# Должок

Ирина Михайловна Домнина

Фантастика, мистика. В 2017 г. был опубликован в журнале "Эдита" (Ганновер)

Должок


"Что-то тут не так... Что? Да всё! - тревога заполнила душу. - Как другие няньки не замечают? Как? Жуткое что-то творится". Таня спешно обошла спаленку, беспокойно вглядываясь в подопечных. Малыши не плакали в голос, но елозили в кроватках и беспокойно кряхтели. "Так не бывает, чтобы не спали сразу все". Заботливыми руками поправила девять одеял, подала хныкающим младенцам соски. Ещё с минуту постояла напряжённо вслушиваясь, всматриваясь, словно прощупывая воздух. Резко качнула головой, колыхнулась, собранная в строгий хвост, тяжёлая пшеничная прядь, но тревожное предчувствие из головы не ушло. Васильковый взгляд потемнел, посуровел.

Ожидание беды стремительно переросло в страх, уходить из детской и даже просто повернуться к кроваткам спиной показалось немыслимым. Будто некий монстр, пока невидимый, но опасный уже распустил щупальца и вот-вот материализуется над беззащитной малышнёй.

С тяжёлой душой вышла Таня из полумрака спальни в основную ясельную комнату. Как из гиблого омута вынырнула. Невольно зажмурилась от яркого света. В тёплой и просторной ясельной иной мир: приятной свежестью дотягивается прохлада из приоткрытого окна, в комнате спокойно и буднично, как и должно быть. Нянечка Рушана и старшая воспитательница Вера Ивановна в полголоса оживлённо беседуют, - кажется, сравнивают цены на молоко в ближайших магазинах.

- Ты с ними больно-то не возись, - неохотно выпала из разговора старшая. - Они, когда чувствуют, что кто-то есть рядом, больше капризничают и хуже засыпают.

Отчеканив это как приказ, Вера Ивановна от новенькой быстро отвернулась, поэтому и Таня не ответила, а едва кивнула в никуда и никому, продолжая думать о своём. Позавчера, когда заведующая попросила её отработать несколько смен в младшей ясельной группе, Таня пока ещё смутно, но почувствовала тревогу сразу. Отказаться, как всегда, не смогла. Не хватает людей? Ладно, надо так надо.

Здешние воспитатели новенькую встретили настороженно. Сами бы справились - прочиталось в неласковых взглядах. Словно к ним не помощница пришла, а засланный вредитель. Таня не обиделась, чего уж, у них свой давно и крепко сбитый коллектив. Второй день она ведёт себя тихой мышкой: только на подхвате, только ненавязчиво - где, чем помочь. Но, вот, теперь-то что делать? Неладное в группе творится - это факт. Чует Таня, до мурашек по коже, недоброе чует.

На продавленном стареньком диванчике сидеть неуютно. И под редкими цепкими взглядами новых коллег неловко. И тело аж деревенеет вслед за тем, как напряжён слух. За закрытой дверью, да за беззаботной болтовнёй приятельниц кряхтение малышни не слышно, но и без звука Таня чувствует - неспокойно в спальне, тревожно.

Её взгляд гуляет по комнате, по голубым стенам к окну. Ясельная чистая, повсюду: на столах, в манежах лежат яркие погремушки, как радужные брызги. Свежих ползунков и ярких цветастых распашонок тоже в достатке. Аккуратными горками лежат памперсы на резной деревянной полке. Столики для пеленания новые, удобные. Уютно в ясельной. А под "ложечкой" сосёт.

Отчего-то, невпопад, Таня вспомнила бабку Нюру. "Эх, девонька, несчастливая ты, двадцать четвёртый годок ужо, а женихов не видать. Хоть бы так дитё родила. Несчастливая. До седьмого колена наш род по женской линии проклят". - "За что, бабушка?" - "Так мама старая сказывала, сильно её сестра за барина замуж хотела. Токма там нечистый погулял. Чёрной ворожбой девка баловала. Эх... до седьмого колена весь род проклят". - "А кто, кто, бабуля, проклят-то?" - "Так, как кто? Дети же хворые рождаются, а то и вовсе, кто сгинет или изувечится. Вон, у тётки Мани убогая Зинка растёт. А Шурка и года с Борисом не прожила, как мужик ейный утоп".

