# Мой Город

Ирина Михайловна Домнина

Фантастика, мистика, о необычных способностях человека. Месть может быть оправдана?

Ты любишь свой Город? А он тебя? Какой он? Большой или маленький, высокий и надменный или малоэтажный добряк? А бывают добрые Города? Мой Город не велик, но суров, немного не ухожен и вальяжен, как откормленный рыжий Пух - наш приблудный кот во дворе.

А кто придумал ерунду о том, что преступника непременно тянет к месту преступления? Глупость. Вот меня, жертву притянуло, хотя это тоже глупость. По собственной дурости оказалась жертвой, да не суть. Об этом я теперь не думаю вовсе, а вот о том, как вернулась на проклятое место, врезалось в память крепко, потому как изменилось после этого в моей жизни всё.

Помню, что настроение было скверное, бродила по весеннему городу бездумно, куда ноги понесут. Они и вынесли меня на проклятое место. Зачем? Может, так и нужно было? Мне требовалось тогда впитать всю эту гнилостную скверну до конца, истерзаться до самого дна? Может, я потому и шла, что неосознанно ломала себя, чтобы смириться с тем, что всё равно уже случилось? Чтобы просто выжить.

Очутилась за старым угрюмым сквером, в тупике между кирпичных приземистых гаражей. Мерзостная аура места и тех подонков накрыла сразу, пахнуло гнилостью, которой там, казалось, и быть не должно. Она вместе с духотой полудня забилась в ноздри пробками. Мне стало тяжело дышать, все мысли сжались в голове, невнятной щекотливой болью упёплись в виски. Память мгновенно вытащила на поверхность самое страшное. Я безропотно подчинилась ей, оцепенела и задрожала. Меня снова терзали склизкие руки, давили вертлявые тела, глумились похотью. Скалились склеенные в одну засаленную маску рожи. Как только мою головушку не разорвало от них? Спас город? Город.

Город грубо вырвал меня из лап наваждения. Мир в секунду изменился так, что у меня дух захватило и в неверии распахнулись глаза. Мир сделался много шире узкого гаражного проулка, а я вылетела из собственного тела, как стартующая ракета, и очутилась высоко над городом. Моё тело, как таковое, испарилось, я стала бестелесным духом, но начала думать и чувствовать всё окружающее, как никогда, вольготно и глубоко, и ярко. В какой-то миг мне показалось, что я похожа на облако. Большое и свободное, но в то же время и крепко связана и опекаема кем-то гораздо большим, надёжным и сильным. С божеством? С духом города? Я как бы сроднилась с ним, и вместе мы обнимали город. Наш город. Мы - Город. Я смотрела не только своими, но и его глазами. Родные улочки внизу диковинно изменились. Город окрасился иначе, и запыхтел как живой: дома, ровно задремавшие от жары медведи; дороги, дорожки и тротуары, как живые змейки или ручьи, вибрируют скользят под солнцем и некоторые так горячи, что от них пар идёт. И горожане - не букашки даже, они что небрежная россыпь разноцветных бусин. Местами катятся стройно, радужно поблёскивают, в других сталкиваются, беспорядочно растекаясь, в иных же делаются тусклой невзрачной ниткой. Автомобили, автобусы, трамваи не понравились. Они обернулись скоростными полированными жуками и тараканищами, так и рвущимися затеять в какую-нибудь склоку меж собой, или подмять, раздавить, уничтожить маленьких бусинок.

Я растерялась и не понимала, как в меня вмещается вся эта чудесность разом, но Город не дал времени на раздумья и продолжил превращения. Я, облако, вдруг съёжилось до размера, наверное, манной крупинки, которую стремительно понесло вглубь громадного живого организма. Страха не возникло, ведь я и крохой ощутила, что под защитой Города. Лишь обрадовалась и удивилась тому, как легко крупинка проникает всюду. А влечёт её направленно, сквозь шершавые медвежьи шкуры домов, сквозь сквер и дворы, сквозь нервное мельтешение людей и машин. Я чудесным образом осязала всё и сразу: и сканировала маршрут, и ощущала направление в целом, и даже предчувствовала цель.

