# Переделкинские этюды

Галина Альбертовна Долгая

В ноябре-декабре 2025 года я была резидентом Дома творчества Переделкина.

Галина Долгая


Переделкинские этюды


Прошло немало времени с того дня, когда я приехала в Дом творчества Переделкино. Но до сих пор это удивительное место не оставляет меня. Что бы я ни делала, неожиданно вдруг в памяти всплывают картины, навсегда запечатленные в особом хранилище, куда дверь открывается как в тайную комнату библиотеки Переделкино - легко, одним лишь прикосновением к заветной книге с бабочкой на корешке - и... дверь распахнута, а за ней парк с мудрыми, величественными соснами; словно случайно забытыми гамаками между ними; бывшими дачами - воздушными в своей уникальной архитектуре, отдаленно напоминающими домики, сложенные ребенком из кубиков; с сияющим светом фасадом стеклянного корпуса; и люди, мои товарищи по резиденции: писатели, поэты, режиссеры, сценаристы, актеры, художники - молодые, горящие творчеством, такие же воодушевленные счастьем быть там, как и я.


Сосны, дачи, родник


У меня, жителя азиатский гор и степей, где взгляд свободно скользит до горизонта и мало какие деревья мешают созерцанию, сосновый лес русских равнин вызывает трепет от ожидания волшебства, как в русских народных сказках. Входишь в лес и кажется, будто мощь старых деревьев, подпирающих ветвями небо, защищает от всего на свете. "...Бессмертные на время, мы к лику сосен причтены и от болезней, эпидемий и смерти освобождены" - видимо, у Бориса Пастернака тоже возникали похожие чувства, которые он выразил такими строками. Дом творчества Переделкино делает нас, пребывающих в нем день, два, десять, двадцать, "бессмертными" на отпущенный срок.

Прогулка в парке несколько раз в день - это обязательный ритуал. Каждый выбирает свой маршрут. Несмотря на, казалось бы, не такую уж большую территорию парка, сначала в нем можно заплутать. Дорожки проложены между старыми домами - каждый со своей историей; прудом и Архилесом, местом для костра, огороженном полукругом из бревен тех сосен, которым посвящен Архилес, и беседками; уводят в потаенные места за гостиницей или Историческим корпусом. В парке тишина. Сосны гасят все посторонние звуки. Даже шум с автотрассы, пробегающей мимо Дома творчества по улице Погодина, невероятным образом остается за полупрозрачной оградой. Гуляя, размышляешь о творчестве, обдумываешь идеи и сюжетные повороты, анализируешь новую информацию, но дух предшественников - тех, кто на протяжении более девяноста лет (!) жил и творил среди этих сосен, сопровождает тебя, где бы ты не ходил.

Ощущение чьего-то присутствия рядом у меня особенно проявилось после рассказов экскурсовода Ксении о Переделкине и его обитателях. Такие имена!.. Раньше я читала их стихи и романы, не задумываясь о личностях. Все они были для меня великими, непостижимыми, стоящими на пьедесталах. Но именно здесь, в Переделкине, где старые дощатые дома хранят память о каждом своем госте, прожил он там неделю-другую или несколько лет кряду, я впервые взглянула на них как на обычных людей. Нет, они остались для меня такими же великими, но за этим величием открылась жизнь как она есть, со всеми драмами и комедиями. Словно они, отпозировав фотографу, спустились с пьедесталов, улыбнулись мне и пошли по своим делам - писать, беседовать или гулять в парке. Корней Чуковский, Борис Пастернак, Анна Ахматова, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Белла Ахмадулина, Арсений Тарковский, Лев Кассиль, Валентин Катаев, Булат Окуджава, Геннадий Шпаликов ...

Каждый день из окна своего номера я видела дом Льва Кассиля. Я видела, как в нем зажигаются окна и представляла Льва Абрамовича с сосредоточенным выражением лица в тот момент, когда он перечитывает написанное много лет назад очередное приключение своих героев в повести "Кондуит и Швамбрания", делает пометки в старой рукописи или берет чистый лист и пишет заново. В этом же доме в 1941 году двадцати шестилетний Константин Симонов написал "Жди меня".

Рядом, на той же стороне улицы Серафимовича, дома Валентина Катаева, Корнея Чуковского. Дальше вглубь еще дачи, среди них первая дача Бориса Пастернака.

Климат этой части писательского городка показался мне слишком сырым. В конце ноября в этом месте солнце редко заглядывает за ветви старых сосен, но, как говорят, и летними днями оно скупо освещает землю под ними, отчего кроме сосен разве что заросли малины и хилый подлесок радуют глаз зеленью. Рассказывают, что жена Пастернака Зинаида Николаевна сетовала на то, что у них розы не цветут. Да и огромный дом Пастернакам не нравился, и они перебрались на дачу на улице Павленко. На более открытом участке вокруг дома цвели не только розы. Борис Леонидович устроил там огород, сажал картошку. Картошку выращивали и колхозники на "неясной поляне", через дорогу от его дома. За полем виднелись луковки Спасо-Преображенской церкви. Сейчас не виднеются, хотя церковь стоит: неясную поляну отобрали нувориши девяностых. Только самый ее краешек, угол на пересечении улиц Погодина и Павленко, удалось сохранить. Теперь там Сквер Бориса Пастернака.

Несмотря на отвлекающий от созерцания шум проезжающих машин по улице Погодина, там уютно. Извилистые дорожки, "пюпитры" со стихами Пастернака, скамейка с его дачи и рядом фото Бориса Леонидовича, сидящего на этой скамейке; деревья, кусты и декабрьские маргаритки среди пожухлой травы как отзвук летнего буйства трав.

На "пюпитрах" строки, в которых Пастернак упоминает какие-либо растения. Около березы у самого входа в сквер:


Пред ним стоит на перекрестке,

Который полузанесло,

Береза со звездой в прическе,

И смотрится в его стекло.


Дальше у липы:


Липы обруч золотой

Как венец на новобрачной,

Лик березы под фатой

Подвенечной и прозрачной.


Липа, береза, ветла, сирень, рябина, сосны в стихотворениях "Трава и камни", "Сосны", "Зазимки", "После грозы". И о ландышах:


Ты уже предупрежден.

Вас кто-то наблюдает снизу:

Сырой овраг сухим дождем

Росистых ландышей унизан, - в "Ландыши".


А дальше за дачами Бориса Пастернака, Александра Афиногенова, Всеволода Иванова родник. Об этом роднике я знала раньше. Незабвенный Раим Фархади - узбекский детский писатель, поэт, публицист, переводчик, в 2021-2024 гг. бывший председателем Совета по русской литературе Союза писателей Узбекистана - как-то поделился моментами пребывания в Переделкине и встречей у родника с Евгением Евтушенко. Они беседовали о поэзии и тот эпизод остался приятным воспоминанием Раима Хакимовича. Я запомнила его рассказ и, чудесным образом оказавшись в Переделкине, не могла не посетить памятное место.

Возможно, именно этот родник описал Валентин Катаев в повести "Святой колодец" (возможно, и не этот, а другой; родников в окрестностях Дома творчества несколько): "Мы сидели под старым деревом на простой, некрашеной, серой от времени скамье где-то позади нашей станции, рядом со Святым колодцем, откуда по железной трубке текла слабая, перекрученная струйка родниковой воды, сбегая потом в очень маленький круглый пруд, на четверть заросший осокой, изысканной, как большинство болотных растений".

Тропинка к роднику начинается в тупике улицы Павленко и почти сразу спускается к реке Самаринка. Я оказалась там в последние минуты вечерней зари, когда солнце уже давно скатилось за горизонт, но его прощальный свет еще играл на небе сиренево-розовым плащом с черно-белыми росчерками голых крон деревьев на нем.

Белый крест с треугольной "крышей" над навершием явно проступал в сумерках у деревянной лестницы, ведущей к роднику, и ниже - к берегу Самаринки. Восторг от ощущения торжественности момента волновал. Я спустилась к роднику. Как и описал Валентин Петрович "по железной трубке текла слабая струйка родниковой воды". Трубка вмонтирована в булыжную кладку, местами покрытую зеленым мхом. Вода с легким шумом падает в углубление, дно которого выстлано песком. Часть этой чаши занимают две бетонные плитки и решетка, видимо, для удобства подхода к роднику. Над трубкой уложили пару досок, одна из которых, прямо над ней, обернута бело-голубой клеенкой. Это обрамление, как и плитки с решеткой, портят общий вид и давят восторг. Но, взглянув ниже, на змейку реки, еще отражающую закатный свет, я переключилась на красивый пейзаж и получила то чувство вдохновения, которое дарит природа своими незатейливыми картинами, которые остаются в памяти навсегда: плавные изгибы неширокого русла; вода, мягко журчащая меж покатых берегов, прикрытых остатками некогда буйных трав; блаженная тишина в округе.


Истории, истории... в большинстве своем печальные, отчего промозглость соснового леса пробирает до глубины души, грусть соперничает со светлыми думами о творчестве.

Борис Пастернак умер на своей писательской даче. Там до сих пор на своем месте стоит та кровать, на которой он лежал уже бездыханный. А в двадцати минутах от дома - погост, где он нашел вечное пристанище.

Сосны Переделкина были свидетелями ухода из жизни и других писателей. Александр Фадеев застрелился на своей даче. Геннадий Шпаликов повесился на втором этаже Первой дачи, которая ныне украшает Дом творчества, как образец оригинальной переделкинской архитектуры. Не уйти от этих печальных фактов, как ни старайся сосредоточиться на радостном. Невольно возникает вопрос: "Зачем?" Что толкает людей к самоубийству? Кто-то цепляется за жизнь из последних сил, а кто-то поднимает револьвер и целится в свою голову. Возможно, в момент совершения рокового поступка разум человека затуманен настолько, что ни зги не видно в перспективе, а тяжелые думы вытесняют все светлое, что может удержать в жизни. И никого рядом. Одно доброе слово может изменить жизнь, вырвать ее из лап смерти. Это я так думаю. Но невозможно узнать, о чем думает человек в те мгновения еще жизни, когда решает ее оборвать. Только он сам мог бы рассказать, почему он покончил с жизнью, если бы мог говорить после смерти. Мы же только собираем по крохам какие-то воспоминания, анализируем, ищем намеки в стихах и прозе, и, найдя что-то, делаем выводы.

За полгода до смерти Шпаликов написал такие строки:


Я верю в то, что жизни прелесть

Преобладает надо всем.

Мне жизнь пока что не приелась,

Я от нее не окосел.


