# Свадьба Эли

Алексей Иванович Дьяченко

В тот день я кормил золотую рыбку и поливал цветы в квартире у тётки, на улице Кунцевская. Зашёл в продуктовый магазин на Молодогвардейской и неожиданно для себя встретил там Элю Горемыкину.

Близко я с ней не был знаком. В лицо, конечно, мы знали друг друга и даже целовались при встречах в городе. Она была студенткой актёрского факультета ГИТИСа, в котором учился мой брат и где я пропадал дни и ночи. Я даже точно не помнил, с какого курса Эля. То ли с курса Владимира Андреева, то ли с курса Бориса Голубовского. Брат учился на курсе Евгения Лазарева. ГИТИС в то время был большая, без преувеличения, дружная семья.

Эля была не одна. С ней рядом стоял смазливый молодой человек, одетый в дорогую кожаную куртку, чёрные кожаные джинсы, ковбойские сапоги и вишнёвую шёлковую рубашку.

Горемыкина представила его как своего мужа. Добавив, что Бойко, в своё время тоже учился в ГИТИСе на факультете музыкального театра. В завершении разговора, она сказала, что у них сегодня свадьба и пригласила меня на торжество.

Поздравив молодожёнов, я отправился с ними. Идти было недалеко, дом, перпендикулярно стоящий к улице Молодогвардейская, прямо за магазином. Квартира трёхкомнатная, на первом этаже. В большой комнате длинный стол, накрытый белой скатертью. На столе, ближе к подоконнику, стояли пластиковые вёдра с землёй, в них разросшийся гибискус, так называемая китайская роза. Верхушки срезаны и ветви с зелёными листьями, неправдоподобно длинные, тянулись по потолку над головами сидящих за столом. Было в этом что-то зловещее, в этих длинных чрезмерно вытянутых ветках.

Перед тем, как зайти в комнату, мы с Элей и её супругом Бойко, заглянули на кухню, чтобы выгрузить из сумок и пакетов принесённые продукты. Там уже слонялись два немолодых человека. Первый, в потрёпанной чёрной "двойке" и белой рубашке заметив нас, тотчас закричал:

- О, что я вижу! Неужели вернулись старинные времена, когда по земле ходили принцессы и рыцари?

- Вернулись, старый пьяница. И рыцари, и принцесса прямо перед тобой.

- Это значит, я спасён?

- Да, сможешь опохмелиться и если захочешь, сможешь принять участие в пиршестве.

- "Захочешь". А кто я такой, чтобы не пить? Якобинец? Робеспьер? Нет, я поддержу вашу компанию.

Второй, за кухонным столом орудовавший садовыми ножницами, разделывая тушку курицу, был похож на вратаря футбольной команды. Поскольку был он в трусах, майке и кепке. Поймав мой недоумённый взгляд, он сказал:

- Кепка у меня вместо сетки для укладки волос. Разрешите представиться. Берко Юделевич Гатов, а это Недогонов Исаак Абрамович.

- Очень приятно, - растерянно ответил я, - Николай.

- Это Коля, брат Вити Попова, - уточнила Эля, а мне пояснила. - Никакие они не Берко Юделевич и Исаак Абрамович, они даже не евреи. Актёры, кривляки. Мне при первой нашей встрече представились Смилгой Иваром Тенисовичем и Фабрициусом Яном Францевичем. Из театра их "ушли", а представлять что-нибудь хочется, вот и изгаляются. Пойдём, Николя, за стол.

И действительно была свадьба. Было много гостей, в основном бывшие студенты ГИТИСа и Школы-студии МХАТ. Многих я знал в лицо.

Эля переоделась в шикарное свадебное платье, надела фату. Свидетельницей на свадьбе была её подруга, Лолита Пипеткина. Шикарное свадебное платье невесте подарила именно она. Лолита месяц назад сама вышла замуж за обеспеченного старика. До этого ей пришлось потрудиться проституткой, о чём мне по секрету поведала Эля. Кроме этой новости Горемыкина о своей подруге рассказала много других гадостей. Возможно, из ревности. Поскольку Лолита, как и Эля, была девушка симпатичная. Был у Пипеткиной только один изъян - недоставало верхнего переднего зуба. И когда она смеялась, то кокетливо закрывала дырку от зуба поднятым вверх язычком.

Угощенье на столе было немудрёное, но в изобилии. В основном закуска с Кунцевского рынка. Черемша, квашеная капуста, солёные огурцы, варёная и копчёная колбаса, порезанная и разложенная на блюдах, варёная картошка в изобилии, хлеб. Вина практически не было, все пили водку.

