# Зк-14. Соседи

Аноним Диоген

"Это же какое синее бывает небо!" - думал Сухарь, лёжа на крыше и глядючи в высь. За зиму он уж и позабыл про такую синь. А весной хорошо, ещё голодно, но уже тепло. Гринька-Сухарь перекатился на живот, будто ощупывая всем телом ребристое и согретое солнцем железо. Подумалось, что Немец-то, выходит, спас его, когда ещё прошлым летом показал этот ход на чердак, а потом и на крышу бывшего доходного дома Молочникова. На старой, заброшенной мельнице, где обитала вся их ватага, было куда как хуже. Бес, их старшой, и харч отбирал, да и физику в кровь разбить мог, приходилось шамать тотчас, как только чего добыть удавалось. На чердаке же тепло, даже зимой, только шуметь нельзя, а то ведь жильцы враз догадаются о соседях, и дядька Никанор, дворник тутошний, хоть и старый, и пьющий, как положено, может так отмутузить, что любо-дорого, а главное, дорожка в это тёплое место будет закрыта в доску.

Только Никанор со своей хворой спиной на чердак за всё это время почитай не поднимался ни разу. Хотя нет, было дело. Это когда на стену перед подъездом табличку бронзовую вешал, за лестницей длиннющей сюда пожаловал. Табличку-то надо повыше прибить, а то враз снимут какие-нибудь и в утиль сдадут, не посмотрят, что на табличке той написано про то, как жил в этом доме известный революционер Афанасий Терехов, и здесь же, у себя на квартире погиб, отстреливаясь от агентов охранки и спасая товарищей. Должно быть, сам Никанор знал того революционера и помнил. А Сашка-Немец не помнил, хотя жил на чердаке все время. Ну как, с самой революции, а до этого - внизу, то есть в доме, с родителями, и даже в гимназию целый год ходил. Но потом... Что случилось с отцом непонятно, Сашка о том не говорил, маманя же его от тифа померла. С тех пор Немец на чердак и перебрался. Почему Немец? Ну, это потому что грамотный и даже по-немецки вроде бы может. Он вообще мозговитый и практический, да к тому же воровским делом отродясь не промышлял, за что Бес его не слишком жалует, но трогать не трогает.

На улице зазвенел и загрохотал трамвай. Разомлевший на солнышке Сухарь глянул вниз. На остановку, прямо перед домом с подножки вагона соскочила дамочка, в которой Гринька сразу узнал здешнюю жиличку из новеньких. По правде сказать, жильцы все были новыми, от старых времен и остались только дядька Никанор, что обитал в подвальной каморке с отдельным входом, да Сашка - здесь, на чердаке.

Но Ольга Сафонова, это та, что приехала на трамвае, и цокая каблуками, пробежала к дверям подъезда, эта вовсе всего как два месяца проживала в выделенной ей исполкомом комнате на третьем этаже.

В доме напротив тетка мыло окно, натирая стекло старой газетой, так и этак открывая и закрывая оконную раму, и слепя Гриньку солнечными отблесками. Галдели воробьи, купающиеся в пыли у обочины, пахло сгоревшим бензином и маслом от недавно проехавшего грузовика, и ни единого облачка не было видно на небе, таком огромном и необъятном, если смотреть на него с крыши.

Что-то громко треснуло, раз, другой, третий, будто кто-то колол орехи. Сухарь глянул вниз. Прохожих на улице не было, только какой-то гражданин в кепке показался из переулка, да мужик, сидя на телеге, с запряженной в неё сонной лошадью неторопливо удалялся в сторону собора. Тетка из соседнего дома по пояс высунулась в только что отмытое окно и подозрительно озиралась по сторонам. Из подъезда выбежал дядька Никанор и принялся с тревогой оглядывать окна дома. Из дверей принадлежащей ему кондитерской, что на первом этаже, шагнул грузный Степан Прохорович. Держа в руке шайку и сверток, видимо, с мылом и полотенцем, подошел гражданин, это который в кепке. Он, не обращая внимания на беспокойную суету, шагал себе в сторону Алексеевских бань, и был немало напуган, когда дядька Никанор покопался в карманах своей тужурки, вытащил оттуда свисток и оглушительно засвистел. Тетка захлопнула окно, а из переулка теперь уже выбежал милиционер. Дворник коротко переговорил с милиционером, рукой показал на окна дома, и они вдвоём шагнули в подъезд.

