# Страшная сила

Аноним Воленс-Ноленс

Страшная сила


Дверной колокольчик негромко звякнул.

"А тут уютненько!" - подумала Соня, быстро осмотревшись. Дерево темных, но не мрачных тонов, вкрапления меди и хрома, теплый приглушенный свет, черно-белая плитка на полу. На стенах зеркала с патиной мирно соседствуют с неоновыми указателями - Restrooms, Terrace и No smoking. Народу не битком, но высокие стулья на металлических ножках у барной стойки почти все заняты.

В бар "Лунный камень" Соню Жукову, студентку юридического института, пригласил преподаватель кафедры философии права Федор Ильич Ладыженский. Когда на зачете их диалог в очередной раз вышел за рамки предмета культурологии и превратился в дискуссию о том, почему некоторые индивидуумы плюют не только на законы развития культуры, но и на все прочие законы, Ладыженский вдруг умолк на полуслове.

- Жукова, а почему бы вам... - он поправил свой щегольский шейный платок, - не присоединиться к нашему Клубу любителей детективов? Мы разбираем разнообразные детективные задачки, включая реальные истории, анализируем мотивы, так сказать, погружаемся в атмосферу... Мне кажется, вам будет интересно! У нас есть собственный канал в ютубе и, представьте, уже несколько сотен подписчиков! Они и истории нам подкидывают, порой весьма занимательные. Ссылочку на канал брошу вам в личку. Собираемся в баре "Лунный камень" по пятницам, приходите! Там мы наш спор, так сказать, и продолжим. А сейчас - свободны. Стойте! Зачетку не забудьте...

Вечер пятницы у Сони выдался незанятым, и вот она в "Лунном камне".

- Соня, мы здесь! - позвали ее из дальнего угла бара.

За двумя сдвинутыми круглыми столиками на диванчиках, обитых светло-синим кожзаменителем, сидели трое. Кроме Ладыженского - красивая женщина с темными гладкими волосами до плеч, чью стройную фигуру подчеркивал черный свитер с высоким горлом, и молодой человек в джинсовой куртке, на вид немногим старше Сони.

- Знакомьтесь, друзья, это София, моя лучшая студентка, - сказал Ладыженский, когда Соня подсела к компании, - исследовательница поведения социопатов в дикой природе. Шучу. Хотя в каждой шутке, как известно, лишь доля шутки. Уверен, София с легкостью и обоюдной пользой вольется в наш дружный коллектив. Соня, вы видите перед собой "мозг", так сказать, нашего клуба, народ еще подтягивается. Тамара - биолог, химик, знаток ядов и противоядий, считает, что каждой мистической тайне можно найти логическое объяснение. Иннокентий, Кеша, журналист "Криминал.Инфо", по совместительству - компьютерный гений и непревзойденный эсэмемщик, отвечает за имидж нашего клуба в соцсетях и связи, так сказать, с общественностью. За дирижерским пультом, то бишь за барной стойкой - Егор Лыков. Таланты Егора можно перечислять долго, один из них - с первого взгляда определять вкусы и предпочтения клиента. Сейчас вы, Соня, в этом убедитесь.

Тамара сдержанно кивнула Соне, Кеша широко улыбнулся. Затем все разобрали с принесенного Егором подноса напитки и поудобнее устроились на диванчиках. Соне достался латте с медом, корицей, ванилью и превосходной пышной молочной пенкой.

- Друзья, пора приступать к делу! - воскликнул Ладыженский. - Один из наших подписчиков и постоянных зрителей предлагает нам поломать головы над загадкой, которую безуспешно пытались разгадать около 170 лет назад. Версий было несколько, страсти кипели, подозреваемые сознавались, а потом отказывались от показаний, их задерживали - и выпускали... Один из подозреваемых вскоре прославился как литератор, причем творить он начал, находясь под следствием. Как вы поняли, время действия - середина девятнадцатого века. Жертва - молодая женщина, француженка...

- Ну что ж, поворошим прошлое, - Кеша причмокнул и помешал соломинкой в высоком стакане. - В смысле, тряхнем старину.

- Попытаемся представить, как же все происходило - точнее, могло произойти... Итак, поздняя осень 1850 года, - объявил Ладыженский. - У дороги на окраине города N находят тело молодой женщины с перерезанным горлом...

- Что-то мне подсказывает, - задумчиво разглядывая свой безупречный маникюр, произнесла Тамара, - что эта история началась гораздо раньше...


***


Плечи возницы подрагивали в такт цоканью копыт. Монотонное цоканье убаюкивало. "Вот бы уснуть и проснуться весной, со всей природой!" - подумалось Соне. Она терпеть не могла ноябрь - самый унылый месяц в году.

Погодите, а как же Рождество? Нет, проспать свой с детства самый любимый праздник ей вовсе не хотелось. Будучи детьми, Соня и ее брат Саша начинали ждать Рождества едва ли не с лета. Детство давно кончилось, но раз в году Соня чувствовала себя той самой маленькой девочкой, которая верила в сказку...

Однако до Рождества еще надо было дожить. А ближайшие несколько недель ничего, кроме слякоти, грязи и скуки, не сулили.

Вот так всегда - хочется думать о хорошем и светлом, а в голову лезет всякая ерунда.

Задумавшись, Соня не заметила, как подъехала к особняку брата.

