# Побег

Леонтий Варфоломеев

Хитросплетение мохнатых троп ухнуло в сумрак, тесак-полдень отслоил чащобный лабиринт от представшего моему оку упрощенного пейзажа - аскетичное солнце, мускулы плоскогорья, минералы облаков на керамике неба (темные жалобы ума проборматываются по-гречески, ромейскими буквами-мокрицами). На Западе, в моем отечестве, тучи - львы или замки, солнце - масло. NB: Уныние - что проку в бесспорной гениальности этой новеллы? хотя, разглаживать складки бесконечности, упакованной в куцый фрагмент - бремя комментаторов. Продолжаю. Мое горло сжал щупальцами Левиафан нужды и правосудия, и я, беглец, жадно глотаю, нет, не день - час. Спасают жаркие телесные радости - тушеное мясо и галеты; сон, сладкий, как смерть; гнущийся, пахнущий затхлостью томик Борхеса - им запечатаны уста походной торбы. Я угрюмо усаживаюсь на морщинистое бревно, сутулый и фундаментальный, точно каменный жонглер Пикассо. Мой взор, обращенный к норду, пробегает обширное высохшее русло реки, устланное мозаиковой галькой - если взвесить голыш на ладони, он тяжел, будто женская грудь или яйцо змеи, и ни один не повторяет другой нравом и окраской. По ту сторону нового ложа потока, над чертой горизонта, на призрачно-четком усеченном конусе холма цвета хаки - крошечный белый кратер радиотелескопа. Я запаливаю спиртовку и, маскируя под спагирические поползновения желание набраться до положения риз, тоскуя по брошенному раю, роль какового в моем утраченном доме играли горячий шоколад и шахматы под шепот дождя, пытаюсь сварить густопсовый чифирь. Одетый в расхристанное полубохо, я - изгой, полный философского дерьма и гнилого ресентимента - скорбно молчу на всю окрестность, а потом плавлюсь в блаженной магме бреда, где ожила и кривляется плоская фигура отшельника, окутанная плащом, грозя мне золотистым ядом в тонкой пробирке и демонстрируя развороты атласа иероглифов, сработанных в виде анатомических разрезов лучших пород колбас. Но я силой припоминаю ту, что ушла и ждет меня в башне. Отражание-волнение, вызванное моим приближением, отверзло ее зеницы, она танцует на изнанке моих век и кличет беззвучно, подобно Одиссеевым сиренам. Багровая хтонь, нежная, мы будем последней четой на земле. Наконец, выпитая тинктура и тягучий зов превращают меня в оборотня, и я, галопируя на четырех руках, рвусь вперед. Вспарываю зелень воды, а на небе, по левому боку, истекает кровью зигзагообразная прореха. Я выбираюсь на берег и скачу дальше, дабы воссоединиться с единственной в вечном океане метаморфоз.