# Маргуш. Глава 1

Галина Альбертовна Долгая

Ведомые богами

2300 - 2200 года до н.э. Пустыня Кара-Кум, оазис реки Мургаб


## Глава 1. Ведомые богами


На рассвете, перед тем, как солнце вот-вот покажет свою макушку, и горизонт вспыхнет костром, тотчас погасив все краски на небе, становится необычайно тихо. Замолкают птицы, не блеют овцы, не стрекочет саранча. Только ветер с шумом вылетает из-за холмов и устремляется в долину, где между тонкими лентами рек зеленеют поля, и в этот ранний час вверх медленно поднимаются струйки дыма от костров под очагами.

Старый Персаух, держа в поводу белого верблюда, стоял в стороне от дороги и, прищурив глаза, смотрел на просыпающийся поселок, из которого он только что увел свое племя. Солнце осветило вождя слева, и от всей фигуры на дорогу упала длинная узкая тень от человека и массивная от верблюда. Облачка пыли, взбитой отарой овец, мускулистыми ногами коней, часто семенившими ослами, да людьми, погоняющими их, поднялись над тенями, и те посерели. Но даже в тени вождя - горбоносого, с курчавыми волосами до плеч и длинной, но редкой бородой - сквозила гордость. С каким достоинством, высоко задрав подбородок, он держал голову! Как и его верблюд! Тот смотрел в долину, презрительно выпятив нижнюю губу и опустив веки с длинными ресницами почти до смыкания, а его шея, прикрытая густым покровом длинной белой шерсти, торчала колесом - гордец да и только! И два горба - крепкие от запасов жира - возвышались над спиной, как вершины Многогорья* над хребтом, который предстояло перевалить.

Вчерашний разговор с вождями других племен, кочующих вместе, все еще злил Персауха. Волны гнева пробегали в его голове и с уст слетали слова проклятий. "Они мне не указ! Я сам - вождь! Я сам волен выбирать дорогу! - кипел Персаух. - Чего здесь сидеть? - недоумевал он. - Ждать, когда хозяева этой долины соберутся и силой выдворят со своих лугов наши стада? А то и отберут! Сказано же прямо: "Уходите! Вас много, на всех не хватит ни воды, ни земли!" Чего ждать?"

Да, ждать было нечего, а только идти вдаль, в неизвестность. Люди устали кочевать. С того дня, как Персаух вслед за другими племенами поднял свое, они в который раз встретили приход весны в нескончаемой дороге. Уже родилось новое поколение, не знающее ни родины, ни оседлой жизни. Но иначе было никак. Знойные ветра, ниспосланные на землю всемогущим Энлилем*, до болот высушили реку, орошающую прибрежные луга, где пасся скот, земля подернулась солью. Первые годы Персаух еще надеялся, что в очередную весну вновь наполнится река, зальет поля, напоит всходы ячменя. Но воды становилось все меньше, а ветра все горячее. С запада и юга на восток пошли люди, оставляя родные места, ставшие гибельными. "Беда повсюду! - понял тогда Персаух. - Надо уходить!"

Родившись в зеленом оазисе на севере Страны Болот*, он прожил там всю жизнь, и никогда не думал о том, что на старости лет покинет родные края. Добравшись до реки Пуратто*, щедро орошающей поля жителей Аккада*, он было обрадовался - здесь осядем! Но и туда добралась засуха. На еще заливаемых землях не нашлось свободного места для его племени, и Персаух повел своих людей дальше.

Племена шли разными путями: кто направился в Элам* и дальше на восток, кто пошел вверх по течению Пуратто, на север. Персаух примкнул к последним, но и они вскоре разделились: часть продолжила путь на север, а часть - и с ними племя Персауха - повернули туда, откуда встает солнце.

Люди шли через горы, преодолевали пустыни. Какие-то племена по пути находили себе место и оставались, но Персауха словно вела за собой неведомая сила. Он упорно шел по горам и долам, пока не попал в зеленую долину, окруженную многослойными хребтами Многогорья.