А в студенческие годы - на восемнадцать лет ранее даты ухода! - он написал сценарий "Человек умер", в котором в качестве сообщения на доске объявлений описывает свою смерть: "Деканат сценарного факультета с грустью сообщает, что на днях добровольно ушёл из жизни Шпаликов Геннадий. Его тело лежит в Большом просмотровом зале. Вход строго по студенческим билетам. Доступ в 6 часов. Вынос тела - в 7. После выноса будет просмотр нового художественного фильма". И далее: "Возле доски объявлений - несколько человек. Они что-то жуют. Голоса совсем спокойные.

- Как это его угораздило?

- Говорят, повесился.

- Повесился?

- Ага, в уборной.

- Не кинематографично. Лучше бы с моста или под поезд. Представляешь, какие ракурсы?!" - иронично рассуждают товарищи-студенты.

"Лучше бы" не случилось, а случилось именно так, как Шпаликов и написал. Только не в уборной общежития, а в комнате на втором этаже Первой дачи. Хотя... почти общежитие. Предвидел?..

Как добрый и оптимистичный посыл ко всей писательской братии Переделкина звучат строки из стихотворения Евгения Евтушенко:


О, юноши, не надо рано вешаться,

а надо сил побольше запасти

и пережить врагов - достойно, вежливо -

и, чтоб не скучно, новых завести.

И надлежит быть сильным, обязательным,

быть на сверхсрочной службе надлежит.

Всем людям, а особенно писателям

в двадцатом веке надо долго жить.


Но не все так грустно в Доме творчества! Приятно-радостные чувства остаются после посещения книжного магазинчика "Дом писателей", расположенного тоже в одной из старых дач. В пасмурные дни ноября аккуратный двухэтажный домик радует нежным голубым цветом, словно клочок неба, вдруг проявившийся в прорехе плотного покрывала облаков. Освещенные веранды, окна которых заставлены книгам, манят к себе - не пойти туда невозможно. Крылечко, прихожка - в ней и начинаются книги! - лестница наверх, полки с книгами на стенах, овальное зеркало. Уют в комнатах-книжных залах создают простые предметы мебели: письменный стол с пишущей машинкой и настольной лампой, журнальный столик с креслами, диван, желтый абажур над круглым столом и книги, книги... На столе в рамочках, словно фото домочадцев, изречения Льва Рубинштейна из текстов его "карточек". Одно из них под номером "25" около пишущей машинки: "Вчера на прогулке мне встретился старый графоман и известный стукач В., живущий здесь ровно надо мной. Разминуться не удалось. Подойдя ко мне вплотную, он своим вкрадчивым иезуитским голосом сказал, что он третью ночь не может заснуть из-за того, что я чуть ли не до утра "стучу на машинке", причем стучу ужасно громко. Я не стал ему говорить, что лучше уж стучать на машинке, чем как-нибудь ещё. Ну его! Я торопливо извинился и сказал, что постараюсь "стучать" чуть тише и не так поздно".

В книжном много книг Чуковского, Пастернака или посвященных им, много интересных книг в общем, как новых, изданных недавно, так и раритетных, уже ставших букинистической редкостью. Книги всюду: на длинном столе веранды, на подоконниках, на круглом столе под абажуром, на пианино. Книги, книги...

Домой я увезла треть чемодана книг. Теперь у меня своя полка с переделкинскими книгами, среди которых и подарки от товарищей по резиденции: поэта Павла Пономарева из Лебедяни, юриста по авторскому праву и писателю из Петербурга Натальи Левених и диск с песнями от артиста, режиссера, сценариста из Петербурга Евгения Серзина.


"Пеналы" для резидентов


Родными пеналами отголоском родным пенатам назвал узкие длинные комнаты Дома творчества Арсений Тарковский. В бытность его пребывания там, писатели жили в Историческом корпусе. Он был построен в 1955 году по проекту архитектора Александра Васильевича Власова. Впечатляющее двухэтажное здание с колоннами и полукруглым балконом перед крыльцом парадного входа напоминает дворянскую усадьбу. А комнаты на втором этаже действительно словно пеналы (я заглянула внутрь!): вытянутые от окна к двери, они расположены по обе стороны длинного коридора. В каждой такой комнате помещалась кровать, письменный стол с пишущей машинкой, умывальник.

Любопытно, но пеналы ассоциируются у меня с так называемыми кельями в древнем храме на городище Гонур-депе в Туркменистане. Ему более четырех тысяч лет и в те далекие времена страна, которой принадлежал этот город, называлась Маргуш или позже - Маргиана. Предназначение тех келий доподлинно неизвестно. Археолог Виктор Иванович Сарианиди, который открыл Маргиану, относил их к части храма, тогда как некоторые археологи проводили аналогию со складами дворца царя Миноса на острове Крит. Читаю в интернете: "В античной (древнеримской) мифологии пенатами называли домашних духов, которые охраняли спокойствие семьи и обеспечивали достаток", и "Считается, что слово penates происходит от penus ("кладовая") - так называлось помещение для хранения запасов еды". Духи - храмы, кладовые - склады, родные пенаты и пеналы... кладовые мудрости, освещенные духом творчества.

Сейчас "пеналы" резидентов Дома творчества в Переделкине можно назвать апартаментами. Номер в гостинице Дома творчества приятно удивил. Прихожая, ванная комната, просторная спальня, она же кабинет, крепкая, добротная мебель времен семидесятых, уютный балкон. На полках шкафа книги из библиотеки и оставленные бывшими резидентами, рядом со шкафом письменный стол, ближе к окну кресло, торшер и шторы во все окна. К сожалению, окна приходилось все время закрывать - первый этаж. Я не люблю зашторенные окна. Они лишают иллюзии открытости мира, усиливают одиночество. Возможно, это одна из причин, по которой, пребывая в Переделкине, я все время "рвалась на волю" - гулять, общаться, впитывать красоту, получать новую информацию.

На первой же встрече руководители резиденцией попросили не переставлять в номере мебель. Видимо, были попытки. Но ведь да - переставить хотелось, например, письменный стол ближе к окну. Но, нельзя - так нельзя!

А в книгах бывших резидентов каждый из нас нашел записку-обращение к будущим резидентам. Приятный момент! Эдакая связь времен и народов.

Я получила послание от некоего (или некоей) Е.П.: "Дорогой резидент! Какое счастье, что ты ЗДЕСЬ! И можешь, писать, творить и мечтать. Пусть все складывается как тому должно быть для твоей капризной музы. Уже сложилось! Believe me. Твори. Люби. Делай". Надо сказать, что я последовала совету и отдалась на волю "капризной музы". Она не сразу проявила себя. Сначала приглядывалась к обстановке - не сильно понравилась, дома привычней; потом капризно дула губки - ну, не знаю, вдохновлять или не вдохновлять; днями осеняла - твори, твори! Но чаще призывала к созерцанию, наблюдениям, впитыванию информации и всего того, что впоследствии и послужило основой для переделкинских этюдов.


Бильярд


Мне дали номер в торце гостиничного здания, рядом с холлом, в котором стоял бильярдный стол. Своеобразие такого соседства я оценила вечером того же дня. Стук-стук, стук-стук - монотонно, ритмично и навязчиво, учитывая тишину, которая постоянно висит в номере. Благо есть две двери, отделяющие комнату от коридора и от шумов, в нем происходящих.

Но о бильярде. Направляясь к себе, каждый раз, шаг за шагом, я проходила по длинному коридору гостиницы, который привлекал внимание всевозможными дизайнерскими штучками, украшающими интерьер: будка с надписью "Эклеры" и записка на стекле: "Эклеров нет!"; старый радиоприемник с пластинками; диванчики, кресла, журнальные столики с последним выпуском газеты "Перерыв"; цветы в напольных горшках; под окнами стеллажи с книгами (верхняя полка как узбекский национальный лавх - подставка под Коран, и на нем раскрыты красочные книги с репродукциями: трудно удержаться, чтобы не остановиться и не полистать); инсталляция на окне в виде трех голов, вид которых соответствует фразам: "Крышу снесло", "Голова кругом", "Взрыв мозга". И в самом конце коридора он - бильярдный стол! Интерьер вокруг него как в средневековом замке или костеле: сложенная разнокалиберной китайской ширмой торцевая стена; на ней витражи, между ними в виде окна, обрамленного деревянной рамой, ниша для шаров, под ней висит треугольник; слева узкие окна. А справа проход на лестницу и мой номер - 101. Сам стол освещен четырьмя яркими лампами в ряд в зеленых металлических абажурах и обтянут сукном цвета спелой бирюзы - массивный такой, добротный стол.

За редким исключением за столом как минимум один ярый любитель бильярда - невысокий, худощавый мужчина в кепке. Судя по тому, что он играл каждый день на протяжении всего моего пребывания в Доме творчества, а это двадцать дней, можно предположить, что он постоянно живет в Доме творчества, возможно, работает здесь и занимает как минимум должность прораба (иначе, откуда столько времени на бильярд?..). На диванчике рядом - чехол от кия (личный инструмент!). И... стук, стук по шарам, стук, стук. Чарующие звуки! Но как же мы зависим от обстоятельств и информации! Мое отношение к "музыке шаров" кардинально изменилось, когда я узнала, что за этим бильярдным столом когда-то играл Владимир Семенович Высоцкий (в ту пору стол стоял в Стеклянном корпусе).

Улучив свободный момент, когда в коридоре и у бильярда никого не было, я остановилась у стола, положила руки на деревянный борт, постояла, прислушиваясь к себе, ласково провела ладонью по сукну. Взгляд упал на объявление под окном: "Советуем вам не играть в пирамиду с незнакомыми людьми на деньги". Не буду... но, а, правда, сыграть бы? Можно сказать, исторический стол. Вспомнилось, как в детстве папа учил меня. Но с тех пор прошло много времени, я больше никогда не играла. Да и с кем играть? Советуют же... И тут выпал счастливый случай (еще одно подтверждение, что Вселенная слышит тебя!). Раз, выходя из номера, я увидела товарища по резиденции - Алексея Житковского. С самого знакомства Алексей расположил к себе как внимательный собеседник с особым чувством юмора. Говорит он вроде бы серьезно, но так, что улыбаешься ему в ответ. Алексей приехал из Нижневартовска. Он драматург, режиссер, сценарист, возрастом моего старшего сына. Есть в нем что-то глубокое, не для всех, это видно по взгляду: задумчивому, проникающему.

