# Маргуш. Глава 15

Галина Альбертовна Долгая

Каждому свое

## Глава 15. Каждому свое


- Ух, горбатое отродье, ох, моя спина... сколько раз зарекался никогда больше не иметь дело с верблюдом, ведь нет - залез! Будь проклят тот день, когда я нарушил данное слово, - толстячок в богато расшитом конасе тщетно пытался сползти с седла, устроенного на горбах верблюда. Гигант же с выгнутой дугой шеей улегся по приказу погонщика и не спеша перемалывал желтыми зубами неизменную жвачку. - Помогите же кто-нибудь! Ой, моя голова... - слуги подхватили ноющего седока подмышки и под его нескончаемые жалобы стащили с верблюда.

Весь караван, пестрой змеей растянувшийся по пыльной дороге, остановился, не доходя до видневшегося невдалеке Города Белого Верблюда. Караван шел из Хараппы многие дни. Шел в Маргуш. Но перед тем как войти за священные стены его столицы, караванщик решил проверить товар - весь ли цел, не утеряно ли чего, не испортилось ли ароматное масло в горшках, не рассыпались ли драгоценные камни или не менее ценные специи, на которые имелся высокий спрос у знати Маргуша.

Город Белого Верблюда ничем не привлекал бывалого караванщика. Что могут предложить взамен его изысканным товарам скотоводы и земледельцы? Шерсть? Зерно? Нет, это не интересовало старого торговца. А вот Священный город манил к себе тайной. В его храмах поистине обитали боги! Уж сколько раз, приезжая в Маргуш, караванщик совершал ритуал жертвоприношения и просил жрецов поговорить с богами о своей семье или о своих делах. То ли дым жертвенных очагов Города-храма быстрее, чем от всех других достигал нюха небожителей, то ли жрецы Маргуша молились усерднее, но все просьбы караванщика были услышаны. У его сына родился крепкий мальчик. Желанная сделка состоялась, и в результате удачливый торговец увеличил свой караван на десяток верблюдов! Богатые люди Хараппы, Элама, Аккада доверяли свои товары надежному партнеру, который брал за услуги по-божески, умудрялся доставлять товары без потерь и умел выгодно обменять их.

- Эй, караванщик, - притворно-слабым голосом подозвал хозяина верблюдов не по чину важный торговец.

Важный-не-важный, но караванщик ни разу не пожалел, что взял его. Вез он сущую малость - кувшин сандалового масла, мешок камней бирюзы и сердолика да сундук с поклажей. Но заплатил за верблюда, хоть и торговался, как бывалый купец, что озадачило караванщика. Приметил он опытным глазом, что не торговец этот юркий толстячок, хотя в дороге бывал, знал о привратностях пути и законах караванных обозов. Все стало понятно, когда вечером у костра после долгого перехода торговец достал из-за пазухи бубен и запел. Голос певца очаровал торговцев и слуг. Даже верблюды, казалось, забыли о своей жвачке и прислушались к мелодии, вместе с игривыми искрами взлетающей к темному небу. Купец пел о любви, которая победила все превратности на пути и влюбленные обрели счастье на чужой земле. С того вечера было спето немало песен, немало шуток прозвучало в адрес певца-купца, который менялся, как артист: то веселит всех, сказы сказывает, а то залезет на верблюда, задерет нос к небу, молчит и поглядывает на всех свысока, будто орел из гнезда.

Вот и сейчас, странно ведет себя - стонет, как девка.

- Чего тебе, мил человек? - караванщик подошел к торговцу.

Тот выгнулся назад, опершись ладонями о поясницу. Крякнул и выпрямился.

- Слышь, почтенный, мне отлучиться надо, - купец кивнул в сторону Города Белого Верблюда. - Обещал кое-что завести туда. Так я возьму своего верблюда, а потом вас найду в Священном городе.

Караванщик усмехнулся.

- Нет здесь твоего верблюда, все мои. Верблюда я тебе не продавал, а одолжил. Хочешь купить - плати! А хочешь туда идти - иди! Кто ж держит свободного человека?!

