# Муть

Павел Чибряков

Он спустил курок, не испытывая не малейшего сомнения. Ибо нехрен. Этот ушлёпок перешёл все границы. Ладно, он лупил жену по-чёрному. Но он и свою десятилетнюю дочь ударил. Сильно. Несколько раз. На его взгляд это удесятерило его немалые прегрешения. В расход ублюдка.

Вообще-то, ему нравились девчонки и малолетки (для него это были разные вещи). Очень нравились. Как вид. Без малейшей сексуальности. А что? Симпатичные создания, милые, по большей части - умные, поболтать с ними можно прикольно. Правда, последнее случалось в его жизни крайне редко, но он знал, что так может быть.

Но эта симпатия имела побочный эффект - он не выносил женщин с депиляцией. Вид бритых половых губ тут же вызывал у него ассоциацию с девочкой, и он просто не мог. А сейчас это было не хило проблематично.

Это был человек ростом чуть выше среднего, с лицом, с короткой окладистой щетиной, что в принципе не запоминалось, абсолютно лысый. Лысым он был, потому что брился наголо уже много лет. Вообще-то, у него были очень хорошие волосы. Просто прекрасные. Но однажды ему просто надоело возиться с расчёсыванием, и он их сбрил. Сначала он пользовался опасной бритвой; пена, все дела. Но потом попробовал электробритву, и это оказалось куда удобней и быстрей. Удобство - это то, что он ценил больше всего.

Сказано, что знание - это сила (и возможность, если точно переводить с латыни). Только вот и то, и то может быть очень разным. И это тоже было знанием. Его знанием.

А много раньше было сказано "Во многия мудрости многия печали. И кто умножает знания - умножает скорбь".

Вот замес - сила, возможность, скорбь. Правда, без печали, поскольку в его устройстве мудрости не было вовсе. Вообще-то, это было похоже на шизофрению. Но знания всегда оказывались верными. Он проверял. По началу. А потом ему надоело. И он просто делал своё дело.

Это убийство было первым. Обычно он обходился иным. Но тут его занесло. Он не чувствовал ничего по этому повод. Ни сожаления, ни вины. Ушлёпок заслужил.


Но всё начало погружаться в муть. Он начал слепнуть. Быстро слепнуть. Очень быстро. Получил "инвалидность по зрению". Потерял работу (да и хрен с ней). Превратился в убогого калеку.

Он жил в хорошей квартире в доме постройки сороковых годов прошлого века. Тогда в Союзе ещё строили хорошие дома. Ну, может потому, что дом строили изначально для ментовского начальства. Эту квартиру выставили на продажу в риэлтовском агентстве, где он работал, она ему очень понравилась, и он её купил. В самом центре города. Квартира - трёхкомнатная, больше ста квадратов - находилась в угловом сегменте дома (дом имел форму зигзага), так что в гостиной было аж три окна; как раз на изгибе дома.

И в мути квартира стала казаться ему слишком большой и чуждой.

У него была младшая сестра - Елизавета, - которая недавно развелась с мужем, и они с четырнадцатилетней дочкой - Катей - снимали комнату в общаге, поскольку квартира была на муже, и козёл просто выставил их.

Он позвонил сестре, пригласил придти, и сказал, чтобы они перебирались жить к нему. На слабые возражения Елизаветы он, криво усмехнувшись, сказал, что с жильём они получат в нагрузку его, калеку.

- Это будет плата, систёр. Прости, но тут я корыстен. Я пойму, если ты откажешься именно из-за этого.

Но она не отказалась. И он знал, почему. Жизнь в общаге изнуряла её психологически до состояния невменяемости. Да и страх за дочь терзал постоянно. Катя была очень симпатичной, и взгляды на неё от всяких разных общажных типов рвал ей мозг ужасом.


Так они и жили уже несколько месяцев. Ему всё нравилось. Очень. Ему практически ничего не приходилось делать. Его кормили. Вкусно. Порядка в квартире он не видел, но точно знал, что он был. Райская жизнь, практически. Вот только инвалиду недоступно ощущение райской жизни.

А ещё - общение. Он никогда столько не общался, как сейчас с сестрой и племяшкой. Чаще всего, это были не разговоры, а просто обмен фразами на какие-то темы. И с Катей это иногда были долгие обмены многими короткими фразами, чаще всего, прерываемые смешками. Он обожал племяшку. Маленькую он обожал её обнимать, пожулькать, потискать. А теперь ему нравился её ум. У неё была логика, остроумие, умеренная жёсткость, если нужно. Правда, о "пожулькать-потискать" не могло быть и речи, но, иногда, когда она садилась близко, он обнимал её, радостно не ощущая её сопротивления, и даже наоборот - она чуть прижималась к нему и ответно обнимала за плечи.