В резиденции Алексей работал над мозаичным романом, в котором хотел восстановить историю своей семьи, родом с востока Луганской области. Как он обозначил в анонсе, в "тексте переплетаются детские воспоминания о южной деревне, архивные записи, а также письма бабушки, написанные в 1990-2000-е годы в Сибирь, - полные любви, лиризма и обиды на время".

Алексей играл с тем самым в кепке, проигрывал, но, судя по шутливым замечаниям, относился к этому спокойно. Да и свой же человек, не незнакомец! И я попросила Алексея провести для меня мастер-класс. Как мне показалось, он удивился, но согласился. Я не торопила. Момент сам пришел, и мы встали к бильярдному столу.

- Это кий! - подавая мне длинную палку, начал урок Алексей.

Про кий я помнила. А вот что такое пирамида, не знала. Этот пробел в моих знаниях Алексей ликвидировал, собрав в треугольник все шары, кроме одного.

- Ставим биток, - он сделал акцент на оранжевом шаре в руке, - у вершины пирамиды и разбиваем ее. Попробуйте!

Я взяла кий. Чтобы держать его правильно, пришлось так раскрыть грудную клетку, что плечо, сильно отведенное назад, заломило. Но я стерпела. Сложнее оказалось с пальцами другой руки. Их требовалось растопырить особым образом, что мне никак не удавалось. Алексей пришел на помощь, и я, наконец, прицелилась. Вот биток, вот кончик кия, напрягаю отведенную назад руку, удар и... мимо. Я не поняла, как так может быть. Я целюсь в одно место, кий бьет в другое. Ощущения такие, как, если бы я дралась, а удар приходился в пустоту.

- Нужно приспособиться, приноровиться.

Да, нужно. Но плечо ноет, растопыренные пальцы стремятся собраться в кулак, а шар так и лежит без движения.

- Вот такой у меня с тобой разговор выйдет! - словами Жеглова (Высоцкого) я подбадривала себя и разок все же попала по шару.

Заканчивать любое дело надо на подъеме, чтобы оставалось приятное послевкусие. И я решила выйти из игры.

С тех пор, слыша удары по шарам, я не раздражалась, а улыбалась: я играла в бильярд почти что с Высоцким. Образ Владимира Семеновича слился в моем воображении с Алексеем Житковским, ростом и телосложением отдаленно напоминающем его.


Творческая аура Стеклянного корпуса


Визитной карточкой Дома творчества Переделкино является Стеклянный или Клубный корпус. Увидеть его воочию после заочного знакомства по фото на сайте Дома творчества оказалось сродни встрече с родными пенатами. Стеклянный фасад поблескивает отраженным солнечным светом, создавая иллюзию приветствия. Винтовая лестница легким росчерком поднимается ко второму этажу. Гостеприимно светятся окна библиотеки. На веранде глубокие кресла безмолвно, но радушно приглашают присесть и насладиться пейзажем. Последнее не случилось из-за холода. Но в памяти эта картинка осталась первым кадром, который всплывает при слове Переделкино.

Дом творчества бережно хранит память о тех, кто в разное время строил его. На табличке под лестницей Стеклянного корпуса имена архитектора Я.Н.Гузмана, заслуженного строителя РСФСР К.П.Галахова, директора Дома творчества в годы строительства (1966-69) В.Т.Оганесяна.

В Стеклянном корпусе проходит вся основная жизнь резиденции: встречи, беседы, обсуждения, концерты, работа в коворкинге и момент истины для каждого резидента - финальные чтения написанного за время резиденции. А также завтраки, обеды и ужины, которые стали местом увлекательных бесед.

В отличие от обедов и ужинов, когда все сидят за одним столом, а обсуждение чего-либо объединяет всех сразу или делится пополам, за завтраком резиденты распределялись по отдельным столам и интересам. Если придешь раньше и садишься за свободный стол, то к тебе подсаживаются, если опоздал, то выбираешь, к кому присоединиться. В итоге сформировались группы по интересам и утро начиналось с новостей, с обмена мнениями о творчестве (пишется? нет?), рассказов о работе, проектах, а то и откровений о жизни. В каждую группу можно было свободно влиться и также свободно перейти к другой.

Непросто общаться, как я могу судить, было нашему итальянскому резиденту Томмазо Моттола. Томмазо режиссёр и сценарист из Рима, в Переделкино приехал с проектом сценария фильма, "одним из героев которого стал Антон Павлович Чехов - потерявшийся, как и режиссер, в болотах Сахалина" (из аннотации Томмазо к проекту). Томмазо яркий итальянец в годах, высокий, стильный, какими бывают мужчины из Европы. Он хорошо говорит на английском, но не все из нас также хорошо его знают, чтобы вести полноценные беседы. По ходу его рассказов во время встреч ребята переводили ключевые моменты, но это лишь получение информации. Чтобы общаться на равных, непременно нужно говорить на одном языке. Я не раз порывалась поговорить с ним, но языковой барьер останавливал, и от нашего общения взглядами и улыбками и дежурного "Good morning" осталось чувство невысказанного, неуслышанного. Единственный раз нашего непосредственного общения случился, когда я попросила перевести для Томмазо мой восторг его фильмом "Каренина и я".

Премьера фильма в Переделкине с аншлагом прошла в зале Стеклянного корпуса. На сцене зрителей приветствовали Томмазо и Фекла Толстая. Фильм имеет прямое отношение к имени Льва Толстого. На сайте "Кинопоиск" в группе сценаристов стоят имена Гёрильд Маусет, Томмазо Моттола и Льва Толстого. А Фекла - ближайший родственник великого классика, его праправнучка. Томмазо обращался к ней, когда работал над фильмом. С тех пор они стали друзьями. Премьера фильма состоялась в 2017 году. Фильм документальный, но я бы назвала его документально-лирическим. Кроме рассказа о том, как звезда норвежского театра и супруга Томмазо шла к исполнению роли Анны в спектакле Владивостокского театра драмы по роману Льва Толстого "Анна Каренина", в нем тонко переданы чувства Томмазо. На протяжении полутора часов с экрана просто льется нежность, переживания, любовь, забота. Причем самого Томмазо в фильме нет. Но его присутствие рядом во всем.

Гёрлд в купе повторяет русские слова; она снята близко, так, что в глазах видно напряжение, сосредоточенность. Они проехали всю Россию на поезде фактически от родного норвежского фьорда Гёрлд до Владивостока. Несмотря на тяжелую, долгую дорогу она хороша! Так может снять только любящий человек. Но Гёрильд Маусет действительно очень красивая женщина. Все зрители зала в Стеклянном корпусе могли воочию видеть ее на экране по видеосвязи, когда Томмазо и Фекла представляли фильм, и после него. Запоминающиеся кадры, когда Гёрильд гуляет по перрону небольшой сибирской станции в наряде дамы девятнадцатого века. Ей уделяют внимание местные жители: свистят, что-то кричат, она отвечает улыбкой, помахивает рукой. Занятия с сынишкой - кудрявым очаровательным малышом, следующим за родителями по дорогам России. Упорное повторение русских слов, с трудом дающихся актрисе. Последние кадры в Норвегии: бесконечное море снега, убегающие к горизонту нарты с Гёрлд. Самим фактом работы над этим фильмом Томмазо показал, насколько сильно он любит свою жену. Любовь во всем! Искренний, красивый фильм-рассказ об актрисе, жене, матери, которая, готовясь к роли, проживает жизнь героини как свою.

Все это я хотела сказать Томмазо, но... сказала только, что по фильму поняла, как сильно он любит свою жену. И все же перед отъездом попрощались мы очень тепло.

Общаться со всеми резидентами было интересно. Любопытное это дело - общение изо дня в день и наблюдение и за собой (как меняется отношение к тому или иному человеку), и за теми, с кем общаешься. Еще до начала резиденции я внимательно изучила список резидентов, с которыми мне предстояло прожить двадцать дней, рассмотрела их фотографии. При знакомстве я вглядывалась в лица живых людей и сопоставляла свои заочные впечатления с тем, что вижу и чувствую. В большинстве случаев я ошиблась. Среди резидентов большей частью были москвичи и петербуржцы. Помню еще по своим студенческим годам, когда я активно занималась спортивным скалолазанием и участвовала во всесоюзных соревнованиях, к нам на Матч сильнейших в Янгиабад (шахтерский городок в горах, в ста километрах от Ташкента) приезжали команды из Москвы и тогда еще Ленинграда. Они всегда держались надменно, особняком, в отличие, к примеру, от красноярцев, не говоря уже о грузинах или наших азиатах - киргизах, казахах. Видимо, те впечатление повлияли на мое представление о современных москвичах и петербуржцах. Хотя, оказалось, что многие из тех, кто ныне живет в столичных городах России, приехали туда из провинциальных, отдаленных городов. Столица диктует свои правила жизни. Отсюда и напряжение при общении, боевая готовность к отражению чего-то, или эдакая защитная эпатажность. Но в резиденции у нас подобралась такая команда, что, даже, если у кого-то и были маски, то их вскоре сбросили. Сегодня я называю эту команду своей переделкинской семьей и с теплотой вспоминаю каждого.

Особая душевная близость почувствовалась в незабываемый вечер поэзии, который организовала Талан Асхатова. Она родом из Хакассии, ныне житель Санкт-Петербурга. Она рассказала, что Талан - это псевдоним, тюркское слово, означающее счастье, успех. А зовут ее Татьяна. Талан хрупкая, нежная девушка; судя по ее стихам и рассказу "Расчет окончен", который я прочитала в январском номере "Юности" за 2026 год, уже получила печальный опыт жизни, но воспряла, нашла свою дорогу и в этом не последняя роль творчества. Талан пишет стихи и прозу. На мой взгляд талантливо (как созвучны ее псевдоним "Талан" и слово "талант"!). В резиденции она работала над "романом о трансгенерационной травме, в котором ведьма в обличии Репрессии поглощает родителей девочки, ее родной язык и передается потомкам". В рассказе "Расчет окончен" ведьма Репрессия тоже присутствует. Этот рассказ - часть повести, над которой Татьяна работала во время резиденции. Стиль изложения в прозе созвучен стилю стихов. На вечере поэзии Татьяна читала два стихотворения. Одно из них "Февральский рецепт":


Мы с городом, устало волоча,

Февраль тяжелый, ждем в весну побега:

Мед, облепиха, мандарины, чай,

Прогулки по стареющему снегу.


Прогулки будят память: детский год,

Внушают мне про боль и непогоду:

"Не плачь, терпи, до свадьбы заживет". -

Не зажило и век после развода.


