# Маргуш. Глава 13

Галина Альбертовна Долгая

Искры любви

## Глава 13. Искры любви


Удивительная вещь глина! Сырая, в руках человека она становится податливой, как легкомысленная блудница, но на солнце обретает твердость, сравнимую с убеждениями целомудренной девы. И, хотя глина, из которой люди сотворили свою посуду и дома, лишь названием подобна глине со дна подземного мирового океана Абзу*, но и она дарована великими богами, и из нее умелые руки, подобные рукам матери властителя всех вод Эа, слепившей людей, создают совершенные формы.

Гончары Маргуша делают тончайшие, но вместе с тем прочные сосуды - ни один купец нигде не встречал похожих. Есть среди тех сосудов огромные, предназначенные для хранения зерна, и миниатюрные с длинными изящными носиками, из которых жрецы пьют хаому.

Создания богов живут куда меньше, чем то, что сотворено людьми. Умирая, люди отдают свое тело земле. "Глина" Абзу размягчается в могилах, растекается и превращается в прах, таким образом возвращаясь в свою стихию. Глина, дарованная людям для их нужд, куда прочнее той, из чего сделаны их тела, и потому люди сами возвращают ее, совершая особый ритуал. Они разбивают сосуды до черепков и оставляют их на открытом месте, дабы Великие боги видели, что человек не мнит себя выше их по мастерству, а смиренно приносит в жертву не только дарованных для пищи животных, растения и хаому, но и то, что создано его руками по примеру Аннунаков.

Но не только посуду научились люди делать из глины. Не менее удивительны дома, сложенные из глиняных кирпичей. Даже не обожженные, а просто высушенные на солнце, они прочны, а за глиняными стенами и в самый жаркий день прохладно, почти как у реки.

Потому летом те, кто не трудился на полях, не пас скот, не искал дрова для очагов, прятались от нещадно палящего солнца за глиняными стенами домов.

Кудим примостился под окном в одной из комнат дома матери. Свет дня вливался через узкий проем в стене из-под самого потолка. Плоская крыша, сложенная из стеблей камыша и обмазанная хорошим слоем глины, снаружи чуть нависала над стеной, и потому солнечные лучи будто вползали в комнату, и вместе с ними легкое облачко пыли, заметное только в свете.

Кудим разложил на освещенной нише инструменты и камни. Последние на вид казались простыми кусками породы, и не каждый мог распознать в них драгоценные заготовки сердолика, лазурита или бирюзы.

Ювелир взял в руки небольшой бирюзовый камушек. Нежно-зеленый, он был похож на еще не созревшую виноградинку. Кудим поднял руку с зажатым в пальцах камнем, рассмотрел его на свету и отложил в сторону. Мысль творца захватила воображение, и мастер, перебирая свои сокровища, остановился на крошечном золотом слитке. Что можно сделать с ним?.. Бусинку?.. Сердцевинку цветка?..

Но не успел Кудим додумать свою мысль: матерчатый полог, закрывающий вход, приподнялся, и вместе с жаром внутрь влетел чудный голос, напоминающий трели пичуги ранним утром.

- Цураам! Пришла я...

Кудим опустил руки. Перед ним, гордо вскинув головку, стояла прекрасная молодая женщина. От нее исходил дурманящий аромат ценных и редких благовоний, усиленный горячим воздухом. Кудим вдыхал запахи неизвестных ему цветов - сладких, волнующих, и погружался в туман. Тот же голос, но с изменившимися нотками, вывел мастера из полузабытья:

- Я - Камиум, жрица Маргуша! - каждый слог ложился отпечатком в голове Кудима. - Кто ты? Где Цураам?

- Я... я - Кудим, сын Цураам...

- Сын?..

Камиум опешила.

- Какой сын?.. Я не знаю тебя...

Разговаривая, Кудим собрался с мыслями, обрел ясность ума. Он видел много красивых молодых женщин, но ни одна из них не могла сравниться с незнакомкой, даже имя которой звучало, как песня: Камиум... Ка-ми-ум...

- Ты прекрасна, Камиум, - склонив голову, Кудим прижал руку к сердцу, приветствуя жрицу.

Камиум зарделась. Во дворце ей оказывали особое внимание все мужчины, начиная от слуги-мальчишки и заканчивая самим царем, но ни один взгляд не смутил ее так, как взгляд этого юноши. Сын Цураам... неужели?! Камиум вспомнила рассказ своей наставницы!

