# Чекист Пётр Мартынов

Джейкоб Давидовски

Jacob Davidovsky


Чекист Пётр Мартынов.


Глава Первая. Чудесное спасение шапошника и солдат с матросом.


1 марта 1917 года. Петроград. После Февральской революции.


- Тимка! Ты где, пострелёнок? - Антон выглянул на улицу.


- Тут я, - солидно отозвался вихрастый тринадцатилетний подросток, как раз вышедший из пристройки. - Чего орёшь, хозяин?


- Запасы посмотрел? Как там?


- Да вот, только закончил. Вроде есть ещё. Только кролика подкупить бы ... и ниток толстых маловато.


Антон был шапошником, Тимка - его учеником-подмастерьем. За харчи и жильё. Впрочем, сам Тимка не жаловался. Наоборот - старательно осваивал ремесло и уже вполне сносно справлялся не только с работой подмастерья, но и с обязанностями завхоза.


Мальчишка не был избалован заботой и за доброе отношение хозяина платил искренней привязанностью. Впрочем, привязанности этой он стеснялся и потому прятал её за напускной грубоватостью и ухарством.


Да и отношение Антона к ученику давно уже перестало быть просто хозяйским. Сын шапошника лет пять как женился и жил отдельно. И пустовавшее в душе место незаметно, медленно, но упрямо занимал Тимка. Сам Антон об этом, конечно, не размышлял, но всё чаще ловил себя на том, что смотрит на подмастерье уже почти как на сына.


Впрочем, тут, похоже, был именно тот случай, когда людей сближает различие характеров. Антон был тих, мягок и робок. Грубый напор действовал на него почти парализующе. Шапошник бледнел, часто моргал и мгновенно терял способность толком возражать.


Зато Тимка за словом в карман не лез. И уже не раз выручал хозяина, осаживая особенно нахальных клиентов. Да и решения Антон порой принимал именно после Тимкиных настойчивых уговоров.


Вот и сейчас шапошник задумался.


- Значит, думаешь, надо докупать?


- А чего тут думать? Надо, хозяин. Только ежели всё сразу брать - денег маловато. Может, сперва по заказчикам пройтись? Кто не рассчитался.


- Кхм ... Ну ладно. Сейчас оденусь, схожу.


- Ну да! Сходит он! Да вас либо облапошат, либо разжалобят. Вместе пойдём.


- Кхм ... Ну, давай. Только оденься теплее. Морозит.


Но поход оказался пустым. Они поднимались по лестницам, стучали в двери, называли фамилии заказчиков - и в ответ слышали либо ругань, либо испуганное молчание.


После крушения прежней власти город словно сорвался с цепи. По улицам уже рыскали мародёры и грабители, и шапошников, видимо, тоже принимали за мошенников или наводчиков. Двери не открывали никому.


Усталые и продрогшие, Антон с Тимкой снова выбрались на Невский. Мороз держался крепкий, но народу на проспекте было полно. Магазины стояли закрытымми, зато прямо на тротуарах шла бойкая торговля с лотков - продавали галантерею, дешёвые украшения, игрушки, табак, пирожки.


На одном из лотков Антон увидел куклу. Явно заграничную - нарядную, в ярком платьице, с фарфоровым личиком.


'Вот бы внученьке такую', - подумал он.


И даже остановился.


Но цена оказалась кусачей. Хотя ... вдруг удастся сторговаться?


- Слушай, хозяйка, скинь маленько. Видишь - это всё, что есть. Внучке хочу подарить.


Торговка только поджала губы.


Антон попробовал ещё раз. Потом ещё.


Женщина начала раздражаться.


- Слышь, дядя, нет денег - иди дальше. Может, где подешевле сыщешь. У меня товар заморский. Цена твёрдая.


- Да я ж тебе по правде говорю. Вот все деньги. Не собрал нынче больше. Люди дверей не открывают. Разве ж пожалел бы для внучки?


- Ан пожалел! Одет-то вон добротно, а сам за копейку удавится. Припрятал небось денежки!


Тимка, которого уже давно распирало вмешаться, не выдержал:


- Что ж ты творишь-то? Рабочему человеку цену ломишь, как буржую. Обирала!


И тут всё рухнуло.


Торговка вдруг словно взбесилась. Глаза её сверкнули, и она завизжала так, что услышали, наверное, пол-Невского:


- Городовой! Это городовой! Я его на Гороховой с 'селёдкой' видала! Фараон переодетый! Держи его!


Толпа среагировала мгновенно.


Люди будто только и ждали повода.


Со всех сторон к лотку бросились прохожие.


- Бей фараона!


- Смерть городовому!


Какая-то прилично одетая дама с неожиданной злобой ударила Антона по лицу и сорвала каракулевую шапку. Другая женщина вцепилась в пальто. Кто-то уже толкал шапошника в спину.


Толпа стремительно наливалась той страшной, пьяной яростью, которая рождается в людях, когда они чувствуют безнаказанность.


Антон открыл рот, пытаясь что-то сказать, - и не смог. Только смертельно побледнел и часто-часто заморгал.


Тимка стоял ошеломлённый.


Что происходит?


Почему?


За что?!


И тут он увидел винтовку.


Один из солдат деловито, почти спокойно, загонял патрон.


Чуть поодаль стояли ещё двое - угрюмый матрос-балтиец и огромный усатый солдат в шинели. Оба смотрели на Антона тяжёлым, нехорошим взглядом.


И Тимка вдруг понял.


Сейчас убьют.


По-настоящему.


Не побьют. Не арестуют.


Убьют прямо здесь, на улице.


От этого понимания внутри у него словно всё оборвалось.


Он рванулся к хозяину, вцепился в него и закричал сорвавшимся голосом:


- Люди! Да что ж вы делаете?! Не трогайте его! Он не городовой! Он шапошник! Мой хозяин! С Апраксина!


И вдруг - сам не заметив как - разрыдался.


По-детски.


Громко.


Навзрыд.


Толпа замолчала.


Десятки глаз смотрели теперь уже не на Антона - на мальчишку.


На его слёзы.


На ужас в его лице.


Антон дрожащими руками прижал Тимку к себе.


И произошло то странное, почти необъяснимое, что иногда всё-таки случается с толпой.


Она начала оттаивать.


Кто-то неловко засмеялся.


Кто-то сказал:


- Да вроде и вправду шапошник ...


- И мальчишка вон убивается ...


- Ошиблись, стало быть ...


Людям вдруг стало необходимо поверить, что они чуть не убили невинного по ошибке - а не потому, что сами только что жаждали крови.


Женщины подняли с мостовой шапку Антона, стали отряхивать пальто, кто-то даже начал помогать ему одеваться.


Под возбуждённые голоса шапошник и Тимка медленно пошли прочь.


Оба ещё плохо понимали, что остались живы.


Угрюмый матрос и здоровяк не смеялись.


Проводив глазами спасшихся, они почти одновременно перевели взгляды на торговку.


И если в глазах матроса читалось тяжёлое, мрачное осуждение, то здоровяк смотрел скорее с холодным любопытством - словно впервые видел столь отвратительный, но поучительный образец человеческой подлости.


Матрос медленно шагнул вперёд.


Теперь он стоял прямо напротив лотошницы.


Говорил он трудно, будто слова приходилось выталкивать наружу силой.


- Ты ... лахудра ... безвинного человека ... под смерть подвела ...


Толпа опять начала затихать.


Люди насторожённо переглядывались.


- На какой такой Гороховой ... ты его видала ... с 'селёдкой'? - медленно выдавил матрос.


И тут настроение улицы снова качнулось.


Только что спасённый шапошник был уже забыт.


Теперь взгляды десятков людей впились в торговку.


Женщины, минуту назад срывавшие с Антона шапку, вдруг с ужасом осознали, что сами едва не стали участницами убийства.


Солдат с винтовкой снова подобрался.


Ствол медленно повернулся.


У лотошницы подкосились ноги.


Она крестилась быстро, беспорядочно, с ужасом хватая ртом воздух.


Лицо её сделалось белее снега.


- Да я ... да обозналась ... люди добрые...


Но голос почти не слушался.


Положение спас здоровяк.


Он шагнул к матросу и тяжело положил руку тому на плечо.


- Будет, братишка.


Матрос молчал.


- Будет, говорю. Видишь - и так чуть ума не лишилась.


Потом здоровяк обернулся к толпе.


- Расходитесь, люди. Довольно. Чуть грех на душу не взяли.


Он говорил негромко, но уверенно. И именно поэтому его слушали.


- Господь отвёл. А мальчишка - молодец. Не сдрейфил.


Потом снова посмотрел на торговку.


И добавил уже жёстче:


- А ты запомни. Нельзя человеку смерть кликать только потому, что язык злой да злоба в голове.


Торговка закивала так быстро, словно от этого зависела её жизнь.


- Да ни в жисть больше! Да бес попутал! Да обозналась я!


Матрос тяжело вздохнул.


- Больно легко ... людей убивать стали ...


После этих слов толпа начала расходиться уже окончательно.


И только солдат с винтовкой выглядел слегка разочарованным - будто день снова оставил его без зрелища, которого он подсознательно ждал.


## Глава 2. Смерть из-за курицы.


11 апреля 1917 года.

Утро выдалось чудесным. Чувствовалось наступление весны. Небо было ясным, и хотя всё ещё было достаточно прохладно, день обещал быть тёплым.

Петро Мартынов весело шагал по узенькому питерскому переулку. Вчера он получил увольнительную из казарм до одиннадцати утра сегодняшнего дня и навестил старого приятеля санитара Трофима. Во время недавнего погрома какого-то винного склада повезло разжиться несколькими бутылками казёнки. Одну из них удалось обменять на буханку хлеба и ломоть сала, вторую он взял с собой к Трофиму.

Посидели, вспомнили Анисима, их беседы в палате втроём. Помянули. Обсудили сегодняшее положение вещей в Петрограде, дружно согласились, что правительство надо скидывать, а на власть ставить большевиков во главе с Лениным. У Трофима тоже нашлась бутылка, добытая аналогичным способом. Открыли, но прикончить не удалось. Трофима после выпитого потянуло в сон, да и самому Петру уже пить не хотелось. Заночевал в госпитале с разрешения доктора, а сейчас возвращался в казармы. Триста граммов принятой вчера казёнки были для его здоровенного тела как слону дробина. Никакого похмелья не ощущалось

Настроение было безоблачным, утро - прекрасным, день обещал быть чудесным. Он, Петро, служит в Павловском полку, большевик - и впереди открываются сияющие горизонты.

Лучезарные мысли прервал истошный вопль, доносившийся из двора, который Петро только что миновал.

- Уби-и-или! Уби-и-или! Ратуйте, люди добрые!, - надрывался молодой перепуганный голос.

Он не раздумывая развернулся и кинулся назад, на крик, тяжело бухая сапогами. Почти тут же его обогнали несколько чёрных фигур в матросских бушлатах с винтовками на плечах. Фигуры влетели во двор первыми, и там послышались возбуждённые голоса.

Петро вбежал за ними и остановился. Двор был невелик и принадлежал к небольшому особнячку. Кроме особняка, во дворе располагался маленький домик - видимо, для прислуги - и ещё один, поменьше - по виду какая-то сторожка.

Петро перевёл дыхание. Да, сытая жизнь даёт своё. Когда он на хуторе махал молотом в кузнице, такой пробежки бы и не заметил. Надо жрать поменьше ... и водочкой не увлекаться.

Он подошёл поближе к матросам. Те стояли, глядя на кого-то, кого из-за сторожки Петру не было видно. Мартынов сделал пару шагов вперёд и увидел высокого молодого парня в солдатской форме. Парень был бледен и постоянно облизывал губы. На плече висела винтовка с примкнутым штыком.

- Кто такой ... чего орёшь? - раздался угрюмый голос одного из матросов. Голос был Петру явно знаком.

- Рядовой Волынского полка первого батальона второй роты Алексей Кравцов, - по военному отрапортовал молодой солдат, - дык как же тут не заорёшь. Я по нужде в те кусты пошёл - а там она лежит.

Дальше за сторожкой и вправду виднелись кусты.

Петро откашлялся, чтобы обратить на себя внимание.

- Привет, братва. Что за шум, а драки нет? - попытался он разрядить обстановку.

Шутку не приняли. Взгляды матросов ощупали его габаритную фигуру.

- Ты, дядя, кто такой будешь? - поинтересовался молодой веснушчатый матросик, старавшийся выглядеть максимально серьёзно, и как бы в подтверждение этой серьёзности уже снявший с плеча винтовку и грозно державший её хотя и с опущенным дулом, но наготове.

- Кто буду? Да наверное, пока так и останусь рядовым второго батальона первой роты Павловского полка и большевиком, - Петро не оставлял надежды разрядить атмосферу.

Взгляды матросов сразу потеплели, а веснушчатый восторженно спросил:

- Павловец? Это ж ваш полк в революцию вышел на улицы в полном составе за восставших? Вы там все большевики?

- Постой, постой, - раздался голос матроса, который был явно главным и только что интересовался у молодого солдатика причиной воплей, - Я ж тебя знаю ... это ты меня ... давеча ... уберёг ... от казни торговки ... игрушками ... на Невском ... месяц тому ... или поболе.

Матрос произносил слова с усилием, чередуя их паузами, как будто опасался сказать лишнее и тщательно обдумывал каждое слово. Теперь Петро его окончательно узнал. Трудно забыть такого 'красноречивого'.

- Помню тебя, морская душа. Охотник на лживых торговок. Ну, да она сама виновата. Ишь моду взяла - каждого покупателя, который с ценой не согласен, в городовые записывать. Так, конечно, наторгуешь. Но думаю - урок запомнила ... у неё перед тобой все поджилки дрожали.

А вы что же тут, просто прогуливаетесь с винтовками или по делу следуете? Может, ты матросскую народную милицию открыл, а я и не знаю? Я - Петро Мартынов, будем знакомы.

- Николай Маркин я ... да нет ... какая милиция ... запомнился мне ... тот случай ... порядка нет ... убить могут ... прямо на улицах ... из-за таких торговок ... вот я с братишками ... патрулировать решил ... маленько ... порядок нужем.

- Во-во! - вклинился молодой солдат, о котором, похоже, забыли, - Убивают людей. Я ж говорю, я в кусты по нужде - а там она.

Вспомнив, зачем они здесь, матросы развернулись снова к солдату.

- Ну веди ... в кусты ... показывай.

Алексей послушно повернулся, шагнул к кустам, раздвинул их, сделал несколько шагов и остановился у лежавшего на земле трупа женщины лет сорока с возмущённо открытым ртом. Женщине явно не нравилось быть трупом, и всё выражение её лица яростно протестовало.

Одета убитая была в простенький платок, телогрейку, домотканую юбку и стоптанные валенки. На левой груди виднелась большое кровавое пятно. Кровь была и на траве около трупа.

Маркин мрачно посмотрел на мёртвую, после чего перевёл взгляд на Кравцова.

- По нужде ... говоришь ... ты всегда по нужде ... с винтовкой ходишь?

Алексей торопливо кивнул.

- Ну да, всегда. В доме рядом держу, спать ложусь - у кровати ставлю, иду куда - на плечо вешаю. Больно много лихих людей развелось. А так мне спокойнее. Да хоть Филиппыча спросите, он подтвердит.

- Филиппыч ... кто это?

- Земляк это мой, курские мы, из села Соловьи. Филиппыч, значит, сторож здешний. Особнячок - титулярного советника господина Мезенского Аполлинария Кузьмича. Он ещё до революции отъехал куда-то, где нынче - неведомо.

А Филиппыч дом сторожит, как положено. А это, в кустах лежит - Лукерья. За прислугу у Аполлинария Кузьмича была. Ну там прибраться, обед сготовить, то да сё. Во-он в том домике проживала. А Филиппыч за дворника и за сторожа. Двор содержать, за порядком смотреть. Земляк мой. Ну, говорил уже. Как я в Питер в Волынский полк попал, так вскорости его сыскал и стал захаживать. Вот и вчера зашёл. Посидели, выпили, конечно, не без того. У него и заночевал. Вот там он живёт, в сторожке.

- Так ты убил-то?

У Алексея даже рот открылся от возмущения.

- Да не я это, что ты плетёшь?! Я ж говорю, вышел по нужде, зашёл в кусты, глянь - а она лежит.

Маркин мрачно взирал на Алексея.

- По нужде, говоришь ... ну-ка, дай сюда ... винтовку.

С этими словами матрос потянулся к винтовке, висящей на плече солдата. Тот вцепился в неё, не собираясь отдавать, но Маркин, не обращая внимания на его усилия, крепко взял ту за ствол, снял с плеча Кравцова и, поднеся к глазам, стал внимательно изучать. Сопротивления молодого солдата он при этом как бы и не заметил.

- Ну ничего себе! С виду матрос как матрос, а мускулы просто стальные, - присвистнул Петро.

Веснушчатый матросик, правильно поняв его присвист, повернул к Мартынову голову и шёпотом разъяснил:

- У Николая силища немеряная. Давеча идём, патрулируем, - он с наслаждением произнёс это учёное слово, - глядим - несколько парней девку у забора зажимают. Грубо так. А она визжит.

Ну, мы, конечно, к ним, мол, стоять, кто такие, отстаньте от девчонки. Тех-то хоть больше, чем нас было, да мы при винтовках и не лыком шиты. Только, вишь ты, их ещё больше оказалось ... из проулков повыходили. Я уж струхнул, признаться, а Николаю всё нипочём. Кто старший - спрашивает. Ну, самый здоровый из тех и подошёл. С ленцой так, с развальцем. А ты что за хрен с бугра - спрашивает - и руку Николаю к лицу тянет - вроде схватить хочет.

Ну, Николай Григорьич ему и врезал. Тот постоял как-то задумчиво, потом сразу соскучился и на землю отдыхать улёгся. Остальные тикать, мы за ними. Кого повязали, кого нет. В Петросовет сдали. Так после вернулись к тому задумчивому - а он уж и не дышит. С одного удара Николай из него жизнь вышиб.

- Переборщил ... малость ... не рассчитал, - отозвался Маркин, который, оказывается, всё прекрасно слышал, - ничего ... их так и так ... Петросовет к стенке прислонил ... не впервой ... шалили ... этот просто чуть раньше ... туда отправился.

Он уже выбрал на винтовке наиболее интересовавшее место и внимательно его разглядывал. Местом этим оказался штык.

- Значит, не убивал ... говоришь ... а кровь на штыке ... откуда?

Алексей уставился на штык - и глаза его выпучились. Остальные тоже перевели взгляды туда же. На штыке виднелась свежая кровь, даже не успевшая полностью свернуться.

- Ей-Богу, не знаю, - залепетал солдат, - вот тебе истинный крест. Чисто всё было, как спать ложился.

Он размашисто перекрестился. Но Маркина это не переубедило.

- Э, парень ... у тебя и на плече шинели кровь ... видать, всё-таки ты убил ... хватай его, братва.

Два матроса сноровисто схватили Алексея за руки. Тот не сопротивлялся, лишь побледнел, заморгал и часто-часто облизывал губы. Лицо скривилось - он готов был заплакать. Петру стало его жалко.

- Постой, Николай, не спеши. Дело серьёзное, дай-ка осмотреться. Вспомни того шапошника, что за малым без вины не кончили.

Маркин буркнул что-то неразборчивое, но не возразил.

Петро подошёл к трупу и наклонился над ним. Потрогал шею. Потом взялся за края одежды, порванной над раной и с силой рванул. Обнажилась левая грудь, на которой вокруг раны была видна давно запёкшаяся кровь. Мартынов выпрямился.

- Отпустите его, но уходить не позволяйте, - уверенно скомандовал он, - Может он и убийца, но кровь на штыке - не её. Посмотри, Николай. На ней вся кровь запеклась давно, даже под одеждой. Она уже почти холодная. Её больше двух часов назад убили ... может, и трёх. А на штыке кровь свежая, свернуться не успела. И рана у неё не от штыка. Ты мне поверь, я на войне штыковых ран-то насмотрелся.

Эта похожа на рану от кинжала. Я такие у австрияков видал после боя, когда они с нашими кавказцами в рукопашную резались. Только кинжалы обоюдоострые, а тут похоже на нож с заточкой с одной стороны. Кухонный.

Говоря, он шагал, огибая сторожку. Матросы следовали за ним, ведя с собой Алексея. Труп Лукерьи и даже кусты скрылись из виду, теперь стена сторожки их закрывала. Вдруг Петро остановился и начал внимательно вглядываться в землю. Трава здесь не росла, видно, давно вытоптали, и голая земля была покрыта каким-то мусором и слоем пыли. В пыли виднелось множество следов.

- Так, - снова заговорил Петро, - натоптали мы тут с вами, конечно, как стадо баранов. Но кое-что прочитать можно. Смотри, Николай, вот какой-то след, как будто тяжёлый мешок тащили. Ну-ка, глянем, где он начинается ... или кончается. Только давайте уже теперь на следы не наступать. Сбоку идти старайтесь.

Они направились вдоль следа волочения, аккуратно обходя отпечатки на пыльной земле. След вёл к домику, и по мере приближения всё громче стали слышны какие-то звуки. Звуки были Петру знакомы, но он всё никак не мог сообразить - что же это. Помог веснушчатый матросик.

- Ишь, раскудахтались, - уверенно заявил он, - Где-то то тут курятник поблизости.

Курятник они увидели, когда след заставил обогнуть домик. По небольшому огороженному пространству, квохча, ходили куры, суетливо склёвывая что-то с земли. Два петуха - один постарше, другой помоложе важно вышагивали, напоминая жандармов, следящих за порядком.

- Это титулярного советника, - пояснил Алексей, - Любил Аполлинарий Кузьмич жареную курочку. Кормить и поить - этим Лукерья занималась. Филиппыч рассказывал. Эх, что же с ними теперь станется?

- Разберёмся, - усмехнулся Петро, - Посмотрите лучше, здесь уже только два следа, оба какие-то закруглённые. А, вспомнил, это следы от валенок. Одни размером поменьше - лукерьины, наверное. А другие - побольше. Чьи бы это?

- Филиппыча, - уверенно заявил Кравцов, - Он тоже вечно в валенках ходит.

- Ага. Смотрите, оба следа ведут к курятнику, обратно нет ни одного. Ну-ка пошли, посмотрим, откуда они ведут, - Петро уже полностью взял нити расследования в свои руки, и Маркин добровольно самоустранился, видя, что розыск в надёжных руках.

У угла следы разделились. Маленький, оказывается, вёл от входной двери домика, побольше - от сторожки. Петро остановился. Остановились и остальные, выжидательно глядя на него.

- Мне всё ясно, - заявил Петро, - Смотрите. След волочения - он не от мешка. Это волочили труп Лукерьи. Поэтому мы и не видим её обратных следов. Из дома она вышла и пошла к курятнику. Тут её и убили - обратно уже не возвращалась.

Убил мужчина - следы большие, нога не женская - в валенках - следы закруглённые. Потом он, желая скрыть труп, поволок её в кусты за сторожкой. Его обратных следов не видно потому, что след волочения трупа их заровнял ... передвигался он спиной вперёд, волоча труп.

К кустам за сторожкой, где Алексей этот труп обнаружил, кроме следа волочения, ведут ещё много следов матросских ботинок, причём носок на них отпечатался сильнее пятки, что означает, что вы бежали.

- Так и было, - подтвердил веснушчатый матрос, - мы как крики услыхали, рванули как заяц от орла - как писал злодейски убитый царским режимом товарищ Лермонтов.

- Да погоди ты, - досадливо поморщился Маркин, - дай Петру закончить ... интересно же ... Петро ... ты Нат Пинкертон ... какой-то.

Петро покраснел. Похвала немногословного матроса была приятна.

- Есть ещё два следа солдатских сапог, - продолжил он, - большой след ... и очень большой. Я смотрел - когда мы шли от кустов. Оба вели к кустам. Очень большой след - мой, посмотрите на мои сапожищи - а просто большой - Алексея. Он не соврал, обратного следа нет. И вправду вышел с утра по нужде, пошёл в кусты, увидел труп и сразу закричал. Тут же прибежали вы, братва. Похоже, Филиппыч убил, больше некому.

- Погоди, - вдруг встрепенулся Маркин, - Лукерья же с Филиппычем ... тут живут ... ну, Лукерья жила ... понятно, в общем. ... Тут же вся земля ... должна быть их валенками ... истоптана ... Где?

- Я думал об этом, - терпеливо пояснил Петро, - Помнишь, вчера какой ветрище был? На пыли все следы и заровняло. А в ночь ветер улёгся. Все следы, что мы видели, были оставлены под утро или утром.

Так. Теперь пошли к сторожке. Хочу с Филиппычем поговорить. Только уговор - всем помалкивать и поддакивать. Говорить буду я один. Ты, Алексей, позовёшь его, как к сторожке подойдём. Нас-то он не знает.

Они подошли к сторожке.

- Филиппыч, - закричал Алексей, - ты что там, спишь? Выдь-ка на минутку, тут с тобой потолковать хотят.

- Не сплю я уже, не сплю, - раздался в ответ высокий тенорок, - Щас выйду. Отчего ж не потолковать?

В дверях появился невысокий мужичок, выглядевший как хрестоматийный портрет сторожа. На лице росла редкая бородёнка, одет он был в домотканые рубаху и портки, поверх рубахи по причине холодной апрельской погоды находилась овчиная безрукавка шерстью внутрь. На ногах, как и ожидалось, были старенькие валенки, а голову венчал косовато сидящий треух. Наиболее живописной деталью являлся окровавленый нож в правой руке. Петро с удивлением уставился на него.

- Слышь, Филиппыч, - поинтересовался он, - а ты всегда гостей с ножом встречаешь? Ты глянь, нож-то в крови весь.

- А гости, слышь, разные бывают, - задиристо ответил Филиппыч, но, видимо, уразумев, что находится в явном меньшинстве, продолжил уже более мирно, - да я, слышь, курочку разделывал, как Лёха меня покликал. Вот и вышел с ножом.

- И что, - не унимался Петро, - Аполлинарий Кузьмич своих курочек резать и жрать позволяет?

- А где он, этот Аполлинарий Кузьмич, - снова встопорщился тот, - умотал куда-то, а ты тут карауль, за порядком следи, а жрать - так ищи что хошь. Пущай сам Аполлинарий Кузьмич с меня и спрашивает.

- И что, Лукерья тебе курочек разрешает резать? Лёха вон сказал, что она за ними приглядывать приставлена.

- А что Лукерья? Нету ж её!

- Это как это нету? Уехала, что ль куда?

- Так мёртвая ж, - сорвался Филиппыч - и закрыл рот. Но было поздно. Все смотрели на него.

Без доброжелательности.

- И откуда же ты знаешь, - в голосе Петра слышалась насмешка, - что Лукерья мертва? Вроде из сторожки не выходил.

Филиппыч опустил голову, потом снова поднял и заговорил, глядя в пространство:

- Ну да, признаю. Мой грех. Мы, слышь ты, с Лёхой вчерась добре употребили. Просыпаюсь сегодня ни свет, ни заря - во рту как кошки нагадили, башка раскалывается, холодной водички хочется - прямо не могу. Ну, водички-то напился из ведра, хотел уже похмелиться, да подумал - надо с Лёхой вместе, а то не по-христиански как-то. А закуску мы всю вчера-то и уговорили, хлеба чуть тока осталось.

Ну я и подумал, Лукерья ещё спит, наверное - пойду, курочку украду, приготовлю. А там и Лёха проснётся - вот и похмелимся, и славно. Пошёл к курятнику, и нож прихватил. Живую-то курочку если нести, она кричать станет, крыльями хлопать, вырываться. Лукерью разбудит - к бабке не ходи. Ну, я прямо там одну словил, горло сразу перерезал, держу её в левой руке, а нож в правой.

Вышел, курятник закрыл, поворачиваюсь - а тут Лукерья из-за угла вылетает. И как набросилась! Крестит меня почём зря - и главное, слышь, всё норовит курочку выхватить. А у меня и так голова со вчерашнего чугунная. Я курочку-то в левой руке держу, а правой от неё отмахиваюсь.

Доотмахивался - аккурат ей в грудь ножом угодил. Да не жалко - вздорная бабёнка была, одно беспокойство. И курочки нам с Лёхой только на двоих еле хватит.

Вернулся в сторожку, и тут чё-та устал от всего энтого. Положил курицу в плошку пока, да и лёг досыпать.

Просыпаюсь - Лёхи в сторожке нету уже. Потом слышу - он с кем-то на улице болтает. Ну, думаю, пусть себе болтает, а я пока курочку разделаю. Кстати, вы, дорогие гости, рты на нашу курочку не разевайте. Ну всё, прощевайте, в дом не зову, извиняйте. Пошли, Лёха.

Выслушав эту тираду, слушатели потрясённо молчали.

- Филиппыч, - неуверенно начал Лёха, - ты ж человека из-за паршивой курицы порешил. Извини, но тебе сейчас с этими людьми надо в Петросовет. Там решат, что с тобой делать.

Филиппыч обернулся. На лице его было написано бешенство.

- Вот так ты с земляками!? - заверещал он, - Я-то к тебе со всей душой! Ночевать оставил, курочку с утра готовлю, не похмелялся сам - тебя ждал! Ну, сейчас ты у меня увидишь, что такое земляк!

И кинулся к Лёхе, будто собираясь прикончить и его.

У Маркина действия в этой ситуации оказались отработаны на уровне рефлексов. Левая рука Николая тут же блокировала правую руку Филиппыча с ножом, а кулак правой с хрустом врезался тому в подбородок. Филиппыч рухнул, по телу прошла судорога, и он замер.

Маркин наклонился и пощупал шею.

- Готов, - констатировал он без особого сожаления, - опять не рассчитал.

Остальные молчали, видимо, приходя в себя.

Маркин выпрямился.

- Так ... Митроха, Павел ... вы самые быстрые ... бегом в Петросовет ... нужна телега ... или что там ... трупы отвезти ... мы тут обождём.

Митроха с Павлом послушно сорвались с места и исчезли. Николай повернулся к Петру

- Ну ты голова ... как душегубство размотал ... а как Филиппыча ... разговорил ... он же не заметил ... как сам признался. ... Слушай ... давай ходить с нами ... ты ж сегодня Лёху спас ... если б не ты ... мы б его арестовали. ... Давай ... ты нам самый нужный человек.

Петро задумался.

- Придётся, видать, - ответил он, - Только у меня условие. Ты впредь рассчитывай, пожалуйста. А то у нас вместо арестованного пока труп получился. И как я понял, не впервой. Мы ж их арестовывать должны, а ты сразу казнишь.

Маркин отрицательно помотал головой.

- Не ... я их не казнил ... они погибли ... при сопротивлении ... при аресте ... Если б тот ... здоровый ... что к девке приставал ... давеча ... меня за лицо ... схватить не пытался ... жил бы ... . И Филиппыч ... он же с ножом кинулся ... вот и погиб. ... Пойми, Петро ... я вторую щёку ... не подставляю.

Николай помолчал.

- А ты ... не перестаю ... удивляться ... ничего не видел ... а за час убийство ... размотал. ... Ты где ... так насобачился ... следы читать ... это - от сапог ... это - от ботинок ... а это - от валенок. ... У меня аж ... челюсть отвисла ... Да, погоди ... а кровь-то ... у Алексея на штыке ... откуда?

- Ничего особенного, - рассеянно ответил Петро, - я на фронте с пластунами подружился. Они не мне чета - на твёрдой земле любые следы читают. А тут в пыли ... да и следы отчётливые.

А кровь ... прав ты всё-таки был, когда Филиппыча насмерть. Он-то всё кричал - мол, земляк, я к тебе со всей душой. А сам, гад, штык Алексея куриной кровью вымазал. Неоткуда больше свежей крови на штыке взяться. Хотел Алексея как душегуба подставить. Подлейший был человечишка.

Алексея, сидевшего рядом, передёрнуло.

Маркин только кивнул.

- То-то мне так врезать ... ему хотелось ... чувствовал подлую натуру ... я ведь нарочно ... со всей дури бил ... убить хотел ... убил.

Петро вдруг встрепенулся.

- Как за час размотал? Который вообще час уже? Чёрт, меня в казарме ждут, а я здесь. Что будет?

- Нормально будет. ... Мы с тобой пойдём ... Всё расскажем ... Серёга ... ты не такой быстрый ... но всё равно ... беги в казармы ... какие у тебя ... батальон и рота?

- Второй батальон, первая рота.

- Вот ... Павловский полк ... второй батальон ... первая рота ... скажешь ... Пётр Мартынов жив-здоров ... задерживается ... душегубство расследовал ... с представителями Петросовета ... должен поговорить ... давай, беги, Серёга.

Исчез и Серёга.

Раз ты согласен ... буду в Петросовете ... один чёрт просить ... тебя к себе.

Петро обречённо вздохнул и расслабился.


## Глава 3. Фиаско.


Пётр Мартынов грустно сидел во дворе у казармы и размышлял. Да, уже Пётр, а не Петро. Недавно веснушчатый матросик из команды Николая Маркина рассказал ему про героя революции Петра Петровича Шмидта.

Флотский офицер, дворянин, Шмидт пошёл против царского режима, поднял матросское восстание на крейсере 'Очаков', которое было подавлено. Злодейские царские сатрапы, конечно, Шмидта расстреляли, но память о герое сохранилась.

История эта произвела большое впечатление на солдата. Ты смотри - офицер, дворянин, а до того был за рядовых матросов, что не побоялся в открытую их на восстание взбунтовать.

Сам Петро по документам назывался, собственно, Пётр Петрович Мартынов. Имя он получил в честь отца. Такая уж традиция была в семье Мартыновых - называть первенца 'Пётр'. Правда, Петро был в семье третьим. Но первенец, окрещённый в полном соответствии с семейной традицией, скончался ещё ребёнком от дифтерита. Второй ребёнок, Павел, родился когда первенец был жив, поэтому Петром стал третий сын.

Кликать его по-малороссийски стали на хуторе - чтобы не путать с отцом. Дело в том, что уже к пятнадцати годам парень догнал того по росту, в плечах тоже раздался (уже вовсю помогал в кузнице) и выглядел настолько взрослым, что окликать его 'Петькой' людям казалось как-то неправильно. Ну а 'Петро' звучало достаточно солидно и спасало от путаницы - кого окликают, отца или сына. Да и звучало имя 'Петро' на юге России, где малороссийские словечки были вполне в ходу, весьма обыденно.

Но теперь он в Питере. Имя 'Пётр' здесь более привычно для слуха. Он и решил - всё, не существует больше Петро Мартынов. Есть Пётр. Пётр Петрович. Как геройский лейтенант Шмидт.

Ни сослуживцы, ни матросы с Николаем Маркиным во главе не возражали. Пётр - так Пётр. Им же легче произносить, привычнее.

Николай даже порадовался. Матросу не совсем нравилось прежнее имя. От него отдавало малороссийскими сёлами, вишнями, мазанками, смальцем, горилкой, дивчинами и прочей мещанской чепухой. Иное дело - 'Пётр'. Звучит коротко, чётко, по-военному.

А если 'Пётр Петрович' - так и вообще по-революционному. Маркин тоже знал про героического революционера Петра Петровича Шмидта. Даже испросил у Мартынова разрешения называть его по имени-отчеству. Хотя бы иногда. И называл, казалось, пробуя словосочетание на вкус и находя вкус достаточно большевистским.

Пётр был теперь прикомандирован к отряду Николая. Да-да, Маркин с матросами, сначала патрулировавшие по собственной инициативе, были теперь вполне официально оформлены как 'летучий матросский отряд при Петроградском Совете для охраны революционного порядка'. У Николая имелся красивый мандат с подписью и печатью Петросовета, где всем предписывалось оказывать матросам всяческое содействие.

Впрочем, похожий мандат был теперь и у Петра. С той разницей, что 'летучим матросским отрядом' он, разумеется, не являлся, а назывался 'дознаватель при Петроградском Совете'. Слова о том, что все должны ему оказывать содействие, в мандате также наличествовали.

В тот день, когда Пётр оперативно раскрыл убийство Лукерьи, прибывшую за трупами телегу сопровождал представитель Совета - такой же солдат-большевик, как и Мартынов. Узнав о произошедшем, он, конечно, поразился подлости и беспринципности Филиппыча, но одновременно был восхищён аналитическими талантами Петра, которые, видно, в превосходной степени матросы Митроха с Павлом расхвалили ему ещё по дороге.

Ну а узнав о том, что Маркин с матросами уже давно патрулируют улицы для поддержания порядка, он вообще пришёл в восторг. Назвал это 'инициативой революционных масс, которую необходимо поддержать' и в тот же день выправил мандаты Петроградского Совета Николаю и Петру. Тем более, что отряд Николая уже был в Совете известен.

Оказывается, хулиганов, пристававших к девушке и задержанных матросами Маркина в Совете опознали несколько других девушек. И парней, бывших с ними. В доставленном верзиле, убитом железным кулаком Маркина, узнали главаря.

Хулиганы любили поглумиться над девчонками. Парням этих девчонок незатейливо били морду - численное превосходство нападвших и физические стати их главаря делали это несложным, а самих девушек банально весьма грубо насиловали.

Строптивых покалывали ножами и прижигали папиросками для приведения к покорности. Судя по всему, находились девушки, которых такие методы убеждения покорными не сделали. Этих примитивно избивали, предварительно зачастую всё равно изнасиловав. Несколько девушек были вообще найдены мёртвыми с явными следами побоев, насилия и ожогов на теле в районе, где действовала шайка.

После того, как несколько лавочников и приказчиков тоже опознали задержанных, участь тех была предрешена. Оказывается, кроме такого своеобразного ухаживания за девушками, члены шайки имели обыкновение вламываться в лавки, где затаривались выпивкой и закуской, а заодно избивали хозяина и приказчика - мол неча тута, таперича всё опчее, не царский режим.

Время было суровое, обнаглевших насильников без затей поставили к стенке, зачитали краткий приговор и расстреляли. Обычное дело - отряды народной милиции, созданные Временным Правительством сразу после его провозглашения, не могли навести порядок в городе ввиду своей малочисленности и слабосильности, поэтому Совету приходилось предпринимать собственные действия по охране правопорядка.

Так Пётр Мартынов вступил на стезю революционной законности. Впрочем, узнав о том, что у него есть опыт выступлений на митингах, представитель Петросовета попросил его в это сложное время, когда идёт борьба за умы с оппортунистическими партиями меньшевиков и эсеров, выступления по возможности продолжать. Он послушался и выступил сегодня на митинге в Волынском полку. И сел в лужу.

Сначала всё шло прекрасно. Несмотря на то, что среди солдат полка было очень сильно влияние эсеров, его слушали внимательно и сочувственно. Изучивший последние ленинские работы, а также резолюцию Петроградского Общегородского Совещания большевиков 14 апреля, выдержанную в духе тех же ленинских лозунгов (ничего удивительного, говорят, сам Ленин эту резолюцию и сочинял), он свободно сыпал словами, упиваясь благожелательным вниманием слушателей.

Закончив пламенными призывами свергнуть империалистическое Временное Правительство и повернуть штыки на фронте внутрь страны, он совсем было уже собрался слезть с деревянного язщика, выполнявшего роль импровизированной трибуны, как снизу, из ближайших рядов, прозвучало:

- Простите, можно вопрос?

Ему прямо в глаза нахально уставился длинноволосый молодой человек в студенческой тужурке. На носу находились учёного вида очки.

Увидев, что замечен, молодой челвек удовлетворённо кивнул, поискал вокруг глазами и, обнаружив рядом такой же деревянный ящик, как и служивший Петру временной трибуной, немедленно на него взобрался.

- Так нам будет удобнее дискуссировать, - пояснил он, пригладил волосы, повернулся к слушателям и начал:

- Сразу откроем карты. Я имею честь являться членом партии социалистов-революционеров, сиречь эсеров, которых так не любит вожак партии моего оппонента Владимир Ленин. Ведь вы большевик, любезнейший, не так ли? Я без труда распознал в ваших речах лозунги из статей Ленина, а также мысли из его резолюции недавно закончившейся городской большевистской конференции.

Пётр растерянно кивнул. К чему скрывать? Да, он большевик. Тем более, что молодой человек тоже только что абсолютно честно обозначил свою партийную принадлежность.

- Прекрасно, - продолжал тот, - Итак, предположим, произошло чудо, Временное Правительство испарилось, и во главе страны встали большевики, во главе с Лениным. С чего же они, по-вашему, начнут? Критиковать легко, а вот что они сами станут делать, став правительством?

- Ну, ясное дело, - встрепенулся Пётр, - Заключат мир с немцем, распустят войска, солдаты поедут домой к семьям. Уже апрель, пахать-сеять пора, самое время.

- Превосходно ... но не совсем ясно, - прозвучало с соседнего ящика, - А как именно они умудрятся взять - и сразу заключить мир? Или вы думаете, что Германия не выдвинет никаких условий? Ну, скажем, отдать ей всю Малороссию, балтийские порты, да ещё и контрибуцию стребует неподъёмную? Что тогда?

- Товарищ Ленин предусмотрел и это, - торжественно ответил Мартынов, - тогда солдаты на фронте должны развернуть штыки внутрь страны.

- Вот как? Против кого же это? Мы же с вами только что посадили во власть Ленина и большевиков. Впрочем, оставим это пока. Итак, солдаты, направив штыки внутрь страны, фронт, ясное дело, бросили. Но там же остались немецкие войска! Мир не заключён, так что они с полным правом двинутся вперёд, захватывая губернию за губернией. Вы этого хотите? - молодой человек даже удивлённо выпучил глаза для убедительности

- Как только российские солдаты покинут фронт, немецкие поймут, что им надо сделать то же самое и повернут в свою очередь штыки внутрь Германии против немецких помещиков и капиталистов, - ответил неуверенно Пётр, уже чувствуя, что звучат его слова неправдоподобно. Оппонент не замедлил этим воспользоваться.

- Да бросьте, - легкомысленно махнул он рукой, - сейчас, значит, немецкие солдаты воюют, а как фронт обнажится - двинут домой? С чего бы это? Кроме прочего, не забывайте о знаменитой немецкой дисциплине. Скомандуют генералы - распрекрасно ваши германские солдатики пойдут Малороссию оккупировать. В Германии сейчас с продуктами скверно, почти голод, а в малороссийских губерниях хватает и зерна, и скота, и птицы - да много чего. Вот это всё и поедет по железной дороге в Германию. А голод быстренько начнётся уже в Малороссии. Да и сеять будет нечего - семенное-то зерно немцы вывезут.

- Не вывезут, - по-прежнему неуверенно возражал Пётр, - кто ж им даст? Солдаты с фронта не с пустыми руками пойдут. Оружие с собой прихватят.

- Ага, значит 'внутрь страны' означает 'в свои деревни'. Как вы изволили выразиться - 'пахать-сеять'. Резонно, что в посевную делать в столице вчерашним крестьянам? Не откажите пояснить - а какое они оружие с фронта в деревню прихватят? Ну, винтовки там, штыки, ножи армейские, пару гранат, понятное дело - и всё? Пушки, пулемёты - с этим как?

- Ну, пушки - вряд ли, - начиная чувствовать себя дураком, ответил Пётр, - как их тащить по нашим дорогам? А пулемёты - может быть. А так да - винтовки, гранаты, ножи - их унести легче. Ну там шашки, револьверы - у кого имеются

- Ну так сильно же им поможет это оружие с фронта! Представьте себе, вернулась в деревню пара десятков солдат, сложили винтовки с гранатами ... ну, хорошо, кто-то и пулемёт дотащил - к себе в чуланы - и на поля. Времени нет, посевная идёт. А через несколько дней подходит к деревне, скажем, рота германцев с парочкой пушек. Что ваши мужики делать станут? Сами ж понимаете, сдадутся сразу.

Ну, а дальше как я сказал. Поехали зерно, скотина да птица в Германию. А винтовочки с пулемётами немцы, конечно, сразу конфискуют ... и хорошо, если тех, у кого нашли, не расстреляют.

Так что легко, конечно, со стороны правительство критиковать, а как самим - так и не знают твои большевики, как за дело взяться. Ладно, спасибо за приятную беседу, мне пора на другой митинг. Ауфвидерзейн, товарищи.

Он спрыгнул с ящика, и, легко пробираясь в толпе, быстро скрылся. Пётр удручённо слез с ящика и поплёлся к выходу со двора. Солдаты смотрели на него кто-то сочувственно, а кто-то - злорадно.


## Глава 4. Убийство лавочника.


28 мая 1917 года.

Пётр Мартынов шёл по улице. Вместе с Николаем Маркиным и его матросами сегодня они проводили очередное патрулирование на улицах Питера.

В последнее время Пётр ходил с матросским патрулём практически регулярно, почти перестав выступать на митингах. Выступать не хотелось совершенно.

Возможно, причиной было глубочайшее разочарование, постигшее его после спонтанной дискуссии на митинге с длинноволосым студентиком-эсером, когда юный оппонент разбил большевика-солдата в пух и прах. Конечно, после разговора с дядькой Арсением Пётр умом понимал, что ничего страшного не случилось и, столкнись он с этим парнем ещё раз, уже знал бы, что возразить.

Но запомнившееся с той встречи ощущение беспомощности на глазах у десятков слушателей переживать заново очень не хотелось.

А может быть, причиной было то, что за это время Петру довелось услышать на митингах и в Петроградском Совете речи Ленина, Троцкого, Зиновьева и других ведущих ораторов. Свои выступления после этого казались ему какими-то детскими, корявыми, косноязычными и откровенно беспомощными. Уж эти-то перед студентом-эсером бы не спасовали!

Николаю тоже довелось послушать признанных ораторов. Тут-то и выяснилось, что вкусы у них с Петром расходятся. Если Мартынов был больше всего впечатлён неумолимой логикой, которой были пронизаны выступления Ленина, и считал, что никто не умеет так ясно разъяснить - куда нужно двигаться дальше и какие действия для этого предпринять, то Маркин, послушав буквально пару выступлений Троцкого, стал одним из самых горячих его поклонников.

Мартынов и до этого неоднократно слышал, что речи Троцкого буквально гипнотизируют слушателей. Сам он, несколько раз послушав его выступления, не ощутил никакого гипнотического давления (хотя речи были очень хороши, на взгляд Петра лишь немногим уступая ленинским - у Льва Давидовича было больше эмоций в ущерб логике).

Но, похоже, на Маркина слова Троцкого с трибуны подействовали именно гипнотически. Матрос стал даже выискивать все статьи своего кумира в революционных изданиях и восторгаться ими по прочтении.

Впрочем, Пётр против этого ничего не имел. Вкусы у всех разные, а Троцкий - тоже пламенный революционер, почти большевик и Ленину уступает совсем немного. Так что в предпочтениях Николая ничего страшного не видится.

Им обоим даже довелось вживую пообщаться со своими кумирами. Как-то раз Пётр набрался смелости, сам подошёл к Владимиру Ильичу после выступления и, представившись, сказал, что он - большевик, рядовой Павловского полка, где большинство - сторонники ленинской линии.

Ленин поблагодарил, с чувством пожал верзиле-солдату руку, глядя на того снизу вверх, после чего засыпал вопросами - каковы вообще настроения в Петроградском гарнизоне, о чём говорят на улицах, что думают в Павловском полку об эсеровско-меньшевистском Петросовете. Узнав, что Пётр и сам выступал на митингах, тут же заинтересовался - как Петра принимали, возражали ли, если да - то в чём, и какие именно приводили доводы против.

После упоминания о дискуссии со студентом-эсером вознамерился выслушать полное её изложение, но в конце концов был уведён другими большевиками, давно уже напоминавшими вождю, что времени мало и нужно ехать на какое-то заседание.

Но напоследок пожал Петру руку и, искренне поблагодарив за интереснейшую беседу, выразил надежду, что им доведётся ещё побеседовать - и не раз. Пётр ушёл тогда очарованным дружелюбием, доброй весёлостью и какой-то человечной простотой Ленина. Впрочем, вождь большевиков никогда не жалел усилий, чтобы делать своими сторонниками новых и новых людей.

Разговор Николая Маркина с Троцким был значительно короче. Его после выступления кумира буквально подтащили к тому и представили. Троцкий улыбнулся, сказал, что рад знакомству с представителем героических революционных матросов и даже попытался затеять беседу о настроениях в матросской среде.

Но как мы помним, собеседником Николай был не лучшим и, увидев, с каким усилием тот выдавливает из себя слова, честно и трудолюбиво пытаясь ответить на вопросы, Лев Давидович сослался на недостаток времени, пригласил матроса ходить на его выступления, пожал с улыбкой на прощание руку - и умчался по своим революционным делам.

Несмотря на краткость беседы, Николай после личной встречи стал Троцкого просто боготворить, всё время вспоминая, как тот жал ему руку и приглашал бывать на выступлениях.

Так что главные кумиры у Петра и Николая теперь были разные. Как бы то ни было, на их дружбу эти мелкие расхождения во вкусах не повлияли, и сейчас они дружно оглядывали на ходу улицу, выискивая - не буянит ли кто, нет ли опасности беспорядка.

В последнее время у них вошло в привычку перед началом патрулирования прикалывать к одежде красные банты, что должно было демонстрировать - они не какие-то праздношатающиеся, а революционный патруль.

На улице было спокойно, хотя прохожих хватало. В основном люди шагали сосредоточенно, видимо, торопясь куда-то по своим делам. Вот только шагах в пятидесяти впереди группа молодых парней и девчонок явно фабричного вида никуда не спешила, весело переговариваясь и наслаждаясь солнечным днём. Похоже, они собирались что-то отпраздновать, поскольку в руках несли какие-то бутылки и закуску - колбасу, хлеб, а самый высокий парень с кудрявым чубом, лихо выбивавшимся из-под кепки, с усилием тащил полкруга сыра.

- Матросики! Солдатики! Братцы, помогите! Смертоубийство! - из арки дома, мимо которого проходили патрулирующие, вдруг вывинтился какой-то приличного вида человек и со всех ног кинулся к ним. Матросы и Пётр остановились.

Человек был не стар и не молод, наружности самой незапоминающейся, хотя, похоже, обращал внимание на таковую. Нафиксатуаренные усики были аккуратно подкручены вверх, набриолиненные волосы гладко причёсаны. Одет незнакомец был в белую рубашку, расстёгнутую сверху, жилетку и брюки, являвшиеся частью одного ансамбля - костюм-тройка, хотя пиджак отсутствовал. На ногах красовались остроносые начищенные до блеска модные штиблеты.

Впрочем, причёсанные волосы уже успели подрастрепаться. Кроме того, они были мокры, а по лицу стекали струйки пота. Вспотел человек и ниже, о чём свидетельствовало влажное пятно на рубашке, видимое из-под верхнего края жилетки.

- Вон они, вон, - захлёбывался человек, указывая на упомянутую чуть выше группу молодых людей фабричного вида, - Задержите их! Они - душегубцы! Моего хозяина ... Дементий Фёдорыча только что ... до смерти ... .

Николай уже безо всякой доброжелательности посмотрел вслед молодёжи. Видимо, ему сразу вспомнилась банда насильников примерно такого же возраста, главаря которой он давеча уложил наповал молодецким ударом.

- Братва ... догоните ... приведите сюда, - приказ не оставлял сомнений, - Только ... не бить ... просто приведите, - Николай повернулся к Петру и, как бы извиняясь, пояснил, - мы ж ... не знаем ещё ... в чём дело.

Матросы с криками 'Стоять!' устремились к группе, на ходу снимая винтовки с плеч. Те, впрочем, никуда бежать не собирались. Группа остановилась, обернулась к подбегавшим матросам и уставилась на них с любопытством.

- Что стряслось-то? - спросил тот самый высокий парень с сыром в руках, - Это ваше, что ли? - он показал глазами на бутылки и продукты.

- Вам вернуться надо. Туда, - пояснил веснушчатый матросик, для убедительности показывая стволом винтовки - куда именно парням с девчатами надлежит вернуться.

Звали матросика Тимоша, и был он в бригаде Николая всеобщим любимцем - за весёлую открытость, приветливость и какую-то излучаемую всем его веснушчатым естеством солнечность.

Однако сейчас Тимоша был весьма серьёзен и даже производил грозное впечатление.

Пожав плечами, компания послушно направилсь туда, где Пётр с Николаем продолжали беседу с человеком в жилетке и штиблетах.

- Так. Давай по порядку. Ты кто такой? Кого убили? Где это произошло? - Пётр сразу решил выяснить ситуацию.

- Прохор я. Отца Фомой звали. Приказчик в лавке. Убили хозяина - Дементия Фёдорыча. Вот здесь, - человек указал на дверь в доме около витрины, которая и в самом деле весьма напоминала витрину лавки.

- Здесь? Ну, пошли, - Пётр двинулся к двери. Николай последовал за ним.

- Погодите! Я сейчас! - Прохор шустро метнулся в арку, из которой давеча выскочил и скрылся из виду.

Маркин пожал плечами и попытался открыть дверь.

- Заперто ... на засов, похоже ... ломать, что ли? - он вопросительно взглянул на Мартынова. Тот в нерешительности полез почесать в затылке, как вдруг что-то громыхнуло, и дверь отворилась.

За ней обнаружился Прохор.

- Покорнейше прощеньица просим. Забыл засовчик отодвинуть. Милости прошу, братцы, сейчас всё сами увидите, - он точно работал приказчиком судя по манере разговаривать.

Пётр с Николаем последовали приглашению и вошли. И впрямь лавка. Сыры колбасы, окорока, хлеб, выпивка. Стандартный набор. Правда, в общем интерьере диссонансом смотрелся нож, лежавший на прилавке и покрытый чем-то тёмно-красным ... не кровью ли? Вроде не лавка мясника.

Послышался шум, и ввалились задержанные, сопровождаемые матросами. Ребята недоумённо переговаривались, с интересом оглядывая лавку.

- Пускай пока ... в углу постоят, - распорядился Николай, указав рукой на угол, находящийся дальше от прилавка, - Надо, чтобы ... следы не затоптали, - Маркин извлёк уроки из расследования убийства Филиппычем Лукерьи, проведённого давеча Петром. Хотя на гладком чисто вымытом полу лавки никаких следов не наблюдалось.

- Где ... мёртвое тело? ... за прилавком? - показал Николай теперь на тёмно-красный нож и, не дожидаясь ответа, прошёл за прилавок. Посмотрел на что-то, лежащее там на полу и потому не видное остальным, повернулся к Петру, удовлетворённо кивнул и сразу исчез из виду, видимо, присев на корточки.

Мартынов прошёл вслед за матросом и увидел того сидящим над телом пожилого человека в рубашке и жилетке, лежащим на спине в луже крови. Жилет и рубашка были тоже в крови и пробиты чем-то во множестве мест.

Маркин как раз касался шеи человека, пытаясь, видимо, нащупать пульс. Поняв безуспешность попытки, он отнял руку и принялся расстёгивать верхние пуговицы жилета, а затем рубашки. Увидев что-то интересное на трупе, расстегнул все пуговицы полностью, отогнул края рубашки, обнажив живот и грудь мертвеца - и торжествующе оглянувшись на Петра, произнёс:

- Пётр Петрович ... ты глянь-ка, - после чего выпрямился и шагнул в сторону, освобождая Мартынову доступ к мёртвому телу.

Пётр приглашение принял, присел в свою очередь над телом, потрогал шею, внимательно осмотрел живот и грудь, мысленно поаплодировал Маркину - быстро учится, молодец - и, встав, обратился к тому:

- Думаю, вы правы, Николай Григорьевич.

Вышел из-за прилавка, подошёл к Прохору и уставился тому в глаза. Приказчик преданно взирал в ответ. Мартынов краем глаза заметил вставшего рядом Николая, вздохнул и заговорил:

- Так. Понятно. Мёртвое тело в наличии. Так что произошло, Прохор Фомич?

Тот набрал полную грудь воздуха и затараторил:

- Там, значит, Дементий Федорыч лежит убитый. Хозяин лавки, я у него приказчиком. Дементий Фёдорычу невозможно всё время в лавке быть, вот меня и нанял. Когда я, значит, за прилавком, когда хозяин, а когда и супружница его была.

- Стоп, - перебил Пётр, - Так он женат? И где ж он с супругой проживал?

- Да тут, рядышком, - заторопился Прохор, - вот как из лавки выйти, так налево сразу, и по той же стороне третий дом будет. Кирпичный. Второй этаж, квартирка ихняя справа сразу.

- Ясно ... Митроха, сгоняй ... коли супруга дома ... покличь ... да поделикатней ... смотри ... у неё мужа убили. ... Как супружницу-то ... по имени? - Николай порядок помнил.

- Мелания Сидоровна. Такая, ну, как барыня, в общем.

- Давай ... Митроха ... дуй.

Митроха без лишних слов исчез. Пётр поощрил приказчика:

- Ну а ты пока, Прохор Фомич, продолжай, рассказывай.

- Так значит сегодня я лавку открывал. Ну, открыл. Торговлишка ни шатко, ни валко шла. Денежек-то у людишек маловато стало. Где-то с час тому хозяин зашёл. Ну, поглядеть, проверить, то да сё. Поглядел, уже уходить собрался. А мне как на грех в нужник занадобилось. Я так-то как приспичит, двери на засов запираю, а тут Дементий Фёдорыч и говорит - дуй, мол, Прохор, я пока за прилавком постою. Чтобы, значит, торговлю не прерывать.

Лучше бы я потерпел, да после того, как хозяин ушёл бы, на засов закрыл, как обычно! Жив бы Дементий Фёдорыч остался! - трагически возопил приказчик, но, как бы устыдившись своего эмоционального порыва, продолжил.

- Так значит, выхожу из нужника - и вдруг шум какой-то слышу нехороший. Гвалт, ругань, то да сё. У нас дверь в нужник-то вон в том коридорчике, изволите видеть. Ну, я осторожненько так выглянул, вижу - тот, чубатый, - он показал на парня с сыром в руках, - стоит за прилавком уже, держит хозяина за горло и бьёт ножом. Раз за разом. Тот хрипит, глаза выкатились, потом на пол сполз. А душегубец-то из-за прилавка вышел, скомандовал своим - они тоже в лавке были - мол, хватайте кому что понравится - и уходим. Ну, похватали и через дверь-то и ушли. Меня не заметили, слава богу, а то бы и мне лежать рядом с хозяином.

Это что же на белом свете деется?! За кусок колбасы и пару бутылок казёнки христианскую душу лютой смерти предали!, - в голосе Прохора слышались слёзы.

- Да что ты врёшь, приказчичья твоя душонка! - не выдержал чубатый парень. Он явно устал держать на весу полкруга сыра, но, вынужденный стоять в углу, не знал, куда его девать, и это, видимо, раздражало ещё больше, - Мы ни в какую лавку и не заходили! Воскресенье нынче - вот и гуляли с девчатами. Эх, испортили нам воскресенье.

Впрочем, на лицах ребят с девчатами уже читались не только сожаление и досада из-за испорченного отдыха, но и встревоженность. Они начали понимать, что в историю попали неприятную.

- Тише, пожалуйста, - тон Петра был твёрд, но злобы в нём не ощущалось, - Дайте Прохору Фомичу договорить. Вам потом тоже дадим высказаться. Нам же разобраться надо, - уже мягче добавил солдат.

А ты, - он указал на чубатого, - сыр-то положи ... ну, хоть на прилавок. А то держишь, маешься. Я же вижу.

Чубатый немедленно выполнил распоряжение, вернулся обратно, с наслаждением выпрямил спину и потянулся всем телом.

Тем временем Прохор благодарно кивнул, как бы говоря 'спасибо' за предоставленную возможность продолжить и снова заговорил:

- Ну я, значит, к хозяину сразу. Глянь - а он и не дышит уже. Весь в крови лежит ... загубленный безвинно. Хотел я на улицу через дверь выскочить - на помощь звать, да испугался. Вдруг душегубцы не ушли далеко ещё. Увидят, уразумеют, что я в лавке тоже был, вернутся - и меня кончат как Дементий Фёдорыча. Чтобы, значит, никто уже на них показать не мог.

- Да что ж ты, холуйская морда, на честных людей наговариваешь?! - чубатый снова не смог сдержаться, - Я тебе сейчас покажу, как напраслину возводить.

Он кинулся к приказчику так стремительно, что Тимоша не успел среагировать.

Впрочем, Маркин даже не встревожился. Он лишь обернулся и взглянул на парня. Тот, натолкнувшись на этот угрюмый взгляд, как-то сразу стушевался и шагнул назад, в угол, к своим.

- Вот и правильно, молодец, - нравоучительно произнёс Тимоша, поняв чубатого, - Николай Григорьич безобразий не любит. Давеча одного такого ... повыше тебя, да в плечах раза в два пошире, одним ударом уложил. Наповал. За такое же.

Тимоша несколько утрировал давешний случай, но впечатление от его слов парней утихомирило. Только лица стали мрачнее и задумчивее. Пётр посмотрел на задержанных, повернулся обратно к приказчику и сделал знак продолжать.

- Ну я, значит, обратно в коридорчик. Он у нас во двор выходит. А оттуда в арку на улицу - ну, вас увидал и подбежал сразу.

- Что ж это деется! - продолжил свои причитания Прохор. - Этим фабричным человека жизни лишить - что муху прихлопнуть! Захотели водки-закуски - шасть в лавку и ну хватать что пожелается. А хозяин вмешался - так он же для них лавочник. Зарезать - и вся недолга. А то, что душа христианская - им наплевать!

На вас только, братцы, уповаю! Верю, не дадите душегубцам уйти безнаказанными! - разливался соловьём Прохор, упиваясь своим красноречием и собою любуясь. Прерван был он, впрочем, весьма непочтительно.

- Не дадим ... не бойся ... А ведь врёшь ты ... Прохор Фомич, - слова Николая прозвучали весьма отчётливо и произвели впечатление разорвавшейся бомбы.

Приказчик поперхнулся на середине фразы и непонимающе уставился на Маркина. Присутствующие тоже смотрели на него же. На лицах задержанных появилось недоумение, смешанное с надеждой.

Вдруг Пётр уловил краем глаза взгляд, устремлённый не на Николая, а на него, Петра Мартынова. Он перевёл глаза - и столкнулся взглядом с молоденькой девчонкой из фабричных. Та смотрела на Петра с какой-то радостной надеждой. Видимо, на то, что этот громадный спокойный солдат во всём разберётся и вытащит их из неожиданно свалившихся неприятностей.

Красавицей девчоночку назвать было нельзя, но выглядела она со своими рыженькими косичками и усыпанным веснушками лицом удивительно милой. При встрече глазами с Петром девушка вдруг по-доброму улыбнулась. А взгляд отвести и не подумала. Улыбка, оказывается, красила её ещё больше.

Пётр внутренне смутился и отвёл глаза. Тут убийство, дело серьёзное, а он в гляделки играет.

- Значит так, Прохор Фомич, - начал солдат даже как-то ласково - но ласковость эта уже не успокаивала, а наоборот вгоняла в дрожь, - Николай Григорьевич на службе не первый день и сразу заметил, что убит твой хозяин не только что, а самое меньшее час назад. Кровь на теле и на ноже запеклась, само тело успело остыть. Так что прав Николай Григорьевич. Врёшь ты.

Но приказчика было не так-то легко поймать. Он подумал, шмыгнул зачем-то носом и ответил:

- Да я не сказал вам сразу. Стыдно было. Понять должны. Вы, Николай Григорьич и Пётр Петрович, сами видели - как хозяина зверски изрезали. Я подошёл посмотреть - жив ли ещё - и увидал весь этот ужас. Ну, а душевное строение у меня до невозможности деликатное. В общем, сомлел. А вам не стал сказывать - стыдновато было. Ну вот, очухался потом, гляжу - на полу валяюсь. Не знал, что уже час минул. Тут же всё припомнил - и побежал на улицу за помошью. А дале - всё как я вам уже сказывал. Не сомневайтесь.

Маркин призадумался. На лицах матросов тоже появилось сомнение. А вот на лицах задержанных уже читался неподдельный интерес. Особенно на лице рыженькой девчонки. На её глазах разворачивалась настоящая детективная история. И сыщиком был приглянувшийся ей здоровенный солдат. У которого, оказывается, ещё и в голове имелись весьма неплохие мозги.

Что Пётр тут же не замедлил подтвердить.

- Сомлел, говоришь? Час пролежал, значит? А ребята, стало быть, весь этот час возле лавки дожидались как ты очухаешься? Или, может, нас поджидали ... угостить хотели? Они что, по-твоему, совсем без головы?

Но Прохор уже пришёл в себя.

- А я почём знаю? Может, спорили - куда пойти, да где награбленное спрятать. Что отвечать, коли кто спросит - откуда такое великолепие - водка, сыр, колбаса. Им-то что было беспокоиться? Тело хозяина за прилавком лежит. Кто войдёт - не заметит. Честный человек поймёт, что в лавке нет никого - да и пойдёт себе. А нечистый на руку сопрёт чего - и дёру - пока не поймали. Так что, видать, стояли спорили. Кто их поймёт, фабричных, - приказчик картинно развёл руками.

Пётр думал, что чубатый начнёт опять возмущаться, но тот и не подумал вмешиваться. Похоже, что задержанные забыли, что всё ещё под подозрением и, затаив дыхание, наблюдали за развитием событий. Когда ещё такое увидишь? Интереснее, чем в синематографе, ей-богу.

- Ладно. - тон Петра был серьёзен, - может, и так. А как вышло, что ты не запачкался? Ведь у мёртвого тела хозяина сомлел, там кровищи-то на полу - ужас! А у тебя ни на жилетке, ни на брюках - ни пятнышка. Ты что же, отошёл заблаговременно, а потом уж сомлел и улёгся?