Не зажило - пока не зажила

Как сердце непослушное велело,

Пока не отложила зеркала,

Не вчувствовалась в собственное тело,


Которое не дом давно, а клеть,

Которое сплошь копоть, а не мякоть,

Которое молило не терпеть.

Которое хотело жить - и плакать,


И злиться когда зло. И отвечать

На гниль и черствость занавесом плотным,

И прыгать от восторга, и кричать,

и босиком по травяным полотнам!


И знать, что если чувствовать - пройдет.

А коль февраль тягучий и кромешный -

Чай, облепиха, мандарины, мед.


Ну и любовь.

Ну и любовь, конечно.


Своеобразное построение предложений, каждое слово на своем месте, каждое передает нарочитую сдержанность автора, но в каждой строчке читаются эмоции - подавляемые, в какой-то момент кричащие, но монотонное повторение "успокоительного": "Чай, облепиха, мед" приводит к согласию чувств.

Поэзия - это обнаженность, поэт пишет чувствами. Поэтому, читая стихи настоящего поэта, узнаешь о нем, возможно, больше, чем ему самому хотелось бы. Но иначе невозможно. Иначе не будет поэзии. Так и с ребятами - талантливыми, ищущими, уже достигшими вершины творчества или уверенно идущими к ней. Павел Пономарев, Евгений Серзин, они читали свои стихи, а мне посчастливилось почитать их сборники стихов в тиши своего "пенала", погружаясь в атмосферу, созданную особыми поэтическими строками. Павел, Евгений обладают собственным стилем. Но какие они разные!

Павел Пономарёв, поэт, прозаик, публицист. В резиденции работал "над документальной поэмой об истории своего рода, представители одной из ветвей которого - священнослужители и дворяне Климонтовы - жили в XVII-XIX вв. в Лебедяни". Павел строг на вид, но остроумен, умеет шутить, оставаясь серьезным.

Павел привез книгу своих стихов "Чернозем и суглинок". Подборка стихов разных лет оказалась осмыслением его родословной, переживанием о потерях, размышлениями о своем рождении.

"Эта книга - попытка разгадать феномен генетической памяти, - читаем в аннотации к сборнику. - Поэт ощущает, что чем больше врастает "в чернозем и суглинок, смешавшиеся с дождем на старинном уездном погосте", тем меньше в его жизни остается настоящего и главное - будущего. Спасением становится поэзия".


И чем больше, полнее, вернее вас обретаю,

сходящих по линиям генеалогическим

к фундаментам сельских церквей

(пра-образам кафедральных соборов),


тем остается

все меньше надежд

на продолжение рода

вашего, нашего, моего.


Я - вершащая ветвь его

и в ответе за этот род.


Помоги мне, отец Климонт -

Родоначальник и праотец -


мне по крови твоей наследнику,

но остаться из вас последнему.


Приведенные строки из стихотворения Павла "Чернозем и суглинок". Это уже стихи более зрелого возраста. В первом стихотворении этого сборника поэт еще не знает, как слово, поэзия обретут в его жизни статус друга и помощника.


О Боге, о печали,

Про любовь.

О возвращенье к изначалью.


И падал гром под звон колоколов.


И слово падало за громом -

я ловил,

не зная, что

с ним делать...


Насколько я могу судить по заявленной Павлом теме о написании документальной поэмы, ко времени пребывания в резиденции он вышел на нужный путь и теперь знает, что делать со словом.

Я вспоминаю, как сама "болела" историями предков, как размышляла, собирала в понятную картину разрозненные эпизоды их жизни, буквально, по слову, случайно услышанному от мамы или дяди, по надписям на обратной стороне старых фотографий, по редким документам, сохранившимся в архивах потомков некогда большой нашей семьи. Итогом стал роман "Дивлюсь я на небо".

В беседе с Павлом я поделилась некоторыми моментами своего творчества по этой теме. Рассказала и почему свою новую повесть "Все, что судьбой предрешено" о навоиведе Хамиде Сулейманове я обозначила как художественно-документальную.

Художественный подход к изложению истории жизни человека дает возможность шире раскрыть его личность, рассмотреть ее со всех сторон: отношение к работе, науке, к семье, к друзьям и родным и многое, многое другое, что, базируясь на фактах, на воспоминаниях многих людей, позволяет воссоздать картину прошлого во всем его многообразии. И еще немаловажно: художественное слово вызывает эмоции. Читатель проникается не только самой личностью героя, но и ощущает его чувства.

Случайно или продуманно организаторами резиденции в это время были приглашены несколько писателей, которые обратились к теме репрессий. Если я пришла к этому в довольно-таки зрелом возрасте, то другие резиденты задумались над сохранением памяти семьи, восстановлении эпизодов жизни своих предков, будучи молодыми. Налицо зрелость мышления современной молодежи, понимание своей ответственности перед будущим, с каждым шагом к которому есть вероятность потери каких-то фактов, притупление чувственного восприятия событий.

Но об участниках поэтического вечера!

Евгений Серзин, актер, режиссер, сценарист, драматург. В резиденции работал "над пьесой о Маяковском "Тринадцатый апостол", которую поставит в мае в Российском театре драмы им. Федора Волкова".

Не прошло и нескольких дней после окончания резиденции, как Евгений сообщил в нашем чате: "Я дописал пьесу!!!! Приглашаю всех на премьеру 30/31 мая! В Ярославле, в театре Федора Волкова".

Как и планировал - в театре Федора Волкова! Как не восхититься талантом, прозорливостью, уверенностью в себе этого разностороннего молодого человека, за свою еще не такую уж длинную жизнь успевшего так реализоваться в творчестве, что по его же словам "хватило бы не на одну жизнь"!

В дневнике, который я вела в Переделкино, я записала первые впечатления о Евгении: "Когда я смотрела на его фото, он показался мне таким важным, неприступным. В жизни все оказалось наоборот. Открытый парень, любящий отец - трое детей. Короткая стрижка, серьга в ухе, что воспринимается как знак свободы - что хочу, то и творю. Взгляд внимательный, театрально-внимательный. Все же актер!"

Евгений родом из Мурманска. Высокий, легкий, особенно театрален в длинном прямом пальто с объемным шарфом и облегающей серой шапочке. Женя всех расположил к себе непринужденностью в общении, внимательным взглядом во время бесед, эдаким мужским аппетитом во время наших трапез, что в итоге вылилось в шутки и стало притчей во языцех.

Кто жил в номерах рядом с Женей делились впечатлениями о его игре на гитаре. Я услышала его исполнение впервые на поэтическом вечере. Играет и поет он сильно. Так же сильно, с высоким энергетическим посылом он читал отрывок из своего сценария на финальных чтениях.

На поэтическом вечере Женя представил свою книгу стихов "В моем космосе". В предисловии к сборнику он написал: "Я, к сожалению или к счастью, не могу сказать, что писать стихи и песни - мое призвание и профессия. Однако так случилось, что на протяжении своей жизни с детства я сочиняю их". И далее: "Данный сборник скорее попытка рассказать немного обо мне, обо мне разном и состоящем из множества всего, что пока именуется моей жизнью".


Я бы рад написать стихи,

Только некому их читать.

Я бы рад написать рассказ,

Только было бы, что сказать.

Я бы рад написать сонет,

Только было б кого влюбить.

Я бы рад всю ночь пить,

Только было бы, что пить.


И вообще я счастлив и рад,

И вообще я люблю жить,

Я люблю ложиться в кровать,

Только было б кого "ложить".

Кто сказал, что о грустном пою?

Кто подсматривал в мой стакан?

Нет, я весел, и я пою

Оды всем, кто бывает пьян.

Я кричу вам: "Привет, друзья!"

У меня всё в порядке,

Я добр и мыт,

И солнце люблю, как гиппопотам,

В листьях Африки что лежит.

И, программу не тормозя,

Посылаю вам свой привет.

Я не шутки шутил, я кричал,

Чтобы вы продолжали шагать,

Чтобы вы продолжали вальсом шагать

И жевать французский багет.


А еще у Жени есть сказка "О последнем добром драконе" - с настоящей принцессой и настоящим драконом, действительно добрая, поучительная, какой и должна быть сказка.

На нашем камерном вечере поэзии стихи читаем по кругу. Каждый одно-два стихотворения. Не все читают свои. Пишут стихи все, как мне кажется. Но не все считают себя поэтами. И это правильно. Каким бы одаренно-творческим человек ни был, есть у него своя стезя, своя ниша творчества, в которой он проявляется лучше всего. А пробовать себя можно во всем, так открываются новые грани таланта.

Савва Савельев читает Бродского и Пушкина, я - стихи ташкентского поэта Михаила Гара, Ирина Юркова - стихи волгоградской поэтессы Ксении Иващенко. Один круг, второй... и час, отведенный для встречи, остался позади, а расходится не хочется. Нам есть, что сказать друг другу, чем поделиться - сокровенным, творческим.

Савва Савельев режиссер, драматург, художник, родом из Санкт-Петербурга, живет и работает в Москве. В театре имени Ермоловой идут его спектакли "Чуковский", "Зеркало", "Я Марлен". В резиденции работал над новой пьесой "Монро и братья" - о том, как Мэрилин Монро репетировала "Братьев Карамазовых".

Савва приехал в Дом творчества после знаменательного события в своей творческой биографии. Он выиграл премию "Сноба" со спектаклем "Зеркало" в номинации "Театр". "Спектакль поднимает злободневные вопросы о правде, нравственности, влиянии СМИ на общество, памяти и взаимосвязи прошлого и настоящего", - написано об этом спектакле на сайте "Сноба".

Общаться с Саввой одно удовольствие. Он привлекает внимание особой, я бы сказала, гордой статью, громким, хорошо поставленным голосом, отзывается на любые темы, слушает внимательно. Незабываемо его выступление на финальных чтениях. Савва читал отрывок из своей пьесы и из произведения Павла Пономарева. Слушали, замерев и погрузившись в действия, которые Савва только чтением представил слушателям; выразительно, разными голосами, с особыми интонациями, умело передавая настроения героев - театр одного актера! И это навсегда в памяти.

Ирина Юркова - журналист, радиоведущая, продюсер культурных проектов из Волгограда. Она работает над сборником "Царицынские призраки: Архивы и легенды", сочетающем документальное исследование Волгограда и художественные рассказы о нем. Ирина стремится привлечь внимание соотечественников к истории Волгограда, к тому периоду, "когда он назывался Царицыном и стремительно развивался на стыке культур, торговых путей и революций". Любопытно. Сколько страниц истории еще ждут своего открытия в современном мире.