И вот, совсем скоро очутилась в тесном замкнутом пространстве с едва тёплыми серыми стенами - в одиночной тюремной камере. На жёсткой лавке сидел он - одна из похотливых масок. Я сразу узнала всё и про него, и про остальных. Мой Город показал мне и рассказал. Ублюдка поймали намного позже того страшного дня, на воровстве и дали небольшой, но тюремный срок. Тут он выглядел даже не человеком - лоскутком, рваньём от старой тряпки. О такой и ноги вытереть побрезгуешь. Но я впитала о нём всё, что показал мне Город, запомнила имя. Прослежу, где и кем он будет, решила. И остальных всё равно найду... и убью. Убью? Город затвердел на мгновенье, и мне опять стало трудно дышать, но ни я, ни он не прогнали эту мысль. Мысль сделалась нашей. Общей.

Город и после не оставил меня, учил и защищал. Учил быть хозяйкой на наших улицах, помогал становиться сильной. Вскоре окончательно прояснилось и о масках. Оказалось, остальные подонки не живут в моём Городе, до них сложно добраться. Ничего, смирилась на время, терпению и ожиданию меня Город тоже учил.


***

Пух ворчлив и недоволен с утра. Он слопал ночью большую злую крысу. Нет, натурально он её не ел, Пух вообще крыс и мышей не ест. Зачем ему? Рыжий и пушистый, ещё достаточно красив, и жители дома задарма подкармливают его вкусненьким. Особенно одна добрая старушка из первого подъезда. Кот сожрал энергетическую оболочку крысы. Убил тварь и сожрал её чёрную и вязкую, как гудрон, оболочку. Можно сказать - это прямая работа кота, ведь его, бесхозного, Город тоже оберегает. Кот благодарит, чем умеет, как и я. Пух - чистильщик, и я, наверное, буду тоже. Обычные люди не видят и не знают этого про нас. А я, с некоторых пор, всё равно как по книге, по недовольной моське котяры читаю. И он по-своему, по-кошачьи считывает меня. Ластится.

Город воспитывал терпеливо. Вначале показывал, как просто выжить и быть неприметной. Потом я научилась совсем не бояться его узких улочек, даже глухих ночных переходов, тенистых скверов. Я просто начала чувствовать, когда и где безопасно. А однажды Город свёл меня с Лёхой Косым - авторитетом районной шпаны. Насколько парень крут - до сих пор не знаю, никогда не вникала в бандитскую иерархию и не собираюсь. А сошлись мы с Косым, как две блудливые собаки. Почуяли, что можем выгоду принести друг другу, вот и сошлись. Я красивая и настоящая по каким-то их внутренним бандитским меркам, а мне необходимо было пробрести вполне конкретные навыки.

Потом Косой, кажется, даже обрадовался, когда я его бросила. Мне неинтересно, своё от него я точно получила, - по меньшей мере, хорошую заточку и нож, и ловкое обращение с опасными игрушками. Нож дома, он - на всякий случай, может и пригодится когда, но не сейчас. С собой заточка.

- Тяжко, рыжий?

Меня давит недоброе предчувствие, и от Пуха уходить не хочется. А он лёг прямо на мои кроссовки и осторожно гладит хвостом коленку. Поперхнулся, подавляя отрыжку, и снова гладит. Котяра правильно чует и понимает меня, а я его, и рыжему нравится, когда я задерживаюсь тут, в тени под рябиной, на кособокой скамейке, и несколько минут сижу просто так рядом.

- Вижу-вижу, дрянь была редкая. Ничего, браток, после обеда рассосётся.

Прохлаждаться некогда. Наклоняюсь и тянусь, чтобы на прощание почесать Пуха за рваным ухом. Мурлычет от удовольствия.

