# Пустельга. Глава 1

Ф Динара

Он - глава мафиозного клана. Она - художница, которая понятия не имеет, кто он такой. "Пустельга" - роман о том, что даже в самой чёрной душе есть место для света. И о том, что иногда свет приходит в облике девушки с пятнами краски на пальцах. Для поклонников историй о сильных мужчинах, опасной любви и выборе, который меняет всё.

## ГЛАВА 1


## ПУСТЕЛЬГА СМОТРИТ


Неаполь, выставка молодых художников "Prima Luce"

Старые своды бывшего монастыря,

превращённого в выставочное пространство

17:30, ноябрь


Лоренцо Фальконе не любил общественные места.

Не потому, что боялся. Страх был чувством, которое он выжег из себя ещё в двадцать пять, после первого покушения, когда пуля пробила дверцу машины в трёх сантиметрах от его головы. Он помнил запах пороха, крики, кровь на асфальте. И помнил, как впервые в жизни его руки дрожали - не от страха, от ярости. Потому что кто-то посмел.

С тех пор он не боялся. Он просто не любил случайности. А общественные места - это всегда случайности. Лишние глаза. Лишние уши. Свидетели, которые могут оказаться не теми, кем кажутся. А человек, который управляет империей, не имеет права на случайности.

Но сегодня встреча была важной. Марчелло Бруни, человек, который контролировал поставки из Восточной Европы, настаивал на нейтральной территории. "Из уважения к нам обоим, Лоренцо. В моём возрасте не хочется проверять, насколько хороша броня твоего автомобиля".

Лоренцо согласился. Выбрал это место - старый монастырь, где сегодня проходила выставка молодых художников. Пространство было огромным, с высокими сводами, с запахом старого камня и воска. Вдоль стен висели картины - яркие, кричащие, иногда бездарные, иногда пугающе талантливые. Посетители - молодые девушки в длинных юбках, критики с записными книжками, мужчины в дорогих костюмах, которые смотрели не на искусство, а на цены.

Идеальная толпа.

Лоренцо стоял у окна в дальнем зале, куда не доносился гул голосов. Он был в чёрном костюме, белой рубашке, без галстука. Пиджак расстёгнут. Руки - в карманах. Перед ним стоял нетронутый бокал с водой. Он никогда не пил алкоголь на деловых встречах.

Бруни говорил, Лоренцо слушал. Энцо стоял в трёх метрах, прислонившись к колонне, делая вид, что рассматривает картину с размытыми силуэтами. Марко ждал в машине снаружи, на связи.

- Цена выросла, - сказал Бруни, понижая голос. - Таможня требует больше.

- Сколько?

- Пятнадцать процентов.

- Десять.

- Двенадцать.

- Десять, Марчелло. Или я найду другого поставщика.

Бруни усмехнулся, покачал головой.

- Ты не меняешься, Лоренцо.

- Зачем менять то, что работает?

Они ударили по рукам. Вопрос с таможней решился ещё до того, как Бруни допил свой коньяк. Всё, как обычно.

- Я хочу показать тебе кое-что, - сказал Бруни, отставляя пустой стакан. - Не в рамках нашего разговора. Просто как человеку, который понимает толк в хороших вещах.

Лоренцо поднял бровь, но промолчал. Бруни был старым другом его отца - из тех, кто не лезет в чужие дела, не задаёт лишних вопросов и платит вовремя. Если он хотел что-то показать, это стоило посмотреть.

Бруни повёл его вглубь зала, мимо рядов картин, мимо скульптур из проволоки и старых книг. Люди расступались перед ними - не потому, что узнавали, а потому, что два высоких мужчины в дорогих костюмах двигались с той уверенностью, которая не требует объяснений.

- Вот, - Бруни остановился перед одной из работ. - Смотри.

Картина была небольшой. Метр на метр, масло на холсте. Лоренцо не был знатоком искусства - он мог отличить хорошее от плохого, но не любил говорить о том, чего не понимал до конца.

Но эта... эта заставила его замереть.

На холсте был Неаполь. Но не тот, что на открытках. Не сияющий залив, не набережная с пальмами, не сверкающие огни Позиллипо. Это был старый Неаполь - тесные улочки испанского квартала, бельё, висящее над головой, потрескавшаяся штукатурка, отсвет заката на мокрой после дождя брусчатке. Ржавые ставни, выцветшие вывески, тени, которые падали так, будто у них была своя жизнь.

И свет.

Чёрт возьми, этот свет.

Он был тёплым, почти осязаемым. Казалось, если протянуть руку, можно почувствовать его на коже. Он ложился на старые стены, на мокрые камни, на лица людей, которые мелькали в глубине улицы - размытые, почти невидимые, но живые.

Художница - Лоренцо почему-то сразу понял, что это женщина - написала не место. Она написала память о месте. Тоску по чему-то родному, но потерянному. Уют, который уже не вернуть. Свет, который был, но который она, возможно, видела в последний раз.

Лоренцо почувствовал, как что-то кольнуло в груди.

Он не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то подобное перед картиной. Возможно, никогда.

- Талантливо, - сказал он ровно, не показывая, что его задело. - Кто автор?

Бруни усмехнулся, словно угадал его реакцию.

- Молодая девушка. Элена Руссо. Я купил две её работы для своей коллекции. У неё есть то, что не купишь за деньги.

Лоренцо не ответил. Он смотрел на картину, и в голове уже работал механизм, который он не мог остановить - привычка сканировать, анализировать, искать слабые места и возможности. Но сейчас он искал не то.

Кто она? Откуда? Почему я не знаю о ней?