Ирина обладает яркой цыганской внешностью: пышные волнистые волосы, большие глаза. Разговаривает Ирина спокойно, начиная любой рассказ или даже ответ на вопрос издалека, ее речи получаются обстоятельными, т.к. она старается все объяснить и посвятить в предысторию вопроса. Голос хорошо поставлен, слова звучат четко, понятно.

Во время резиденции, 6 декабря 2025 года в московском "Гостином Дворе" проходила 27-я Международная ярмарка интеллектуальной литературы, на которой в рамках проекта "Смысловая 226" Ирина представляла свой роман "Молодые ветра". Наталья Лемех тоже была там и записала ее выступление на видео. Мы все смотрели и болели за Ирину. За две минуты так же спокойно, как говорит всегда, она рассказала об идее романа, героями которого стали ее сверстники, молодежь нулевых. Вернувшись, Ирина поделилась каким усилием воли ей пришлось собраться, сконцентрироваться на выступлении и как после него сдерживаемое волнение все же окатило дрожью. Еще бы! Такая площадка, такая аудитория!

С чувством досады вспоминаю как я читала свой отрывок на финальных чтениях. Вдох-выдох, усилие над собой, чтобы сосредоточиться на тексте, но... рука с распечаткой трясется, в другой микрофон. Мысли разбегаются. В результате скомканное выступление. У меня хороший опыт выступлений перед любой аудиторией. Но предшествующие события того дня выбили из колеи. Утром я получила печальное известие из Ташкента: накануне умер один из лучших русских писателей Узбекистана Алексей Петрович Устименко. Алексей Петрович знаком российскому читателю по роману "Странствующие в золотом мираже", по публикациям в журналах "Дружба народов", среди которых повести "Барса-Кельмес", "Луковый Мулен Руж", "Китайские маски Черубины де Габриак". Мастер слова, всю свою творческую жизнь жесткой критикой отстаивающий право литературы на элитарность, без разбора, кто автор опуса, который он прочитал, друг или просто прохожий. "Я бы и Льва Толстого критиковал", - как-то сказал он. В 2005-2009 гг. он был главным редактором журнала "Звезда Востока", и для журнала это был праздник слова. Когда "Звезду Востока" объединили с ее узбекским аналогом - "Шарк Юлдузи", а Алексея Петровича перевели на должность заместителя главного редактора, он уволился, но продолжал интересоваться тем, что публикуют в журнале.

Мы познакомились с ним в редакции издательства "Узбекистан" году в десятом. Алексей Петрович был в кабинете редактора, совмещающего должности в издательстве и редакции журнала, когда я принесла свои работы для публикации.

Повертев в руках распечатку с моим рассказом "Поцелуй тигра", он оценивающе окинул меня быстрым взглядом и, углубившись в чтение, буркнул:

- Я знаю всех писателей Ташкента. Вас не знаю.

На что я ответила:

- Теперь знаете.

Рассказ опубликовали в "Звезде Востока" и, как я могу догадываться, не без одобрения Алексея Петровича.

Позже были встречи в Союзе писателей Узбекистана и многолетняя переписка, давшая мне возможность глубже узнать этого интереснейшего человека. И теперь его нет. Принять это невозможно. Сонм чувств, воспоминаний об общении, перечитывание переписки в мессенджере и извечный вопрос: "Почему?". И почему я здесь, когда должна быть там.

Эмоциональный подъем всего времени пребывания в резиденции гасится одним известием. Наверное, в этом и заключается закон сохранения энергии. В одной замкнутой системе все должно быть уравновешенно.


Библиотека


Сердце Дома творчества Переделкино находится в Библиотеке. Это я знаю точно, потому что слышала его биение именно там: ровное, когда посетители сосредоточены на книгах; учащенное, когда среди книг вдруг обнаружена такая, что дух захватывает. Оно замирает от счастья в момент познания откровения или трепещет от предвкушения прикосновения к тайне, спрятанной между строк.

Книги в библиотеке живые, читанные, некоторые с автографами известных личностей Переделкино. Опознать такие легко: их переплеты слегка потрепаны, обложки помнят прикосновение сотен рук, страницы - бережное перелистывание. Книги разных форматов, толщины и востребованности. Их хочется брать с полки, листать и никуда не торопиться.

Первой книгой, которую я взяла в номер, была Антология узбекской поэзии выпуска 1950 года. Вступительная статья Айбека. Текст статьи в соответствии с реалиями времени политизирован. Иначе и быть не может. Каждая эпоха требовательно относится к литературе, в Переделкине это известно лучше всего. Антология пятидесятого заинтересовала меня в связи с тем, что с 2021 года, благодаря финансовой поддержке известного мецената Алишера Усманова, в России издается Антология узбекской поэзии в современной интерпретации. Издано три увесистых тома и на русском языке. Последнее немаловажное дополнение. Захотелось сравнить подборку поэтов антологий, изданных с разницей в семьдесят пять лет.

Потом были стихи Пастернака и Тарковского (невозможно быть в Переделкине и не читать самых почитаемых там поэтов), книга Геннадия Шпаликова "Я жил как жил. Стихи. Проза. Драматургия. Письма", и "Сто причин, почему плачет Лев Толстой" Кати Гущиной (она в свое время была резидентом Дома творчества).

Книгой о Шпаликове я прониклась и удивлялась, почему она раньше не попадалась мне. Прекрасно издана, материал распределен по книге вдумчиво, в хронологическом порядке. Составитель Юрий Файт - друг Геннадия Шпаликова. Я прочитала эту книгу от корки до корки и держала у себя до конца резиденции, периодически открывая и перечитывая особенно интересные фрагменты и стихи. Если у кого-то когда-то возникнет идея написать, нет, собрать и издать книгу обо мне, то я хотела бы, чтобы она была такой как "Я жил как жил".

А книга Кати Гущиной вызвала только недоумение: зачем такая книга? К какому жанру ее отнести? Анекдоты о великих? Комиксы? Возможно. Но... листаю и впору самой заплакать. Шикарный переплет, цветная печать, плотная бумага, но... сколько замечательных текстов остаются неизданными. Книга в таком исполнении - мечта каждого сказочника. Но все же, возможно, я чего-то не понимаю. В предисловии Катя провела аналогию чувствительности, эмоциональности и как следствие плаксивости Льва Толстого с его добрыми делами. "Такая чувствительность и восприимчивость к чужой боли помогла ему не только создать свои самые известные произведения, но и спасти многие жизни". Далее пример помощи голодающим Рязанской губернии и "именно эта неизвестная история побудила меня сделать эту книгу". Что ж, если у того, кто ее прочитает, случится подобная Льву Толстому плаксивость и следом за ней желание спасти чьи-то жизни, тогда такая книга нужна. Со мной не случилось.

В библиотеке Дома творчества два библиотекаря: Денис Крюков - он главный, и Елена - милая, очаровательная девушка, с радостью встречающая каждого посетителя. Елена не только посоветует, что почитать, но и расскажет о книгах, о библиотеке, проведет, покажет, где что. С ней можно обсудить прочитанное, рассказать о своем творчестве - она замечательно слушает.

Как оказалось, за месяц до меня гостем Переделкина был Тигран Мкртычев - историк, археолог, искусствовед. Он провел одно из заседаний Клуба читателей по творчеству Явдата Ильясова. Обсуждали его роман "Согдиана". Елену заинтересовало мое знакомство не только с Тиграном Константиновичем, но и наше с ним общее знакомство с детьми Явдата Ильясова. Она загорелась продолжением обсуждения жизни и творчества известного советского писателя прошлого века, жившего в Ташкенте. К тому же моя основная тема творчества, как и у Явдата Хасановича, тоже древняя история Средней Азии. Я написала романы о стране Маргуш, о Южном Согде и последний о Кушанском царстве. Елена предложила провести заседание Книжного клуба с моим участием, а так как членам клуба нужно что-то прочитать до заседания, можно предложить мой роман или хотя бы главу из него - тема, близкая к творчеству Я.Ильясова.

Денис не одобрил.

- Роман никто читать не будет. Отдельная глава - не предмет обсуждения. Может, вы расскажете о чьем-то творчестве? Понимаете, у нас не принято, чтобы автор сам вел заседание.

- Нет, - я категорически отказалась. - хочу говорить только о своем.

Еще до начала резиденции я подготовила два выступления. Это было одним из условий участия. Одно посвятила русской литературе Узбекистана, другое -истории Средней Азии в литературе на примере своего творчества. О русской литературе Узбекистана я говорила на встрече-знакомстве, в приватных беседах с некоторыми резидентами. Но доклада делать не стала. Эта тема не столь увлекательна, чтобы так часто говорить о ней. Другое дело книги на историческую тему. Хотя, тут у меня тоже были сомнения - интересно ли? Дело в том, что между русской литературой России и Узбекистана, если не пропасть, то река, перейти которую не всем под силу: постоят, посмотрят на бурное течение и развернутся, не станут переплывать (читать). Общаясь со своими товарищами по резиденции, я поняла, что мы почти что из разных миров. Похожих, но удаленных друг от друга, как Земля и Луна: видим друг друга, знаем о существовании, но живем разными интересами. Мой мир - азийский. (Это слово ввела в обиход Анна Ахматова, написав в одном из стихотворений периода жизни в эвакуации в Ташкенте во время Великой Отечественной войны: "Он прочен, мой азийский дом". И это определение моего местожительства мне очень нравится). Как оказалось, у нас, русских писателей из среднеазиатского зарубежья есть своя специфика в изложении, в самом антураже сюжетов, в описаниях быта, природы; темы наших произведений часто отражают жизнь в нашем регионе, а он особенный. Российскому читателю не всегда и не все бывает понятно. Азийскость - это та изюминка, вкус которой многим незнаком. Но попробовать найти общий язык с читателями Книжного клуба Дома творчества мне было интересно.

- Могу предложить для чтения и обсуждения один из своих рассказов, - я сделала попытку заинтересовать Дениса и принесла свой сборник рассказов.

Он полистал и выбрал "С берегов Дуная".

В рассказе о судьбе австровенгров, попавших в Ташкент в конце девятнадцатого века. Потомок одних из них - дядя Ваня Ковач - жил в нашем дворе. Я была ребенком, но его образ прочно впечатался в память. Летними вечерами в полосатых штанах и стоптанных туфлях он выходил из своего маленького домика, окруженного палисадником с растущими в нем золотым шаром и ночными красавицами, и угощал нас, детей, необычным для того времени лакомством собственного приготовления - засахаренными лимонными корочками. Основная тема рассказа: "Что есть родина?". Дядя Ваня родился в Ташкенте, никогда не был в Венгрии, но скучал о ней, вспоминая рассказы родителей.