И снова устремился Персаух на север, через горы, за которыми, как пугали его, Черная Пустыня*, гиблое место - мург! А куда еще идти? На восток, вдоль предгорий? Так туда уже столько племен ушло... Но не это тревожило гордого Персауха больше всего. Не нравилось ему, что среди всех вождей один - хитрый, как лис! - выше всех поднял голову, собрал целое войско, окружил себя жрецами, которые шептали за спиной каждого предводителя племени об объединении, нагоняли страх, рассказывая о воинственных кочевниках, не щадящих никого из тех, кто попадется на пути. "Хитрый лис" подбивал всех идти дальше на восток, туда, где, по рассказам странников, текут полноводные реки, а земли никем не заняты. Но Персаух понимал, что даже если и есть еще никем не занятые земли, то тесно будет всем племенам вместе, начнутся распри, и тогда не пастухи и землепашцы - воины нужны будут. До сих пор - будь в том славен мудрый бог Эа*! - соблюдали договор мира, держали слово, и друг перед другом, и с чужими племенами расходились без войн. Но как кто не сдержится, как в гневе занесет топор над головой соперника? Вот этого больше всего и боялся Персаух! К тому же превыше всего он ценил свою свободу - не хотел подчиняться никаким царям! - потому и решился пойти в Черные Пески, искать там оазис. Один из местных охотников рассказал о таком. Персаух, как услышал, так сразу загорелся и нанял того охотника провожатым за немалые драгоценности. Если бы этот охотник еще на знакомом языке говорил, тогда бы вождь точно знал, куда идти, но пришлось довериться и положиться на свое чутье, а оно Персауха никогда не подводило!

- Персаух! - окликнула жена, проезжая мимо на осле.

Только она в последние годы так звала его, хотя имя "блоха" ему дали при рождении. Дали это имя крепкому здоровому мальчику, дабы отвлечь от него внимание богов, чтобы кто из них ненароком не увидел в сильном человеке угрозу и не наслал на него болезни. С годами Персаух оправдал свое имя. Его прозорливости и юркости мог позавидовать любой! Раньше всех смекал Персаух в делах - когда и куда гнать скот, когда убирать урожай, когда что выменять у проезжающих торговцев. Люди стали звать вождя Алик Пани, что и значило "вождь" или "идущий впереди".

- Персаух, пошли уже, или раздумываешь, не вернуться ли?

- Вернуться? Нет! Смотрю я, не увязался ли кто за нами. Да, видно, нет, - Персаух потянул верблюда, разворачиваясь. - Пошли! Эти горы сегодня надо перевалить. Мне они надоели, простора глазу нет. За ними, говорят, широкая даль, до горизонта все, как на ладони.

- Слышала я, за этими горами только песок...

- Глупая ты женщина, Цураам, хоть и моя жена! Оазисы в песках есть, да и река там течет, мне верный человек сказал, он туда ходил и нас приведет.

- Ве-е-рный челове-е-ек, - передразнила Цураам. Голос ее затрещал, словно тростник в вязанке - не зря звали ее Связка Тростника, - зачем ходил, а? А коли ходил, так почему там не остался? - разошлась женщина, натянув поводья осла, пытавшегося убежать вдогонку за своими сородичами, кисточки хвостов которых мелькали впереди.

Персаух отмахнулся и прибавил шагу. Еще жене доказывать, что он знает, что делает! Только поджал губы и одарил ее колючим взглядом. Ведь до чего жалкая на вид - маленькая, щупленькая, высохла вся за жизнь - кожа да кости! - а яду в ней... побольше, чем у десятка кобр! Да и уши, вон какие огромные, торчат, как у той кобры капюшон...

Цураам обиделась, накинула сползший плат по самые брови и толкнула осла пятками в бок. Серый "скакун" от радости завопил и, несмотря на два бурдюка с водой на спине в добавку к хозяйке, помчался в гору во всю прыть, догоняя собратьев.


Огибая белые, желтые и розовые холмы, словно пирамиды торчавшие повсюду на пологих склонах хребта, шли люди, даже не замечая суровой красоты природы, создавшей чудеса из спрессованного песка. Персаух, легко разломив песчаную корку, зачерпнул ладонью грунт. Почва оказалась мягкой, сырой на ощупь. Но ничего не росло на ней, голыми стояли холмы. "Мертвая! - решил Персаух. - Наша хоть и не такая разноцветная на вид, и солью покрывается, но плодоносит, только воды дай!"

Еще солнце сияло в небе, когда племя перевалило за хребет, в начале пути казавшийся недосягаемым. Впереди, закрывая горизонт, протянулась нескончаемая гряда гор. Многогорье! Персаух озабоченно крякнул, велел людям отдыхать, а сам с провожатым проехал вперед посмотреть дорогу. С высоты хребта он разглядел внизу широкий пролом в земле и в нем зелень. "Туда пойдем! Где зелень, там вода!" - обрадовался он.

На спуск ушла оставшаяся часть дня, и к пролому племя подошло затемно. Так и заночевали наверху, только послали прытких парней за водой.