- Брысь, - говорю строже, но всё равно ласково. Толкаю в мягкий бок, Пух неловко скатывается с моих ног на землю.

Встаю и ухожу в самую ненавистную мне часть города. Но после общения с Пухом хотя бы дышится легче, идти смелее. И жара ни при чём, и тополиный пух, и запах кислых щей из ближайшего подъезда - ни при чём. Всё это мелкие детали, изменчивые и быстро проходящие в большом городе. Считываю другое - моё время пришло, а ещё тягостную грусть Города. Она томит и мает, не просто, как июньская жара, а по-особенному знойно, как перед сильной грозой. Печаль читается и в притихшей листве сквера, и в обожжённых солнцем стенах домов. Что-то мрачное и скверное вызревает в каменных недрах против воли моего Города. Ему это не нравится. И мне.

Значит, выбора нет, значит, сегодня я сделаю то, к чему мы с Городом готовились. Не хочу, но сворачиваю в узкий старый двор. Выхожу вдоль аллеи из корявых коротко пиленных тополей к безлюдному почти заброшенному людьми гаражному лабиринту. Начинает подташнивать, в висках гулко молотит пульс. Столько раз приходила сюда, а сколько сил положила на бой со страхом - впустую. Мой страх повсюду тут, въелся в железо и кирпич гаражей, и в воздух, и в тополя, и в акации. Ждёт меня.

Обречённо бреду сквозь тоннель из гаражей. Борюсь как Пух с тошнотой, глушу воспоминания. В висках пульсирует всё злее. Не оглядываюсь, а ведь почти уверена, что череда железных ворот беззвучно смыкается за спиной. И гаражи хохочут, издевательски лыбятся разводами выцветшей старой краски. Тех сволочей здесь нет и не будет уже никогда. Но гаражи помнят, как принимали и укрывали мерзость, помнят не хуже меня.

Наконец повсюду: и в пространстве, и во мне, оживает Город. Не знаю другого способа, только тут, путём боли и страха я могу так крепко слиться с ним. Огромный всевластный дух обнимает, и мир снова делается необычайно ярким - я часть Города, мы едины как в первый раз. Я - облако, мгновенно вижу и понимаю многое из того, чего не могут знать обычные люди.


***

Я нашла его на другом конце города, около четырёх дня. Вовремя. Район мне хорошо знаком, впрочем, как и все остальные. Энергетическая тень - мразь, а не человек. И нет нужды следить за ним. Намерения очевидны, а место и время мне открыты Городом. Давно охотится, гад. И не в первый раз. Почему Город не показал раньше? Я была не готова? Конечно, я искала не его, но он такой же - одна из тех масок, такая же мерзость. Подобные твари не должны жить, дышать воздухом моего Города.

Беру в киоске пломбир. Медленно слизываю сладкий холодок, присев на широкой чёрной трубе тротуарного ограждения. Обдумывать особо нечего, к тому, что случится, я готова. Мы с Городом готовы. Но внутреннее напряжение звенит, не отпускает.

Сегодня часть воспоминаний там, у гаражей, успела-таки выбиться из задворок и укрепиться в ближней памяти. Отчётливо всплыл тоскливый жалящий взгляд отца, когда врач говорил мне, глядя куда угодно только не в глаза: "Надо, Катюша, медицинское освидетельствование пройти надо". Болезненно, почти как тогда, потянуло жилы безнадёгой. Захотелось взвыть. Почти осязаемо, царапая по нервам, вырвалась из памяти щенячья жалость не к себе, а к тогдашнему отцу. Вспомнилось, как в тёмном казённом коридоре неумолимо таяла моя самая надёжная твердыня - отец. Он словно отстранялся, становился даже не обыкновенным, а пустым, как чужие ничего не значащие люди.