На встрече с российскими читателями мне хотелось услышать мнение людей, которые не знают меня лично, которые могут позволить себе быть откровенными.

Народ потихоньку подтягивался. Случайные взгляды. Вижу интерес. Слово за слово, и беседа потекла. Оказалось, что тема родины актуальна сейчас. Как мои соотечественники в России, так и россияне-релоканты в Узбекистане, ныне живут в отрыве от родины. Я рассказала о себе, о своей любви к Средней Азии, о своем творчестве, об обычаях узбеков, о жизни у нас - все было интересно. И это радовало. В библиотеке, к которой я прониклась душой, в окружении тысяч умных и красивых книг, среди бывалых читателей звучали рассказы о моей родине. Я русская по рождению, хотя и это утверждение противоречиво. Поколение за поколением гены нашей семьи впитывали в себя ДНК многих народов: русских, украинцев, поляков, черногорцев и даже цыган. Но я рождена в русской среде, в те времена, когда многие нации были единым народом - советским. Это определило мой характер, мой менталитет. Живя в Средней Азии, я пропиталась ее духом: воздух, вода, горы, пустыни - все это теперь во мне и вместе с русскостью составляет коктейль, разделить который на отдельные фракции невозможно.

Кроме отличного настроения, с заседания Книжного клуба я унесла в номер огромную бутылку синего стекла. Елена заботливо поставила ее и стакан для воды на столик рядом с моим креслом, но я так и не воспользовалась ею. В процессе беседы было не до воды. Но вот бутылка... Это шедевр. До самого отъезда я любовалась ею, напевая песню Окуджавы, изменив в ней всего одно слово:


В банке синего стекла

Из-под импортного пива

Роза красная цвела

Гордо и неторопливо.


Розы в ней не было, но она - живая, настоящая - цвела на кусте в парке Дома творчества, вдоль дорожки, ведущей в гостиницу. Ноябрь - она в бутоне, декабрь - чуть приоткрылись лимонно-желтые лепестки с редкими розовыми капельками. Снежок прикроет их, дождь напитает влагой, мороз приморозит, но она живет. Как героиня рассказа Грина наблюдала за единственным листом на дереве, я все время пребывания в резиденции переживала за этот розовый бутон - жив ли.

Много чудесного в Переделкино.

В библиотеке есть тайная комната. Ее называют Кабинетом редкостей. Попасть в нее непросто, но у резидентов есть преимущества: в тайной комнате разрешено не только бывать, но и работать. Я не воспользовалась этой привилегией, но точно знаю, что мои товарищи там вдохновлялись. Не буду раскрывать всех секретов Кабинета редкостей, пусть тайна останется тайной, как и откровение, которое случилось со мной у одного из ее раритетов - гобелена бельгийской работы с изображением единорога.


Работа и развлечения


В Стеклянном корпусе все продумано, каждый уголок создан для творческой работы, будь она в действии или в размышлениях. Оставаясь в открытом пространстве, каждый жаждущий уединения находит его за письменным столом в уголке за лестницей или в креслах за книжными полками у кафе; на зовущих уютом мягких диванах или за шахматным столиком. Кругом книги, в фойе витает аромат смородиновых листьев - бренд Дома творчества Переделкино.

Два больших пространства созданы для крупных мероприятий. Это зрительный зал на втором этаже - со сценой, экраном для просмотра фильмов, с волнами белых полотнищ на фоне черного потолка, белыми стульями и черным роялем - и Белый зал, где проходят встречи, лекции и финальные чтения резидентов. Он совершенно белый: стены, стулья, экран, и только журнальный столик и кресло времен семидесятых да "раковины" со скамейками по периметру разнообразят белизну светло-коричневыми оттенками.

В Белом зале состоялась лекция филолога, историка литературы, профессора Александра Осповата об одном из представителей русского формализма Юрии Николаевиче Тынянове, который сформулировал ключевые понятия научного литературоведения. Лекция заинтересовала прежде всего исследованием Александром Львовичем подхода Тынянова к написанию исторических произведений на примере романа "Смерь Вазир-Мухтара". С одной стороны, роман ценится как литературное произведение за стиль и другие особенности художественного литературного текста. С другой, Тынянов написал абсурд, чтобы показать абсурдность всей истории России. Возможно. Мне, как автору исторических романов, подход Тынянова к художественной исторической литературе близок его утверждением: "Художественная литература отличается от истории не "выдумкой", а большим, более близким и кровным пониманием людей и событий, большим волнением о них".

В зрительном зале во время нашей резиденции звучали концерты цикла "Капля Баха". Это не только возможность послушать прекрасное исполнение классики, но и поразмышлять о диалоге времен в творчестве. На концерте "Три главы" Павла Домбровского - "пианиста тонкого вкуса и большой внутренней тишины", как написали о нем в анонсе, - прозвучали "три главы из большой книги европейской фортепианной музыки: Бах, Бетховен, Брамс". Три великих "Б" трех великих композиторов, живших и творивших фактически друг за другом. Произведения Баха в этом концерте мне показались наиболее легкими для восприятия. Пианист произвел впечатление глубоко задумчивого и скромного человека. Своим исполнением Павел создал ту музыкальную атмосферу, в которую я смогла погрузиться, отвечая на его пассажи особыми эмоциями: волнением, восторгом, вдохновением.

За Белым залом находится коворкинг. Он создан в помещении кухни бывшей писательской столовой. В его интерьере сохранили огромную электрическую плиту, а инсталляция над ней напоминает о вытяжке. Работать в коворкинге комфортно. Свет льется из окон во всю стену, созданы пространства для работы на ноутбуке, для чтения, для минутки на кофе или чай. Уют, покой, но не одиночество, как в номере. Стоит поднять голову и оглянуться по сторонам, как увидишь таких же сосредоточенных на работе людей.

У коворкинга есть полуподвальные помещения. Там проходят мастер-классы по созданию экслибриса, линогравюр, там же в просторном помещении со столами, расставленными угловатой буквой "О", творила наша художница Александра Демидова.

Она работала "над проектом "Золотая рыбка" по мотивам сказки Пушкина. Эскизы сделаны в стилистике русского лубка, расписных прялок и русской народной живописи". Еще на нашей встрече-знакомстве Александра показала готовые работы, наглядно рассказала о своей идее. И плодотворно продолжила работать над проектом в резиденции. На финальных чтениях Александра развесила свои работы на стене, создав яркую композицию из лубочных персонажей, портретов А.С.Пушкина в той же технике, с фразами из его "Сказки о рыбаке и рыбке", написанными древнерусской кириллицей. Среди эскизов особо выделялись рыбы с головами царевн и фразы-размышления о сути сказки - куда более глубокой, чем может показаться на первый взгляд. "Почему вам так важно удовлетворять чужие желания", "Полезно понимать сказки так, как будто это мы внутри них...", "А чего хочешь ты на самом деле?" Александра поделилась, что хочет написать историю - продолжение дальнейшей судьбы старика и старухи, конечно, со счастливым концом. Мне импонирует такой подход.

Как-то, будучи в Греции, я беседовала с одним священником и в тему страшного суда задала вопрос:

- За что буду отвечать перед богом я, как писатель?

- Вы будете отвечать не за то, что написали, а за то, какие чувства вызвало написанное вами у читателя.

Я много размышляла об этом, вспоминала о написанном за всю свою писательскую деятельность. Какие чувства вызывают мои произведения у того, кто их читает? Из общения с читателями я знаю только о чувстве сопереживания героям, о слезах при чтении эпизодов с горем или, напротив, с особой радостью.

Конечно, каждый читатель сам в ответе за свои чувства. Но, нужно помнить, что в каждом человеке есть порок. Он либо действует, либо спит. А писатель может его пробудить. В том и ответственность.

Александра - москвичка, она часто уезжала домой, и в один из дней, вернувшись в Дом творчества, привезла домашний яблочный пирог. В прямоугольной форме, прикрытый салфеткой, вкусный, с нежным бисквитным тестом и распаренными яблоками, он напомнил о доме, и с этого момента я почувствовала, как соскучилась по своей семье, по Ташкенту.

Но впереди еще было несколько дней работы в резиденции, еще несколько дней бесценного общения и погружения в творческую ауру Переделкина.

Такая аура создавалась поколениями писателей, живших на своих дачах или в пеналах, бродивших по тропкам между сосен в поисках вдохновения. Дух предтечей как фундамент, на котором следующие поколения этаж за этажом возводят здание русской литературы. Какое оно ныне? Крепкое, как каменный замок, или легковесное, как фанерный японский домик? В быстротечном времени меняется все. Русская литература и ее основа - русский язык - как ничто другое подвержено его веяниям. Язык - это живой организм, он отражает особенности мыслительного процесса его носителей и меняется со сменой эпох так же заметно, как одежда. Он впитывает новые слова и выражения, при этом сохраняя и те, которые употребляются редко или вовсе переходят в статус архаизмов. Новое подчас непонятно старшему поколению, старое - новому. Но все существует во взаимосвязи. И все же, если не следить за чистотой языка, присущей первооснове - классике, он потеряет какую-то свою грань: неповторимость, ясность, принадлежность к определенной части земного сообщества. Красота речи в литературе - не блажь, а необходимость сохранения культуры нации на высоком уровне. Художественное слово имеет большое влияние на эмоциональное восприятие читателя. Будет оно литься живой водой или мертвой, зависит от писателя. Многожанровость современной литературы позволяет каждому реализоваться в той форме, в которой лучше всего упаковывается его идея.

Резиденты Дома творчества работали со сценариями, в исторической, сказочной и магической прозе, облекали свои мысли и переживания в самый популярный ныне жанр - автофикшн.

Вера Фуэнтес писала "автофикциональный текст об опыте принятия особого родительства".

Анастасия Шинкарева работала "над повестью "У нас в роду таких не было" о молодой матери ребенка с ДЦП, которая вынуждена жонглировать работой, домашними делами, заботой о ребенке с инвалидностью и общением с социальными службами".

Маша Константиниди колдовала "над магическим текстом о том, как отец не может отпустить выросшую дочь из дома, пытаясь удерживать ее заговорами и ритуалами".