Утром вождь собрал старейшин и они вместе отправились смотреть зеленый оазис в провале, стены которого уходили вниз на пять, а то и шесть ростов мужчины.

- Бежит ручей, - заметил один из стариков, провожая взглядом тонкую ленту воды.

- Бежит, пока зноя нет, - весомо заметил другой, - летом в землю уйдет, под камни.

- Рыть арыки, колодцы...

- Нет, - отрезал Персаух, - мы не суслики под землей жить! Дальше пойдем!

Никто не возражал. Племя снялось со стоянки и привычно отправилось вслед за своим вождем.

Еще не один хребет пришлось перевалить скитальцам, пока в ранний час очередного утра взор, обращенный на север, привычно не наткнулся на извилистую линию хребта. Впереди, сливаясь с небом, расстилалась пустыня! Воздух над ней казался гуще, чем в горах. Он колыхался, сбиваясь все плотнее к горизонту, линию которого мог разглядеть только самый острый глаз. На всем необозримом пространстве желтые холмы барханов перемежались с такырами*, и повсюду виднелись темные пятна, кое-где устилающие поверхность сплошным черным покрывалом - Черная Пустыня! То ли пески были там черными, то ли кусты росли такие - сверху не понять, но, сколько ни вглядывался Персаух, реки он не увидел.

- Может, назад повернем, в ту долину, над которой пахучие деревья*, похожие на кедры, на горе растут? Там и жара не будет, раз до сих пор холод...

- Вот именно - холод! - огрызнулся Персаух на мольбу жены, но посмотрев ей в лицо, смягчился: в глазах Цураам стояли слезы.

В последний раз он видел их, когда отбирал из ее рук сына...


Как-то в пути, в землях Аккада увидел Персаух белого верблюда - диковинного зверя! Увидел и потерял голову! Длинношерстый красавец свободно пасся неподалеку от того места, где встало племя. К себе верблюд никого близко не подпускал, но Персаух разглядел клеймо на его ноге и проследил, куда верблюд уходил на ночь - в дом богатого человека! Когда-то был тот человек ювелиром при дворе самого Шаррум-кена* - правителя Аккада, но об этом Персаух узнал позднее.

Одним вечером взял он несколько красивых вещиц, что хранила его жена в сундуке, и пошел вслед за верблюдом. Застав хозяина дома за трапезой, Персаух пожелал ему здравия и успехов в делах и предложил сделку - его украшения за белого верблюда. Ювелир, посмотрев на подношения, только рассмеялся в ответ. Гордый Персаух не мог смириться с унижением. Как он вернется в племя не солоно хлебавши?! И тогда, недолго думая, предложил за верблюда двух лошадей и отару овец, но упрямый ювелир отверг и это предложение. В ярости Персаух воскликнул: "Что же ты хочешь за своего верблюда?" А ювелир лукаво улыбнулся и спросил, буравя взглядом настырного переселенца: "А есть ли у тебя сыновья, почтенный вождь?" Персаух растерялся. У него было пятеро сыновей. Самому маленькому, которому отец дал гордое имя Эрум - Орел, тогда минуло пять. Вот его и забрал ювелир, обещая сделать из него мастера своего дела. Персаух тогда задумался - какой с малыша толк? Да и путь предстоит нелегкий, как не выдержит, заболеет, да помрет? Уж лучше оставить его в богатом доме, а взамен взять белого верблюда, какого ни у кого из вождей нет. Но жена не приняла его решения, и только плакала в ответ на объяснения. Соплеменники же с тех пор прозвали вождя Отец Раба. Меж собой звали его и гордым, как верблюд, но в глаза не осмеливались, только с осуждением поглядывали на него и белого горбатого спутника рядом...


- Зимой скот померзнет, люди будут болеть. Не привычные мы к таким горам. Да и как сеять будем, когда урожай собирать... Нет, Цураам, нет, нам туда надо! - Персаух простер руку вдаль.

Цураам обреченно вздохнула. Она никогда не противилась воле мужа, хоть и ворчала на него. Всю жизнь слушала его, верила в его чутье, только за сына не могла простить. Сердце ее болело, и каждую ночь, стоило лишь сомкнуть веки, как детское личико - удивленное, с большими распахнутыми глазами - появлялось перед взором.

- Что ж, Персаух, идем, раз ты так говоришь, только водой надо запастись надолго. Нет там воды, это и мои глаза видят.