- Александру Васильичу наше почтение, - сказал кучер, помогая ей выбраться из дрожек.

Приподняв полы шубы, Соня прошла по дорожке к дому. Не успела она потянуться к дверной ручке, как дверь распахнулась, чудом не ударив Соню по лбу. Из двери вылетела Эмили. Ее щеки пылали, атласная шапочка съехала на затылок, прическа растрепалась, шубка волочилась по припорошенному снегом крыльцу.

- Je d"teste! Ненавижу! - выкрикнула Эмили. - L"che! Мьерзавец!

- И тебе добрый день, Эмили. Что случилось? - спросила Соня. - Вы поссорились?

- Спроси у ньего! - спускаясь с крыльца, злобно бросила Эмили. - У своего разлюбьезного братца! Мошеньик! Gredin!

Спотыкаясь и подметая шубкой дорожку, Эмили направилась к воротам. Сделав пару шагов, остановилась и повернулась к Соне. В ее ушах сверкали бриллиантовые серьги, в глазах - слезы.

- Он не п'иехаль на обьед, - сказала Эмили. - Я волновалась, п'иехала к нему. А он! Он с ней, с этой `ыжей д`аной кошкой! L"che!

- Может, ты все неправильно поняла?..

- Я все п'авильно поняла! - высморкавшись в кружевной носовой платок, заявила Эмили. - Я к себе. П'ощай, Софи, тебья я всегда `ада видеть...

Проводив Эмили глазами до ворот, Соня глубоко вздохнула и вошла в дом.

- Александр Васильевич дома? - спросила она у швейцара, сбрасывая ему на руки шубу.

- Почивают, не велели тревожить, - ответил швейцар. - Не велели-с... - растерянно сообщил он в спину Соне, которая уже шла через анфиладу комнат.

Из своей спальни вышел брат, на ходу приводя в порядок одежду. Увидев Соню, попятился в спальню.

- Побудь здесь, - донесся до Сони его голос.

- Александр, - как можно суше сказала Соня, когда брат снова вышел из спальни, - я только что столкнулась с Эмили, она была в ярости. Обозвала тебя мерзавцем и мошенником. Кажется, я догадываюсь, что ее так... огорчило. Изволишь объясниться?

- Не изволю, - огрызнулся брат, нервно теребя запонку. - Что ты хочешь от меня услышать? Выискалась тут... блюстительница нравственности!

- Cаша, а тебя не смущает, что Нинон, - Соня подбородком указала в сторону спальни, - замужем?

- Почему меня это должно смущать? - хохотнул брат. - Пусть это смущает ее мужа!

- Бог мой, Саша, как ты можешь такое говорить! - покачала головой Соня. - Боюсь, это добром не кончится...

- Была бы Нинон счастлива с мужем, не стала бы... искать утешения на стороне, - примирительным тоном произнес брат. - Ты не замужем, тебе не понять, что семейные узы иногда превращаются в вериги...

- Благодарю, что напомнил мне о моем одиночестве, - усмехнулась Соня. - То-то ты не торопишься обременять себя веригами... узами брака. Оставим пока Нинон. А Эмили? Она же любит тебя! Все бросила, приехала ради тебя сюда, в чужую для нее страну... Неужели тебе доставляет удовольствие причинять ей боль?

- Я тоже ее люблю! - воскликнул Александр. - Да-да, вообрази, бывает и такое, люблю обеих... Люблю, жалею, нужное подчеркнуть... А Эмили... Так ведь я и не гоню ее от себя. Да и что она там такое бросила, что ее там ждало? И потом, это же был ее выбор!


С модисткой Эмили Клермон Александр Лугово-Красавин, богатый помещик, спортсмен, азартный игрок и завсегдатай балов, познакомился семь лет назад в уютном парижском ресторанчике, куда Эмили зашла с подругой. Эмили так часто рассказывала эту историю, что Соня знала все до мельчайших подробностей, как будто сама сидела за соседним столиком.

По словам Эмили, это была любовь с первого взгляда. Француженка думала, что господин с пышными бакенбардами в дорогом костюме и модных штиблетах, который в высшей степени деликатно выразил восхищение ее красотой, - немец или англичанин. И очень удивилась, узнав, что он русский. На вопрос, как она отважилась оставить родину и переехать в Россию, Эмили с улыбкой отвечала, что любовь - страшная сила.

- Она ломает всье... как это по-русски? Obstacle... пьег'ады?

Александр, известный сердцеед, тоже не на шутку увлекся очаровательной мадмуазель Клермон. Между русским аристократом и простой парижанкой вспыхнул бурный роман. Возвращаясь в Россию, Лугово-Красавин предложил Эмили ехать с ним. Заговаривал ли он о браке? Эмили впоследствии утверждала, что да, Александр отрицал. Влюбленная девушка могла и не знать, что в кругах, где вращались Лугово-Красавины, подобные мезальянсы, мягко говоря, не поощрялись.