Когда бабуля померла, Тане исполнилось двадцать пять. Страшилка о семейном проклятии запомнилась крепко, наряду со всеми бабкиными деревенскими байками, рассказывать старушка умела. И надо же, вспомнилась теперь именно эта не к месту.

- У-а-а, - вдруг раздалось заливистое из спальни.

Таня вскочила. Спиной ощутила недовольный взгляд Веры Ивановны, но ни секунды немедля нырнула в полумрак к малышам. Кто? Кто? Ах, вот же, конечно, Ромочка. Прочла фамилию - Березнюк. На каждой кроватке есть табличка с именем. Хоть и второй день Таня работает, а до сих пор по фамилиям всех не запомнила.

Одеяло малыш распинал. Раскраснелся, надсадно кричит.

- Ну что ты, что ты, Ромочка? - Таня успокаивает малыша шёпотом, на руки не берёт. Нельзя лишний раз, тут тётки местные правы. Она-то смену отработает, уйдёт, кто потом дальше растревоженного излишней лаской малыша баловать будет?

Подаёт Таня младенцу соску, покачивает скрипучую кроватку. А на душе так и клокочет. Тёмное что-то копошится над спаленкой и над ней, и над малышнёй. Непонятное что-то, как в бабушкиных страшилках. И вроде бы дремлют детки, а личики хмурые у всех, ротики нежные кривятся. Вот и Березнюк бровки реденькие сводит по-взрослому. Словно страшно малышам, как и Тане. Спасаются они неровным сном, но всё равно страшно.

Глядит Таня на мальчика, а в груди жалость рождается. "Ты то, маленький, кем и за что проклят?" На страшный диагноз наткнулась ещё вчера, когда просматривала медицинские карточки подопечных. Написано чёрным по белому, просто и доходчиво: "умственная отсталость средней степени?" Именно так, со знаком вопроса. Человеку семь месяцев от роду, а ему - "средней степени", со знаком вопроса.

А глазёнки удивительные у малыша, ясные с искоркой. Во тьме спальни почти чёрные, сияют как звёздное ночное небо, и нет им дела до степеней с вопросами. А иногда уплывает взгляд в неизвестные дали, словно проникает сквозь потолок, сквозь стены, и не поймать, и блистают тогда в глазах малыша не искры, а настоящие звёзды. Кто знает, что видит в эти минуты мальчонка? Может, нечто такое, чего больше никто не видит?

Наконец малыш уснул. Беспокойно всхлипывает, но уснул. Таня поспешила выйти. Под бдительным и недобрым взглядом Веры Ивановны, вновь примостилась на диванчике.

- Рома Березнюк проснулся. Боялась, что всех перебудит, - оправдалась без вины виноватая Таня.

- Ладно, - скупо одобрила старшая. - Пока ещё спят, мы чайку пойдём попьём, ты с нами? - пригласила таким тоном, что согласиться не приведи бог.

- Спасибо, вы пейте, а я пока тут посижу, я потом.

Женщины ушли, но уютнее Тане не стало. Отчаянно захотелось вернуться к младенцам в спальню. От чего-то защитить, прикрыть как-то малышей. Вот только как и от чего? Неопределённый страх томил, заставлял сомневаться. "А может, я всё выдумываю? Ведь ни Рушана, ни Вера Ивановна не чувствуют ничего. А ведь это их территория и малышей они лучше знают. Может, переработала просто? Всё! Назначенные смены отбегаю и отгул возьму".

В эту ясельную группу Таня пришла впервые, хотя в городском Доме Малютки "Бион" работала давно. Привыкла нянчиться с двух-трёхлетками. Попадали в "Бион" дети, известно, недоношенные, неухоженные, слабые, или как Рома Березнюк, с "плохим диагнозом". Сироты, а всё больше из неблагополучных семей, от родителей - "временно лишённых". Напридумывали гладеньких формулировок. Сказать попросту, по-народному - дети наркоманов и пьяниц.

