, что идти совсем недалеко.

Но пожалеть не пришлось. Скорее, впору было пожалеть, что он не шёл быстрее и не оказался дома пораньше. Вот почему, когда ты спокойно идёшь себе домой, никого, как говорится, не трогаешь, тебе под ноги так и норовит выхаркнуться какая-нибудь мерзость?! Человеческая мерзость. И это даже не смачный плевок с балкона, пущенный, но не попавшим, в тебя каким-то жлобом. Это сами "человеки", мерзостно проявляющие свои... своё... свою внутреннюю гниль - хотя и это определение не передаёт абсолютно точно сути того, что проявляется в человеке.

Видимо, эти двое грязных и пьяных начали бить такого же грязного и пьяного, но отличающегося от них азиатской внешностью, ещё в каком-то закутке, где они пили. Но бедолага, похоже, вырвался и попытался убежать. Нагнали его в проходе между домами и, на глазах Виктора, принялись добивать, прижав к стене дома. Раздражённо поморщившись, Виктор быстрым шагом подошёл к дерущимся и без особых усилий отшвырнул вошедших в раж придурков от пытающегося вжаться в стену азиата, тем самым дав ему возможность убежать прочь.

Увидев, с каким здоровяком они имеют дело, алкашные придурки немного поостыли, но не настолько, чтобы не "позадираться" хотя бы на словах.

"Что, защитничек униженных и оскорблённых, да?!", - вызывающе скалясь, выбрызнул со слюной один из "геройствующих".

"Да нет, - пожал плечами Виктор, - просто таких проявлений паскудства не терплю".

"Такой правильный, да?!".

И тут Виктор вспылил:

"Да ни хрена подобного! Я достаточно неправильный, чтобы сейчас отпиздить вас так, что вы до гробовой доски будете только полуживыми!".

Несколько раз переметнув тревожные взгляды с гневного лица Виктора на его огромные сжатые кулаки, "герои этого вечера" благоразумно поспешили скрыться во дворе, где вечерний сумрак был погуще, чем на уже освещаемой фонарями улице.

Оказалось, что свидетельницей всего этого "действа" была ещё и щупленькая старушка со старенькой сумкой, которая была "дамской сумочкой" лет этак тридцать назад.

"Ну и времена настали", - то ли сокрушенно, то ли осуждающе покачав головой, сказала она негромко, но пространство между стенами домов придало её словам некоторую гулкость.

Остаток своего пути до квартиры Виктор, не особо напрягаясь, размышлял об этих словах. Времена? А может люди? Времена делают людей, или наоборот? Что первично? Бытиё, которое, якобы, определяет сознание? А чем (или кем) определяется бытиё? Виктор прекрасно знал, что в поисках ответов на подобные вопросы человек и приходит либо к вере в Бога, либо к "философствованию", либо и к тому и к другому одновременно. Но он не верил, что ответы находятся только в этих областях. Он даже допускал, что некоторых ответов и вовсе не существует. И не потому, что они "не постижимы для человека", не потому, что есть что-то "высшее", а просто потому, что вопросы - бессмысленные.

Придя домой, Виктор, против обыкновения, не включил телевизор, а некоторое время просто сидел в комнатной тишине, выкраплеваемой только тиканьем кварцевых часов, которое то слышалось, то как-то удалялось за пределы восприятия слуха. Затем, будто решившись, он отыскал всё необходимое (дожил - пришлось разыскивать по квартире шариковую ручку и тетрадь!), и сел писать письмо Михаилу Захаровичу. Давненько он этого не делал. Впору устыдиться.

Прежде всего, он написал о словах того пассажира насчёт "нового Средневековья". А потом добавил свои мысли на эту тему.

Из письма Виктора:

"...и книги они не жгут только потому, что всё ещё могут возникнуть ассоциации с фашистскими кострами из книг. Но зато можно устроить демонстративное разрывание книг с символическим спусканием их в унитаз. Мне это кажется вопиюще неправильным. И не важно, какого "качества" эти книги. Книги жечь нельзя. А они считают, что можно требовать запрета на издание каких-то книг. Список прилагается. И кто будет составлять этот список? Да это даже и не важно. Всё дело в том, что пополнять этот список, появись такой, будут практически все, кто мнит за собой право на истину. А это уже катастрофа...

...и человеческое мракобесие становится нормой. И фашисты всех мастей открыто заявляют о своих взглядах, и даже правах и правоте. А малолетнего подонка, убившего маленькую девочку двенадцатью ударами ножа только из-за её национальности, осуждают по статье "за хулиганство". Ни хрена себе "хулиганчик"! И его ещё готовы защищать, ссылаясь на его малолетство. А то, что негров "мочат" - так это вообще "побоку". И дело не в том, что никто не рвётся на демонстрации против национализма, и не в том, какова политика государства в этой сфере, а в том, что люди с такими убеждениями чувствуют - настало их время. Так, это время настало, или...?

...Нет, ведьм у фонарных столбов конечно не жгут, но чего-то такого всё-таки хочется. Такое ощущение, будто нечто такое витает в воздухе. Кажется - только позволь, и... Даже немного интересно - если им позволить, кого они сожгут первыми? Цинично? Возможно. Я действительно в последнее время становлюсь всё большим циником. Только, я думаю - это лучше, чем погружаться во что-то другое, ныне "актуальное". В каком-то смысле, наступившее время является так же и временем циников. Стало быть, это и моё времечко. Что же тогда мне так тоскливо-то?!...".

После того, как это было написано, взгляд Виктора на существующую реальность обрёл окончательно определённую форму. Именно ту, в которой он был "выписан" в письме. Если до этого мысли на эту тему как-то менялись (не очень сильно, вообще-то, так, в оттенках), то теперь, будучи написанными, они и в сознании "застыли" в той же форме, перестав изменятся. Получается, что мысль написанная перестаёт быть "живой" мыслью, обретая окончательную и уже неизменяемую форму.

Вот так выразишь свой взгляд на какую-нибудь вещь на бумаге, а потом и смотришь на эту вещь только таким взглядом. Ну ладно, если на одну вещь, на одно понятие. А если на весь мир, на реальность в целом? И если взгляд не из самых приятных? Что прикажете? Ведь это тобой написано! Это твои мысли. Ведь ты действительно так думаешь, как оказалось. Сжечь? А поможет?

Но письмо было запечатано и отправлено, взгляд на существующую действительность осознан и тем самыми окончательно сформирован, а жизнь как шла, так и идёт себе дальше. Вот только теперь Виктор стал понимать смысл некоторых из происходящих вещей несколько глубже; просто теперь его "застывший" взгляд на мир не позволял ему игнорировать суть вещей, если она была малоприятной. А малоприятное так и виделось, чёрт бы это всё побрал! Угораздило же его "высказаться-выписаться" в том письме! Лучше бы он телевизор посмотрел!

* * *

Тюх-тюх, шыр-шыр, шмыг-шмыг. Так по ощущениям Вари проходила её жизнь. И никаких тебе "трам-пам-пам!" или, тем более, "трах-бах-бах!". Всё так спокойненько, вяленько. Никаких порывов. И даже осознание этого не подвигало ни к чему. А зачем, собственно? Ну, вот так проходит её жизнь.

А что прикажете? Ринуться на поиски... чего-то там? Так ведь не хочется. Ничего не хочется. Хотя, вроде бы, возможности есть практически для всего. Например, её круг общения был довольно большим, но при этом как бы существовал ещё один круг, невесть кем и чем очерченный, за который люди из круга общения к ней приблизиться не могли. Прям как у того монашка из "Вия", ей-богу. Но ведь это нормальные люди, а не черти там какие-нибудь! Так почему это её не напрягает?

И вниманием парней она в принципе не была обделена; интерес с их стороны проявлялся регулярно, но не пробуждал в ней никакого взаимного интереса, не говоря уже о каких-то там желаниях. А разве не странно? Почему она, прекрасно знающая, что такое сексуальное удовольствие, не испытывала никакого желание получать его снова? И она чётко осознавала, что дело тут было не в памяти о Кирилле и их взаимоотношениях. Она не стремилась хранить ему верность, она просто не стремилась ни к чему.

При этом она иногда неплохо проводила время в компаниях с подругами и знакомыми, и считалась милой в общении девушкой. И с парнями она могла общаться легко и непринуждённо. Единственная проблемка - непринуждённость в общении большинство из них расценивает как знак возможности развития отношений до... ну, понятно. Но с этим она легко управлялась.

Варя не знала, что у неё сложилась репутация "крутой особы" (с немало уважительным тоном, попрошу заметить!), и её считали, пусть и немного странно, но сложившейся личностью. А с такими как-то немного... не так, в общем. Конечно, никто из её знакомых не пожелал бы признавать, что Варя просто была внутренне намного взрослее, чем они. Ей и самой не приходило в голову ощущать себя подобным образом.

Но всё-таки она теперь ощущала себя несколько иначе. Хотя бы потому, что за прошедшею зиму довольно сильно прибавила в весе. Вот так вдруг "бац!", и оказалось, что пора обновлять гардероб, потому как практически всё её тело внезапно "попёрло в рост". Просто диву можно даться, как быстро, и вроде бы ни с того ни с сего, это может "разрастись"; особенно бёдра и область живота и боков. Правда, её грудь "прибавляла" заметно меньше, чем остальное тело, что вносило некоторую диспропорцию в её сложение. Вот так когда-то не хотелось иметь большую грудь, а теперь вроде и не помешало бы для большей гармоничности в телосложении. Всё бы ничего, но при этом она уже не прибавляла в росте, даже не дотянув до метра семидесяти.

Казалось бы, самое время задуматься о диете и тому подобном. Но Варя помнила слова своей тёти Ларисы о том, что если уж женщине суждено от природы, или породы, быть "упитанной" (все остальные прилагательные только на вашей совести), то ничего с этим поделать нельзя, да и не надо. И для Вари было очевидно, что, даже судя по "предкиням", женщины в их роду были из "плотных". Порода, стало быть, такая. Так что Варя была уверена, что, в конце концов, она "обзаведётся" таким же внушительным бюстом, как у матери и бабки. Когда? Или, может быть, после чего? Это ты о чём, собственно? А что гадать, в общем-то?! Что отрастёт, то отрастёт.

Так что к восемнадцати годам в Варе не осталось практически ничего от той девчонки с тонкими ножками, выступающими из тесноватых джинсовых шортиков. Кстати, с шортами, к некоторому сожалению, пришлось-таки расстаться. И не только с теми самыми (они выше ляжек не налезли бы в принципе), но и с шортами вообще; хотя её живот не так уж и сильно выпирал вперёд - он просто довольно эстетично округлился, - Варя считала дурным вкусом носить шорты при таком сложении. Всё, выросла.

Её лицо, тоже слегка пополнев, ещё больше округлившись, красивей не стало, но потеряло тот налёт подростковой некрасивости, которая бросается в глаза. В нём появилась некоторая нейтральность, которая не производила сразу определённое, положительное или не очень, впечатление. К тому же, теперь оно "поправлялось" некоторым количеством косметики.

Однажды ей подумалось о том, как бы отнёсся Кирилл к произошедшим в ней переменам. Она тут же зло отогнала эту мысль, не желая, чтобы бессмысленные гадания нарушили её привычный эмоционально-чувственный покой, и усиленно принялась гладить Гошку.

Этот мерзавчик тоже рос как на дрожжах. Вернее, на говяжьем лёгком, которое он, конечно, предпочитал рыбе. Хотя и сухим кормом, который ему давали, несмотря на разговоры о его вреде (ну, не одним же мясом его кормить!), он не брезговал. С ростом он растерял всю свою пушистость, став совершенно гладкошерстным котом с блестящей чёрной шерстью. Однажды, когда к ним заглянула та самая соседка-кошатница, Варя, показывая ей Гошку, шутливо-возмущённо спросила:

"Пушистенький, да?!".

Соседка, улыбаясь, только развела руками и пожала плечами.

Но Гошка, естественно, не осознавал, насколько он прибавил в весе, так что он всё так же запрыгивал на Варю. Ну, ладно там на колени, но он же и на живот, когда Варя лежала, мог сигануть. Представляете, почти два килограмма неожиданно (чаще всего) завершают свой прыжок на вашем животе? И при этом он всё ещё продолжает расти! Что же дальше будет?! Но так нагло оказываясь на Варином животе, Гошка так осторожно добирался до её груди, где аккуратно устраивался и начинал урчать, что мгновенное раздражение на его наглость тут же затенялось тёплой, и в буквальном смысле, нежностью.

Так что к "тюх-тюх" и "шыр-шыр" добавлялось ещё и "мур-мур". Разнообразилась жизнь, ничего не скажешь! Но ведь не говорилось, и даже не думалось, ничего по поводу такой жизни. Просто жилось. Вот так.

Наступившее лето принесло то, что надо - нет, не отдых (особо отдыхать-то не отчего), а простое милое безделье. Именно этого Варе и хотелось. Нельзя сказать, что она так уж устала от учёбы, но ей хотелось побыть свободной от всего того, что было обязательным. Она даже отказалась поехать хотя бы на одну смену в летней лагерь поработать вожатой. Возиться с такими же малолетками, какой она сама - и она это ещё хорошо помнила - совсем недавно была? Нет уж, увольте! Варя понимала - чтобы в тебе появилось что-то "педагогическое", надо совершенно забыть то, как ты ощущала себя как личность в детстве. В противном случае, ты не сможешь быть "над детьми", как это должно, наверное, педагогу. А она всё ещё помнила свои ощущения от "детских обид".

Так что лето она проводила в абсолютном безделье, не считая некоторой "домашней работы", гуляя в компании подруг и знакомых там, где как бы принято гулять. Вот только на центральный городской пляж она больше не соглашалась ехать. К счастью, на их берегу, чуть за городом, где прибрежные утёсы уступали место пологому берегу, открыли новый пляж, так ей было где позагорать и покупаться.

Вот и в новом купальнике можно было "показаться". Правда, "показываться" поначалу, честно говоря, было немного стрёмно. Возможно, это нелепо, но Варя ещё не привыкла к себе как к "девушке плотного телосложения", и немного опасалась того, какое впечатление она - "вот такая", "располневшая" - может произвести. Оказалось - очень даже хорошее впечатление. Ведь почти всегда на пляже находились такие "упитанные" женщины (хотя, скорее, тётки), некоторым из которых надо бы строго запретить показываться на людях в любых купальниках; особенно в этих "мутантах-бикини", когда между лифчиком и трусами отвратительно выпирают толстенные складки жира. Худые особы тоже не особо радовали глаз своей "колючестью". Так что Варя могла там ощущать себя "в порядке".

В середине июня Валентина Григорьевна, придя домой под вечер, рассказала, что встретила свою старую знакомую, с которой когда-то работала в одной школе. После кратких воспоминаний о некоторых событиях из времён их общей работы типа "мы с ней когда-то...", Валентина Григорьевна сказала, что пригласила "Танечку" с мужем и сыном в гости в эту субботу. Как бы между прочим, до их с матерью сведенья было доведено, что "Танечкин" сын является двадцатилетним студентом университета, факультета по международным отношениям. Самый престижный факультет! У Вари появились некоторые подозрения.

Вообще-то, суббота - это очень хороший по ощущению день. Даже когда каникулы и, казалось бы, каждый день - выходной, суббота все равно ощущается как-то... иначе, в общем, чуть ли не радостней. Кажется, это сохраняется в человеке с самого детства.

Но эта суббота была испорчена подготовкой к приходу гостей, ожиданию их и "приёму". Татьяна Сергеевна - учительница математики - оказалась худой женщиной с лица которой наверное никогда не сходил налёт строгости. Или это просто впечатление, производимое её худобой? Её муж - Валерий Семёнович, какой-то там инженер - был наоборот довольно полным мужчиной, который явно исходил потом в такую жаркую погоду, которая стояла уже вторую неделю. Искренне смеясь, он рассказал, что когда они подходили к подъезду, сидевшие на лавочке девчонки, показав на него пальцем, сказали: "Дяденька тает!".

Их сын был представлен как Вадик. Варя с трудом удержалась от кривой усмешки. "Вадик"! Они бы ещё сказали "вот наш мальчик"! И этот... "мальчик Вадик" терпит такое. Очевидно, не может себя "поставить" перед родителями, а они вот так "ставят" его перед другими.

Вадик был длинным (не высоким, а именно длинным) парнем, слишком худым для своего роста. И зря он не застёгивал рубашку на своей тощей груди, слегка поросшей редкими чёрными волосами. Варе снова захотелось криво усмехнуться, когда она подумала, что он, видимо, очень гордится своей "волосатой грудью". Типа он - "реальный мачо". Господи, как глупо!

Застолье проходило более-менее нормально, в разговорах, в которых Варя, по большей части, не участвовала, так что можно было просто поесть. В смысле - закусить. На этот раз Варя не стала отказываться от того, чтобы выпить вина. Плевать, что жарко! И на возможные бабкины взгляды тоже плевать! Нет, она не решила напиться, но вот "опьяниться" ей захотелось. К чему бы это? Да вот так!

Судя по всему, Валерий Семёнович был бывалым "разливальщиком", из тех, кто может вас упоить, не дав никакого повода для угрызения вашей совести. Так что, как-то незаметно, но они все явно "захорошели". Или их от жары так развезло? В любом случае, обе предкини по степени опьянения ощутимо обогнали Варю, которая, с некоторым удовольствием, ощущала только ту степень опьянения, которая идёт сразу за "лёгкой". Просто удивительно было видеть, что бабка может быть такой явственно пьяной.

В конце концов, когда над недоеденным и недопитым (и того и другого осталось совсем немного) воцарился словесный замес хмельного говора, Варя встала из-за стола и вышла на балкон. Поскольку балкон выходил на тенистую сторону, было приятно ощутить себя на открытом воздухе - практически не прохладном, поскольку солнце всё ещё пекло, но это где-то там, за крышей дома, - который вдыхать было приятней, чем застольный запах.

Вскоре вслед за ней вышел Вадим, держа в руках пачку сигарет и зажигалку.

"Не возражаешь против компании курящего?", - спросил он с лёгкой улыбкой.

Варя пожала плечами:

"Да травись себе на здоровье".

Вадим закурил сигарету, и после пары затяжек обвел открывающийся перед ними двор изучающим взглядом. Потом, держа сигарету и в пальцах и в губах, и от этого чуть невнятно, произнёс:

"Хороший у вас дворик, уютный. - Не дождавшись ответа Вари, он продолжил: - Да и район у вас симпатичный. Хорошо, наверное, тут живётся?".

Ну и что прикажете на это отвечать? А вот нечего! Так что Варя продолжала молчать, обводя знакомый до замыленности двор поверхностным взглядом. После нескольких затяжек, так и не дождавшись от Вари ни слова, Вадим, наклонив голову так, чтобы попасть в её поле зрения, спросил:

"Ты сегодня не в настроении от того, что мы в гости заявились, или... вообще?".

Ну и что он имел в виду под "вообще"? Мужская прозорливость про "женские дела"? Жлоб! Можно подумать, что женщины не способны скрывать проявления "этих дел", так и стремятся дать знать.

Ещё одна капля раздражения как бы пустила большие круги в сознании Вари и это должно было как-то выплеснуться, а то наверняка так бы и булькало где-то внутри, отягощая самоощущение. Так что Варя повернула лицо к Вадиму и, глядя ему лицо, сказала:

"Не "вообще", а "вообще-то". Вообще-то, гости пришли к бабке, так что я тут поскольку постольку. А то, что они привели тебя, типа мне в компанию, так... - Варя наконец позволила себе криво усмехнуться: - Прям как кобелька к сучке, чтобы типа "снюхались". Тебя такой расклад не задевает?".

"Ну, почему именно так?! Просто...", - он замолчал, не сумев так быстро найти какие-нибудь веские аргументы.

У Вари, напротив, было, что сказать, так что она повернулась к Вадиму всем телом и спросила с лёгкой подначкой:

"Разве тебе не говорили с многозначительной улыбкой что-нибудь типа "Знаешь, там будет такая девушка Варя..."?". - По чуть дрогнувшим к усмешке губам Вадима она поняла, что угадала на сто процентов.

Вместо какого-нибудь ненужного ответа на этот вопрос, Вадим, с некоторым оживлением, предложил слегка заговорщицким тоном:

"Слушай, давай пошлём всё и всех к чёрту и пойдём прогуляемся по округе!".

Видимо, это была его "домашняя заготовка", не лишённая некоторой продуктивности, надо признать; этак сблизиться с девушкой, сделав с ней заодно что-нибудь своевольное. Варе подумалось, что он, конечно, умён, сукин сын, но и она ведь не "глупая сучка" (или сучка не из глупых?). Она бы не "повелась" на это в любом случае. А учитывая, что он выдал свою заготовку, по сути не принимая во внимание сложившуюся ситуацию...

Так что Варя, слегка обречённо вздохнув, сказала:

"Видишь ли в чём проблема - послать к чёрту мне хочется в том числе и тебя. Так что ни на какую прогулку мы не пойдём". - Сказав это, она слегка хлопнула ладонью по бордюру балконного окна и ушла в комнату.

Вскоре после возвращения Вари с балкона её попросили сыграть что-нибудь на пианино для гостей. Она не стала "ломаться", а просто села и сыграла кое-что из Шопена и Листа. Её игра не вызвала восторга только у Гошки, который недолюбливал звучание пианино.

Возможно потому, что однажды Варя, застав его спящим на пианино - это при том, что ему строго запрещалось лазить по любой мебели, что выше дивана, - осторожно, чтобы не разбудить мерзавчика, открыла крышку и "вдарила" самые знаменитые четыре такта из пятой симфонии Бетховена. Вот тебе "аллегро с жаром"! Это надо было видеть, как Гошка, будто получив под зад битой, буквально слетел с пианино, мгновенно вздыбив шерсть до нереального, и потому забавного, уровня, пометался по комнате, спросонья не зная куда бы убежать, и в конце концов скрывшись в спальне, забившись там под кровать Любовь Сергеевны.

С тех пор он никогда больше не спал на пианино. И теперь, пока Варя играла, он сидел у двери на кухню, время от времени, явно недовольно, передёргивая ушами. Остальные слушали её игру с такими улыбками на явно хмельных лицах, что было благом, что Варя сидела к ним спиной. Она вообще предпочитала не видеть тех, кто слушает её игру.