Наталья Левених создавала сборник рассказов, в которых обратилась "к славянской мифологии; действие происходит в наше время на Карельском перешейке".

Саша Кармаева работала над "сценарием фильма о косметологе Даше, которая приезжает продавать дачу после похорон бабушки и благодаря нахлынувшим воспоминаниям полностью меняет свою жизнь".

Стас Тыркин писал книгу "Фестивальное животное", "которая суммирует опыт поездок автора по главным мировым фестивалям на протяжении четверти века, рассказывает об истории фестивального движения и становится новым взглядом на историю кино".

Разнообразие тем и жанров, но в каждом произведении жизненный опыт писателя, порой выплеск его личных чувств и переживаний, и как итог - осмысление жизни и путь в ней, возможно, единственно-верный.

С Натальей Левених, юристом из Санкт-Петербурга, специалистом по авторскому праву, мы обменялись книгами своих рассказов, и, прочитав, побеседовали о нашем творчестве за чашкой кофе в ресторане "Библиотека", который отличается особым шармом и условиями посещения: сидя за чашечкой кофе или чая можно беседовать, читать книги, но нельзя пользоваться компьютером.

Сборник рассказов Натальи Левених "Спят усталые игрушки" - это о семье, о детях, но главный персонаж - это мать. Наталья рассказывает о материнстве как о "настоящем приключении", от рассказа к рассказу все глубже раскрывая внутренний мир матери через описания особенностей общения с детьми, переживаний, огорчений, радости. Будучи многодетной матерью, Наталья все знает о материнстве изнутри и охотно делится своим опытом, облекая его в художественную форму.

Судя по названию сборника, ключевым в нем является рассказ "Спят усталые игрушки". Рассказ начинается с диалога Марты - главной героини - и ее уже взрослых детей, приехавших к ней в гости. В диалогах раскрываются предшествующие этой встрече события, личности как Марты, так и ее детей, взаимоотношения матери и детей, отношение к внукам и многое другое, что сопутствует жизни семьи. Наталья ненавязчиво подводит к проблеме сына Марты - Марка. Он писатель, но находится в творческом кризисе, что беспокоит мать.

Чтобы помочь сыну, Марта решается открыть ему свою тайну и приглашает на чердак, открывает ноутбук, и в нем Марк взрослый видит себя семилетнего, живого, занятого рисованием.

- Как ты это сделала?

- Не я. Помнишь проекты по созданию виртуальных копий людей?

- Но их же не запустили в массовое производство...

- Я записалась добровольцем в группу тестеров. Мне разрешили оставить бета-версию.

Марк-взрослый и Марк-семилетний остаются наедине и беседуют.

В этом эпизоде я почувствовала необычайное волнение. Более того, мне стало страшно. Дальше - больше! Марк уезжает вдохновленным после беседы, у него новые идеи, на которые его сподвиг он же семилетний. А Марта... Марта не раскрыла сыну всей тайны. Она возвращается в особую комнату, где ее во плоти ждут все остальные дети в возрасте семи лет. Даже умерший сын Май.

Написано интересно. Внутренние переживания матери раскрыты немногословно, но представимо. А тема рассказа тревожит. Задумалась: хотела бы я такого? Живые копии своих детей, навсегда застрявших в каком-то возрасте? С ними можно играть, их можно укладывать спать, будить или не будить, и выключать на неопределенный срок. Рассказы Натальи сподвигли на размышления по этой теме и, думаю, в этом и есть ценность ее книги.

Творчество неотделимо от личности. Даже если не напрямую, но в той или иной форме писатель делится своим жизненным опытом, выплескивает на страницы своих произведений пережитое, то, что волнует в настоящем. Наталья поделилась своими чувствами. Как матери, они мне близки. В моих рассказах и романах, независимо от того, о каком времени истории я повествую, в каком жанре пишу, тоже есть эпизоды и отдельные сцены, списанные с моих детей или построенные на событиях моей семьи. От себя никуда не денешься. И хорошо, когда твой опыт важен для кого-то, а определенные строки прочитаны в самое нужное время.


"Вселенная" Переделкино


Дом творчества, дачи писателей, усадьба Измалково, сквер Пастернака, некрополь, Мещерский парк, все дорожки и тропинки, речки и родники - это одна "вселенная" Переделкино, центр литературы в общем культурном пространстве России. Все на своем месте и, как жители Земли на протяжении всей истории человечества жаждут познать Вселенную, те, кто попадает в Дом творчества, стремятся побывать в местах, где жили и писали корифеи русской литературы двадцатого столетия, чтобы прикоснуться, прочувствовать, узнать подробности.


Интерьер, в объятиях которого жили и творили писатели, может многое рассказать о них самих. К примеру, рабочий стол. У Корнея Чуковского он заставлен всевозможными предметами, напоминающими о каких-то ярких моментах жизни: японские куколки, макет Чудо-дерева, шкатулки, настольная лампа с часами, на ней ожерелье из клыков крупного хищника, хрустальная ваза, телефонный аппарат, фото в рамочке, кожаная папка. Стол большой, добротный, центр его обтянут синим сукном. Стоит стол у окна так, что Корней Иванович, сидя за ним, смотрел прямо и, отвлекаясь от работы или, напротив, уходя в свои мысли, он видел часть своего участка, а за низким сетчатым забором дачу Катаева. Можно представить, что в моменты размышлений его взгляд скользил по милым сердцу предметам, которых не только на столе, но и по всей комнате, по всему дому в избытке. Я обратила внимание на скатерть с цветной вышивкой на журнальном столике у книжных полок. В вышивке японские мотивы: домики с характерной для Японии крышей, сосны, изящный мостик зигзагом. У меня хранится старая бабушкина скатерть с такими же рисунками, вышитыми крестиком по плотному белому полотну. Корнея Ивановича переводили и издавали в Японии. К нему приезжала японская делегация. Многие сувениры с японской тематикой от них. Но откуда такая скатерть у моей бабушки?..

Привлекла внимание и маленькая кобальтовая вазочка с золотым цветочным орнаментом на выпуклом боку и по ободу горлышка. Подобные вазочки были заказаны директором ташкентского Музея литературы им. Алишера Навои Хамидом Сулеймановым на Ленинградском фарфором заводе к 525-летнему юбилею Алишера Навои. Только на них вместо цветочного орнамента был изображен медальон в стиле рисунков на восточных рукописях с надписью внутри на узбекском языке и арабской вязью "Алишер Навоий. 525 йил".

Творчество Чуковского многогранно. Детская литература - это только вершина айсберга, которую все видят и знают с младенчества. Более чем за шестьдесят лет он написал сотни книг и статей по литературоведению, литературной критике, теории переводов, мемуаров. Но все же, при имени Корнея Чуковского в памяти всплывают его "Айболит", "Чудо-дерево", "Мойдодыр", "Муха-цокотуха". Вспоминаю узбекского детского писателя Раима Фархади. Его стихи ныне во всех учебниках начальной школы в Узбекистане. Как и Чуковский он охотно общался с детьми. Будучи экологом по велению души, приобщал их к миру природы, читал стихи, делился наблюдениями за птицами, деревьями и писал, много писал для детей. И издавали его в основном как детского писателя. Но он был и глубоким поэтом, в чьих стихах отражался весь мир, окружавший его; переводчиком с узбекского, публицистом. Об этом знали в основном друзья, товарищи по перу, читатели, которые шире интересовались современной литературой. Наверное, это нормально. Чтобы глубже узнать таких писателей, нужно погрузиться в их творчество и увидеть скрытую часть айсберга. Погружению способствуют исследования литературоведов, публикации, переиздания, а экскурсия по дому-музею - одна из возможностей лично познать их многогранность.

За домом Чуковского, у куста сирени стоит внешне ничем не примечательная скамейка - доска на двух пнях, - окрашенная ныне в цвет зрелой бирюзы. На ней отдыхала Анна Ахматова. Известное имя сработало как триггер, и память начинает выдавать информацию. Анна Андреевна в Ташкенте в годы Великой Отечественной войны; старый дом в общем дворе на улице Жуковского, в котором она жила; стихи, посвященные тем годам; народный музей "Мангалочий дворик", на общественных началах созданный в 2000 году в Ташкенте Альбиной Витольдовной Маркевич, в нем личные вещи Ахматовой, автографы, портреты, книги.


Мангалочий дворик, как дым твой горек,

И как твой тополь высок...

Шахерезада идет из сада...

Так вот ты какой, Восток!


Образ Шахерезады в этих строках навеян образом Елены Лонгвиновны, супруги профессора Ташкентской консерватории, композитора Алексея Фёдоровича Козловского, с семьей которого Анна Андреевна была дружна и встречала в их доме новый 1942 год. В будущем Козловский написал несколько песен на стихи Ахматовой, она в свою очередь посвятила ему несколько стихотворений.


В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,

Светила нам только зловещая тьма,

Свое бормотали арыки,

И Азией пахли гвоздики.


В романе "Все, что судьбой предрешено", который я завершила в резиденции Дома творчества, я описываю общение моего героя - филолога, специалиста по западной литературе, навоиведа Хамида Сулейманова - с профессором Ленинградского университета Шишмаревым Владимиром Федоровичем, как и Анна Ахматова в годы войны пребывавшего в эвакуации в Ташкенте. Владимир Федорович похоронен на кладбище в Комарово. Там же, где Ахматова.

Параллели, пересечение судеб, случайные связи, выстроенные памятью при упоминании одного имени.


Во дворе дома Пастернака посетителей встречает пушистый и ласковый кот (возможно, это кошечка). Дом-музей Пастернака небольшой, хотя его кабинет показался просторным. Чистый письменный стол правым боком к окну, без бумаг или каких-то принадлежностей писателя. Только настольная лампа со светлым абажуром фалдами и вид из окна на огромную елку. Книги, картины, фотографии, история, рассказанная автогидом, бдительная служащая музея. Нигде ничего не трогать, не садиться, не ложиться. Кровати или кушетки почти в каждой комнате. Одна в самой маленькой - та, на которой Пастернак умер и лежал там, когда приходили прощаться поклонники. Снова аналогии. Вспомнила комнату в музее Пушкина в Питере, в которой стоял гроб Пушкина. Те же чувства: последнее касание жизни на ее исходе, посмертная маска, последний портрет - рисунок со скорбным застывшим профилем.

А снаружи жизнь! И она не меняется, когда у кого-то она заканчивается.