Глазки купца забегали. Покупать верблюда в его планы не входило, а плестись своими ногами, да еще тащить поклажу на своем горбу не хотелось. Решил купец схитрить, снова заныл:

- Ох, устал я ехать на твоем верблюде, сил никаких не осталось пешком идти, а надо! Слово купца - дороже всего! Караванщик, а, караванщик, у тебя в обозе осел плетется. Дал бы ты его мне. Что тебе с него проку? А? Я с тобой рассчитаюсь...

Купец согласился. Поторговались изрядно и только ударили по рукам, как толстячок сорвался с места и бегом за ослом. Перегрузил на облезлого доходягу свой сундук, кувшин и мешки, постоял в раздумье, оглаживая ткань конаса и, махнув рукой, взгромоздился сверху.

- Кхе, кхе, - забил пятками по тощим бокам.

Осел оказался не так упрям, лихо засеменил ножками, уходя с торговой дороги на менее пыльную, которая, петляя между пригорками, вела к Городу Белого Верблюда.


Жаркое солнце давно высушило всю траву в окрестностях города. Пожухлые кустики топорщились в небо острыми стебельками. Только пахучая полынь сохранила остатки зеленого убранства, которое вблизи дороги было густо облеплено пылью. Вдоль реки, журчавшей тонким ручейком посреди обнажившегося глиняного русла, рядком выстроились стройные тополя. Ветер шумел в пирамидальных кронах, заставляя листья мерцать серебром.

Купец сощурившись, смотрел на веселую игру зелени и улыбался. А, приблизившись к распахнутым настежь воротам города, и вовсе оживился, стеганул осла по костлявому крупу и приосанился, поглядывая на сонных стражей, прячущихся в тени входной арки.

На улицах, как ни всматривался купец, но кроме одной пробежавшей мимо девчонки, никого не увидел. Даже обидно стало: ехал, торопился, а никто и внимания не обращает. Стражи и те не удосужились головы повернуть! День шел на убыль, но до вечера еще оставалось немало времени. "Спят или работают", - решил купец, отогнав от себя такое прилипчивое плохое настроение и направился хорошо знакомой дорогой на постоялый двор. Ему бы к вождю сразу, но, сколько времени прошло, когда он был здесь в последний раз... Вдруг не вспомнят веселого бродягу, не пустят, а то и того хуже - за лазутчика примут! Решил Дамкум сначала отдохнуть с дороги, с хозяином постоялого двора поговорить, а потом уже к вождю идти.

- Эй, встречайте купца! - закричал он, подъезжая, и остановился от удивления: ворота оказались приоткрытыми, но ни обычной суеты за ними, ни запахов готовящейся еды не почувствовал Дамкум. - Да что ж такое?.. Вымерли все что ли... - он проворно слез с осла и повел его внутрь.

На шум из дома вышел хозяин. Он не кинулся к гостю, как бывало раньше, а нерешительно остановился у порога, с удивлением вглядываясь в незнакомца. Одет богато. Конас добротный, серой шерсти, с вышивкой по подолу, на кожаном поясе висит печать, круглая, увесистая, издали не разглядишь, что на ней изображено. Торговый человек?.. Да товар невелик, пара мешков, кувшин...

- Чего тебе, добрый человек?

Хозяин дома не спеша приблизился и, не скрывая любопытства, уставился в лицо гостя.

- Рабуи, неужели не признал? - тихо спросил он. - Это я, Дамкум, певец...

Почему-то трудно стало говорить. Слова выпорхнули из горла, но так и остались во рту - ни туда, ни обратно. Дамкум сглотнул и закашлял. Юркий в прошлом, хозяин постоялого двора предстал перед ним понурым стариком, который еле передвигал босые ноги со скрюченными болезнью пальцами. Но, несмотря на болезнь, он все же узнал веселого бродягу.

- Это ты?.. Тот певец, что пришел к нам вместе с сыном провидицы?! - старик искренне удивился, и, не скрывая любопытства, оглядел бывшего знакомца с ног до головы. - Никак в торговые люди подался, а тогда все пел...