Гринька враз сообразил, если чего стряслось, то дворник с мильтоном примутся ходить по квартирам, а потом и наверх заглянуть могут. Надо было тикать. А ещё надо было при случае упредить Сашку, чтобы не совался пока на их чердак.

Скатиться вниз по чёрной лестнице к запертой двери, на это и минуты не надо. Потом юркнуть в чулан, где раньше, когда еще печи в доме топились дровами, эти самые дрова и хранились, протиснуться мимо сложенных секций чугунного забора и двух прогоревших и ржавых буржуек к небольшой, будто игрушечной дверце, в которую когда-то сгружались дрова. В дверцу не всякий взрослый человек пролезет, даже для Сашки она уже стала узковата, а вот для Гриньки - в самый раз. Дверца как будто тоже заперта, но это только кажется. Одна из петель, на которой висит большой намертво заржавевший замок, держится на единственном гвозде, и этот гвоздь можно легко вынуть хоть изнутри, а хоть бы и снаружи, главное не забыть потом вернуть на место. Со стороны двора дверца скрыта жиденькими кустами. Гринька глянул сквозь чахлые ветки. Всё в порядке, заросший бурьяном двор пуст, и на лавочке возле стены никого нет. Можно залезть на старую липу, оттуда будет всё замечательно видно, но и словить его, сидящего на дереве, будет проще простого. Нет, лучше схорониться за кустами жасмина.


Как знать, сколько времени прошло? Часов-то у Гриньки нет. И Сашки всё нет и нет. Может, стоило бы тихонько прокрасться и глянуть, вдруг ничего такого не случилось, и милиционер ушел восвояси, а дядька Никанор забился обратно в свою каморку? Сухарю даже стало смешно, с чего это он так переполошился? Только посмеяться он не успел, потому что в двери чёрного хода лязгнул замок, скрипнув петлями, дверь отворилась, и во двор вышел ещё один новый жилец. Рослый дядька, по виду военный. А как ещё? Шинель, справные кони на ногах, фуражка со звездой - таким Гринька не раз видел его, входившего и выходившего из подъезда. Теперь военный, которого иной раз и автомобиль привозил к дому, был одет в какую-то затрапезную домашнюю кацавейку, наброшенную поверх гимнастерки, а галифе его были заправлены в старые обрезанные сапоги. За спиной "соседа" маячил давешний милиционер, но военный махнул ему рукой, и тот, развернувшись, скрылся полумраке дверного проема. Сосед же окинул взглядом двор, поднял глаза, оценивающе глянул на липу, широко раскинувшую свои ветки и, присев на скамейку, достал пачку папирос.

Аккурат к тому моменту, когда папироса была выкурена и затоптана неказистой обувкой военного, в дверях дома снова появился милиционер, но уже другой. Этот был постарше того, что прибежал на свист дворника.

- Товарищ Калугин, - обратился он к жильцу, по-прежнему сидевшему на скамейке, - в след отделе сказали, что раз уж вы находитесь на месте, то вам и разбираться с этим делом.

- И кто это сказал? - с усмешкой поинтересовался военный, оказавшийся, как догадался Гринька, каким-то немалым милицейским начальником.

- Сам товарищ Поливанов и сказал. - Милиционер даже пожал плечами, как бы говоря, что он-то тут совершенно ни при чём, а при чём только сам товарищ Поливанов.

Калугин хотел что-то ответить, но глянул на милиционера, хмыкнул, вздохнул и похлопал рядом с собой по скамейке, садись, мол, нечего тут стоять навытяжку, не при старом режиме.