Кудим подошел ближе.

- Входи, госпожа, отдохни с дороги, я прикажу, и слуги принесут воду, чтобы омыть твои руки и ноги от пыли и освежить твое лицо.

- Не беспокойся, Кудим, сын Цураам, я здесь не в гостях, я дома! И есть кому позаботиться обо мне. Скажи Цураам, что я прибыла и зайду к ней... позже.

Камиум развернулась и так же быстро вышла. Кудим остался стоять в смятении. Дома?.. Ювелир не знал, что племя его отца - родное для прекрасной жрицы, служащей царю Маргуша и его богам-покровителям. Оставив свою работу, Кудим выбежал вслед за красавицей и увидел паланкин, осторожно поднимаемый широкоплечими слугами. За колышущимися занавесями просвечивали очертания двух сидящих в нем женщин.

Носильщики удалились со двора вождя, а Кудим побежал в свой дом, где в одной из комнат лежал больной Дамкум, а Цураам в это время лечила его плечо особой мазью, специально приготовленной ею. Дамкум млел от осознания своей важности - сама провидица лечила его! - но для пущей наглядности своих страданий, стонал, когда пальцы Цураам касались места на его плече, где остались следы верблюжьих зубов.

- Цураам, пришла Камиум!

Мать услышала возбуждение в голосе Кудима, увидела огонь в его глазах и улыбнулась, довольная тем, что встреча ее любимой девочки и вновь обретенного сына состоялась. Все шло так, как ей хотелось.

- Камиум! Где она? - спросила Цураам, перестав втирать мазь.

- Она была у тебя, но ушла, сказав, что зайдет позже.

- Хорошо, хорошо, - Цураам потерла руки, снимая остатки мази. Кудим помог ей подняться. - Ты почти здоров, сынок, не валяйся здесь, возьми свой бубен и весели людей, - напутствовала она певца.

- Но моя рука еще болит, - возразил он, обиженно поглядывая на друга, - и нет никому дела до бедного бродяги, даже его друг смотрит на красавиц, совсем забыв о нем.

Кудим с матерью переглянулись.

- Я сама дойду, останься здесь, поговори с другом. Хорошее слово куда лучше любого снадобья лечит!

- Дамкум, ты как ребенок, - раздражаясь, шепнул ювелир и, позвав слугу со двора, поручил ему мать. Совсем другого хотелось сейчас Кудиму. Его распирало любопытство, кто эта девушка, почему она здесь, зачем пришла к его матери, а тут этот Дамкум скулит... - Ну, что ты куксишься? - накинулся он на него. - Лежишь тут, хнычешь? Уже неделя прошла, а ты все стонешь да жалуешься на жизнь. И сколько еще ты собираешься валяться тут, а? Тот караван, с которым ты хотел уйти, уже давно покинул Маргуш, а ты все валяешься.

Певец ожидал совсем иного. От такого напора он забыл о своей болезни и вскочил с лежанки, даже не вспомнив о ломоте в спине.

- А на чем теперь я поеду, скажи? Верблюд удрал, другого имущества у меня нет!

- А скажи, друг Дамкум, если мы поймаем твоего верблюда, то ты поедешь на нем? - схитрил Кудим.

Глаза друга расширились, как только он представил горбатое чудовище с оттопыренной губой рядом с собой.

- Н-н-нет... я теперь близко не подойду ни к какому верблюду... но... его можно поменять на... на мула! - нашелся он.

Кудим расхохотался и развалился на ложе. Дамкум присел рядом на краешек.

- Вот теперь узнаю своего друга, - облокотившись о подушку, Кудим хлопнул его по спине.

- Полегче! - возопил тот. - Еще болит...

- Ну, прости, друг, прости, не сердись. Будет тебе мул, попрошу брата. А верблюда, если вернется, отведем в храм, принесем в жертву Шамашу, чтобы был милосерден к тебе в пути.

Дамкуму эта идея понравилась, он повернулся и, упершись руками в бока для большей убедительности, предложил:

- Его поймать надо! Сам не вернется! Это я тебе говорю! Хитрый он!

- Кто, Шамаш? - Кудим поймал друга на слове, веселясь еще больше.

- Что ты, что ты? - Дамкум не на шутку испугался. - Что ты такое говоришь? Накличешь на нас гнев Великого бога...

