# Школа магии и волшебства

Алексей Николаевич Федотов

Обыкновенный российский школьник находит объявление о наборе в школу магии и волшебства. Полагая, что речь идёт о Хогвартсе, он откликается. Но речь идёт не о Хогвартсе, и уроки в этой школе не соответствуют ожиданиям.

-- Объявление

Возвращаясь из школы, я почему-то не пошёл домой, а направился куда глаза глядят. Было тепло, ярко, все почки на деревьях уже распустились, земля покрылась свежей кислотно-зелёной травой, чирикали птицы, и даже серокубобетонножелезные хрущёвки как будто приосанились и умылись. Одним словом, на улице было хорошо.

Но в моей душе царила осень. Меня словно положили лицом в какое-то червивое болото, и мои губы и ноздри соприкасались с гнилой жирной водой, от которой я не мог увернуться. Сегодня (я был уверен в этом) моя жизнь закончилась, и начался остаток жизни. Зачем и куда его доживать было решительно непонятно. Точнее, наоборот, сегодня мне стало понятно решительно всё. В этом и заключалась проблема.

Тогда-то я и увидел то объявление.

Жёлтая замызганная полоска бумаги, приклеенная на столб на высоте глаз, ровно над металлической сеткой (предназначенной, видимо, для того, чтобы на столб никто ничего не клеил). Текст гласил:

"ОТКРЫТ НАБОР В ШКОЛУ МАГИИ И ВОЛШЕБСТВА"

А дальше шрифтом помельче:

"Хочешь научиться совершать чудеса? Познать законы тайных ритмов, управляющих вселенной? Хочешь ПОКАЗАТЬ ИМ? Тогда звони. Набор ограничен."

Под текстом были язычки с номерами телефонов. Два уже кто-то оторвал. Поправив сильно впившийся в плечо ремень рюкзака (сегодня было восемь уроков, и я оказался нагружен знаниями), я оторвал третий.

Это была, конечно, глупость. Шляпа какая-нибудь, типа гербалайфа или секты (говорили, что в городе есть секта сатанистов), а может что и похуже, школа каббалы Владимира Соловьёва. Но... Как бы это сказать...

Когда крутили фильмы про Гарри Поттера, мне было лет восемь или девять. Даже в том возрасте я понимал, что это всё не по-настоящему. Бабушка очень боялась этих фильмов и рассказывала про детей, которые насмотрелись, а потом выпрыгивали из окон, потому что думали, будто умеют летать. Я понимал, что бабушка неправа, поскольку "Вингардиум левиоса" так не работает, но также понимал, что и дети неправы. Настоящей волшебной палочки у них не было, Хогвартс находится не в России, да и вообще не существует.

Всё-таки, когда мне исполнилось одиннадцать, почтовый ящик я начал время от времени проверять. Не потому что надеялся реально увидеть там письмо из Хогвартса, а просто... Ну вдруг. Что бы я почувствовал, если бы заглянул в ящик, а там возьми и окажись письмо? Предвкушение, что оно там окажется, сладкое покалывание в сердце при отодвигании дверцы было важнее самого письма, это было ощущение прикосновения к чему-то таинственному, к миру, который не был скован серокубобетонностью и рыжими линиями теплотрасс, к миру, который был полным, осмысленным.

Я знал, что такого мира нет, но вёл себя так, как будто он существует. Он и существовал. В моих мыслях, в моих ощущениях того, что правильно, а что нет.

И нечто подобное я вновь ощутил, прочитав объявление. Хотя, повторюсь, это, конечно, была глупость.

Но сегодня мне было так плохо, что я не стал обращать на здравый смысл внимания. Просто достал мобильник и позвонил по указанному номеру.

Раздались гудки. Затем трубку взяли.

- Да? - произнёс взрослый мужской голос, слегка хрипловатый.

- Алло, - сказал я. - Это школа магии и волшебства?

- Допустим, - сказал голос. - Ты по объявлению?

- Да.

- Ну приходи, - сказал голос. - Советская сорок два, третий подъезд, второй этаж, направо. Сто двадцатый автобус здесь ходит.

Я прикинул, где это. Выходило, что недалеко. Я уже собирался сказать, что приду пешком, но из телефона послышались короткие гудки.

Дойдя до Карла Либкнехта, я свернул на улицу Восстания, через двор одного из домов прошёл на Клару Цеткин, и по ней уже добрался до Советской. Дом номер сорок два на Хогвартс совсем не походил, а походил на обычную пятиэтажную хрущобу. Всё-таки сатанисты. Или наркоманы. Однако, раз уж я пришёл, следовало довести дело до конца. Домофон стоял, но дверь подъезда была открыта нараспашку. Внутри чувствовался неприятный запах. Я поднялся по лестнице. Дверь справа была приоткрыта.

Зайдя внутрь, я оказался в самой обычной прихожей самой обычной однушки, с расклеенной рассыпающейся стенкой на фоне сухих обоев, таких тонких, что через них просвечивал бетон.

С кузни раздавался шум. Я пошёл на него. В углу кухни, перед окном, стоял стол, а за ним на колченогой табуретке сидел мужик лет сорока, лысоватый и весьма упитанный, в драных спортивных штанах и майке, которую уже нельзя было назвать алкоголичкой, потому что алкоголички до такого возраста не доживают. Перед мужиком на заботливо расстеленной газетке стояла початая бутылка водки, пара жёлтых рюмок и тарелка с солёными огурцами.

- Это школа магии? - спросил я.

- Допустим, - сказал мужик. - А что, непохоже?

Я окинул взглядом шторы в пятнах и заваленную грязной посудой раковину.

- Непохоже, - сказал я.

Мужик вздохнул.

- Садись, - сказал он, выдвигая ногой ещё один табурет из-под стола, - в ногах правды нет. Её вообще нет. Тебя как звать-то?

Я прикинул, что мужик выглядел слабым да и уже пьяненьким, так что даже если и сатанист, то я с ним смогу справиться. Я снял с плеча рюкзак и осторожно присел.

- Вася, - сказал я.

- Вася, - повторил мужик. - Василий, значит. Васян. А меня звать дядя Саша. Очень приятно. Ну, за знакомство.

Он взял бутылку и принялся наливать себе. Руки его слегка дрожали.

- Значит, непохоже. Ну а как, по твоему мнению, должна выглядеть настоящая школа магии?

Я пожал плечами.

- Ученики, учителя, магические книги, волшебные зелья и всё такое, - сказал я.

Мужик схватился за голову.

- Как же у вас в головах насрано-то, - сказал он. - Это тебе чи не волшебное зелье?

Он стукнул ногтем по рюмке.

Я помотал головой.

- Все возможные зелья - суть наркотики, - наставительно произнёс дядя Саша, - это вообще не магия. Или магия самого примитивного рода. Просто, когда принимаешь ударную дозу ЛСД, да что угодно, ахуяска та же, алкоголь тоже работает. Что угодно. Принял - вышел за пределы ограниченной зоны своего пребывания, и это уже можно использовать. Ну, твоё здоровье.

С этими словами он вышел за пределы ограниченной зоны своего пребывания, поморщился и немедленно закусил огурцом.

- Какие ученики? Какие книги? - продолжил он, прожевав. - Магия - это традиция, передающаяся из поколения в поколение уже сотни веков, от учителя к ученику. Это тайные знания, которые человечеству передали такие существа, что мы и имён их произнести не можем, и эти знания не записывались, а передавались устно. И даже когда их впервые записали, то сделали это не на бумаге, а на коже самих магов, потому что бумаги тогда не было.

Если дядя Саша и был алкоголиком (а он, конечно, был алкоголиком), то излагал он весьма бойко, поэтому я решил пока подождать и дать ему закончить.

- Настоящий вопрос в другом, - сказал дядя Саша, тыкая в мою сторону вилкой с пронзённым огурцом, - не в том, кажется ли тебе настоящей магия. Вообще не в этом.

- А в чём?

- В том, - сказал он, посмотрев мне в глаза, - кажешься ли магии настоящим ты. Понимаешь? Зачем тебе магия?

- Просто, - сказал я. - Не хочу быть как все.

- Не хочешь? Это правильно. Быть магом - это претензия. Стать магом - значит кинуть всем предъяву. Вот он я, смотрите. Я не такой как все, я особенный. Со всеми вытекающими... Мда. Ну раз не хочешь, то и не будь. Выпей со мной.

Он толкнул ко мне рюмку и взялся за бутылку.

- Не буду, - твёрдо сказал я.

- Почему? - спросил дядя Саша с прищуром, наливая водки. - Мамка заругает?

- Допустим, - сказал я.

Мама, если бы я пришёл домой пьяным, меня не заругала бы, а просто убила на месте. Но объяснять этого я не стал.

- Боишься, - сказал дядя Саша. - Правильные слова говоришь, а сердечко твоё. Сердечко-то. Дрожит! Хочешь ты таким как все, хочешь.

- Не хочу.

- Тогда пей.

Лучше бы дядя Саша действительно оказался сатанистом. Или наркоманом. Это было бы по крайней мере интересно. Но он оказался самым банальным, самым наиобычнейшим алкоголиком, и я почувствовал, что мне пора. Я стал вставать.

- Сидеть! - рявкнул вдруг дядя Саша, так неожиданно, что я, действительно, присел.

- Магии захотел? - спросил он злобно, его глаза сузились в щелочки. - Ну смотри.

Откуда-то у него в руке вдруг появилась свечка, обычная жёлтая свечка, довольно тонкая, а в другой - коробок спичек. Взяв с подоконника пустую консервную банку, он быстро приспособил её в качестве подсвечника, чиркнул спичкой и свечу зажёг. Всё это у него заняло не больше пары секунд.

- Смотри, - сказал он грозно.

Я посмотрел на пламя, но не увидел ничего особенного. Пламя как пламя. Даже не как пламя, а ещё хуже: свечка горела тускло и неохотно. Бракованная. Я усмехнулся.

- Не туда, - сказал дядя Саша и перевёл взгляд мне за спину. Повернувшись, я посмотрел.

Там на стене у входа на кухню виднелась моя тень, необычайно густая и плотная для такого слабого света. Точнее, вдруг понял я, не моя тень. Чья-то ещё. Она не двигалась в такт со мной, и у неё... У неё, кажется, были длинные волосы? Я уже собирался об этом спросить, но вдруг остановился. У меня перехватило дыхание.

Потому что я узнал.

- Лера?

Она как будто меня услышала, потому что я увидел, как тень поворачивается. Во мне что-то шевельнулось. Всё накопившееся за этот день, всё варившееся где-то в потёмках души, вскипело и подступило к горлу. Но прежде чем я успел произнести эти слова, точнее, выплюнуть их из себя, потому что это были не те слова, которые можно было просто произнести, сзади раздалось шипение, и свет померк. Обернувшись, я увидел, что дядя Саша пальцами потушил свечку и нависает сверху, вперив в меня свой мутный взгляд.

- Понимаешь? - спросил он.

- Нет, - сказал я честно. - Я ничего не понимаю. Не успел рассмотреть. Можно ещё раз?

- Нельзя.

- Почему?

- Потому что ты не маг, - сказал дядя Саша. - Тебе нельзя этого видеть. Даже одним глазком нельзя посмотреть. Ты не представляешь, сколько правил мы только что нарушили. Последствия будут необратимыми.

- Но почему? - спросил я. - Почему нельзя-то?

- Выпей.

На этот раз я подчинился.

Может быть,

дядя Саша и мог каким-то образом так гнуть пальцы, чтобы изобразить любую тень. В это я готов был поверить. Но как он мог знать, что именно показывать? Я не рассказывал никому, даже себе не вполне признавался. Нет, у меня не было сомнений, я и впрямь увидел нечто таинственное, хотя и не понимал, что именно я увидел, так быстро это произошло.

Водка обожгла горло, на вкус она оказалась горькой, обжигающей водой. Внутри у меня сразу же появилось странное ощущение, будто на грудь поставили горчичник. Я удивился, зачем люди это пьют. Мало того, что алкоголизм, так ведь ещё и гадость.

- Пошла, - пробормотал дядя Саша, - хорошо пошла. Понеслась моча по трубам. В глаза смотри.

Я посмотрел.

- Магия, - произнёс дядя Саша, - это изнанка мира, его скрытая пружина, которую не должны видеть люди. Это тайна. Познать тайну значит умереть. Ты хочешь умереть, Вася?

- Нет, - сказал я.

Дядя Саша приоткинулся назад, в руках его оказалась знакомая пачка "Беломора". Мой дедушка курил такие же. Дядя Саша зубами раздавил гильзу, прикурил и вдумчиво затянулся, выпустив в грязный потолок колечко дыма.

- А придётся, - наконец сказал он. - Слышал когда-нибудь о криптиях?

Я пожал плечами.

- Хм, - сказал дядя Саша. - Ну а про Спарту хоть знаешь?

- Читал, - сказал я.

Это была, по сути, правда. "Триста" я посмотрел три раза, уж больно мне понравилось, как спартанцы, такие суровые мужики, типа ветеранов-афганцев, раздавали леща египтянам. Хотя было непонятно, почему они воюют в трусах.

- Так вот, - сказал дядя Саша, - их общество делилось на крестьян и воинов. Когда юношей посвящали в воины, им выдавали оружие и отправляли на село резать крестьян. Днём они прятались, а ночью выходили на дорогу и убивали всех, кто попадётся под руку. Считается, что это такой социальный гнёт. Якобы мучали, чтобы колхоз знал своё место. Специально объявляли им войну и так далее.

Содрогнувшись, я подумал, что Ленин, всё-таки, был прав.

- А на самом деле? - спросил я.

- А на самом деле, это был побочный эффект. Чтобы совершить ритуал, им требовалось кое-что найти, - неспеша сказал дядя Саша. - Начав обряд, они становились не от мира сего. И хотя они старались прятаться, не всегда получалось. Познать тайну значит умереть. Любой, кто видел их в этом состоянии, должен был погибнуть. Таков путь воина. Таков путь мага. Быть магом значит хранить тайну. Отправляясь в путь, они шептали своим мечам тайное слово. То же самое слово они шептали в уши своих жертв.

- Какое слово?

Дядя Саша слабо улыбнулся и ничего не сказал.

- Ну хорошо, - сказал я, - а как же мне тогда стать магом?

- Ты тень видел? - спросил дядя Саша. Я кивнул. - Вот. Ты уже увидел тайну. Будешь её хранить?

Я кивнул.

- Ну давай тогда выпьем за это.

Он налил мне и себе. Я с ужасом подумал, что скажет мама, и немедленно выпил. Дядя Саша выпил тоже, крякнул и улыбнулся.

- Вася, - сказал он бодро. - Василий, Василёк. Васёк. Васенька. Что же ты грустишь?

- Я не грущу, - сказал я. Это было правдой. Мне почему-то было хорошо и приятно, спокойствие разливалось в моей груди. Всё вокруг стало как будто мягким, даже обшарпанный угол стола перестал резать глаз.

- Ну, может быть, не грустишь, - сказал дядя Саша, - но какой-то невесёлый, скованный. А ты должен веселиться, смеяться, петь во всё горло. В ладоши хлопать. У тебя ж сегодня праздник.

- Какой?

- Первый день твоей новой жизни, - с улыбкой сказал дядя Саша.

Если бы он сказал это пять минут назад, то я бы даже испугался. А так только подумал с удовлетворением: и это он знает. Колдун.

- Понравился ты мне, Василий, - сказал дядя Саша. - Хороший парень. Тупой, правда, немножко, но это ничего. Главное - старание. И сила, конечно. Если бы у тебя сила была, сразу бы тебя в ученики взял, а так - думать надо.

- У меня есть сила, - сказал я обиженно.

- Это мы ещё узнаем, есть она у тебя или нет. Сила редко у кого бывает. Это тебе не в туалете подрочить. Магия - это целая наука. Прикол, Вася, знаешь в чём?

- В чём? - спросил я, заулыбавшись.

- Прикол, Вася, в том, - медленно сказал дядя Саша, - что водка отравлена.

Я засмеялся. Потом осмыслил и задумался.

- Как отравлена? - наконец сказал я.

- Да вот так, - сказал дядя Саша. - Дозняк такой засыпал, что лошадь должен свалить. Ты, Васёк, признаться, хорошо держишься. Не ожидал от тебя.

Я попытался возмутиться и встать. Ни то ни другое у меня не получилось. Мир куда-то плыл, и мои ноги подкосились. Я попытался схватиться за стол, но руки двигались неуклюже, вяло, и вместо этого просто уронили бутылку. Прежде чем я успел рухнуть на затоптанный линолеум, дядя Саша вскочил со своего места и подхватил меня под руки.

- Не ссы, Васёк, - быстро говорил он, и его голос отдавался в моих ушах гулким эхом. - Прорвёмся. Смерть - это только начало.

Я не видел его, я ничего не видел, кроме потолка, который, как будто засасывал меня, затягивал внутрь себя. Всё сузилось до пределов люстры, в которую была вкручена одинокая лампочка. Хоть она и не горела, но от неё шло сияние, и за этим сиянием я видел коридоры, комнаты, а что в них находилось, разглядеть не мог, как ни старался. Я вспомнил об отравлении и попытался скомандовать своим глазам найти дядю Сашу, но глаза не подчинялись. Они разъезжались как ноги на натёртом мылом полу. Зато я почувствовал прикосновение его губ к своему уху, его дыхание на своей коже.

- Диво, - услышал я хриплый шёпот. - Диво дивное.

Точнее не услышал, потому что его слова, как и всё остальное, расплылись в бледной мертвенной белизне.


-- Вступительный

Я шёл по коридору. Позади были дни и дни коридоров. Впереди - тоже. По сторонам находились серые комнаты, но проверять их не было смысла, все пустые, бессмысленные бетонные клетки. Я недоумевал, как оказался в такой ситуации. И чем больше об этом думал, тем больше непонятка зудела в голове. Наконец я догадался, что никак не оказывался, просто я сплю. Я вздрогнул и проснулся.

Сначала я решил, что ночь, темень была хоть глаз выколи. Но вскоре понял, что размазанное пятно слева - это луч солнца, падающий из небольшого оконца под потолком, единственного источника света в этом помещении. По мере того, как моё зрение прояснилось, я смог увидеть стены, практически чёрные (хотя я был уверен, что на самом деле они выкрашены в цвет "болотная свежесть"), довольно близкие, это была совсем маленькая комнатушка, из которой вела металлическая дверь рыжего оттенка. Пол был усыпан чем-то чёрным и колючим. Пошевелив головой, я почувствовал необычную легкость и догадался, что это мои волосы.

Спиной я был прижат к какой-то трубе, мои руки заведены за неё и чем-то связаны. Передо мной на корточках сидел человек в мантии, только не такой, как обычно, а вроде как у монахов. На голову его был надвинут капюшон, так что лица я не видел. Но это мог быть только дядя Саша, потому что сегодня я встретил только одного сумасшедшего.

Я попытался как можно тише освободиться. Руки в запястьях стягивала какая-то тряпка. Как только я пошевелился, несмотря на все мои старания, она зашуршала. Дядя Саша медленно поднял руки и отодвинул капюшон.

- Проснулся, - сказал он.

Я видел, как шевелятся его губы, но не видел глаз, в темноте они были как два чёрных колодца над кончиком носа.

- Где я? - пробормотал я. Мой голос звучал хрипло и слабо.

- А какая разница? - сказал дядя Саша. - Вопрос не в том, где, вопрос куда.

- Что вы со мной сделаете? - спросил я. - Убьёте?

- Васёк, ну что ты за глупости говоришь, - дружелюбно сказал дядя Саша. - Что значит "убьёте"? Фильмов насмотрелся? Мы тут по делу. Ты куда пришёл записываться? В школу магии? Считай, что это вступительный экзамен.

- И что мне надо делать?

Дядя Саша протянул в моём направлении руку. В его кулаке был зажат короткий ножик финского типа. Таким, должно быть, удобно добивать добычу и потом снимать с неё шкуру, отстраненно подумал я. Я ещё не вполне мог осмыслить, что добычей буду являться я, потому что меня похитили волшебники и теперь, по всей видимости, собираются принести в жертву.

- Знаешь, что символизирует нож? - прошипел дядя Саша.

По-моему, нож символизировал выпущенные кишки. Я почувствовал, что живот у меня как-то затвердел и как будто сведён судорогой.

Но, против ожидаемого, я вдруг почувствовал, что нож оказался рукояткой у меня в ладони.

- Там легко, - сказал дядя Саша, медленно отступая. - Главное, запомни, важна симметрия. Надо как бы откинуться назад, только целиком, в полноте, понимаешь?

Я не понимал. Откидываться назад мне было просто некуда. Переложив нож лезвием вверх, я принялся, насколько было возможно, перепиливать тряпку. Затрещала ткань. Дядя Саша тем временем, пятясь, дошёл до противоположного угла, совсем тёмного, сел в него и натянул капюшон, так что его стало почти совсем не видно, я едва мог уловить смутные очертания фигуры.

- Это что-то типа квеста? - спросил я.

Он не ответил. Я продолжил пилить, и вскоре проклятая тряпка поддалась. Мои руки освободились. Я торжествующе поднял их перед собой.

- Вуаля, - сказал я. - Ну как, прошёл я экзамен?

Он не ответил. Как только я встал, мой угол зрения сместился, и я вдруг понял, что дяди Саши в углу нет. То, что я принимал за его очертания, было особо тёмным пятном на стене.

Точнее, даже и пятна-то не было. Просто глазам некоторое время казалось, что оно там было, а потом казаться перестало.

Не веря своим глазам, я обшарил весь угол, мои пальцы касались влажной краски: с потолка подтекало. Какая-то оптическая иллюзия... Может ли оптическая иллюзия говорить? С магией ни в чём нельзя было быть уверенным. Не веря глазам? Или рассудку? Десять секунд назад я готов был поклясться, что дядя Саша здесь был. Сейчас я уже не был уверен, что мне это не привиделось, что это не было последними остатками растворяющегося сна.

Нет. Я посмотрел на нож в руке. Сначала у меня его не было, поэтому я не мог освободиться, потом он появился. Я бы запомнил, как его подбирал...

Оставалось признать, что дядя Саша здесь был, а потом телепортировался, причём так, что я ничего не заметил.

Оставив угол, я подошёл к двери и потянул за приваренную перекладину. Дверь не поддалась. Трафаретными буквами на ней было написано: УТ-4/1. Возможно, это была подсказка, как открыть дверь. Если и так, я её не понял. Дядя Саша не умел проводить квесты.

Я повернулся и подошёл к оконцу в противоположной стене. Оно было под самым потолком, на два метра выше моих глаз, очень узкое, ничего кроме света я разглядеть не мог. Подпрыгнув, я увидел что-то вдалеке. Стволы деревьев? Я не был уверен.

- На помощь, - крикнул я. - Помогите! Помогите! Выпустите!

И прислушался.

Я не только не услышал других людей (на это я особо и не надеялся), но и других звуков. Не было шума машин, дорожного движения... Судя по всему, я находился вообще не в городе, или в какой-то чрезвычайно сонной его части.

Размышляя, как теперь жить, я сунул руки в карманы, и только тут понял, что всё это время у меня был с собой телефон. Радость была недолгой: экран нокии горел чёрным светом, и, сколько я ни давил на кнопку, аппарат не включался. Я помнил, что телефон был заряжен на три деления из трёх, когда я звонил по номеру в объявлении. Существует ли магия для быстрой разрядки телефонов?..

- Лера, - сказал я вдруг, неожиданно для самого себя. - Лера, Лера. Что же...

Я почувствовал неловкость, не за свои чувства, скорее за то, что какие-либо слова вообще могли вырваться помимо своей воли. Всё сегодня происходило помимо моей воли. Меня замуровали в этом подвале помимо моей воли...

Отчаянно хотелось пить. Но воды здесь не было. Если только не попробовать лизать стену. Но страшно было представить, какой на ней может жить спид.

Я попробовал простучать стены, всё-таки надеясь, что тайный ход где-нибудь окажется. Стены звучали глухо. Глухо звучала даже дверь. Видимо, это означало, что я как-то неправильно стучу. Или, что помещение замуровано, и попасть внутрь или наружу можно только посредством магии. Я начинал злиться. Не мог же он ожидать, что я научусь магии?

Или мог?

Я вспомнил его бормотания про силу. Вступительный экзамен... Это экзамен? Выбраться отсюда? Смешно. Допустим, сила у меня была. Я ощущал себя вполне сильным. Но я не знал как. Что за учитель, который что-то от тебя требует, ничему не научив? Я нашёл, наверное, самого худшего учителя магии во вселенной.

Что я должен был сделать? Пройти сквозь стены? Превратиться в змею и выскользнуть наружу? Превратиться в туман, в летучую мышь? Что, что, что?

Он был даже хуже Снейпа. Тот, по крайней мере, не пил.

"Важна симметрия", вспомнил я. "Откинуться целиком, в полноте".

Я попробовал присесть в тот же самый угол, в котором в последний раз видел дядю Сашу (если вообще его видел), в ту же самую позу. Кажется, его руки были немного в другом положении... Мысленно оценив соответствие и убедившись, что всё правильно, я набрал в грудь воздух, зажмурился, и откинулся назад. Целиком, всем корпусом, во всей, так сказать, полноте.

Эффект оказался для меня совершенно неожиданным.

Я взял да и долбанулся со всего маху затылком о стену. До слёз.

Боль была такая, что я даже немного испугался и принялся себя ощупывать. Наверное, череп разбит. Я истекаю кровью. Но это была просто шишка.

Очевидно, его инструкции не работали. Или я не так понял эти инструкции. Или это были вообще не инструкции. В любом случае, выходило, что экзамен я провалил. Подобрав под себя ноги, я стал следить за движением солнечного луча по полу. Оставалось ждать, пока он явится меня забрать и прочитает нотацию о том, какой я бездарь. С недовольной такой рожей, как у нашего трудовика, когда я сломал токарный станок.

Если он явится меня забрать.

Я постарался отогнать эту мысль. У меня ничего не вышло.

Трудно было представить, что можно просто взять и оставить человека на смерть в УТ-4/1. С другой стороны, речь шла о человеке, который мог подсыпать водку в снотворное. Очевидно, он был лишён морально-нравственных устоев.

Мама будет волноваться, подумал я отстранённо. А я даже не могу позвонить попрощаться. Всё это было очень несправедливым.

Мысль о том, как мама с Алёнкой останутся без меня, заставила меня вскочить на ноги. Я бросился к окну, я начал кричать, орать изо всех сил, звал на помощь, пока не охрип, и язык не перестал ворочаться. Я изо всех сил колотил в стену, стучал руками, ногами, пока они не начали болеть так, что я вынужден был остановиться. Не знаю, сколько это продолжалось. Может быть, час. Может быть, пять минут. Моё восприятие времени работало странно. Я так обессилел, что рухнул на пол и немедленно провалился в сон.

Сон должен восполнять силы. Но это была особо мерзкая его разновидность, дрёма, в которой я бесконечно куда-то шёл, и чёрная пыль летела мне в лицо, я сбивался с пути, находил новый, и это повторялось снова, и снова, и снова, и снова. И снова. Я просыпался, оглядывал комнату и успевал что-то осознать, тут же забывал и снова проваливался в коридоры, такие же пустые и бессмысленные, как эта комната, снова выныривал, снова падал. Так прошла целая вечность, беспокойная и суетливая.

Когда я, наконец, очнулся и попытался встать, ещё более усталый, чем до этого "отдыха", в комнате ровным счётом ничего не изменилось.

К щеке прилип один из моих отстриженных локонов. Я попытался его смахнуть. Руки почти не гнулись: последствия сна на бетоне. А ещё и детей не будет. Даже если на холодных ступеньках посидеть, а уж тут...

Горло горело огнём. Язык во рту распух и еле двигался, он был как старый пыльный ковёр, который уже свернули, но ещё не могут найти, куда положить,

потому что он везде мешается. Мысль о воде почти вызывала у меня судороги. Если бы мне захотелось помочиться, я бы... Но мне не хотелось. Увы.

Я снова сидел в углу без движения, снова попытался откинуться, но теперь осторожнее, так, постучал аккуратно головой по стене. Снова обшаривал шероховатую поверхность пальцами, снова заснул и снова провалился в бесконечную серость...

Когда я проснулся, то первым делом увидел пятно света на полу. Вроде бы, оно изменило своё положение. Или мне казалось? Пока я его изучал, мне в голову пришла другая мысль.

Даже с таким маленьким и узким стёклышком, какое досталось неведомому УТ, света должно было бы вполне хватать, чтобы залить всё. Это была совсем крошечная комнатушка. Но ничего свет не заливал. Он был слишком плотным. Упитанный, толстый луч, жирный световой зайчик. Слишком густой свет.

Потому что тьма была слишком густой.

Я вдруг ясно ощутил, что не только я замурован в этом душном прожаренном подвале, но я, к тому же, здесь не один. В этих стенах, в этих углах, притаившись за трубой, подглядывая из-за неё, бесшумно хихикая надо мной, находилось Присутствие. Придумать ему более подходящего имени я не мог. Но именно присутствие этого Присутствия заставляло свет жаться по центру.

Я постарался принять непринуждённый вид, как будто я об этом вовсе и не думал, как будто я занимаюсь своими делами. Сунул руки в карманы. Я знал, что это не сработает, что моя личина практически прозрачна, что они только ещё более веселятся, видя, как я пытаюсь сделать вид, что их не боюсь.

Я боялся. Я боялся так же, как боялся в детстве, когда шёл ночью в туалет в темноте, догадываясь, кто притаился за дверью, кто прислушивался к звукам моих шагов. Боялся так же, как когда оставался один дома, и вынужден был лежать в кровати, не шевелясь, с закрытыми глазами, стараясь не думать о том, что они нависают надо мною, и всё, что отделяет меня от их скрюченных пальцев - тонкое старенькое одеяло, надежды на которое, всё равно, особой не было.

Я подступил к стене, которая давала примерно такую же уверенность, как это одеяло. Отступать было некуда. Я всем телом вжался в холодный бетон, напряжённо вглядываясь в темноту. Это было бесполезно. Если я смотрел налево, я чувствовал движение справа. Если я поворачивал голову направо, я чувствовал, как тьма сгущается слева. Выхода не было.

Это не могло продолжаться долго. Долго оно и не продолжалось.

В какой-то момент с густой тьмой произошло то же самое, что с водой в кипящем чайнике. Она перестала шипеть, забурлила, поднялась волной и ринулась со всех сторон. Я воспринимал это не глазами, а каким-то шестым или седьмым чувством, что ли. Они нахлынули на меня, и я закричал.

Закричал и сделал шаг назад. Хотя позади была только стена.

Как будто мой ум опрокинулся и перекувыркнулся назад. Я успел что-то увидеть? Ощутить? Я сразу же забыл, что именно. Но в ту же секунду почувствовал, что всё закончилось. Я стоял и тупо смотрел на свет, и на окружающую его тьму, но это была самая обычная темнота, серая и нестрашная.

Я стоял так, затаив дыхание, в тишине, слушая только биение своего сердца, удар за ударом, очень долго. Ничего не менялось. Их не было. И только когда я решился пошевелиться, когда наклон моей головы изменился, я понял.

Свет падал не на усыпанный волосами пол, а на поверхность ступеней. Он всё так же исходил из-за моей спины, но не из узкой щели над потолком, а из обычного окна обычной лестничной клетки самого обычного подъезда, может быть, необычно тёмного, но в остальном самого обычного. То, что выглядело трубой, на самом деле было перилами.

Полная симметрия.

Я был в другом месте. Я научился телепортироваться. Всё, что для этого потребовалось - хорошо испугаться.

Осторожно, как будто вслепую, прощупывая каждый шаг, я двинулся вниз по ступеням. Мне всё казалось, что так не может быть, что это опять какой-то обман зрения, на самом деле там ровная поверхность, я споткнусь и упаду. Но обмана не было.

Спустившись по двум пролётам, я добрался до предбанника, в котором не было видно ничего, кроме красного огонька домофона, нашарил кнопку и после писка толкнул дверь.

Солнце было ослепительным.

Мир казался белоснежным, посыпанным снегом и выполосканным в отбеливателе. Я никогда не видел столько света. Точнее, видел, конечно, но раньше не понимал, насколько его много. Мои глаза купались в сиянии.

Я научился телепортироваться.

Возможно из-за этого, возможно, из-за света, может быть, из-за чего-то ещё, но я чувствовал себя так, будто заново родился. Всё плохое, грязное, чёрное осталось где-то там, в другом месте, в котором я пожелал не быть, и там меня не стало. Я стал здесь, обновлённый и чистый, внутри и снаружи... Я посмотрел на руку. Нет, не снаружи. Но внутри я был очень чист.

И я научился телепортироваться.

Подъезд был угловым, вдоль угла дома (ничем не примечательной пятиэтажки на первый взгляд; я заподозрил, что в ней есть какой-то скрытый тайный смысл, раз я в ней оказался) шла водосточная труба. В асфальте под трубой была ямка, совсем небольшая, в ней скопилась вода. По цвету и консистенции она напоминала скорее кофе. Я подошёл, встал на четвереньки и, стянув губы в трубочку, высосал эту воду. На вкус она была слаще колы: так я хотел пить.

Или, возможно, из-за микробов. Мне было уже всё равно.

-- Возвращение

Я научился телепортироваться. Это было хорошо, очень хорошо. Но мало. Нужно было теперь освоить старое, проверенное, хорошо зарекомендовавшее себя средство: вингардиум левиоса. Впрочем, это меня особо не прельщало. Куда лучше было бы научиться кастовать файрболы. Я задумался о том, какое испытание нужно пройти, чтобы научиться кастовать файрболы. Наверное, если подвал, то для файрболов нужно было сидеть в печи... Хотя нет. Наоборот. В печи и так был огонь. Нужно было оказаться в ситуации, где огня нет, но он нужен для спасения жизни. Я попробовал представить себе такую ситуацию. На ум приходил почему-то пиратский корабль: доски трюма и какие-то канаты, которые требовалось пережигать... Но тут можно было просто телепортироваться. А вот, допустим, идёшь по улице, и тебя останавливает гопота. Останавливает и просит дать огня. А у тебя зажигалки с собой нет. Но это тоже было не то. Разменивать магию на гопоту казалось чем-то мелким, тем более, и гопоты я такой не видел.

Хотя если это какая-нибудь астральная демоническая гопота. Допустим, рыцарь или даже барон ада подкатывает на копытах и просит закурить... Могло сработать.

Вырвавшись на секунду из своих размышлений, я понял, что не знаю, где нахожусь. Слева были деревья, за ними угол кирпичной двухэтажки, на котором синел указатель. Приблизившись, я узнал, что нахожусь у дома 28 на улице Урицкого. "Уринского", мрачно подумал я. Это объясняло всё и не объясняло ничего. Улица Урицкого находилась между домом и школой, и я проходил по ней каждый день туда и обратно.

Проблема заключалась в том, что я её не помнил.

Кирпичные дома, деревья, тротуар, пустая дорога, трубы котельной где-то вдалеке на горизонте, ещё деревья - всё это было знакомо, и я был уверен, что видел это много раз прежде. Но ничто не рождало ответного отклика и не говорило, что нужно идти туда и туда-то. Передо мной шёл мужик. Замявшись на секунду, я всё же решил, что это не рыцарь ада, а обычный мужик, по виду работяга, может быть, даже слесарь, и уже начал приближаться, чтобы спросить, как мне пройти до... Это меня и остановило. Так же, как я не помнил, куда идти, я не помнил, что является моей целью. Я не помнил своего адреса.

Покопавшись в голове ещё немного, я понял, что не помню даже своего имени.

Всё из-за водки, с тоской подумал я. Не надо было пить. Зачем, зачем...

Может, это такое испытание? Может, оно все ещё идёт. Как в "Доме без конца". Я вовсе не чувствовал в себе сил телепортироваться. Я вообще не был уверен, как это у меня получилось. Я воспользовался более простым решением: пошёл куда глаза глядят.

Гаражи, разбитые асфальтовые дорожки, панельки, проржавевшие детские площадки и заборчики, почему-то все выкрашенные в кукурузные цвета, все они сливались в одно сплошное месиво. Я не помнил, сколько это длилось, я не помнил, где я шёл. Вероятно, я ходил по кругу, стараясь не слишком отходить от места, с которого начал, потому что помнил, что цель должна быть где-то здесь, где-то рядом... Бесполезно. Я ничего не узнавал. Я выбрел на большую трассу, прорезавшую город, как горячий нож масло, по обе стороны остались огромные пустыри. Автомобили неслись в обе стороны. Куда торопитесь... Вот кому бы не помешало умение телепортироваться. Я умел телепортироваться, но не знал куда. Мир несправедлив. На обочине стоял продуктовый магазин. Может, это значило, что я рядом с домом. Там, вроде, тоже был какой-то магазин...

Я старался отвлечь себя, думая о том, какая мне теперь полагается волшебная палочка. За основу следовало, конечно, брать перо. Да, это было бы правильно, это было бы по-гриффиндорски... В качестве древесины я бы предпочёл дуб. Не то чтобы мне сильно нравился дуб, но я хотя бы представлял себе дуб. Большой такой, кряжистый, поросший серым мхом, с желудями... Насчёт всяких ясеней и буков такой определённости у меня не было. Нет, всё-таки дубовая палочка. С пером феникса.

Под конец мои ноги начали отваливаться от усталости. Забредя во втиснувшийся между тремя жёлтыми пятиэтажками двор, уныло окинув взглядом заставленный машинами проезд, я уже приготовился идти дальше, но тут в моей душе что-то шевельнулось. Я подошёл к ближайшему подъезду, вытащил из кармана связку ключей и, особо ни на что не надеясь, прижал таблетку к домофону.

Это сработало.

Это сработало, и это было настолько удивительно, что у меня буквально пропал дар речи.

Я не помню, как поднимался по лестнице. Мною двигало наитие, а больше ничего не было, так что оставалось только довериться ему. Опомнился только тогда, когда уже поворачивал ключ в двери. В глубине моей души дремало опасение, что это какое-то странное совпадение, что мои ключи случайно подошли к чьему-то чужому жилищу.

Обстановка внутри не выглядела знакомой. В небольшой прихожей располагался шкаф. Открыв его, я увидел куртки. Были ли это мои куртки? Вроде бы они подходили по размеру. Сразу за шкафом на стене висело зеркало, и, увидев себя в нём, я содрогнулся. Содрогнулся и порадовался, что мама на работе. Лицо в саже, голова кое-где выбрита до блеска, а в других местах с клочьями волос. Как учитель магии дядя Саша был явно лучше, чем парикмахер.

Таким людям надо ломать руки за попытку взять ножницы. Вообще, зачем ему были нужны мои волосы?

Я услышал шаги и повернул голову. Из комнаты в прихожую вышла маленькая темноволосая девочка. Я помнил Алёнку, я помнил, что у меня есть сестра. Я не помнил, как она выглядит. Она должна быть постарше? Девочке на вид было лет пять-шесть.

- Привет, - сказал я осторожно.

Алёнка (если это была она) испуганно отшатнулась и смотрела на меня круглыми глазами. Видимо, это всё-таки была не она. Видимо, ошибка действительно произошла. Может, магия так работает, почём мне знать? Может, мои ключи теперь открывают вообще любые двери. В это было легче поверить, чем в телепортацию.

Я уже приготовился извиниться и постараться как-то тихо уйти. Но тут в прихожую вошла мама.