- Ладно, Егорченко, что там у тебя?

- Вот, - милиционер протянул начальнику потрепанную книгу, которую всё это время держал в руках. - Там фотография между страницами, - пояснил он. - Книга раскрытая лежала на подоконнике, а карточка на ней сверху.

Калугин кивнул, бросил взгляд на фотографию, закрыл книгу, глянув на обложку, снова открыл и принялся рассматривать карточку. Милиционер продолжил, явно довольный тем, что теперь начальство само станет разбираться и между собой, и вообще с этим делом.

- Стреляли три раза, из нагана. Оружие не нашли. Два ранения, в шею и в грудь, третья пуля ушла в стену. Убийца что-то искал, но аккуратно, в комнате никакого беспорядка не заметно. Может быть, даже эту фотографию искал, только непонятно, почему не забрал с собой? Растерялся? Забыл?

- Ольга, хозяйка комнаты, вернулась домой намного раньше обычного. Верно? Она же в исполкоме машинисткой работает?

- Так точно, товарищ Калугин, так и есть, до шести там работают. Выходит, что не ждал её убийца?

- Выходит, не ждал. А что свидетели?

- Да какие свидетели, - Егорченко от огорчения даже рукой махнул. - В свидетелях числятся дворник и один нэпман из местных.

- Это ты про Степана Прохоровича? Того, что кондитерскую на первом этаже открыл?

- Про него. Только этот Прохорыч на улицу выбежал, когда дворника в окно увидал, а сами выстрелы то ли не слышал, то ли не распознал, что это из револьвера палят. Дворник же говорит, так и подумал, что стреляют, но пока сапоги натянул да зипун накинул, сколько-то минут прошло, убийца и сбежать мог.

- Понятно. Чёрный ход был изнутри заперт, значит, либо убийца такой шустрый, что успел скрыться до появления дворника, либо его надо искать в доме. Знаешь что, Егорченко, - товарищ Калугин захлопнул книгу, - обойди-ка все квартиры и запиши всех, кто там есть. И тех, кого нет на месте, тоже отдельно запиши.

- Есть, записать! - Милиционер вскочил на ноги и скрылся в доме.

Товарищ Калугин остался сидеть на скамейке. Он покрутил головой, как бы разминая шею, достал пачку с папиросами, потом снова сунул ее в карман и, прищурившись, глянул прямо на Гриньку, будто бы и не было никакого куста, скрывающего пацана от постороннего глаза.

- Ну, сосед, давай, вылезай. Иди-ка сюда лучше. На скамейке всяко удобней сидеть, чем в кустах.

После таких слов ховаться дальше и вправду был глупо. Сухарь встал, глянул на товарища Калугина сквозь редкие ветки верхушки куста и осторожно возразил:

- Ага, я подойду, а вы меня и споймаете.

- И что мне с тобой делать, как споймаю?

- Так известно чё, вы же из милиции, стало быть, вы меня в приёмник отведёте.

- Да ну, охота мне с тобой возиться. Это вот, Егорченко, он бы отвёл, кабы у него время сейчас на то было. К тому же ты мой сосед, а разве по-соседски то было бы, тебя в приёмник сдавать?

Гринька почесал за ухом. Дядька этот, товарищ Калугин, вроде бы такой... ничего себе, не вредный, но соглашаться с ним было рано.

- Так вон и барышню, похоже, кто из соседей пришиб, - возразил Гринька.

- Смекаешь, значит. Молодец, - похвалил мальчишку милиционер. - Ладно, иди поговорим. Честное слово тебе даю, не трону. А поговорить мне с тобой действительно нужно, про барышню, которую убили, ты верно подметил. Я, видишь ли, спал, и даже не проснулся, когда стреляли. На фронте привык. Слышал небось, про то, как говорят: "Из пушки не разбудишь"? Так это про меня. А ты, вижу, не спал. Может, видел чего, или слышал?

