# Поединок

Леонтий Варфоломеев

Я вступил в квадратную келью мага Пернелли, полный страсти к его возвышенному искусству, но прямо с порога услыхал: "Нечестиво, сударь, молиться одному божеству, восхищаться другим, третье же - подозревать". Впрочем, эти суровые слова истаяли в пустоте - далее мэтр был сама учтивость. Рассудите же, как действовать, коль пестун разоблачен в качестве шарлатана и наушника? В морском сновидении, крошащемся клинописью желтых червей, прожигаемом воспаленным горлом ацтекского заката, что дырявило сначала жухлую страницу Codex Seraphinianus, затем - беззаконно утолщенный пол, и парализованном ожиданием возмездия, меня обуял меркуриальный ужас. Мне явлен пир на лужайке по окончании турнира, пятнадцатое столетие, пышное и гнилое - мнимое Средневековье, где господствует плотное предчувствие неверности утренней прохлады перед удушающим полднем географических открытий и всемирной торговли, багровый запах травы, миланские доспехи, отделанные, точно слог Флобера, шайка кур всех цветов радуги, случайно забредшая на поляну. Синьор Бертран де Борн (нос его удивительным образом обладал одновременно горбинкой и вздернутым кончиком - ясная сигнатура Марса) процедил, что мы никогда не знаем свою главную черту - мысль, повторенная после Гурджиевым - и прибавил, что мое распутство превысило меру божьего терпения. Помолчав, я бросил, что не так ненавижу честное зло, как презренное ханжество. "Иного ответа от тебя, Арнальд, отродье богомилов и потаенный язычник, я и не чаял". Откладывать поединок не было повода. Мы стали в позицию. Первый же взмах его змеевидного фламберга снес мне голову. О, райские фонтаны! Не ведал я, сколь черны вы - чернее ламповой сажи. Никак не рассечь пленку, натянутую поверх пучины боли, отделяющую царство круговращения причин и следствий от вечного сияния Отсутствия, не прорвать границу океана тварей, порожденных Матерью-Геей для мучений и темных наслаждений, откуда лишь на краткий миг воплощения в человеческих телах (притом, немногих) им дозволено всплывать в область относительно бесстрадательного лимба, дабы жадно вдыхать фантом освобождения. Отколыхавшись в сфере растворения, я вновь обретаю форму. Сталинский ампир туч сменяется, наконец, наготой неба, нежного, как печень трески. Я врастаю в изысканно выстроенный гангстерский нуар. Я иду, перемазанный огнями вечерней улицы с классической авоськой в руке, и в ней сцепились во вражде текила и кумыс, а в моей берлоге, видавшей виды, будто истрепанное ветрами и обросшее раковинами судно, ждет выточенная из лунной пены женщина в холщовом платье. Я бережно стискиваю шею подруги развилкой большого и указательного пальцев. В ее спокойных глазах пляшет синий лед. "Запомни, дружок. Не имеет значения, кто учитель - важно, каков ученик".