- Вестимо, - приказчик не сдавался, - сейчас только вспомнил. Я ж как изрезанного хозяина увидал, сразу отшатнулся. От ужасности. Ну и сомлел. Но когда отшатнулся, в коридорчике оказался. А туда кровь-то не достала. Я ещё сейчас вспоминаю - очнулся-то я в коридорчике. Всё думал - и как меня туда занесло. А вот теперь припомнил.

- Ну опять же ладно, - Пётр не спеша долбил Прохора логическими нестыковками, которые шаг за шагом находил в изложенной тем версии событий, - А не подскажешь, как так вышло, что дверь в лавку была на засов закрыта, как мы пришли? Мы ткнулись - засов. Уже после ты открыл. А говорил же, что прямо как очухался, из коридорчика рванул через двор на улицу на помощь звать. Ребята, если через дверь уходили, тоже закрыть не могли - засов-то изнутри запирается. Как же так?

- Да это я забыл сказать. Я ж завсегда засов запираю, как из лавки выхожу. В привычку вошло. Вот и теперь перед тем, как бежать на помощь звать, и закрыл. Машинально. А что машинально делаешь - и не вспомнишь потом частенько. Вот я и не вспомнил.

- Ладно. Первичный допрос первого свидетеля пока заканчиваю, - Пётр понял, что приказчика так просто не взять, и расследование придётся вести по полной. - Приступим к допросу других свидетелей. Ребята, а действительно, как у вас водка, сыр да колбаса оказались?

Глаза ребят скрестились на чубатом. Тот, похоже, был в этой компании наиболее авторитетным. Парень солидно откашлялся и начал:

- Ну так день нынче воскресный, собрались погулять. Мы все с одной фабрики - тут рядом. Вот и разом завсегда. Ну, гуляем по улице, воздухом свободным дышим. Солнышко светит, теплынь. Настроение отличное ... революционное.

А тут ещё глядим - у стены лавки этой прямо на улице водка стоит и закуска в ящике. Ну, мы и подумали, что какой-нибудь добрый человек ... может, и лавочник, угощение дармовое на улицу выставил. Мол, бери, народ, кто хошь, празднуй, да меня добрым словом поминай. Ну мы добрым словом-то помянули, богатство это забрали - и дальше пошли. А тут уже ваши матросы догоняют. Вот и всё ... и рассказывать-то особо нечего, - разочарованно закончил он.

- Ну тут ты приврал, пожалуй, - улыбнулся Пётр, - так я и поверил, чтобы нынче в Питере дармовая водка с закуской нa улице вас дожидались. Ну ладно, где взяли - разберёмся ещё.

- Так Пётр Петрович, - вклинился Тимоша, - этот чубатый-то сразу, как мы их догнали да остановили, и вправду спросил - мол, это ваше, что ли. Да и ящик у стены у входа стоял возле лавки, как мы их сюда вели. Пустой уже, конечно. Так что, может, не врут они.

- Да? Ну, ладно. Продолжим, - Пётр обернулся опять к Прохору. Ты говорил, что из коридорчика во двор выскочил. Ну, как засов закрыл. Показывай.

- Сию минуту-с, Пётр Петрович, - засуетился тот, - За мной пожалуйте.

Коридорчик действительно заканчивался дверью, которая выводила в старый питерский дворик. Слева Пётр сразу увидел арку, через которую, видимо, приказчик и попал на улицу. Не соврал.

Позади послышалось сопение. Пётр оглянулся. Задержанные дружно следовали за ним. Матросы и не подумали их останавливать, напротив, тоже последовав за солдатом. Никто не желал пропустить ни единой детали зрелища.

Пётр вздохнул и не стал препятствовать. Пусть смотрят. В виновность фабричных он уже не верил, а Прохор от матросов не сбежит. Он оглядел дворик.

Прямо напротив двери из коридора находился какой-то заброшенный сарайчик весьма непрезентабельного вида. Выглядел он чрезвычайно ветхим, потрескавшаяся дверь даже не была заперта на замок, а просто подпёрта каким-то колом. Мартынов ни за что не обратил бы на него внимания, если бы на потрескавшейся потемневшей двери рядом с тем местом, где в неё упирался кол, не виднелось свежей, явно сегодняшней царапины.

- Слышь, Прохор, - спросил он, - а это чей сарайчик, не знаешь?

- Понятия не имею, - презрительно отозвался тот, - кому такая развалюха нужна?

Пётр осторожно подошёл к сараюшке, стараясь не наступить на видневшиеся в пыли следы. Сзади дружно затопотали.

- Николай ... Григорьевич, - обернувшись, попросил Пётр, - посмотри, пожалуйста, чтобы никто сюда пока не подходил. Тут следы, затопчут.

Маркин догадливо кивнул и, сделав шаг, сразу оказался между свидетелями и Мартыновым. Зрители послушно замерли, не отрывая глаз от происходящего.

Пётр вгляделся К двери сарая и обратно вело множество свежих следов. Но было видно, что, оставлены все эти следы одним человеком. Обутым в остроносые штиблеты.

- Николай, - Пётр уже не обращал внимание на условности и отчество опустил, - Ну-ка, дай-ка сюда Прохора.

Маркин взглянул на приказчика - и тот мгновенно оказался рядом с Мартыновым, преданно глядя тому в глаза.

- Так, хорошо. Ну а теперь отойди назад.

Пётр наклонился над следами, оставленными приказчиком, внимательно их оглядел и тут же перешёл к другим следам, в изобилии украшавшим почву у двери сарая. Они выглядели идентично. Все следы были оставлены Прохором.

Расспрашивать приказчика Мартынов уже не стал.

- Николай. Пусть все стоят там, где стоят. Я сейчас.

С этими словами он отодвинул кол, припиравший дверь и осторожно протиснулся в душную темноту. Уже в метре от двери не было видно ничего.

Пётр достал спичку, зажёг. Тьма отодвинулась. Ага, ты посмотри. В паре шагов от двери располагался филиал склада продуктовой лавки Дементия Фёдорыча. Казёнка, окорока, колбасы, сыры.

Из-под ящика с окороками, стоявшим с краю, виднелся какой-то отчётливый круглый след, частично уходящий под ящик. След был очень чётким - что-то округлое в сечении стояло на этом месте ещё сегодня. Пётр зажёг очередную спичку и посветил в сторону от ящика. Ну так и есть. Вон он - деревянный кругляк, оставивший этот след. А вот ещё. Здесь кругляк откатывали в сторону.

Ну да! Чтобы освободить место, куда поставить ящик с окороками! И, конечно, везде следы остроносых штиблет!

Пётр вернулся во двор.

- Прохор, - вопросил он, - ты зачем в сарай сегодня всё это натащил? Спрятать хотел?

Тот побледнел и отшатнулся.

- Пётр Петрович, - голос приказчика дрожал, - да с чего вы взяли? Я ж ни сном, ни духом. Не был я никогда в том сарае. Ведать не ведаю - откуда там всё это взялось.

- Ну да, - усмехнулся солдат, - то-то там весь пол твоими следами истоптан. Да и земля у двери. Я ж недаром тебя подзывал На следы поглядел. Потом сравнил с теми, что в сарае. Твои это следы, Прохор. Заврался ты.

Тот опустил голову. Через несколько секунд снова поднял и заговорил. На лице его было покаянное выражение.

- Ваша правда, Пётр Петрович. Бес попутал. Как эти душегубцы хозяина кончили, я не сомлел. Как на духу теперь признаюсь. Подумал - хозяин мёртвый, ему всё равно уже, а я службу потерял. А есть-пить надо. Ну, вот и перетаскал, сколько мог, в сарайчик. Потом штиблеты от сарайной пыли оттёр - и как вам рассказывал, через арку на улицу - и вас увидал. А там сами знаете. Виноват, каюсь, украл. Но в душегубстве не повинен!

- М-да, - Пётр выглядел задумчивым, - Братва, а ну-ка, обыщите его.

Матросы с готовностью выполнили приказ. У приказчика оказался обычный 'набор джентльмена' - расчёска, носовой платок, бумажник с двадцатью рублями и уйма разнообразных ключей. Один из них сразу привлёк внимание Петра тем, что, в отличии от прочих, был от какого-то здоровенного замка ... похоже, амбарного.

Мартынов огляделся. В стене дома, рядом с дверью, ведущей в лавку через коридорчик, располагалась другая дверь, помассивнее, похожая на вход в какой-то подвал. К ней спускались ступеньки, сверху был сделан козырёк, а на самой двери висел здоровенный замок. Амбарный.

- Слышь, Прохор, - спросил он, - а это что за дверь? Случаем, не склад для вашей лавки?

- Понятия не имею, - отозвался тот, - мало ли таких дверей в Питере.

Вздохнув, Пётр спустился к двери, вставил в замок найденный ключ и повернул. Замок легко открылся. Пётр обернулся.

- Странные дела, Прохор Фомич, - весело сообщил он, - Что за дверь - ты не знаешь, а ключ, который у тебя нашли, эту дверь отпирает. Да я уж понял. Ты теперь всё отрицать станешь, пока к стенке не припрут.

При словах 'к стенке' приказчик как-то болезненно передёрнулся, но промолчал. Пётр вошёл в подвал. Да, именно склад ... для продуктовой лавки. Ассортимент тот же, что и там. Только сегодня отсюда что-то вытаскивали - вон на пыльном полу свежие следы. И, конечно, остроносые штиблеты побывали и тут.

Он вышел наружу.

- Прохор, - он уже не спрашивал, а утверждал, - а товарец-то в сарай ты отсюда перетаскивал. Твои штиблеты и там наследили ... и от ящиков следы остались. Ладно, не отвечай ... опять соврёшь ведь. Надеюсь, нам с Николаем в Петроградском Совете поверят. То-то ты такой потный был, когда к нам на улице подбежал. Трудился в поте лица ... вдову новоиспечённую обворовывал.

При этих словах Пётр хлопнул себя по лбу.

- Стой, а где же вдова? За ней уж полчаса, почитай, как послали. В лавке, наверное, а мы тут ... расследуем. Пошли назад.

Все дружно потянулись в дверь. Как ни странно, в лавке они оказались всё же раньше вдовы. На несколько секунд.

- Что здесь происходит?! - заверещала вошедшая в дверь в сопровождении Митрохи женщина, одетая, видимо, с её точки зрения, как настоящая барыня, - Вы что здесь все делаете? Ну-ка вон отсюда! У меня мужа убили ... полиция должна прийти ... народная милиция то есть. А вы митинг устроили.

Мелания Сидоровна, видать, к выходу на люди подготавливалась тщательно, изрядно поработав над своим внешним видом. Убийство мужа оказалось недостаточной причиной для того, чтобы поспешить

- Интересно, - подумалось Петру, - она хоть Митроху-то в комнаты пригласила? Или парень так и ждал её всё это время в прихожей. Ладно, спрошу потом.

- Нет, товарищ вдова, мы не уйдём, - официальным тоном обратился Мартынов к женщине, - Вот мой мандат, выданный Петроградским Советом. А это - революционные матросы, охраняющие порядок. Их командир Николай Григорьевич Маркин. Хотите взглянуть на его мандат? Нет? Ну, ладно. Остальные - подозреваемый и свидетели. Здесь ведётся расследование убийства вашего мужа.

Вдова обвела весьма просто одетых свидетелей недоверчивым взглядом. Видимо, на приличную публику они в её глазах не тянули, поскольку она неожиданно кинулась к прилавку, открыла кассу и трагически вопросила:

- Свидетели, говорите?! А почему касса пустая? Обчистили уже? Вот какое у вас расследование! Ну-ка, возвращайте, что взяли!

- Николай, - упавшим голосом спросил Мартынов, - там и вправду пусто?

Маркин заглянул в кассу из-за плеча хозяйки.

- Да уж ... озолотишься ... вон, копейка в угол закатилась ... а вон ещё алтын ... обчистили ... правда вдовы.

'Да, - пронеслось в голове у Петра, - кассу-то мы проверить забыли. Неужто и вправду кто взял? Мы ж не охраняли ... любой мог. Стоп, так приказчик-то, как хозяинакончил, кассу бы точно в первую очередь не забыл. Но его ж обыскали ... денег не нашли. Не двадцать же рублей в кассе было. Так ... а где пиджак приказчика?

Он оглядел помещение лавки. А что это висит там, на гвоздике?

- Хлопцы, ну-ка вон тот пиджачок мне передайте. Спасибо, Павел. Прохор, твой пиджак?

- В первый раз вижу, - уже традиционно начал тот отрицать, - хозяйский, должно.

- Что ж ты врёшь, Прошка, - вызверилась вдова, - я прекрасно помню - хозяин сегодня без пиджака из дому вышел. Теплынь, сказал, жилетки хватит.

- Ну-ка, хлопцы, - уверенно распорядился Пётр, - прикиньте-ка пиджачок на Прохора Фомича. О, так я и думал.

Пиджак сидел как влитой. Кроме того, было видно, что он принадлежит к тому же костюму-тройке, что и жилетка с брюками.

Всё было ясно. Маркин пошарил во внутреннем кармане пиджака - приказчик не сопротивлялся - и, как фокусник, вынул оттуда пачку денег.

- Так, - начал он считать, - Пятьсот ... тысяча ... две ... три ... да тут почти ... четыре тысячи! Получите.

Вдова успокоилась, спрятала деньги и вдруг, что-то вспомнив, повернулась к приказчику.

- Постой, Прошка, а ты-то здесь откуда? Мне ж Дементий вчера вечером сказал, что тебя выгнал. Без выходного пособия. Воруешь много больно. Не по чину.

- Та-ак, - протянул Пётр, - значит, хозяин тебя вчера выгнал. А сегодня мы у тебя в кармане ключ от склада нашли. И ты нам ещё будешь заливать, что не убивал?

Прохор хранил гордое молчание.

Вдова грозно уставилась на приказчика. Тот, сжавшись, вперил взгляд в пол.

- Ну, в общем, - продолжил Пётр, - картина ясная. Хозяин вчера Прохора уволил. Сегодня тот, однако, явился в лавку снова проситься обратно. Надел лучший костюм-тройку, нафиксатуарил усики, набриолинил волосы. Но Дементий Фёдорович обратно его не взял. Началась ссора, и Прохор хозяина убил. Видать, ссора была нешуточной, бил он в ярости - вон, всего Дементия Фёдорыча издырявил.

Потом пришёл в себя и решил лавку обокрасть, а преступление повесить на кого-нибудь другого. Выгреб кассу. Вынул у хозяина из кармана ключи и перетаскал со склада в сарай сколько смог товара. Наверное, рассчитывал позже вернуться и по темноте забрать. Сарайчик-то брошенный. Дверь лавки предварительно закрыл на засов Стерёгся - вдруг кто зайдёт. Перед тем, как таскать, снял пиджак и повесил на гвоздь

Потом, чтобы свалить на других, вытащил на улицу четыре бутылки водки и ящик харчей. И стал ждать, наблюдая из арки. Ну тут вы, ребята, водку с закуской увидали и соблазнились. Дальше знаете.

Кстати, если бы ты, Прохор, не кинулся продукты со склада перетаскивать, а сразу, взяв из кассы деньги и выставив на улицу приманку для ребят, встал бы в арку и ждал, кто соблазнится, у тебя могло получиться. Тогда бы кровь не успела свернуться а труп - остыть. В сарае не нашли бы продуктов, а у тебя - ключа от склада.

Жадность тебя сгубила. Николай, доставишь труп и арестованного с ребятами в Совет без меня? А то устал я что-то.

- Конечно ... не вопрос ... ты сегодня снова ... герой-сыщик ... снова размотал ... диву даёшься ... опять скажу ... ты Нат Пинкертон ... просто.

Пётр поморщился. Конечно, он понимал, что Маркин таким образом выражал своё восхищение. Нат Пинкертон был американским частным сыщиком, героем многочисленных брошюрок, продававшихся на каждом углу.

Но недавно Петру попались книги про другого сыщика - англичанина Шерлока Холмса. Вот это было действительно захватывающе! Пётр читал их запоем, стараясь потом в своей работе подражать английскому сыщику в его умении подмечать любые мелочи и строить на их основании выводы. Уже немного получалось.

- Ребята, - обратился он к задержанным, ну вы-то, конечно, свободны. Напишите только, пожалуйста, свои имена и фабрику, где работаете. Нам могут свидетели понадобиться. И идите, догуливайте. Извините, что испортили вам воскресенье.

- Да ладно, - солидно ответил чубатый, - мы не в претензии. Наоборот, было страшно интересно - как вы расследовали. Мы своим на фабрике расскажем - у всех глаза полопаются от зависти, что мы всё видели, а они нет. Мы вас, Пётр Петрович, на всю жизнь запомнили. Ну, не поминайте лихом. Даст бог свидимся.

Они потянулись к двери. Пётр с грустью глядел вслед рыженькой девчонке. Вот же чёрт. Как преступление раскрыть - так всё получается. А как с хорошей девушкой познакомиться - так не умеет он. Вздохнул и повернулся к вдове. Они остались вдвоём.

- Ну всё, - голос его теперь звучал официально, - дело раскрыто, мне пора. На всякий случай. Зовут меня Пётр Петрович Мартынов, я дознаватель Петроградского Совета. Если у вас будут вопросы - обращайтесь в Совет. Меня найдут. Всего доброго.

- Спасибо вам, - вдова сменила гнев на милость, - я впервые увидела такое мастерство. Вам никакие царские полицейские в подмётки не годятся. Вы, Пётр Петрович, пожалуйста, захаживайте в лавку, как будет оказия. Я теперь осталась одна ... слабой женщине будет трудно.

Она на что-то намекала.

- Спасибо за приглашение, непременно зайду ... как смогу. Если будут какие-нибудь неприятности с преступниками - попросите в Совете найти либо меня, либо Николая Маркина. Это - командир тех матросов. Впрочем, кажется, я об этом уже говорил. Всего вам доброго, не буду больше мешать

Он вышел из лавки и побрёл в казармы, размышляя, отчего же как попадётся милая девушка, так у него никогда не получается познакомиться.

- Ну, что же вы так долго? А я вас тут жду, жду, - прозвучал за спиной обиженный девичий голосок. Он обернулся. Рыженькая девчонка внимательно и очень серьёзно смотрела ему в глаза.

- Знаете, - продолжала девушка, - сейчас, когда революция, можно, наверное, без условностей. Я очень хочу с вами познакомиться ... но не знаю - как. Мне просто стало страшно, что вот вы уйдёте - и я вас больше не увижу. Вы такой большой и умный! Ничего, что я сама знакомлюсь? Вы не подумайте, я вообще-то не такая ... с вами у меня в первый раз. Меня Таня зовут. А вас - Пётр Петрович, я знаю.

- Пётр, - почему-то осипшим голосом выдавил Мартынов.

- Что? - переспросила Таня, подходя ближе.

Пётр откашлялся.

- Таня, называйте меня просто Пётр. Или ... Петя ... если хотите. Какой ... я вам ... Пётр Петрович?

Он вдруг понял, что от смущения не говорит, а выдавливает из себя слова. С усилием. Как Маркин.

Таня, похоже, тоже поняла, что этот огромный парень смущается и робеет куда больше, чем она сама. И засмеялась. Звонко и весело. Доверчиво взяла Петра под руку. Как бы незаметно прижалась.

- Нет, - заявила решительно, - Пусть сейчас ты Петя. Это ничего, просто смутился. На самом деле ты - большой и умный Пётр Петрович, и мне с тобой хорошо и надёжно. Ой ... а можно мы просто вместе погуляем?

Багровый от смущения Пётр Петрович сумел только кивнуть. Ему тоже было хорошо. Очень.


## Глава 5. Седина в бороду.


11 июля 1917 года.

Они заметили его почти случайно.

Пётр Мартынов с матросами Николая Маркина занимались очередным патрулированием. Они шли по улице, оглядывая окрестности и беседуя о ситуации в Питере. О травле большевиков, об уходе Ленина на нелегальное положение, о бесстрашной активности Троцкого и гадали - что впереди.

Несмотря на травлю верхушки партии большевиков во главе с Лениным, сама партия оставалась на легальном положении, и Мартынов с матросами продолжали патрулирования так же, как и до этого.

Более того, они даже не почувствовали какой-либо перемены в отношении к себе. В революционных массах большевики, похоже, стали даже более популярными, а с депутатами, скажем, Петроградского Совета ни Пётр, ни, тем более Маркин фактически не общались.

Сегодняшнее патрулирование было утренним, но город уже проснулся

Разговор поддерживали в основном матросы. Пётр отвечал односложно, думая о своём. Отношения с Таней оказались делом непростым.

Нет, Таня была по-прежнему мила, весела и ласкова. Но давили проблемы житейские. Им даже жить вместе было негде. Таня, конечно, переехать в казарму не могла - не место там для нормальной девушки. А ему переехать к ней ... она снимала комнату пополам с подругой по фабрике. Снять жильё - на какие доходы? Дознаватель - конечно, почётно. Но не денежно. Паёк - и все дела.

В общем, хоть бери Таню с собой и возвращайся на родной хутор. Чего Петру делать совершенно не хотелось. Он понимал, что такому, каким он стал, делать там нечего. Со скуки сдохнешь. Ладно, вот дайте победить буржуев - и всё наладится.

Увлёкшись кто разговорами, а кто - тяжёлыми размышлениями, они едва не прозевали лежавшее на земле в очередной арке по пути тело, над которым как раз склонился какой-то типчик неприметной наружности в гражданской одежде.

Тело и типчика заметил Егор. Кстати, наверное, давно пора представить состав летучего матросского отряда Николая Маркина.

Всего их шестеро, включая самого Николая. Самые молодые - Митрофан и Павел. Каждому по девятнадцать, причём Митрофану девятнадцать исполнилось уже после Февральской революции. На флот соответственно оба попали сравнительно недавно, вскоре после этого угодив в эпицентр стремительно развивавшихся революционных событий.

Без раздумий шли за Николаем, доверяя ему во всём. Может быть, дело в том, что обоих Маркин взял под опеку сразу по появлению тех в экипаже. Пребывание в отряде и работа по поддержанию порядка обоим нравилась, а перед аналитическими талантами Петра они преклонялись. Юношеские восторженность и романтизм. Легконогие, самые быстрые в отряде.

Солнечный веснушчатый Тимоша. На год старше Митрофана с Павлом. Любимец отряда. Всегда улыбающийся, оживлённый. Кстати, неплохо умел развлекать товарищей - и не только прибаутками. Оказывается, в детстве познакомился с фокусником из бродячего цирка, и тот, оценив способности восторженного рыжего пацана, задаром обучил того парочке нехитрых приёмов. И показал несколько не менее простеньких фокусов, которые способный парнишка в дальнейшем освоил уже самостоятельно, после того, как нечаянный наставник укатил со своим цирком далее. Внимателен и глазаст. Любил читать, особенного о борцах за свободу прошлого. Охотно пересказывал прочитанное. Это от него Пётр услышал о геройском Петре Петровиче Шмидте.

Сергей был годом старше Тимоши, Двадцать один год. Спокоен, рассудителен, мог дать неплохой совет. Но лишний раз не высовывался - высказывал своё мнение только если спрашивали. Не любил быть заметным, предпочитал смотреть, слушать и запоминать.

Егор. По старшинству и по возрасту второй в отряде. Двадцать три года. Старше был только Николай. На год. Молчалив, кажется, больше, чем Маркин. Надёжен, если что-то поручить - умрёт, но исполнит в точности. Про таких говорят - "вечно второй". Эти люди не любят сами командовать, но за всё, что им прикажут, беспокоиться уже не приходится. Самый здоровенный в отряде, хотя регулярно теперь патрулировавший с ними Пётр, разумеется, был побольше.

Все они безоговорочно ещё с учебного минного отряда, где служили с Николаем, признавали его старшинство.

Итак, они уже почти миновали арку в стандартный питерский дворик, увлечённые беседой, как вдруг Егор, не забывший бросить взгляд в арку, крикнул "Стоять" и кинулся в неё, стаскивая с плеча винтовку.

Типчик, склонившийся в середине прохода над неподвижным телом, поднял голову, мигом оценил ситуацию и задал было стрекача. Митроха и Павел опередили остальных, мгновенно кинувшись вслед, но догнать не успели. Грохнул выстрел Егора, человек немедленно затормозил, вскинул руки вверх и заголосил.

- Не убивайте, братцы. Неповинен! - рисковать жизнью он был не готов.

- Увидим, - подошедший Николай был, как всегда, немногословен, - Обыщите его.

Досмотр особых результатов не дал. Дешёвый кошелёк с парой сотенных бумажек, какая-то мелочь в кармане, недорогая расчёска, перочинный нож ... неисправный.

Пётр приступил к ставшей уже обычной для него процедуре расследования. Он подошёл к неподвижному телу.

Весьма недёшево одетый пожилой мужчина лежал на спине. Причина смерти казалась очевидной. Верхняя часть лба по центру была разворочена. Верхний край раны даже охватил переднюю часть редких волосёнок. Покойник был, похоже, не беден. Дорогой костюм-тройка, рубашка тоже не из дешёвых. Галстук-бабочка. Ну и штиблеты подстать всему ансамблю.

Во внутреннем кармане пиджака обнаружился шикарный бумажник почти с пятью тысячами рублей и набором красивых визитных карточек с надписью, исполненной красивой золотистой вязью.

"Доронин Александр Васильевич. Кредитное товарищество "Селенга". Директор."

Кроме этого на визитке было два номера телефонов и два адреса. Один, похоже, располагался где-то рядом. Во всяком случае, улица была та самая, по которой они только что шли.

Пётр выпрямился и огляделся вокруг. Во дворе старательно шаркал метлой бородатый дворник.

- Митроха, покличь-ка вон его сюда. Да, ребятки, а задержанного подведите ко мне. Кто таков, чего у трупа делал?

- Митюха я ... Дмитрий Селиванов. Живу тут неподалёку. Мимо шёл, смотрю - лежит. Ну я подошёл посмотреть - может, плохо человеку. А тут сразу вы.

- Точно, - встрял Тимоша, - я эту фигуру давно срисовал. Он впереди нас шёл, шагах в пятидесяти. Шёл-шёл, а потом вдруг глянул налево - и шасть в арку. Я ещё подумал - надо глянуть, что там этот клошар нашёл, да увлёкся, забыл. Спасибо, Егор не прозевал.

Тимоша любил вставлять в свои реплики вычитанные слова. Поэтому они уже знали значение термина "клошар". Из бедных, одним словом.

- Ладно, - Пётр взглянул на Селиванова, - Видел что, может?

- Да что видел, - Дмитрий был несколько озадачен вопросом, - Вижу, лежит. Подошёл, наклонился. Тут вы.

- Я говорю, может, рядом кого заметил.

- Не, не было никого. Вон, дворника видел во дворе - и всё.

- Ладно. Братва, верните ему что у него нашли - и пусть идёт себе. Не верю я, конечно, что просто помочь человеку хотел, ошмонал бы за милую душу. Но не успел. Не пойман - не вор.

- Вы-то больно честные, - обиделся тот, - сами, небось, и ошмонаете теперь. Карась-то жирный, глянь, бумажник из крокодиловой кожи. И внутри есть что-то, к бабке не ходи.

- Не карась, а господин директор, - раздался голос подошедшего дворника, - Александр Васильевич Доронин. Из господ, но к нашему брату вежливый. Завсегда остановится, расспросит, иногда и на чай получишь. Тут вопче вежливая публика проживает, в нашем дворике. Окромя парочки мамзелей. Те стервозные. Вот, новая супружница Александр Васильича как раз из таких. Нос дерёт, а у самой - ни кожи, ни рожи.

- Так-так, - заинтересовался Пётр, - значит, Александр Васильевич тут проживал? И женился недавно?

- Ну дык я ж говорю. Вон в том подъезде, Квартира справа, во втором этаже. Справная квартира, мне даже там бывать доводилось. Замок у шкафа заело - меня и позвали, - начал было словоохотливый мастер чистоты, но Пётр тут же его перебил.

- Спасибо, товарищ, но об этом потом. Сейчас Дмитрия Селиванова отпускаем ... просим прощения за беспокойство.

Митюха обалдело взглянул на него - видимо, был непривычен к такому обращению. Но смысл понял, буркнул "прощеньица просим" - и торопливо направился к выходу из арки. Разжиться с трупа сегодня не вышло.

- Товарищ дворник, - продолжал Пётр, - во-первых, скажите, как вас называть?

- Да чё там называть, - засмущался тот, - Кузьмой все зовут, и вы зовите. А сами-то откуда будете? Красные банты я вижу, но не сочтите за неуважение, их нынче любой нацепить может. Бумага-то есть у вас какая?

- А как же, товарищ Кузьма. Я - Пётр Петрович Мартынов, дознаватель при Петроградском Совете. Вот мой мандат, смотрите. А это - летучий отряд революционных матросов. Тоже при Совете. Командир - Маркин Николай Григорьевич. Николай, покажи свой мандат.

Маркин полез в карман бушлата, но дворник замахал руками.

- Да не надо, хватит. Я ведь, признаюсь, неграмотный. Ваш мандат, вижу, по всей форме, с печатью. Всё, я понял. Чем могу служить?

- Да пока ничем, Кузьма. Постой, мы осмотр трупа закончим - и в квартиру к нему пойдём. А ты тело покараулишь. Хорошо, товарищ?

- Слушаюсь!, - тот выпрямился, как по команде, - Разрешите, Ваше благородие, я пока двор домету ... немного осталось.

- Ну конечно. И не зови ты меня благородием, Кузьма. Нету нынче благородий. А я - просто Пётр или Пётр Петрович. Ладно?

- Так точно, ва ... Пётр Петрович. Разрешите выполнять? Я здесь, во дворе. Как надо будет покараулить - кликните.

Кузьма удалился, и Пётр вернулся к осмотру.

Сначала продолжение такового не добавило ничего особенно нового. Единственное - стало окончательно ясно, что причина смерти потерпевшего - не банальное ограбление. В жилетном кармане нашлись роскошные золотые часы на цепочке. Пётр внутренне порадовался.

Он вначале подозревал, что это продолжают убийства и грабежи участники, с позволения сказать, "мирной демонстрации" четвёртого июля. Да уж, сколько людей было тогда ограблено, а многие - и убиты. И сплошь небедно одетые. Им с Маркиным даже запретили в тот день патрулировать, опасаясь лишних эксцессов.

Но лихие демонстранты - солдаты анархистского пулемётного полка или кронштадтские матросы, видимо, вернулись по казармам и флотским экипажам. Уж бумажник-то с часами они бы точно не оставили.

Сделав такие выводы, Пётр подозвал Николая.

- Слушай, давай его перевернём аккуратненько. Я пока не пойму, отчего он погиб. Если от удара - били кастетом или обухом каким, причём сверху вниз. Но тогда странно - на пиджаке должны остаться брызги крови, а я их не вижу. Погиб он больше нескольких часов назад - уже остыл. То есть убили ночью либо вчера вечером - днём бы нашли уже. Давай, Николай, переворачиваем осторожненько.

Перевёрнутый труп сразу открыл много интересного. Во-первых, прояснилась причина смерти. На коротко стриженом затылке обнаружилось входное отверстие от пули, причём малого калибра. Дамский браунинг, что-то около того. Развороченная верхняя часть лица, видимо, объяснялась тем, что выходное отверстие от пули всегда больше входного. Кроме того, скорость полёта пули была, вероятно, невелика, отчего она не пронзила всю голову, а разворотила череп в районе выхода.

Пётр, учтя положение трупа, понял, что мужчина был убит, направляясь во двор, выстрелом сзади снизу под углом. Он сразу велел матросам обыскать территорию вокруг, поставив задачу - найти гильзу и, если повезёт, саму пулю, которая должна была изрядно потерять скорость, пройдя через череп, судя по выходному отверстию.

Во-вторых, под трупом обнаружились ещё одни часы. Не такие дорогие, как на покойнике, но тоже не из дешёвых. Серебряные. Цепочки не было.

И в-третьих, опять же под трупом был найден обломок какой-то деревяшки. Скорее всего обычного сука с дерева, которых вокруг было достаточно. На конце обломок был несколько разлохмачен, как будто отломился в тот момент, когда суком что-то поднимали, используя в качестве рычага.

Поискав глазами, Пётр, на удивление, сразу обнаружил искомый сук. Тот лежал неподалёку, в той же арке. Он приложил обломок - все сомнения отпали.

Николай и матросы, стоя рядом, наблюдали за его действиями, ожидая развязки с разоблачением убийцы. Это уже вошло в традицию - инициатива в любом серьёзном расследовании сразу же отдавалась Мартынову, а прочие, иногда высказывая своё мнение, в основном выполняли его указания. Зато бесплатно наблюдали всю детективную историю непосредственно.

Выпрямившись, Мартынов подозвал дворника, который уже закончил подметать и ожидал, наблюдая за процессом расследования.

Тот мгновенно оказался рядом и выпрямился навытяжку, держа метлу как ружьё у ноги. Пётр вздохнул, но ничего на эту тему говорить уже не стал. Видать, бывший солдат, ему так привычнее. Пускай уж.

- Товарищ Кузьма, сам видишь. Дело серьёзное. Убийство. Ты расскажи о его домашних. Сам понимаешь, нам знать бы надо. Потом мы туда, в квартиру пойдём, а ты тело покараулишь. У них есть телефон?

- Так точно, Пётр Петрович. У такого человека в квартире не может не быть. Я сам видел, как шкаф чинить вызывали. Так, насчёт домашних. Первый - сын. Василий Александрович. Серьёзный господин. Но добрый и вежливый, как отец. Тоже завсегда остановится, поздоровается, расспросит. Правда, на чай не оставлял, да я не в обиде. Таких денег, как у отца, у него нету. Служит в том же кредитном товариществе. Не директором, ясное дело.

Глафира. Кухарка у них. Готовит, за продуктами сама ходит. Бывало, останавливалась со мной поболтать. Баба как баба. Кухарка, одним словом.

Пантелеймон. Лакей ... ну, как теперь он называется - не ведаю. Александр Василич его мажордом называл. Не знаю, что значит. Мужчина как мужчина. Много говорить не любит, особенно о господах. Но поговорить может. В опчем, человек как человек.

Маргарита Николавна. Ихняя ... покойника, значит, супружница новая. Прежняя-то, Мария Степановна, два с лишком года тому, в зиму померла. От простуды. Жаль, хорошая женщина была. Тихая, спокойная. Вежливая, как муж. В одночасье сгорела. Эх, кончилась семья. Упокой, Господи, их души, - Кузьма размашисто перекрестился и продолжил.

- В опчем, Александр Василич погоревал-погоревал, да и женился снова год с лишком тому. Новая-то не такая, как покойная Мария Степановна. Молодая, а форсу - как у королевны. Никогда не поздоровается. Как меня и нету. И мужу, когда с ним, не даёт. Что ты, мол, с ним разболтался, нам ехать пора. И за руку тянет. А тот за ней, как телок на привязи. Да и то, моложе она его лет на двадцать-тридцать, и выглядит завсегда как барыня. И одета, и накрасится вся, и даже походка у неё - как будто завлекает. Он, конечно, сразу разум и теряет. Эх, седина в бороду, одно слово, - пригорюнился Кузьма и, вдруг встрепенувшись, добавил:

- Ан Глафира сказывала, ссориться они в последнее время всё чаще стали. Он-то, вишь, бывает, как придёт, так сразу к ней. И начинает. Орёт, кричит, гневается одним словом. Глафира говорила - молодыми людьми попрекает. Мол, ласкова больно с теми. Ну так что поделаешь. Взял молодую - сам виноват. А она поворкует, подольстится, обнимет, поцелует, скажет - любит, мол, только его - он и размякнет. Ещё и подарки дарит потом с извинениями. Одно слово, опять скажу. Седина в бороду - бес в ребро. Нет хуже дурака, чем старый дурак.

- Вот и третьего дня, - продолжал Кузьма, - как вернулся, так крик-шум и начался. Глафира говорила - пуще прежнего. Уже не просто молодыми людьми попрекал, а полюбовником. Вроде узнал что-то ... в частную сыскную контору обращался. О разводе кричал. Она к нему снова и так, и этак - но он на сей раз не размяк. Уж не знаю, удалось ей помириться - или что. Вот так. Всё о них вроде. Ещё чего спросите, Пётр Петрович?

Пётр слушал дворника очень внимательно, ни разу не перебив.

- Нет, Кузьма. Ты и так много интересного рассказал. Очень нам помог. Благодарю от лица Петроградского Совета. Я сейчас с ребятами внутрь пойду, а ты вот что. Дворницкая твоя далеко?

- Да вот же она, - указал Кузьма на неприметную дверь непосредственно в стене арки, - там и инструмент, там и сплю ... и харчуюсь. А что, надо в засаде посидеть? Так я мигом! У меня и свисток есть. Как какой мазурик к мёртвому телу наклонится - так я сразу свистну - тут не зевайте, хватайте. Верно я понял, Пётр Петрович?

- Почти верно, но не совсем так. Дело ещё серьёзнее. В дворницкой твоей посидят двое наших матросов, а ты как будто подметаешь и на труп посматриваешь. Чтобы никто ничего не заподозрил. Тебя-то жильцы знают, а как матросов увидят - насторожатся. Будут спрашивать - отвечай, что оставили пока присмотреть. Спросят, о чём мы тебя пытали - отвечай, что про личность убиенного - кто, мол, таков, а после - о домашних его. Но о скандалах в семье - молчок. Знать ничего не знаешь. Телегу забрать труп мы сами из квартиры по телефону вызовем. Понял?

- Не извольте беспокоиться, Пётр Петрович, всё сделаем в лучшем виде.

- Спасибо, товарищ Кузьма. Я сразу понял - ты человек серьёзный. Да, и ещё. Негоже так мёртвому телу лежать неприкрытым. У тебя найдётся какая тряпка - прикрыть пока не увезут? Но прикрыть полностью, чтобы не видно было, что покойник лежит. Зачем народ зря пугать?

- Не извольте беспокоиться, Пётр Петрович. Есть в дворницкой старое покрывало. Большое. Накроем - ничего видно не будет.

- Отлично, товарищ Кузьма. Давай, неси, накрывай.

Пётр подозвал Егора с Сергеем, велел им сидеть в дворницкой, смотреть за трупом, но себя не обнаруживать, пока кто-нибудь не снимет покрывало и не начнёт на трупе или около что-нибудь искать. После чего подозвал Николая и Тимошу и долго им что-то втолковывал.

Наконец, они направились в квартиру. Кузьма яростно шаркал метлой, время от времени бросая мрачные взгляды на накрытое мёртвое тело. Встретившись глазами с Петром, он успокоительно кивнул - мол, не извольте беспокоиться, Пётр Петрович.

Дверь открыл нестарый ещё мужчина серьёзного вида в белой рубашке, жилетке и тщательно выглаженных брюках, аккуратно подстриженный и причёсанный. "Пантелеймон", - сообразил Пётр, достал свой мандат и тут же с порога заявил:

- Доброе утро. Дознаватель при Петроградском Совете Пётр Мартынов. Могу я видеть хозяев?

- Хозяина нету дома, - серьёзно и вместе с тем почтительно ответил Пантелеймон, - а хозяйка со вчерашнего не выходила. Вчера как вернулась, так прошла к себе - и мы её больше не видели. Вон, даже сумочку забыла на комоде. Взволновавшись пришла. Позвать?

- Да уж, будьте так любезны. Мы пока в гостиной обождём. Эти со мной, - сообщил Пётр, входя в гостиную в сопровождении четвёрки матросов.

Пантелеймон кивнул и направился по коридору вглубь квартиры. Оттуда послышался стук в дверь и вопросы Пантелеймона, на которые отвечало грудное женское контральто.

Из боковой двери в гостиную выглянула просто, но опрятно одетая женщина лет сорока в белом кружевном фартуке. Увидев незнакомых, она повернулась, видимо, собираясь выйти назад.

Пётр не стал ей препятствовать. Тут же кивнув заговорщически Тимоше в сторону находящейся на комоде сумочки явно из дорогого магазина, он решительно направился к двери, за которой скрылась Глафира.

- Доброе утро, - поздоровался Мартынов, войдя в помещение, судя по всему служившее кухней - просторной и оборудованной по последнему слову кухонной техники, - Пётр Петрович, дознаватель при Петроградском Совете. Ваш хозяин, Александр Васильевич убит сегодня ночью. Я веду расследование. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы ведь Глафира, кухарка? Я правильно понял?

Женщина, при словах о смерти хозяина испуганно зажавшая рот кончиком фартука, неуверенно кивнула. Похоже, принимать участие в следственных действиях ей до этого не доводилось.

Впрочем, ни на какие сложные вопросы отвечать не пришлось. Всё было стандартно - имя фамилия, род занятий. Где была со вчерашнего вечера до настоящего момента. Не слышала ли или не видела ли чего-нибудь необычного. В общем, следственная рутина.

Глафира не сообщила ничего, чего бы Пётр не знал и до этого. О скандалах между хозяином и хозяйкой не было сказано ни слова. Видимо, кухарка не считала возможным быть настолько же откровенной с официальным лицом, как с дворником Кузьмой.

Вскоре после начала беседы в кухню вошёл Тимоша, наклонился к уху Петра и что-то прошептал. Пётр кивнул и матрос снова их покинул.

Закончив допрос, Мартынов вернулся в гостиную, где уже дожидался молодой человек интеллигентного вида. Одет он был стандартно для банковского служащего. Обычный костюм из магазина готового платья, галстук, чёрные штиблеты. Выглядел взволнованным. Увидев входящего Петра, молодой человек вскочил.

- Это правда? Насчёт отца? Где он? Я могу его увидеть?

- Василий Александрович, как я понимаю, - тон Петра был официальным, но вместе с тем как бы сочувствующим, - Вы уже знаете, я вижу.

При этих словах Тимоша принял виноватый вид. Ну да, сообщил уже. Впрочем, а что здесь страшного? Всё равно через минуту узнал бы.

- Мне нужно задать вам несколько вопросов. Этого требует официальная процедура, - Пётр сел за стол и достал из папки лист бумаги.

- Конечно, я понимаю. Нельзя ли побыстрее? Мне на службу. Кстати, Пантелеймон, - сын хозяина заметил входящего в гостиную "мажордома".

- Ты не видал ли моих часов? Вообразите, - он повернулся к Петру, - вчера забыл их, уходя на службу. Перед уходом, одеваясь, выложил на комод, точно помню - и забыл. Уже на улице обнаружил. Хотел вернуться - да примета плохая. Как с работы пришёл - гляжу, их на комоде нету. А я точно помню, что выкладывал. До сих пор найти не могу. Пантелеймон, ты их никуда не прятал?

- Простите, Василий Александрович, - невозмутимо ответил тот, - не имею представления. На комоде вчера вы их оставляли, это точно, сам видел. А после обеда глянул - нету. Я ещё удивился - кто мог взять. Вы же со службы тогда ещё не возвращались. Может, Глафира прибрала куда от греха?

- Да не прибирала я, - Глафира, оказывается, уже вошла в гостиную и внимательно слушала, - я и не помню, чтобы вообще ваши часы видела. Так на кухне же всё время.

- Ну, значит, и сегодня не судьба, - вздохнул молодой человек, - Ладно, может супруга отца взяла. Вечером со службы вернусь - спрошу. Извините ... не расслышал, как вас зовут, - обернулся он к Петру, - прошу, задавайте свои вопросы. У меня уже очень мало времени. Служба, знаете. Всё же хотелось бы точнее узнать, что с отцом и, если правда ... увидеть тело.

Мартынов отметил, что более-менее потрясённой убийством выглядела только Глафира. Ну, Пантелеймон, кажется, вообще ничему не удивлялся. А сын ... может быть, просто отроду спокойный? Или знал ... потому, что сам и убил? Да нет, он дураком не выглядит, изобразил бы сыновнюю скорбь как-нибудь. Именно если сам убил.

- Вы можете называть меня Пётр Петрович, - ответил он, - Что касается службы - не беспокойтесь, мы выпишем вам бумагу, и за опоздание с вас никто не спросит. Причина уважительная. Тело же пока здесь неподалёку, там дворник Кузьма. Поскольку имеет место убийство, мы должны официально доставить его в морг, откуда вы по окончании следственных действий сможете покойного получить для прощания и похорон. Теперь, если не против, перейдём к вопросам?

- Да, пожалуйста, - похоже, перспектива опоздания на службу волновала Василия Александровича больше смерти отца, - Вы знаете, моей работы ведь всё равно за меня никто не сделает. А смерть отца, жены, мировые катаклизмы для моего начальника причиной облегчить работу не являются.

После ответов на стандартные вопросы молодой человек был снабжён бумагой о том, что задержался по причине необходимости беседы с представителями Петроградского Совета и отпущен на службу.

Теперь процедуре допроса подвергся Пантелеймон. Кое-что новое из его ответов выяснилось. Вчера ближе к вечеру хозяин и хозяйка отбыли в ресторан. Пантелеймон, добросовестно выполняя свои обязанности, не ложился, ожидая их возвращения в своей комнатке рядом с прихожей. Уже после того, как Василий Александрович и Глафира разошлись по своим спальням, вернулась хозяйка. Взволнованная. Тут же сняла туфли, бросила сумочку на комод - где та до сих пор и находилась - и удалилась в свою спальню.

Уже заполночь Пантелеймон, обеспокоенный тем фактом, что хозяина до сих пор нет, осторожно постучал в спальню хозяйки, где, кстати, всё ещё горел свет и осведомился - можно ли войти. Был впущен. Хозяйка курила, сидя в халате. На вопрос - не послать ли за поли ... народной милицией, раз хозяина до сих пор нет, отвечала, что тот наверняка или пьёт у кого-то из своих друзей, или ночует у одной из этих ужасных кокоток, которым строил глазки в ресторане, изрядно к этому моменту набравшись. При законной-то супруге!

Поэтому Пантелеймону разрешается лечь спать. Разумеется, проверив, на все ли замки заперта входная дверь. Мажордом скурупулёзно распоряжения исполнил. Все замки оказались по-прежнему добросовестно закрыты. Было примерно четыре часа утра, когда он, наконец, лёг. Поднялся в девять, всё же снедаемый беспокойством. Вскоре пришёл Пётр Петрович. Всё.

Ни о каких скандалах между хозяевами Пантелеймон, как и Глафира, не упомянул.

К окончанию рассказа в комнату вплыла потрясающая женщина, держащая в руке дымящуюся папироску, вставленную в янтарный мундштук. Пантеймон, вскочив и вытянувшись, почтительно её приветствовал. Из приветствия Пётр понял, что перед ним - хозяйка. Маргарита Николаевна.

Маргарита Николаевна не зря потратила столько времени, готовясь к выходу. Косметика, если её нанесли, была совершенно незаметна - но лицо казалось сказочно прекрасным. Простенький с виду халат обрисовывал изгибы потрясающей фигуры. Двигалась женщина грациозно, но в каждом её движении сквозили чувственность и эротика. Улыбка была дружелюбной, но вместе с тем зазывной.

- Это вы и есть дознаватель Совета? Пётр Петрович, если не ошибаюсь? - женщина, совершенно не скрывая своего интереса, оглядывала могучую фигуру Петра, - Очень приятно. Меня зовут Маргарита Николаевна. Я супруга хозяина этой квартиры. Вы, как я понимаю, должны меня допросить по поводу смерти мужа? Или сразу арестуете? - женщина продолжала улыбаться.

Пётр откашлялся. Чёрт, он же живой человек. Но надо устоять перед этим воплощённым соблазном. Он на службе. Да и Таня.

Воспоминание о Тане помогло ослабить чары.

- Да, это я. Очень приятно. Я действительно должен задать вам ряд вопросов. Этого требует процедура расследования. Большинство вопросов рутинные, но я хотел бы начать с других.

- Как интересно! И с каких же, - улыбка женщины стала ещё шире, а голос почти перешёл в сладострастный шёпот.

Пётр мельком взглянул на матросов. Митроха, Павел и Тимоша, казалось, превратились в статуи. Их глаза впились в обворожительную фигуру хозяйки, и складывалось впечатление, что они готовы броситься к её ногам, стоит поманить пальцем. На лице же Николая читалось иное. Нет, он не менее внимательно взирал на соблазнительницу, но выражение его лица было скорее ироничным. "Ну и баба ... молодец!", - казалось, говорило оно.

Это окончательно стряхнуло с Петра остатки гипнотического воздействия местной Цирцеи. Он широко улыбнулся и продолжил:

- Ничего особенного. Первым долгом мне хотелось бы услышать, как вы провели вчерашний вечер. Начиная с момента возвращения вашего супруга домой. Это может пролить сведения на обстоятельства убийства. После ответов на вопросы вы сможете взглянуть на тело мужа. Затем его отвезут в морг. Такова официальная процедура.

Женщина разочарованно улыбнулась, но, видимо, решив не отчаиваться и продолжать борьбу за мужское внимание, снова сменила улыбку на чарующую и начала:

- Дело в том, что в последние дни мой муж вёл себя как сумасшедший ревнивец. Такой Отелло. Поверьте, я не давала никакого повода, но он ревновал к каждому взгляду. Даже не только моему, а просто брошенному на меня любым интересным мужчиной моложе пятидесяти. Я его понимаю, у нас немалая разница в возрасте, что Сашу сильно беспокоило. Третьего дня он даже пригрозил мне разводом. Впрочем, мой супруг вспыльчив, но отходчив. Постепенно наши отношения стали вновь налаживаться, и вчера, вернувшись со службы, он пригласил меня в в ресторан. Я с радостью согласилась - понимаете, всё веселее, чем киснуть в квартире, выслушивая глупости ревнивца.

Но в ресторане он выпил лишнего, и всё началось сызнова. Беспочвенные обвинения, угрозы развода и прочая скучная материя. Я сказала, что у меня разболелась голова, и я хочу домой. Он не стал спорить, заказал извозчика - и мы уехали. Но в пролётке Саша снова сошёл с ума. Началось то же самое ... впрочем, полагаю, подробности вам неинтересны. Я к стыду своему вышла из себя и довольно резко ответила, что он мне надоел со своими глупостями, и если желает развода - извольте, я не стану препятствовать. Лишь бы оставил меня в покое с моей головной болью. Мы доехали до арки, где вход в наш двор - и тут он заявил, что желает ещё прогуляться ... а, может и развлечься, а я со своей головной болью вольна отправляться домой.

Я не стала спорить, пришла, переоделась - и попыталась уснуть. Мне не удалось, несмотря на то, что головная боль утихла. Видимо, не проходило волнение. Я курила папиросу за папиросой, но окончательно успокоиться не удавалось. Помню, приходил Пантелеймон и спрашивал - ожидать ли хозяина далее. Я велела ему закрыться на все замки и ложиться спать. Под утро мне всё же удалось заснуть. Ну а утром пришли вы. Вот и всё.

Я не стану врать, - продолжала Маргарита Николаевна, - что сильно огорчена смертью мужа. Мне изрядно надоела его ревность. Кроме того, наш брак всё же был больше браком по расчёту. Признаюсь в этом честно, сейчас такими вещами никого не удивишь. Вот так. Осуждаете меня? - она посмотрела на Петра с интересом.

- В мои обязанности не входит осуждать или одобрять. Осуждает суд. К тому же мои вопросы не окончены. Вот, взгляните не эти часы. Вы их узнаёте?

- Похоже на Васины. Но я не могу сказать определённо. А у Васи вы спрашивали? По-моему, Пантелеймон тоже должен их узнать. Я не разбираюсь в мужских вещах, уж покорнейше извините.

- Эти часы были найдены под мёртвым телом вашего мужа, - торжественно сообщил Пётр.

- Не может быть, - ахнула она, - неужели Васенька? Не верю! Подкараулить отца в арке и хладнокровно ... убить? Нет, Вася на такое не способен. Хотя ... Вы знаете, ведь Саша сына держал, можно сказать, в чёрном теле. После того, как помог устроиться на работу, не помогал совершенно. Бедный мальчик зарабатывал на жизнь абсолютно самостоятельно. Мог обидеться на отца. Но всё равно ... невероятно.

Удивление Маргариты Николаевны показалось Петру несколько наигранным. Впрочем, возможно, только показалось.

- Скажите, а вам знакомо такое овальное женское зеркальце в розовой оправе ... с цветочками?

- Да, это моё зеркальце. Саша подарил. Но я уже не помню, когда его видела в последний раз. Понимаете, я ведь им почти не пользуюсь. Из дома выхожу редко, а в спальне у меня прекрасное трюмо, что намного удобнее. А зеркальце ... не знаю, где ... может быть, в сумочке. Там, на комоде.

Тимоша благоговейно принёс Маргарите Николаевне сумочку. Та высыпала содержимое на стол, покопалась и, подняв глаза на Петра, разочарованно сообщила, - Здесь его нет, и где оно - не имею представления. Надо искать. А зачем вам моё зеркальце? На память? Я польщена. Как найду - непременно подарю.

- Это зеркальце и не может быть в вашей сумочке. Мы нашли его неподалёку от трупа. Правда, оно разбито. Видимо, при падении на мостовую. Мы его не взяли, потому что не были уверены, что оно связано с убийством. Ведь в отличии от часов, его нашли в нескольких шагах от тела. Там присматривает ваш дворник Кузьма. Если вы говорите, что оно пропало, то, возможно, его потерял ... или потеряла убийца. Будем расследовать.

Спасибо вам, Маргарита Николаевна. У меня всё. Пожалуйста, до конца расследования не уезжайте из Питера. То же самое касается и остальных обитателей квартиры.

А теперь мне нужно ещё раз переговорить с Пантелеймоном и Глафирой и, согласно требованиям к расследованию, осмотреть квартиру. А вы свободны.

- Вы не могли бы осмотреть именно мою спальню немного позже, - похоже, приняв какое-то решение, попросила хозяйка, - Мне нужно к модистке, и я должна собраться. Я вас не задержу. Начните осмотр хотя бы вот, с гостиной ... или с Васиной спальни. А мне нужно всего несколько минут.

Пётр согласно кивнул и начал внимательно исследовать все закоулки гостиной. Матросы, переглянувшись, стали ему помогать. При этом на лицах Митрохи, Тимоши и Павла было написано недоумение. Только Маркин, казалось, что-то понял и про себя усмехался.

Через несколько минут полностью одетая элегантная Маргарите Николаевна выпорхнула из спальни, улыбнулась органам следствия и исчезла. Через секунды хлопнула закрывшаяся дверь.

Пётр выпрямился и скомандовал:

- Всё, шабаш. Садитесь и ждите.

- Как? А обыскивать? - удивился недоумевающий Павел.

- Тебе сказали ... сядь и жди ... уже всё нашли ... через несколько минут ... всё узнаем, - Николай откровенно улыбался.

Все сели, только Пётр прошёл к Пантелеймону и через минуту вернулся явно довольный.

И действительно через пару минут в дверь постучали. Пантелеймон впустил Сергея, который не мудрствуя доложил:

- Как вы, Пётр Петрович, велели, сидели в дворницкой и ждали. С час назад со двора подошёл молодой человек ... одет прилично. Попросил Кузьму показать тело. Ну, снял Кузьма покрывало. Посмотрел тот на покойника. Вздохнул, перекрестился - и дальше пошёл. Как он тела не трогал, мы его не беспокоили.

Потом с несколько минут тому подошла дамочка. Знаете, такая, - Сергей обвёл руками в воздухе нечто округлое и по его мнению эротичное, - Сначала искала что-то возле тела. Потом подошла к Кузьме, спросила его о чём-то. Тот развёл руками. Она не унималась. Что-то требовала. Даже кричать начала. Кузьме по-прежнему невдомёк. Тогда скинула с тела покрывало и начала его форменным образом обыскивать. Тут мы по вашему приказу её и сцапали. Сейчас она там, в арке. Егор караулит. Недовольная очень.

Пётр Петрович, пойдёмте, а?

Они вышли из квартиры, спустились по лестнице и направились к арке. Там увидели действительно недовольную Маргариту Николаевну, рядом с которой стояли недоумевающие Кузьма и Егор.

- Что происходит? Где моё зеркальце? - грозно вопросила она Петра. Тот широко улыбнулся и достал из кармана действительно овальное дамское зеркальце в розовой оправе и с выдавленными в ней на обратной стороне цветочками.

- Пожалуйста. Вот, возьмите. Кузьма, она тебя о чём пытала?

- Да про зеркальце какое-то и пытала. Всю душу вымотала. А я до сих пор в толк не возьму - о чём это она? Никогда я никаких розовых зеркал с цветочками в глаза не видывал.

- Да всё правильно. Не было тут никакого зеркальца. Я о нём вам сказал, Маргарита Николаевна, чтобы проверить. И вы попались как девчонка. Вот скажите, зачем вы солгали, что идёте к модистке, а сами помчались разыскивать какое-то разбитое зеркальце, которым и не пользовались-то почти никогда?

- Да я хотела память о Саше оставить! Ведь это его подарок!

- А то у вас других его подарков не было! Нет, вы боялись, что по этому зеркальцу вас найдут. Ведь я вам нарочно сказал, что его нашли рядом с телом, и по нему будут искать. Вы и бросились сразу, сочинив поход к модистке.

- А может, я хотела все Сашины подарки сохранить! Больше памяти о нём будет!

- Да ладно вам. Сами же признались в присутствии свидетелей, что никакой любви к нему у вас не было. Брак по расчёту, помните? А главное другое. Вы как определили, что под покрывалом - именно тело Александра Васильевича? Ведь я вам не сказал, где его убили. И из вашего рассказа следует, что вчера он вас у арки высадил - а куда дальше отправился - вы и не знали.

А вы-то сразу к телу бросились и покрывало скинули. Как определили?

- Да не помню я! Наверное, вы Васе или Пантелеймону сказали - а я случайно услышала. А может, Кузьма показал.

- Не подходит. Никому я не сказал - где тело. И Кузьме не велел самому говорить. Только если спросят. Потому что всех проверял, кто в квартире. И только вы сразу и тело нашли, и обыскивать стали. Вы вчера убили ... и Василия Александровича хотели подставить ... часы его с комода вчера взяли и под труп после подсунули. Даже сук обломали, когда приподнимали тело. Василий-то Александрович не хлюпик. Ему бы сук не понадобился, чтобы покойника приподнять. Да и зачем бы ему свои часы под труп прятать? И браунинг дамский ваш ... Тимоша в сумочке нашёл. И гильза от него у тела - вот она.

На ладони Петра действительно лежала маленькая гильза.

Маргарита Николаевна ненавидяще взглянула на Петра.

- Ну ладно, признаюсь. Я убила, я. Не могла я больше жить с ним. Измотал своей ревностью, аспид. Туда не глянь, тому не улыбнись. Сам как мужчина давно уже ничего из себя не представляет. А я женщина молодая, горячая, мне мужчина нужен. Умудрялась находить любовников ... то в магазин как бы выйду, то к модистке.

Так он частного сыщика нанял. Тот всё раскопал. Саша мне доказательства и предъявил вчера. Я еле упросила сводить меня в ресторан в последний раз. Надеялась - растает, простит. Он ни в какую. Что же мне, опять в кокотки?

В арке последний раз умоляла, прижалась вся, обцеловала. Снова бесполезно. Ну, во мне и взыграло. Приотстала, достала браунинг из сумочки - и в затылок шарахнула. Суд меня поймёт!

- Сомневаюсь, - Пётр был совершенно спокоен, - Я ещё понимаю, почему вы таскаете в сумочке браунинг. Время неспокойное. А вот часы Василия Александровича зачем в ресторан взяли? Единственного, с кем пришлось бы делить наследство, если бы вас не раскрыли?

Вы невинного хотели на каторгу отправить, а сами всё унаследовать. И за это поплатились.

Ладно. Сергей, сбегай обратно в квартиру. Позвони в Совет. Пусть экипаж пришлют. У нас мёртвое тело и арестованная убийца.

А вы, Митроха, Павел и Тимоша, с нами не поедете. Я посмотрю, на вас её очарование больно действует. Николай, согласен?

- Да что уж там ... сам вижу ... ты расскажешь ... как догадался ... пока экипаж приедет?

- Конечно. Сейчас Серёга вернётся, сядем на те лавочки - и расскажу. Только вот что, Николай. Надо её связать и держать на привязи. Лихая больно.

- Согласен ... Егор, найди верёвку ... и связать поможешь.

- Сначала я подумал, что это снова, как неделю назад, дело рук каких-нибудь пьяных солдат или матросов. Как четвёртого июля, во время той, якобы 'мирной демонстрации'. Тогда грабили и убивали в основном именно что прилично одетых. Может, кто-то из тех пьяных "демонстрантов" ещё не угомонился, - Пётр говорил неторопливо, как бы вспоминая. Матросы, дворник и арестованная внимательно слушали. Они сидели на лавочках во дворе, ожидая экипаж из Петроградского Совета. Пётр оглядел присутствующих и заявил:

- Но потом своё мнение я изменил.

- Бумажник с деньгами ... золотые часы?

- Точно, Николай. Если бы они убивали - то бумажник с часами забрали бы, конечно. Ну да, их могли спугнуть. Но тогда те, кто спугнул, наверное, подняли бы тревогу - и мёртвое тело увезли до нас. Нет, тут не ограбление. А что?

Дело стало проясняться, когда мы перевернули труп. Рана на затылке говорила о том, что убили из оружия малого калибра, возможно, дамского. Положение раны - что стрелявший был, скорее всего, ростом ниже жертвы. А больше всего нового я узнал из того, что нашёл под мёртвым телом.

- Серебряные часы?

- Не только. Да, и часы, конечно. Но и то, что они оказались именно под трупом, причём, чтобы их достать, покойника нужно было приподнять или перевернуть. А так их никак нельзя было даже увидеть.

- Это чтобы ... шпана не спёрла ... раньше времени.

- Ну да. Убийце было нужно, чтобы часы нашли те, кто станет расследовать. Зачем? Наверное, чтобы указать на владельца часов. Причём чтобы подсунуть их под тело, злодею пришлось даже его приподнимать. Я это понял, найдя разлохмаченный обломок, а потом - сук, от которого обломок и отломался при приподнимании.

Любому нормальному мужчине и большинству обычных женщин сук бы не понадобился. Что трудного - приподнять труп и подсунуть под него часики? Я понял, что убийца не желал рисковать руками вообще. Не то, что повредить или поцарапать, но даже запачкать. На ум сразу пришло, что некоторые женщины очень трепетно относятся к своим рукам. Даже ногти холят и лелеют ... и красят, конечно.

Маргарита Николаевна вздохнула и посмотрела на Петра. Во взгляде её, даже несмотря на сложившуюся ситуацию, читалось восхищение.

- Эх, какая же я дура. Верно говорят: бабы хитрее, а мужчины умнее. Особенно некоторые.

Даже в этот момент она была верна себе, стараясь очаровывать. Пётр коротко взглянул на неё и продолжил.

- Когда я узнал от Кузьмы, кто живёт в квартире убитого, то заподозрил Маргариту Николаевну сразу. Прямых наследников у Доронина было двое - жена и сын. Но сыну незачем использовать сук, да и подкладывать свои часы под труп отца - тоже. Часы-то мужские, значит, не супруги, а скорее всего сына. Впрочем, я проверил - и Пантелеймон часы узнал.

Так вот, а Маргарите Николаевне их подсунуть под труп - прямой резон. Если бы в убийстве обвинили Василия Александровича, она бы осталась единственной наследницей. Да и со слов Кузьмы я понял, что барышня очень тщательно следит за своей внешностью. Наверное, в том числе за руками и ногтями.

Арестованная вздохнула и покаянно опустила голову. Впрочем, слушать продолжала внимательно.

- А Пантелеймона и Глафиру, - продолжал солдат, - я исключил из числа подозреваемых почти сразу. Вряд ли они настолько трепетно относились к своей внешности, а сил приподнять тело хватило бы и той, и у другого. В общем, Кузьма дал мне много важных сведений.

Дворник польщённо откашлялся, старательно огладил бороду и приосанился.

- Когда мы пришли в квартиру и начали по очереди сообщать домашним о смерти хозяина, я ожидал, что те проявят какие-то сильные чувства. Ну там заплачут, закричат или ещё что. Но только у Глафиры ненадолго выступили слёзы на глазах, а остальные перенесли горестную весть на удивление спокойно. Даже Маргарита Николаевна, что меня поразило. Она не стала разыгрывать сцену скорби, а честно сказала, что мужа не любит и никогда не любила. Уважаю. Вы оказались умнее, чем я ожидал. Не только чертовски привлекательны, но и мозгами не обделены.

Арестованная благодарно взглянула ему в глаза, улыбнулась и даже как-то расцвела. Комплименты благотворно действовали на неё даже в нынешней ситуации.

- Ещё когда мы были во дворе, - продолжал Пётр, - мне стало ясно, что прямых доказательств у нас нет. Ну, часы под трупом. Кто их туда засунул, когда - бог его знает. Сломанный сук - ну и что? Мало ли кто и когда его сломал. Да, пуля из малокалиберного оружия - это серьёзнее. Тем более, что твои, Николай, ребята, спасибо им, нашли гильзу неподалёку от трупа. Но и этого было недостаточно. Мало ли у кого в Питере сейчас может оказаться малокалиберный браунинг? В общем, доказательств было маловато. И тогда я решил устроить убийце ловушку.

Во-первых, попросил ребят скрытно понаблюдать из дворницкой. Меня интересовало - кто подойдёт к телу и снимет покрывало. Я намеренно не собирался говорить в квартире - где именно нашли труп.