Я знал, что это моя мама, которую я видел... Каждый день моей жизни? Но я знал это не из-за узнавания, а каким-то шестым чувством, и я рассматривал её впервые. Она была маленькая и худая, её волосы были светлее, чем у меня. Глаза у неё были красные и опухшие.

- Где ты был? - сказала она.

Волна облегчения окатила меня с ног до головы. В этом беспамятье просто быть узнанным, быть в чьём-то внимании, это уже стоило дорого. Я не ошибся. Я был дома.

- Гулял, - сказал я.

- Гулял?! - воскликнула она. - Три дня?

Моё сердце оборвалось.

Три дня? Как могло пройти три дня? По размышлении, это имело смысл. Ещё неизвестно, сколько времени я провёл без сознания. Не надо было пить... Эх. Но ещё минуту назад я был готов поклясться, что всё это случилось за несколько часов, школа, потом объявление, водка (зачем, зачем я её пил), подвал, телепортация...

То, что прошло больше времени, означало, что у меня проблемы.

- И лыбится как идиот, - закричала мама. - Я третий день не сплю, обзваниваю больницы, морги. Где ты был? Отвечай немедленно. Где гулял? С кем гулял?

- Да я у Виталика был, - внезапно сказал я. - На даче у него. Поехали после школы. Забыл предупредить, извини.

- У какого Виталика? - взвизгнула мать.

- Ты его не знаешь, - пробормотал я.

- Что за Виталик? Твой одноклассник? Кто его родители? Дай мне их номер. Что вы делали? Принимали наркотики? Почему ты не позвонил?

Ни на какие вопросы о Виталике я ответить не мог. Я даже не знал, выдумал ли я Виталика, или такой человек реально существовал. Я решил ответить на самый легкий вопрос, надеясь, что про остальные мама просто забудет.

- Да у меня телефон разрядился, - сказал я и, чтобы она сильнее мне поверила, показал ей телефон. - Хотел позвонить, не мог, нашли только тонкую зарядку. Прости.

- Так попросил бы позвонить! У них что, нет телефона?

- Не догадался, - пробормотал я.

- Не догадался попросить позвонить? Ты вообще здоровый? Почему ты измазанный весь? Что у тебя с головой?

- Да я это, - сказал я. - Я упал.

- Упал? - крикнула мама. - Это Виталик тебя толкнул? Что вы с ним делали? Тебе угрожали? Били? Это какая-то секта?

- Нет, - сказал я.

Это действительно была не секта, мы же не молились там и не проводили никаких ритуалов, мы просто занимались магией.

- Это безответственно! - кипятилась она. - Как так можно взять и уйти, не предупредив? Ты же знаешь, что мне нельзя волноваться, что у меня больное сердце! Третий день пью таблетки! Ты здоровый человек или нет? С работы пришлось из-за тебя отпрашиваться! Где твой рюкзак? Ты хочешь меня в могилу свести? Что ты молчишь? Глаза не прячь, я с тобой разговариваю. Что, сказать нечего?

- Да ладно, - ответил я ей уклончиво. - Чё ты.

Её, кажется, не впечатлил этот аргумент. Она уже открывала рот, чтобы что-то сказать, и я видел, что дальнейшие вопросы крыть нечем. У меня закончились козыри. Я использовал все свои абилки, и теперь должен был дожидаться кулдауна, пока полоска хитов стремительно приближалась к нулю. Все, кроме телепортации. Я подозревал, что мне не поможет даже телепортация.

Вообще, мне неудобно было врать маме, пусть даже я её и не помнил. Но исходя из того, какие бывают мамы, я предполагал, что правда, та правда, в которой я пошел в гости к колдуну и пил с ним водку, а потом проснулся в каком-то подвале и учился телепортации, что это всё маму расстроит даже больше, чем Виталик. Получалось, что ложь во спасение.

Интересно, как другие маги решают такую ситуацию? Когда надо объяснить маме, где ты был, пока ты занимался магией?

В общем, меня спас случай. Пока я всё это обдумывал, готовясь к неизбежной каре, Алёнка (если это была она) выступила вперед, насупившись, и сказала маме:

- Не смей кричать на него.

- Ты что здесь делаешь? - вскрикнула мать. - Марш в свою комнату! Иди смотри мультики.

Алёнка ничего не сказала, но смотрела на маму, нахмурившись.

- Иди! - сказала мать. - За что вы мне такое наказание?

К счастью, она сбилась с темы, потому что вместо того, чтобы продолжать допрос, косо посмотрела на меня и сказала:

- Ты голодный?

- Да, - сказал я, и

на этот раз это была чистая правда. Я чувствовал себя так, будто готов был умять целого слона. Ещё сильнее я хотел пить.

- Есть макароны с сосисками. Будешь?

Я энергично закивал головой.

- Иди умойся, - сказала мама. Она посмотрела на Алёнку. - Ты все ещё здесь? Я кому сказала? А ну быстро!

Алёнка посмотрела сердито на маму, посмотрела сердито на меня (хотя я ничего не сделал) и пошла. Я тоже пошёл, куда сказано. Следовало вести себя тише воды и ниже травы. Не факт, что это сработает, и вряд ли удастся так легко съехать с темы, но по крайней мере я отбил первый штурм.

Через десять минут я сидел за столом, а передо мной была тарелка с макаронами и двумя дымящимися сосисками. Сосиски были обычные, молочные. Но их вид и запах сводили меня с ума и вызывали судорогу желудка. Я торопливо отпилил кусок вилкой и проглотил не жуя.

Мама говорила по телефону.

- Вернулся, - доносилось до меня, пока я сидел с набитым ртом. - Нет... У какого-то Виталика. Не говорит. Откуда я знаю? Такие дети пошли. То вешаются, то из дома уходят. Свинство. Вот меня бы отец... Не говори. Пропавшее поколение. Да сейчас, говорят, в городе какая-то секта. У них группы смерти. Рассылают. Да, самые уязвимые. Да слава богу, хоть живой.

Когда она закончила говорить, я спросил:

- Кто повесился-то?

Мама посмотрела на меня удивлённо.

- Ты разве не знаешь? Не сказал тебе твой Виталик?

В её голосе слышалось торжество, будто она была рада, что Виталик так облажался, хотя и не знала, кто это.

- Нет, - сказал я. - Виталик ничего не сказал.

- Одноклассница твоя, - сказала мама. - Как её... Сегодня похоронили. На новом кладбище.

Вилка выпала у меня из рук. Я почему-то знал, о ком именно она говорит.

- Валерия, - сказала мама. - Завтра собирают родительское собрание. Ты её знал?.. Стой! Куда?

Я не успел ответить, я вообще ничего не успел. В какой-то момент я осознал себя в автобусе, набитом людьми. Будто я просто телепортировался сюда, но окружающие не выглядели удивлёнными. Это значило, что я добрался сюда своим ходом. Разве можно было этого не заметить? Прежде чем я успел это подумать, автобус исчез, и я обнаружил, что стою перед покосившимся забором из "вафельных" бетонных плит, окружавшим кладбище.

Будь я в здравом уме, я бы, наверное, догадался спросить у кого-то где, найти могильщиков, зайти в администрацию. Но в здравом уме я не был. Я пошёл искать наобум, а, может быть, и не пошёл, не уверен, что я делал. Ничего не помню. Всё кружилось перед глазами. Асфальтовая дорожка между бескрайними полями могил, заходящее солнце, чуть белый, сумеречный холодный воздух, кресты, кресты, кресты, куда ни кинь взгляд, кресты и камни. И надписи. Неужели я прочитал их все? Когда я опомнился, моя голова гудела от чужих имён и дат смерти. Смерти, сколько смерти, неужели они все умерли, как такое возможно...

Я посмотрел перед собой и вздрогнул.

Я стоял у небольшого участка, расположившегося в тени небольшой берёзки. За оградкой располагалась одна старая могила, с памятником, и другая, свеженасыпанная. На ней стоял крест, самый простой. Ни имени, ни даты на нём не было, только висела кое-как прилепленная фотография, распечатанная на листе бумаги на плохом принтере и закатанная в целлофан.

Фотографию эту я уже видел, она размещала её у себя вконтакте.

- Лера, - сказал я.

Мои ноги подкосились, и я осел на землю, взгляд прикован к кресту. Мне казалось, что меня разыгрывают, это какая-то шутка, могила пуста. Я попытался представить себе, что вот, отделённое метром по прямой и двумя вниз, под слоем земли, в гробу лежит её тело, и я не мог себе этого представить. Очевидно, она где-то в другом месте, и не знает о происходящем, иначе она сорвала бы эту фотографию, иначе она бы... Как она отреагирует, когда узнает? Что скажет?

И тут я понял, что она мертва.

И я понял ещё кое-что.

Если она мертва, если она действительно мертва (что было совершенно невозможно; непредставимо; немыслимо), то получалось, что последнее услышанное ею от меня в жизни было...

У меня в горле застряло что-то жёсткое, тугое, такое, что я не мог сглотнуть слюны, и жгучее, словно перец. Оно же оказалось на глазах, их нестерпимо щипало. Ощущение абсолютной несправедливости, ошибки, безумия происходящего сдавило меня со всех сторон, и я почувствовал, как сжимаюсь, становлюсь маленьким и жалким, слабым. По щекам покатились слёзы. Сначала одна, робкая, будто не решающаяся, слезать ей или ещё повисеть, а затем они пошли потоком. Я рыдал, и не вполне понимал от чего: то ли от утраты, которая осталась во мне пустым местом, тенью на стене, то ли от внезапно нахлынувшего ощущения, что я сам в любой момент могу оказаться в гробу, и уже не будет никого, кто бы плакал над моей могилой.

Я имею в виду, я и до этого отдавал себе отчёт, что такое может произойти, но, видимо, не до конца верил. Или верил, но не понимал. А теперь вдруг понял. Всё стало ясно как день.

Это конец. Это конец. Это конец.

И ничего не будет.

Не знаю, сколько я просидел, глядя на этот крест, но, когда я наконец встал, солнце уже скрылось за горизонтом. Ещё было видно, но цвета уже начали исчезать.

Взяв горсть песка из-под ног, я высыпал её на холм и сказал:

- Прощай. Прости.

Сделанного не воротить. Вернуть Леру к жизни я не мог. Но я мог сделать нечто иное. Я знал, кто виноват в том, что она лежит в холодной земле одна, и я знал, что делать. Прежде всего следовало уйти с кладбища.

Но сразу я не ушёл, а вместо этого обнаружил, что стою и пялюсь на надгробный камень некоего Иванникова В.И., семьдесят третьего года рождения. На могиле были вкопаны искусственные пластмассовые цветы, на постаменте лежали несколько конфет. Раньше я считал это глупостью, но сейчас мне захотелось сделать что-то подобное для Леры, как-то скрасить её одиночество. У меня не было денег, да и магазины, наверное, уже были закрыты.

Иванникову В.И. придётся пока пожить (или как это у них называется) без конфет. Если Лера мертва, то почему я не могу быть кладбищенским вором?

-- Месть, часть первая

Утренний воздух неприятно холодил кожу головы. С утра я её тщательно намылил и выбрил. У меня была бритва, и я уже брился. Пока, правда, дело ограничивалось только усами, да и то, мелкие бесцветные волосики. Но сам факт. А теперь ещё и волосы. Всё сбритое я собрал в полиэтиленовый пакет, его завязал в другой пакет поплотнее, и выкинул это всё подальше от дома. Не знаю, в чём там дело с волосами, и каких опасностей можно было ожидать, но во всяком случае завладеть моими волосами он больше не мог.

Я стоял посреди частного сектора, на тихой пустынной улочке. Никаких прохожих не было, да и быть не могло, в этом районе жило одно старичьё. Участок передо мной принадлежал деду, и в нём уже никто не жил. Забор из тонких дощечек весь почернел и покосился.

Я не знал, почему мама не продала участок, после того, как дед умер. Зато я знал кое-что, чего она не знала.

Толкнув калитку, держащуюся на одной петле и честном слове, я вошёл внутрь.

Двор порос пышным разнотравьем, кое-где доходившим мне до пояса, дорожка из чёрной резины едва угадывалась посреди зарослей крапивы и почувствовавшей ветер свободы малины. Дом стал заметно меньше с тех пор, как я видел его в последний раз. Или это я стал больше? Во всяком случае, он потерял консистенцию, весь осел и оплыл, и напоминал не дом, а, скорее, раздувшийся труп, щерящийся в небо чёрными стёклами.

Добравшись до сарая, тоже потихоньку готовящегося к кончине, я заглянул внутрь через окно. Сквозь пыльное стекло в темноте хлам внутри был едва виден. На двери висел большой ржавый замок: вряд ли я сумел бы его открыть, даже если бы у меня были ключи. Но ключи были где-то у мамы. Оставалось одно из двух: разбить окно и залезть внутрь, или уйти восвояси.

Я выбрал третий путь, путь мага.

Всё равно мне следовало убедиться, что телепортация работает.

Независимо от обстоятельств его приобретения, это был полезный навык. Если можно прыгнуть в какой-то подъезд, то почему нельзя прыгнуть в банковское хранилище? Тогда можно потом всю жизнь не работать, а радоваться жизни. Да и какие были альтернативы? Идти охранником в пятёрочку? Нет, выбирать тут не приходилось. Всё складывалось один к одному.

Дом был, конечно, заперт, но именно сам дом, тёплый контур. Сени стояли открытыми, ветер воспоминаний из них почти выветрился. Весь свет шёл из узкой полоски стекла над входной дверью, и его явно было недостаточно. Поднявшись по ступенькам, я оказался в полностью темном помещении, из которого вели две запертые двери: одна в дом, другая - в холодную комнату, называвшуюся горницей. Или детинцем? Я не был уверен. В любом случае, ни одна из дверей мне не требовалось, я зашел внутрь ради самой темноты.

Тщательно обдумав произошедшее, я, как мне кажется, уловил главный принцип. Важна была двусмысленность. Я не мог увидеть, как дядя Саша прыгнул из подвала, потому что его маскировала тьма. Но тьма неполная, не лишённая света, так как мне казалось, что я всё ещё его вижу. Точно так же я не мог осознать своего собственного перемещения. Полная симметрия. Невозможно было сказать, как именно выглядит процесс телепортации, потому что увидеть его было нельзя.

С этой точки зрения (точнее, наоборот) сени подходили как нельзя лучше.

Почти вслепую нашарив в углу полки, заваленные вещами, которыми мы когда-то пользовались, а теперь разом оказавшимися ненужными, я подобрал кусок плотной дерюги. Грубой, пахнущей плесенью и ещё чем-то неприятным. Мышиным помётом? Не важно. Я был, как на ютубе бы сказали, позитивно мотивирован и нацелен на успех, не собирался проводить в промежуточном состоянии дольше пары минут и, таким образом, скорее всего, не рисковал заразиться никаким спидом. Расправив ткань, я сел в угол, облокотился спиной на стену и накрылся с головы до ног.

Почувствовав себя при этом редкостным дураком. Под дерюгой было жарко, душно, воняло, затылок упирался в доски, и я ощущал каждую бугринку на своей шишке.

Но делать было нечего. Теперь следовало откинуться.

И вот, когда я уже собрался с мыслью, когда уже приготовился переместиться, я услышал кое-что, что заставило меня об этом забыть.

Внутри дома скрипнули доски.

Замерев, я напряжённо вслушивался, но слышал только своё тяжёлое спёртое тканью дыхание. И я уже решил, что мне показалось, когда скрип раздался снова. Это был совершенно явственный скрип, скрип, с которым прогибаются доски, когда на них опускается нога и переносится тяжесть тела.

Там, за дверью, кто-то сделал шаг, а потом ещё один.

Это означало, что в дом залезли. Совершенно случайное совпадение: именно в тот день, когда я пришёл по своим делам, разбили окно сзади и пробрались внутрь какие-то наркоманы. А, может быть, даже сатанисты. В городе была какая-то секта.

Либо же это означало, что в дом никто не залезал, что там уже были они.

Я почувствовал холодок, пробежавший по коже.

Словно услышав мои мысли, тот, кто находился за стенкой, изменил своё поведение. Он знал, где я, и теперь он знал, что я знаю о нём. Я услышал шаги, постепенно приближающиеся, твёрдые, уверенные, тяжёлые. С той стороны он шёл к двери, тонкой, хлипкой двери, единственной моей защите.

И я не сомневался, что защитить меня она не сможет.

Раздался топот, а затем глухой удар в дверь, такой силы, что весь дом зазвенел и затрясся. И тут же, вздрогнув от неожиданности, я случайно откинул свой ум.

Это было как бежать по натёртому мылом полу и вдруг поскользнуться.

Откинул? Нет, прокинул. Я имею в виду, что я не столько провалился назад, сколько стал как бы иглой, нет, вдетой в иглу ниткой, которая последовала за иглой назад, на изнанку реальности. Тьма, резкий свет. Щель. Щель. Какая щель? Всё это моментально выветрилось из головы. В панике, откинув прочь ткань, я приготовился бежать.

И тут же ударился о край столешницы.

Бежать было некуда. Я находился внутри сарая, здесь вообще было мало места. Всё занимали полки, бесконечные банки с шурупами, винтами, пустые стеклянные банки, велосипедные шины и тому подобный мусор. Через окно напротив я видел дом.

Со стучащим сердцем я приник к стеклу и принялся сверлить взглядом дверь, через которую вошёл, но не вышел. Мне всё казалось, что сейчас ручка повернется и они... это выйдет наружу. Но ничего не происходило.

Значило ли это, что я путаю местами причину и следствие? Может быть, телепортация происходила не потому, что я испугался, а они появлялись, когда я пытался телепортироваться? Какие-то стражи прохода... Если так, то это объясняло, почему все, кто знает секрет, не телепортировались при любой удобной возможности вместо того, чтобы, скажем пользоваться лифтом. Может быть, они действительно могут до тебя добраться, и сейчас мне просто повезло.

Заставляло пересмотреть планы насчёт ограбления банков.

Я простоял у окна минут десять, прежде чем успокоился и решился пошевелиться. Дом выглядел пустым. Протянув руку, я достал до щеколды и открыл окно, и, только почувствовав прилив свежего воздуха, понял, как жарко было внутри. Моя футболка успела прилипнуть к спине.

Ладно. Всё равно, слой пыли вокруг был такой, что я и не рассчитывал выйти чистым.

Следовало вернуться к своим делам.

Своё дело лежало в самом углу, похороненное под шлангами и пластиковыми трубами. Длинный свёрток рыжей бумаги, тщательно перевязанный во множестве мест тонкой бечёвкой. Она легко разрывалась пальцами, и, содрав бумагу, я извлёк ружьё.

Патроны лежали в свёртке рядом, две коробки, одна с дробью под утку, другая с пулями. Я собирался охотиться на крупную дичь, мне требовались пули. Впрочем, сгодилась бы и дробь... Главное - стрелять по уязвимым точкам. Сразу в голову. Как в контре учили. Я решил набрать и тех и других.

Открыв ружьё, я оценивающим взглядом заглянул в ствол. Сделал это больше из ритуальных соображений, всё равно, я понятия не имел, на что смотреть. Ствол выглядел как ствол. Чёрный. В любом случае следовало почистить. Потом, смазать. Где-то здесь должно было быть машинное масло. Но сначала самое главное.

Часть пространства занимал верстак. Немного освободив поверхность от хлама, я нагнулся и извлёк снизу ножовку по металлу. Следовало сделать из ружья настоящий обрез, чтобы хорошо задамажил в упор. Неделю назад по телевизору крутили "Брата", так что технологию я в общих чертах знал.

Взяв ружьё, я принимался зажимать его в тисках. Эх, Гарри, подумал я с тоской. Если бы ты знал, чем приходится заниматься волшебникам в менее развитых странах.

Советская сорок два. Тот же самый подъезд, тот же самый этаж. В моей груди билось то же самое сердце, и оно жаждало воздаяния. Было открыто. Стараясь двигаться тихо, по-кошачьи, я приоткрыл дверь и вошёл внутрь.

Дядя Саша сидел на кухне за столом, спиной к двери. Из прихожей было видно только его спину. Перед ним стояла бутылка какого-то коньяка. Опять квасит, с презрением подумал я. Эх, Гарри, Гарри. Перед зеркалом лежала квадратная сумка, небольшая, как бы под фотоаппарат, расстёгнутая. Я осторожно приподнял верхнюю часть, ожидая увидеть какие-нибудь зловещие магические артефакты. Но там была только россыпь упаковок с таблетками. "Гептрал", прочёл я. Наверное, что-то связанное с кровью. Странно, что маг прибегал к помощи традиционной медицины. Ещё там лежал камень, небольшой, округлый, вроде как галька, красноватый, необычайно лёгкий для камня. Он был покрыт чем-то липким, и я отдёрнул руку.

- А, явился, - вдруг сказал дядя Саша, не поворачиваясь. До меня докатился звук могучего глотка. - Это хорошо. Сила, значит, есть. Теперь главное - ум.

Достав из-под куртки ружьё, я навёл его в сторону дяди Саши. Патрон был уже в стволе. Мне ещё хотелось многозначительно передёрнуть затвор, но затвора не было. Пришлось слегка топнуть ногой по паркету.

Дядя Саша повернулся, и его свинячьи глазки уставились на меня, а затем на ствол.

- Опа, - сказал он.

Я приготовился стрелять, но, против моих ожиданий, дядя Саша не рассердился, а наоборот, начал пьяно улыбаться.

- Вот это уже предметный разговор пошёл, - сказал он. - Уважаю. Уважаю. Слова не мальчика,

но мужа. А штык что не пристегнул? Знаешь, что символизирует штык?

Я знал, что штыков для охотничьих ружей не существует. Пьяный идиот не понимал, что несёт.

Он, разумеется, как подобает пьяному идиоту, довольно захохотал над собственной шуткой.

- Ножи, - пробормотал он, пытаясь встать. Получалось у него плохо. - Ножи в нашем деле, Витя, самое важное. Запомни первый закон магии. Всегда приходи на перестрелку с ножом. Важно. Важно.

Он, наконец, сумел разобраться со стулом и нетвёрдо встал передо мной в дверном проёме, покачиваясь и с трудом держась на ногах.

- Ну, - выдохнул он, и хотя нас разделяло не меньше трёх метров, меня обдало волной горячего перегара. - Чё ждёшь? Ввёл но не кончил... Ты это зря, зря. Взялся за руж, не говори, что... Может, мне встать поудобнее? Смотри, давай это, а то я карате знаю. Всякие приёмчики...

Он засмеялся и начал медленно водить перед собой руками. Я, не шевелясь, спокойно взирал на этого пьяного мастера.

- Ну, - пробормотал он. - Чего? Так и будем стоять? Стреляй!

И вдруг, с неожиданной злобой и яростью, рявкнул:

- Стреляй!

Я выстрелил.

Это получилось как-то случайно, я даже не был готов, мой палец лежал на спусковом крючке, но я не посылал ему команды. Просто в какой-то момент я оказался в мире, где выстрел уже произошёл. По ушам ударило, вокруг зазвенело стекло, всё заволокло пороховым дымом. Я вгляделся в этот туман, ожидая увидеть дядю Сашу корчащимся на полу, зажимающим кровавую рану на животе. Следовало подойти, перезарядить ствол и добить, сказав напоследок что-то такое. Жёсткое. Чтобы проняло. Я пока не решил что.

Но дядя Саша не корчился и не умирал, а всё так же стоял, покачиваясь, посреди прохода, целый и невредимый, только на щеке у него появилась отвратительная серая бородавка. И тут я вдруг понял, что это была не бородавка.

- Вот, - прошептал дядя Саша, тянясь к щеке рукой. Его глаза смотрели куда-то в сторону и вниз. - Вот ведь какое дело, Витёк. От пули-то я заговорённый, Витенька, вот как. Заговорённый, Витюх.

- Вася, - машинально сказал я.

Он отодрал от щеки смятую пулю, посмотрел на меня и улыбнулся, не по-доброму, а так. Ухмылкой заржавевшей опасной бритвы.

- Ваще похую, - сказал он. - Друг мой, как бы тебя ни звали, у тебя большие проблемы.

Бросив ружьё, я побежал.

Я имею в виду, я не трус.

Но с другой стороны, вот человек, которого я пытался убить, и он зол на меня. И в него бесполезно стрелять. Что ещё оставалось делать? Надо, наверное, действительно, было принести нож, от ножа, небось, не заговорённый. Иммунитет к огнестрелу и мили одновременно был бы имбой...

Убежать я не успел.

Как только мои пальцы сомкнулись на дверной ручке, могучая сила ударила меня в плечо и развернула на месте. Я только успел увидеть разъяренное лицо дяди Саши и его пышущие жаром глаза, прежде чем его ладонь опустилась мне на лицо.

- Поднимать руку на меня? - прошипел он. - В моём доме? Да ты охуел, Василий. Так ты себе представляешь ученичество? Нет, теперь мы будем общаться в другом качестве.

Я пытался вырваться, но прежде чем я успел что-то сделать, его пальцы вцепились мне в запястье, сдавило с такой силой, что я испугался, как бы не сломались кости.

- Клянись всеми богами, которых знаешь, - прорычал он. - Матерью клянись. Что. Никогда. Больше. Ни. При. Каких. Обстоятельствах. Не поднимешь на меня руку! Что будешь повиноваться любой команде, беспрекословно, ничего не спрашивая. Служи!

Другой рукой он прижимал мою голову к двери, там, где он вцепился в моё лицо, его пальцы будто раскалились докрасна, это было словно мне в голову вкручивали кипящие гвозди.

- Я призываю всех в свидетели! - крикнул он, его голос стал сильным и чистым, как у попа. - Этот человек явился ко мне с просьбой о помощи и нарушил законы гостеприимства! Поэтому я забираю его глаза! Я забираю его свободу! Я забираю его волю! Служи!

Было так больно, что я, наверное, даже закричал. А может и нет. Я не знал. Мир перестал существовать, всё существование заполнила чистая слепящая боль.

- Твоя грудь дышит, пока я того желаю! - донеслось до меня через пелену каким-то отдалённым эхом. - Твоё сердце бьётся, пока я разрешаю ему биться! Твоя тень падает, куда я позволю ей упасть! Служи! Клянись, что будешь служить! Клянись, что понял и исполнишь всё в точности. Клянись!

- Клянусь, - выдавил я через собственный крик, не понимая, где я нахожусь, не понимая, что я делаю и говорю, желая лишь, чтобы это закончилось, потому что я чувствовал, что ещё пара секунд, и я умру от боли. - Клянусь...

И всё закончилось.

Я осознал, что лежу на полу, в собственных соплях и слезах, лежу и смотрю на коричневый мохнатый тапок дяди Саши. Одна моя рука онемела, и я её не чувствовал, другой я осторожно потянулся к своему лицу. Голову будто просверлили в нескольких местах. Но крови не было. Не было же?.. Я посмотрел на свои пальцы так, словно видел их в первый раз в жизни.

- Так-то лучше, - раздался сверху голос дяди Саши. - Теперь-то другой расклад, теперь совсем другая карта пойдёт. С этого и начинать надо было. Эх, добрый я, добрый, откуда доброты столько. Не цените вы мою доброту, дебилы молодые.

Раздался решительный стук в дверь.

- Сиди, - сказал дядя Саша снисходительно, - сам открою. Или нет, вот что, портки подбери да иди пока на кухне посиди. Отдохни. Подумай о своей жизни молодой.

Я с трудом приподнялся и, держась за стену, чуть не падая на каждом шаге, пошёл на кухню посидеть, отдохнуть, подумать о своей молодой жизни.

-- Месть, часть вторая

Примостившись на табуретке, я изучал содержимое стола. Рядом с бутылкой коньяка (или вискаря; я не был уверен) располагалась закусь - нарезанное тонкими ломтиками сало, а сбоку лежала потрёпанная старая книжка, тоненькая, в какой-то обгрызанной коричневой обложке. Сверху её припечатывала пустая бутылка из-под водки. Наклонившись, я присмотрелся, ощущая благоговение перед тем, что, возможно, было самой всамделишной книгой заклинаний. На обложке стояла голубая печать с буквами "ИНИОН" и заголовок: "The Roger Bacon's Diary".

По английскому у меня никогда не было ниже четвёрки, поэтому я понимал, что здесь написано. Бекон и молочные продукты Роджера. Непонятно было, почему именно бекон и молочные, и кто такой Роджер. Весёлый? По-видимому, это было пособие по пиратской кулинарии. На кулинара дядя Саша был не похож, на пирата... Возможно. Я машинально растёр больные места на голове. На кончиках пальцев осталась отслаивающаяся кожа. Жгло нестерпимо.

Из прихожей доносился голос Саши:

- Никто не стрелял. Да это опять мудак этот без глушителя ездит, гонщик хуев. Поймать и выебать!.. Да.

На подоконнике лежала, наоборот, совсем новая книжка. "Священное опьянение: языческие таинства хмеля". Это было уже ближе к теме.

- В смысле кто кричал. А, это племянник мой, вчера приехал. Ну вот так. Просто так орёт. Конечно, наркоман. Они щас все такие. Там всё поколение такое, что господь жги. Всё равно его люблю, мы с ним как Гор с Сетом, не разлей вода. Хоть он и тупой. Ладно. Да. Да. Да, конечно, какие вопросы. Ну, бывай.

Я услышал звук запирающегося замка, и через несколько секунд на кухне появился дядя Саша, улыбающийся, румяный. Достав откуда-то рюмку, он поставил её передо мной, откупорил своего коньяку и налил.

- На-кось. Выпей.

Я не пошевелился.

- Чего сидишь? Не нравится? Надо. Выпей, выпей, тебе полегче станет. Хорошо помогает.

- Вы туда опять какой-нибудь хуйни сыпанули, - сказал я.

- Кто, я? За кого ты меня принимаешь? Ну, может было что-то подобное. Так это шутка была. Ты шуток что ли не понимаешь? Не ссы. Это же настоящий чешский ром! - Он показал мне бутылку, повернув этикеткой. - Ты вообще знаешь, как его трудно достать здесь? Пойло отменное, это тебе не так. Давай, пей.

Он ободряюще похлопал меня по плечу.

Я выпил. Скорее чтобы он отстал, чем что-то ещё. Мне казалось, что ром сладкий, его же делают из сахара? Но на вкус это было как обычная водка, в которой развели кубик галины бланки. А ведь, возможно, так и было, с запозданием подумал я. Дяде Саше веры не было, он же пиратский кулинар...

Приятное тёплое ощущение разлилось в груди, жар, но не тот колючий и острый, с которым я столкнулся несколько минут назад, а ровный и спокойный. И мне в самом деле стало легче.

- Бойтесь данайцев, дары приносящих, - сказал я в пустоту.

Дядя Саша странно посмотрел на меня.

- Ого, какой голос прорезался, - сказал он, присаживаясь сбоку. - Ты, Вася, умные книги не читай, запутают только. Не твоё это. Занимайся лучше спортом.

Я устал от его намёков на то, что я, дескать, какой-то глупый. Ответить насилием я не мог, поэтому я продемонстрировал своё отношение к вышесказанному тем, что по-хозяйски взял бутылку, сам себе налил и немедленно выпил.

- Вот, - сказал дядя Саша. - Серьёзный разговор пошёл. Одобряю.

На второй рюмке действительно начала ощущаться какая-то сладость, повеяло Кубой, свободой, пляжами, сигарным дымом.

Он тоже выпил, взял сала, понюхал, с наслаждением зажмурился и съел.

- Вот что, - сказал он через минуту, все ещё сидя с закрытыми глазами. - Ты ружьё где надыбал?

- Дедово.

Он открыл глаза и посмотрел на меня внимательно.

- Твоего деда? То есть, не спиздил, получается? Искать никто не будет? Это хорошо, Васёк, очень хорошо.

- А какая разница? - меланхолично спросил я.

- Такая, Васян, - наставительно сказал дядя Саша, - что в этой стране ружьё - это уголовка. Дело серьёзное. Ты думаешь, тебя магия спасёт? На каждую хитрую гайку найдётся свой болт. В министерстве юстиции такие маги сидят, что нам до них...

Он достал папиросу и чиркнул зажигалкой.

- Ты скажи, Вася, - сказал он, попыхивая папиросой, с выдвинутой челюстью, - ты чего за ружьё схватился? Суд Линча тут устроил? Обидел что ли чем?

Я посмотрел на него с выражением.

- Ну оставил одного, - сказал дядя Саша спокойно. - С кем не бывает? Ты вроде большой мальчик. Посидел бы. Я бы все равно вернулся. Через недельку максимум.

Сказал он это таким тоном, что не оставалось и тени сомнения: не вернулся бы.

- Да и потом, - продолжал он. - Ты же выбрался? Выбрался. Вот передо мной сидишь. Значит, понял в этой жизни кое-что, не зря, значит, жил. Какие ко мне претензии?

- Не из-за этого, - сказал я мрачно.

- А из-за чего тогда?

Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

- Из-за Леры.

- Из-за какой такой Леры? - Дядя Саша нахмурился. - Я у тебя, что ли, девчонку отбил? Лестное представление, Васиндей, но что-то я не припомню...

- Здесь, в квартире, - сказал я. - Свеча.

- А, - сказал дядя Саша и замолчал. Его глаза уставились куда-то вниз и влево. Затянувшись, он выпустил изо рта струйку дыма и сказал: - Ну что же. Бывает. Выздоровеет твоя Лера. Не переживай.

- Нет. Уже не выздоровеет.

Дядя Саша посмотрел на меня. Я посмотрел на него в ответ, не отклоняя взгляда, посмотрел в его ледяные глаза убийцы. Мне помогало ощущение внутренней правоты. Он мог останавливать пули, мог накачать меня наркотиками и спрятать в какой-нибудь подвал, мог причинить мне боль, но он был убийцей, а я нет.

Дядя Саша налил себе стопочку и немедленно её опрокинул. Утирая рот тыльной стороной ладони, он пробормотал:

- Ну, другую найдёшь.

Мне захотелось пристрелить его ещё раз, хотя я и знал, что это бесполезно. Я бы стрелял и стрелял. Ну почему, почему у меня было только ружье? Вот если бы калаш... Ах, как мне хотелось расстреливать дядю Сашу из калаша.

- Не надо на меня так смотреть, - сказал дядя Саша. - Дырку просверлишь. Взгляд - это контакт, Васюндра. Таким взглядом можно много делов наделать. Хочешь, чтобы я умер?.. Ну, хотя, да, наверное, хочешь, раз ружьё принёс.

Он уставился на стену перед собой. Я тоже начал смотреть на стену, на кусок жёлтых уже отклеивающихся обоев, покрытых невнятным коричневым рисунком и пылью. Потому что не мог больше смотреть на него, видеть, что он сидит здесь, живой, дышит, курит, жрёт свою рыгаловку. Это доказывало, что мир несправедлив, что в нём что-то неправильно на самом фундаментальном уровне.

Но, вспомнив об алкоголе, я, всё-таки, от стены отвернулся, налил себе и выпил.

- Любил её? - раздался голос дяди Саши.

Я не ответил.

- Ну, не знаю... - протянул дядя Саша.

Я, не отрываясь, смотрел на рюмку. Луч солнца, проходящий через окно, а затем через стекло рюмки, оставлял на её поверхности звезду, от которой в обе стороны опрокинулись два тонких обжигающих световых рога. Это было как... Корона? Венец? Почему-то это приковывало моё внимание. Я слышал, как стучит сердце в моей груди, и чувствовал, как на каждом ударе тело, совсем чуть-чуть, но содрогается. Я чувствовал ожоги на своём лице и застарелые запахи немытой посуды и нестираных носков. Я не понимал как, как я оказался в таком положении. Почему я сижу на кухне с этим типом, разглядывая солнечную корону на рюмке, вместо того, чтобы...

- Ну хочешь, - сказал неожиданно дядя Саша, - мы её обратно вернём?

Я вздрогнул.

Это было, как если бы солнце вдруг разгорелось со страшной силой, его свет, преломленный в рюмке, бил в глаза с силой стадионного юпитера. И он не покидал меня, куда бы я ни уводил взгляд.

- А так можно?

- Нельзя, - сказал дядя Саша. - Но если очень надо, то можно. Примерно как у хохлов с газом.

Впервые за долгое время у меня появилась надежда. Мой голос дрогнул, задребезжал, как стекло, которое уже разбито, но ещё не осыпалось:

- Честно?

- Честно, Вася. Слово даю. Всегда будешь вместе с ней, до конца твоих дней. Согласен? Договорились?

- Договорились, - прошептал я, потому что не мог говорить в полную силу.

- Вот и отлично. - Дядя Саша улыбнулся. - Забились. Завтра ночью пойдём на кладбище. Где похоронили-то?

- На Новом, - автоматически сказал я.

- Отлично.

Завтра. Ночью. Пойдём на кладбище. Чтобы... Нет. Тут что-то было не так. Мне было тяжело думать. Я напрягся и понял.

- Сегодня.

- А сегодня ты не сможешь, - сказал дядя Саша, продолжая улыбаться.

- Почему? - хотел спросить я, но не смог. Рот оказался неожиданно сложным, он был полон изгибов и сочленений, а ведь были ещё и лёгкие, там вообще какая-то хитрая пневматика... Да и спрашивать не было смысла, потому что я уже понял. Солнце продолжало светить, и с такой силой, с какой оно светить не могло. Тем более сиреневым.

Я встал. Табурет с грохотом улетел в сторону, причём я одновременно видел его стоящим на месте, летящим и уже упавшим.

- Вы что сделали? Вы же сказали! - промычал я.

- Ну и что, что сказал, - произнёс дядя Саша. Его голос тоже всё время норовил раздвоиться, потом сливался обратно. Это чем-то было похоже на эхо. - Сказал и сказал. Я же пошутил, Васях. Ты шуток, что ли, не понимаешь? Серьёзно думал, что без дозы уйдёшь? Нет, Васьк, ты же ученик. Так и будешь торчать до самой инициации. Это чтобы ты с той стороной общался. Чтоб проникся.

Я с размаху проникся. Потом выникся и проникся ещё раз.

- Это ЛСД? - спросил я с ужасом.

Дядя Саша рассмеялся. Его смех звенел в голове тысячей колоколов.

- Мы что, хиппари недоделанные? Ты бы ещё сказал "клей". Элэсдэ-э-э. Не, Вась, магия - это не палец обоссать, это, считай, наука, у нас серьёзно всё. Ингредиенты такие, что даже их названий тебе говорить нельзя, да ты и услышать не сможешь.

Он затянулся и нехотя добавил:

- Хотя, в основном, конечно, мескалин.

- Я ухожужу, - твёрдо сказал я.

- Книжки забери свои. Забыл в прошлый раз.

Я не забыл в прошлый раз, а меня накачали наркотиками и похитили. Так же как сейчас. Зачем я пил?.. Как же меня угораздило ему поверить? Я взял книжки.

- Это ружьё, - сказал дядя Саша.

Я положил ружьё обратно, взял рюкзак

и выбежал из квартиры. В подъезде было темно, и, несмотря на то, что моё зрение отказывало, перед ним плясало что-то вроде солнечных зайчиков, цветовые пятна появлялись там и тут, никогда прямо в поле зрения. Всё же я мог разглядеть, что это не обычная тьма. И как только я об этом подумал, тени на стенах заколыхались и двинулись ко мне.

Я заорал. Я побежал вниз, не видя куда, пропуская ступеньки. Это получилось не очень: одна из ступеней оказалась неожиданно высоко, как бы подставила мне подножку, и я с криком рухнул, ожидая, что сейчас поцелую бетон подбородком.