На сердце Дамкума отлего. Он повеселел.

- Я и сейчас пою, если пустишь на ночлег, услышишь.

- Проходи, дорогой гость, проходи, мой дом уже не так хорошо, как раньше, но для такого человека, как ты, угол найдется, - расшаркался старик, не скрывая радости. Давно в его доме не бывало постояльцев!

Разгрузив и привязав осла в старом стойле, в котором теперь валялось несколько пустых кувшинов для масла, Дамкум вошел в дом.

Разговорившись с Рабуи за скромным обедом, певец услышал, что с тех пор, как он ушел из Города Белого Верблюда, здесь приключилось немало горя. В одну из ночей, когда праздновали День плодородия, восхваляя богиню Иштар, в Священном городе вместе с царем сгорела любимица племени, воспитанница провидицы Цураам - жрица Камиум. Саму Цураам наутро нашли в ее комнате мертвой. Она сидела, неловко прислонившись спиной к стене, держа в руке бусы, сделанные ее младшим сыном, и... улыбалась. Самого Эрума нигде не нашли. Вождь Ахум связал смерть матери с его исчезновением. Как появился он в племени нечаянно, так и пропал странным образом. До сих пор никто не знает, куда он делся.

После того, как Шарр-Ам отправился в Старну Без Возврата - с великими почестями и богатыми дарами! - его сын, ставший царем, установил новые порядки для всех племен, не исключая и племя Белого Верблюда. Вся торговля теперь шла только в стенах Города-храма. К ним уже никто из купцов не заглядывает, караваны проходят мимо, направляясь сразу в Священный город. И жители Города Белого Верблюда возят свои товары туда же. Ушла провидица в Страну Без Возврата и потерял их город свое былое величие. Даже праздники отмечают не так торжественно как в былые годы, когда к богам обращался старый вождь Персаух, прося благоденствия своему народу.

- А что Ахум? Он был хорошим вождем, - поинтересовался Дамкум.

Рабуи задумчиво, как все старые люди, ответил кратко и непонятно:

- Живет еще.

Нетерпение, с которым Дамкум торопился в дом вождя, улетучилось, как облако пыли, поднятое озорным ветром. Улегшись спать под дырявым навесом рядом со своим ослом, певец крепко задумался. С одной стороны, он дал обещание Эруму и Камиум навестить Цураам, рассказать ей одной, что они живы и здоровы, что дом у них теперь каменный, как у всех богатых жителей Хараппы - далекой страны, о которой в Маргуше рассказывали сказки. С другой стороны - кому теперь рассказывать? Ахуму, брату Эрума? Со слов Рамуи Дамкум понял, что не тот теперь человек Ахум. Что озлоблен он, и неизвестно, как примет посланника брата, сбежавшего из племени, не попрощавшись, не поблагодарив. Наверняка в тайниках своего сердца прячет Ахум обиду на брата, может быть, даже обвиняет его в смерти матери!

- Цураам... - всматриваясь в мерцание заглянувшей в дыру навеса звезды, с грустью произнес Дамкум.

Он полюбил провидицу, как мать, и вспоминал ее теплые ладони, от прикосновения которых вся хворь в его теле мгновенно исчезала. Ее затуманенные длинной жизнью глаза светились, когда она улыбалась, слушая его песни...

- Цураам, - Дамкум сел, ощутив томление в сердце, когда ему стало ясно, что делать дальше. - Я пойду к Цураам! Я расскажу ей все, что знаю о ее детях, и отнесу ей дар сына. Она услышит и увидит, она же провидица!

Возбужденный певец всю ночь не сомкнул глаз и, едва забрезжил рассвет, разбудил хозяина дома. Расспросив его, где покоится провидица, посланец ее сына поспешил к усыпальнице.