А во-вторых, планировал упомянуть об улике, находящейся рядом с покойником.

Убийца должен был обеспокоиться и попытаться улику найти и спрятать или уничтожить. При этом, конечно, снять с трупа покрывало и начать обыскивать - что и предполагалось для его изобличения. Ведь где именно находится тело, я сообщать не планировал. Таким образом, сам факт того, что убийца знает это, должен был всё прояснить

Собственно, подозреваемыми были только прямые наследники - сын Василий Александрович и вдова Маргарита Николаевна. Остальным убивать незачем.

Сыну я сообщил про найденные часы. Но он только подошёл к Кузьме - поскольку уже знал от меня, что тот поставлен неподалёку от трупа - спросил - где лежит отец и попросил показать тело. Покрывало с покойника снимал Кузьма, а а сам Василий Александрович даже ни к чему там не прикоснулся. Постоял, помолчал, перекрестился - и пошёл на службу. Непохоже на убийцу.

С вами, Маргарита Николаевна, было посложнее. Вы ничего у трупа не оставили, поэтому пришлось пойти на хитрость. Я попросил Тимошу незаметно украсть какую-нибудь небольшую безделушку из принадлежащих хозяйке. Из всех нас у Тимофея самые ловкие руки.

Тимоша польщённо улыбнулся.

- Причём безделушку лучше всего было взять из сумочки. Именно сумочку вы, Маргарита Николаевна, наверняка берёте с собой, выходя из дома. И скорее всего браунинг храните там же. Впрочем, насчёт браунинга Тимоша тоже должен был проверить. А брать надо было что-нибудь из того, что вы, скорее всего, со вчерашнего дня не видели. Сложная задача, но выхода не было. Получится - хорошо, а нет ... ну, будем искать другие доказательства.

Я думал, что придётся заходить к вам в спальню. Даже попросил Николая помочь Тимоше - как-нибудь заслонить сумочку, когда он будет изымать безделушку. Слава Богу, вы сами облегчили нам задачу. Когда вернулись вчера из ресторана, бросили сумочку на комод и утром, когда мы пришли, она находилась там же. Тимоша мог брать любую безделушку - вы не заглядывали в сумочку со вчерашнего дня. Честно говоря, в таких условия ловкость рук даже не требовалась. Такую задачу мог выполнить и Николай, например.

- Нет ... в любом деле ... специалист лучше ... неспециалиста.

- Согласен. Итак, Тимоша проверил наличие браунинга и умыкнул зеркальце. Потом вошёл в кухню, где я в это время задавал официальные вопросы Глафире - и сообщил всё мне на ухо. Теперь оставалось только провести беседу с вами, Маргарита Николаевна, заставив поверить, что у нас в руках доказательства, могущие привести к вам.

- И вам это удалось. Я, как последняя идиотка, со всех ног кинулась в расставленную ловушку. Вы, Пётр Петрович, не только Шерлок Холмс. Вы ещё и актёр, и психолог, каких поискать! Боже, как я была слепа. Перебирала мужчин, желала найти настоящего, а у нас такие, оказывается, солдатами служат. Вы просто гений!

Трудно поверить, но казалось, что Маргарита Николаевна была искренна. Дыхание её участилось, она смотрела на Петра маслеными глазами. Тот только смущённо кашлянул и поднялся.

- Да будет вам. Я ведь только сейчас сообразил, что вы сами дали мне ещё одну важнейшую улику прямо во время нашего разговора в гостиной. Помните, когда я вас спросил про серебряные часы, вы ответили, что те, похоже, принадлежат Василию Александровичу и тут же сыграли - мол, нет, не может быть, не мог Вася подкараулить в арке отца и хладнокровно убить.

А ведь я не говорил вам, что тело вашего мужа нашли в арке. Об этом кроме нас знали только Кузьма ... и убийца. В общем, сообрази я сразу - и весь этот спектакль бы не понадобился. А вы говорите - гений.

Ну ладно, нам пора, братцы. Вон, кажется, уже из Совета прибыли.

Матросы тоже поднялись и двинулись к арке, ведя за собой арестованную. Но та вдруг остановилась, обернулась к Петру и произнесла:

- Пётр Петрович, я надеюсь, что мы ещё встретимся, и вы измените своё мнение обо мне. Я ведь не хладнокровная убийца. Просто очень люблю сильных мужчин и зверею, когда мне мешают. Если будет возможность, я вам это докажу!

Пётр посмотрел на неё, вздохнул и побрёл вслед к экипажу.


## Глава 6. Новоиспечённые чекисты.


12 января 1918 года.


- Пётр, постой!


Пётр Мартынов, приближавшийся к подъезду дома, в котором они с Таней жили, обернулся. К нему спешил Николай Маркин.


- О, Николай. Ты в Питере? С Троцким из Брест-Литовска вернулся?


- Да ... но ненадолго ... через пару дней обратно.


- Так пойдём к нам, чайку попьём. У нас хлеб есть, селёдка. Попируем, повспоминаем, о жизни поговорим.


- Да уж ... говорить-то я мастер ... конечно ... Извини, Пётр ... дел по горло ... я на минутку ... Ты по-прежнему дознаватель при Петросовете?


- Ну да. А Таня так и работает на фабрике ... когда работа есть. Ничего, живём как-то.


- Я потому и забежал ... Слушай, ты про Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем слышал?


- Конечно. Дело нужное. И Дзержинский там правильно поставлен главным. Работа как раз для него.


- А знаешь ... что в Ленина стреляли? В машину ... аккурат после Нового года ... на митинге?


Пётр помрачнел.


- Знаю, конечно. Дай срок, Николай, доберёмся до всех этих буржуазных недобитков. Ох, получат они своё. Это ж надо - в Ленина стрелять.


- Слушай ... ЦК решил, что вожди должны ездить на митинги с охраной из ЧК, чтобы не повторилось ... Троцкий меня спросил, не знаю ли я надёжного человека, чтобы охраной командовал ... очень за Ленина беспокоится ... я сразу о тебе вспомнил ... с нашими матросами потолковал ... помнишь их ... все согласны, чтобы ты командовал.


- Николай, ты куда это моего Петра уговариваешь? - Таня, увидев их из окна, вышла из подъезда. - Охранять вождей? Почётно, конечно, да ведь опасно, поди?


- Опасно? А сейчас, когда твой муж бандитов ловит, не опасно? А тут дело большое и важное ... да и подкормиться вам не мешает ... и паёк получше ... и куртку кожаную дадут ... и с жильём помогут ... Это же Чрезвычайная комиссия! Соглашайся, Пётр.


- Даже не знаю, Николай. Дай подумать.


- Ладно, думай до завтра ... Нам со Львом Давидовичем обратно в Брест-Литовск надо ... Кстати, и Таню к себе бери. В ЧК женщин берут ... а она, может, женским глазом и углядит то, чего ты не заметишь.


- Правда, Петенька, давай соглашайся, - взяла Петра под руку Таня. - Шутка ли! Доведётся же и Ленина охранять. Честь какая! И я пойду. И вправду на фабрике работы почти нет.


- Да куда там! - притворяясь сердитым, рявкнул Мартынов. На Таню сердиться он не умел. - Там стрелять могут! А ну как в тебя попадут!


- А мне, Петенька, с тобой ничего не страшно. Ну пожа-а-алуйста ... Николай дело говорит. Сколько ж можно бандитов ловить? А тут вождей охранять ... кому, как не тебе? Ты же у меня лучший.


Пётр крякнул. Спорить с Таней он так и не научился - и у неё всегда получалось убедить его в чём угодно, лаской и тихим, почти детским голосом. Против её 'ну пожа-а-алуйста' у Мартынова оружия не было.


Так семья Мартыновых вошла в состав охраны, выделенной ЦК для охраны Ленина. Владимир Ильич, узнав в крепком чекисте солдата, с которым ему когда-то не удалось поговорить после митинга, кандидатуру Петра встретил одобрительно.


А уже знакомые нам матросы из бывшего 'летучего матросского отряда при Петросовете' приняли его, разумеется, с восторгом.


## Глава 7.


30 августа 1918 года.

На заседании Совнаркома атмосфера была не то, что напряжённой, но некая настороженность ощущалась. Убийство Урицкого в Питере обеспокоило красных министров. Ленин попытался разрядить обстановку.

- Убийством Председателя Питерской ЧК будут заниматься архисерьёзно! Дзержинский уже выехал в Питер. чтобы возглавить чрезвычайное расследование. Он ведь у нас самый чрезвычайный, - попробовал пошутить Владимир Ильич.

Шутку выслушали, но атмосфера не разрядилась. С места заговорил Владимир Бонч-Бруевич, Управделами Совнаркома.

- Владимир Ильич, а как же здесь, в Москве? Дзержинский уехал, но всех этих эсеровских и офицерских организаций хватает и тут. А вдруг убийство Урицкого - начало белого террора? А ведь всё правительство и наши, большевистские лидеры в Москве.

- Не волнуйся, Бонч. Лацис этой контрреволюцией уже занимается. Все московские чекисты брошены именно на это. Все силы!

Бонч-Бруевич согласно кивнул, но вдруг обеспокоенно спросил:

- Постойте, Владимир Ильич. Вы сказали "все силы"? Извините за цитату из бородатого анекдота - а кто же в лавке остался? У вас сегодня, насколько я помню, два выступления на митингах. Хлебная Биржа и завод Михельсона. На вас-то охраны хватит? Это предусмотрели?

Ленин внимательно взглянул на Свердлова. Ой-ой, об этом-то они и подзабыли.

- Да, - не замедлил отозваться председатель ВЦИК, традиционно присутствующий на заседаниях Совнаркома, - охраны нет. Весь наличный состав ЧК сегодня работает в городе.

И тут же весьма не любящий оказываться неправым Яков Михайлович перешёл в контратаку.

- И что? Так и будем всех бояться? Пусть они нас боятся! К тому моменту, когда Владимир Ильич поедет на митинги, все эти контрреволюционные организации будут разгромлены, а их члены - арестованы! Да и не идиоты же они, чтобы устраивать покушения сейчас! Я полагаю, понимают, что в данный момент им лучше забиться в норы и не высовываться! А революционные массы увидят, что Ленина не испугаешь!

- Он прав, - подумалось Ленину, - вряд ли в такой момент антибольшевистские организации решатся на активные действия. Тут Яков Михайлович попал в точку.

- Да, пожалуй, что так, - вслух произнёс он, - Я выступлю сегодня.


После окончания заседания Бонч-Бруевич возвращался в свой кабинет задумчивым. Вроде всё верно - вряд ли Ленину может что-то угрожать. Но смутное беспокойство всё-таки оставалось.


Таким его и увидел Пётр Мартынов, пробегавший мимо после получения от Лациса очередного задания.


- О, здравствуйте, Владимир Дмитриевич, - обрадовался Пётр. - А что это вы такой задумчивый? Случилось что?


Бонч, как его называли свои, давно успел познакомиться с рослым чекистом, часто охранявшим на митингах вождей, порой и Ленина. Мартынов ему нравился, и он не стал скрывать своих опасений:


- Понимаешь, Пётр ... Ленин сегодня должен выступать на двух митингах. А охраны нет - все чекисты в рейдах. Я пытался его отговорить: ну не выступал бы сегодня, ничего страшного. Так Яков Михайлович аж взвился. Мол, что же, так и будем всех бояться? В чём-то он прав ... Вряд ли сегодня эсеры решатся на что-то серьёзное. Но на душе всё равно неспокойно.


Пётр задумался. Потом решительно рубанул ладонью воздух:


- Нельзя Владимиру Ильичу выступать, коли нет охраны. Может, организации и побоятся высунуться. Но всегда найдётся какой-нибудь одиночка, мечтающий убить Ленина. Представляете, Владимир Дмитриевич, что будет, если ему удастся приблизиться? Нельзя!


- Да согласен я, Пётр ... Но Ильич сказал - буду выступать, и точка. Что я могу сделать? Кстати, вот он сам идёт. Попробуй отговори - может, тебя послушает.


К ним действительно приближались оживлённо беседующие Ленин и Свердлов. Мартынов шагнул навстречу.


- Владимир Ильич, разрешите пару слов.


Они остановились. Ленин улыбнулся - он давно относился к здоровяку с симпатией. Свердлов смотрел с ироническим вниманием: мол, ну-ну, что скажешь?


- Владимир Ильич, я узнал, что вы не отменили сегодняшние выступления, несмотря на то что охраной вас обеспечить не удалось. Я очень прошу - отмените. Один день ничего не решит, а риск всё-таки есть. Ненужный риск.


Ленин взглянул на Свердлова, затем снова на Петра:


- Пётр Петрович, я благодарен вам за заботу. Но решение принято. Я буду выступать. Все должны видеть, что большевиков покушениями не запугать.


- Яков Михайлович, ну хоть вы ему скажите... Все и так знают, что нас не запугать. Но вдруг какой-нибудь сбрендивший одиночка смешается с толпой? Зачем этот риск?


Свердлов ответил ровно, с привычной спокойной твёрдостью:


- Пётр Петрович, я ценю вашу заботу о безопасности Владимира Ильича. Но я уважаю и его решение. Если Ильич решил выступать - как мы можем ему указывать?


Мартынов упрямо сжал челюсти:


- Владимир Ильич, Яков Михайлович! Я сотрудник ЧК. В наши задачи входит безопасность вождей, особенно Ленина. Я заявляю: к отъезду я буду здесь со своими людьми, чтобы сопровождать его. Даже если из-за этого не успею выполнить задание Лациса! Безопасность Ленина важнее!


Лицо Свердлова стало жёстким. Он заговорил медленнее обычного, но в голосе появился металл:


- Вы поедете со своими людьми и исполните все распоряжения. Или я буду вынужден поставить вопрос о вашем неповиновении.


- Нет. Я поеду с Владимиром Ильичом. Или он не поедет на митинги.


- Да это чёрт знает что! Вы что, решили, что можете действовать как вам вздумается?! Извольте исполнять приказ! Владимир Ильич будет делать то, что решил, а вы - то, что должны!


Мартынов стоял непреклонно:


- Делайте что хотите. Судите, расстреливайте - потом. Но сегодня мы сопровождаем Ленина ... или он никуда не едет.


Ленин, чьё лицо по мере разговора становилось всё мрачнее, не выдержал:


- Да что вы себе позволяете?! Вы решили, что можете указывать мне, что делать? Вы больше не будете сопровождать меня НИКОГДА! Яков Михайлович, позаботьтесь, чтобы его не ставили в мою охрану. А вы, Пётр Петрович, извольте исполнять приказы революции! И марш отсюда!


Мартынов был разбит. Его кумир, человек, значивший для него почти всё (ну, возможно, кроме Тани), от него отказывался. Он никогда не видел Ленина таким гневным.


Пётр вытянулся, глухо выдохнул:


- Есть!


И, резко развернувшись, пошёл прочь, стараясь не показать, как плохо слушаются ноги.


## Глава 8.


26 октября 1918 года.


Сталин мрачно шагал по территории Кремля. Руки были засунуты в карманы шинели, воротник поднят. Небо затянули серые тучи, моросил мелкий холодный дождь.


Из Царицына его отозвали. Теперь там должен был работать Сытин - человек Троцкого. Значит, посчитали, что он, Сталин, допустил ошибки.


На заседании ЦК решение по бывшим царским офицерам также прошло не так, как он добивался. Их предполагалось привлекать к службе в Красной Армии. Против этого Сталин возражал, но большинство поддержало иную линию, и Ленин согласился с общим решением.


Не в первый раз он отмечал: Ленин по-прежнему доверяет ему лично, но в ключевых вопросах всё чаще опирается на Свердлова и Троцкого.


Сталин шёл медленно, тяжело переставляя ноги по мокрой брусчатке.


В отсутствие в Москве он многое упустил. В том числе и то, что произошло с Лениным - покушение и ранение. Об этом он думал отдельно, с особым вниманием.


Надо было понять, как это стало возможным.


Навстречу по дорожке шёл высокий усатый человек в шинели. По выправке - из военных или охраны.


Сталин остановился.


- Постойте, товарищ. Нужно поговорить.


Человек мгновенно выпрямился.


- Слушаю, товарищ Сталин.


- Назовитесь.


- Пётр Мартынов, ЧК. Командир отделения.


- На службе?


- Никак нет. Сменился. Иду домой. Но если требуется - готов ответить на вопросы.


Сталин внимательно посмотрел на него.


- Раз готовы - значит, свободны?


- Так точно.


Пауза.


- Тогда пойдёмте ко мне в кабинет. Задам несколько вопросов. Разговор может затянуться. Здесь не место мокнуть.


- Слушаюсь, товарищ Сталин.


Они пошли по мокрой дорожке.


Сталин на ходу бросил секретарю:


- Два чая. И никого не пускать.


Сев в своё наркомовское кресло и жестом указав Мартынову на стул напротив, Сталин резко спросил:


- Итак. Ты сказал, что готов ответить на любые вопросы. Это потому, что я член ЦК?


- Не только, - повторил Пётр, заметно робея. Но, собравшись, продолжил: - Я много о вас слышал. Вы - товарищ Сталин. Соратник Владимира Ильича. Значит, у меня не может быть от вас секретов.


- Ясно. Тогда к делу. Как получилось, что в момент покушения на заводе Михельсона рядом с Лениным не оказалось охраны? Меня в Москве тогда не было.


- В тот день с утра пришло известие об убийстве Урицкого в Петрограде. Весь наличный состав ЧК бросили на разгром контрреволюционных организаций. Свободных людей не осталось.


- Тогда нужно было отменить выступление, - зло процедил Сталин.


Но тут же махнул рукой:


- Впрочем, неважно. Ты этого решать не мог.


Мартынов напрягся.


- Решал, конечно, не я. Но кое-что я знаю. Разрешите?


Сталин молча впился в него взглядом.


- В тот день я случайно встретил Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича. Он выглядел очень встревоженным. Я спросил - что случилось.


- Дальше.


- На заседании Совнаркома Бонч-Бруевич предложил Владимиру Ильичу отменить поездку. Из-за отсутствия охраны. Но товарищ Свердлов резко возразил. Сказал, что нельзя показывать страх. Что пусть враги видят - Ленина не запугать. И Владимир Ильич решил ехать.


Сталин медленно произнёс:


- Свердлов... .


Мартынов продолжал:


- После этого я сам подошёл к Владимиру Ильичу. Просил отменить выступление. Но он отказался. А товарищ Свердлов приказал мне идти исполнять своё задание.


- И?


- Я отказался выполнять приказ. Сказал, что всё равно поеду сопровождать Владимира Ильича. Потому что было решение ЦК - Ленин должен ездить только с охраной.


- И что дальше?


- Товарищ Свердлов повторил приказ. А Владимир Ильич ... очень рассердился. Сказал, чтобы меня больше не ставили к нему в охрану.


На секунду в кабинете стало тихо.


Сталин внимательно смотрел на Мартынова.


- Ты готов был ослушаться приказа Свердлова и самого Ленина ради решения ЦК?


Пётр почувствовал, как тяжелеет воздух в кабинете.


- Я за Владимира Ильича жизнь отдам, - медленно ответил он. - Но решение ЦК обязаны выполнять все.


Сталин чуть откинулся в кресле.


- Даже Ленин?


Мартынов сделал короткую паузу.


- Даже Ленин.


Сталин продолжал смотреть не мигая.


- Тогда почему в тот день ты всё-таки подчинился?


Пётр осторожно подбирал слова:


- Насильно удерживать Владимира Ильича я не мог. А кого выделять в охрану - решает руководство ЧК. Не я.


- Значит, Дзержинский и Лацис пошли против решения ЦК?


- Нет. Они получили распоряжение товарища Свердлова направить весь состав в город. Все такие приказы обычно шли через него.


Сталин медленно провёл пальцами по столу.


Теперь картина начинала складываться.


Сталин уже почти не сомневался, что покушение на заводе Михельсона организовал Свердлов.


Люди часто судят по себе. Сам Коба на месте председателя ВЦИК в подобной ситуации долго бы не колебался.


Всё складывалось для Якова Михайловича слишком уж удачно. Ленин смертельно ранен. Троцкий на фронте. Он, Сталин, в Царицыне. Вся текущая работа партии и государства и без того сосредоточена в руках Свердлова - Секретариат ЦК, ВЦИК... .


Да и Совнарком тоже. После покушения именно Свердлов сразу занял ленинский кабинет и начал вести заседания.


Слишком многое сходилось.


С этим следовало идти к Ленину.


Но тут же возникала другая проблема.


Ильич крайне неохотно верил в виновность ближайших соратников. Прощал. Мирил. Закрывал глаза. Так было уже не раз - и со Сталиным, и с Каменевым, и с Зиновьевым.


А здесь речь шла о Свердлове.


Даже если Ленин выслушает - потребует доказательств. Настоящих. А прямых улик нет.


Все действия Якова Михайловича при желании можно объяснить иначе.


Сталин медленно перевёл взгляд на Мартынова.


- А кто стрелял? Где сейчас этот человек?


- Женщина. Эсерка Каплан. Говорила мало. Будто бы Ленин предал революцию. После покушения её перевели в кремлёвскую тюрьму ЧК. А третьего сентября, по приказу товарища Свердлова, расстреляли. Тело, кажись, сожгли.


Мартынов намеренно сказал 'кажись'.


Он давно умел говорить правильно, но внутреннее чутьё подсказывало: с этим человеком лучше выглядеть проще.


Сталин замолчал.


Значит, ещё и расстрел. Быстрый. Без серьёзного расследования.


И снова - Свердлов.


Нет, с этим нужно идти к Ленину.


Не поверит сразу - придётся возвращаться снова. И снова.


Впрочем, лишние подтверждения тоже не помешают.


Сталин задумался так глубоко, что не сразу заметил: Мартынов уже несколько раз обращается к нему.


- Товарищ Сталин ... можно просьбу?


- Что ещё?


- Повлияйте на Владимира Ильича. Пусть разрешит снова его охранять. Я ... я за него жизнь отдам.


Сталин внимательно посмотрел на него.


На мгновение он даже испытал лёгкое разочарование. Подсознательно ожидал услышать ещё что-нибудь полезное о Свердлове.


Но просьбу следовало запомнить.


Ленин умел привязывать к себе людей. Очень умел. Сталин давно это заметил и старался учиться.


Преданные люди никогда не бывают лишними.


- Хорошо, Пётр. Я постараюсь. Обещать не могу - сам понимаешь, решение принимал Владимир Ильич. Но постараюсь.


Он сделал короткую паузу.


- Ты сегодня мне помог. Я этого не забуду.


Потом кивнул на дверь:


- А теперь иди. Мне нужно подумать.


## Глава 9.


1 января 1919 года.

Где-то пополудни в приёмной Совнаркома раздался телефонный звонок. Трубку взяла секретарь Совнаркома Фотиева.


- Приёмная Совнаркома, слушаю, Фотиева.


- Здравствуйте, Лидия Александровна, - в трубке раздался глуховатый голос с едва уловимым кавказским акцентом. - С Новым годом вас. Это Сталин.


- Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Спасибо, вас тоже с Новым годом. Вы только меня хотели поздравить или Владимира Ильича тоже?


- Конечно, дорогая Лидия Александровна, Владимира Ильича очень хочу поздравить. Но не по телефону. И совета по одному делу хочу спросить. Он там как, сильно занят?


- Как всегда, Иосиф Виссарионович. То есть да, сильно. Но подождите, я у него спрошу.


- Спасибо, очень поможете. Я подожду.


Фотиева заглянула в кабинет к Ленину. Тот читал, не поднимая головы, но сразу отметил её появление взглядом.


- Владимир Ильич, там Сталин на проводе. Хочет вас поздравить ... и говорит, совет нужен.


Ленин не сразу ответил. Несколько секунд он продолжал смотреть в текст, будто не прерывая мысль, затем поднял голову.


- Сталин? Пусть подождёт. Или нет - переключи. Сразу ко мне. Не растягивай.


Фотиева вернулась.


- Алло, Иосиф Виссарионович. Переключаю.


Через несколько секунд в трубке снова раздался голос:


- Здравствуйте, Владимир Ильич. С Новым годом.


- И тебя, Коба. Что там у за срочность у тебя в первый день года?


Пауза.


- Хочешь зайти?


- Да. Часов в пять. У меня окно будет.


- Хорошо.


- И захвати, если хочешь, своё кавказское вино. Только не рассчитывай, что я буду пить.


- Как скажете, Владимир Ильич.


Ленин положил трубку не сразу. Ещё секунду он смотрел в пустое пространство, как будто уже выстраивал разговор дальше.


Ровно в пять Сталин был в кабинете.


На столе стоял стакан чая в подстаканнике. Напротив - второй стакан, пустой. В тарелке лежали баранки.


- Присаживайся, Коба.


Сталин сел, поставил глиняный сосуд.


- Ну, с Новым годом, Владимир Ильич. Чтобы в этом году Советская власть укрепилась окончательно.


Ленин слегка приподнял стакан.


- И тебя.


Он не чокнулся - просто обозначил жест.


Сталин выпил, закусил баранкой.


- Лидия Александровна сказала, что тебе нужен совет...


Ленин откинулся чуть назад. Теперь он уже не выглядел занятым человеком. Скорее - человеком, который освобождает место под важный разговор.


- Говори. Только сразу к делу.


Сталин заговорил. Сначала осторожно, затем всё увереннее: про Свердлова, про Секретариат, про ВЦИК, про распределение решений, про кадровую власть, про то, что система замыкается.


Ленин не перебивал.


Но он и не слушал 'слова' в обычном смысле.


Он слушал конструкцию.


Иногда он чуть сдвигал бровь. Иногда - едва заметно усмехался. Но чаще просто смотрел в одну точку, как будто внутри уже пересчитывал узлы власти.


Когда Сталин дошёл до покушения на заводе Михельсона, Ленин впервые слегка наклонил голову.


- Это ты считаешь узлом?


Сказано было спокойно. Даже почти мягко. Но Сталин сразу сбился на полуслове и продолжил уже точнее.


Ленин снова замолчал.


- Ты говоришь, Свердлов забрал слишком много функций, - произнёс он наконец.


Пауза.


- Возможно.


Ещё пауза.


- Но вопрос не в том, много или мало.


Он посмотрел на Сталина прямо.


- Вопрос в том, что система вообще держится на одном человеке, который умеет её собирать.


Он чуть наклонился вперёд.


- Ты предлагаешь ослабить узел, не имея второго, который сможет держать систему.


Сталин хотел что-то сказать, но Ленин жестом остановил.


- Нет. Не перебивай.


Это было сказано без повышения голоса, но так, что разговор действительно остановился.


- Я не защищаю Свердлова. Я фиксирую конструкцию.


Он постучал пальцем по столу.


- Он перегружен. Это факт.

- Он опасен тем, что всё через него проходит. Это тоже факт.


Пауза стала длиннее.


- Но убрать его сейчас - значит не перераспределить власть, а обрушить механизм.


Он откинулся назад.


- А механизм у нас сейчас - единственное, что заменяет государство.


Сталин слушал уже иначе. Не споря. Сравнивая.


Ленин продолжил тише:


- Ты правильно чувствуешь напряжение. Но неправильно ищешь решение.


Он слегка усмехнулся.


- Ты думаешь категориями людей.


Пауза.


- А здесь нужно думать категориями узлов.


Он снова посмотрел на Сталина:


- Пока ничего не делай. И не обсуждай это широко.


Сталин кивнул.


Ленин взял стакан чая, сделал небольшой глоток.


- И ещё.


Голос стал чуть суше.


- То, что ты пришёл с этим ко мне - правильно.


Он посмотрел прямо:


- Но запомни. В системе, которая ещё не устоялась, любое раннее вмешательство в распределение власти создаёт больше риска, чем сама проблема.


Пауза.


- Особенно если ты не видишь всех последствий.


Когда разговор коснулся Мартынова, Ленин уже не реагировал эмоционально. Он лишь коротко кивнул:


- Пусть зайдёт.


И добавил почти нейтрально:


- Такие люди системе нужны. Даже если система их не сразу понимает.


Снова посмотрел на Сталина.


- Ты вырос, Коба.


Пауза.


- Но это ещё не означает, что ты уже видишь всё, что выросло вокруг.


И чуть тише:


- В этом как раз и опасность.


## Глава 10.


1 января 1919 года. Вечер.


Из Кремля Сталин вышел уже в сумерках.


Мороз крепчал. Под ногами поскрипывал снег. Редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в воротники шинелей и пальто.


Сталин шёл не спеша.


Разговор с Лениным оставил неприятный осадок.


Ленин его выслушал.


Понял.


Даже похвалил.


Но ничего не сделал.


Свердлов оставался на своём месте.


Сталин остановился на перекрёстке, пропуская телегу.


'Ты думаешь категориями людей...'


Он усмехнулся.


Да, людьми он тоже привык интересоваться.


Особенно теми, от которых зависела власть.


Мартынов оказался полезнее, чем Сталин ожидал.


До разговора с ним тогда, в 1918-м отдельные факты существовали сами по себе.


Позже в голове Сталина они сложились в одну картину.


Тридцатое августа.


Утром в Петрограде убивают Урицкого.


Известие приходит в Москву почти сразу.


После этого по приказу Свердлова все наличные силы Московской ЧК бросают на разгром контрреволюционных организаций.


Все.


Именно в тот день.


Именно тогда, когда Ленину предстояло выступать на митингах.


Сталин хорошо помнил заседание Совнаркома.


Бонч-Бруевич тогда возражал.


Предлагал отменить поездки.


Охраны нет.


Обстановка тревожная.


Но Свердлов только отмахнулся.


- Что, теперь будем всех бояться? Пусть они нас боятся.


И Ленин согласился.


Как соглашался часто.


Не потому, что доверял Свердлову больше других.


Потому что не любил показывать страх.


Сталин медленно шёл дальше.


Потом появился ещё один факт.


Мартынов.


Молодой чекист тоже пытался остановить Ленина.


Предупреждал.


Просил не ехать.


И опять рядом оказался Свердлов.


И опять всё закончилось одинаково.


Мартынова оборвали.


Отправили заниматься своим делом.


А Ленин поехал на завод Михельсона без охраны.


Сталин сунул руки глубже в карманы шинели.


Нет.


Это не было похоже на случайность.


Слишком многое сходилось в одной точке.


Затем выстрелы.


Тяжёлое ранение.


Паника.


И Фанни Каплан.


Полуслепая женщина, которую объявили террористкой.


Сталин никогда не говорил этого вслух.


Но сам не верил.


Не верил тогда.


Не верил и теперь.


С завода Михельсона до машины было несколько шагов.


Стрелять пришлось почти в сумерках.


В толпе.


Быстро.


Точно.


Для такого выстрела нужен был человек с хорошим зрением.


Очень хорошим.


А на следующий день Каплан расстреляли.


Без долгого следствия.


Без серьёзных допросов.


Без суда.


По приказу Свердлова.


А затем сожгли тело.


Концы исчезли.


Сталин поморщился.


Если бы он сам организовывал подобное дело, он поступил бы именно так.


Не оставлять свидетелей.


Не оставлять вопросов.


Не оставлять возможности что-либо проверить позже.


Впереди показалось здание Наркомнаца.


Но Сталин продолжал идти медленно.


Перед глазами неожиданно всплыло совсем другое.


Туруханский край.


Изба.


Свердлов за столом.


Аккуратный.


Вежливый.


Безупречно воспитанный.


И всегда немного отстранённый.


Никогда не грубил.


Никогда не повышал голос.


Но Сталину постоянно казалось, что тот смотрит на него сверху вниз.


Тогда появилась собака.


Яшка.


Сталин специально кормил её возле стола.


А когда приходила очередь мыть посуду, ставил тарелки на пол.


Яшка вылизывал их дочиста.


Свердлова это раздражало.


Сталину нравилось, что раздражало.


С тех пор между ними ничего не изменилось.


Только ставки стали другими.


Сталин остановился у входа.


Если смотреть на положение дел трезво, всё выглядело просто.


Во главе страны стояли четверо.


Ленин.


Троцкий.


Свердлов.


Он сам.


Но вес у них был разный.


Первым был Ленин.


Затем Троцкий и Свердлов.


Лишь потом он.


И держался он в этом кругу прежде всего потому, что ему доверял Ленин.


Троцкий его не любил.


Свердлов тоже.


Если бы Ленин умер от ранений, власть в Москве немедленно сосредоточилась бы в руках Свердлова.


Так почти и произошло.


Пока Ленин лежал между жизнью и смертью, именно Свердлов занял его кабинет.


Именно Свердлов вёл заседания.


Именно через Свердлова проходили основные решения.


Троцкий находился на фронте.


Все нити управления сходились в одних руках.


Сталин поднял взгляд на тёмное зимнее небо.


Нет.


Он не мог этого доказать.


Даже пытаться не стоило.


Но для себя он всё решил.


Если бы он сам захотел убрать первого человека в государстве и взять власть в свои руки, он действовал бы именно так.


Шаг за шагом.


Без суеты.


Без лишних свидетелей.


Без следов.


Ленин сегодня его не услышал.


Или услышал, но не захотел делать выводы.


Это уже не имело значения.


Сталин толкнул дверь Наркомата.


Если Ленин не собирался убирать Свердлова, значит, придётся внимательно следить за Свердловым самому.


И, возможно, не только следить. Действовать. Нет человека - нет проблемы.


Потому что второй раз подобная случайность могла уже не закончиться только ранением.


## Глава 11.


2 января 1919 года. Позднее утро.


Дверь открылась.


Стоявший на пороге мужчина не выглядел ни встревоженным, ни растерянным - скорее собранным и готовым к любому повороту событий. Потрёпанная гимнастёрка, офицерские брюки, накинутая шинель без погон - следы их аккуратно спороты.


Рядом, чуть позади, женщина выглядывала из-за его плеча - явно обеспокоенная неожиданным визитом вооружённых людей.


Такие визиты в те дни редко означали что-то простое.


А пришедшие выглядели именно так, как выглядела новая власть в Москве: смесь матросских бушлатов и кожаных курток, оружие и мандаты, дисциплина и импровизация.


Среди них выделялся Пётр Мартынов.


Он был без кожанки и без матросского бушлата - просто в солдатской форме, как и пришёл с фронта.


Кожанки ему не выдали.


На складе объяснили просто и без злобы: 'Какой из тебя лётчик? Такого, как ты самолёт не поднимет. Нету кожанок твоего размера.'.


Он не спорил.


Мандат важнее одежды.


Их направили проверить адрес: сигнал о вооружённом офицере. В Москве это уже не было преступлением само по себе - но поводом для проверки - вполне.


- Добрый день. Чем обязаны, товарищи? - спокойно спросил хозяин.


- ЧК, - ответил Мартынов. - Проверка. Можно войти?


- Проходите.


В прихожей лежала влажная тряпка. Мартынов аккуратно вытер ноги. Матросы повторили движение.


Хозяин это заметил.


И немного расслабился.


Обстановка в комнате выглядела обыденно: стол, стулья, диван, шкаф, несколько фотографий. Не бедность, но и не достаток.


Обычная московская квартира, пережившая своё прежнее устройство.


- Присаживайтесь, товарищи. Капитан Борисов, Павел Алексеевич. Это моя супруга, Елена Николаевна. Чем обязаны?


- Патруль ЧК. Я - Мартынов Пётр Петрович. Старший. Поступил сигнал: вооружённый офицер.


Он выдержал паузу.


- Вы офицер?


- Да. И оружие есть.


Капитан спокойно достал из кармана револьвер и положил на ладонь, будто не совсем решив, что с ним делать дальше.


- Вот. С фронта.


- Давно вернулись?


- Не очень. После того как Троцкий распустил армию. По дороге к родственникам заезжал ... сами понимаете, что сейчас с поездами. В Москве уже несколько месяцев.


- Чем занимаетесь?


Капитан чуть усмехнулся.


- Ничем. Думаю, куда податься. Стыдно сказать - иждивенец у жены.


Он кивнул в сторону Елены Николаевны.


- Она в учреждении служит ... машинистка или помощник счетовода. А я ... кроме войны, ничего не умею.


Он замолчал.


- Паёк получаю. И всё.


Тишина стала плотнее.


Мартынов смотрел не на слова, а на человека.


Таких он уже видел много.


Людей, у которых война ещё не закончилась внутри.


Елена Николаевна вдруг заговорила резко, почти испуганно:


- Не слушайте его, товарищ ... Пётр Петрович, верно?


Она перевела дыхание.


- Он не иждивенец. Я без него ... как будто часть себя потеряла. Он ушёл на фронт - и всё остановилось. Я даже работать не могла.


Она посмотрела на мужа.


- А как вернулся - всё снова стало на место.


Пауза.


- Это он меня хранит. Не я его.


Мартынов молчал.


Матросы за его спиной тоже не двигались.


И в этой комнате на секунду стало ясно, что никакой проверки уже не нужно.


Елена Николаевна замолчала, с надеждой глядя на Петра. Почти сразу Мартынов поймал другой взгляд - Таня смотрела на него с соседнего стула. Умоляюще.


Он этот взгляд уже знал. И почти всегда в таких случаях уже заранее соглашался с ним.


Пётр откашлялся.


- Значит, так, товарищи. Оснований для ареста я не вижу. Верно, ребята?


Матросы солидно кивнули.


С соседнего стула радостно прозвенел голос Тани:


- Правильно, Петенька! Не враги они! Запутались просто. Помочь надо!


Он строго посмотрел на неё - коротко, по службе. Но взгляд тут же смягчился.


И он продолжил уже спокойнее:


- Теперь по делу. Вы, извините, к кому себя относите? Ну ... по взглядам. Монархист, эсер, большевик, республиканец?


Капитан задумался.


Говорил он медленно, будто заново собирал собственную биографию:


- До вашего прихода ... ни к кому. Просто офицер. Патриот России.


Пауза.


- А теперь, если разбирать по частям... как вы сказали.


Он чуть усмехнулся.


- Богу, если он есть, до нас дела нет. Иначе бы он не допустил того, что я видел на фронте.


Он говорил без пафоса - как о факте.


- Царь ... оказался ничем. И это страшнее всего: когда наверху пустота.


Пауза.


- Временное правительство ... там, где я служил, оно армию просто распустило. Сделало из неё толпу.


Он поднял взгляд.


- Власть большинства - вещь хорошая. Но не в окопе.


- В окопе это смерть.


Молчание стало плотнее.


- Солдаты начали смотреть на офицеров как на врагов. Не за поступки. За звание.


Он коротко усмехнулся, без радости.


- Я своих берег. Как мог. Один раз даже интенданта чуть не застрелил - за гнилое мясо.


Пауза.


- А потом этот же интендант сидит в батальонном комитете и объясняет мне, когда я могу приказывать, а когда нет.


Он покачал головой.


- Так армия не существует.


Тишина.


- Поэтому ни царь, ни Керенский для меня уже не вариант. Это всё распалось.


Он посмотрел прямо на Мартынова.


- Остаётся только одно - народ.


Пауза.


- А народ ... судя по тому, что я вижу, сейчас за большевиков.


Он сказал это без убеждения, скорее как вывод.


- Потому что они дают порядок. Хоть какой-то.


Он выдохнул.


- Я ответил?


- Да, - кивнул Мартынов. - И, честно говоря, вам прямая дорога в Красную Армию.


Он чуть наклонился вперёд.


- Офицеров сейчас там не хватает. Грамотных, фронтовых. А вы как раз такой.


Капитан нахмурился:


- А там разве не то же самое? Комитеты... недоверие.


Мартынов не стал спорить. Ответил спокойнее:


- Ещё полгода назад я бы сказал - да.


Пауза.


- Сейчас нет.


Он посмотрел на него прямо.


- Ленин и Троцкий поняли одну простую вещь: армия без дисциплины -не армия.


Он чуть понизил голос:


- Комиссары там не для того, чтобы командовать. Они следят, чтобы командир не развернул людей против своей же власти.


Пауза.


- За это у Троцкого разговор короткий.


Капитан медленно кивнул:


- Изменять я не собираюсь.


- Я это вижу.


Мартынов откинулся назад.


- Тогда мой совет простой. Идите в Красную Армию.


Он коротко посмотрел на Елену Николаевну.


- Только обсудите с женой. Никто вас сейчас не гонит.


Пауза.


- Возможно, вас даже оставят в Москве. Военспецы нужны и здесь. А жильё у вас уже есть.


Он чуть усмехнулся:


- В наше время это почти роскошь.


## Глава 12. Старый знакомый.


2 января 1919 года. Полдень.


Они возвращались в ЧК с ощущением редкого спокойствия. Задание выполнено, проверка прошла без осложнений - и даже, как казалось Петру Мартынову, с пользой.


Капитан Борисов был из тех людей, которых новая армия могла бы принять без вопросов: фронтовик, спокойный, без суеты. Военспец - как и требовалось.


Мысль была простая и почти приятная: хоть где-то всё сложилось правильно.


В этот момент из парадного, мимо которого они проходили, резко выскочил человек.


И замер на секунду.


Этого хватило.


Пётр узнал его сразу.


Эсер.


Тот самый студент, с митинга весной семнадцатого. Те же длинные волосы, та же шинель, те же очки.


И тот же взгляд - мгновенно узнавший его в ответ.


Пауза была короткой.


Потом студент рванул обратно в подъезд.


- Митрофан, Павел - за ним! - резко скомандовал Мартынов. И тут же, на ходу:

- Егор, Сергей - во двор! Чёрный ход!


Он побежал сам, вместе с Тимошей.


Таня рванулась следом, но почти сразу поняла - не догонит. И просто свернула в подъезд, поднимаясь уже спокойнее.


Где-то выше гремели сапоги.


На третьем этаже их встретили Митрофан и Павел.


- Ушёл, - доложил Митрофан. - Вот сюда забежал. Дверь открыли, потом заперлись.


Павел кивнул:


- Стучали - не открывают.


- Ясно, - сказал Мартынов. - Сюда.


Он подошёл к двери.


Прислушался.


За дверью - голоса. Мужской и женский. Сначала громче, потом тише.


Мартынов постучал.


- ЧК. Открывайте.


Тишина.


Потом снова приглушённый разговор.


Он ударил сильнее:


- Открывайте. Или будем ломать.


- Минутку! - откликнулся женский голос. - Я сейчас ...


Шорох, движение.


Через пару минут дверь открылась.


На пороге стояла молодая женщина - аккуратная, из тех, чей внешний вид сразу выдавал 'благородное' происхождение. Но лицо портил свежий синяк под глазом, уже начавший темнеть.


К этому моменту на площадку поднялась Таня.


- Что вам угодно? - строго спросила хозяйка.


- У вас только что был человек, - спокойно сказал Мартынов. - Эсер. Мы его преследуем. Где он?


Женщина моргнула.


- Андрей ... - выдохнула она, будто сама только сейчас поняла масштаб случившегося. - Точнее - Анджей. Анджей Тоцкий. Он из обрусевших поляков. Он рассказывал. Кто-то из его предков - бастард ... незаконнорожденный отпрыск князей Потоцких. Потом князь дал ему фамилию Тоцкий. Тогда так было принято - давать бастардам князей княжескую же, но урезанную фамилию. Потоцкий - Тоцкий, понимаете?

Он ушёл чёрным ходом.


Она коснулась синяка.


- Это он меня ... когда я его не выпускала.


Мартынов коротко посмотрел на неё.


- Чёрный ход?


- Да. Я ему говорю - куда ты, а он ... она замолчала. - В глаз дал и ушёл.


Таня прищурилась.


- Ушёл, говорите?


Женщина кивнула слишком быстро.


- Буквально пять минут назад.


Мартынов уже собирался отдать команду вниз, но Таня шагнула ближе, всмотрелась в хозяйку и негромко сказала:


- Петенька ... не туда смотришь.


Пауза.


Она перевела взгляд на дверь.


- Он здесь.


И уже громче:


- Егор! Сергей! Поднимайтесь обратно. Чёрный ход отменяется


Беглеца нашли в одёжном шкафу.


Точнее - он сам вылез оттуда, когда понял, что дальше прятаться бессмысленно.


К этому моменту через чёрный ход уже поднялись Егор и Сергей.


Арестанта вели в ЧК, связав руки и привязав к ним верёвку. Её с уверенным видом держал Егор.


- Понимаешь, Петенька, - говорила Таня по дороге, - я таких барышень знаю.


Она шла рядом легко, почти буднично, будто обсуждала чужую знакомую.


- На пять минут из дома не выйдут, пока у зеркала не убедятся, что всё идеально. А тут - синяк, и такой свежий, будто специально.


Она посмотрела на Петра.


- Слишком уж 'показывала'.


Пауза.


- Если человек не хочет, чтобы его видели в таком виде, он синяк прячет. А она наоборот - выставила.


Егор чуть крепче перехватил верёвку.


- Значит, задача была не задержать, а создать видимость, что он уже ушёл, - спокойно продолжила Таня. - Вы бы побежали вниз через чёрный ход, а он бы спокойно вышел через парадный.


Она пожала плечами.


- А дальше ... ищи потом.


Пауза.


- Она не учла только одного. Что с вами женщина будет.


Таня ткнула большим пальцем в себя, без особой гордости - просто как факт.


- Вот и всё.


Арестант, шедший впереди, резко обернулся через плечо.


- Пся крев ... кобета гупя ... - процедил он.


И снова опустил голову, ускоряя шаг.


## Глава 13.


2 января 1919 года. Пополудни.


Сталин сразу обратил внимание на эту процессию.


Не потому, что она выглядела необычно - в здании ЧК подобное не вызывало удивления. На улице или во ВЦИКе это смотрелось бы иначе, но здесь, в оплоте 'карающего меча революции', - вполне рабочая сцена.


Нарком как раз направлялся к выходу. Он был у Дзержинского - дело небольшое, скорее организационное, но Сталин предпочёл зайти лично. Не столько из необходимости, сколько из расчёта: лишний раз подчеркнуть уважение и укрепить связь.


Показать, что он ценит Феликса Эдмундовича. И что отношения - не формальность.


Он уже выходил из здания, когда взгляд зацепился за знакомую фигуру.


Пётр Мартынов.


Тот самый солдат-чекист.


Рядом - конвой: матрос, ведущий на верёвке долговязого студента в очках и шинели. За ними - ещё несколько чекистов, в том числе девушка.


Процессия двигалась быстро и уверенно.


Сталин поднял руку:


- Добрый день, товарищ Мартынов. Что у вас - контрреволюционер?


Мартынов коротко кивнул:


- Здравия желаю, товарищ Сталин. Пока не знаю, кто он сейчас. Но весной семнадцатого - эсер. На митинге представлялся как член партии эсеров.


Он взглянул на задержанного.


- Сегодня увидел нас на улице - дёрнул как чёрт от ладана. Пытался уйти. Не получилось.


Пауза.


- Вот и думаю: зачем невинному человеку от ЧК бежать?


Сталин слушал внимательно, не перебивая.


Анджей Тоцкий смотрел на него так, будто не верил в реальность происходящего.


Сталин.


Один из ближайших людей Ленина.


Шанс, который нельзя упустить.


Страх ещё держал его, но уже начинал перерастать в расчёт.


Он быстро заговорил:


- Товарищ Сталин ... я давно уже не поддерживаю эсеров.


Пауза.


- С тех пор как они стреляли в Ленина, я разорвал с ними всё.


Он торопился, но старался звучать уверенно.


- Я против таких методов. Дискуссия - да. Но пуля ... это недопустимо.


Он перевёл дыхание.


- У меня есть информация. Важная. Только для вас.


Пауза стала короче.


- Чекистам я это не рискну говорить.


Он наклонился чуть вперёд.


- Можно поговорить с вами наедине?


Сталин молчал несколько секунд.


Смотрел не на слова - на человека.


Страх был очевиден. Но вместе с ним - попытка зацепиться за выход.


Это было интересно.


- Можно, - сказал он наконец спокойно. - В здании найдётся пустая комната.


Пауза.


- Пойдёмте.


И процессия направилась к лестнице. Возглавлял её уже нарком.


Пустая комната нашлась быстро - с допросными в ЧК проблем не было.


Перед дверью Сталин остановился и коротко распорядился:


- Мы сейчас зайдём и поговорим. Возможно, у него действительно есть информация. Людям иногда стоит верить ... пока они не доказали обратного.


Он посмотрел на Мартынова:


- Вы встаньте у окна. Никого не впускать. И не вмешиваться без необходимости.


Пауза.


- Я позову, когда закончу.


Мартынов всё ещё колебался:


- Товарищ Сталин... а если он всё-таки эсер? Может, мне зайти с вами?


Сталин посмотрел на него спокойно.


- Не бойтесь эсеров, товарищ Мартынов. Пусть они боятся нас.


Пауза.


- Он и так уже боится. Разве вы не видите?


Он чуть наклонил голову:


- Делайте, как сказано.


Они вошли.


Сталин прикрыл дверь.


Комната была обычной допросной: стол, стул за столом и табурет перед ним.


Он сел за стол и указал на табурет.


- Присаживайтесь. Что вы хотели сказать?


Анджей Тоцкий сел не сразу.


Сначала оглянулся.


Потом сел.


- Товарищ Сталин ... главное я уже сказал. Я не эсер. Я ... скорее уже беспартийный. Сочувствующий.


Он запнулся, словно сам не был уверен в этих словах.


- Я могу быть полезен. Если вам нужны люди ...


Сталин молчал.


Смотрел внимательно, не перебивая.


И это молчание давило сильнее любого вопроса.


Анджей сглотнул.


Страх снова взял верх, но теперь уже не только страх - ещё и попытка удержаться.


- Я ... я хочу жить, - сказал он тише. - Я испугался.


Пауза.


- И я хочу быть с вами. С большевиками.


Он быстро добавил, будто оправдываясь:


- Но понимаю, что прошлое ... оно может помешать.


Он поднял глаза.


- Помогите мне. Я не подведу.


Последнее прозвучало резко, почти сорвалось.


Сталин чуть откинулся на спинку стула.


Несколько секунд он молчал.


Потом произнёс ровно:


- Раба мне не нужно.


Пауза.


- И рабства у нас нет.


Ещё пауза.


- Но люди, которые умеют быть верными ... нужны.


Он смотрел прямо.


- Прошлого у вас не было. Понимаете?


Сказано было спокойно, почти буднично.


- И сегодняшнего задержания тоже не было.


Анджей кивнул слишком быстро.


Сталин продолжил:


- Вы кто по образованию?


- Студент ... медик. Почти закончил. Фельдшер ... санитар ... могу.


Слова сбивались.


- Хорошо.


Пауза.


- Медицинская служба Кремля. Там начнёте.


Он наклонился чуть вперёд:


- И будете делать то, что я скажу.


Пауза.


- Если всё будет правильно - будете жить лучше.


Он выдержал взгляд.


- Если нет - жить вы не будете.


Сказано было без повышения голоса.


И именно это делало фразу окончательной.


- Вы поняли?


Анджей закивал.


Горло пересохло.


- Понял ... товарищ Сталин. Я не подведу.


## Глава 14.


10 марта 1919 года. Утро.


- Доброго здоровьичка. Мне бы Андрея Дольского. Весточка у меня к нему от знакомого.


Мужичок, одетый небогато, но аккуратно, стоял в дверях и подслеповато щурился.


Анджей Тоцкий поднялся и подошёл.


- Ну, я Андрей. От кого весточка?


- Осип Железняк, - ответил мужичок. - Знаете такого? Али я не по адресу?


Андрея Дольского в Лечебно-санитарном управлении Кремля знали как человека тихого, аккуратного и почти незаметного.


Стрижка, усы, бородка - всё было сделано так, чтобы прежнего Анджея Тоцкого в нём не осталось.


Имя тоже изменили.


Так безопаснее.


А связь теперь велась просто: записками. Редко. Только по делу.


- Конечно, знаю, - сказал он. - Как он поживает?


- Жив-здоров, слава Богу. Да он сам всё написал.


Мужичок достал из-за пазухи сложенную бумагу.


Андрей развернул её и прочёл.


'Приветствую.


Как устроился? Как жизнь?


У меня всё нормально. Только вот еврейчик один беспокоит. Яшка. Тоже из наших. Только из поездки вернулся. Кровушки он мне попортил - не скажешь как.


Но Бог правду видит: приболел нынче иудей. Да ты слышал, наверное.


По мне бы - пусть уж и не поднимается.


Помню нашу последнюю встречу.


Надеюсь, и ты не забыл раба божьего Осипа'.


Мужичок терпеливо ждал.


- Ответик писать будете?


- Буду, - сказал Андрей. - Но не сразу. Обдумаю. Через час зайдёшь?


- А как же, - кивнул тот. - Дело понятное.


Он ушёл.


Андрей остался один.


Смысл письма был ясен сразу.


'Осип Железняк' - это Сталин.


Так они условились.


А 'Яшка' "из наших" - Свердлов.


"Приболел иудей" - да, он уже знал - у Свердлова грипп. "Испанка".


Андрей медленно сел.


Внутри поднялось неприятное ощущение - не страха даже, а тяжести понимания, что его уже втягивают глубже, чем он сам думал.


Болезнь была известна: грипп, 'испанка'.


Но он знал и другое: иногда люди выздоравливают.


Значит, оставлять всё на волю случая нельзя.


Он начал думать не быстро, а осторожно - как человек, который понимает цену любому действию.


Лекарства трогать нельзя. Слишком рискованно.


Оставались вещи проще, грязнее и надёжнее: усталость, простуда, привычки.


Он поднялся, прошёлся по комнате.


Сигареты.


Алкоголь.


Сквозняки.


Организм не любит, когда ему мешают выздоравливать.


Но всё это надо было делать не напрямую.


И главное - незаметно.


Он остановился.


Всё упиралось в доступ.


Через полтора часа Сталин читал записку.


'Спасибо, Осип.


Что не забываешь - это важно.


Я тебя тоже не забываю.


Трудности твои понимаю. Думаю, всё можно устроить.


Я постараюсь помочь.


Есть одно дело.


Нужен хороший коньяк и папиросы покрепче.


Если сможешь достать - буду признателен.


А


## Глава 15.


11 марта 1919 года. Вечер.


В дверь кремлёвской квартиры Якова Свердлова осторожно постучали.


- Лежи, Яшенька, я сейчас открою, - сказала Клавдия Новгородцева и поспешила к двери.


За дверью стоял человек в белом халате и шапочке. Лицо закрывала марлевая повязка, от которой тянуло резким запахом дезинфекции.


- Микстуры от доктора Гетье, на ночь, - спокойно сказал он. - Яков Михайлович дома?


- Вот здесь, - Клавдия указала на дверь спальни и отступила в сторону.


- Благодарю.


Он прошёл внутрь.


Яков Свердлов лежал в постели, раздражённый болезнью и вынужденным бездействием.


- Здравствуйте, Яков Михайлович. Как самочувствие?


- Да какое там... - хрипло ответил тот. - Дел полно, а я тут распластался.


Клавдия вошла следом и остановилась у стены.


Медик повернулся к ней:


- Простите, а вы в маске заходите?


- Нет ... у меня нет.


- Как нет? - он чуть нахмурился. - При испанке это опасно. Очень опасно.


Он посмотрел на неё уже спокойнее:


- Лучше выйдите. Завтра принесут маски и дезинфекцию. Тогда сможете ухаживать как следует.


- А как же прибирать? - растерялась она.


- Никак. Пока - никак.


Клавдия помедлила, но вышла.


Медик подошёл ближе и поставил на столик пузырьки.


- Вот это сейчас, это перед сном.


- Понял, - буркнул Свердлов, - Лишь бы быстрее прошло.


Он повернул голову, понизив голос:


- Доктор ... у вас папиросы не найдётся? Жена не даёт, а тянет страшно.


Медик секунду подумал, потом негромко ответил:


- При такой болезни, конечно, нежелательно ...


- Да бросьте, - отмахнулся Свердлов. - От одной ничего не будет.


Пауза.


Медик словно вздохнул:


- Ну, если так ...


Он достал пачку.


- Возьмите. Только не показывайте ей.


Свердлов оживился:


- Вот это выручили.


- И ещё ... - медик чуть понизил голос. - Если уж будете курить, форточку открывайте. Запах быстро идёт.


- Понимаю, - кивнул Свердлов. - Не маленький.


Пауза стала чуть теплее.


- Может, ещё чего-нибудь? - осторожно спросил медик.


- Да нет ... разве что ... - Свердлов усмехнулся. - Коньячку бы глоток.


Медик помедлил и неожиданно достал из кармана фляжку.


- У меня есть немного. Но только немного.


- Доктор, вы меня спасаете сегодня, - оживился Свердлов.


- Только не увлекайтесь, Яков Михайлович. И чтобы супруга не заметила.


- Да уж постараюсь.


Он взял фляжку, задержал взгляд:


- Сколько я вам должен?


- Ничего, - спокойно сказал медик. - Вам сейчас не до этого.


Он уже собирал инструменты.


- Главное - лечитесь аккуратно.


Свердлов кивнул:


- Спасибо вам.


Медик чуть наклонил голову и вышел.


Через несколько дней состояние здоровья Свердлова резко ухудшилось. Вскоре он скончался.


## Глава 16. Дело о двойных накладных.


Ноябрь-декабрь 1919 года.


Москва.


На хлебный склад в Замоскворечье вечером пришёл курьер.


Курьер был чужой - не из тех, кого здесь знали. Мокрая шинель, папка, и усталый взгляд человека, который уже не первый час ходит по городу.


Он молча протянул бумагу.


Заведующий складом взял её привычно - без интереса.


Первые строки он пробежал быстро.


Потом остановился.


И перечитал ещё раз медленно.


Распоряжение было обычным по виду:

выдать продукты для срочного снабжения рабочих бригад железнодорожного узла.


Подпись - на месте.

Печать - на месте.


Но номер приказа ... какие-то знакомые цифры. И выдать именно это ... он уже это видел. И, кажется, выдача УЖЕ БЫЛА ПРОИЗВЕДЕНА.


Он резко поднял глаза:


- Где ты это взял?


Курьер пожал плечами:


- Мне дали. Сказали - срочно.


Заведующий не ответил сразу.


Он развернулся к учётчику:


- Журнал сюда.


Учётчик принёс толстую книгу.


Ту самую, куда записывались все входящие распоряжения.


Заведующий сам нашёл нужный раздел.


Провёл пальцем по строкам.


И остановился.


- Вот он, - сказал он тихо.


Учётчик наклонился.


Да, номер совпадал.


Дата совпадала.


Содержание - тоже.


Но заведующий уже смотрел не на запись.


Он смотрел на бумагу в руках.


И медленно сказал:


- Мы по нему уже выдавали.


Пауза.


Учётчик поднял голову:


- Как ... уже?


Заведующий не сразу ответил.


Потом коротко:


- Два дня назад. По этому же приказу.


И вот здесь всё стало неправильным.


Потому что в нормальной системе:


приказ приходит

записывается

исполняется

и закрывается


И после этого номер не может появиться снова.


Но сейчас перед ними лежало другое:


тот же самый номер

тот же самый приказ

но как будто 'второй экземпляр', требующий нового исполнения


Учётчик тихо сказал:


- Но это же ... уже закрыто.


Заведующий медленно кивнул.


- Вот именно.


Курьер всё ещё стоял рядом, не понимая, что происходит.


Он просто был человеком с бумагой.


А бумага уже разрушала логику системы.


И только теперь заведующий сказал фразу, которая изменила всё:


- Это не ошибка учёта.


- Это кто-то снова запускает уже исполненное распоряжение.


И впервые за всё время на складе стало по-настоящему тихо.


Вечер в одном из помещений ВЧК был серым не по времени суток - по состоянию.


На столе лежали несколько папок. Не связанных между собой. Из разных мест.


- Пермь. - сказал сотрудник, не поднимая головы. - Накладная ?417. Тот же номер. Тот же груз.


Пауза.


- Тула. То же самое.


Ещё одна папка легла сверху.


- И это уже не совпадение, - тихо добавил он.


Вошёл дежурный и положил ещё одну бумагу, даже не раскрывая.


- Нижний Новгород. Склад ?3. Та же схема. Уже третий случай за неделю.


В комнате стало заметно тише.


Петерс пролистал бумаги быстро, почти машинально. Потом остановился.


- Они не воруют, - сказал он наконец.


- А что? - спросил кто-то.


- Они повторяют.


Он поднял взгляд.


- Это система.


Пополудни. Москва. Лубянка. Кабинет Дзержинского.


Дзержинский долго не отвечал. Бумаги лежали перед ним аккуратной стопкой - слишком аккуратной для того, что в них описано.


- Сколько точек? - спросил он.


- Пока семь подтверждённых. Но доклады продолжают поступать.


- Схема одна?


- Абсолютно.


Дзержинский постучал пальцем по столу.


- Значит, это не местные злоупотребления.


Пауза.


- Это уже удар по снабжению.


Он поднялся.


- Подготовьте сводку в ЦК.


Вечер. Кремль. Кабинет Ленина.


Комната была освещена лампой с жёлтым стеклом. Ленин читал.


Напротив сидел Сталин и молчал, ожидая.


Ленин поднял на него взгляд.


- Это поступило из ЧК? - спросил он.


- Да, - ответил Сталин спокойно. - Уже не первый доклад.


Ленин отложил лист.


- Масштаб?


- Расширяется. География растёт. Схема одинакова.


Ленин чуть наклонился вперёд.


- Значит, кто-то воспроизводит один и тот же приём по всей стране?


- Или использует один и тот же пробел в учёте, - сказал Сталин.


Тишина.


Ленин коротко выдохнул.


- Это уже не уголовщина.


Он постучал пальцами по столу.


- Это угроза снабжению. Армии. Рабочим. Нашим службам, в конце концов.


Сталин не спешил отвечать. Он словно ждал этого вывода.


- Владимир Ильич, - сказал он наконец, - ЧК не справится с этим стандартными методами.


Ленин посмотрел на него:


- Что предлагаешь?


Сталин ответил ровно, без нажима:


- Создать специальную группу. При ЧК. С опорой на уже существующую сработавшуюся структуру. Небольшую, но умеющую сопоставлять и анализировать. Я предлагаю патруль Петра Мартынова.


Ленин кивнул:


- Продолжай.


Сталин чуть сместил взгляд на бумаги.


- Но одного патруля недостаточно. Нужно включить в группу человека, который понимает саму природу снабжения.


Пауза.


- Медик.


Ленин прищурился.


- Ты имеешь в виду ... ?


- Андрея Дольского, - спокойно сказал Сталин. - Он работает в кремлёвской медслужбе. Уже сталкивался с хищениями медикаментов по аналогичной схеме. Понимает, как это устроено изнутри.


Он добавил почти нейтрально:


- И умеет работать с людьми.


Ленин помолчал.


- Ты считаешь, он подойдёт?


- Он уже показал себя полезным, - ответил Сталин. - И, что важно, не связан со старым аппаратом на местах.


Ленин медленно кивнул.


- Хорошо. Подготовь предложение в ЧК.


Пауза.


- И усиливай контроль. Если это система ... - он не закончил фразу.


Но смысл был ясен.


Москва. Лубянка. Кабинет Петерса.


Окно было приоткрыто, но воздух всё равно стоял тяжёлый - как в помещении, где слишком много сказано за последние часы.


Петерс сидел за столом, не касаясь бумаг. Доклад уже лежал перед ним, но он его не перечитывал - будто запомнил наизусть.


В коридоре коротко щёлкнула дверь. Затем шаги.


Вошёл дежурный и остановился у порога.


- Товарищ Петерс, распоряжение по ЧК.


- Читай, - не поднимая головы сказал Петерс.


Дежурный развернул лист.


- Формирование специальной группы по линии расследования складских нарушений и поддельных накладных. С подчинением ЧК. Руководитель - Пётр Мартынов.


Петерс чуть кивнул.


- Дальше.


- В состав включается Андрей Дольский, по линии кремлёвской медицинской службы.


Пауза.


Петерс наконец поднял глаза.


- Кто предложил?


- В постановлении указано: по согласованию с товарищем Сталиным.


В комнате стало тише, хотя никто не менял голоса.


Петерс медленно откинулся на спинку стула.


- Медик, - произнёс он почти без выражения. - В складское дело.


Дежурный не ответил.


Петерс взял карандаш, повертел его между пальцами.


- А Мартынов знает?


- Ему уже направлено.


- И он согласился?


- В документе - приказной порядок.


Петерс усмехнулся коротко, без радости.


- Значит, согласия не требуется.


Он постучал карандашом по столу.


- Свободен.


Дежурный вышел.


Петерс остался один.


Он открыл папку с докладами - теми самыми, что лежали уже третий день.


Семь складов. Потом девять. Потом двенадцать.


Одинаковые номера. Одинаковые накладные. Одинаковый почерк системы, которая не должна так работать.


Он остановился на одной странице.


- Они не крадут, - тихо повторил он сам себе. - Они дублируют.


Пауза.


- И никто не знает зачем.


В тот же день. Лубянка. Коридор


Мартынов стоял у окна. Шинель была застёгнута не до конца, будто он вышел на минуту и не собирался задерживаться.


За спиной раздались шаги.


- Пётр Мартынов?


Он обернулся.


Перед ним стоял сотрудник ЧК с папкой.


- Вам назначено руководство специальной группой по складским нарушениям.


Мартынов молча смотрел на него несколько секунд.


- Я не следователь, - сказал он наконец.


- Теперь вы руководитель группы.


Пауза.


Сотрудник открыл папку.


- В состав включён Андрей Дольский. Медик.


Имя повисло в воздухе.


Мартынов чуть сузил глаза.


- Кто это решил?


- Постановление ЧК. Согласовано наверху.


Мартынов медленно кивнул, но без принятия.