- Не бойся, боги понимают нас, а как иначе? Ведь они нас создали себе подобными...

Дамкум вскочил, озираясь, будто и в самом деле бог мог находиться в этой комнате и слышать их разговор.

- Совсем та красавица тебя с ума свела! Замолчи!

Но Кудим и не собирался пугаться. В его сердце расцветало новое чувство, раннее им не испытанное. И эта комната, и взъерошенный, как дикобраз, друг, и весь мир сейчас казались ему прекрасными. Великий бог Солнца, имени которого Дамкум даже боялся произносить, зажег в сердце любовь. И пока она всего лишь вспыхнула искрой, но согрела кровь, а та обожгла нутро, да так, что одурманила разум не меньше хаомы, и теперь Кудиму хотелось летать.

- Друг мой Дамкум, я в жизни не встречал такой красавицы! Ты даже не представляешь, что это за чудо! Как засияла вся комната, когда эта дивная женщина вошла в нее! Какой взгляд, какая глубина, я погрузился в ее глаза и увидел свет!

- О! Не заблудись, смотри! Знаю я, как изменчив тот свет: сначала зовет, манит, а потом вдруг гаснет, и ты остаешься в темноте, один, и выхода нет.

- Нет, нет, Дамкум, нет! Я чувствую, я видел, да, я видел, как она вспыхнула, как в ней тоже зажглась искра, - Кудим откинулся на спину, заложив руки под голову, и мечтательно уставился в потолок. - Если бы я мог петь, как ты, я бы сочинил для нее песню. Только для нее. И высказал в ней все, что я чувствую.

- Тебе повезло, - мягко ответил Дамкум, - твой друг - певец, и он рядом. И я знаю такие песни. Я спою ей, спою от тебя.

Кудим вскочил. Порывисто обнял друга.

- Я побегу, хочу порасспрашивать мать, узнать, кто она, Камиум.

- Беги. А Дамкум пока будет вспоминать песни о любви. Давно я не пел тех песен, - прошептал певец сам себе.

Кудим ушел. Дамкум смотрел ему вслед. Довелось бродяге в жизни познать и сладость, и муки любви. В его сердце тоже горела искра, зажженная одной красавицей, но не суждено было им гореть вместе, и теперь только потухшие угольки от того пламени тяжким бременем лежали в самом потаенном уголке большого сердца. Дамкум взял бубен с ниши, встряхнул его, прислушался. Бубен ответил неопределенным звуком, словно он только что проснулся и не понял, чего от него хотят. Дамкум присел, положил свой нехитрый инструмент на колени и стал легонько постукивать по его сухой, упругой коже, отбивая ритм и вспоминая нежные, лиричные песни, а вместе с ними и свою любовь.


Мея медленно вела гребнем по длинным и густым волосам Камиум. Гребень скользил между прядями, но кое-где застревал, тогда Мея осторожно расправляла спутанные волоски и снова опускала гребень в черную волнистую массу, источавшую необыкновенный аромат, определить который старая женщина не могла.

- Чем пахнут твои волосы, дочка?

Камиум приоткрыла глаза, взяла свисающую с лежанки прядь, поднесла к носу и наигранно принюхалась.

- Это сандал и еще несколько цветочных масел, из Хараппы привезли. Я тебе принесла флакончик. Нанесешь на гребень и расчешешь свои волосы. Они тоже так будут пахнуть.

Мея улыбнулась. Дочка приходила редко, но всегда с подарками, да с такими, каких ни одной женщины Города Белого Верблюда и не увидеть!

- Спасибо, Камиум, - Мея довела гребень до конца волос и отложила его. - А помнишь, как ты не любила расчесывать волосы? Вечно я гонялась за тобой...

Камиум села на лежанке. Волосы приподнялись вслед за хозяйкой и опали, закрыв спину. Мея подхватила их, разделила на две пряди, скрутила жгутом, вниз вплела крученную шерстяную нить и завязала ее, оставив часть волос свободными. В шкатулке Камиум она достала золотой обод. Только примерилась к головке дочки, как та отвела ее руку.

- Нет, скатай валик и закрепи вон той заколкой! - Камиум показала на булавку с цветочным навершием.

- Красивая, - Мея одним глазком взглянула в шкатулку, а ее руки уже расплетали нить.