То и дело вспыхивала ругань, один раз переросшая в потасовку. Часть актёров заступилась за честь жены Пушкина Натальи Гончаровой. Тех, кто считал, что она переспала с Дантесом, сначала переубеждали, приводя в доказательство её честности письма самого Дантеса, а затем побили их и изгнали из-за стола.

Актрисы вспоминали и подвергали сомнениям фильм Эмиля Лотяну "Табор уходит в небо". "Там все цыгане в шёлковых или белых крахмальных рубашках, что явная ложь или сильное преувеличение", - кричали они.

Супругу Эли Бойко эти разговоры не нравились. Поскольку он и сам был цыган, Но он благоразумно в споры с пьяными актрисами не вступал.

Сидящие за столом пили, закусывали, кричали "горько". Пародировали Горбачёва, Ельцина, Табакова, Калягина.

Виктор Гаврилович, актёр в возрасте из питерского БДТ, тоже "птенец" Школы-студии МХАТ, рассказывал занимательные истории про Станиславского и Немировича - Данченко.

- Про старый МХАТ есть десятки восхитительных рассказов, - говорил он приятным поставленным голосом. - А искусство пародирования друг друга возникло вместе с театром. Актёры все друг друга умели пародировать. В тридцать третьем году, когда молодые мхатовцы, Хмелёв, Добронравов, Баталов и другие поссорились со стариками и хотели уходить. Старики, по их мнению, не хотели давать им ролей. Молодые настаивали, напряженье в труппе росло. И Сталин мудро рассудил. Он наградил званиями и орденами и тех и других. И тогда молодым невозможно стало уходить. Так вот, когда Топорков Василий Осипович получил звание заслуженного артиста РСФСР, - а человек он был весёлый, доверчивый и совершенно очаровательный, - то Станиславский звонил всем, кто получил ордена и звания. Он позвонил и Топоркову домой. А так как все умели изображать Станиславского и все Топоркова годами разыгрывали, то он не поверил, что ему звонит Константин Сергеевич. Станиславский ему говорит: "Можно Василия Осиповича?", - "Ну, я", - "Здравствуйте, Василий Осипович. С вами говорит Константин Сергеевич". Топорков ему развязно: "Ну, и чего тебе надо?". Тот ему, смущаясь: "Я хотел вас поздравить со званием заслуженного артиста", - "Спасибо, дорогой. Тебе ведь тоже, кажется, орденок подкинули?". Пауза. Станиславский спрашивает: "Это кто говорит? Василий Осипович?". Топорков, повышая голос: "Ну да, Василий Осипович. Чего тебе надо?", - "Я вас не понял". Положил трубку. Через минуту звонит секретарша Станиславского, армянка, голос которой почти никто изображать не умел. И она говорит: "Василий Осипович, что произошло? Вам позвонил Константин Сергеевич и жалуется, что очень странно вы с ним разговаривали", - "Как? Это действительно был он?", - "Да". Топорков пришёл в совершенный ужас и пошёл извиняться на дом к Станиславскому. Пришёл и начал с того, что "Вы меня, пожалуйста, простите. Я ведь никак не мог предположить, что это действительно вы". Станиславский был воспитанный человек. И кроме того он понимал, что он легендарная фигура и его могут пародировать. Он сказал: "Это всё пустяки. Вы мне расскажите, как вы себя чувствуете. Как ваши новые роли". Завязалась беседа. А Топоркову всё неймётся, как чеховскому чиновнику, который чихнул на генерала. Через двадцать минут он снова спрашивает: "Константин Сергеевич, вы действительно на меня не сердитесь?", - "Бога ради. О чём вы говорите". Опять идёт беседа. И потом, через полчаса он опять спрашивает: "А вы на меня не сердитесь?", - "Слушайте, вы кажется меня опять начинаете разыгрывать?".

Сидевшие за столом дружно рассмеялись.