А себя тогдашнюю почти не вижу. Остались одни сколы из нелепых действий и ошмётки чувств. Как, например, досадливая щекотка в висках от назойливых людских голосов, как раздражение от бессмысленности их слов. Зачем они говорят всё это мне? Для чего? Или одежда: она тогда стала ровно не моя - шершавая, жёсткая, что бумага, и тело под ней холодное и липкое, как леденец.


***

Время пришло, и я нарочито лениво шаркаю кроссовками в сторону нужной арки. Мразь вышла на охоту, и мне пора. Душа затвердевает, как то мороженое в морозилке. Правильно, таять и растекаться будем потом.

Передо мной идёт мужчина средних лет. Одет прилично. Высокий, складный, обычный. Но фасад обманчив. Он задумал чёрное, он всё решил. Только Город прочёл его и рассказал мне. И помешать сегодня могу лишь я.

Быстро и бесшумно нагоняю как раз посреди каменной утробы. Глубокая арка расположена удачно, посреди последнего перед оврагом дома. Короткий резкий взмах правой руки, бью в спину, но... чуть выше, чем надо. Заточка пронзает мужскую плоть легко, глубоко ранит, да не там где нужно. Выдёргиваю инструмент. Как? Почему? Движение было давно выверено и отточено. "Почему?!" Мир вдруг теряет чёткие границы, и мысли, и действо замедляются. Рука деревенеет и отказывается наносить повторный удар. "Промазала?! Как же так?" Ведь я была уверена в том, что бить необходимо и к удару подготовилась. Думала, что подготовилась.

Мир снова оживает. Мужчина стремительно оборачивается и тянет жилистую пятерню. Ловко перехватывает вооружённую руку. Сопротивляюсь. Мразь дёргает, и острый край заточки прокалывает на целый сантиметр моё левое запястье. Но у сволочи недостаточно сил, он быстро слабеет, а я хорошо натренирована. Выскальзываю из-под его тяжёлой хватки, опасная железка в полной моей власти. И хочу ударить, но... Отчего-то цепляюсь за взгляд мерзавца. Уже и не взгляд, а помутневший омут какой-то, за слезной пеленой. А смотрит это мутное болото на меня по-стариковски, умоляюще-беспомощно, словно молится.

И я-то не собираюсь щадить, да рука с оружием сама опускается, а мразь закатывает глаза и спасительно валится на асфальт. Время упущено. "Да что я... Зачем?" Но поздно, поздно... Прячу железку в специальный пакет, запихиваю в карман. По раненой левой руке начинает струиться кровь. Стягиваю тонкий жилет, который надет был по жаре ради капюшона. К чёрту прикрывать лицо, главное спрятать раненое запястье. Одну полу жилета туго наматываю на порез, вторую стараюсь набросить небрежно. Прижимаю нелепый наворот с жилетом к животу, будто просто придерживаю одёжку. Всё это проделываю на ходу.

Город научил, время было рассчитано, но я замешкалась с рукой и с мыслями дурацкими "поздно - не поздно". И убралась с места довольно быстро, однако неладное всё равно началось. Попался прохожий, идущий в сторону арки. "Чёрт, чёрт!" - кусаю обветренные губы. - "Как не удачно-то". В пяти метрах, через дорогу разговаривают две тётки.

Быстро перебегаю через улицу на красный свет, хорошо хоть, она узкая и машин почти нет. Ещё пара секунд и раздаётся хриплый вопль мужика из-под арки. Тётки растерянно оглядываются. Они ещё решают, что делать, но одна задерживается на мне взглядом. Я на открытом месте. Рядом кафе, только вот с вывеской "закрыто" на двери. Впереди, метрах в тридцати, остановка. Там тоже есть люди. Плохо, очень плохо.

И тут мне неожиданно везёт, возникает Пухов. Мой брошенный дружок и бывший однокурсник. Нисколько не изменился, словно и не прошли с нашей последней встречи эти пять месяцев. Большой медведь, с безмятежной миной на добродушном лице, ковыляет в мою сторону от остановки. Чудо. Сближаюсь медленно, боясь спугнуть удачу.