Однажды, рано встав, он сидел в гостиной на диване, когда Катя вышла из спальни только в белых майке на лямках и трусиках. Увидев его, она тихо ойкнула и скользнула за закрываемую дверь.

- Я ничего не видел! Честно-честно! - громко сказал он со смешком в голосе.

Он действительно, в этой мути, видел только смутный силуэт с белым верхом. Но это показалось ему таким милым, уютным. Это было так по-домашнему. И это чувство было для него новым.

Когда через полминуты Катя вышла в светло-зелёном халатике, это было уже другое восприятие. Как будто уменьшенный - совсем не намного - процент обнажённости её ног уменьшил степень интимности, увеличив степень возраста.

Она уселась (именно уселась; девчонки, кажется, в принципе не способны просто сесть) рядом с ним, не нужно откинув со лба свои светлые волосы, спросила:

- Дядя Слав, а почему ты никогда нее был женат?

Он чуть пожал плечами:

- Я никогда не влюблялся. Похоже, мой мозг не способен на это.

- Не умеешь любить?

- Ну, почему?! Вас с мамой я очень люблю. Но влюбиться в женщину так, чтобы... Это совсем другое. И на это я, похоже, не способен.

- Глупенький дядя! - сказала Катя со смесью жалости и намеренного детского высокомерия.

- Да просто дурак! Ты чего?! - рассмеялся он.

Отсмеявшись, Катя спросила:

- Что, скрамбл?

- Ага.

Ему нравилось, что Катя запросто готовила. Завтраки. Что-нибудь простое, но вкусное. Вообще-то, когда-то он был уверен, что четырнадцатилетних девчонок бичом к печке не подгонишь.

Он уже заканчивал есть, когда пришло знание, от которого его передёрнуло. Он протянул руку к сидящей напротив Кате, нащупал её пальцы и слегка сжал.

- Не делай ему этого. Не надо. Он хочет просто использовать тебя. Что бы он ни говорил, ты ему даже не симпатична.

- Откуда ты... - на её лице была смесь удивления и испуга.

- Просто знаю. Это не объяснимо. А тебе нужно чётко осознавать одну несомненную вещь - никакого безопасного секса для малолеток не существует. Если кто-то начинает убеждать, что уже кое-что можно и это безопасно - плюй ему в рожу и сваливай от него аллюром.

Катя согласно кивнула:

- Хорошо. - Потом тихо пробормотала: - Не очень-то и хотелось. - Он улыбнулся.

Через пару дней он знал, что Катя отказала ушлёпку, буквально послав его на хуй. Это знание было ему в радость.


Как-то Елизавета сказала, что хочет устроить маленький девичник с двумя подругами, с которыми давно не встречалась. Да ради бога! Подруг - Клаву и Людмилу - он мог оценить только по голосам, не увидев симпатичность Клавы и "простое" лицо Людмилы. Но по голосам и манере говорить выигрывала Людмила.

Поев с ними за компанию, немного выпив красного вина, он ушёл в свою спальню. Катя уселась перед телевизором, надев наушники. Им обоим разговор подвыпивших женщин был на фиг не нужен.


Было уже довольно поздно, когда Клава, вызвав такси, уехала домой, а Людмила - покаянно говоря, что упилась - согласилась лечь в гостиной на диване. Он узнал об этом, сходив в туалет.

Он уже задремал, когда Людмила вошла к нему. Он и днём бы не рассмотрел, а уж в свете уличного фонаря тем более, что на ней только футболка Елизаветы, которая, по причине большого бюста, еле-еле прикрывает ей пупок. Но когда она подошла к кровати, он смог разлечить тёмный верх и светлый низ.

- Ты чего? - спросил он удивлённо.

- Да вот... Захотелось по пьяни, в общем.

Она взяла его руку и завела себе между ног. Он почувствовал, что волос нет, но это его не отвратило. Он же этого не видел. И даже наоборот - её влажность ощущалась иначе, нежели на волосах.

Она откинула покрывало, которым он был укрыт, увидела его реакцию на себя, и с довольной усмешкой сказала:

- Нормально!

Она стянула с себя футболку и, после некоторой возни, устроилась на нём, закрыв себе рот обоими ладонями, чтобы приглушить стоны удовольствия. А ему, кроме всего прочего, очень понравилось ощущать руками её большие тяжёлые груди.