В конце концов, когда очевидно свечерело, гости собрались уходить. Слава Богу! Правда, несколько затянутый процесс прощания в прихожей может доставить больше раздражения, чем весь предыдущий "приёмный" день. И приходится, типа соблюдая приличия, стоять и наблюдать всё это безобразие с бесконечными выражениями благодарности и радости от того, что.... Да катитесь вы уже! Сколько можно говорить "до свидания!" и при этом ещё вежливо улыбаться?! Вадима Варя оставила без персонального прощания. Свободен, парниша!

После ухода гостей Варя с облегчением переоделась в старую, но такую любимую, застиранную футболку и принялась помогать матери убирать посуду со стола. Валентина Григорьевна, как оказалось, была просто на удивление как пьяна, поэтому просто сидела на диване, наблюдая за действиями внучки. В конце концов, улучив момент, когда Варя вернулась с кухни за очередной партией посуды, она спросила:

"Ну, и как тебе Вадик?".

Не поднимая глаз на бабку, Варя пожала плечами:

"Парень как парень. Ничего интересного".

"Между прочим, очень перспективный молодой человек".

Тут Варя не выдержала и, взглянув на бабку с усмешкой, спросил:

"Перспективный для чего, собственно?".

"Для отношений с ним, - веско выговорила Валентина Григорьевна. - Уж если ты начала взрослую, в смысле - сексуальную, жизнь, так веди её ни с кем попало".

Варя искренне хохотнула:

"Ага! Стало быть предполагается, что он - достойный кобелёк, с которым мне можно... сношаться?! Ну, спасибо за разрешение! - Варя изобразила лёгкий книксен. - Вот только я сама буду решать, с кем мне... "непоспать-переспать". Это исключительно моё дело, и тело".

"Ну, конечно! - как-то ажиотажно воскликнула Валентина Григорьевна. - Сама она решать будет! Что ж, бог в помощь! Вот только, учитывая твой плохой вкус, можно дождаться, что ты свяжешься и с тем калекой из двадцать восьмой квартиры".

Наверное, Валентина Григорьевна предполагала, что это будет хлёсткое замечание, поскольку она прекрасно знала, что у Вари с самого детства брезгливо-опасливое отношение к этому соседу по подъезду - инвалиду детства, который был старше её на несколько лет, но теперь Варя ощущала, что как бы переросла его. По крайней мере, опасливость сменилась некоторыми, по большей части - подавляемыми или скрытыми, презрением и брезгливостью.

Но вместо явно ожидаемого бабкой возмущения на такое предположение, Варя пожала плечами и тихо сказала:

"Может быть, если найду возможным, то и... проявлю милосердие, так сказать. Ещё не факт, что он менее живой, чем остальные". - Сказав это, Варя взяла последние тарелки и пошла на кухню.

Провожая внучку пристальным взглядом, Валентина Григорьевна сказала:

"Какой испорченной ты стала, Варька!".

"Починке это не поддаётся", - спокойно ответила Варя, заходя на кухню.

И только там она позволила себе брезгливо передёрнуться, представив себя с соседом-калекой. Чтоб он своими скрюченными пальцами...! Бр! Аж ноги с ягодицами свело. Неправда, что у неё склонность к дефективным! И Кирилка не был таким! И любила она его не из жалости, а потому что... любила. А бабка со своим мнением может...

Остаток вечера Варя провела на балконе, вынеся туда одну из табуреток, которую принесли с кухни для гостей, с удовольствием вдыхая уже по-настоящему посвежевший воздух. Опьянение постепенно сошло на нет, оставив ощущение расслабленности и допустив к ощущаемости чувство несколько излишней сытости. Ну, понятно - слегка переела, закусывая. Наверное, так всегда бывает. Но она же не на диете, так что переживать не о чем. Варя слегка похлопала ладонями по своим плотным загорелым ляжкам, которые из-за сидячего положения казались ещё объёмней. Звук получился довольно звонким и каким-то... бодрым, что ли. Варя слегка, просто так, улыбнулась, и потом несколько раз поглаживала себя по ногам, бесцельно блуждая взглядом по открывающемуся с балкона виду.

- - - -

К концу июня Варя обнаружила, что ей надоело ничего не делать (подумать только!), и вспомнила, как пару недель назад Лариска - знакомая по школе, живущая в соседнем доме - предлагала ей устроиться с ней за компанию поработать официанткой в одно летнее кафе, открывшееся в их районе. Найдя Лариску, Варя поинтересовалась, есть ли там ещё вакансии.

Для Валентины Григорьевны это стало чем-то совсем уж безобразным. Подумать только - её внучка, в мини-юбке, шныряет с подносами между столиков, за которыми сидят подвыпившие, а то и вовсе пьяные.... Полнейшее безобразие! Стыд и позор! Высказав, можно сказать, прокричав своё мнение, она даже перестала разговаривать с внучкой. Ну и ладненько!

Работа была из простых, но не лёгких. В первую очередь пришлось научиться обращаться с подносами. О том, чтобы изящно носить подносы одной рукой, конечно, и речи быть не могло; достаточно было сподобиться не расставлять локти в стороны, когда несёшь поднос. Униформа состояла из симпатичного синего сарафанчика - не такого уж короткого, но конечно повыше колен, - голубого фартука и синего козырька на довольно широком ободке без "колпака". Было, всё-таки, что-то забавное в том, что между столиками ходили одинаково одетые девушки, и если не присматриваться к ним, то в поле бокового зрения могло создаться впечатление раздвоения а то и растроения.

Что касается лёгких заигрываний или даже хмельных приставаний - второе вообще случалось нечасто, - то с этим оказалось не так уж сложно управляться; особенно Варе, с её уверенностью в себе и каким-то знающим отношением к противоположному полу. К тому же, она сразу "поставила" себя как очевидно нелегкомысленную и не "попускающую" девушку.

Буквально на второй день работы Варя почувствовала чью-то руку на своей ягодице; причём было очевидно, что эта рука забралась под подол. Спокойно развернувшись - отчего упрямо не убираемая рука перешла с ягодицы бедро, и даже дёрнулась в некотором поглаживании, - Варя наткнулась взглядом на пьяно ухмыляющегося парня. Ничего не говоря, Варя взяла со стола его кружку с недопитым пивом и вылила его прямо на штаны придурка, чья пьяная рожа тут же сменила ухмылисто-довольное выражение на выражение искреннего удивления.

Взглянув на мокрое пятно на "самом интересном месте" (ну, это кому как, вообще-то), Варя, в свою очередь, криво усмехнулась:

"Не так уж ты горяч, судя по... всему, но все равно охолонь! А следующий раз получишь кружкой по башке. Ты понял?!".

Парень зло утвердительно кивнул. Рука, быстро соскользнувшая с Вариного бедра, теперь была занята тем, что пыталась отлепить мокрую ткань брюк от того, что она должна скрывать, а не подчёркивать (было бы что подчёркивать!). А поскольку клиентура в кафе была более-менее постоянной, больше таких инцидентов не происходило. Что же касается улыбчивых предложений "познакомиться поближе", то это всё лёгко, мимоходом, пропускалось мимо; это как уклониться бёдрами от угла стола, рядом с которым проходишь. И в этом даже есть какое-то изящество.

Лёгкие же комплименты приподнимали настроение и даже могли немного приободрить при усталости. А Варя уставала. Первую неделю особенно болели плечи от носимых подносов. Потом они привыкли и перестали болеть, а вот ноги упрямо отказывались привыкать к повышенному "километражу" и каждый вечер "гудели" и "ныли". Теперь Гошка каждую ночь спал на Вариных ногах, или плотно к ним прижавшись, если Варя лежала на боку, урча, даже если его не гладить. Варе даже вспомнились чьи-то слова о том, что кошки всегда ложатся на больное место, а своим урчанием они лечат. Смешно, конечно, но... но ноги у неё и правда болели.

Да и голова тоже, если и не болела, то уж тяжесть в ней появлялась к вечеру обязательно. А что вы хотите? Ведь ей приходилось весь день находиться (в обоих смыслах) среди множества людей, да ещё не просто так, а выполняя их заказы. Люди были, конечно, разные, но из-за их количества они довольно быстро начинали восприниматься как нечто однородное, визуально и акустически фоновое. И очень редко какой-нибудь человек мог выделиться сам собой из этой однородной массы.

Таким человеком, например, был молодой мужчина с почти постоянно печальным лицом, в котором не было практически ничего примечательного, который почти каждый вечер приходил выпить пива с какой-нибудь лёгкой закуской. Как-то так сложилось, что почти всегда его обслуживала Варя. Девчонки даже подшучивали, что из такого их постоянного общения друг с другом что-то обязательно должно получиться. В принципе, предполагалось, что Варя будет бурно протестовать против таких "подозрений", но она просто отмахивалась, что, как ни странно, было более убедительным отрицанием, чем любые слова.

Поскольку кафе работало до полуночи, а после работы девчонки собирались на кухне, чтобы перекусить, а может и выпить немного пивка, домой Варя приходила около часа ночи. Благо, идти надо было всего один квартал, да к тому же всегда за компанию или с Лариской, или с Клавой - ещё одной официанткой, живущей рядом с Варей. Вообще-то, можно было работать и в первую смену - с десяти до семнадцати, - но Варя предпочитала работать во вторую, чтобы вдоволь поспать по утрам.

К тому же, приходя домой поздно, она была избавлена от общения с бабкой. Да и Любовь Сергеевна лишь иногда вставала с постели, чтобы поинтересоваться делами дочери. А может, чтобы проверить, не выпивши ли она. Это перед своей матерью она рьяно защищала дочь, когда Валентина Григорьевна начинала пенять на поведение внучки. Но самой убедиться, всё-таки, не мешало бы.

Впрочем, пивом Варя особо не увлекалась, и даже если выпивала один пластиковый стакан, то в ней это никак не проявлялось. Да и по дороге до дому, если что и было, всё "выветривалось". Так что "предкиням" не в чем было её упрекнуть.

Так, однажды ночью, когда они неспешно шли с работы, Лариска наконец решилась спросить у Вари:

"Слушай, я смотрю - ты с парнями как-то не очень. В смысле - ни с кем близко не общаешься. Что так?".

Варя чуть пожала плечами:

"Не хочется".

"Чего "не хочется"?".

"Да ничего не хочется - ни близкого общения с ними, ни секса, ни-че-го".

"А что так? Тебя секс не прикалывает?".

"Ещё как прикалывает! Вернее - прикалывал. С Кириллом. Даже очень. По полной программе, можно сказать. Мы с ним только анальным не занимались. И то, может, только потому, что не успели. А с другими мне не хочется. Может быть, я из тех дур, которые без любви ни-ни".

"Ну, так влюбись!", - задорно выпалила Лариса.

"Не говори глупостев, Ларка! - насмешливо и слегка наставительно сказала Варя. - Вот возьму, и прикажу себе влюбиться!".

"Не прикажи, а позволь!", - с той же тенью наставления произнесла Лариса.

Варя печально улыбнулась:

"Не получается как-то. Наверное, всё это каким-то образом случается само собой".

"Само собой! - пробурчала Лариса недовольным тоном. - Что за жизнь-то у тебя без удовольствий?! Или ты обходишься, так сказать, "сама собой"?".

Поняв, что имеется в виду, Варя отрицательно покачала головой:

"Нет, этого мне тоже не хочется. Да и глупо как-то уже".

"У-у, как всё запущено! С тобой совсем всё плохо, девка! Так бы хоть вибратор купила и...".

Варя представила себя с вибратором и искренне рассмеялась, толкнув Ларису в плечо:

"Да пошла ты, нимфоманка чёртова! Ещё я с "самотыком" буду...!".

Лариса, хихикая, пожала плечами:

"А что? Хоть какое-то удовольствие. Должны ведь в жизни быть какие-то радости!".

Должны быть? Наверное. А если нет? Тогда лучше об этом не задумываться. А в идеале - чтобы и другие не заставляли задумываться над этим. Но идеал невозможен. И вот так, без злого умысла, на ночь глядя, тебя вынуждают задуматься о том, что ты предпочитаешь не тревожить. И тогда самое лучшее - поскорее забыться во сне. Но сон, как назло, не идёт. Зато "идёт" другое. Давно же она не плакала! Без малого - год; с тех пор, как Кирилку....

Благо, Гошка, явно обеспокоенный необычным для него состоянием хозяйки, проявляя настойчивый интерес и лизнув несколько раз мокрые щёки Вари, не дал ей погрузиться в тихую слёзную истерику. Быстро успокоившись, и тем самым успокоив кота, Варя вскоре уснула, лёжа на спине - что для неё было необычным, - с Гошкой, устроившимся на её груди и явственно приподнимающегося и опускающегося в такт её глубокому дыханию.

* * *

Теперь она была Марией. Ну, сколько можно быть "Машей"?! В конце концов, она уже не девочка. В смысле - по возрасту. Что же касаемо её физиологического состояния.... Да, она - девственница! Но это не значит, что она - "девочка". Всё это отношение, что раз "целка не порвана", то значит "девочка" - это лишь показатель общепринятой испорченности. Но она-то знала, что и будучи "целкой" (а возможно, что только в этом случае), можно быть полноценным, самодостаточным человеком. И уж точно - независимой личностью.

Мария - в лёгкой, но длинной по щиколотки, юбке, в светлой блузе с длинными рукавами, в белом платке с цветочками, завязанным узлом сзади - уверенным шагом шла по улице, нисколько не заботясь о том, какое впечатление производит её одеяние на встречных людей. Да плевать на всех этих встречных-поперечных! На всех этих сучек в макси-мини-юбках, на всех этих кобелей, которые привыкли пялиться на то, что не скрывают эти юбки, да и на всех остальных, которые вроде как прилично одеты, но ведь известно, как легко они раздеваются.

Она чувствовала некоторое превосходство над всеми этими "дающими" и "сующими", "сосущими" и "лижущими", над теми, кто всегда "а давай...!" и теми, кто частенько "не прочь". Они же все зависимы! Почти как наркоманы и алкоголики. Зависимы от постоянного желания получить удовольствие, или не осознано унижаемы согласием доставить кому-то удовольствие, пусть даже не получив обоюдного, чтобы получить что-то другое. Отвратительно! И эти люди считают, что вся эта похотливая карусель - неотъемлемая часть полноценной жизни!

Это они полноценны?! Вот эти, которые ради кратковременного удовольствия готовы допустить не только к телу, но и внутрь тела такого же жаждущего "кайфа"?! Это те полноценны, кто чуть ли не с малолетства согласны, или легко приучаемы к тому, чтобы им пихали в рот гениталии и сосущие их с явным удовольствием?! Это - нормально?! А эти "членоносы", которых может заинтересовать соплячка с только-только начавшими набухать титьками - это нормальные люди?! А сколько на свете извращенцев, которых интересуют вообще только маленькие дети? И как мир, в котором всё это есть, может считаться нормальным?! А ведь большинство людей считает, что они живут в нормальном мире. И что это значит? Да то, что люди, которые считают ненормальное нормальным - сами ненормальны!

Так почему перед такими людьми она должна смущаться тем, какая она есть?! Много чести будет! Это они ущербны и не ведают об этом. А она знает Истину. И она видит этот мир таким, каков он есть на самом деле. Наставник Еремей, слава Богу, открыл ей Истину и указал правильный путь, по которому должен идти каждый, знающий Правду Господню. Они, братья и сёстры по Чистоте Архангельской, должны всеми силами стараться донести до людей эту правду и, всех, увы, невозможно, но хоть кого-то обратить в сторону Истины. И это дано, пусть заблудшим, но достойным.

Мария подошла к своему подъезду, где, как обычно, на лавочке сидели несколько соседок, среди которых была и тётя Клава - мать Андрея. Прошёл уже почти год, как её сынок пропал без вести, и она почти смирилась с мыслью о том, что "её мальчика" убили. Она только никак не могла представить, кому и зачем это могло понадобиться. Другие соседи, кто знал Андрея, тоже вяло удивлялись, что кто-то позарился на жизнь такого субтильного чувачка. Что с него взять-то было? И не было у него ничего, на что можно было позариться. Впрочем, скоренько решали люди, мы живём в такое время, когда убить могут и просто так. Хорошо ещё, что нас... тьфу-тьфу-тьфу!

Обменявшись несколькими словами с соседками - те из них, кто был постарше, относились к ней теперь очень хорошо, одобрительно, почти возлюбив за её правильность, - Мария, провожаемая чуть ли не ласковыми взглядами и улыбками, вошла в подъезд и вызвала лифт. К сожалению, пока лифт спускался, в подъезд вошёл молодой мужчина, так что в лифт они вошли вдвоём.

Раньше Мария впала бы в ступор от такой близости с мужчиной, но теперь она была спокойна и даже чувствовала лёгкое превосходство. Почему? Да потому, что теперь она знала глубинную суть всех этих самцов, а значит, могла смотреть на них... нет, не свысока, но с высоты знающих Истину. Теперь она их не боялась, а только презирала. Правда, ей следовало бы ещё научиться жалеть их - так было бы совсем правильно, - но это, наверное, потом. Пока же она тихо радовалась тому, что может теперь всегда ощущать себя вот так спокойно и достойно.

Придя домой, Мария сняла юбку, под которой на ней были длинные, почти до колен, панталоны, которые, как и все длинные юбки, ей сшила милая Амелия Васильевна. Будучи очень толстой, Амелия Васильевна с трудом могла найти в магазинах что-нибудь подходящее к её размерам, и поэтому неплохо шила сама. И для Марии она шила с радостью, хотя выбор одежды её размера в магазинах был очень богат. Но как трудно было найти что-то приличное, не вызывающее, соответствующее их убеждениям! Лучше сшить самостоятельно. И не важно, что панталоны не облегают её худые ноги, ощущаются при ходьбе, да и смотрятся.... А кому это должно "смотреться", или показываться, собственно?! Кто готовы показываться - надевают "стринги". Вот пусть у них и "смотрится"! А она будет носить то, в чём ей хорошо.

Пообедав, Мария устроилась в кресле с новой брошюрой, выпущенной их братством. Вообще-то, эта брошюра была выпущена для агитации среди "заблудших", и она знала почти наизусть всё, что там было написано, но так славно ещё раз, с радующей лёгкостью, воспринимать то, что так тебя радует. А ей были в радость убедительно сформулированные доводы о том, что люди, поддаваясь плотским соблазнам, убивают в себе то, что заложено в них с божьего провидения, и то, что должно, по божьему усмотрению, делать человека так или иначе угодным Господу. Ведь каждому, давая жизнь, Господь даёт определённое предназначение в этом мире. Но большинство людей, бросаясь в сальные потоки похоти, утрачивают то, что заложено в них божьим промыслом. По сути - они отбрасывают смысл собственной жизни ради получения низких удовольствий.

Через некоторое время, закрыв брошюру, Мария устремила свой несколько возбуждённый взгляд в окно, где в просвете между соседними домами виднелось облачное небо. Её лицо просто сияло благостным выражением. Она чувствовала себя счастливой от того, что знает, в чём заключается заложенный в ней божий промысел. Ведь она - такая, как есть - может уберегать людей от пагубного, или даже влиять на совращённых с пути истинного.

Вот, взять тот прошлогодний случай с Андреем, когда он попытался излить на неё свою извращённость. Ведь похоже, что то, как она себя повела, проявление её чистоты, заставило этого извращенца уйти прочь, чтобы где-то, видимо, исчезнуть вместе со своим потенциалом извращённости. А если бы это была не она? Или если бы она была другой и соблазнилась бы на это извращение? Ведь тогда бы, обретя уверенность в своих силах, он мог наделать бог знает сколько ужасных вещей; в том числе и с ней. А так он, наткнувшись на силу её праведности, просто "изошёл". Значит, в ней есть что-то, дающее ей возможность говорить подобным извращенцам "изыди!". Остаётся надеяться, что там, куда он "изошёл", он не натворил больших бед. Впрочем, возможно, что "там" это вовсе и не считается бедой. Значит - "там" ему и место!

Что же касается "уберегать" - то здесь тем более ей есть чем заняться. Вон, Алёнка - её племянница - "взрослеет" буйными темпами, уже и тётку свою во всём обогнала. И на парней она уже, хоть и надменно, но посматривает, и может в разговоре на взрослые темы высказаться. Но это взросление только чисто физическое. Она, дитя, ещё не понимает, что если она уже пользуется прокладками, это не значит, что она уже взрослая. И что в наличии груди гораздо больше опасного - какой сигнал для кобелей! - чем поводов для гордости.

К сожалению, встречались они не часто, да и общение между ними стало несколько натянутым. Вообще, с тех пор, как Мария вступила в "Общество архангельской чистоты", что-то изменилось в отношении к ней её родственников. Их будто что напрягало. Впрочем, Марию не очень заботили эти перемены в отношении к ней. Она и раньше смутно подозревала, что из-за того, какая она есть (с мужиками не спит, никакого секса ей не надо), к ней относились несколько... как к не совсем нормальной, прямо скажем. Так что особого значения эти перемены в отношении к ней не имели. Зато Елена Михайловна была довольна, видя, как её дочь сейчас счастлива. Что же касается Алёны - то тут просто есть над чем поработать.

Наверное, звонок телефона всегда бывает неожиданным и заставляет вздрогнуть, даже если это довольно приятная на слух трель. Так что, когда зазвонил телефон, Мария, вырванная из своих мыслей, вздрогнула всем телом и почувствовала краткий порыв выскочить из кресла. Но мгновенное "возвращение" из помыслов в реальность и быстрое осознание того, что это всего лишь звонок телефона, погасили её порыв к резким движениям.

Звонки были короткими. В недавнем прошлом это безусловно означало, что звонок междугородний. Но теперь это мог быть звонок с мобильника от стоявшего у подъездной двери. Мария подняла трубку:

"Да?".

"Здравствуй, Машенька!", - раздался мужской голос, слегка искажённый не очень хорошей телефонной связью.

"Кто это?", - спросила Мария, слегка нахмурясь от напряжённой попытки побыстрей угадать, кто это может быть.

"Помнишь своего неказистого, влюблённого в тебя соседа?".

"Андрей?! - выпалила Мария, ощущая, как в голове закаруселились множество мыслей и вопросов. Но, как бы сам собой, задался только один: - Ты жив?!".

"Более-менее. Хотя, скорее не жив, чем жив".