Разок оглядываюсь. Тётки уже подходят к арке. Мужик оттуда продолжает что-то неразборчиво бубнить. Несколько человек отделяются от ожидающих на остановке и переходят дорогу, явно заинтересовавшись происшествием.

Наконец, можно действовать и мне.

- Привет, Пух! - придаю голосу умеренную радость, но говорю тихо, так чтобы слышать мог только Вадим.

Тянусь и обнимаю парня за шею. Мне безразлично, что в первую минуту не вижу в глазах и тени узнавания. Пух, увалень тот ещё, мог и мимо пройти. Конечно, полгода - целая вечность. И потом, когда он, влюблённый, таскался за мной, я была совсем другой. Походила на нормальную девушку - носила воздушные светлые платья и заплетала пшеничные косы. Сейчас у меня вместо них бурый жёсткий ёжик на голове, а тело сделалось угловатым и жилистым от постоянных тренировок. К тому же оно по-боевому закамуфлировано потёртыми старыми джинсами да безликой серой майкой. Но я Пухову опомниться не позволяю. Обнимаю уверенно за медвежью шею и чмокаю куда попало в мягкую гладко выбритую физиономию. Подаренной Городом чуйкой знаю, что та тётка снова цепляется за меня взглядом. Хорошо, теперь можно.

Пульс, как взял бешенный ритм ещё под аркой, так и не желает замедляться, но я стараюсь дышать ровнее. Даже успеваю оценить новый аромат, исходящий от парня. А пахнет от Пухова вкусно, наконец научился выбирать хороший парфюмом. Благополучием и спокойствием от него тянет, нормальной жизнью. Слегка отстраняюсь, давая спасителю перевести дух, но руку с широкого плеча пока не убираю.

- Совсем не узнаёшь, Вадим? Это же я, Соколова.

Сощуриваюсь, стряпаю самую соблазнительную улыбку, на какую в эту минуту способна. Он не должен увидеть моей тревоги, и на левую обмотанную руку тоже не должен смотреть.

- Ка-а-тя! - длинно вытягивает моё имя и несколько оторопело отстраняется. Вот тормоз, думаю я. Это Пухов-то, который раньше и помечтать не мог о моём поцелуе? Который не знает, что я в насмешку над ним назвала Пухом дворового кота? Ладно, имеем то, что имеем.

Выпускаю его из рук, но продолжаю глупо улыбаться. В конце концов это пробивает его замешательство, и Пухов несмело тоже улыбается в ответ. Хорошо, большего мне для спектакля и не нужно.

- Ты извини, Вадим, я спешу, - шепчу мягко и доверительно. Беру на минуточку опять его большую тёплую ладонь в свою. - Давай созвонимся как-нибудь, поболтаем?

- Так ведь...

- Пока, пока.

Вроде бы получилось. Со стороны - мы прощающаяся, влюблённая пара, - то, что надо. Пячусь, дарю бывшему ухажёру прощальный жест ручкой и быстро ретируюсь. Мимо остановки, в тень тополей, в недра ближайшего двора. За спиной всплыл протяжный вой полицейской сирены, но это уже не моя история. Я снова неприметна людям, Город спрятал меня, растворил в себе.


***

Утро серое и тоскливое, будто уже осень. Что ж, выворачивает-то так? Я оболочки мразей жрать не умею как Пух. Да и не убила я эту сволочь, только ранила. Зато жива та девочка, что показал мне вчера Город. Маньяк уже чувствовал кураж, а мы с Городом прочитали его, но... я не справилась, не уничтожила тварь. И Город хотел, и я, но не убила. Поэтому, что ли, меня так выворачивает сегодня?