Оформив прическу, Мея залюбовалась дочкой, удивляясь, как такая тонкая и длинная шейка может удерживать такую головку с тяжелой кипой волос. Голова у Камиум отличалась особой формой: удлиненная, с высоким лбом. И это благодаря той косыночке, которую сразу после рождения отец повязал дочери, а Мея, выполняя обещание, делала это многие годы, пока Камиум была с ней.

- Пошли к Цураам, пусть узнают, вернулась ли она! - приказала Камиум, и Мея не замедлила выполнить ее приказание.

Дочка, хоть и не стала царицей, как пророчествовала Цураам, но она была Главной жрицей Иштар, ее ипостасью на празднике плодородия. Мея гордилась своей девочкой, но порой ее одолевала тревога. Ведь однажды они едва не потеряли свою красавицу, которую вместе с другими слугами царицы чуть не оставили в могиле.

- Расскажи мне о сыне Цураам, о том, что вернулся, - прервала ее размышления Камиум, - кто он, как он нашел дорогу к нам?

- Я знаю только то, о чем люди говорят. А люди все знают от его друга - певца.

- Певец? Я бы тоже послушала...

- Он сейчас болен. Цураам его лечит. Но я попрошу. Для тебя, моя красавица, споет любой, даже умирающий.

Как ни старалась Мея угодить дочери, а лишь раздражала ее. Камиум отвечала резко.

- Сейчас некогда мне его песни слушать. Не так много времени у меня. Скоро царь с охоты будет возвращаться, за мной пришлет гонца. Так что ты расскажи.

- Что ж, он называет себя Кудим, Цураам зовет его Эрум. Все знают, что отец обменял его на верблюда. Давно это было. Но Цураам всегда верила, что он вернется...

- Я знаю об этом! Эх, Мея, да скажи же, чем он занимается, смотрит ли на девушек? - Камиум теряла терпение.

- Он ювелир. На девушек смотрит, конечно! У нас много красивых девушек. Приглядится, приметит кого... - Мея заметила, что дочь теребит край подушки. Замолчала. И вдруг спросила: - Камиум, он тебе понравился?

Жрица вздрогнула. Что-то сдавило в сердце. Невольно Камиум сравнила царя с молодым и пылким юношей - с сыном Цураам. Она даже представила, как он ласкает ее... Дыхание Камиум сбилось, она так разволновалась, что это не укрылось от глаз матери. И это только добавило раздражения.

- Что ты глупости какие-то спрашиваешь! Я - жрица любви, забыла? - в голосе Камиум прозвучал вызов.

- Не сердись, дочка. Я подумала...

- Все! Хватит! Не за тем я пришла, чтобы о твоих думах слушать! Мне с Цураам надо поговорить. Где твоя служанка? Или ты черепаху к жрице послала?

Цураам! С тех пор, как провидица забрала Камиум к себе, девочка забыла, кто ее вырастил, выкормил, кто любит ее больше жизни и готов отдать за нее все. Раньше сердце Меи горело от ревности, но теперь лишь зола осталась от того пожара. И все же, нет-нет, да сожмется, оно, заболит. Кто она для Главной жрицы Иштар? Мать? Служанка? Но разве о служанках так заботятся? Разве служанкам делают такие дорогие подарки? И все же Мея любила свою приемную дочку и прощала ей грубость, неуважение, а обида... зачем обижаться на того, кого любишь?

- Я сейчас, дочка, сейчас все узнаю.

Мея не по годам резво выскочила за порог. Камиум спустила пары. Безропотность и услужливость матери пробудили в ней стыд. Ей стало жалко некогда стройную и красивую женщину, волосы которой поседели, но когда, Камиум даже не заметила. Казалось, что та Мея, с которой в детстве она здесь, в этой комнате играла, смеялась, просто вышла куда-то и долго не возвращается. А другая Мея - с растрепанной прической, в несвежей рубахе, с заскорузлыми стопами и узловатыми, корявыми пальцами на руках - это другая женщина, чем-то похожая на ту.

Мея быстро вернулась.

- Иди, дочка, Цураам тебя ждет, - радостно сообщила она, но в ее глазах Камиум увидела грусть, и ей захотелось обнять мать, но она только постояла рядом, опустив свою прекрасную головку. Не поднимая глаз, Камиум тихо проговорила:

- Не сердись на меня, Мея, я все еще люблю тебя, - и порывисто вышла.