Впрочем, Эмили не сразу решилась покинуть Париж. А решившись, вначале хотела устроиться на новом месте без помощи своего русского обожателя. Она пыталась торговать парижскими шляпками - обзавелась лишь долгами, нанималась в портнихи - не сошлась характерами с владелицей швейной мастерской... Спустя несколько месяцев Эмили осознала, что потерпела фиаско. Возвращаться в Париж с позором не хотелось, да и денег на обратную дорогу у нее не было. И тогда она написала Александру отчаянное письмо. Он тут же примчался, увез ее из дешевых меблированных комнат на окраине, где она прозябала, и поселил едва ли не в самом центре города - в доходном доме купца Мохова, где снял для Эмили шикарную квартиру из шести комнат. Снабдил всем необходимым, а в услужение к ней приставил четверых собственных крепостных - своего лучшего повара Тимофея Егорова, кучера Григория и двух дворовых девок, Глашу и Дуняшу, которых Эмили произвела в горничные.

Медовый месяц воссоединившейся пары длился почти год. А потом Александр снова начал поглядывать на других женщин. И не только поглядывать, но и заводить интрижки. Эмили ревновала, страдала и... терпела. Пока в жизни Александра не появилась Нинон. В Нинон Недзельской Эмили, по-видимому, почувствовала настоящую опасность.


- Сонечка, ты долго намереваешься читать мне мораль? - насмешливо спросил Александр. - Я к Троепольским на ужин приглашен, боюсь опоздать.

- Саша, молю тебя, разберись со своими... в своих сердечных делах! Побойся бога, если никого другого ты не боишься!

Из спальни послышалось нетерпеливое покашливание.

- Соня, тебе пора! - стал бесцеремонно выпроваживать ее брат. - Передай маменьке привет и скажи, что я вскорости непременно заеду.


"Ты не замужем, тебе не понять", - эти слова брата всю обратную дорогу не выходили у Сони из головы. И причина не в том, что к Соне никто не сватался. Хорошее приданое привлекало многих. Проблема в том, что ни с одним из тех, кто просил ее руки, Соня не могла представить совместной жизни. Точнее, представить могла, однако слишком уж безрадостная выходила картина. Выйти замуж - не напасть, как бы замужем не пропасть, говорят люди. Маменька подчас то ли в шутку, то ли всерьез говаривала, что уже "отчаялась сбыть Соню с рук". Однако в последнее время угасший уголек надежды, похоже, снова вспыхнул: городской полицмейстер Антон Порфирьич Головин стал захаживать к Лугово-Красавиным чаще обычного. Антон Порфирьич год назад овдовел и был старше Сони едва ли не вдвое. Его замужние дочери жили своими семьями. При этом Головин обладал благородной внешностью, неплохими манерами и умением рассказывать разные истории о преступлениях и поимке преступников, коими Соню весьма забавлял. Соня внимательно слушала, задавала вопросы и вставляла весьма дельные, по словам Головина, реплики. Правда, в его историях злодеи всегда оказывались трусливыми остолопами, а сыщики - проницательными смельчаками, а Соня подозревала, что на самом деле это не совсем так. Или совсем не так. Но с ним, по крайней мере, было о чем поговорить.

Выйти, что ли, за Антона Порфирьича?


Дома маменька сразу же набросилась на Соню с расспросами.

- Ах, шельмец! - всплеснула она руками, когда Соня вкратце пересказала увиденное и услышанное в доме брата. - Так и сказал, люблю, мол, обеих? А Нинон, Нинон-то какова? Мужняя жена, а туда же! У него ведь и раньше были романы, но большей частью мимолетные, а эта вцепилась в Сашеньку, чисто блоха в собаку! Бедняжка Эмили...

Как ни странно, но французской модистке удалось довольно быстро и надолго снискать расположение женской части семейства Лугово-Красавиных. Тогда как Нинон Недзельскую, признанную светскую львицу, и Марфа Фроловна, и Соня откровенно недолюбливали. Нинон уступала Эмили в красоте, но была неглупа, остроумна, отличалась веселым легким нравом. Мужчины вились вокруг нее, как шмели вокруг цветка. Чувств своих к Александру Недзельская не скрывала, то ли пренебрегая мнением света, то ли рассчитывая на его к ней снисходительность.

- Я тебе больше скажу, судачат, что Нинон в интересном положении, и отец будущего дитяти - не ее муж! - округлив глаза, сообщила Марфа Фроловна.

Маменька была охоча до сплетен, даже если это были сплетни о ее собственном сыне.

- Меня он в такие тонкости не посвящал, - передернула плечами Соня. "Интересно, а до Эмили тоже дошли эти слухи?" - подумала она.

- Недзельский не простит, - констатировала маменька. - Счастье, что у нас дуэли строжайше запрещены. И ладно бы только Недзельский! Саша с огнем играет. Мне рассказывала Марья Никитична, а ей - ее супруг, что третьего дня Александр в Аглицком клубе потешался над женой Покровского, помощника генерал-губернатора! Это уж ни в какие ворота! Знает шельмец, что Покровский, который недавно графский титул получил, потомственного столбового дворянина к ответу не призовет, и пользуется этим. А Покровский вынужден делать хорошую мину при плохой игре, как того приличия требуют. Я Саше столько раз говорила, чтоб прикусил язык, все без толку. Был бы жив ваш отец, Василий Игнатьич, он бы его вразумил, а мы с тобой, слабые женщины, что можем? Чует мое сердце, Сонюшка, накличет Саша беду на свою буйную головушку...