- Она здесь, - сказал Бруни, проследив его взгляд. - Прямо за твоей спиной, поправляет свои работы.

Лоренцо обернулся.

И увидел её. Совсем рядом. Казалось, шагни и протяни рук, и он почуствует тепло ее тела.

Она стояла у стены, встав на шаткий деревянный стул, чтобы поправить картину, которая висела криво. Длинное льняное платье цвета слоновой кости, потёртая кожаная куртка. Волосы - тёмно-каштановые, с рыжеватым отливом, который проступал на свету - собраны в небрежный пучок на затылке, выбившиеся пряди падают на лицо. Она морщила нос, вытягивая руку к раме, и одна прядь всё время лезла в глаза. Она отбрасывала её, но та снова падала, и она снова отбрасывала - этот жест, почти нервный, казался таким естественным, что Лоренцо засмотрелся.

Она была... некрасивой в привычном смысле. Не было в ней той отточенной, продуманной красоты, к которой он привык. Женщины его мира тратили часы на укладки, макияж, выбор правильного платья. Они знали, как нужно выглядеть, чтобы быть достойными рядом с ним.

Эта девушка не знала. Или ей было всё равно.

На её пальцах засохла краска - синяя, жёлтая, красная - она даже не смыла её после работы. На щеке - развод умбры. Фартук, который она забыла снять, был весь в пятнах.

И она была самой красивой женщиной, которую Лоренцо видел за последние годы.

Она поправила картину, удовлетворённо кивнула сама себе и начала слезать со стула. И в этот момент каблук - у неё были грубые ботинки на толстой подошве, а стул был слишком старым - скользнул.

Она качнулась, вскинув руки, чтобы удержать равновесие. Краски, которые лежали на этом же самом стуле, посыпались на пол.

Лоренцо двинулся быстрее, чем успел подумать.

Он оказался рядом раньше, чем Энцо успел среагировать. Его рука схватила её за локоть - крепко, но не больно. Он удержал её, чувствуя, как под его пальцами напряглись девичьи мышцы. Она была лёгкой, почти невесомой.

Она обернулась.

И Лоренцо впервые увидел её глаза.

Большие, миндалевидные, цвета тёплого янтаря. В них не было страха - только удивление. И эта странная, почти детская открытость, которую он не встречал уже много лет. Она смотрела на него так, будто он был просто человеком, который вовремя подставил руку. Не боссом. Не Пустельгой. Не тем, кого боятся.

Просто человеком.

- Grazie, - сказала она.

Голос тихий, чуть хрипловатый - то ли простужена, то ли просто говорила мало. На пальцах - свежие пятна краски. Её ладонь коснулась его рукава, когда она восстанавливала равновесие, и он почувствовал это прикосновение даже через плотную ткань пиждака.

- Не за что, - ответил он.

Она улыбнулась. Коротко, рассеянно - и уже отвернулась, чтобы поправить стул. Она не ждала продолжения. Она не смотрела на него с интересом, не пыталась завязать разговор.

Она просто... поблагодарила и пошла дальше.

Лоренцо остался стоять, глядя ей вслед.

- Лоренцо? - Энцо появился рядом, тихий, настороженный. - Всё в порядке?

- Да, - сказал Лоренцо. - Всё в порядке.

Но он не двинулся с места.

Он смотрел, как она идёт между рядами картин, как останавливается перед одной из своих работ, склонив голову набок, словно прислушивается к чему-то, что слышит только она. Как проводит пальцами по краю рамы - осторожно, почти нежно, как будто картина была живой. Как убирает выбившуюся прядь за ухо - привычный жест, который вдруг показался ему самым интимным из всего, что он видел за последние годы.

В ней не было кокетства. Не было желания понравиться. Она была здесь, сейчас, целиком - в своей работе, в своём мире, куда никому не было доступа.

- Нам пора, - напомнил Энцо. - Марко ждёт.

- Иди, скажи, что я выйду через пять минут.

Энцо хотел что-то сказать, но передумал. Кивнул и исчез в толпе.

Лоренцо остался один.

Он смотрел на неё ещё минуту, может, две. В его голове не было мыслей - только ощущение. Странное, незнакомое, почти болезненное.

Кто ты?

Она не знала его. Не узнала бы, даже если бы он представился. Она жила в другом мире - мире цвета, света, запаха масляных красок и старого дерева. Мире, где не было места ни ему, ни его делам, ни его власти, ни его врагам.

И впервые за много лет Лоренцо Фальконе захотел войти в мир, который не принадлежал ему.

Он вернулся в машину молча.

Марко бросил на него быстрый взгляд, но ничего не спросил. Энцо сел на переднее сиденье, тихо выдохнув.

- Всё прошло хорошо? - спросил Марко, когда машина тронулась.

- Да, - сказал Лоренцо.

Он смотрел в окно на проплывающие улицы Неаполя, но видел не их. Он видел свет на мокрой брусчатке. И глаза цвета тёплого янтаря.

- Я хочу знать о ней всё, - сказал он через минуту.

Марко замер.

- О ком?

- Художница. Элена Руссо. Где живёт, с кем общается, что делает. Всё.

Наступила тишина. Только шум мотора и далёкий гул города.

Марко обдумывал слова, которые собирался сказать - и не сказал. Вместо этого он кивнул:

- Хорошо. Я займусь.

Лоренцо больше не произнёс ни слова.

Он смотрел на огни Неаполя, которые проплывали за окном, и думал о ней.

Она не знала, что её жизнь только что изменилась. Не знала, что человек, который поймал её за локоть, был тем, кого боялись в этом городе. Не знала, что он уже принял решение.

С этого дня Пустельга начал охоту.