Этого не случилось. Я приземлился на что-то мягкое. Мои глаза были зажмурены. Открыв их, я увидел губку, какую-то коричневую. Я лежал на ней, и поверхность приняла очертания моего тела.

Я попытался встать. Это было как выбираться из глубокой перины, не имея никакой точки опоры. Мне всё-таки удалось приподняться на четвереньки, и я увидел небо. Оно раскинулось вокруг во все стороны, тоже коричневое, но более насыщенное, и какое-то булькающее. Создавалось ощущение, что в нём есть водовороты, бесконечно крутившиеся по часовой стрелке, но это движение никак нельзя было увидеть прямым взглядом.

Я вспомнил, что нечто похожее видел с закрытыми глазами, когда слабый свет проходит через веки, и становится видно их внутреннюю сторону. Наверное, это означало, что в реальном мире я лежу где-то зажмурившись, пока мой разум витает в этом... бад трипе.

Зачем, зачем надо было снова пить с этой мразью, я же слово себе давал, зачем, ну.

Слева раздалось деликатное покашливание. У меня наконец получилось выпрямиться. Повернувшись, я увидел человека.

Точнее, кентавра.

Точнее, нет, кентавры - это про лошадь. У этого кентавра вместо лошади нижняя половина тела была телом гусеницы. Или, скорее, какого-нибудь червя-паразита, бычьего цепня. Плоское, сегментированное тело, обтянутое кожей, тоже коричневое, свернувшееся в змеиные кольца. И на каждом сегменте - пара маленьких ручек, почти человеческих, но каких-то недоразвитых.

Верхняя же часть у него была самой обычной, только у него не было одежды, и он гордо сверкал мышцами торса, а глаза его горели ярко-синим, так что он напоминал какого-то стриптизёра, наевшегося меланжа. Плюс, конечно, нижняя часть.

- Привет, - сказал он улыбаясь. - Наконец-то мы можем пообщаться вживую.

- Ты кто? - спросил я. Я решил ничему не удивляться, даже тому, что я разговариваю с червекентавром, стоя на гигантском грибе (а я теперь мог видеть, что стою на шляпке огромного гриба). Подумаешь, галлюцинация. Я уже имел опыт более удивительных вещей.

- Твой ангел-хранитель, - радостно скалясь и подмигивая переливами глаз, сказал червекентавр. - Не представляешь, как я рад нашей встрече.

Это мне не понравилось. Своего ангела-хранителя я представлял как-то иначе.

- Скажи, - тем временем продолжал он, - как тебя зовут?

Ого ты ангел-хранитель, подумал я. Даже имени моего не знаешь.

- Ну, допустим, Вася.

- А я, допустим, Никита, - сказал он.

В одной из его ручонок появился новенький блестящий бульбулятор, большой, литра на три, доверху наполненный клубящимся дымом. Червекентавр уверенно к нему присосался, издавая странные, хлюпающие звуки.

- Ты не Никита, - сказал я.

Червекентавр отстранился от бульбулятора и посмотрел мне в глаза.

- А ты не Вася. Что это меняет? Имена... Друг мой, как бы тебя ни звали, наша встреча не случайна. Я здесь, чтобы передать тебе послание.

- Ну передавай.

- На этом этапе твоего обучения, - сказал червекентавр, и его правые ручки наставительно ткнули вверх обрубками своих указательных пальцев, - очень важно, душа моя, чтобы ты носил женские одежды.

- Это как?

Он пожал плечами.

- У тебя же богатая фантазия. Удиви меня. Юбки, платьица. Можешь накрасить губы помадой, только поярче. Обязательно носи каблуки. Это важно. Ты же стремишься вырваться из обыденности? Это надо усилить. Обычные правила на тебя не распространяются. Ты особенный, моя радость, ты дивергент...

Я похолодел. Если мой ангел-хранитель (если это, конечно, был мой ангел-хранитель) склонял меня красить губы помадой, то это означало... А можно ли зашквариться о духа? Я не знал, как оно правильно по понятиям, но по всем раскладам выходило: если в школе узнают, что мой ангел-хранитель - пидор гнойный, то меня ведь просто зачморят.

Он же тем временем распружинился и теперь крутился вокруг меня, я оказался в плену его колец. Его туловище покачивалось сзади, и я почувствовал, как он приобнимает меня за плечи.

- Моя дорогая Элис, - раздался его шепот у моего уха, - ты не представляешь, какое удовольствие мне доставит увидеть тебя в юбке. Мой юный служитель Геракла, мой маленький кедеш, о, как же...

Договорить он не успел, потому что я очнулся.

Передо мной горел мусорный бак, на зелёном боку которого белой краской было выведено "Субботник", и перед этим самым субботником я распростёрся ниц так, что мой лоб тёрся об асфальт.

Подняться оказалось труднее, чем должно было бы. Реальность кружилась вокруг меня, или, возможно, я кружился по ней. Поворот головы приводил к тому, что у всех предметов появлялся длинный туманный шлейф. Я находился в пустынном дворике девятиэтажки, у зоны вывоза мусора. Сбоку от меня находился вырезанный из шин лебедь. Я посмотрел на мусорный бак. В него были навалены срезанные ветви деревьев, и листва на них ещё не успела сгореть до конца. Значит, подожгли совсем недавно. Это я поджёг? Пока думал, что разговаривал с червекентавром?

Разобраться я не успел. Где-то вдалеке раздалась милицейская сирена, и я очень испугался. Я подумал, что меня приехали забирать. Может быть, за ружьё, а, может быть, и за магию. Всё это было бы очень трудно объяснить маме, и к тому же, с учётом ситуации с ангелом-хранителем, на зону мне попадать было никак нельзя.

Домой я возвращался кустами, шарахаясь от каждого звука и каждой тени, и добрался до него, когда уже стемнело. Во всяком случае, я об этом догадался по горящим фонарям. Небо ходило всеми цветами радуги, и определить по нему что-либо было невозможно.

-- Слава, часть первая

Сутки спустя ночь унесла тяжелые тучи, но мой день по-прежнему был наполнен сумраком. Голова раскалывалась неимоверно, и я с трудом сохранял равновесие.

Мы с дядей Сашей сидели на загадочной наклонённой конструкции из труб, сваренных как бы ступеньками. Очевидно, на них когда-то планировали положить доски для скамеек, но забыли. Или умерли, не успев это сделать. Прямо перед нами лежало небольшое футбольное поле, на котором пацаны гоняли мяч. Но их уже оставалось немного, поэтому играли не в футбол, а в четыре квадрата.

Позади нас шла стена нового кладбища.

- Смотри, Виталя, - сказал дядя Саша. - Тут ребятишки бегают, а там мёртвые лежат. Пятнадцать метров по прямой.

- Вася, - буркнул я.

- Вот так и мы, - продолжал дядя Саша, не заметив, - молчаливые стражи на границе двух миров. С одной стороны медвежий угол нашей реальности, самая маленькая и неинтересная часть вселенной, а с другой - незримое пространство, царство Быка. Мы как бы сидим на заборе и решаем, куда нам спрыгнуть: к быкам, или, всё-таки, к медведям...

- Глубоко, - задумчиво сказал я. Дядя Саша кивнул. В руке у него была зажата палка какой-то вяленой колбасы. Он откусил от неё здоровенный кусман и принялся с чавканьем жевать.

Мне, на самом деле, не казалось, что глубоко ("не глубже, чем у Маньки", как выражался дядя Саша в таких случаях), но я заметил, что ему нравится, когда ему льстят.

- Ты как себя чувствуешь-то, Виталёк? - заботливо спросил дядя Саша, прожевав свою вяленину.

- Голова болит.

- Так ты водочки выпей, - радушно сказал дядя Саша и, достав из куртки флягу, протянул мне. - Водочка - она прям хорошо помогает. От всех болезней. Самое надёжное. Боль как рукой снимет.

Я движением головы отверг это его щедрое предложение.

- Зря, зря, - сказал дядя Саша. - Ну а я, пожалуй, выпью. Водочка - она хорошо прям. Уместно.

И немедленно подтвердил своё слово делом.

- Так вот, - сказал он, закончив пить. - Значит, к делу. Куртка у тебя с капюшоном?

- Да.

- Это хорошо. Ну а лопата надёжная?

Лопата лежала у меня на коленях. Надёжной её назвать было трудно, потому что десять лет она простояла бесхозной в дедовом сарае, прежде чем я извлёк её на свет божий.

- Очень надёжная, - сказал я.

- Это хорошо. Значит так, Виталян, смотри. Провожу инструктаж. Сейчас - ночь, мы идём на кладбище. Кладбище - это объект сложный. Особенно ночью. Нужно соблюдать технику безопасности. Иначе твой труп потом даже волки не найдут. Понимаешь?

- А вот в прошлом году был случай, - вспомнил вдруг я. - Рабочие с завода нажрались и памятник вывернули. Кто-то известный был. Тоже ведь ночью было дело.

- Во-первых, рабочие на то и рабочие, - сказал дядя Саша. - С них и спрос другой. Профаны. А мы идём туда как маги, понимаешь? Ты думал, магия тебе откроет дороги? Наоборот. Теперь под каждым кустом, за любым углом для тебя таится опасность. Всё в этом мире населено, и публика, Виталюха, я тебе доложу, премерзкая. Всем надо откатывать. Что внизу, то и наверху. Запомни, Виталино. Умный человек сказал.

- Запомню, - сказал я. - Кстати, я Вася.

- Да не суть, - отмахнулся от меня дядя Саша. Он ещё отхлебнул из фляжки. - С рабочими тоже всё не так просто. Вывернули и вывернули. А через полгодика у кого-то сердечко ёкнуло. В больницу довезти не успели. Другой рукой под пресс угодил нечаянно. У ещё одного дочурка умерла. Вот ведь как бывает, Виталик. Незнание не освобождает от ответственности.

- Реально? В смысле, это действительно с ними случилось?

- Нет. Потому что на самом деле, Вася, - прошептал он низким голосом мне в ухо, - это были не рабочие.

- А кто?

Дядя Саша ухмыльнулся и ничего не ответил.

- Ну ладно, а что делать-то? - спросил я.

- Значит, смотри. Ты поведёшь. Пока мы внутри - язык не распускать. О кладбище не говори. Говори, например - город. Все соответствующие слова тоже заменяй. Говори - население, дома. Если прямо не говорить, мёртвые ни за что не догадаются. Они, Виталюнчик, тупые страшно сказать насколько. Азеры на овощебазе по сравнению с ними интеллектуалы утонченные.

- Так, - сказал я.

- Во-вторых, обычными дорогами не пользуйся. Они для живых.

- А мы кто?

- Мы уже мертвы, Виталя, - сказал дядя Саша, сверкнув глазами. - Я про забор для кого объяснял? Избегай дорог. Перекрёстков в особенности. Даже не смотри на них. Взгляд - это контакт. Иди себе между домами, почаще поворачивай, старайся петлять. Это и по жизни пригодится, Васюн, а не только в городе. Всегда ходи окольными тропами. В-третьих, никогда ни в коем случае ничего не бери из домов. Понял? Землю можно. Землю, если хочешь, можешь взять. Но ничего другого не бери.

- А то что? - спросил я дрогнувшим голосом.

- А то пиздец, Виталенька. Я тебе говорил, что мёртвые тупые? Ещё раз скажу. Они тупые. Но они, Витальон, ещё страшно злоебучие. Если такого обидишь, ты его заебёшься выводить, честно тебе говорю. Лучше рак.

Я задумался. Мог ли меня преследовать Иванников В.И.? В это было трудно поверить, на фотографии с памятника он выглядел вполне прилично, нормальный советский человек. Вряд ли он бы до такого опустился. С другой стороны...

Я решил, что когда всё это закончится, пойду в храм и поставлю Иванникову В.И. свечку. Может, он обрадуется и меня простит. Вряд ли, конечно, но попробовать стоило.

- Ты чего примолк? - раздался голос дяди Саши. - Перевариваешь? Усваиваешь? Подкинул тебе пищу для размышлений, Виталино? Оживился мыслительный процесс? То-то же. Больше с умными людьми общайся.

Он откинул остаток своей колбасы куда-то в кусты, обтёр руки о штаны и надвинул на голову капюшон.

- Давай сверим часы.

Он показал мне мохнатое запястье. Часы у него были самые простые и неизысканные, на кожаном ремешке. Стрелки показывали четверть двенадцатого. Я достал из кармана нокию и посмотрел на экранчик. В углу светилось 23:17.

- Сойдёт, - сказал дядя Саша. - Пошли. Проход тебе покажу. Тут ход налажен. Пройдём, так сказать, через воровской карман.

Подхватив лежащую рядом с ним сумку, он спрыгнул на землю. Из сумки он достал две куклы, обычных резиновых пупса, у которых на головах были какие-то налобные повязки, делавшие их похожими на Конана-Варвара, или, скорее, на Чингачгука, потому что повязка прижимала ко лбу пучок волос, торчавший как перо. Дядя Саша усадил одного из пупсов на трубу, а второго швырнул на землю перед собой так, что тот несколько раз перекатился по земле. Затем он двинулся к забору, но, пройдя несколько шагов, остановился, повернулся и посмотрел на меня.

- Ты чего?

Я перевёл взгляд с дяди Саши на огромного черного пса, бродившего по краю площадки туда-сюда и с интересом смотрящего в нашу сторону. Во всяком случае, я так предполагал по отблеску его красных глаз, самого пса в темноте было практически не видно, его контуры и масса только угадывались при движении.

- Не обращай внимания, - сказал дядя Саша. - Это со мной.

Сказал он это так, что я не понял, к кому он обращался: ко мне или к собаке.

Я решился и спрыгнул на землю. Против ожиданий, пёс не помчался тут же на меня, а продолжил ходить себе. Я перевёл дыхание и натянул на голову капюшон (дядя Саша заранее предупредил, что лицо нужно будет прятать).

Между деревьями и забором тянулась едва заметная в темноте тропинка, которую я не видел, а скорее нащупывал подошвами кроссовок. Позади я слышал треск сухих ветвей и лёгкое цоканье когтей. Наконец, тропа вывела нас к пресловутому карману - месту, где одна из бетонных плит покосилась, и через образовавшуюся щель мог спокойно пролезть взрослый человек.

Перебравшись на ту сторону, мы оказались в неосвоенной части клад... города, той, где территорию уже разметили, но девелопер ещё не приступил к застройке. О городской цивилизации здесь напоминал только мусорный контейнер, доверху заваленный старыми венками.

- Веди, Вергилий, - сказал дядя Саша.

- Вася, - буркнул я.

Я не видел его, но услышал сзади характерное шмыганье носом. Это было какое-то насмешливо-презрительное шмыганье.

Вскоре начались настоящие дома. Точнее, видимо, дачные участки, поскольку у большинства имелся заборчик. Пробираться между заборчиков приходилось по заросшим травой узеньким проходам, в которых порой и одну ногу приставить к другой не получилось бы.

Если бы Максим Кац увидел эти пешеходные зоны, он бы от этой страны отрёкся и перешёл бы на сторону врага.

К тому же я не мог пройти прямо, а мне приходилось наворачивать зигзаги вокруг крестов и гранитных камней, в темноте превратившихся в низенький лес. Лопата постоянно за что-то цеплялась.

Но конец, который бывает всему, пришёл. Мы добрались до нужного места. Я почувствовал, как на мои глаза навёртываются слёзы. Это было проблемой. Показывать слабость было неуместно. Дядя Саша меня бы за это зачморил, а что это значит, когда тебя чморит Волдеморт, я знать не хотел. Я отвернулся.

- Ничо такая, - услышал я голос дяди Саши. - Симпотная. Не то чтобы прям огонь, но вдувабельная. Я сам, Васян, не любитель, но понимаю, понимаю.

Напомнив себе, что он отталкивал пули, я постарался сохранить как можно более спокойный голос, когда я процедил сквозь зубы:

- Делайте свою магию.

- Какую мою магию? Твою магию, Васисон, твою. Тебе надо, ты и делай. Я здесь так, чисто на стрёме постоять, чтобы тебя менты не повязали.

- Хорошо, - сказал я, поворачиваясь к нему. - Что надо делать?

- Видишь вон то дерево? - спросил дядя Саша, тыча пальцем.

Я вообще ничего не видел, кроме двух красных точек: пёс бродил вокруг нас кругами. Но я помнил, про что говорит дядя Саша. Это была небольшая берёзка, под которой и похоронили Леру.

- Да, - сказал я.

- Возьми с неё ветвь. Только не любую, а твою ветвь. Другие не подойдут.

Я посмотрел в сторону берёзки. Небо было не совсем чёрным, капельку синим, и этого небольшого контраста было достаточно, чтобы уловить общий силуэт. У неё было довольно много ветвей.

- А какая из ветвей моя?

- Обними её.

- Кого?

- Вася, блять, - сказал дядя Саша. - Мне комары щас ебало отгрызут. Тебе всё по пунктам объяснять надо? Десять шагов прямо,

два направо...

- Не надо по пунктам, - сказал я.

Пройдя десять шагов прямо и два направо, я оказался возле берёзки. В нерешительности постоял, обернул руки вокруг ствола (тонкого, как раз в мою руку толщиной) и оглянулся на дядю Сашу. Впрочем, выражения его лица я увидеть все равно не мог.

- Нежнее обнимай, - сказал он. - Так ты свой болт можешь тискать, а тут нужна деликатность.

Я приободрился от того, что по крайней мере правильно его понял, и попробовал обнимать нежнее. Это было очень странное ощущение. Я стоял на могиле и обнимал дерево с нежностью. Жизнь порою бывает странна.

- Закрой глаза, - скомандовал дядя Саша. - Выровняй дыхание. Почувствуй свою силу. Одна линия - от сердца к солнцу. Давай.

Я сделал, как он сказал. Теперь я стоял на могиле и с нежностью обнимал дерево, крепко зажмурив глаза.

Я ничего не чувствовал.

Пауза затягивалась. Я чувствовал себя ужасно глупо. Что будет, если проводить магический ритуал, тщательно к нему готовиться, всех собрать, начать проводить, а потом вдруг возьми и ничего не случись? Эта неловкость была одной из опасностей магии, о которой я раньше не думал. Дядя Саша увидит, что ничего не получилось, расстроится и, скорее всего, скормит меня какой-нибудь ужасной твари из подземельных измерений. Как это у него водится. Мама, после того как меня съедят... При мысли о маме мне захотелось провалиться сквозь землю. Это было то же самое, что и откидывание в тень, только мой ум не прокидывался назад, а как бы упал.

И вдруг я увидел.

Линия и впрямь существовала, хотя шла она вовсе не от сердца, а от моей правой пятки, уходя корнями в землю. Но сердце она пересекала и обрывалась где-то в районе левого плеча. Я переместил руку, и в том месте, где пальцы коснулись коры, цепь замкнулась: линия засияла целиком, от пятки до кончика одной из ветвей.

Это была в самом деле моя ветвь. Я чувствовал её как свою руку. Сквозь нас бился один и тот же пульс жизни, начинавшийся глубоко под нами, где-то в земных недрах. Говоря, что линия засияла, я не имею в виду физический свет: по-прежнему оставалось темно. Но это не имело значения. Линия была реальна. А вот насчёт древесины и моей собственной плоти у меня появились сомнения. Присутствие линии сделало их больше похожими на тени, чем на реальную материю.

Дядя Саша, очевидно, тоже что-то почувствовал, потому что я услышал его голос:

- Отлично. Теперь лезь. Поскольку это твоя ветвь, она сама дастся тебе в руки. Отламывать не придётся.

- Я не умею лазать по деревьям, - сказал я.

Я, может быть, умел лазать по деревьям, но не по отвесному же стволу, толщиной не превышавшему моего запястья.

Вдруг раздался вой. Он был очень громкий, очень близкий, и я осознал, что пёс находится прямо у меня за спиной.

Дядя Саша заржал снизу.

- Быстро учишься, Васётр! Смотри-ка, ты, оказывается, смекалистый! Бери ветку.

Смейся, смейся, подумал я. Отольются кошке мышкины слезки.

Ветвь была прямо рядом со мной. Я протянул руку и попробовал взять. Даваться она в руки никак не желала. Может быть, в конце концов, это всё же была не моя ветвь.

- Ты чего там возишься? - крикнул дядя Саша.

- Ща, - сказал я.

Напрягшись, мне удалось отломать основную часть, но тонкий зелёный лоскут все ещё соединял ветвь с остальным деревом. Порвать его у меня не получилось, так что я решил крутить саму ветвь. Наконец, лоскут громко хлопнул, я неудачно взмахнул рукой, потерял равновесие и оказался в воздухе.

- Добро пожаловать в реальность, - сказал дядя Саша через секунду, склоняясь надо мной. - Сильно ёбнулся?

- Нет, - просипел я.

Я упал с небольшой высоты, и на могильный холм, а не на крест, но, видимо, упал как-то неудачно, потому что чувствовал себя так, будто меня по спине ударили кувалдой.

- Это хорошо, что несильно, - сочувственно сказал дядя Саша. - Тебе же ещё весь дом выкопать надо. А времени мало, надо до рассвета успеть.

- А вы? - сказал я.

Почему-то до этого момента я был уверен, что дядя Саша мне поможет выкапывать. Очевидно, я был неправ.

- А я пойду пошушукаюсь, - сказал дядя Саша. - Перетереть кое с кем надо. С мужиками побазарить.

Так что копал я один, а дядя Саша стоял неподалеку и, видимо, с кем-то перетирал и базарил. Я не очень хотел знать, с кем. Поначалу дело у меня шло быстро, но затем я устал. Оценив ногой глубину выкопанного, я понял, что осталось где-то ещё два метра.

Часа через два... Через два года? На время я не смотрел. В общем, я прошёл где-то половину пути. Оказалось, что копать тяжело. Никогда я так не трудился и физически не потел. Всё тело ныло, кости ломили. Наверняка же существовала какая-нибудь магия для быстрого выкапывания могил, просто дядя Саша издевался надо мной и о ней не рассказывал...

Я подумал о том, что мог бы просто телепортироваться вниз. Но тогда между мной и поверхностью появилась бы земля, и мне бы пришлось копать снизу вверх. Это было бы как в том фильме, который часто показывали по СТС, "Погребённый заживо". Я решил пойти по другому пути. Я решил пойти по пути майнкрафта.

Главное - давить, подумал я, наваливаясь на заступ. Конечно, обсидиановый блок не выкопаешь деревянной киркой, но если зажать кнопку и не отпускать, то сначала появятся трещины, а потом...

А потом мне за пояс с края могилы посыпалась земля. Вспомнив слова дяди Саши, я постарался как можно быстрее вытряхнуть всё до последней крошки. Что делала кладбищенская, то есть городская, земля, я не знал, но явно ничего хорошего она не делала, только плохое, а что именно - я и знать не желал.

Если задуматься, магия была полна вещей, о которых я не хотел знать. Я постепенно начал удивляться, зачем её вообще в таком случае изучают.

Наконец лопата ударилась во что-то твёрдое, и это был не камень. Я докопался до крышки гроба.

-- Слава, часть вторая

- Посмотрим, посмотрим, - бормотал дядя Саша, стоя по плечи в могиле. Я вылез, чтобы освободить ему место. В одной руке у него была сумка, в другой - светодиодный фонарик. Слабый луч света плясал в темноте, выхватывая то края ямы, то ствол берёзы, то траву под моими ногами. Даже такой источник света очень пригодился бы мне час назад, когда я копал. Разумеется, он появился только сейчас.

- Хорошо копаешь, Васюнок, - сказал дядя Саша. - Зачем тебе магия? Бросай всё. Шахты, уголь, Донбасс. Видно же, что твоё. Душа у тебя лежит к земле.

- Спасибо, - буркнул я.

Дядя Саша переложил фонарик себе в зубы. Некоторое время я видел только метание крошечного лучика по краям могилы. Затем раздался треск вырываемых гвоздей, и крышка с грохотом съехала вниз.

Внутри лежала Лера.

Сначала я её даже не узнал. У неё бывало весёлое выражение на лице, грустное, иногда задумчивое, иногда (редко) злое. Но оно всегда двигалось. Сейчас она лежала спокойно, с плотно сомкнутыми губами, не шевелясь, как будто спала. На ней была белая блузка, какая-то юбка, длинная, никогда не видел её в такой, и я невольно подумал, что ткань слишком тонкая, ночь, холод, она замёрзнет и простудится.

- Привет, - прошептал я. - Это я, Вася.

Сказал и понял, что ошибся. Это была не она. Кожа слишком бледная, нет, белая, неприятно белая, черты лица излишне заострены, кое-где, наоборот, слишком широки. И ни единого движения. Здороваться было не с кем, дом стоял пустым. Его окна были выбиты.

Я ощутил ком в горле. В голове что-то вдруг сломалось. Это было как когда прорывает плотину, и вода с рёвом устремляется вниз через пролом. На меня нахлынули воспоминания, и очень скоро я потерялся в их потоке, в бушующем водовороте. От самого начала, от самого первого раза в жизни, когда я её увидел, и далее, как лента в киноаппарате. Наверное, что-то подобное имели в виду, когда говорили о том, как жизнь проносится перед глазами в момент смерти. За одну секунду я увидел всё, вплоть до тени на стене, дрожащей в неровном свете свечи.

- Хорош!

Вздрогнув, я очнулся и посмотрел на дядю Сашу.

- Ты как будто брандспойт взял в руки и им размахиваешь. Щас всех соседей разбудишь, - недовольно говорил он, стоя ко мне спиной, склонённый над трупом. - Держи себя в руках.

Я смотрел на то, что он делает.

Я сначала даже не понял.

Не увидел.

Нет, видел и понимал, но не мог осознать, потому что это не укладывалось в голове. Целое распадалось на разрозненные фрагменты, которые я выхватывал только поодиночке: работающий локоть дяди Саши, туда-сюда, туда-сюда, его мясистая лапа, обхватившая Лерино запястье, зубья пилы, лохмотья ткани... Какой ткани? Какой пилы? Я посмотрел на пилу. Обычная пила, маленькая, ручная, для работы по дереву. В ней не было ничего интересного, кроме того, что дядя Саша отпиливал ей Лере руку.

Я стоял и тупо смотрел на это, даже после того, как осознал, что происходит. Стоял, потому что не знал как на это реагировать. Сценария не было. Может быть, если бы дядя Саша находился на одном уровне со мной, я бы схватил его за плечо, оттолкнул бы, а так... Он был в могиле, и мне пришлось бы встать на колени...

Так что я просто стоял и смотрел, как пила двигается через плоть, пока мне не пришло в голову выкрикнуть:

- Остановитесь! Стойте!

Дядя Саша остановился, обернулся на меня с недовольным выражением:

- Чего под руку кричишь?

- Не делайте этого! - сказал я, стараясь собрать в голосе как можно больше твёрдости.

- Это ещё почему? - удивился дядя Саша.

- Вы обещали! - крикнул я ему. - Вы слово давали!

- Что, что обещал? Ну-ка?

Я вдруг с ужасом понял, что не помню дословно, что именно он обещал. Речь шла о колдуне, конечно же, надо было обдумывать каждое его слово, следить за нитью разговора! Именно так люди и умирают в фильмах ужасов. Могло ли быть, что он сказал "Мы пойдём на кладбище отпиливать Лере руку", а я возьми и согласись, потому что захотел услышать другое?

- Оживить, - пробормотал я.

Слова были бесполезны. Если он решил поймать меня на слове, оставалось только насилие. Сглотнув, я повернулся к нему боком и приподнял руки со сжатыми кулаками перед подбородком.

Но против моего ожидания дядя Саша вдруг улыбнулся и сказал:

- Оживить? Это можно.

Он щёлкнул пальцами и, вдруг, начал декламировать:

- Грозою освежённый подрагивает лист, акации зелёной двухколенный свист. Валя, Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь.

Я стоял, оторопев, напряженный, по прежнему с поднятыми кулаками. Что мне следовало делать? Я был готов к тому, что он вылезет из могилы и начнёт меня бить (или скормит каким-нибудь ужасам), что он проигнорирует меня или скажет "Нет, всё-таки мы будем пилить руку". Я никак не ожидал... стихов.

Стихи, кстати, были отвратные.

Если он решил меня в чём-то убедить своими поэтическими талантами, у него не получилось.

Но потом я и думать забыл о стихах, потому что происходило следующее. Пока он нараспев, почти завывая, говорил низким глубоким голосом "Пусть звучат постылые скудные слова, не погибла молодость, молодость жива", из могилы раздался грохот. Приблизившись, я увидел Леру. Её рот был открыт. Из него выходил воздух. Поток был такой силы, что даже стоя довольно далеко, я чувствовал, как он шевелит волосы на голове, а мои ноздри наполнились отвратительным гнилостным смрадом.

Затем она начала двигаться.

- Но в крови горячечной подымались мы! - яростно выкрикнул откуда-то дядя Саша. Я не видел его. Я не мог оторвать глаз от Леры. - Но глаза незрячие открывали мы!

Её тело выгнулось дугой, наполовину отпиленная рука поднялась и вцепилась пальцами в стенку гроба, тут же хрустнула и вывернулась так, как не могла бы вывернуться у живого человека. Её это не остановило. Она двигалась, как... Как...

В фильмах ужасов часто показывают зомби и прочих тварей двигающимися неестественно, пускают кадры назад или вырезают часть их, чтобы получить дёрганые неприятные движения. Тут было что-то похожее, но всё-таки другое. Как будто в неё вставили стальные прутья, и какой-то невидимый кукловод дёргал за них через нитки, и он был неумел, и ему было неудобно, и движения получались плавными, но в то же время резкими, слишком размашистыми, слишком быстрыми. И никакой опоры ей, судя по всему, не требовалось.

- Чтоб земля суровая кровью истекла! Чтобы юность новая из костей взошла!

Она выпрямилась в полный рост. Она смотрела на меня. Точнее, не смотрела: её глаза были по-прежнему закрыты, и вообще, ничто в её лице не шевелилось. Эта застывшая маска, чудовищная карикатура на некогда жившего человека, надетая на что-то бурлящее, сырое, извивающееся в окаменевших мышцах, от чего тело ежесекундно вздрагивало и покачивалось, показалась мне худшим, что можно увидеть.

Мне показалось. Потому что потом она открыла глаза.

Они не смотрели на меня. Они вообще никуда не смотрели, они превратились в два затянутых мутной белизной пятна. Бессмысленные. Лишённые направления. Лишённые выражения. Вот этот взгляд и был самым худшим, и в тот же миг я понял, что никогда не забуду его, потому что забыть такое невозможно, что он будет преследовать меня до самой смерти, когда и мои глаза станут такими же.

- Хороша невеста, а? - раздался из темноты голос дяди Саши. - Скажи ему что-нибудь.

Труп открыл рот и сказал скрежещущим, набитым землёй голосом:

- Дорогой.

Я не знаю, как мне удалось не закричать. Я не знаю, кричал ли я.

- Обними его, - скомандовал дядя Саша и гнусно заржал.

- Не надо, - сказал я быстро.

Труп поднял руки и ухватился за край ямы. Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Сделал бы ещё, но что-то попало под ногу, я споткнулся и полетел на спину. Уже падая, понял, что это моя ветвь. Моя ветвь! Хорошую же службу она сослужила. Стоило ради этого лезть... Труп неестественно вывернул руки в плечах и принялся рывками подниматься вверх, медленно, но неуклонно выползая из могилы.

- Щас постелим, - бормотал тем временем дядя Саша, - спать уложим. Баиньки. Ты же этого хотел?

- Не надо! - выкрикнул я, не узнавая своего голоса. - Пожалуйста! Не надо! Уберите! Умоляю!

Раздался щелчок пальцев.

Каковы бы ни были струны, двигавшие труп, они разом исчезли. Труп, уже наполовину выбравшийся наружу, повалился мешком на землю, пополз и, спустя несколько мучительно долгих секунд, рухнул обратно. Раздался хруст, и тот неверный, тонкий и призрачный свет, который позволял мне что-то видеть, исчез. Вокруг воцарилась полная тьма.

Наконец, слева от меня вспыхнул дрожащий неверный огонёк, тут же заслонённый рукой, а затем загорелся красный кружок сигареты, совсем не в том месте, откуда я слышал дядю Сашу. Я издал нервный смешок. Шоу. На кого это было рассчитано? Телепортацией меня было уже не удивить. В отличие от оживающих трупов.

- Пожалуйста, не надо, - передразнивая, прогнусавил дядя Саша. - Уберите. Так хули ты выёбываешься, мудак? Нельзя, вы обещали. Что обещал, то и сделаю. А ты, я смотрю, мёртвых воскрешать задумал, Асклепий хуев? В реанимацию иди. Там тебя научат.

- Я думал... - сказал я.

Он рассмеялся.

- А ты ещё и думать умеешь? Умный, значит. Ну раз ты такой умный, полезай-ка пили сам.

- Пожалуйста... - прошептал я.

- Давай-давай. Детский час кончился. Волна накатывает, Васенделло. Орать ты умеешь хорошо, небось, уже все соседи оценили. А как ты людей умеешь разделывать, мы щас посмотрим.

- Пожалуйста... - снова повторил я.

- Живо, бля!

Почему-то эти слова оказали на меня такое же воздействие, как стихи на труп. Меня словно дёрнуло вверх. Я ощутил, что стою на ногах и испытываю непреодолимое желание идти вперёд, в темноту, где, как я знал, находится разрытая могила. При этом какая-то часть меня всё-таки сопротивлялась, так что я пошёл очень медленно, едва переставляя ноги.

- Давай-давай. Магия, Васенька, это тебе не хуйня. Считай, целая наука. Тут нужно работать руками.

Я не хотел туда идти. Я упирался изо всех сил и под конец пересилил настолько, что остановился на самом краю ямы, едва видя глубоко под собой белеющие очертания тела.

- Не ссы, Васений, - подбадривал

тем временем дядя Саша. - Не укусит. Она вообще мёртвая. Ты мёртвых боишься? Дурачок, что ли?

Меня вдруг отпустило. На самом деле, чего я боялся-то?

Это же был самый обычный инфернал.

Решив так, я, не дрогнув, одним движением спрыгнул в могилу, подобно тому как и Гарри не испугался полезть в озеро живых мертвецов. Но сразу же наткнулся на тело Леры и, всё-таки, дрогнул. Она лежала бесформенной грудой мяса на дне гроба, теперь уже не так аккуратно уложенная, как когда я её раскопал. Пила была под ней. В нерешительности, я протянул руку, двигаясь так, будто она была раскалённой металлической статуей. Придавленное полотно медленно поползло ко мне, шурша то ли об её одежду, то ли об обивку гроба. Медленно, невыносимо медленно. Каждые пару секунд я замирал, ожидая, что вот, сейчас, она снова оживёт и набросится на меня. Но этого не произошло.

Наконец, освобождённая пила оказалась у меня в руках. На ощупь, тут же отдёргивая пальцы при прикосновении к коже (и что за кожа это была! Одновременно сухая, пластиковая и сырая, рыхлая, такая, что, кажется, надави чуть-чуть, и палец провалится в гнилую плоть), я нашёл руку и поднёс зубья к сгибу локтя.

- Извини, - прошептал я.

Я не знал, за что я извинялся. Не за руку, нет. Скорее за то, что навёл на неё маньяка, который сначала убил её, а потом поглумился над её телом. Я хотел ещё сказать, что я этого так не брошу, что я отомщу. Но я уже пытался и теперь сомневался в своих возможностях. Так что я ничего не сказал.

- Другую! - громыхнул сверху голос дяди Саши. - Не видишь, что ли? Левую!

Я вообще ничего не видел, только какие-то смутные отблески, двигался по большей части вслепую. А он, получается, видел. Выругавшись про себя, я сменил позицию, и приставил пилу к другой руке.

- По суставам разделяй! - посоветовал дядя Саша. - Экономично! Хирургически!

Я разделял, как получалось. Там уже был пропил, но вдобавок труп, то, что его населяло, сломало перепиленную руку, так что там всё переплелось и перековеркалось... Или так и должно быть в человеческом теле. Человека я пилил впервые. Я постарался не думать об этом, сосредоточился на движениях вперёд-назад и представлял себе, что перепиливаю старую доску. Старую гнилую доску, у которой, когда доходишь до середины, зубья не издают сухой треск, а начинают чавкать по-болотному. Ох! Я содрогнулся от этих звуков.

- Запомни, Васчела, - говорил тем временем дядя Саша, расхаживая вдоль края могилы; я слышал его тяжелые шаги, - мёртвых воскрешать нельзя.

- Если очень надо, то можно, - огрызнулся я.

- Нет. Нельзя. Вообще нельзя. Даже не буду объяснять почему. Многие пытались, и все в итоге пожалели, что вообще родились. Чтобы кого-то воскресить, Васён, ты должен быть богом. А ты не бог.

- Может, я им стану, - пробормотал я.

- Вот когда станешь, тогда и приходи. У меня к тебе будет пара небольших просьб. А пока ограничимся бюджетным вариантом. Пили живее.

Но я уже закончил. Ещё одно продольное движение, и я почувствовал, что пилить уже нечего. Тут я замер. Потому что руку теперь надо было как-то взять. Но как? За ладонь? Как живого человека? О том, чтобы взяться за срез, нельзя было и думать. Оставалась середина. Но разве...

- Ну?

Я решился и взялся за середину. Труп не пошевелился, и я с облегчением выдохнул. Рука (точнее, половина руки) оказалась удивительно лёгкой. Я протянул руку дяде Саше, тот взял её и зашуршал чёрным мусорным пакетом, а потом протянул уже свою руку мне, чтобы помочь выбраться наружу.

- У меня для тебя пренеприятные известия, - сказал он, когда я поднялся на ноги.

- К нам едет ревизор?

- А, читал кое-что. Ты угадал.

"Ревизора" я помнил хорошо, потому что весной мне пришлось сдавать по нему экзамен по литературе. Это оказалось неожиданно тяжело, или, скорее, ожидаемо тяжело, потому что "Ревизора" я не читал.

- Короче, - сказал дядя Саша, - есть такая сила... В общем, это что-то вроде лешего, только для кладбища. По ночам на кладбище хозяин.

- На городе, - сказал я. - В смысле, в городе.

Он отмахнулся.

- Это уже не важно. Потому что он твои вопли заметил, и сейчас направляется к нам. Доберётся где-то через минуту. Так что назад мы уже не выйдем.

Я заподозрил, что этого кладбищенского хозяина (который представился мне гигантским сторожем, почему-то собакоголовым) привлекли вовсе не мои вопли, а стишки эти паскудные, от которых поднимаются трупы. Но поднимать вопрос я не стал, а спросил, что же нам делать.

- Встань-ка сюда, - сказал дядя Саша, беря меня за плечи и немного поворачивая. - Знаешь, что сказала Новодворская, когда узнала, что Медведев стал президентом?

Я даже не знал, кто такая Новодворская.

- Что? - спросил я.

- Пора валить, - сказал дядя Саша и вдруг толкнул меня. От неожиданности я не смог удержаться на ногах и с криком повалился вниз, понимая, что сейчас приземлюсь прямо на Леру, на её тело, на выкопанное, обезображенное тело, а потом...

Вместо этого я повалился на мягкую траву, и тут же в ужасе завизжал.

Раздался смех дяди Саши. Я открыл глаза. С одной стороны от меня был покосившийся забор кладбища, с другой - загадочная наклонённая конструкция из труб, на которой, как на насесте, нахохлившись, сидел дядя Саша. Было довольно светло, то есть темно, но не выколи глаз. Я ясно видел чёрные силуэты деревьев на фоне неба.

- Ушли, - сказал я.

- А мы никуда и не ходили, - сказал дядя Саша.