"А мы думали - ты погиб. Тётя Клава вся испереживалась. Почему ты звонишь мне, а не ей? - И тут же она вспомнила, что соседка сидит у подъезда и выпалила понимающим тоном: - Ты не смог ей дозвониться! Она там, у подъезда...".

"Я ей не звонил и не собираюсь, - перебил её Андрей. - Я звоню тебе, потому что очень соскучился и захотел услышать тебя. Что касается матери - думаю, она уже смирилась, что её сынок сгинул, так что незачем ей знать, что я жив".

К этому моменту удивление Марии улеглось и она, почувствовав, как к ней вернулась рассудительность, сказала привычно серьёзным тоном:

"Но я ей скажу, что ты звонил".

"Зачем? Ты только разбередишь её поджившие раны. Ей не нужно знать, что я жив, и как я живу".

"А как ты живёшь?".

"Бродяжничаю по нашим огромным просторам, бомжую".

"Но почему ты ушёл? Из-за того, что произошло между нами? Но я и не собиралась никому об этом рассказывать".

"Это не имеет значения. Это была моя отчаянная попытка дать тебе... но она не удалась, и я не мог больше так жить - рядом с любимой, но без.... Я всё ещё люблю тебя и мечтаю о тебе, о моей девочке. Ты ведь всё ещё девочка, да?".

"Я - взрослая женщина!", - возмущённо выпалила Мария.

"Но ты до сих пор целочка, правда?".

"Не твоё дело, извращенец!".

"Я, наверное, действительно извращенец, раз влюбился в такую как ты. Поэтому я и ушёл. Так легче - когда ты вдали от того, кого любишь, но кому ты не нужен".

"И насколько ты далеко?".

"Очень далеко. По сути - в другой части света".

"И как ты там оказался?".

"По-разному. Когда пешком, когда на попутках".

"Бродяжничаешь, значит! Но ты ведь звонишь с мобильника, да? Где ты его взял?".

"Украл, - спокойно признался Андрей. - Вот сейчас поговорю с тобой и пойду, сдам его барыгам на базаре. Денег хватит, чтобы несколько раз хорошо поесть и даже, может, купить что-нибудь из вещей".

"Значит, ты теперь бомжуешь, грабишь людей, насилуешь, наверное. Скольких несчастных ты уже изнасиловал, извращенец озабоченный?".

"Нисколько. Мне нужна только твоя маленькая... кисочка. Я всё ещё мечтаю о ней".

"Извращенец! - возмущённо и зло выпалила Мария. - Я расскажу про твой звонок и полиция заново объявит тебя в розыск. Теперь ещё как грабителя и убийцу. Ты же признался мне, что убил Генку".

"Они меня не найдут. Да и искать особо не будут. Ты не представляешь, что я теперь знаю, и как всё может быть. Можешь поступать, как хочешь. Я рад, что услышал тебя, и что могу ещё раз сказать - я люблю тебя, Машенька!".

В трубке раздались короткие гудки. Мария отдёрнула трубку от уха и быстро положила её на рычаги. Ну, ничего себе новости! И что теперь делать? Спуститься вниз и при всех рассказать тёте Клаве о звонке её сына? Или сделать это потом, один на один? А стоит ли вообще рассказывать? Что это даст? Мария даже не представляла, в радость будет соседке такая новость или поводом к новому приступу горя.

Задаваясь этими безответными вопросами, Мария вернулась в кресло и, чисто машинально устроившись в нём, погрузилась в свои мысли, невидяще глядя в окно. Как ей теперь поступить? И хотя разные варианты ответов на этот вопрос всё ещё переворачивались в её голове, в глубине она точно знала, что никому не расскажет об этом звонке.

* * *

Да, большинству людей трудно, практически невозможно, было представить, что он теперь знал, и то, как всё могло быть. Прошёл почти год после того, как он ушёл из дома. Нет, не это, не уход из дома, был тем переломным моментом. То, что не получилось с Машей. Это было порывом его отчаянья, и он заранее решил, что если ничего не получится - он уйдёт из дома. Не получилось. А он так надеялся, что сможет... и они с Машей... хоть как-то.... Нет. Ну, он хоть обнял её тогда. Впервые, и на прощание. Он до сих пор помнил ощущение её тонкого тельца в своих руках и как ощутил своим лицом скраденную джинсовой тканью мягкость самого низа её живота.

Он ушёл из дома, взяв только немного денег и прихватив свою новую, на тот момент, ветровку. Он решил, что просто уйдёт из города. Куда - не важно. Прочь. И что будет там - не важно. И где будет это "там" - тоже не важно. У него были смутные подозрения, что довольно скоро он умрёт, сдохнет где-нибудь. Неопределённо "где-нибудь" и "как-нибудь". Не сдох. Надо же!

Оказалось, что жить можно и так. Только первую ночь своей "новой жизни" он провёл в лесу. Потом были бесчисленные - хоть не безымянные, но как-то безликие - города, посёлки, деревни. Оказывается - нормально переночевать можно не только в своей "родной" постели. Да и питаться можно не только "маминой кухней". А кое-что можно даже поесть с удовольствием, а не просто "употребить в пищу". Ему нередко вспоминались строчки из сказки Филатова "Про Федота-стрельца": "Между прочим говоря, голубей ругают зря: голубь, ежели в подливке, - не хужее глухаря!". Так вот, между прочим, это относится и к шашлыкам из собачатины, которыми все так шугаются. Это не просто съедобно, но даже вкусно.

Он довольно быстро познал разницу между съедобным и вкусным. Теперь он намного больше знал о первом, и куда больше ценил второе. Ему ещё много чего пришлось познать. Особенно в первое время. Настоящий голод, а ни когда тебе кажется, что "можно и поесть". Пробирающую до костей осеннюю холодрыгу, когда кажутся глупой наглостью обычные по осени возмущения о том, "когда же дадут, наконец, тепло, а то в квартире и двадцати градусов нет?!". На вокзалах и при семи спится замечательно!

Вокзалы, теплотрассы, подвалы, чердаки, коллекторы, дома под снос, заброшенные сараи. Всё это ему пришлось познать. А ещё людей. Они были везде, и они были разные. Он даже не знал.... А что он вообще знал в своей тепличной жизни?! Как он вскоре понял - практически ничего. Но это было чертовски давно.

Особенно трудно было в первые три недели - в это время в нём будто что-то умирало. И, кажется, умерло. В первую очередь, он перестал испытывать голод, постоянно недоедая. Кажется, желудок способен осознать, что на свои сигналы он не получит никакого ответа, и перестаёт "сигнализировать". Зато потом он готов принять практически что угодно, лишь бы было что переварить.

Также пришлось привыкнуть к своёму новому запаху. Похоже, человек может привыкнуть к чему угодно, если это что-то становится его неотъемлемой частью. Например, побрызгавшись одеколоном, человек только первое время явственно ощущает его аромат; но вскоре его обоняние, словно заглушенное парфюмерным запахом, перестаёт воспринимать его остро и отчётливо. Тот же самый принцип срабатывает с запахом пота.

И вот он стал другим - голодным, грязным, вонючим, и равнодушным ко всему. И став другим, он очутился в другом мире. Этот мир был как бы параллельным нормальному, но вопреки законам геометрии, будучи параллельным, пересекался с ним во многих местах. Вот он закон реальности - параллельные линии переплетаются! Пифагор и Евклид "отдыхают"!

И в этом параллельном мире существуют свои параллельные нормы. Вот - самые настоящие "паранормальные явления", а не всякие там экстрасенсы и ясновидящие! Существует чертовски много людей, для которых норма то, что для других абсолютно ненормально. И можно сколько угодно рассуждать, что "это - не жизнь", что "так жить нельзя", но никакие рассуждения не переделают норму в "не норму", пока существуют люди, для которых это - норма.

И он стал одним из таких людей. Он изменился. Почти переродился. Причём сознательно. Он даже решил отказаться от своего "старого" имени, и когда его спрашивали как его зовут, он представлялся Иваном. Он выбрал это имя не по каким-то особым причинам, а из-за его простоты, чтобы не напрягаться при ответе на самый простой вопрос: ведь предполагается, что такой ответ должен быть машинальным.

Как вскоре выяснилось - и в этом мире невозможно прожить вне общества. И это было то ещё общество. В нём было всё - своя иерархия, свои законы, и даже своя социология. И как Андрею-Ивану не хотелось оставаться "одиноким бродягой", ему пришлось "включиться" в общество бомжей. Возможно, по крайней мере в самом начале, это спасло ему жизнь. Его "приняли" в свои ряды на вокзале в первом же большом городе, куда он добрался уже полуживой. Он быстро научился жить как бомж, узнал правила этой жизни, а посему смог жить дальше.

Потом было множество безликих для него городов, городков, посёлков, деревень. Возможно, там и было на что посмотреть, но он ведь не в туристической поездке находился. Он просто брёл в никуда мимо всего.

Любой населённый пункт представлял для него интерес только возможностью заработать денег. Он работал и в одиночку, и за компанию с себе подобными. Надо сказать, он научился, или просто привык делать, много чего делать - и копать землю, и пилить брёвна, и просто таскать тяжести. Сначала от этого очень болели его дистрофичные мышцы, но потом они окрепли и он теперь даже мог чувствовать себя сильным. Правда, у него не вызывали никакой гордости его тонко вздувавшиеся мышцы.

Получив деньги за работу, он тут же отправлялся дальше, даже если ему предлагали остаться и поработать ещё. Он не хотел подолгу оставаться в одном месте. Его цель - идти вдаль, или прочь, или "вон от...". И не имело значения, "куда вдаль?". Зато было от чего "прочь". Так что он тратил часть денег, покупая что-нибудь в дорогу - ему даже пришлось купить рюкзак, чтобы носить кое-какие, впервые самостоятельно купленные (можно и погордиться), свои вещи, - и отправлялся в путь.

Чаще всего он шёл пешком, но иногда его и подвозили. По большей части, это бывали дальнобойщики, у которых, наверное, невысокий худощавый парень не вызывал никаких опасений, а может даже они проявляли сочувствие. В большинстве своём, это были очень разговорчивые люди, так что ему приходилось отвечать на почти всегда одинаковые вопросы о себе. Он всегда честно отвечал, что ушёл из дома и бродит по стране без всякой цели. Просто бродяжничает. Иногда ему, довольно осторожно, задавался вопрос о причине его ухода из дома, и он всегда отвечал, что не хочет об этом говорить. Однажды, один молодой здоровый водила полушутя спросил:

"Уж не убил ли ты кого-нибудь?! - Оторвав взгляд от дороги, он взглянул в лицо попутчику и, посерьёзнев, сказал: - На самом деле, я не хочу ничего об этом знать".

Надо сказать, что его лицо, а скорее - его лишённые всякого выражения карие глаза, отбивали желание болтать даже у самых разговорчивых водителей. Вот и ладненько! Ему и не хотелось болтать с ними; тем более о себе. Наверное, и для него, и для водителей было в облегчение, когда он в очередном городе, вылезая из кабины, говорил "Спасибо" и, захлопнув дверь, оставался в мире гораздо большем, чем кабина грузовика, и где его личность теряла практически всё своё значение.

Поздней осенью он оказался по другую сторону уральских гор. Казалось бы - в пору было как-то по особенному осознать, что находишься теперь в другой части света. Но ничего подобного что-то не ощущалось. Было только понимание, что первый здешний большой город должен стать местом, где он проведёт наступающую зиму, поскольку для него было очевидным, что зиму в дороге ему не пережить.

Вот здесь и произошло его окончательное погружение в бомжескую жизнь. Ему удалось прижиться в компании привокзальных бомжей, которые занимались сбором бутылок и даже метала. Можно сказать - элита. Ночевали они в подвале одного из домов, устроив лежанки у труб отопления. Здесь он сподобился пить разбавленные жидкости для ванны и для мытья окон. Разбавленный технический спирт вообще считался шиком; его пить было легче всего. Впрочем, пил он не так часто и много, поэтому считался трезвенником среди своих "товарищей"; они даже выказывали ему некоторое уважение из-за этого. Очевидно, они считали его не таким конченным, как они сами, и даже, по причине его молодости, испытывали к нему несколько патронажные чувства.

В их "обществе" было пять мужиков и три бабы. В силу запитости, их возраст практически невозможно было определить на глаз. Самым старым из них - Михалычу и бабе Кате - было чуть за шестьдесят. Они считались долгожителями. Другие были намного моложе, но не намного краше. Светке-шлюхе и сорока не было, но выглядела она.... Трудно было поверить, что кто-то мог соблазниться на её "сексуальные услуги". А ведь пользовали её только так!

Оказалось - и у этих людей есть сексуальная жизнь. Как омерзительно! Как противно было почувствовать к себе сексуальный интерес со стороны такой особы! На первые "подкаты" Светки к нему он ответил, что не хочет. Поскольку он был выпивши, он осмелился сказать, что не хочет с такой, как она. Светка изобразила обиду и отстала. Ненадолго.

Через некоторое время, в разгар очередной пьянки, она снова подсела к нему и принялась "соблазнять". Только посмотрите на эту "искусительницу"! Со слащавой улыбкой на пьяной морщинистой роже она типа распевно говорила ему, какой он хороший, что она тоже хорошая, что она настоящая женщина. Для пущей убедительности он схватила его руку и сначала крепко прижала к своей груди, которая была довольно большой, но "терялась" под всей её одеждой, а потом даже попыталась засунуть его руку себе между ног. И всё это с "коварной" улыбкой и выжидательным выражением на лице. И, почему-то, в том, что её ноги были обтянуты несколькими колготками и штанами было что-то особо отталкивающее.

Андрей резко вырвал свою руку и оттолкнул Светку от себя с брезгливым выражением. Тут вступился Валерка - бородатый мужик лет сорока - и оттянул Светку за рукав к себе, спокойно сказав:

"Отстань от парня, шалава. Нахрена ты ему далась такая?!".

"Именно на хрен я ему и хочу даться! Или хотя бы взяться!", - хихикая, ответила Светка с жеманным выражением, бросая на Андрея игривые взгляды.

В жизни бомжей хватает других проблем, так что их не волнует сексуальная состоятельность (или несостоятельность) кого-то из них. Главное не то, что ты имеешь, а чтобы не отморозить и то, что есть. С наступлением настоящих зимних холодов стало очень трудно. В кроссовках и осенней ветровке по зимним улицам не погуляешь. О продуваемых свалках и говорить нечего. Да и шапка бы не помешала.

И его одели. Поскольку другие уже не первый год так жили, они были "упакованы", можно сказать, демисезонно. На самом деле, они только в самую жаркую летнюю пору позволяли себе облегчить свой "гардероб". Ему помогли пополнить его "гардероб". На свалке были найдены старые зимние ботинки, откуда-то притащили почти приличную на вид фуфайку, а Валерка отдал старую облезлую шапку "под котика", поскольку нашёл "более приличную" кроличью.

Так было намного лучше. Даже приятно. И вообще оказалось, что приятными, и даже очень приятными, могут быть вещи, которые раньше считались обыденными - горячая пища, ощущение тепла перед тем, как заснуть, чувство, когда ты получаешь то, что тебе не "хочется", а просто нужно. Но уже не особо важно - как ты это получаешь.

В середине зимы он в первый раз ограбил человека. Поначалу ему не хотелось делать подобные вещи, но потом дела пошли совсем худо. В конце концов, Валерка его убедил. Только Андрей поставил условие, чтобы без убийств и особых травм. Валерка рассмеялся:

"Нет, конечно! Ты что?! Я же не мокрушник!".

Первым они ограбили пьяного мужика, вырвав у него барсетку, где оказался мобильник и неплохая сумма денег. Потом было немало вырванных сумок, мобильников, снятых шапок. Он узнал, где и как можно сбыть краденное, и познал то удовольствие, когда получаешь нужное тебе сейчас. Что касается угрызений совести - они были довольно слабыми и легко заглушались. Он даже не искал себе оправданий, как делали некоторые, пускаясь в "праведно" гневные рассуждения о том, какая жизнь у них, и какая она у "тех". Ведь что до него - он сам решил, что будет вот так жить, пока не сдохнет. Оставалось только сказать "аминь".

При такой внутренней установке легко привыкать к чему угодно. Пить разбавленный лосьон, есть просроченную колбасу, противно вонять. Это легко - не обращать внимания на то, какие на тебе трусы, когда спешно справляешь нужду в первом более-менее, на твой взгляд, подходящем для этого месте. И тут нет мамы, чтобы велеть тебе сменить одежду, чтобы ей не пришлось "застирывать".

Мама. Как ни странно, но всю свою жизнь открыто считаясь "маменьким сынком", он совсем не скучал по матери. Нет, он её любил и, кажется, продолжал любить, но это было как-то... фоново, что ли. А вот Машу он любил иначе, и сильно по ней скучал. Он часто думал о ней, представлял, что она сейчас может делать, как она.... Он даже иногда начинал возбуждаться, что возвращало его в реальность с чувством некоторой досады на себя. Впрочем, иногда он позволял себе...

Однажды он проснулся от того, что кто-то его теребил. Открыв глаза, он увидел, что Светка пытается стянуть с него штаны.

"Ты что, охренела?! Отвали!".

"Да ладно тебе, Вань! - полушепотом сказала Светка. - Получишь удовольствие. Похрен на размер. Не стесняйся".

Он сильно оттолкнул её в плечо, отчего она чуть завалилась набок, упершись рукой в пол, и принялся спешно натягивать и застёгивать штаны.

"Потаскуха! Не смей ко мне прикасаться, уёбище!".

"Дебил!", - прошипела Светка, отползая и укладываясь на своё место.

Он старательно завернулся в одеяло и улёгся набок. Произошедшее наполнило его злобой, яростью. Этот снисходительный тон слов о его размерах. Эта сука была уверенна. С какого чёрта, собственно?! Тварь!

Полежав какое-то время, он осторожно обернулся к тому месту, где лежала Светка. Было понятно, что она спит. Он вылез из окутавшего его одеяла и крайне осторожно подполз к Светке.

Она лежала на спине, чуть приоткрыв рот, издавая тихое сопение. Убедившись, что она спит, он оглянулся, не особо всматриваясь, ибо было очень темно, выдернул подушку из-под головы Светки, тут же накрыл ею светкино лицо и завалился всем телом на свои, скрещенные на подушке, руки.

Дёргалась она довольно сильно. Но он выдержал. Её мычание было слишком приглушенным, так что никого оно не потревожило. Когда она перестала дёргаться, он ещё какое-то время полежал на ней, чтобы уж наверняка.

Он поднял подушку и приложил ухо к её носу. Дыхания не было. Он приложил пальцы к её шее, как видел в фильмах, и ничего не почувствовал. Сдохла сука! Он вернулся на своё место, лёг набок, укрывшись одеялом, не заворачиваясь в него.

Он не заметил, как за всем этим, лёжа чуть в стороне у стены, наблюдал Михалыч. Когда Андрей-Иван улёгся, Михалыч пожал плечами и закрыл глаза.

В конце концов, даже самая длинная зима заканчивается. На этот раз она закончилась к середине апреля. Общество бомжей почти радостно оживилось, предвкушая пору более лёгкого существования.

Смерть Светки озаботила их только тем, что пришлось возиться с трупом - вытаскивать его из подвала и устраивать в умерено заметном месте. Причина её смерти никого не волновала. Так что Андрей-Иван быстро успокоился, видя, что ни у кого нет никаких подозрений не то, чтобы на его счёт, но и вообще.

Андрей, который теперь абсолютно машинально откликался на имя Иван, понял, что он хочет уйти. И ушёл.

Он просто ушёл. У него не было желания с кем-либо прощаться. Поскольку, уходя из подвала, они всегда брали свои немногочисленные пожитки с собой, чтобы их кто-нибудь не спёр, он просто однажды вечером не вернулся в подвал, оставив там фуфайку и шапку. Зимние ботинки и доставшийся ему в конце зимы свитер он унёс в своём рюкзаке.

И его совершенно не волновало, что на это скажут его зимние "сожители". Он даже чувствовал некоторое облегчение - он больше не был среди тех, кто знал о его...

И снова дороги, населённые пункты, и мимоходное множество людей. Он снова стал безымянным, поскольку некому было окликать его по имени, а сам для себя человек почти всегда является безымянным "Я". А поскольку он был о себе практически нулевого мнения, то и своё "я" он не "нёс", проходя мимо всего и вся, а тащился с ним заодно, как с чем-то, что и рад бы потерять, да...

Трудновато что-то потерять, практически ничего не имея. А как же разум, спросите? Ну, ладно, не разум. Хотя бы здравомыслие. Оно ведь есть, наверное, даже у таких недалёких людей как он. Но, похоже, за прошедшую зиму в нём умерло практически всё то немногое, что определяло его как личность. Поэтому он просто шёл куда-то, вне поиска чего-либо, и вне риска что-либо потерять.

* * *

Благие намеренья! Даже если не признавать существование ада, то все равно очевидно, что ими вымощен путь во что-то паршивое. И Аркадий прекрасно это знал. В своё время, когда он работал в газете, одна молодая сотрудница сказала, что не понимает смысл этого выражения. Большинство из присутствующих попыталось быстренько - поскольку выражение общеизвестно, а стало быть и его значение должно быть "общеочевидно" - припомнить, в чём же собственно "соль" этой фразы. Быстренько ни у кого не получилось, и тогда Аркадий негромко произнёс:

"Ну, это же очевидно".

Все посмотрели на него, а поднявшая этот вопрос молодая особа, с невероятной смесью интереса, вызова и априорного неверия в голосе, потребовала:

"Объясни!".

Её тон заставил Аркадия внутренне позабавиться, оживиться, и с тенью невольной улыбки он сказал:

"Ну, смотри. Во-первых, благие намеренья - это ещё не благие дела. Не помню, но кто-то из русских писателей сказал, что русского человека надо уважать уже за одно только намеренье. Так вот, большинство людей и склонны уважать себя за одно только намеренье поступить как-либо "хорошо", ни хрена при этом не делая. Одно это даёт им основание считать себя правильными. А это, на самом деле, - скрытая гордыня. А гордыня - это грех. А грехи.... Очень просто".

Очень просто! Так какого чёрта, сознавая всё это, он регулярно наступает на навозные лепёшки благих намерений?! Чего стоит идея приобрести жильё для Ксении! Нафиг ему это далось, спрашивается?! Но ничего такого делать не пришлось - через несколько недель, проснувшись, он обнаружил, что Ксения ушла, забрав все свои немногочисленные вещи и оставив записку, в которой благодарила за приют и говорила о нежелании быть ему обузой.