Служанка, увидев свою госпожу, услужливо приподняла ткань паланкина. Жара гуляла по пустынным улицам города, но любопытные горожане посматривали на жрицу царя, прячась в темноте за дверными проемами своих жилищ, опасаясь попасться на глаза ее стражникам. Камиум помедлила, оглядывая знакомую улицу. Она сощурилась от слепящего света, но не торопилась влезать в паланкин. С каким удовольствием она бы сейчас побежала по сухим глиняным улочкам, босой, как это бывало раньше, не думая ни о прическе, ни о чистоте ног и одежды. Рано закончилось детство... А если бы она не пошла в услужение царицы?.. Что бы с ней стало? Какой она была бы сейчас? Камиум передернуло от этой мысли. Какой? Да такой, как ее мать! Выдали бы ее замуж, рожала бы она детей, занималась хозяйством. Нет! Спасибо Цураам! Бабушка все сделала правильно! Решительно шагнув в паланкин, Камиум развалилась на подушках, гордо держа прелестную головку и упиваясь своим превосходством над всеми женщинами Города Белого Верблюда.

Цураам ожидала свою воспитанницу в тени навеса рядом с домом. Старая жрица, в отличие от молодых женщин, не стремилась спрятаться от горячих лучей солнца. Она с удовольствием грелась на прогретом воздухе, избегая лишь прямых лучей, от которых ее кожа становилась еще суше и потом болела. А вот для старых костей солнечное тепло было в самый раз!

Когда паланкин с Камиум внесли во двор вождя, Цураам подозвала слуг, и они помогли ей подняться. Камиум, увидев свою наставницу, кинулась к ней ланью.

- Бабушка! - она присела перед провидицей на колено и прислонилась щекой к ее ладони. - Бабушка, как давно я не видела тебя, как давно твоя горячая ладонь не прикасалась к моим щекам...

Цураам наклонилась к головке Камиум, поцеловала ее в макушку.

- Встань, дочка, пойдем в дом, я угощу тебя прохладным молоком. Это для меня, старой, тепло Шамаша целительно, а тебе не стоит долго оставаться под его жаркими лучами: морщинки покроют твое личико.

Они перешли в дом, где устроились на лежанке Цураам. Камиум млела, слушая ее трескучий голос, который с годами становился все резче, и все больше напоминал шепот сухих стеблей камыша. Голос молоденькой жрицы звучал весенней трелью жаворонка на фоне того перешептывания, и казалось странным, что звонкая пичуга летает среди сухих зарослей. Будто она перепутала времена года.

- Бабушка, мне нужен совет. Я долго ждала, когда царь отправится в наши края, чтобы повидаться с тобой. Он, знаешь ли, уже не так часто ездит охотиться. Все больше сидит в своих покоях.

Цураам понимающе закивала. Знала она, что и Шарр-Ам уже не молод. Хватило бы сил на управление страной, а охота - удел молодых!

- Да и ездит туда, куда уходит солнце, там нет барханов, а в зарослях кустарников прячутся быстроногие лани. Но царю принесли весть, что за барханами, в одном оазисе видели барсов. Не мог он устоять против соблазна сразить одного из них.

- Играет еще кровь! - улыбаясь уголком рта, вставила Цураам. - А тебя часто он зовет к себе, дочка?

- Для услады? Не часто, - созналась Камиум, - я все больше скучаю...

Цураам прижала к себе головку Камиум.

- Такова участь жрицы, смирись. Да и не так это плохо. Обрати свои мысли к Иштар, проси у нее мужа. Среди царских сыновей не осталось ли кого без жены?

- Не осталось. Не быть мне царицей, Цураам. - Камиум подтянула ноги к себе, обхватила их руками, оперлась подбородком о коленки. - Бабушка, я боюсь.

- Кого? Царя? Или он болен? - Цураам забеспокоилась. Она простить себе не могла, что в те дни, когда умерла царица Иссур, не оградила свою красавицу от участи рабыни и позволила ей пережить тот ужас в могиле, куда ее едва не закопали вместе со всеми жертвами. Слава Иштар! Она спасла девочку!

- Царь... он ведь тоже умрет когда-нибудь, Цураам! И тогда уже некому будет спасать меня. Силлум! Этот злобный служитель Огня, спит и видит меня в могиле! Я его боюсь! Он плетет интриги против меня. Но сначала он затащит меня в свою постель! Нет, нет, бабушка, я даже представить себе этого не могу! Он мерзкий, слюнявый, - Камиум расплакалась.