- Да, я-то чего, вы же вон и так всё знаете, - с сомнением пробормотал Сухарь, но подошёл и уселся на скамейку рядом с товарищем Калугиным.

- Давай знакомиться, сосед. Меня Артёмом Семёновичем звать, - товарищ Калугин протянул руку.

- Гринь... Григорий. - Сухарь пожал широкую и твердую как дерево ладонь.


- Оно как получается, - сразу перешёл к делу милиционер. - Мы же с тобой оба соседи той убитой барышни, Сафонововой Ольги Николаевны, если по паспорту. И вообще-то, мне не положено расследованием заниматься. Соображаешь почему?

- Так ведь, если мы с вами соседи, то выходит, что сами и убить её могли, - сделал неожиданное для себя открытие мальчишка.

- Ну, допустим, мы-то с тобой знаем, что не убивали её, а значит что? - Товарищ Калугин хитро глянул на Гриньку. - Значит, нам уже будет проще найти убийцу. Кстати, вон, твой приятель идет. - Артём Семёнович кивнул куда-то за кусты. Неужели он и взаправду всё-всё насквозь видит?

Сухарь вскочил на ноги. Да, в этот раз за кустом стоял Сашка. Тот не прятался, но и не спешил приближаться. Тогда Гринька махнул ему рукой. Ну а чего? Дядька Артём, он же понятный и свой, не тот в шинели и фуражке со звездой, а этот, в растянутой кофте и старых опорках.

Товарищ Калугин с улыбкой рассматривал в свою очередь строго глядящего на него Сашку. Парнишка был года на два постарше Гриньки. одет в брезентовые штаны и курточку из солдатского сукна, на ногах - старые, но ещё крепкие ботинки, на голове - картуз. Одной рукой малый прижимал к себе свёрток из серой обёрточной бумаги. Этот мальчишка, или уже юноша совсем не походил на беспризорника.

- Здравствуйте, молодой человек, присаживайтесь с нами, - милиционер приглашающе кивнул на свободное место.

- Это дядька Артём... то есть, Артём Семёнович, товарищ Калугин, - поспешил представить соседа Гринька.

- Очень приятно, Александр, - наклонил голову парнишка. - Можно, Саша, - добавил он, уловив улыбку в глазах товарища Калугина.

- У нас тут видишь какое несчастье случилось. Ольгу, что на третьем этаже жила, застрелили. Меня попросили пока заняться этим делом, хоть такое и не по моей части. Я-то сам в железнодорожной милиции служу.

- Понятно, - насупился парнишка. - А Гринька тут при чём?

- Ни при чём, но он, похоже, не просто так думает, что Ольгу убил кто-то из соседей. Есть у него для этого основания, видел он что-то. Вот, я и хочу послушать, что такое он заметил? - Товарищ Калугин закинул ногу на ногу. - Саша, ты присаживайся, вместе послушаем.

Гринька подождал, пока его друг согласно кивнет и усядется рядом.

- Да ведь я ничего такого и не видел, - неуверенно начал Сухарь, однако после, мало-помалу, со всякими наводящими и уточняющими вопросами Артёма Семёновича, он рассказал обо всём, что ему удалось рассмотреть с крыши в эти несколько минут.

- А окно, то, которое тётка в доме напротив мыла, показать сможешь? - спросил товарищ Калугин, помолчав с минуту.

Малец кивнул.

- Хорошо, пойдем, покажешь, а то сейчас опять явится Егорченко, захочет, чтобы я протокол подписал, или ещё что-нибудь. - И Артём Семёнович поднялся со скамейки.


Солнце клонилось к закату, и на улице прохожих поприбавилось. Гринька пальцем показал на чистое окно соседнего дома, милиционер кивнул и тут же заулыбался. Гринька заметил, на кого обращён взгляд товарища Калугина, а обращён он был на красивую барышню, что тоже разулыбалась, завидев дядьку Артёма. Барышня направлялась прямо сюда, то есть к подъезду, было ей годков двадцать, и в отцы Артём Семёнович, при всём уважении, ей ну никак не годился, да и на старшего брата похож не был. "Жена или невеста", - смекнул Гринька.