И о чём говорит это растёкшееся внутри облегчение?! Ну, понятно! А в натуре - какого хрена его должна заботить судьба какой-то...?! В конце концов, она сама всё решила. Он вообще предпочитал, чтобы она всё решала сама. Так недели через полторы её проживания у него она, видимо, решила, что должна хоть как-то "расплатиться" с ним, и он не стал отказываться. И потом она сама приходила и сама всё делала. Ему думалось, что для неё это возможность не чувствовать себя так уж ему обязанной. Что ж, неплохо - и ему удовольствие, и ей облегчение.

Интересно, насколько было схоже её облегчение после того, как она с ним "расплачивалась", с его облегчением после того, как она ушла? Вероятно, они были в одинаковой степени противны в том, как в них смешивались некоторое довольство и сознание неправильности этого довольства. Довольно подленько, в общем.

...вымощена дорога в ад. И кажется - дорожка эта с двухсторонним движением; так что если ты не идёшь.... Ад с доставкой на дом. Получи и... даже расписываться не надо. Роспись получателя не требуется, отказы не принимаются, возврату не подлежит.

Персональный ад отдельно взятого человека в отдельно взятой квартире. Это не "душевные муки", это не "метание беспокойного разума", это не "бездна безумия". Это когда не хочется открывать шторы, потому что взгляд сразу метнётся к окнам, за которыми подразумевается наличие какой-то жизни. Чужой, плохой или хорошей, трудной или не очень, опять чужой, но главное - другой. Иной. Может быть такой, какой и не стоит жить. Но, по крайней мере, это не известно точно. Зато со своей собственной всё ясно. Подло ясно.

Ад.... Это поэтому так хочется, сняв чайник с огня, сунуть руку в голубое пламя газовой горелки? Или, когда накаляешь сковороду, взгляд вперяется в визуально неопасную поверхность, и вместо того, чтобы положить туда масло, тем самым "визуализировав" опасность этой гладкой поверхности, появляется желание прижать к ней ладонь. Вот откуда такие мысли?! К чему бы это? Безумие? Точно - нет. Почём знаешь? Ведь с раннего детства известна формула, что "дурак не знает, что он - дурак". Тогда, в детстве, иногда даже появлялось сомнение в собственной нормальности. Так чего стоит твоя нынешняя уверенность?

Кто-то сказал, что ад - это очень честное место. Тут действительно всё без обмана. И "тут". Здесь тебе даются знания о реальном положении вещей. В том числе, знание о том, что это - не сон, не безумие, это тебе не кажется. Так оно всё и есть.

А можно ли сбежать из персонального ада? Или он будет следовать за тобой, типа как за всадником на бледном коне? Наверное, стоит попробовать. В конце концов, всплыла завядшая идея насчёт того, чтобы купить однокомнатную квартиру; но уже для себя, а не для какой-то там.... Почему бы не позволить себе такое разнообразие?

Он довольно быстро купил однокомнатную на первом этаже в "хрущёвке" на "Пасеке". Ему понравилась идея другой квартиры на другом берегу. Ему казалось - чем больше "другого", тем лучше. Его жизнь, конечно, другой не станет, но.... В некоторых случаях и одного "Но" бывает достаточно.

Поскольку в квартире жил и помер какой-то старик-алкоголик, квартира находилась в отвратном состоянии. Аркадий специально нанял явных "халтурщиков", чтобы они сделали чисто косметический ремонт. Ни о каких "евростандартах" тут не должно было быть речи. Здесь он не будет миллионером (хотя, если подумать, он им нигде не был). Но здесь, на улице Кленовой, ему хотелось быть иным, чем на Дарвина.

В эту квартиру надо было купить хоть какой-то минимум мебели, но ему чертовски не хотелось покупать новую, с этим противным запахом, мебель. Пришлось обращаться по газетным объявлениям. Это было даже немного забавно - общаться с людьми, которые хотели что-то продать, имея довольно смутное представление о том, как это делается. А учитывая, что он на таком же уровне в роли покупателя с рук.... Самое классное в этом деле - облегчение от того, что всё закончилось. Правда, в его случае, в отличии, наверное, от остальных, отсутствовало "постфактумное" сомнение насчёт того, не прогадал ли он.

Таким образом он купил старую софу, ободранные кухонный и обеденный столы на кухню, старый "фирменный" телевизор неизвестной марки "Recor" с почти неработающим пультом и комнатной антенной, которую надо было старательно вертеть, чтобы получить изображение терпимого качества. Получился этакий нищенский раёк; то, на что хватало человека, и чего хватало человеку, который не только осознавал свою нищету, но и сжился с этой нищетой.

Аркадий даже искренне рассмеялся, когда осмотрел своё "вновь обустроенное" жильё. И это квартира человека, у которого на банковских счетах лежит около двадцати миллионов?! Забавно! Кто-нибудь мог бы сказать "с жиру бесится!". Насчёт "бесится" - это, пожалуй, очень близко к правде. Вот только "жир" в данном случае с адских сковородок. И насчёт "переносного смысла" - ещё не факт.

С одной квартиры на другую он ездил на такси, не важно на каком. Теперь он с кривой ухмылкой вспоминал своё первоначальное намеренье пользоваться услугами одного, конкретного такси. Помнится, он ещё собирался "столоваться" в ресторанах - разных - и кафе. Почему так не сложилось? Ведь он вполне бы мог.... Но нет.

Так вот, насчёт такси. Если на Дарвина он подъезжал на такси к самому подъезду, то на "Пасеке" он выходил за квартал до Кленовой и шёл до "своей хрущёвки" пешком. Он полагал, что казалось бы неестественным, если бы "такой" жилец "такой" квартиры постоянно пользовался такси. Кому казалось бы? Соседям. А какое это имеет значение? Да такое, что на пасеке, по крайней мере, в глазах людей, надо быть простым пасечником, а не бесящимся с жиру, скажем, мэром мегаполиса. В общем, он хотел соответствовать этому новому для него месту.

Он понимал, что в этом есть что-то от детской игры. Этакие "представлялки". По большому счёту, какое ему дело до того, как он воспринимается здешними соседями? Он ведь не собирался как-то "сближаться" со здешними обитателями. Наверное, всё потому, что нельзя обзавестись новым "имиджем", в том числе и в ощущении его изнутри, если нет тех, в чьих глазах ты будешь представать в этом имидже. А не в этом ли всё дело? Не во внутренней ли пустоте и отсутствии внутреннего, личного, твоего настоящего образа?

Ничего личного. Только ад. И он таки следовал за ним. Персональный ведь, чёрт возьми! Правда, по пути с Дарвина на "Пасеку" он как бы немного рассеивался, будто разбавляясь встречным машине воздухом, и на Кленовой он уже был таким жиденьким, чуть тёплым. Но был. Но терпимым. Но недолго.

А потом он снова начинал сгущаться. Здесь, на Кленовой, у него был другой оттенок, другой привкус. Здесь конфорки старой элекропечки накалялись так долго, что надоедало прижимать к ней ладонь. Здесь была такая слышимость, что споры, ссоры, праздники, и даже просто оживлённые разговоры соседей не позволяли появляться в ушах этому тяжёлому звону тишины.

Особенно "радовали" эти две девчонки из соседней квартиры. Казалось - говорить вполголоса они не умеют в принципе. Но это только в самом начале производило некоторый "рассеивающий" эффект. Но потом, когда ощущение ада сгущалось, звонкие детские голоса приобретали режуще контрастную тональность. И тогда он ехал на Дарвина.

Однажды, приехав на Дарвина уже довольно поздно, он столкнулся у подъездной двери с соседом с верхнего этажа, который вышел погулять со своим бультерьером. Здоровый пёс, с неожиданной для него игривостью, подлез под левую, свободную, руку Аркадия с явным требованием ласки. Аркадий, поздоровавшись с соседом, с удовольствием погладил пса по тёплой шерсти. Это было приятно. Даже на пять секунд возникла мысль, что хорошо было бы завести такого пса. Но тут же вынырнули соображения, что за ним надо будет ухаживать, дважды в день выгуливать, морочиться со случками...В общем - да на фиг надо

По лестнице он поднимался с ироничной усмешкой. Как быстро у него пропадает спонтанное желание! Практически мгновенно. Вылетает из его сущности, как из наполненного угарным газом помещения.

Придя домой и переодевшись, он пошёл на кухню, чтобы подогреть чайник, решив попить чайку на сон грядущий.

Видимо, он слишком сильно открыл кран а пьезоэлемент почему-то сработал с задержкой, так что вначале над горелкой образовался, с плотным хлопком, довольно высокий голубой факел. Пахнуло пропаном. Вот тебе и огонь, и запах, и внутренняя неопределённость. Чем не ад?!

* * *

Как же ему надоела эта баба! Святослав всё сильнее и сильнее чувствовал отвращение к ней, к сексу с ней, с этой вонючей, морщинистой... сукой. Он попытался было прекратить отношения с ней, но Галина прямо сказала, что это может стоить ему работы. Ему не хотелось терять эту работу, так что приходилось снова и снова ублажать эту чёртову бабу.

Хорошо, что убить её получилось без особых проблем. Это не было задумано им. Нет, мысль о том, что убийство Галины было бы неплохим решением данной проблемы несколько раз приходила ему на ум. Конечно, для него это было бы в облегчение. Но при сознании собственной ограниченности, его хватало на то, чтобы понимать, что, соверши он убийство, его легко раскроют.

Ему повезло в том, что Галине, в силу рабочих обязанностей, нередко приходилось лазать по подвалам и чердакам. А Святослав однажды днём дрых на одном из чердаков, после того, как закончил там одну свою "недоделку".

Он притворился, что хочет показать ей кое-что на крыше, и когда они вылезли на недавно перекрытую крышу, он просто столкнул её вниз. В последний момент у неё было такое испуганное выражение лица, что он её даже пожалел. Совсем чуть-чуть. Не настолько, чтобы остановиться.

После этого он довольно длительное время чувствовал облегчение. Прямо-таки лёгкость какую-то. В этом было и сознание того, что сам решил свои проблемы, и некоторая гордость от того, что ему, совершившему преступление, удалось остаться безнаказанным. Вот так! Он, тупой урод, надул всех этих умников, которые не смогли его... поймать, в общем. И даже просто заподозрить.

Гибель Галины признали несчастным случаем. Святослава ни о чём не спрашивали, поскольку никто не знал, что в тот день он работал на том доме. Угрызений совести он не испытывал. А от чего, собственно?! Ну, убил немолодую бабу, и что? Дочь у неё уже взрослая, так что проживёт и без матери. К тому же, Галина сама жаловалась, что дочка от неё отдалилась и они редко общаются. В общем, не много беды в её смерти.

Единственно, о чём Святослав слегка сожалел - это о вкусной Галининой кормёжке. Это, конечно, было прикольно. Не то что у матери. Ну да ладно. Зато не надо "отрабатывать" вкусную жратву, вылизывая вонючую.... При одном воспоминании передёргивало.

Мысли о сексе теперь вообще были ему неприятны, поскольку неизменно ассоциировались с Галининой... вонючкой. По сути, отношения с Галиной вселили в него отвращение к женскому телу целиком. Помнится, когда-то, его очень привлекала женская грудь. Немолодые титьки Галины отбили у него этот "аппетит". Впрочем, похоже, как и всякий другой.

Пару раз он встречал Аришу, но даже мысль о минете, которого у него давненько не было, и смутное воспоминание о том, как ему нравились её симпатичные (да неужели?!) титьки, не соблазнили его на то, чтобы "снять" её. К тому же, она показалась ему такой неопрятной в этих грязных штанах и толстой кофте (а уже лето), что ему почудилось, будто он ощутил, как она воняет. Даже в рот давать ей не хотелось. Даже с "резинкой". Ничего от этих баб не хотелось.

Правда, были ещё и девушки, и... молодухи, в общем. А как ещё называть тех, кто вроде уже и не девушки (в силу возраста), но и называть их женщинами, а тем более бабами, как-то не получалось. Но, в любом случае, все они были для него как бы вне секса. По крайней мере с ним.

Особенно Татьяна. Нет, она была для него представительницей женского пола, но при этом ему было легко не представлять её как сексуальный объект. Или, тем более, как объект для секса. Он отдавал себе отчёт, что "устроена" она так же, как остальные... женщ... девушки, но при этом она не могла ему представиться, как обладательница чего-то мокрого, вонючего, противно плотского.

Хотя с Галиной, а теперь тем более, презервативы ему были не нужны, он регулярно их покупал, чтобы хоть скоротечно увидеть Татьяну вблизи. Потом ему пришло в голову, что он может покупать в аптеке не только "резинки", чтобы дать ей понять, что он..., но и просто какие-нибудь таблетки. Ведь он живой человек и у него может болеть, например, голова.

Было так славно, когда на его просьбу посоветовать ему что-нибудь от головной боли, она - показалось, что заботливо - сказала, что если болит несильно, то может помочь "Цитромон", а если очень болит, то "Аскофен". Он купил и то и то.

В другой раз у Эвелины заболел живот, и хотя мать дала ей какие-то таблетки, он все равно пошёл в аптеку, чтобы посоветоваться с Татьяной. К тому же, получалось, что он показал себя заботливым братом. Тоже плюс в его пользу в её глазах. Возможно. Ему так хотелось, чтобы она...

А вообще, ему хотелось, чтобы она оставалась для него только "работницей аптеки" (каким там грубым словом она называется? Нет, лучше уж так). Он не хотел ничего знать о её жизни вне аптеки. Однажды он увидел, как она, после рабочего дня, шла по улице с какой-то женщиной. В платье она выглядела ещё моложе и привлекательней, чем в белом халате. Но при этом она была такой же, как остальные симпатичные девушки на улице - недостижимо далёкой для него.

Если в аптеке он имел возможность хоть немного поговорить с ней, то вот так, на улице, у него не было никакой возможности... ни для чего. Ведь здесь он был не клиентом, с которым, хочешь не хочешь, надо общаться, а просто уродливым парнем, с которым... на которого она имела полное право не обращать никакого внимания.

Нельзя сказать, что он всё это чётко осознавал; он просто ощущал, что здесь, вне её работы, для него не может быть места рядом с ней. Это в аптеке он может обратиться к ней, потому что её работа заключается в том.... От этой мысли ему стало совсем грустно. Он быстро свернул в первый попавшийся двор, не желая, чтобы она видела его так - как встречного на улице.

После этого случая ему явственно открылось то, что до этого как-то не приходило ему в голову - Татьяна живёт обычной жизнью, в которой у неё, наверное, есть много чего. И кого. Ведь наверняка у такой красавицы есть кто-то, с кем она.... Он не хотел ничего об этом знать.

После этого, хоть он того и не осознавал, им овладела невероятная тоска. И снова неопределённые образы стали навязчиво заполнять его мозг. Это злило. Бессильная злоба иногда выворачивалась в отчаянье. Потом обратно. А работы, как назло, было немного, так что отвлечься было не на что. И даже выпивка не помогала, а делала всё ещё хуже.

Образы, образы. Знать бы, что они означают. И не спросишь ни у кого. А что спрашивать? Как? Он не знал. Его понимания хватало только на то чтобы понять, что он становится чокнутым. Чем дальше, тем больше. И это было печально.

Внезапно ему пришла в голову мысль о том, что можно кого-нибудь убить. С чего вдруг такая мысль? А вот появилась, и всё тут. И показалась даже, в какой-то степени, заманчивой. Ему помнилось, как классно он себя ощущал после убийства Галины. Ему захотелось испытать это снова. Он не осознавал, но у него появился азарт.

Но кого убить? Нельзя же просто так взять и убить кого-нибудь ни за что! С Галиной у него был повод. Значит - надо искать не только "кого", но и "за что". И всё не так просто.

Как любой недалёкий человек, у которого появилась кажущаяся ему стройной, а значит - умная, идея, Святослав почувствовал оживление и внутренний подъём. У него появилась определённая цель. И это тебе не в магазин за водкой сходить! И даже здорово, что всё не так уж просто. Ему придётся что-то решать. И это ОН будет РЕШАТЬ.

* * *

Одно из определений, которое дал Алкуин в ответе на вопрос "Что такое человек?" - "Мимо проходящий путник". Только нередко эти "путники" являются не "проходящими", а "пробегающими". И иногда не мимо.

Этот... "путник" выбежал перед машиной там, где ожидать этого не стоило в принципе: в этом месте тротуар был отделён от дороги мало что полосой грунта с растущими на ней небольшими липами, так ещё и металлическим ограждением. И кому придёт в голову преодолевать эту "полосу препятствий", чтобы попасть под машину? Угадайте без разбега.

Виктор нажал на тормоз практически одновременно с тем, как ощутил удар. Через долю секунды лобовое стекло вогнулось внутрь, превратившись в нечто несуразное, покрытое уродливыми трещинами. На переднем плане сознания вспучился пузырь эмоций - сразу нескольких, перемешанных друг с другом, - а на втором плане досадливо сплюснулась мысль о первом ДТП.

Виктор вылез из машины и сразу успокоился, поскольку барахтающийся на помятом им же капоте мужик был явно цел и даже, похоже, невредим. А ещё он, сукин сын, был явно пьян. В тютю.

Увидев, но только боковым зрением, что водитель вылез из машины, он было начал:

"Ты что, не смотришь, куда едешь, зара...?!", - но увидев, что водитель является здоровенным бородатым мужиком, потерял конец фразы где-то на пути из горла.

Виктор, взяв мужика за плечи, легко снял его с капота и, почти не давая ему коснуться ногами земли, переместил его на траву под деревцами. Пристроив мужика спиной к тонкому стволу, Виктор тихо но твёрдо сказал:

"Сиди, не дёргайся, и не вякай".

Затем он огляделся вокруг. За происходящим с интересом наблюдали несколько человек, тогда как большинство проходили мимо, лишь, без особого интереса, взглянув на место происшествия. Выбрав двух парней, которые явно никуда не спешили, Виктор обратился к ним:

"Я сейчас ментов вызову. Свидетелями будете?".

Парни согласно кивнули, перебрались с тротуара на земляную полосу и встали рядом с мужиком, который всё-таки пытался дёргаться и вякать.

Вызвав полицию по мобильнику, Виктор достал из салона машины рацию через окно и связался с диспетчером:

"Натали, это пятьдесят второй, приём?".

"Да, Витя, слушаю!".

"У нас там эвакуатор свободен?".

"Да. А что?".

"Скажи мужикам, чтоб приезжали на Садовую... - он огляделся по сторонам, чтобы определить своё точное местоположения, - в район магазина "Чуча". Кто ж его так назвал?!".

"Что-то с машиной?", - степень интереса в голосе диспетчера была минимальной.

"Ну да! Я тут сбил одного. Ему хоть бы хны, а у меня лобовое всмятку и капот помят!".

"Господи, Вить! - в голосе диспетчера появилась искренняя озабоченность. - А проблем не будет?!".

"У меня - нет. Чувачок пьян в дупель, а "зебра" тут и мимо не пробегала, не то что растянуться. Так что я чист аки ангел. Вот только чертовски хочется материться! Да, Семёнычу доложи о происшествии, он же так... повелел".

Потом было оформление протокола с полицией. Затем приехали мужики на эвакуаторе. Ещё позвонил Семёныч - начальник таксопарка, - поинтересовался размером ущерба, степенью вины "его водителя", после чего, успокоившись (а чего, собственно, ему было волноваться?!), сказал, что Виктор может идти домой, поскольку работать ему сегодня все равно не на чем.

Когда всё было улажено, Виктор решил пройтись по симпатичной улице Садовой; хотя прошло уже несколько лет, как её переименовали в честь какого-то героя, люди все равно продолжали называть её Садовой. Виктору вспомнился рассказ, который он прочитал когда-то в потрёпанном "Уральском следопыте". Он назывался, кажется, "Садовая 7". В нём говорилось о том, что почти в каждом городе есть улица Садовая, а в каждом доме номер четыре, под табличкой с этим самым номером, существует проход, через который можно попасть в этакий мирок улиц Садовых, а оттуда в любой город, где есть улица Садовая и дом номер четыре. Вот так мальчишка - герой рассказа - и путешествовал по разным городам, пока однажды, придя к знакомому дому, не обнаружил, что улицу переименовали и проход закрылся.

Виктору тогда очень понравилась такая изящная идея рассказа, так что если бы он не жил довольно далеко от Садовой... хотя, вряд ли бы и тогда он стал бы прощупывать стены дома номер четыре в поисках прохода. А жаль. Наверное. Видимо, он никогда не был романтиком. Даже в подростковом возрасте, при всей его любви к Жюлю Верну и Дюма. Может сейчас пройти к четвёртому дому и посмотреть, где когда-то существовал проход в...?

Но он пошёл в другую сторону, предварительно заглянув в магазин с нелепым названием "Чуча", просто чтобы узнать, что может скрываться под таким названием. Оказалось, что это обыкновенный, ничем не примечательный, кроме названия, продовольственный магазин. Поскольку Виктор ничего покупать не намеревался, он сразу же вышел на улицу и не спеша зашагал по покрытому трещинами тротуару.

Он прошёл всего три дома, когда к нему подбежала женщина, воскликнув:

"Витя, это ты?! Из-за бороды еле узнала!".

Виктор взглянул на неё с некоторым удивлением. Это была "не явно" молодая женщина, в каких-то затрапезного вида кофточке с длинными рукавами и длинной юбке, из-под которой виделись ноги, обтянутые толстыми, какими-то "старушечьими", колготками. Её какое-то "перемятое" лицо обрамляли неухоженные обесцвеченные волосы, уже довольно сильно отросшие у корней в своём настоящем цвете.

Видя, что её не узнают, женщина печально улыбнулась:

"Я - Люба Курякина. Помнишь? Мы с тобой встречались когда-то.. Недолго".

И-и биться сердце перестало! Это ж надо! "Люба-голуба"! Симпатичная, веселющая девчонка, заводила и умница. Они даже два-три раза занимались сексом, но потом она сказала, что он для неё... "с лишком" (игриво указав глазами в район его паха). А теперь, вы только посмотрите! А лучше бы не видеть.

Взяв её за худые плечи, Виктор слегка притянул её к себе, и глядя ей в лицо, тихо но с выражением выговорил:

"Любка, ёкарный бабай! Что за...!".