- Тихо, тихо, дочка, не плачь! Твои глазки покраснеют, краска расплывется, не плачь, не должен царь видеть тебя такой. Не плачь, красавица моя, мы что-нибудь придумаем! - голос Цураам смягчился и лился успокаивающим шелестением.

- Бабушка, что мне делать? - в отчаянии воскликнула Камиум.

Цураам встала, перебралась к нише, на которой на деревянном кружке стояла золотая фигурка богини Нисаба*. Покровительница ищущих знания и мудрости держала в руках два золотых колоска, а из ее каунакиса прорастали другие - гипсовые, на бронзовых стебельках. С двух сторон кружка на более толстых веточках возвышались два гипсовых плода, напоминающих крупное колосковое соцветие.

Камиум залюбовалась богиней.

- Кто это сделал? - спросила она, но Цураам ушла в свои думы.

Старая жрица обратилась к "той, что открывает людям уши" с просьбой открыть Книгу судьбы служительницы Иштар и поведать о том, что ее ожидает в будущем. Но в тумане времен, куда погрузился разум провидицы, она не увидела ничего, кроме лиц Камиум и Эрума. И вдруг ее осенило: ее сын, он сын вождя! Не ему ли предназначена Камиум? Неужели она, старая ослица, ошиблась?.. Нет! Камиум выполнила свою роль, она стала залогом мира между Шарр-Амом и Персаухом, между царем Маргуша и вождем племени Белого Верблюда. Теперь пришло время перемен. Камиум может стать жертвой. Надо вернуть ее домой. Но как? Ответа на этот вопрос Цураам не получила. Богиня молчала. Она ждала особого поклонения, богатой жертвы, великого почитания. Что ж, Цураам знает, как оказать дочери Ану самые великие почести! Она проведет ритуал и спасет Камиум. Не может жизнь такой красавицы оборваться в царской могиле! В этом Цураам была уверена.

- Дочка, помоги мне встать, - Камиум подхватила провидицу под руку и проводила до лежанки. - Не бойся ничего! Иштар хранит тебя, верь ей! Но будь осторожна! Шагу не делай без оглядки! - глаза Цураам сомкнулись. Она только прошептала, перед тем, как погрузиться в сон: - Иди, Камиум, иди, я пришлю гонца... и возьми ту статуэтку, ее сделал мой сын... - провидица уснула.

Поцеловав ее в щеку, Камиум бережно взяла деревянный кружок с хрупкой фигуркой Нисабы и тихонько вышла в другую комнату, где столкнулась с Кудимом. Он шел к матери.

Здесь, в сумрачных покоях, едва освещаемых рассеянным дневным светом, личико любимой наложницы Верховного Жреца белело в обрамлении черных волн волос, собранных на затылке и сколотых булавкой. Та булавка была сделана мастером своего дела. Жрица, заметив восторженный взгляд ювелира, сверкнула глазами и с вызовом спросила:

- Любуешься?

Кудим хотел было ответить, что, да, такой красавицы он еще не встречал в жизни, но вдруг понял, что жрица говорит о заколке.

- Красивая вещь, - с улыбкой ответил он, и подошел ближе, чтобы рассмотреть.

На бронзовом стебельке с розеткой листьев, напоминающих листья тюльпана, покоился бирюзовый цветок нежного зеленоватого цвета. Восемь лепестков имели округлую форму, края их мастер украсил мелкими зубчиками. В центре ювелир разместил золотой, меньший по размеру цветок с четырьмя лепестками, повторяющими форму бирюзовых. Весь цветок прикреплялся к булавке бронзовой раскрепкой.

Камиум смутилась, опустила веки, прикрыв прекрасные черные глаза. Тени от ресниц упали на заалевшие щечки. Кудим оказался выше жрицы на целую голову и разглядел ровный белый пробор в ее волосах, высокий лоб, красивый, с горбинкой нос.

Справившись с волнением, Камиум подняла голову и прямо взглянула в лицо ювелира. У него перехватило дыхание. Лицо девушки сияло перед ним чистотой и свежестью, а ее губы - пухленькие и розовые, как носики новорожденных телят - так и манили к себе, словно шепча: "Поцелуй, поцелуй".

Он бы поцеловал, но голос, прозвучавший с вызовом и царским высокомерием, охладил его пыл.

- А ты можешь сделать подобное украшение?