Жалко деток. Но за долгие годы Таня научилась подавлять вредную эту жалость. От слезливых вздохов толку нет, давно решила она, а делу мешают. В работе с особенными детьми и эмоция нужна особая, ровная, без срывов и паники. Не научилась держать переживания в узде, не смогла спокойную заботу ровными порциями отмерять - собирай манатки, тебе тут не место, ищи себе другое применение. Простому этому правилу Таня упорно следовала до сегодняшнего дня. Что изменилось теперь? Непонятно. Но душа рвалась к детям, будто именно от Тани что-то важное зависело, будто кто-то из них тут вовсе не чужой, а своя кровиночка. И отчего в голове перемешалось всё в вязкую кашу: и Рома Березнюк с его глазёнками ясными, и страшилки странные бабкины не к месту всплыли? Бр... И холодок по затылку принялся бродить, прирос, как родной. Уверена, витает там в спальне нечто злобное. "Нечисть!" - всплыло бабкино любимое словечко. Таня вскочила.

И тут внезапно, как майский грозовой раскат, раздался разноголосый плач из спальни. Кинулась к малышам. Проснулись и плакали сразу пятеро, не меньше. Заметалась, подавая соски, пряча разгулявшиеся маленькие ручки под одеяла, на бегу покачивая кроватки с самой беспокойной малышнёй.

Березнюк. Ну, конечно, самый голосистый Березнюк. Взяла крикуна на руки, принялась обходить неутихающих остальных.

- Спать, ребятки. Ещё бы хоть пол часика вам поспать, - успокаивает Таня. Да только не детей успокаивает, а себя. Мурашки так и разбегаются по затылку, по рукам до самых плеч.

Березнюк уже не кричит, ему соска мешает. Но младенец пружинисто вьётся у её груди. Ручонка вцепилась в указательный Танин палец неимоверно сильно для малыша. Крохотные ноготки побелели. Взгляд распахнутый - не глаза, а глазищи.

- Да что же это, Ромочка? Что с тобой, маленький?

А нечто злобное совсем близко, незримые щупальца почти ощутимы. Таня раскачивает трепыхающегося малыша сильнее. Её и саму уже трясёт от внутреннего напряжения. Хочется из спальни убежать, а ноги будто врастают в пол. Тяжёлый шаг вправо - вернуть Леночке соску, ещё один назад - подоткнуть одеяло Сонечке. Притихла мелюзга, а глазёнки почти у всех открыты. Смотрят и знакомо, и странно. Доверчиво, вопрошающе, словно ждут от неё чего-то. Даже Березнюк пообмяк, приутих, только тяжело сопит, жуя соску. И взгляд его сделался отстранённым и ясным, как чистое зеркало в ночи, опять ускользнул в неведомое сквозь потолок.

- У-а-а! - чей-то голосок вырывается инородно и пугающе звонко в переглядной малышковой тишине.

Татьяна идёт на плач. Склоняется. В кроватке с табличкой "Рома Березнюк" заливается второй Ромочка. Колючие мурашки оборачиваются дрожью, что разбегается по всему телу. Таня кладёт своего Рому в кровать, а того другого, орущего берёт на руки. Зачем? Ни единой мысли в голове, и руки, как не свои. Инстинктивно прижимает плачущий комочек к груди. И тут, сдерживаемый до сих пор коктейль из страха и недобрых предчувствий выхлёстывается наружу настоящей лихорадочной тряской. Ни сказать, ни закричать, отчаяние сухим комком залипает в горле. Дети всё чувствуют и как по команде выталкивают соски. Их порывистый плач кромсает густое пространство.

А притихший на груди - уже вовсе не малыш. Яркая цветная кофточка съёжилась инородной тряпкой над тщедушным коричневым тельцем. Какие-то узловатые коренья, а не детские ручки торчат из-под неё. Длинные зелёные когти вместо ногтей. Голова, как огромный сморщенный грецкий орех. Вместо глаз огненно-рыжие капли бусины.