По сердцу Персауха скользнула боль. Жалко стало жену. Вот сейчас опять сядет на осла и будет ехать молча всю дорогу.

- Цураам, оставь осла, залазь на верблюда, да накидку потеплее возьми, что ты в одной рубахе, заболеешь еще, ветер вон какой дует...

- Я на твоем верблюде не поеду, тьфу на него... сколько раз говорила - и не предлагай больше!

- Эх, вредная женщина, упрямая, как осел!

- Кто б говорил...

Не стал Персаух больше с женой спорить. Сам достал меховую накидку и бросил ей на спину.

- Укутайся, говорю...

Цураам опустила голову и, завязав накидку под самое горло, взобралась на своего осла.


...Безграничны просторы пустыни! Куда ни глянь, везде власть песка, только деревья саксаула - с ажурной кроной, не сдерживающей вольный ветер - бросают вызов стихии, вмиг заметающей толщей песка все живое, что осмелится пробиться к небу в недолгую пору цветения. Пока не так сух воздух, пока пески еще хранят зимнюю прохладу, пока с неба на землю проливается редкий дождь, выползают из нор черепахи и суслики, зацветают маки и полынь, чтобы успеть продолжить свой род и потом снова впасть в спячку, остановив ток соков в стеблях, успокоив кровь в жилах до следующего сезона.

Без воды в пустыне смерть! Она принимает в свои объятия каждого, кто ступает в ее владения, но выпускает лишь дерзких, тех, кто не ведает страха и не понаслышке знаком с искусством выживания...


Ступив мозолистыми ногами на песок, белый верблюд остановился, повел чуткими ноздрями, ловя воздух, повернул голову в одну сторону, в другую, и, оттопырив нижнюю губу, неспешно сдвинулся с места. Персаух не мешал ему. Он доверил верблюду не только свою жизнь, но и жизнь всего племени. За ним, как за белым маяком, пошли люди и скот. Провожатый охотник только кивал, соглашаясь с направлением, выбранным величественным животным, и шел с ним рядом, сверяясь с только ему известными ориентирами.

С каждым днем воздух в пустыне становился жарче. Уже прошли дожди, уже отцвели маки, а караван все шел и шел. Когда ветер стал злее, а солнце прогревало песок так, что ступни горели и через подошву сапог, Персаух решил идти ночью, а днем спасаться от жара под навесами.

Да, от жалящих лучей можно укрыться в тени, но вот от жажды никуда не деться! Она свербит в животе, скручивая его спазмами; царапает горло, туманит мозг. Она звенит в ушах, сгущает кровь так, что та едва пробирается по жилам. Она высушивает язык и губы, требуя только утоления. И чем меньше остается запасов воды, тем больше ее хочется, и тогда безумство овладевает человеком, а животные падают замертво. Но только не верблюд! Он идет и идет, каким-то неведомым никому чутьем определяя, где есть вода. Он слышит ее под толщей песка и сухой глины такыров, он различает ее запах на расстоянии перехода. Вот, здесь! Здесь есть вода!

Верблюд лег, сначала опустившись на передние ноги. Персаух, шаг в шаг следуя за ним, тотчас подбежал и потянул за повод.

- Вставай, вставай, мой верблюд! - ласково, но настойчиво, поднял он его и позвал людей: - Ройте здесь!

Песок легко подался. Его разгребали руками, пока ладони не ощутили влагу.

- Вода! Здесь есть вода!

Забыв про усталость, люди углубили и расширили яму. И вот, наконец, вода над песком засверкала лужицей. Глубже, глубже, и можно черпать чашей!

- Пейте, люди, пейте! Зовите всех! Пейте люди!

Чаша пошла по рукам. Персаух дождался, когда все утолили жажду, и приказал наполнить большие чаны, чтобы напоить скот. Первым подвели белого верблюда. Он склонился к земле, чуть раздвинув передние ноги, опустил сложенные трубочкой губы в воду и потянул в себя живительную влагу. Он мог бы сейчас осушить десятки таких чаш, но люди отвели его в сторону и начали поить других животных и заполнять водой бурдюки.

- Подожди, мой друг, подожди, а то как вода закончится?! Наберем, сколько сможем, и я буду поить тебя до тех пор, пока ты сам не отвернешься! - Персаух словно извинялся перед верблюдом.

Цураам только головой повела, наблюдая, как муж гладит верблюжью морду и что-то шепчет ему.

Вечером, когда караван собирался в путь, Цураам подошла к мужу и присела рядом.