Да если б я могла считать его мысли до этого, если бы Город показал мне, что эта мразь уже сотворила когда-то, так я бы давно отыскала его. И возможно раньше решимости во мне было больше. А теперь, что, нет? Не знаю. Уже не знаю. И до конца мне Город не понять. Я просила у него тех, своих ублюдков, а он отдал кого захотел. Ещё и не справилась. Обидно, стыдно.

Живот скрутило. Я скрючилась, сминая простынь, выталкивая с постели на пол не согревающее одеяло. Больно, гадко, надо срочно забить чем-то голову. Попыталась привычно притянуть обиду и злость, вспомнила об отце.

Да, он упрямо обивал полицейские пороги целый месяц, а может, ещё и потом, я перестала следить. Психовал на каких-то встрявших в дело толстосумов. Я не слушала отца, просто устала смотреть, как всякий раз он возвращался с одинаково потерянным взглядом и надеждой, что я этого не замечу. Уже через неделю научилась радоваться тому, что с нами больше нет мамы, и хоть она не видит отца таким.

Знаю, что, если бы была хоть какая-то надежда найти и наказать ублюдков, отец бы не сдался. Но, тем не менее, мне стало намного легче, когда он перестал ходить и начал пить.

Вспомнился тот разговор на кухне: "Всё-таки переезжаешь?" - "Да, тёти Вали полгода не будет, а у неё дома рыбки остаются, цветы... Мне так удобнее, пап". В глаза не смотрела. Отец был трезв, но запах перегара словно въелся в него намертво. Хотелось только одного - быстрее бежать уже из дома, из-под тяжёлого всегда виновато-жалеющего взгляда. Ушла. Казалось так лучше и для меня, и для отца. И потом, тогда меня уже взял под опеку Город. Я приняла мысль о мести и готовилась к ней. И многое уже умела, ну, например - читать людей. То есть как читать, город учил меня по-иному чувствовать и смотреть на то, чего обычные люди просто не желают замечать. Быть внимательной - не так уж сложно. Не думаю, что в этом есть что-то совсем фантастическое. Да, только через слияние с Городом приходили особые детали, например, знание о каком-то конкретном человеке, событии, подсказка о том, когда и где оно произойдёт. Но обострённое чувство опасности и особую чувствительность ко всему окружению, живому и неживому, я взрастила свои собственные.


***

Однажды я вернулась туда. "Убийцу всегда тянет на место преступления" - опять выскочила из закоулков памяти книжно-киношная фраза. Какое преступление? Мразь он был, а не человек. Да и не убила я его. А тут, на месте, ничего от маньяка не осталось. Город слизал черный след нашей стычки сразу же, замыл дождями, развеял ветром. И Город простил мне промах. Наверное. А я не отстала от маньяка, подкинула анонимку в полицию. На этот раз ребятам просто пришлось поработать. Не зря я шастала к гаражам, не зря срасталась с Городом. Улики о первом преступлении твари нашлись железные. И раскололась мразь сразу, едва его отыскали в больнице и задали первый вопрос. Мерзавца словно распирало содеянное, словно только и мечтал - кому рассказать. Даже прославился, по новостям красовалась сволочь. Мразь - она и есть мразь, зря я его не убила. А под аркой снова прошла только потому, что так ближе всего. Девочку он собирался подкараулить где-то тут, между домом и оврагом. Примеривался, вынюхивал за неделю до спланированного нападения. Это мне Город чётко показал. Но когда я вернулась на то место, то и образ девочки, и что вот этой вот дорожкой, и примерно в это время она должна пройти, я предчувствовала сама.