Город шумно просыпался. Легкий утренний свет наполнял улицы, заползал в дома. Голодная скотина призывала хозяев. Женщины гремели посудой, разжигали очаги. Дамкум торопился побыстрее улизнуть с улиц, чтобы не попадаться на глаза людям - вдруг признают, расспросов не оберешься! И все же, те, кто видел его в это утро, оборачивались - в небольшом городе все друг друга знали, гостю не так легко остаться незамеченным среди людей племени. Но утро - пора начала дневных дел, для разговоров и сплетен есть вечер. Дамкум, стараясь держаться самых узких и тихих улочек, без расспросов добрался до южной стены города, прошел вдоль нее на запад, как сказал Рабуи, и еще издали увидел пустынное место, о предназначении которого нетрудно было догадаться по низким, едва выше колен, крышам и немногочисленным хомикам чуть в стороне от них.

Могилу Персауха и Цураам Дамкум определил сразу - она была самой большой и старой.

Крыша последнего дома вождя и провидицы, заросла травой. Наверное весной она алеет маками, а сейчас сквозь сухие стебельки настойчиво просачивались лучи восходящего светила. Дамкум замер, сравнив золотящийся покров крыши с серебряным пухом волос Цураам, как он помнил ее. Крыша могилы прогнулась в середине, но края ее были ровными: оплывшую глину убирали. Да и кострище перед ведущими внутрь ступенями говорило о том, что не забывают в племени ни Персауха, ни его жену.

Дамкум сел напротив усыпальницы на колени. Посидел молча, достал свой бубен и легонько стукнул в его натянутый круг ногтями. Прислушался, склонив голову. Бубен живо отозвался.

- Вот, Цураам, я пришел рассказать тебе о сыне, как обещал... и о Камиум... и об их дочке, которую они назвали красивым именем Нумурушти Шами - Освещенное Небо! - бубен звякнул в руке, а Дамкум продолжил, медленно подбирая слова, которые не укладывались в ритм, но дополняли звучание бубна:

- Девочка эта, на самом деле, светлая, как небо над Маргушем! И такая озорная! Бегает уже... а какая красавица... - бубен издал несколько звуков, объединившихся в музыкальную строку, - Ты спросишь меня, откуда я все знаю? А я отвечу: я живу с Кудим... с Эрумом и Камиум, помогаю им... Догнав караван, с которым ушел я, видела бы ты, Цураам, как они обрадовались, увидев меня! И я тоже обрадовался. Так вместе мы и пришли в Хараппу. А там, - Дамкум поочередно прикоснулся чуткими пальцами к вибрирующей в такт его прикосновений коже бубна. Полилась красивая мелодия, поняв которую можно было представить себе удивительный каменный город, с узкими улочками и высокими домами, людей, похожих на жителей Маргуша, но с более темной кожей и иссиня-черными густыми волосами, одетых в белые одежды, украшенные яркими безделицами, - твой сын Эрум благодаря своему мастерству быстро прославился, как искусный ювелир, и полились богатства Хараппы в его дом. Да, дом у Эрума большой! Мы все помещаемся!

Дамкум рассказывал самозабвенно. Ему казалось, что Цураам и ее великий муж, которого певец никогда не видел воочию, но в это мгновение представлял себе отчетливо, поднялись со своих постелей и сели рядышком, слушая гостя. Дамкум рассказал, какой мудрой, несмотря на свои юные годы, оказалась Камиум. Как она сумела отвадить от себя охотников до ее прелестного тела и остаться с мужем, как сам Великий Жрец Хараппы стал их покровителем, какие красивые вещи делает Эрум, вдохновляясь любовью своей ненаглядной жены.

- Вот, Цураам, это он сделал для тебя!

Дамкум достал из-за пазухи стеатитовую фигурку размером с кулак. Фигурка изображала старую жрицу, которая сидела, поджав правую ногу под себя, а левую обхватив за согнутое колено. Кто знал Цураам, сразу узнал бы ее в этом каменном изваянии.

Водрузив фигурку на кочку перед собой, Дамкум запел о любви сына к матери, о странностях судьбы, записанной богами на табличках, которых людям не найти никогда, о друзьях, которых навеки связала настоящая дружба.