- Ребята, это жена моя, Наташа, - приобняв пацанов за плечи представил красавицу товарищ Калугин. - Наташенька, помнишь я тебе говорил, что у нас на чердаке кто-то живёт? Так вот эти ребятки там и квартируют. Это вот Александр, а это Григорий.

- А дворнику нас не выдадите? - напрягся Гринька. Приветливое и красивое, будто на картинке, лицо жены товарища Калугина ему очень даже понравилось, но дядька-то, Артём уже вроде как свой, а Наташа...

- Не выдадим, - поспешил успокоить его Артём Семёнович и улыбнулся, - ни ему, ни другим жильцам. Даже Егорченко про вас не скажем.

- Спасибо, - очень серьёзно поблагодарил Сашка. - Мы пойдём, наверное, раз уж Наталья...

- Наталья Михайловна, - продолжая улыбаться, подсказал товарищ Калугин.

- Раз вы Наталью Михайловну встретили, - вежливо кивнул Сашка.

- Нет, как же это вы пойдёте, - Наташа в шутку нахмурилась. - Только познакомились, и вы уже собрались уходить. Пойдёмте, я вас напою чаем. У нас есть настоящий чай, не морковный, и даже немного варенья осталось.

Гринька умоляюще глянул на Сашку, и тому пришлось согласиться.

- Наташа, я тебе не сказал... - Артём Семёнович вдруг помрачнел. - Впрочем, вот ребята тебе всё расскажут, а я на минуточку поднимусь на третий этаж. Там Егорченко со своими хлопцами занимается. А пока чайник закипит, так я и приду.


Не обманул товарищ Калугин, явился, как только закипела вода в чайнике, поставленном на примус. С приходом Артёма Семёновича в большой комнате, в которой проживали Калугины, к удивительному и почти забытому Сашкой чайному аромату, что получается когда только-только заливаешь чайные листья кипятком, примешался запах табачного дыма. Наташа выставила на стол самые настоящие фарфоровые чашки и баночку с каким-то уже засахарившемся вареньем.

Александр молча развернул свёрток, который принес с собой, и там обнаружился другой пакет, свёрнутый из такой же серой бумаги, а в нём с полфунта колотого сахара, ещё тут же была булка ржаного хлеба и две воблы.

- В типографии сегодня паёк дали, - объяснил парнишка.

- В типографии? - поднял бровь товарищ Калугин.

- Да, меня ещё осенью в "Пролетарскую правду" учеником наборщика взяли, - сказал Сашка. Просто сказал, не хвастаясь и не раздуваясь от гордости. - А Гринька пока газеты на улице продает.

Сухарь степенно кивнул, да, мол, имеется у нас такая профессия, и продолжил завороженно глядеть, как его чашка наполняется чаем. А Сашка посетовал:

- Ему бы грамоте выучиться, только из меня плохой учитель, я сам правил толком не знаю.

- Ничего, Наташа их все знает. Она учительницей в школе работает.

Жена Артема Семеновича грустно кивнула, было видно, что она очень расстроена из-за рассказанной ребятами истории о нынче застреленной соседке.

- А можно взглянуть на фотографию? - вдруг спросил Сашка. - На ту, которую там нашли.

Товарищ Калугин пожал плечами, мол, отчего же нельзя, можно, и взяв с комода, только что положенную туда книгу, раскрыл её и подал парню.

Сашка глянул на фотокарточку и вдруг как-то сник. Гринька, вытянув шею, тоже принялся рассматривать снимок. На фото в полный рост был запечатлён усатый военный с погонами, шашкой и каким-то значком на кителе.

- На Павла Петровича из второй квартиры похож, только тот без усов и волос на голове поменьше, - припечатал Гринька.