Даже на погосте жизнь окружает смерть: тихий говор реки, редкое в зимнее время щебетанье птиц, зеленые островки трав, не желающих признавать господство зимы, и далекий шум с автострады. Но дух смерти нашептывает скорбные мысли. Поклонившись всем великим, я шла обратно, представляя себя после. И случилось это в стихотворной форме:


Я прорасту сиренью,

Я расцвету тюльпаном,

Промчусь над жаркой степью

Пичугой неустанной...


Устроившись в кресле в своем номере, я взяла толстую книгу Шпаликова, чтобы удобней записать свое стихотворение и, задумавшись, открыла ее. Строки стихотворения на открытой странице ошарашили:


Я к вам травою прорасту,

Попробую к вам дотянуться,

Как почка тянется к листу

Вся в ожидании проснуться.

Однажды утром зацвести,

Пока ее никто не видит,

А уж на ней роса блестит

И сохнет, если солнце выйдет.

Оно восходит каждый раз

И согревает нашу землю,

И достигает ваших глаз,

А я ему уже не внемлю.

Не приоткроет мне оно

Опущенные тяжко веки,

И обо мне грустить смешно,

Как о реальном человеке.

А я - осенняя трава,

Летящие по ветру листья,

Но мысль об этом не нова,

Принадлежит к разряду истин.

Желанье вечное гнетет,

Травой хотя бы сохраниться -

Она весною прорастет

И к жизни присоединится.


"Травой хотя бы сохраниться..." Травой, тюльпаном, сиренью...

Как могут люди разного времени, образа жизни, разного творческого дарования вот так мысленно пересечься?.. Непостижимо! Но "мысль об этом не нова, принадлежит к разряду истин". Погост навевает мысли о неизбежном, и чем оно ближе, тем эти мысли навязчивей.


Я часто напеваю песню Окуджавы "Я пишу исторический роман". Впервые я услышала ее, когда, будучи студенткой, с друзьями-альпинистами сидела у костра под звездным небом Чимгана - любимого спортсменами и туристами горного района в ста километрах от Ташкента, ключевой горой которого является Чимган, высотой 3309 м над уровнем моря. Спустя много лет я начала писать исторические романы, и эта песня стала для меня словно исповедь.


Исторический роман

Сочинял я понемногу,

Пробираясь как в туман

От пролога к эпилогу.


И дальше ключевые слова о том, что "каждый пишет, как он слышит, как он слышит, так и дышит. Как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить... Так природа захотела. Почему - не наше дело, для чего, не нам судить".

Всему свое время, время озарений и пересечений. Почему - не нам судить.

А в переделкинском доме Булата Окуджавы не случилось ни озарений, ни даже возвышенного настроения. Кассир, как школьницу, выставила меня из своей крохотной билетной кассы, наказав ждать снаружи ее соизволения войти; молодая и совершенно молчаливая девушка-гид перепутала роли и ждала моих вопросов вместо увлекательного рассказа о жизни и творчестве любимого поэта. Только и запомнились мне две картины с той самой одинокой розой в "банке темного стекла", висевшие в простенке между окнами бывшего гаража Булата Шалвовича, в котором ныне зал для концертов, и пишущая машинка на низком столике, не факт, что его.

Впрочем, домик сам по себе приятный, с любовью сохраненный и обустроенный в музей супругой Окуджавы.

С совершенно другим посылом встретили меня в Музее-галерее Евгения Евтушенко. Я не брала экскурсию, но одна из сотрудниц музея ненавязчиво сопровождала меня и в конце концов мы разговорились.

- Обратите внимание на эту фотографию, - она подвела меня к проходу между залами и кивком указала на фото немолодой женщины, часть лица которой находилась в тени, тогда как другая была освещена. - Евгений Александрович получил за это фото несколько престижных премий.

Я вгляделась в это небольшое по размеру фото, к тому же размещенное в тонкой деревянной рамке в тон цвета стен над дверным проемом. Если бы не сотрудница музея, я бы прошла мимо этой фотографии. Смысл случайного кадра Евгений Александрович выразил поэтическими строками: "Мы, люди, все в полутени, и для самих себя: "они"".

С фото смотрит женщина, взгляд которой на самом деле обращен внутрь себя самой. В нем читается и грусть, и трепетная радость. Возможно, женщина вспомнила какой-то приятный момент из прошлого; он радостен, каким бывает воспоминание о ребенке, на твоих глазах сделавшем первый шаг, и грустен, потому что воспоминание о далеком прошлом, невозвратном.

Музей, экспонатами которых являются фотографии Евгения Евтушенко, картины известных художников из его богатой коллекции, подарки, автографы знаменитых обитателей Переделкина и других известных людей, создан самим поэтом. Это музей искусств с богатой коллекцией одного человека. В ней работы Марка Шагала, Джани Пизани, Пабло Пикассо, Нико Пиросмани, Менаше Кадишмана, Натальи Коробовой, Зураба Церетели и многих других интересных творцов, а также портреты Евтушенко, некоторые из которых весьма оригинальны. Юрий Васильев изобразил поэта в образе канатоходца. Хуан Мира написал портрет-абстракцию в стиле сюрреализма.

Портреты кисти художников, фотопортреты - это все о людях; о тех, кто изображен, и о тех, кто изображает. Словами самого Евгения Александровича:


Людей неинтересных в мире нет.

Их судьбы - как истории планет.

У каждой все особое, свое,

и нет планет, похожих на нее.

....

И если умирает человек,

с ним умирает первый его снег,

и первый поцелуй, и первый бой...

Все это забирает он с собой.

....

Таков закон безжалостной игры.

....

И каждый раз мне хочется опять

от этой невозвратности кричать.


Да, тех людей, в домах-музеях которых мы пытаемся осмыслить их жизнь, проникнуть в основы их творчества, сегодня уже нет. Но есть память о них, есть книги, есть воспоминания.


Во "вселенной" Переделкино есть "планета", более старшая по времени своего возникновения, чем писательские дачи. Это усадьба Измалково - место, где живет история; ее отсчет начинается с XVII века. Усадьба была загородным домом столбовых дворян Самариных, среди которых известные военные и государственные деятели, писатели, философы.

С одним из них - Дмитрием Федоровичем Самариным - в Московском университете на историко-филологическом факультете учился Борис Пастернак. Усадьба Самариных, образ давнего знакомого, имеющего прямое отношение к ней, в годы войны, когда там располагался госпиталь, вдохновили Бориса Леонидовича на стихотворение-балладу "Старый парк". Четверостишия из "Старого парка" начертаны на стеклах окон господского особняка:


Парк преданьями состарен.

Здесь стоял Наполеон,

И славянофил Самарин

Послужил и погребен.


Здесь потомок декабриста,

Правнук русских героинь,

Бил ворон из монтекристо

И одолевал латынь.


Исследователи творчества Пастернака пишут о том, что не все упомянутое поэтом в стихотворении произошло в реальности, но, читая его строки на прозрачных стеклах, сквозь них видишь старую липовую аллею, ведущую к пруду, и прошлое словно сливается с настоящим.


Вихрь качает липы, скрючив,

Буря гнет их на корню,

И больной под стоны сучьев

Забывает про ступню.


Усадьба Самариных особенно впечатляет в сумерках, когда двухэтажный дом с шикарным балконом, опирающимся на шесть величественных колонн, сияет в свете огней подсветки на фоне темнеющего неба, испещренного хаотичными штрихами безлистных зимой крон вековых деревьев.


Многое видят на своем веку деревья. Запоминают ли они людей, проходящих мимо или вдруг остановившихся рядом с восторгом в глазах и теплом в раскрытых ладонях, нежно поглаживающих шершавую кору? Годы, столетия живущие в лесном уединении или рядом с хоженой тропкой, поздней осенью и в начале зимы сосны Мещерского парка, западной границей примыкающего к писательскому городку, густой зеленью хвои подпирают облачное небо.


Торжественное затишье,

Оправленное в резьбу,

Похоже на четверостишье

О спящей царевне в гробу.


В будние декабрьские дни на широких дорожках этой части соснового бора можно встретить лишь одинокого велосипедиста или пару бегунов из коттеджного поселка Стольное. Дорожка уходит от реки Сетунь вверх, на холм, проходит по мосту через овраг и дальше широкими петлями ведет вглубь парка, среди сосен обволакивая "торжественным затишьем", которое вдохновило Бориса Пастернака, возможно, так же гуляющего по тропинкам Мещерского леса. Сосны дремлют, изредка лениво поводя лапой в ответ на щебет шустрых птах. Соки в ветвях лишь поддерживают жизнь, копя силы к весеннему взрыву, но связь с землей неизменна. Стоит прислушаться к дыханию дерева, и оно откроет ее сокровенные тайны, если почувствует в тебе равного, достойного откровения. И тогда словами поэта "я тихо шепчу: "Благодарствуй, ты больше, чем просят, даешь"".

Пребывая в Переделкине не приходится просить вдохновения. Сама природа и дух творчества дарят его, пригоршнями осыпая каждого жаждущего.

Сосны, дачи, люди... Непросто выскользнуть из объятий леса, в котором бродишь, "сосновою снотворной смесью лимона с ладаном дыша". Если в зимнем лесу жизнь замерла на время, то в Доме творчества она кипит, вовлекая в круговорот событий, резко переключая с пассивного созерцания на активные действия. Мастерская экслибриса в подвальчике Коворкинга, обед с друзьями в кафе-аквариуме в Клубном корпусе, концерт из цикла "Капля Баха" в зрительном зале и снова тихий вечер в номере, за окном которого в отдаленной перспективе писательские дачи со своими историями.


Ташкент, февраль, 2026 г.


Примечания:

Стихотворение Г.Шпаликова и студенческий сценарий приведены в книге "Я жил как жил", Москва, издательский дом "Подкова", 1998 г.

Стихотворение публикуется с разрешения Талан Асхатовой.

Стихотворения из книги Павла Пономарева "Чернозем и суглинок", АО "Воронежская областная типография", Воронеж, 2025.

Стихотворение из книги Евгения Ерзина "В моем космосе", "Бомбора издательство", Москва, 2023.

Приведены цитаты из книги Кати Гущиной "100 причин, почему плачет Лев Толстой", М. Ад Маргинем Пресс, 2023.

Приведены анонсы, предваряющие финальные чтения резидентов, опубликованные в тг-чате Дома творчества Переделкино.

Из аннотации к сборнику "Спят усталые игрушки", Издательские решения по лицензии "Ridero", 2025.

Сокращенный фрагмент из рассказа, опубликованного в сборнике "Спят усталые игрушки", Издательские решения по лицензии "Ridero", 2025.