- Персаух, мы идем уже так долго, что я стала забывать о том, какой у нас раньше жизнь была. Что я делала, если не шла, или не ехала на осле?

- Что ты хочешь сказать, Цураам?

- Люди устали, очень устали, Персаух. Боюсь, как бы отчаяние не привело к беде. Мы потеряли много скота... умирают дети... конца края нашим скитаниям не видно. Ты так положился на чужого человека и на своего верблюда, что я боюсь, не высох ли твой мозг под ветрами этой проклятой пустыни?

Персаух сжал губы. Опухшие, они краснели свежими язвами, а высохшая кожа ошметками торчала на них, как кора на стволе саксаула. От боли вождь сощурился и ответил, тихо и медленно:

- Нельзя отчаиваться, Цураам! Не бойся, мой мозг не высох, я в своем уме. Поверь и скажи женщинам - скоро, совсем скоро мы придем! Я знаю, что впереди есть наш оазис, наша земля, на которой мы будем жить и рожать своих детей, и земля эта будет только нашей! Поверь, Цураам!

- Эхе-хе, - вздохнула Цураам, качая головой, - раз ты так уверен, что остается нам?


Персаух не солгал - через три перехода они увидели освещенные зарей разрушенные временем глинобитные стены. Оплывшие кирпичи розовели на фоне рассветного неба, будто окропленные кровью. "Недобрый знак!" - подумал Персаух, но тут же отогнал плохие мысли. Если здесь было жилье, то была и вода! Люди ушли вслед за ней, надо искать! Провожатый, присев от усталости на остов стены, махнул рукой в сторону, южнее восходящего солнца. Персаух отпустил верблюда и с волнением, которого он раньше не испытывал, пошел за ним. Когда солнце поднялось над горизонтом, верблюд вышел на сухое русло небольшой реки. Идя вдоль него, умное животное прибавило шаг. Персаух бежал за ним, чувствуя, как прыгает сердце, а воздух застрял в горле, и грудь, вздымаясь все выше, никак не может наполниться им. Уже затуманенным взором старый вождь увидел, как верблюд остановился, его ноги расползлись и голова опустилась. Упав, Персаух простер руку, беззвучно прошептав: "Об... Мург об*"...


- Алик Пани, Алик Пани! - голос, похожий на раскаты грома, приближался как гроза, но вдруг он изменился, что-то зашумело в голове, потом щелкнуло, и голос запел колокольцами: - Алик Пани, очнись, посмотри, там луга, зеленые деревья, там большая река, вставай, Алик Пани!

Персаух открыл глаза. Его губы и лицо были мокрыми - молодая женщина плеснула в него прохладной водой. Теперь, улыбаясь, она смотрела на вождя и показывала назад. Персаух облизнулся, тогда женщина быстро поднялась и, сказав "сейчас", убежала. Он видел ее спину, склоненную над безумно ярко блестевшей лентой реки.

Женщина скоро вернулась назад, бережно неся воду для вождя в бронзовой чаше. Вода была мутной, но Персаух, как верблюд, втянул в себя сладкую влагу. Она намочила губы, оросила рот, и потекла в сухое горло, смазывая его, как масло. В ушах еще шумело, но Персаух встал и, покачиваясь, пошел к реке. Как радовала глаз зелень ее берегов! Люди и животные уже вдоволь напились. Овцы разбрелись по нехоженому лугу, утопая тонкими ногами в траве. Кони и ослы паслись рядом. Верблюд ощипывал сочные побеги с куста лоха, причудливо изогнувшего свои ветви. А люди плескались в реке. Что дети, что взрослые - все в мокрых рубахах, облепивших давно не мытые тела, - веселились, забыв про невзгоды пути, и в этот час не думая о будущем.

"Как мало человеку надо! - вдруг подумал Персаух, улыбаясь соплеменникам и разделяя их радость ободряющими кивками. - Вот ведь еще вчера лица были пасмурными, взгляды недоверчивыми, а сейчас, что стар, что мал, все счастливы!"

Цураам стояла в реке спиной к мужу, погрузившись в нее почти до пупа и опустив ладони на медленно текущую воду. Жена смотрела вдаль. Персаух не видел ее лица, но отчетливо представлял ее взгляд - затуманенный мыслями, невидящий ничего вокруг. О чем она думала? Персаух не знал. Но маленькая фигурка простоволосой женщины в реке в этот миг радовала его не меньше, чем сама река. Он привел свою семью к новому дому, который они вскоре построят тут! Их сыны будут пасти скот, сеять пшеницу и ячмень. Они народят много детей, и род Персауха умножится многократно, а его племя станут звать Племенем Белого Верблюда. Они будут жить безбедно, в достатке, потому что эта река дарует им главное богатство - воду! А от него, вождя племени, теперь требуется только одно - найти удобное место для жилья. Чтобы и в разлив не смывало дома, и в засушливое время река была бы недалеко.