Мелодию песни подхватили птицы и понесли ее по всей округе. Кто умел слушать птиц, в этот день мог узнать не одну тайну. Певец же, закончив сказ, прикопал подарок ювелира у стены могилы его родителей и с легким сердцем попрощался с Городом Белого Верблюда. Он направил своего осла в столицу Маргуша, чтобы в его священных храмах принести жертвы богам и попросить у них доброго пути в дальние страны, раскинувшие свои древние города в междуречье двух великих рек - Идиглат и Пуратто, из века в век щедро дарующих людям воду и жизнь, как и река Мургаб, берущая начало в горах Паропамиза и исчезающая в горячих песках Черной Пустыни.


***


Ранним утром, несмотря на преклонные годы, архитектор Леф, как обычно, совершал обход города, внимательно осматривая сооружения, построенные им. Он не обращал внимания на людей, наполняющих Священный город шумом и суетой. Его интересовали только дела его рук - дворец, храмы, башни. Со временем все, как и сам человек, старело, и нуждалось в ремонте. Где-то треснула стена, где-то поблекла алебастровая обмазка - все замечал Леф. Но за этим уже следили другие люди. И все же старый архитектор по привычке приказывал сопровождавшему его слуге:

- Передай, пусть укрепят этот угол. Еще немного и он обвалится.

Слуга почтительно склонял голову, выражая понимание, и они шли дальше.

В это утро Леф решил обследовать систему водоснабжения и отправился к протоке Мургаба, которая подходила к городу с юга. Из нее в самое большое городское озеро поступала вода.

В конце осени протока сильно мелела. Ее обнаженные берега возвышались над узкой лентой реки, и составная керамическая труба, шириной с локоть, змеиным телом выползала из широкой норы на четыре колена и лежала на дне протоки, выложенном черепками. Вода проходила через решетку, которую каждый день очищали от принесенных рекой веток, водорослей и всякого другого мусора. Когда напор воды был большой, работникам приходилось нелегко, но сейчас вода заполняла половину трубы и втекала в нее плавно, даже нехотя.

Оценив силу потока, Леф подумал о том, что надо бы уменьшить подачу воды из озера в город. Озера должны быть наполнены до края всегда, дабы Владыка всех вод видел, как люди почитают его и берегут дарованную им воду.

Леф прошелся по пути трубы к большому озеру. Водоносная система пролегала под землей. Труба лежала почти на поверхности до обводной стены города и дальше уходила под холм, чтобы не изменять горизонтальное положение. Не обнаружив нигде никаких протечек, старый архитектор вошел в город, обошел большое озеро, лишь окинув взглядом его берега, и более внимательно осмотрел перемычку между двумя озерами, частично сокрытую под стеной цитадели. Из большого озера вода поступала не сразу в малое, а в фильтр, сооруженный на его середине. Квадратный, он был размером с хороший дом и имел два отверстия: одно у самого дна, куда вода втекала по трубе; и второе над другой стеной, откуда очищенная вода стекала в озеро. Фильтр Леф сделал из камышовых стеблей, уложенных поперечными рядами внутри всего объема. Между камышами проложили слои верблюжьей колючки. Любознательный зодчий подсмотрел это у простых людей, которые таким образом очищали мутную воду Мургаба для питья. Но только в дворцовом озере чистая вода собиралась в таком большом объеме. Из него по узким трубам она расходилась по всей территории дворца, к храмам, и ее использовали как для питья, так и для омовения.

Не обнаружив никаких проблем с очисткой воды, Леф отослал слугу и присел на берегу отдохнуть. Этот небольшой водоем с чистой водой напоминал ему родину. Только там не чаша воды была окружена землей, а целый остров утопал в безграничном морском просторе.

Леф смотрел на спокойную гладь воды с умиротворением. Голубое небо отражалось в ней, приобретая слегка сероватый оттенок. Такие же "запыленные" облака плыли в нем, как причудливые корабли, созданные фантазией Ану и украденные его сыном Эа. Проплывая от одного берега до другого, они пропадали - то ли уходили на дно, то ли, став невидимыми, просачивались в земные недра.