- Другой случай, - продолжал довольный произведённым эффектом, Виктор Гаврилович. - Это было тоже в тридцать третьем году. В Москве был командировочный товарищ из глубокой периферии. Тогда у командировочных было много денег, а на периферии мало товаров. Он сделал все свои служебные дела, всем купил. И себе, и соседям, и жене, и подругам жены. Был в Третьяковке, был в ресторане, единственное, что он не видел - это Большой театр. А появляться там, в Елабуге, не повидав Большого театра - засмеют. Завтра у него поезд, а сегодня он пошёл к Большому театру и за сто рублей, с рук, у барышника купил билет в восьмом ряду. Причём, он не знал ни что такое опера, ни что такое Большой театр. А в этот день шла премьера балета Бориса Владимировича Асафьева "Пламя Парижа". Он, значит, сел в восьмом ряду. Нет. Сперва он осмотрел весь зал. Все эти ярусы, лепнину, золото, красный бархат. Неслыханную люстру, которая в диаметре имеет десять метров. Посмотрел, как красиво разрисован занавес. Потом оркестровую яму, где сидят девяносто человек. Всё ему очень понравилось, всё запомнил. Сыграли увертюру. Музыка очень хорошая, он похлопал. Потом раскрылся занавес. На сцене Бастилия и санкюлоты пляшут свои танцы, перед тем, как взять эту Бастилию. Он всё смотрел, всё было хорошо. А они всё пляшут и пляшут. Одни отплясали, выходят другие. Ему это уже поднадоело. Он обратился к человеку, который сидел от него справа. Это был Немирович - Данченко. Но с точки зрения командировочного, это был просто дряхлый старичок с белой бородой. И он у него спросил: "Папаша, так вот всё и будут плясать? И никто нам ничего не расскажет, не споёт, может, фокусы там какие, чего-нибудь ещё?". Немирович ответил: "Это балет. Здесь только танцуют и никогда не рассказывают и не поют". Только он произнёс эти слова, на сцене запели революционную песню. Единственный балет, в котором есть песня. Когда они запели, командировочный повернулся к нему и сказал: "Что, отец, тоже в первый раз в театре?".

Все опять из вежливости рассмеялись, но больше слушать истории про старый МХАТ не захотели.

Всю ночь я просидел за столом рядом с Виктором Гавриловичем. Водка в горло не лезла, пил чай и слушал занимательные истории из прошлого. Виктор Гаврилович приехал в Москву к племяннице, Маше. Его Мария тоже отучилась в ГИТИСе, окончила, вышла замуж за москвича, но у них в квартире было тесно. Вот он и мыкался с квартиры на квартиру. Утром у него был поезд в Питер. Я предлагал ему пойти в квартиру тётки, поспать, но он отказался. Сказал, что лучше пересидит ночь в приятной компании, а утром на поезд и домой.

После часа ночи все потихоньку принялись укладываться спать. Разбрелись по комнатам. Кому повезло, спали на кровати и диване. Кто-то спал на матрасе, положенном прямо на пол, а кто и прямо на полу. Что называется, суровые актёрские будни.

Во втором часу ночи подтянулись новые гости. Ребята со старого Арбата. Саня-Ленин и артисты разговорного жанра. Те затейники, что у театра Вахтангова рассказывали публике анекдоты. Саня-Ленин шутил, громко говоря:

- Я, Владимир Ильич Ульянов. Меня надо накормить и спрятать.

Эля смеялась.

Саня-Ленин был не актёр, а тихий сумасшедший, очень похожий на вождя мировой революции. Он и картавил и одевался, как Ленин и носил с собой в боковом кармане пиджака газету "Правда". С утра до ночи занимался он тем, что на Арбате за деньги фотографировался с прогуливающимися.

Голая старая женщина ходила по квартире ни на кого не обращая внимания. Как это ни странно, но и на неё, кроме меня, никто внимания не обращал.

Отправившись по малой нужде, я застал Бойко совокупляющимся с этой старухой в ванной. О чём, вернувшись за стол, счёл своим долгом доложить Эле.

- Не обращай внимания, - отмахнулась новобрачная. - Обычно в полночь эта голая женщина поёт гимн. Сегодня не пела, сделала исключение. Если что, знай, это хозяйка нашей квартиры.

Такое отношение к поведению супруга, не скрою, стало для меня сюрпризом. Но на этом сюрпризы не закончились. Актёра БДТ я всё же уговорил отправиться на квартиру к моей тётке, - благо идти недалеко, - и чуть-чуть вздремнуть. Вернувшись, я обнаружил Элю, лежащую в постели не с мужем, а с Саней-Лениным.

Утром выяснилось, что у "молодожёна", спавшего на продавленном матрасе, прямо на полу, украли нарядную одежду. Бойко стал искать Элю, чтобы задать ей неприятные вопросы. Я заглянул вместе с ним в комнату, где спала Горемыкина. Своим шумом мы разбудили Саню-Ленина. Протирая глаза он робко сказал спящей Эле:

- Светает, товагищ.

- Спи, - ответила она ему сонным голосом.

Возмущавшемуся же цыгану пообещала одежду найти.