Вечером Соня решила съездить к Эмили - поговорить, утешить... Однако Эмили дома не оказалось. Из спальни выбежала Мими, французская болонка, которую Эмили привезла с собой из Парижа. Мими не любила визитеров, в особенности мужчин, и сразу поднимала лай. Исключение делала только для повара Тимофея, который подкармливал ее собачьими вкусностями. К Соне, которую хорошо знала, Мими относилась дружелюбно, даже разрешала себя погладить.

- Барыня весь день разъезжали, часам к пяти вернулись, велели хорошенько натопить печку и снова уехали, - сообщила Соне горничная Дуняша.

- В каком она была настроении?

- Сердилась, в спальне вещами какими-то кидалась. Вазочку об стену разбила, которую ей Александр Васильич ко дню ангела подарили, - доложила Дуняша. - На меня накричала, замахнулась, да я увернулась. Тимофей сунулся спросить, что к ужину подавать, так она в него сахарницу бросила. Раскололась сахарница-то, сахар рассыпался, а там с полфунта песку было. Хорошо, хоть не соль...

- Хорошо, хоть не соль... - механически повторила Соня, обводя взглядом комнату. Если признаки разгрома и были, слуги Эмили их уже ликвидировали. Из прихожей пахло свежевымытыми полами.

- А где Тимофей и Глаша? - спросила Соня.

- Тимофей в мясную лавку пошел, а Глашка у барыни надысь отпросилась к сестре сходить, сестра ейная у купцов Аникеевых служит...

Со слугами, приставленными к ней Александром, Эмили общего языка не нашла - ни в прямом, ни в переносном смысле. Приехав в Россию, она лишь немного говорила по-русски, коверкала и долго подбирала слова. Горничные и повар порой делали вид, что не понимают, чего она хочет, а за спиной у барыни гримасничали и передразнивали ее. Эмили не могла не чувствовать этой неприязни. Лугово-Красавину слуги жаловались, что француженка с ними чересчур сурова, вплоть до рукоприкладства. Соня, зная Эмили, верила в это с трудом. Но Глаша с полгода назад даже подавала генерал-губернатору жалобу о побоях. Дело не получило широкой огласки, однако после разбирательства мадмуазель Клермон предписали выплатить Глаше десять рублей серебром. Баснословные для девушки деньжищи горничной выдал Александр. Глаша на радостях всем рассказывала, что теперь она богатая невеста...

Возможно, потому, что у Эмили никогда раньше не было слуг, она не имела понятия, как себя с ними вести. А едва ли не единственным примером для нее был Лугово-Красавин, которого отнюдь нельзя было назвать добрым барином. Крепостное право Александр отождествлял с рабовладельческим строем, за что Соня ему тоже часто пеняла. Но с жесткостью "отца родного" крепостные свыклись и, вероятно, смирились, а вот со схожими повадками чужой, навязанной им барыньки, еще и иностранки, мириться не хотели, роптали и противились.


На следующее утро Соня снова поехала к Эмили и снова ее не застала. Мало того, слуги сказали, что барыня дома не ночевала. Как уехала, мол, вчера, так и не приезжала.

Возвращаясь к коляске, Соня увидела беседующих кучера маменьки Трофима и кучера Эмили Григория.

- Григорий, а ты разве не с барыней? - спросила она, подойдя ближе.

- Так отпустила она меня, - сказал Григорий. - Мы вчера по городу колесили-колесили, а потом ехали мимо гостиницы "Бристоль", барыня и говорит, я, мол, тут сойду, а ты не жди меня, поезжай домой, я потом извозчика кликну... Не хотела, видно, чтоб я видел, с кем она встречалась. Может, до сей поры там развлекается...

Григорий криво ухмыльнулся. При других обстоятельствах Соня непременно одернула бы его, но в тот момент ее настолько занимало, куда запропастилась Эмили, что она оставила вольность кучера без внимания, о чем потом пожалела.

После обеда к ним с маменькой приехал Саша.

- Эмили пропала! - с порога выпалил он.

Сильно волнуясь, что было ему несвойственно, Александр рассказал, как заезжал к Эмили, хотел помириться, но слуги сказали, что не видели хозяйку уже почти сутки.

- Куда она могла подеваться? Родных у нее здесь нет, близких приятельниц, насколько я знаю, тоже... Кроме тебя, Соня, - метался по гостиной Александр.

- Как ты можешь быть в этом уверен? - спросила Соня. - У Эмили могла появиться подруга, о которой она тебе не рассказала, или даже... друг. Вы в последнее время часто ссорились, Эмили переживала, плакала... А вдруг она... нет, ничего серьезного, разумеется, быть не могло, только чтобы заставить тебя ревновать...

- Нет! - взвился Александр. - Нет-нет, это исключено, это невозможно! Как тебе такое в голову пришло? Эмили могла скандалить, показывать коготки, но чтоб упасть до интрижки!.. Я другого боюсь. Как бы она чего-нибудь с собой не сделала! Она взбалмошная, запальчивая, да и ревность - плохой советчик...

- Что ж ты раньше об этом не думал, - проворчала маменька, - когда с Недзельськой шашни заводил?

- Маман! - воскликнул Александр. - Вечно вы обе со своими нравоучениями... Нужно что-то делать, что-то делать... Нужно идти в полицию, пусть ее разыщут!

- Саша, поверь, я тоже переживаю за Эмили. Но, если верить слугам, вчера вечером она была цела и невредима, - заметила Соня. - Не уверена, что полиция примется искать взрослого человека, с момента пропажи которого прошло менее суток. Да и можно ли это назвать пропажей?