Леф опустил ладонь в отраженное облако, помедлил и плеснул горсть воды в небо. Рассыпавшись на капли, вода заискрилась в лучах солнца, а небо, отраженное в озере, сморщилось. Когда его поверхность расправилась, картинка изменилась: среди облаков проявилась фигурка ребенка, сидевшего на корточках на другом берегу. Архитектор улыбнулся и с нежностью посмотрел на маленького человечка, на котором и набедренной повязки не было, не то, что рубахи.

- Иди сюда! - все еще высокий и статный, Леф встал во весь рост и поманил мальчика к себе.

Тот испугался. Беднякам не разрешалось приходить на берег чистого озера, потому что сами боги купаются в нем. Но любопытство детей сродни вдохновению поэтов - ничто не может остановить их порыв! И мальчик, забыв о запрете, мышью пробрался в святая святых города - на храмовую территорию и, завороженный чистой гладью воды, по которой плыли облака, даже не заметил знатного господина, сидевшего напротив.

- Иди сюда, не бойся! - как можно мягче повторил Леф, но ребенок, испугавшись наказания, попятился и убежал.

Кто он, есть ли у него дом?.. Хорошее настроение архитектора испарилось, как тонкая лужица воды на солнце. Почти всю свою жизнь знаменитый зодчий Маргуша был одинок. Почти... И эти большие испуганные глаза! Они напомнили другие, те, которые иногда он видел во снах. Леф сглотнул комок, вдруг перекрывший дыхание. Прошло столько лет! Когда-то, давным-давно, в какой-то непостижимой дали, в совершенно иной жизни у него была семья. Архитектору казалось, что он уже забыл ту жизнь - как чертеж на песке, смел даже ее очертания! - но она вернулась вновь в образе этого чумазого мальчика и напомнила о себе. Дочка, сын, жена, старая мать... всех унесла болезнь. И Леф ничего не мог сделать. Он был жив, а вместо близких людей остались только туманные картинки в памяти. Если бы он тогда остался на своем острове, в своем доме, он бы сошел с ума. Дорога спасла его. Неопределенность каждого дня вытеснила тоску. Работа ума заглушила страдания души. И вот сейчас, именно в этот сияющий день все вернулось вновь.

- Пора за дела! Нечего рассиживаться! - пробурчал архитектор себе под нос и поспешил во дворец.

После смерти Шарр-Ама во дворце мало что изменилось. Комнаты, пострадавшие от случайного пожара, быстро восстановили, всех слуг, не уследивших за огнем, казнили. Сын почившего царя взошел на престол и продолжил начатое отцом. Став Верховным жрецом, он усердно возносил хвалебные гимны богам и просил у них милости для своего народа.

Жена царя, как новая Верховная жрица, пожелала перестроить Храм воды. Молодые архитекторы под присмотром старого зодчего возводили новые здания на южном берегу озера, продумывали расположение алтарей, печей для жертвоприношений, укромных келий для жрецов. Леф же после похорон царя задумался о своем погребении и втайне от всех создал макет небольшой усыпальницы, который хранил в своей мастерской. Темными вечерами, когда только свет от зажженного фитиля освещал его комнату, старый архитектор вспоминал, как вместе с царем они планировали город-храм, как могучий Наркаб - бессменный военачальник Шарр-Ама, давал советы по строительству обводной стены цитадели, как умный Силлум посвящал архитектора в тайные знания загадочных предков.

Нет уже ни Шарр-Ама, ни Наркаба, ни Силлума. А он - архитектор Леф, жив и еще нужен этому городу!

Погрузившись в воспоминания, Леф не заметил, как из бокового хода в коридор, по которому он шел, выскользнула тонкая девичья фигурка. Только поравнявшись с ней, архитектор распознал жрицу богини Иштар - Шеру. Леф помнил эту девушку еще служанкой прекрасной Камиум, которая сгорела вместе с Силлумом. От Шеру тогда все узнали, что произошло во время Праздника Плодородия.