Печально улыбнувшись, Люба кивнула:

"Да, Витюш, да! Наркотики - это такое дело. Я вот вроде и слезла с иглы, а жизни все равно нет. И не будет уже".

"Ты чем сейчас занимаешься?!".

"Дворником работаю, да полы в одной общаге мою. А ведь когда-то мечтала учить "великому и могучему" да "выдающейся русской". А превратилась.... Ну а ты как? Чем занимаешься?".

"Всё так же, таксистом работаю".

"Семьёй не обзавёлся?".

"Нет. У меня с вами как-то вообще не получается, честно говоря".

Неизвестно чему кивнув, Люба, словно с трудом, взглянув Виктору в лицо, сказала:

"Ладно, Вить, пока. Извини - в гости не приглашаю. Стыдно. - Тут она слегка оживилась и в ней чуть проявился образ той весёлой девчонки из универа: - А вот бороду тебе лучше сбрить! А то выглядишь.... Под патриарха что ли косишь?! Сбрей!".

"Указывать она мне будет, малявка!". - Виктор изобразил высокомерно-возмущённый тон и слегка щёлкнул Любу по носу.

Люба шлёпнула своими тонкими пальцами по его большой руке и воскликнула почти детским тоном:

"Чё маленьких обижаешь?! Большой такой, да?! Видали мы таких!".

Кратко отсмеявшись, они заметили, что за ними, с интересом и явно забавляясь, наблюдают трое детишек лет семи-восьми. Выражение Любиного лица быстро сменилось с юно-игривого на добро-учительское, и Виктору вспомнилось, как он был уверен в том, что Люба станет замечательной, для многих любимой, учительницей. Внутри слегка взбулькнула грусть.

После того, как они старательно легко попрощались, ни о какой неспешной прогулке не могло быть и речи. Виктор перешёл на другую сторону улицы, дошёл до автобусной остановки и сел там в ожидании нужной ему "маршрутки".

Он не мог видеть как к Любе, которая вошла во двор в сопровождении тех самых трёх ребятишек, подошёл мужик, которого Виктор сбил минут сорок назад, с заговорщицким видом показывая ей торчащую из кармана грязного пиджака непочатую бутылку водки. Выражение, которое появилось на Любином лице, привело мужика в явное недоумение. С чего, собственно, такое негодование?! Он вообще сегодня чуть не погиб. Чем не повод?!

Вслед за этим она удивила ближайшего к ней мальчишку тем, что крепко прижала его спиной к себе, поцеловала его в волосы, очень крепко обняла руками его худые плечи, после чего резко отшатнулась от него и быстро пошла к своему подъезду. Больше её никто не видел в том районе, где она прожила всю жизнь.

Похоже, в этот день он был обречён на проблемы с транспортом. Не проделав и половины нужного Виктору пути, "маршрутка" намертво заглохла, так что пришлось её покинуть, испытывая вялое раздражение.

Выходить пришлось на тротуар, вымощенный фигурным тротуарным камнем. Это смотрелось довольно симпатично и притягивало взгляд. И на какое-то мгновение, когда его взгляд скользил по тротуару, в боковом зрении, справа, Виктору привиделась толпа оборванцев с факелами и кольями. Однако, когда он перевёл туда взгляд, этот оказалась всего лишь группа митингующих, сотрясающих плакатами, на которых, по большей части, крупными буквами было написано "НЕТ", "ДОЛОЙ", "МЫ ПРОТИВ".

При этом, то, чему они говорили "НЕТ" и против чего выступали, было написано гораздо более мелкими буквами. Создавалось впечатление, что для этих людей важнее всего было показать свой протест как таковой, а уж по отношению к чему, собственно, - не так уж и важно. Вот "ПРОТИВ МЫ", "НЕСОГЛАСНЫЕ МЫ", и всё тут.

Поскольку Виктор терпеть не мог людей, склонных к "митингованиям", он предпочёл снова перевести взгляд на симпатичный тротуар. Странно, но, кажется, вымощенный тротуар должен вызывать какие-то "старинные" ассоциации, однако он казался каким-то образом более современным, чем толпящиеся с плакатами, что-то провозглашающие люди. Всё-таки, таким место на "советском" потрескавшимся асфальте. А лучше - на просёлочной дороге с глубокими колеями.

А вот босым девичьим ножкам где место? Кажется, где угодно. Вот только в разных местах это смотрится по-разному. На тротуаре - любом - это смотрится немного удивительно и вызывает любопытство. Автоматически спрашивается "Чего это она так?". Интересно, всё-таки.

Миниатюрные ножки, притянув взгляд Виктора, увлекли этот взгляд и на всё остальное. Это была молоденькая девушка, можно сказать - маленькая, неведомым образом подходящая под определение "худенькая", но не "тощая", в коротком лёгком платьице на тесёмках, завязанных на плечах, с довольно редкими светлыми волосами чуть ниже плеч. А интерес к тому, почему она босая, очень быстро обнулялся тем, что в одной руке девушка несла свои туфли, а в другой - длинный каблук от одной из них. Интересно, сколько длинных каблуков, "шпилек", было принесено в качестве жертв красоте вымощенного тротуара?

Но Виктору было интересно другое. Почему, когда девушка оглядывается на митингующих, на её симпатичном личике появляется неподдельный страх. Поскольку, судя по всему, ему стоило идти туда же, куда шла девушка - подальше от орущей шоблы - он пошёл вслед за босоногой, вскоре поравнявшись с ней без всяких усилий.

Девушка встревожено оглянулась ещё пару раз. На второй раз в её поле зрения попал Виктор и она то ли слегка смутилась, то ли успокоилась. В любом случае, она больше не оглядывалась.

А потом они перешли границу. Буквальную. С пограничными столбами. Эту роль выполняли четыре металлических столбика, около метра высотой, стоящие поперёк тротуара, там где заканчивалась мощёная часть, и начинался старый "добрый" асфальт, испрещённый трещинами и взбучинами. При переходе с брусчатки на асфальт девушка - честно говоря, невесть зачем - опёрлась тремя пальцами левой руки, в которой она держала отломившейся каблук, о закругленную верхушку желтоватого столбика. Можно подумать, ей нужна была некоторая опора при переходе с лёгкой, упорядоченной неровности на неровность грубую в своей непредполагаемости. Ну, ведь ровным должен тротуар, даже гладким!

Надо заметить, что на асфальте босоногость девушки приобрела другой акцент. Да и походка её, кажется, слегка изменилась - будто в ней появилась осторожность. Оправдано появилась. Буквально через несколько метров она наступила на чуть взбученую трещину, край которой резанул ей ступню. Она негромко вскрикнула "Ай!", инстинктивно вздёрнула ногу вверх и чуть не потеряла равновесие.

Вряд ли бы, конечно, она упала, но Виктор, быстро вытянув руку, всё-таки схватил её за тоненькое плечо, позволив ей спокойно определиться с тем, куда поставить ногу. Девушка воспользовалась поддержкой, чтобы выяснить - не поранила ли она ступню до крови, после чего, убедившись в отсутствии ран, встала на обе ноги. Затем она взглянула Виктору в лицо и слегка улыбнулась.

"Спасибо за рыцарство".

"Не за что. Похоже, сегодня не твой день". - Он кивнул на каблук в её руке.

Девушка тоже посмотрела на каблук, повертела его в пальцах, и улыбнулась шире:

"Да, похоже. Новые туфли, между прочим. Были. Впрочем, нефиг было выпендриваться. В босоножках ходить надо. Коротышка на каблуках - это все равно коротышка".

"Вообще-то, вы и не должны быть высоким. Это научный факт, между прочим. - Он пародийно заговорщицки понизил голос: - Между нами говоря, высокие девушки - это не очень естественно".

"Да знаю я, знаю! - вздохнула девушка с лёгкой усмешкой. - Только, одно дело - научные факты, и совсем другое - общие тенденции, в которые, всё-таки, лучше "вписываться". А если не "вписываешься", бесполезно, да и нелепо, пытаться "оправдаться" научными фактами".

Тут она снова бросила тревожный взгляд в ту сторону, откуда они шли. Оттуда всё ещё были слышны выкрики скандирований. Заметив, что всё ещё держит девушку за плечо, Виктор разжал пальцы и слегка прикоснулся ими к щеке девушки, повернув её лицо к себе.

"Почему ты их так боишься?", - спросил он.

На мгновенье замявшись, девушка ответила:

"Глупо, конечно, но мне кажется - ещё немного, и они начнут хватать тех, кто им не угоден и сжигать на кострах".

"Сжигать на кострах?!", - машинально переспросил Виктор, пораженный сходством слов девушки с его собственными мыслями.

"Ну да. Как инквизиторы в средние века. Этим даже стараться особо не придётся. - Она подошла к фонарному столбу и похлопала по нему ладошкой. - Готовых столбов - предостаточно. Только дровишек подложить и... "гори, гори ясно!". А потом - только пепел поливальными машинами смыть".

Слова девушки вызвали у Виктора странное ощущение, будто реальность отгорожена от тебя выпуклым стеклом аквариума. Причём непонятно - кто из вас внутри, а кто снаружи. Неприятно мутное восприятие. Удивительно, но в таком состоянии он сподобился возразить даже с некоторым остроумием:

"Зато, в наше время, им придётся напрячься насчёт дровишек".

Девушка несогласно махнула ладошкой:

"Ерунда! Это вот этим, - она мотнула головой в сторону, где продолжали голосить, - "несогласным", возможно и придётся. И то - не факт. Но есть ещё "согласные". Те ещё страшней. Они же того, "едины" с кем надо. Тем всё организовано подвезут. И даже золотыми зажигалками "Зиппо", ну, которые "всегда без сбоев", обеспечат".

"Мрачноватый у тебя взгляд для такой симпатичной девушки".

"А что, если симпатичная - так всё должна воспринимать в розовом свете?! Дудки!".

"Ладно, без обид! Но, всё-таки, тебе-то, такой милой, чего бояться?".

На лице девушки появилось выражение, одновременно игривое и подначивающее.

"А я - ведьма, между прочим. Я из тех, кого они начнут истреблять первыми. И меня это не устраивает".

"Ты не похожа на ведьму, честно говоря, - сказал Виктор всё также машинально, будто эти слова были продиктованы состоянием некоторого ступора, в котором он находился. - И глаза у тебя - нежно-голубые".

"А кто сказал, что ведьмы наделены общими внешними признаками? В "Молоте ведьм" вычитал, или "ужастиков" в детстве насмотрелся?".

Вообще-то, в своё время, Виктор с интересом прочитал в "Молоте ведьм" только предисловие Аверенцева, откровенно заскучав на остальном. Он смутно помнил, что ведьм можно как-то определить по выбритым гениталиям, и помнил своё насмешливое недоумение по поводу того, откуда, собственно, монахам известно, что у немок существует строгий запрет на сбривание "интимных" волос. Разве это является подобающим для монахов познанием? Ну, это так, в качестве стёба, конечно.

Тут к Виктору вернулась способность к логическим рассуждениям, и, когда они снова пошли дальше, он сказал:

"Ну, раз ты не вписываешься в общепринятые представления о ведьмах - чего тебе бояться? Кто узнает, если сама не скажешь?".

"О-о, не скажи! У этой братии жуткое чутьё на чуждое им".

"И ты действительно боишься, что тебя могут сжечь?".

"Ну, не сожгут - так как-нибудь иначе растерзают. И это ещё страшней, поскольку намного реальней".

Они дошли до перекрёстка с другой улицей, девушка остановилась и махнула рукой направо:

"Мне туда. А тебе прямо. Остановка там, через два дома".

"А ты откуда знаешь, что мне нужна остановка?".

Девушка мило улыбнулась, но улыбка пропала, как только она разжала губы, чтобы сказать:

"Ну, ты же не здешний. Ты здесь случайно оказался. Ты сейчас отсюда уедешь".

Махнув на прощанье ладошкой, девушка быстро пошла прочь, ни разу не оглянувшись. А Виктор некоторое время смотрел ей вслед, дольше всего задержавшись на её мелькающих розовых пятках, которые казались на удивление чистыми. По одному ли тротуару они шагали? Виктору невольно усмехнулось.

Через два дня из выпуска местного "Криминала" Виктор узнал, что эту девушку убили, нанеся двадцать ударов ножом. Двадцать раз (он что, считал, когда...?) ... ножом.... В передаче сказали, что изнасилована она не была, но не сказали, что экспертиза показала, что она была ещё девственницей. Двадцать раз... ножом... девочку с розовыми пятками.

* * *

Как здорово, оказывается, пожить одной. Варя просто наслаждалась жизнью в одиночестве. "Предкини" одновременно ушли в отпуск и разъехались в разные... хоть и не стороны, но места. Разъехались со скандалом.

Любовь Сергеевна, наконец, решилась "объявить", что у неё есть му.... К чёрту эвфемизмы! У неё есть любовник и с ним она едет в Турцию. Для Валентины Григорьевны это был реальный шок. Мало того, что у её дочери есть... любовник, тайная (от неё) связь, так этот... ещё и везёт её с собой в какую-то Турцию! Стыд и позор! И прежде всего - позор.

Был омерзительный скандал. Бабка костерила их обоих (Варе она тоже припомнила "распутные отношения" с Кириллом) за распущенность и "склонность к блядству". Ну ладно Варька - девка-дура, шалава малолетняя, но она - УЧИТЕЛЬНИЦА - просто не имеет права на распутство. Слова дочери о том, что она, прежде всего, - женщина, причём ещё достаточно молодая и живая, Валентина Григорьевна отмела размашистым жестом.

"Ты, прежде всего, - педагог! И ты не имеешь права на сомнительную репутацию. Мужика захотелось? Зачесалось между ног? Выходи замуж, а не бегай на случку как...".

"С тобой выйдешь! - криво усмехнулась Любовь Сергеевна. - Тебе напомнить, что было с Ванькой и с двумя другими?!".

И понеслось! Ваньку - отца Вари, которого она никогда не видела - судя по бабкиным словам, следовало кастрировать ещё в детстве. Двое других - тоже были "кобели последние". И вообще - она что, прожить не может без "вонючих членов"?! Наградил бог дочкой и внучкой - б....ю и сучкой! И так далее в том же духе.

В конце концов, Варя не выдержала и поинтересовалась с лёгкой ехидцей, а каким, собственно, способом бабка зачала свою дочь? Уж не непорочным ли? Было очевидно, что Валентина Григорьевна готова спустить на внучку всех своих многочисленных вербальных собак, но Варя была твёрдо намерена прекратить этот отвратный скандал. Поэтому она жёстко сказала:

"В общем так! Если тебя устраивает прожитая тобою жизнь с пересохшим влагалищем и атрофированной чувственностью - твоё право. Но у нас-то всё в порядке. И патологична из нас - ты, а не мы. Так что не надо нам диктовать, устраиваться нам в приёмные позы, и перед кем, или нет".

После этих слов Валентина Григорьевна похоронила их обеих взглядом и молча ушла в другую комнату. Через два набухших молчанием дня она уехала к дальним родственникам в Минеральные Воды. Через несколько дней уехала и Любовь Сергеевна, перед этим пригласив к ним на обед своего мужчину - Валерия Алексеевича, сорокапятилетнего инженера-строителя - и познакомила его с Варей. Они провели приятный вечер, после чего, прихватив чемодан, Любовь Сергеевна уехала к нему, потому что рейс был рано утром и удобней... ну, понятно.

А ещё она начала курить. Ну да, вот так. Попробовала как-то "под пивко" (пивка, кстати, в последнее время стало побольше), и понравилось. Реально - удовольствие. Да, вредно. Да, пагубно. Да плевать! Приятно, и всё тут.

Когда она первый раз перед "предкинями" вышла на балкон и закурила, бабка устроила такой скандал, с таким ором, что все соседи, наверное, повыпучивали глаза от удивления.

"Она ещё и курит, мерзавка! Совсем одурела девка!".

Быстро сделав пару затяжек, Варя выбросила недокуренную сигарету и вошла в комнату.

"Да, хочу и курю. И получаю удовольствие. И нехрен орать! Это моё личное дело. Тебя не касается. Не лезь ко мне, дура старая!".

Валентина Григорьевна смотрела на неё поражённым взглядом, явно находясь в поиске, что сказать. Она не могла не ответить, но и немедленно ответить тоже не могла. В конце концов, после затянувшейся паузы, она сказала:

"Знаешь, что мужики думают, видя курящую девку? Минетчица!".

Слова прозвучали как-то нелепо-не к месту. Варя пожала плечами и сказала с усмешкой:

"Пусть думают, что могу и делаю. И обламываются. Не скоблит".

Бабка махнула рукой и с гневно-возмущённым видом ушла в другую комнату. Любовь Сергеевна смотрела на дочь, сокрушённо качая головой.

"Очень жаль, Варь".

Варя пожала плечами с извиняющемся видом.

"Прости, мам. Реально втянулась уже. И мне это нравится. Не откажусь от удовольствия, хоть убей".

Мать неопределённо пожала плечами и ушла на кухню.

А потом этот скандал насчёт мужиков...

И вот уже четвёртый день Варя наслаждалась покоем. А сегодня у неё вообще был выходной, так что можно было расслабиться на полную катушку. На улице царило жуткое пекло, поэтому выходить туда из тенистой комнаты совершенно не хотелось. Хотелось бы ещё закрыть дверь в спальню, окна которой были обращены на запад, так что несмотря на задёрнутые шторы воздух там был накалён и почти удушлив, но Гошка, как всегда, яро был против того, чтобы дверь была закрыта. При этом мерзавец тоже не стремился в ту комнату. Можно подумать, что ему казалось, будто когда дверь закрывается, там появляется что-то, что ему просто необходимо видеть. Поэтому приходилось оставлять дверь хоть немного приоткрытой и оттуда проникала полоса густо-жёлтого, кажущегося тягучим, света.

Варя была в короткой белой майке на лямках, не скрывающую полностью белых трусов, которую она надела только для того, чтобы не быть голой. И дело не в том, что она стеснялась своей наготы - она даже могла спокойно смотреть на жирок, который облегал её бока и бёдра, - а просто так ей было спокойней. И вот тут уже не имело значения, что надетое мало что скрывает.

В квартире стояла тишина, в которую изредка вмешивались звуки, доносящиеся со двора в открытую балконную дверь. С некоторых пор Варя перестала слушать радио, которое раньше практически постоянно звучало фононом, который можно было как слушать, так и не слушать и почти не слышать. Но в последнее время Варе не нравилось почти всё, что крутили на радиостанциях. Так что простенькая ярко-красная магнитола, купленная четыре года назад к её огромной радости, теперь чаще всего стояла выключенной. А ведь не так давно она (подумать только!) с удовольствием слушала кассету с "выпускниками" одной из "Фабрики звёзд" - "Корни" там, "Фабрика", и прочие.

Варя вообще стала замечать, с лёгкой самоиронией, что ей начинают не нравится всё больше и больше вещей. Особенно из вновь появляющихся. И в музыке, и в других видах искусства. Да и вообще в жизни. Недавно ей пришло в голову, что сейчас наступила "Эпоха йогуртов". Во всём, а не только в гастрономии. Та же музыка. Та же литература. Вообще-то, она не была такой уж "кондовой" читательницей, хоть и была воспитана педагогами по литературе, но последняя "громкая" книга, которую она взялась читать, произвела на неё отвратное впечатление.

Но эти "йогурты" шли, и идут, на ура. Ну, оно понятно, конечно. Ведь потребление йогуртов не требует особых усилий. Даже пережёвывать ничего не надо. Глотай себе и глотай. Легко и приятно. Никакого напряжения. И даже можно придать этому кое-какую значимость, например, объявив "йогурт" "био-йогуртом". Это вам уже не просто так, это - значимо!

Впрочем, "пережаренные бифштексы" с другой стороны Варю тоже не прельщали. Ну, не нравились ей фильмы фон Триера и Линча, или музыка "русского андеграунда". Что ж ей надо, спрашивается?! А нефиг спрашивать!

Варя сидела на диване, время от времени проводя пальцами по спине Гошки, который лежал рядом. Вообще-то, когда Варя села на диван, Гошка запрыгнул следом и рванулся было к её ногам, но увидев, что они ничем не прикрыты, обречённо устроился рядом. Он почему-то никогда не ложился на её голые ноги. И вообще на её голое тело. Варю забавляла мысль о том, что его смущает её нагота. Чушь, конечно. Да оно и к лучшему. Представить только, сколько на её животе осталось бы шерсти, поспи на нём Гошка.

Расслабленно блуждающий взгляд Вари, без задержек проскользив по пианино несколько раз, всё-таки остановился на инструменте и Варе подумалось, что давненько она не играла. Причём - для себя, а не для кого-то там. А ведь получается, что она закончила музыкальную школу только для того, чтобы изредка "побренчать" к умилению гостей. Фигушки!

Она легко встала с дивана, подошла к книжному шкафу, в нижней части которого хранились нотные тетради, и присела там на корточках, перебирая слегка пожелтевшие большие "нотники". В конце концов она выбрала седьмую фортепьянную сонату Бетховена, вторую часть которой - largo e mesto - она могла сыграть без особого напряжения, за исключением небольшого фрагмента ближе к финалу. Поднявшись на ноги, она машинально одёрнула подол майки, который, задравшись на три позвонка выше резинки трусов, открыл обтянутые белой тканью ягодицы, и подошла к пианино.

Быстро выяснив, что пальцы помнят всё, что должны, Варя начала спокойно скармливать ноты податливым клавишам. Медленная и печальная мелодия вливалась в воздух и, будто вдыхаемая вместе с ним, очищала мозг Вари от, не таких уж многочисленных, честно говоря, мыслей. А вот в её растопленное жарой до неопределённости настроение она привнесла конкретику. И это была грусть.

Когда Варя начала играть, Гошка, проснувшись, поднял голову и посмотрел на хозяйку. Вскоре, словно поняв, что негромкая мелодия ему ничем не грозит, он положил голову обратно на лапы, закрыл глаза, и лишь изредка подёргивал ушами на особенно звонких нотах.

Это была довольно длинная пьеса, и Варя не доиграла до того места, где следовало проявить большую расторопность. Минут через восемь она обнаружила, что по её щекам текут редкие слёзы. Здрасьте вам! Этого она уж точно не хотела. И не надо говорить, что она подсознательно выбрала такую мелодию, чтобы.... Она действительно хотела просто поиграть, не особо напрягаясь.