- Вот именно, если верить! Знаю я их, соврут - недорого возьмут! И что значит "если можно назвать"? А как еще, по-твоему, это называть?! - вскричал Александр. - Как хотите, а я иду в участок!..


На следующий день Соня намеревалась снова съездить к Эмили в надежде увидеть ее живой и здоровой и развеять все свои опасения. Однако вначале зачиталась: автору "Капитанской дочки" удалось заставить Соню на два часа позабыть обо всем на свете, сопереживая Петру Гриневу и Маше. От чтения Соню оторвало появление нежданного визитера.

- Господин Головин! - доложила горничная.

Соня отложила книгу и вышла навстречу гостю.

- Антон Порфирьич? А маменьки нет, уехала с визитами, - сказала она, провожая Головина в гостиную.

- А я не к Марфе Фроловне, - сказал Головин, - я к вам, Софья Васильевна. Прошу простить, что без приглашения. Постараюсь не отнять у вас много времени.

- Проходите, присаживайтесь. Луша, принеси нам, будь добра, чаю.

- Хочу рассказать вам историю, Софья Васильевна. Сегодня рано утром на окраине города нашли тру... молодую женщину. Увы, мертвую. На вид лет тридцати, роста среднего, волосы белокурые. Одета в бархатное платье, сафьяновые сапожки и атласную шапочку...

- Боже мой, это Эмили! - Соня, схватившись за сердце, опустилась на стул.

- Да, слуги мадмуазель Клермон уже опознали свою хозяйку, - кивнул Головин.

- Она... покончила с собой? - дрогнувшим голосом спросила Соня.

- Очень сомнительно, чтобы молодая особа покончила с собой таким способом, - отрицательно покачал головой Антон Порфирьич. - У нее было перерезано горло. Уж простите, Софья Васильевна, за такие подробности. Знаю, с вами можно говорить откровенно.

- Боже мой! То есть Эмили убили! Кто?!

- Выясняем-с.

- Погодите. Вы говорили, что преступники всегда оставляют следы на... месте преступления, верно? Там, где Эмили... нашли, были какие-нибудь следы?

- Всю ночь шел снег. Едва удалось рассмотреть лишь следы коляски, которая, вероятно, подъехала туда, а затем развернулась и поехала обратно в город. Я, собственно, о чем, Софья Васильевна. По причине глубокого уважения к вам и Марфе Фроловне хотелось, чтобы вы узнали все это от меня, а не от кого-то другого. Среди подозреваемых в убийстве - ваш брат, господин Лугово-Красавин.

- Александр?! Но почему?!

- Соседи мадмуазель Клермон по дому третьего дня около пяти вечера слышали доносящиеся из ее квартиры громкие голоса, мужской и женский. Женский голос, по словам соседей, принадлежал мадмуазель Клермон. Соседи утверждают, что мужчина и женщина ссорились. Еще собачка там лаяла, надрывалась прямо. А при мадмуазель Клермон обнаружилась записка, в которой она просила господина Лугово-Красавина навестить ее вечером.

- И по этой причине вы подозреваете моего брата?

- Согласен, оснований для предъявления обвинения пока недостаточно, - кивнул Головин. - Однако... Как известно, господин Лугово-Красавин - человек вспыльчивый, горячий, скорый на расправу. Убийство могло быть непреднамеренным. А касательно мотива... Позвольте мне, Софья Васильевна, не озвучивать то, что вам известно лучше, чем мне. Господин Лугово-Красавин не делал тайны из своей личной жизни.

- Вы намереваетесь арестовать Александра?

- Если после первоочередных следственных действий для этого появятся еще более веские основания.

- Вы сказали - среди подозреваемых. Это значит, что есть и другие?

- Есть, - кивнул Головин. - Мы проводим все необходимые процедуры. По словам врача, который осматривал те... мадмуазель Клермон, ее убили за много часов до того, как нашли. Возможно, за сутки или более.

- Послушайте, а может, Эмили убили, чтобы ограбить? - встрепенулась Соня. - Как в той истории о купчихе Морозовой, которую вы мне рассказывали, помните?

- Версию с ограблением мы рассматривали, однако сочли неверной, - сказал Головин. - На жертве... на мадмуазель Клермон были бриллиантовые серьги, убийца их не тронул, следовательно, его целью было не ограбление.

- А кольцо? Кольцо с крупным бриллиантом из того же гарнитура, что и серьги. Этот гарнитур брат подарил Эмили к годовщине их знакомства, она почти никогда его не снимала.

- Кольца не было. Впрочем, я уточню. Кроме того, мы почти уверены, что мадмуазель Клермон убили не там, где нашли. Ее платье в крови, но на снегу крови почти не было. Обычный грабитель вряд ли стал бы перемещать тело... Софья Васильевна, вы были довольно близки с же... с мадмуазель Клермон. Кто, по вашему мнению, мог желать ей зла?

- До такой степени, чтобы убить, да еще таким чудовищным способом? Не знаю, Антон Порфирьич. Не хочется бросать на кого-либо незаслуженную тень, дело ведь очень серьезное. Мне нужно подумать. Но за шанс помочь брату спасибо, - Соня слабо улыбнулась.

- Подумайте, Софья Васильевна, - снова кивнул Головин. - А сейчас разрешите откланяться.