- Могу, - хрипло ответил он, - то, что ты держишь в руках - моя работа, вижу, она тебе понравилась.

Жрица сверкнула очами, развернулась, намереваясь уйти. Длинная рубаха колыхнулась, свилась на тонкой фигурке спиралью и тут же опала. Звякнули бусы.

- Что ж, даю тебе сроку до праздника урожая! Посмотрим, на что ты способен, ювелир!

Камиум горделиво удалилась, а Кудим остался стоять посреди комнаты, взволнованный и растерянный. В соседней комнате вздохнула Цураам. Сын заглянул к ней, но не стал беспокоить: мать спала или витала в чертогах богов. Снаружи послышались крики. Прибыл гонец от царя. Кудим догадался, что он принес весть прекрасной жрице. Выбежав за ней, он увидел только паланкин, мерно покачивающийся на мощных плечах носильщиков. Подождав, когда они выйдут со двора, Кудим последовал за ними. Озорство мальчишки вело его, и, когда паланкин вынесли за ворота города, Кудим взобрался на сторожевую башню, немало удивив этим стражников, и оттуда наблюдал за тем, как издали, оставляя за собой клубы пыли, приближается царская конница, а навстречу ей бегут носильщики с паланкином. Встретившись у сухой протоки Мургаба, жрица и царь сели в повозку, запряженную двумя лошадьми. Четыре деревянных колеса поблескивали на солнце бронзовыми окантовками. Повозкой управлял один воин, а царь со жрицей устроились в мягких подушках, облокотившись на высокие спинки сзади повозки. Кудим не мог рассмотреть лица жрицы, но он явственно представил, как горячий ветер обдувает его, как покрывало ложится на прелестную головку и скрывает под изысканной тканью сияющие глаза, зовущие губки, как царь сжимает в своей ладони длинные тонкие пальчики жрицы...

Царский эскорт умчался к Маргушу. Облако пыли еще летало над такыром, постепенно опадая и ложась на дорогу. Восторженное настроение Кудима спало, как та пыль, и он, мрачный от дум, поплелся к другу.

Дамкум, примостившись в тени у забора, напевал грустную песню о безответной любви к красавице. Бубен лежал в стороне. Тихий голос певца звучал не громче жужжания мух, и он смолк, когда ювелир присел рядом.

- Прости, друг Кудим, но не получается у меня сегодня веселая песня, - посетовал Дамкум, думая о своем.

- Не до песен мне, - покусывая губу, ответил Кудим.

Дамкум удивился. Только летал от счастья, и вдруг такой грустный.

- Что случилось, твоя красавица отвергла тебя? - догадался он.

- Да не моя она красавица. Царю принадлежит! Куда мне до царя...

- А! - усмехнулся Дамкум. - Это ты о той жрице мечтал. Я спросил у людей. Заносчива она, горда. А сюда приезжает к Цураам. Она ее наставница.

На язык лезли непристойные слова, но Дамкум сжал его за зубами. Не хватало еще оскорбить провидицу! Но чему можно наставлять жрицу любви?! Как ублажать царя, следуя за примером покровительницы блудниц Иштар? Дамкум скосил глаза на Кудима. Он сидел смурной и чертил палочкой по глине.

- Мы с тобой два сапога пара! - вдруг рассмеялся он. - Вот тебе грустно и что ты делаешь? Чертишь! Новое украшение придумываешь! И я, когда невеселые думы лезут в голову, придумываю песни, только тоже невеселые. Но... какая разница? Наши дела - есть воплощение наших дум! А, друг Кудим?

Кудим тоже усмехнулся.

- Выходит, что так.

- А раз так, зачем нам грустить? Женщины, друг мой Кудим, созданы, чтобы пробуждать в нас творческую мысль! А любовь... плюнь ты на нее. Зачем сердце травить, коли нет той любви? Давай лучше поговорим о другом.

- О чем же?

- Так, хотя бы о... о муле, которого ты мне обещал!

Дамкум так хитро вернулся к их последнему разговору, и так искренне улыбался, что Кудим тоже повеселел. Да и прав друг - зачем сердце травить несбыточными мечтами?..

- А что, ты уже собрался в дорогу, друг Дамкум?

- Соберусь, если будет, что собирать, - снова схитрил певец. - Узнал я, что скоро караван будет возвращаться из Города-Храма, пришел он с запада, значит, дальше пойдет на восток, может быть и до Хараппы! А ведь я до встречи с тобой как раз туда шел!