Перестав играть, она положила ладони на свои голые бёдра и сделала несколько поглаживающих движений. Потом, словно опомнившись, она стёрла слёзы со щёк, а намокшие от этого ладони снова прижала к своим очень тёплым ногам. Появившаяся при этом мысль снова вызвала слёзы.

Ну, да, так неосторожно она вспомнила Кирилла. Вернее, ей представилось его гипотетическое отношение к ней сегодняшней. Не вообще, а к тому, как она, например, выглядела в этой майке, сидя на корточках. Ей, почему-то, пришло это в голову, когда она, встав, одёрнула майку. Будто постфактумное осознание своей полуобнаженности, почти неосознанная мысль о том, как это могло увидеться со стороны, автоматически вызвала образ Кирилла, который являлся единственным "потребителем" (и это без всяких отрицательных оттенков!) её интимности. Он бы это всё оценил как надо! Другие, конечно, тоже могли бы "заценить". Но она скучала именно по его жадности к её... к ней целиком. Ведь чёрта с два он дал бы ей выбрать ноты, присядь она при нём в таком виде! А уж её ноги, какие они у неё теперь, он бы...

А его убийцу так и не нашли. Поначалу, Варя довольно часто звонила родителям Кирилла, узнать, нет ли новостей из полиции. Новостей не было. И чем больше проходило времени, тем напряжённей давались Варе эти звонки. К тому же, она понимала, что родителям Кирилла, скорее всего, её звонки - в тяжесть. В конце концов, она перестала им звонить, надеясь где-то в глубине, что они не решат, будто она забыла их сына. Ничего она не забыла! И это до сих пор причиняет ей боль. Кто бы мог подумать, что память так переплетена с ощущениями и желаниями. Она прекрасно помнила...

Так, стоп! Прекратить немедленно! Варя звонко хлопнула себя по ляжкам, постаравшись, чтобы было немножко больно. Господи, как глупо! И чего ей вдруг взбрендилось?! Можно подумать, что она затосковала по мужскому вниманию. По вниманию Кирилла (исключительно) она затосковала, и это, в конце концов, прорвалось. А то, что именно таким образом - ну так...

Осознав, чего это её так "повело", и тем несколько успокоившись, Варя быстро пошла в ванную, где умылась холодной водой. Это её окончательно успокоило. Ну, процентов этак на девяносто семь. Оставшиеся проценты её самоощущения, практически всегда, занимал осадок грусти.

Когда она вышла из ванной, в прихожей, её поджидал Гошка, чтобы тут же начать тереться об её ноги, забавно выворачивая шею, что потереться об её ступни ушами. Его просто необходимо было погладить, иначе он просто не дал бы ей пройти и трёх шагов без того, чтобы или наступить на него, или об него же запнуться. А после вызванного этим обиженного мяуканья его все равно пришлось бы гладить.

Увидев, что хозяйка опускается на корточки, и прекрасно зная, что это сулит ласку, Гошка растянулся на боку во весь рост, вытянув лапы в разные стороны и из-за этого стал казаться намного больше.

* * *

Недавно она узнала значение своего имени. Госпожа. Именно так! Как точно! Недаром она чувствовала себя именно так. Прежде всего, госпожой над самой собой. Она была абсолютной хозяйкой своей судьбы. А разве не таким людям дано быть НАД остальными? Господствовать не открыто, как "светская власть", но тайно, а стало быть эффективней.

Мария действительно чувствовала в себе нехилую властность. И очень гордилась тем, как продуктивно управляется с этим чувством. Она не опускалась в гордыню, а была способна действовать максимально практично, опираясь на своё самоощущение. Еремей не мог на неё нарадоваться. Из секретаря она превратилась в его заместителя. Из-за её до звона обострённой способности различать "порочное" и "греховное", она была этаким "счетчиком Гейгера", который, не треском, но праведным гневом, указывал направление, в котором им надо действовать, чтобы "искоренить порок".

И её мучило знание ещё одного направления, в отношении которого она не знала, что делать. Её племянница. Девчонка росла и, якобы, взрослела к такому глупому умилению всех родственников, и к распирающему ужасу её "отставшей" тети. Только Мария понимала, что ещё немного - и девчонка пустится по грешным путям. Но как это предотвратить? Что тут можно сделать?

Только одна мысль приходила Марии в голову. И это была страшная мысль. Хотя.... Как можно отвратить мысли девчонки от секса, когда разумные увещевания уже бесполезны? Сделать сам сексуальный процесс невозможным. Говорят же, что изнасилованные женщины потом избегают секса. Правда, некоторые потом.... Но ведь можно просто изувечить гениталии и исключить возможность секса в принципе. Жестоко? Больно? Да. Но боль пройдёт. Изувеченное заживёт. А физическое отторжение греха перейдёт в нравственное.

Где-то очень глубоко Мария ужасалась этой мысли. Но её новая практичность мешала ей совершенно отторгнуть эту мысль. Её душевный баланс сохраняло понимание невозможности сделать подобную вещь. Ну кто это сделал бы? Она не знала, что один из их "братьев", Юрий - дистрофичного вида очкарик, - пришёл в их общество, стараясь преодолеть свою тягу к девочкам-подросткам. Он бы, наверное, согласился сделать такую вещь, чтобы хоть так добраться до желаемого, причём на основании благой цели. Но она не знала этого. Они в их обществе не каялись, не рассказывали друг другу о своей порочности, предпочитая обличать чужую.

Как же сладостно - обличать распущенность и греховность других! Как радостно - действовать, и не безрезультатно, против проявлений человеческой мерзости! Это так приятно - смотреть, как корчатся в огне глянцевые страницы польских эротических журналов, которые, понятно, покупают не ради чтения (сколько найдётся у нас знающих польский язык?). Особенно эти журнальчики с названиями типа "Лолитка", в которых молоденьких девушек лет восемнадцати-девятнадцати "стилизуют" под четырнадцатилетних. И не прикопаешься - они ведь, на самом деле, совершеннолетние. Лицемерные извращенцы!

Их общество, ведомое праведным гневом и Марией как воплощением этого гнева, разгромило два торговых лотка под тряпичными тентами, где продавали такую "продукцию". Они с остервенением рвали эти журналы (перед этим, зачем-то, обязательно вытаскивая их из целлофановой упаковки и перетряхивая их страницы в воздухе) и бросали в разведённый ими костёр. Обалдевшую от недоумённого страха полноватую продавщицу (а во втором случае - запитого вида немолодую бабёнку) они просто оттаскивали в сторону под присмотр Амелии Васильевны, которая, в силу своей полноты, не могла участвовать в активных действиях, но зато вся буквально пылала радостным ажиотажем.

В пылу "трудов праведных" никто не обратил внимания на то, как Юрий просматривал журнал со "стилизованными малолетками". Он снова ощущал то, от чего старался избавиться. Хотя "стилизация" заключалась лишь в том, что девушкам делали косички "а-ля школьница" - это срабатывало. И Юрий это ощущал, пожирая глазами молодые тела и молоденькие мордашки.

Но потом ему пришло в голову, что тут есть большая ошибка. Ошибка "производителей". Они ошиблись в том, что заставили моделей выбриться полностью, когда на самом деле.... Фальшивка! Обман! Эта мысль заставила его отбросить журнал в огонь с яростным отвращением. А вот это было замечено и поддержано одобрительными улыбками. И он с невообразимым пылом принялся рвать, топтать и жечь всё это...

Во второй раз они сожгли не только эротические журналы и "жёлтые" газеты, но и всё остальное, что продавалось в "палатке", а заодно и прилавок с тентом. Потом, правда, были небольшие проблемы с полицией, но это пустяки. Мария подала идею насчёт того, что надо сначала отслеживать "точки", где продаётся подобное безобразие, а потом, желательно ночью.... Но это с постоянными ларьками. А как быть с "лотками", которые куда-то убираются на ночь? Работать. Надо работать. Есть много дел.

* * *

Нужно было сразу убираться из этого чёртова города. А он расслабился. Нажрался и расслабился. Дурак! В тот же вечер его избили в хлам. Пять здоровых "скинхэдов" избивали его, как ему показалось, минут двадцать; а поскольку он довольно быстро свалился с ног, по большей части его пинали ногами, обутыми в здоровые ботинки.

Пиная, они что-то кричали про его ничтожество, про то, что таким как он "жить не полагается", и ещё много чего уничижительного, что, похоже, и давало им стимул бить посильней, и, одновременно с этим, как бы служило оправданием их действий. А в его затопленном ощущением боли мозгу булькала опасением мысль о том, что если они заберут его рюкзак, он снова останется ни с чем. Совсем недавнее приятное ощущение собственной состоятельности кануло в захлёстывающих потоках боли.

Но всё его осталось с ним. А он остался лежать на асфальте, ощущая противный вкус крови во рту и боль при малейшей попытке пошевелиться или глубоко вздохнуть. Он бы с удовольствием так бы и остался лежать, если бы не опасение, что его может заметить полиция. Попадать в полицию не хотелось.

Он с трудом поднялся на четвереньки, подполз к стене ближайшего дома, опираясь о неё ладонями, кое-как встал на ноги и попытался оглядеться вокруг. У него тут же закружилась голова и его рывком стошнило, так что он еле успел нагнуться, что стоило ему неслабой боли, чтобы не облевать самого себя.

Рвота - омерзительный процесс, но нередко он приносит облегчение. Нельзя сказать, что вкус рвоты приятней вкуса крови, или наоборот, но смена ощущений вернула ему чувство реальности. Он, на этот раз без особых последствий для себя, огляделся в поисках направления, в котором ему стоило "уходить". Именно так. Сейчас ему было важно не идти куда-то, а уйти отсюда.

Он обнаружил, что стоит у стены "хрущёвки", и, судя по всему, все ближайшие кварталы на этой стороне улицы состояли из них. Тут ему делать нечего. А вот на другой стороне неширокой улицы стояли двухэтажные облезлые дома, за которыми, вдали, торчали заводские трубы. Вот это было "его направление". В подобных районах, обычно, есть, где укрыться.

На этот раз машинальное переставление ног было непривычно неуклюжим и болезненным. Он медленно перешёл дорогу, к счастью она была пуста, и вошёл в первый попавшийся двор. Он довольно долго ковылял по этим захламлённым дворам, обрамленным облупившимися стенами с явно прогнившими окнами, обходя развалившиеся песочницы и ржавые качели, иногда занятые чумазыми детьми, которые, даже будучи, иногда, одетыми в по-современному яркие вещи, казались какими-то.... Впрочем, всё это бесследно скользило по поверхности его разума, поскольку всё его сознание, какое оставалось в силе, было занято лишь тем, чтобы найти убежище.

Но в этих дворах не нашлось ничего подходящего, где бы он мог укрыться и отлежаться. Ему необходимо было отлежаться. Но дома с обитаемыми пустырями дворов закончились, и начались необитаемые пустыри "промзоны", с заросшими высокой травой ржавыми заборами, из-за которых виднелись верхние, как правило всего лишь вторые, этажи и крыши каких-то цехов. Очень хотелось забраться в эту высокую траву и улечься, в буквальном смысле, под забором.

Но вскоре ему повезло - он заметил пролом в заборе, открывавший путь к явно заброшенному двухэтажному зданию цеха. Запинаясь и путаясь в траве, он добрался до здания, не стыдясь кряхтеть и стонать, перелез вовнутрь через огромный проём бывшего окна (или как оно там называется? Честно говоря - плевать!), и оказался... Приют! Вот он!

Облегчённо вздохнуть помешала боль в груди, и она же напомнила о насущном. Всё, что ему сейчас было нужно - самый дальний угол. Добравшись туда, обходя крупный хлам и запинаясь об мелкий, он, морщась, снял с плеч рюкзак и бросил его на пол. Затем он опустился на колени, подтолкнул рюкзак к стене и лёг на спину, положив голову на рюкзак. Теперь он мог расслабиться.

Но что-то мешало этому. Что-то было не так. Вскоре он понял, что проблема где-то в области шеи. Он вытащил рюкзак из-под головы и осторожно опустил затылок на бетон пола. Так было намного лучше. Так хорошо, что он почти мгновенно "отключился", успев только положить рюкзак между стеной и собой, вцепившись левой рукой в одну из лямок.

Во сне он был дома. Вернее - он был рядом с Машей. Он мог быть совсем близко к ней. Так близко, что слышал как при движении шуршит ткань её одежды. Как там называются эти штанишки, еле доходящие до икр? Не важно! Важно, что она в них замечательно смотрится. И эта слегка помятая футболка делала её такой домашней.

Он наблюдал, как она стирает; не обращая внимания на то, что именно она стирает, он неотрывно смотрел на её покрытые пеной руки, ощущая на удивление приятный запах стирального порошка. Потом он смотрел, как она готовит обед, с удовольствием вдыхая запах жареной капусты. Тут кусочек лука выпал на плиту и начал подгорать, добавляя остроты к мягкому запаху капусты.

Потом Маша пошла мыться, а он остался за закрытой дверью ванной, хотя, как он чувствовал, мог бы и оказаться в ванной и видеть.... Но он не хотел такого рода, односторонней, интимности. Маша вышла из ванной в оранжевом махровом халате и с зелёным полотенцем на волосах. Она прошла мимо него и от неё повеяло запахом чистоты с лёгким призапахом шампуня. Вот только, когда она ступала босыми ногами по паласу, почему-то раздавалось шарканье подошв по асфальту.

Он очнулся и сразу понял, что рядом кто-то есть. Его зрение довольно быстро сфокусировалось, и смутная тень перешла сначала в человеческий силуэт на фоне оконного проёма, а потом окончательно сформировалась в человека. Это была худощавая девушка, одетая в довольно грязные штаны и явно заношенную синюю ветровку. Короткие рыжие волосы обрамляли симпатичное, но какое-то опустошенное лицо.

Увидев, что он очнулся, она сказала со слабой усмешкой:

"Привет, пришелец".

"Привет", - хрипло выдавил он из себя.

Он попытался привстать, но это разбудило, будто чуть-чуть проспавшую, боль, которая резко "опомнилась" во всю свою мочь. Невольно поморщившись, он вернул своё тело как было и закрыл глаза. Осмотрев его без особого выражения, девушка спросила:

"Кто тебя так? Скины?".

"Да", - ответил он, не открывая глаз.

Девушка подошла поближе на несколько шагов и присела на корточки.

"Тебя как зовут, если не секрет?".

"Иван", - ответил он без малейшей заминки, не испытав никакого позыва назвать своё настоящее имя.

"А меня - Даша, - сказала девушка, глядя на него как на что-то, просто лежащее перед ней. - Только давай без банальностей, типа "очень приятно". Это ещё неизвестно".

"Договорились. Без банальностей", - тихо прохрипел он.

"Пить хочешь?".

"Да", - ответил он, мгновенно поняв, что ему чертовски хочется пить.

Даша отошла к внешней стене и вернулась с литровой пластиковой бутылкой, облепленной остатками синей этикетки. За это время он, морщась, приподнялся и привалился спиной к стене. Подавая ему бутылку, Даша сказала, усмехнувшись:

"Это не минералка, не надейся".

"Не люблю минералку", - ответил он (и это была чистая правда), отвинчивая пробку и припадая к измятой резьбе горлышка.

Напившись до ощущения некоторой тяжести в желудке, он отнял бутылку от губ и глубоко вдохнул воздух с такой же желанной необходимостью, с какой вливал в себя воду. Отдышавшись, он завинтил крышку и протянул бутылку Даше.

"Спасибо".

Даша слабо махнула ладонью:

"Оставь себе".

Поставив бутылку к стене, он спросил:

"Это твоё место...?", - он замялся, не сумев выбрать подходящее определение.

Даша искренне улыбнулась:

"Да. На данный момент это моё место... обитания. В отличии от зимы, летом здесь мало кто "квартирует". Ведь, как говорится, "летом каждый кустик пустит". Правда, иногда, сюда забредают наркоманы, - она пнула один из множества валяющихся на полу шприцов, - но это не надолго и без особых проблем. Они на второй этаж не лезут, а я там... обитаю. Так что можешь пожить здесь. Только с одним условием - никакого секса. Не предлагать, и даже не намекать".

"Договорились"

Слегка удивившись, с какой лёгкостью было принято её условие - не последовало даже ехидного вопроса типа "А чего так?", - Даша взглянула на нового знакомого с некоторым подозрением. Поняв её сомнение, он улыбнулся, постаравшись, чтобы получилось как можно искренне.

"Нет, серьёзно. Обещаю не приставать".

Видимо, человеку просто необходима определённость. И ему обязательно надо знать "Почему". Так спокойней. Наверное поэтому, с лёгким смущением, Даша спросила:

"Ты - гей?".

Он улыбнулся и отрицательно покачал головой:

"Честно говоря - нет. Но, если тебе так будет спокойней, можешь считать меня конченным импотентом. Приставать не буду. Клянусь!".

На лице Даши проявилось облегчение, но некоторое сомнение всё ещё слышалось в её голосе, когда она произнесла:

"Странный ты".

"Не то слово", - ответил он с кривой усмешкой, и, как ни странно, эти слова окончательно успокоили Дашу.

- - - -

Через несколько дней их "совместного проживания", когда боль от побоев практически прошла и он мог свободно двигаться, они вместе прошлись по округе - не понятно чего ради, честно говоря - и вышли на приятный запах шашлыков. Мангал стоял практически у самой дороги ведущей из города и за ним "орудовал" толстый кавказец в некогда белом халате. Они с удовольствием съели по два шашлыка, запивая их тепловатым пивом.

Он уже давно понял, что Даша постоянно недоедает, так что, без малейшего подмыслия, спокойно потратил свои деньги на то, чтобы не только самому сытно поесть. Это, конечно, произвело на неё впечатление, как-то обернувшееся потом, когда она поняла, что он не старался произвести на неё впечатление.

Когда вечером они сидели в своём "прибежище" слегка разморённые чувством сытости и лёгкого опьянения, Даша неожиданно спросила:

"Ты убивал когда-нибудь людей? Только честно".

Очень слабо удивившись и ничуть не напрягшись, он ответил:

"Да. Убил двоих".

"Как?".

"Одного столкнул с лестницы. Он пьяный был, свалился и сломал шею. Повезло - добивать не пришлось".

"А за что ты его?".

"Было за что".

"А второго?".

"Вторую. Задушил подушкою. Спали в одном подвале".

Он ожидал, что Даша начнёт докапываться до причин, но вместо этого она спросила:

"А ты мог бы меня убить?".

Он взглянул на неё со смешанным выражением удивления и непонимания:

"Одурела что ли?! С чего мне тебя убивать?".

Она взглянула на него с явной печалью:

"Я не хочу жить. Реально не хочу. А покончить с собой у меня прыти не хватает. А ещё я боли боюсь. Очень".

"Ты думаешь, я смогу убить тебя без боли?".

"Да. Во сне. Даже если я что-то почувствую в последний момент - это не страшно. Так - не страшно".

Он покачал головой:

"Дура! С чего ты взяла, что я вообще смогу это сделать?".

Даша неожиданно навалилась на него вплотную, слегка придавив его к стене, и он ощутил её очень тёплое дыхание на своём лице.

"Пожалуйста, Ванечка, умоляю! - Ему приходилось вдыхать эти тёплые слова, и некуда было деться от её жалобного взгляда. - Я не хочу жить. Вообще. Не хочу!".

"Почему?", - спросил он немного сдавленным голосом, поскольку Даша продолжала наваливаться но него.

"Незачем. Смысла нет. Никакого. Мне почти двадцать, школу я не закончила; для таких как я дорога одна - в проститутки, а этого я не могу. Мой отчим насиловал меня с двенадцати лет, именно поэтому в четырнадцать я сбежала из дома".

"А матери не говорила?".

"Говорила. Но она не верила. И злилась. Утверждала, что ревную и поэтому наговариваю на отчима. Прям как в сраном кино!".

"Но ведь можно было к врачу сходить. К гинекологу".

"К гинекологу меня должна была отвести мать. А она этого не хотела. Ей было плевать. Я ведь забеременеть не могла. А остальное - пофиг. Мать родная! Никому я... Убей меня, сделай милость!".

Он высвободил свою руку зажатую между их телами и осторожно прижал ладонь к Дашиной щеке.

"Я не смогу. Прости".

"Но почему?! - воскликнула она, слабо ткнув кулаком в его плечо. - Я же не прошу сделать это прямо сейчас. Через какое-то время, когда я буду спать.... Пожалуйста!".

У неё бы такой искренне умоляющий взгляд, что было очевидно - она действительно этого хочет. Через несколько мгновений на её лице проступила тревога.

"Только не бросай меня! Слышишь? Не оставляй меня... живой. Не будь козлом! А?".

Последнее было произнесено таким детским тоном, что впору было слёзно улыбнуться. Неожиданно для себя, он притянул её голову ещё ближе и прижался своими сжатыми губами к её полураскрытым губам в этаком детском поцелуе. На её лице появилось удивление, но она не сделала не слабейшей попытки оторваться.

Это длилось несколько минут. Вообще-то, у них обоих это был первый поцелуй. Который так и остался "детским". Потом Даша отвалилась от него, расслабленно прильнула спиной к стене и чуть криво усмехнулась:

"Какие же мы с тобой... уроды!".

"Да уж!", - так же криво ухмыльнулся он в ответ.

"Ты что, тоже... девственник?", - Она чуть скосила слабо заинтересованный в его сторону.

"Ага", - ответил он без всякого выражения.

"А что так, можно узнать?".

"Что типа безответной любви, - слабо усмехнулся он. - Безответной и бесперспективной. Но единственной, имеющей хоть какой-то смысл. Всякая другая была бы бессмысленной".

"Это почему?".

"Той, кого я люблю, секс не нужен, и я тоже, а другим секса я дать не могу, да и не хочу, поскольку... практически нечем, в общем. Вот такое уродство по полной программе".

Даша закрыла глаза и глубоко вздохнула. Через некоторое время, не открывая глаза, она тихо спросила:

"Ты убьёшь меня?".

"Не знаю", - ответил он, тоже закрыв глаза.

Через пару дней он долго смотрел на неё спящую. В тот день она явно специально напилась разбавленного спирта, купленного у одной бабы из частного сектора. Она ничего не говорила, но и так было всё понятно. Она хотела "отключиться", и хотела, чтобы он "выключил" её окончательно.