- Медик, - повторил он тихо. - В складскую работу.


- Да.


Он отвернулся к окну.


- Хорошо. Но мне нужно больше знать о самом деле. Я не знаю Андрея Дольского и не понимаю - почему этого медика включают в группу. Нужны детали. Где я мпгу ознакомиться?


'Хорошо' прозвучало как слово, за которым нет согласия.


- Товарищ Петерс предвидел такие вопросы и сказал, что готов на них Вам ответить, если нужно. Прямо сейчас. Идёмте?


Кабинет Петерса. Позже


Петерс всё ещё сидел за столом, когда снова вошёл дежурный.


- Мартынов ознакомлен, - сказал он, - но у него есть вопросы ... и он хотел бы лично познакомиться с Дольским.


- Это можно устроить. В остальном какова его реакция?


- Принял к исполнению.


Петерс кивнул, не отрывая взгляда от бумаг.


- Принял к исполнению ... - повторил он.


Он закрыл папку.


- Посмотрим, что из этого выйдет.


Пауза.


- И кто кого там 'усилит'.


Он поднял взгляд на сотрудника:


- Где Мартынов?


- Ждёт в коридоре.


- Пусть зайдёт. И вызовите Дольского. Надо - познакомим.


Петерс не поднял головы, когда дверь снова открылась.


- Мартынов здесь, - сказал дежурный.


- Пусть войдёт, - ответил Петерс.


Вошёл Мартынов. Остановился у стола. Шинели не снял.


Петерс наконец посмотрел на него.


- Ознакомились?


- Ознакомился, - коротко ответил Мартынов.


Пауза.


- Вопросы?


Мартынов чуть задержал взгляд на папке с докладом.


- Пока один. Кто такой Дольский?


Петерс не ответил сразу. Вместо этого взял карандаш, постучал им по краю стола.


- Медик, - сказал он наконец.


- Это я уже слышал.


- Работает в кремлёвской медицинской службе, - добавил Петерс. - По линии снабжения сталкивался с хищениями медикаментов. Понимает внутреннюю механику.


Мартынов чуть прищурился.


- Мне нужен следователь, а не врач.


- Вам нужен тот, кто понимает, как исчезает то, что числится на бумаге, - спокойно сказал Петерс.


Пауза.


- Вы будете руководить группой. Он - не руководит ничем.


Мартынов ничего не ответил.


В коридоре послышались шаги.


Дверь открылась снова.


- Товарищ Петерс, - сказал дежурный. - Дольский здесь.


Петерс коротко кивнул.


- Пусть войдёт.


В кабинет вошёл человек в аккуратной, слишком 'чистой' для Лубянки одежде.


Не военной.


Не рабочей.


Медицинской.


Он остановился у двери, на секунду задержав взгляд на комнате.


И на Мартынове.


Пауза стала заметной сразу.


- Проходите, товарищ Дольский, - сказал Петерс.


Человек сделал шаг.


- Дольский ... - тихо повторил Мартынов.


И вдруг в голосе появилась другая интонация - не служебная.


Он смотрел внимательно, слишком внимательно.


- Нет, - сказал он медленно. - Не Дольский.


Петерс поднял взгляд.


Мужчина у двери остановился.


И в этот момент впервые за всё время посмотрел прямо на Мартынова без маски официальности.


- Анджей Тоцкий ... - произнёс Мартынов.


Тишина в кабинете стала плотнее.


Дежурный чуть напрягся, но не вмешался.


Человек у двери не спорил.


Наоборот - выдержал паузу.


- Вы правы, товарищ Мартынов, - сказал он спокойно, - когда-то меня так и звали. Тогда я был эсером. После покушения на товарища Ленина я с эсерами порвал. Когда, как Вы помните, товарищ Сталин со мной беседовал - он мне поверил. В тот момент Анджей Тоцкий умер - и родился Андрей Дольский.


Но пауза после этого была слишком точной.


Слишком выверенной.


Петерс наблюдал, не перебивая.


Мартынов сделал шаг вперёд.


- Январь девятнадцатого, - сказал он. - Я помню. Значит, одна беседа с товарищем Сталиным - и Вы перековались? И я должен поверить в Вашу искренность?


Теперь человек у двери чуть изменился в лице.


Совсем немного.


Но достаточно.


- После покушения на Ленина многие перековались, - ответил он.


Петерс медленно откинулся на спинку стула.


- Я так понимаю, вы знакомы? - спросил он ровно.


Мартынов не отрывал взгляда от человека у двери.


- Да, - сказал он. - Эсер. Анджей Тоцкий. Если он говорит правду - уже БЫВШИЙ эсер. и БЫВШИЙ Анджей Тоцкий.


Пауза.


Дольский - или тот, кто стоял перед ними под этим именем - наконец чуть наклонил голову.


- Теперь меня называют иначе, - сказал он.


Тишина снова легла ровно.


Петерс постучал карандашом по столу - один раз.


- Хорошо, - сказал он. - Значит, познакомились.


Он посмотрел на Мартынова.


- Это мешает работе?


Мартынов не ответил сразу.


Потом:


- Я не знаю, можно ли доверять человеку с двумя именами.


Петерс перевёл взгляд на Дольского.


- А вы?


Дольский выдержал паузу.


- Я здесь не для того, чтобы мне доверяли, - сказал он спокойно. - Я здесь, чтобы найти то, что исчезает по бумагам.


Петерс кивнул.


- Этого достаточно. Дольского велел включить в группу Владимир Ильич. По рекомендации товарища Сталина.


Пауза.


Он закрыл папку.


- Группа работает с сегодняшнего дня.


И добавил, уже тише:


- Остальное выясните в процессе.


В комнате на секунду стало тихо так, как бывает только после решения, которое уже принято, но ещё не осознано всеми участниками.


Мартынов не отводил взгляда от Дольского.


Тоцкий - теперь уже под этим именем - тоже не уходил глазами в сторону. Он смотрел прямо, но без вызова. Скорее так, как смотрят на человека, с которым уже однажды пересекались на границе, где разговоры заканчиваются.


Петерс постучал карандашом по столу.


Один раз.


- Личные обстоятельства, - сказал он ровно, - не являются предметом работы группы.


Пауза.


- Я не собираюсь выяснять, кто кем был.


Он перевёл взгляд на Мартынова.


- Вы будете искать, как исчезают грузы.


Перевёл на Дольского.


- Ваша задача - понять, что именно исчезает и почему это возможно.


Снова пауза.


- Всё остальное - вне этого кабинета.


И это прозвучало не как спор, а как формула.


Дольский слегка опустил взгляд - не вниз, а скорее внутрь, на секунду уходя из контакта.


- Если позволите, - сказал он спокойно, - я могу объяснить, почему такие накладные вообще возможны.


Мартынов резко повернул голову.


- Позволите? - повторил он. - Вы уже в группе.


Дольский не отреагировал на тон.


- Тогда - без формальностей, - сказал он. - Ошибка не в подделке. Она в том, что номер документа перестал быть привязан к движению товара.


Пауза.


- Он живёт отдельно.


Петерс чуть приподнял взгляд.


- Продолжайте.


Дольский кивнул.


- Пока это так, один и тот же номер можно провести дважды. И оба раза он будет выглядеть законно.


Мартынов резко выдохнул.


- И это вы называете 'медицинским опытом'?


Дольский повернул к нему голову.


- Я называю это устройством системы, - спокойно ответил он.


И впервые в этой сцене в его голосе появилась лёгкая, почти незаметная жесткость.


Петерс прервал.


- Достаточно.


Он закрыл папку окончательно.


- Завтра вы получите первый материал по конкретным складам.


Пауза.


- Там уже не будет теории.


Он посмотрел на них обоих.


- Только совпадения.


Он поднялся.


- Свободны.


Склад в Замоскворечье


Утро было сухим и холодным - таким, когда город выглядит не проснувшимся, а недособранным.


Машина остановилась у ворот склада. Ни сигнала, ни торжественности. Только короткий скрип тормозов.


Мартынов вышел первым.


За ним - Дольский.


Он двигался спокойно, чуть в слева от Мартынова, как человек, который привык не занимать лишнего пространства.


Мартынов не оборачивался.


Но чувствовал его шаги.


У ворот дежурный охраны проверил бумаги, потом молча открыл проход.


- Нас ждали? - спросил Мартынов.


- О таких визитах не предупреждают, - ответил дежурный.


И это было правильным ответом.


Пахло бумагой, пылью и холодным деревом.


У стеллажей стоял заведующий. Он не выглядел удивлённым.


Это было хуже.


Он выглядел уставшим.


- Вы уже не первые, - сказал он, не дожидаясь вопросов.


Мартынов остановился.


- Что значит 'не первые'?


Заведующий кивнул на стол.


- Вот это.


Он положил папку.


Мартынов открыл.


Дольский подошёл чуть ближе, но не вмешивался.


На первой странице была накладная.


Номер.


Печать.


Подписи.


Мартынов задержал взгляд.


Пальцы чуть сильнее сжали край бумаги.


- Это уже было проведено, - сказал он тихо.


Заведующий кивнул.


- Три дня назад.


Пауза.


- Мы выдали.


Мартынов медленно поднял глаза.


- И теперь вы снова выдаёте по этому же номеру?


- А что мы можем сделать? - ответил заведующий. - Нам приносят второй экземпляр. Абсолютно такой же.


Он помолчал.


- Первый уходит по учёту. Второй приходит как новый.


Мартынов резко повернулся к стеллажам.


- Где архив?


- Там.


Он пошёл быстрее.


Дольский последовал за ним, но чуть медленнее, взглядом уже 'читая' пространство: полки, стопки, порядок, слишком ровный для хаоса.


Мартынов остановился у ящика.


Вытащил папку.


Открыл.


Та же серия.


Те же номера.


Но не копия одной бумаги - разные экземпляры одной и той же.


Он закрыл папку.


- Это не ошибка, - сказал он.


Заведующий тихо:


- Мы тоже так думаем.


Дольский


- Покажите, как приходит документ, - сказал Дольский.


Заведующий посмотрел на него.


- Обычно через канцелярию. Курьер.


- Кто проверяет?


- Формально - никто отдельно.


Мартынов резко повернулся:


- То есть бумага может войти дважды?


Заведующий замялся.


- Если она выглядит правильно - да.


Дольский медленно кивнул.


- Значит, контроль базируется на внешнем виде, а не на происхождении.


Мартынов посмотрел на него.


- Говори проще.


Дольский выдержал паузу.


- Номер документа не связан с его движением, - сказал он. - Значит, его можно повторить.


Пауза.


- И система этого не заметит.


Мартынов покривился.


- Уже заметила.


Он посмотрел на накладную.


- Поэтому мы здесь.


- Мы сюда не прошлое накладных обсуждать приехали, - сказал Мартынов жёстко, теперь уже в лицо заведующему.


Он положил накладную на стол.


- Мы выясняем, кто делает второй документ.


Заведующий кивнул.


- Тогда вам нужно посмотреть журнал входящей корреспонденции за последние две недели.


Дольский тихо:


- И маршруты курьеров.


Мартынов посмотрел на него искоса.


- Ты уже здесь ориентируешься слишком уверенно.


Дольский спокойно ответил:


- Я ориентируюсь в том, как это работает.


Пауза.


И впервые это прозвучало не как защита, а как разделение позиции.


Мартынов взял журнал.


- Покажите.


Заведующий повёл их вглубь склада.


Дольский пошёл следом.


Мартынов - чуть впереди.


И между ними впервые образовалась дистанция, которая была не служебной и не личной.


А рабочей.


Москва. Следственная группа Петра Мартынова.


К вечеру комната была завалена бумагами.


На длинном столе лежали накладные из Москвы, Тулы, Рязани, Владимира и ещё нескольких городов. Рядом громоздились выписки из регистрационных книг, доклады заведующих складами и объяснения кладовщиков.


Пётр Мартынов сидел у окна и листал очередную папку.


- Опять одно и то же, - проворчал он. - Номер есть. Выдача есть. Потом тот же номер появляется снова.


Он отложил лист и потёр глаза.


Андрей Дольский ничего не ответил.


С самого утра он перебирал документы, раскладывая их на столе небольшими стопками. Иногда менял местами, иногда откладывал в сторону, потом снова возвращал.


Мартынов наблюдал за этим уже несколько часов.


- Ты что там ищешь?


- Не знаю


- Полезный ответ.


- Пока такой.


Мартынов усмехнулся и снова углубился в бумаги.


В комнате наступила тишина.


За окном темнело.


Лампа на столе Дольского освещала несколько десятков накладных.


Он медленно провёл пальцем по одной из них.


Потом взял другую.


Потом третью.


После чего нахмурился.


Ещё через несколько минут поднялся со стула и подошёл к соседнему столу.


- Пётр.


Мартынов не поднял головы.


- Что?


- Посмотри.


- Если это опять про номера, я уже видел.


- Не про номера.


Мартынов нехотя подошёл.


Дольский разложил перед ним четыре накладные.


- Разные склады.


- Вижу.


- Разные города.


- Вижу.


- Разные месяцы.


- Тоже вижу.


- А теперь смотри внимательно.


Мартынов молчал.


- Что именно?


Дольский указал карандашом.


- Здесь сокращение.


- Ну и что?


- Здесь такое же.


Он передвинул второй лист.


- И здесь.


Третий.


- И здесь.


Мартынов нахмурился.


Сокращение действительно было одинаковым.


Причём странным.


Не официальным.


Не общепринятым.


Таким, которое человек обычно придумывает для себя.


- Совпадение?


- Я сначала тоже так подумал.


Дольский достал ещё несколько документов.


- Посмотри на даты.


Потом на графы.


Потом на порядок заполнения строк.


Мартынов всё внимательнее переводил взгляд с листа на лист.


Теперь сходство бросалось в глаза.


Не содержание.


Не номера.


Способ оформления.


Будто разные люди писали по одному и тому же образцу.


Или один человек писал за многих.


- Интересно, - медленно произнёс Мартынов.


- Вот именно.


Дольский взял ещё одну накладную.


- Видишь эту ошибку?


- Вижу.


- А теперь эту.


Та же ошибка обнаружилась на другом документе.


Потом на третьем.


Потом на четвёртом.


Мартынов некоторое время молчал.


- Хочешь сказать, что это делал один человек?


- Не обязательно.


- Тогда что?


Дольский посмотрел на разложенные бумаги.


- Эти документы появились в разных местах.


- Да.


- Но составлены так, словно вышли из одного места.


Мартынов скрестил руки на груди.


- Из какого?


- Пока не знаю.


- А если это просто совпадение?


Дольский покачал головой.


- Слишком много совпадений.


Он собрал несколько листов в одну стопку.


- Мы всё время смотрим на склады.


- Потому что там воруют.


- Нет.


Дольский поднял глаза.


- Там получают.


Мартынов внимательно посмотрел на него.


- А воруют где?


Дольский слегка постучал пальцем по документам.


- Думаю, не там, где их предъявляют.


Он сделал короткую паузу.


- Думаю, нужно искать место, где они появляются.


В комнате снова стало тихо.


Мартынов взял верхний лист из стопки.


Потом второй.


Потом третий.


Теперь он и сам видел то, чего не замечал раньше.


Одинаковые обороты.


Одинаковые ошибки.


Одинаковые сокращения.


След был.


Но вёл он уже не на склад.


А куда-то выше


Москва. Центральная канцелярия снабжения РККА.


Помещение было тесным, тёплым и пропитанным запахом сырой бумаги и чернил.


Вдоль стен стояли шкафы с регистрационными книгами. На столах - аккуратные стопки прошитых журналов. За перегородкой кто-то быстро переписывал строки в ведомость, не поднимая головы.


Пётр Мартынов стоял у входа и смотрел на всё это с выражением человека, который не любит такие места.


- И это здесь у вас проходит весь учёт? - спросил он сухо.


Старший чиновник, маленький и слишком аккуратно одетый для конца 1919 года, кивнул.


- В основном да. Регистрация, распределение бланков, сверка поступлений.


Дольский уже прошёл внутрь и остановился у одного из столов.


На нём лежала стопка пустых бланков накладных.


Он взял один лист, поднёс ближе к свету.


Потом ещё один.


Потом положил их рядом.


Мартынов наблюдал за ним.


- Ты что ищешь? - спросил он.


- Не ищу, - ответил Дольский. - Смотрю.


Он провёл пальцем по линейке граф.


- Пётр, смотри сюда.


Мартынов подошёл нехотя.


- Ну?


- Вот этот бланк.


- Вижу.


- А теперь вот этот.


- И что?


Дольский положил их рядом.


- Они одинаковые.


- Они и должны быть одинаковые.


- Нет.


Дольский поднял взгляд.


- Одинаковые не в том смысле.


Он постучал ногтем по полю для заполнения.


- Смотри расстояние между графами.


Мартынов прищурился.


- Ну?


- Оно не просто совпадает.


Дольский взял третий бланк.


- Оно повторяется с точностью до мелочи. Как будто их не печатали партиями.


Он сделал паузу.


- Как будто с одного и того же макета.


Чиновник за столом насторожился.


- Товарищи, это обычные бланки ...


- Я вижу, что обычные, - перебил Мартынов, не отводя взгляда от бумаги.


Дольский аккуратно сложил несколько листов вместе.


- Теперь представьте, - сказал он тихо, - что такой же бланк появляется в Туле. И в Рязани. И в Москве.


Мартынов резко повернулся к нему.


- Ты к чему ведёшь?


Дольский не ответил сразу.


Он взял регистрационную книгу и открыл её на случайной странице.


Провёл пальцем по строкам записей.


Потом открыл другую книгу.


Сравнил.


И только после этого сказал:


- Накладные приходят на склады.


Он посмотрел на Мартынова.


- Но сначала рождаются здесь.


В комнате стало тише.


Чиновник хотел что-то сказать, но замолчал под взглядом Мартынова.


Дольский продолжил:


- И если здесь всё одинаково, то значит, дальше оно расходится уже готовым.


Мартынов медленно взял один бланк из стопки.


Посмотрел на него.


Потом на второй.


Теперь это уже не выглядело просто бумагой.


Это выглядело как продукция какого-то штампующего механизма.


И первый раз за всё время у него возникло ощущение, что он смотрит не на следы преступления.


А на его производство.


Мартынов вернулся в помещение группы поздно, уже затемно.


Дольский сидел за столом так же, как Пётр его оставил - с разложенными бланками, регистрационными книгами и несколькими выписками.


Он даже не сразу поднял голову.


- Ты был прав, - сказал он тихо.


- В чём именно? - Мартынов снял шинель.


- Это не складская история.


Мартынов хмыкнул.


- Я это уже понял.


Дольский слегка кивнул, будто не удивился.


- Тогда смотри дальше.


Он аккуратно сложил бумаги в одну стопку.


- Если это возникает здесь, значит, оно должно как-то отсюда выходить.


Мартынов сел напротив.


- И?


В этот момент в дверь постучали.


Не резко. Не тревожно. Почти официально.


- Войдите.


Дверь открылась.


На пороге стояла Таня.


Она была в составе группы Мартынова с самого начала - вместе с патрулём, который теперь работал в следственной группе. Но сегодня у неё в руках была папка, не из их текущих материалов.


Мартынов сразу заметил это.


- Откуда у тебя это? - спросил он.


Таня чуть задержалась в дверях.


- От подруги.


- Подруги?


- Она работает в распределительном отделе. Переписчица.


Дольский медленно поднял голову.


- Проходи.


Таня вошла и положила папку на стол.


- Она сначала не хотела ничего передавать, - сказала Таня. - Говорила, что это не её дело.


- А потом? - спросил Мартынов.


- Потом увидела повторяющиеся номера.


Она открыла папку.


- И испугалась.


Внутри лежали аккуратно подшитые копии накладных.


Мартынов не стал их трогать.


- Объясни, - сказал он.


Таня провела пальцем по одной строке.


- Эти документы проходят через распределение дважды.


Дольский наклонился вперёд.


- Дважды?


- Да. Первый раз - обычная регистрация и направление.


Она перевернула лист.


- Второй раз - через другой стол, другое окно, но с тем же номером.


Мартынов взял один лист.


- И это не ошибка?


- Сначала думали, ошибка переписчика, - ответила Таня. - Потом увидели повторяемость. Слишком много совпадений.


Дольский тихо сказал:


- Это не ошибка.


Таня посмотрела на него.


- А что тогда?


Дольский положил два документа рядом.


- Это маршрут.


Мартынов резко поднял взгляд.


- Объясни.


Дольский указал на строки.


- Здесь они появляются.


Пауза.


- А здесь расходятся.


Он посмотрел на Таню.


- Значит, где-то внутри системы есть место, где один и тот же документ может быть запущен второй раз.


Таня кивнула.


- Именно это она и заметила.


Мартынов медленно выдохнул.


Теперь у них было не просто совпадение.


И не просто ошибка.


У них был свидетель внутреннего слоя системы - пусть и через личный канал.


И впервые стало ясно: накладные не 'попадают на склад'.


Они проходят через живой, повторяющийся механизм внутри учёта - прежде чем вообще оказываются там, где их можно украсть.


Кабинет следственной группы был тесным, с низким потолком и тяжёлым запахом бумаги, которая уже успела впитать несколько дней чужих рук.


На столе у Мартынова лежали два одинаковых требования. Аккуратно, почти демонстративно ровные.


Он не спешил начинать.


Андрей Дольский сидел чуть в стороне от основного стола. Бумаги он уже просмотрел дважды - сначала быстро, затем медленно, как будто проверяя саму возможность ошибки зрения.


- Здесь не дубликат, - сказал он наконец. - Здесь повторное прохождение одного и того же содержания через систему - как через два независимых канала.


Мартынов не перебил.


Дольский постучал пальцем по строкам.


- Смотрите на структуру. Не на номер. Номер может быть подделан или переписан. Но порядок отметок, интервалы между регистрацией и выдачей - они совпадают с погрешностью, которая не характерна для разных смен.


Он поднял глаза.


- Это значит: документ не 'повторили'. Его провели ещё раз так, как будто первый проход не фиксировался как завершённый.


В комнате стало тише.


Таня сидела у шкафа с делами. Она не вмешивалась в анализ - её задача была другая, и она это понимала.


Мартынов коротко кивнул:


- Хорошо. Значит, у нас не ошибка, а механизм.


Он перевёл взгляд на Таню:


- Твоя связь с распределительным отделом даёт нам первый внешний узел. Что именно сообщила твоя подруга?


Таня ответила спокойно:


- Одно и то же требование прошло в разные дни через разные окна. Причём оформлено так, как будто это обычные разные заявки.


Мартынов повернулся к Дольскому:


- Подтверждается.


Затем он развернул разговор в сторону группы:


- Дальше. Андрей - ты остаёшься на бумагах. Полностью. Журналы, временные разрывы, любые совпадения маршрутов документа. Мне нужна схема, не наблюдение.


Дольский коротко кивнул.


Мартынов посмотрел на матросов у двери:


- Вы - выезды. Склад, распределение, архив. Не искать виновного. Снимать фактическое движение бумаги: где лежит, кто передаёт, сколько времени проходит между этапами.


Тимоша хмыкнул тихо, но кивнул. Егор, Сергей, Митрофан и Павел внимательно слушали.


- Таня, - продолжил Мартынов, - продолжаешь через распределительный отдел. Но не дави. Нам нужна не реакция системы, а её обычное поведение.


Он закрыл папки.


- Сейчас у нас есть точное знание: один и тот же документ может существовать в системе дважды, не разрушая её. Теперь нужно понять - где именно это допускается.


Пауза.


- И кто это вообще не замечает.


Москва. Лубянка. Кабинет следственной группы Мартынова..


Дольский отложил листы не сразу - он ещё раз провёл пальцем по строкам.


- Повтор не случайный, - сказал он. - Он привязан ко времени. Не к номеру.


Мартынов поднял взгляд:


- Насколько узко?


- Пятнадцать-двадцать минут, - ответил Дольский. - Всегда один и тот же коридор.


Таня, сидевшая у окна, тихо добавила:


- Подруга сказала то же самое. В это время в распределении всегда идёт 'поток без задержек'. Окно свободного оформления.


Мартынов кивнул:


- Значит, это не склад. Это окно.


Он постучал пальцем по столу.


- В это время всегда есть выход транспорта?


Таня:


- Да. Два-три рейса.


Пауза.


Мартынов принял решение сразу:


- Берём следующий.


Он повернулся к матросам:


- Егор, Тимоша, Сергей, Митрофан, Павел. Без захода внутрь склада. Только наблюдение.


Он коротко добавил:


- Ваша задача - увидеть момент, когда бумага становится движением. И выяснить - куда это движение.


Следственная группа Петра Мартынова.


Накануне вечером Андрей Дольский уже вернулся из распределительного отдела с копиями накладных. Таня принесла уточнения по журналу выдачи: груз значился как 'сельхозинвентарь', отправка - в сторону станции, но конечный адрес в бумагах был прописан слишком общо, с несколькими возможными получателями.


- Это не адрес, - коротко сказала она. - Это ширма. По факту по накладной можно увезти куда угодно.


Пётр Мартынов молча перечитал документы ещё раз, потом положил их на стол.


- Значит, ждать выезда.


Решили не заходить на склад заранее. Если заведующий предупреждён, он зароется в формальности, и следов не будет. Гораздо чище - взять груз 'в движении'.


Когда утром со двора склада вышла крытая телега с охраной, следственная группа уже была наготове. Официально это был 'летучий контроль ЧК по "проверке грузов на маршруте".


Матросский грузовик пошёл следом на дистанции.


Егор держал руль молча, напряжённо, как будто уже заранее чувствовал сопротивление. Сергей и Павел сидели в кузове. Митрофан проверял оружие. Тимоша - ближе к краю, готовый к разговору.


- Не давите сразу, - сказал Мартынов. - Сначала бумага. Потом человек.


Когда телега свернула с пути в адрес, что был указан в накладной, Егор поднял руку.


- Достаточно. Выходим.


Грузовик обогнал телегу и резко перегородил дорогу. Телега остановилась.


Матросы спрыгнули быстро, без крика, но так, чтобы сразу стало ясно: проезд дальше невозможен.


Сопровождающий - молодой вооружённый человек в шинели - сначала пытался держать официальный тон.


- ЧК? Документы есть?


Тимоша шагнул вперёд, спокойно, почти буднично, и показал мандат.


- Проверка маршрута. По накладной вы должны идти в другой пункт.


Он положил бумагу прямо на край телеги.


- Почему отклонение?


Сопровождающий замялся.


Егор сделал шаг ближе - не угрожающе, но так, чтобы пространство вокруг сузилось.


- Отвечай точно. Кто велел менять маршрут?


Пауза затянулась.


Тимоша не повышал голос, но смотрел прямо, не отводя глаз.


- Давай проще. Ты едешь по приказу. Покажи приказ.


- Нам сказали ... - начал тот и осёкся.


- Кто? - коротко уточнил Тимоша.


Ещё одна пауза.


И в этот момент стало видно, что человек уже не удерживает версию.


- На складе ... сказали не в тот пункт вести. Бумага будет потом.


- Потом не бывает, - спокойно сказал Мартынов, подходя ближе. - Бывает подлог.


Сопровождающий окончательно сдался, сбивчиво назвал фамилию заведующего и добавил, что 'приказ пришёл устно, через учётчика'.


Таня молча записала.


Дольский поднял взгляд на Мартынова - короткий сигнал: это не ошибка, это схема.


Мартынов кивнул.


- Груз - не отпускать. Телегу - сопровождать обратно. На склад. Сейчас


Лубянка. Внутренние помещения следственной части ЧК.


Снаружи метёт позёмка, ветер гонит сухой снег вдоль стен, и он слабо шуршит в щелях оконных рам.


Задержанного привели ближе к вечеру.


Он уже не пытался держаться уверенно - это было видно по тому, как он двигался. Не сопротивление сломалось, а привычка к уверенности, с которой он распоряжался бумагами и людьми.


Его поставили в коридоре на короткое время, лицом к стене. Рядом остались Егор и двое матросов. Егор молчал. Он просто стоял чуть в стороне, не давя телом, но давя взглядом - тем самым тяжёлым, 'угрюмым', который теперь стал его способом разговора без слов.


- Он уже всё понял, - тихо сказал Тимоша.


- Ещё нет, - ответил Егор. - Сейчас поймёт разницу между 'знал' и 'подписал'.


Когда дверь открылась, задержанного ввели внутрь.


Комната была холодная, без лишних предметов. Стол, два стула, лампа. В углу - Мартынов. Дольский стоял рядом, чуть отступив в сторону, как наблюдатель, который уже собрал схему и теперь проверяет её на живом человеке.


Таня села первой. Спокойно, без давления, почти буднично. Перед ней лежал блокнот, но она его не открыла.


- Садитесь, - сказала она мягко.


Он сел.


Таня посмотрела на него так, как смотрят не на обвиняемого, а на человека, который уже оказался в плохой истории и пока ещё не решил - будет ли из неё выход.


- Вам, наверное, кажется, что вы просто выполняли распоряжения, - сказала она.


Он быстро кивнул.


- Да. Именно так. Я ... я не принимал решений.


- Конечно, - спокойно согласилась Таня. - Решения всегда принимают другие. Вопрос только - кто именно.


Молчание.


Она чуть наклонилась вперёд.


- Начнём с простого. Кто отдал приказ изменить маршрут груза?


- Учётчик ... - начал он и сразу сбился. - Но он сказал, что это не его. Что это выше.


- Выше - это где? - уточнила Таня.


Он сглотнул.


- Окружное снабжение. Потом - подтверждение из Киева.


Дольский тихо вмешался, не повышая голоса:


- Фамилии.


Задержанный посмотрел на него, потом снова на Таню.


Таня не торопила. Она просто ждала.


- Заместитель заведующего узлом ... он говорил, что приказ устный. Что документ будет позже.


- Имя заместителя, - сказал Мартынов.


Тишина стала плотнее.


И в этой тишине задержанный будто наконец решил, что молчание опаснее слов.


- Соколов ... комполка Соколов. Военное снабжение при реввоенсовете.


На секунду все замолчали.


Даже Дольский перестал двигаться.


Таня спокойно закрыла блокнот.


- Вы понимаете, что это значит? - тихо спросила она.


Он кивнул, но уже без уверенности.


- Я ... я просто передавал дальше.


Егор за дверью слегка повернул голову к Павлу:


- Вот теперь начнётся настоящая работа.


Мартынов сделал короткий шаг вперёд.


- Соколов где сейчас?


Задержанный медленно поднял глаза.


- В Киеве. Или ... должен был выехать в Петроград.


Таня не изменила интонации.


- Вы сейчас дали нам не объяснение. Вы дали направление.


И впервые в его лице появилось не оправдание, а страх - уже не перед ними, а перед тем, что цепочка действительно тянется выше, чем он мог себе позволить представить.


Москва. Лубянка. Следственная группа Мартынова.


Мартынов сидел над докладом долго, почти не поднимая головы.


Факты уже были простыми и неприятными: подмена маршрута, устные распоряжения вместо письменных, цепочка через снабжение округа и дальше - в аппарат РВСР. Самое главное было даже не в Соколове как личности, а в том, что схема работала спокойно и уверенно, будто имела прикрытие выше любого отдельного склада или узла.


Он несколько раз переписал формулировки, каждый раз делая их суше.


Но чем дальше, тем яснее становилось: обычным ходом это дело не закрыть.


Слишком высокий уровень.


Если сейчас поднять дело официально по линии ЧК, оно уйдёт в аппарат. Там его могут:


затормозить

'уточнить'

пересмотреть формулировки

или просто размыть до неузнаваемости


Мартынов отложил карандаш.


- Остановят, - тихо сказал он сам себе.


Он понимал: формально всё будет правильно. Но фактически - дело исчезнет.


Он поднялся, прошёлся по комнате и остановился у окна. Снаружи снова шёл снег, мелкий, плотный, как пыль.


Решение пришло не как идея, а как необходимость.


Сталин.


Не как 'обходной путь', а как единственный, кто в этом аппарате способен не замедлить, а ускорить удар даже по людям из верхних эшелонов власти.


И ещё одна мысль, более точная и практичная: Андрей Дольский.


Мартынов знал, что Дольский - не просто следователь. Он был человеком, который имел прямой доступ туда, куда обычная линия ЧК шла неделями.


Он вызвал его без лишних слов.


- Пойдёшь со мной, - сказал Мартынов.


Дольский посмотрел внимательно.


- К Сталину?


- Да.


Короткая пауза.


- Понимаешь, что это уже не уровень склада, - добавил Мартынов.


- Понимаю, - спокойно ответил Дольский.


- И что нас могут остановить по дороге выше.


- Поэтому и идём, - сказал Дольский.


Кабинет Сталина выглядел именно рабочим кабинетом. Тяжёлый стол, бумаги, телефон, аккуратно сложенные документы. Человек за столом не поднимался - он слушал.


Мартынов говорил первым. Коротко, без украшений: склад, накладные, подмена маршрута, выявленная цепочка, фамилия Соколова, уровень снабжения при РВСР.


Дольский добавлял только то, что требовало уточнения - без лишних эмоций, почти технически.


Сталин слушал, не перебивая.


Когда они закончили, он некоторое время молчал.


Потом медленно переспросил:


- Снабжение фронта ... через фиктивные маршруты?


- Да, - ответил Мартынов.


Сталин чуть наклонил голову, будто проверяя внутреннюю схему.


- Серьёзно, - сказал он спокойно.


И в этой спокойной реакции не было удивления. Было понимание масштаба.


Он посмотрел на Мартынова, потом на Дольского.


- Хорошо работаете, - сказал он после паузы.


Это было сказано без лишней теплоты, но с точной оценкой.


- Такие вещи надо вскрывать до конца, - продолжил он. - Не оставлять на потом.


Он чуть постучал пальцами по столу.


- Я разберусь, - добавил он. - Доложу Ленину.


Пауза.


- Позже свяжусь с вами. Или вызову.


Он перевёл взгляд на документы ещё раз, уже как будто отстраняя разговор.


- Работайте дальше. И не ослабляйте цепочку.


Когда они вышли, в коридоре было холоднее, чем в кабинете.


Мартынов ничего не говорил.


Дольский шёл рядом тоже молча.


И только уже у выхода Мартынов тихо произнёс:


- Теперь это пошло выше, чем мы планировали.


Дольский кивнул:


- Теперь оно и не может остаться ниже.


Кабинет Ленина. Поздний вечер. Свет лампы падал на стол, заваленный бумагами. За окном - тёмная зимняя Москва, снег ложился на подоконник тонкой крошкой, которую ветер время от времени срывал.


Ленин слушал не перебивая.


Сталин говорил спокойно, без лишних деталей, как обычно - не расписывая, а укладывая факты в жёсткую цепочку.


Склад. Подмена маршрутов. Устные приказы вместо письменных. Узел снабжения. Выход на структуру при Реввоенсовете. Фамилия Соколова. Риск системного прикрытия.


Он не драматизировал. Но именно из-за этого масштаб звучал ещё тяжелее.


Ленин не перебивал.


Он медленно провёл рукой по лбу, затем чуть наклонился вперёд.


- Снабжение армии ... - тихо повторил он. - В таких условиях ...


Он не закончил фразу.


В голове уже складывалась картина не отдельного злоупотребления, а трещины в механизме, который должен был держать фронт.


Если это проходит через снабжение - значит, уже не случайность. Это система.


Лицо Ленина стало жёстче.


Нельзя оставлять такие вещи без последствий. Иначе начнёт гнить всё.


Он поднял взгляд.


- Ты уверен в цепочке?


- Да, - коротко ответил Сталин.


Пауза.


Ленин кивнул медленно.


- Значит, выжигать, - сказал он тихо, почти без интонации. - Калёным железом.


Он снова замолчал, но теперь это молчание было уже не сомнением, а решением.


Если дать этому уйти в аппараты - растворится. Если оставить - повторится.


Он чуть постучал пальцами по столу.


- Коба, ты прав, - добавил он. - Такие вещи нельзя оставлять.


Сталин не изменился в лице, но взгляд стал внимательнее.


Ленин продолжил:


- И группа ... Мартынов, Дольский ... их работа?


- Они вскрыли схему на уровне узла, - ответил Сталин. - Без них цепочка не была бы поднята.


Ленин коротко кивнул.


- Хорошо, - сказал он. - Это кадры.


Он произнёс это слово не как похвалу, а как фиксацию ресурса.


Люди, которые умеют видеть систему. Их нельзя терять.


Ленин перевёл взгляд на бумаги снова, но мысли уже шли дальше.


- Дело надо довести до конца, - сказал он. - Под твоим контролем, Коба.


Пауза.


- И не формально. Реально.


Он посмотрел прямо на Сталина.


- Ты в этом не будешь слишком мягок, я знаю.


Сталин слегка кивнул.


Ленин добавил:


- Привлекай Мартынова, Дольского и их группу. Пусть работают до конца цепочки.


Он откинулся чуть назад.


- И главное ... чтобы это не ушло в песок.


Сталин слушал молча.


И в его молчании уже было другое: не просто согласие, а удовлетворение от того, что линия, которую он принёс наверх, получила прямую поддержку и личное поручение.


Ленин уже снова смотрел в бумаги.


Для него разговор был завершён.


Но решение - осталось


Переход был почти незаметным.


Формально ничего не изменилось: приказов не стало больше, документов не стало меньше, и внешне дело всё ещё выглядело как обычная разработка по линии снабжения.


Но внутри системы что-то сдвинулось.


Мартынов это понял по простому признаку - по тому, как легко ему начали подтверждать вещи, которые ещё вчера требовали недель согласований.


Информация о Соколове теперь приходила не из одного источника.


Она начала 'сходиться' сразу с нескольких сторон.


- Он не исчез, - сказал Дольский, просматривая очередную сводку. - Он просто перестал быть публичным.


- Значит, его не прячут, - ответил Мартынов. - Его удерживают в поле.


Таня подняла взгляд.


- Или дают ему думать, что он ещё управляет ситуацией.


Это была первая точная формулировка того, что происходило.


Соколов действительно не пытался исчезнуть.


Он пытался перестроиться.


Сначала он отменил несколько распоряжений по снабжению - слишком поздно, но демонстративно. Потом потребовал срочную проверку журналов учёта. Затем начал вызывать людей 'на уточнение маршрутов'.


Он вел себя так, будто ещё контролировал систему.


Но система уже не отвечала ему напрямую.


Ответы приходили через паузы.


И через неправильные каналы.


- Он нервничает, - сказал Егор, вернувшись с наблюдения. - Но держится. Не бежит.


- Это хуже, чем если бы бежал, - спокойно заметил Тимоша. - Значит, он всё ещё надеется, что его прикроют.


Мартынов ничего не ответил.


Он смотрел на карту маршрутов, где уже были отмечены реальные движения грузов.


И на пересечения, которых там быть не должно было.


- Он сам выйдет, - сказал он наконец.


Дольский поднял голову.


- Куда?


- Туда, где он думает, что может исправить ситуацию.


Таня поняла первой.


- На узел распределения?


Мартынов кивнул.


- Или на выходной пункт. Он пойдёт туда, где остались следы.


Операция была построена просто.


Слишком просто, чтобы выглядеть как ловушка.


На бумагах всё выглядело как очередная проверка маршрута и сверка накладных. Никаких признаков ареста. Никаких признаков давления.


На месте - обычная работа.


Матросы должны были находиться в помещении как 'проверяющая группа'. Без лишнего напряжения. Без демонстрации силы.


Егор только один раз спросил:


- Если он поймёт?


- Поздно будет, - ответил Мартынов.


Соколов прибыл сам.


Это было важно.


Он приехал не под конвоем, не под давлением - он приехал как человек, который ещё считает, что управляет ситуацией.


В руках - папка.


Лицо спокойное.


Слишком спокойное.


- Где заведующий? - спросил он у дежурного.


- Внутри, - ответили ему.


Он прошёл дальше.


И именно в этот момент система перестала быть для него прозрачной.


В комнате для сверки документов всё выглядело обычно.


Стол. Журналы. Пара чиновников.


Матросы стояли в стороне, не двигаясь.


Соколов сразу почувствовал несоответствие, но ещё не понял - где именно.


Он открыл папку.


- У меня есть уточнения по маршрутам, - сказал он ровно. - Некоторые позиции требуют корректировки.


- Конечно, требуют, - спокойно ответил Дольский.


Соколов посмотрел на него внимательнее.


- Кто вы?


- Проверка.


Таня сидела чуть в стороне, как будто не участвовала.


Мартынов стоял у стены.


Егор - у двери.


Соколов медленно опустил взгляд на журналы.


И только сейчас заметил, что записи в них уже не совпадают с его распоряжениями.


- Это ошибка, - сказал он.


Тихо.


Но уверенно.


- Нет, - ответил Мартынов.


Пауза.


И в этой паузе Соколов впервые понял, что его ожидали, и не для обсуждения.


Он резко закрыл папку.


- Я требую объяснений.


И сделал шаг назад.


Егор сдвинулся на полшага вперёд.


Не угрожая.


Просто перекрывая выход.


Мартынов не повышал голос.


- Вы участвовали в изменении маршрутов снабжения армии.


- Это недоразумение, - быстро сказал Соколов.


Таня впервые посмотрела прямо на него.


Спокойно.


Даже мягко.


- Вам кто-то обещал, что всё можно будет исправить задним числом?


Он замер.


И в этот момент понял, что его 'защита сверху' не присутствует здесь вообще.


- Вы арестованы, - сказал Мартынов.


Коротко.


Без паузы.


Без обсуждения.


Соколов не сопротивлялся.


Он стоял несколько секунд так, будто всё ещё ожидал, что это часть давления, а не конец контроля.


Но потом взгляд изменился.


Понял.


Поздно.


Егор подошёл первым.


И только тогда Соколов попытался что-то сказать - уже не как начальник, а как человек, который понял, что остался один.


Но договорить ему не дали.


25 декабря 1919 года. Лубянка. Внутренние помещения следственной части. Поздний вечер.


Соколов держался иначе, чем ожидал Мартынов.


Не как сломленный и не как испуганный. Скорее как человек, который до конца не признаёт сам факт своего положения.


Он сидел прямо, слишком прямо. Руки на столе - спокойно, без дрожи. Лицо напряжённое, но в голосе не было той трещины, которая обычно появляется у арестованных в первые часы.


- Это ошибка, - повторил он уже в третий раз. - Я требую связи с вышестоящей инстанцией.


Мартынов смотрел на него молча.


Таня сидела чуть в стороне, не вмешиваясь.


Дольский стоял у стены, наблюдая.


- Вы понимаете, в чём вас обвиняют? - спокойно спросил Мартынов.


Соколов усмехнулся.


- В том, что вы не понимаете, с чем связались.


В комнате стало тише.


- Я курирую снабжение не уровня склада, - продолжил он. - И не вашего уровня.


Он чуть наклонился вперёд.


- Вы сейчас совершаете ошибку. И потом вам объяснят, что именно вы сделали.


Егор среагировал первым - шаг вперёд.


Но Дольский чуть поднял руку, останавливая его.


Не жестом силы - жестом смысла.


Мартынов не повысил голос.


- Кто ваш покровитель?


Соколов посмотрел на него с лёгким раздражением.


- Вы не в том положении, чтобы задавать такие вопросы.


- Вопрос задан, - коротко сказал Мартынов.


Пауза.


И в этой паузе стало ясно: Соколов не боится не потому, что уверен в себе, а потому что уверен в системе выше этого помещения.


Он медленно откинулся назад.


- Вы даже не представляете, на каком уровне это решается.


Таня впервые чуть нахмурилась.


Дольский смотрел на Соколова внимательнее, чем раньше.


И именно он первым понял.


- Пётр, - тихо сказал Дольский.


Мартынов не повернулся сразу.


- Не сейчас.


- Сейчас, - спокойно повторил Дольский.


Он сделал шаг ближе.


- Он не боится нас.


Пауза.


- Он боится только одного: что мы не понимаем, кого он прикрывает.


Мартынов медленно перевёл взгляд.


Дольский говорил тихо, почти без эмоций:


- Это не склад. И даже не снабжение округа.


Он кивнул в сторону Соколова.


- Он держится так, как будто у него есть вход выше нас всех. В партийную верхушку.


Соколов усмехнулся.


- Наконец-то хоть кто-то здесь думает.


Мартынов ничего не ответил.


Он вышел из комнаты молча.


Кабинет Сталина был тем же, но ощущался иначе.


Сталин слушал доклад не перебивая.


Мартынов говорил коротко: арест, поведение Соколова, отказ от признания, намёки на высокий уровень покровительства, ощущение, что дело выходит за пределы снабжения и уходит в аппарат.


Дольский добавил только одно:


- Он не играет в страх. Он играет в защиту.


Сталин медленно отложил карандаш.


Пауза затянулась.


Потом он слегка наклонился вперёд.


- Значит, не мелкий, - сказал он спокойно.


Его взгляд стал внимательнее.


Не напряжённым - заинтересованным.


- Хорошо.


Ещё пауза.


И почти сразу - другая интонация:


- Я сам с ним поговорю.


Мартынов поднял глаза.


Сталин продолжил:


- Привезёте его сюда. Но позже.


Он посмотрел на Мартынова, потом на Дольского.


- Ты, Пётр, и ты, Андрей. И Таня - тоже.


Пауза.


- Хочу видеть, как он говорит это мне.


В голосе не было сомнения.


Только решение.


Когда Мартынов вышел, он понял главное: дело перестало быть следственным.


Теперь это был допрос уровня, где проверяют не только человека, но и систему, которая за ним стоит.


Кабинет Сталина был освещён ровно, без резких теней. Бумаги на столе лежали так же аккуратно, как и раньше, но воздух в комнате стал плотнее - как перед решающим разговором.


Сталин сидел за столом, не спеша листая короткую сводку, которую принёс Мартынов.


Рядом стояли Дольский и Таня. Оба молчали.


Соколов сидел на неудобном стуле напротив.


Сначала он пытался держать привычную осанку - ровную, уверенную. Но теперь в этой уверенности уже не было вызова. Только расчёт.


- Я уже говорил, - спокойно произнёс он. - Я не принимаю решений. Я исполняю.


Сталин не поднял головы.


- Исполняете что? - спросил он ровно.


Соколов чуть развёл руками.


- Приказы. Распоряжения. Устные, письменные ... разные.


Пауза.


- Кто отдаёт приказы? - уточнил Сталин.


Соколов выдержал взгляд.


- Разные люди. Высокий уровень. Вы сами понимаете.


Таня слегка напряглась, но не вмешалась.


Мартынов смотрел внимательно, не перебивая.


- Фамилии, - коротко сказал Сталин.


Соколов кивнул, как будто это было ожидаемо.


- Их много. Члены коллегий, снабженцы, представители ... всех и не упомнишь.


Сталин медленно поднял взгляд.


Теперь он смотрел прямо.


Долго.


Без движения.


Соколов почувствовал это не сразу, но когда почувствовал - уже не смог отвести взгляд.


В комнате стало тихо так, что слышно было, как шуршит бумага на столе.


- Не помнишь? - тихо переспросил Сталин.


Голос был ровным.


Но в нём исчезла бытовая интонация.


Соколов попытался выдержать взгляд.


- Я не веду список ... это система ...


И в этот момент Сталин чуть наклонился вперёд.


Глаза стали жёстче.


Тяжелее.


Как будто цвет взгляда изменился.


Холодный, фиксирующий.


Не человеческий - оценивающий.


- Встать, - сказал он тихо.


Соколов не сразу понял, что это приказ.


Но тело уже отреагировало раньше мысли.


Он поднялся.


Медленно.


Как будто его подняли не слова, а сам взгляд.


Сталин не повышал голос.


- Ты сейчас находишься не перед следствием низового уровня, - сказал он спокойно. - И не перед людьми, которых можно запутать словами.


Пауза.


- Ты находишься перед властью, которая решает, где заканчивается система и начинается ответственность.


Соколов сглотнул.


Таня чуть отвела взгляд.


Дольский стоял неподвижно.


Мартынов не шевелился.


Сталин продолжил:


- И если ты думаешь, что 'высокие чины' могут тебя здесь защитить ...


Он сделал паузу.


- Ты ошибаешься.


Соколов почувствовал, как напряжение в ногах становится чужим.


Словно тело перестаёт быть устойчивым.


Сталин смотрел не мигая.


- Здесь, - сказал он, - твои покровители заканчиваются.


Пауза.


- Здесь начинаешься ты.


Соколов попытался что-то сказать, но голос не слушался.


И в этот момент он понял.


Это не допрос уровня аппарата.


Это точка, где аппарат больше не работает.


Он медленно опустился обратно на стул - почти не управляя собой.


Плечи осели.


И впервые за всё время его голос стал другим.


- Я ... - начал он.


Пауза.


Сталин не отводил взгляда.


И Соколов сломался не резко - а как будто из него вышла опора, которую он всё время держал внутри.


- Я могу назвать ... - тихо сказал он. - Не всех ... но тех, кого знаю.


Тишина стала ещё плотнее.


Таня медленно подняла глаза.


Мартынов чуть изменился в лице.


Дольский внимательно следил.


Сталин не спешил.


- Говори, - сказал он ровно.


29 декабря 1919 года.


Кабинет Ленина. Тот же тяжёлый свет лампы, те же бумаги на столе, но теперь в воздухе чувствовалось другое напряжение - не поисковое, а итоговое.


Сталин докладывал спокойно, без лишних деталей, как обычно - короткими, плотными блоками фактов.


Сеть снабжения. Подмены маршрутов. Устные приказы. Выход на центральный аппарат снабжения при Реввоенсовете. Разветвлённая схема прикрытия. И главное - признание ключевого фигуранта.


Ленин слушал, не перебивая.


Когда Сталин назвал фамилию, Ленин чуть прищурился.


- Значит, не одиночка ... - тихо произнёс он. - Значит, цепочка вела наверх.


Он откинулся назад, на секунду задумался.


Такие схемы не возникают внизу. Внизу только исполняют.


- Кто главный? - спросил он.


Сталин спокойно ответил:


- Член коллегии снабжения при РВСР. Курировал распределение по фронтам. Использовал систему устных приказов и фиктивных маршрутов для вывода ресурсов.


Пауза.


- Основная цель - накопление валюты и ценностей. Подготовка вывода за границу.


Ленин медленно кивнул.


Лицо стало жёстче.


Не просто хищение. Уход. Побег из системы.


- Понятно, - сказал он тихо. - Значит, не просто вор. А бегущий.


Он постучал пальцами по столу.


- Такие вещи надо ломать до основания.


Пауза.


Потом он посмотрел на Сталина.


- Ты правильно взял это под себя, Коба.


Голос стал чуть теплее, но не мягким - скорее утверждающим.


- Хорошо работаешь.


Сталин слегка кивнул, не меняя выражения лица.


Ленин продолжил:


- Главного - арестовать. И расколоть до конца. Полностью.


Он чуть наклонился вперёд.


- Это твоё дело теперь. Лично контролируй.


Пауза.


- И не дай ему раствориться.


Сталин спокойно ответил:


- Понял.


Ленин поднял взгляд:


- И тех, кто это вскрыл ...


Он сделал паузу.


- Мартынов, Дольский, Таня.


Сталин кивнул.


Ленин продолжил:


- Позови их.


Через некоторое время они вошли.


Мартынов - собранный, но с той внутренней усталостью, которая появляется после долгой, точной работы.

Дольский - внимательный, как будто уже просчитывающий следующий слой системы.

Таня - спокойная, но в глазах было живое напряжение.


Ленин посмотрел на них долго, оценивающе, но без холодности.


- Значит, вы и есть те, кто это поднял, - сказал он.


Пауза.


- Хорошо.


Он кивнул.


- Такие люди нужны.


Мартынов чуть опустил взгляд - не из слабости, а как человек, который не привык к прямой оценке сверху.


Таня едва заметно выдохнула - в ней было больше живого облегчения, чем она позволила бы показать.


Дольский остался неподвижен, но внутри отметил главное: это теперь не эпизод. Это линия.


Ленин продолжил:


- Я буду следить за вашей работой.


Пауза.


- И использовать вас дальше.


Он сказал это просто, как решение, которое уже принято.


Когда они вышли, в коридоре повисла тишина.


Мартынов шёл первым. Он ничего не сказал, но в движении чувствовалось - не гордость, а сдержанное внутреннее напряжение человека, который понимает масштаб сделанного.


Таня шла чуть позади. Впервые за всё время у неё было почти незаметное, но настоящее облегчение - не страх, не усталость, а ощущение, что дело не исчезло, а стало важным.


Дольский шёл последним.


Он смотрел вперёд и думал не о похвале.


А о том, что теперь они все стали частью системы, которая увидела их.


## Глава 17. Дело об убийствах на Сухаревском рынке.


Январь 1920 года.


Сухаревка ещё не проснулась полностью, но уже жила - тяжёлым, неровным дыханием: пар от тележек, скрип досок, хриплые голоса, редкие выкрики торговцев.


Рынок всегда начинался раньше города.


Мартынов с матросами шли по внутреннему кругу рядов - обычное утреннее прочёсывание. Сухаревка считалась местом, где 'само всё всплывает': кражи, тёмные сделки, исчезновения. После вчерашних слухов о ночной поножовщине им велели проверить район особенно внимательно.


Никто не ожидал, что искать ничего не придётся.


Торговец лежал у края прохода между рядами. Не в центре, не на виду - там, где обычно быстро проходят мимо, не задерживая взгляда.


Сначала на него почти не обращали внимания.


Пока не подошли ближе.


Мартынов наклонился.


Тело было уже остывающее, но не 'случайное'. Это чувствовалось сразу - по положению, по тому, как человек упал. Не завалился, не рухнул в борьбе. Его как будто аккуратно остановили.


Один удар.


Точный.


Слишком точный для уличной драки.


Рядом - следы суеты: шаги, смазанные по грязи, но нет признаков настоящей борьбы.


И главное - почти нет признаков грабежа.


Кошелёк исчез, мелочь, может быть, забрали машинально. Но товарная сумка осталась почти нетронутой. Для Сухаревки это было неправильным. Здесь брали всё, что можно унести.


Здесь не убивали просто так.


Мартынов выпрямился и огляделся.


Торговцы стояли рядом, но не приближались слишком близко. Не из страха перед властью - страх здесь был привычный и шумный, как фон. Здесь было другое.


Молчание.


Не испуганное - выжидательное.


Как будто они уже знали, что говорить не нужно.


Один из них встретился взглядом с Мартыновым - и сразу отвёл глаза. Не резко, не в панике. Спокойно. Слишком спокойно.


Как человек, который уже решил для себя, что он ничего не видел.


И это было хуже страха.


Матросы начали раздвигать толпу, но без привычного давления - здесь толпа не сопротивлялась. Она просто расступалась и снова смыкалась за спинами.


Рынок жил дальше, как будто тело было частью утренней обстановки.


Дольский молча присел рядом, но не трогал тело. Смотрел не на рану - на окружающее.


- Не случайно, - сказал он негромко.


Мартынов не ответил сразу.


Он смотрел на торговцев.


И на их странное спокойствие.


Не хаос.


Не паника.


А ... согласованность.


Как будто все участники сцены уже знали правила, кроме него.


Он наклонился чуть ближе к одному из стоявших.


- Как его убили?


Тот пожал плечами.


Слишком равнодушно для свидетеля убийства.


- Тут лишнего не видят.


Это было сказано не с вызовом.


И не с испугом.


Как констатация.


Мартынов медленно выпрямился.


Взгляд стал тяжелее.


Он снова посмотрел на тело, потом на ряды, потом на людей.


И впервые за утро отметил не убийство.


А порядок вокруг него.


Порядок, которого здесь не должно было быть.


Сухаревка утром выглядела как живой организм, который не замечает ни города, ни власти.


Она существовала отдельно.


Мартынов шёл не спеша, без привычного давления патруля. Рядом - Таня. Сегодня она была не в роли случайного наблюдателя или помощницы. Он сам попросил её пойти с ним.


Не для рейда.


Для понимания.


Матросов с ними не было. Только дистанция и взгляд.


Они двигались вдоль рядов как обычные покупатели, и это само по себе уже было непривычно. Здесь редко кто приходил 'просто так'. Либо продавать, либо покупать, либо решать вопросы.


И очень редко - смотреть.


Торговля шла плотным слоем: голоса, цены, ругань, торг, мгновенные сделки. Но за всем этим чувствовалась структура, которую нельзя было сразу назвать.


Она не объявлялась.


Она подразумевалась.


- Ты это видишь? - тихо спросила Таня.


- Что именно?


- Они не одинаковые.


Мартынов посмотрел.


Сначала - обычная масса: лавки, тележки, коробейники, перекрикивания. Потом - различие стало заметным.


Одни торговали спокойно, уверенно, почти лениво.


Другие - с оглядкой.


Слишком быстро складывали товар, слишком часто смотрели в сторону прохода.


И были те, кто вообще не торговал, хотя стоял среди рядов.


Они просто присутствовали.


Как наблюдение.


Мартынов замедлил шаг.


- Порядок, - сказал он вслух, почти пробуя слово.


Таня посмотрела на него.


- Порядок?


Он не ответил сразу.


Порядок здесь был не тем, что он привык видеть.


Это был не закон и не Совет.


И даже не страх.


Это было что-то другое - распределение дозволенного.


Они прошли мимо одного ряда, где торговец резко замолчал, увидев их. Не испугался - именно замолчал, как будто переключился.


Рядом с ним стоял другой человек, не торговец. Одет проще, но чище. Он не предлагал товар, не спорил о цене.


Он просто стоял.


И торговец ждал.


Ждал, пока тот посмотрит на него.


И только после этого продолжил разговор с покупателем.


Мартынов остановился.


- Видела?


Таня кивнула.


- Он не торгует.


- Но он здесь не случайно, - сказал Мартынов.


Человек перевёл взгляд на них.


Не заинтересованно.


Оценочно.


Как будто проверял, можно ли им здесь находиться.


И через секунду снова отвернулся.


Они пошли дальше.


Но теперь рынок изменился.


Он перестал быть просто местом торговли.


Он стал местом, где у каждого было своё право находиться.


И своё право говорить.


И своё право молчать.


У следующего ряда Таня вдруг тихо сказала:


- А вчерашний ...


- Да, - перебил Мартынов. - Он был не из тех.


Он не договорил.


Но мысль уже повисла между ними.


Есть те, кто здесь может жить.


И есть те, кто ошибся.


Они вышли в более широкий проход, и Мартынов снова увидел утреннюю картину иначе.


Не рынок.


А систему.


И в этой системе убийство выглядело не случайностью.


А элементом порядка.


Рынок жил своей плотной, почти вязкой жизнью - палатки стояли тесно, как будто прижаты друг к другу не улицей, а необходимостью выжить. Мартыновские обходы к этому часу уже перестали быть формальностью: следственная группа работала по системе, и каждый новый проход по рядам добавлял не столько улик, сколько понимания структуры.


Человека взяли у дальнего ряда, там, где продавали мелкий товар - иголки, табак, куски мыла без упаковки. Он не пытался бежать. Это сразу отметили.


Пётр Мартынов подошёл к нему сам - без лишней суеты. Рядом держались матросы, но без напряжённой готовности к драке: поведение задержанного не совпадало с обычным профилем 'рынка'.


- Ты здесь зачем стоишь? - спросил Мартынов.


Мужчина не отвёл взгляда. Лет сорока, сухой, выправка заметна даже под потрёпанным пальто. Он говорил не так, как говорят торговцы или карманники. И не так, как люди, которые боятся случайной проверки.


- Я наблюдаю порядок, - ответил он спокойно.


Тимоша хмыкнул, но Мартынов не отреагировал.


- Порядок чего?


- Ряда палаток. Сектора. Чтобы не было самовольных перестановок.


Слово 'самовольных' он произнёс так, будто это было не бытовое нарушение, а дисциплинарный проступок более высокого уровня.


Его отвели в сторону, под навес пустующей лавки. Начался короткий допрос.


Он не отрицал, что следит. Не отрицал, что записывает перемещения. Но всё время возвращался к одному и тому же:


- Есть внутренние правила. Их нельзя нарушать.


- Чьи правила? - спросила Таня.


Он чуть помолчал, словно выбирая формулировку, которая не должна звучать опасно.


- Не мои. Не ваши. Рынка.


Это было первое расхождение: он не называл себя ни властью, ни охраной, ни бандой. Он говорил о системе как о живом механизме, который сам себя регулирует.


Мартынов наклонился чуть ближе:


- А если мы тебя сейчас заберём?


Тут впервые появилось напряжение. Не страх ареста. А нарушение порядка.


- Тогда будет сбой, - сказал он резко. - Люди начнут двигаться неправильно. Сектора смешаются.


- И что?


Он посмотрел на него так, будто вопрос был непрофессиональным.


- Тогда придут другие. Исправлять.


Матросы переглянулись.


Это уже не походило на обычного наблюдателя. И даже на информатора. Это был человек, который верил в невидимую административную структуру рынка сильнее, чем в ЧК, сильнее, чем в случайную власть на улице.


- Ты боишься нас? - спросил Мартынов.


- Нет, - ответил он быстро. - Вы - внешний фактор. С вами можно работать.


Пауза стала плотной.


- А чего ты боишься? - уточнила Таня.


И тут он впервые замялся.


- Нарушения правил рынка.


Он не объяснил, что это значит. Но произнёс это так, будто это может быть наказуемо не людьми - а самой системой, частью которой он себя считает.


Мартынов выпрямился.


- Это не бандит. И не сторож. Это связной.


- Или наблюдатель, - добавила Таня.


- Или ошибка, - тихо сказал один из матросов.


Мартынов посмотрел на задержанного.


Теперь вопрос был не в том, кого они поймали.


А в том, кто стоит выше него в этой странной системе рынка, если такой уровень вообще существует.


Утро началось не с обхода, а с вызова.


Сообщение пришло короткое: на том же рынке, в соседнем ряду, обнаружен ещё один убитый торговец. И это сразу меняло тон всей операции - случайность переставала быть объяснением.


Пётр Мартынов прибыл быстро. Матросы уже держали периметр, но людей это почти не останавливало - рынок жил даже вокруг смерти, как будто впитывал её и продолжал работать.


Тело лежало у задней стены палатки - там, где обычно хранят ящики. Удар - один. Точный. Такой же, как в первом случае.


Таня присела рядом, не трогая ничего.


- Почерк тот же, - сказала она тихо.


Мартынов не ответил сразу. Он смотрел не на рану, а на пространство вокруг тела - на то, как оно 'вписано' в место. Слишком аккуратно. Слишком без борьбы.


- Не случайность, - наконец сказал он.


Тимоша кивнул:


- И не драка. Его даже не развернули.


Это было важно. Значит, жертва либо доверяла нападавшему, либо не воспринимала его как угрозу.


И тогда Мартынов заметил деталь.


Ящики. Товар. И маркировка.


Не просто торговец - он был из той же линии поставок, что и первый. Не по месту, не по соседству палаток, а по каналу: один и тот же тип товара, один и тот же посредник, один и тот же складской маршрут.


- Они связаны, - сказал Мартынов.


Таня подняла взгляд:


- Через товар?


- Через систему поставки.


Молчание стало плотнее. Потому что это меняло всё.


Первое убийство ещё можно было списать на внутренние конфликты рынка - деньги, ревность, случайный удар. Но второе совпадение уже не оставляло пространства для бытовой версии.


- Это не рынок сам по себе, - сказал Мартынов. - Это - структура.


Он снова вспомнил задержанного 'смотрящего'. Его слова про порядок. Про 'сектора'. Про внутренние правила.


Теперь это звучало иначе.


Не как бред.


А как система.


Тимоша тихо сказал:


- Значит, он не единственный такой?


Мартынов не ответил сразу. Он смотрел на линию палаток, как будто пытался увидеть за ними невидимую структуру - ту самую, о которой говорил первый задержанный.


- Нет, - сказал он наконец. - Он был не начальником.


Пауза.


- Он был наблюдателем.


И теперь стало ясно главное: убийства не случайны и не эмоциональны. Они идут по логике, которую кто-то контролирует - или защищает.


И если первый задержанный говорил правду, то рынок был не хаосом.


А системой.


И кто-то сейчас методично вырезает её элементы.


Решение пришло быстро - слишком быстро для ситуации, которая ещё не успела оформиться в ясную картину.


После второго убийства рынок попал в зону оперативного реагирования. Формально это называлось стабилизацией района. По сути - зачисткой.


Приказ пришёл в местное руководство ЧК: проверить рынок, задержать подозрительных, выявить возможные связи между торговцами и криминальной средой. Формулировка была привычной, но смысл один - быстро показать контроль.


Мартынов получил сообщение уже после начала операции.


Когда он прибыл, рынок был в состоянии внешнего разлома.


Матросы и оперативники вытаскивали людей из рядов, переворачивали ящики, проверяли документы, уводили задержанных. Работали быстро, грубо, без попытки понять структуру - только по признакам 'подозрительности'.


Но сам рынок не выглядел разрушенным.


Он перестраивался.


Там, где закрывали один ряд, через короткое время оживал соседний. Там, где снимали палатку, появлялась новая. Люди не разбегались - они смещались, как будто заранее знали допустимые направления движения.


Мартынов остановился у входа и долго смотрел.


- Это не паника, - сказал Тимоша.


- Это замещение, - тихо добавила Таня.


Внутри рынка рейд продолжался по простому принципу: задерживали тех, кто не мог быстро объяснить своё присутствие, тех, кто стоял без дела, тех, кто выглядел 'лишним'.


Списки задержанных быстро начали заполняться.


Через час стало ясно: операция не затронула устойчивую часть рынка.