Он показал часы. Стрелки стояли на двадцати минутах двенадцатого.

- Но как? - прошептал я.

Минуту назад я и представить себе не мог, что может быть что-то круче телепортации, даже поднятие инфернала не шло ни в какое сравнение. Но часы свидетельствовали о путешествии во времени! Получается, у него был ещё и маховик...

Дядя Саша криво усмехнулся, спрыгнул на землю и подобрал завязанный чёрный мусорный пакет. Мне он протянул ветку, в которой я узнал мою ветвь (предположительно, мою) и, когда я её взял, снисходительно похлопал меня по щеке.

- Майя, - сказал он. - Майя.

Развернувшись, он пошёл прочь. Я крикнул ему вслед, когда он уже ушёл:

- Вася! Вася! Вася!

-- Белая

Я находился глубоко под землёй, под священной рощей, камни которой многие века орошались кровью. В одной руке у меня был нож, в другой факел. Отсветы огня, отражённые от меди, бросали алые тени на осыпающиеся стены, и в этом свете свисающие корни деревьев казались шевелящимися змеями. Приглядевшись, я увидел, что это и есть змеи, чьи хвосты под потолком спутались и сцепились в единый ковёр, а головы покачивались в воздухе. Они извивались, шипели и постоянно пытались до меня дотянуться. Я отпугивал их факелом, но в этом узком проходе были сотни змей, тысячи, сотни тысяч. Я уже успел получить несколько укусов. Если они были ядовиты, это означало конец. Но это уже не имело значения. Я почти добрался до цели.

Наконец, змей стало так много, что они полностью перекрыли проход, образовав что-то вроде дышащей шевелящейся стены. Тут я воспользовался ножом. Проклятые твари сорвались со своего места и поползли во все стороны, испуганные, дрожащие. Когда масса схлынула, в чаде и дрожащем пламени факела я смог разглядеть то, что находилось в конце прохода.

Это была небольшая земляная камера, на стене которой была как бы нарисована тень. Я приблизился, свет упал с другой точки, и я увидел Леру.

Она сидела, привалившись спиной к валуну. У неё не хватало ног и руки, вместо них оставались только жёваные обрубки. Её чрево было распорото. При этом, в некотором смысле этого слова, она была жива. При каждом вдохе разрез на животе приоткрывался, обнажая что-то чёрное, булькающее, кипящее внутри.

Она услышала мои шаги. Она приподняла голову и открыла глаза. Она хотела что-то сказать, но как только разомкнула губы, что-то резко поднялось вверх по её горлу, я увидел, как дёрнулась гортань. Она закашлялась, на пол посыпались сколопендры и черви. Живот начал расходиться в стороны, и я увидел, как наружу, цепляясь лапами, стремительно выкарабкивается...

Ничего я не увидел. Закричав, я бросил в ту сторону факел и кинулся бежать. Тут же споткнулся и полетел, понимая, что это смертельная ошибка, что теперь я не уйду...

И тут, наконец, с облегчением проснулся.

В бок мне упиралась моя ветвь. Прятать её дома было негде, единственным подходящим местом оказалась щель между кроватью и стенкой. Ночью я закрывал её своим телом, а днём можно было накинуть сверху одеяло. Ветка оказалась ужасно колючей, к тому же на ней скоро должны были засохнуть и опасть листья. Но выкинуть её я не мог, хотя зачем и для чего она мне нужна, не имел ни малейшего представления.

В ванной мне пришлось полчаса продирать и промывать глаза: их как будто затянуло какой-то мелкой невидимой паутиной. Закончив, я пошёл на кухню, где уже сидела и завтракала мама. Я тоже сделал себе завтрак: чай и бутерброд с колбасой.

- Сегодня задержусь после работы, - сказала мама. - Заберёшь Алёнку из садика, хорошо?

- Хорошо, - сказал я и приблизил бутерброд ко рту. В последний момент ломтик докторской колбасы, розовый, отрезанный рифлёным ножом, оставившим на поверхности длинные следы, неприятно о чём-то напомнил, и мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы откусить, несмотря на нахлынувшее отвращение.

- Что у тебя с волосами? - спросила она.

- Ничего, - сказал я, повернув голову так, чтобы она не видела мою макушку. Волосы там у меня стали седыми, что я обнаружил во время умывания.

- Только идите по освещённым улицам, - сказала мама. - Опять сатанисты орудуют. Вчера раскапывали на кладбище могилы, а потом устроили пьянку и песни орали. Смотри, осторожно.

- Не было никакой пьянки, - сказал я, пытаясь прожевать колбасу.

- А ты откуда знаешь? Ты там был?

- Слышал кое-что, - пробормотал я.

- Это Виталик тебе сказал? - с подозрением спросила она. - Ну-ка дай мне его телефон.

Она все ещё помнила про Виталика.

Никакого телефона я, конечно, не дал, а постарался под благовидным предлогом улизнуть с кухни, оставив недоеденный бутерброд: колбаса всё равно не лезла в горло. Кто её вообще придумал, эту докторскую? Ужасная розовая масса, только пародирующая мясо. Мясса. Подумал об этом и почувствовал, что меня сейчас вырвет.

В общем, вечером я отправился в детский садик. Он находился недалеко, в трёх кварталах от дома, двухэтажный домик за забором. Поднявшись на второй этаж, я оказался в раздевалке: небольшой комнате, наполненной шкафчиками, дверцы которых были раскрашены во все цвета радуги, и на всё густо налеплены наклейки: всякие грибочки, цифры, ёжики и тому подобное. Больше всего это напоминало офис гугла. Воспитательница с усталым лицом привела Алёнку.

- Привет,

- А меня обижал Дима, - сказала она, когда я начал помогать ей натянуть ботинки.

- Какой Дима? Белобрысый такой?

- Да. Я достала из шкафа игрушки, чтобы поиграть, а он их у меня отобрал и сказал, что это его игрушки.

- М-м-м, - протянул я, не зная, что посоветовать в такой ситуации. Нельзя же было советовать девочке дать Диме в рыло. Я подумал о том, что мог бы прямо сейчас найти засранца и откинуть его с собой в УТ-4/1, оставить там на денёк поразмышлять о частной и общественной собственности. Как бы ни приятна была эта мысль, я всё же с сожалением её откинул. Если кто и не заслуживал соприкасаться с магией ни в каком её аспекте, так это дети. Даже такие маленькие жадные собственники, как Дима.

- Игрушки общие, - сказал я. - В следующий раз дай ему в рыло.

- Хорошо. А как?

- Просто стукни его кулаком посильнее, - сказал я, пытаясь завязать ей шнурки. У неё самой это плохо получалось. У меня тоже. - Так, чтобы прочувствовал.

- Но так же нельзя.

- Если очень надо, то можно, - сказал я.

Алёнка задумалась.

Добрались до дома мы быстро, несмотря на лужи и груды опавшей листвы, преграждавшие путь. Мне, правда, казалось, что за нами кто-то следит. Само ощущение было привычным: мне теперь всё время это казалось. Но я всё же то и дело оглядывался, стараясь делать это как бы невзначай. Преследователь (если он был) всё время успевал спрятаться то за крыльцом подъезда, то зайдя за магазин, то пригнувшись позади припаркованной машины, так что я успевал увидеть только его тень, точнее, движение, точнее, тень этого движения.

Дома я Алёнку покормил, а затем решил заняться домашкой. У меня ещё была не сделана алгебра, хотя у меня был весь день, чтобы её сделать. Как так получалось, я не понимал. Время нереально, подумал я.

Но тут Алёнка попросила поставить ей мультики.

- По телевизору посмотри, - сказал я.

- Сейчас вечер, - объяснила она мне медленно. - По телевизору нет мультиков.

- Тебе нельзя мультики. Тебе скоро спать ложиться.

- Если очень надо, то можно, - сказала она.

Мне захотелось дать в рыло самому себе. Дети же как губка. Следовало быть осторожнее и подавлять желание поделиться с ними мудростью. Особенно, если эта мудрость была овеяна алкогольными парами дяди Саши.

Но слово уже вылетело, и крыть мне было нечем. Пришлось запускать компьютер. На рутрекере я быстро нашёл какой-то мультик для маленьких девочек и поставил его на скачку. Правда, комментарии в соответствующей ветке оставляли почему-то не маленькие девочки, а взрослые мужчины. Это меня напрягло. Так что, развернув монитор так, чтобы Алёнке было удобнее смотреть, я сам занял такую позицию, чтобы видеть происходящее краем глаза.

Мультик был про говорящих лошадок, и когда я увидел первые кадры, алгебра с её дурацкими задачами и наполненными лабудой страницами вылетела у меня из головы. Потому что на самом деле мультик был о магии.

Алёнка смотрела скептически, видно, что ей это было не очень интересно. Я же с ужасом следил за похождениями единорожки, передвигавшей предметы силой мысли и искавшей элементы гармонии. Их почему-то было шесть. Почему шесть? Ведь магическое число - семёрка. В поисках рогатой пони помогал фамильяр и другая лошадка с мужским именем Джек. Сначала я этого не понял, но потом вспомнил Никиту с его голубыми глазами и помрачнел.

Первая серия завершалась тем, что появлялось (опять же в образе лошадки) ночное божество, в котором без труда можно было узнать Гекату, и объявляло, что солнце никогда не взойдёт. Добрый мультик, подумал я, глядя на титры. Мультик для маленьких девочек.

- Вася, - сказала Алёнка.

- Что? - вскрикнул я. Может быть, несколько резче, чем следовало бы.

- У тебя голова горит.

Я в самом деле чувствовал жар и решил сходить в ванную умыться холодной водой. Но взгляд в зеркало подтвердил, что голова горит буквально. Волосы тлели, и кое-где по ним уже плясали маленькие огоньки. Испугавшись, я принялся поливать их из душа. Вроде бы это сработало. Вроде бы они не желали загораться снова. По крайней мере пока они мокрые.

Магия. Всё магия виновата. Лезет и лезет. Когда же она уймётся, проклятая? А что, если это произойдёт, когда я сплю? Я сгорю заживо? И вдобавок подожгу квартиру? Надо было позаботиться о каких-нибудь противопожарных мерах. В Гарри Поттере не было ничего о спонтанных самовозгораниях, с тоской подумал я.

Но затем вспомнил, что было. Всё уже было описано в Книге.

- Ещё мультики, - сказала Алёнка, когда я вернулся в комнату. Она сидела на диване, забравшись на него с ногами и обхватив коленки руками.

- Хватит, - сказал я строго. - Детское время кончилось. Ложись спать.

- Не могу!

- Это ещё почему? - спросил я, нахмурившись. Я ожидал опять услышать про "если надо, можно", а я бы тогда ответил... Мне не пришлось придумывать, что бы я ответил, потому что этого она не сказала.

Она сказала:

- В шкафу сидит бабайка. Если выключить свет, он меня съест.

Я чуть не расхохотался. Моя жизнь была с некоторых пор наполнена бабайками. И мало мне было бабаек, подстерегавших в подвалах, тёмных подъездах, выглядывавших из открытых коллекторов, из-за углов, бабаек, из-за которых я теперь даже в туалет ночью боялся сходить, так приходилось ещё бороться и с бабайками, порождёнными воображением моей сестры. Я сдержался. Чудовищными усилиями мне удалось сохранить лицо неподвижным. Мне не хотелось её обижать. Я сказал:

- В шкафу?

- Да.

Я решительно подошёл к шкафу и распахнул дверцы.

Внутри сидела бабайка.

Это было

маленькое белое личико, как бы выточенное из мрамора, с чёрными дырами вместо глаз и рта. Во все стороны от этого личика тянулись хрупкие суставы, напоминавшие длинные тонкие пальцы или, скорее, паучьи лапки, хитро сочленённые, завихряющиеся, наполнившие собой всё свободное от одежды пространство. Каждая из ножек была покрыта тонкой шерстью, смазанной чёрной тягучей жидкостью. Эта жидкость собиралась внизу в капли и падала на мамины халаты, на мои футболки, на старые полотенца, на всё, что было в шкафу. По одежде расползались жирные чёрные пятна, и я понял, что с ними не справится ни обычный стиральный порошок, ни даже ариэль.

Я закрыл шкаф.

Постояв несколько секунд, подумав, подышав, я сказал:

- Вот видишь. Нет там никого.

Мой голос звучал необычайно пискляво. Мне кажется, Алёнка мне не поверила. Я, лично, себе не поверил.

- Пойду выпью чаю, - делано весёлым голосом сказал я.

Чтобы попасть на кухню, требовалось пересечь тёмную прихожую. Я поймал взглядом движение сбоку и отпрянул в сторону, резко ударившись плечом в стену. Но это было всего лишь моё отражение в темноте. Решившись, я сделал ещё два шага, попал на кухню и пальцами нашарил выключатель. Загорелся свет.

Это было, конечно, глупо. Не было никаких оснований верить, что свет электрической лампочки обладает против них хоть какой-то останавливающей способностью. Глупее было бы верить только в защиту включённого телевизора. В какой-то степени я, конечно, верил в защиту включённого телевизора. Требовался оберег. Но оберег-то свой я как раз и потерял. Вспомнив об этом позоре, я вновь пожелал провалиться под землю.

Однако, нужно было что-то делать.

Включив чайник, я принялся нарочито стучать чашками, стаканами, в то время как другой рукой рылся в ящике с вилками, ложками. И ножами. Я извлёк один из ножей. Обычный столовый прибор, довольно тупой. Как оружие, он, конечно, не представлял собой никакой угрозы, им, наверное, и кожу было бы сложно проколоть. Но ничего лучше у меня не было.

Прижав нож лезвием к запястью, так, чтобы его не было видно, я вернулся в комнату, подошёл к шкафу и прошептал:

- Я ничего против вас не имею. Вы стрёмные и меня пугаете. Но я понимаю, все мы разные, все мы люди, все мы человеки. Надо быть толерантным. Вы, в конце концов, не хуже цыган. Вам нравится меня пугать, у вас такие инстинкты. Естественные потребности. Понимаю. Я это всё учитываю. Но...

Я постоял, собираясь с мыслью.

- Но если ты ещё раз приблизишься к моей сестре, если ты ей просто на глаза попадёшься, если я ещё хоть раз от неё о тебе услышу, я клянусь, все твои лапки я оторву тебе по одной и затолкаю тебе так далеко в личико твое, что ты ими подавишься, сучонок нефтяной, пожалеешь, что на свет роди... Ах да, ты же не рождался. Пожалеешь, короче. Обрушу вал огня, горы переверну, но увижу, как ты корчишься в пламени. Обещаю. Даю слово мага. Я слово своё держу.

Вздохнув поглубже, перехватив покрепче нож, я рывком распахнул дверцы.

В шкафу было пусто. Никакой жидкости тоже не было. Бельё было чистым. Точнее говоря, оно было ровно таким, каким его положили в шкаф.

- Ура! - сказала Алёнка. - Ты прогнал бабайку.

Я прогнал бабайку. На моих губах возникла улыбка, но я встал так, чтобы она не могла видеть моё облегчение, мою радость. Я даже собрался сказать, что бабаек не существует, но тут мой язык отнялся. Я не мог это произнести. Сказать это значило бы солгать. Это было бы очень плохим уроком. Детей нельзя обманывать.

Весь этот мир сверху донизу состоял из бабаек, был пронизан бабайками, кишел бабайками, и я прогнал одну из них. На время. Это была не окончательная победа. Следовало не искать добра от добра.

Но в тот момент я обрёл некую надежду. Может быть, кроме магии, которая состояла в том, чтобы ночью прокрадываться на кладбище, раскапывать могилы и расчленять тела, была и другая. Белая магия, светлая магия, магия защиты, магия, которая позволяла спасти сестрёнку от личика с лапками. Может быть, в этой игре можно было играть не только за некрополис, но и за оплот, за эльфов, а не за некромантов. В чём не было никакого смысла, учитывая, что оплот - самый слабый замок, а некрополис имба, но, всё-таки, теоретически, это было возможно. Может быть, я смогу им стать. Светлым магом.

Змеи обволакивали меня, они стянули мои руки и ноги с такой силой, что я не мог ни на миллиметр шевельнуться. Не змеи, а какие-то удавы, анаконды, с блестящей сальной кожей, которая светилась тем ярче, чем приближалось ЭТО. Я знал, что когда оно доберётся до меня, мне конец, и вырывался изо всех сил. Всё было напрасно. Совершив отчаянный рывок, я вдруг проснулся и чуть не скатился с дивана.

Была середина ночи, в комнате царила темнота. В бок колола спрятанная ветка. Хотелось поссать. Осторожно встав, я вслепую нашарил на стуле с одеждой телефон. На нём был фонарик, но будить Алёнку светом не хотелось. С другой стороны, за пределами одеяла мог затаиться кто угодно... Я решил рискнуть и пробираться на ощупь.

Выйдя в прихожую, я остановился. На кухне горел свет. Заглянув, я оторопел. За столом сидела мама. Перед ней стояла початая бутылка водки и стакан.

Сказать, что я испугался, значит ничего не сказать. Я никогда не видел, чтобы мама пила, чтобы она употребила хотя бы каплю спиртного. Значит... Я сделал, как учили. Я приставил ладонь к переносице, как будто почесать нос, а на самом деле посмотрел краем глаза. Я ожидал, что образ матери растворится, и появится ухмыляющийся дядя Саша, или какая-нибудь ещё бабайка, которую потом захочешь развидеть, но не сможешь.

Но ничего не было. Я видел то же самое. За столом сидела действительно мама, и перед ней действительно была водка.

Тогда я осторожно вошёл внутрь.

- Ты чего? - сказал я.

Она сказала присесть, и я присел. Мы о чём-то говорили, но о чём? Я не помню. Помню, что мама плакала. Помню, как она попыталась встать, её ноги разъехались, и она чуть не упала, мне пришлось подхватить её и помочь дойти до кровати.

Возможно, то, что тогда произошло, просто вылетело у меня из головы. Возможно, я предпочёл забыть услышанное. Может быть, тут замешано что-то ещё.

-- Закон, часть первая

Подойдя к дядисашиному подъезду, я остановился. У дверей, прислонённый к стене, стоял гроб. Пустой и открытый, крышка стояла рядом.

Наверное, это была какая-нибудь его шутка. Психологическая атака. Газлайтинг такой. Ничего, мрачно подумал я, посмотрим, кто пошутит последним. Есть пули, и есть пули.

Внутрь я зашёл с опаской, но в подъезде, как ни странно, никого не было, и свет через закопчённые окошки лился самый обычный. Это ещё ничего не значило, они могли таиться. Самое сладкое - подкрасться к тому, кто ничего не ожидает. Сглотнув, я поправил сумку и двинулся вверх.

В сумке лежали те вещи, которые попросил собрать дядя Саша. Провод, который я отрезал от старой ненужной лампы, серебряная цепочка из-под крестика, который я уже не носил, купленная на рынке катушка припоя, градусник, а также золотое колечко, которое мне, скрепя сердце, пришлось выудить из шкатулки у матери. Брать было стыдно, но дядя Саша сказал, что золото очень нужно. Я пообещал себе купить другое, как только смогу. Даже если с банковскими хранилищами ничего не выгорит, я мог бы по крайней мере через год устроиться грузчиком или даже охранником в пятёрочку. Не настолько уж и дорого стоило такое кольцо.

Ещё со мной была моя ветвь.

Дверь была привычно открыта. Зайдя в прихожую, я снова замер.

На кухне гремела посуда. Из комнаты, по левую руку от меня, в которой я до того ни разу не был, доносились всхлипы.

Я в нерешительности шагнул в сторону так, чтобы оглядеть комнату через проход. Ожидал увидеть самое худшее. Кого-нибудь связанного. А потом появится дядя Саша и скажет: "Ты принёс? Это хорошо, сегодня важный день. Будем приносить людей в жертву". И я такой: я не буду. А он произнесёт какие-нибудь гнусные стишки, и я пойму, что буду.

Следовало бежать отсюда без оглядки. А я вместо этого посмотрел.

Никакого связанного пленника в ней не было.

В комнате стояла старая расползшаяся тахта с рисунком типа тартан, жёлтая стенка, в центре которой примостился телевизор, столик, накрытый бабушкиной салфеткой. В одном углу была дверь в следующую комнату. В другом, лицом к стене, стоял голый худой человек.

Точнее, человеком он не был, поскольку, даже сгорбившись, доставал лысым темечком до потолка (потолки здесь были два-семьдесят). Позвоночник и ребра просвечивали через его тусклую кожу. Всхлипывал именно он.

Услышав шаги, он на мгновение обернулся, зыркнул на меня жёлтыми глазами, тут же уткнулся обратно в свой угол и продолжил хныкать.

Я решил в это не лезть. Если ему хочется ныть, пускай ноет. Может, так надо. Судя по тому, что он на меня не бросался и, в целом, не нагнетал атмосферу, это был не бабай, а просто дух приблудный. Может, то был дух какой-то болезни. Выглядел он, во всяком случае, болезненно. Хотя, если подумать, какую болезнь могли символизировать жёлтые глаза?

- Валька! - раздался голос с кухни. - Чего у входа топчешься?

- Вася, - буркнул я, заходя на кухню.

Дядя Саша стоял у плиты и орудовал шумовкой в эмалированной кастрюле, из которой валил пар. Это был первый раз, когда я видел пиратскую кулинарию в действии. Изо рта его торчала папироса.

- Ты принёс? - спросил он.

- Да, - сказал я, показывая сумку.

- Это хорошо. Сегодня важный день.

Прежде чем он успел свернуть на тему человеческих жертвоприношений, я спросил:

- Дядь Саш. А к чему снятся змеи?

- К ебле, - уверенно сказал он, шерудя в кастрюле.

- Да? - удивился я.

- Конечно. Змея знаешь что символизирует?

- Догадываюсь, - пробормотал я.

- Но обрати внимание, - сказал дядя Саша, попыхивая папиросой. - Нам сказали что, но нам не сказали как. Есть, хе-хе, нюансы. Пророчество - обоюдоострый меч, как сказал поэт. Так что теперь ходи осторожней. Держи булки пистолетом. Жрать будешь?

- Нет, - быстро сказал я.

Я бы лучше вылизал сральник в общественном туалете, чем ещё раз отправил что-то в рот в этой хате. Учитывая гигиенические стандарты дяди Саши, это вообще были эквивалентные вещи. Вот он сейчас курил, стоя над кастрюлей, а куда стряхивал пепел? Пепельницы поблизости я не видел.

- А я, пожалуй, поем, - сказал он. Я посмотрел на него в изумлении. Если бы он признался, что всё это время был розовым кенгуру, а теперь переходит на новый этап существования, расхохотался, стукнул бы своим посохом и превратился в стаю ворон, я бы удивился меньше. Представить дядю Сашу можно было только со стаканом, полным хлебного, но никак не с едой.

Но он, похоже, не шутил, а совершенно серьёзно принялся дребезжать тарелками.

- А что у вас гроб внизу стоит? - спросил я.

- Какой гроб? - Он бросил на меня взгляд. - А... Это. Сосед сверху.

- А это... вы... - начал я, не зная, как подойти к интересующему вопросу, точнее, как сформулировать его аккуратнее. К счастью, он понял меня и так.

- Нет, - сказал он, зачёрпывая неаппетитную бурую жижу из кастрюли. - Сердце.

Наполнив тарелку, он поставил её передо мной.

- Всё-таки подкрепись, - сказал он. - Дело предстоит большое, дело предстоит важное. Вся сила понадобится.

- Да вы туда наркоты какой-нибудь насыпали, - сказал я.

Он положил передо мной ложку, почти чистую.

- Нет, никакого мескалина. Вообще ничего. Картошка, морковь, лук, мясо, вода, соль. Ну чечевицы ещё немножко сыпанул. Больше ничего. Слово мага. Ты, Валюш, подумай. От чечевицы не отказываются. Там знаешь какая символика?

Это что-то да значило. Я не сомневался, что нет такой мерзости, которую дядя Саша не мог бы сотворить, но к своему слову он относился серьёзно (конечно, когда не лгал). К тому же, хотя есть мне и не хотелось, но с тарелкой под носом, источающей свои ароматы, я и в самом деле почувствовал, что не прочь подкрепиться. В желудке у меня заурчало.

Но это была квартира дяди Саши, в которой ни в коем случае нельзя было ничего брать в рот.

Дядя Саша присел напротив.

- Хочешь, для аппетиту налью? - спросил он, поворачивая ко мне бутылку. Надпись на этикетке гласила "Pig Bladder". Это значило "Свиная лестница". Мне представилась шхуна, вставшая на кубинском берегу, с которой сбрасывают верёвочную лестницу, и бородатые злые матросы ступают на пляж, где отдыхает стадо ленивых диких свиней.

Однажды я узнаю секреты пиратской кулинарии. Узнаю и заберу их себе.

- Не хочешь? Ну а я выпью, пожалуй, - сказал он тоскливо. Подтянув к себе рюмку, он налил и немедленно сдержал слово.

Я задумчиво шевелил ложкой в вареве, делая вид, что как бы и не прочь. Я полагал, что найду там крысиный хвостик или похожую гадость. Но там и в самом деле не было ничего кроме картошки и мяса.

Дядя Саша крякнул, затянулся и сказал:

- Кстати о сердце. Диму Слесаренко знаешь?

- Нет, - сказал я.

- Не знаешь? - удивился он. - Странно. В параллельном классе с тобой учился.

- А вы откуда знаете, где я учусь? - спросил я у него.

- Странное, конечно, дело, - многозначительно продолжал дядя Саша, не обращая внимания. - Смерть от сердечного приступа. В семнадцать лет. Молодой совсем был. Фактически, мальчик. Как такое может быть? Дай, думаю, Ваську спрошу, может он знает. В одной школе как-никак учились. А то непонятно...

Он в задумчивости провёл ладонью по щеке.

- Ну хотя всякое может быть. Вы сейчас всякую дрянь жрёте. Напьётесь своей кока-колы и потом дохнете от неё. Вот в наше время напитки были так напитки. Пепси там... Эх... Ладно, проехали, Кирюш. Не знаешь так не знаешь.

- Вася, - сказал я.

- Ты похлёбку-то ешь, пока не остыла. Остынет, невкусной станет.

Чтобы он отстал, я зачерпнул похлёбку (которая и так, вероятно, была невкусной, пиратская кулинария или нет), совсем чуть-чуть, и сделал вид, что ем. Как ни удивительно, было довольно неплохо, хотя я и содрогался при мысли о том, сколько спида рискую таким образом отправить в свой желудок. Но картошка была мягкой, мясо нежным и вполне съедобным, а чечевицы никакой я не чувствовал. Впрочем, я не знал, какая на вкус чечевица, мама её не готовила.

- Вкусно, да? - сказал дядя Саша, наливая себе. - Приятного аппетита.

Он залпом выпил, выдохнул, чуть откинулся назад и стал пристально следить за мной. Глаза его после второй рюмашки стали добрые-добрые. Как две жирные чёрные мухи, которые упали в баночку с вареньем, умерли от счастья и превратились там в сахарные мумии.

Я сделал вид, что жую. Должен был быть какой-то подвох. Не могло всё это быть просто так. Если он не подложил туда наркотиков, это означало, что он туда плюнул. Или нассал. Хотя нет, он же давал слово мага. Ничего кроме картошки и мяса. Мясо... Может, это крысиное мясо. Или он просто положил туда че...

Замерев, я взглянул на дядю Сашу.

Он смотрел на меня с паскудной улыбкой.

Кусок мяса вылетел из моего горла со скоростью пули.

- Ай-яй-яй, - сказал дядя Саша, проследив глазами за его полетом. - Тебя это кто плеваться едой учил? Ты в хлеву что ли? А? Безотцовщина. Домой к себе иди и там плюйся.

- Вы... вы... вы... - прохрипел я. Я больше не мог ничего из себя выдавить. Горло мне будто облили кислотой, жгло нестерпимо, я с трудом ворочал языком.

- Я, - спокойно сказал он. - Я. Я.

Я почувствовал, как к горлу изнутри подкатывается рвота.

Он вздохнул.

- Мне нужны были кости. Для этого надо их выварить. Осталось мясо, не выкидывать же. Ну что с ним делать? Хотел собаке отдать. Потом думаю, а чего я, да Ваське скормлю, он вечно какой-то голодный ходит, хоть поест.

Я пытался справиться с тошнотой, но получалось это плохо. Я чувствовал: одно неосторожное движение, и меня вырвет. Тогда дядя Саша меня, скорее всего, убьёт.

- Запомни первый закон магии, - тем временем наставительно говорил он, тыча в меня окурком. - Все, кто ни есть, делятся на два вида: те, кто ест, и те, кого едят. Это везде так устроено. И в этом мире, и в следующем. Что внизу, то и наверху. Можно это тебе объяснять, можно доказывать, можно показывать. Ты однажды поймёшь. Или можно тебя заставить. Тогда ты поймёшь сразу. Самый простой и доходчивый способ. Ну что, будешь есть?

Я помотал головой.

- Почему?

- Не хочу, - сумел выдавить я из себя.

- Не хочешь? А дышать ты тоже не хочешь?

Он поднял руку, между пальцами у него

был зажат пучок волос. Это были мои волосы, те, которые он получил в тот день, когда я впервые пришёл сюда.

Мне было страшно, потому что я верил в то, что он действительно может приказать мне не дышать, и дышать я больше не буду. Но я ничего не ответил.

Он нахмурился и забормотал:

- Трогательным ножичком пытать свою плоть, трогательным ножичком пытать свою плоть. До боли прищемить непослушные пальцы...

Я в ужасе посмотрел на тарелку, ожидая, что мясо сейчас оживёт и начнёт само запрыгивать мне в рот. Но ничего не происходило. Дядя Саша смолк. Прошло несколько минут, прежде чем я осмелился поднять глаза. Он раскачивался на табуретке и, неспеша, раскуривал новую папиросу.

- Ты пойми, - сказал он, глядя мне в глаза. - Ты не человек, ты посвящённый, маг. Ты не подпадаешь под действие никаких законов. Человека из себя надо выдавить. Как угодно. Сжечь своего ребёнка, оскопить себя, убить кого-то. Но выдавить. Как жалко у пчёлки из попки.

- Я... я больше не хочу быть магом, - сказал я. Блевотина на время отступила, оставив от себя только кислый привкус во рту. Он почти заглушал вкус мяса. - Как мне выйти из обучения?

- Ого ты, - сказал дядя Саша, нахмурившись. - Задумал свинтить? Дезертирство, Васедор, это тебе не шутки, это дело серьёзное. Кинуть дядю Сашу решил, да? Эх, Васён-Васёныш...

Он укоризненно покачал головой.

- Был о тебе лучшего мнения.

- Как мне выйти из обучения? - повторил я.

Дядя Саша криво усмехнулся.

- Никак, - наконец сказал он. - Куда ты денешься с подводной лодки? Это невозможно.

- Если очень надо, то можно. Это не воскрешение мёртвых.

- Это именно воскрешение мёртвых, - резко сказал он. - Вспомни свой первый день. Как ты стал учеником. Что ты сделал, чтобы выжить.

- Телепортировался.

- Теле... Блять! - Он стукнул себя ладонью по лбу. - Начитаетесь своих звёздных войн. Как же у вас в головах-то насрано. Нет, Василёк, тут не джедаи, тут наука целая. Хотя... Ладно, для простоты давай так. Телепортировался. Допустим. Но это же невозможно, Вася, Васька, Васенёк, это же невозможно.

- Как невозможно? - спросил я. Уж чего я не ожидал, так того, что он начнёт мне рассказывать про невозможность того, чему сам меня и научил.

Дядя Саша пожал плечами.

- Так невозможно. Люди не могут телепортироваться. Не умеют. Ты не знал? Ну вот знай теперь. Прими к сведению. Люди телепортироваться не могут, а ты, получается, можешь? Ты, Васёк, особенный. Или...

Он со значением замолчал.

- Что или? - наконец спросил я.

- Никуда ты не телепортировался, Василий, - с улыбкой сказал он. - Где был, там и остался. Просто у тебя заканчивается воздух. Кислородное голодание, мозг начинает генерировать всякие галлюцинации, видения, и тебе кажется, что ты умеешь телепортироваться, повелеваешь огнём и молниями, весь этот бред величия. Но это не величие. Просто предсмертный бред.

Он затянулся.

- Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Это не так. Точнее, так, но с точностью до наоборот. Ничего не проносится, живёшь себе дальше, живёшь. А потом вдруг вспоминаешь, что ты уже умер. Так бывает.

И тут я вдруг со всей отчётливостью понял, что он прав.

Я почти ощущал прикосновение холодной стены того подвала к своему затылку. Потому что и в самом деле её касался, а всего остального просто не было, оно мне лишь казалось. Как будто рядом со мной разверзлась трясина, точнее, не трясина, а другая реальность. И я почувствовал, что меня в неё затягивает. Отчаяние пришло, как накатывает цунами. Когда сначала на горизонте появляется волна, долго стоит там, как будто совсем не приближаясь, а затем обрушивается на тебя вся сразу.

И когда я попытался обратиться к Гарри Поттеру и его мудрости, я понял, что мудрости там нет. Потому что весь Гарри Поттер был именно об этом.

Гарри Поттер и множество других книг и фильмов.

Гарри никогда не покинет свой чулан. Офелия никогда не найдёт выход из лабиринта. Джесс никогда не построит свой мост. Данила Багров никого не спасёт и ни за кого не отомстит. Не важно, какой ты ветеран, когда их больше. Всё это были фантазии о возмездии и об искуплении, фантазии жалких людей, сломленных, согнутых и склонившихся людей, людей раздавленных. Людей мёртвых.

Но даже в этом чёрном облаке, затянувшем весь мой мир, я не готов был подчиниться. Я посмотрел на дядю Сашу.

Внезапно он вскочил со своего места и дал мне пощёчину такой силы, что я не удержался и рухнул спиной на пол.

- Никогда не смотри на меня так! - прошипел он. - Предупреждал уже. Ещё раз посмотришь - я тебе глаза выколю. - Он шмыгнул носом. - Глазёнки твои-то выколю, Вась.

Я встал. Дядя Саша, взволнованный, ходил по кухне взад-вперёд.

- У тебя дурной взгляд, - кинул он через плечо. - Такое бывает. Не часто. Не у всех. Как посмотришь, хочется в петлю залезть.

Он нервно принялся чиркать зажигалкой, пытаясь зажечь новую папиросу.

- Тело немного помогает, - сказал он. - Оно не знает, что должно умереть. Его надо в этом убеждать. Другое дело, если работаешь с человеком в его чистой форме... С тенью, например. И, особенно, если правильно смотришь. С ненавистью. Поэтому у меня так не получается и никогда не получится. Я, Вася, к вам ненависти не испытываю. Для меня вы просто илоты. Просто мясо.

Когда до меня дошёл второй смысл его слов, я подобрал табурет, поставил его на ножки, сел, взял ложку и принялся есть. Он победил.

В миске не было ничего кроме картошки, моркови, лука, воды и соли. Ну чечевицы ещё немножко. И, конечно, человеческая плоть.

Подумаешь.

-- Закон, часть вторая

- Давай, Васёк, - сказал дядя Саша. Он низко наклонился над столом, опираясь на него локтями, и пристально смотрел на меня, почти с жадностью. - Давай, Васильон. Налегай, Васюндрик. Ну. Ещё ложечку. За маму. За папу. За бабушку. Вкусно? Вкусно же, да? Пальчики оближешь. Я же говорил.

Пальчики оближешь, подумал я. Пальчики оближешь. И не только оближешь.

Вообще-то, я его почти не слышал, так, проскальзывало что-то. В голове повис какой-то чёрный туман. У меня не было опоры, я падал. И подозревал, что никогда не упаду, что дна просто нет, что весь мир исчез, сломался.

По сравнению с этим ощущением человечина была просто человечиной. Просто мясом. Что-то вроде свинины. Может быть, даже лучше свинины, запах был более приятный. Так сказать, родной.

Подумав, я чуть было снова не сблевал.

- Не останавливайся, - быстро сказал дядя Саша. - Немножко уже осталось. Ешь до дна. Ничего не оставляй. Вся сила там. Надо съесть всё до последнего кусочка. Лопай. Это, Васенька, садхана, а не хуй собачий, это тебе не кашки с утра навернуть. Надо доесть.

Пересилив себя, я сумел соскрести со стенок остатки и отправить их себе в рот.

- Я сказал - до последнего кусочка.

Миска была пуста. Я недоумённо посмотрел на него, он же в ответ перевёл взгляд на пол, где на отслоившемся линолеуме, посреди пыльного отпечатка от тапка, одиноко лежал кусочек мяса, тот, что я выплюнул в самом начале своей трапезы.

Что ж. Я мог сделать и это. Почему нет? Если Лера мертва, то почему я не могу есть с пола, как собака? Если я убил Леру, то всё дозволено. Законы, правила, ничто из этого более не существовало, остался только чёрный туман.

- Значит, не хочешь быть магом? - сказал дядя Саша, закуривая.

- Не хочу, - сказал я, поднимаясь с колен.

Он на секунду задумался.

- Ну что тебе сказать, друг мой Василян... Про ученичество я уже сказал. Прекратить его нельзя. Значит, - бодро сказал он, - остаётся только одно: сделать тебя магом как можно скорее. Надо тебя, Васюх, заинвольтировать. Пройдёшь посвящение, заживёшь, Васяндра! Полностью это, конечно, не уйдёт, но появится контроль. Совсем другим человеком станешь.

Я хотел посмотреть на него, как бы передать ему этот туман из моей головы, насытить его теми парами, что наполняли всё моё существо. Но вовремя спохватился и уставился в пол.

- Как это сделать? Посвящение пройти? - спросил я.

- Скажи, Вася. Ты о Платоне когда-нибудь слышал? Знаком с его идеями?

- Конечно, - сказал я. - Это входит в школьную программу.

- О как, не знал. Продвинулись, значит, это хорошо.

Я понимал, что он считает меня тупым, я уже привык к постоянным подколкам и завуалированным оскорблениям с его стороны, но, всё-таки, это было уже чересчур. Геометрию я считал своей сильной стороной.

- Так вот, - продолжил дядя Саша, - обычно платонизм преподают на основе мифа о пещере. Есть мир вышний, есть наш мир низменный, являющийся его тенью или совокупностью теней, в общем, повторяющий этот вышний мир, ведь, что внизу, то и наверху. Но повторяющий с изъянами, лишённый идеальности, лишённый... - Он щёлкнул пальцами. - Субстанции.

Я нахмурился, не понимая, какое отношение это имеет к треугольникам.

- Это, конечно, несколько упрощённый взгляд на вещи. Изъяны появляются потому, что происходит интерференция, у теней несколько источников. Несколько вышних миров.

- Семь, - уверенно сказал я.

- Откуда знаешь? - быстро спросил дядя Саша.

- Читал.

На самом деле не читал, а только смотрел экранизации. И мне бы никогда не пришло в голову, что у Лукьяненко может быть какая-то реальная информация. Но, вот, получалось, что я угадал.

Дядя Саша хмыкнул.

- Ну, допустим, не семь, а девять. Хотя два из них... Временно закрыты для посещения. Так что, в принципе, да, получается семь. Настоящий маг, конечно, должен учитывать существование всех девяти.

- Для посещения?

Дядя Саша улыбнулся.

- В этом и заключается секрет. Формально, они не предназначены для людей. Это даже не архивы КГБ. Там охрана, сигнализация, серьёзно всё. Но способы туда проникнуть, как бы проскользнуть украдкой, они есть.