Со слезами на глазах девушка рассказала сыну почившего царя, что Силлум - бесчестный жрец, давно покушался на честь Камиум и, когда она, Шеру, провожала жрицу в ее покои после священного ритуала любви, он схватил несчастную и затащил в ту самую комнату, где начался пожар. Жрица сопротивлялась и, скорее всего, уронила светильник, но она, Шеру, этого не видела, она побежала за помощью к царю, который отдыхал на ложе любви, и его сердце не выдержало, когда он узнал о коварстве своего приближенного жреца.

Шеру с таким чувством поведала всю историю, ее глаза, заполненные слезами, с такой мольбой и нежностью смотрели на будущего царя Маргуша, что после похорон отца, тот взял ее в наложницы. Девушка сияла от счастья, а новоиспеченная царица - еще привлекательная и искушенная в любви, как все женщины царской семьи, сделала все, чтобы смазливая девчонка и близко не подошла к Ложу Любви Иштар. Как ни старалась Шеру, но больше, чем наложницей, она для царя не стала. Не было в ней той страсти, той искренней любви, которая сияла в глазах ее бывшей госпожи - прекрасной Камиум. В сгоревшей жрице была неподдающаяся описанию женственность, такая влекущая и непостижимая, будто сама богиня Иштар родила ее и благословила на служение жизни.

- Приветствую тебя, господин!

Шеру умерила шаг и, прижав руку к груди, склонилась перед седовласым архитектором, но на мгновение их глаза встретились. Леф увидел в них печаль. Шеру поспешила дальше и вскоре скрылась из глаз, а архитектор остановился перед покоями царицы, в которые, только заметив его, шмыгнула служанка. Появившись вновь, как тень, она пригласила архитектора войти.

Царица пожелала, чтобы архитектор сделал тайную комнату рядом с покоями царя. Получив мягкий отказ, она намекнула на беспредельность своей власти, на что Леф ответил смиренным поклоном и повторил отказ. Он всю жизнь служил только царю Маргуша и ничего не хотел делать без его ведома, как того просила царица. Интриги дворца никогда не интересовали одинокого архитектора, а сейчас вызвали не только недоумение, но и досаду. Почувствовав сдавливающую грудь духоту, Леф поспешил покинуть покои царицы, но и в утопающих в полумраке коридорах ему было душно от чадящих светильников. Только выйдя во внутренний двор, он жадно вдохнул, хоть и теплый, но напоенный ароматом сухих трав, воздух, принесенный с пустыни, и, отдышавшись, поспешил в свой дом, расположенный в восточном углу цитадели. Там в тиши своей мастерской он занимался важным делом, о котором, впрочем, никому не докладывал, даже царю.

В последнее время Леф восстанавливал чертежи дворцовых строений и храмов, созданных им. Начертанные острой палочкой на влажных глиняных табличках, некоторые из них стерлись, или сами таблички сломались. Да и в спешке многое было нанесено с ошибками, которые Леф помнил и при строительстве корректировал на месте. Теперь же он тщательно вырисовывал каждую схему и восстанавливал расчеты. Эти таблички архитектор считал своей самой большой драгоценностью и, когда пришел час, наказал сложить их в изголовье своего смертного ложа.

- Мне будет, что показать богам в Стране Без Возврата, - на прощанье сказал зодчий, - я сумел воплотить их заветы людям в жизнь и сохранить их мудрость, переданную нам, на этих чертежах. И никаких даров мне больше не нужно. Только кувшин воды, чтобы утолить жажду и мясо одной овцы, чтобы были силы донести этот груз до ворот в царство Эрешкигаль...


Разными путями люди приходили в Маргуш, а покидали Священный город, кто, унося в своем сердце его образ и надеясь еще вернуться, кто навсегда, волею судьбы перебравшись из мира живых в царство мертвых.

По утрам, окрашенный нежными красками рассвета, окруженный зелеными полями и садами, окантованный сияющими лентами полноводных проток Мургаба, Маргуш всех встречал и провожал песнями жрецов.

На рассвете страна просыпалась, потягиваясь и улыбаясь, как ребенок, и впереди ее ждали многие годы процветания. И через века создания рук великих мастеров расскажут потомкам историю пока еще юной, но уже крепко вставшей на ноги страны с волшебным именем Маргуш.