Мартынов прошёл к месту, где утром нашли второго убитого. Теперь там стояли те же палатки, но часть людей была заменена - без видимого разрыва в торговле.


Он не смотрел на людей как на личности. Он смотрел на последствия.


- Что у нас по задержанным? - спросил он.


Тимоша разложил листы на ящике.


- Разные, - сказал он. - Уголовники, случайные перекупщики, грузчики. Никакой общей линии.


Таня пробежала взглядом по списку и добавила:


- Они не образуют группы. Ни по рядам, ни по товару, ни по связям.


Мартынов не ответил сразу.


Он смотрел то на список, то на рынок.


И сравнивал не людей - а поведение системы.


Если бы рейд задел узел, даже случайно:


товарный поток должен был сбиться;

распределение рядов - нарушиться;

движение рынка - дать паузу.


Но ничего этого не произошло.


Рынок работал так же, как утром.


Пётр Мартынов медленно сказал:


- Мы просто взяли тех, кто был доступен.


Пауза.


- Тех, кто оказался на поверхности.


Тимоша нахмурился:


- Значит, мы били не туда.


Таня не спорила. Она смотрела на рынок, который уже снова выравнивался сам собой.


И именно это стало главным выводом дня: вмешательство изменило людей, но не изменило устройства.


Мартынов тихо добавил:


- Мы ударили по поверхности.


И после паузы:


- А ядро системы осталась вне рейда.


В кабинете следственной группы было непривычно тихо.


Рейд закончился ещё утром. Бумаги по задержанным лежали на столе отдельной стопкой. Часть уже готовили к оформлению на освобождение.


Серьёзных результатов операция не принесла.


Матросы сидели вокруг стола. Тимоша медленно перелистывал протоколы. Таня просматривала сводку по рынку, время от времени делая пометки карандашом.


Мартынов стоял у окна, не вмешиваясь в разговор.


Наконец он обернулся:


- Что мы получили?


Вопрос повис в воздухе.


Сергей ответил первым:


- Ничего.


- Не совсем, - спокойно сказала Таня.


Мартынов кивнул:


- Объясни.


- Мы задержали людей, - она перелистнула страницу. - И сейчас отпускаем обратно.


Тимоша усмехнулся:


- Значит, всё как было.


- Не совсем, - повторила Таня. - Дело не в том, кого мы задержали.


Она положила карандаш.


- Рынок пережил рейд так, будто его не было.


В комнате стало тише.


Это наблюдение каждый из них уже ощущал, но никто не формулировал вслух.


Сергей нахмурился:


- Они просто вернулись к работе.


- Все вернулись, - сказала Таня. - И слишком быстро.


Она постучала пальцем по сводке.


- Те же ряды. Те же точки. Те же потоки людей.


- И те же схемы, - добавил Тимоша тише обычного.


Мартынов медленно подошёл к столу.


- Значит, мы смотрим не туда.


Все повернулись к нему.


- Если убрать часть людей, - сказал он, - а система не меняется... значит, эти люди не определяют систему.


Пауза.


- Тогда что определяет?


Никто не ответил.


Мартынов посмотрел на лежащие на столе материалы по двум убийствам.


- У нас два мёртвых человека, - сказал он, - из одного и того же круга.


Он закрыл папку.


- И мы до сих пор видим это как отдельные случаи.


Таня медленно подняла взгляд:


- Ты думаешь, это не отдельные случаи?


- Я думаю, - ответил Мартынов, - что мы увидели только поверхность.


Он повернулся к остальным:


- Один раз.


- И уже сделали выводы.


Тимоша откинулся на спинку стула:


- Тогда что предлагаешь?


Мартынов выдержал паузу.


- Вернуться.


- На рынок? - уточнил Сергей.


- Да.


Тишина стала иной - не растерянной, а собранной.


Таня поняла первой:


- Не как в рейд.


- Нет, - сказал Мартынов. - В рейде мы уже были.


Он посмотрел на всех по очереди.


- Теперь мы должны увидеть то, чего не видно, когда туда приходят официально.


Сергей хмыкнул:


- То есть просто стоять и смотреть?


- Именно, - ответил Мартынов.


Он взял со стола список задержанных и убрал его в сторону.


- Нам нужно понять, что там происходит, когда мы ничего не делаем.


Тимоша кивнул:


- Это будет сложнее, чем рейд.


- Потому и интересно, - коротко сказал Мартынов.


Он закрыл окно, от которого тянуло холодом.


- Завтра снова идём на рынок.


Никто не спорил.


На этот раз решение было принято без обсуждений.


Рынок с утра был таким же, как вчера.


Это и было главным.


Ничего не изменилось - ни в движении людей, ни в расстановке рядов, ни в привычной суете, которая теперь уже не казалась случайной.


Следственная группа пришла не как на операцию. Без задержаний, без демонстративного контроля. Каждый занял своё место так, чтобы не ломать обычный поток: Тимоша ушёл ближе к торговым рядам, Сергей держался у прохода, Таня двигалась между точками, делая вид, что изучает товар и записывает что-то в блокнот. Мартынов наблюдал с расстояния, выбирая не людей, а узлы движения.


Первые полчаса не происходило ничего.


Рынок жил ровно так же, как всегда - и именно это начинало выглядеть подозрительным само по себе.


Потом Таня заметила первого.


Не торговца. И не покупателя.


Мужчина средних лет, без явной занятости. Он не задерживался у прилавков, не торговался, не покупал. Он проходил между рядами так, как будто маршрут у него был заранее задан, но скрыт от остальных.


Он не выделялся внешне. Но в его движении не было случайности.


Таня не сразу сообщила Мартынову - сначала проследила сама.


Через несколько минут стало ясно: мужчина не просто ходит по рынку. Он связывает точки.


Он останавливался у разных продавцов ровно настолько, чтобы передать короткое слово, жест или предмет, и сразу уходил дальше.


Никаких задержек. Никаких разговоров.


И после каждого такого контакта происходило изменение.


Товар перекладывали. Свёртки исчезали под прилавками. Кто-то резко закрывал ящик. Кто-то начинал считать деньги, хотя секунду назад ничего не считал.


Система реагировала на человека быстрее, чем на любое внешнее событие.


Таня подала знак Мартынову.


Он не ответил сразу. Просто смотрел.


Теперь стало ясно: это не случайный человек. И не посредник в обычном смысле.


Это был курьер.


Но не тот, кто носит вещи. А тот, кто включает и выключает процессы.


Мартынов коротко кивнул Сергею.


- Не трогать. Только вести.


Сергей понял без уточнений.


Матросы начали смыкать круг наблюдения, не приближаясь слишком близко, но сжимая пространство вокруг движения курьера.


Курьер продолжал маршрут.


До определённого момента он не менял ритма.


Потом что-то изменилось.


Он остановился дольше обычного у одного из рядов - у продавца тканей. Не взял ничего. Но задержался на секунду больше, чем требовала схема.


И в этот момент Сергей оказался ближе, чем следовало.


Курьер заметил наблюдение.


Это было видно не по резкому движению - наоборот. Он стал слишком спокойным.


Слишком точным.


И почти сразу повернул не по обычному маршруту, а через узкий проход между задними лавками, туда, где рынок начинал распадаться на хозяйственные дворы и складские закоулки.


- Он уходит, - коротко сказал Тимоша.


Мартынов не ускорился.


- Ведём.


Но дальше всё пошло не так.


Курьер не просто уходил. Он обрывал контакт.


На повороте между двумя строениями он резко сблизился с незнакомым человеком - слишком быстро, чтобы это выглядело случайностью.


Короткий жест. Передача.


И почти сразу - попытка задержания.


Сергей оказался рядом первым. Матросы вышли из разных точек одновременно.


Но курьер уже уходил дальше, оставляя за собой не человека, а разрыв цепочки.


В узком проходе началась короткая, почти неслышная схватка - без выстрелов, без шума, только резкие движения, столкновения плечами, попытки схватить за одежду.


Курьер вырвался.


Но.


Тимоша успел перехватить его сумку - или то, что было при нём.


Рывок.


Падение.


И в следующую секунду - пустота.


Курьер исчез в одном из проходов между складами, растворившись в переходах, которые они не успели перекрыть.


Когда всё закончилось, прошло не больше минуты.


Сергей выругался тихо.


- Ушёл.


Тимоша поднял с земли то, что удалось удержать.


Не деньги.


Не документы в привычном виде.


Плоский свёрток, аккуратно сложенный, с несколькими листами внутри.


Мартынов взял его не сразу.


Сначала посмотрел на рынок.


Он уже не выглядел таким цельным, как утром.


Теперь в нём проступили точки.


Разные.


Но связанные.


Он раскрыл свёрток.


Внутри была не схема и не список.


Это была сеть.


Несколько адресов, записанных без объяснений несколько раз, но с повторяющимися привязками: одни и те же места встречались в разных комбинациях.


Рынок.


Склад у железной дороги.


Хитровка.


И ещё два узла, отмеченные только условными знаками.


Мартынов медленно сложил листы обратно.


Теперь стало ясно главное.


Это не был просто рынок.


И даже не набор точек.


Это была система перемещения.


Связанная.


Живая.


И работающая даже тогда, когда ничего не делают.


Он поднял взгляд на своих.


- Мы его не взяли, - сказал он спокойно.


Пауза.


- Но теперь мы знаем, что он не один.


И этого было достаточно, чтобы следующий шаг стал неизбежным.


Утром в кабинете Мартынова снова собралась вся группа.


На столе лежали два дела.


Два убитых.


Два протокола осмотра.


Две схемы места происшествия.


И свёрток бумаг, изъятый у задержанного курьера.


Мартынов долго молчал, перебирая листы.


Потом отложил очередную бумагу и недовольно поморщился.


- Ничего.


- Совсем ничего? - спросил Сергей.


- Совсем.


Он постучал карандашом по списку адресов.


Сухаревский рынок.


Хитровка.


Два склада.


Несколько дворов.


Пара трактиров.


Обычные московские адреса.


Не тайники.


Не конспиративные квартиры.


Не закрытые учреждения.


Просто места.


- Проверяли? - спросил Тимоша.


- Проверяли.


- И что?


- Ничего.


Егор усмехнулся.


- Полезная бумага.


- Вот именно, - буркнул Мартынов.


В комнате повисло молчание.


За несколько дней следствие получило два убийства.


Увидело рынок, как повторяющееся место происшествия.


Провело рейд.


Попыталось задержать курьера.


Не удалось. Зато удалось хотя бы изъять бумаги.


И всё равно следствие не приблизилось к ответу.


Словно кто-то постоянно показывал им след и тут же стирал его.


Тимоша нарушил тишину:


- Может, жертвы между собой знакомы были?


- Пока не нашли подтверждения.


- Тогда что их связывает?


Мартынов пожал плечами.


- Если бы я знал.


Снова наступило молчание.


Таня, сидевшая у окна, вдруг подняла голову.


- А можно вопрос?


- Давай.


- В последнем рейде на рынок женщин из наших не было?


- Не было, - ответил Егор.


- Только матросы.


Таня немного подумала.


- Тогда я хочу завтра пойти.


Мартынов посмотрел на неё.


- Зачем?


- Не знаю.


- Сильный довод.


В комнате негромко засмеялись.


Но Таня не улыбнулась.


- Серьёзно. Мужчины ходят туда уже несколько дней. Люди их видят издалека. Может быть, кто-нибудь хотел бы что-то сказать, но не решается.


- И почему решится тебе?


- Потому что я не похожа на матроса с винтовкой.


Тимоша хмыкнул.


- Тут не поспоришь.


Мартынов некоторое время смотрел на лежавшие перед ним бумаги.


Потом закрыл папку.


- Хорошо.


- Значит, иду?


- Идёшь.


Он поднялся из-за стола.


- Всё равно других идей у нас пока нет.


Никто не возразил.


Потому что это была правда.


Два убийства лежали перед ними.


Ответа не было ни одного.


Савелий торговал мелким московским товаром - тем, что не требует склада и почти не оставляет следов: иголки, нитки, пуговицы, дешёвые платки, табак в рассыпную, спички, мелкие ножи для хозяйства.


Такие люди держатся на Сухаревском рынке дольше других.


И исчезают последними.


Он не был ни заметным, ни влиятельным.


Среднего роста, сухой, с узким лицом и привычкой постоянно смотреть в сторону, будто проверяя, не слушает ли кто его разговор.


После первого убийства он понял главное - убили не случайного человека.


Убитый был таким же, как он.


Торговец из тех, кто уже давно 'внутри системы': с расчётами, с обязательными долями, с негласными правилами, с людьми, которым лучше не задавать лишних вопросов.


Савелий тогда впервые почувствовал холод.


Не страх смерти - страх понимания.


После второго убийства холод стал глубже.


Тогда убили человека за попытку утаить часть выручки.


И это тоже был не абстрактный слух.


Савелий знал детали.


Знал, как тот торговец прятал деньги.


Знал, как он пытался 'пересчитать долю'.


И знал, что такие вещи на рынке не прощаются.


Но теперь прощать перестали иначе.


Тихо.


Без суда.


Без предупреждения.


После второго убийства Савелий уже перестал спать спокойно.


Он начал думать об уходе.


Не сразу - осторожно, как думают о чём-то запретном.


Но уйти было невозможно.


Рынок не отпускал.


А выйти означало привлечь внимание.


После страх стал другим.


Потому вторым был убит человек, которого он знал лично.


Они даже сидели вместе в трактире у Сухаревки.


Тот торговец говорил ему, что хочет уйти.


Сказал это спокойно, почти между делом.


И Савелий тогда не придал значения.


Теперь это слово звучало иначе.


Уйти.


Как приговор.


Как причина.


Как знак.


Он несколько раз пытался восстановить разговор в памяти.


Мог ли кто-то слышать?


Мог ли тот сказать то же самое кому-то ещё?


Или - хуже - мог ли сам Савелий оказаться тем, кто 'запомнился'?


Следующим может быть он.


Не потому что он что-то сделал.


А потому что система может решить, что он сделал.


И этого было достаточно.


Он хотел уйти ещё после первого убийства.


Но тогда не решился.


Слишком поздно было начинать новую жизнь.


Слишком много связей.


Слишком легко оказаться замеченным.


Он думал обратиться к чекистам.


Но не мог подойти к Лубянке.


Не мог прийти сам.


Не мог назвать себя.


И не мог ждать.


После второго убийства он понял - ждать больше нельзя.


И тогда ему повезло.


На рынок снова пришли матросы.


И с ними - женщина.


Савелий заметил её сразу.


Не потому что она выделялась внешне.


А потому что в ней не было привычной для рейдов тяжёлой мужской уверенности.


Она двигалась иначе.


И это давало шанс.


Он выбрал момент, когда она подошла к его ряду.


Для вида она торговалась.


Он отвечал спокойно, почти равнодушно.


Платки.


Иглы.


Табак.


Он предложил ей несколько мелких товаров, не торгуясь всерьёз - ему было не до денег.


Ему нужно было другое.


Он завернул покупку в плотную бумагу.


И вместе с ней, быстрым движением, вложил внутрь тонкий сложенный лист.


Записку он готовил заранее.


С того дня, как убили второго.


Он носил её во внутреннем кармане.


И ждал.


Когда Таня отошла, он не посмотрел ей вслед.


Только опустил глаза и сделал вид, что пересчитывает товар.


Потому что впервые за долгое время он сделал шаг.


И теперь оставалось только одно - ждать, заметят ли его.


Несколько позже. Москва. Лубянка. Кабинет следственной группы Мартынова.


Таня принесла записку сразу после возвращения с Сухаревского рынка.


Молча положила её на стол.


Мартынов сразу понял, что это не обычная бумага.


Он развернул её сам.


Тимоша и Сергей подошли ближе.


Текст был короткий, неровный, написанный спешно, будто человек писал его не для чтения, а для того, чтобы успеть.


Мартынов прочитал один раз.


Потом второй.


Положил лист на стол.


- Один торговец вышел на контакт, - сказал он.


Никто не перебил.


Таня стояла у окна, чуть в стороне.


- Он знает, кто убивает, - уточнил Тимоша.


Мартынов кивнул.


- И он назначил встречу.


- Где? - спросил Сергей.


- Трактир у Калужской заставы, - ответил Мартынов.


Тимоша усмехнулся.


- Значит, снова переодевание.


- Значит, да, - сказала Таня.


Мартынов посмотрел на них.


- Идём все.


- Все? - переспросил Тимоша.


- Все, - повторил Мартынов. - Если это ловушка, она для всех. Если нет - нам нельзя пропустить ни единого слова.


Трактир у Калужской заставы был низким, тёмным, с густым запахом табака, кислого хлеба и дешёвого спирта.


Савелий пришёл заранее.


Он сидел у стены, сгорбившись, сцепив пальцы.


Серый, неприметный человек, которого невозможно запомнить, если не знать заранее, что он важен.


Но взгляд выдавал его.


Он не просто ждал.


Он ждал приговора.


Когда вошли трое, он сразу их узнал.


Мартынова. Таню.


Тимошу - не был уверен. Он видел его мельком, но тоже что-то смутно вспоминалось.


Они сели напротив.


Молчание повисло сразу, тяжёлое и плотное.


Савелий заговорил первым.


- Я не знаю, сколько у меня времени.


Голос был тихий.


- Если они поймут, что я здесь был, меня не станет.


- Кто 'они'? - спросил Мартынов.


Савелий сглотнул.


- Те, кто убивает.


Он помолчал.


- Я видел его три раза.


Каждый раз на рынке.


Первые два раза вечером.


И наутро находили труп.


Мартынов не перебивал.


- Первый раз я думал, совпадение. Второй - ... .


Он замолчал.


Пальцы сжались.


- И раз я понял, что это такой порядок.


- Опиши, - сказал Мартынов.


Савелий закрыл глаза на секунду.


- Среднего роста.


Ничем не выделяется.


Такого забудешь через минуту.


Но он не двигается как остальные.


Он двигается мягко.


Как зверь.


Как кошка.


Скупые движения.


Ничего лишнего.


Он всё знает заранее.


Пауза.


- И ещё ... - Савелий открыл глаза. - От него ощущение не человека рынка.


Как будто он из войны.


Из другого мира.


Тимоша тихо спросил:


- Солдат?


Савелий покачал головой.


- Не просто солдат. Охотник.


Мартынов медленно повторил:


- Охотник.


Савелий кивнул.


- Я таких видел только на фронте.


Потом добавил:


- Разведка.


Тишина стала плотнее.


Имя не было произнесено сразу.


Но оно уже существовало в разговоре между строк.


Но пока они его не знали.


А ещё они не знали - насколько точно Савелий подметил главное.


Убийцу звали Григорий Лисицын.


Он был бывшим разведчиком. Диверсантом.


Первая мировая.


Разведрота, работавшая там, где тишина была важнее боя.


Человек, которого учили убивать без шума и без следа.


Снятие часового - один точный удар ножом.


И шаг назад в темноту.


Теперь этот навык работал здесь.


Внутри города.


Среди своих соотечественников.


Савелий говорил всё тише.


- Он не случайный человек.


Он не ищет.


Он знает.


Пауза.


- И я видел его слишком часто.


Мартынов поднял взгляд.


- Сколько раз?


- Три.


И после первых двух раз находили труп.


Савелий замолчал.


Потом тихо добавил:


- Я понял главное.


- Что?


- Что я, возможно, следующий.


Он сказал это без пафоса.


Просто как факт.


В трактире стало слышно, как за стеной кто-то поставил кружку на стол.


Мартынов долго смотрел на Савелия.


Потом спросил:


- Почему ты пришёл?


Савелий ответил сразу:


- Потому что бежать уже поздно.


И впервые за всё время голос у него дрогнул.


Таня отвела взгляд.


А Мартынов понял, что это уже не просто цепь убийств.


Это система, которая сначала даёт увидеть себя.


А потом - убирает тех, кто увидел слишком много.


Утро началось с бумаги.


Мартынов сидел в кабинете, когда ему доложили, что изъятые у курьера документы требуют анализа специалиста.


Он посмотрел на свёрток ещё раз.


Адреса по-прежнему ничего не объясняли.


Но теперь стало ясно другое - одному следствию это не разобрать.


Он поднял трубку.


Дольский ответил не сразу.


Голос был усталый, сдержанный.


- Я в Кремлёвской медчасти, - сказал он после короткой паузы. - Самовольно покинуть её не могу.


Мартынов кивнул, хотя собеседник этого не видел.


- Работа есть, - сказал он.


- Какая?


- Бумаги. Из дела.


Дольский помолчал.


- Для этого нужно официальное распоряжение.


Пауза.


- И я обязан поставить в известность товарища Сталина.


Мартынов не спорил.


- Я понимаю.


- Тогда без распоряжения я не выйду.


- Значит, будет распоряжение.


Он положил трубку.


Через час он уже шёл к Петерсу.


Понимая, что цепочка теперь становится другой.


Не следственная.


А бюрократическая.


Тем временем на Сухаревском рынке жизнь шла так же, как и раньше.


Снаружи - обычное движение.


Внутри - напряжение.


Савелий снова вышел к своему ряду.


Но теперь всё изменилось.


Матросы были здесь постоянно.


Не демонстративно.


Но достаточно близко, чтобы он это чувствовал.


Тимоша стоял чуть в стороне, в гражданском.


Сергей и ещё двое матросов - Митрофан и Павел - двигались по рядам, делая вид, что заняты поиском товара.


Савелий понимал: теперь он не один.


Но это не успокаивало.


Это просто меняло форму страха.


Ближе к вечеру рынок стал шумнее.


И тогда он появился.


Сначала никто не обратил внимания.


Средний рост.


Неприметная одежда.


Человек, которого взгляд не фиксирует.


Но Савелий его увидел сразу.


И узнал.


Не по имени.


По ощущению.


У него перехватило дыхание.


Он сделал шаг назад.


Пальцы на мгновение ослабли.


Убийца.


Имени он не знал.


Но знал главное.


Это был он.


Тот самый.


Человек из тех вечеров. После которых находили трупы.


Тимоша заметил, как Савелий изменился.


И почти сразу увидел, куда смотрит.


Лисицын шёл через рынок спокойно, не ускоряя шага.


И на секунду - всего на секунду - повернул голову.


Посмотрел прямо на Савелия.


И подмигнул.


Словно узнавание было взаимным.


Савелий почувствовал, как у него подогнулись ноги.


Он отвернулся слишком резко.


Но успел.


Подать знак.


Тимоша это заметил.


Сразу.


Через несколько минут Лисицын уже уходил с рынка.


Не спеша.


Как человек, который знает, что за ним никто не успеет.


Тимоша сделал шаг к Митрофану.


- За ним.


Но не брать.


Только вести.


Мартынов так и сказал заранее:


- Не вступать в контакт.


Это не уголовник.


Это фронтовик.


Митрофан и Павел пошли следом.


Сначала осторожно.


Потом быстрее.


Но уже через несколько минут стало ясно - их заметили.


Слишком быстро.


Слишком точно.


Лисицын не оборачивался.


Он просто изменил маршрут.


Один поворот.


Другой.


И растворился в городе так, будто его никогда и не было.


Митрофан остановился первым.


Павел догнал его через несколько секунд.


- Потеряли, - сказал он.


Но оба успели запомнить направление.


Запад.


Уход от рынка.


В сторону старых промышленных кварталов и заброшенных дворов.


Туда, где Москва становилась другой.


Тимоша, вернувшись, коротко сказал Мартынову:


- Он нас видел.


Мартынов кивнул.


- И он знает, что мы теперь рядом.


Вечером того же дня в кабинете уже обсуждали главное.


Не рынок.


Не Савелия.


А маршрут, который оставил Лисицын.


И место, куда он ушёл.


- Там ничего нет, - сказал Сергей.


- Значит, там и есть, - ответил Мартынов.


Он посмотрел на карту.


На западную часть города.


На пустоты между точками.


И впервые произнёс вслух то, что до этого никто не формулировал:


- Нам нужно понять, где у них центр.


Пауза.


- Куда он возвращается.


За окном начинала темнеть Москва.


Складское здание у Сухаревского рынка выглядело как обычный заброшенный хозяйственный корпус.


Но внутри оно давно жило другой жизнью.


В бывшей конторской комнате, где когда-то вели учёт и проверяли товарные списки, теперь собирался штаб.


За длинным столом сидели пятеро.


Во главе - Юрий Владимирович.


Он сидел прямо, чуть напряжённо, с видом человека, который обязан выглядеть главным и привык к этой роли.


И эту роль ему позволяли играть.


Рядом с ним - Марго.


Она почти не вмешивалась в разговоры без необходимости.


Слушала внимательно.


Иногда - чуть наклоняя голову, будто фиксируя не слова, а смысл между ними.


В конце стола - Игорь Васильевич.


Он сидел спокойно, немного откинувшись назад.


Как человек, который не руководит, а только даёт оценки происходящему.


Он редко говорил.


И когда говорил - не спорили.


Но это не выглядело властью.


Именно поэтому его не воспринимали как руководителя те, кто не должен был его так воспринимать.


Сбоку - Василий.


Собранный, сухой, с вниманием человека, привыкшего к оперативной работе.


Он иногда смотрел на Игоря Васильевича дольше, чем на Юрия Владимировича.


Но ничего не говорил об этом.


Альберт сидел над бумагами.


Учёт, списки, перемещения товара - его зона.


Он был спокоен только тогда, когда цифры сходились.


Лисицын стоял у стены.


Ожидая команды.


Юрий Владимирович первым нарушил тишину.


- Доклад.


Лисицын кивнул.


- Объект потерян.


- Контакт был установлен визуально.


Два человека начали слежку.


Молодые.


Похожи на матросов.


После этого объект изменил поведение и вышел из зоны наблюдения.


Юрий Владимирович нахмурился.


- Ты его упустил.


- Да.


- Почему?


Лисицын ответил спокойно:


- Он уже был напуган.


И начал двигаться быстрее, чем ожидалось. А за мной шла слежка.


Марго слегка наклонилась вперёд.


- Он видел тебя?


- Да.


Пауза стала плотной.


Юрий Владимирович повернулся чуть в сторону.


Не к Лисицыну напрямую.


А скорее - в пространство между людьми.


- Значит, объект мы больше не контролируем, - сказал он.


И посмотрел на Игоря Васильевича.


Тот заговорил не сразу.


Спокойно.


Без нажима.


- Контакт был случайный?


- Да, - ответил Лисицын.


- Тогда ждали не именно тебя, - сказал Игорь Васильевич. - Ждали любого, кто выйдет на визуальный контакт с объектом.


Василий чуть прищурился.


- Но он видел тебя.


И впервые это прозвучало как проблема.


Игорь Васильевич кивнул.


- Тогда он должен быть просто выведен из поля.


Без давления.


Без повторного контакта.


Юрий Владимирович повторил это уже как решение:


- Наблюдение прекращается.


Пауза.


- Активного воздействия не будет.


Он произнёс это так, будто решение принадлежало ему.


И никто не поправил его.


Марго тихо добавила:


- Если он заговорит ... .


И не закончила.


Юрий Владимирович кивнул.


- Он не должен заговорить.


Это тоже прозвучало как общее решение.


Игорь Васильевич не спорил.


Он только посмотрел на карту на столе.


Сухаревский рынок.


Выходы в западные кварталы.


Старые промышленные зоны.


- Он ушёл, - сказал он спокойно.


- Значит, сейчас он вне системы.


Юрий Владимирович коротко кивнул.


И заседание продолжилось уже другими вопросами.


Когда разговор начал распадаться на отдельные темы, Лисицын остался стоять у стены.


Он не выглядел обеспокоенным.


Только собранным.


Юрий Владимирович сказал:


- Контроль по рынку сохраняется.


И это было финальной точкой.


Когда люди начали расходиться, Игорь Васильевич остался у карты.


Он провёл пальцем по линии от Сухаревского рынка к западу города.


И сказал тихо:


- Он просто исчез с поверхности.


И пауза повисла в пустой комнате.


Дольский пришёл в следственную комнату рано утром.


Бумаги, изъятые у курьера, уже лежали на столе.


Он не стал сразу их раскладывать.


Сначала просто сел и несколько минут молча смотрел на листы.


Адреса.


Сухаревский рынок.


Складские корпуса.


Хитровка.


Несколько трактиров.


Несколько дворов без точной привязки.


Слишком много точек.


И в то же время - слишком мало смысла.


Он начал с повторяемостей.


Отметил карандашом одинаковые элементы.


Сравнил последовательности перемещений.


И почти сразу остановился.


- Это не список, - сказал он тихо.


Мартынов поднял взгляд.


- А что?


- Маршрут.


Дольский провёл линию по карте.


От Сухаревского рынка.


К складским дворам.


Потом к Хитровке.


И обратно.


Не прямое движение.


Петли.


Повторяющиеся обходы.


- Они ходят не по адресам, - сказал он. - Они совершают круговой обход территории.


Он добавил ещё точки.


И отступил назад.


Картина начала собираться не как район - а как контур движения.


В этот момент в комнату вошли матросы.


Тимоша, Сергей, Митрофан.


Дольский сразу повернулся к ним.


- Куда он уходил?


- Курьер?


- Да.


Тимоша задумался.


- После задержания - через рынок.


Потом дворы в сторону Хитровки.


Петлял.


Сергей добавил:


- Как будто проверял, нет ли хвоста.


Дольский кивнул.


И снова сузил область на карте.


- Здесь, - сказал он.


Малый сектор между Сухаревкой и Хитровкой.


Старые кварталы.


Складские и служебные здания.


Проходные дворы.


Но он ещё не закончил.


- Лисицын уходил иначе, - добавил он.


- Быстро.


- Без петли.


- Но направление то же.


Он наложил вторую траекторию.


Пересечение стало ещё меньше.


- Вот здесь, - повторил он.


Теперь это уже был не район.


А узел.


И только после этого заговорил Мартынов.


Он стоял у стены и молчал всё время анализа.


- Стоп, - сказал он тихо.


Все повернулись к нему.


- Вы сейчас ищете не то, - продолжил он.


Он посмотрел на карту.


Потом на Дольского.


- Это не просто маршруты.


Пауза.


- Это порядок.


Он повернулся к матросам.


- Вы видели курьера.


Тимоша кивнул.


- Да.


- Он выглядел как?


Тимоша задумался.


- Не как обычный торговец.


- Выправка ... как у бывшего военного.


Молчание стало плотнее.


Мартынов медленно перевёл взгляд на карту.


- Убийца тоже.


- Я видел его.


- Он не как уголовный.


- Не как уличный.


- Он двигается как фронтовик. Диверсант. Опытный матёрый волк.


Савелий, стоявший у стены, вдруг заговорил впервые за всё время.


- Да.


Все посмотрели на него.


- Тот, который убивает ... - сказал он тихо.


- Он не как обычный человек.


Он сглотнул.


- Он двигается ... как будто всё вокруг - уже знакомо.


Тишина.


И в этот момент у Мартынова всё сложилось.


Он медленно повернулся к карте.


- Значит так.


Он ткнул пальцем в узкий сектор между Сухаревкой и Хитровкой.


- Надо искать не людей.


Пауза.


- А место.


Он поднял взгляд.


- Здание или двор.


Откуда выходят и куда возвращаются люди.


Он посмотрел на Дольского.


- Люди, которые ходят как фронтовики.


Которые двигаются как организованные.


Которые чувствуют слежку и уходят.


Пауза.


- И точка, откуда они расходятся.


Он выдохнул.


- Это не рынок.


- Это узел.


Он повернулся к двери.


- Петерс даст топтунов.


И уже тише добавил:


- И они найдут не улицу.


- Они найдут вход.


Дольский молча кивнул.


И впервые карта перестала быть схемой.


Она стала направлением поиска.


Утром Мартынов вернулся от Петерса не один.


С ним пришли трое незнакомых людей в штатском.


Ничем не примечательные.


Если встретить таких на улице - взгляд скользнёт мимо и не задержится.


Один был невысокий и сутулый.


Второй - похож на конторщика.


Третий - на мастерового.


Но двигались они иначе.


Спокойно.


Уверенно.


Без лишних движений.


Петерс своих людей прислал быстро.


Выслушав доклад Мартынова и Дольского, он согласился сразу.


Если где-то в городе существует хорошо организованная группа бывших фронтовиков, её следовало проверить.


Карту разложили на столе.


Дольский показал выделенный сектор.


Мартынов объяснил задачу.


- Ищете не преступников.


Ищете место.


Он ткнул пальцем в карту.


- Здание. Двор. Склад.


Что угодно.


Куда сходятся люди с военной выправкой.


И откуда потом расходятся.


Старший из топтунов кивнул.


Вопросов не было.


К полудню они уже работали в районе.


Первого заметили ближе к часу.


Невысокий мужчина в потёртом пальто.


На вид - обычный служащий.


Но походка выдавала другое.


Шёл быстро.


Смотрел вперёд.


Не вертел головой.


Он вошёл в складской двор.


Через двадцать минут вышел.


И исчез в городе.


Топтуны отметили место.


Но продолжили наблюдение.


Через два часа появился второй.


Плечистый.


С короткой стрижкой.


Тоже вошёл в тот же двор.


Потом третий.


Потом ещё один.


К вечеру сомнений уже почти не осталось.


Слишком много людей.


Слишком похожие повадки.


Слишком одинаковая осторожность.


Но настоящий успех пришёл перед самым закатом.


Один из наблюдателей увидел человека, которого прежде описывали в следственной группе.


Средний рост.


Неброское лицо.


Спокойная походка.


Мягкие точные экономные движения.


Человек вошёл в тот же двор.


Не оглядываясь.


Будто был дома.


Наружник запомнил его лицо.


И продолжил наблюдение.


Поздно вечером топтуны вернулись на Лубянку.


Доклад занял меньше десяти минут.


- Место найдено.


В комнате сразу стало тихо.


Старший наблюдатель положил на стол схему двора.


Показал вход.


Складское здание.


Несколько пристроек.


Служебный корпус.


Ворота.


- Люди идут туда весь день.


Разными маршрутами.


Поодиночке.


Иногда парами.


Но сходятся в одной точке.


Дольский посмотрел на карту.


Потом на Мартынова.


- Совпадает.


Мартынов молча кивнул.


Тогда наблюдатель продолжил:


- И ещё.


Мы видели человека, которого вы просили искать.


Он начал описывать внешность.


Савелий слушал сначала спокойно.


Потом побледнел.


- Это он.


Голос прозвучал хрипло.


- Он.


В комнате наступила тишина.


Савелий сжал край стола.


- Убийца.


Имени он не знал.


Но сомнений у него не было.


- Это тот человек.


Мартынов посмотрел на схему двора.


Потом на Дольского.


Потом на Тимошу.


И впервые за всё расследование почувствовал, что держит противника не за тень.


А за конкретное место.


- Значит, нашли.


Никто не ответил.


Ответ был и так очевиден.


На столе лежала схема складского двора.


А где-то за его стенами в этот самый момент продолжал работать штаб.


Не подозревая, что расстояние между ним и ЧК сократилось до нескольких улиц.


Утром Мартынов отправился к Петерсу.


С собой он взял карту Дольского, схему складского двора и доклад топтунов.


Петерс выслушал его молча.


Не перебивая.


Не задавая лишних вопросов.


Когда Мартынов закончил, Петерс несколько секунд смотрел на схему.


Потом спросил:


- Уверен?


- Да.


- Свидетель опознал человека?


- Да.


- Наружное наблюдение подтверждает?


- Да.


Петерс кивнул.


- Значит, будем брать.


Мартынов невольно выдохнул.


Впервые за всё расследование решение было принято сразу.


Без проволочек.


Петерс поднялся.


Подошёл к окну.


Несколько секунд смотрел на двор.


- Сколько людей внутри?


- Не знаем.


- Вооружены?


- Скорее всего.


Петерс кивнул.


Будто услышал именно то, что ожидал услышать.


- Тогда готовимся серьёзно.


Он повернулся к Мартынову.


- Сегодня весь день наблюдение продолжается.


Ночью ничего не предпринимать.


Завтра утром соберём людей.


Пауза.


- Если это бывшие фронтовики, то загнанными в угол они будут опасны.


Мартынов молча согласился.


Он думал о том же.


Когда Мартынов вернулся в следственную комнату, работа уже кипела.


Уточнялись подходы к зданию.


Дворы.


Выходы.


Ворота.


Соседние строения.


Топтуны снова ушли на позиции.


Тем временем в районе складов происходило другое.


Василий заметил это первым.


Днём он дважды увидел одного и того же человека.


Ничего подозрительного.


Обычная одежда.


Обычное лицо.


Но человек появлялся слишком вовремя.


Сначала у ворот.


Потом через несколько часов на соседней улице.


Василий ничего не сказал.


Просто запомнил.


Вечером он увидел другого.


Тот тоже ничем не выделялся.


Кроме одного.


Он слишком внимательно смотрел.


Василий вернулся в штаб позже обычного.


- За нами наблюдают.


Юрий Владимирович поднял голову.


- Уверен?


- Да.


Тишина.


Альберт нахмурился.


Трифон Сидорович перестал вертеть карандаш в пальцах.


Трифон Сидорович отвечал в штабе за деловую сторону. Товары, сделки, оборот, прибыли. Его редко называли Трифон Сидорович. Чаще - просто Трифон.


На заседания штаба он бывал нечасто. Деловая сторона ребовала времени. У Трифона была своя контора - неподалёку от складского здания, где раясполагался штаб.


Там он в основном и находился.


Игорь Васильевич остался спокойным.


- Давно?


- Сегодня.


- Сколько человек?


- Не знаю.


Но работают грамотно.


Это заставило задуматься уже всех.


Лисицын молчал.


Потом поднял взгляд.


- Я тоже чувствовал.


Все повернулись к нему.


- Когда?


- Ещё вчера.


Он говорил спокойно.


- Не видел.


Но чувствовал.


Василий посмотрел на него.


- Почему не сказал?


Лисицын пожал плечами.


- Не был уверен.


В комнате стало тихо.


Юрий Владимирович перевёл взгляд на Игоря Васильевича.


Как обычно.


Почти незаметно.


Игорь Васильевич несколько секунд молчал.


Потом сказал:


- Значит, кто-то подошёл ближе, чем должен был.


Это прозвучало спокойно.


Но Марго сразу подняла глаза.


Она слишком хорошо знала этот голос.


Игорь Васильевич редко ошибался.


А ещё реже говорил подобные вещи без причины.


- Что будем делать? - спросил Юрий Владимирович.


Все посмотрели на него.


Как и положено.


Игорь Васильевич ответил не сразу.


Будто просто размышлял вслух.


- Наблюдать.


Пауза.


- И готовиться.


Юрий Владимирович кивнул.


- Правильно.


Он посмотрел на остальных.


- Усилить осторожность.


Лишних перемещений не делать.


Каждому быть готовым к срочному сбору.


Распоряжение прозвучало твёрдо.


Как приказ.


Никто не возражал.


Когда заседание закончилось, люди начали расходиться.


Марго задержалась.


Игорь Васильевич стоял у окна.


Смотрел на темнеющий двор.


- Думаешь, это они? - тихо спросила она.


Он ответил не сразу.


Потом сказал:


- Не знаю.


И после короткой паузы добавил:


- Но скоро узнаем.


В этот вечер и на Лубянке, и в складском здании люди занимались одним и тем же.


Готовились.


Разница была только в одном.


Каждая сторона считала, что у неё ещё есть время.


И каждая ошибалась. Но по-разному.


К рассвету всё было готово.


Мартынов стоял у стены соседнего двора и смотрел на тёмное здание склада.


Рядом Петерс тихо говорил с командиром чекистского отряда.


По переулкам уже расходились группы.


Перекрывались выходы.


Выставлялись посты.


Никто не кричал.


Никто не суетился.


Обычная работа.


Только сегодня её собирались закончить.


- Все на местах? - спросил Петерс.


- Да.


- Тогда начинаем.


Первый сигнал подали с заднего двора.


Там задержали двух человек, пытавшихся выйти через хозяйственную калитку.


Один успел выстрелить.


Через секунду его скрутили.


Второй сразу поднял руки.


После этого скрывать операцию уже не имело смысла.


- Вперёд! - коротко приказал Петерс.


Чекисты пошли к главному входу.


Внутри склада поднялся шум.


Кто-то закричал.


Послышались быстрые шаги.


Грохнула дверь.


Василий выглянул из окна второго этажа и сразу всё понял.


Дом был окружён.


Со всех сторон.


Без единой щели.


- Тревога! - рявкнул он.


Люди бросились к оружию.


Кто-то метался по комнатам.


Кто-то искал документы.


Кто-то пытался понять, кто предал.


Василий уже не тратил время на вопросы.


Он видел главное.


Кольцо замкнулось.


Лисицын встретил его на лестнице.


- Есть шанс?


- Почти нет.


Лисицын кивнул.


Он тоже всё понял.


Потом спокойно снял с плеча винтовку.


- Тогда будем выигрывать время.


- Для кого?


- Для тех, кто ещё может уйти.


Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.


Потом пожали руки.


Без слов.


На первом этаже загремели выстрелы.


Чекисты уже входили внутрь.


Лисицын занял позицию у коридора.


Первый боец показался в дверном проёме.


Выстрел.


Человек упал.


Второй бросился назад.


Коридор наполнился дымом.


Началась короткая перестрелка.


Лисицын стрелял спокойно и точно.


Как человек, который давно принял решение.


Тем временем Василий собирал людей.


Не для победы.


Для организованного сопротивления.


- Не толпиться!


- По двое у окон!


- Не расходиться!


Несколько человек подчинились.


Другие уже были близки к панике.


Слишком быстро всё произошло.


Слишком неожиданно.


В одной из внутренних комнат сидела Маргарита Николаевна.


До последнего момента она не верила, что опасность настолько близка.


Теперь же через стены слышались выстрелы.


Крики.


Топот ног.


Она поднялась.


Подошла к окну.


Увидела вооружённых людей во дворе.


И впервые за долгое время почувствовала настоящий страх.


Не за организацию.


За себя.


Марго слишком хорошо понимала, что проигравшие в такие игры редко получают второй шанс.


На втором этаже распахнулась дверь кабинета.


Вышел Игорь Васильевич.


Не торопясь.


Не нервничая.


Словно происходящее его совершенно не удивляло.


Внизу продолжалась стрельба.


Кто-то кричал.


Кто-то звал на помощь.


Он же спокойно застёгивал пальто.


Василий увидел его первым.


- Всё кончено.


- Нет, - ответил Игорь Васильевич.


- Кончилось только это место.


Василий впервые посмотрел на него внимательно.


И вдруг понял.


Все эти месяцы он видел лишь одну из масок.


Улыбчивого посредника.


Осторожного организатора.


Человека, который предпочитает оставаться в тени.


Настоящий Игорь Васильевич оказался другим.


Холодным.


Жёстким.


И совершенно лишённым каких-либо иллюзий.


- Люди? - спросил Василий.


- Расходный материал.


- А дело?


- Дело переживёт нас всех.


Он говорил спокойно.


Словно обсуждал бухгалтерские записи.


И именно тогда Василий впервые испугался его по-настоящему.


Снизу донеслась новая очередь.


Потом ещё одна.


Затем наступила тишина.


Лисицын больше не стрелял.


Через несколько минут чекисты заняли первый этаж.


Потом второй.


Сопротивление рассыпалось.


Одни сдавались.


Другие пытались прятаться.


Некоторые ещё надеялись выскочить через двор.


Безуспешно.


Кольцо окружения сработало именно так, как планировал Петерс.


Когда Мартынов поднялся наверх, бой уже заканчивался.


В одном из кабинетов нашли Василия. Убитым наповал.


В соседней комнате - Марго.


Живую.


Испуганную.


Но невредимую.


Она встретилась взглядом с Мартыновым.


И на мгновение оба вспомнили совсем другую историю.


Другой год.


Другое расследование.


Другую жизнь.


Но сейчас никто ничего не сказал.


Для разговоров время ещё не пришло.


- А где главный? - спросил Мартынов.


Никто не ответил.


Обыск продолжался ещё несколько часов.


Находили документы.


Списки.


Печати.


Деньги.


Тайники.


Арестованных становилось всё больше.


Но Игоря Васильевича среди них не было.


Ни живого.


Ни мёртвого.


Он исчез.


Словно растворился в городе ещё до того, как последние выстрелы стихли.


К вечеру Мартынов стоял во дворе захваченного склада.


Рядом курил Петерс.


- Думаешь, конец?


- Нет, - ответил Мартынов.


- Тогда что?


Мартынов посмотрел на здание.


На людей, которых выводили под охраной.


На ящики с изъятыми документами.


На снег, затоптанный десятками сапог.


- Мы уничтожили часть системы.


Петерс кивнул.


Потому что понимал это не хуже него.


Система оказалась больше одного склада.


Больше одного рынка.


Больше нескольких фамилий.


Но теперь у них появились документы.


Имена.


Связи.


Следы.


А значит, охота только начиналась.


И где-то в Москве человек по имени Игорь Васильевич уже строил следующие планы.


Москва. Лубянка.


В комнате для допросов было холодно.


Лампа под потолком давала ровный, почти больничный свет.


Мартынов вошёл первым.


За ним - Дольский.


Марго уже сидела за столом.


Спокойная.


Слишком спокойная для человека, который ещё сутки назад находился в окружённом здании под огнём.


Дверь закрылась.


Тяжело.


Глухо.


И мир снаружи исчез.


Мартынов сел напротив.


Дольский остался чуть в стороне, у стены.


Молча.


Он не вмешивался.


Пока это был не его разговор.


- Марго, - сказал Мартынов наконец.


Она слегка наклонила голову.


- Вы меня так называете.


- Да.


Пауза.


Он смотрел на неё слишком долго для допроса.


- Я знал одну женщину, - сказал он тихо. - В Петрограде. В семнадцатом.


Марго чуть прищурилась.


- Пётр Петрович ... матросы ...


И в этот момент он понял.


Не по лицу.


По тому, как она произнесла "Пётр Петрович".


- Маргарита Николаевна?


Она не ответила сразу.


Потом кивнула.


- Да.


Тишина стала плотной.


- Как ... - он осёкся. - Как вы стали 'Марго'?


Она пожала плечами.


- Так проще жить.


Дальше она говорила ровно.


Без агрессии.


Без истерики.


Как человек, который уже много раз пересказывал свою жизнь самой себе.


- После Петрограда меня заметил один человек.


- Высокий чин.


Мартынов не перебивал.


Дольский стоял у стены, не двигаясь.


- Он вытащил меня из дела.


- Из-под ареста.


- Потом были новые документы.


- Потом - свадьба.


Пауза.


- Я была благодарна.


- Пыталась полюбить.


Она чуть усмехнулась.


- Не получилось.


- Он не был ни красив, ни добр.


- И не был человеком, с которым можно жить.


Тишина.


- Игорь Васильевич появился позже? - спросил Мартынов.


- Да.


Она говорила о переезде в Москву с Игорем, о людях Игоря, о первых шагах структуры.


О бывшей разведроте.


О том, как всё начиналось с малого.


Рэкет.


Трактиры.


Сухаревский рынок.


Потом бухгалтер.


Потом бывший купец, взявший на себя деловую часть - увеличение прибылей. сделки, поставки.


Потом фиктивный глава - полковник Юрий Владимирович.


И имя, которое стало почти официальным:


Игорь Васильевич.


Мартынов слушал, не перебивая.


Дольский - тоже.


Но иначе.


Он не анализировал.


Он впервые видел в этой истории не дело.


А человеческую жизнь Не очень-то счастливую.


- Я не убивала, - тихо сказала Марго.


- Не стреляла.


- Не организовывала.


Пауза.


- Я просто была рядом с Игорем.


Она посмотрела прямо на Мартынова.


- Это теперь преступление?


Мартынов не ответил.


Когда её вывели из комнаты, в коридоре было тихо.


Дольский шагнул ближе к Мартынову.


- Она ни в чём не виновата, - сказал он негромко.


Мартынов посмотрел на него.


- Это не мы решаем


- А кто?


Пауза.


- Она просто жила, - сказал Дольский, - Хотела жить нормально.


Мартынов помолчал.


- Если её сейчас снова закрыть ... - продолжил Дольский, - она исчезнет.


Мартынов посмотрел в сторону закрытой двери.


- Куда она пойдёт?


Дольский выдохнул.


- Пусть пока будет у меня.


- Под наблюдением.


Мартынов долго смотрел на него.


Потом перевёл взгляд на Марго.


- Вы понимаете, что это не свобода?


Она кивнула.


- Я понимаю, что это не тюрьма.


И впервые за весь допрос её голос стал тише.


- Я просто хотела жить.


- Нормально.


Пауза.


- Семью.


- Любовь.


Она чуть усмехнулась.


- Глупо звучит, да?


Никто не ответил.


Мартынов закрыл папку.


- Оформите временное содержание под наблюдением.


Дольский кивнул.


Марго выдохнула.


И впервые за всё время - не как обвиняемая.


А как человек, которому позволили остаться живым.


И свободным.


## Глава 18. След прошлого дела.


Конспиративная квартира находилась в доме, который снаружи выглядел слишком обычным, чтобы вызывать подозрения: облупленная штукатурка, тёмный подъезд, запах сырости и старого дерева. Лестница скрипела на каждом пролёте так, будто сама предупреждала о каждом шаге.


Лисицын поднялся без спешки, но с той осторожной собранностью, которая появляется у человека, уже однажды видевшего, как система вокруг него внезапно перестаёт быть системой.


Дверь открыли сразу - его ждали.


Игорь Васильевич стоял в глубине комнаты, не подходя к свету. Лампа на столе горела низко, давая больше тени, чем освещения. Он не выглядел взволнованным. Скорее - собранным до сухости.


- Ты жив, - сказал он спокойно.


Это не было ни удивлением, ни радостью. Констатация.


Лисицын прошёл внутрь, оглядел комнату, сел не сразу.


- И Вы тоже.


Пауза повисла естественно, без театральности.


Игорь Васильевич слегка кивнул, будто уже знал, что эта фраза будет первой.


- Меня уже не было там при штурме, - сказал он. - Но я понимаю, что произошло.


Он не уточнил 'как'. И это было важнее любого объяснения.


Лисицын усмехнулся коротко:


- Понимаешь?


- Система не бывает сложной, если её видеть целиком, - ответил Игорь Васильевич. - Она либо держится, либо рассыпается по узлам.


Он подошёл ближе к столу, но не сел.


- Рассыпалась.


Лисицын внимательно посмотрел на него:


- Значит, многие не вышли.


Игорь Васильевич не стал сразу соглашаться. Он поправил эту мысль, как поправляют неточную формулировку:


- Многие точки системы не вышли.


Лисицын понял разницу, но не стал её проговаривать.


Игорь продолжил:


- Я не знаю имен. И ты не знаешь всех имен. Сейчас это уже не важно.


- Не важно? - голос Лисицына стал чуть жёстче.


- Важно другое, - спокойно ответил Игорь Васильевич. - Остались узлы. Остались деньги. Остались маршруты.


Он сделал паузу.


- И остались тайники.


При этом слове Лисицын чуть изменился в лице.


Он знал, что тайники были частью структуры. Но то, как это было сказано, означало другое: доступ к ним не обсуждается на равных.


- Ты уже туда добрался? - спросил Лисицын.


Игорь Васильевич не ответил. Он посмотрел в сторону окна, где за занавеской угадывался серый свет двора.


- Я доберусь, - сказал он наконец. - Сам.


Лисицын прищурился:


- Один?


- Так безопаснее, - спокойно.


В комнате стало чуть тише, чем было до этого.


Лисицын понял второе, более важное: ему не предлагают участие не из недоверия к навыкам. А из недоверия к самому факту знания.


- Ты не доверяешь мне? - прямо спросил он.


Игорь Васильевич повернулся:


- Я не доверяю никому, кто сейчас жив.


Эта фраза не была оскорблением. Она была правилом.


Лисицын откинулся на спинку стула:


- Тогда зачем я здесь?


Игорь Васильевич наконец сел. Медленно, как человек, который заранее решил, что разговор будет длинным.


- Потому что ты видел людей, которых не видел я, - сказал он. - И потому что ты выжил не случайно.


Он сделал короткую паузу.


- Мне нужно понять, что осталось не только в земле.


Лисицын понял, что речь идёт не о людях.


- Ты хочешь восстановить сеть.


- Я хочу восстановить возможность работы, - поправил Игорь Васильевич.


Снова точность формулировки вместо эмоции.


Лисицын наклонился вперёд:


- А люди?


Игорь Васильевич не ответил сразу. И когда ответил, в этом не было ни уверенности, ни жестокости:


- Люди либо возвращаются сами. Либо их уже нет в системе.


Пауза.


- Я не знаю, кто из них вернётся.


Он посмотрел прямо на Лисицына:


- И ты тоже не знаешь.


Лисицын медленно кивнул.


Это было правдой.


Игорь Васильевич продолжил:


- Поэтому сейчас главное не искать имена. А искать доступ.


Он слегка наклонился вперёд:


- Квартиры. Маршруты. Тайники.


И впервые в голосе появилось нечто личное, но не эмоциональное - скорее холодная необходимость:


- Деньги тоже остались там.


Лисицын сразу понял, что это ключевая часть.


- И ты собираешься их забрать.


- Да.


- И не делиться этим знанием.


Игорь Васильевич не отрицал.


- Пока - нет.


Это было сказано так, будто 'пока' являлось не временной мерой, а частью стратегии.


Лисицын долго смотрел на него, затем тихо произнёс:


- Тогда ты строишь новую систему.


- Я пытаюсь собрать то, что ещё можно собрать, - ответил Игорь Васильевич.


За окном кто-то прошёл по двору. Скрип снега или мокрого дерева - неважно.


Разговор не закончился, но перешёл в другое состояние: из обмена словами в обмен решений.


И в этом состоянии оба уже понимали главное:


старой сети больше не существует.


Комната была та же, но теперь в ней ощущалось другое состояние - не разговор, а закрепление решений. Как будто всё, что можно было обсудить, уже обсудили раньше, а теперь оставалось только разложить по местам последствия.


Игорь Васильевич сидел у стола. Лампа светила низко, почти не освещая углы. Бумаги на столе были пустыми - ни записей, ни схем. Он не любил фиксировать то, что ещё не стало устойчивым.


Лисицын стоял.


- Ты был на Сухаревке? - спросил он наконец.


- Нет, - спокойно ответил Игорь Васильевич.


Пауза.


Лисицын ждал продолжения.


Игорь Васильевич добавил:


- И не буду.


Это было сказано не как решение, а как уже существующее правило.


- Там сейчас слишком много глаз, - продолжил он. - Это не место для работы. Это место, где смотрят.


Лисицын медленно кивнул. Он и сам это понимал, но теперь это было зафиксировано сверху.


Игорь Васильевич поднял взгляд:


- Слушай внимательно.


Тон не изменился, но стал плотнее.


- Сеть больше не существует в прежнем виде. Её нельзя восстановить как структуру.


Он сделал короткую паузу.


- Её можно только собрать заново. Из функций.


Лисицын нахмурился:


- Из функций?


- Люди больше не важны как 'люди', - спокойно уточнил Игорь Васильевич. - Важны роли.


Он чуть наклонился вперёд.


- Связь. Учёт. Деньги. Передача. Исполнение.


Пальцы его слегка коснулись края стола.


- Нам нужны не 'остатки группы'. Нам нужны те, кто может закрыть эти функции.


Лисицын молчал.


Игорь продолжил:


- Ты будешь искать их.


- Где? - коротко спросил Лисицын.


- В городе, - ответ был таким, будто другого варианта не существовало.


Пауза.


Игорь добавил:


- Но не там, где их ждут.


Он посмотрел прямо:


- Сухаревка - не место поиска. Там уже нет людей, которые нам нужны. Там только шум.


Лисицын медленно выдохнул:


- Кто-то может быть жив из старых?


- Может, - спокойно сказал Игорь Васильевич. - Но мы не ищем живых.


Он сделал акцент:


- Мы ищем работающих.


Лисицын понял разницу.


Игорь продолжил:


- Финансист. Учётчик. Связной. Несколько исполнителей. Любой, кто понимает, как работала система.


Он замолчал на секунду.


- И те, кто умеет молчать.


Лисицын усмехнулся без радости:


- Это почти все, кто остался.


- Именно, - спокойно ответил Игорь.


Он поднялся.


- И ещё одно.


Лисицын поднял взгляд.


- Не связывайся с ними через старые точки. Ни рынки, ни явки, ни привычные места.


Пауза.


- Всё это уже смотрят.


Лисицын медленно кивнул:


- Значит, мы слепы.


Игорь Васильевич не отрицал.


- Значит, мы осторожны.


Он посмотрел на него:


- Это разные вещи.


Тишина снова стала рабочей.


Лисицын уже собирался уходить, когда Игорь добавил:


- И ещё.


Лисицын остановился.


- Деньги. Тайники.


Короткая пауза.


- Я займусь ими сам.


В голосе не было объяснений.


Это не обсуждалось.


Лисицын ничего не ответил. Только кивнул и вышел.


Сухаревский рынок жил так, будто ничего не изменилось.


Торговцы стояли на своих местах. Голоса смешивались в привычный шум. Люди двигались по знакомым траекториям, не замечая, что сама структура рынка стала чуть менее уверенной, чем раньше - как ткань, в которой несколько нитей выдернули, но узор ещё держится.


Савелий был здесь.


Он не любил это место теперь сильнее, чем раньше, но именно поэтому возвращался. Потому что уйти окончательно означало признать, что он больше не понимает, где находится.


Он стоял у края прохода, делая вид, что рассматривает товар.


На самом деле он смотрел на людей.


И уже третий раз за день заметил одно и то же.


Не человека.


Движение.


Одинаковое, слишком точное для рынка: не торопливое, не суетное, лишённое случайности. Оно появлялось в разных местах, не нарушая общей картины, но каждый раз оставляло после себя короткую пустоту - как будто пространство на секунду становилось внимательнее само к себе.


Савелий не сразу понял, почему это вызывает у него ту же реакцию, что и раньше.


Пока не увидел лицо.


Не полностью. Краем.


Этого было достаточно.


Он не знал имени. Он не знал фамилии.


Он даже не пытался её придумать.


Но тело вспомнило раньше головы.


И оно уже знало:


это снова он.


Убийца.


Савелий отступил на шаг, как будто просто освобождая проход.


Человек прошёл дальше, не повернув головы.


И только тогда Савелий понял главное: этот человек здесь не из-за него.


Но он всё равно оказался внутри его поля зрения.


И это было хуже, чем прямое внимание.


Потому что прямое внимание можно переждать.


А такое - нет.


Контора Трифона находилась в одном из старых доходных домов неподалёку от Сухаревского рынка - не на шумной торговой линии, а чуть в стороне, где движение улицы уже теряло суету и становилось более равномерным, почти деловым.


Помещение было небольшим: две комнаты, узкий коридор, стол у окна, шкаф с бумагами и аккуратно сложенные папки, которые теперь казались излишне упорядоченными для мира, в котором порядок перестал быть правилом.


Трифон сидел у стола, не касаясь бумаг.


Он был бывшим купцом - человеком, который всегда понимал движение вещей лучше, чем движение слов. В штабе он отвечал за сделки, товарные потоки, посредничество и увеличение прибыли структуры: где купить, через кого провести, как обменять, чтобы система не теряла оборот.


Теперь оборот исчез.


И это было хуже, чем убыток.


Рядом, чуть в стороне, стоял Альберт - бухгалтер штаба. Он вёл учёт денег, тайников, распределения средств, фиксировал то, что другие считали само собой разумеющимся, но что на деле держало всю систему в равновесии.


Он выглядел спокойнее Трифона, но это было спокойствие человека, который привык считать, а не управлять.


- Штаб больше не существует, - сказал Трифон наконец.


Альберт не ответил сразу.


- Существует, - спокойно поправил он. - Просто в другой форме.


Трифон усмехнулся без радости:


- В другой форме он не платит.


Это была простая, почти купеческая формулировка, но в ней было больше смысла, чем в любых политических выводах.


Альберт подошёл к шкафу, открыл его, задержал взгляд на папках.


- Деньги где-то остались, - сказал он. - Тайники никто не отменял.


- Тайники не работают сами по себе, - ответил Трифон. - Работают люди.


Пауза повисла естественно, без напряжения, как факт.


Они оба понимали, что люди либо исчезли, либо теперь действуют отдельно, без общей системы.


И это означало одно:

система больше не система.


- Главный погиб, - тихо сказал Альберт.


Он не уточнил имени. Это уже не требовалось.


Трифон кивнул.


Юрий Владимирович для них был тем, кто формально стоял над структурой. Они не знали всей глубины власти. И это сейчас уже не имело значения - структура всё равно потеряла центр.


- Тогда никто не управляет, - сказал Трифон.


- Возможно, - согласился Альберт. - Или управление изменилось.


Трифон посмотрел на него:


- Ты в это веришь?


- Я считаю, - ответил Альберт.


Это была его привычка - заменять веру расчётом.


В этот момент в дверь постучали.


Не резко. Не осторожно. Обычным, уверенным стуком человека, который знает, куда пришёл.


Трифон и Альберт переглянулись.


Альберт открыл.


На пороге стоял Лисицын.


Он не представился сразу. Просто вошёл, осмотрел помещение быстрым, точным взглядом и остановился у стола.


- Выжившие, - сказал он спокойно.


Это не было вопросом.


Трифон не встал.


- Кто вы? - спросил он ровно.


- Человек, который занимается тем, что осталось от структуры, - ответил Лисицын.


Альберт прищурился:


- Структуры больше нет.


Лисицын слегка наклонил голову:


- Она есть. Просто вы её ещё не видите.


Эта фраза повисла в комнате тяжелее, чем ожидалось.


Трифон наконец заговорил:


- Если она есть, почему главный погиб?


Лисицын не стал спорить с формулировкой.


- Потому что главный был не тот, кто вы думали, - сказал он.


Пауза.


- И потому что теперь всё собирается заново.


Альберт медленно сел.


- Кто вас прислал?


- Игорь Васильевич.


Имя прозвучало спокойно, без нажима.


Трифон едва заметно напрягся:


- Консультант по аналитике?


Лисицын кивнул:


- Если вам так проще.


Альберт задумался.


Он уже видел Игоря Васильевича на заседаниях штаба - не как центр власти, а как человека, который говорил мало, но точно. Тогда это не воспринималось как руководство. Сейчас - начинало восприниматься иначе.


- Что он хочет? - спросил Альберт.


- Возвращения работы, - ответил Лисицын. - Людей. Функций. Контактов.


Он посмотрел прямо на Трифона:


- И вас.


Трифон не ответил сразу.


Он посмотрел в окно, где улица жила своей обычной жизнью, не подозревая, что внутри одного из домов решается вопрос, будет ли у этой жизни скрытая структура или нет.


- Я не пойду, - сказал он наконец.


Лисицын не удивился.


- Почему?


- Потому что идти куда-то сейчас - значит подставиться, - спокойно ответил Трифон. - После такого разгрома.


Он посмотрел на Лисицына:


- Если Игорь Васильевич хочет работать со мной, он может прийти сюда.


Пауза.


- Я не центр структуры, - добавил Трифон. - Я точка оборота. Ко мне приходят, а не я хожу.


Альберт молчал, слушая.


Лисицын перевёл взгляд на него.


- Вы?


Альберт ответил сразу:


- Я пойду.


Трифон посмотрел на него резко:


- Ты уверен?


Альберт пожал плечами:


- Я бухгалтер. Мне всё равно, кто ведёт систему, если она работает.


Он сделал паузу.


- И я видел Игоря Васильевича. Он не из тех, кто исчезает после первых трудностей.


Лисицын коротко кивнул:


- Тогда идём.


Трифон не стал спорить.


Он просто остался сидеть.


- Передайте ему, - сказал он спокойно, - если система ещё существует, пусть он приходит сюда сам.


Лисицын задержал взгляд на нём на секунду дольше обычного.


- Передам.


А потом развернулся к Альберту.


И они вышли.


Дверь закрылась.


Трифон остался один.


И впервые за всё время после штурма в комнате стало по-настоящему тихо - не как отсутствие звука, а как отсутствие структуры, которая раньше удерживала даже тишину в порядке.


Контора Трифона была тише, чем должна была быть контора, в которой ещё недавно двигались деньги и люди. Тишина здесь не означала покой - скорее, она была остатком оборванных связей.


Трифон сидел за столом, не работая и не притворяясь, что работает. Он просто ждал.


Первым пришёл бывший курьер.


Он вошёл осторожно, как человек, который не уверен - имеет ли право входить вообще.


- Трифон ... - сказал он и замолчал.


Вопрос был тот же, что и всегда в эти дни:


- Как теперь жить?


Трифон не ответил сразу. Он смотрел на него не как на человека, а как на факт. Как на доказательство того, что система ещё не умерла.


- А ты как жил до этого? - спросил он наконец.


- Как все.


- Вот и продолжай, - сказал Трифон, но без уверенности, что это ответ.


Курьер не сразу ушёл. Он стоял, словно ждал, что сейчас появится настоящее решение. Но решения не было. Было только пространство, в котором раньше существовал порядок.


Потом пришёл второй.


Бывший связной.


Он был спокойнее. Даже слишком. Так обычно выглядят люди, которые уже приняли решение вернуться - но ещё не знают, к кому именно.


- Говорят, всё можно собрать обратно, - сказал он.


Трифон усмехнулся.


- Кто говорит?


- Люди.


Это слово здесь звучало странно. 'Люди' как будто ещё существовали, хотя всё, что они делали, было распадом.


Трифон впервые за день задумался не о прошлом, а о возможности. Не о том, что было, а о том, что может снова собраться - если правильно держать.