Он в задумчивости провёл пальцем по губам.

- То, что находится в вышних мирах - реально. То, что остаётся здесь - иллюзия. Пока ты бродишь по этой земле, ты остаёшься бледным мальчиком Васей, ничтожеством, на которое никто не обратит внимания. Эфемерида. Кожа да кости, - он кинул взгляд на мои руки. - Тебя ветром сдует, Василянда. Но вот если ты попадёшь туда... Если ты попадёшь к этим стенам, Васенька, и напишешь на них своё имя, тогда ты станешь больше, чем тенью, станешь объективной частью реальности. Станешь не живым и не мёртвым, станешь магом.

- Написать на стене "Василий"? И всё?

Он поморщился.

- Ты не Василий. Написать надо твоё настоящее имя.

- А какое у меня настоящее имя? - тупо спросил я. Я перестал что-либо понимать. Зачем мы ходили за ветвью, зачем копали могилу, зачем я всё это ел, если всё это время мне нужно было проскользнуть мимо какой-то охраны и расписаться на каком-то заборе. Я не Василий... Где-то я уже это слышал, но я не мог вспомнить, где.

- Потом скажу. Я его знаю, а ты его не знаешь. Но не здесь и не сейчас. Вслух его произносить нельзя: даже у стен есть уши. Ты постель свою разглаживаешь после сна? Не оставляешь отпечатки? Вот и с именем так же. Если кто-то его узнает, тебе конец.

Он задумчиво покачал в руке бутылку.

- Пить будешь?

Я помотал головой.

- Ну и дурак, - сказал дядя Саша. - Учишь тебя магии, учишь, всё как о стенку горох.

Он отхлебнул прямо из горла, его кадык дёрнулся, затем мышцы шеи постепенно расслабились, он слегка откинулся назад и оглядел меня хорошо смазанными глазами.

- Удачно, что ты именно сегодня об этом заговорил. Выкладывай свои ништяки.

Сначала я даже не понял, о чём он. Потом только вспомнил. Мне пришлось встать и пойти в прихожую: вещи оставались в куртке. Вернувшись, я выложил на стол мою ветвь, а рядом с ней всё остальное.

- Пять, - сказал дядя Саша.

Я показал на припой.

- Тут олово и свинец.

- И что, что свинец, - сказал дядя Саша. - Ты, Васёк, удивляешь. Магия - это ж не хуйня какая-нибудь. Я разве говорил "сплав"? Я сказал, какие металлы надо.

- Я почувствовал, что так правильно.

Он хотел что-то сказать, уже открыл рот, но вдруг остановился, посмотрел на меня и, после паузы, нехотя процедил:

- Ну, допустим.

Левой рукой он нашарил за спиной полиэтиленовый пакет, пошуршал им и извлёк на свет божий две длинные тонкие белые кости, которые положил рядом с ветвью.

Я их, конечно, узнал, хотя никогда до этого и не видел.

- Теперь собирай, - сказал он.

- Что собирать?

- Разумеется, твой жезл, - сказал он.

Разумеется.

- Жезл? - переспросил я. Я не был уверен, что я умею собирать жезл.

- Жезл, жезл, - сказал он. - Жезл знаешь что символизирует?

- У вас какие-то однообразные загадки, - сказал я.

Он ухмыльнулся.

- У тебя однообразный мир. А разгадка одна. Всё, в конечном итоге, сводится к одному и тому же. Собирай.

- Я... Я не знаю как, - сказал я.

Дядя Саша вздохнул.

- Понимаю, задача тяжёлая. Проволока и палка. Как их соединить-то. Ну ничего, посиди, подумай. Я помочь ничем не могу. Это твой жезл.

Он сделал из бутылки ещё глоток.

Я посмотрел на стол. Передо мной лежала ветвь (моя), две кости, градусник, цепочка, кольцо, катушка проволоки и оголённый провод. Действительно, соединить их между собой было совсем нетрудно.

- Жезл, Василий, - наставительно произнёс дядя Саша, - это не просто церемониальная палка. Это твой имплемент, кондуит, твой джед, проводник всей твоей силы и мощи. Фактически, жезл и есть маг. Жезл первичен, Василий вторичен. Просто продолжение жезла. Так что делай всё аккуратно, этот союз заключён на небесах. Отныне и... - Он остановился, чтобы отхлебнуть своего пойла. - ... во веки веков. Аминь.

И тут же звучно рыгнул.

До меня начал доходить юмор ситуации.

Он хотел, чтобы я сделал себе волшебную палочку.

И в основе её будет...

Взяв кости, взяв припой, я принялся приматывать их к ветви. Они легли на дерево идеально, как будто они изначально были выточены специально для этого. Но припой ощущался лишним. Возможно, потому что это был сплав. Закончив, скрутив концы максимально туго, я в недоумении уставился на ветвь. Он был лишним, ему чего-то не хватало, ему...

Вдруг я понял.

Встав, я подошёл к плите, снял ещё кипящую кастрюлю (С... С чем? Я не хотел знать) и поднёс ветвь к конфорке. Дядя Саша за спиной скептически хмыкнул. Плевать. Плевать на него, и будь он проклят, тысячу раз проклят. Я знал, что делаю. Можно было бы использовать паяльник, но... Нет, нет, требовалось открытое пламя. Белизна начала слезать с костей, они покрылись копотью. Плевать. Я только боялся, что листья на ветви, оказавшиеся слишком близко к жару, вспыхнут. Но этого не случилось. Как только я почувствовал, что металл нагрелся и начал утрачивать свою форму, я немедленно убрал ветвь и выключил газ.

Внешне ничего почти не изменилось. Но теперь это был именно свинец и именно олово. Я не понимал, как это работает. Огонь как бы расталкивал элементы своим присутствием. Возможно, потому что это и было его ролью в мироздании, сутью огня. Распад. Разложение. Раскол.

А может быть, разницы и не было. Может быть, я просто, наконец-то, сошёл с ума.

Я задумался о том, как безумец примотал бы к ветви градусник, и решил использовать для этого одновременно провод и серебряную цепочку, накладывая их друг на друга крест-накрест. Это получилось не сразу: несколько раз мне пришлось всё разматывать и начинать с нуля; звенья цепочки ложились на провод не под тем углом, или провод не под тем углом ложился на ветвь, или же градусник сползал по коре... Наконец, я догадался перевернуть его вверх ногами. Почему-то это сработало.

Оставалось кольцо, но с ним всё было просто: я нацепил его на один из боковых побегов, подходящий по толщине. Получилась как бы рука, на одном из пальцев которой надето кольцо. Сидело оно как влитое. Его практически не было видно, только с определённых углов внутри листвы можно было увидеть блеск

золота.

Закончив, я вытянул... Ветвь? Жезл? Я вытянул его так, как будто это была настоящая волшебная палочка.

- Сейчас ты почувствуешь силу, проходящую сквозь тебя, - торжественно сказал дядя Саша. - Проходящую к кончикам пальцев и далее в жезл, и дальше, и дальше, и дальше... Чувствуешь? Чуешь?

- Да, - солгал я.

Он некоторое время молча смотрел на меня, жуя губы, затем пожал плечами.

- Не ссы, Васёк, всё будет. В первый раз не у всех получается. Бывают накладки. Ничего страшного, в течение нескольких дней как-то срастётся, склеится. Всё получится.

- Ага, - сказал я.

- Не веришь?

- Верю.

Он всплеснул руками.

- Гермес Трисмегист с тобой, Володенька! Разве я тебя когда-нибудь обманывал?

Да вы постоянно наёбываете, подумал я. Но вслух ничего не сказал.

- Ладно, вижу, тебе надо это осмыслить. Так сказать, переварить. - Дядя Саша криво усмехнулся. - Иди тренируйся. Выпьешь на дорогу?

- Нет, - сказал я.

- Ну и дурак.

С этим добрым напутствием я и ушёл. Неся с собой мою ветвь. Мой жезл.

Бесполезную палку, кусок дерева, который даже показывать никому было нельзя, потому что за это мне светил срок.

Что, пожалуй, было бы желательным исходом.

Или нет. Я не заслуживал тюрьмы. Это было бы слишком просто, несоразмерно содеянному. Что по-настоящему мне причиталось, так это петля.

Остановившись, я обернулся на дом, посмотрел на окно дядисашиной кухни. Растущее у подъезда дерево своими голыми ветвями перекрывало мне вид. Чтобы найти более удачную точку обзора, мне пришлось обойтиогромную лужу, фактически, целое море грязи, рассекающее подъездную дорогу пополам. Потом проехала какая-то машина, чуть не обдав меня облаком брызг: я вовремя успел отскочить. И, наконец, смог встать на то место, с которого окно было видно целиком, и его ничего не перекрывало. Я наставил (бесполезный) жезл на окно и прошептал:

- Авада кедавра.

Разумеется, ничего не произошло.

- Авада кедавра, - сказал я чуть громче. - Авада кедавра.

Штора на окне отдёрнулась. Дядя Саша посмотрел на меня, погрозил пальцем и затем выразительно покрутил им у виска. Штора задёрнулась обратно.

Вот и поговорили, подумал я.

Я побрёл... Куда-то. Не домой. Я снова не помнил, где мой дом. Видимо, быть магом - значит бесцельно шататься по городу, пугая прохожих безумным взглядом. Пусть, пусть боятся. Пусть бегут. Это было правильно. Я чувствовал в себе жажду убивать, готовность наброситься на первого встречного и бить, бить, бить его, пока я не услышу, как ломаются его кости, пока я не услышу, как дыхание покидает его тело. Это не был гнев, это вообще не было эмоцией. Внутри меня не горел огонь: там ворочалось и кипело что-то скользкое, тяжёлое, холодное. Замороженная нефть.

В проходе между двумя панельками, стоявшими почти вплотную друг к другу, меня окончательно скрутило. Я почувствовал, как масса наполняет горло и, успев спрятать жезл под грудью, согнулся, приготовившись опорожнить желудок.

Но вместо ожидаемых рвотных масс из меня на асфальт выплеснулась желчь.

Какая-то бурая, тёмно-коричневая, нет, практически чёрная, пахнущая так отвратительно, что я практически сразу же перестал чувствовать этот запах, потому что у меня отнялось обоняние. Согнувшись так, что коленками я почти касался земли, я в недоумении рассматривал эту слизь. Откуда это? Оно было во мне? Эта желчь была у меня на губах, она стекала по подбородку. Я не решился стереть её рукавом, потому что испугался, что с куртки её будет не отмыть. Это была... кола? Никакой колы я не пил. Тогда откуда...

За моей спиной раздались шаги.

Я резко выпрямился. И повернулся.

Их было трое. Они неспешно направлялись ко мне. Лиц их я разглядеть не мог, потому что уже стемнело, но это и не требовалось, так как лиц у них не было. У одного была бычья голова, другой напоминал птицу. Третий сначала мне показался чем-то бесформенным, и только спустя несколько секунд я понял, что это, скорее всего, грива, опоясывающая морду. Тела же и одежда у них были совершенно обычные, разве что щёлканье каблуков диссонировало.

Им бы больше подошли спортивные костюмы и кеды, потому что во всём, кроме своих харь, они больше всего напоминали обычных гопников, решивших меня ограбить.

Эта мысль меня странным образом развеселила.

- Ну что вы, бэтманы? - улыбаясь, крикнул им я. - Я же ещё даже не добрался до этого вашего забора.

Они продолжали шагать ко мне.

- Стоять! - воскликнул я. - Иначе вы познакомитесь с моей бум-палкой!

Странное, неистовое веселье охватывало меня целиком. Я не понимал, почему. Наверное, из-за контраста. Демоны, порождения ночных кошмаров, твари, шорох которых ещё две недели назад вызывал у меня смертельную панику. И вот так подкарауливать в укромном месте, дожидаясь, пока я проблююсь... А что они будут делать, когда дойдут? Отберут у меня мобильник? Жезл? Вытрясут мелочь из карманов? Возможно, съедят. Все люди в мире делятся на тех, кого едят, и тех, кто ест. Я уже поел. Значит, теперь их черёд.

Я начал хохотать.

Они остановились в нескольких шагах от меня и спокойно ждали, пока я досмеюсь, а я от этого хохотал ещё пуще.

- Ребята, - сказал я, давясь от смеха. - Вы вообще знаете, кто я? Кто мой учитель?

Я ткнул в грудь одного из них жезлом. Он даже не пошевелился.

- Знаешь, что это символизирует? Знаешь?

Он, судя по всему, не знал, потому что промолчал. Вообще, не факт, что они могли говорить. Морды их не двигались, я не увидел никакой мимики. Возможно, это были маски. В решающий момент они их снимут, и окажется, что... Все маги делятся на тех, кто драматизирует, и тех, кто драматизирует чрезмерно. Я снова начал смеяться.

А потом смолк, потому что вдруг понял. Они смотрели мне за спину.

Я повернулся.

С другого конца прохода между домами шёл четвёртый, и двигался он абсолютно бесшумно. Голова у него была собачья, хотя я мог только догадываться об этом по силуэту: он как будто поглощал свет. Словно пятно чёрной краски, пролитое на лист, которое ожило и стало двигаться по своей воле.

При виде этого четвёртого мне стало страшно.

Я повернулся так, чтобы видеть всех сразу и начал медленно отступать. Почти сразу же я стукнулся затылком о бетон.

- Назад, - сказал я дрожащим голосом. - Все назад. Только попробуйте...

Они вдруг резко дёрнулись и

-- Каникула, часть первая

и налетел головой на переднюю панель. Ремень уберёг меня от разбитого лба, но, всё равно, удар был достаточной силы, чтобы бардачок распахнулся, и его содержимое посыпалось мне под ноги.

Ошалевший, я закрутил головой. Слева в окне неслась трасса, а за ней - стройный ряд деревьев, шелестевших листвой в лучах поднимающегося солнца. Я сидел спереди на пассажирском сиденье, по левую руку от меня рулил дядя Саша, бросивший в мою сторону укоризненный взгляд. Это был какой-то старенький жигулёнок.

Я машинально вытер подбородок рукой. Он был совершенно сух, хотя секунду назад я был готов поклясться, что на нём что-то было.

Это был какой-то монтаж, как в фильме, когда одна сцена резко меняется другой. Как в книге, когда дочитываешь одну главу, и начинается другая, повествующая о других людях в другом месте и времени. Я посмотрел на дорогу. Время и место точно были другими. Был ли я сам собой или оказался в чужой коже, в чужой жизни?.. У меня закружилась голова.

Дядя Саша ещё раз глянул в мою сторону.

- Собери, - сухо сказал он.

Согнувшись так, что ремень впился мне под рёбра, я неловко принялся поднимать всё то, что рухнуло на мои кеды: документы, ручки, какую-то мелочь, сумку с чем-то тяжёлым, и запихивать всё это назад в бардачок. На одном предмете моя рука замерла. Рог, какого-то грузинского вида, покрытый серебристым металлом (но не серебром), с кожаным ремешком, на котором что-то было вышито. Точнее, вырезано. Я чувствовал надпись пальцами, но не мог её увидеть и прочитать.

- С этим аккуратнее, - сказал дядя Саша. Когда он открывал рот, кислое облако окутывало меня. Разумеется, водил он в том же состоянии, что и жил. Это, наверное, значило, что мы в ближайшее время умрём.

Что меня полностью устраивало.

- Раритетная вещь, - сказал он. - Это Антона Палыча рожок.

- Какого Антона Палыча? - слабо спросил я.

- Ну как какого, каких ты Антон Палычей знаешь? Чехова, разумеется. Не слышал, что ли?

- Слышал, - пробормотал я. - У него был рожок?

- Да, - сказал дядя Саша. - Он, когда на Сахалине жил, здоровье укреплял, закалялся, ходил на медведей с ним.

- А он что, стреляет? - спросил я опасливо.

- Кто?

- Этот... рожок.

Дядя Саша издал смешок.

- Ты, Вень, иногда сморозишь, хоть стой, хоть падай. Это рожок охотничий. Он не стреляет, он дудит. Подойдёт Антон Палыч к берлоге, подудит, медведь вылезет, а дальше уже в рукопашную. Говорю же, закалялся. Положи на место.

В школьных учебниках об этом ничего не было. Многого мы ещё не знаем, подумал я, убирая чеховский рожок.

Дальше ехали в тишине. Я смотрел на трассу. Мест я не узнавал, но мы, видимо, были ещё недалеко от города.

- А куда мы едем? - наконец спросил я.

- А ты не помнишь, что ли?

- Я это, - уклончиво ответил я.

Дядя Саша покосился на меня.

- Ты, Вениамин, кончай наркотой долбиться, она тебе все мозги сожжёт.

- Так вы её сами постоянно подсыпаете.

- Так ты ученик, Венечка, как же тебе не подсыпать? - бодро ответил дядя Саша. - Как ты иначе на связь с астралом будешь выходить? С внутренним космосом-то? Но мозги сожжёт всё равно, это точно.

Он вздохнул.

- Как ты помнишь, - сказал он, особо выделив слово "помнишь", - полчаса назад я сказал тебе, что мы поедем к нашим, так сказать, коллегам.

- А зачем нам к коллегам? - спросил я. Это звучало очень плохо. Я не помнил, чтобы полчаса назад он говорил мне такое. По-моему, полчаса назад я блевал. Коллеги... Наверное, он подразумевал других магов. И если они были хотя бы на одну десятую такие же как он, мне следовало прямо сейчас же выпрыгнуть из машины.

- Как ты помнишь, - скучным голосом проговорил дядя Саша, - полчаса назад я объяснил тебе, что для твоей скорейшей инициации в маги... Ты же к этому стремишься, да? Не передумал ещё? Для твоего скорейшего продвижения нам нужны определённые травки. В городе их не достать. А в лесах они ещё растут. В некоторых.

- А зачем нам коллеги? Мы не можем поехать прямо в лес и собрать эти травки?

- Как ты помнишь, полчаса назад я объяснял тебе, почему мы не можем поехать прямо в лес и собрать эти травки самостоятельно. Мы, Венёк, маги, в лес нам нельзя.

- Почему? - спросил я. - Я бывал в лесу.

- Ты там был как частное лицо. Кладбище-то хоть помнишь?

Передо мной мелькнул труп, выкарабкивающийся из могилы.

- Да, - сказал я.

- Вся территория размечена, вся территория кем-то контролируется. Лес относится к зоне деятельности наших... глубокоуважаемых партнёров, - с едва заметным отвращением в голосе сказал он. - Они очень негативно относятся к присутствию посторонних на своей территории. Особенно мужчин. Особенно магов. Если нас там поймают, с нас заживо сдерут кожу.

- Хорошенькие партнёры, - пробормотал я.

- Какие есть. Хотя, по сути, Венедикт, ты, конечно, прав. Маленький народец - ублюдки редкостные. Хуже армян.

- Маленький народец?

- Это только название. Они не маленькие. Надеюсь, тебе не придётся в этом убедиться. Ты их можешь знать под другими именами... Феи. Эльфы.

- Такие длинноволосые, ходят с луками и постоянно поют песни? - уточнил я.

Дядя Саша отвернулся от дороги и уставился на меня. Я заметил, что волосы на его руках встали дыбом.

- Почти, - наконец, сказал он.

Посмотрев ему в глаза, я решил не озвучивать следующую мысль, которая пришла мне на ум, хотя это была, по сути, очень правильная мысль, и я её ничуть не стыдился.

Эльфийский замок сосёт.

- Ну так вот, - сказал дядя Саша, вновь обратив внимание на дорогу. - Поскольку нам нужны определённые травки, а в городе их нет, а в лес нам нельзя, то мы обратимся за помощью к дружественным нам специалистам из ближнего зарубежья.

- К цыганам?

- Нет... Хотя да. В каком-то смысле да. Крови попьют. Вот, Вася, кто бы мог подумать, дурак дураком, а иногда тоже в жизни понимаешь... Но ты должен понимать ещё одну вещь.

- Какую?

- Это коллеги. Коллеги, - он выделил это слово. - Человек человеку волк, а маг магу - даже говорить не буду что, ты таких слов не знаешь. Пиздец, короче, Васедор. Не вздумай говорить без моего разрешения, вообще ничего не делай. В глаза не смотри. Понял?

- Понял, - сказал я.

Вдруг он резко затормозил, от неожиданности я чуть снова не ударился головой.

- Хорошо, что понял. Потому что мы уже приехали почти.

Но мы не приехали. Мы остановились посреди дороги перед выездом на крупную магистраль. По ней время от времени проносились машины, наша же трасса была совершенно пуста, но дядя Саша все равно включил аварийку и вылез наружу.

- Выходи, - бросил он через плечо.

Держатель ремня был основательно помят: вероятно, дядя Саша не в первый раз катался в нетрезвом виде. Понять, как извлечь ремень, я решительно не мог, тем более, что я не помнил, как изначально его туда запихал. Наконец, я сдался и применил силу, чем и обрёл свободу.

Может быть, это был такой урок.

Дядя Саша возился в багажнике. Когда я приблизился, он захлопнул крышку. В руках его был котёнок. Маленький, пушистый, испуганно смотревший на меня круглыми глазами.

- Милый, - сказал я.

- Да, - рассеянно сказал дядя Саша. - Назовём его Васькой.

С этим котёнком он принялся перелезать через ограждение, и я последовал за ним. Пройдя несколько шагов по сухой траве, дядя Саша остановился.

- Смотри, - сказал он.

Сначала я ничего не увидел и тупо пялился на землю, решив, что про лес и эльфов было так - попугать, а травки мы будем собирать прямо здесь. Потом, наконец, разглядел. Окруженная со всех сторон травой, практически невидимая, из земли торчала рукоятка ножа.

- Это межевой знак, - сказал дядя Саша. - Бывают разные. Иногда ножи, иногда пучок сена, палка в земле. Может быть, две палки и проход между ними. Может быть, что-то похитрее.

- Черепа на кольях, - сказал я.

- Иногда. В любом случае, это означает, что ничейная территория закончилась, дальше начинается частная собственность. Без приглашения туда нельзя.

- И как его получить?

- Вот так, - сказал дядя Саша, перехватывая котёнка поудобнее.

Раздался хруст, и тельце резко обмякло в его руках, но он на этом не остановился и принялся перекручивать уже мёртвого котёнка так, как будто выжимал воду из тряпки. Шкурка треснула, и кровь полилась вниз на нож. Всё это произошло так быстро, что я и рта не успел открыть. Затем, что-то ещё лопнуло, и из тельца посыпались потроха.

- Вы... - начал я.

- Тихо, - сказал дядя Саша, откидывая опустевшую шкурку в сторону.

Он стоял, замерев, не двигаясь, напряжённо вслушиваясь, его глаза уставились в пустоту. Я тоже окаменел. Потому что я не знал, что мне делать и как реагировать на увиденное.

Котёнка было жаль.

Висела мёртвая тишина.

Наконец, где-то вдалеке вспорхнула пара птиц.

- А вот и приглашение, - сказал дядя Саша, и тут же начал двигаться. Но на полпути к машине остановился и крикнул:

- Идёшь?

Я всё ещё стоял, не шелохнувшись, смотря на окровавленную рукоять и разбросанную вокруг требуху.

- Вася, ёбаный насос!

Вздрогнув, я вышел из оцепенения и скорее побежал обратно к машине. Дядя Саша уже сидел за рулём.

- Ты впечатлительный слишком, Васёныш, - сказал он, пока я пытался закрепить ремень. - Добрый. Это хорошо. Это очень хорошо. Но для мага - очень плохо. Не время миндальничать. Магия - это тебе не под дверью насрать, тут серьёзно всё очень. Наука целая. Придётся тебя поучить.

- Не надо, - сказал я.

- Надо, Вася, надо. Разбаловал тебя. Хотел как лучше. Пользуетесь моей добротой...

Мы поехали. Развязка вскоре осталась позади и, проехав некоторое время по трассе, дядя Саша свернул на глухой проселок. С обоих сторон потянулись деревья, сначала чахлые лесопосадки по краям провонявших навозом полей, а затем поля кончились и пошла густая, непролазная чаща. Дядя Саша молчал.

- А эти стражи, - сказал я, подумав. - Они тоже сдирают кожу?

- Какие стражи?

- Ну эти, - сказал я. - О которых вы говорили. На границе миров.

Дядя Саша усмехнулся.

- Никто никому ничего не сдирает. Если они тебя заметят, Васёк, упаси Трисмегист, они даже пальцем к тебе не притронутся. Будет значительно хуже.

- Что может быть хуже, чем сдирание кожи? - недоумённо

спросил я. - Кастрация?

Дядя Саша бросил на меня косой взгляд.

- Ты молодой, - сказал он. - Всё о письках думаешь. Что тебе бубенчики отрежут. Не ссы, Васёк, есть вещи пострашнее потери бубенчиков.

- Какие например?

Дядя Саша задумался.

- Я знал одного человека, - начал он. - Он торопился принять посвящение. Так же как ты торопишься. Торопился и допустил одну ошибку во время ритуала. Совсем небольшую ошибку, так, ошибочку, ошибёнку. В углу диаграммы немного смазал мел. Этого хватило. Построение не было завершено, он не был в безопасности. Он привлёк внимание стражей.

- И что произошло?

- Никакого насилия не было, если ты об этом. Первый закон магии помнишь?

- Надо правильно питаться, - пробормотал я.

- Другой первый закон. Магия это всего лишь манипуляция вероятностями. Они поступили с ним как с магом. Манипулировали вероятностями. Выстраивали события. Он обнаружил, что вся его судьба выстроена вокруг определённых решений, он принимал решения, совершал действия и своими руками разрушил всю свою жизнь без остатка.

Дядя Саша потянулся за папиросой, вставил её в рот, потом долго щёлкал зажигалкой, пытаясь закурить.

- Они рано или поздно устают тобой играться, - сказал он нервно. - Когда ты уже высосан досуха. Отбрасываюь как надоевшую куклу. Но перед этим они лишают тебя возможности помнить. Выборочное стирание, тонкая операция, почти хирургия. Ты помнишь, что ты делал, ты помнишь, как ты это делал, но ты не можешь вспомнить почему.

После молчания он добавил:

- Человек, о котором я говорю, несколько лёт провел в лечебницах для душевнобольных. Сначала обычных, потом тюремного типа. Не советую оказываться ни в тех, ни в других.

- Но он выздоровел?

Опустив окно, дядя Саша щелчком выкинул остаток папиросы на обочину.

- То, что от него осталось, сумело провести ритуал повторно, - мрачно сказал он. - На этот раз правильно. На той стороне умеют лечить. Или, в особо тяжёлых случаях - заменять. Иногда так бывает. В вышний мир уходит один, возвращается другой. Иногда я думаю, а что если...

Он резко замолк, так и не закончив. Мы ехали молча. Мимо мелькали деревья, но я почти ничего не видел. Как будто вдруг наступила ночь. Но нет, просто мы оказались в настолько глухой чаще. Лишь редкий луч пробивался через толщу ветвей к лобовому стеклу. Наконец, мы остановились.

- Вылезай, - глухо сказал дядя Саша. - Приехали.

Я вылез на обочину.

- Ты иди вперёд, - сказал он сзади. - Я догоню. Колени.

Я посмотрел вперёд.

Никакого вперёд не было. Ни дороги, ни тропинки, ничего. Прямо перед дорогой начинался кювет, заваленный ветвями, корнями, какими-то корягами, дальше сплошные деревья, а под ними толстый слой мха. Может быть несколько сантиметров. А может быть несколько метров, и человек, который на него ступил бы, медленно и плавно утонул. Неизвестно, потому что, очевидно, такого человека не было. Это был целинный мох, невинный мох детства человечества.

- Я не пойду, - сказал я дрожащим голосом.

Я наконец-то понял, зачем он меня сюда привёз.

Не было тут никаких коллег и никакого лесного народца.

- Пойдёшь, Вася, - сказал дядя Саша, с кряхтеньем выковыривая себя из машины. - Пойдёшь, Васёк, куда ты денешься. Хочешь узнать, что такое заклятье духов тела?

Этого я знать не хотел. Сглотнув, я двинулся вперёд. Ветки хрустели под моими ногами. Я с трудом удерживал равновесие. Дальше началась жижа, мои кроссовки немедленно промокли. Джинсы оказались измазаны в грязи. Может быть, это хорошо. То, что я думаю об этом. Может быть, это отвлечёт меня достаточно, чтобы не заметить момент, когда...

Хотя если чему "Клан Сопрано" и учил, так это тому, что ты в любом случае ничего не заметишь.

Сзади раздавались тяжелые, увалистые шаги дяди Саши. Я посмотрел вверх, и торчащий сук чуть не разодрал мне лицо. Я не отвернулся. Мне хотелось разглядеть там, вверху, в безумных чёрных плетениях, хотя бы кусочек неба. В последний раз. Всё-таки, я ошибался. Всё-таки, мне хотелось жить. Разумеется, я должен был осознать это в самый последний момент.

А потом... Потом деревья закончились.

Я стоял на краю небольшой поляны. Прямо передо мной находился дом, низкая, грязная, вросшая в землю лачуга с парой мутных пожелтевших окошек. Двери я не видел. Вокруг дома цвели травы, все разные, бурная, стремящаяся во все стороны, разбегающаяся растительность, всё пахло с такой силой, что мне стало трудно дышать. Гнилой заборчик, чистая условность, опоясывал этот своеобразный участок. Находившийся посреди леса и совершенно не нуждающийся ни в каком заборе.

Я оглянулся назад. Дядя Саша со свирепым взглядом пробирался через чащу. Увидев, что я собираюсь у него что-то попросить, он покачал головой и прижал палец к зубам.

- Тсс.

Вышло у него это шипение совершенно по-змеиному, как будто позади меня раскачивалась готовая к нападению кобра.

У меня ушло несколько секунд, чтобы понять, что он и не шипел, а эти звуки действительно раздались из-за моей спины. Медленно я развернулся.

Перед домом (если его можно было назвать домом) стояла старушка, самая обычная старушка, каких можно ещё найти в русских деревнях, в вязаной кофте, в длинной юбке, с цветастым платочком на волосах и круглым лицом, таким умильным, как будто это твоя бабушка, которая ждёт не дождётся, как накормить тебя пирожками.

- Здравствуйте, здравствуйте, гости дорогие, - проскрипела она, не переставая улыбаться.

Я сам заулыбался. На самом деле я с трудом сдерживался, чтобы не захохотать. То ли от абсурда, то ли от страха.

Эта ведьма предпринимала какие-то чудовищные усилия, чтобы не выглядеть как самая банальная, самая стереотипная злющая ведьма. И у неё чертовски плохо это получалось.

-- Каникула, часть вторая

- Здоровеньки булы, - процедил дядя Саша.

Старуха принялась открывать калитку, приговаривая:

- Заходите, заходите, я вас чаем напою, накормлю вареньем...

Петли скрипели так, будто их насиловали. Наконец, калитка отворилась, а, учитывая её состояние, скорее повалилась на землю.

Я только горько усмехнулся при упоминании чая. Я, действительно, может быть, не всегда проявлял чудеса сообразительности. Но четырёх раз хватило, чтобы уничтожить любое желание принимать любую пищу или напитки из рук подобных существ. Через мой труп, решил я.

Словно прочитав мои мысли, она мне улыбнулась. Это почти вызывало жалость: будь она улыбающимся осьминогом, это бы не выглядело менее убедительно.

Заметив, что я не реагирую, она на долю секунды посмотрела на меня другим взглядом, другими глазами: в кожу моих щёк как будто вонзились маленькие ледяные иголочки, очень острые. Но она тут же отвернулась и пошла в обход дома. Слегка отодвинув меня в сторону, дядя Саша двинулся вперёд.

Мне оставалось только последовать за ними. Только я прошёл через калитку, как запахи окончательно одолели меня. Они били по вискам с равномерностью механического молота: медовые, пряные, удушающие ароматы. В зарослях что-то жужжало, или, скорее дребезжало: я не видел никаких жуков или мошек. Вдали, спрятанное за ветвями вьющегося лохматого кустарника, было что-то... Крест? Нет. Это больше походило на скворечник, только из настоящей древесины и украшенный крестами. Или, скорее, свастиками.

Может быть, магам всегда требуется какое-то эксцентричное хобби? Дядя Саша, очевидно, сошёл с ума на почве пиратской кулинарии. Тут мы имеем дело с нацистской орнитологией. Значит ли это, что мне тоже требуется желать странного? Загадки, загадки.

Вход располагался с другой стороны. Грубо сколоченная дверь, с такой низкой притолокой, что мне пришлось согнуться, чтобы пройти внутрь. Поклониться. Разумеется. Власть, доминация, одни и те же игры.

Внутри было темно. И пыльно. Настолько пыльно, что темнота никак не мешала пыли клубиться в воздухе. Пыль лежала на столике в углу, уставленном статуэтками, бутылочками, горшочками и прочей дребеденью: они вырастали из пыли мрачными сталагмитами. Пыль лежала на большом столе в центре комнаты, за который уселась хозяйка. Связки чеснока над её головой тоже казались пыльными. Поглядев вниз, я увидел пыль, за которой нельзя было угадать пола: очевидно, здесь, давно никого не было.

- Ну, рассказывайте, - сказала она скрипучим голосом, - зачем пожаловали.

- Мы ищем помощи и хотели бы, - сказал дядя Саша, - вначале вручить этот подарок в знак нашей признательности в решении данного вопроса.

Из-под полы куртки он извлёк свёрток чёрного полиэтилена и положил его на стол перед старухой. Та принялась шуршать, разматывая обёртку.

- Грубая работа, - наконец, сказала она, бросив взгляд внутрь. - Но для мужика сойдёт. Что вы ищете?

- Ищем мы траву, известную как аглаофотис, - сказал дядя Саша медленно, - также известную как марсалия диффинда, также известную как...

- Расковник, - сказала она, улыбнувшись пастью плохо сделанного крокодильего чучела. - Ой, какое совпадение, а он как раз скоро цветёт. Слушайте и запоминайте внимательно. Ночью пойдёте на болото, тут недалеко, увидите. Возьмёте с собой один фонарь на двоих. Затем...

- Мы тебе не пионеры, - тихо, но решительно сказал дядя Саша.

Она замолкла. Она перестала улыбаться. Её взгляд стал сверлящим, обжигающе холодным. Некоторое время она молча смотрела на дядю Сашу, который стоял с каменным лицом.

Запах... Сначала я решил, что мои обонятельные мышцы полностью парализованы после сада, но сейчас я понял, что запах тут всё же был. Едва уловимый. Тяжелый, спёртый, напоминающий запах застарелой мочи. Но не мочи, нет. Я чувствовал подобный запах совсем недавно, но не мог вспомнить, где и когда.

- Ты забыл лицо своего отца, - наконец сказала она.

Дядя Саша криво усмехнулся.

- Я сын вдовы, - мрачно изрёк он.

Старуха посмотрела на него пристальным изучающим взглядом.

- В огороде нарвёшь, - сказала она после паузы. На стол лёг длинный нож без рукояти, грубый, покрытый царапинами, почти красный в этой темноте. Тоже чем-то мне знакомый. - Слева, узнаешь по лиловым цветкам. Возьмёшь Тирзин нож. И режь строго у корня, не то останешься без руки.

- Знаем, - проворчал дядя Саша, беря нож. - Умеем кое-что.

Он оглянулся на меня, подмигнул и вышел.

Теперь я остался наедине со старухой. Она уставилась на меня своими ледяными буравчиками. Я никогда бы не подумал, что я это подумаю. Я был в состоянии оценить иронию. Но я почти пожелал, чтобы дядя Саша поскорее вернулся.

Старуха, вытащив сигарету, прикурила.

- Плохого ты себе выбрал наставника, - сказала она, задымив. Её лицо, и так с трудом видимое, затянуло клубами дыма. Пылинки в воздухе вспыхнули как крохотные искорки, как падающий снег. - Он злой человек, он чёрный человек. Приведёт тебя к нехорошему. Надо тебе от него как-то улизнуть.

Я вздохнул. Предупреждения несколько запоздали.

Хотя я всё равно был благодарен за сочувствие. Даже со стороны существа, которое плохо притворялось человеком.

- Хочешь, - сказала она, - помогу тебе? Как тебя зовут?

Я уже почти ответил, но в последний момент успел замкнуть горло. Меня же предупреждали... Не зная, что делать, я подошёл к столику и принялся разглядывать утварь. Моё внимание привлёк камень, пористый, красноватый, похожий на окаменелый мох или что-то в этом духе. И это я уже где-то видел. Но я никак не мог вспомнить. Почему я не мог вспомнить? Что произошло с моей памятью?

- Безоар, - раздался её голос. - Просто положи под язык. От любого яда поможет и спасёт.

- Знаю, - буркнул я. - Читал кое-что.

- Хорошо, что знаешь, - сказала она, ухмыльнувшись. Хотя и не видел эту ухмылку, но ясно услышал. - Ты умный. Ты далеко пойдёшь. В тебе есть свет.

В этом она была, конечно, права. Я мельком взглянул на неё. Она смотрела на меня, не отрываясь.

- Хочешь, скажу, что тебя ждёт? Какое у тебя будущее?

Я не хотел. Никакого будущего у меня не было. Но поскольку отвечать я, в любом случае, не мог, я промолчал. Она, видимо, приняла это за знак согласия. На столе появились карты. Её пальцы, похожие на какого-то огромного бледного паука, поймавшего добычу, принялись тасовать колоду. Наконец, она сняла карту сверху, положила её перед собой и медленно перевернула.

- Угнетение, - сказала она. - Это твоё прошлое. Чёрный человек сковал твои думы. Уселся на тебя и погоняет. Выхода нет. Спастись невозможно, это всё равно что воскресить мертвеца. Ты уже сдался. Ты собираешься полезть в петлю.

Так всё и было. Я, конечно, об этом не сказал.

Помолчав, она сняла ещё карту и положила её слева от первой.

- Победа, - сказала она. - Это то, что тебя ждёт в самое ближайшее время. Когда солнце окончательно погаснет, когда окажешься на дне самого глубокого колодца, тогда и победишь. Это придёт неожиданно. Чёрный человек ни о чём не догадается и не заподозрит до самого последнего момента. Но это произойдёт. Ты победишь.

Я усмехнулся про себя. Такого не было и не могло случиться. Ни в какой из реальностей. Я даже начал чуточку её презирать за такую жалкую, очевиднейшую попытку манипуляции. Дядя Саша, например, действовал гораздо тоньше.

Она затянулась, прежде чем снять последнюю карту и положить слева от предыдущих. В этой убогой лачуге как будто стало темнее, я почти не видел её.

- Борьба, - сказала она.

Вся жизнь - борьба, чуть было не сказал я.

- Ты победишь, - медленно произнесла она, - но победа отнимет всё, что у тебя было. Тебя останется совсем немного. И окажется, что чёрный человек - самый малый из твоих врагов. И никакие тёмные силы не придут тебе на помощь. Ты останешься один, не зная, есть ли шансы на успех. Останешься один, но не сдашься. Это твоё будущее. Это твоя судьба.

Нет. Тут она ошибалась. Я найду способ. Она будет жить.

Старуха засмеялась.

- Не бойся, - сказала она.

Я и не боялся. Желание немедленно броситься отсюда и бежать без оглядки не в счёт.

- Я тебе помогу, - сказала она.

Я не желал и не нуждался в её помощи. Единственное, чего я от неё хотел, так это, чтобы она поскорее забралась туда, откуда выползла.

- Зовут-то тебя как? - спросила она.

Я, разумеется, не ответил. Не только потому что мне нельзя было отвечать. Что я мог сказать? Как меня зовут? Вопрос из вопросов. У меня не было имени. Я был никем.