Персаух вспомнил остатки строений, там, ниже, где русло было сухим. "Еще не самое жаркое время, а воду поглотил песок. Хоть и проще поставить жилье на старой постройке, нам надо идти дальше!" - он устремил взгляд вдаль - туда, откуда текла река, и где ее русло было намного шире, а берега зеленее.

Подошел провожатый. Его черные кудри свисали мокрыми волнами, закрывая высокий лоб и сливаясь с аккуратной полукруглой бородой. Солнечный свет терялся в той черноте, лишь подкрашивая ее едва приметной синевой. Провожатый, которого звали Парвиз - Удачливый, за умение добывать дичь там, где, казалось, и нет никаких животных, уважительно поклонился вождю и, указав туда же, куда смотрел Персаух, сказал, медленно подбирая слова чужого языка:

- Там дальше - воды больше. Зеленой земли больше. Там не одна река! Надо идти дальше.

Персаух согласно кивнул.

- Завтра пойдем. Сегодня пусть люди радуются, сегодня праздник!


Высокое небо пустыни осветили звезды. Они вспыхивали одна за другой, создавая немыслимые узоры. И чем дальше в ночь, тем фантастичнее становилась картина, художником которой был не иначе, как сам бог неба Ану. Люди же, благоговейно смотря на сверкающую твердь, рисовали в своем воображении земные картины. Вот конь с колесницей, ходит вокруг посоха. А вот великий Пабилсаг*, вооруженный луком, замер в стороне, поджидая добычу. Прекрасная дева с глазами, сияющими, как капли росы под солнцем, скучает рядом с грозным львом. Славный воин с копьем убивает чудовище и посвящает ей свой подвиг. Но никогда воин не сможет подойти к красавице, и никогда ее протянутая рука не коснется его.

Парвиз тяжело вздохнул и, оторвав взгляд от звезд, поискал девушку, глаза которой сверкали не менее ярко, чем у небесной девы. Шартум - дочка одного из почтенных людей племени, юркая, как газель, полонила сердце охотника за время пути. И теперь он только и мечтал о ней, млея, когда она пробегала мимо, окатывая его волной неповторимых запахов. Свежесть воды в ее распущенных и еще не просохших волосах смешалась с запахом трав, которыми, стерев их в кашу, женщины племени щедро сдабривали волосы при мытье. От Шартум к тому же пахло особой девичьей свежестью, и охотник мечтал поймать девушку в свои объятия и закопаться в ее прекрасных длинных волосах. Но сурового вида отец тоже замечал пылкие взгляды юноши и алеющие щечки своей дочери, и, не мешкая, сразу пригрозил проводнику топором, давая ясно понять, что его ожидает, если он только осмелится притронуться к его дочери. Вот и вздыхал охотник в одиночестве, пока каждая семья племени обустраивалась на ночлег и разжигала свой костер.

- А ты оставайся с нами, женись на Шартум, создай свою семью, - присев рядом, посоветовал Персаух.

Опытный охотник из местных племен очень был нужен вождю. Он понимал, что с кочевниками лучше сразу наладить добрые отношения, чем воевать. И Парвиз немало мог тому поспособствовать.

Охотник хрустнул сцепленными пальцами. Трудный выбор предстоял ему. И к девушке прикипел, и там, в горном селе остались отец и мать, сестренки.

- Мне к своим надо, назад. Я бы Шартум с собой взял...

- Не отдаст отец, любимая дочка, - отрезал Персаух, - а к родителям потом вместе в гости съездите. Хозяйством обзаведешься, детишек нарожаете, твои только рады будут, - патокой потекла речь хитрого вождя. Зерно кинуто, осталось только наблюдать, как оно взойдет, и Персаух, оставив парня с его сомнениями, ушел в темень.

Стоило отойти от стойбища чуть подальше, как взору открылось необыкновенное зрелище. В призрачной ночной тиши, как пчелиный улей в дупле дерева, гудел рой людских голосов. Костры обрамили стойбище языками пламени, в отблесках которых мелькали фигуры мужчин и женщин, доносилось ржание коней, лай собак, смех ребятишек. Персаух прослезился. Его никто не видел и, окутанный тьмой, он позволил себе расслабиться после долгих лет нелегкого пути. Сколько стойбищ ставили они, но то были временные, а тут, на этой благодатной земле, Персаух мечтал построить свой город, свое царство. И мысль вождя бежала далеко вперед, рисуя картины счастливой жизни для будущих поколений.