- Это потому что он офицер? - спросил Сашка, глядя в глаза Артему Семеновичу.

- Офицер? - Товарищ Калугин покачал головой. - Нет, Саша, он - не офицер. Вот видишь на погонах вензель? Такие погоны "земгусары" носили. Было такое буржуйское общество при царе - Земгор. Наживались они на войне, на чужом горе. Слыхал небось как говорят: "Кому - война, а кому - мать родна". А вот - милиционер перевернул фотографию, и на обороте написанное чернилами значилось: "Дело ! 264/16". - Это значит, что фотография была взята из полицейского дела. Я так это понимаю, проворовался этот "офицер".

- Жандармского дела, - поправил Сашка товарища Калугина.

Артём Семёнович вопросительно посмотрел на парня.

- В прошлом году, в ноябре или в декабре, не помню точно, в газете было напечатано про то, как нашли архив губернского жандармского управления. Здание этого управления передали какому-то учреждению, там стали наводить порядок и нашли. И Ольга Сафонова в той статье упоминалась, якобы она и нашла. Ей ценный подарок вручили и перевели на работу в исполком. А потом ей в этом доме комнату дали. Но об этом уже в газете не писали ничего.

- Хм, понятно. - Артём Семёнович в задумчивости потер подбородок. - Ну и что у нас складывается тогда? Павел Петрович в исполкоме заведует строительным отделом. Он организует перевод Сафоновой на работу в исполком и выбивает ей комнату в том же доме, где живёт сам. Только вот Павла Петровича во время убийства не было дома, а был он на заседании Промкомиссии. При этом у Павла Петровича есть супруга, которая... - Милиционер умолк, глядя на фотографию, но, кажется, думая совсем о другом.

- Ага, Павел Петрович - дядька важный, - Гринька с удовольствием облизал ложку. Варенье оказалось смородиновым, и Сухарь припомнил, как они прошлым летом всей ватагой бродили по брошенным дачам в Нелидовке. Найти кусты с малиной или со смородиной считалось немалой удачей. Были ещё и яблони, но яблоки на них по тому времени попадались зелёные, мелкие и такие кислые, что половина команды Беса потом животами маялась. - Это же он, Павел Петрович, давеча эту табличку бронзовую привёз, в которой про героя Революции написано. Рабочие её с грузовика выгрузили. Чажёлая она, страсть! Я думал, как они её вдвоем вешать станут? А Павел Петрович велел им дворника позвать в помощь. Говорит: "Ничего, это старому заодно и наука будет". - Гринька ещё раз лизнул уже совершенно чистую ложку и хлюпнул чаем.

- А тот архив, его ведь в милицию передали, так было в газете написано, - вдруг то ли спросил, то ли сообщил Сашка.

- Да, архив... - вынырнул из своих дум товарищ Калугин. - Архив так и лежит у нас. Некому с ним разбираться, не до того. Но тут, ты прав, случай особый. Тем более что и номер дела мы знаем. Хотя, конечно, это и не главное. - Артём Семёнович окинул взглядом разложенную на столе снедь. - Давай-ка собирай свои харчи. Не каждый же день вам паек выдают.

- Не каждый, - согласился Сашка и вдруг спросил, - а вы его сейчас арестуете?

- Кого? Убийцу? Нет. Подождем немного, никуда он не денется. Ты про архив очень вовремя вспомнил, надо с ним разобраться, глядишь, и станет ясно что тут к чему.


Вечером в воскресенье, это почитай через два полных дня после убийства дамочки с третьего этажа, мальчишки собирались укладываться спать, а то завтра, в понедельник, вставать ох как рано, Сашке и вовсе в пять утра в типографии надо быть. И тут вдруг заскрипела лестница, ведущая на их чердак. Сашка враз погасил самое главное их сокровище - керосиновую лампу и растолкал уже посапывавшего Гриньку. Лампу надо было сберечь во что бы то ни стало. Лежанки обитателей чердака надежно скрывала груда старых деревянных ящиков, но если незваные гости всё же решат внимательно осмотреть все чердачные закоулки, то ещё оставался путь на крышу, а оттуда по пожарной лестнице - во двор.