- Смотрите-ка, - прошамкала она. - Застеснялся. Бабушке назваться не можешь. А бабушка тебе ничего не сделала, бабушка тебе добра желает.

Добра. Добра. Добра у меня был полный желудок.

К облегчению для меня, дверь распахнулась. Появился дядя Саша, держа у груди пакет, набитый травой. Он коршуном глянул на карты, прежде чем повернуться ко мне.

- На-кось, - сказал он, протягивая мне нечто, очень похожее на косяк. Да это и был косяк, вдруг понял я. - Покури. Алкалоиды очень быстро распадаются, - сказал он таким тоном, будто чуть ли не извинялся. - Придётся делать это здесь.

Конечно, я поклялся никогда ни за что больше не брать в рот ничего из того, что предлагал дядя Саша, но... Что конкретно он мог сделать такого, чего ещё не делал? Подсыпать туда сушёных ногтей? Добавить наркотиков? Разумеется, наркотиков. И что дальше? Мрачные видения? Я их уже не особо боялся. Поэтому я спокойно разместил косяк между губами.

Ведьма смотрела на нас, не отрываясь, я чувствовал её взгляд. Дядя Саша чиркнул зажигалкой. Косяк затлел. Я затянулся, и густой вонючий дым тут же наполнил мои лёгкие. Я закашлялся.

А потом я почувствовал, как мои лёгкие разрезает на куски.

- Ты сейчас отправишься в иное место, - сказал дядя Саша.

Видения. Конечно. Наркотики. О боже. Такое чувство, что у меня в каждом лёгком оказалось по ржавой бритве. Боль была настолько ослепительной, что я перестал видеть окружающую тьму.

- Там ты познакомишься с, э... - продолжал он. - Сущностью. Можно сказать, твоим ангелом-хранителем.

Он звучал растерянно, чуть ли не мямлил, но тут же собрался.

- Как пишет брат Пердурабо, это самый важный день

в жизни каждого мальчика.

Мне было настолько больно, что пару секунд я не осознавал смысла его слов.

Ангелом-хранителем? Каким ангелом-хранителем? Мне казалось, я уже познакомился с моим...

- Доброй вечности, - раздалось сзади.

Я медленно оглянулся.

Там стоял... лежал... нет, скорее, свился кольцами человек-гусеница Никита, с глазами, светившимися равномерным ярким синим цветом. Он приветливо помахал мне одной из своих рук, в которой был зажат бульбулятор.

- Доброй, - пробормотал я.

- Какими судьбами здесь? - поинтересовался он.

Я оглянулся. Мы находились на гигантском грибе. Вокруг была темнота. Всё так же, как и в предыдущий раз. Впрочем, в предыдущий раз я не осознавал, насколько у этого человека-гусеницы чешуйчатое тело. Теперь я ясно видел каждую чешуйку, как и то, что они переливались всеми цветами радуги.

Радуги. Разумеется.

- Никаких предложений надеть женские одежды? - спросил я. - Никакой педерастии?

Он рассмеялся.

- Это была проверка на вшивость. Мы уже прошли данный этап. Хотя покалывать твою гомофобию было приятно. Должен сказать, тебе на самом деле подойдёт быть наполненным чем-то высшим. Чем-то женственным. Подумай об этом.

- Я не могу думать. Меня чем-то обдолбили, - сказал я. - Сказали покурить. Похоже, грибы.

Никита фыркнул.

- А ты всё делаешь, что тебя попросят? Если с крыши скажут броситься, пойдёшь? Ты дурачок, что ли, Вася?

- Я не Вася, - сказал я.

Никита засмеялся.

- Ну хоть это ты понимаешь. А то, что в рот нельзя тащить всякую гадость - не понимаешь. Пора взрослеть.

За его спиной я видел... В темноте было трудно сказать, что это. Судя по очертаниям, это была какая-то голова? Точнее, судя по размерам, скала, выточенная в форме чьей-то головы в шлеме. Но разглядеть её в подробностях я не мог.

- Что там? - спросил я, чтобы перевести тему. Мне не нравилось обсуждать уровень моего интеллекта, тем более с подозрительными сущностями, которых и людьми-то трудно было назвать.

- Там? - спросил Никита удивленно. - Тут нет никакого там. Тут есть только тут.

- Не понимаю, - сказал я.

- Потом поймёшь, - сказал он. - Когда придёт время.

- Ну хорошо, - протянул я. - А где это тут? Где мы?

- Мы? Да вот прямо здесь. И тут здесь, и мы тоже здесь.

- Тут это здесь?

- Всегда, - сказал он совершенно серьёзно. - Обратное, строго говоря, неверно.

- Ты говоришь непонятно, - пожаловался я. - Я думал, твоя роль - всё объяснять.

Он пожал плечами, всеми плечами, которые у него были, одновременно. А у него было много плечей.

- Чувак, - примирительно сказал он. - Ты обдолбился. Чего ты хочешь? Когерентной и связной речи? В таком состоянии ты должен... Это самое. Ловить вайбы.

Я с удивлением понял, что он прав. Что мне недостаточно было быть просто магом - я уже видел, куда ведёт подобная дорожка. Мне следовало стать вайб-магом. Может быть, это и была та самая белая магия.

- Так что это за место? - спросил я.

Он улыбнулся во все зубы.

- Золотой век.

Я посмотрел вниз. Потом присел на корточки и медленно провёл рукой по поверхности гриба. Он не был коричневым, так только казалось из-за толстого слоя пыли. Но когда я смахнул её в сторону, блеснула жёлтая поверхность полированного металла.

Да это был и не гриб.

- Почему он такой большой? - прошептал я.

- Наверное, это что-то символизирует, - предположил Никита. - Думаю, гиперкомпенсацию. Но вообще, - сказал он, - это самый обычный путевой знак. Раньше их ставили во славу Гермесу.

- Триждывеликому?

- Какому ещё? Других-то и не бывает.

- Быть может, есть и другие Гермесы кроме этого, - пробормотал я.

- Ого, - сказал дядя Саша, - на мудрость пробило? Да, я смотрю, ты очухался.

Я оглянулся. Мы стояли возле машины. Дядя Саша держал в руках пачку соли. Он пытался её открыть, но осторожно, так, чтобы не порвать весь пакет.

- Амно за ауран, - сообщил я. - Тан ац клауво. Арды...

Тут я осёкся, поняв, что говорю что-то не то.

- Смотри-ка, - удивился дядя Саша, - на енохианском шпаришь лучше, чем я. Это в тебе духовность пробивается.

Я сосредоточился и попытался ещё раз.

- У меня какой-то тупой ангел-хранитель. Не может отличить здесь от тут.

- Думаю, - сказал дядя Саша, - тебе следует прислушаться к его словам. Может быть, в них есть какой-то скрытый смысл. Обычно в таких случаях просто так ничего не говорится.

У него наконец-то получилось открыть пачку.

- Надо почиститься, - пробормотал он. - После этой падали.

Он высыпал горсть соли себе в ладонь, а затем начал пересыпать её из одной руки в другую, время от времени пропуская белоснежную струю между пальцами, позволяя соли осыпаться на землю под его ногами.

Я посмотрел в сторону. Сквозь деревья дома ведьмы было не разглядеть.

- Она живой мертвец, - сказал я. - Я видел её могилу.

- Что? Нет. Во всяком случае, не в том смысле, - рассеянно сказал дядя Саша. - Такая гниль сама по себе не умрёт. Ты, Васисян, не бери в голову. Не принимай слишком близко к сердцу. То, что ты видел - Диснейленд. Декорация. Ты думаешь, она пустила бы нас в своё логово? Это просто имитация для приёма посетителей. Первый закон магии, Василендо: дым и зеркала. Всё это - дым и зеркала.

- Может быть, - задумчиво пробормотал я.

Он, наконец, пропустил всю соль через пальцы и отёр руки о штаны.

- Ты, кстати, не говорил с ней? С бабкой-то?

- Разумеется, нет, - сказал я.

- Это хорошо, - сказал он. - А то бы ты уже, наверное, умер. Да и зачем с ней говорить, с тварью этой. Всё равно ничего путного не расскажет. Поехали.

- Поехали, - сказал я.

-- Кошмар

Я брёл по бессмысленно длинным коридорам из сырого бетона. За стенами раздавалось шуршание. То были сверкающие люди-змеи, знавшие, что я пришёл за их сокровищами, и пытавшиеся меня найти. У меня из преимуществ была только находчивость, медный нож в руке, умение телепортироваться и, конечно, цепная молния, самое лучшее заклинание, тем более, что я был Сольмир и получал бонус специализации. Всего этого было достаточно, чтобы ограбить центральный банк била-сварги.

За углом я услышал шорох, свидетельствовавший о том, что мои преследователи уже близко. Я вздрогнул и проснулся.

Мерно стучали колеса. Мне в бок упиралась чья-то сумка. За окном вагона тянулись унылые серые пейзажи, изредка разбавляемые мокрым лесом и бетонными заборами. Электричка была набита, и некоторым приходилось стоять.

Ладно, решил я. Еду так еду. Теперь оставалось только ждать.

Я, правда, не был уверен, куда именно я еду, и как сюда попал. Но к подобным сюжетным поворотам быстро привыкаешь. Пространства не существовало. Времени, по всей видимости, тоже. Жизнь распадалась на цепочку несвязанных фрагментов. Оставалось только положиться на случай и удачу.

В конце вагона ожил динамик. Сначала раздался треск, а затем убедительный и невнятный голос громко произнес:

- Василий!

Меня всегда раздражала привычка машинистов использовать связь для своих личных дел именно в тот момент, когда ты не знаешь, куда едешь и где ты, и потому вынужден напряжённо вслушиваться в каждое объявление.

- Василий! - вновь воззвал динамик.

Я сидел молча, хотя уже понял, что это не совпадение.

- Василий!

Люди начали недоуменно переглядываться. Я понял, что он так и не отстанет. Если ты заражён магией, спасения нет. Они тебя в любом случае достанут, не из-за углов, так в электричках. Хуже цыган.

- Ну я Василий, - солгал я. - Чего надо?

- Василий, - торжественно пророкотал голос. - Когда приедешь в Меркуриевку, передай там всем, что сегодня умер бог.

- А чего случилось-то? - спросил я.

- Суицид, - глухо сказал голос и пропал.

На меня смотрели с недоумением. Я поднялся с места, которое немедленно заняла какая-то бабка, и вышел в тамбур.

В Меркуриевке я вышел. На платформе почти никого не было. Одинокий мужичок в кожаной куртке спешил к выходу со станции. Я поймал его за рукав.

- Сегодня умер бог, - сказал я доверительно, сжимая пальцы на его руке.

- Да? - спросил он, пытаясь высвободиться.

- Суицид, - объяснил я.

Посмотрев на меня со странной смесью испуга и отвращения, он быстрым шагом пошёл в сторону.

Что ж. Свой долг я выполнил. Не моя вина, что ограниченные жители Меркуриевки оказались не в состоянии принять Послание. Я обещал выполнить задачу, а не выполнить её хорошо. И если им что-то не нравится, они могут найти другого пророка...

Подумав об этом, я вздрогнул и проснулся.

В комнате было темно и жарко. Стояла мёртвая тишина, до меня доносилось только сопение со стороны дивана, на котором спала Алёнка. В бок мне упирался мой магический жезл. Держать в кровати ветку неудобно, даже если это не сухая палка, а вечнозелёная магическая ветвь.

Некоторое время я успокаивался, вслушиваясь в своё дыхание.

Потом понял, что слушать особенно и нечего. Я не мог дышать. На моей груди будто уселся кто-то тяжёлый, давивший с такой силой, что я не мог сделать ни единого вдоха.

Сонный паралич, с ужасом подумал я. Я, конечно, о нём читал, но никогда не мог подумать, что это случится со мной. Что может быть хуже сонного паралича?

В темноте блеснули красные глаза, и я почувствовал, как масса надо мной смещается.

В тот же момент я откинулся.

На секунду вспыхнул яркий свет, бесконечный, заполняющий всё, не имеющий никаких границ свет, а затем я с недоумением понял, что всматриваюсь в сетку. Я находился под своей кроватью. Матрас надо мной выгнулся: то, что было наверху, перемещалось. Наверное, оно пыталось понять, куда я пропал.

Почему, почему я не телепортировался куда-нибудь подальше?..

Я лежал не шевелясь, стараясь не производить ни единого звука. Жёсткий ворс ковра упирался в кожу спины и шеи. Спустя несколько минут я понял, что ничего не произойдёт. Либо нападавший уже покинул квартиру, либо он сидел в засаде и ждал, пока я выползу.

Медленно повернув голову, я посмотрел в щель. В темноте сказать с уверенностью невозможно, но вроде бы никто не стоял на полу. Что, если он, не двигаясь, сидел на кровати?

В любом случае, особого выбора у меня не было. Мой жезл оставался сверху. Другие вещи, которые я потенциально мог бы использовать - тоже. Подталкивая себя пятками, я принялся медленно выбираться. В момент, когда мои глаза оказались снаружи, я замер и даже на пару секунд зажмурился, ожидая непременного удара. Ничего не произошло.

Решившись, я окончательно выполз наружу и, тяжело дыша, осмотрелся.

Алёнка спала. На моей кровати осталось скомканное одеяло и вмятина на том месте, где я лежал. В шкафу... Подойдя, я собрался и рывком распахнул дверцы. В шкафу была одежда, и больше ничего.

Некоторое время я смотрел на неё, не отрываясь, ожидая, что увижу там за куртками вспышку красных глаз.

Ничего не происходило. Кто бы это ни был, он ушёл.

Вернувшись на кровать, я сел и задумался. А видел ли я что-то вообще? Может, я ещё не вполне проснулся от кошмара, и мне показалось... Или я вообще не проснулся. Если может быть вложенный сон, то почему не может быть вложенного сна второго уровня? Я ущипнул себя. Щипок ощущался натуральным. Впрочем, во сне всё имело свойство ощущаться натуральным, при этом не имея никакого смысла, так что я не вполне понимал, в чём смысл такой проверки. Но так полагалось делать в фильмах в подобной ситуации.

А затем я понял, что не могу дышать.

Это было очень похоже на то, как будто кто-то взял и сомкнул пальцы у меня на горле. Точнее, совсем не похоже, а ровно наоборот. Это было похоже на то, как будто пальцы невесть откуда оказались у меня в глотке и лезли из неё наружу. Моё горло распёрло, на глазах навернулись слезы.

И тут я по-настоящему испугался.

Телефон лежал на столе. Схватив его, я попытался открыть и пролистать телефонную книгу, не обращая внимания на пальцы-в-горле. Они шевелились внутри, они что-то нащупывали. Один из них упёрся мне в кадык с другой стороны. Я почувствовал, что сейчас сблюю. Рука дрожала. Наконец, с третьей попытки, я остановился на нужной строчке, и уже из последних сил дотянулся большим пальцем до кнопки вызова.

В трубке раздался гудок. Потом ещё один. Потом ещё один. У меня заканчивался воздух, и я уже практически ничего не видел. Я сам заканчивался. Я почувствовал, как уплываю в небытие. Гудок. Пальцы внутри шевелились, длинные ногти впились мне в гортань. Гудок.

- Алло, - раздался сонный голос. - Олег, ты чего в такую рань звонишь? Сколько времени, видел? Час быка на дворе.

- Ааа, - сказал я. - Аааах...

Трубка молчала. Я перестал чувствовать пальцы, я сам был пальцами, мои мысли были как клубок сплетённых червей, наконец-то получивших возможность освободиться, и теперь расползающихся в разные стороны. Тьма накатила со всех сторон, не физическая бледная тьма, а настоящая, та, что ярче солнца. Она пульсировала. Она пульсировала...

- ИПАГЕ!

Я услышал свист воздуха, ринувшегося мне в глотку, и тут же в изнеможении рухнул на пол. Телефон выпал из рук и упал рядом, из динамика я слышал приглушённый голос дяди Саши:

- Валера! Ёб твою мать! Я же говорил: с бабкой НЕ ПИЗДЕТЬ!

Я хотел сказать, что не говорил с ней, но у меня не было сил дотянуться до трубки. Моя грудь вздымалась и опускалась, я был будто на парусном судне, попавшем в бурю. Всё ходило ходуном. Надо просто ждать. Сейчас я полежу, отдохну, восстановлю силы, и вот тогда...

- Слуш... ме.. льно... - доносилось из трубки. После первоначальной тирады он успокоился и стал говорить тише. Я подтянул голову поближе к динамику. - Если хочешь жить.

- Слушаю, - сказал я.

На самом деле не сказал. Пальцев уже не было, но язык меня не слушался. Я просто что-то промычал.

- Я сейчас приеду. У тебя есть чем нарисовать круг?

- А, - выдавил я.

- У тебя мало времени. Рисуй на полу круг, внутри него звезду мага, ты же помнишь, как? Садись в неё и читай заклинание. Запоминай. Мюсмикрос кай аблавесэми. Запомнил? Мюсмикрос кай аблавесэми. Повторяй, не останавливаясь. Это ОЧЕНЬ важно. Ты слышишь меня?

- А, - сказал я.

- Подъеду - позвоню, - сказал он и бросил трубку. Пошли короткие гудки.

С трудом, опираясь на обе руки, шатаясь, как пьяный, я сумел подняться с пола. Мало времени... Первые несколько секунд я чувствовал себя так, будто у меня вообще его не было. Потом кислород, наконец, добрался до мозга. Кое-как натянув штаны и футболку, я взял жезл (хотя какой от него толк, бессмысленный кусок древесины и костей) и проверил Алёнку: она мирно посапывала, ничего не заметив. Поправив на ней одеяло, я встал на колени и полез в угол, туда, где хранились её вещи. Темнота была полная, я ничего не видел, но на ощупь мне удалось схватиться за то, что могло быть только коробкой мелков.

Руки дрожали. Пытаясь открыть коробку, я дёрнул её слишком сильно. Мелки посыпались на пол. Схватив один из них, я двинулся на кухню: в комнате из-за ковра не было свободного места для построения. Могут ли мелки рисовать по линолеуму? Сейчас узнаю. Если не могут, мне придётся использовать собственную кровь.

Мелки могли рисовать по линолеуму. Ну хоть что-то вы можете. След получался неубедительный, но, по крайней мере, мне не требовалось себя кромсать. Я нарисовал круг, неровный и кривой (главное - намерение, утешил я себя), отметил на нём семь точек и начал соединять их через одну. Звезда мага получилась жалкой. Если бы дядя Саша её увидел, он бы меня, наверное, убил. Если она не сработает, такой возможности у него не будет.

Усевшись в центр, я начал повторять:

- Мимикрос кай аблавэстэми. Мимикрос кай аблавэстэми. Мимикрос кай аблавэстэми...

Я очень боялся, что забуду заклинание и собьюсь. Закрыв глаза, я начал раскачиваться из стороны в сторону на каждом повторении. Так получалось немного легче.

- Мимикрос

кай аблавэстэми. Мимикрос кай аблавэстэми...

Одна минута тянулась за другой. Ничего не происходило. Пальцев не было. Похоже, это сработало.

А затем раздался грохот. Кто-то начал колотить во входную дверь квартиры с такой силой, что раздался лязг металла. Колотись, колотись, подумал я злорадно. Дверь металлическая, и вообще, я в домике. Ничего-то ты мне сделать не можешь.

Вдруг в маминой комнате включился свет.

Я мысленно застонал. Я почувствовал, что сейчас заплачу.

Эта тварь не планировала меня попугать, она собиралась меня убить. И это не было тупое животное. Может быть, у неё не было тела (в привычном понимании), но у неё был ум и способность производить логические рассуждения. Ум, собирающийся меня убить.

Никаких ограничивающих правил у него не было.

- Мимикрос кай аблавэстэми... - обречённо прошептал я.

- Кого на ночь чёрт принес, - раздался мамин голос. Я хотел крикнуть ей не открывать, но боялся того, что произойдёт, если я отклонюсь от заклинания. Мне повезло. В некотором смысле. Увидев, что на кухне горит свет, она появилась на пороге, кутаясь в халат, щурясь от яркого света.

- Ты чего? - сказала она неуверенно.

Я посмотрел на неё испуганно и сказал:

- Мимикрос кай аблавэстэми.

Она подбежала ко мне, она схватила меня за плечо и попыталась поставить меня на ноги. Оттолкнув её, я сказал:

- Мимикрос кай аблавэстэми.

- Батюшки! - сказала она. - Рехнулся! Ты что, обколот? Ты нанюхался чего-то?

- Мимикрос кай аблавэстэми, - сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, таким тоном, будто говорил самую естественную вещь на свете.

- Я вызываю скорую, - могильным голосом объявила она и удалилась.

Я вздохнул.

- Мимикрос кай аблавэстэми.

Как выпутаться из этой ситуации, я не знал. Скорее всего, никак. Скорее всего, это не имело никакого значения, потому что меня скоро убьют.

Телефон запиликал в руке. Пришла эсэмэска от дяди Саши: "Выходи". Поднявшись, я ногой затёр диаграмму, как мог, пробрался в коридор (из маминой комнаты слышался плач), взял с тумбочки ключи, обулся и вышел.

В подъезде горел бледный тусклый свет, почти дотягивавшийся до краски цвета болотной гнилости на стенах. Очевидно, оно притаилось поблизости. Куда? У меня был выбор броситься вниз по лестнице или поехать на лифте. На лестнице дотянуться ему до меня было проще - один толчок из-за спины, я сломаю себе шею и наконец перестану дышать. Следовало выбрать лифт.

Но враг был умён.

Он предвидел, что я испугаюсь ехать в лифте из-за его замкнутого пространства. Поэтому он ждал меня на лестнице.

Лифт ехал мучительно долго. Я всматривался в лампы. В фильмах они всегда начинали мерцать в присутствии нечистой силы. Кажется, эти лампы тоже немножечко мерцали. Может быть, из-за плохой проводки. Может быть, из-за нечистой силы. Детектора получше у меня не было.

Наконец, двери распахнулись. Войдя в кабину, я нажал на кнопку первого этажа. Кнопки закрытия дверей в этом лифте не было, да она никогда и не работает, ни в каком лифте. Была только кнопка вызова диспетчера. Мне пришлось стоять и мучительно ждать. Я был практически уверен, что в последнюю секунду с лестницы метнётся тень, и...

Ничего не произошло. Двери захлопнулись, раздалось гудение мотора и лифт начал неспешное путешествие вниз.

Я выдохнул. Хоть что-то. Разумеется, это не означало, что когда лифт приедет, с другой стороны меня не будет ждать...

Лампы мигнули и погасли. Я оказался в полной темноте. В ту же секунду раздался грохот, будто сверху на кабину рухнуло что-то тяжелое.

Странно, но я не испугался. Вернее, я был перепуган до такой степени, что просто перестал испытывать страх. Да, он победил. Сейчас я умру. Мне было уже всё равно. Единственным, что я испытывал, что ощущал каждой порой, была...

НЕНАВИСТЬ.

Я устал быть маленькой безвредной мышкой, которая всегда проигрывает, я устал от преследующих меня духов, я устал от этой твари, из-за которой мама, наверное, теперь считает меня наркоманом или сатанистом, устал от дяди Саши с его каннибализмом, от этой мерзкой ведьмы, из-за которой я оказался в этой ситуации. Я ненавидел их всех, о боже, как же я вас ненавижу. Ненависть прошла сквозь меня, на одно мгновенье я стал наполненным до упора тугим брандспойтом ненависти, и тут же направил её во все стороны.

НЕНАВИСТЬ.

Когда я открыл глаза, в кабине горел свет. Пахло гарью. Кнопки выглядели оплавленными, будто по ним провели газовой горелкой. Посмотрев на свою руку, я увидел, что она вся красная и покрыта волдырями, которые немедленно начали лопаться. Ткань футболки в некоторых местах была прожжена. Очередное спонтанное самовозгорание.

Ну и чёрт с ним, подумал я весело. Так даже лучше. Хуже значит лучше. Разоблачённый наркоман-сатанист поджёг лифт. Почему нет? И это только начало.

Двери раскрылись. На первом этаже никого не было. Никаких теней, никаких подозрительных шагов, ничего. Что бы за тварь меня ни преследовала, каким-то образом я по ней попал. Может быть, не насовсем, может быть, я только вывел её из равновесия на пару минут, но мне этого хватило. Здесь и сейчас я победил.

Я выбежал из подъезда. Машина дяди Саши была припаркована напротив. Фары горели. Он стоял рядом.

- Да, Серёж, умеешь дать стране угля, - сказал он.

- Заебали, - сказал я устало. - Вы же знаете, как меня зовут.

- Я знаю, - сказал он. - А ты нет. Пока нет. Садись.

Я сел в машину. Когда мы выехали со двора, я спросил:

- Куда мы едем?

- В лес, - сказал он, глядя на дорогу. - К бабке твоей.

- Зачем? - воскликнул я.

Он мельком глянул на меня.

- На тебе висит проклятье. До рассвета доживёшь либо ты, либо она. В моих интересах, чтобы это был ты.

- Но это же чужая территория! - закричал я. - Они же убьют нас! Вы же сами объясняли! Сдерут кожу.

- Скорее всего, - процедил дядя Саша.

Он бросил на меня ещё один взгляд.

- Ты, Вась, какой-то пессимистичный. Откуда это в тебе? Разве я тебя этому учил?

Мне захотелось ещё раз взорваться. С трудом, но я сдержался.

В моих интересах было, чтобы дядя Саша пока жил.

-- Болото

Мы уже выехали за пределы города и теперь неслись по автостраде. Фонари расчерчивали дорогу на голубые и тёмные полосы. Когда я смотрел вперед, меня мутило. Когда не смотрел, мутило тоже. В желудке будто завелась маленькая чёрная дыра, и каждый раз, когда я пытался сосредоточиться на чём-либо, внутри ощущалась эта тянущая пустота.

Возможно, дело было в музыке. По радио играла какая-то унылая роковая шняга, которую слушают только деды. Я понимал, что часть дядисашиного образа - быть отвратительным настолько, насколько возможно, а это подразумевает "Хиты Ретро ФМ", или, учитывая контекст, Радио Дачу. Всё же меня огорчало, что это будет, вероятно, последняя музыка, которую я услышу в жизни.

- Хаве ту хе, - надрывался неизвестный алкоголик. - Амон э хаве ту хе.

Амон - это был египетский бог. А хаве ту хе значило "иметь к ней". Наверное, в этом был какой-то оккультный смысл... Я кинул взгляд на зеркало. На заднем сидении лежало хорошо знакомое мне ружьё. Точнее, обрез.

- Как мы её найдём? - сказал я. - Вы сказали, это диснейленд.

- Начнём оттуда, - ответил дядя Саша. - С диснейленда. Возьмём след, для этого есть способы. Наука умеет много гитик, Васиенто, а магия - фактически, целая наука.

- Возьмём след?

- Есть способы, - повторил он.

Я вздохнул. Есть способы. Мы едем в лес, кишащий тёмными созданиями, которые захотят (уже хотят) убить нас самым жестоким образом. Информации о том, что магия, фактически, целая наука, мне было недостаточно, чтобы испытывать хотя бы минимальную уверенность.

- Расслабься, - сказал он. - В таких делах лучше наперед много не думать, а то ещё надумаешь чего. Помнишь, что случилось в деревне?

- Нет, - солгал я.

Почти солгал. Я уже ничего и не помнил. Что бы там ни случилось, было настолько плохо, что лучше не вспоминать. Даже само слово "деревня" с некоторых пор вызывало у меня ощущение мерзости, гадливости и глубокого стыда.

- Что касается феечек, - продолжал он, - не так уж они и страшны. Да, кое-что умеют, создания почтенные, но вообще по большей части это гламур.

- Как Пэрис Хилтон? - спросил я.

- Что? - не понял дядя Саша.

- Пэрис Хилтон, - сказал я. - Икона гламура.

Повисло молчание, прерываемое только хриплыми руладами последователя Амона.

- Знаешь, Василий, - сказал наконец дядя Саша. - Иногда хочется взять и вот по морде тебе как дать. Чтобы ты жизнь понял. Прочувствовал полноту бытия.

Я уставился на дорогу.

- Ладно, замнём, - сказал дядя Саша. - Главное, запомни вот что. Если тебе покажется, что происходит что-то не то, если ты что-то потерял и не можешь найти, или кажется, что тебя куда-то ведут, но непонятно кто и как, ты попробуй отвести взгляд. Посмотреть краем глаза. Можешь ладошку приставить к носу, помогает. И вот ещё что...

Он сунул руку в карман, нашаривая пачку папирос.

- Никакая гоетия не может остановить опытного теурга. Как говорил в таких случаях мастер Терион, ату его, ату. Поэтому если ты...

Договорить он не успел. Прямо впереди перед машиной я увидел человека. Откуда он только взялся? Дядя Саша выругался и крутанул руль, в одно мгновение передо мной пронёсся лес, асфальт, отбойник, снова асфальт, лес, а затем меня бросило вперёд, и мир полностью исчез.

Во тьме было пусто и хорошо. Это было всё равно что погрузиться в тёплую ванну. Я плавал в блаженном небытии, пока у меня вдруг не появилось назойливое чувство какой-то неправильности. Как будто я проглотил рыболовный крючок, и он начал вытягивать меня вверх на тонкой невидимой линии. Я сопротивлялся, как мог, пытаясь помогать себе руками, пытаясь уйти на глубину, но крючок оказался сильней, я вздрогнул и с отвращением проснулся.

Первой пришла боль. Внутри будто все кости раздробило. Затем я осознал, что ничего не вижу и не могу дышать: стоило открыть рот, как внутрь ворвалась непередаваемая жирная кислая гарь. Вывернув руку, я наощупь нашарил ручку двери и, молясь, чтобы ничего не заклинило, надавил на неё. Ничего не произошло. Я надавил сильнее, до самого упора, затем принялся колотить локтем. Раздался скрежет металла, и в тот же момент я рухнул.

Некоторое время я стоял на четвереньках, тяжело дыша. Наконец, у меня появились силы, чтобы открыть глаза. Прямо передо мной была машина, лежащая на боку в кювете. Из-под смятого капота валил чёрный дым, лобовое стекло отсутствовало, и всё вокруг было засыпано осколками стекла. Я чувствовал стекло под своими ладонями. Дядя Саша лежал без движения, наполовину высунувшись наружу, голова неестественно вывернута, лицо залито кровью.

Видимо, он был мёртв.

Хотя с живыми мертвецами никогда нельзя сказать наверняка. Может быть, он просто устал и теперь отдыхал.

Утешив себя этим, я собрался с силами и, пошатываясь, встал. Каждое движение давалось с трудом. Наверное, у меня рёбра сломаны, подумал я. А, может быть, и не рёбра, может быть, даже позвоночник. На всякий случай я себя ощупал и при прикосновении к груди ощутил такую боль, такой острый нож, вонзившийся мне в солнечное сплетение, что сомнений не осталось: что-то определённо было сломано.

К сожалению, это не давало мне никакого освобождения и возможности уйти домой: это только означало, что всё, что следовало сделать, я должен буду сделать со сломанными рёбрами и... Я посмотрел на него. Он не двигался и, вроде бы, не дышал. И без дяди Саши.

Неудачное стечение обстоятельств.

Пошатываясь, я двинулся вперёд, схватился за пассажирскую дверь и со второй попытки смог её открыть. Лут вывалился мне под ноги. Ружьё, коробка патронов, а ещё длинная белая палка. Точнее, не палка, резной посох, изображающий две переплетённые змеи, раздувавшие свои капюшоны в навершии. В глазницах их блестели красные камни.

Наверное, дядисашин жезл, решил я. И, наверное, в отличие от моего, совершенно бесполезного, обладающий настоящей магической силой. Всё же я не решился к нему притронуться. В этом было что-то странное, что-то противоестественное. Всё равно что потрогать кого-то за член.

Почему, почему из всех возможных сравнений мне пришло в голову именно это?..

Отогнав зашкварные мысли, я решил действовать последовательно. Следовало убить ведьму. Для этого нужно было её найти. Для этого требовалось сначала понять, где я нахожусь... От осознания невыполнимости задачи моя голова начала болеть, и я решил сосредоточиться на простом. Нагнувшись, я подобрал ружьё и с трудом смог его открыть. Патрон уже находился в каморе. Достав из коробки ещё несколько, я распихал их по карманам. Добро пожаловать в замок Вульфенштейн.

Выбраться из кювета было всё равно, что забраться голыми руками по отвесной скале. Превозмогая себя, сантиметр за сантиметром, я упорно полз вверх, пока не достиг развороченного отбойника, и не сумел встать обеими ногами на асфальт.

Слева вдалеке застыла человеческая фигура. Я её узнал: это был тот, из-за кого мы и попали в аварию. Теперь, в ледяном свете фонарей я видел, что выглядит он странно, полностью закутанный в шубу... нет, шкуры. Может быть, старообрядец, подумал я.

Незнакомец повернулся ко мне (его лица под капюшоном я не видел) и начал приближаться. Я даже сначала не понял, что он делает именно это, потому что он не шевелился, не двигал плечами, не покачивался от ходьбы. Просто он начал увеличиваться в размерах. По-видимому, он скользил над землёй.

Может быть, это скользящий старообрядец, подумал я, вскидывая ружьё и приставляя приклад к плечу. Постаравшись прицелиться (настолько, насколько возможно куда-то прицеливаться из обреза), я пару секунд постоял, ожидая, пока успокоится дыхание, а затем выстрелил.

Приклад ударил в плечо, грохот оглушил меня, но кроме этого ничего не произошло. Незнакомец всё так же приближался, не остановившись ни на секунду. Дрожащими руками я перезарядил ружье, вскинул его и прицелился.

Грянул выстрел. На этот раз я был точно уверен, что попал. Проблема в том, что на незнакомца это не повлияло, не остановило, не замедлило и не отклонило от курса. Может быть, он обладал той же способностью останавливать пули, что и дядя Саша? Может быть, у него вообще не было тела в привычном понимании.

Очень, очень плохо, когда у тебя ружьё, а у твоих врагов иммунитет к огнестрелу. Никогда не приходите на перестрелку без ножа. Фактически, первый закон магии.

Я начал перезаряжать ружье. Руки тряслись, выуженный из кармана патрон выпал и покатился по асфальту. Я бросился за ним и едва смог подцепить дрожащими пальцами. Незнакомец всё приближался, нас разделял, может быть, десяток метров.

- Лети как нож, режь как стрела, - прошептал я пуле. - В смысле наоборот. Ну ты поняла...

На всякий случай я ещё на нее плюнул, перед тем как отправить в патронник. Времени целиться уже не было, да это и не требовалось. Громыхнул выстрел.

Шкурный остановился, пошатнулся и даже как будто на секунду стал ниже ростом. Хо-хо-хо, ублюдки.

К сожалению для меня, он тут же оправился и продолжил свой путь.

Не знаю, что бы я стал делать, когда он меня достиг. Наверное, умирал бы. Но тут из леса раздался вой. Повернув голову, я увидел чёрную тень, метнувшуюся через шоссе. Это была огромная чёрная собака со светящимися алым глазами. Она набросилась на незнакомца, и я увидел, как удары могучих лап сминают шкуры.

Не дожидаясь, кто победит в схватке двух ёкодзун, я откинул бесполезное ружьё прочь и побежал. Кубарем скатился к машине и бросился в лес без оглядки.

Под ноги бросались камни, корни, ветви хлестали по лицу, сучья набрасывались на одежду, и каждый куст норовил исподтишка ударить. Скоро я уже бежал не от конкретной опасности, а просто потому что сама обстановка бегства и лес наполнили меня первозданным страхом, настоящей паникой. Я уже не мог остановиться. Несколько раз я спотыкался и падал, разбрасывая комья грязи, чтобы тут же приподняться и продолжить бежать. Трава, мох, сухие листья набились под футболку, под ремень, в кроссовки, и кололи, безжалостно кололи везде. Я едва это чувствовал. Я едва чувствовал боль. Я едва чувствовал, что задыхаюсь. Когда я, наконец, остановился, точнее, в изнеможении рухнул оземь,

я обнаружил, что мои руки и одежда изодраны, что я весь сверху донизу замызган грязью и кровью. А вокруг было...

А вокруг было болото.

Место, в котором я остановился, было, похоже, единственной сухой кочкой вокруг. В холодном лунном свете я видел рябь на поверхности воды там, где разбросал ряску, а дальше то, что на вид напоминало лужайку. Ещё дальше свет полностью заканчивался, и я видел только чёрные силуэты деревьев на фоне чуть менее чёрного неба.

Скрипели сверчки, откуда-то издалека доносились резкие звуки: то хруст ветки, то всплеск воды. Вглядевшись, я увидел далеко-далеко свет. Неровный, совсем слабый, медленно пульсирующий, слегка зелёный. Может быть, чьё-то жилье?

Но я, всё-таки, несмотря на свои недостатки, кое-что уже понимал в магии, и не поддался на провокации этих глупых огоньков, вилл-о-виспов. Воля осы. Какое дурацкое имя, подумал я и издал невольный смешок. И тут же нервно сглотнул.

Убийство ведьмы, и так довольно далёкая перспектива, стало абсолютно несбыточным. Это означало, что я умру до рассвета. Было холодно, почти зимняя стужа, я начал дрожать и стучать зубами. Возможно, ещё до проклятья я умру от воспаления легких. Возможно, это и было проклятье, какое-нибудь самоисполняющееся пророчество, которое загнало меня сюда.

О таких случаях я читал.

Развести костёр было бы, учитывая, где я находился, чистым самоубийством. Я бы всё равно его развёл, если бы было чем.

Устало, я присел (скорее прилёг) у единственного доступного мне укрытия, поваленного дерева, такого гнилого, что, кажется, мое сбившееся дыхание его потихоньку крошило в труху, и принялся ждать смерти.

Это оказалось очень скучным.

Вместо того, чтобы потихоньку угаснуть, моё внимание, наоборот, словно назло, обострилось до такой степени, что я слышал звон комариных крыльев и каждый шорох на километр вокруг. Рёбра только сильнее разболелись, и уже почти сверлили меня. Мысли превратились в стаю крикливых птиц, норовивших задеть меня крыльями, и все они кричали о том, как и как скоро я умру. Я пережил свою смерть раз, потом ещё раз, снова и снова. Вскоре я уже по-настоящему захотел, чтобы из трясины вылез какой-нибудь Джейсон Вурхис и положил этому конец. Это было абсолютно невыносимо.

А затем я почуял запах.

Сначала едва уловимый, но с каждой проходящей минутой всё более и более отчётливый. Тот же, что в хижине местной Бабы Яги. Тогда я принял его за запах мочи, и только тут, затаившись, имея достаточно времени, так сказать, распробовав его, понял, что это такое, и где ещё я его встречал.

Так пахнет разрытая могила. Так пахнет мертвечина.

Затем я услышал их.

Это были уже не случайные шумы, не отдельные всплески. В звуках присутствовал определённый ритм. Кто-то шел сюда. И, судя по всему, не один.

Приникнув к гнилому бревну, я напряжённо всматривался в темноту. Тьма сама по себе мерцала, и я не был уверен, то ли заметил какое-то движение, то ли это обман зрения, разыгравшееся воображение.

А затем я действительно их увидел.