Подумать Соня не успела - примчался брат, легок на помине.

- Соня, ты уже знаешь? Это я. Я во всем виноват.

Александр рухнул в кресло. От его неизменного лоска не осталось и следа.

- Я виноват, я должен был раньше начать ее искать, тогда она, возможно, была бы жива, - он тихо застонал. - Но кто?! Кто это сделал?!

- Скажи, Саша, ты виделся с Эмили третьего дня вечером? Ты заезжал к ней на квартиру?

- Что? Вечером? - рассеянно переспросил брат. - Нет. С чего ты взяла? Я в-видел Эмили п-п-последний раз тогда же, когда и ты. Когда она п-приехала ко мне и... застала меня с Нинон. С тех пор мы больше не виделись. Я в тот вечер, если п-помнишь, ужинал у Троепольских. После ужина сели в картишки перекинуться, засиделись часов до двух ночи... Меня там видели п-полтора десятка людей, надеюсь, они не откажутся это подтвердить! Вернувшись домой, завалился спать. Все!

- Хорошо. А... записку от Эмили с просьбой о встрече ты получал?

- К-какую записку? Не получал я никакой записки! - возмутился Александр. - Что за в-вопросы такие, не понимаю! Ты что? Ты на меня думаешь?! Ты с ума сошла?! Зачем мне?!

- Судя по тому, что записку обнаружили у Эмили, а не у тебя в кармане, ты действительно вряд ли ее получал, - задумчиво произнесла Соня. - И что это нам дает?.. Саша, я тебе верю. Я уверена, что ты ни при чем! Просто ни о чем другом думать не могу с тех пор, как узнала. Кто мог убить Эмили? Кому она настолько мешала?!

- Ты почему на меня так странно смотришь? - насторожился Александр. - Ты на что намекаешь? На кого? Уж не на Нинон ли? Час от часу не легче. Как ты себе это представляешь? Нинон взяла кухонный нож, подкараулила Эмили в укромном месте и, пардон, перерезала ей горло? Эмили же ножом убили, верно?

- Почему именно кухонный нож?

- А разве нет? То есть я хотел сказать, откуда я знаю, какой был нож?

- Ну, Нинон могла ведь и не собственноручно... - тихо произнесла Соня.

- Нет, я бы уж скорее поверил, что Эмили зарезала Нинон, а не наоборот, - возразил брат. - С ее-то экспрессией... Соня, это все ужасно, это совершенно выбило меня из колеи! Знаешь, я тут начал сочинять кое-что... пьеску... Сущая безделица, но, мне кажется, может выйти забавно, публике такое нравится. А сейчас не пишется совсем! Оно и понятно, когда такое творится, музы в испуге разлетаются кто куда...

Александр скрючился в кресле, обхватив голову руками. Он с детства так делал, когда оказывался в затруднительном положении.

- Саша, ты непременно допишешь свою пьесу, - Соня погладила его по голове, - и ее поставят лучшие театры. Но сначала нужно разобраться в том, что произошло.


Дверь Соне открыла зареванная Дуняша.

- Тимофея арестовали! - всхлипывая, едва выговорила она. - Сказали, что это он барыню зарезал! Пришли к нам жандармы, сапожищами везде натоптали, все вверх дном перевернули, нашли на стене пятна крови какие-то и Тимофея забрали! Я боюсь, что и нас с Глашкой тоже арестуют, скажут, что мы Тимофею помога-али!

- А вы не помогали? - спросила Соня.

Дуняша перестала плакать и несколько мгновений мучительно соображала, хлопая влажными ресницами.

- Софья Васильевна, как вы могли подумать? - На лице горничной отразился неподдельный испуг. - Это не он, Софья Васильевна! Не Тимоша! Вот вам крест! Да разве ж он убивца какой? Нам с Глашкой барыню показывали, чтоб мы... как оно... чтоб мы сказали, она это или не она. Я страху натерпелась! У нее платье все кровью перепачкано, видать, кровь хлобыстала, будто из... Страсти господни! Не-ет, Тимоша на такое не способен!

- А что за кровь и на какой стене нашли? - уточнила Соня.

- Так в сенях! А это курицына кровь, Тимофей курицу резал, а она, чертовка, вырвалась, побежала, да и забрызгала стенку. Мы с Глашкой замывали, и полы, и стены, да, видать, не все замыли, вот эти, в сапожищах-то и нашли!

Дуняша снова зарыдала.

- А с кем ссорилась барыня, когда в тот вечер приезжала домой? С каким мужчиной?

- Ссорилась? - Дуняша снова захлопала ресницами. - Ни с кем не ссорилась. Так, пошумела на нас маленько, как обычно. Посуду побила. Да я уж вам рассказывала...

Дуняша переживала вполне искренно - скорее всего, не столько за убитую барыню, сколько за обвиненного в убийстве Тимофея. Однако Соню не покидало ощущение, что горничная чего-то не договаривает. И еще Соня лихорадочно пыталась вспомнить, какой важный вопрос она хотела задать Дуняше - однако так и не вспомнила.


Газеты об убийстве Эмили написали, но всего по нескольку строк. Цензура запрещала публиковать детали преступлений, дабы "не смущать умы" обывателей и "не подавать дурной пример". Одни лишь "Ведомости" отвели убийству француженки целый абзац на предпоследней странице. Соня читала, стараясь не упустить ни единого слова. Так, обнаружено тело... убийство... подозреваемый задержан... и уже сознался в содеянном?!