- Не пужайтесь, свои, - прозвучал знакомый голос от люка в полу.

- Здравствуйте, Артём Семёнович! Вы лучше на месте постойте, я сейчас лампу зажгу, а то там у нас перед входом пыльно и паутина, - предупредил Сашка.

- Ага, маскируетесь, значит, - хохотнул товарищ Калугин.

Сашка чиркнул спичкой и зажег фитиль, в необъятном пространстве чердака заплясали зыбкие, расплывающиеся тени.

- Может быть к нам пойдём? - ступая по скрипучим доскам, предложил Артём Семёнович. - У нас и чай еще остался, и подкормиться слегка вам не помешает.

- Спасибо, нам вставать завтра рано, - за себя и за своего товарища ответил Сашка. - А вы, наверно, ещё о чём-то спросить хотели? Ну, я имею в виду это убийство.

- Нет, не спросить. Спасибо хотел вам сказать. И ещё хотел сказать, что Егорченко сейчас, вот только что, убийцу арестовал. Но я не об этом хотел... то есть не это главное.

- А что же тогда главное? - удивился Сашка.

Артём Семёнович вдруг смутился, но потом прямо глянул Сашке в глаза.

- Я... Я хотел сказать, что о Гриньке, его семье и прошлом житье-бытье я совсем ничего не знаю. Зато мне кое-что известно об Александре Нольде, ведь мы с Наташей нынче занимаем одну из комнат квартиры, в которой он жил с родителями.

Сашка теперь даже с некоторым вызовом смотрел в глаза товарищу Калугину. Видно было, что дается это ему нелегко. Да что там нелегко! Он бы наверно разревелся совсем как маленький, когда ему напомнили о папе и маме. Но нельзя, и точно не при Гриньке.

- Я знаю, подполковник Николай Георгиевич Нольде воевал в Добровольческой армии у Деникина. Он честно воевал, потому что так понимал значение данной им присяги. Что стало с твоим отцом, мне неизвестно, но на начало двадцатого года он значился в штате сорок седьмого пехотного полка. - Артём Семёнович тяжело вздохнул. - Ты пойми, тогда для меня было важно кто на чьей стороне.

- А сейчас? - вдруг охрипшим голосом спросил Сашка. - Разве что-то изменилось?

- Для меня - да. Мы победили. Но на самом деле мы ведь воевали не с такими, как твой отец.

- А с кем же вы воевали? - выкрикнул Сашка, и слёзы против воли потекли у него из глаз.

- Мы думали... - товарищ Калугин вдруг как-то поник и ссутулился. - Думали, что разобьём "белых", и жизнь наладится сама собой. Глупо, да? А вышло так, что те, с кем следовало воевать в первую очередь, никуда не делись. Они, видишь ли, хотя иногда и носят погоны на плечах, но сами никогда не воюют, зато посылают других убивать и умирать вместо себя.

- Это вы про того, на фотокарточке? - подал голос Гринька.

- Про него. - Артём Семёнович потрепал мальца по голове.

- Так вы же говорите, его заарестовал этот ваш Егорченко. Или что, это его жену милиция сцапала? - Гринька шмыгнул носом, он, верно, со сна не мог понять, чего это Сашка разобиделся на дядьку Артёма? Ведь разобиделся же?

- Нет, Гринь, Егорченко арестовал дворника, Никанора Тишина. Это он убил Ольгу Сафонову. Впрочем, и до Павла Петровича очередь дойдет. Не могут такие как он жить и работать честно. В том деле у жандармов много всякого интересного про него написано.

- А дядька Никанор, так он чего - убивец? - не поверил Гринька.

- Ну ты же сам сказал, что после выстрелов он выбежал из подъезда, а не из своей каморки, и тетка, та, что в окне, это подтвердила. А сам Никанор, потом стал врать, что мол одевался, да обувался, потому не сразу выбежал.