Они находились там, среди деревьев, и они двигались. Я не мог их разглядеть, но то один, то другой время от времени оказывались под лунным светом, и тогда я мельком успевал увидеть что-то белёсое. Раздутое. Кажется, у них были длинные руки, длиннее, чем у человека, и они брели, опустив свои ладони в воду. Кажется, у них были наросты на головах, то ли странные дреды, то ли пучок водорослей, то ли какие-то звери, оседлавшие им голову, я не мог разглядеть. Впереди я видел троих. Повернув голову влево, я заметил ещё одного. Потом второго. Повернул голову направо - ещё один. Назад поворачиваться не требовалось, я и так слышал этот плеск.

Итак, я был в полном окружении.

Это были, надо думать, эльфы. И они явились за моей кожей.

Зато у вас самые слабые драконы, подумал я. Видимо, это должно было послужить утешением. Если так, оно не сработало.

Они, очевидно, знали, где я нахожусь. Так же очевидно было, что знали они это только примерно. Они медленно передвигались вокруг, и время от времени, то один, то другой останавливался и начинал водить головой из стороны в сторону. Может быть, они искали меня по запаху. Если так, то трудностей у них не возникнет: от меня несло горящим машинным маслом, потом и страхом.

Приникнув к земле, почти касаясь губами грязи, я постарался привести свои мысли в порядок. Когда оказываешься на самом дне, единственный путь остаётся наверх. Смирившись со своим ближайшим поражением, я мог, наконец, подумать спокойно.

Может быть, я мог бы вспыхнуть, как там, в лифте. Но для этого требовалась ненависть. Ненависти к ним я не испытывал. На самом деле я, скорее, испытывал чувство вины и неудобство перед ними. Они были здесь хозяевами, это я ворвался на их территорию, поднял на свои поиски столько людей... существ... духов... В общем, кто там они. Нет, никакого огня внутри я не чувствовал.

Я мог бы попытаться телепортироваться. Я попытался это сделать, зажмуриться и откинуться назад, не телом, но самой душой, как тогда, в подвале. Открыв глаза, я приподнял голову и увидел гнилой ствол.

Не сработало. Может быть, у них было какое-то телепортоподавляющее поле? Я не был уверен, как на самом деле работает телепорт, и сейчас пожалел о своём незнании.

Но делать было нечего. Если магические варианты решения проблемы отпадали, оставалось одно. Старое доброе насилие. Следовало решить проблему как мужику. Насилие решает любую проблему. Если насилие не решает проблему, значит, его было недостаточно.

Шаги всё приближались, они уже раздавались почти у меня под ухом. Я слышал их невнятное бормотание (они что-то бормотали). Ничего страшного, подумал я. Обычные гриндилоу. Просто ломать им пальцы. Как профессор Люпин учил. Подумал и тут же рывком встал.

Жизненные уроки "Гарри Поттера" не работали во все предыдущие разы, и, как я с сожалением убедился, не сработали и в этот раз. Стоило мне объявиться, как они тут же набросились на меня, и двигались они необычайно быстро. Их холодные, скользкие пальцы вцепились мне в горло, в волосы, в запястья. Я закричал. Они оттащили меня в сторону, а затем надавили на голову.

Какая ирония, подумал я, когда моя голова погрузилась в червивое болото, и гнилая жирная вода ринулась в горло и ноздри. Пытаться спастись от удушающего проклятья и в результате умереть от самого банального, самого простого удушья: от утопления. Как бы это прокомментировал дядя Саша? Наверное, он сказал бы...

А затем я вспомнил, что именно он сказал.

Вспомнил и понял, что мне надо посмотреть на проблему под другим углом.

Я посмотрел. Краем глаза.

-- Ветер

Пальцы тут же исчезли, как и вода, и, поскольку больше меня ничего не удерживало, я немедленно рухнул вниз, пребольно ударившись носом.

Некоторое время я лежал без движения. Грудь распирало так, будто в неё поперёк вставили железный лом. Затем я почувствовал движение массы вверх, еле успел повернуть голову, и бурая мутная вода полилась из моего рта.

Стало полегче. По крайней мере, теперь я мог дышать почти без боли.

Пошевелившись, я понял, что связан. Мои руки были заведены за спину и привязаны к ступням. Настоящие путы, не та пародия, которую когда-то использовал дядя Саша: я чувствовал тугие шершавые верёвки, глубоко врезающиеся в мою плоть, с такой силой, что я мог услышать, как хрустят под их давлением суставы.

Повернув голову, я видел небольшой кусочек места, где находился. Это была какая-то хижина или, скорее, землянка: по стене передо мной вился древесный корень. Пол отсутствовал: просто сырая земля, на которую кое-как набросали сухой травы. Всё это освещали несколько свечей: тусклые, постоянно мерцающие дрожащие огни, из-за которых на стене мерцали жирные тени. Я отклонил голову настолько, насколько возможно, и, наконец, увидел ведьму.

Она стояла у низкого столика, склонившись над чем-то, чего я не видел. Её волосы были распущены. В одной руке она держала короткий нож с чёрной рукоятью, который я немедленно узнал. Финка НКВД, странный выбор для орнитологической нацистки. Содержимого другой руки я не видел. Но она постоянно шевелила пальцами, водила ножом над поверхностью стола, что-то бормотала.

Наверное, приводила в действие проклятие.

Подумав об этом, я тут же понял, что это не имеет никакого смысла. Если ей требовалось меня убить, она могла сделать это значительно проще: проткнув своей финкой мне горло. Тогда чем она занималась? Портила молоко деревенским коровам?

Вывернув голову, я увидел краешек двери. Рядом стояли полки, на одной из которых лежала кипа бумаг, на другой какие-то склянки, банки то ли с маринованным чесноком, то ли с маринованными глазными яблоками, и тому подобная утварь. Может быть, там было что-то острое, что-то, чем можно перерезать верёвки?

Там должно было быть что-то острое, иначе как я бы смог освободиться и добраться до кульминации?

Решив так, я двинулся вперёд. Слово "двинулся" тут чересчур громкое. Оттолкнувшись плечом, я сместил верхнюю часть тела на полсантиметра вперёд. Оттолкнувшись левым коленом, я продвинул нижнюю часть ещё на столько же.

Прикинув расстояние, я пришёл к выводу, что доберусь до полок как раз примерно к утру.

Но альтернатив не было. Глянув на ведьму, которая стояла ко мне спиной и пока ничего не замечала, я приступил к делу. Шаг за шагом, если это можно было назвать шагами: крабья походка медленно, но верно приносила плоды. Провозившись в грязи, вспотев и полностью вымотавшись, я преодолел по меньшей мере сантиметров двадцать. Оставалось ещё... Много.

Я решил полежать и набраться сил перед тем, как продолжить путешествие.

Затем снаружи я услышал шаги.

Моё сердце похолодело. Вот что она делала: вызывала кого-то. И, наконец, вызвала. Убивать меня не требовалось, но только пока не соберутся гости. А поскольку они вот-вот появятся на пороге...

Откинув голову назад настолько, насколько возможно, я посмотрел на дверь.

Раздался скрип петель. Дверь распахнулась. На пороге стоял дядя Саша в серой робе, с надвинутым на голову капюшоном. В одной руке у него был посох, а в другой - чеховский охотничий рожок.

- Ветер в хату, - буркнул он, тут же поднял рожок к губам и вострубил.

Я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове. Я почувствовал воздух, ринувшийся на меня. То, что началось, как тихий свист, немедленно превратилось в грохот, всё нарастающий, и уже через секунду я перестал слышать что-либо вообще, кроме противного звона, находящегося где-то на грани сознания. Я почувствовал, что меня толкает назад. Склянки посыпались с полок вниз, разбиваясь одна за другой, их осколки, взмывшие в воздух, полетели на меня. Я почувствовал, как они впиваются в мою кожу. Стены тряслись. Я осознал, что лечу: ещё секунда, и я ударился о что-то твёрдое позади с такой силой, что в глазах померкло от боли. Вот теперь я точно сломал позвоночник, успел подумать я.

Ведьма рухнула передо мной без движения. Натиск не останавливался, он только усиливался: прижатый к стене, я ощущал, как меня буквально вдавливает в брёвна. Наверное, такие ощущения испытывают гонщики болидов формулы один. Сверху рухнул крупный обломок, затем ещё один: с трудом скосив глаза, я увидел, как земля по сторонам трескается, и через трещины начинает литься свет, безудержный, непобедимый свет, полностью ослепивший меня. Тут я потерял сознание.

Когда я пришёл в себя, то понял, что мои руки и ноги свободны. То, что от них осталось, во всяком случае. Прямо передо мной стоял дядя Саша и смотрел на меня, что-то говоря: его губы активно шевелились. Я слышал только звон. Проведя по своему уху, я посмотрел на руку: на пальцах остался кровавый след.

Посмотрев на дядю Сашу, я постучал по уху. Он, кажется, понял, и посмотрел на меня слегка иначе: как-то пронзительно что ли.

Я говорю, добрый вечер, Васедор.

- Добрый, - пробормотал я, или во всяком случае решил, что пробормотал. Проверить я не мог.

Кто же так поступает, Василий, берёт и выскакивает из машины на полном ходу? Задумал свалить? От нас не убежишь. У нас длинные руки. И, в подтверждение, сунул мне под нос мясистый кулак.

- Я думал, вы умерли, - прошептал я.

Я уже говорил, что думать тебе не следует, у тебя это плохо получается. Оставь это специалистам. Ну-ка вставай.

Он помог мне подняться. Ноги были ватные. Меня будто пропустили через стиральную машинку на высоких оборотах.

Хорошо, что я всегда знаю, где ты находишься, подумал он и посмотрел на меня с добрым заботливым оскалом.

Я не сразу понял, на что он намекает, но он, разумеется, намекал. Не такой это был человек, чтобы слово сказать (или даже подумать) в простоте, обязательно должен был быть какой-нибудь укол, какая-нибудь гадость...

- Это ваш способ? - воскликнул я (или, во всяком случае, решил, что воскликнул). - Охота на живца? Вы знаете, через что я прошёл? Меня самого чуть не убили! Я...

Ну-ну, подумал он, посмотрев на меня из-под опущенных век. Победителей не судят. Знаешь что, Васисяндра, иди-ка ты покури. Нам с бабушкой поговорить надо. Ах да, ты не куришь. Ну просто походи там снаружи, поболтайся, подыши свежим воздухом. Лес, природа, ягоды, полный спектр витаминов. Хорошо же. Считай, пионерский лагерь.

Я почувствовал, как пылают мои уши, несмотря на то, что я их вообще не чувствовал. Разумеется, разумеется, если он мог читать мысли, значит, он знал о "Бесконечном лете", значит, он знал, что я...

Сконфуженный, я постарался быстрее уйти, убежать прочь от своего позора. Насколько в моём состоянии это возможно было сделать быстро. Прихрамывая, я добрался до двери и преодолел несколько земляных ступенек, ведущих наружу. Дверь позади меня захлопнулась.

Вокруг был лес. Ночной, чёрный, тихий, с едва пробивающейся где-то за горизонтом зарей. Поняв, что приближается утро, я испытал невиданный прилив сил. Я сделал это? Я сделал это! Я победил, я дожил до утра. Пускай, даже, не совсем благодаря моим стараниям, точнее, вообще не благодаря им.

Но победителей, как известно, не судят.

Звон постепенно стихал. Слышать я ничего ещё не слышал, но это давало надежду на то, что мои барабанные перепонки не лопнули, и я в принципе смогу слышать. Когда-нибудь. Дядя Саша не стал бы использовать что-то, что могло навсегда оставить меня инвалидом...

Стал бы.

Я решил, что немедленно запишусь на приём к ухогорлоносу, как только вернусь домой. Ах да, мама теперь считает меня сумасшедшим. Наверное, она постарается отправить меня в психушку или положить в специальную лечебницу для наркоманов, где меня привяжут к кровати и будут лечить электрошоком или раскалённым утюгом. С возвращением домой намечались определённые трудности... В горле появился комок. В этом было что-то глубоко несправедливое. В том, что я победил, но это не означало, что всё в жизни теперь наладится, а только означало, что я смогу столкнуться со всеми трудностями и проблемами, которые сулило продолжение жизни.

Смотря на лес, я думал о предстоящей встрече с мамой и о том, что в сравнении перспектива оказаться освежёванным начинала приобретать некий интерес и смысл. Я думал о том, что...

Я забыл, о чём думал, потому что в этот момент увидел их.

Эльфов. Фей. Собирателей кожи. Загадочных покровителей ведьмы, с которой "говорил", как он выразился, дядя Саша в нескольких шагах за моей спиной. Не тех утопленников, что я встретил на болоте (или думал, что встретил), а настоящих.

Теперь я мог в полной мере оценить, почему их называют маленьким народцем.

В самом деле, они были не слишком высоки. Им почти удавалось спрятаться за деревьями. Над верхушками елей и сосен торчали только их рога.

И их было много. Я медленно обвёл лес взглядом. За каждым деревом, во всех направлениях, десятки, нет, сотни. Мы были полностью окружены.

Как говорится, бойся своих желаний.

Они пока ничего не делали, только смотрели. Но им и не требовалось торопиться. Фактически, они уже победили.

Ничего, сказал я сам себе. Может быть, дядя Саша ещё раз подует в рожок. Или у него на этот случай припасена какая-нибудь другая магическая вундервафля. В любом случае, сам я тут сделать ничего не мог, требовалась помощь кавалерии. Сглотнув, я вернулся ко входу в землянку и постучал в дверь. Ничего не произошло. Я постучал ещё раз, решительнее.

Через несколько секунд дверь распахнулась. Дядя Саша выглянул наружу. Чего тебе?

- У нас это, - сказал я. - У нас гости.

Он глянул на лес. Лицо его немедленно приобрело кислое выражение человека, которому внезапно понадобилось почистить кошачий лоток от дерьма.

Ну и ну. Ебли козла, и тут ты приползла. Знаешь что, Василий, подумал он, выбираясь наружу. Собери-ка пока у бабки кровь. Из-под робы он выудил пустую бутылку водки и подал

её мне, потом пошарил под складками ещё и достал небольшой нож, с изогнутым змеящимся лезвием, тоже перекочевавший мне в руки. А я пока постою, с мужиками побазарю. Обкашляю наши вопросики.

Это же фламберг, подумал я, разглядывая нож. Только очень маленький. Никогда не думал, что буду держать в руках настоящий фламберг. Но зачем? Кровь... Что?

- Кровь? - спросил я тупо. - Как кровь?

Ты кровь, что ли, никогда не сдавал? Вот точно так же, только наоборот. Давай, давай, смелее. Бабушка тебя не укусит, ей уже нечем. Не ссы, Васёк. Ты же опытный потрошитель трупов. Тут то же самое. Расслабься и думай о приятном. Представь, что своей телке делаешь массаж. Знаешь, что нож символизирует? Давай, живо, кабанчиком. Мне нужна полная бутыль.

В замешательстве я ступил вниз.

Внутри землянки царил хаос. Брёвна были наполовину выворочены из стен, всё содержимое лежало кучей раздавленных, расколотых обломков, треснувшее, смятое, истолчённое в пыль. Глядя на разрушение, я начал недоумевать, как сам остался в живых под этим ветром. Ведьма сидела у стены, с руками, опущенными на землю. Она была ещё жива, если в её случае вообще можно было говорить о жизни. Во всяком случае, она медленно дышала. Глаза её были закрыты. Нет, понял я, увидев кровь, выступающую из-под сдутых век, у неё вообще не было глаз. Рот окровавлен, вокруг, в луже крови поблескивали осколки зубов. Запястья её были глубоко искромсаны, так, словно их полчаса перепиливали тупой пилой.

Сначала я не понял, а затем понял. Целью дяди Саши было закрыть ей возможность пользоваться любой магией. Взглядом. Словом. Жестами. Это было... вероятно, оправдано. Особой жалости я не испытывал. Только так маги и могут обращаться с другими магами. Развернись события чуть по-другому, и это я бы валялся на полу с перерезанными сухожилиями, пока с меня сдирали кожу, или ели заживо, или что ещё придумает эта лесная кодла. Так что всё происходило по справедливости. Ешь или будь съеденным.

Хотя, по правде говоря, я, всё-таки, немножко испытывал жалость.

Немножко.

Подойдя, я остановился в нерешительности. Собрать кровь с пола было решительно невозможно. Из рук... Я посмотрел на её синюшные, мелко дрожащие пальцы. Нет, бутылку так точно не наполнить. Мне бы пришлось буквально выдаивать ей руки. Это означало... Это означало...

Я примостил бутылку возле её шеи, там, где змеилась синим вена, и надавил кончиком фламберга. Получилось легче, чем я думал. Клинок вошел в плоть, как нож в масло. Точнее, как нож в плоть. Как только я оттянул его назад, густая, почти чёрная, нефтеподобная жидкость начала медленно стекать в горлышко.

- Извините, - пробормотал я машинально, но тут же себя одёрнул и мысленно выругал.

Да, фактически, уколов её в сонную артерию... Или что это? Ярёмная вена?.. фактически я её убивал. Но ведь и она всего час назад пыталась меня убить, и у неё это почти получилось.

Плюс, она была секретной нацисткой.

Кожей я почувствовал какое-то дуновение и, повернувшись, увидел, что она шепчет. Слух у меня отсутствовал, а по губам я читать не умел, да и в том, что осталось от её рта, сложно было угадать губы. Всё же, скорее шестым чувством, чем сознанием, я уловил одно единственное слово из всей речи: Сербия.

Что Сербия, подумал я, смотря, как бутылка заполняется кровью. Может быть, она из Сербии? Может быть, она хочет, чтобы её похоронили в Сербии? Какой бы стыд я ни испытывал, я не собирался её хоронить, тем более в Сербии. Как это вообще работает? Наверное, нужно покупать билет, получать какие-то разрешения. Обойдётся, решил я.

К тому моменту, когда бутылка заполнилась до краев, её голова уже безжизненно повисла, дыхания больше не было. Может быть, она умерла. Может быть, просто отдыхала. С магами никогда нельзя сказать наверняка. Я даже не был уверен, что всё это происходит на самом деле. На всякий случай я попробовал посмотреть краем глаза. Ничего не изменилось.

Единственным средством гарантировать смерть я видел огонь. И, пока поднимался, решил попросить у дяди Саши зажигалку или что-нибудь ещё. Если его, конечно, самого сейчас не жарят на костре.

Но дядю Сашу никто не жарил. Он стоял у входа, рядом с ним сидел огромный чёрный пёс, которого я видел на шоссе, и дядя Саша лениво почесывал его за ухом. Воняло гарью, так нестерпимо, что мне захотелось заткнуть нос, но, оглянувшись, я не увидел ни единого следа огня.

- А где?.. - сказал я, озираясь вокруг. - Где эти-то?

Все вопросы решены, меланхолично подумал дядя Саша. Мы договорились. Мы действовали в своём праве, спасали твою жизнь после нападения с её стороны, законы гостеприимства не нарушены. Остаётся только пересечение границ без приглашения. За это они потребовали коня.

- Коня?

Коня, со злобой подумал дядя Саша. Твари охамевшие. Думают, что у нас тут по-прежнему бронзовый век. Коня! Да его нынче и не укупишь, они бы ещё бэху попросили новую им подогнать. И-то было бы дешевле! Запомни, Василёк, первый закон магии: эльфы - это просто-напросто отсталая лесная мразь.

Я подал ему бутылку. Он тут же отхлебнул из горла и в наслаждении прикрыл глаза.

Хорошо! Заряженная. Эх, Вася, Вася, доживёшь до моих лет, поймёшь, что это за штука такая - адренохром. Это нам удачно подвернулась оказия. Ты, Вась, даже не представляешь, откуда бы нам пришлось доставать заряженную кровь, если бы не бабка. Каждый раз, как идёшь поссать, вспоминай добрым словом бабу Ганну.

Он повернулся, о чём-то задумался, затем выудил зажигалку.

Пали, пали смело, подбодрил он меня. Хорошая идея. Как говорится, любишь холокост, люби и угли выгребать.

Возможно, дядя Саша тоже был тайным нацистом. Общество "Туле". Где-то я об этом читал.

-- Последняя

- Анатолий, вам как обычно? - раздался игривый голос продавщицы. - А кто это с вами?

- Да племянник мой, - ответил дядя Саша, звеня мелочью. - Люблю его не знаю как. Он, правда, дурачок. Но мы с ним всё равно не разлей вода.

- А почему у него глаза завязаны?

- Из машины выпрыгнул на полном ходу, - неохотно пояснил дядя Саша. - Говорю же, дурак. Голову себе разбил. Врачи запретили смотреть две недели, а то сетчатка отслоится. Вот теперь так и ходим. Я у него как поводырь. Фактически, психопомп.

- Ужас какой, - сочувственно сказала продавщица. - Молодой человек, как же вы так...

Я молчал. Ответить ничего не мог. Молчи, как молчат мёртвые, сказал он. Нарушать инструкцию было чревато. Хотя внутри я, конечно, весь прямо-таки кипел от гнева.

- Стесняется, - коротко хохотнув, сказал дядя Саша. - Застенчивый он у нас. У него девочка была, любил он её очень. Она недавно повесилась. С тех пор как воды в рот набрал.

- Ужас!

Я с трудом подавил в себе желание всё прервать, стащить повязку с головы и дать дяде Саше по морде. Меня сдерживало только то, что в случае подобного развития событий я бы точно взорвался. Буквально. Продавщица была глупой, но не заслуживала смерти.

Когда мы вышли, то некоторое время стояли возле входа в магазин. Я слышал, как чиркнула зажигалка, и почувствовал табачный дым. Затем дядя Саша схватил меня за плечо и повёл по улице. До его дома было триста шагов. Я считал. И как только дошёл до трёхсот, мы остановились. Я почувствовал его руки на затылке. Узел ослаб, и повязка спала с моих глаз. Мы стояли перед дверями подъезда.

На моих глазах дядя Саша сбросил куртку. Я ожидал увидеть его уже привычную магическую робу, но вместо этого с удивлением обнаружил нечто вроде платья. В руках у него была холщовая сумка, которую дядя Саша поставил на асфальт и принялся вытаскивать и расправлять подол, заткнутый у него в джинсы.

- Иногда приходится изображать женщину, - сказал он, поймав мой взгляд. - Иногда приходится изображать мужчину.

Закончив с платьем, он расстегнул сумку и достал оттуда фарфоровую маску. Такие используются для игры в мафию. Дядя Саша приладил ремешки, и теперь на меня смотрело бездушное белое лицо. Только глаза были живыми, злыми и пронзительными. Затем он достал из сумки мой жезл, который передал мне. Он достал чеховский рожок на цепочке и повесил его себе на грудь. Затем он достал ещё один знакомый предмет.

Отрезанная женская кисть. Левая. Хорошо высушенная. Плоть стала тугой и жёсткой, натянулась, кожа превратилась в сухой пергамент. Средний палец был отогнут вверх. На моих глазах дядя Саша чиркнул зажигалкой, и на кончике пальца вспыхнул небольшой неровный огонёк.

- Этот огонь уже не погасить профанными средствами, - торжественно объявил он. - Пусть солнце мёртвых освещает твой путь.

Поняв, что пришло моё время действовать, я развернулся к подъезду. Вдоль по порогу тянулась тонкая багровая линия засохшей крови. За ним я видел свою дрожащую и пляшущую тень, уходящую далеко в подъезд и жадно лижущую ступени первого пролета. Я услышал гудение рожка: мощный, короткий, пробирающий до костей звук, но, как мне было известно, не дотягивавший и до одной миллионной его настоящего потенциала.

- Мы приветствуем стража бездны Хоронзона и воздаём ему наши почести, - раздался сзади голос. - Мы отправляем этого молодого человека, у которого пока нет имени, в его последний путь, и жертвуем тебе его тень, дабы он не споткнулся о неё.

Я переступил через черту.

В подъезде было хоть глаз выколи, тем более, что дядя Саша заранее занавесил все форточки. Я пробирался по лестнице почти на ощупь. Лестничные перила выступали из темноты, как скелеты каких-то гигантских кистепёрых рыб, давно вымерших и вот, приползших сюда, чтобы упокоиться навеки. У входа в квартиру я остановился. Ещё одна красная черта тянулась вдоль порога.

- Мы приветствуем Астерехмена и Фаспомохама, и воздаём им наши почести, - сказал дядя Саша глухо. - Мы отправляем этого молодого человека, у которого пока нет имени, в его последний путь, и жертвуем вам его глаза, дабы он не соблазнился иллюзиями.

Перешагнув через черту, я ступил внутрь. Дядя Саша последовал за мной. Позади раздался щелчок выключателя. Электрический свет залил прихожую, и, после темноты подъезда, я на мгновение ослеп. Когда же вновь начал видеть, то разглядел, что вход в комнату отсекает ещё одна полоса крови.

- Мы приветствуем Агромауму и Гезоле, и воздаём им наши почести. Мы отправляем этого молодого человека, у которого пока нет имени, в его последний путь, и жертвуем вам его сердце, дабы оно не приняло неверных решений.

Мне не нравилось, что он так легко жертвует частями моего существа, не спросив моего разрешения. Какое он имел на то право? Затем я вспомнил, что право у него, как раз есть, потому что я сам согласился отдать всё это.

Я ступил внутрь.

Комната была абсолютно пуста, всю мебель дядя Саша куда-то вынес. На полу было начертано что-то вроде свастики, только не обычной, а так сказать, треугольной, из трёх загибающихся под острым углом лучей. Она была заключена в круг, вокруг которого была выстроена хорошо мне знакомая звезда магов, обведённая ещё в один круг, и по ободу этого внешнего круга шли непонятные закорючки, перемежающиеся еврейскими буквами, которые я уже немного умел различать. Люстра отсутствовала. На её месте в дёрганом свете мёртвой свечи я разглядел крюк, а на нём висела петля. Под петлёй стоял табурет.

Разумеется.

Что ещё могло бы там оказаться?

- Мы приветствуем Деархо и Бано, и воздаём им наши почести, - объявил дядя Саша. - Мы отправляем этого молодого человека, у которого пока нет имени, в его последний путь, и жертвуем вам его дыхание, дабы он не испустил дух там, где нет воздуха.

Поняв, что от меня требуется, я прошёл в центр и забрался на табурет. Одна ножка была чуть короче других, и, забираясь, я услышал, как она стукнула о паркет. Верёвка была влажной, и она оставляла алый след на моих пальцах. Я набросил петлю на шею. Был ли это настоящий ритуал, или просто изощрённый способ доведения меня до самоубийства? Но меня не требовалось никуда доводить. И мне было всё равно, что произойдёт на самом деле.

В глубине души я был уверен, что петля - единственное, чего я заслуживаю на самом деле.

В конечном счёте, петля ведь была отличной метафорой для магии. Это очевидная ловушка, в которую ты лезешь добровольно, а когда осознаёшь, что происходит, пути назад уже нет. Таким образом, я заслуживал только магии, и магия заслуживала только меня. Всё было логично.

Дядя Саша подошел ко мне. В одной руке он по-прежнему держал горящую руку-свечу, а в другой у него появилась длинная палка с множеством нитей, на которые были нанизаны маленькие металлические пластинки. Кошка-семихвостка, понял я. Быстро посмотрев мне в глаза, дядя Саша выбил табуретку.

Петля захлестнула шею и вонзилась в гортань. Крюк сверху угрожающе заскрипел, я почувствовал, что моё тело раскачивается из стороны в сторону. Инстинктивно мне захотелось поднять руки и схватиться за верёвку, но, как я тут же с ужасом понял, мои руки больше не слушались и не повиновались.

Дядя Саша пошёл вокруг комнаты против часовой стрелки, звеня своей палкой и распевая хриплым голосом что-то на незнакомом языке. Не греческом, который я бы узнал, хотя и не понял бы, что-то более древнее, отрывистые, сухие слова. Как ни удивительно, хотя я не знал этого языка, хотя я висел в петле и умирал от удушья, нелепо дёргаясь, я различал и понимал каждое слово. Он пел о своём горе, о неком владыке, о великом сотрясателе, которого он со слезами умолял вернуться в свой дом и занять свой трон. Воздух словно наэлектризовался, я чувствовал миллионы маленьких игл, впивающихся мне глубоко под кожу, я видел разноцветные пузыри, вспыхивавшие перед глазами. Но я догадывался, что это не имеет значения, что это только иллюзия умирающего мозга.

Я висел в петле, видя, как мир медленно погружается в темноту, видя свою тень, танцующую на обоях прямо передо мной, и понимал, что я умираю, и ничего не могу с этим сделать. Я ждал смерти, но смерть никак не приходила, и в какой-то момент я подумал: что, если она никогда не явится? Что, если ритуал уже завершен? Это значило, что я стал бессмертным, стал живым мертвецом. Может ли живой мертвец умереть от повешения?

Но, скорее всего, происходило нечто иное, а именно: я как бы погружался в чёрную дыру. По мере того, как я умирал, и меня становилось всё меньше и меньше, время удлинялось, и мой последний момент растягивался до бесконечности, и это означало, что пение никогда не прекратится, и я никогда не умру до конца.

Ощущала ли она то же самое в свои последние секунды? Значило ли это, что где-то там она до сих пор жива, до сих пор умирает?

Затем раздался треск, крюк дрогнул, и я почувствовал, что падаю вниз.

- Стой! - раздался предостерегающий выкрик дяди Саши.

Не слыша его, потеряв голову, я в ужасе бросился прочь из этой страшной комнаты, из этого страшного дома. Опомнился и остановился, когда пробежал, наверное, уже несколько улиц. Когда я опомнился, то первым делом стянул с головы ненавистную петлю (впилась она глубоко, и у меня ушло немало времени, чтобы ослабить затянувшийся узел), и выкинул её вместе с жезлом на ближайшей же помойке.

Магией я никогда в жизни больше не пользовался, не интересовался, и дядю Сашу не встречал. Может быть, он искал меня. Если так, то его поиски закончились неудачей.

Что ещё сказать? Я, разумеется, получил свои два месяца психушки. В сумасшедшем доме было максимально безрадостно и максимально уныло. Но я помнил, что в любой момент, стоит мне только найти тёмное место (которых в отделении было предостаточно), могу покинуть эти стены, и поскольку у меня всегда была такая власть, постольку я ей не воспользовался и досидел свой срок до конца. Консилиум учёных врачей, светил медицины, разобрался в движениях моей души и пришёл к выводу, что всё это - нервный срыв на почве подготовки к сдаче ЕГЭ, а в сущности я здоров. Я не мог не

согласиться с этим диагнозом.

К слову, со второй попытки меня к экзаменам допустили, так что школу я всё-таки закончил.

Когда пришло время, в армию меня не взяли, потому что после того, как мама умерла от рака, я остался единственным опекуном у Алёнки. Работал на шиномонтажке, получал мало. Одно время я пытался найти новый путь, проходил курсы веб-программирования. Получалось у меня плохо, да и всё это слишком походило на магию, которая к тому времени уже вызывала у меня глубокое отвращение, так что как-то в этом плане не срослось.

Но, в целом, всё шло хорошо. У меня даже появилась женщина. Каким-то образом. Она завелась в моей жизни, примерно как в жизни человечества завелись кошки. Самоодомашнилась, заняла территорию и стала вести себя так, будто она тут хозяйка. Я не понимал, что происходит. Но все вели себя так, будто это самое естественное дело на свете, и я решил подыграть им, делать вид, что всё нормально. Наверное, так надо.

Одно время я хотел написать воспоминания о своём опыте, нечто вроде мемуаров. Один раз я даже начал это делать. Я написал: "Возвращаясь из школы, я почему-то не пошёл домой, а направился куда глаза глядят. Было тепло, ярко, все почки на деревьях уже распустились, земля покрылась свежей кислотно-зелёной травой". Посмотрел в отвращении, смирился с тем, что у меня отсутствуют литературные способности, всё удалил, и затем стёр пустой файл. Да и к чему это всё? Кому это всё нужно? Единственное, что следует знать о магии, это то, что всё это - средневековая ерунда. Как сказал один знакомый из прошлой жизни, отсталая лесная мразь.

Впрочем, то, что я оставил магию, вовсе не означало, что магия оставила меня. Я ведь не завершил своё посвящение и не получил полноценный контроль над своими способностями. Тот мир активно вмешивался в мою жизнь. Время от времени я замечал, что за мной следят. Время от времени я замечал духов. Особенно часто - вокруг больных людей, почему-то духи болезней были самыми напористыми, самыми, так сказать, плотными. Ничего такого они не делали, только пугали меня. И я боялся. Я боялся открытых дверей, боялся открытых окон, боялся ночной темноты, боялся оставленных на столе ножей. Сколько проблем это доставило мне в жизни, не описать. Мне пришлось изрядно потрудиться над тем, чтобы общество смирилось с моими странностями и признало меня эксцентричной персоной, а не просто банальным, обычнейшим сумасшедшим.

Тем же, кто всё-таки сомневался, я всегда мог указать на то, что у меня имеется справка о том, что я не сумасшедший.

Всё же, порой духи наседали слишком сильно. Пару раз из-за этого пришлось переезжать. После смены места проживания на некоторое время их активность спадала. Не знаю, почему. Требовалось ли им меня выслеживать? Интуитивно казалось, что нет, что они и так всегда знают, где я нахожусь. Но на практике это работало, и я получал пару относительно спокойных недель.

Вероятно, мне помогло бы уехать на другой конец страны, но я старался не менять город, потому что мне следовало ухаживать за Лериной могилой. Её родственники с этим справлялись плохо. Я являлся туда каждые выходные. Занятие бесполезное, интуиция подсказывала, что осквернённая могила - дом, в котором уже никто не живёт. Всё же, этот бесплодный труд приносил мне некоторое душевное успокоение.

Несмотря на все свои ухищрения, несмотря на все предосторожности, однажды я всё-таки не уберёгся. Я выходил из продуктового магазина, в руках у меня были два доверху набитых бумажных пакета. Поскольку ручки у них отсутствовали, мне пришлось тащить их, прижимая к груди, и всё это было жутко неудобно и страшно мешалось. Экология требует жертв.

Выходя, я заметил, что у магазина зелёная вывеска, и его двери украшены зелёным. Это показалось мне дурным знаком. К тому времени я уже уяснил, что зелёный связан со всем нечистым и потусторонним, по какой-то причине его связь с другим миром была сильнее, чем у всех прочих цветов. Я старался не проходить без причины через зелёные двери. Но в этот раз не обратил внимания, куда захожу, потому что торопился.

Шёл проливной дождь, уже наполовину перешедший в снег, липкие комья ледяного студня. У входа в магазин была припаркована машина. Чёрный бумер. Окна её были наглухо затонированы, и кто внутри, я не разглядел, а на номера посмотреть забыл. Были ли у неё вообще номера? Я не обратил на автомобиль никакого внимания и просто пошёл по улице к своему дому. Затем я услышал сзади заводящийся мотор, и, оглянувшись, увидел, что машина двигается за мной следом. Поняв, что происходит что-то не то, я свернул за угол, отошёл на приличную дистанцию и стал ждать. Вскоре бумер завернул на ту же улицу. Тогда я побежал.

Может быть, я бы и смог убежать, если бы не пакеты.

Я услышал визг колёс, почувствовал глухой удар, а затем понял, что лечу. Небо и дорожное полотно несколько раз поменялись местами, и я упал, с глухим и сухим треском, как падают в старом бору перестоялые сосны.

Содержимое пакетов рассыпалось по дороге. Я видел раскатившиеся, завязшие в первом лёгком снегу яблоки. Яблоки на снегу, подумал я. Розовое на белом. Всегда, в самые ответственные моменты, в голову лезли глупые, неуместные мысли. Повернув голову, я мог видеть свою ногу. Из неё торчал обломок кости. Нога была вывернута под странным углом и стучала каблуком по асфальту. Я её не чувствовал. Я вообще ничего не чувствовал ниже пояса. У меня был сломан позвоночник.

Лёжа на грязной дороге, я смотрел на своё отражение в луже, на своё бледное лицо, и покорно ждал смерти. Смерть всё никак не приходила.

В какой-то момент я осознал, что и не придёт. Я понял, точнее, вспомнил, что всё это - иллюзия, что ничего этого не было, что на самом деле я умер много лет назад, качаясь в петле.

-- Первая

Сверкнул нож, верёвка с треском лопнула, и я рухнул вниз. Надо мной склонилась фарфоровая маска.

- Добро пожаловать в реальность.

- Дольше, чем вы думаете, - прошептал я, весь мелко трясясь. - Дольше чем вы думаете... Там вечность...

Из-за маски раздался короткий смешок.

- Вечность? Вечность тут, а не там.

Встав, я огляделся. Мы по-прежнему находились в дядисашиной комнате. Но она изменилась с тех пор, как я видел её в последний раз. Обои были содраны и истлели, все стены исписаны и изрисованы какой-то невероятной похабщиной, от одного взгляда на которую мутилось сознание. Пола не было видно под слоем экскрементов, разлитой мочи и блевотины, крошеных зубов и кусочков битого стекла. Только под крюком, на котором я висел, было немного чистого места, и я видел гнилые чёрные паркетины. В углах снизу ютились грибы неприятного фиолетово-зелёного цвета, а сверху колыхалась такая густая паутина, что пауки Запретного Леса, если бы её увидели, побледнели бы и от своей паучести отреклись.

На секунду я испугался, что пока я висел, случилась ядерная война или ещё что.

- Этот слой называется Основа, - сказал дядя Саша. - Здесь все вещи обретают свою истинную форму.

- Вышний мир? Это - вышний мир? - пробормотал я.

- Самый нижний из них.

Я оглядел окружающую разруху. Определение "самый нижний" ей шло.

- Почему тогда здесь всё так? В смысле, если истинная форма.

- Такой мир, - сухо сказал дядя Саша.

На куске стены передо мной в столбик были выписаны разные ругательства, а в самом низу стояло слово "Джигурда". Значило ли это, что Джигурда - маг и живой мертвец? Чем больше я думал об этом, тем больше это всё объясняло. Но это означало, что Джигурда взломал квартиру Саши и повесился в ней? Возможно, всё проще, подумал я. Возможно, это просто ругательство на каком-то древнем языке. Что-то вроде "докучливый скоморох зла".

- Мне надо написать своё имя? - спросил я.

Дядя Саша покачал головой.

- Не здесь. Это только первая остановка. Мы будем прыгать по Древу как белки.

- Тогда где?

- Сначала надо спуститься, - сказал он. - Второй переход лучше осуществлять, стоя на земле. Потом увидишь, почему. Да, поскольку ты пока не понимаешь, как это место функционирует... Отходить от меня нельзя. Если ты отстанешь, мы уже не воссоединимся. Местное пространство - больше, чем пространство. Обычное пространство, я имею в виду. Оно нарастает вокруг тебя. Не верь своим глазам, не доверяй дистанциям. Иди след в след.

Мне не хотелось никуда идти. Мне хотелось поскорее вернуться домой. Всё здесь выглядело отвратительно, звучало отвратительно, и в нос лезла омерзительная вонь. Всё пахло протухшей кровью. Но ритуал уже начался, и прекратить его, по всей видимости, было нельзя. Так что я двинулся за дядей Сашей, и мне пришлось схватить его за край одежд, потому что в прихожей темнота стояла такая, хоть глаз выколи. Никогда прежде я не оказывался в подобной тьме.

- Здесь нет воздуха, - пояснил дядя Саша. В темноте я услышал, как он ослабляет ремешки своей маски. Чиркнуло колесико зажигалки, и в темноте вспыхнул маленький алый кружок сигареты. - Нет рассеяния света.

- Но вы же курите, - сказал я.

- И что?

- Огню нужен кислород.

Кружок на секунду стал ярче и побелел.