Полоснула боль в груди. Выступили пятна крови на белизне халата. Таня и осознать не успела - что и откуда? Её будто заморозило. А маленький монстр тем временем хищно дёрнулся. Блеснули острые чёрные зубы и вонзились в женскую грудь. Тельце чудовища прижалось плотнее, как присоска вросло в Танину плоть. Оно будто даже просочилось сквозь одежду.

Таня теперь не видит лица впившегося в неё монстра. И размораживается слишком медленно, и хочет оторвать от себя эту жуть, но тот вгрызается ещё крепче. А от попытки его оттянуть боль делается совершенно нестерпимой.

Наконец Тане удаётся сдвинуться с места. Она выскакивает из наполненной детским плачем спальни и только тогда кричит бестолковое:

- А-а-а...

"Бежать! - мысли режут стеклом в голове. - Неважно куда, подальше от детей. Бежать!" Крик схлопывается внутри, глухим хрипом царапая горло. Таня проносится мимо маленькой кухоньки. В раскрытом дверном проёме мелькает перекошенное изумлением лицо Веры Ивановны. Неважно. Главное - прочь. Прочь от детишек, как можно дальше от "Биона". Спрятаться, укрыться от людей и оторвать от себя чудовище.


***


В чужом трёхмерном мире холодно и мало света. Почти всего мало. Зато жёстко, шумно и пахуче. Неимоверно медленно ползёт время. Механизм работы местных стихий читаемо-прост, но связующий их нитевидный клубок вязок и неповоротлив. К тому же маленький трих заключён, как в темницу, в телесный фантом, и это тщедушное тельце ему совсем не нравится. Перемещаться с помощью него можно только линейно, и то, каждое слишком вольное движение отзывается раздражением несуразных, недоразвитых мышц и внутренностей. Трих практически не защищён от грубых внешних воздействий. Если бы только мог, он бы вообще отказался от физического тела, чем иметь такое. Но родился ущербным - терпи, радуйся, что до сих пор жив.

То, что родился уродцем, пришлось осознать мгновенно. Поток стихий родного мира вместо того, чтобы принять новорождённого от родителя и напитать энергией, с остервенением накинулся на малыша в попытке разложить на атомы. Ведь трих-малыш появился на свет без самого важного - рефлекторного умения ловить, считывать и управлять нитями стихий. Если бы родитель не выбросил его в периферийный мир под именем "Земля", в своём, четырёхмерном, новорожденный умер бы мгновенно. У его родителя не было выбора, кроме того, как вышвырнуть дитя из родного мира в этот, сильно ограничивающий возможности, но хотя бы годный для жизни.

Жить единым духом в ближайшее время не получится, понял трих. Придётся на время смириться и с данностью уродливого тельца, и с бестолковыми метаниями земного донора. Малыш плотнее вонзился в мякоть выбранного родителем донора-должника. Тёплая кровь человека, так называют себя обитатели этого убогого мира, единственное пока, что триху тут нравится.

Донор, меж тем, течёт в пространстве медленно неправильным плоским зигзагом, стремится попасть в собственное гнездо - квартиру, место, где его физическое тело может отдохнуть. Да, да... оно ещё и в отдыхе нуждается. Внутренний вид квартиры - этого слабо-функционального тупичка не впечатляет. Но Трих терпеливо продолжает выуживать из сознания донора местные термины и понятия. Он не знает, насколько долго тут задержится, и какая информация понадобится ему о Земле и людях. И потом, все трихи по природе своей любознательны, в памяти не ограничены и интуитивно впитывают всё подряд.

Пусть донор продолжит движение, решает малыш, в гнезде-квартире не понадобится тратить энергию для контроля над ним. А пока надо изучить основные местные стихии, трих ощупал пространство вокруг - пусть слабые, но и их надо умудриться поймать. Земля, воздух и вода - называют их люди. Придётся ещё немного укрепиться, да хоть бы и убогой силой донора, чтобы начать управлять ими. Трёхмерность пространства здорово ограничивает в движении, ну да ладно, зато позволяет таким, как он, трихам-уродцам тут выживать. И хорошо, что в полу-аморфном виде, большинству местных обитателей трих невидим. Не нужно всякий раз отвлекаться, каждая крупица энергии пока наперечёт. А перед наиболее чувствительными, как донор, например, трих предстаёт, скорее всего, пугающим чудищем. Пусть. Этот казус исправить можно, но потом, если появится время и удастся набраться сил.