Кудим слушал друга, и новая волна грусти накрыла его. И, если недавно он грустил по призрачной любви, то сейчас вдруг понял, что этот неунывающий певец, доставивший немало хлопот за все время их дружбы, стал ему особенно дорог. Дамкум тоже ощущал в сердце тоску. Оно просто разрывалось на части! Одна часть тосковала по дороге и свободе, которую дарит она; другая часть уже жалела о том, что самый лучший за все время жизни друг останется здесь.

- Кудим... а не пойти ли нам вместе, как раньше? - зная ответ заранее, Дамкум все же спросил.

- Не могу я, друг Дамкум, но, поверь, мое сердце рвется за тобой! - они сцепили руки и смотрели в глаза друг другу, словно уже сейчас, прямо в этот момент прощались навсегда. - Кудим опомнился. - Да что мы с тобой прощаемся? Успеем еще! Пойдем-ка лучше мула тебе подбирать!

Несмотря на то, что спина Дамкума еще побаливала, он вскочил на ноги довольно-таки резво.

- Пойдем! А знаешь, что ты пропустил, пока бегал за жрицей? - казалось, в этот день Дамкум решил отыграться на своем друге за все время, пока он болел и не имел возможности шутить и удивлять своими хитрыми вопросами.

- Что еще? - шутливо возвысив голос, подыграл другу Кудим.

- О! Это событие всполошило все ваше племя куда сильнее, чем приезд наложницы царя! - тянул Дамкум, семеня рядом с другом и искоса поглядывая на него.

- Не тяни! А то уйду! - пригрозил Кудим.

- Вот всегда ты так! Чуть что, так сразу угрожаешь! - Дамкум демонстративно отвернулся.

- Да ладно, ладно, совсем уже заинтриговал, говори, что такого важного случилось в нашем племени без моего ведома?

Певец остановился. Дождался, пока друг тоже остановится и обернется, и тогда всплеснул руками, улыбаясь во весь рот.

- Белый верблюжонок у вас родился!

- Белый?! Ты не врешь?

- Когда я врал, друг Кудим? Мальчишки бегали по улицам и кричали во все горло. Только ленивый еще не ходил в стойло на дворе твоего брата.

- И ты не ходил? - усмехнулся Кудим.

- Так, я тебя ждал!

Балагуря, они вошли на хозяйственный двор вождя, куда в свой первый день влез Кудим. В углу двора, отделенная от остальных животных, стояла верблюдица. Маленький, ростом до ее брюха, верблюжонок, с нежным, как пух птенчика, мехом, тыкался в вымя, ища подвижными мягкими губами сосок. Верблюдица испуганно поглядывала на людей, окруживших ее стойло. Но люди улыбались, кто-то даже прослезился, вспомнив старого вождя.

- Не дождался Алик Пани белого верблюжонка, не дождался...

- Да, ладно тебе, думаешь, он там не знает, что у нас тут делается? Знает! А я вот что тебе скажу - это Цураам сняла свое проклятие с Белого Верблюда. Сын вернулся, она и простила.

- Кого?

- Кого?! Персауха простила и его верблюда! А кого еще?!

Кудим протиснулся ближе к стойлу. Он впервые видел такое чудо. И хотя у всех новорожденных верблюжат очень светлый мех, цвета сухого песка или взбитого масла, у этого мех был белым, как пух камыша, как молочная пена...

Цураам тоже пришла посмотреть на белого верблюжонка. Кудим обнял мать, она кивала головой и улыбалась. Оттаяло ее сердце, освободилось от обиды. Старая жрица осторожно коснулась подрагивающей рукой спинки верблюжонка, ласково провела по нему.

- Вернулся, - тихо сказала она, - вернулся.

Люди улыбались. Племя Белого Верблюда снова обрело свой талисман. Слава Иштар! Хороший это знак, добрый!


*Примечания


Речь о создании человека из глины, взятой по совету Эа его матерью Намму из мирового океана Абзу, из которой она слепила людей. Шумерский эпос. До нас дошел в сказании "Энки и Нинмах"


Нисаба - в шумерской мифологии богиня урожая, ее символ - колос. Позднее - богиня писцового искусства, чисел, науки, архитектуры, астрономии. Прославляется, как "та, что открывает людям уши", т.е. разум, понимание, даёт мудрость.