После она лежала рядом с ним, специально прижавшись к нему обоими грудями. И шёпотом это не разговор, а просто обмен словами. Через некоторое время она ласково провела ладонью по его члену и сказала:

- Извини, но на твой размер мне рта не хватит, чтобы сделать, как следует. А жаль.

- А уж как мне жаль! - сказал он со смешком.

Вскоре она, заделав с ним глубокий поцелуй, встала, натянула - в буквальном смысле, на груди ей пришлось натягивать - футболку, сказала:

- Спасибо. И спокойной ночи, - и вышла из спальни.

Встав утром, он узнал, что Людмила уже ушла. И хорошо, что он не видел, какими взглядами смотрели на него сестра и племянница. Елизавета ещё, время от времени, чуть усмехалась.


Был летний вечер. Уже довольно поздно. А Кати всё не было дома. Елизавета волновалась всё больше и больше. Внезапно он всё узнал. Он встал, опираясь на трость (это была простая трость, а не специальная для слепых), и позвал сестру:

- Идём! Быстро!

- Куда?

- На набережную. К реке.

Дом стоял не далеко от набережной, так пришли они туда быстро, держась за руки. С набережной, довольно высокой, они спустились по лестнице на покрытый галькой берег. Покрутив головой по сторонам, он прокричал:

- Катя! Где ты?

Прислушавшись, он указал тростью направо, где от самого края берега росли высокие кусты:

- Там.

Они нашли Катю у самых кустов, лежащую на траве смешанной с галькой. Елизавета кинулась к дочери, приподняла её с земли и обняла.

- Кто тебя так избил?!

Не дожидаясь ответа племянницы, он спросил:

- Этот? - Катя слабо кивнула.

- Какой этот?! - раздражённо вскрикнула Елизавета.

- Потом расскажет. Только избил? Больше ничего?

Катя отрицательно покачала головой:

- Нет. Только побил. Я ему нос сломала, кажется. И всю рожу расцарапала.

- Хорошо. Так, сейчас в травмпункт, потом - в полицию. Как его зовут?

- Вадим... Себерицкий.

- Да что за Вадим?! - удивлённо спросила Елизавета.

- Ублюдок, которому она отказала. Так, давай подниматься.

Больница с тавмпунктом была на другом конце улицы, где они жили. Такси туда. Потом такси в отделение полиции. А потом домой. Оказавшись дома и сев на диван, Катя, наконец, заплакала. Они сидели по бокам от неё, поочерёдно её обнимая. Катя всё рассказала матери, когда та укладывала её в постель. Выйдя из их спальни, Елизавета удивлённо спросила:

- Откуда ты всё знал?

Он покачал головой:

- Без понятия. Я так устроен. Сам знаю, что смахивает на безумие.

Сестра села с ним рядом с недоумённым выражением на лице.


Козла со сломанным носом и расцарапанной рожей задержали, но тут же отпустили под подписку о невыезде. Катя грустно сказала, что у него богатые родители и, скорее всего, его "отмажут". В их семье размазалось чувство несправедливости.


В тот день Елизавета с Катей уехали на юбилей к дальней родственнице. В середине дня начался сильный дождь. Ливень. Он слышал. Когда ливень кончился, он открыл окно и с удовольствием вдохнул свежий влажный воздух. Внезапно ему очень захотелось прогуляться.

Ему пришлось повозиться с надеванием кроссовок. Но, в конце концов, он таки завязал шнурки - узлами - и вышел во влажную атмосферу. Было чертовски приятно всё - дышать, чувствовать лицом свежий воздух, идти, ощущая, что вблизи никого и ничего нет.

Он перешёл небольшую площадь, на которую выходил его дом, и пошёл по небольшой улице, которая вела к скверу. Он знал, что слева от него три дома, построенные так, что образовывают пятиугольник. И они построены на десять лет раньше его дома. Вообще одни из первых многоэтажных домов в городе. Пройдя эти дома, он свернул налево, в небольшой сквер. Не долго посомневавшись, он сел на влажную скамью и закрыл глаза.

У него было замечательное самоощущение. Чувство совершенного покоя. Отсутствие знаний и даже мыслей. Счастлив, кто ничего не сознаёт.

В конце концов, он понял, что уже реально темнеет и пора возвращаться. Он был на середине площади, когда услышал крик Кати:

- Дядя Слав, твою ж мать! Где тебя носит?! - она подбежала к нему и ударила кулаком в грудь.