Персаух подставил лицо ветру, дующему от реки. Тот обдал его прохладной волной, осушил скупую слезу. Вождь с удовольствием, медленно втянул в себя пахнущий тиной воздух, поднял глаза к небу.

- Будь славен, всесильный Ану! Славься владыка всех вод мудрый Эа! Славься лучезарный Шамаш! Я, как верный ваш жрец, ныне принесу вам богатую жертву во имя процветания своего народа и будущего моих людей!

Настроившись на исполнение священного обряда, Персаух вернулся в стойбище.


Люди племени готовились к ритуалу восхваления богов. В центре большой поляны устроили место для ритуального костра. Свежие дрова из срубленных деревьев, что росли вдоль берега Мурга, лежали в углублении. Неподалеку женщины разложили пучки сушеных трав - полыни, эфедры, иссырык, душицы. Молодой бычок, привязанный к колу, ожидал своей участи. Еще один костер приготовили для него, вырыв яму таким образом, чтобы туша быка разместилась на специально оставленном возвышении в центре.

На почетном месте, украшенном ветками деревьев и цветами, в окружении молоденьких девушек, Цураам делала хаому*. Она уже истолкла листья конопли, в изобилии растущей по берегам реки, с кустиками эфедры и зернами ячменя и, напевая гимн богу Хаома, процеживала сок растений через цедилку. Рядом в широкой чаше стояло забродившее молоко кобылицы. Скоро Цураам смешает с ним процеженный сок, и хаома будет готова для совершения обряда благодарения богов.

Персаух прошел к своей хижине. Цураам, как верховная жрица, сама приготовила мужу чистую одежду, воду для омовения, амулеты. Сняв пояс и скинув с себя рубаху, Персаух остался в одной обвязке, прикрывающей низ его бедра. Девушка в чистой рубахе из светлой шерсти, с распущенными волосами, прихваченными на голове тонким золотым ободом, подняла кувшин с водой и полила вождю на руки. Он вымыл сначала руки, потом лицо и торс и лишь потом принял из рук молодой жрицы меховую юбку каунакис. Завязав ее ниже талии, Персаух надел поданное ожерелье и взял посох с золотым наконечником в виде головы быка.

Цураам к тому времени завершила приготовление хаомы и, наполнив чашу для питья, поднесла ее мужу. Люди тихонько запели. Раздался слабый звук бубна. Персаух осушил чашу с хаомой и замер, закрыв глаза. Горько-кислый напиток освежил рот и горло, и тут же горячая волна ударила в голову. Жрец качнулся и двумя руками оперся на посох. В глазах замелькали радужные круги. Они собирались в причудливые образы и мгновенно разлетались перед внутренним взглядом жреца на мириады искр. И вот, наконец, Персаух увидел глаза - огромные, сияющие и смотрящие прямо в душу.

- Боги с нами! Великие боги с нами! - воскликнул жрец, открыв глаза и воздев руки к небу.

Тут же от всех костров поднялись дети, в руках которых горели лучины. Персаух подошел к месту для ритуального костра и, поочередно принимая каждую лучину, зажег пламя. Оно накинулось на дрова, облизало их, словно проверяя на вкус. Пролезло вниз к самому центру кострища и, погаснув было, испустило столб дыма. Жрец, обходя костер вокруг, кинул один за другим пучки сухих трав, и огонь разгорелся, источая аромат, смешанный с дымом. Когда костер поднялся высоко над головой, Персаух пропел хвалебный гимн Ану и протянул руку в сторону, где уже разделывали бычка. Достав крупный кусок внутреннего жира, его дали Персауху. Он, как самую драгоценную часть жертвы, опустил ее в ритуальный огонь. Жир затрещал, оплавляясь, и Персаух, приняв это, как благоволение бога, воскликнул:

- Радуйтесь, люди! Ану принял наше подношение! Возблагодарим нашего покровителя, вознесем ему почести и пропоем славу!

Люди подхватили гимн, и громкая песня понеслась по пустыне, пугая ночных обитателей непривычными звуками.

Воздав должное Верховну Богу, жрец торжественно поднял горящую лучину из костра и понес ее к овальному очагу, выкопанному в земле. На постаменте в центре очага уже лежала разделанная туша быка, окруженная дровами. Персаух возжег костер, и вскоре жертвенное мясо зашипело соками.