Тут за нашей спиной появился невысокий, пожилой, уставший человек, оказавшийся настоящим мужем Эли. Он, по хозяйски, раздвинул нас с Бойко, растолкал задремавшего снова Саню - Ленина и сказал:

- Поднимайтесь, молодой человек, вам пора домой.

Саня, видимо, знал настоящего супруга половой партнёрши. Он мгновенно вскочил, стал натягивать трусы. А вместо извинения, грассируя, вымолвил:

- Спокойно, товагищ. Одно дело делаем.

Пожилого мужчину звали Юрием Борисовичем. Он всю ночь чинил, ремонтировал обувь в подвале. И вот пришёл домой, чтобы в первой половине дня высыпаться и снова уйти в свою мастерскую принимать и выдавать заказы. А тут такое. Но судя по его спокойной реакции, он к этому уже привык или попросту на развратное поведение жены не обращал внимания.

Цыгану взамен украденной одежды дали поношенный костюм покойного мужа хозяйки квартиры. Он ушёл, не позавтракав, чертыхаясь и проклиная всех.

За кухонным столом завтракали я, пришедший с работы Юрий Борисович и Эля.

- Юрочка, родненький, - плакала Эля, - Яичник разболелся, с чего бы это? Заткнуть бы мне эту письку сраную! Как я её ненавижу!

- Тихо, тихо, Элечка, - успокаивал её супруг, - всё хорошо.

- Взять бы её... Как это... Зашить к чёртовой матери.

В коридоре обувались актёр с актрисой, привычные к таким истерикам. Актёр добродушно шутил:

- Эля, это монолог Магдалины, до её раскаяния.

- После раскаяния, - поправила его актриса.

- Или после раскаяния, - согласился с ней актёр, и они оба беззлобно рассмеялись.

После того, как актёры ушли, Эля продолжила с подвыванием говорить, не смущаясь моего присутствия.

- Юрочка, я не могу больше.

- Тихо, тихо, - успокаивал её муж, - всё у нас хорошо. Есть хлеб, вино. Даже вода горячая есть. А мы всё с жиру бесимся.

- Причём здесь горячая вода? - перестав плакать, возмутилась Эля и, не получив ответа, встала из-за стола и ушла в большую комнату. Вслед за ней и Юрий Борисович поднялся, попрощался со мной и отправился спать.

На кухню вернулась Эля в сопровождении "вратаря", при знакомстве представившимся мне Берко Юделевич. Настоящего имени этого актёра я так и не узнал.

- Как там в рассказе у Чехова? - глумливо улыбаясь, прошептал "вратарь", - "Вместе с хмелем у неё прошло и желание обманывать себя, и для неё уже ясно было, что мужа своего она не любит и любить не может"?

- Не знаю, как у Чехова, а я своего Юрку люблю. А тебе должно быть стыдно. Хлеб его ешь и в его же доме гадишь.

- Это с чего же мне стыдиться? С того, что правду говорю?

- Свою правду держи при себе, она здесь никому не интересна. Живи своей правдой, питайся ей, к нам больше не приходи.

- Вот так всегда. Надо лгать, притворяться, тогда всем будешь мил. А сказал правду, сразу от дома отказали.

- Это у тебя не правда, а злоба и зависть. Живут люди в мире и согласии, а тебе завидно.

- Хорош мир и согласие. Муж на работу в ночь, жена с другим в постель.

- Ну, а тебе то что? Да, вот так мы живём. Да ещё таких вот как ты, приживал, муж мой за свои деньги поит и кормит. То, что я сплю с другими, тебя раздражает? А то, что мы вас, бездельников, поим и кормим, это тебе нормально?

- Ладно. Прости, я больше не буду.

- Конечно, больше не будешь. Хватит, наелся, напился.

- Ты же знаешь, мне некуда в этом городе идти.

- В другой город поедешь. Будешь наперед думать, что можно говорить, а что нельзя.

Актёр, взрослый мужчина, вдруг горько заплакал.

- Это ты оставь для сцены. Что ты тут спектакли разыгрываешь. Иди.

- Дай хоть чая попить, - взмолился "вратарь".

- Кончились чаи, я тебе уже всё сказала.

Актёр ушёл в глубокой задумчивости.

- Иш, паразит, - возмущалась Эля. - Таких жалеешь, а они потом тебя же с грязью и мешают. Вечером вернётся с кем-нибудь, как ни в чём не бывало.

- Тоже пойду, - сказал я и, поцеловав подставленную щёку, отправился на выход.


19.02.2026 год