- Гулял, - сказал он с лёгким недоумением.

- Гулял он! Почему без телефона?!

- Забыл.

- Забыл он! Склеротик хренов! Стой. Сейчас матери позвоню, а то она тебя на Арочной ищет. Её после водки сейчас вообще инсульт хватит. - Она достала телефон и набрала номер. - Мам, нашёлся вон! На площади. Да, сейчас домой веду.

Сунув телефон в сумочку, она взяла его за левую руку и сильно дёрнула:

- Пошли, бродяжка!

Потом она долго возилась с узлами на шнурках, тихо бормоча подростковые проклятья. За этим их застала Елизавета, отвесившая ему, удобно для удара сидящему на обувной полке, весомый подзатыльник.

- Дурень!

Потом, игнорируя его извинения, они дали ему поесть. Елизавета, уже шутя, потрепав его шею, ушла спать. Катя сидела напротив него и смотрела, как он ест. Он попытался что-то сказать в своё оправдание, но Катя, махнув рукой, сказала:

- Глохни. Ешь давай.

Перед тем, как разойтись по спальням, Катя обняла его и поцеловала в щёку. Он сделал то же самое. Как же было приятно обнять её!


Следствие по делу об избиении Кати, по непонятным но очевидным причинам, всё тянулось и тянулось. Стало ясно, что козла не осудят. Хоть убейся!

Вячеслав шёл в кафе, соскучившись по лазанье, которую там делали. Он шёл по дворам, не желая изменять привычкам тех пор, когда видел. Да, по улице было проще. Но так было короче.

При входе в очередную арку его накрыло знание. Он знал, кто идёт ему навстречу. Когда они приблизились друг к другу, Вячеслав шагнул наперерез встречному и спросил:

- Ты Вадим Себерицкий?

- Да, - удивлённо ответил тот. - А что?

Он выпустил трость из руки, быстро подошёл к парню, поняв, что тот ниже его почти на голову, всем телом прижал его к стене и схватил обеими руками за шею.

- Ты избил мою племяшку, ушлёпок! Ты домогался её! Четырнадцатилетнюю! - И он начал душить ублюдка.

Когда стало понятно, что козёл мёртв, Вячеслав разжал руки и мёртвое тело упало на асфальт. Он повернулся, досадуя, что сейчас ему придётся искать трость на асфальте, но тут подошёл пацан лет десяти, поднял трость и дал ему в руку.

- Спасибо, - сказал он неуверенным тоном. - У нас тут проблемы?

- Никаких проблем, - ответил мальчишка. - Этот козёл мою сестру изнасиловал. А она в полицию заявлять не стала. Стыдно ей! Дура!

- Значит, расходимся?

- Ага - ответил мальчишка и почти бегом направился во двор, откуда пришёл Вячеслав.

Он уже выходил из арки, когда ему навстречу в арку зашёл мужчина. Он сразу увидел тело и воскликнул:

- О! Тут человек лежит! Не видишь что ли?!

- Нет, - ответил Вячеслав. - Я - слепой.

Чуть удивлённо посмотрев на Вячеслава, мужчина подошёл к телу и присел на корточки.

- Блях-муха! Да его убили!

- Каким образом?

- Придушили нахрен!

- Надо же.

Мужчина полез за телефоном, а Вячеслав развернулся, чтобы уйти.

- Ты куда, блин?! Сейчас полиция приедет - свидетелем будешь.

- Какой я свидетель? Я - слепой. - Он повернулся и ушёл.


К нему приходили из полиции, спрашивали, что он делал в той арке, но их внимательных и чуть подозрительных взглядов он не видел. Как и испытующих взглядов сестры и племянницы. В конце концов, Катя присела рядом с ним и неуверенно спросила:

- Дядя Слава, это не ты сделал?

- Что сделал?

- Ну... Вадима не ты убил?

- Обалдела что ли?! - Он постарался изобразить на лице одновременно удивление и возмущение. - Как ты это себе представляешь?!

- Прости, прости, - она обняла его и поцеловала в щёку.


Через два месяца, когда приближался его день рождения, Елизавета спросила его "Как будем отмечать?". Он давно не отмечал свою "днюху", но тут, по тону сестры, понял, что это не прокатит. После долгих препирательств было решено, кто те, немногие, кого пригласят. Уже уходя после решённого, Елизавета обернулась и, не заботясь скрывать ехидную улыбку, спросила:

- Людку зовем?

Невольно улыбнувшись, он кивнул головой:

- Да.