Немного зябко. От оврага тянет прелой листвой. Идёт. Худенькая, глазастая; джинсы удобные, как мои, а на розовой кофточке мультяшная голубая лошадка. Девочка как девочка. Зачем мне так нужно было её увидеть? Не понятно. Разминулись в пару секунд, а прочла о ней, как лакмусовой бумажкой промокнула. Всё у неё будет хорошо. Гимнастикой занимается. Вот подружка сегодня не пошла, а моя упрямая, занятий не пропускает. Плохо, что без подружки, надо бы, чтобы по вечерам не одна ты тут возвращалась. Очень уж неприветливые и густые кусты справа вдоль дорожки. Но зря тревожусь, считываю ведь, что ничего больше девочке не угрожает. И вообще непонятно, зачем мне это знать. "Для чего, Город?" Девчонка нырнула за девятиэтажку во дворы. Я бреду к остановке. Отчего-то не к месту снова вспомнилось об отце: "А ведь он не просто так приезжал ко мне в последний раз. Похудевший, растрёпанный, сконфуженный какой-то. О чём-то явно хотел сказать или спросить, но так и не сказал. Странно". Отмахнулась, но на смену первой пришла не менее удивительная догадка: "А что если это город ослабил мне руку тогда, не дал убить мерзавца? Да нет..." Додумывать не успеваю, забряцал телефон. Неизвестный номер. Беру.

- Привет.

- Вадим? Ты откуда взял мой номер?

- Кто ищет, тот найдёт, - говорит басисто, уверенно. - Ты где сейчас? Мне очень надо с тобой встретиться.

- А ты где?

- Знаешь, недалеко от твоего дома старые гаражи? Наполовину заброшенные. Я туда. Если хочешь, могу у подъезда подождать.

- Не надо у подъезда. А при чём тут гаражи?

- Так я объясню всё при встрече. Выйдешь?

- Ладно, - соглашаюсь, - только минут через сорок. Встретимся на моей остановке.

- Договорились, - самодовольно бухает Пух.

Зябко передёрнулась. "Гаражи. Почему гаражи?" Пришла растерянность и неуютность, а всё вокруг подыграло, потускнело, притихло. Город другой. Он отстранился от меня? Или что? Стоп. Я вопрошаю, ищу в себе, но нет, Город молчит. Совсем. И нехороших предчувствий нет, а к гаражам идти не хочется.


***

Встречаемся. Вадим растягивает губы, но это не улыбка, а нелепость какая-то, смущение в квадрате. От самоуверенности в его голосе из телефона и следа нет. Сам же встречу назначил и сам же её испугался, словно не он звал, а я навязалась. Ну и ладно, мне легче, пусть говорит, что надо, и разойдёмся. Вечно во всём сомневающегося Пухова я помню и хорошо знаю, поэтому подгоняю:

- Рассказывай, раз звал.

- Просто захотелось тебя увидеть, поговорить. Иду гараж смотреть. Прогуляемся?

- При чём тут гараж? - фальшь в его голосе раздражает, и я не собираюсь этого скрывать.

- У меня две недели назад бабуля умерла. Ну, ты знаешь, она жила тут недалеко в пятиэтажке. Квартира досталась сестре, а гараж мне. Так что надо принять наследство.

- Хм, квартира, значит, сестре? А ты не изменился, - зря не сдержала сарказм, Пухов нахмурился.

- В смысле?

- Без смысла, это я так... отвлекаюсь. Ты говори.

- Лучше ты расскажи, как живёшь?

- Стоп! Или говори, или разбежались.

Не уйду, конечно, но тон смягчать нельзя, некогда сопли размазывать, да и зудит во мне этот его гараж. Почему гараж? Почему именно из этих гаражей гараж? А почему Город молчит, ну совсем? Тревожно это.

Мой решительный взгляд таки пробил парня. Вадим помрачнел, напрягся, но сказал именно то, с чего и должен был начать разговор:

- Помнишь, мы встретились неделю назад в районе Строителей? Только не смейся. Я тогда как чувствовал, что тебя увижу. А шлялся, не поверишь, сам не знаю зачем, в том районе. Наваждение какое-то, ровно подталкивал кто. Словно задолжал кому и очень мне быть надо именно там, именно в это время. И вдруг... ты.