Наконец трих испытывает чувство физического насыщения. "Вкусно" - услужливо приходит человеческое слово. Малыша приятно греет близкое биение донорского сердца. Нет, до него он доберётся не скоро. В уюте квартиры физическое тело донора проживёт дольше, а у триха появится время для того, чтобы попытаться отыскать путь к исправлению собственного уродства. Впрочем, он, кажется, уже сообразил, как ухватиться за первый слабенький и неторопливый воздушный ручеёк.


***


Очнулась. Но до чего ощущения странные. Тяжёлая чёлка прилипла к мокрому от пота лбу. В полутьме собственной квартиры Таня лежала почему-то не в постели, а на полу, хотя твёрдости под собой не чувствовала. И обстановка мутно-серая, как не родная. Зато лёгкость во всём теле, и показалось оно невесомым. Вспомнила про страшилище, про то, как бежала домой с гадким монстром на груди. Судорожно дёрнулась, вскочила, быстро оглядела себя. Вроде бы всё в порядке. Но вдруг... поплыла.

- Ой-ё-ё-ё-ой, - закричала, но звуки пробарабанили только в висках.

В квартире густая тишина, хоть ложкой ешь. Танин рот по-рыбьи бесполезно открывается и глотает воздух, сделавшийся для неё почти таким же упругим и весомым, как вода. Нет больше слов, звуки бьются только в голове, да и сама Таня существует ли? Болтается в воздухе, как воздушный шарик. От легко приложенного усилия тело плавно плывёт, и голые ступни совсем не касаются пола. Вот она мягко врезается в зашторенное окно, но тяжёлая портьера лишь слабо колыхается. Прикосновение почти нечувствительно, щекотливая волна прошла по лбу и только.

"Чудной сон", - подумала Таня. Она попыталась ухватить и раздвинуть шторы. Не получилось. Пальцы скользнули по ткани как по маслу, лишь волна бегущей по лбу щекотки усилилась. Таня начала злиться, но тут портьеры, словно живые, вдруг резко дёрнулись и синхронно разъехались в стороны сами, будто опомнились и испугались хозяйки.

Секунды три Таня озадаченно пялилась на них. Перевела взгляд на руки и увидела, что они такого же тускло-серого цвета, как и вся окружающая обстановка. Но тут, при не зашторенном окне, уже нельзя объяснить это сумраком комнаты, ведь на улице хоть и вечереет, но ещё довольно светло и краски обычные, осенние. "Что с моей кожей? Что происходит? Я сплю? Ничего, ничего... - успокоила себя. - Главное, упыря этого на мне нет". - "Правильно. Ничего особенного с тобой не происходит, - вклинился в её мысли некто". - "Ой, ой, ой-ё-ёй, - в новом страхе запричитала Таня".

Но некто умолк, вернулась бесстрастная тишина, и вопить долго стало неловко. К тому же, Таня так и не решила сон это или явь, и её отвлёк вид из окна. Ранней осенью сумерки густеют ещё медленно. Ближние кусты застыли в безветрии, зрелая листва от сырости такая яркая, аж глаза режет. Кажется, её не посмеет и тронуть желтизна осени. И мокрые дорожки с бордюрами, как тушью прорисованы, чётко раскраивают маленький двор на правильные квадраты. Обзор со второго этажа, конечно, ограничен, зато пешеходная зона тут проходная и всегда оживлена.

Вот быстро пробегает девичья стайка. Наверно, студентки. За следующим домом стоит приземистое общежитие монтажного техникума. "И чего они так громко смеются? Ага, сбежали с последней лекции. Стоп... откуда я могу это знать? Что за дурацкие догадки? А смеются они или нет, - этого я вообще отсюда ни слышать, ни видеть не могу", - пока Таня рассуждала, девушки исчезли за углом соседнего дома.