- Можно, - сказал он наконец. - Только уже не так.


И сам не понял, что именно имел в виду.


К вечеру пришёл третий. Потом четвёртый.


Каждый говорил одно и то же, разными словами:


- как жить

- куда идти

- можно ли вернуться


И с каждым разговором Трифон всё меньше отвечал и всё больше слушал.


В какой-то момент он понял простую вещь:


они приходят не за ответом.

они приходят за тем, кто этот ответ удержит.


И это уже было похоже на роль.


Тем временем в другой части города.


Альберт вошёл вместе с Лисицыным туда, где их уже ждали.


Игорь Васильевич сидел так, как сидят люди, которые не задают лишних вопросов.


Он посмотрел на Альберта внимательно - не как на подчинённого, а как на ресурс, который пока не определился, кому принадлежит.


- Значит, живы, - сказал он.


Альберт кивнул осторожно.


- Пока да.


- А дальше?


Альберт пожал плечами.


- Дальше ... надо понять, кто что будет делать.


В этом месте он остановился слишком аккуратно. Слишком дипломатично. И это было заметно.


Игорь Васильевич заметил это сразу.


- С Трифоном общаешься?


- Да.


- И что он?


Альберт выдержал паузу.


- Он думает.


Это слово было опаснее любого ответа.


Игорь Васильевич откинулся чуть назад.


- Думает он уже не первый день, - сказал спокойно. - Пора бы что-то и надумать.


Лисицын не вмешивался. Он слушал так, как слушают не разговор, а направление.


Игорь Васильевич посмотрел на Альберта коротко:


- Он у вас что, уже отдельно?


Вопрос был не про факт. Он был про структуру власти.


Альберт снова осторожно ушёл от прямого ответа:


- Он ... с людьми говорит. Его слушают.


Это и было ответом.


Игорь Васильевич не изменился в лице. Но внутри уже сложилась картина.


Трифон переставал быть исполнителем.


Трифон становился центром.


И это было хуже, чем просто потеря контроля.


- Иди, - сказал он наконец Альберту. - Советуйся с Трифоном. Мне спешить некуда.


Альберт ушёл с облегчением, которое было слишком явным.


Дверь закрылась.


Тишина вернулась.


И тогда Игорь Васильевич заговорил уже иначе - не для гостей, а для Лисицына.


- Ты видел его?


Лисицын кивнул.


- Он уже не ищет работу, - сказал Игорь Васильевич. - Он ищет место.


Пауза.


- А таких людей нельзя оставлять без определённости.


Он поднялся, прошёлся по комнате и остановился у окна.


- Узнай, кто к Трифону ходит, - сказал он спокойно. - Не всех. Только тех, кто первым приходит.


Лисицын понял.


Это было не поручение наблюдения.


Это было поручение отбора.


Игорь Васильевич продолжил, всё так же спокойно:


- И если кто-то из них окажется лишним ...

значит, он просто не понял, что система никуда не исчезала.


Он повернулся.


- Она просто ждала, кто к ней вернётся первым.


Лисицын кивнул.


И в этот момент решение уже существовало - хотя ещё не было произнесено до конца.


Трифон продолжал слушать людей в своей конторе.


И где-то между этими разговорами начинала складываться новая структура - не объявленная, не оформленная, но уже неизбежная.


И пока никто ещё не назвал её по имени.


Утро началось так же, как начинались все последние утра в городе - с ощущения, что ничего не закреплено окончательно.


Трифон уже не был один в своей конторе даже тогда, когда там никого не было.


Он это понял по звуку шагов за дверью, по паузам между визитами, по тому, как люди теперь входили не 'к нему', а 'в систему, которая, возможно, снова собирается'.


Их стало больше.


Не резко - постепенно, как вода, которая возвращается в русло.


Первым пришёл тот же курьер, что был вчера.


Он выглядел уже иначе: не как человек, который ищет выход, а как человек, который проверяет, не открылся ли вход обратно.


- Я подумал, - сказал он.


Трифон не поднял головы.


- Это опасно, - ответил он.


- Почему?


- Потому что если ты подумал, значит, уже решил.


Курьер замолчал.


И в этой паузе впервые появилось что-то новое - не просьба, не страх, а привычка возвращаться.


Потом пришёл ещё один. Потом ещё.


Альберт появился позже всех.


Он не заходил сразу. Стоял в стороне, наблюдал.


И это наблюдение уже было частью его решения.


Трифон заметил его только в конце.


- Ты всё ещё здесь? - спросил он.


- Я никуда не уходил, - ответил Альберт.


И это было ложью, но удобной для обоих.


В другом месте города Игорь Васильевич не обсуждал планы - он их проверял.


Перед ним стоял Лисицын.


- Сколько их уже к нему ходит? - спросил Игорь Васильевич.


- Трое вчера. Сегодня ещё двое.


- И кто они?


Лисицын перечислил.


Игорь Васильевич слушал внимательно, но без эмоций. Каждый новый человек в этом списке был не именем, а возможностью.


- Есть повторяющиеся? - спросил он.


- Один. Курьер.


Пауза.


Это слово повисло в комнате.


Курьер - значит связь. Курьер - значит движение. Курьер - значит, система уже дышит.


Игорь Васильевич кивнул.


- Хорошо.


Это 'хорошо' не означало удовлетворения.


Оно означало выбор.


- Проследи за ним, - сказал Игорь Васильевич.


- За курьером?


- За первым, кто начал возвращаться.


Лисицын понял сразу, что это не наблюдение.


Это проверка границы.


Где человек перестаёт быть частью хаоса и становится частью структуры.


К вечеру Лисицын уже был рядом с курьером.


Не вплотную. Не явно.


Так, как будто он был частью города.


Курьер ничего не замечал.


Он жил обычной жизнью человека, который снова поверил, что можно 'просто вернуться'.


Он даже улыбнулся один раз - в разговоре с кем-то на улице.


Это было самое опасное движение за весь день.


Решение пришло не как приказ.


Оно пришло как завершение наблюдения.


Лисицын понял: этот человек не просто возвращается.


Он возвращает других.


А значит - становится точкой.


Не человеком.


Точкой сборки.


Вечером курьер ушёл не туда, куда должен был идти.


И это был момент, в котором город снова перестал быть нейтральным.


Дальше события не описывались словами.


Они фиксировались только последствиями: отсутствием, паузами, изменением маршрутов.


И тем, как на следующий день некоторые люди не пришли к Трифону.


Трифон ещё ничего не знал.


Но он уже почувствовал изменение.


Меньше разговоров.


Меньше случайных визитов.


Больше ожидания.


Альберт пришёл позже обычного.


И сел так, будто проверял, можно ли ещё сидеть.


- Что-то случилось, - сказал он.


Трифон посмотрел на него.


- Люди начали исчезать из разговоров, - ответил он.


И это была не метафора.


Это было наблюдение.


В тот же вечер Игорь Васильевич получил короткое сообщение от Лисицына.


Без деталей.


Без объяснений.


Только факт: первый узел был снят.


Он прочитал и долго не отвечал.


Потом сказал спокойно:


- Значит, люди поняли, что систему можно собирать только изнутри.


И добавил тише:


- Теперь они начнут слушать внимательнее.


И где-то между этими двумя точками - конторой Трифона и молчанием Игоря Васильевича - впервые появилась новая форма порядка.


Ещё не названная.


Но уже действующая.


Москва.


Утром тело нашли возле старого склада неподалёку от Яузских переулков.


Нашёл его дворник.


Сначала решил, что человек пьян.


Потом увидел кровь. Её было мало.


Но она была.


Дворник позвал милиционера.


Убитый лежал на боку.


Карманы были почти не тронуты.


Часы на месте.


Сапоги на месте.


Деньги тоже остались.


Никакой драки вокруг не наблюдалось.


Никаких свидетелей.


Обычное дело для Москвы 1920 года.


Милиционер только вздохнул.


- Опять.


Записал приметы.


Приказал отвезти тело.


На этом для него история почти закончилась.


А для некоторых людей только началась.


К полудню слух дошёл до Сухаревки.


Сначала в виде обрывка разговора.


Потом через знакомого.


Потом через человека, который видел покойника лично.


Имени никто не называл.


Но постепенно оно всплыло само.


Тот самый бывший курьер.


Первый, кто начал регулярно заходить к Трифону.


В конторе было непривычно тихо.


Трифон сидел за столом.


Напротив - Альберт.


Они уже знали.


Несколько секунд оба молчали.


- Ограбление? - наконец спросил Альберт.


- Нет.


- Откуда знаешь?


- Деньги не взяли.


Альберт нахмурился.


- Может, личное?


Трифон покачал головой.


- У него никаких личных врагов не было.


Снова тишина.


Потом Альберт тихо сказал:


- Слишком вовремя.


Трифон посмотрел на него.


Оба подумали об одном и том же.


Но произносить это не хотелось.


К вечеру пришёл ещё один бывший связной.


Тот самый, который пару дней назад говорил о возможности собрать всё обратно.


На этот раз он выглядел совсем иначе.


Сел.


Посмотрел на дверь.


Потом на окно.


Только потом заговорил.


- Слышали?


- Слышали, - ответил Трифон.


Связной кивнул.


И некоторое время молчал.


Наконец произнёс:


- Наверное, мне пока лучше не показываться.


- Кому?


Тот пожал плечами.


- Никому.


Но все поняли смысл.


В последующие дни стали приходить реже.


Никто ничего не объяснял.


Никто ни от чего не отказывался.


Просто люди начали осторожничать.


Как животные перед грозой.


Сама мысль о возвращении никуда не исчезла.


Исчезла уверенность, что это безопасно.


Вечером того же дня Трифон и Альберт снова остались вдвоём.


- Думаешь, совпадение? - спросил Альберт.


Трифон долго не отвечал.


- Нет.


- Тогда кто?


На этот вопрос ответа не было.


Вернее, был.


Слишком очевидный.


Именно поэтому его никто не произносил.


В другом месте о смерти курьера узнал Савелий.


Он услышал об этом на рынке.


Случайно.


Через разговор двух торговцев.


Сначала не обратил внимания.


Потом услышал имя.


И замер.


Савелий хорошо помнил Сухаревку.


Лучше, чем хотел бы.


Помнил людей.


Помнил исчезновения.


Помнил, как некоторые разговоры внезапно заканчивались вместе с собеседниками.


Ему вдруг стало не по себе.


Не потому, что погибший был ему близок.


А потому, что сама история показалась знакомой.


Слишком знакомой.


Словно кто-то достал старый нож из ножен.


Тем же вечером Савелий прошёл мимо конторы Трифона.


Остановился напротив.


Посмотрел на окна.


Постоял немного.


И пошёл дальше.


Заходить не стал.


А далеко от них всех, на конспиративной квартире, сидели двое.


Игорь Васильевич и Лисицын.


Лисицын коротко доложил.


Без подробностей.


Они были не нужны.


Игорь Васильевич выслушал.


Подошёл к окну.


Посмотрел на вечернюю Москву.


- Что говорят?


- Боятся.


- Хорошо.


Лисицын промолчал.


- Возвращаться будут?


- Будут.


- Тогда всё правильно.


Некоторое время в комнате стояла тишина.


Потом Игорь Васильевич произнёс:


- Один труп ещё ничего не значит.


Лисицын поднял глаза.


- Для милиции - да.


- А для остальных?


Игорь Васильевич усмехнулся.


Очень холодно.


- Для остальных он значит именно то, что должен значить.


За окном темнело.


А по Москве уже расходился слух о человеке, которого убили без видимой причины.


И никто ещё не понимал, что это только начало.


Москва.


На следующий день после убийства город выглядел точно так же, как и всегда.


Люди спешили по своим делам.


Торговали.


Ругались.


Искали заработок.


Но в нескольких местах Москвы разговоры стали другими.


Не громче.


Наоборот.


Тише.


Трифон сидел в конторе.


Дверь открылась.


Вошёл один из бывших посредников.


Не старый знакомый, не близкий человек. Просто один из тех, кто в последние недели начал снова появляться рядом.


Он сел напротив.


Долго молчал.


Потом сказал:


- Я уезжаю.


Трифон поднял глаза.


- Куда?


- В Тулу. Там родственники.


Трифон кивнул.


- Надолго?


Посредник усмехнулся.


- Если получится - навсегда.


Оба понимали, что речь идёт не о родственниках.


И не о Туле.


Речь шла о страхе.


- Боишься? - прямо спросил Трифон.


- А ты нет?


На это ответить оказалось труднее.


Посредник поднялся.


- Если что изменится - найдёшь меня.


- Найду.


Но оба понимали, что, скорее всего, уже никогда не увидятся.


Когда дверь закрылась, Трифон некоторое время сидел неподвижно.


Первый человек не просто ушёл.


Первый человек сделал выбор.


Ближе к вечеру пришёл Альберт.


Как обычно, аккуратный.


Спокойный.


Но глаза выдавали усталость.


Он снял пальто и сел.


- Плохо дело.


- Настолько?


- Хуже.


Трифон вопросительно посмотрел на него.


- Люди считают деньги, - сказал Альберт. - Даже когда речь идёт не о деньгах.


- И?


- Они считают риск.


Некоторое время оба молчали.


- Если человек боится, что его зарежут по дороге домой, он не будет работать.


- Будет.


- Нет, - покачал головой Альберт. - Не будет. Или потребует такие условия, что никакой прибыли не останется.


Трифон усмехнулся.


- Ты и смерть в бухгалтерию записал?


- А как же иначе?


Альберт говорил серьёзно.


- Любой страх - это расход.


И чем больше страх, тем дороже обходится дело.


На этот раз Трифон не стал спорить.


Потому что Альберт был прав.


Тем временем на конспиративной квартире Лисицын докладывал Игорю Васильевичу.


- Один ушёл.


- Кто?


Лисицын назвал имя.


Игорь Васильевич кивнул.


- Остальные?


- Остались.


- Трифон?


- На месте.


Это сообщение Игорю Васильевичу не понравилось.


Он ожидал другого.


После первого убийства человек обычно либо прячется, либо бежит вперёд.


Трифон не сделал ни того, ни другого.


Он просто продолжал сидеть в своей конторе.


Словно ждал.


Игорь Васильевич прошёлся по комнате.


- Значит, не понял.


Лисицын ничего не ответил.


- Или понял не то, что должен был.


Он остановился возле окна.


- Наблюдай дальше.


- Только наблюдать?


Игорь Васильевич посмотрел на него.


- Пока да.


Это "пока" прозвучало достаточно ясно.


Вечером контора почти опустела.


За окном начинало темнеть.


Трифон собирался уходить, когда дверь снова открылась.


На пороге стоял Савелий.


Он редко приходил без причины.


Поэтому Трифон сразу насторожился.


- Проходи.


Савелий вошёл.


Сел.


Некоторое время оба молчали.


Потом Савелий спросил:


- Слышал про курьера?


- Слышал.


- Что думаешь?


- Думаю, что это не случайность.


Савелий медленно кивнул.


Словно именно этого ответа и ждал.


Потом посмотрел прямо на Трифона.


- Я уже видел такое.


Трифон нахмурился.


- Где?


- На Сухаревке.


Савелий говорил спокойно.


Без пафоса.


Без страха.


От этого слова звучали только убедительнее.


- Когда людей убивают не за то, что они сделали.


Он сделал небольшую паузу.


- А за то, чтобы остальные всё поняли.


В комнате стало тихо.


С улицы доносился шум вечерней Москвы.


Скрип телеги.


Чьи-то голоса.


Далёкий свисток.


Обычная жизнь.


Но внутри конторы эти слова остались висеть в воздухе.


Трифон смотрел на стол.


Савелий поднялся.


- Береги себя.


- Почему?


Савелий открыл дверь.


И только тогда ответил:


- Потому что мне кажется, что всё это началось не с курьера.


Он вышел.


Дверь закрылась.


Трифон остался один.


Впервые за всё время он подумал не о том, как собрать людей обратно.


А о том, кто именно решил, что их нужно собирать через страх.


И почему следующий удар может оказаться гораздо ближе, чем кажется.


Смерть курьера перестала быть новостью.


Она стала ориентиром.


Трифон за последние дни стал меньше говорить.


Он больше слушал.


И это чувствовали все, кто приходил.


Сегодня пришёл человек, которого раньше почти не было заметно.


Он был из тех, кто держится на краю системы: не руководит, не принимает решений, но соединяет людей между собой.


Он неловко сел.


- Я ненадолго, - сказал он.


Трифон кивнул.


- Все теперь ненадолго, - ответил он.


Пауза.


- Что нужно?


Человек замялся.


- Я думал ... может, снова можно как раньше.


Трифон посмотрел на него внимательно.


И впервые ответил не осторожно, а жёстко:


- Как раньше уже нельзя.


И это было не объяснение.


Это было закрытие прошлого.


Альберт пришёл позже.


Он выглядел спокойнее, чем должен был.


Но это был не покой - это была усталость расчёта.


- Ты заметил? - спросил он.


- Что именно?


- Люди больше не возвращаются по привычке.


Трифон кивнул.


- Они возвращаются по необходимости.


- А необходимость - это уже не рынок, - сказал Альберт. - Это зависимость.


Он помолчал.


- Или страх.


Трифон не стал спорить.


В другом месте города Лисицын стоял рядом с человеком, который ещё не знал, что он уже включён в наблюдение.


Это был тот самый связующий узел, о котором шла речь раньше.


Человек говорил много.


Слишком много.


О связях.


О людях.


О том, что 'всё можно восстановить'.


Лисицын слушал и фиксировал не слова - привычки.


Как человек двигается.


Куда смотрит.


Когда врёт.


И главное - к кому он пойдёт дальше.


Игорь Васильевич слушал Лисицына.


Без вопросов.


Без уточнений.


Только факт:


- Есть человек, который соединяет.


Пауза.


- Подходит?


Лисицын кивнул.


- Подходит.


Игорь Васильевич не сразу ответил.


Он подошёл к окну.


Долго смотрел на город.


Потом сказал:


- Если убрать соединение - система не рухнет.


Он повернулся.


- Но начнёт распадаться быстрее.


Лисицын молчал.


- Значит, он?


- Он.


И это было первое по-настоящему оформленное решение после курьера.


Не реакция.


Не наблюдение.


А выбор.


Савелий увидел этого человека случайно.


На рынке.


Он не знал его имени.


Но увидел, как он разговаривает с двумя разными людьми подряд.


И как оба после разговора выглядят чуть более уверенными, чем до него.


Савелий остановился.


И подумал очень просто:


если этого человека убрать - разговоры начнут рваться.


Он не знал, откуда эта мысль.


Но она была точной.


Вечером Лисицын пришёл к Игорю Васильевичу.


Коротко.


- Когда?


Игорь Васильевич не сразу ответил.


Потом сказал:


- Не сегодня.


Пауза.


- Завтра.


И добавил тише:


- Пусть увидят, что структура умеет не только отвечать.


Она умеет выбирать.


Лисицын кивнул.


И вышел.


А в это время Трифон ещё не знал, что следующий удар уже определён.


Но впервые почувствовал не страх.


А направление.


Как будто кто-то очень спокойно выстраивает линию прямо через него.


Убийство произошло быстро.


Без шума.


Без лишнего движения.


Так, как будто его не делали - а просто убрали лишнюю деталь из схемы города.


Человек, который ещё вчера связывал других, теперь лежал там, где никакие связи больше не работали.


Савелий оказался рядом случайно.


Он шёл по своим делам - тем самым осторожным маршрутом, который люди начинают строить после первых слухов.


И увидел тело раньше, чем понял, что именно он видит.


Несколько секунд он просто стоял.


Потом шагнул ближе.


И в этот момент понял всё.


Не по лицу.


Не по одежде.


А по отсутствию движения вокруг.


Он резко развернулся, чтобы уйти.


И столкнулся с человеком.


Лисицын стоял так, как будто был там всегда.


Савелий застыл.


Воздух стал тяжёлым.


Он узнал его сразу.


Не по имени.


По Сухаревке.


По тем временам, когда такие встречи редко заканчивались разговорами.


Савелий почувствовал, как у него слабеют ноги.


Он попытался сделать шаг назад - и не получилось.


Лисицын смотрел спокойно.


Даже чуть с интересом.


Как на человека, который ещё не понял, что уже включён в чужую систему координат.


- Узнал, - сказал Лисицын.


Не вопрос.


Факт.


Савелий молчал.


Пауза затянулась.


Потом Лисицын чуть кивнул в сторону:


- Пойдём. Поговорим.


Они отошли от места убийства.


Не спеша.


Так, будто ничего особенного не произошло.


Только Савелий шёл так, как ходят люди, которые стараются не потерять сознание.


- Как живёшь? - спросил Лисицын, как будто это был обычный разговор на рынке.


Савелий сглотнул.


- Работаю ... как работал.


Лисицын кивнул.


- На Трифона?


- Да.


Пауза.


Лисицын посмотрел на него чуть внимательнее.


- Трифон - не главный.


Савелий не ответил сразу.


Потом тихо:


- Мне всё равно. Он мне товар поставляет. Значит, платит. Жить как-то надо.


Это было сказано честно.


И именно поэтому - полезно.


Лисицын кивнул.


- Ясно.


Пауза.


Потом:


- Ну давай ... пока.


Он не угрожал.


Не давил.


Он просто зафиксировал.


И ушёл.


Позже, на конспиративной квартире, Лисицын доложил Игорю Васильевичу:


- Сделано.


Пауза.


- Свидетель был.


- Кто?


- Торговец. С рынка. Работает через Трифона.


Игорь Васильевич внимательно посмотрел.


- Сказал что-нибудь лишнее?


- Нет. Понял, но не сломался.


Игорь Васильевич кивнул.


- Хорошо.


Это 'хорошо' означало: система работает.


А в это время Савелий бежал.


Не быстро - как может бежать человек, у которого внутри уже всё произошло.


Он не думал о логике.


Не думал о власти.


Не думал о структуре.


Он думал только об одном:


это не случайность.


И впервые за всё время он назвал это не 'историей', не 'Сухаревкой', не 'прошлым'.


Он назвал это тем, чем оно стало:


- преступлением, которое продолжается.


Он добежал до здания ЧК.


Пётра Мартынова он не знал лично.


Но знал, что сюда нужно прийти, когда становится ясно: милиция уже не имеет смысла.


И когда его впустили, он говорил быстро.


Сбивчиво.


Но достаточно ясно, чтобы одно имя прозвучало несколько раз:


- Сухаревка.


- Трифон.


- И человек ... тот убийца.


Где-то в городе система ещё продолжала работать так, будто ничего не произошло.


Но теперь у неё появился наблюдатель.


И это было уже не внутреннее дело.


Москва.Лубянка..


В комнате ещё держалась тишина после слов Савелия.


Та тишина, которая появляется не от паузы, а от того, что сказанное уже нельзя 'разсказать обратно' - оно осталось внутри системы.


Мартынов не торопился говорить.


Он держал руки на столе, рядом с папкой по Сухаревке, и смотрел не на Савелия, а чуть в сторону - как будто собирал картину из отдельных, ещё нестыкующихся частей.


Потом он коротко кивнул самому себе.


- Понял.


Одно слово, но оно означало не согласие, а фиксацию: информация принята в работу.


Он взял со стола новый лист.


Положил сверху.


- Это пришло утром.


Голос стал более сухим.


Он развернул документ.


- Рапорт из милиции.


Пауза.


Савелий напрягся, хотя ещё не понял почему.


Мартынов продолжил:


- Два убийства. Разные адреса. Разное время. Но одинаковый почерк.


Он не поднимал взгляд, читая.


- Милиция пишет: 'связи между эпизодами не установлены. Вероятный одиночный преступник не выявлен'.


Короткая пауза.


Потом он добавил тише:


- Они не понимают, что это серия.


Савелий медленно выдохнул.


Слова совпали с тем, что он уже видел.


Не в бумагах.


В живом ощущении.


Мартынов положил рапорт обратно на стол.


- Почерк тот же?


Савелий кивнул.


- Да.


Мартынов поднял взгляд.


И впервые за весь разговор посмотрел прямо на него.


- Значит, ты видел не частный случай.


Пауза.


- Ты опять видел систему в действии.


Он встал.


Подошёл к карте города.


Долго не говорил ничего.


Потом:


- Милиция это не раскроет.


Коротко, без эмоций.


Как факт.


Он обернулся к Савелию:


- Значит, дальше это идёт сюда.


Пауза.


За дверью послышались шаги.


Но Мартынов не отвлёкся.


Он уже говорил не с Савелием - а по телефону:


- Поднимайте дело Сухаревки.


- И сводите всё в одно.


Он положил ладонь на стол.


Тяжело, как точку фиксации.


И в этот момент стало ясно: рассказ Савелия перестал быть отдельным эпизодом.


Он стал частью расследования, которое уже началось раньше, чем о нём узнали.


Москва, весна 1920 года. Здание ЧК.


Мартынов стоял у карты города дольше обычного.


Не говорил.


Смотрел на Сухаревку так, будто пытался увидеть не улицы, а внутренние связи - те, что не отмечены ни на одном плане.


За спиной уже собралась группа.


Егор, Тимоша, Митрофан, Павел - молчали, ожидая приказа.


Савелий остался в стороне, ближе к стене. Его роль здесь уже была определена: он не участник операции, а точка, от которой началось движение.


Мартынов наконец повернулся.


- Работаем не по убийствам отдельно, - сказал он. - Работаем по цепочке.


Он положил на стол рапорт милиции.


- Два эпизода. Один почерк. Милиция их не связывает.


Короткая пауза.


- Мы связываем.


Он посмотрел на группу.


- С этого момента это одно дело.


Пальцем обозначил район Сухаревки.


- Здесь не просто рынок. Здесь узел.


Тимоша чуть наклонился вперёд:


- Узел чего?


Мартынов не сразу ответил.


Потом:


- Связей.


Он взял другой лист - короткую выписку, сделанную уже после доклада Савелия.


- Трифон.


Имя прозвучало как метка, а не как человек.


- Через него идёт товар. Деньги. Контакты.


Пауза.


- Это то, что видно.


Он поднял взгляд.


- А нам нужно то, что за этим стоит.


В комнате стало тише.


Егор коротко спросил:


- Наблюдение?


- Да, - ответил Мартынов. - Но не за Трифоном как целью.


Он подчеркнул слово взглядом.


- За связями вокруг него.


Савелий слегка напрягся у стены, но не вмешался.


Мартынов продолжил:


- Никаких задержаний. Никаких резких движений. Мы смотрим, кто приходит. Кто уходит. Кто разговаривает.


Пауза.


- И главное - кто не появляется, но должен быть связан.


Он закрыл папку.


- Это не поиск убийцы.


Коротко.


Жёстко.


- Это поиск системы.


Группа начала расходиться по подготовке - тихо, без лишних слов.


Савелий остался на месте.


Когда в комнате почти никого не осталось, Мартынов подошёл к нему ближе.


- Ты остаёшься здесь.


Не как приказ - как решение.


- Пока они работают, ты не выходишь в поле.


Пауза.


- Ты уже внутри этого дела. Дальше тебя будут использовать только тогда, когда это даст результат.


Он посмотрел прямо.


- Ты понял, что ты видел?


Савелий медленно кивнул.


- Не убийство, - сказал он тихо. - Систему.


Мартынов не поправил.


Только коротко добавил:


- Значит, теперь мы её ищем.


За окном город жил своей обычной жизнью.


Но внутри здания уже была запущена работа, у которой не было обратного хода.


Москва. Лубянка.


Мартынов вышел из кабинета.


Доклад был уже не нужен.


Решение принято.


Теперь требовалось другое - ресурсы.


Он шёл по коридорам ЧК, не останавливаясь ни на секунду, пока не оказался у кабинета, где решались вещи другого уровня - не следственные, а оперативные.


Вошёл.


Петерс поднял взгляд не сразу.


Сначала закончил фразу на бумаге.


Потом отложил перо.


- Мартынов, - сказал он спокойно. - Сухаревка?


Это было не предположение. Это была фиксация того, что уже дошло наверх.


Мартынов кивнул.


- Нужны люди.


Петерс чуть прищурился.


- Для чего именно?


Мартынов не стал объяснять долго.


- Наружное наблюдение за связями вокруг торговой точки. Контора Трифона.


Пауза.


Петерс постучал пальцем по столу.


- Это не обычная работа следствия.


- Я понимаю.


Ещё одна пауза.


Петерс смотрел внимательно, без спешки.


- Сколько людей?


- Минимум группа.


- Срок?


- Пока не поймём, что это за система.


Петерс откинулся назад.


- Система, - повторил он тихо.


Потом встал.


Прошёлся к окну.


И уже не глядя на Мартынова:


- Ты думаешь, там больше, чем торговля?


- Я ЗНАЮ, что больше, - ответил Мартынов.


Пауза.


Петерс вернулся к столу.


Открыл ящик.


Достал папку.


- Топтуны будут.


Он положил папку на край стола.


- Но если ты ошибаешься...


Он не закончил.


И не нужно было.


Мартынов взял папку.


- Я не ошибаюсь, - сказал он.


И вышел.


За дверью ЧК продолжала жить своей обычной работой.


Но теперь у расследования появилась первая настоящая рука - та, которая могла дотянуться до улицы.


И только после этого система впервые стала наблюдаемой.


Москва. Улицы Сухаревки.


Наружное наблюдение развернули без лишнего шума.


Трое 'топтунов' заняли точки вокруг конторы Трифона ещё до рассвета.


Двое - у переулка.


Один - через улицу, у лавки.


Связи между ними не было видно ни для кого.


Для города это были просто прохожие.


Контора открылась как обычно.


Трифон пришёл почти вовремя.


Без спешки.


Без охраны.


Как человек, который не ожидает ничего, кроме обычного дня.


Первый час - ничего.


Второй - тоже.


Поток людей был привычный.


Торговцы.


Мелкие поставщики.


Перекупщики.


Люди, которые всегда были на рынке и всегда с него жили.


Вечером первый рапорт ушёл в ЧК.


Мартынов прочитал его молча.


Отложил.


- Всё так же, - сказал Егор.


Мартынов не ответил сразу.


Потом:


- Это и проблема.


Он поднялся.


Прошёлся по комнате.


- Если бы это была структура, мы бы уже видели перекос.


- Какой? - спросил Тимоша.


- Страх.


Пауза.


Мартынов остановился.


- Люди вокруг таких мест всегда ведут себя иначе.


Он посмотрел на рапорт.


- А здесь никто не боится.


В комнате стало тише.


Егор осторожно сказал:


- Может, они просто не знают?


Мартынов покачал головой.


- Нет.


Он постучал пальцем по бумаге.


- Здесь нет управления страхом.


Пауза.


- Значит, Трифон не верхний уровень.


Савелий, который всё это время стоял у стены, впервые тихо сказал:


- Тогда я ошибся?


Мартынов посмотрел на него.


Коротко.


Чётко.


- Нет.


Пауза.


- Ты просто видел не вершину.


Он закрыл рапорт.


- А середину.


За окном начинало темнеть.


И город продолжал жить так, будто никакого наблюдения не существовало вовсе.


Но именно это и начинало беспокоить Мартынова больше всего.


Потому что система, которую он ожидал увидеть, пока не проявлялась.


И это означало только одно:


она либо глубже, чем он думал.


Либо уже знает, что за ней смотрят.


Мартынов принял решение.


Он поднял трубку служебного телефона и набрал номер, через который можно было выйти на Дольского.


Короткая пауза.


Потом знакомый голос:


- Слушаю.


- Это Мартынов, - сказал он. - Мне нужна Рита.


На линии стало тише.


Дольский не переспросил. Только уточнил:


- Это срочно?


- Да, - ответил Мартынов. - И не для бумаги.


Пауза.


- Приезжай, - сказал Дольский.


Квартира Дольского находилась в спокойном районе, где разговоры не должны были доходить до улицы.


Рита была там.


Она сидела не в центре комнаты, а чуть в стороне, как человек, который не уверен, имеет ли он право участвовать в разговоре.


Дольский стоял у окна и не вмешивался.


Мартынов вошёл, оглядел комнату и сразу перешёл к делу.


- Вы знали человека по имени Игорь, - сказал он.


Рита не удивилась.


Только слегка напряглась.


- Да.


Пауза.


- Знала.


Мартынов кивнул.


- Мне нужно не прошлое как история.


Он сделал шаг ближе.


- Мне нужно место, где он появлялся, когда считал, что его не ищут.


Рита отвела взгляд.


Молчание стало длиннее обычного.


Потом она тихо сказала:


- Была квартира.


Мартынов не перебил.


- Он называл её 'тихой'.


Пауза.


- Там он был другим.


Мартынов смотрел прямо.


- Адрес.


Рита назвала.


Когда он вышел, улица выглядела такой же, что и когда он пришёл.


Но на самом деле всё вокруг уже изменилось.


Теперь у расследования было не направление.


Была точка.


И эта точка впервые выглядела как центр всей системы.


Москва. Окраина города. Квартира.


Перед выездом Мартынов коротко инструктировал матросов. Голос был ровный, без повышения тона, но жёсткий.


- Квартира опасная. Люди внутри - опасные. Наганы, маузеры, револьверы держать наготове. При малейшей опасности - стрелять без промедления.


Матросы молча проверили оружие.


Дом нашли быстро. Поднялись по лестнице, остановились у двери. Несколько секунд стояли, прислушиваясь.


Егор постучал.


Тишина.


Он переглянулся с остальными и, не убирая маузера, резко ударил плечом в дверь.


Дверь с треском подалась и распахнулась внутрь.


И в тот же миг из прихожей вылетел Лисицын - с ножом в руке. Он бросился прямо на Егора, не видя остальных, которые уже заняли позиции по сторонам от входа.


Егор успел резко уйти в сторону. Лезвие лишь полоснуло его по руке.


Дальше всё произошло почти одновременно.


С разных направлений - короткие, резкие выстрелы.


Лисицын дернулся, как от нескольких ударов сразу, и рухнул на пол, даже не сделав шага.


На секунду стало очень тихо.


Матросы вошли глубже в квартиру.


Внутри нашли Игоря Васильевича.


Он не сопротивлялся.


Он просто стоял и смотрел на них так, как смотрят люди, которые понимают, что всё уже решено.


Никто из вошедших не знал его в лицо.


Игорь Васильевич тоже не делал попытки объяснять, кто он.


Его взяли молча.


И только когда его вывели в коридор, квартира снова стала просто пустым помещением с открытой дверью и тишиной внутри.


Москва. Следственная группа Мартынова.


Савелий сидел на краю стула и нервно крутил в руках кепку.


С тех пор как он увидел тело и узнал почерк убийцы, страх не отпускал его ни днём, ни ночью. Ему всё время казалось, что однажды за его спиной снова появится тот самый человек.


Дверь открылась.


В кабинет вошёл Мартынов.


- Есть новости? - сразу поднялся Савелий.


Мартынов кивнул.


- Есть. Квартиру взяли.


Савелий побледнел.


- А он?


- Бросился на матросов с ножом. Его застрелили на месте.


Несколько секунд Савелий молчал.


Потом медленно сел обратно.


Словно из него выпустили воздух.


- Значит ... всё ...


Мартынов ничего не ответил.


Савелий провёл рукой по лицу.


И впервые за много месяцев почувствовал облегчение.


Того страшного человека больше не было.


В соседнем кабинете начался допрос.


Игорь Васильевич сидел спокойно. Руки лежали на столе. Голос звучал ровно.


Мартынов раскрыл папку.


- Кто Вы?


- Член боевой группы структуры.


- Вы убивали?


- Нет. Не доводилось.


- Приказывали убивать?


Игорь Васильевич даже слегка улыбнулся.


- Кому? Я рядовой член боевой группы. Мне некому приказывать.


Мартынов внимательно посмотрел на задержанного.


Тот отвечал без запинки.


Слишком без запинки.


В дверь постучали.


В кабинет вошёл Трифон.


Не арестованный.


Приглашённый.


Он остановился, посмотрел на сидевшего за столом человека и сразу узнал его.


- Здравствуйте, Игорь Васильевич.


Задержанный ничего не ответил.


- Вы его знаете? - спросил Мартынов.


- Конечно.


- Как рядового члена боевой группы?


Трифон усмехнулся.


- Какого ещё рядового члена боевой группы? Это член штаба. Специалист по аналитике. Игорь Васильевич.


На несколько секунд в кабинете повисла тишина.


Игорь Васильевич опустил глаза.


Потом вздохнул.


- Хорошо.


Он поднял голову.


- Я солгал. Да, я член штаба.


- Продолжайте.


- Но только консультант. Аналитик. Я занимался оценкой обстановки и подготовкой материалов.


Мартынов ничего не сказал.


Но в голове вдруг всплыли слова Риты.


Имя.


Всего одно имя.


Игорь.


Тогда оно не значило ничего.


Теперь перед ним сидел Игорь Васильевич.


Мартынов медленно закрыл папку.


- Пригласите Риту.


Рита вошла в кабинет уверенно.


Увидев задержанного, она сразу остановилась.


Игорь Васильевич впервые за весь допрос заметно напрягся.


Мартынов указал на стул.


- Рассказывайте всё.


И Рита начала рассказывать.


Про структуру.


Про штаб.


Про людей, которые принимали решения.


Про Игоря.


Сначала спокойно.


Потом всё подробнее.


С каждым новым словом лицо Игоря Васильевича становилось всё жёстче.


Исчезала покорность.


Исчезал вид скромного консультанта.


Исчезало желание изображать рядового участника.


Когда Рита закончила, в кабинете воцарилась тишина.


Игорь Васильевич сидел неподвижно.


Несколько секунд.


Потом медленно поднял голову.


И Мартынов увидел совсем другого человека.


Не испуганного арестованного.


Не аналитика.


Не консультанта.


Перед ним сидел один из тех людей, которые годами отдавали приказы и привыкли считать себя умнее окружающих.


Опытный.


Холодный.


Опасный.


Маска окончательно слетела.


Мартынов поднялся.


- Уведите.


Матросы подошли к задержанному.


Игорь Васильевич встал без сопротивления.


Больше он не сказал ни слова.


Дверь закрылась за ним.


И дело было закончено.


## Глава 19. Эхо прошлых дел.


Май 1920 года. Москва. ВЧК. Кабинет Дзержинского..


Утро на Лубянке началось задолго до рассвета.


На массивном письменном столе Феликса Дзержинского лежали сводки с фронтов, донесения о бандитизме в губерниях, отчёты о работе железных дорог и хозяйственные документы. Председатель ВЧК уже несколько часов разбирал бумаги, делая пометки карандашом на полях.


За окном засерело московское небо.


В дверь осторожно постучали.


- Войдите.


Появился секретарь.


- Феликс Эдмундович, товарищ Петерс просит принять.


- Пусть войдёт.


Через несколько секунд в кабинет вошёл Яков Петерс. В руках он держал тонкую картонную папку.


Дзержинский сразу заметил её.


- Что у вас?


- Новое дело.


Петерс подошёл к столу и положил папку перед председателем.


- Исчезновение сотрудника Наркомпрода.


Дзержинский поднял глаза.


- Исчезновение?


- Да.


Он открыл папку.


- Иван Сергеевич Крылов. Бухгалтер-ревизор.


- Когда исчез?


- Позавчера вечером ушёл с работы. Домой не вернулся. На следующий день на службу не явился.


Дзержинский откинулся на спинку стула.


- Семья?


- Жена.


- Что сообщает?


- Говорит, что раньше ничего подобного не случалось.


Петерс перелистнул несколько листов.


- Деньги не взял. Личные вещи остались дома. Документы тоже почти все на месте.


- Почти?


- Именно.


Это слово заставило Дзержинского внимательно посмотреть на собеседника.


- Продолжайте.


- Некоторые рабочие бумаги отсутствуют. Какие именно - пока не установлено.


Наступила короткая пауза.


- Что уже проверили?


- Больницы.


- Результат?


- Ничего.


- Морги?


- Тоже ничего.


- Вокзалы?


- Проверены.


- Отъезд не подтверждён?


- Нет.


Дзержинский задумчиво постучал карандашом по столу.


- Несчастный случай?


- Возможно.


- Побег?


- Пока не похоже.


- Контрреволюция?


- Доказательств нет.


- Убийство?


- Не исключено.


Несколько секунд оба молчали.


Дело действительно выглядело странно.


Если человек решил скрыться, он обычно брал деньги.


Если собирался уехать, появлялись свидетели.


Если погибал случайно, его обычно находили довольно быстро.


Здесь же не было ничего.


Словно человек просто растворился в Москве.


Петерс перелистнул ещё одну страницу.


- Есть одна деталь.


- Какая?


- Жена сообщает, что накануне вечером Крылов был сильно встревожен.


Дзержинский поднял взгляд.


- Чем именно?


- Не сказал.


- Тогда почему это важно?


- Перед уходом он произнёс странную фразу.


Петерс посмотрел в записи.


- 'Если со мной что-нибудь случится, ищите бумаги'.


Дзержинский нахмурился.


- Бумаги?


- Именно так.


- Какие бумаги?


- Не объяснил.


- Жена не спрашивала?


- Спрашивала. Он ответил уклончиво и перевёл разговор на другое.


В кабинете вновь воцарилась тишина.


Теперь дело выглядело уже совсем иначе.


- Чем он занимался в Наркомпроде?


- Проверял отчётность, финансовые документы, материалы ревизий.


- Имел доступ к серьёзным сведениям?


- Да.


- Мог обнаружить нарушения?


- Вполне.


Дзержинский медленно кивнул.


- Или стать свидетелем того, чего видеть не должен был.


- Именно так я и подумал.


Председатель ВЧК закрыл папку.


Ещё несколько секунд он сидел молча.


Потом спросил:


- Ваше мнение?


- Это не похоже на обычное исчезновение.


- Кому поручить?


Петерс ответил сразу:


- Группе Мартынова.


- Почему именно ему?


- Группа имеет хороший опыт сложных расследований.


- Конкретнее.


- Они умеют работать без готовых улик. Проверяют версии, а не хватаются за первую попавшуюся. Кроме того, группа давно действует вместе и работает слаженно.


- Свободны?


- Да.


- Справятся с документами?


Петерс слегка улыбнулся.


- Если потребуется, подключат Дольского. Но думаю, справятся и сами.


Дзержинский поднялся из-за стола и подошёл к окну.


Во дворе Лубянки куда-то спешили сотрудники ЧК.


Москва жила своей тревожной послевоенной жизнью.


Несколько мгновений Дзержинский смотрел на улицу.


Потом повернулся.


- Хорошо.


Петерс ждал.


- Передавайте дело Мартынову.


- Сегодня же.


- И ещё.


- Слушаю.


- Если обнаружится связь с крупными хищениями или злоупотреблениями в Наркомпроде, докладывайте мне немедленно.


- Понял.


Дзержинский вновь сел за стол и открыл очередную папку.


Разговор был закончен.


Петерс взял материалы и вышел из кабинета.


Он быстро прошёл по длинному коридору Лубянки.


Миновал несколько дверей.


Поднялся по лестнице.


Наконец остановился.


На двери висела небольшая табличка "Следственная группа П.П.Мартынова".


Петерс посмотрел на папку с надписью:


'Исчезновение И. С. Крылова'


Затем взялся за ручку двери и вошёл внутрь.


Москва. Район Сухаревского рынка. Контора Трифона.


Дверь открылась без стука - не резко, но так, как входят люди, которые не считают нужным спрашивать разрешения, но и не хотят сразу начинать с конфликта.


Вошёл мужчина лет тридцати пяти. Шинель без знаков различия, но выправка ещё держалась - не уличная, не бандитская. Скорее военная, 'снятая с плеча', но не забытая. Лицо спокойное, тяжёлое. Такие обычно не повышают голос - до тех пор, пока не решают, что это больше не нужно.


Он остановился у двери, не проходя дальше.


Трифон поднял взгляд от бумаг. Не удивился.


- Садись, Антон, - сказал он коротко.


Мужчина на секунду задержался. Имя прозвучало так, будто его давно не произносили вслух.


- Ты знаешь, кто я? - спросил он.


- Знаю, - ответил Трифон. - Поэтому не спрашиваю, зачем пришёл. Ты сам не знаешь.


Тот чуть усмехнулся.


- Ошибаешься. Знаю. Просто ответов нет.


Он наконец сел, но на край стула, как на позицию для выжидания.


Пауза повисла недолгая, но плотная.


- После всего, что было, - сказал Антон, - люди либо уходят, либо начинают заново. Я пока не решил, куда мне.


Трифон отложил папку.


- А ты думаешь, есть выбор?


- Есть всегда.


- Нет, - спокойно сказал Трифон. - Есть только разные способы не сразу закончить.


Антон посмотрел внимательно. Уже не как на случайного собеседника.


- Ты не изменился.


- Изменился, - поправил Трифон. - Теперь я думаю быстрее.


Снова пауза.


Антон медленно кивнул.


- Я был там, где всё закончилось. После разгрома. Люди разбежались. Кто в деревню, кто в город, кто в грязь. У меня ... остались люди. Не все. Но остались.


Трифон слегка наклонил голову.


- И ты пришёл понять, куда их деть.


- И куда себя деть тоже.


Теперь Трифон впервые откинулся на спинку стула.


- Ты не один такой. Сейчас половина города - это такие же вопросы без ответов.


Антон усмехнулся уже тише.


- Только у тебя, я смотрю, ответы есть.


- У меня не ответы, - сказал Трифон. - У меня работа.


Он сделал паузу и добавил:


- И люди, которые не задают лишних вопросов, когда им платят.


Антон чуть прищурился.


- Ты предлагаешь работу?


- Я предлагаю структуру, - поправил Трифон. - Работа у тебя и так есть. Просто она никому не нужна в таком виде.


Тишина стала более внимательной.


- Говори прямо, - сказал Антон.


Трифон выбрал формулировку не сразу.


- Город голодный, - сказал он. - Город ест всё. И то, что официально распределяется, и то, что не успевает дойти. Это не новость.


Он слегка постучал пальцем по столу.


- Мне нужно, чтобы то, что проходит через меня, не отнимали случайные люди с улицы. И не забирали те, кто сильнее просто потому, что их больше.


Антон понял быстро.


- Охрана.


- Не только, - Трифон покачал головой. - Люди, которые знают, как это делается правильно.


Это слово 'правильно' прозвучало как ключевое.


Антон замолчал.


- И что я с этого имею? - спросил он наконец.


Трифон не улыбнулся.


- Ты снова командуешь людьми. Только теперь не в окопе и не в бегстве.


- И всё?


- Деньги, - спокойно сказал Трифон. - Доля. И имя, которое снова что-то значит.


В лице Антона что-то сдвинулось - не эмоция, а расчёт.


- Доля ... от чего?


- От того, что проходит через систему, - ответил Трифон. - Я не занимаюсь благотворительностью.


Молчание стало длиннее.


Антон медленно кивнул.


- Ты хочешь, чтобы я собрал людей.


- Я хочу, чтобы ты собрал тех, кто уже есть, - уточнил Трифон. - И чтобы они работали не друг против друга.


- А если они не захотят?


- Тогда они уйдут туда, где их быстро не станет.


Сказано было без угрозы. Просто как факт.


Антон встал. Прошёлся по комнате один раз.


- Ты понимаешь, что такие, как я, не любят, когда ими управляют.


- Я и не управляю, - ответил Трифон. - Я связываю.


Остановился.


- Это разные вещи.


Антон посмотрел на него.


- Если я соглашусь ... это уже не назад.


- Назад сейчас нет ни у кого, - сказал Трифон.


Пауза.


- Ладно, - сказал Антон. - Давай попробуем твою 'структуру'.


Трифон слегка кивнул.


- Тогда начнём с простого, - сказал он. - Я познакомлю тебя с людьми. Ты посмотришь, кто ещё жив из тех, кого ты помнишь.


Он взял папку снова.


- А дальше ты сам поймёшь, сколько из них ещё могут работать.


Антон уже у двери остановился.


- Как тебя сейчас зовут среди твоих?


Трифон не сразу ответил.


- Так же, как и раньше, - сказал он. - Только теперь это значит больше.


Дверь закрылась.


В комнате снова стало тихо - но уже иначе: тишина, в которой что-то начало собираться в систему.


Квартира находилась в обычном доходном доме - не бедном, но и без показной обеспеченности. Таких квартир в Москве 1920 года было много: вещи ещё не исчезли, но уже чувствовалось, что жизнь в них стала осторожной, с оглядкой.


Мартынов вошёл первым. За ним - двое сотрудников. Осмотр начали молча, без лишних движений.


Следов борьбы не было.


Это отметили почти сразу.


Стол стоял на месте. Стулья не опрокинуты. Бумаги не разбросаны. Даже дверь в комнату открылась легко, без следов взлома или спешки.


Мартынов прошёл вдоль стены, остановился у шкафа, затем у письменного стола.


- Чисто, - коротко сказал один из сотрудников.


Мартынов не ответил сразу.


В этот момент в прихожей раздались шаги.


В комнату вошла женщина.


Лет около тридцати. Простое тёмное платье, собранные волосы. Лицо бледное, но не истеричное - скорее напряжённое, как у человека, который уже несколько часов удерживает себя в одном состоянии и боится его потерять.


- Я ... я жена, - сказала она сразу, будто оправдываясь заранее. - Вера Николаевна.


Мартынов кивнул.


- Пётр Петрович Мартынов. ЧК.


Она слегка вздрогнула на слове "ЧК", но не отступила.


- Его нет со вчерашнего вечера, - быстро сказала она. - Он вышел ... и не вернулся.


- Во сколько?


- Поздно. Уже темно было.


Мартынов посмотрел на неё внимательно.


- Он говорил, куда идёт?


Пауза.


- Нет ... - она замялась. - Сказал только, что ненадолго.


Она обвела взглядом комнату, будто проверяя, всё ли на месте.


- Всё как было ... - тихо добавила она. - Он ничего не взял.


Это 'ничего не взял' прозвучало слишком уверенно для человека в таком состоянии.


Мартынов это отметил, но не показал.


Он снова прошёл к столу.


Открыл ящик.


Пусто.


Второй.


Тоже пусто.


Третий - с бумагами, аккуратно сложенными, но уже просмотренными ранее.


Он задержался.


Пальцы чуть постучали по дереву.


- Он всегда держал документы здесь? - спросил он.


Вера Николаевна посмотрела на стол.


- Да ... обычно да.


Мартынов наклонился ниже, внимательно осматривая внутреннюю часть ящика.


И только тогда заметил: задняя стенка была чуть сдвинута.


Не сломана. Не выломана.


Сдвинута аккуратно.


Он молча поддел её ножом.


Панель отошла легко.


Внутри - пустота.


Ни бумаг, ни свёртков, ни следов хранения.


Только следы того, что здесь что-то лежало.


Мартынов медленно выпрямился.


- Тайник был, - сказал он спокойно.


Жена резко подняла взгляд.


- Тайник? - переспросила она. - У него?


И в этом вопросе не было игры. Только растерянность.


Мартынов посмотрел на неё ещё раз - уже иначе.


Не как на свидетельницу.


А как на человека, который только сейчас понял, что жил рядом с чем-то, о чём не знал.


- Был, - повторил он.


Пауза стала тяжелее.


И стало ясно: исчезновение началось не с выхода из квартиры.


А гораздо раньше.


Двумя днями раньше.


Трифон узнал о пропаже не сразу.


Сначала это выглядело как задержка.


Иван Сергеевич Крылов не пришёл в условленное время. Такое бывало - Москва жила в рваном ритме, и точность здесь была скорее привычкой, чем правилом.


Но к вечеру ситуация изменилась.


Не пришёл человек, который должен был передать сведения по поставкам.

Не пришли бумаги, которые обычно проходили через Крылова.

И главное - никто не мог точно сказать, где он находится.


Трифон не любил такие совпадения.


Он сидел в конторе дольше обычного, не занимаясь бумагами.


- Проверили? - спросил он спокойно.


- Искали по месту службы. Не появлялся.


Трифон кивнул, будто уже знал ответ.


- Квартиру?


- Готовят осмотр.


Он помолчал.


Потом сказал коротко:


- Это не задержка.


Контора Трифона. Одним днём раньше.


Антон вошёл без спешки, но по его взгляду было видно - он уже понял, что разговор не обычный.


Трифон не стал тянуть.


- Пропал человек, - сказал он.


Антон остановился.


- Кто?


- Иван Сергеевич Крылов.


Пауза.


Антон чуть нахмурился.


- Наркомпрод?


- Да.


Это слово изменило тон разговора сразу.


Антон сел уже без привычной осторожности.


- Когда?


- Сутки назад. Может меньше.


Антон медленно кивнул.


- Он у тебя был не просто 'контакт'?


- Нет, - сказал Трифон. - Он был полезен.


И это прозвучало как точное определение.


Тишина стала плотнее.


Антон посмотрел на него внимательно.


- Ты думаешь, это случайность?


Трифон не ответил сразу.


Потом сказал:


- В Москве сейчас ничего не исчезает просто так.


Антон усмехнулся коротко, без радости.


- Особенно такие люди.


Он помолчал.


- Я его не знаю лично?


Трифон посмотрел на него прямо.


- Знаешь. Просто не в этом облике.


Антон понял не сразу. Потом взгляд стал холоднее.


- Из прежних?


- Из тех, кто был рядом с твоей прежней работой, - уточнил Трифон.


Антон медленно выдохнул.


- Тогда вариантов немного.


Он поднялся.


- Если он жив, его удерживают не случайные.


- Я поэтому тебя и позвал, - сказал Трифон.


Пауза.


Антон кивнул.


- Я посмотрю.


- Не один, - добавил Трифон.


Антон посмотрел на него.


- Уже есть люди?


Трифон не стал уточнять лишнего.


- Есть те, кто умеет искать.


Антон усмехнулся чуть заметнее.


- Значит, ты уже начал собирать свою систему.


- Я её не собираю, - спокойно ответил Трифон. - Я её удерживаю.


Пауза.


Антон направился к двери, но остановился.


- Если это действительно из наших ... - он не договорил.


Трифон закончил за него:


- Тогда это уже не прошлое.


Дверь закрылась.


И в комнате снова стало тихо - но теперь это была тишина ожидания, а не спокойствия.


Следственная группа Мартынова. Москва. На следующий день после осмотра квартиры Крылова.


Мартынов сидел за столом, перелистывая записи, сделанные после осмотра квартиры.


Следов борьбы не было.


Тайник был.


Тайник оказался пуст.


И главное - слова Крылова:


'Если я исчезну - ищите бумаги'.


Мартынов ещё раз перечитал запись.


Потом отложил её в сторону.


- Бумаги ... - пробормотал он.


В комнате находились Таня и матросы. Они ждали распоряжений.


- Петя, что думаешь? - спросила Таня.


Мартынов усмехнулся.


- Думаю, что Крылов был достаточно умным человеком. Если перед исчезновением он говорил про бумаги, значит, причина исчезновения может лежать именно там.


Он помолчал.


Потом поднял голову.


- А раз речь идёт о бумагах, значит, нужен Дольский.


Матросы переглянулись.


Егор даже усмехнулся.


- Опять Андрей Дмитриевич?


- А кто ещё? - пожал плечами Мартынов. - Когда дело упирается в документы, накладные, отчёты и бухгалтерию, он обычно видит больше нас всех вместе взятых.


Таня кивнула.


Это было правдой.


После нескольких совместных расследований Дольский стал для группы почти своим человеком.


Сначала его привлекали эпизодически. Но за последний год выяснилось, что многие дела упираются не только в пистолеты, ножи и свидетелей.


Очень часто всё начиналось с бумаги.


Справки.


Списка.


Подписи.


Накладные.


Ошибки в отчёте.


Именно такие вещи Дольский замечал лучше других.


Поэтому несколько месяцев назад по решению руководства ЧК с одобрения Сталина, Дольский был окончательно закреплён за следственной группой Мартынова.


Формально он числился сотрудником ЧК по особым поручениям.


Фактически же работал вместе с группой постоянно.


Слишком полезным оказался его талант разбираться в документах.


Мартынов взял телефонную трубку.


- Где сейчас Дольский?


Через несколько минут ответ пришёл.


- В архивной комнате.


- Хорошо. Передайте, что я его жду.


Мартынов положил трубку.


- Егор, Тимоша, Сергей - займитесь людьми из Наркомпрода. Кто работал с Крыловым. Кто видел его последним.


- Есть.


- Митрофан, Павел - проверьте его последние маршруты по городу.


Матросы поднялись.


- Таня, - сказал Мартынов.


- Да?


- Попробуй выяснить всё, что сможешь, про его неслужебные знакомства.


- Поняла.


Когда все разошлись, Мартынов снова взял листок с записанной фразой.


'Если я исчезну - ищите бумаги'.


Теперь эта фраза уже не казалась ему странной.


Она выглядела как предупреждение.


Причём предупреждение, оставленное человеком, который заранее понимал, что может не вернуться домой.


Мартынов постучал карандашом по столу.


- Посмотрим, Иван Сергеевич, - тихо сказал он. - Посмотрим, какие именно бумаги ты просил искать.


В дверь постучали.


- Войдите.


На пороге появился Дольский.


- Вызывали, Пётр Петрович?


Мартынов кивнул на стул напротив.


- Садись, Андрей.


Дольский сел.


Мартынов подвинул к нему листок.


- Похоже, начинается работа как раз по вашей части.


Москва. Несколькими днями раньше. Поздний вечер.


Сотрудник Наркомпрода Иван Сергеевич Крылов был взят без шума.


Это не было ни налётом, ни грубой силой в привычном смысле. Двое вошли во двор за ним, когда он возвращался домой, третий ждал у выхода с переулка. Всё заняло меньше минуты - без крика, без выстрела, без свидетелей, которые успели бы понять, что именно произошло.


Его повели не далеко.


Квартира, куда его доставили, была обычной, ничем не выделяющейся: тёмная лестница, пахнущая сыростью, дверь с заедающим замком. Таких квартир в городе было сотни.


И именно это и было главным преимуществом.


Сначала с ним говорили жёстко, но без истерики.


- Деньги, - сказали ему. - Ты напишешь письмо жене. Она выдаст нам деньги. Это будет выкупом за твою жизнь.


Крылов ответил сразу, без иллюзий:

Жена не имеет доступа к средствам. Всё, что есть, - не через неё.


Это их раздражало.


Потому что ломало простой план.


Дальше разговор стал тише.


Более внимательным.


Один из них - тот, кто, судя по всему, руководил - начал слушать.


Крылов не просил пощады. Он не торговался в привычном смысле. Он просто раскладывал ситуацию так, как она есть: если его убить сразу - денег не будет вообще. Если держать - можно получить больше.


И здесь он впервые назвал вторую линию.


Бумаги.


Он объяснил просто:


у него дома есть тайник

в нём - документы

эти документы не 'бумага ради бумаги'

они работают только вместе с ним и с Трифоном


Одно без другого - ничего не стоит.


Смысл был не в содержании, а в связке.


Сначала ему не поверили.


Но потом начали проверять.


Дождались, пока жена Крылова уйдёт из квартиры.

Аккуратно ключами Крылова открыли замок.

Осторожно вошли в квартиру.

Тайник оказался там, где и говорил Крылов.

И бумаги - в тайнике.

Их аккуратно изъяли.

И ушли, не оставив следов.


Теперь и бумаги, и Крылоов были у них.


Им нужно было понять - можно ли это продать.


И постепенно картина начала складываться.


Боевики поняли главное:


жена - не платёжеспособна

Крылов - ключ к более крупной сделке

Трифон - тот, кто может заплатить серьёзно

бумаги - рычаг, который можно предъявить только через правильного посредника


И самое важное:


сам Крылов им нужен живым.


Решение пришло не сразу, но оно было неизбежным.


Оставаться с ним в тени - значит работать 'вслепую'.


Нужно было выйти наружу.


Найти того, кто понимает, как это монетизируется.


Им назвали имя.


Трифон.


Сначала это было осторожное произнесение, почти проверка воздуха.


Потом - уже как рабочая цель.


Один из боевиков, тот самый, что вел разговоры с Крыловым, сказал коротко:


- С этим надо говорить отдельно.


Другой возразил:

- Опасно.


Но возражение было не против идеи. Оно было против риска.


А риск уже был принят.


Крылова оставили в живых.


Не из гуманности - из расчёта.


И в тот же вечер стало ясно: удерживать его дальше просто как заложника бессмысленно.


Он становился товаром другого уровня.


К утру было принято окончательное решение:


не ждать случайного выкупа, не давить через жену, не играть в мелкую торговлю.


Нужно было выйти на прямой контакт.


И для этого нужен был посредник.


Посредник уже существовал.


Трифон.


И тогда они отправили человека.


Не случайного.


Того, кто умел говорить и не сжигать мосты сразу.


С предложением.


С очень простым предложением:


либо сделка - либо никто ничего не получит.


И с этого момента история перестала быть делом двора и конспиративной квартиры.


Она стала вопросом обмена.


Москва. Лубянка. Поздний вечер.


Дольский получил дело Крылова без шума и без особого приоритета - как это обычно бывает с исчезновениями, которые ещё не оформились в полноценную оперативную разработку.


Материала было немного:


факт исчезновения

краткое описание похищения

и пересказ разговора жены


Именно этот пересказ он перечитал несколько раз.


Крылов, по словам жены, упоминал 'бумаги'.


Не как служебный архив.


Не как документы, связанные с работой.


И даже не как компромат.


Фраза, зацепившая следствие, зазвучала иначе: это то, что 'нельзя отдавать, даже если всё пойдёт плохо'.


Дольский отложил листы и начал разбирать не содержание, а контекст.


Если человек уровня Крылова говорит о документах в таком тоне, значит:


они не формальны

они не предназначены для официального оборота

и они не представляют ценности сами по себе как бумага


Значит, ценность находится вне текста.


Вне содержания.


Он начал выстраивать гипотезы от противного.


Служебные документы отпадают:


их не прячут дома в тайнике

о них не говорят с женой в таких выражениях


Финансовые записи отпадают:


слишком примитивный мотив для похищения

не объясняют исчезновение человека


Компромат отпадает:


для него не требуется такой уровень секретности внутри семьи.


Остаётся третья категория.


Не документ как содержание.


А документ как ключ.


Дольский стал смотреть на Крылова иначе.


Не как на цель.


А как на элемент системы.


И в его положении не было ничего 'центрального'.


Он не принимал решений.


Не управлял потоками.


Но мог быть связан с ними.


И тогда возникло главное наблюдение.


В подобных делах исчезают не те, кто владеет информацией.


А те, кто связан с её оборотом.


С передачей.


С доступом.


С пересечениями.


И именно здесь слово 'бумаги' перестало быть объектом.


И стало указателем на среду.


Дольский сделал единственный устойчивый вывод, который можно было подтвердить на имеющихся данных:


если Крылов исчез из-за этих бумаг, значит они относятся к сфере неформальных связей и скрытых экономических или служебных пересечений.


Иными словами:


не официальный документооборот.


Не открытая система.


А область, где формальные структуры соприкасаются с теневыми механизмами.


Он закрыл дело на столе.


Версии личности или конкретных участников у него не появилось.


Но появилось направление анализа:


это не бытовое похищение.


и не обычное уголовное дело.


Это след, уходящий в теневую сферу связей и обменов.


Вот здесь он остановился.


Дальше начиналась уже не аналитика.


Дальше начиналась оперативная работа следствия.


Утро. Москва. Контора Трифона.


Представитель похитителей Крылова появился без лишнего шума.


Звали его Денис.


Он вошёл так, как входят люди, которые не привыкли просить, но умеют договариваться, когда нужно. Без угрозы в голосе, но и без попытки понравиться.


Трифон выслушал его молча.


Денис изложил всё коротко:


Крылов у них,

бумаги у них,

оба представляют ценность,

и они готовы обменять всё это на деньги


Сумма прозвучала сразу, без торга:

за Крылова и бумаги - вместе.


Он не уточнял деталей. Не описывал условий содержания. Не давал лишней информации.


Только цена.


Трифон выслушал, не перебивая.


Пауза затянулась ровно настолько, чтобы Денис понял - ответ не будет немедленным.


Потом Трифон спокойно сказал:


- Мне нужно время подумать.


Он посмотрел на сумму ещё раз, будто проверяя не саму цифру, а её смысл.


- Зайдите позже. Часа через два. Лучше - ближе к вечеру.


Он слегка кивнул, как человек, который не отказывается и не соглашается, а откладывает решение.


Денис не спорил.


Такие ответы он понимал.


- Хорошо. Вечером зайду.


И ушёл.


Как только дверь закрылась, Трифон поднялся и коротко распорядился:


- Антона ко мне.


Антон пришёл быстро.


Выслушал, не перебивая. Лицо у него сразу стало жёстче.


Он помолчал, потом сказал резко:


- Это не выкуп. Это грязь.


Он не уточнял, о ком говорит. Это было ясно и без объяснений.


- Сослуживцы ... разведрота... - он усмехнулся без радости. - Если это они, то честь мундира уже можно не обсуждать.


Пауза.


- Такие вещи я обычно решаю иначе.


Он посмотрел на Трифона:


- Но мои люди в это лезть не будут. Никто не пойдёт против своих бывших.


Сказано было спокойно, но окончательно.


Потом добавил:


- А вот проследить, куда он пойдёт, я могу.


Трифон кивнул.


Он уже принял решение раньше, чем начал слушать.


- Значит так.


Он наклонился чуть вперёд.


- Ты переоденешься. Ничего заметного. И будешь ждать его возвращения.


Антон не спорил.


Дальше план сложился быстро.


Денис вернулся в оговоренное время. Ближе к вечеру.