"Так это было не случайно? Город, ты шутишь?" - но меня такая новость не веселит. Расстроилась, видимо, наглядно, потому что Вадим заткнулся. Плетёмся в сторону гаражей молча. Привычного мандража на подходе к проклятому месту нет. Странно. Вообще ничего не чувствую. Приходит отстранённая догадка о Вадиме - "А ведь он наверно больше не влюблён. Зачем я ему?" Внезапно бьёт другая мысль - "Так это Пухов сейчас читает меня! Город говорит с ним, а не со мной!" Я вижу это по напряжённой физиономии бывшего приятеля, в его осторожной и мягкой походке. Сейчас медведь крадётся, как охотник, словно боится спугнуть дичь. А дичь-то - я. Вот тут на меня и нахлынуло саркастическое веселье. "Город, ты издеваешься? Ты не простил мне того промаха? Или ты хотел, чтобы я промахнулась? Город, ответь! Я запуталась, я не понимаю. Почему ты больше не говоришь со мной? Тебе нужен этот увалень, Пухов? Серьёзно? А как же я?" И надо бы обидеться, сопротивляться, но противиться сил нет. Что-то непривычное, размягчающее и ласковое через парня накатывает на меня.

- Не смейся, Катюха, - Пухов в полголоса возобновляет разговор, - я и сам толком не понимаю. Но это правда. Очень захотелось снова тебя увидеть. Ну и, не знаю зачем, прогуляться до этого самого гаража. Может, там клад какой? Помнишь, как мы хохотали на практике по геодезии, когда на кувшин тот дурацкий наткнулись?

- Помню, - теперь уже не Вадим, а я с трудом подбираю слова.

Вступаем на территорию проклятых гаражей. Идём ровнёхонько туда, куда мне нельзя, а привычной бури в голове нет. Впервые нет. И Город молчит и память. Волоку ноги, как зомбированная корова на убой, в висках колотит слегка, а на душе неестественный, словно не мой, покой. Это потому, что Пухов рядом, большой и сильный, как отец? И закипаю где-то на краю сознания. "Почему Пухов? При чём тут отец? Почему ты с ним говоришь, Город? Пухову-то это зачем?"

Вадим мнётся, остановившись. Насупился и с сомнением смотрит то на меня, то на ближайший увесистый гаражный замок.

- Ты когда документы из института забрала, я ведь хотел отыскать тебя. Не решался, дурак. И девчонки говорили, подожди, пусть остынет. Никто так ничего и не понял, что с тобой случилось? Но ты же как фурия наскакивала на всех, кто спрашивал. Я испугался, дурак. Потом ты телефон отключила, потом опять не решался... Вижу теперь, что дурак.

Старый замок легко поддался ключу. Ржавые петли натужно скрипнули, и железные ворота отворились. Гараж как гараж - тёмное, малость захламлённое нутро. А мне от чего-то едкой влагой защипало щёки. Сколько я не ревела? Неужели все эти полгода? Настырные струйки порциями вымывали из меня и наносную злость и боль. Тихая ласка Города на мгновение охватила и отступила. Совсем? "Ты куда, Город? Ты уходишь или ты отпускаешь меня?" В животе что-то конвульсивно дёрнулось, будто я это кот Пух, сожравший грязную ауру крысы и только что выплюнувший её. Почувствовала себя маленькой и беззащитной, и захотелось чтобы почесал кто-нибудь за ушком. Я шагнула и уткнулась носом в широкую грудь Вадима. Стыдливая жалость к себе вылилась трепетом в голосе.

- Не осуждай меня. И прости, Вадим.

А давно забытые, нелепые и простые чувства собрались уже гигантским комком, рвутся наружу, но я разучилась складывать их в слова. "Город, разве я могу быть снова обыкновенной? Как все? А Вадим, он простит меня? А отец? За все, за все эти чёртовы месяцы? Город, не молчи!"

Тишина.