Теперь по тротуару, грузно шаркая ступнями, брёл старик. Одет с опережением сезона в дутый чёрный пуховик, на голове толстая вязанная шапка. "Бедняга простужен, и его мучает артроз", - поняла Таня. - "Как, артроз? Я знаю, что такое артроз? - едва она успела удивиться, как пришло ещё более невероятное понимание: старику можно помочь. Таня вдруг осознала, что окружающий мир изменился для неё не только в цвете, потере способности говорить вслух и ощущении невесомости, а приобрёл ещё одну интересную особенность - в нём теперь для неё все предметы и люди как-то невероятно тонко, словно ниточками какими, связаны между собой. Вот, например, Таня не видит, но чувствует, как из-под её серых ногтей что-то невидимое потянулось к старику. И это что-то можно использовать, как инструмент, как элементарную отвёртку. Надо лишь слегка поддеть вот это, а тут - вот так вот подкрутить.

Таня от осознания новых возможностей и желания и вправду что-то предпринять подалась вперёд, нависая над подоконником.

"Не стоит этого делать", - чужой голос в её голове раздался тихо и спокойно, но как палкой ударил.

Таня отпрянула от окна. Резко развернулась, совершенно забыв о почти абсолютной невесомости тела. Её крутануло волчком и зашатало. "Ты кто?!" - прокричала, опять зря разевая рот, слова снова прозвенели только в её голове.

"Я не монстр, не пугайся", - ответил некто. - "И вообще, делай что хочешь. Но я предупредил. Все эти новые способности, что тебя так забавляют, они не твои, а мои. Если ты станешь их использовать, то у тебя образуется новый должок передо мной. А долги надо отдавать". - "Так ты, монстр, - догадалась Таня, - я всё-таки притащила тебя домой? И где ты? Почему я тебя не вижу?" - "А зачем? В этом мире ты видишь меня неправильно". - "Покажись правильно, - потребовала Таня". - "Закрой глаза, - сказал невидимый монстр".

Она послушно сомкнула веки, но это вовсе не погрузило её во тьму. Видимо, и с веками тоже было что-то не так. Мир вокруг ещё глубже посерел, но не исчез. Неведомая сила плавно потянула Таню в центр комнаты. Вокруг зашуршало, вспыхнул редкими искрами воздух. Затем он вдруг резко просветлился, сделался сочно-голубым, окружил Таню примерно двухметровым кольцом, словно коконом - кусочком светлого дня. Зато остатки комнаты за его пределами совсем потускнели, как затёртая картинка в старой книжке. Дышать в коконе стало легко-легко, и тело обрело некую, пусть и слабую, но весомость. Таня ещё острее ощутила необычайную связь со всем вокруг: с пространством, временем, с Землёй и с этим маленьким кусочком чужого мира, даже с монстром. Уже не надо думать - сон это или реальность, настоящим показалось всё. Стоило Тане подумать о конкретном человеке или предмете, как приходила полная ясность относительно него. Она осознала, что практически на любой вопрос сейчас может запросто получить ответ, надо только его задать.

Но отчего-то ей стало неинтересно спрашивать про себя. Перед мысленным взором всплыл Рома Березнюк. Душа легко раздвоилась, частью потянувшись к малышу, а частью осталась тут. Таня увидела того сладко спящим. Удовлетворённо улыбнулась и уверенно выдала для невидимого монстра:

- Да, вижу, ты совсем не монстр - ты симпатичный. Но это и не важно, как мы сейчас выглядим, верно?

Таня немного помолчала, подготавливая мысль, чтобы передать её как можно точнее.

- Знаю, когда-то твой родитель помог моей дальней родственнице, и семейный должок признаю, но ведь глупо же тебе уподобляться совсем древним предкам. Ну, выпьешь ты мою кровь в счёт долга, много тебе это даст силы?