Повар Тимофей сознался в убийстве Эмили?! Да как такое возможно?!

Допустим, убил Тимофей - кухонным ножом, как выразился Александр. По словам Головина, соседи слышали ссору... Ссору, но не крики и звуки борьбы. То есть убийца, если, разумеется, убийство произошло в квартире Эмили, действовал молниеносно и хладнокровно. Тимофей курицу не может зарезать, а уж чтоб человека... Мими, по словам тех же соседей, заливалась лаем, но болонка не лаяла на Тимофея! С другой стороны, кровь на стене в прихожей - это, как сказал бы Антон Порфирьич, улика. Поди разбери, чья там кровь - "курицына" или человечья?

А как тело Эмили оказалось на окраине города? На ночь ворота запирались, открыть их мог только дворник, который наверняка поинтересовался бы, кто и куда выезжает. Кроме того, нужно было не просто выехать со двора, а и проехать мимо двух застав. Разве что коляска, следы которой обнаружены рядом с телом Эмили, была невидимой - но такое возможно только в сказках...

Соня достала из секретера лист писчей бумаги, обмакнула перо в чернила и написала: "дворник - извозчики - коляска". А сверху поставила три вопросительных знака.

А если Тимофей сознался в убийстве под... нажимом? Головин, разумеется, ни о чем таком не заикался, но до Сони доходили слухи, что к арестованным применяют силу, чтобы заставить их дать признательные показания. Нельзя исключать, что настоящий убийца преспокойно разгуливает на свободе.

Соня начала припоминать, какие побудительные мотивы были у злодеев в историях, которые ей рассказывал Головин. А что, если мотив убийства Эмили - месть? Но месть не самой Эмили, а... Александру? Предположим, убийца рассчитывал, что в убийстве обвинят Александра - со всеми вытекающими из этого последствиями. Если же Александру удастся оправдаться, смерть Эмили все равно станет для него ударом... Кто мог разработать столь изощренный план? Супруг Нинон Недзельской? У него, безусловно, были причины недолюбливать - да что там, ненавидеть - Александра. Но он не мог не понимать, что под подозрением может оказаться его собственная жена, о соперничестве которой с Эмили знал весь город. Кстати, и Нинон не могла не осознавать, что, если с француженкой что-то случится, она, Нинон, одной станет одной из первых подозреваемых. Или Недзельский решил, пардон за каламбур, одним выстрелом убить двух зайцев - отомстить и любовнику жены и ей самой за измену? Было бы хитро... Еще один кандидат - помощник генерал-губернатора Покровский, чьи честь и достоинство Александр тоже умудрился задеть. Ах, Саша, Саша!..

К слову, самого Сашу тоже нельзя, увы, вычеркивать из списка подозреваемых. Да, в его скорби по Эмили трудно уловить фальшь, но Саша - картежник, опытный игрок, способный сделать ту самую "хорошую мину при плохой игре", то есть изобразить любые эмоции и скрыть свои подлинные чувства. С другой стороны, в тот вечер, когда убили Эмили, он был в гостях, его видели множество людей...

Хорошо бы снова поговорить с Антоном Порфирьичем и попытаться выведать хоть что-либо о ходе следствия. Соня невольно улыбнулась: кто бы подумал, что господин полицмейстер станет для нее самым желанным гостем!


Соне удалось поделиться сомнениями с Головиным в тот же день - о своих подозрениях по поводу брата она предпочла умолчать. И сразу после этого события буквально понеслись галопом. Дело об убийстве мадмуазель Клермон взяло под контроль Министерство юстиции, для него создали особую следственную комиссию. Тимофей Егоров отказался от своих прежних показаний и снова стал утверждать, что их барыня вечером уехала и домой больше не возвращалась. Но хуже всего было то, что арестовали Александра. "Увы, я ничего не смог сделать, - развел руками Головин, - надеюсь, в конце концов с Александра Васильевича снимут все подозрения". Нинон Недзельская, не дожидаясь, пока придут и за ней, уехала в Баден-Баден - поправлять внезапно пошатнувшееся здоровье.

Соня и Марфа Фроловна тоже надеялись, что Александра скоро отпустят. И все же Соню не покидало ощущение, что ее мир - с теплыми детскими воспоминаниями, подарками к Рождеству, ожиданиями и надеждами - вот-вот рухнет. И она цеплялась за него из последних сил.


Картина никак не складывалась. По словам Дуняши, в тот роковой день Эмили велела хорошенько натопить печку - значит, собиралась вечером быть дома. Однако уехала - и, если верить кучеру Григорию, отпустила его возле гостиницы "Бристоль".

Если верить...

Соня вдруг вспомнила, какой вопрос хотела задать Дуняше. Она хотела спросить, за кого Глаша собиралась замуж.