Трифон выглядел так, будто решение принято.


Он говорил спокойно:


- Я согласен. Но мне нужно три дня.


Он слегка развёл руками, как человек, который не скрывает сложности.


- Деньги надо собрать. Вунуть из оборота. В конторе таких сумм не держу.


Он говорил уверенно, без суеты.


Денис слушал внимательно.


Затем кивнул.


- Три дня.


И принял условия.


Он ушёл так же спокойно, как пришёл.


Но на этот раз за ним уже не просто закрылась дверь.


За ним вышел человек, которого никто не должен был замечать.


Антон.


Москва. ЧК. Кабинет Мартынова.


Мартынов не стал тянуть с выводами.


Данные, которые стекались по делу Крылова, начали складываться в слишком плотную схему: похищение, пустой тайник, 'бумаги'.


Он отложил материалы и вызвал Дольского.


Разговор был коротким.


Дольский не давал уверенности - только направление:

ситуация не выглядит бытовой. И не выглядит случайной.


Она уходит в область скрытых связей и теневых расчётов.


Мартынов молчал несколько секунд после его ухода.


Потом принял решение:


идти к Трифону.


Не как к участнику дела.


А как к человеку, который может понимать, в какой именно сфере всё это происходит.


Трифон выслушал Мартынова без удивления.


Слишком быстро стало понятно, о чём речь.


Он не уточнял деталей. Просто кивнул - будто подтверждая то, что уже знал.


- Да, - сказал он спокойно. - Я знаю Крылова.


Пауза.


- И знаю, зачем его взяли.


Он посмотрел прямо на Мартынова.


- И догадываюсь, о каких бумагах идёт речь.


Он не стал смягчать формулировки:


- Это бывшие боевики структуры Игоря Васильевича. Мразота.


Сказано было без эмоций, но с окончательностью.


Потом он перешёл к делу:


- Я предлагаю сделку.


Он говорил ровно, как человек, привыкший считать риски.


- Я даю вам их адрес. Вы проводите операцию.


Он чуть наклонился вперёд:


- После этого вы отдаёте мне бумаги и Крылова. Он не должен пострадать.


Пауза.


- С ними делайте что хотите. Хоть ... - он на секунду усмехнулся холодно, - хоть живьём сварите. Мне их не жалко.


Мартынов ответил не сразу.


Потом сказал жёстко:


- Нет.


Трифон посмотрел на него внимательно.


- Бумаги уйдут в доклад Петерсу. Крылов - тоже.


Он сделал паузу, чтобы смысл дошёл полностью.


- Ты можешь получить копии бумаг. И Крылова - на время. В нашем присутствии.


Мартынов продолжил спокойно, но без уступок:


- Потом Крылова мы всё равно передадим Петерсу.


- И работать с ним ты уже не сможешь. Если его не арестуют - уволят. В любом случае он перестанет быть тебе полезен.


Он чуть сдвинул взгляд:


- Но у тебя будет несколько дней. Чтобы перестроить свои цепочки.


Тишина в кабинете стала плотной.


Трифон не ответил сразу.


Он думал недолго - но тщательно, как человек, который просчитывает не эмоции, а последствия.


Потом коротко сказал:


- Ладно.


Он повернулся к двери:


- Антона ко мне.


Антон вошёл быстро.


Выслушал ситуацию без вопросов.


Трифон указал вглядом на Мартынова:


- Покажешь адрес.


Антон молча достал папиросы и убрал обратно, не закурив.


Он уже понимал, куда это ведёт.


Москва. Днём.


Антон шёл впереди, не торопясь, но уверенно - так ходят люди, которые заранее знают каждый поворот.


Мартынов держался чуть сзади, не вмешиваясь в ритм.


Некоторое время они шли молча.


Потом Антон заговорил сам.


- Вы думаете, это просто банда?


Он не ждал ответа.


- Нет. Это бывшие. Из моей же среды.


Он сказал это спокойно, но в голосе появилось что-то жёсткое, почти сухое.


- Разведрота. Первая мировая.


Пауза.


- Мы тогда работали иначе.


Он на секунду посмотрел в сторону улицы, будто видел не Москву.


- Вражеского часового снять - это работа. Быстрая. Чистая. Без лишнего шума.


Он не хвастался. Констатировал.


Молчание повисло снова.


Потом он добавил:


- На войне всё просто. Есть цель. Есть риск. Есть приказ.


Он слегка усмехнулся, но без радости.


- Там нет этого.


Он кивнул вперёд, как будто обозначая невидимую границу.


- А вот это ... - он чуть замедлил шаг, - это уже другое.


Мартынов посмотрел на него:


- Похищение?


Антон резко ответил:


- Не похищение.


Он остановился на секунду.


- Мирных людей так не берут.


Пауза.


- Это уже не война.


Он пошёл дальше.


Голос стал тише, но твёрже.


- Я бы таких ... сам.


Он не договорил.


Но смысл был ясен.


Потом он добавил уже спокойнее:


- Но не могу.


Мартынов чуть повернул голову.


- Почему?


Антон хмыкнул.


- Потому что тогда мои же люди не поймут.


Пауза.


- Для них это всё ещё 'свои'.


Он сказал это с презрением, но не к людям - к ситуации.


Они шли дальше.


Улица стала тише, плотнее.


Антон заговорил снова:


- Если я пойду против них - я потеряю свою группу.


Он посмотрел прямо перед собой.


- А значит, и доступ. И возможность достать их всех сразу.


Он коротко кивнул.


- Это не месть. Это работа.


Мартынов молчал.


Но смотрел на него уже иначе.


Не как на проводника.


А как на человека, который держит внутри себя конфликт, не давая ему взорваться раньше времени.


Антон заметил это и усмехнулся:


- Не надо на меня так смотреть.


Пауза.


- Я не святой.


Он чуть помолчал.


- Я просто не люблю грязную работу, когда она становится бессмысленной.


Они остановились у поворота.


Антон показал глазами вперёд:


- Там.


И добавил тише:


- Дом обычный. Это и есть самое плохое.


Москва. Лубянка. Кабинет Петерса. Вечер.


В кабинете было тихо. Тишина здесь никогда не означала покоя - скорее концентрацию, в которой любое слово приобретало вес решения.


Петерс слушал доклад Мартынова, не перебивая.


Рядом стоял Дольский, коротко фиксируя детали, но не вмешиваясь.


Мартынов изложил всё последовательно:


похищение Крылова;

квартира, где его, видимо, держат;

выход на посредников;

необходимость немедленного силового захвата.


Он говорил ровно, без эмоций:


- Там скорее всего удерживают похищенного.


Пауза.


- Он не должен пострадать.


Он поднял взгляд:


- Он понадобится мне после операции. На несколько часов. Для первичного допроса по горячим следам.


Короткая пауза.


Потом:


- Бумаги тоже там или пройдут через них.


Мартынов чуть сменил тон:


- После этого всё передаётся вам.


- И Крылов, и документы.


Он сделал акцент:


- Но сейчас нужно взять квартиру.


Петерс не перебивал.


Он слушал, слегка наклонив голову, как человек, который раскладывает услышанное не по словам, а по последствиям.


Мартынов продолжил:


- Там боевики.


- Бывшие. Организованные.


- Это не задержание. Это захват.


Пауза.


- Их можно уничтожать. И нужно.


- А Крылов понадобятся мне. На несколько часов. Для допроса по горячим следам.


- И бумаги.


- Потом всё будет передано Вам.


Он сказал это спокойно, как техническое условие операции.


В кабинете стало тише.


Дольский коротко посмотрел на Петерса, но ничего не сказал.


Петерс медленно откинулся на спинку кресла.


Несколько секунд он молчал.


Потом спросил спокойно:


- Гарантия, что похищенный жив?


Мартынов ответил сразу:


- Есть.


- По состоянию дела и по логике ситуации - он нужен им живым.


Снова пауза.


Петерс постучал пальцами по столу один раз, негромко.


- Сколько людей нужно?


Мартынов не задумывался:


- Профессионалы.


- Быстро. Без шума.


- Дальше - по обстановке.


Петерс посмотрел на него внимательно.


Потом перевёл взгляд в сторону, будто оценивая не план, а цену решения.


- Хорошо.


Сказано было спокойно.


- Берите.


Он сделал паузу.


- Но живым должен остаться не только ваш похищенный.


- Мне нужны и результаты.


Мартынов кивнул.


- Будут.


Петерс закрыл папку перед собой.


Решение было принято.


Без лишних слов.


Москва. Вечер.


Операция началась ещё засветло.


Получив адрес от Антона, Мартынов доложил Петерсу. Тот выделил людей для захвата.


Пока в ЧК готовили группу, Антон времени не терял.


Он ещё раз обошёл квартал.


Осмотрел двор.


Нашёл все возможные выходы.


Посмотрел, какие окна принадлежат нужной квартире.


Проверил чердаки соседних домов.


Нашёл удобную позицию напротив.


После этого спокойно ушёл.


Никто не обратил на него внимания.


К вечеру всё было готово.


Чекисты заняли подъезд и двор.


Людей вывели на позиции.


Мартынов находился вместе с группой.


Крылов был нужен живым.


Бумаги - нетронутыми.


Несколько человек поднялись по лестнице на нужный этаж.


Остальные перекрыли выходы.


На площадке перед квартирой стало тихо.


Один из чекистов постучал.


За дверью послышались шаги.


Щёлкнул замок.


Дверь приоткрылась.


В тот же миг её рванули на себя.


Прогремели выстрелы.


Двое боевиков, находившихся в прихожей, были убиты сразу.


Они даже не успели понять, что происходит.


Группа ворвалась внутрь.


Из дальней комнаты начали стрелять.


Ответило сразу несколько револьверов.


Узкий коридор наполнился дымом.


Кто-то попытался выскочить с оружием в руках.


Получил пулю в грудь.


Упал.


Ещё один выстрелил из комнаты.


Его убили раньше, чем он успел прицелиться второй раз.


Сопротивление продолжалось недолго.


Приказ Петерса был прост.


Вооружённых боевиков в плен не брать.


Через несколько минут стрельба закончилась.


Начался осмотр квартиры.


Одна из комнат была заперта.


Дверь выбили.


Внутри находился Крылов.


Живой.


Измождённый.


Но живой.


Рядом стояли двое.


Денис.


И ещё один боевик.


Увидев ворвавшихся чекистов, боевик схватил Крылова и приставил револьвер к его голове.


- Назад!


- Дайте уйти!


Договорить он не успел.


Чекист, находившийся позади остальных и оставшийся вне поля зрения боевика, выстрелил первым.


Пуля попала точно в голову.


Боевик рухнул на пол.


Крылов отшатнулся к стене.


Денис мгновенно поднял руки.


Слишком быстро.


Слишком охотно.


Его сбили с ног.


Связали.


Обыскали.


Жить ему хотелось.


Очень.


Поэтому запираться он не стал.


Когда его спросили о бумагах, он сразу показал тайник.


Бумаги нашли быстро.


Все оказались на месте.


Мартынов лично проверил находку.


После чего распорядился вывести Крылова.


Согласно приказу Петерса, бумаги и Крылова передали Мартынову и его матросам.


Крылов требовался для немедленного допроса.


Документы - для последующего доклада руководству ЧК.


Дениса повели отдельно.


Связанного.


Под конвоем.


Он шёл молча.


Похоже, уже начинал верить, что пережил самый опасный момент своей жизни.


Во дворе всё выглядело спокойно.


Люди расходились по местам.


Операция завершилась успешно.


Именно в этот момент прозвучал выстрел.


Один.


Глухой.


Далёкий.


Денис дёрнулся и рухнул лицом вперёд.


Во лбу появилась аккуратная тёмная дырка.


Смерть наступила мгновенно.


Конвой бросился искать стрелка.


Кто-то закричал.


Кто-то побежал к воротам.


Но было уже поздно.


На чердаке соседнего дома человек спокойно разобрал винтовку.


Проверил затвор.


Убрал оружие в длинный чехол для удочек.


Застегнул ремни.


Антон позволил себе короткую удовлетворённую улыбку.


Приговор Денису был вынесен им ещё тогда, когда тот впервые переступил порог конторы Трифона и рассказал о похищении Крылова.


С тех пор изменилось только одно.


Теперь приговор был приведён в исполнение.


Антон спустился по лестнице.


Вышел на улицу.


Никто не обратил внимания на человека в поношенной одежде с чехлом для удочек за плечом.


Через некоторое время он уже спокойно шагал по московским улицам.


В сторону конторы Трифона.


Будто сегодняшний вечер ничем не отличался от любого другого.


Москва. ЧК. Поздняя ночь.


В здании постепенно стихала суета.


Операция закончилась успешно.


Погибших среди группы захвата не было.


Крылов был освобождён.


Бумаги изъяты.


Дело, ещё недавно казавшееся тупиковым, неожиданно получило завершение.


Крылов сидел в отдельном кабинете.


Перед ним стояла кружка давно остывшего чая.


Напротив расположился Мартынов.


Матросы остались за дверью.


Допрос уже закончился.


Теперь это был скорее разговор.


- Значит, живы остались, - сказал Мартынов.


Крылов невесело усмехнулся.


- Сам удивляюсь.


Некоторое время оба молчали.


Потом Крылов спросил:


- Что теперь?


Мартынов пожал плечами.


- Это уже не мне решать.


Крылов кивнул.


Он понимал.


Петерс получит бумаги.


Петерс получит объяснения.


Петерс будет принимать решение.


За окном медленно темнела московская ночь.


В другом кабинете Петерс просматривал изъятые документы.


Рядом лежал краткий рапорт Мартынова.


Петерс работал молча.


Как всегда.


Иногда делая короткие пометки карандашом на полях.


Дело было раскрыто.


Но бумаги обещали продолжение.


В это время Трифон находился у себя в конторе.


Перед ним лежали копии документов.


Он внимательно просматривал страницы.


Не торопясь.


Вычёркивая старые связи.


Отмечая новые.


Считая риски.


Считая время.


Несколько дней у него действительно были.


Немного.


Но достаточно.


Ближе к полуночи в дверь постучали.


Вошёл Антон.


- Всё? - спросил Трифон.


- Всё.


Антон снял кепку и положил её на стол.


- Крылов жив.


- Бумаги нашли.


- Остальные больше никому не помешают.


Трифон внимательно посмотрел на него.


Но ничего не сказал.


Он и так понял достаточно.


Некоторое время оба молчали.


Потом Трифон кивнул на стул.


- Садись.


Работы у нас теперь будет много.


Антон впервые за весь день улыбнулся.


Усталой улыбкой человека, который наконец закончил неприятное дело.


За окнами спала Москва.


А жизнь уже начинала перестраиваться под последствия событий, о которых большинство жителей города никогда не узнает.


## Глава 20. Шакал.


Июль 1920 года. Москва. Выставка национализированных художественных собраний. Рита и Андрей Дольский.


Здание бывшего купеческого особняка на Пречистенке ещё хранило следы прежней жизни - тяжёлые двери, потемневший паркет, лепнина под потолком. Но теперь у входа стоял красноармеец, а над лестницей висел простой плакат:


'Выставка художественных ценностей, поступивших в государственное хранение'


Рита остановилась у входа и посмотрела на него с живым интересом.


- Вот видишь, открыли всё-таки. А ты не верил.


Дольский хмыкнул.


- Я не то чтобы не верил. Я просто не понимаю, зачем тебе это нужно.


- Очень даже понимаешь. Просто делаешь вид.


Она взяла его под руку и потянула внутрь.


- Пойдём. Ты всё равно будешь ворчать. Но так - уже внутри, это удобнее.


В залах было шумно и многолюдно.


Картины, фарфор, серебро, мелкие вещи из частных собраний. Всё это было выставлено не как роскошь, а как экспонаты эпохи.


Рита шла уверенно, почти быстро - так, будто знала, что ищет.


Дольский за ней не поспевал.


- Ты хотя бы скажи, что именно ты хочешь найти.


- Я ничего не ищу.


- Это звучит подозрительно.


- Я хочу посмотреть одну вещь.


Он вздохнул.


- Уже хуже.


Она остановилась у витрины с серебром.


Потом медленно наклонилась ближе.


И вдруг оживилась.


- Вот это оно.


Дольский посмотрел на табличку.


- Коллекция Ланских?


- Да.


- Откуда ты знаешь?


- Потому что я её уже видела.


Он повернулся к ней.


- Когда?


- До революции. Ещё с Александром Васильевичем.


На секунду в голосе Риты мелькнула тень прошлого, но тут же исчезла.


- Ланской тогда нас к ней сам привёл. Гордился этим собранием, как ребёнок игрушками.


Она улыбнулась, но взгляд уже был внимательный, цепкий.


- Смотри сюда, - сказала она.


- Смотрю.


- Вот эти часы. Я их помню.


- Ну часы как часы.


- Нет. Я их помню рядом с кубком.


Дольский чуть прищурился.


- С каким ещё кубком?


Рита не ответила сразу.


Она медленно осмотрела витрину ещё раз.


Слева направо.


Потом обратно.


И только после этого сказала:


- Золотой. С сапфирами по ободу. Очень тяжёлый. Хозяин тогда специально его показывал отдельно. Гордился.


Дольский пожал плечами.


- Может, его не выставили.


- Нет.


Она сказала это слишком уверенно.


- Он был частью коллекции.


Рядом проходил служитель музея.


Рита окликнула его:


- Простите.


Тот остановился с лёгким раздражением.


- Да?


- Скажите, пожалуйста ... это вся коллекция Ланских?


- Да, вся, что выставлена.


- А серебряный кубок с сапфирами?


Служитель моргнул.


- Какой кубок?


- Из этой коллекции.


Он пожал плечами и чуть раздражённо ответил:


- Товарищи, тут вся опись перед вами. Если предмета нет - значит, его нет в описи.


Рита нахмурилась.


- Но он был.


- Возможно, вы что-то путаете.


- Я не путаю.


Служитель уже отвернулся.


- Все вопросы к администрации выставки.


И ушёл дальше.


Рита стояла неподвижно.


Потом тихо сказала:


- Странно.


Дольский посмотрел на неё.


- Что именно?


- Он был.


- Может, его не включили.


- Нет, Андрей. Он был важнее остальных.


Она снова посмотрела на витрину.


- Такие вещи не забываются.


Дольский молчал.


Потом сказал осторожно:


- Допустим, ты права.


- Я права.


- Тогда где он?


Рита пожала плечами.


- Не знаю.


И добавила уже легче, почти с улыбкой:


- Но он точно был красивый.


Они пошли дальше по залу.


Но Дольский ещё раз обернулся на витрину.


И впервые подумал не о выставке.


А о том, что память иногда бывает слишком точной, чтобы быть просто ошибкой.


Тот же день. Вечер. Москва. Квартира Андрея Дольского.


Дождь шёл мелкий, почти незаметный, но настойчивый - такой, который не слышишь сразу, но потом понимаешь, что он уже давно шумит за окном.


Рита вошла без обычной своей лёгкости. Сняла шляпку, повесила на стул и сразу прошла в комнату.


Дольский поднял глаза от бумаг.


- Ты сегодня какая-то ... музейная.


- Очень смешно.


- Это не шутка. Ты всегда после музеев становишься такой.


Она не ответила сразу. Подошла к окну.


- Андрей ... там странная вещь была.


Он отложил бумаги.


- Какая ещё странная вещь?


- Помнишь выставку Ланских?


- Помню. Ты уже три дня её вспоминаешь.


- Не в этом дело.


Она повернулась.


- Там не было одного предмета.


Дольский вздохнул.


- Рита, ты опять.


- Нет, послушай.


Она говорила уже серьёзно.


- Я не про 'мне показалось'. Я точно помню. Этот кубок был частью набора. Его показывали отдельно.


- И?


- А в музее его нет.


Дольский чуть прищурился.


- Может, его просто не выставили?


- Я спрашивала.


Она села напротив.


- Служитель сказал, что его нет ни в экспозиции, ни в описи.


- И что?


- А значит, его как будто никогда не существовало.


В комнате стало тише.


Дольский машинально провёл пальцами по краю стола.


- Это серьёзное заявление.


- Я знаю.


- На основании чего?


Рита чуть усмехнулась.


- На основании памяти.


- Это слабое основание.


- Для тебя - да.


Она посмотрела прямо на него.


- Но ты же знаешь, я не путаю такие вещи.


Он молчал.


Через паузу Рита добавила:


- И ещё кое-что.


- Что?


- Один из служителей очень странно на меня посмотрел, когда я спросила про кубок.


- Как странно?


- Как будто я спросила про то, чего спрашивать нельзя.


Дольский напрягся.


- Это уже не память, Рита.


- Я и не говорю, что это память.


Она встала и прошлась по комнате.


- Я говорю, что это странно.


Дольский взял сигарету, но не зажёг.


- Хорошо. Допустим, кубок был.


- Он был.


- Тогда есть два варианта.


- Слушаю.


- Либо его убрали до выставки.


- Либо?


- Либо его никогда не было в государственном собрании.


Рита остановилась.


- То есть ты думаешь, что я всё придумала?


- Я думаю, что четыре года - большой срок.


Она резко повернулась.


- Андрей.


Он поднял руку.


- Я не об этом.


Пауза.


Рита села обратно, уже спокойнее.


- Я не прошу тебя верить.


- А чего ты хочешь?


Она посмотрела в окно.


- Я хочу понять, почему вещь, которую я точно видела, теперь никто не может найти ни в одном списке.


Дольский затушил несгоревшую сигарету.


- И что ты предлагаешь?


Рита пожала плечами.


- Ничего.


- Это самый опасный ответ, который я слышал от тебя за всё время.


Она чуть улыбнулась.


- Тогда считай, что я просто рассказала тебе странную историю.


Но Дольский уже не улыбался.


Он посмотрел на неё иначе.


Не как на женщину, которая вспоминает выставку.


А как на человека, который случайно наступил на что-то, чего лучше бы не трогать.


И впервые за вечер подумал:


иногда странные истории начинаются слишком тихо.


Москва. Лубянка. Кабинет следственной группы Мартынова.


В кабинете было тесно и душно от табачного дыма. На столе лежали документы: копии первичной описи реквизированного имущества князей Ланских и короткая записка Дольского.


Мартынов держал лист описи молча, внимательно. Он несколько раз возвращался к одной строке.


'Кубок наградной, серебряный, с украшениями ...'


Ни мастера. Ни точной формы. Ни отличительных признаков.


Он отложил лист не сразу.


- Здесь нет индивидуального описания, - сказал он спокойно. - Только категория предмета.


Дольский стоял у окна. Было видно, что он нервничает меньше обычного, но напряжение не уходило.


- Рита говорит, что это не тот кубок, - произнёс он. - Я сначала не поверил. Потом сверил с описью.


Мартынов кивнул. Он уже проверил это сам. И именно это было самым неприятным: формально всё было оформлено правильно, но предмет невозможно было опознать как конкретный.


- По документу это просто 'кубок', - сказал он. - Без признаков. Значит, при необходимости его можно заменить, и никто этого не докажет.


Он помолчал.


- Это не кража в обычном смысле.


Пауза.


- Это возможность подмены, закреплённой документом.


Дольский посмотрел на него внимательно.


- Тогда надо докладывать.


Мартынов не сразу ответил. Он уже принял решение - не о сути дела, а о том, кому его нужно показать.


- Идём к Петерсу, - сказал он.


Кабинет Петерса встретил их привычной сухостью и отсутствием лишних слов.


Петерс не предложил сесть.


Мартынов положил документы на край стола.


- Поступил сигнал о возможном несоответствии между первичной описью реквизированного имущества князей Ланских и предметом, который числится в государственном хранении, - сказал он. - Речь идёт о наградном кубке.


Петерс сразу уточнил:


- Где он сейчас?


- В составе музейной коллекции, - ответил Мартынов.


Петерс взял лист, пролистнул.


- На месте?


- Да.


Он коротко хмыкнул:


- Значит, кражи нет.


Уже собирался отложить бумаги, но Мартынов добавил:


- Основание не только в документах.


Петерс поднял взгляд:


- А в чём ещё?


Пауза.


Мартынов сказал прямо:


- Поступила информация. От Риты.


В комнате стало тише.


- Риты? - переспросил Петерс.


- Да, - спокойно сказал Мартынов. - Она видела этот кубок у Ланских раньше.


Петерс перевёл взгляд на Дольского.


- И вы ей верите?


Мартынов ответил сразу, без колебания:


- Да.


Дольский добавил резко, почти с вызовом, будто не оставляя места сомнению:


- Конечно.


Петерс не изменился в лице. Он только задержал взгляд на них чуть дольше обычного.


Потом медленно откинулся на спинку стула.


- Понятно, - сказал он.


Пауза.


- Тогда это уже не разговор про бумагу.


Он постучал пальцами по столу.


- Это разговор про предмет.


Он взял чистый лист и написал коротко и чётко, без лишних слов:


проверка порядка учёта и хранения реквизированного имущества князей Ланских.


Отложил перо.


- Мартынов, ведёте вы.


Пауза.


- И запомните, - добавил он тише, - если вы ошиблись, отвечать будете оба.


Он посмотрел на них.


- А если нет ... тогда начнётся совсем другое дело.


Москва. Склад реквизированных ценностей.


Помещение было холодным, сырым и плохо освещённым. Вдоль стен - ящики, стеллажи, мешки с бирками. Металл, дерево, ткань - всё вперемешку, как будто вещи складывали не для хранения, а для временного забвения.


Мартынова и Дольского встретили без особого внимания. Дежурный служитель даже не поднялся сразу со стула.


- По какому делу? - спросил он устало, не скрывая раздражения.


Мартынов показал удостоверение.


- Проверка порядка учёта и хранения реквизированного имущества.


Служитель пожал плечами.


- Проверяйте.


И больше не проявил интереса.


Они начали с описи.


Дольский держал бумаги, Мартынов сверял номера на бирках.


Сразу стало ясно первое: порядок был условным. Ящики имели номера, но логики размещения не было - ценности разных категорий стояли рядом, без разделения по типу или происхождению.


Мартынов остановился у одного стеллажа.


- Здесь золото рядом с деревом, - сказал он тихо.


- Да, - ответил Дольский, перелистывая страницы. - По описи они вообще в разных партиях.


Он поднял глаза.


- Они физически не совпадают с порядком учёта.


Дальше стало хуже.


Бирки на предметах были либо стерты, либо переписаны поверх старых. На некоторых ящиках номера читались с трудом, словно их меняли не один раз.


Мартынов провёл пальцем по одной из табличек.


- Это не описание, - сказал он. - Это обозначение для хранения. Без идентификации.


Дольский кивнул:


- По таким записям подмену не отследить вообще.


К ним подошёл другой служитель - уже раздражённее.


- Вы долго ещё будете здесь ходить? Нам работать надо.


- Это и есть работа, - спокойно ответил Мартынов.


- Бумаги у вас есть? Всё здесь по актам.


Он отвернулся, не дожидаясь ответа.


Они продолжили сверку молча.


Через некоторое время Мартынов произнёс:


- Опись не фиксирует индивидуальность предмета. Только категорию.


Дольский посмотрел на него:


- Это значит, любой предмет можно заменить внутри категории, и никто не заметит.


Мартынов не ответил сразу.


Он просто смотрел на ящики.


- Да, - сказал он наконец. - Если система так устроена.


Когда они подошли к выходу, им снова перегородили путь - формально, без угрозы - просто равнодушно.


- Проверили? - спросил служитель.


- Проверили, - ответил Мартынов.


- Ну и хорошо.


На улице было холоднее, чем он ожидал.


Дольский закрыл папку.


- Здесь можно потерять всё, что угодно, - сказал он.


Мартынов не ответил сразу.


Потом сказал:


- Не потерять.


- Подменить.


И добавил после паузы:


- И это уже не склад. Это система учёта.


Москва. Лубянка.


На столе лежали бумаги по коллекции Ланских, опись, и короткая служебная выписка Петерса о проверке.


Мартынов первым нарушил тишину:


- Мы всё время смотрим на подмену как на факт. А нужно смотреть иначе.


Дольский поднял взгляд:


- Как?


- Откуда взялся второй кубок, - сказал Мартынов. - Тот, которым заменили настоящий.


Он постучал пальцем по описи.


- Бумага его 'узаконила'. Но сам по себе он должен был появиться раньше учёта. Значит, у него есть происхождение.


Дольский кивнул:


- Тогда склад и описи нам не помогут.


- Не помогут, - согласился Мартынов. - Нам нужен путь вещи.


Пауза.


- И нужен тот, кто понимает, как такие вещи ходят.


Дольский понял сразу:


- Чёрный рынок.


Мартынов кивнул.


- Трифон.


Москва. Склад реквизированных ценностей.


Они пришли с мандатом.


В этот раз их встретили настороженно.


- Опять вы, - буркнул служитель. - У нас всё уже проверено.


Мартынов спокойно показал документ.


- Следственные действия. Изъятие предмета для проверки.


Служитель скривился:


- Всё здесь по описи. Что вы ещё хотите?


Дольский шагнул вперёд, холодно и ровно:


- Хотим, чтобы вы не мешали государственной проверке.


Тон был спокойный, без угрозы. Но после него спорить стало бессмысленно.


Их провели к ящику, где находился кубок.


Мартынов внимательно посмотрел на предмет.


Он не был тем, о котором говорила Рита.


Проще. Грубее. Без той тонкости работы, которая оставалась в памяти после описания Ритой кубка Ланских.


Он взял его в руки.


- Под расписку, - сказал он.


Служитель нехотя поставил подпись.


Дольский проверил бумаги, не поднимая глаз.


- Всё оформлено, - сказал он сухо.


Когда они вышли, за спиной снова прозвучало недовольное:


- Бумажники ... .


Но никто уже не слушал.


Москва. Лубянка. Позднее.


Кубок стоял на столе.


Мартынов долго смотрел на него.


- Мы застряли, - сказал он наконец. - Мы не понимаем, что именно держим в руках.


Дольский усмехнулся без радости:


- Кубок.


- Не это, - ответил Мартынов. - Его происхождение.


Он помолчал.


- Нам нужен человек, который может сказать, что такие вещи вообще значат вне описи.


Дольский понял:


- Искусствовед?


Мартынов отрицательно качнул головой.


- Искусствовед скажет, что это металл и стиль.


Он посмотрел на Дольского.


- Нам нужен тот, кто знает, как это ходит между людьми.


Пауза.


- Трифон.


Москва. Сухаревка. Контора Трифона.


Трифон встретил их без удивления.


- Опять государевы люди, - сказал он, не вставая. - Что на этот раз?


Мартынов поставил кубок на стол.


Трифон посмотрел.


И впервые за всё время лицо у него изменилось.


Он не сразу взял его в руки.


- Откуда это у вас? - спросил он тихо.


Дольский молчал.


Мартынов наблюдал.


Трифон медленно поднял кубок.


- Странно ... - пробормотал он. - Я его уже видел.


Он повернул его к свету.


И тогда из глубины помещения, от полки с товаром, подошёл Антон.


Он взглянул - и остановился.


- Постой ... - сказал он.


Подошёл ближе.


Взял кубок из рук Трифона.


- Я его знаю, - произнёс он резко.


Молчание стало плотным.


Мартынов посмотрел на него:


- Откуда?


Антон не сразу ответил.


Потом коротко усмехнулся:


- Питер. Семнадцатый.


Он провёл пальцем по краю кубка.


- Это от графьёв Мещерских.


Трифон поднял взгляд:


- Точно?


Антон кивнул.


- Я его сам тогда видел при дележе. Он мне и достался.


Пауза.


Он посмотрел на Мартынова.


- И я его продал. Позже. Здесь, в Москве.


Молчание.


Дольский медленно произнёс:


- Кому?


Антон не сразу ответил.


Потом назвал имя.


Москва. Сретенка.


Дом во дворе между складами и лавками. На двери - выцветшая вывеска: 'Антикварные предметы'.


Внутри пахло пылью, деревом и старым лаком.


Моисей Соломонович поднял глаза от стола, когда вошли Мартынов и Дольский. Окинул их быстрым взглядом - не покупатели.


- С чем пришли, господа? - сказал он спокойно. - Если с ордером - я человек маленький. Если по делу - садитесь.


Дольский молча поставил кубок на стол.


Моисей Соломонович не спешил его трогать. Сначала посмотрел со стороны, потом наклонился ближе.


- Ай... - тихо сказал он. - Вещь знакомая.


Он осторожно провёл пальцем по краю, будто проверяя не металл, а память.


- Такие долго не задерживаются у одного хозяина.


Антон стоял у двери и молчал.


Моисей Соломонович поднял взгляд.


- Я его видел у себя. Недолго.


Мартынов уточнил:


- Покупали?


Антиквар усмехнулся.


- А как же. Вещь не на полке стоит - она идёт. Через руки.


Он постучал ногтем по ножке кубка.


- Но долго у меня не пролежал. Не брали. Торговаться не с чем было - цена стояла такая, что у людей лицо менялось раньше, чем кошелёк открывался.


Пауза.


- В конце концов ушёл.


Дольский сразу:


- Кому?


Моисей Соломонович помолчал чуть дольше, чем нужно было для простого ответа. Не вспоминал - выбирал из памяти нужный узел.


- Через человека, - сказал он наконец.


- Через какого?


Антиквар чуть прищурился.


- Был у меня один ... посредник. Он такими вещами занимался.


Антон медленно кивнул, словно подтверждая самому себе.


- Да ... похоже. Бывают у тебя такие ... клиенты.


- Имя? - резко спросил Дольский.


Моисей Соломонович вздохнул, будто ему не нравилось вспоминать именно не вещь, а людей.


- Рябинин, кажется.


Он пожал плечами.


- Или Рябцев. Он редко называл себя одинаково дважды.


Молчание повисло в комнате.


Мартынов не сразу спросил:


- Где его искать?


Моисей Соломонович развёл руками.


- Где такие водятся ... там и ищите. Между складом и бумагой.


Дольский не ответил сразу.


Он смотрел на Моисея Соломоновича так, будто пытался понять - это помощь или очередной уход в туман.


- 'Между складом и бумагой' ... - повторил он тихо. - Это не адрес.


Антиквар пожал плечами.


- Адреса у таких людей быстро стареют. Сегодня он на Сретенке, завтра уже где-нибудь при конторе или при складе. А послезавтра - вообще без имени.


Мартынов подошёл ближе к столу.


- Рябинин ... или Рябцев. Что ещё о нём можете сказать?


Моисей Соломонович чуть откинулся на спинку стула, будто разговор начинал утомлять его не вопросами, а необходимостью вспоминать живых людей.


- Ничего особенного. Не коллекционер. Не покупатель. Перевозчик.


- Чего? - резко спросил Дольский.


- Всего, что плохо лежит и хорошо оценивается, - спокойно ответил антиквар. - Картины, серебро, церковные вещи ... и такие кубки тоже.


Антон у двери наконец шевельнулся.


- Он один работал?


Моисей Соломонович усмехнулся.


- Такие не работают 'одни' или 'не одни'. У них вокруг всегда есть люди. Просто никто их не считает.


Молчание повисло снова.


Мартынов взял кубок, который всё ещё стоял на столе, и медленно повернул его.


- Он понимал, что продаёт? - спросил он.


- Он понимал только одно, - сказал антиквар. - Где взять и куда отнести.


Дольский наклонился вперёд.


- И куда он обычно 'относил'?


Моисей Соломонович впервые отвёл взгляд в сторону - не от страха, а от привычки не называть лишнего.


- Были разговоры ... что он связан с людьми, у которых есть доступ к конфискованному. К складам описи. К тем, кто знает, что уже 'никому не принадлежит'.


Дольский тихо выдохнул.


- Ланские ... - почти неслышно сказал он.


Моисей Соломонович не подтвердил и не опроверг. Только посмотрел внимательно.


- Я фамилий не знаю, господа. Я знаю только путь вещи.


Мартынов поставил кубок обратно на стол.


- Путь кубка ведёт туда же, куда и люди, - сказал он спокойно. - Вопрос только, с какого конца входить.


Он повернулся к Дольскому.


- Берём Сретенку под наблюдение. И склады вокруг. Он не растворился. Он просто сменил форму.


Антиквар тихо хмыкнул:


- Вот это правильно сказано. Не растворился.


И добавил почти себе под нос:


- Такие не растворяются. Они переходят.


В комнате архивного отделения было тесно и душно. Папки лежали стопками прямо на столах, часть - на полу. Бумага, чернила, сырой запах старых дел.


Мартынов стоял у стола с разложенными выписками. Рядом - Дольский.


Перед ними - несколько списков: сотрудники складов конфиската, учётчики, временно прикомандированные, переведённые в 1919-1920 годах.


Имя, которое они искали, уже не было абстракцией. Оно стало направлением. Но не более.


- Нужно сузить, - сказал Дольский, не поднимая глаз.


Мартынов не ответил сразу. Он медленно провёл пальцем по строкам списка.


- Он не обязательно складской, - сказал он наконец.


- Почему? - спросил Дольский.


- Моисей не описывал его как человека склада. Он сказал - между складом и бумагой. Он может работать на складе - а может быть со стороны.


Пауза.


Дольский отложил лист.


- Тогда у нас две группы.


Он разложил списки:


- Те, кто работает с бумагами.

- И те, кто имеет доступ к складам, но проходит через учёт.


Мартынов кивнул.


- И ещё третья.


Дольский поднял взгляд.


- Переводные.


Мартынов тихо подтвердил:


- Те, кто не задерживаются на месте.


Они снова склонились над бумагами.


Время шло медленно. За окном слышались шаги, голоса, скрип телег.


Иногда Мартынов поднимал взгляд, будто пытался собрать образ человека из разрозненных следов.


Но образ не складывался.


Только система.


- Мы ищем не фамилию, - сказал он наконец.


Дольский посмотрел на него.


- А что?


- Узел, - ответил Мартынов.


Пауза.


Дольский медленно закрыл папку.


- Тогда мы его ещё не нашли.


Мартынов не возразил.


Он просто собрал бумаги обратно в стопку.


И они оба поняли: имя может появиться быстро.


Но узел - нет.


Мартынов и Дольский просматривали журналы учёта на складе с конфискованным имуществом.


Дольский провёл пальцем по строкам, остановился.


- Здесь.


Мартынов наклонился.


Фамилия:


Рябцев Семён Петрович.


Мартынов коротко кивнул.


- Проверяем.


Комната служащих склада. Стол, бумаги, человек за работой.


Когда вошли Мартынов и Дольский, он поднял голову.


- Вы ко мне?


Мартынов положил журнал на стол.


- Рябцев?


Пауза.


- Да.


Дольский сел напротив.


- Вы ведёте учёт описи?


- Да.


Молчание.


Мартынов смотрел прямо.


- Нам нужно уточнение по одному предмету.


Рябцев спокойно:


- Слушаю.


Дольский:


- Кубок Мещерских.


Пауза.


Рябцев не изменился в лице.


- Не помню такого.


И спокойно добавил:


- Я работаю с журналами. Не с предметами.


Пауза затянулась.


Мартынов открыл портфель.


На стол лег кубок Мещерских.


Рябцев посмотрел на него.


Сначала - спокойно, как на любой предмет из описи.


Потом взгляд задержался.


Пауза.


Он чуть наклонился вперёд.


- Да.


Дольский:


- Узнаёте?


Рябцев провёл взглядом по кубку.


- Да. Но он не проходил через наш склад. Я купил его у Моисея Соломоновича. У антиквара на Сретенке.


Молчание стало плотным.


Мартынов:


- И какова дальнейшая судьба кубка?


Рябцев задумался, вспоминая.


- Я его продал.


Он помолчал.


- Был посредник. Рябин ... Рябинин. Гоша.


Мартынов закрыл портфель.


- Кто он?


- Так, мелкий жучок. Перекупщик. Промышляет антиквариатом. Покупает - продаёт. Трётся у антикварных магазинов.


- Ясно. Спасибо.


Рябцев вернулся к бумагам, но движения стали медленнее.


Мартынов и Дольский вышли в коридор.


Дольский:


- Вот теперь он дал следующее звено.


Мартынов спокойно:


- Теперь у нас цепочка.


Гошу Рябинина нашли быстро.


Стоило расспросить двух антикваров на Сретенке, как оба указали в одну сторону.


- Если нужен Гоша, ищите возле часовщика. Он там почти каждый день вертится.


Часовщик оказался на соседней улице.


Сам Рябинин стоял неподалёку от витрины и о чём-то разговаривал с пожилым покупателем.


Невысокий, подвижный, аккуратно одетый.


Увидев подошедших Мартынова и Дольского, он сразу насторожился.


Покупатель поспешил уйти.


Рябинин проводил его взглядом.


- Чем могу служить?


Мартынов показал мандат ЧК.


- Гоша Рябинин?


- Допустим.


- Нужно поговорить.


Рябинин вздохнул.


- Опять?


Дольский слегка приподнял бровь.


- Часто приходится разговаривать с ЧК?


- Да нет. Просто день сегодня какой-то неудачный.


Мартынов открыл портфель.


На свет появился кубок Мещерских.


Рябинин посмотрел на него и сразу кивнул.


- Этот знаю.


Дольский внимательно наблюдал за его лицом.


- Откуда?


- Покупал у Рябцева.


- А потом?


- Продал.


- Кому?


Рябинин ненадолго задумался.


- Сейчас ...


Он потёр лоб.


- Да. Вспомнил.


Мартынов молчал.


Рябинин посмотрел на кубок ещё раз.


- Купил его один музейный служащий.


Пауза.


- Какой музей?


- Исторический.


Мартынов и Дольский переглянулись.


Рябинин заметил это.


- А что?


Дольский спокойно спросил:


- Фамилия?


- Воронов.


- Уверены?


- Конечно.


Рябинин пожал плечами.


- Он и не скрывался. Пришёл, посмотрел товар, заплатил и забрал.


Мартынов достал блокнот.


- Имя, отчество?


- Кажется, Николай Павлович. Но за это не ручаюсь.


Дольский задал следующий вопрос:


- Когда это было?


Рябинин подумал.


- Весной. Кажется, в апреле.


Мартынов закрыл блокнот.


- Где его можно найти?


- Если всё ещё работает - в музее.


Несколько секунд никто не говорил.


Потом Рябинин осторожно спросил:


- А что случилось-то?


Мартынов убрал кубок в портфель.


- Возможно, произошло преступление.


Рябинин заметно побледнел.


- Так я тут ни при чём.


- Пока никто обратного не утверждает, - спокойно ответил Дольский.


Они развернулись и пошли к выходу на улицу.


Когда отошли достаточно далеко, Мартынов сказал:


- Вот и первое имя внутри музея.


Дольский кивнул.


- Если Рябинин ничего не перепутал, цепочка, возможно, наконец дошла до места подмены.


Мартынов посмотрел вперёд.


- Значит, теперь будем разговаривать с Вороновым.


Воронова нашли в Историческом музее.


Невысокий мужчина в очках встретил их без особого удивления.


Мандат ВЧК действовало лучше любых объяснений.


Через несколько минут они уже сидели в его небольшом кабинете.


Мартынов открыл портфель.


На стол снова лёг кубок Мещерских.


Воронов посмотрел на него.


И сразу узнал.


- Да. Этот кубок был у меня.


Дольский слегка подался вперёд.


- Откуда он у вас появился?


- Купил.


- У кого?


- У перекупщика. Рябинина.


Мартынов и Дольский переглянулись.


Пока всё совпадало.


- Когда?


- Весной.


- Зачем?


Воронов пожал плечами.


- Понравился. Красивая работа. Цена была смешная.


Он осторожно повернул кубок.


- Честно говоря, до сих пор жалею, что расстался с ним.


Дольский сразу уловил слово.


- Расстались?


- Да.


Молчание.


Мартынов спокойно спросил:


- Кому продали?


Воронов задумался.


- Не продал.


- Тогда как?


- Обменял.


Дольский не сводил с него глаз.


- На что?


Воронов усмехнулся.


- На старинные карманные часы. Я собираю часы.


Мартынов достал блокнот.


- Кто предложил обмен?


Воронов ответил сразу:


- Один знакомый.


- Фамилия?


- Рябцев.


В комнате стало тихо.


Воронов удивлённо посмотрел на них.


- А что?


Ни Мартынов, ни Дольский не ответили.


Мартынов записал фамилию и поднял голову.


- Тот самый Рябцев, который работает на складе конфискованного имущества?


- Да.


- Когда произошёл обмен?


- В начале лета.


Дольский спросил:


- Он объяснял, зачем ему понадобился кубок?


- Нет.


Воронов пожал плечами.


- Сказал только, что ищет его для одного знакомого коллекционера.


Мартынов закрыл блокнот.


- И вы поверили?


- Почему нет?


Воронов развёл руками.


- Часы были хорошие. Кубок мне всё равно стоял без дела.


Несколько секунд все молчали.


Потом Мартынов убрал кубок в портфель.


- Благодарю. Вы нам очень помогли.


Когда они вышли из кабинета и оказались в музейном коридоре, Дольский остановился.


- Видишь?


Мартынов медленно кивнул.


- Вижу.


- Цепочка закончилась.


Мартынов посмотрел на портфель.


- Нет.


Дольский вопросительно поднял бровь.


Мартынов ответил спокойно:


- Она замкнулась.


Несколько секунд они стояли молча.


Потом Дольский негромко сказал:


- Значит, придётся снова разговаривать с Рябцевым.


- Да.


Мартынов посмотрел в окно на осеннюю Москву.


- И на этот раз разговор будет совсем другим.


Рябцев сразу после визита Мартынова и Дольского.


Дверь за Мартыновым и Дольским закрылась.


Семён Петрович Рябцев ещё несколько секунд стоял посреди комнаты, глядя на неё неподвижным взглядом. Потом медленно подошёл к столу и сел.


Дела принимали неприятный оборот.


Чекисты нашли кубок Мещерских.


Не похожий. Не похожий, чёрт возьми.


Именно тот самый.


Рябцев машинально потёр лоб.


Он хорошо помнил день, когда впервые увидел коллекцию Ланских. Тогда мысль показалась почти гениальной. Описание предметов было составлено настолько небрежно, что кубок Мещерских подходил идеально. Стоило лишь вернуть себе недавно проданную вещь - и подмена становилась возможной.


Тогда всё выглядело просто.


Теперь - нет.


Рябцев встал, прошёлся по комнате и остановился у окна.


Чекисты очень скоро придут к Воронову..


В этом он не сомневался.


А значит, Воронов расскажет им про обмен.


И очень скоро у Мартынова возникнет вопрос.


Если кубок Мещерских после Воронова снова оказался у Рябцева, то каким образом он очутился на месте кубка Ланских?


Рябцев тихо выругался.


Бежать?


Нет.


Побег означал признание.


Да и бежать было поздно.


Если ЧК пришла к нему один раз, придёт и второй.


Он снова сел за стол и принялся рассуждать спокойно, шаг за шагом.


Допустим, его вызовут.


Допустим, спросят про Воронова.


Что он ответит?


Правду?


Ни в коем случае.


Ложь должна быть такой, чтобы её невозможно было проверить.


Рябцев вдруг замер.


Потом медленно улыбнулся.


Проверить невозможно ... .


Вот именно.


Нужен человек.


Человек, который имел доступ к коллекции Ланских.


Человек, который мог попросить его достать кубок Мещерских.


Человек, которому он якобы передал этот кубок сразу после обмена.


И человек, который уже никогда ничего не расскажет.


Улыбка исчезла.


Рябцев надел пиджак, взял шляпу и вышел из комнаты.


Через несколько минут он уже быстро шагал по улице.


Теперь предстояло найти подходящего человека.


И решить ещё одну проблему.


Сделать так, чтобы этот человек очень скоро замолчал навсегда.


Семён Петрович Рябцев остановился перед старым двухэтажным домом и ещё раз посмотрел на окна второго этажа.


Да.


Именно сюда.


Он поднялся по лестнице и постучал.


Дверь открылась почти сразу.


- Семён Петрович? Вот уж не ожидала! - удивилась женщина лет сорока пяти в простом тёмном платье.


- Добрый вечер, Мария Ивановна.


- Проходите.


Рябцев вошёл.


Квартира была небольшой, но очень уютной. На полках стояли книги. На комоде тикали старинные часы. На стене висела потемневшая гравюра. В углу виднелась небольшая фарфоровая ваза.


Рябцев всё это уже видел раньше.


Именно поэтому он и пришёл сюда.


Мария Ивановна много лет работала с музейными фондами. Больших денег никогда не имела, но старину любила искренне. Иногда покупала недорогие вещицы. Иногда выменивала что-нибудь у знакомых. Иногда просто подолгу рассматривала интересные предметы, попадавшие ей в руки.


- Чай будете? - спросила она.


- Не откажусь.


Через несколько минут они сидели за столом.


Разговор сначала шёл о пустяках.


О работе.


О московских новостях.


О бесконечных перестановках в учреждениях.


Потом Мария Ивановна вдруг улыбнулась.


- А помните коллекцию Ланских?


Рябцев поднял глаза.


- Конечно.


- Столько красивых вещей там было. До сих пор жалко. Сейчас таких коллекций уже почти не встретишь.


- Да, коллекция была богатая.


- Особенно тот кубок.


Рябцев едва заметно насторожился.


- Какой?


- Серебряный. С камнями. Я ещё тогда сказала, что это, наверное, самый красивый предмет во всей коллекции.


Она засмеялась.


- Глупости, конечно. Но уж очень он мне понравился.


Рябцев улыбнулся в ответ.


- Помню.


Мария Ивановна отпила чай.


- Вам смешно, а я тогда минут десять возле него стояла.


- Бывает.


- Иногда думаю, что люди, которые собирали такие вещи, наверняка были счастливы.


- Возможно.


Некоторое время они молчали.


Рябцев внимательно смотрел на женщину.


Одинока.


Муж умер несколько лет назад.


Детей нет.


Близких родственников почти не осталось.


Работа, книги, музейные фонды и старые вещи.


Тихая, спокойная жизнь.


Мария Ивановна подняла голову.


- Что-то случилось, Семён Петрович? Вы сегодня какой-то задумчивый.


- Нет. Просто устал.


- А мне показалось, будто вы пришли не просто так.


Рябцев негромко рассмеялся.


- Женская наблюдательность.


- Есть немного.


Она снова улыбнулась.


Именно так, как улыбалась много лет подряд всем знакомым людям.


Без малейшей настороженности.


Без малейшего страха.


Потому что считала Рябцева одним из них.


Своим.


Рябцев допил чай и поднялся.


- Спасибо, Мария Ивановна.


- Уже уходите?


- Дела.


Она проводила его до двери.


- Заходите ещё.


- Обязательно.


Дверь закрылась.


Рябцев медленно спустился по лестнице и вышел на улицу.


Некоторое время он стоял неподвижно.


Потом поправил шляпу и зашагал прочь.


Решение было принято.


Если ЧК когда-нибудь спросит, для кого он выменял у Воронова кубок Мещерских, он назовёт именно Марию Ивановну.


А значит, очень скоро Мария Ивановна должна будет исчезнуть из этого мира.


Москва. Сентябрь 1920 года.


Наутро Семён Петрович Рябцев пришёл на службу раньше обычного.


Он снял шляпу, повесил пальто и несколько минут сидел за столом, не раскрывая папок. Вчерашний вечер снова стоял перед глазами: старая лестница, тёплый свет в комнате Марии Ивановны, чай, её спокойная улыбка.


Решение уже было принято.


Теперь оставалось только исполнить.


К одиннадцати часам он вышел из своего кабинета и прошёл по коридору.


Мария Ивановна сидела за письменным столом и переписывала опись.


- Мария Ивановна, - негромко сказал Рябцев. - Мне нужно с Вами посоветоваться.


Она подняла голову.


- Слушаю Вас, Семён Петрович.


- Есть одна любопытная вещица. Хотелось бы узнать Ваше мнение.


- Конечно. Показывайте.


- Да она сейчас у меня дома, - сказал Рябцев. - Можно, я зайду к Вам с ней сегодня вечером?


Мария Ивановна чуть улыбнулась.


- Ну, давайте. Часиков в восемь. Буду ждать.


- Благодарю.


Он вернулся к себе и до конца дня уже почти не работал.


Вечером, без нескольких минут восемь, Рябцев остановился перед знакомым двухэтажным домом.


В окнах второго этажа горел свет.


Он поднялся по лестнице и постучал.


Дверь открылась почти сразу.


Мария Ивановна была причёсана, чуть подкрашена и одета наряднее, чем обычно. Не так, как ходили дома в одиночестве. Так принимали гостя, которого ждали.


- Добрый вечер, Семён Петрович.


- Добрый вечер, Мария Ивановна.


- Проходите.


В комнате уже стоял горячий чайник и на тарелке лежали сушки. Мария Ивановна помнила о визите гостя и подготовилась именно к восьми вечера.


Рябцеву стало немного совестно. Но обратного пути уже не было.


Он сел за стол, достал из кармана небольшую старинную табакерку и положил перед ней.


- Вот. Хотелось бы понять, что это.


Мария Ивановна взяла вещицу осторожно, двумя пальцами, и поднесла ближе к лампе.


- Любопытно.


Она повертела её в руках, прищурилась.


- Тут надо посмотреть получше. Сейчас лупу возьму.


Она поднялась, подошла к буфету и выдвинула ящик.


- Где же она ... .


Мария Ивановна наклонилась, перебирая бумаги и какие-то мелкие вещи.


Рябцев медленно встал.


Сделал шаг.


Потом второй.


И ударил ножом в спину. Слева - чтобы лезвие пронзило сердце.


Мария Ивановна тяжело осела у буфета.


Некоторое время Рябцев стоял неподвижно, глядя на неё.


Потом резко отвернулся и заставил себя действовать.


Он вернулся к столу, собрал чашки, блюдца, ложки, отнёс всё на кухню и сложил в мойку. Потом выдвинул ящики комода, распахнул дверцы шкафа, разбросал бумаги и бельё, снял с полки несколько недорогих, но заметных вещей.


Нужно было, чтобы всё выглядело как ограбление.


Он работал быстро, почти механически.


Наконец оглядел комнату.


Беспорядок выглядел естественным для ограбления.


Рябцев сунул взятые вещи в карман, вышел в прихожую, прислушался и тихо открыл дверь.


На лестнице никого не было.


Он спустился вниз и вышел на улицу.


Только за углом, уже шагая быстрее, Рябцев вдруг остановился.


Табакерка.


Та самая вещица, которую он принёс показать Марии Ивановне, осталась лежать на столе.


Впрочем, чёрт с ней. У Марии Ивановны любовь к старинным вещам. Табакерка времён Александра Первого покажется тем, кто будет расследовать, вполне естественным дополнением к обстановке квартиры.


На следующий день Мария Ивановна на работу не пришла.


Сначала никто не удивился.


Она никогда не опаздывала, но мало ли что могло случиться.


Однако к полудню беспокойство начало нарастать.


- Странно, - заметила одна из сотрудниц. - На неё это не похоже.


- Может, заболела?


- Тогда бы предупредила.


К часу дня начальник отдела нахмурился.


- Кто-нибудь знает её адрес?


Адрес знали.


Через полчаса двое сотрудников уже поднимались по лестнице знакомого двухэтажного дома.


На стук никто не ответил.


Тогда один из них осторожно нажал ручку.


Дверь оказалась не заперта.


Они вошли.


Через несколько секунд оба выскочили обратно на лестничную площадку.


Один был бледен как мел.


- Милицию ... - только и выговорил он.


- И врача ...


Через час квартира уже была заполнена людьми.


Милиционер осматривал комнаты.


Врач молча покачал головой.


- Умерла ещё вчера вечером.


Милиционер прошёлся по квартире.


Выдвинутые ящики.


Разбросанные вещи.


Открытые шкафы.


- Похоже на ограбление, - сказал он.


Никто спорить не стал.


Всё выглядело именно так.


Тем временем один из сотрудников учреждения тихо разговаривал с начальником отдела в прихожей.


- Илья Захарович ...


- Что?


- Вы понимаете, кто убит?


- Понимаю.


- И понимаете, чем она занималась?


Начальник помолчал.


- Понимаю.


- А ещё вчера по поводу коллекции Ланских опять приходили чекисты.


Иван Сергеевич задумался.


- Думаете, связано?


- Не знаю.


- Я тоже не знаю.


Несколько секунд он молчал.


Потом решительно кивнул.


- Но сообщить обязаны.


В тот же день на Лубянку ушёл телефонный звонок.


Сообщение приняли.


А через час Пётр Мартынов уже входил в кабинет Петерса.


- Товарищ Петерс, меня вызывали?


Петерс поднял голову от бумаг.


- Да.


Он протянул Мартынову короткую записку.


Пётр быстро прочитал её.


- Убита Мария Ивановна?


- Сегодня обнаружили.


- Ограбление?


- Так считает милиция.


Мартынов перечитал записку ещё раз.


Потом медленно поднял глаза.


- Та самая Мария Ивановна?


- Та самая.


Несколько секунд в кабинете стояла тишина.


- Совпадение? - спросил Петерс.


- Возможно.


- Верите?


- Нет.


Петерс едва заметно усмехнулся.


- Я тоже.


Он взял карандаш и поставил на записке короткую пометку.


- Забирайте дело.


- Есть.


- И ещё, Пётр Петрович.


- Слушаю.


- Если это связано с кубком, значит кто-то начал заметать следы.


Мартынов молча кивнул.


Через несколько минут он уже шагал по коридору к Дольскому.


Если убийца действительно испугался расследования, значит сейчас он был опаснее, чем раньше.


Но одновременно это означало и другое.


Следствие двигалось в правильном направлении.


Через час после разговора с Петерсом следственная группа Мартынова уже поднималась по лестнице двухэтажного дома.


Дверь квартиры Марии Ивановны была открыта.


Внутри ещё находились милиционер и врач.


Мартынов предъявил мандат.


- ЧК. Дальше мы сами.


Милиционер явно хотел что-то возразить, но, увидев подпись Петерса, лишь пожал плечами.


- Да пожалуйста.


Следователи вошли в квартиру.


Пётр медленно огляделся.


Разбросанные бумаги.


Выдвинутые ящики.


Открытые шкафы.


На первый взгляд - обычное ограбление.


- Ну что скажешь? - спросил он Дольского.


Тот поправил очки.


- Слишком старательно.


- То есть?


- Не знаю пока. Но что-то мне здесь не нравится.


Таня тем временем молча ходила по комнате.


Потом остановилась возле зеркала.


На столике лежала пудреница.


Стоял флакон духов.


Рядом - расчёска.


Таня нахмурилась.


- Пётя..


- Что?


- Посмотри.


Мартынов подошёл.


- Ну и что?


- Мария Ивановна ждала кого-то.


- Почему?


- Потому что готовилась к приходу гостя.


Таня указала на зеркало.


- Она специально приводила себя в порядок.


Потом кивнула на платье, аккуратно висевшее на спинке стула.


- И переоделась.


- Может, просто собиралась выйти?


- Вечером? Одна?


Таня покачала головой.


- Не похоже.


Мартынов задумался.


Версия выглядела вполне правдоподобно.


- Значит, убийца вошёл не силой.


- Скорее всего.


- Или она сама его впустила.


- Именно.


В этот момент Дольский поднял со стола небольшую старинную табакерку.


- А это ещё что?


- Что такое? - спросил Мартынов.


Дольский повертел находку в руках.


- Не знаю.


- Вещь Марии Ивановны?


- Откуда мне знать?


Таня посмотрела на табакерку.


- Раньше я её не видела.


- Ты здесь бывала?


- Один раз.


- И запомнила все вещи?


- Нет. Но эта бросается в глаза.


Дольский открыл крышку.


Внутри ничего не было.


Он снова закрыл её и положил на стол.


- Странная вещь.


Мартынов посмотрел на комнату ещё раз.


Потом перевёл взгляд на тело.


Потом на табакерку.


Затем снова на разбросанные вещи.


Что-то здесь действительно не сходилось.


Пока ещё он не понимал что именно.


Но всё меньше верил в обычное ограбление.


- Надо поговорить с соседями, - сказал он.


- Согласен, - кивнул Дольский.


- И с сотрудниками её учреждения.


Таня посмотрела на Мартынова.


- Хотите выяснить, кого она ждала?


- Именно.


Пётр ещё раз оглядел комнату.


Если Таня права, то убийца не ворвался в квартиру.


Его впустили.


А значит, Мария Ивановна его знала.


И где-то среди её знакомых уже находился человек, ради которого она в тот вечер причёсывалась, переодевалась и ставила на стол чайник с сушками.


Москва.


Утро следующего дня Мартынов, Дольский и Таня начали с опроса соседей Марии Ивановны.


Большинство ничего полезного сообщить не смогло.


Да, жила одна.


Да, была вежливой.


Да, здоровалась при встрече.


Но на третьем этаже нашлась пожилая соседка, которая помнила больше остальных.


- Гости к ней ходили редко, - сказала она.


- А всё-таки ходили? - уточнил Мартынов.


- Иногда.


- Кто именно?


Старушка задумалась.


- Родни вроде не было. А вот один господин приходил.


- Часто?


- Несколько раз видела.


- Молодой?


- Нет. Лет сорока пяти или около того.


- Высокий?


- Среднего роста.


- Усы?


- Нет, кажется.


Мартынов переглянулся с Дольским.


Описание было слишком расплывчатым.


- Узнаете, если покажем?


- Может быть.


Поблагодарив старушку, они отправились в учреждение, где работала Мария Ивановна.


Начальник отдела встретил их без особой радости.


Однако после предъявления мандата отвечал на вопросы подробно.


- Кто из сотрудников поддерживал с Марией Ивановной близкие отношения?


- Близкие? Да, пожалуй, никто.


- А в гости к ней кто-нибудь ходил?


Начальник задумался.


- Не знаю.


Но сидевшая неподалёку сотрудница неожиданно подняла голову.


- Семён Петрович иногда заходил.


- Какой Семён Петрович? - сразу спросил Мартынов.


- Рябцев.


В кабинете на несколько секунд стало тихо.


- Вы уверены?


- Да.


- Откуда знаете?


- Мария Ивановна сама рассказывала. И один раз я видела их вместе после работы.


Мартынов медленно повернулся к Дольскому.


Тот уже понял всё не хуже него.


- Интересно, - произнёс Андрей.


- Очень интересно, - согласился Мартынов.


Сотрудники недоумённо смотрели на них.


- Этот Рябцев имеет какое-то отношение к убийству? - спросил начальник.


- Пока не знаем, - ответил Пётр.


Но сам он уже вспоминал совсем другое.


Несколько дней назад они показывали Рябцеву кубок Мещерских.


Именно Рябцев сообщил им имя Гоши Рябинина.


Именно через Рябцева проходила одна из ниточек расследования.


Именно Рябцеву по словам Воронова он передал кубок Мещерских.


А теперь выяснялось, что Рябцев был знаком с убитой Марией Ивановной и бывал у неё дома.


Когда группа вышла на улицу, Таня первой нарушила молчание.


- Совпадение?


- Возможно, - сказал Мартынов.


- Не веришь, - заметил Дольский.


- Не верю.


Пётр остановился посреди тротуара.


Потом вдруг хлопнул себя по карману гимнастёрки.


- Чёрт.


- Что такое? - спросила Таня.


- Табакерка.


- И что с ней?


Мартынов посмотрел на Дольского.


- Мы так и не выяснили, откуда она взялась.


Андрей поправил очки.


- Думаешь, стоит проверить?


- Обязательно.


- Каким образом?


- Очень просто. Покажем её сотрудникам.


- И если кто-нибудь скажет, что она принадлежит Рябцеву ... .


- Тогда, - перебил его Мартынов, - мы получим уже не совпадение.


Дольский медленно кивнул.


Теперь у них появилась настоящая зацепка.


И если эта зацепка сработает, разговаривать с Семёном Петровичем Рябцевым придётся уже совсем по-другому.


В тот же день Мартынов, Дольский и Таня снова приехали в учреждение, где работали Рябцев и Мария Ивановна.


На этот раз Дольский принёс с собой табакерку.


Ту самую, найденную в квартире убитой.


Сотрудников собрали в небольшой комнате.


- Прошу прощения за беспокойство, - сказал Дольский. - Нам нужно выяснить происхождение одной вещи.


Он положил табакерку на стол.


Сначала люди лишь пожимали плечами.


Потом один из сотрудников вдруг нахмурился.


- По-моему, я её видел.


Мартынов сразу поднял голову.


- Где?


- У Семёна Петровича.


- У Рябцева?


- Кажется, да.


- Вы уверены?


- Почти.


Мужчина взял табакерку в руки.


- Да. Теперь вспомнил. Он как-то показывал её. Говорил, что вещь времён Александра Первого.


Мартынов медленно выдохнул.


Таня ничего не сказала, но посмотрела на Дольского.


Тот тоже молчал.


Зацепка оказалась гораздо серьёзнее, чем они рассчитывали.


После окончания разговора все трое вышли в коридор.


- Ну? - спросила Таня.


- Теперь уже интересно, - ответил Мартынов.


- Только интересно?


Пётр остановился.


- Смотри сама.


Он начал загибать пальцы.


- Рябцев проходит по цепочке кубка Мещерских.


- Да.


- Рябцев был знаком с Марией Ивановной.


- Да.


- Рябцев бывал у неё дома.


- Да.


- Табакерка Рябцева обнаружена возле тела.


Таня кивнула.


- Да.


- И всё это ещё можно объяснить случайностью.


- Можно, - согласился Дольский. - Но очень трудно.


Несколько секунд они молчали.


Потом Андрей неожиданно сказал:


- Меня беспокоит другое.


- Что именно?


- Мотив.


- Убийства?


- Да.


- По-моему, он очевиден, - заметила Таня.