Теперь Таня понимала, что рядом с ней не монстр, а тоже малыш, пусть из другого мира. И хоть он и старался не всего показать, но она подспудно чувствовала благодаря их кровной связи, что он почти так же беззащитен в её мире, как и Ромочка. Ощутила уверенность, что ещё немного и сможет убедить невольного кровопийцу в своей правде.

- Ты не уродец, тебе просто нужна помощь. И Рома Березнюк, которого вы с родителем использовали, как проводника в наш мир, такой же, он не виноват, что отличается от остальных. Люди попросту видят его неправильно, как я до этого тебя. Он уродец для нашего мира только потому, что может видеть твой и даже, кажется, входить в него. Это несправедливо. Забери у него эти способности. В них гораздо больше энергии, чем в моей крови. Ты сможешь вернуться домой, а Ромочка станет обычным человеком тут.

- Да, я мог бы. И даже мог бы тогда оставить жизнь в твоём теле, но должок за тобой, а не за ребёнком. Я ничего не могу взять у детёныша, в нём нет твоей крови, значит нет долга передо мной.

- Крови, крови... причём тут кровь!? - взвилась Таня, но умолкла, уже сообразив, что делать.


***


Таня склоняется над Ромочкой в тишине спальни. Тонкий солнечный луч щекочет и слепит её. Она жмурится и очень слабо, потаённо улыбается. Поправлять штору нет нужды, ведь светлячок совсем тоненький и дразнит одну Таню, до малышни не дотягивается. "И как только ты пробился?" - удивляется она настырному лучу. Глупую улыбку не сдержать, но Таня старается. Вот и Березнюк потешно выпячивает губки в ответной полуулыбке, довольно причмокивает во сне, словно почувствовал и Танино присутствие, и настроение, будто знает, что они не чужие теперь. А Тане так и хочется, чтобы он быстрее проснулся, и не терпится поймать снова его ясный доверчивый взгляд, который больше никуда не должен убежать.

- Возьмёшь меня в мамы, малыш? - едва слышно шепчет она. - Да-да, я понимаю, ещё неизвестно, какая мама из меня получится, мне и самой боязно. Честно. Но ты всё равно подумай. И подождать придётся, - вздыхает Таня, - оформление всех нужных бумаг - дело не быстрое.

А своевольно пришедшую улыбку всё равно не унять, упрямая она, как солнечный зайчик.

- Спи, мой Ромочка, я скоро вернусь.

Таня вышла из полумрака спальни в основную ясельную комнату. Невольно зажмурилась от яркого света. В тёплой и просторной ясельной иной мир, приятной свежестью дотягивается прохлада из приоткрытого окна. В комнате спокойно и буднично, как и должно быть. Нянечка Рушана и старшая воспитательница Вера Ивановна в полголоса оживлённо беседуют - как и положено, сравнивают цены на молоко в ближайших супермаркетах.

- Всё хорошо, все спят, - упредила ворчание старшей Таня. - А что, Рома Березнюк у нас совсем "отказник"? У него совсем-совсем родных нет?

- Нет родных. А тебе зачем? - надменность во взгляде старшей сменилась удивлением.

- Я на завтра отгул возьму, надо по кое-каким инстанциям побегать, а потом, пожалуй, ещё недельку поработаю у вас без выходных, - с упрямой улыбкой Таня справилась, с лица прогнала. - А чего вы чай не пьёте? А я, вот, пойду побалуюсь, пока детки спят, - не дожидаясь ответа добавила она и уверенно зашагала в сторону коморки-столовой.

Улыбка спрятана. Глупой улыбки в лице нет, ни Рушана, ни Вера Ивановна её не увидели, но она повсюду, понимает Таня, на стенах, в воздухе, в ярких погремушках, а главная её часть там, в детской спаленке над малышами. Таня теперь снова, как все, обыкновенная, земная, но и человеческой душой чует, как тонкими ниточками её потаённая улыбка окутывает всё вокруг. Ни Рушана, ни Вера Ивановна улыбку не видят, но ощущают, да только причины её понять не смогут. Озадачены и злятся. Глупые. Ну и пусть, решает Таня, им я точно ничем помочь не могу.