- Антон Порфирьич, повторяю, это только мое предположение, вы можете принять его во внимание, можете не принимать. На некоторые вопросы я по-прежнему не могу найти ответы. К примеру, я не знаю, почему он взял бриллиантовое кольцо, ведь ни продать, ни подарить своей невесте Глаше такую приметную вещь все равно не смог бы. Возможно, не устоял перед искушением. В то же время, если бы он снял еще и серьги, полиция наверняка подумала бы, что это убийство с целью ограбления... Я также не знаю, что побудило его столь жестоко расправиться со своей барыней. Полагаю, он сообщил Эмили, что хочет жениться на Глаше, а Эмили заявила, что этому не бывать. Соседи слышали, как мужчина и женщина разговаривали на повышенных тонах. Когда Эмили поехала по своим делам, кучер Григорий завез ее в укромное место, ударил ножом и вывез за город. Помните, у Пушкина в "Капитанской дочке": "Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!" Вот, может, это такой бунт... Страшная сила.

- В пользу вашей версии, Софья Васильевна, говорит, в частности, то, что в гостинице "Бристоль" в тот день мадмуазель Клермон никто не видел. Я немедля отдам приказ задержать Григория Козлова. Полагаю, если он и попытался сбежать, далеко не убежит. Я навел еще кое-какие справки. Господин Покровский ждет повышения по службе и перевода в Петербург - ему слишком дорога его репутация, чтоб он помышлял о каких-либо авантюрах. С господином Недзельским мы, как старинные приятели, поговорили по душам. Он сказал, что давно отпустил свою супругу на все четыре стороны и намеревается просить Святейший Синод о расторжении брака.

- Благодарю вас, Антон Порфирьич, - кивнула Соня, задумчиво проводя рукой по шелковистой спинке Мими. Три дня назад она забрала осиротевшую собачку себе. - Надеюсь, эта печальная история скоро закончится...


Кучера Григория арестовали, при нем нашли большую сумму денег. Вероятно, он все же не только зарезал свою барыню, но и ограбил. Александра отпустили. Повара Тимофея отпустили тоже.

Маменька по случаю снятия с Александра всех подозрений устроила званый ужин. Меню она составляла лично, сама контролировала и закупки лучшего мяса, дичи, самой свежей икры, птицы, овощей и фруктов. На кухне два дня стоял дым коромыслом. Усилия не пропали даром - гости, судя по всему, были очень довольны. Вино лилось рекой, тосты провозглашались один за другим. Перед подачей десерта Александр поднял тост за здоровье всех присутствующих и отдельно поблагодарил Марфу Фроловну и Соню за терпение и за то, что не оставили его в трудный час, как и надлежит родным и самым близким людям. Все бурно зааплодировали.

После ужина, пока молодежь готовилась к танцам, а в гостиной расставляли ломберные столы, Александр за какой-то надобностью зашел в кабинет их покойного отца. Соня скользнула следом.

- Спасибо тебе, Сонечка, - сказал Александр, - если бы не ты, не гулять бы мне на свободе.

От него все еще пахло чем-то чужим, неприятным. "Казенным домом", - подумала Соня.

- Ты преувеличиваешь, - она покачала головой, - Антон Порфирьич разобрался бы и без меня.

Саша сел в кресло и обхватил голову руками.

- А знаешь... Это я. Я во всем виноват, - сказал он.

- Саша, не вини себя, - мягко возразила Соня. - Откуда ты мог знать, что разлад между Эмили и слугами зайдет так далеко? Никто не мог этого предвидеть...

- Ты не поняла, - сказал Александр. - Это я подбил Григория убить Эмили. Естественно, заплатил ему. Не волнуйся, если Гришка на меня и укажет, никто не поверит, я уж позаботился об этом, сунул кому следует... Я предлагал Эмили вернуться в Париж, денег давал, много. Она не взяла. Люблю, мол, тебя, больше всего на свете, жизни без тебя не мыслю. Требовала, чтобы я на ней женился. Вот где она у меня уже сидела! - брат провел ребром ладони по горлу. - А Нинон ребенка ждет моего, от мужа уходить собралась. Что мне было делать? Не хотел тебе говорить, но кому-то должен был исповедаться. Осуждаешь меня?

Соня молчала, не в силах что-либо выговорить. Глаза застилали слезы. Ее мир рухнул - теперь уже навсегда.


***


- Вам не показалось, что Александр у нас получился какой-то слишком уж отрицательный? - обеспокоенно спросила Соня. - А правильно ли я поняла, что деньги, найденные у Григория во время ареста - те самые, что Александр заплатил ему за убийство Эмили?

- Совершенно верно, Сонечка, - кивнул Ладыженский. - А что до "слишком", то все зависит от того, по какой шкале отмерять... Не знаю, как вам, друзья, а мне при всем богатстве выбора, как говорится, наша версия кажется вполне правдоподобной.

- Браво, Соня, вы здорово вжились в образ, - улыбка смягчила строгие черты лица Тамары. - Мне понравилось, как вы мотивировали заинтересованность нашей главной героини в расследовании...

- А мне - ваше внимание к деталям, Тамара, - улыбнулась в ответ Соня. - Тем самым, в которых, по слухам, кроется дьявол...

- Сюжетец для ютуба выйдет что надо, - Кеша показал большой палец. - А чем все же закончилась подлинная история?

- Спустя семь лет после убийства француженки подозреваемых оправдали и дело закрыли, - ответила Тамара. - Однако документ с решением Госсовета о закрытии дела и оправдании всех подозреваемых и осужденных был, как цитирует наш подписчик, "затерян пьяным писцом вместе с парою сапог". Александр уехал за границу, дважды был женат, имел двух дочерей. Был ли счастлив? Об этом история умалчивает.