- Ну, об этом же вам ещё тогда было известно. Выходит, что теперь вы знаете и о том, что Никанор искал в комнате у Ольги, и почему стрелял в неё? - Голос Сашки все ещё был чужим и холодным, но слёзы по его щекам уже не текли.

- Да, всё верно, - кивнул товарищ Калугин. - И спасибо я тебе говорил и ещё раз скажу за ту идею поискать следы в архиве у жандармов. Видишь какое дело, Никанор Тишин с четырнадцатого года числился агентом охранного отделения. И это благодаря ему жандармы устроили засаду и при попытке схватить подпольщиков убили известного революционера Афанасия Терехова. Такие вот дела.

- Вот же гнида какая! - вырвалось у Гриньки. Сашка с товарищем Калугиным тут же одновременно строго на него глянули, и малец сконфуженно умолк.

- Ясное дело, что с дворника и взять нечего, потому никаких материалов на него из жандармских папок Ольга Сафонова не прихватила. Другое дело - начальник отдела губисполкома.

- А тогда непонятно, что такое искал Никанор у неё в комнате? Или вы думаете, что он так из-за той статьи в газете перепугался? - Сашкин вопрос заставил товарища Калугина на мгновение задуматься.

- Нет, Саша, не читал он той газеты. Иначе, он, я так думаю, бросил бы всё, да и уехал куда подальше. Тут ещё много неясного. Например, кто и зачем Ольгу Сафонову в тот день отпустил с работы на два часа раньше обычного? Не сам ли Павел Петрович это сделал? Вопросов много, и надеюсь, товарищи в след отделе все эти вопросы Никанору зададут. А тому теперь что-то скрывать и кого-то выгораживать смысла нет. Наоборот, их бандитское племя каждый раз норовит всю вину на своих подельников свалить. Вот совсем не удивлюсь, если со слов Никанора получится, что это Павел Петрович надоумил его забраться в комнату Ольги. Может и так и этак выйти, только лучше, давайте, не будем гадать, подождем немного.

Все замолчали. Чтобы это молчание, наконец, нарушить, и понимая, что разговор подошёл к концу, Сашка уже обычным как всегда ровным голосом сказал:

- Понятно, спасибо, что зашли. А вместо Никанора, выходит, новый дворник будет? Это ведь Никанор со своим ревматизмом к нам сюда никогда не поднимался. А теперь как нам быть?

- Вот! Я же за этим и пришел! - просиял Артём Семёнович, и Гриньке даже показалось, что тот еле удержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу. - Заговорили вы меня совсем. Я вот чего думаю... То есть не я, это мы вместе с Наташей так думаем. Что вам этот чердак? Перебирайтесь к нам. Насовсем перебирайтесь. Вроде как мы вас усыновим. А будет нужно, и бумаги все выправим, какие положено.

Сашка посмотрел на расплывшуюся в улыбке физиономию Гриньки, но всё же спросил:

- А не зазорно усыновить красному командиру сына подполковника Нольде?

- Дурак ты, братец. - Товарищ Калугин добродушно хлопнул по плечу Сашку. - Я ему объясняю, рассказываю, а он всё своё. Наташа ведь у меня тоже из дворян. В Петрограде, в Смольном институте училась, до того, как он стал штабом революции. Так что всё у нас будет по-честному, по справедливости - двое из дворян и двое потомственных пролетариев. Или ты, Гринька, из другого какого сословия?

Сухарь только ухмыльнулся, но тут же посерьёзнел и спросил:

- Дядь Артём, а как же мы все в одной комнате? Мы же с понятием, у вас жена...

- С понятием он! - совсем повеселел товарищ Калугин. - Комната у нас большая, перегородку фанерную организуем, и всех делов. Ну что, пошли?

Сашка хотел ещё что-то сказать или возразить, но глянул на Гриньку и только кивнул в ответ на вопросительный взгляд товарища Калугина.