Он смотрел на её довольно симпатичное спокойное лицо. Странно, но даже во сне оно сохраняло лёгкую печать алкогольного опьянения. Но это его не портило. Он смотрел на её маленькие блеклые губы, ощущение которых ему запомнились, похоже, на всю жизнь. Он смотрел на её лицо и размышлял.

А почему бы и не убить её? Она ведь искренне, он в этом уверен, просила об этом. Ну, если ей так хочется? Почему нет? К тому же, он точно знал, угрызения совести его мучить не будут. Правда, если он уйдёт, не выполнив её просьбу, ему также будет наплевать на то, что и как она будет о нём думать. Оказывается, выбирать трудно и тогда, когда результат выбора не имеет значения.

Он взял свой рюкзак обеими руками, прикидывая, как удобней прижать его к Дашиному лицу и размышляя о том, как долго придётся её душить.

- - - - -

Он уходил из этого чёртова города, так и держа рюкзак обеими руками. Только оказавшись в чистом поле под летним звёздным небом, он закинул рюкзак за плечи, глубоко вздохнул и пошёл быстрей. Ему было легко и спокойно. И плевать, что эта дура с мягкими губами будет думать о нём, проснувшись с жутким похмельем. Не его проблемы. Ведь если она и будет проклинать, так это какого-то "Ваньку-урода". А кто это такой? Он? Разве? Сомнительно.

Он был человеком без имени, который снова шёл ниоткуда в никуда. Правда, было направление. Южное. Он решил идти туда, где зимы помягче. Да и вообще...

* * *

Эвелину похитили. Святослав просто обезумел. Он и не знал, что способен пролить столько слёз. Он рыдал, подвывая, закрывая рот обеими ладонями. Его наполняли отчаяние и ужас. Ведь все знали, что делают с похищенными девочками всякие уроды и извращенцы. Представить, что его маленькую сестрёнку.... ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!

И не было никакой надежды. Одна девчонка видела в окно, как "какой-то дядька" схватил Эвелину и затащил в машину синего цвета. Маленькая девчонка, конечно, не могла назвать марку машины, или, тем более, её номер. Всё было очевидно. Но как такое могло случиться? И почему с ней? Она ведь такая умница.

В тот вечер их мать снова бухала с соседями - причём было очевидно, что всё будет "по-чёрному", - так что Эвелина ушла из дома, не желая терпеть пьяный дебош. Святослав обвинил мать, что это она виновата в том, что случилось с Эвелиной. В ответ Ольга набросилась на него, возмущённо, до визга, вопрошая, а где, собственно, был он, и почему не следил за сестрой. Она быстро увидела в этом возможность переложить всю вину с себя на сына, так что повторяла этот вопрос не единожды, каждый раз добавляя возмущения и гнева, который с каждым разом становился всё более праведным. А действительно, где он, сукин сын, был, когда его сестру...?!

А что он мог ответить? Что в это время он убивал свою четвёртую жертву "по выбору"? Ну да. На этот раз он решил, что жить не стоит немолодой проститутке, которая окинула его презрительным взглядом, когда он проходил мимо неё. А какого хрена она возомнила, что имеет право презирать его?! Чем она лучше его?

Он вернулся к ней и, несмотря на её презрительную улыбку, сговорился с ней о минете, посулив, и даже показав, а то она выразила недоверие, триста рублей. Они отошли от дороги к заброшенному частному дому, и там он заставил её "поработать" от души. Когда он понял, что вот-вот "кончит", он схватил её голову и притянул к себе, заставив её буквально подавиться его членом. Но не насмерть. Насмерть было позже. Когда он позволил ей наконец освободиться от его члена, и она, харкаясь и прерывисто дыша, начала орать на него, он спокойно застегнул брюки, а затем повалил эту орущую и пытающуюся сопротивляться бабу на взбученный деревянный пол и легко задушил.

После этого ему стало легко. Легко и приятно. Как-никак, он получил двойное удовольствие. Хорошо! Было. Теперь, когда он знал, что в это время произошло с Эвелиной.... Он проклинал себя. Искренне и неистово. Себя - убийцу вредной бабы, двух бомжей, алкоголички из соседнего дома, которая однажды пыталась "сдать" свою девятилетнюю дочь как проститутку за двести рублей, и настоящей проститутки, которая.... Неужели это наказание за его убийства?! Его наказали тем, что отняли единственного человека на этом свете, который искренне его любил? "Очень-очень" любил. Но даже он, реально будучи идиотом, понимал, что никакое это не наказание. Это - его беда. И он в этом виноват.

Время шло, отягощая ощущение горя чувством привыкаемости. Никаких новостей от милиции не поступало. Становилось всё очевиднее, что произошло худшее и надеяться не на что. Ольга ушла в пикейный запой, подвигаемый "законным" основанием - "с горя". Она окончательно сложила с себя вину, переложив её всю, и ещё добавив от себя, на Святослава. Это дало ей возможность жить дальше практически с чистой совестью.

Святослав ушёл из дома. Его не заботило, как он будет жить теперь, поскольку он то ли решил, то ли просто чувствовал, что жить он не будет. Для него это было очевидно. А зачем, собственно? Ведь только его сестрёнка... ЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!

И его уже не заботили непонятные образы, которые заполоняли его мозг. Теперь он даже был бы рад сойти с ума. Ведь это было бы облегчением. Правда? Точного ответа он не знал. Впрочем, он никогда не знал точных ответов. Ведь он практически никогда не задавался вопросами. Реальными вопросами. Он всегда руководствовался своими ощущениями. Ведь это единственное, в чём он мог быть уверен. На всё остальное у него просто не хватало ума.

В тот день он зашёл в аптеку, чтобы просто взглянуть на Татьяну. Но её там не оказалось; за прилавком стояла молодая, но не как Татьяна, женщина, которая взглянула на него мельком и вернулась к что-то спрашивающей у неё старухе. Не судьба. Как назло!

Потом он не спеша шёл по знакомым улицам своего района, по большей части, глядя под ноги, и старательно избегая, чтобы в поле его зрения попадали девчонки, которых, как нарочно, летом на улице очень много. Группами, "стайками", и поодиночке. Ему хотелось кричать, чтобы они все разбегались по домам, или, хотя бы, по дворам. Он отчаянно старался не смотреть на них, но в его боковое зрение то и дело попадали их тонкие ножки с цыплячьими коленками. Как у Эвелины.

Он зашёл в магазин и купил бутылку водки. Зайдя за какой-то гараж, он выпил почти всю бутылку, предварительно мысленно попросив прощение у Эвелины. Ей очень не нравилось, когда он пил.

Потом он курил. Потом шёл. Какое-то время сидел. Шёл. Сел и задремал. Курил. Сидел и немного приходил в себя. Шёл. Уже более уверенно. Даже смог идти и курить одновременно.

В конце концов, он оказался на мосту. Поскольку мост был узкий - по одной полосе в каждую сторону, которые разделяла одна трамвайная линяя - и к тому же старый до ветхости, машины двигались по нему очень медленно. Пешеходная дорожка тоже была очень узкой, так что когда Святослав остановился на середине моста, стало понятно, что долго ему здесь не постоять: проходящие мимо люди были вынуждены, обходя его, с явным раздражением, соприкасаться с ним плечами, а то и ногами. Ему это тоже было не нужно.

Некоторое время он смотрел на правый берег, где раскинулся город с высокими домами разной этажности, что смотрелось довольно симпатично, хотя и необъяснимо - почему. Потом он прошёлся взглядом по длинной набережной, по выложенному большими плитами крутому спуску от набережной к пляжу, к деревьям "Горсада", над которыми выпячивались колесо обозрения и верхушка ещё какого-то аттракциона. Святослава резанула мысль, что Эвелина так и не побывала...

Он не стал смотреть в сторону "своего" берега, и опустил взгляд к воде. Жаркая погода стояла уже довольно долго, так что река заметно обмелела. Кое-где из воды даже выступали островки дна. Мельком взглянув, нет ли поблизости людей и не сможет ли кто ему помешать, Святослав быстро перевалился на животе через парапет и полетел вниз головой к мерцающей на солнце воде.

В "Службу спасения" позвонили сразу несколько человек, которые это видели. Через полчаса тело вытащили на берег и констатировали смерть.

* * *

Возможно ли раздвоение личности при отсутствии личности как таковой? И какой смысл в шизоидном, по сути, поведении, если это поведение ни для кого не имеет никакого значения? Но Аркадий старательно культивировал в себе те признаки, которые, по его мнению, соответствовали двум его "ипостасям".

Он перестал пользоваться такси, и ездил между своими домами-жизнями на "маршрутках". Общественный транспорт - это такая "выжимка" общечеловеческих отношений. Его там нередко толкали, и не очень часто даже извинялись. И то и то делалось походя, машинально, и лицемерно.

Лицемерность для Аркадия была в извинениях. Он с ранней юности терпеть не мог этот, как он считал, паршивый "ритуал". Ну, судите сами - один человек гадит другому, потом извиняется, и это даёт ему возможность чувствовать себя "с очищенной совестью"; он ведь извинился! При этом обгаженный практически обязан "извинить извиняющегося". И что в итоге? Один отваливает с ощущение чистой совести, а другой остаётся мало что обгаженным, так ещё и обязанным. Обязанным "спустить" обидчику в силу неких традиций. Ведь так принято! Омерзительно!

А в транспорте к этому добавляется ещё и лицемерная категория "соблюдение приличий". Тебя мимоходно толкнули, или наступили на ногу, мимоходно извинились, и ты, опять-таки, должен как-то выразить то, что должно послужить "облегчению совести провинившегося", которая, на самом деле, даже не дёрнулась во сне. И отвечать приходится однообразно - что-нибудь типа "Ничего страшного", "Пустяки". А попробуйте разнообразить и ответить, например, "Да в любое время! Всегда пожалуйста!". Представляете реакцию? Как минимум - недоумение. И ты же окажешься крайним. Ведь перед тобой нормально извинились! Чего выпендриваешься?!

Единственный плюс общественного транспорта для Аркадия заключался в том, что его персональный ад не тянулся за ним в салон автобуса. Он оставлял его на время поездки, словно не желая вмешиваться в людскую толчею. Время поездок можно было считать временем облегчения. Так что даже соблюдение общепринятых лицемерных условностей можно было и не считать неудобством. В конце концов, лучше быть неосторожно задетым приятно пахнущей девушкой, чем...

Ад всегда поджидал его, так сказать, на месте. Стоило закрыть двери, не важно какой, квартиры.... Круги ада, чёткое распределение, упорядоченность - это всё продукт средневековой храмовой живописи да ренессансной поэтичности Данте. Кажется, картины Брейгеля-старшего гораздо ближе к истине. Только убрать множество мелких людишек, и остаёшься один, такой же, почти карикатурно, мелкий в пустоте поносного цвета. Хоть бы какие черти появлялись для забавы! Ни черта подобного! Только пустота, и в ней человек, которому нечем защититься от этого всёпожирающего вакуума. Нет, его вакуум не пожирает. Ведь он тоже пустой. В этом и есть весь ад - пустота в пустоте. Ни поглотить друг друга, ни отделиться друг от друга.

Знаете, что в этом самое паршивое? Разум. Вот бы что потерять! Блажен не сознающий! Но Аркадий сознавал. А что может быть отвратительней, чем здраво сознавать безумные по сути вещи? Могут сказать, что так не долго и с ума сойти. Однако, долго. Омерзительно долго. Вот не "сходится", и всё тут! Чёрт-те что творится, а чертей не погоняешь. Остаётся только "дуру гнать", наверное.

Но даже для того, чтобы "гнать дуру" нужно иметь намеренье, даже для этого должен быть стимул. Но ничего не было. Глупости не делаются по задумке, лишь бы что-нибудь сделать, когда делать нечего. И единственное, что ему было делать - это переезжать с одного места на другое, не пытаясь найти в этом хоть какой-то смысл.

Этот очередной день летнего пекла заканчивался иначе, чем его трудно считаемые в своей тягостной длительности предшественники - в воздухе дыхнулось обещанием свежести. Аркадий почувствовал это, выйдя на балкон, и тут же решил ехать на "Пасеку". Собираясь, он испытывал желание, чтобы по его приезде туда пошёл дождь.

Но дождя не было - небо крайне нехотя затягивалось светло-фиолетовой плёнкой, которая, почему-то, радовала глаз, хотя и вселяла лёгкие сомнения насчёт её "дождливости". На этот раз Аркадий проехал на две остановки дальше, чем ему было нужно, решив прогуляться по району, так сказать, "познакомиться" с улицами, окружающими место "проведения" части его жизни.

Он не спеша шёл по не очень широким улицам с довольно узкими тротуарами, держась ближе к панельным стенам домов, проходя под выпирающими прямоугольниками балконов, его взгляд бесцельно скользил по окружающему, не избегая, как обычно, людей. Повернув на улицу, которая, по его прикидкам, вела к его дому, он наткнулся на небольшое летнее кафе, за столиками которого ему внезапно очень захотелось посидеть.

Вскоре после того как он сел за свободный столик, к нему подошла девушка в симпатичной "униформе" и с улыбкой, в которой не было ничего "дежурного", спросила, что он будет заказывать. Чёрт возьми, а ведь ему сразу, и как-то внятно, понравилась эта девчонка! Надо же! Давненько он не испытывал такого живого. Надо сказать, что девушка не была красива, но при этом была как-то симпатична. Правда, на взгляд Аркадия, у неё не хватало размера груди по отношению к остальному телу, но.... Какое значение имеет его взгляд?! В конце концов, она понравилась ему не на уровне "мне бы с ней...", а... "просто так", как говорилось в старом мультике.

Он заказал кружку светлого пива и чипсы с ароматом сметаны и зелени. Вскоре получив заказанное, он принялся с некоторым напряжением пить пиво, торопливо закусывая его послевкусие чипсами. В довольно длительные периоды между "пригублениями" он вяло оглядывался вокруг, бесцельно пялясь на людей, так сказать, на законных основаниях (а что ещё делать, сидя за кружкой пива в одиночестве?!).

Но чаще всего его взгляд норовил "прихлынуть" к девушке, которая его... "обслужила"? Мерзкое определение! Есть в нём что-то "проститутное". Она просто приняла и исполнила его заказ. Как и заказы остальных. И почему-то было приятно смотреть на то, как она сноровисто двигается между столиками, буквально зримо, явно машинально, складно управляясь со своим телом. Просто загляденье!

И он загляделся. Так что он довольно неожиданно для себя обнаружил, что, оказывается, опьянел. Его не "развезло", но заметно, и приятно, расслабило. Прикольно! Ему даже потребовалось приложить некоторое усилие, чтобы не выпустить на губы глупую довольную улыбку. Хорошо! Но это сидеть хорошо. А тебе ещё до дома топать, хромоногий ты наш! И трезвая часть сознания была права, хоть и неприятна.

Подождав, когда именно та девушка окажется недалеко от него, он подозвал её к себе. Когда она подошла к его столику, он спросил:

"Извините, можно узнать ваше имя?".

"Варя", - ответила девушка.

"Славно! "Барбара, Барбара, Барбара!", - попытался он изобразить французский акцент, после чего слабо махнул рукой и, криво улыбнувшись, сказал: - Извини. Пьяный выпендрёж, знаешь ли! Я хотел спросить, не подаётся ли у вас что-нибудь такое, что может потянуть на ужин?".

Варя ответила "Конечно" и предложила несколько вариантов, из которых он выбрал бифштекс с жареной картошкой. На вопрос "Ещё пива?" он ответил отрицательно. Ему и так было хорошо. И, кажется, роль пива здесь не была ведущей.

Пока он ел, небо окончательно затянулось темнеющей, из-за того, что заходило солнце, пеленой, за которой подтягивались уже настоящие тучи. Начал дуть приятно свежий, пропитанный влажностью, ветерок. В воздухе витало облегчение. И, кажется, ни у кого не было стремления побыстрее оказаться дома, чтобы, не дай Бог, не промокнуть под дождём.

А у Аркадия желание было вообще диаметрально противоположным. Он был готов просидеть здесь большую часть ночи, даже если будет ливень. Ведь он знал, что ждёт его "дома". И ещё он знал, что отсюда пора уходить. Там, где тебе хорошо, можно только "побывать". Но нельзя оставаться. Вот почему всё так подло устроено?! Он точно знал, что, по крайней мере у него, устроено именно так.

Расплачиваясь, он протянул Варе двухтысячную купюру. Взяв её, Варя полезла в карман фартука, явно намериваясь отсчитать сдачу. Аркадий тронул пальцами верх её ладони и отрицательно покачал головой.

"Пожалуйста, не надо".

Варя посмотрела на него с выражением, в котором уверенность не очень удачно боролась с удивлением.

"Что вы! Это слишком много для чаевых! Я...".

"Прошу тебя, не надо, - успокаивающим тоном произнёс Аркадий. - Поверь, я так бессмысленно богат, что.... Можешь не верить, но мне было чертовски приятно повстречать тебя сегодня. Спасибо за вечер".

Сказав это, он отвёл взгляд от Вариного слегка удивлённого лица на свою трость. И тут ему пришло в голову, что он, так стараясь соответствовать "имиджу" простого жителя простого района, облажался в элементарном. Ну, разве может такой "простачёк" пользоваться тростью, которая явно стоит немалых денег. Явная лажечка! Надо срочно купить простую трость.

Он уходил от кафе не оглядываясь (хотя он практически никогда не оглядывался), но на этот раз позади него оставался кто-то, кто, в принципе, мог смотреть, или хотя бы мельком взглянуть, ему вслед. Можете надменно смеяться, но в этом что-то было. Или это "что-то" было в девушке? А может у него просто крыша едет? Да какая разница?!

Всё это явственно уходило, когда он подходил к своему дому. Вся приятность этого вечера улетучилась через полчаса, когда он бессмысленно пялился в блеклый экран телевизора, ощущая, как его обволакивает муть его персонального бытия. Оставь надежду всякий и всякую! Вот это - твоё! Всё остальное....

Он специально не высказывал про себя намеренья регулярно заходить в это летнее кафе. Ага, и чтобы его... ладно, обслуживала исключительно эта симпатичная девушка! Не гони шизу! Он прекрасно знал, что выходит из всех его намерений. Ему нужна цель? Вот она - купить подходящую ему здешнему трость. Мелочь? А разве мелочь - это не его калибр.

* * *

Жара этого лета всё-таки заставила Виктора избавиться от бороды и усов. В конце концов, лень имеет смысл только до тех пор, пока за неё не требуется слишком много платить. Сейчас "меньшим из зол" стало ежедневное бритьё, дающее ощущение облегчения, нежели безделье, "отягощающее" лицо волосяным покровом.

А поскольку после той "аварии" его пересадили на "Вольво", партию которых их таксопарк, видимо преуспевая, закупил незадолго до того, коллеги подтрунивали над Виктором, говоря, что именно новая машина заставила его "привести себя в порядок". Если бы это было так просто - привести себя в порядок! Но для Виктора было очевидно, что он не мог "быть в порядке". К несчастью, он слишком много видел и понимал.

А ещё он удивлялся и злился от того, что большинство не видит очевидных вещей; не понимает их вовсе, или понимает и принимает в совершенно искажённом виде. Взять хотя бы всеми призываемую "толерантность". Почему никто не понимает, что это, на самом деле, - жуткое лицемерие?! Почему-то предполагается, что "проявление толерантности" достойно уважения. Это почему, скажите на милость?! Ведь что бы там не говорили, но толерантность - это всего лишь терпимость. А теперь объясните дураку - чего такого приходиться "терпеть" какому-нибудь жлобу при виде, скажем, негра или кавказца, и за что его уважать, если он, например, не плюнул при виде "азера"? За то, что ему хотелось харкнуть в "лицо кавказкой национальности", а он "стерпел"? Честь ему и хвала? Он ведь такой "толерантный"!

Но есть и другие. Эти не лицемерны, но не менее, а то и более, паскудны. Однажды Виктор оказался в компании, где один мужик просто "исходил на" антисемитизм. Виктор, которому бабушку заменила замечательная еврейская женщина, терпеть не мог антисемитов. Он даже перефразировал для себя известную фразу Масяни: "Ты кто? Антисемит? Да пошёл ты в жопу, антисемит!".

Самое мерзкое было в том, что этого козла слушали. Или по крайней мере никто не пытался его заткнуть. И не имеет значения, какая часть людей была с ним согласна, а какая просто не хотела связываться. Но Виктор не собирался это терпеть, и поэтому с силой спросил:

"Что ты имеешь против евреев, недоумок?".

Возмущённый взгляд мужика, мгновенно вспыхнув, довольно быстро охладился, когда он увидел, какой здоровяк так с ним невежлив. Быстро решив, что при таком раскладе не стоит лезть на рожон, он старательно спокойно сказал:

"Гадкая нация".

"Идиот! - пробасил Виктор. - Не бывает "гадких" наций! А евреи - это вообще больше чем нация. Это - цивилизация. Между прочим, одна из древнейших. Ровесница Египетских фараонов. Что сейчас осталось от культуры Египетских фараонов?".

"Зато евреи повсюду! - оживился мужик, узрев зацепку для своих доводов. - Что не музыкант - еврей! Что не врач - еврей!".

"А кто виноват, что у тебя не хватило ни таланта ни ума, чтобы стать музыкантом или врачом?", - с усмешкой спросил Виктор.

Не найдя, что ответить, мужик, прищурившись, спросил со смесью подозрения и презрения:

"Слушай, ты что, еврей что ли?!".

"Да, еврей, - спокойно ответил Виктор. - С охренительной родословной от самого Авраама. Вот это корни, мать твою! Ни чета тебе, мокрица "великоросская"!".

Сказав это, Виктор про себя печально усмехнулся, поскольку о своих предках знал чертовски мало и недалеко. Да и откуда знать? Не из дворян ведь, чтобы в летописях да табелях числиться. Простых людей только в церковные книги и вписывали - когда родился-крестился, женился, да помер. "Накопать" конечно можно. Но, опять же, неглубоко. Да и зачем? И так понятно, что "крестьянского происхождения". Да и кровей, как у всякого русского, намешано не меряно. Родословная имеет смысл, только когда есть настоящий Род. Впрочем, никакая родословная не сделает урода и дурака "прекрасным принцем".