Всю ночь веселились люди, празднуя обретение новой родины. А перед самой зарей с гимнами в честь бога Солнца Шамаш, владыки всех вод Эа и благостной Хаомы - направились к реке, чтобы совершить жертвоприношения Эа и Хаоме. Женщины пустили в Мургаб венки, а Цураам вылила в воду кувшин хаомы. Персаух опустил в реку язык и часть челюсти жертвенного быка, воздав почести Хаоме.

Сердце Цураам преисполнилось любви. Она подняла лицо к светлеющему небу и увидела яркую звезду. Символ богини Иштар* сиял, как драгоценный камень. Цураам воздела руки и пропела:

- Ты, кто так близка мне, о, великая царица всех цариц,

Вышедшая из святого лона, величественнее матери, родившей тебя,

Всеведущая богиня, госпожа всей земли,

Надежда страждущих, я посвящаю тебе священные гимны!

Справедливая богиня! Снизойди ко мне, услышь это восхваление,

О, милосердная, самая праведная из всех праведных женщин, этот гимн для тебя!*

Старая жрица просила о потерянном сыне, о котором не забывала никогда. Все, что угодно, могла отдать Цураам за то, чтобы еще хоть раз увидеть своего мальчика, прикоснуться к нему, услышать его голос. Но глаз Иштар стал меркнуть, а вместе с ним и надежда на то, что богиня услышала молитву матери. Цураам качнулась. Кто-то мягко сжал ее плечи.

- Прости, Цураам, - прошептал Персаух.

Цураам тяжело вздохнула и неопределенно кивнула.

Подул ветер с востока. Он принес свежесть от реки. Когда ветер утих, на горизонте показалась макушка солнца.

- Шамаш снова вернулся к нам! - воскликнул Персаух. - Он справедлив и мудр, он дает свет и тепло. Он дает надежду!

Люди подхватили восхваление Всесильного бога Солнца и огня и запели:

- Неба привратник, Шамаш прославленный!

- Жизни хранитель, Бог сияния и ликования,

- Блеск свой по всей земле расточающий,

- Лучами своими весь мир покрывающий...*

А Цураам под дружный хор тихо прошептала:

- Мой мальчик Эрум вернется, ведь это будет правильно...

Персаух опустил руки. Бронзовые быки на его ожерелье засияли в лучах поднявшегося солнца.

Люди встретили новый день. Вместе с ним начиналась новая жизнь племени Белого Верблюда.


* Примечания


Многогорье - горный массив Копетдаг

Энлиль - божество шумерско-аккадской мифологии, бог воздуха, насылает мор, засуху, засоление почв

Страна Болот - часть современной Сирийской пустыни

Пуратто - река Евфрат на Ближнем Востоке, долина рек Евфрат и Тигр - центр древней цивилизации Шумеров (V-III тысячелетия до н.э.)

Аккад - страна Междуречья, III-II тысячелетия до н.э.

Элам - страна в Междуречье, III тысячелетие до н.э.

Черная Пустыня, Черные Пески - пустыня Кара-Кум

Эа - бог в аккадской мифологии. Владыка всех вод, божество мудрости. Устанавливает законы и наблюдает за их исполнением

Такыр - глинистый участок растрескавшейся под солнцем почвы в пустыне

Имеются в виду арчовые леса

Шаррум-Кен - царь Аккада Саргон, Шаррум-кен - "царь истинный", так назвал себя сам Саргон

Мургаб - название реки, в дельте которой находилось государство Маргуш. Перевести его можно как "вода Мурга", Мург переводят как "гиблое место" Позже, жители Согды называли Мургаб луговой рекой.

Пабилсаг - шумерский бог, "Великий защитник". В небе ему соотвествовало созвездие, известное в наше время, как Стрелец

Ану, Энлиль, Эа - аккадской мифологии: Ану - бог неба, Энлиль - воздуха, Эа - всех вод и подземного мира, Шамаш - бог солнца и огня

Хаома - напиток жрецов, сделанный из ячменя, сока эфедры и конопли и кислого молока. Хаома - название древнеперсидское, в индии этот напиток называли сома. В шумеро-аккадском эпосе Хаома был возведен до уровня бога

Иштар - богиня любви и плодородия

Из гимнов Энхедуанны - жрицы, дочери царя Саргона

Строки из Гимна Шамашу в поэтическом переложении А.И. Немировского