Дольский покачал головой.


- Нет. Не убийства самой Марии Ивановны.


Я хочу понять, почему её убили именно сейчас.


Мартынов посмотрел на него.


И вдруг понял.


- Потому что мы начали расследование.


- Именно.


- И Мария Ивановна каким-то образом была связана с кубком.


- Иначе её смерть не имеет смысла.


Таня нахмурилась.


- Подождите.


Она перевела взгляд с одного на другого.


- Вы хотите сказать...


- Да, - ответил Мартынов.


- Рябцев собирался свалить на неё историю с кубком Мещерских.


Дольский поправил очки.


- Очень похоже на то.


Пётр несколько секунд стоял неподвижно.


Потом резко повернулся к выходу.


- Поехали.


- Куда? - спросила Таня.


- К Рябцеву.


- Арестовывать?


- Пока нет.


- Тогда зачем?


Мартынов усмехнулся.


- Хочу посмотреть ему в глаза.


Через полчаса следственная группа уже входила в знакомое здание.


Рябцев сидел за своим столом.


Увидев Мартынова, Дольского и Таню, он заметно побледнел.


Лишь на мгновение.


Но этого мгновения Петру оказалось достаточно.


Он видел такую реакцию много раз.


И почти никогда не ошибался.


- Добрый день, Семён Петрович, - спокойно сказал Мартынов.


- Добрый день.


- Нужно поговорить.


Рябцев медленно поднялся из-за стола.


- О чём?


Мартынов несколько секунд смотрел ему прямо в глаза.


- О Марии Ивановне.


И впервые за всё время Рябцев не нашёлся с ответом.


Москва. .


Семён Петрович Рябцев молчал.


Всего секунду.


Но Мартынов заметил эту секунду.


И Дольский заметил.


И Таня тоже.


- О Марии Ивановне? - переспросил наконец Рябцев.


- Да, - спокойно ответил Мартынов. - Пройдёмте в отдельную комнату.


Через несколько минут они сидели за небольшим столом.


Рябцев держался уже увереннее.


Даже сумел изобразить недоумение.


- Я не совсем понимаю, чем могу помочь следствию.


- Вы были знакомы с Марией Ивановной.


- Разумеется. Мы много лет работали вместе.


- Бывали у неё дома?


- Иногда.


- Когда были в последний раз?


Рябцев пожал плечами.


- Не помню.


Мартынов посмотрел на него.


- А я думаю, помните.


Рябцев промолчал.


Дольский открыл папку.


- Соседи видели, что Вы приходили к Марии Ивановне.


- И что?


- Сотрудники подтверждают, что Вы поддерживали с ней отношения.


- И что?


- В её квартире обнаружена Ваша табакерка.


Впервые за весь разговор Рябцев заметно вздрогнул.


Совсем немного.


Но этого оказалось достаточно.


- Какая ещё табакерка?


Дольский достал табакерку из папки и положил на стол.


Рябцев посмотрел.


И сразу узнал.


Мартынов увидел это мгновенно.


- Узнали?


- Нет.


Ответ прозвучал слишком быстро.


Таня тихо вздохнула.


- Семён Петрович, зачем Вы врёте?


Рябцев резко повернулся к ней.


- Я не вру.


- Врёте.


Голос Тани оставался спокойным.


- Вы знали Марию Ивановну.


Она ждала гостя.


Вечером специально привела себя в порядок.


В квартире нет следов взлома.


Зато есть Ваша табакерка.


Рябцев отвернулся.


Мартынов решил нанести последний удар.


- Есть ещё один вопрос.


Рябцев ничего не ответил.


- Несколько дней назад мы показывали Вам кубок Мещерских.


Молчание.


- И именно после этого убили Марию Ивановну.


Молчание.


- Почему?


Рябцев сидел неподвижно.


Потом вдруг тихо рассмеялся.


Сухо.


Безрадостно.


- Всё-таки добрались.


Никто не ответил.


Он снял очки и устало потёр глаза.


Будто за последние дни постарел на десять лет.


- Да. Это сделал я.


Таня опустила взгляд.


Дольский молча закрыл папку.


А Мартынов продолжал смотреть на Рябцева.


- Почему?


Рябцев долго молчал.


Потом заговорил.


Медленно.


Без попыток оправдаться.


Он рассказал про кубок Мещерских.


Про коллекцию Ланских.


Про подмену.


Про то, как понял, что описание составлено слишком небрежно.


Про то, как разыскал кубок Мещерских снова и заменил им настоящий кубок Ланских.


А затем рассказал про визит Мартынова и Дольского.


- Я понял, что вы идёте по следу.


- И решили убить Марию Ивановну?


- Да.


- Почему именно её?


- Потому что собирался сказать, что кубок достал для неё.


В комнате стало тихо.


- Она могла опровергнуть мои слова.


- Поэтому Вы её убили.


- Поэтому я её убил.


Некоторое время никто не говорил ни слова.


Потом Мартынов поднялся.


- Что стало с настоящим кубком Ланских?


Рябцев горько усмехнулся.


- Дома.


- Где именно?


- В шкафу. На верхней полке. В деревянном ящике.


Мартынов кивнул.


Вот и всё.


Кубок найден.


Подмена раскрыта.


Убийца признался.


Дело было закончено.


Когда матросы увели Рябцева, Таня подошла к окну.


- Жалко Марию Ивановну, - тихо сказала она.


- Жалко, - согласился Мартынов.


Дольский поправил очки.


- А знаете, что самое странное?


- Что? - спросил Пётр.


- Ведь если бы он не убил её, мы, возможно, ещё долго не добрались бы до него.


Мартынов задумался.


Потом медленно кивнул.


- Возможно.


Но убийцы очень редко проигрывали из-за хитрости.


Гораздо чаще они проигрывали из-за страха.


А Семён Петрович Рябцев испугался именно в тот момент, когда решил, что спасает себя.


## Глава 21. Пропажа эшелона.


Конев июля - начало августа 1920 года.


Москва. Реввоенсовет Республики.


Утро началось с обычных сводок.


Польский фронт наступал.


Железные дороги работали с перегрузкой.


Снабжение постоянно требовало новых эшелонов.


На стол Льва Троцкого легла ещё одна папка.


Сотрудник аппарата открыл её и нахмурился.


Потом перечитал документ ещё раз.


И только после этого поднял голову.


- Товарищ Троцкий ... .


Троцкий отвлёкся от какой-то бумаги.


- Что ещё?


- Проблема со специальным эшелоном связи.


- Какая проблема?


Сотрудник замялся.


Слово прозвучало настолько нелепо, что он сам не хотел его произносить.


- Он пропал.


Троцкий несколько секунд смотрел на него.


- Что значит пропал?


- Не прибыл к месту назначения.


- Задерживается?


- Нет.


Сотрудник покачал головой.


- Его вообще потеряли.


В кабинете стало тихо.


Троцкий медленно отложил карандаш.


- Повторите.


- Эшелон вышел четыре дня назад. Последнее подтверждение получено с одной из промежуточных станций.


- Дальше?


- Дальше ничего.


Троцкий встал.


Подошёл к карте железных дорог.


- Что было в составе?


Ответ последовал сразу:


- Радиостанции.


- Запасные комплекты оборудования связи.


- Документы шифровальной службы.


- Аппаратура для штабов.


Троцкий резко обернулся.


- Шифры тоже?


- Часть материалов.


Пауза.


- Насколько важная часть?


Сотрудник предпочёл не отвечать.


Ответ был очевиден.


Очень важная.


Троцкий некоторое время молчал.


Потом подошёл к телефону.


- Соедините меня с ВЧК.


Через некоторое время он уже сидел в кабинете Петерса.


Яков Петерс внимательно слушал доклад.


Не перебивая.


Не задавая вопросов.


Когда рассказ закончился, он только уточнил:


- Следов нападения нет?


- Нет.


- Следов крушения?


- Нет.


- Следов захвата?


- Нет.


Троцкий раздражённо усмехнулся.


- Именно это мне и нравится меньше всего.


Он прошёлся по кабинету.


- Если бы эшелон взорвали - мы бы знали.


- Если бы его захватили - мы бы знали.


- Если бы его пустили под откос - мы бы знали.


Пауза.


- А сейчас мы не знаем ничего.


Петерс кивнул.


- Займёмся.


- Быстро.


Троцкий остановился у окна.


- Скоро может начаться крупное наступление.


Он повернулся.


- Я не собираюсь объяснять командующим армиями, что кто-то потерял эшелон с оборудованием связи.


Петерс слегка улыбнулся.


- Попробуем найти раньше.


После ухода Троцкого он ещё некоторое время сидел молча.


Потом нажал кнопку вызова.


В кабинет вошёл сотрудник.


- Пётр Мартынов сегодня в Москве?


- Да.


- И Дольский тоже?


- Да.


Петерс закрыл папку.


- Хорошо.


Он постучал пальцем по обложке.


- Передайте обоим.


- У нас пропал эшелон. Надо найти.


Москва. Реввоенсовет Республики.


Мартынов и Дольский поднялись по лестнице вслед за сотрудником аппарата.


Коридоры были заполнены людьми.


Кто-то нёс папки.


Кто-то ждал приёма.


Кто-то спорил у карты фронта.


Польская кампания набирала обороты, и Реввоенсовет работал почти без перерывов.


Наконец их провели в кабинет.


Троцкий стоял у большого стола, заваленного документами.


Рядом лежала карта железных дорог.


На ней карандашом были отмечены несколько станций.


Троцкий коротко кивнул вошедшим.


Садиться не предложил.


- Петерс прислал?


- Да, - ответил Мартынов.


Троцкий сразу перешёл к делу.


- Пропал специальный эшелон связи.


Он раскрыл папку.


- В составе радиостанции, запасные части, оборудование для штабов и материалы шифровальной службы.


Дольский слегка нахмурился.


- Когда исчез?


- Если бы мы это знали, вас бы здесь не было.


Троцкий передвинул по столу несколько телеграмм.


- Последнее достоверное подтверждение получено со станции Клинцы.


- После этого эшелон исчезает.


Мартынов просмотрел бумаги.


- Крушение?


- Нет.


- Нападение?


- Нет.


- Диверсия?


Троцкий пожал плечами.


- Пока никаких признаков.


На несколько секунд наступила тишина.


Дольский быстро просматривал документы.


- Кто сопровождал груз?


- Военная охрана.


- Сколько человек?


- Двадцать два.


- Связь с ними есть?


- Нет.


Это уже звучало серьёзно.


Мартынов посмотрел на карту.


- Железнодорожников проверяли?


- Проверяли.


- И?


- Пока ничего.


Троцкий произнёс это без раздражения, но было видно, что слово 'ничего' ему уже надоело.


Он подошёл к карте.


- Мне неважно, кто виноват.


Поляки.


Бандиты.


Железнодорожники.


Собственные идиоты.


Он постучал пальцем по отмеченному маршруту.


- Мне нужен эшелон.


Мартынов кивнул.


- Понял.


Троцкий впервые внимательно посмотрел на него и на Дольского.


До этого они были для него просто очередными сотрудниками ВЧК.


Теперь - людьми, которым предстояло решить проблему.


- Все документы получите через секретариат, - сказал он.


- Полномочия тоже.


- Если потребуется помощь военных, обращайтесь напрямую.


Дольский закрыл папку.


- Начнём со станции Клинцы.


- Правильно, - коротко ответил Троцкий.


Разговор был окончен.


Когда они уже направились к двери, Троцкий неожиданно добавил:


- И ещё.


Оба обернулись.


- Если выяснится, что эшелон потеряли мы сами ... .


Он усмехнулся без всякой радости.


- Найдите и это тоже.


Через минуту Мартынов и Дольский уже спускались по лестнице.


Под мышкой у Дольского лежала толстая папка.


Впереди были документы, станции, телеграммы и десятки людей, которых предстояло опросить.


Но теперь они хотя бы знали, что ищут.


И где пропал след эшелона.


Станция Клинцы.


Поезд прибыл утром.


Станция жила обычной жизнью.


Маневровые паровозы таскали вагоны.


Рабочие перекрикивались через пути.


Дежурный по станции встретил сотрудников ВЧК без особой радости.


За последние сутки его уже несколько раз допрашивали военные.


Мартынов показал документы.


- Нам нужны все бумаги по специальному эшелону.


Начальник станции только кивнул.


Бумаги уже лежали наготове.


Через полчаса Мартынов и Дольский сидели в маленьком служебном кабинете.


На столе лежали:


журнал движения поездов;


телеграммы;


маршрутные листы;


копии распоряжений.


Дольский быстро перелистывал страницы.


Мартынов курил у окна.


Пока всё выглядело странно именно своей нормальностью.


Эшелон прибыл.


Эшелон зарегистрировали.


Эшелон отправили дальше.


Все подписи были на месте.


Все печати тоже.


Никаких исправлений.


Никаких подчисток.


Никаких следов паники.


Будто речь шла о самом обычном составе.


Через некоторое время Дольский поднял голову.


- Вот.


Мартынов подошёл к столу.


Дольский показал на запись в журнале.


- Время прибытия.


- Время отправления.


- Всё сходится.


- Ну и?


Дольский постучал карандашом по следующей строке.


- А вот это уже не сходится.


Рядом стоял номер локомотива.


Тот самый, который должен был вести эшелон дальше.


Мартынов посмотрел внимательнее.


- Что не так?


- Этот локомотив в тот день был здесь.


- И?


- А через сорок минут он числится уже на другой станции.


Мартынов нахмурился.


Дольский развернул ещё одну бумагу.


- Слишком далеко.


- Не успел бы.


Они ещё раз сверили документы.


Потом ещё раз.


Ошибка не исчезала.


Локомотив одновременно находился в двух местах.


Мартынов усмехнулся.


- Так не бывает.


- Вот именно.


Начальника станции вызвали снова.


Тот долго смотрел на бумаги.


Потом пожал плечами.


- Не знаю.


- Локомотив был?


- Был.


- Ушёл?


- Ушёл.


- Кто вёл?


Начальник станции назвал фамилию машиниста.


- Вызовите его.


Машиниста нашли быстро.


Он уверенно подтвердил, что действительно вывел состав со станции.


На вопросы отвечал спокойно.


Без заметного волнения.


Именно это Мартынову не понравилось больше всего.


Человек не пытался ничего скрывать.


Но и помочь ничем не мог.


Он помнил паровоз.


Помнил время отправления.


Помнил дежурного.


Помнил сигналы.


Но дальше начинался туман.


Следующая станция.


Потом ещё одна.


Потом обычная работа.


Ничего подозрительного.


Ничего необычного.


Будто речь шла не о пропавшем эшелоне, а о сотом составе за месяц.


Когда машинист ушёл, Дольский некоторое время молча смотрел на бумаги.


Потом произнёс:


- Странно.


- Что именно?


- Все люди рассказывают одно и то же.


- И?


- А документы - другое.


Мартынов подошёл к карте железнодорожного участка.


Красным карандашом была отмечена линия, по которой ушёл эшелон.


Точнее, должен был уйти.


Он провёл пальцем по маршруту.


След обрывался сразу за Клинцами.


Но теперь появилась первая настоящая зацепка.


Не польский шпион.


Не диверсант.


Не нападение.


А ошибка в документах.


Или не ошибка.


Кто-то оформил бумаги так, что один и тот же локомотив оказался сразу в двух местах.


А значит, искать след эшелона нужно было не на путях.


А в документах.


С самого утра Дольский снова перебирал бумаги.


Маршрутные листы.


Телеграммы.


Журналы движения.


Копии распоряжений.


Мартынов уже успел опросить ещё нескольких железнодорожников и вернулся ни с чем.


Все рассказывали примерно одно и то же.


Эшелон прибыл.


Эшелон отправили дальше.


Ничего необычного никто не заметил.


- Если бы его действительно увели, кто-то должен был это видеть, - сказал Мартынов.


- Не обязательно.


Дольский не отрывался от документов.


- Бумаги видят чаще, чем люди.


Мартынов усмехнулся.


- Это ты сейчас как бывший аптекарь рассуждаешь?


- Нет.


- Как человек, который уже второй день читает одно и то же.


Прошло ещё около часа.


Потом Дольский неожиданно выпрямился.


- Нашёл.


Мартынов подошёл к столу.


Перед Дольским лежали два документа.


Маршрутный лист и копия телеграммы.


На первый взгляд они выглядели одинаково.


- Смотри сюда.


Дольский показал карандашом на номер участка.


- Видишь?


Мартынов посмотрел.


- Нет.


- А теперь сюда.


Во втором документе стоял почти такой же номер.


Разница была всего в одной цифре.


- И что это значит?


Дольский взял лист бумаги и быстро нарисовал схему.


- Если здесь стоит двойка, эшелон идёт по основной линии.


- Если тройка - уходит на юго-восточную ветку.


Мартынов нахмурился.


Разница была действительно ничтожной.


Один штрих.


Одна цифра.


И совершенно другой маршрут.


- Ошибка?


- Возможно.


- Или кто-то исправил документ.


Дольский кивнул.


Теперь странность с локомотивом выглядела уже иначе.


Если эшелон направили по другой линии, тогда он мог появиться там, где его никто не искал.


Оставался только один вопрос.


Какая цифра была первоначальной?


К вечеру нашли ещё одну бумагу.


Старую служебную копию.


Она лежала в архивной папке среди десятков других документов.


Дольский долго сравнивал листы.


Потом молча протянул один из них Мартынову.


В архивной копии стояла двойка.


В рабочем экземпляре - тройка.


Несколько секунд оба молчали.


Потом Мартынов сказал:


- Значит, эшелон не пропал.


- Его отправили не туда.


- Похоже на то.


Это была первая настоящая зацепка за всё расследование.


Не слух.


Не догадка.


Не предположение.


Документ.


Кто-то изменил маршрут эшелона.


И сделал это так аккуратно, что несколько дней никто ничего не замечал.


Поздно вечером Мартынов отправил в Москву короткую телеграмму:


'Установлено изменение маршрута эшелона. Выявлена подмена в документах. Продолжаем расследование'.


На следующий день эта телеграмма легла на стол Троцкому.


Впервые с момента исчезновения эшелона дело сдвинулось с места.


Станция Унеча.


Юго-восточная ветка начиналась именно здесь.


Если Дольский оказался прав, эшелон после Клинцов должен был пройти через Унечу.


Либо хотя бы оставить следы.


Начальник станции оказался человеком аккуратным.


Все журналы были в порядке.


Все документы разложены по папкам.


На первый взгляд расследование снова заходило в тупик.


Мартынов листал журнал движения.


Дольский просматривал телеграммы.


Прошёл почти час.


Потом Дольский неожиданно остановился.


- Вот.


Мартынов поднял голову.


- Что?


Дольский повернул журнал.


- Номер состава.


Мартынов посмотрел.


Номер действительно совпадал.


Не полностью.


Часть цифр была указана сокращённо.


Но сомнений почти не оставалось.


Через Унечу несколько дней назад прошёл именно тот эшелон.


Оба переглянулись.


Это была первая хорошая новость за всё расследование.


Эшелон существовал.


Он не исчез между Клинцами и Москвой.


Он действительно ушёл на другую линию.


Начальника станции вызвали немедленно.


Тот долго изучал запись.


Потом кивнул.


- Да, помню.


- Военный состав.


- Шёл вне графика.


- Что-нибудь необычное?


Начальник станции пожал плечами.


- Ничего.


- Обычный проходящий эшелон.


- Куда направлялся?


- Не знаю.


- Мы его не формировали.


- Просто пропустили дальше.


Дольский показал журнал.


- А дальше куда?


Начальник станции задумался.


Потом подошёл к карте.


- Если документы были оформлены так, как здесь указано, то дальше он должен был уйти на Льгов.


Мартынов посмотрел на карту.


След удлинился ещё на несколько десятков вёрст.


Но по-прежнему не объяснял ничего.


Если маршрут изменили случайно, эшелон давно должны были найти.


Если маршрут изменили специально, кто-то должен был контролировать его движение.


Дольский словно прочитал его мысли.


- Слишком далеко зашла ошибка.


- Согласен.


- Один раз перепутать цифру можно.


- А потом?


Мартынов кивнул.


Кто-то не только изменил маршрут.


Кто-то позволил эшелону спокойно пройти уже через вторую крупную станцию.


А это означало, что расследование только начинается.


Вечером в Москву ушла ещё одна телеграмма.


"Эшелон прошёл через Унечу. След подтверждён. Продолжаем движение по маршруту."


Теперь они уже не искали пропавший эшелон.


Они шли по его следу.


Москва. Реввоенсовет Республики.


Троцкий прочитал телеграмму дважды.


Потом отложил её в сторону.


На столе лежали десятки документов.


Сводки фронтов.


Доклады снабженцев.


Телеграммы командующих.


Но именно эта бумага задержалась у него в руках чуть дольше остальных.


"Эшелон прошёл через Унечу. След подтверждён. Продолжаем движение по маршруту."


Значит, эшелон всё-таки не растворился.


И не достался полякам в первый же день.


Троцкий взял карандаш и посмотрел на карту железных дорог.


Клинцы.


Унеча.


Теперь линия расследования обрела направление.


Он усмехнулся.


Почти незаметно.


- Ты смотри.


Сидевший напротив сотрудник поднял голову.


- Что-то нашли?


- Похоже.


Троцкий постучал карандашом по телеграмме.


- Взяли след.


Несколько секунд он молчал.


Потом добавил:


- Цепкие ребята.


Телеграмма легла в отдельную папку.


Не в архив.


Не в общую стопку.


Отдельно.


Тем временем за сотни вёрст от Москвы Мартынов и Дольский продолжали двигаться по маршруту эшелона.


К вечеру они добрались до Льгова.


Станция была меньше Унечи.


Но документов здесь оказалось даже больше.


Военные грузы через этот узел проходили постоянно.


Несколько часов ушло только на проверку журналов.


Потом Дольский нашёл нужную запись.


Эшелон действительно был здесь.


Дата совпадала.


Номер совпадал.


Время тоже.


Мартынов посмотрел на карту.


- Значит, идём правильно.


- Да.


- А дальше?


Дольский перелистнул несколько страниц.


И неожиданно замер.


- Подожди.


Мартынов подошёл ближе.


- Что такое?


Дольский молча показал журнал.


На соседней странице снова стоял номер того же эшелона.


Только уже через два дня.


Оба несколько секунд смотрели на запись.


- Не понял, - сказал Мартынов.


- Я тоже.


Если документы были верны, получалось странное.


После Льгова эшелон не ушёл дальше.


Он простоял где-то почти двое суток.


Для обычного грузового состава это было бы неприятно.


Для секретного военного эшелона - почти невероятно.


- Где он стоял?


- Вот это нам и предстоит выяснить.


Мартынов посмотрел на карту.


След становился всё отчётливее.


Но вместе с ним росли и вопросы.


Потому что теперь кто-то не просто изменил маршрут.


Кто-то ещё и зачем-то задержал эшелон почти на двое суток.


Разъезд Новосёлки.


Утром Мартынов и Дольский сошли с поезда на маленьком разъезде.


Именно сюда, согласно документам, после Льгова был направлен пропавший эшелон.


Место выглядело странно.


Один главный путь.


Несколько запасных.


Склад.


Водокачка.


Никакого военного значения.


Никаких крупных грузовых операций.


Дольский ещё раз посмотрел на карту.


- Если маршрут действительно изменили, то сюда он попасть мог.


- Но зачем?


- Пока не знаю.


Начальника разъезда нашли быстро.


Невысокий пожилой железнодорожник явно нервничал при виде документов ВЧК.


Однако скрывать ничего не пытался.


Да.


Военный эшелон был.


Да.


Стоял здесь почти двое суток.


Да.


Потом ушёл дальше.


Мартынов нахмурился.


- Почему стоял?


- Был приказ о задержке.


- Чей приказ?


- Телеграмма пришла.


- Покажите.


Начальник разъезда полез в архив.


Через некоторое время на стол легла папка.


Телеграмму нашли быстро.


Короткий служебный текст.


Ничего необычного.


Распоряжение задержать эшелон до особого указания.


Подпись.


Номер.


Печать.


На первый взгляд всё выглядело совершенно законно.


Мартынов прочитал бумагу.


Потом ещё раз.


Передал Дольскому.


Тот внимательно изучил текст.


- Что думаешь?


- Пока ничего.


- Подделка?


- Не знаю.


- Настоящий приказ?


- Тоже не знаю.


Мартынов усмехнулся.


- Полезный ответ.


- Зато честный.


Мартынов положил телеграмму на стол.


- Хорошо. А почему через два дня эшелон всё-таки отправили?


- Пришла новая телеграмма.


Мартынов и Дольский одновременно подняли головы.


- Покажите.


Начальник разъезда кивнул и снова направился к архивному шкафу.


Через минуту его движения стали медленнее.


Потом он начал перекладывать папки.


Потом проверил соседнюю полку.


Потом ещё одну.


На лбу выступил пот.


- Странно ... .


- Что странно? - спросил Мартынов.


- Не могу найти.


- Что именно?


- Вторую телеграмму.


Теперь искать начали уже втроём.


Проверили папки за нужные дни.


Проверили журналы регистрации.


Проверили столы.


Ничего.


Первая телеграмма была на месте.


Второй не было.


Начальник разъезда выглядел всё более растерянным.


- Не понимаю.


- Она была.


- Точно была.


- По ней эшелон и отправили дальше.


Мартынов внимательно смотрел на него.


Железнодорожник явно не играл.


Он действительно был удивлён не меньше их.


Дольский закрыл последнюю папку.


- Значит, кто-то её забрал.


В комнате стало тихо.


До этого они искали эшелон.


Теперь впервые исчез сам документ.


А документы сами по себе не исчезают.


Особенно тогда, когда расследование уже началось.


Мартынов снова посмотрел на начальника разъезда.


- Кто имеет доступ к архиву?


Железнодорожник медленно опустился на стул.


Похоже, только сейчас он начал понимать, что происходит.


И что история с пропавшим эшелоном гораздо серьёзнее, чем ему казалось ещё утром.


Начальника разъезда допрашивали уже несколько часов.


Он устал.


Пил давно остывший чай.


Но показания не менялись.


- Телеграмма о задержке была?


- Была.


- Эшелон задержали?


- Да.


- Потом пришёл приказ отправить его дальше?


- Да.


- Телеграммой?


- Да.


- Где она?


Железнодорожник покачал головой.


- Не знаю.


- Должна была остаться в архиве.


- Но её там нет.


Мартынов ещё раз задал те же вопросы.


Потом ещё раз.


Ответы оставались прежними.


Наконец допрос закончился.


Начальника разъезда отпустили.


Дольский сразу взялся за станционные книги.


Журнал движения поездов.


Журнал регистрации телеграмм.


Архивные папки.


Мартынов молча наблюдал.


Прошло около часа.


Наконец Дольский поднял голову.


- Посмотри.


Мартынов подошёл к столу.


Дольский показал раскрытый журнал.


- Вот запись о первой телеграмме.


Мартынов кивнул.


Приказ о задержке эшелона действительно был зарегистрирован по всем правилам.


Дата.


Время.


Номер.


Подпись дежурного.


- А теперь покажи вторую.


- Не могу.


- Почему?


- Потому что её здесь нет.


Мартынов нахмурился.


Дольский перелистнул ещё несколько страниц.


Потом ещё.


- Я проверил весь журнал.


- Ничего.


- Может, пропустил?


- Нет.


- Проверил дважды.


Мартынов некоторое время смотрел на записи.


Получалось странно.


Начальник разъезда уверенно говорил о второй телеграмме.


И при этом следов её существования не оставалось нигде.


Ни в архиве.


Ни в регистрационной книге.


Ни в телеграфном журнале.


- Он врёт? - спросил Мартынов.


Дольский покачал головой.


- Не похоже.


- Тогда как это объяснить?


Дольский снял очки.


- Пока не знаю.


- Но одно ясно.


- Что?


- Если приказ действительно существовал, кто-то очень постарался сделать так, чтобы его невозможно было проверить.


Мартынов медленно кивнул.


Это была уже не ошибка.


Не потерянная бумага.


Не станционная небрежность.


Кто-то сознательно убрал следы.


И сделал это достаточно давно.


Значит, люди, изменившие маршрут эшелона, понимали, что когда-нибудь этим маршрутом могут заинтересоваться.


Проверка телеграфных журналов заняла почти весь день.


Дольский просмотрел книги на станции.


Потом книги телеграфистов.


Потом потребовал сведения с соседних узлов.


К вечеру результат стал очевиден.


Никакой второй телеграммы не существовало.


Не было записи о приёме.


Не было записи о передаче.


Не было номера.


Не было копии.


Мартынов молча выслушал доклад.


Потом сказал:


- Значит, начальник разъезда врёт.


- Не думаю.


- Почему?


- Потому что он слишком уверен.


Мартынов посмотрел на него.


Дольский продолжил:


- Лжец обычно начинает путаться, когда его несколько часов подряд спрашивают об одном и том же.


- Этот не путался.


- Он действительно уверен, что получил официальный приказ.


Начальника разъезда снова пригласили в кабинет.


Железнодорожник выглядел измученным.


- Ещё раз, - сказал Дольский. - Кто передал вам телеграмму?


- Не помню.


- Телеграфист?


- Нет.


Железнодорожник ответил сразу.


Потом нахмурился.


- Дежурный?


- Нет.


Он замолчал.


Мартынов и Дольский ждали.


- Постойте ... .


Железнодорожник потёр лоб.


- Кажется ... .


- Что?


- Кажется, её привёз человек из управления дороги.


Дольский быстро поднял голову.


- Какого управления?


- Нашей дороги.


- Я его раньше не видел.


- Он приехал утром.


- Потом зашёл ко мне.


- И передал бумаги.


- Какие бумаги?


- Не помню.


- Я тогда решил, что это телеграмма.


- Почему решили?


Начальник разъезда растерянно пожал плечами.


- Потому что распоряжение касалось движения эшелона.


- Бланк был официальный.


- Подписи были.


- Печати были.


- Я посмотрел и выполнил приказ.


В комнате ненадолго наступила тишина.


Дольский первым нарушил молчание.


- Значит, вы не видели, как телеграмму приняли по проводу?


- Нет.


- Не видели, как её регистрировали?


- Нет.


- И не знаете, была ли это вообще телеграмма?


Железнодорожник медленно покачал головой.


- Выходит, не знаю.


Когда он ушёл, Мартынов посмотрел на Дольского.


- Ну?


- Теперь понятно, почему мы ничего не нашли на телеграфе.


- Потому что искать нужно было не телеграмму.


- А человека.


Впервые за всё расследование у них появился не документ.


Не подпись.


Не архивная бумага.


А конкретный неизвестный человек, который лично прибыл на разъезд незадолго до отправки пропавшего эшелона.


Уезжать Мартынов не спешил.


Начальник разъезда сидел напротив них уже третий час.


На столе лежали журналы движения.


Служебные книги.


Несколько старых приказов.


Но теперь Дольского интересовали не бумаги.


Люди.


- Давайте ещё раз, - сказал он. - Человек, который привёз распоряжение. Что вы помните?


Начальник разъезда беспомощно развёл руками.


- Да почти ничего.


- Возраст?


- Лет сорок. Может, немного больше.


- Форма?


- Железнодорожная.


- Какая именно?


Начальник задумался.


- Не рабочая. Скорее чиновник.


Дольский быстро записывал.


- Погоны?


- Нет.


- Знаки различия?


- Не помню.


- Усы? Борода?


Начальник покачал головой.


И вдруг остановился.


- Усы были.


Мартынов поднял голову.


- Какие?


- Небольшие. Аккуратные.


- Очки?


- Нет.


- Высокий?


- Среднего роста.


Дольский вздохнул.


Описание подходило к половине железнодорожных чиновников страны.


- Фамилия?


- Не помню.


- Документы показывал?


- Да.


- Какие?


- Удостоверение.


- Вы читали?


- Конечно.


- И что там было написано?


Начальник долго молчал.


Потом неожиданно хлопнул ладонью по столу.


- Погодите...


Он поднялся.


Подошёл к шкафу.


Долго перебирал какие-то бумаги.


Наконец вернулся со старой записной книжкой.


- Вот.


Он открыл одну из страниц.


- Я иногда записывал фамилии приезжавших проверяющих. На всякий случай.


Мартынов и Дольский одновременно подались вперёд.


На странице стояло несколько фамилий.


Напротив одной была короткая пометка:


'Инженер Маковецкий. Управление дороги.'


Дольский нахмурился.


- Это он?


Начальник посмотрел.


Секунд десять молчал.


Потом медленно кивнул.


- Кажется ... да.


- Кажется или да?


- Насколько могу вспомнить - да.


- Почему записали именно его?


- Потому что раньше никогда не видел.


Наступила тишина.


Впервые за всё расследование у них появилась фамилия.


Настоящая она была или нет - никто пока не знал.


Но это было уже нечто большее, чем исчезнувшая телеграмма.


Мартынов закрыл блокнот.


- Значит, едем в управление дороги.


Начальник разъезда посмотрел на него.


- Думаете, найдёте?


Мартынов поднялся.


- Теперь хотя бы есть кого искать.


Через час они уже садились в поезд.


Впервые расследование вышло на конкретного человека.


Москва.


Телеграмму Троцкому доставили утром.


Он быстро её прочитал .


Потом вернулся к одной строчке ещё раз.


'Инженер Маковецкий. Управление дороги.'


Троцкий поднял голову.


- Маковецкий?


Секретарь молчал.


- Польская фамилия.


Он ещё раз посмотрел в текст.


- Поляк?


Снова молчание.


- Шпион?


Троцкий встал.


Прошёлся по кабинету.


- Или диверсия?


Через несколько минут распоряжения уже ушли.


Проверить Маковецкого.


Поднять личное дело.


Установить место службы.


Проверить командировки.


Проверить связи.


Связаться с управлением дороги.


Оказывать следственной группе ЧК полное содействие.


Откладывать дело он не собирался.


В управление железной дороги Мартынов и Дольский приехали после полудня.


Их встретили сразу.


Седой чиновник в очках поднялся из-за стола.


- Товарищи Мартынов и Дольский?


- Да.


- Нас предупредили.


Он указал на подготовленную папку.


- Все материалы уже собраны.


Мартынов вопросительно посмотрел на него.


- Быстро работаете.


Чиновник усмехнулся.


- Это не мы.


Он слегка понизил голос.


- Распоряжение товарища Троцкого.


Дольский переглянулся с Мартыновым.


Папка была уже раскрыта.


Наверху лежало личное дело.


'Маковецкий Станислав Владиславович'.


Инженер.


Инспектор линии.


Стаж.


Командировки.


Характеристики.


Всё было на месте.


Дольский быстро перелистнул несколько страниц.


Потом остановился.


Ещё раз посмотрел на дату.


Нахмурился.


- Подождите.


Чиновник кивнул.


- Именно.


- Переведён в Тулу ещё в январе.


- Да.


- И с тех пор здесь не работал.


- Да.


Мартынов взял следующую бумагу.


Командировок на линию после перевода не было.


Вообще.


Настоящий Маковецкий никак не мог оказаться на разъезде Новосёлки.


В кабинете наступила тишина.


Версия о польском шпионе начала рассыпаться.


Зато появилась другая.


Кто-то сознательно воспользовался чужим именем.


Дольский закрыл папку.


- Кто имел доступ к его документам?


Чиновник сразу достал следующий лист.


Будто ждал именно этого вопроса.


- Мы тоже посмотрели.


Он подвинул бумагу через стол.


- После перевода Маковецкого его удостоверение, пропуска и командировочные документы проходили через канцелярию.


Мартынов прочитал фамилию.


Николай Андреевич Баранов.


Сотрудник канцелярии управления дороги.


- Он работает здесь?


- Да.


- Сейчас?


- Сейчас.


Чиновник посмотрел на часы.


- Более того.


Он указал на дверь.


- В соседнем кабинете.


Мартынов медленно поднялся.


Дольский убрал бумаги в папку.


Маковецкий оказался непричастен.


Но расследование наконец вышло на человека, который мог знать, каким образом чужое имя оказалось в документах исчезнувшего эшелона.


Управление железной дороги. Москва.


Человек Троцкого представился коротко.


- Особый отдел Реввоенсовета. Ковалёв.


Больше ничего объяснять не потребовалось.


Он шёл рядом с Мартыновым и Дольским по коридору.


Дверь соседнего кабинета была открыта.


За столом сидел пожилой мужчина.


Полный.


С заметной сединой.


В круглых очках.


Мартынов остановился ещё на пороге.


И сразу понял:


не тот.


Человек из Новосёлок выглядел совсем иначе.


Баранов поднял голову.


При виде удостоверений заметно побледнел.


- Николай Андреевич Баранов?


- Да.


- Нам нужно задать несколько вопросов.


Через несколько минут Баранов уже рассказывал всё, что знал.


Скрывать он явно ничего не собирался.


Да.


Документы Маковецкого проходили через канцелярию.


Да.


Удостоверение тоже.


Да.


После перевода Маковецкого все бумаги были сданы в архив управления.


- Кто-нибудь интересовался ими позже?


Баранов задумался.


Потом покачал головой.


- Самим Маковецким - нет.


Мартынов уже хотел задать следующий вопрос.


Но Баранов неожиданно добавил:


- Хотя ... .


В кабинете стало тихо.


- Что хотя?


- Был один человек.


- Какой человек?


- Из транспортного отдела.


- Фамилия?


- Громов.


Ковалёв сразу достал блокнот.


- Имя-отчество?


- Александр Сергеевич.


- Когда приходил?


- Весной.


Точно не помню.


- Зачем?


- Спрашивал о старых удостоверениях инспекторов линии.


Дольский поднял голову.


- О каких именно?


- О разных.


Не только о Маковецком.


О нескольких сразу.


- Для чего?


- Сказал, что проверяет старые командировки.


Мартынов нахмурился.


- И вы поверили?


Баранов развёл руками.


- У него было официальное направление.


- Подписанное кем?


- Начальником транспортного отдела.


Ковалёв посмотрел на Мартынова.


- Проверим.


Но Дольский уже зацепился за другое.


- Этот Громов.


Сколько ему лет?


Баранов задумался.


- Около сорока.


Мартынов и Дольский переглянулись.


- Рост?


- Средний.


- Очки носит?


- Нет.


- Усы?


- Есть.


На несколько секунд в кабинете стало совсем тихо.


Описание почти совпадало.


Впервые за всё расследование.


Ковалёв сразу поднялся.


- Товарищи, кабинет Громова на этом этаже.


Баранов удивлённо посмотрел на него.


- Был.


- Что значит был?


- Третью неделю как в отпуске.


Мартынов медленно встал.


- Где его искать?


Баранов пожал плечами.


- Не знаю.


Но личный адрес есть в отделе кадров.


Ковалёв уже направился к двери.


- Сейчас будет.


Он произнёс это спокойно.


Так, словно вопрос уже был решён.


Через минуту его шаги быстро удалились по коридору.


Мартынов посмотрел на Дольского.


Похоже, впервые у них появился человек, который не только имел возможность воспользоваться именем Маковецкого.


Но и очень походил на того, кого видел начальник разъезда Новосёлки.


Громова нашли быстро.


Он действительно находился в отпуске.


Но из Москвы не уезжал.


Когда в квартиру вошли Мартынов, Дольский и Ковалёв, он заметно побледнел.


Особенно после того, как увидел удостоверение сотрудника Особого отдела Реввоенсовета.


- Что случилось?


- Нужно поговорить.


Через час Громов уже сидел в отдельном кабинете управления дороги.


За столом напротив расположились Мартынов и Дольский.


Ковалёв стоял у окна.


Почти всё время молчал.


- Вы интересовались удостоверениями инспекторов линии?


- Да.


- Зачем?


- По службе.


- По какой именно службе?


- Проверял документы.


- По чьему распоряжению?


- Начальства.


- Какого начальства?


- Не помню.


Дольский вздохнул.


- Очень удобно.


Громов промолчал.


Допрос продолжался.


Ответы становились всё менее убедительными.


Громов путался в датах.


Менял формулировки.


Но продолжал держаться.


Тогда впервые заговорил Ковалёв.


Спокойно.


Без повышения голоса.


- Товарищ Громов.


Тот поднял голову.


- Да?


- Вы понимаете, что речь идёт о пропавшем военном эшелоне?


- Понимаю.


- Вы понимаете, что расследование находится под личным контролем товарища Троцкого?


Громов ничего не ответил.


- Сегодня утром я отправил товарищу Троцкому первую сводку.


Сегодня вечером отправлю вторую.


И в ней будет указано, что вы препятствуете расследованию.


Лицо Громова дрогнуло.


Ковалёв сделал небольшую паузу.


- Либо вы участвовали в преступлении.


- Нет!


Ответ прозвучал слишком быстро.


- Тогда рассказывайте.


Несколько секунд Громов молчал.


Потом тяжело выдохнул.


- Хорошо.


Он опустил голову.


- Да, документы готовил я.


В кабинете стало тихо.


- Какие документы?


- Удостоверение.


Командировочные бумаги.


Ещё несколько служебных бланков.


- На имя Маковецкого?


- Да.


- Для кого?


- Не знаю.


- Не знаете?


- Мне не называли фамилию.


Мартынов внимательно смотрел на него.


Похоже, Громов говорил правду.


- Кто приказал изготовить документы?


Громов долго молчал.


Потом всё-таки ответил.


И назвал фамилию.


Начальник грузового отдела дороги.


Человек значительно выше его по должности.


- Зачем ему понадобились документы?


- Не знаю.


- Вы спрашивали?


- Нет.


- Почему?


Громов усмехнулся невесело.


- Потому что полезно не задавать лишних вопросов.


Снова наступила тишина.


Мартынов закрыл блокнот.


Нового они узнали не так много.


Громов не знал, кто ездил под видом Маковецкого.


Не знал, куда ушёл эшелон.


Не знал, что произошло дальше.


Но одного оказалось достаточно.


Впервые за всё расследование у них появилась фамилия человека, который не пользовался поддельными документами.


А приказал их изготовить.


Именно к нему теперь вёл след исчезнувшего эшелона.


Алексея Павловича Веденина нашли на рабочем месте.


Он встретил следователей спокойно.


Даже уверенно.


Когда Мартынов предъявил удостоверение ЧК, Веденин лишь пожал плечами.


- Чем могу помочь?


Через час он уже сидел в отдельном кабинете управления дороги.


Напротив расположились Мартынов и Дольский.


Ковалёв снова стоял у окна.


На этот раз Веденин выглядел гораздо спокойнее Громова.


Он занимал высокий пост.


Давно работал на железной дороге.


И привык разговаривать с начальством.


- Вам знаком Громов?


- Конечно.


- Он работает в вашем отделе.


- Работал.


Сейчас, кажется, в отпуске.


Мартынов открыл блокнот.


- По вашему распоряжению он изготовил поддельные документы на имя инженера Маковецкого.


Веденин даже не вздрогнул.


- Впервые слышу.


- Правда?


- Разумеется.


Допрос продолжался.


Отрицание.


Удивление.


Возмущение.


Ничего нового.


Тогда Дольский положил на стол несколько листов.


Показания Громова.


Веденин посмотрел на них.


Но в руки не взял.


- И что?


- Он назвал вашу фамилию.


- Это ещё ничего не доказывает.


Мартынов кивнул.


- Верно.


Он достал ещё одну бумагу.


- А это приказ на изготовление документов.


Подпись ваша.


Веденин впервые нахмурился.


- Где вы это взяли?


- Неважно.


На самом деле бумагу нашёл Ковалёв в архиве управления ещё утром.


Но объяснять это никто не собирался.


Мартынов положил рядом следующий документ.


Потом ещё один.


И ещё.


Командировки.


Служебные распоряжения.


Внутренние записки.


Мелкие следы одной и той же истории.


С каждым листом лицо Веденина становилось всё мрачнее.


Наконец он откинулся на спинку стула.


- Громов рассказал всё?


- Достаточно.


Наступила долгая тишина.


Ковалёв неожиданно вмешался.


Подошёл к столу. Достал из нагрудного кармана сложенный листок.


Развернул. Показал Веденину.


- Это - мой мандат. Видите подпись? Узнаёте руку товарища Троцкого? Пока только на мандате ... .


В комнате повисла тяжёлая пауза.


Потом Веденин неожиданно усмехнулся.


Устало.


Безрадостно.


- Значит, всё-таки нашли. Да. Это организовал я.


Дольский быстро поднял голову.


Веденин смотрел куда-то мимо них.


Будто разговаривал уже не со следователями.


А сам с собой.


- После войны все вокруг что-нибудь тащили.


Кто вагон угля.


Кто муку.


Кто запчасти.


Я увидел эшелон.


И понял, что никто не проверяет его движение как следует.


- Поэтому решили украсть?


- Поэтому решил попробовать.


Он снова усмехнулся.


- Сначала казалось невозможным.


Потом оказалось очень просто.


Громов подготовил бумаги.


Нашёлся человек, который поехал под именем Маковецкого.


На разъезде показали документы.


Эшелон отправили дальше.


- Куда?


Веденин впервые посмотрел прямо на Мартынова.


- На тупиковую ветку возле старого склада.


Там его разгрузили.


- Кто?


- Нанятые рабочие.


Они ничего не знали.


- А груз?


- Продали частями.


Через посредников.


Дольский быстро записывал.


Самое важное наконец становилось понятным.


Эшелон не исчез.


Его не угнали за границу.


Не передали полякам.


Не уничтожили.


Его просто ограбили.


Веденин опустил голову.


- Я думал, никогда не найдёте.


Ковалёв впервые за весь допрос отошёл от окна.


- Найдут всегда не всех.


Но организаторов находят чаще.


Веденин ничего не ответил.


Мартынов закрыл блокнот.


Расследование было закончено.


Оставалось найти остатки груза.


И оформить аресты.


Аресты начались ещё ночью.


Людей Веденина задерживали по нескольким адресам сразу.


Некоторые действительно ничего не знали.


Нанятые грузчики.


Рабочие тупиковой ветки.


Сторожа складов.


Но были и другие.


Те, кто участвовал сознательно.


К утру следственная группа уже работала на складе, который назвал Веденин.


Склад стоял на окраине.


Полупустой.


Сырые стены.


Следы недавней разгрузки ещё оставались заметны.


Часть груза нашли сразу.


Несколько ящиков с военным имуществом.


Документы.


Запасные детали радиостанций.


Ещё кое-что.


Дольский лично сверял номера.


Ошибки не было.


Это был груз исчезнувшего эшелона.


К полудню нашли и человека, который ездил под именем Маковецкого.


Бывший железнодорожный инспектор.


Уволенный ещё при старой власти.


За деньги он согласился сыграть роль, которую ему поручили.


На допросе сопротивляться не стал.


Подтвердил показания Веденина.


После этого картина окончательно сложилась.


Никакой польской разведки.


Никакой диверсии.


Никакого заговора иностранных государств.


Обычное преступление.


Только очень хорошо подготовленное.


Вечером Мартынов, Дольский и Ковалёв снова сидели в кабинете Троцкого.


На столе лежала итоговая папка.


Троцкий молча листал документы.


В кабинете было тихо.


Наконец он закрыл папку.


- Значит, не поляки.


- Нет, - ответил Мартынов.


- И не шпионы.


- Нет.


Троцкий усмехнулся.


- А начиналось красиво.


Дольский улыбнулся.


Ковалёв промолчал.


Троцкий ещё раз посмотрел на фамилию Маковецкого.


Покачал головой.


- Я уже успел представить себе крупную диверсию.


- Всё оказалось проще, - сказал Мартынов.


- Да.


Троцкий поднялся из-за стола.


Подошёл к окну.


Некоторое время смотрел на вечернюю Москву.


Потом сказал:


- Знаете, что хуже всего?


Никто не ответил.


- Если бы это были шпионы, их можно было бы понять.


У них своя сторона.


Свои интересы.


Своя война.


Он повернулся к ним.


- А здесь свои украли у своих.


Во время войны.


Именно это мне нравится меньше всего.


Несколько секунд в кабинете стояла тишина.


Потом Троцкий вернулся к столу.


Подписал бумаги.


- Хорошая работа.


Он посмотрел сначала на Мартынова.


Потом на Дольского.


- Передайте благодарность вашей группе.


Мартынов поднялся.


- Есть.


Когда они вышли из кабинета, в коридоре уже зажигали свет.


Дольский молчал почти до самой лестницы.


Потом усмехнулся.


- А ведь всё началось с телеграммы, которой никогда не существовало.


- Нет, - ответил Мартынов.


- Нет?


- Всё началось с человека, который решил, что достаточно умён, чтобы украсть целый эшелон.


Они вышли на улицу.


Дело было закончено.


## Глава 22. Пропавшая папка.


Сентябрь 1920 года.


Москва. Реввоенсовет Республики.


Отсутствие папки обнаружили около полудня.


Сначала никто не встревожился.


Сотрудник секретариата решил, что документы просто взяли для работы.


Такое происходило постоянно.


По кабинетам начали звонить.


Потом отправили нескольких курьеров.


Ответы везде были одинаковыми.


Нет.


Не видели.


Не получали.


Начальник секретариата лично проверил шкафы и столы.


Безрезультатно.


Тогда подняли журнал выдачи.


Последняя запись была сделана накануне.


Папку вернули.


После этого её должны были убрать в архивный шкаф.


Но в шкафу её не оказалось.


Начальник секретариата нахмурился.


Теперь это уже не походило на обычную путаницу.


Он снова открыл опись.


Папка содержала материалы по снабжению Западного фронта.


Сводки о перевозках.


Отчёты о складах.


Документы о поставках вооружения и снаряжения.


Ничего секретного высшей категории.


Но достаточно важного, чтобы пропажа вызвала серьёзные вопросы.


К вечеру поиски продолжались уже по всему зданию.


Результата не было.


Тогда начальник секретариата подготовил доклад руководству.


Впервые за весь день в документах появилась короткая пометка:


'Местонахождение папки не установлено'.


Теперь это была уже не потерянная папка.


Это была пропажа.


Москва. Реввоенсовет Республики.


Доклад принесли утром.


Троцкий прочитал первые страницы быстро.


Потом вернулся к началу и перечитал ещё раз.


На столе лежала справка о пропаже папки с материалами по снабжению Западного фронта.


Секретариат уже провёл внутреннюю проверку.


Результатов не было.


Папка исчезла.


Троцкий отложил бумаги и некоторое время молчал.


Прошёл всего месяц после поражения под Варшавой.


Причины неудачи обсуждали на всех уровнях.


Доклады.


Комиссии.


Поиски виновных.


Любая история, связанная с Западным фронтом, теперь привлекала особое внимание.


А если выяснится, что из аппарата Реввоенсовета исчезли документы?


Да ещё документы по снабжению?


Шум поднимется немедленно.


Троцкий снова взял доклад.


- Кто занимался поисками?


Один из сотрудников назвал фамилии.


- Этого недостаточно.


Он положил бумаги на стол.


- Если папку переложили - найдите.


Если украли - выясните кто.


Если произошла утечка - установите когда и каким образом.


Сотрудник кивнул.


- Товарищ Троцкий, поручить особому отделу?


- Немедленно.


Троцкий ещё раз посмотрел на лежавший перед ним доклад.


Слишком много неприятностей страна уже получила после польской кампании.


Ещё одного скандала он допустить не собирался.


К вечеру распоряжение о начале официального расследования было подписано.


Москва. Лубянка.


Петерсу передали распоряжение ближе к вечеру.


Он внимательно прочитал бумаги.


Пропажа документов в аппарате Реввоенсовета сама по себе была неприятной историей.


Но фамилия в сопроводительной записке заставила его задержать взгляд.


Троцкий.


Петерс откинулся на спинку стула.


Несколько месяцев назад им уже пришлось разбираться с делом, связанным с Западным фронтом.


Тогда исчез целый военный эшелон.


История оказалась куда серьёзнее, чем выглядела сначала.


В конечном итоге расследование довела до конца группа Мартынова.


Телефонный разговор состоялся вскоре после получения документов.


Троцкий говорил коротко.


- Мне нужны люди, которые уже работали по подобному делу.


- Мартынов и Дольский?


- Именно.


Петерс кивнул, хотя собеседник этого не видел.


- Хорошо. Они займутся расследованием.


После разговора он нажал кнопку вызова секретаря.


- Пригласите ко мне Мартынова и Дольского.


Через некоторое время дверь открылась.


Первым вошёл Мартынов.


Следом появился Дольский.


Петерс подвинул к ним папку.


- Новое дело.


Мартынов сел напротив.


Дольский поправил очки.


- Что произошло?


- Из аппарата Реввоенсовета исчезли документы по снабжению Западного фронта.


Несколько секунд в кабинете стояла тишина.


- Потеряли? - спросил Дольский.


- Это вам и предстоит выяснить.


Петерс посмотрел сначала на одного, потом на другого.


- Приступайте немедленно.


Расследование началось.


Москва. Реввоенсовет Республики.


Мартынов и Дольский работали в аппарате Реввоенсовета с самого утра.


Им показывали кабинеты.


Архивные шкафы.


Журналы регистрации.


Папку искали уже несколько дней, но безрезультатно.


Настроение в аппарате было тревожным.


Слишком свежими оставались воспоминания о польской кампании.


По коридорам ходили самые разные слухи.


Кто-то говорил о польских агентах.


Кто-то вспоминал белогвардейское подполье.


Один из сотрудников даже уверенно заявил, что документы уже переправлены за границу.


Мартынов выслушал его и ничего не ответил.


Дольский продолжал осмотр.


Он внимательно изучил архивный шкаф.


Проверил замок.


Осмотрел дверцу.


Потом подошёл к окну.


Осмотрел раму.


Подоконник.


Форточку.


Наконец вернулся к столу.


- Что скажешь? - спросил Мартынов.


Дольский снял очки.


- Странная история.


- Почему?


- Потому что все говорят о шпионах.


Он кивнул на шкаф.


- Но никто не может показать - как эти шпионы сюда попали.


Мартынов посмотрел на замок.


Тот был совершенно исправен.


Следов взлома не было.


На окнах тоже.


Дольский пожал плечами.


- Если папку украли, то сделал это человек, которому не требовалось ничего ломать.


Несколько сотрудников, стоявших поблизости, сразу замолчали.


Впервые разговор зашёл не о внешнем враге.


А о ком-то из своих.


Москва. Реввоенсовет Республики.


К вечеру у следственной группы появился первый список.


Небольшой.


Всего несколько человек.


Именно они имели право получать документы из архивного шкафа или работать с ними без дополнительного разрешения.


Мартынов просмотрел фамилии.


Сотрудники секретариата.


Делопроизводители.


Один из помощников начальника отдела.


Ничего необычного.


На следующий день начались проверки.


Поднимали личные дела.


Изучали анкеты.


Сверяли сведения.


Проверяли прежние места службы.


Работа была привычной.


Особенно для ЧК.


Однако результаты выглядели странно.


Бывших белых офицеров среди подозреваемых не оказалось.


Связей с подпольем тоже.


Никто не поддерживал переписку с заграницей.


Никто не привлекался по контрреволюционным делам.


Обычные служащие.


Некоторые работали ещё с дореволюционных времён.


Другие пришли уже после революции.


Дольский закрыл очередное личное дело.


- Что думаешь? - спросил Мартынов.


- Пока ничего.


- Совсем?


- Если верить бумагам, то папку украли самые скучные люди в Москве.


Мартынов усмехнулся.


Но быстро стал серьёзным.


Слишком уж гладко всё выглядело.


Папка исчезла.


Круг подозреваемых был установлен.


А ни одной настоящей зацепки по-прежнему не появилось.


Москва. Лубянка.


Первый подозреваемый появился через два дня.


Один из сотрудников секретариата Реввоенсовета.


Ничем особенным он раньше не выделялся.


Однако при проверке выяснилось, что часть его родственников осталась на территории, недавно занятой польскими войсками.


Для ЧК этого оказалось достаточно.


Мартынову принесли справку.


Он внимательно прочитал её и передал Дольскому.


- Похоже на зацепку.


Дольский пожал плечами.


- Возможно.


Проверка началась немедленно.


Подняли переписку.


Проверили анкеты.


Опросили сослуживцев.


Самого сотрудника тоже вызвали для беседы.


Тот заметно нервничал.


Но отвечал спокойно.


Да, родственники действительно остались там.


Да, связи с ними почти не было.


Да, последние письма пришли ещё несколько месяцев назад.


Следователи продолжали проверку.


День.


Потом второй.


Наконец результаты легли на стол Мартынову.


Ничего.


Никаких подозрительных контактов.


Никаких посредников.


Никаких признаков передачи сведений.


Обычная семейная история, которых после войны было тысячи.


Мартынов закрыл папку.


- Не он.


Дольский кивнул.


Ещё одна версия рассыпалась.


Расследование снова вернулось туда, откуда началось.


К пропавшей папке и отсутствию каких-либо объяснений.


Москва. Реввоенсовет Республики.


Проверки сотрудников почти ничего не дали.


Тогда Дольский решил заняться самими документами.


Пропавшая папка была лишь частью большого массива отчётов по снабжению Западного фронта.


В архиве оставались десятки других документов.


Сводки.


Ведомости.


Отчёты о перевозках.


Несколько дней он просматривал их один за другим.


Сравнивал цифры.


Проверял даты.


Искал любые несоответствия.


Работа казалась скучной даже Мартынову.


- Думаешь что-нибудь найти?


- Пока не знаю.


- Тогда зачем смотришь?


- Потому что больше смотреть не на что.


Лишь к вечеру одного из дней Дольский неожиданно остановился.


Он взял ведомость и поднёс её ближе к лампе.


Потом достал другую.


Затем третью.


Во всех документах обнаружилось одно и то же.


Исправления.


Небольшие.


Почти незаметные.


В нескольких местах первоначальные цифры ещё можно было разобрать.


Поверх них аккуратно вписали новые.


Дольский разложил бумаги на столе.


Мартынов подошёл ближе.


- Ошибки в подсчётах?


- Возможно.


- А возможно?


Дольский постучал пальцем по одному из исправлений.


- Возможно, кто-то менял данные уже после составления отчётов.


Мартынов просмотрел документы.


Речь шла не о секретных приказах.


Не о планах операций.


Обычные хозяйственные сведения.


Количество грузов.


Объёмы поставок.


Учёт имущества.


На первый взгляд ничего важного.


Но одинаковые исправления встречались слишком часто.


Случайностью это уже не выглядело.


Впервые за всё расследование перед следователями появилась зацепка.


Пока ещё непонятная.


Но вполне реальная.


Москва. Лубянка.


Следующие несколько дней ушли на проверку найденных исправлений.


Дольский составлял список документов.


Мартынов поднимал журналы регистрации.


Работа оказалась медленной.


Но результат всё-таки появился.


Сначала совпали две фамилии.


Потом четыре.


Затем почти все документы из списка.


Каждый раз через бумаги проходил один и тот же сотрудник аппарата Реввоенсовета.


Не начальник.


Не руководитель отдела.


Обычный служащий.


Один из тех, кого уже проверяли в первые дни расследования.


Мартынов снова поднял его личное дело.


Ничего нового.


Родственников на польской территории не было.


Переписки с заграницей тоже.


Сослуживцы характеризовали его спокойно.


За годы службы никаких взысканий.


Никаких подозрительных знакомств.


Никаких странных поездок.


Дольский просмотрел очередную ведомость.


Потом ещё одну.


И снова увидел ту же подпись.


- Всё сходится на нём, - сказал он.


- Но не так, как мы ожидали, - ответил Мартынов.


До сих пор расследование искало шпиона.


Искало связь с поляками.


Искало признаки утечки информации.


Вместо этого следователи нашли человека, через которого проходили документы с исправленными цифрами.


Само по себе это ещё ничего не доказывало.


Но впервые появилась настоящая зацепка.


Не политическая.


Хозяйственная.


Москва. Лубянка.


Сотрудника Реввоенсовета вызвали утром.


Он вошёл в кабинет заметно напряжённым.


Поздоровался.


Сел.


Сразу попросил воды.


Мартынов внимательно наблюдал за ним.


На столе лежали документы с исправленными цифрами.


И журналы регистрации.


- Эти бумаги проходили через вас?


- Да.


- Исправления вносили вы?


Сотрудник помедлил.


- Да.


- По чьему распоряжению?


Тот опустил глаза.


- Не помню.


Мартынов нахмурился.


- Такие вещи обычно помнят.


- Работа была давно.


Допрос продолжался больше часа.


Ответы оставались одинаковыми.


Да, документы проходили через него.


Да, исправления действительно вносились.


Нет, пропавшую папку он не видел.


Нет, никому её не передавал.


Нет, с поляками не связан.


Когда беседа закончилась, сотрудника отпустили.


Мартынов некоторое время молча смотрел на закрывшуюся дверь.


- Врёт?


Дольский задумался.


- Частично.


- В чём именно?


- Он что-то скрывает.


- Значит, всё-таки шпион?


Дольский покачал головой.


- Нет.


- Почему ты так уверен?


Дольский снял очки.


- Потому что он боится не нас.


Мартынов внимательно посмотрел на товарища.


- Тогда чего он боится?


- Пока не знаю.


Вопросов после допроса стало больше, чем ответов.


Москва. Реввоенсовет Республики.


После допроса Дольский настоял на новом осмотре кабинета.


Начальник секретариата удивился.


- Мы же всё уже проверяли.


- Значит, проверим ещё раз.


Осмотр продолжался несколько часов.


Мартынов постепенно начинал раздражаться.


Шкафы были пусты.


Столы тоже.


Ничего нового обнаружить не удавалось.


Дольский снова подошёл к архивному шкафу.


Тому самому, где раньше хранилась пропавшая папка.


Некоторое время он внимательно рассматривал внутреннюю стенку.


Потом постучал по дереву.


Один участок отозвался глухо.


Другой - заметно иначе.


- Подержи лампу.


Мартынов подошёл ближе.


Через несколько минут удалось обнаружить тонкую деревянную планку.


За ней оказался небольшой скрытый отсек.


Начальник секретариата побледнел.


Дольский просунул руку внутрь.


И почти сразу достал папку.


Ту самую.


Несколько секунд все молчали.


Мартынов раскрыл её прямо на месте.


Документы были на месте.


Все листы.


Все приложения.


Ничего не пропало.


Позже проверка показала ещё более странную вещь.


Никаких следов копирования.


Никаких выписок.


Никаких пометок.


Создавалось впечатление, что папку не изучали вовсе.


Её просто спрятали.


Мартынов медленно закрыл обложку.


Расследование неожиданно изменилось.


Теперь главный вопрос звучал иначе.


Не кто украл документы.


А зачем их вообще прятали.


Москва. Лубянка.


Сотрудника привезли на следующий день.


На этот раз папка лежала на столе.


Рядом находились документы с исправленными цифрами.


Мартынов ничего не говорил.


Просто раскрыл папку и подвинул её вперёд.


Сотрудник побледнел.


Он сразу понял, что произошло.


Несколько минут в кабинете стояла тишина.


Потом Дольский спокойно спросил:


- Зачем вы её спрятали?


Ответа не последовало.


- Мы нашли тайник.


Сотрудник опустил голову.


Ещё через несколько секунд он заговорил.


Тихо.


Почти шёпотом.


История оказалась совсем не такой, как предполагали в начале расследования.


Никаких поляков не было.


Никаких шпионов тоже.


После поражения под Варшавой начались многочисленные проверки.


Поднимались старые отчёты.


Сверялись расчёты.


Проверялись поставки.


Именно тогда сотрудник понял, что в ряде документов допустил серьёзные ошибки.


Не в пользу противника.


Не из злого умысла.


Обычная служебная небрежность.


Но последствия могли оказаться тяжёлыми.


Он попытался исправить цифры задним числом.


А когда понял, что проверки всё равно доберутся до первоначальных документов, запаниковал.


Тогда и появилась мысль спрятать папку.


Хотя бы на время.


Хотя бы на несколько недель.


- Я думал, успею разобраться, - сказал он.


- И что потом? - спросил Мартынов.


Сотрудник не ответил.


Потому что ответа у него не было.


Всё расследование началось из-за страха одного человека перед собственными ошибками.


И теперь это стало очевидно всем.


Москва. Реввоенсовет Республики.


Доклад занял совсем немного времени.


Мартынов коротко изложил результаты расследования.


Пропавшая папка найдена.


Документы на месте.


Следов копирования не обнаружено.


Сотрудник аппарата признал, что спрятал её самостоятельно.


Причина - попытка скрыть собственные ошибки в расчётах снабжения.


Троцкий молча слушал.


Перед ним лежала та самая папка.


Несколько недель назад её исчезновение вызвало серьёзную тревогу.


Теперь история выглядела почти нелепо.


Никаких шпионов.


Никакой польской агентуры.


Никакого заговора.


Только страх одного человека.


Доклад закончился.


Некоторое время в кабинете стояла тишина.


Наконец Троцкий закрыл папку.


- После Варшавы все искали предательство.


Он немного помолчал.


- А нашли трусость.


Никто не ответил.


Троцкий посмотрел на лежавшие перед ним документы.


- Благодарю. Вы свободны.


Мартынов и Дольский поднялись.


Попрощались.


И вышли из кабинета.


Когда дверь закрылась, Троцкий остался один.


Папка по-прежнему лежала перед ним.


Но теперь он смотрел уже не на неё.


Не на исправленные цифры.


Не на испуганного чиновника.


Поражение под Варшавой нельзя было объяснить одной ошибкой.


И одним трусом тоже.


Троцкий медленно откинулся на спинку кресла.


Мысли его были уже далеко от этой истории.


Гораздо дальше.

Туда, где находились причины куда более серьёзных поражений.