Но тогда антисемита он заткнул, и не важно, что он солгал насчёт себя. Он был честен по сути. Тётя Сара погладила бы его по голове - так делать могла только она - и нежно бы ему улыбнулась. А это для него всегда дорого стоило.

Через некоторое время один парень из его таксопарка, с которым Виктор и попал в ту компанию, спросил его:

"Слушай, Вить, зачем ты сказал, что ты - еврей? Ты же не еврей!".

Виктор ответил с кривой усмешкой:

"Знаешь, если бы меня таким подъёбным тоном спросили "Уж не негр ли ты?!", я бы ответил "Да, негр!". А для пущей убедительности отослал бы к фильму "Запятнанная репутация", где негра играет донельзя белёсый сэр Энтони Хопкинс".

Но самое сволочное заключалось в том, что не имело особого значения, что он единожды заткнул одного антисемита. И та мерзость, что "всех не заткнёшь" утраивалась мерзостью того, что никто особо не рвался "затыкать". Большинство предпочитают орать что-то своё, не сознавая, что один ор не заглушает другого. А доказывать свою правоту и оспаривать чужую люди просто разучились. Они предпочитают просто орать.

И даже "поединки у барьера" смотреть невозможно, когда видишь, как человек, отстаивающий близкую тебе точку зрения, не использует очевидные доводы и проигрывает абсолютному горлопану, который его просто переорал. Это люди мельчают мозгами, или просто ты знаешь и понимаешь "слишком"? Приятно ответить себе на такой вопрос, правда? Неправда! Всё это муторно и скучно. Виктору так и жилось - муторно и скучно.

Из письма Михаила Захаровича:

"..."Тёмные времена" - это лживое, клеветническое определение, данное средневековью "возрожденцами". Типа, вот была ужасная, тёмная пора, а сейчас мы возрождаем великое наследие великой античности. Ага! И чё они возродили? Типа расцвет искусств, появление реальной науки... А что ещё?

А ещё - начало охоты на ведьм. Почему-то широко считается, что ведьм массово жгли именно в средние века. Да нет. В средние века церковь считала колдовство народным суеверием, и можно было даже огрести проблем с инквизицией, разглагольствуя о колдовстве и ведьмах.

"Молот ведьм" -это не высер ужасного средневековья. Это книга ренессанса. Вышла в 1486. А за пару лет до этого папа римский Иннокентий какой-то там выпустил буллу под названием "Всеми силами души", где признавал существование ведьм, и необходимость бороться с ними всеми способами. А через пятьдесят лет появилась "Каролина" (судебно-правовое уложение такое), где узаконивалось, кроме прочего, применении пыток при "расследовании". 1532, чёрт дери!

А больше всего ведьм истребили, не поверишь, в семнадцатом веке! Ага. Тут у нас Ньютон, Лейбниц, Декарт, Спиноза - а по всей Европе баб жгут и топят почём зря.

То там ещё? Ах, да. Реформация. Новый взгляд на труд, на человека. Ну да, прогрессисты. А ведьм они преследовали не с меньшим рвением, чем католики, между прочим. Изобрели новый вид казни - сажали на кол не очком, а загоняли его между кожей и позвоночником. Так человек дольше умирал, больше мучился. Прогрессисты, чё! А в семнадцатом они добились закрытия общественных бань, объявив их клоаками свального греха. "Грязное средневековье"? Чушь. Заморочки с гигиеной начались в Возрождение.

Вот так подумаешь, и тянет присоединится к сторонникам теории "Большого средневековья". Они считают, что никакого Ренессанса не было, а средневековье продлилось до конца восемнадцатого. До французской революции. Один из них -Жак Ле Гофф - историк-медиевист. Почитай его "Рождение Европы". Вот ни фига не мрак. Появились университеты - сильно повлияли на развитие Европы. Схоластика - какая-никакая, философия. Готика - чертовски сложная в инженерном аспекте. Чёрта с два "тёмные времена"!...".

Это было впечатляюще. Виктор не знал этих вещей. Его представления о средневековье и Ренессансе были именно такими - поверхностными, эпизодическими, и местами ложными, как показал Михаил Захарович. Похоже, такими же они были у того пассажира, что говорил об "очередном средневековье". Нет, не сходится.

Виктор, сложив, положил письмо на книги, где лежали все остальные письма. Похоже, времена определяются, получают название, только после того, как заканчиваются. Конечно, если в них есть что-то, "в честь" чего их можно назвать.

* * *

Она сделала то, мысли о чём посещали её время от времени уже давно - покрасила свои волосы неопределённого цвета. В чёрное. Очень чёрное. Естественно, это её изменило. И она стала выглядеть старше. Предкиням это, конечно, не понравилось. Ну да пофиг.

Начались занятия, и в колледже её новый внешний вид оценили. Она явно стала заметней, а это многое меняет. Ну, да, тупо-очевидные "подкаты", тупо-комплементные подходы, очевидные предложения. Это всё легко шло боком.

Но не только на неё смотрели. Она тоже смотрела. Естественно. Присматривалась? Ну, да! А что вы хотели?!

Его она не "высмотрела". Просто постепенно "рассмотрела". Как это бывает, когда проходишь мимо - каждый день, - встречаешься взглядом, иногда коротко разговариваешь. Привыкаешь, что он есть.

Его звали Олег. Первокурсник, примерно её роста, худой-почти тощий, по лицу - больше пятнадцати не дашь. Идеальный объект для насмешек. Особенно для девиц, конечно. Но он почти всегда остроумно на это реагировал, обидок никогда не выказывал. Нормально.

В общем, в конце концов, Варя, с лёгким удивлением, признала - ну да, хочется. И мысль, что прошло полтора года, в качестве оправдания ей не была нужна.

Без проблем они стали общаться больше. Без проблем чаще ходили вместе. Всё сложилось как-то само собой.

Однажды вечером, уже все расходились, по дороге к гардеробу, она, попробовав две двери, затащила его в аудиторию, оказавшуюся открытой, закрыла дверь, и, что называется, "засосала его по самые гланды". Ух, понравилось.

Не отдышавшись, она начала расстёгивать его джинсы.

"Ты чего?!", - удивлённо пробормотал он.

"Глохни", - тихо велела она.

Он, приятно, удивил её несоответствием своих размеров. Она усадила его на стул, села на соседний, и просто сделала это. С удовольствием. Это было не так, как с Кириллом. Иначе. И физически, и ментально.

Натянув джинсы, он сказал:

"Слушай, давай я тебе куни сделаю? Должна же быть... ответка".

"Спятил?! - Она усмехнулась с лёгким удивлением. - Буду я щас тут со снятием колготок возиться! Ответка - потом".

"Значит, будет потом?", - спросил он радостно-довольной улыбкой, которая заставила Варю скривить губы.

"Будет, будет. Считай себя должным, если угодно.

"Потом" было у Олега дома. И это тоже было иначе. Варя поняла, что секс с Кириллом и секс с Олегом никак не взаимосвязаны. Ни ощущением, ни сравнением, ничем. То случилось, а это случается.

Они курили на балконе, когда Варя, с лёгкой усмешкой, спросила:

"Я же у тебя не первая?".

"Вторая, - усмехнулся Олег. - Первая была в пятнадцать. И она была реально зрелая. Под сорок. Как-то разглядела меня на деревенском пляже. Почти три недели кайфа".

"Тогда, наверное, ты выглядел на тринадцать?", - с лёгкой усмешкой спросила Варя.

"Ну, да. Типа того", - с такой же усмешкой ответил Олег.

Через пару затяжек, он спросил:

"А я у тебя какой, можно узнать?".

"Тоже второй", - слабо усмехнулась Варя.

Она рассказала про Кирилла. Спокойно, без надрыва. Когда она закончила, Олег, явно поражённый, притянул её к себе, крепко обнял, прошептав на ухо:

"Моя славная девочка".

Это были просто спокойные отношения, которым Варя, про себя, дала определение "туса с потрахушками". Никаких слов любви, никаких слюней-соплей, только общение и секс. Кино, кафе, тусовки. Минет, куни. ебля.

Предкини каким-то образом поняли, что у неё "появился парень", но она сказала, что это их не касается. Как-то они сидели с матерью на кухне, и та спросила ложным полушутливым тоном:

"Может, всё-таки познакомишь со своим парнем?".

"Нет".

"Почему?".

Варя вздохнула.

"Слушай, у нас - не любовь. Просто тусуемся. Просто секс. - Тут на лице Вари появилась ехидная улыбка. - И бабке его показывать точно не стоит".

"А что так?".

"Так дрищ! - хохотнула Варя. - И по морде - больше пятнадцати не дашь. Блин, может, она права, и меня действительно тянет на некондицию?".

Аборт она сделала без размышлений или сомнений. Для неё - вариантов не было. Заняла денег у двух подруг, оформилась в клинику. Её не пытались, хвала богам, отговорить. Без нервотрёпки, в общем. Было лето, так что с колледжем заморочек не было.

Предкини узнали об этом, когда она уже собиралась в клинику.

"Куда это ты собираешься?", - спросила Валентина Григорьевна вопрошающе-требовательным тоном.

"В больницу. Аборт делать", - не оборачиваясь, ответила Варя.

Услышав это, бабка, с удивлённо-рассерженным лицом, тяжело села на диван.

"Варька, ты с ума сошла!".

"Я бы с ума сошла, если бы решила родить".

"Но ты же можешь стать бездетной!".

"Есть такой риск - согласилась Варя. - Но, будем надеться...".

К ней подошла Любовь Сергеевна, с явно расстроенным лицом. Отвернув Варю от сумки к себе, тихо спросила:

"Варь, как же ты так?".

"Дура, - чуть пожала плечами Варя. - Таблетки не пила".

"Ну, а... презервативы?".

"Мне не нравится". - Соврала. Никогда не пробовала.

Перед уходом, в прихожей, она несколько минут гладила Гошку.

"Я не надолго, Не хулигань тут".

Аборт никак не сказался на её самоощущении. Ну, было и было. Мысль, что она "убила ребёнка" даже не приходила ей в голову. Решила проблему, и всё.

Когда они вскоре встретились с Олегом, и он произнёс фразу из любимого фильма "Может, это?", она отрицательно покачала головой:

"Позже. Я аборт сделала. Так что...".

От удивления его лицо стало ещё более мальчишеским, что невольно вызвало у Вари слабую улыбку.

"А почему мне не сказала? - спросил он неопределяемым точно тоном.

"Прости, но твоё мнение - любое - не имеет значения". - Он понимающе кивнул.

После аборта её сексуальность не изменилась. Но изменились отношения с Олегом. И, опять же, не из-за аборта. Просто, похоже, когда отношения строятся только на сексе, это не может длиться долго. Не держит. По взаимному согласию, после "крутого перетраха", они "разбежались".

Перед началом учебного года Любовь Сергеевна объявила, что перебирается жить к Валерию Алексеевичу, что они решили оформить брак - без всякой свадьбы, конечно - и жить вместе.

Для Валентины Григорьевны это был не просто шок, а опрокидывание её мира к чертям собачим. Ей было очевидно, что спорить с дочерью бессмысленно. В конце концов - муж, а не любовник.

А вот Варя искренне порадовалась за мать. Хоть в зрелом возрасте поживёт нормально. Правда, перспектива остаться один на один с бабкой... Но когда, уходя, Любовь Сергеевна сказала:

"Прости, оставляю тебя на вероятное растерзание",

Варя ответила:

"Ничего, мам. Переживу".

Переживать пришлось не долго. Через полтора месяца у Валентины Григорьевны случился инфаркт, и она на второй день умерла в больнице.

На похоронах и поминках Любовь Сергеевна тихо повторяла "Это я убила её!". В конце концов, Варя взяла её за плечи, развернула к себе и, заставив мать смотреть на себя, сказала:

"Перестань, мам! Не ты её убила. И не я. Её убила собственная кондовость. Она хотела, чтобы мы жили, как она считает правильно. На фиг! Она сама себя свела в могилу. Выражение "разбить сердце" - это тупой литературный штамп. И ты прекрасно это знаешь. Всё! Живём дальше".

Жить дальше стало неплохо. Вся квартира в её распоряжении, абсолютный покой, ни малейших нервотрёпок. Она пустила к себе жить двух однокурсниц, с условием "Никаких пьянок, никакой ебли, никакого ора". Жизнь реально, что называется, потекла.

Естественно, она поглядывала на парней. Она с усмешкой поняла, что время без секса теперь имеет значение. В конце концов, как не верти, она стала молодой женщиной. И внутри, и снаружи. Правда, кое-что "снаружи" ей не очень нравилось. Задница, блин! Выперлась, зараза, во все стороны! Конечно, привлекала внимание. А она не могла решить, нравится ей это, или не очень. Головоломка, блин!

Они познакомились на одной тусовке. Николай. Практически красавец. Высокий, плотный, но не к полноте, явно крепкий. Хорош, в общем. Сошлись к общению быстро и просто. Встреча. Вторая.

Тут они зашли в кафе, где Варя работала летом. Увидев её с парнем, постоянные официантки не стали с ней здороваться, но она сама громко сказала:

"Всем привет! Я работаю здесь летом, - объяснила она Николаю.

Он, улыбнувшись, понимающе кивнул. Сидели, ели, немного пили. И было хорошо. Ей было хорошо. Она отдавала себе отчёт, что, чего, реально хочется. Но, на этот раз, она решила, что подождёт его инициативы. Ждать долго не пришлось.

* * *

Теперь она реально была госпожой, Хозяйкой. Главой "Общества Архангельской Чистоты". После того, как Еремей, совершив омерзительное, оказался в психушке с диагнозом "биполярное аффективное расстройство", члены общества выбрали её свои рулевым.

Ей не приходило в голову, что это за общество, созданное "таким" человеком. Это был её круг, её мир. И все её заботы были в том, чтобы этот круг расширить, чтобы этот мир сделать Миром.

Ей казалось, что в общем это получается. А вот частности... У неё не получилось вовлечь племянницу в свой круг. Когда она, при очередной встрече, попыталась втянуть Алёнку в свою орбиту, эта малолетняя сучка послала её матом, обозвав чокнутой ебанушкой.

Ну да ладно. Пусть погружается в гниль и смрад, тварь сопливая. Она спасала других. К ним приходили люди, которых ломала и гноила разная мерзость - похоть, чужая сексуальная агрессия, потерянность в обществе, которое только и желает, что потребить человека и морально, и физически. Они получали покой, веру, но не надежду.

У них считалось, что надежда - это пагубное чувство, подвигающее человека к ложным порывам и действиям. Удивительно, насколько они все были тупы - никому не пришло в голову, что над их дверью можно написать "Оставь надежду всяк, сюда входящий", и это будет их реальный лозунг.

А ещё у неё прекратились месячные. Совсем. Она была счастлива избавится от этой мерзости. Узнав об этом её мать выразила беспокойство и посоветовала сходить к гинекологу. Но она отказалась. Ведь она никогда не занималась мерзостью секса; с чего бы у неё быть гинекологическому заболеванию? Она считала это даром божьим - он, видя её чистоту и праведность, избавил её от физической пакости.

Несмотря на то, что ЕЁ общество было, отчасти, религиозным, её личное отношение с верой были довольно смутными. Да, она верила в бога, но та квазирелигиозная чушь, что забивал им в головы Еремей, разбавленная стремлениями добиваться "очищения" всего и вся вокруг, превратила её веру в спутанный клубок представлений, понятий, стремлений и порывов.

Те действия, которые ЕЁ общество предпринимало по отношению к разным субъектам человеческого общества, были маргинальны до границы с безумием. Но она чувствовала при это огромную радость. Счастье.

В конце концов, она сошла с ума. Это было незаметное, внутреннее, безумие. Без внешних патологических проявлений. Она уже довольно долго, чаше всего, говорила так, что воспринимать это всерьёз было невозможно, поэтому никто ничего не заметил.

Постоянную тупую боль в низу живота она воспринимала как благой знак. В ней отмирает ненужное. "Все эти" матка, яичники, влагалище, в которое она не позволила ничему "вложится"; пусть отмирают.

Она оглядывала окружающий мир, высматривая то, что должно было править. Если что-то находила, они, общество, начинали разрабатывать план действий в выбранном направлении. Её радовали эти планы, эти перспективы. Она, конечно, не знала, что жить ей осталось восемь с половиной месяцев.

* * *

Он теперь не был ни Андреем, ни Иваном. Теперь он был - Илья. Он просто так решил, когда пришёл в южные области. Почему Илья? От балды. Ну, уж точно не муромец. Куда ему.

Он, как и задумал, двигался на юг. У него была цель - море. Он никогда не был на море. Хотелось. Он подумал, что, хотя, Каспий - это, по сути, большое солёное озеро, это считается морем, и он будет у моря.

На Кубани он даже немного поработал в одном большом селе. Была вторая половина лета. Один немолодой мужик, чей возраст было невозможно определить из-за очень обветренного лица и к чертям "уработанных" рук, позволил ему ночевать на его сеновале. И даже пару раз помыться в бане. Забытое ощущение чистоты его, в равной степени, порадовало и припечалило. Очень приятно. Но ненадолго. Возращение назад с неминуемым возращением обратно; в грязь и вонь

Как-то в том селе, вечером, одна довольно молодая баба, в процессе беглого общения, сделала ему очевидный намёк. Вообще-то, это было довольно странно с её стороны, как ему подумалось. И он сказал, что не трахается, потому что у него импотенция, вызванная психологическими причинами. Она посмотрела на него с выражением, в котором смешались удивление его "честностью" и неверие.

По сути, он сказал правду. Хотя, изредка, он всё-таки сдрачивал, правда, со слабой эрекцией. И конечно, при этом он думал о Маше. Практически всегда его фантазии ограничивались куни. Ему ведь не были известны ощущения соития. Хотя, иногда...

В конце концов, он дошёл до моря. Да, волны здесь были не такими впечатляющими, как он видел по телевизору, но это были волны. И их звук. А главное - солённый воздух. В нём будто было больше объёма. Он, казалось, наполняет лёгкие в большей мере.

Он подошёл к морю восточней небольшого города Лагонь. Он нашёл небольшой выступ в море, и устроился на чуть нависавшем над морем земляным, покрытым травой, обрывом, свесив ноги к волнам.

Он довольно долго так сидел, ни о чём не думая, с удовольствием вдыхая солёный воздух. Потом у него появилась мысль, что можно было бы сейчас спрыгнуть в воду и утонуть. А почему бы нет?! Какого чёрта жить?! Вот так. Было бы логично. Он уже очень давно сознавал свою конченость, ублюдочность. Так и покончить с этим на хрен!

И он прыгнул в воду. Вот только с "утонуть" не получилось. Он держался на воде с лицом на уровне чуть выше слабых волн, со слабой досадой думая, как ещё выбираться и сушиться.

* * *

Аркадию надоела эта шиза с двумя квартирами, и квартиру на Пасеке он продал. Единственно, о чём он сожалел, это что он больше не увидит той официантки - он даже узнал, спросив её, что зовут её Варя, - и не получит от этого некоего удовольствия.

А она, надо сказать, в последнее время стала очень хороша. Она - можно сказать, на его глазах - превратилась из девушки в молодую женщину. В этом было что-то поразительное. Её тело... Он не хотел думать о ней пошло, но её бёдра... да ладно уж! задница стала очень заметна и привлекательна. Это не значит, что он хотел бы секса с ней. Нет. Ни в коем случае. Просто это было приятно видеть. И он этого больше не увидит.

Он, конечно, не знал, что она - та самая девчонка, что была два года назад у его дома над парнем с перерезанным горлом. Да и узнал бы, что с того? Разве что чуть иначе посмотрел бы на перемены в ней. Но не узнал.

И куда-то пропала девчонка, которой он когда-то помог с лечением. Чёрт, как же её звали? Забыл. А ему было приятно иногда видеть её. Занятно, как может быть приятна сущая мелочь. Но её больше не было.

Последнее время ему всё чаще приходила идея завести кота. Именно кота, а не кошку. Но это ведь надо куда-то ехать, выбирать, потом покупать всё нужное коту. Это несколько "бодалось" со всё более очевидны желанием иметь кота, И, хотя, он ещё точно не решил сделать это, в глубине его сознания была чёткая мысль, что он его кастрирует, когда время подойдёт. Решение о следующем действии раньше первого действия.

* * *

Теперь он жил с Лизой. Да. Они встретились на юбилее его матери - уже пятьдесят, - поговорили, потанцевали. Он, по пьяному делу, предложил встретиться. Она, по пьяному делу, согласилась. Встретились. Решили не изображать роман, и после кафешки поехали к нему.

Девочка со спущенными колготками выросла. Местами - очень даже. Большая красивая грудь (так и тянет сказать "титьки"), крепкая симпатичная задница ("жопа" сказать не хочется). И без тараканов в голове.

Она уже была молодой женщиной. Да, в двадцать можно быть женщиной. Женщина - это не возрастное понятие. Оно - комплексное. Физиологическое, ментальное, интеллектуальное. Это - совершенное, в смысле - законченное, существо.

Месяца не прошло - он предложил ей жить вместе. А что мудрить? Хорошо ведь. Они съездили к Михаилу Захаровичу. Напарились в бане. Нагулялись. Виктору только мельком пришло, что вот тут они с Ниной... Но теперь он тут с Лизой. И тоже по полной программе, от души.

Только закончив политех (финансовый факультет), она, с тревожным видом сообщила, что "залетела". Он спросил "Свадьбы хочешь?". Она ответила "Нет". Он предложил расписаться, "пока живот не выперло". Сделали. Обе матери возмущались отсутствием свадьбы. Обе, параллельно, были посланы на фиг.

Виктор был очень рад дочке. Прекрасное создание - девчонка. Она начала говорить, а он отвечать ей и устраивать диалоги. Она начала бегать, а он ловить её - когда специально, уберегая, а когда просто так. Существование жены и дочки просто делало его довольным.

И кому придёт в голову тут задуматься о пустоте? А она, сука, не ушла. Она просто поменяла форму. Да, пустота может менять форму. Она даже может разбиваться на части, и пролазить в бытиё, там, где человек упустил какую-то малость. А потом вырастать оттуда...

_______________________________ _____________________________________

© Чибряков Павел. Пустоты

Origin: http://samlib.ru/c/chibrjakow_p/000.shtml

Создан: 28/08/2026, изменен: 28/08/2026, 733k

Роман: Проза