- Здесь нет воздуха, - повторил он. - Мы не дышим, потому что уже мертвы. Наши тела обретают свою истинную форму. Но наше сознание подвержено иллюзиям и привычкам. Оно делает вещи, потому что привыкло воспринимать мир определённым образом.

- Не понимаю, - сказал я.

- От тебя это и не требуется.

На лестнице было ещё хуже. Свет, летящий через разбитые форточки и пробоины в бетонных плитах, создавал островки слепящей белизны посреди окружающего мрака. Ничего хорошего в них не было. Вымазанные калом перила, разбросанные повсюду шприцы, ржавые гвозди, колючая проволока. Каждый шаг вниз давался с трудом: следовало тщательно выбирать, куда поставить ногу. И лестница была длиннее, чем на самом деле. Я насчитал несколько сот ступенек и по меньшей мере десяток пролётов, прежде чем сбился со счёта. А ведь мы должны были спускаться со второго этажа.

Пространство нарастало вокруг меня.

- Это не может быть Основой, - сказал я. - Вы меня обманываете. Мы телепортировались. На самом деле мы на Украине.

Он глухо рассмеялся.

- Основа и есть Украина, - сказал он. - Основа - это гниль, распад и разрушение. Всё в мире жаждет пожрать, уничтожить, сломать, выебать, подчинить всё остальное. Такова суть всех вещей. Сейчас мы просто можем видеть это воочию.

Когда мы, наконец, выбрались из дома наружу, я осознал, что здесь ещё хуже, чем на лестнице. Городской пейзаж непередаваемо изменился. Фактически, мы стояли на огромном пустыре, заваленном мусором и костями, а ближайшие дома находились далеко, так далеко, что я их почти не видел. Высоко в сером небе нестерпимо сияло солнце.

- Солнце, - сказал я.

- Что?

- Солнце чёрное.

Дядя Саша посмотрел на небо.

- Таким оно только кажется, - сказал он. - На самом деле оно полно красок и цветов, которые недоступны нашему восприятию, и поэтому мы видим его чёрным. Впрочем, сам я точно не знаю. Я где-то об этом читал.

Оглянувшись, я увидел вдалеке подъезд, и длинную цепочку наших следов, оставленных в грязи. Хотя мы не сделали больше нескольких шагов из дверей.

- Откуда мы отправимся? - спросил я.

- Отсюда, - спокойно сказал дядя Саша.

Щелчком пальцев он отшвырнул окурок в сторону. В его руке вновь появился нож. Тот же змеевидный клинок, которым я когда-то... На моих глазах дядя Саша вспорол себе ладонь, и густая чёрная кровь потекла ручьём по его кисти, капая вниз с запястья. В рану он сунул пучок сухой травы, извлечённый им из-под одежд.

- Ого, - сказал он, сжимая кулак и заглядывая через моё плечо. - Что-то сегодня низко... К дождю.

Я повернулся посмотреть и тут же почувствовал такой удар в скулу, что у меня чуть голова не лопнула. Небо заплясало, из глаз посыпались искры, я рухнул вниз, как подкошенный.

- Добро пожаловать в реальность, - меланхолично сказал дядя Саша.

- Больно, - сказал я, пытаясь приподняться. Мелкий чёрный песок струился под ладонями, и мне пришлось изрядно побарахтаться, прежде чем я сумел вновь оказаться на ногах. Дома больше не было. Вокруг лежала пустыня нескончаемого чёрного песка. Небо тоже было полностью чёрным, и чёрное Солнце светило в нём.

- Это План, - сказал дядя Саша. - Здесь вещи обретают свой истинный смысл и предназначение.

Я оглядел пустыню.

- Но здесь ничего нет.

- Такой мир, - сказал он.

- Мы поднимаемся выше? - спросил я.

Он кивнул.

- Но сначала мы идём туда.

И он указал пальцем куда-то на горизонт.

Не буду описывать наш переход через пустыню. Мир везде разный, но основа одна и та же. В какой-то момент я начал различать цель нашего путешествия: из песков вздымалась серая башня. Приглядевшись, я смог увидеть на горизонте ещё несколько таких же башен, но мы шли к одной конкретной. Путешествие заняло много времени (которого и не было). Не настолько долго, как я провисел в петле, но достаточно, чтобы я задумался о том, что происходит в наше отсутствие.

- Так получается, если мы здесь, - начал я, - значит из реального мира мы пропали?

- Нет, - сказал дядя Саша, взбираясь на очередную дюну.

- Как так?

- Я же говорил, - раздраженно сказал он, - здесь нет времени. Мы никогда не уходили из мира, и никогда в него не вернёмся. Это Вечность. Мы были здесь никогда.

- Не понимаю.

- От тебя это и не требуется.

Примерно в таком же духе он отвечал на все мои остальные вопросы, и в какой-то момент я перестал о чём-либо спрашивать. Неподвижный чёрный песок, следы, оставленные нами позади, в которые немедленно начинал струиться песок, пока они полностью не исчезали. Барханы и дюны. Которые, если подумать, не имели никакого смысла, ведь здесь не было воздуха, а, значит, и ветра.

Башня постепенно приближалась, и теперь я мог разглядеть её получше. Больше всего она напоминала Цитадель из второго халф-лайфа, только не из стекла, а из серых бетонных кубов, налепленных кое-как друг на друга. Чем-то она походила на гигантский термитник, которые встречаются в Африке. Город каких-то гигантских вымерших ос.

То, что мы приближались, тоже не имело никакого смысла, если об этом подумать. Учитывая, как работало местное пространство. Я хотел об этом спросить, но не стал.

Наконец, мы оказались у самого подножия Башни, у гигантского бетонного блока, уходившего в небеса. На моих глазах дядя Саша подошёл к нему и легонько толкнул бетон кулаком. Монолит задрожал, вверх поползла трещина, стремительно растущая в размерах и ширящаяся, и стены начали расходиться в стороны. Вернувшись, дядя Саша подал мне мой жезл и ампулу, наполненную кровью.

- Прощай, - сказал он, приобняв меня за плечи, наклонился к самому уху и прошептал: - Гостий.

Сначала я испугался, поняв, что дальше мне придётся двигаться одному. Каким бы дядя Саша ни был, всё же он оставался моим единственным союзником в этом мире бессмысленного Плана, Плана, чьим смыслом было доказать и постулировать отсутствие всяких планов. Что могло таиться в Башне, какие опасности поджидали там? Но он не спешил следовать за мной, и у меня не было выбора.

По крайней мере, это было не болото. Нет ничего хуже болот, особенно, ядовитых.

Сглотнув, я ступил внутрь прохода и, пройдя несколько шагов, обернулся. Позади меня, почти настолько, насколько я мог видеть, вился бетонный коридор, в самом конце оканчивавшийся поворотом: куда - я не видел. Оставался только путь вперёд.

Трещина в конце концов вывела меня в просторную залу с двумя лестницами. Ни мебели, ни какого-либо убранства, только голые бетонные стены и вырезанные в бетоне ступени. Я выбрал левую лестницу. Она привела меня на бетонную площадку, от которой отходили три коридора. Выбрав один из них, я через несколько минут оказался в глухом тупике. Вернувшись, я пошёл по другому коридору, и вскоре оказался на вершине лестницы в сотню пролётов, уходящую далеко вниз.

Дальше было то же самое, сколько бы я ни шёл. Пересекающие друг друга

под странными углами комнаты, неожиданно загибающиеся коридоры, лестницы в глухой потолок, арки, за которыми ничего не было, платформы, бессмысленно установленные посреди очередной комнаты. Агония бетона, настоящий гимн безумию, порождение какого-то слепого архитектора, бессмысленно и неумолимо ваявшего одна за другой формы, лишённые всякого содержания. Башня была полностью пуста, и я не встретил внутри ничего, ни единого предмета, не встретил даже ни единой пылинки. Время от времени на моём пути в стенах попадались проёмы, и сквозь них я видел пустыню, далеко внизу, и с каждым разом всё отдалявшуюся, хотя я спускался больше, чем поднимался.

Ни одно место, насколько я мог судить, в Башне не повторялось, все они были разные, и в то же время - абсолютно одинаковые, ни в чём не меняющиеся голые бетонные стены.

Некоторое время мне казалось, что впереди кто-то есть, кто-то поджидает меня в этих закоулках, но время шло, и никто не появлялся, не было никаких посторонних шорохов, не было ощущения опасности, ничего, абсолютно ничего. И это, на самом деле, пугало больше, чем если бы здесь кто-то был. Я почти начал надеяться, что встречу какую-нибудь бабайку.

В какой-то момент я подумал о том, что всё это, Башня, её бессмысленные и бесполезные комнаты - это труп. Труп чего-то большого, даже огромного, величественного, но полностью мёртвый, слепой костяк, ставший своим собственным памятником и своей собственной могилой. Не знаю, почему мне это пришло в голову. И всё же я вдруг ощутил легкую грусть из-за того, что оно умерло, и стало этой Башней, и ещё - стыд из-за того, что я пробрался сюда, чтобы этот труп осквернить. Оставив на нём граффити со своим именем.

Как-то это было мелко.

Наконец, пройдя через бесчисленные анфилады пустых комнат, через нескончаемые лабиринты запутанных коридоров, через залы бесконечных колонн, через кишкообразные туннели, через огромные залы и узкие лазы, я вдруг почувствовал: вот оно. Словно в голову кольнуло. Я был в небольшой комнатке с тремя выходами, и единственным, что отличало её от других, был как бы небольшой выступ из бетона посреди стены, формировавший то, что больше всего походило по форме на могильную плиту. Посмотрев на нее, я вдруг почувствовал, что это и есть то самое место, где мне нужно оставить своё имя.

Почему именно это место? Может быть, тут действовал тот же принцип, который побудил меня использовать одну конкретную ветвь в качестве основы для своего жезла. Я с сомнением взглянул на жезл. А выбрал ли я ту самую ветвь? Жезл ни разу не пригодился мне, и был бесполезен с самого начала. Что, если я должен оставить своё имя где-то ещё?

Но одно место в бесконечности серого бетона ничем не хуже любого другого, и если я не мог доверять своей интуиции, то чему я вообще мог доверять? Дяди Саши рядом больше не было, и я подозревал, что вообще не увижу его после сегодняшнего дня. Так что, наконец, я решился. Достав ампулу, я обмакнул в неё кончик моей ветви и, медленно, одна за другой вывел...

Нет, я не стал писать "Гостий". В самый последний момент я изменил своё решение и вдруг, неожиданно для себя, написал "Сервий".

Сервий Туллий. Был такой греческий полководец.

Так я стал реальнее, чем сама реальность. Так я стал магом.

Я ожидал, что в момент, как только я закончу надпись и отложу свою импровизированную кисть, что-то произойдёт или, во всяком случае, я что-то почувствую. Но ничего не произошло, и я ничего не почувствовал. Быть реальнее чем реальность по ощущениям было настолько же реально, как быть обычно реальным. Я вообще не чувствовал никакой разницы.

Усевшись у могильного камня, я задумался о своих вариантах. Вернуться ко входу в Башню я уже не мог, я не запомнил и части всех поворотов, которые сделал на пути сюда. Да выхода, скорее всего, уже и не существовало. Потом, что я буду делать, когда окажусь снаружи, в бесконечной пустыне? Как выйти из Плана без плана? У меня не было никаких инструкций на этот счёт. Может быть, дядя Саша хотел, чтобы я что-то понял, чтобы я догадался, как выбраться назад на Землю?

Если так, он просчитался. Я был слишком туп, чтобы решить эту головоломку. При мысли об этом мне почему-то стало весело.

Остаться здесь, за миллионы, нет, даже, наверное, за миллиарды километров от дома, запертым в этом моменте, который случился никогда и таким образом никогда не случался, запертым в этой башне, по коридорам которой я буду бродить, пока не умру от истощения. Если это в принципе возможно в таком месте. Может быть, я никогда не умру. Может быть, я обречён существовать здесь вечно, боясь отойти от места, на котором оставил единственную, насколько я мог судить, отличительную черту посреди моря безмолвного бетона, делая открытие за открытием, каждое из которых ничего не значит и ни к чему не приведёт. Вот и вся магия, вот и все чудеса.

Как обычно, очередная победа не принесла ничего кроме очередного разочарования. Я не мог даже испытывать ненависть к своим обстоятельствам, внутри себя я чувствовал только бесконечную усталость. Я почувствовал, как потяжелели мои веки, и, примостившись у камня со своим именем (со своим новым и настоящим именем) смежил глаза.

Мой сон был таким же беспорядочным и бесконечным, как Башня. Я находился в лабиринте проходов из чёрного железа, и за мной охотились странные существа с кошачьими лицами. Далеко глубине я слышал скрежет, когда они царапали своими когтями стены. Я старался убежать от них, и я прятался, и я брёл, брёл по коридорам, в то время, как они отсекали мне все пути к отступлению, и я вынужден был спускаться всё глубже и глубже в лабиринт. Глубже, и глубже, и глубже, и глубже, и ещё глубже, спуск без конца, падение на самое дно.

-- Субстанция, часть правая

Мне снилось, что я нахожусь в чём-то наподобие древнего храма. Не храма, но там были два ряда длинных колонн, уходящие за горизонт, а вершин я не видел, и между колоннами было углубление, как бы бассейн выложенный мелкой плиткой. И вот, в самом конце этого бассейна я висел на стене. Мои руки и ноги стали камнем, уходящим в стену, и, что самое интересное, я видел кончики своих мраморных пальцев, я видел живую плоть на своих плечах, но я никак не мог найти грань, где одно становилось другим, мой взгляд как бы постоянно проскальзывал мимо места сочленения, как будто я не мог на нём остановиться, как будто его не существовало.

Может быть, я не спал.

В конце концов, как мы понимаем, что находимся во сне? Мы видим что-то, отрицающее здравый смысл, что-то, что не должно здесь находиться или что-то, что вообще не может существовать. Мы сравниваем это с нормой и заключаем, что не можем находиться в повседневной реальности. Моя беда заключалась в том, что с тех пор, как я ступил в вышние миры, я и так уже не находился в повседневной реальности. Понятие нормы отсутствовало. Может быть, я бодрствовал. Может быть, всё это было одним долгим затянувшимся сном.

Может быть, начал подозревать я, сама реальность была таким непрекращающимся кошмаром. Ты не можешь строить никаких умозаключений, если у тебя нет надёжной точки отсчёта.

Повернув голову налево, я увидел себя, прикованного в точно такой же позе, к той же самой стене, и так же как с самим собой (с настоящим собой), я не мог разглядеть места, где плоть обращалась в камень. Он висел с закрытыми глазами, точнее, с глазом, потому что я видел только одну его сторону.

- Эй, - позвал я.

Он открыл свой глаз, мельком глянул на меня и пробормотал:

- Я сплю...

Его веко сползло обратно, и он, по всей видимости, заснул.

Ну и ладно, подумал я.

Вот когда тебе что-нибудь понадобится, подумал я, я тоже буду спать.

По бокам, за колоннами начиналось... оно. Сначала я даже не смог увидеть. Больше всего это напоминало узоры, которые видишь, если плотно зажмуришь усталые глаза: бесконечные разводы, непрерывно дробящиеся. Паутинное пространство. Когда я вглядывался в него, то неожиданно начинал смотреть как бы в две стороны одновременно, потом в четыре, в восемь, и так до бесконечности. Испугавшись, я немедленно отворачивался. Там был какой-то пейзаж, на самой глубине, в бесконечной дали пространства там было что-то, что можно было разглядеть, и что стоило разглядеть, и что я почти ухватывал, почти начинал различать, но я опасался, что сойду с ума до того, как доберусь взглядом до самого конца.

Это очень неприятно - смотреть в тысячи разных сторон одновременно. Человеческий мозг не предназначен для этого.

Задрав голову, я видел Чёрное Солнце, светящее прямо мне на макушку. Вокруг него было... паутинное пространство, абсолютно то же самое. Но другое. Оно не столько дробилось, сколько постоянно растрескивалось. И, смотря (настолько глубоко, насколько у меня хватало сил), я вдруг увидел льющий из щелей свет, и с изумлением понял, что я уже видел этот свет, что я видел его много раз. Каждый раз, когда я проваливался в щели под миром, я видел именно это самое место. И я не мог подтвердить, но был почти уверен, что проследи я взглядом, я смогу увидеть отсюда любое место на Земле, потому что эти щели пронизывали всю реальность, и ничто, кроме моего рассудка, не ограничивало мой взор. Любое место на Земле в любой момент времени, поскольку я находился вне его.

Одним словом, поводов для схождения с ума было более чем достаточно.

Очевидно, я был не в Башне. Может быть, я был на вершине Башни? Я не знал, есть ли у неё вершина, и как она выглядит. Но если пустошь дерьма была Основой, а чёрная пустыня - Планом, тогда самым подходящим названием для места, в котором я очутился, было... При мысли об этом я почувствовал, как мои губы непроизвольно искривились в усмешке.

Единство.

- Эй, - снова попытался я воззвать к самому себе. Если это, конечно, был я, там, слева, а не мой злой двойник, как в Твин Пиксе. - Просыпайся.

Не открывая глаз, он повернул голову от меня, и я увидел только его бритый затылок.

Ну ты и соня, подумал я со злобой. Тебя даже вчерашний шторм не разбудил.

Наверное, это, всё-таки, был злой двойник. На меня совершенно непохоже.

Свесив голову и постаравшись расслабиться (настолько, насколько это было возможно; мои плечи уже начинали затекать, и я чувствовал физическую усталость, впервые за весь срок пребывания в вышних мирах), я обдумал свои варианты. По-видимому, ритуал не закончился, и написание своего имени не было его завершающей частью, как я полагал. Но о том, что будет дальше, дядя Саша никогда не говорил. Может быть, это было следующее испытание? Наверное, мне следовало как-то выбраться отсюда. Но как?

Пошевелиться я не мог. Конечностей своих не чувствовал. Обычные средства решения проблем отпадали. Оставалась магия. В конце концов, это было испытание, делающее тебя магом. Значит, оно и должно было решиться при помощи магии. Надо было сотворить особую магию, такую, чтобы тут уж сразу стало ясно, что я - настоящий маг.

Это было настолько логично, что не могло не быть правдой. С удовлетворением я отметил, насколько расширился мой ум. Я бы символически похлопал себя по плечу (пускай, и ненастоящего себя, своего злого двойника), если бы мог пошевелить руками.

Но это не отвечало на вопрос, какую именно магию следует сотворить? Созда... Учудить. Что я должен был учудить? Телепортацию? Солнце светило прямо на меня, пусть и чёрное, я не мог воспользоваться двусмысленностью. Кроме того, я подозревал, что в этом месте телепортация вообще невозможна, потому что я неким образом находился внутри инфраструктуры, делающей эту телепортацию возможной. Я уже был в процессе телепортации, между тем и этим. Нельзя телепортироваться из телепорта.

Первый закон магии, фактически.

Ещё я мог взорваться. Наверное, мог. Я не был уверен. Для этого требовалась ненависть. Я не ненавидел колонны, на самом деле, я был к ним довольно равнодушен. Но чем дольше я об этом думал, тем больше понимал... Файрбол. Очевидно, испытание заключалось в том, чтобы я создал файрбол. Я не мог объяснить, почему, и каким образом он мне поможет, но было совершенно очевидно, что он мне поможет.

Файрбол, да. Абсолютная, пиковая, пичайшая магия. Если файрбол не решает проблему, то что вообще может её решить? Это должно было быть окончательным испытанием для любого мага, если вы не хотите усилием воли производить гигантские пылающие шары искрящей плазмы, то что вы вообще делаете в магии?

Закрыв глаза, я принялся визуализировать файрбол. Самый настоящий файрбол, мясистый, нажористый файрбол, полный лучащейся энергии. Я тщательно представил сферу и принялся украшать её лепестками пламени, одним за другим. И когда я думал об одном, то забывал о предыдущем. Первая попытка сорвалась. Я попытался ещё раз. Потом ещё раз.

Когда я уже пал духом и почти сдался, и готов был согласиться даже на маленький файрбол, даже не на файрбол, а на самую обычную, завалящую шаровую молнию, абсолютно ничтожную шаровую молнию, о которой пишут в районных газетах, тогда-то я увидел далеко, там, где исчезали колонны, свет.

Сначала я обрадовался. Потом я увидел, что источников света два, по обе стороны углубления, в котором я висел, и испугался. Я подумал, что перестарался, что нечаянно создал два файрбола. Я запаниковал, я попытался все отменить, но свет только разгорался, усиливался, и чем отчаяннее я думал "Нет, нет, не надо", тем ярче он становился. А потом...

Потом я понял, что это вообще не имеет никакого отношения к моим ментальным потугам. Свет, оба света, существовали независимо, вне моего воображения, и я никак не мог их остановить, даже если бы это было самое для меня желаемое на свете.

Свет становился всё сильнее, и я чувствовал приносимый им запах, я чувствовал жар, сначала едва терпимый, потом абсолютно невыносимый, чувствовал ручьи пота, потёкшие по моей спине и груди. Я почувствовал, как начинают тлеть волосы на моих руках. Это было как если бы я приближался к поверхности солнца, точнее, если бы солнце приближалось ко мне. В центре сияния, обоих сияний, я едва смог разглядеть некие силуэты, человеческие фигуры, почти человеческие, но тут же вынужден был закрыть глаза, зажмуриться изо всех сил и отвернуться. Потому что почувствовал: ещё чуть-чуть, и глаза у меня сгорят.

Шшш. Шшш.

Вторжение чужих мыслей в мой ум было как бы глотком ледяной воды, словно чья-то прохладная рука провела по моему лицу. Я испытал... Странные ощущения в районе пояса, скажем так.

Хотя, если говорить начистоту, ничего странного в них не было. Это была самая обычная, самая банальнейшая эрекция.

Шшш. Спи. Спи спокойно. Это только дурной сон, приснившийся перед самым рассветом. Но солнце уже восходит. Оно изгонит все страхи. Спи.

Да, саркастически подумал я, солнце. Солнце, как я вдруг начал осознавать, было самой страшной вещью на свете.

И глядя, точнее, осознавая присутствие этих существ, этих гостей, этих визитёров... Нет, это я тут был визитёром, а не они. Они были хозяевами. Ощущая их, я вдруг вспомнил первый закон магии. Ешь или будь съеденным. Всё включено в цепочку. Комар сосёт кровь, чтобы отложить свои яйца, паучок ловит комара в свою ловчую сеть, птица склёвывает паучка. Охотник убивает птицу. Всё имеет предназначение, всё имеет своё место в пищевой цепи. И они...

Они находились на её вершине.

Они были теми, кто ест, и они явились сюда, чтобы есть, явились целенаправленно, потому что знали, что здесь есть еда. Они пришли, чтобы съесть...

Меня. Кого ещё? Только я и другой я, который, кажется, спал. Больше здесь никого не было.

Тогда я почувствовал страх.

Не бойся. Тебе не будет больно. Не больнее, чем укус комара. Тебе будет даже хорошо, тебе будет приятно...

События прошедших дней предстали передо мной в ином свете, в безжалостном, всеистребляющем свете двух ходячих солнц. И я переосмыслил всё, всё что он сказал, всё, что он сделал по отношению ко мне. Стать

магом. Да зачем ему было помогать мне стать магом! Какой его интерес. Слуга, всего лишь жалкий слуга этих существ, его целью с самого начала было довести меня до нужной кондиции, до состояния, в котором я вообще мог бы здесь находиться, потому что для полностью профанного существа это было бы абсолютно невозможно, до состояния, в котором я бы сам явился сюда, чтобы стать обедом. О, какое предательство!.. Гнев вскипел во мне, настолько сильный, что на секунду я даже перестал чувствовать страх. И я никогда, никогда не стану магом...

Нет, нет, прошелестели её мысли в моей голове. Цель никогда не была важна, настоящим сокровищем всегда были друзья, которых мы обрели на пути к цели.

Да кто вы такие, в ужасе подумал я.

Мы - циклопы, подумал он, и его мысли резали меня, словно нож.

Мы - те, кто создал мир, подумала она, и её мысли были ласковы и нежны, они усыпляли меня, и это было ещё хуже.

Мы - твои хозяева, подумал он.

Мы - твои друзья, подумала она.

Они расхохотались. С таким ледяным смехом, наверное, целует свою добычу огонь.

Я приветствую вас и воздаю вам почести, постарался подумать я, как можно спокойнее. Склоняюсь перед вами.

Но ты делаешь это неправильно, подумал он. Ты должен склониться по-настоящему.

Ты должен склониться не в словах и не телом, а всем твоим существом, подумала она. Ничего страшного. Я помогу тебе.

Пожалуйста, подумал я, не надо, пожалуйста, умоляю, не надо, не надо, нет, нет. Ради всего святого...

Мы есть святость, подумал он.

Мы есть свет, подумала она.

Когда боишься слишком сильно, твои мышцы страха может свести от перенапряжения. В какой-то момент я почувствовал, что под адреналином моя голова полностью очистилась. Инстинкт "беги или умри" заработал в полной мере. Я лихорадочно перебирал варианты. У меня не было физического выхода. Я не мог сбежать. Единственным решением была магия. Я не мог телепортироваться. Я не мог произвести фа... Нет, даже не буду думать это, мне было стыдно за свою глупость. Я мог... Я мог... Первый закон магии. Первый закон магии гласил...

Всё есть сделка. Всё есть договорённость.

Сделка.

Сделка, подумал я. Возьмите меня на его место, он вам не нужен, вам нужен я, я лучше, я приведу вам больше, я буду стараться.

Ты слаб, подумал он. Ты ничего не умеешь.

Ты маленький милый щеночек, подумала она. Спи, спи в мире. Скоро всё закончится.

Нет. Нет. Это не могло закончиться так. Я не должен стать пищей для этих существ. И я лихорадочно искал аргументы, искал выход, искал что-то, что могло бы их переубедить. А как я мог их переубедить? Они были правы. Он был настоящим магом, он знал и умел делать то, что от него требовалось. Я был никем. Я был кормом.

Я лучше, подумал я, чувствуя бесконечное презрение к самому себе. В конце концов, я тут пытался предать весь человеческий род.

Нет, подумал он.

Нет, подумала она.

Да, подумал я с неожиданной злобой. Он - алкоголик. Он умирает от цирроза. Он больше никого вам не приведёт, потому что не успеет. А я молод и полон сил, и проживу ещё долго. Что вы за хозяева такие? Что вы вообще знаете о людях, если не понимаете даже этого?

Я почувствовал, как они отстранились. Сжигающий зной отступил от меня, я почти перестал плавиться заживо. Я почувствовал, что это сработало. Они не знали. Они просто не знали. Непроизвольно, я начал смеяться. Они не знали, что он умирает.

После долгого молчания тот что стоял слева, наконец, подумал: это будет очень сложно.

Почти невозможно, подумала она. Тебе придётся многое узнать, многому научиться. Ты не сможешь.

Я смогу, подумал я. Я всё сделаю как надо, я прочитаю все книги, я изучу все ритуалы, я всё сделаю, как надо, я научусь. Я способен учиться.

Докажи, подумал он.

Докажи, подумала она.

Назови моё имя, подумал он.

Назови моё имя, подумала она.

Я поник. Горечь поражения обручем стянула мне грудь. Так близко, в одном шаге от победы. Я почти победил. Но я не знал, я понятия не имел, как зовут этих тварей. Я проиграл.

Всё было напрасно, всё было бесполезно, и мне не хватало совсем чуть-чуть, и я не мог преодолеть это последнее препятствие. Я не был Гарри Поттером, умершим в чулане. Я был Гарри Поттером, дожившим до конца седьмого тома и там обнаружившим, что он не в состоянии победить Волдеморта, что ему немножко не хватает. Что он чуточку тупее и слабее, чем нужно.

Они смеялись надо мной, я чувствовал их веселье, о, как они смеялись надо мной. Им были приятны сомнения, и страх, и горечь, и боль, и мучения, всё, чем они питались. Они знали, что теперь я попался. Я проиграл.

И как только я ощутил самое глубочайшее отчаяние из всех, как только я так решил, я вдруг вспомнил. Я слышал это, очень давно, настолько давно, что это почти изгладилось из моей памяти, и когда я слышал, то даже не понял, что я слышу. На самом деле я ослышался, я принял это за нечто другое. Но это было оно. Оно самое.

- Див. Див Дивьянус, - прохрипел я, едва шевеля губами, и в тот же самый миг я услышал слева от себя другое имя, а по сути то же самое: - Дева. Дева Диана.

Они засмеялись, и они превратились в молнии, и они вошли в нас крест-накрест.

Я почувствовал, как мои оковы спадают, и я падаю вниз. Приземление было болезненным, я вновь ударился головой, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что я снова обладал конечностями, они снова стали живой плотью, и во мне больше не было никаких невидимых разделений, которые я не мог осознать.

Встав, я принялся растирать руки, и видел, что я, мой двойник напротив, делает то же самое.

А затем к нам под ноги упала пара маленьких предметов. Два кривых медных ножа, очень грубых, почти тупых, да и ножами их можно было назвать лишь условно. Они только выглядели как ножи. Тот, кто их сделал, имел очень слабое и условное представление о том, кто такие люди, о том, что у них есть руки, и как они устроены. Рукояток у этих ножей не было, из лезвия выходил только длинный металлический штырь, на который можно было бы насадить рукоятку, но этого никто не сделал.

Вас слишком много, подумал он.

Вас слишком много, подумала она.

-- Субстанция, часть левая

Я стоял, как оглушенный, пытаясь осмыслить то, что они сказали. Подумали.

Это было...

Нет. Это было совершенно невозможно. Совершенно невозможно.

Совершенно невозможно.

Я стоял и смотрел на него, и он стоял и смотрел мне в глаза, и я видел своё лицо. Они что, ожидали, что я возьму и пырну ножом себя самого? Конечно, в каком-то смысле я был суицидником. Кто бы им не стал после всего пережитого. Но это было извращение особой пробы, это требовало какой-то невероятной ненависти к самому себе. Кто мог бы пойти на такое? Какой руиной человеческого существа ты должен быть, чтобы захотеть убить себя, чтобы поднять руку на...

Мои размышления прервало то, что он взял, да и бросился к ножу.

Меня это так поразило, что я просто стоял и смотрел.

Да нет, это точно был злой двойник. Без вариантов.

И я глянул на него с таким презрением, что он немедленно покачнулся и рухнул, заскользив носом по плитке. Но перед этим успел сам злобно на меня зыркнуть, и я почувствовал, как кровь застывает в жилах.

Собрав всю волю в кулак, я кинулся на него сзади и засадил этим самым кулаком по затылку, со всей силой, с какой только мог.

Я плохо помню, как это происходило. Мы катались по полу, визжа, крича, он всё норовил пихнуть меня локтем под ребра, хватал за волосы, пытался ударить по глазам, я бил его в ответ, сначала в полсилы, а затем окончательно утратил самообладание и начал стараться ударить как следует, чтобы пробрало, чтоб до самых костей. Помню, в какой-то момент его ухо угодило мне в рот, я сжал зубы, стиснул, как можно сильнее, чувствуя, как хрустят под нажимом хрящи, а он закричал, со всего размаху ударил меня по ребру, так что я машинально разжал челюсти, силясь перехватить дыхание, и тут же он принялся меня колотить, перехватив инициативу. Я только успел согнуться в позу эмбриона, пытаясь прикрыть руками и ногами уязвимые места. В какой-то момент он чуть замешкался, видно, устал, и мне этого хватило, чтобы быстро на него глянуть. Он рухнул, как подкошенный, и теперь уже я накинулся на него.

Так происходило несколько раз. С каждым разом на нас оставалось всё больше ссадин и синяков. Мне со лба на глаза текла кровь, похоже, засранец, рассёк мне бровь. Зато у него самого один глаз окрасился синим и распух, видать, в какой-то момент я ему хорошо посадил. Конкретный фонарь, подумал я с удовлетворением, и тут же, отвлёкшись на эту ерунду, получил в морду.

Борьба была равна, стоически подумал я, летя вниз.

К сожалению, это было не так. К сожалению для меня, он явно дрался лучше, как и подобает злому двойнику. На моей стороне было только моральное превосходство, только ощущение, что настоящий я обязательно должен победить, потому что это обязательно должно произойти, никакое иное развитие сюжета не имело бы никакого смысла.

К счастью для меня, в какой-то момент он дрогнул. Видимо, осознал то же самое. Я успел увидеть в его глазах страх, а затем уже понял, что произошло: каким-то образом, один из ножей оказался в моей руке, и я как-то так вывернул руку... Одним словом, нож угодил ему в промежность, и вошёл глубоко, и тут же мою руку залило кровью.

Я постарался немедленно вытащить лезвие обратно. У ножа не было рукояти, мои пальцы скользили по залитому кровью металлическому стержню, и, когда, сжав пальцы со всей силой, с какой только возможно, я, наконец, смог потянуть, нож вышел наружу. Его придатки взяли и отвалились, окровавленный кусочек плоти шлепнулся вниз с сырым звуком. Я смотрел на ручей крови, заливающий его ляжки, на растекающуюся под ним багровую лужу, смотрел тупо и не понимал, что происходит. Боль, должно быть, была неимоверная.

Стараясь избежать его взгляда, я поднял руку и погрузил лезвие ему в шею. Прямо в ярёмную вену. Скорее из милосердия, чем в силу других причин. Погрузил так глубоко, как только мог, а затем в ужасе отпрянул. Он постоял, с таким видом, будто вот-вот собирался сказать что-то саркастичное по поводу моих боевых способностей, а потом рухнул.

Ну и ладно, подумал я.

Все равно это не по-настоящему, все равно это злой двойник, подумал я.

Лучше он, чем я.

Прежде чем я смог это осознать, я уже стоял на коленях, мои трясущиеся руки пытались упираться в пол, оставляя жирные отпечатки в крови, а желудок выворачивался наружу, чёрная жижа текла из меня наружу, и я не мог остановиться.

Ты будешь подчиняться, думал он.

Ты будешь следовать, думала она.

Каждый год в день солнцестояния, думал он.

Каждый год в день солнцестояния, думала она.

Без исключений. Ты живешь столько, сколько ты остаёшься полезным.

Это великая милость, то, что ты поднялся так высоко, а теперь уходишь отсюда.

Вечности служения не хватит, чтобы оправдать её, говорили они.

Ты будешь должен сделать кое-что ещё, говорили они.

Что, подумал я, чувствуя, как слёзы катятся у меня по щёкам, что я ещё могу сделать. Я всё отдал, у меня ничего не осталось.

Ты поймёшь.

Время стать магом.

Займи свой трон.

Я почувствовал, что они отдаляются, их свет и жар меркнет. И в тот же момент, не дав мне успеть опомниться, на меня набросились.

Это была кишащая, кричащая орда, полностью окружившая меня, облепившая, стиснувшая со всех сторон кодла. Словно туча мошкары, только очень крупной, состоящей из плоти и костей, и обломков зубов, и чешуи, и влажных липких глаз.

Как можно описать то, что они со мной сделали?

Меня били. Меня клевали, и щипали, и пихали, и кусали, и резали. С меня снимали кожу, много раз. С меня снимали кожу быстро, одним движением, и с меня снимали кожу, медленно, с трудом отрывая её, и потихоньку спиливали её, обнажая нервы, и слизывали её шершавыми языками, и поливали кислотой, смотря, как она начинает пузыриться и вспениваться. Мне выбивали зубы, откусывали нос, отрывали уши, запускали свои пальцы прямо в глотку, вырывая язык и оставляя меня захлёбываться кровью, мне выдавливали глаза, и вытаскивали их из глазниц, и разрезали их, позволяя им вытечь, проламывали мне череп, отрезали голову и бросали её в кипящий котел, и я чувствовал всё это, я не умирал, потому что они не дозволяли мне умереть, и я вообще не мог умереть в этом месте. Они брали и отрывали мне конечности, заводили руки назад, пока те не вываливались из суставов, и всё-таки продолжали крутить, ещё и ещё, ожидая, когда мясо треснет и лопнет. Несколько раз меня насиловали, много раз, слишком много раз, насиловали, пока у меня не вываливалась кишка, просто разрывали живот и вытаскивали потроха наружу, сначала кишечник, затем внутренние органы, сердце напоследок, всегда в самом конце. Меня грызли и сосали, и обгладывали, и когда из моих ран лилась кровь, жадно, с урчанием слизывали её. Из меня вынимали кости, вставляли их обратно, зашивали меня, распарывали швы, ломали позвоночник, прыгали на мне, слушая, как трещат мои рёбра, вытягивали сухожилия, вытаскивали ногти, поджигали и смотрели, как я кричу, или наоборот, одним ударом размазывали мне трахею, чтобы я больше не мог кричать. Топили в воде, топили в собственной крови, бросали с высоты, разрывали на части, резали, накидывали сзади петлю и подвешивали в воздухе, подвешивали на крюке за рёбра, подвешивали за гениталии, подвешивали за наполовину выдранный позвоночник, забивали в голову гвозди. Снова, и снова, и снова, и снова, и снова.

Сколько времени это длилось? Сколько лет? Ответить было трудно, да и вообще невозможно. Время не имеет никакого смысла.

Что по-настоящему имеет смысл, единственное, что вообще его имеет, так это боль. Вот центр, вокруг которого вертится мир. Как писал скромнейший из скромнейших брат Пердурабо, "тайный ритм вселённой", её сердце, постоянно бьющееся, никогда не останавливающееся, не знающее усталости, вечно бьющее одно и то же, одно и то же. Боль, которая сопровождает тебя всю жизнь, которая начинается с первым криком, боль, когда расправляются твои лёгкие, и не заканчивающаяся, когда ты испускаешь дух, растягивающаяся и длящаяся, всепроникающая, всеотвлекающая, не позволяющая даже помыслить ни о чём, кроме самой боли, сводящая тебя с ума.

Когда я сходил с ума, они собирали меня обратно, и оставляли лежать посреди собственных останков, собственной крови и дерьма, ожидая, пока я восстановлюсь и наберусь сил. Они никуда не спешили, у них была своя задача, и они выполняли её неумолимо, безостановочно, с бездушностью запущенного механизма: показать мне работу моего тела, вплоть до самой последней клеточки, не оставить у меня никаких иллюзий о том, кто и что я такое.

В эти незначительные секунды передышки между тысячелетиями мучений, я лежал, глядя вверх на чёрное солнце, немилосердно пылающее, на щели вокруг него, и там я успевал кое-что видеть, совсем немного, и это занимало так мало времени, что я даже не мог осознать, что вижу, прежде чем они начинали очередную казнь.

Я видел: бушующий океан под бронзовым небом, в ярости обрушивающийся на самого себя, ненавидящий себя и старающийся пожрать, и не имеющий такой возможности, всегда бессильный, и от того ненавидящий себя ещё сильнее. Я видел: стаю воронья, закрученную в бесконечный вихрь, в серой пустоте, кричащую, каркающую невыносимо, своим отвратительным клёкотом разрывающую мир на части, клюющую и истребляющую друг друга, потому что им не на что было больше обрушить свой голод. Я видел Цезаря в момент его убийства, видел, как на его тоге расцветают алые пятна, и как он падает под градом ударов. Я видел: то, что осталось от Леры в её осквернённой могиле. Я видел: просторы растрескавшейся глины, и высокие глиняные пирамиды, не такие, как в Египте, и на каждой головы животных, огромные, из полированной меди, и из их ноздрей валил чёрный дым. Я видел: бурный ветер, идущий от севера, великое облако и клубящийся огонь. Я видел: бесконечные лабиринты из серых бетонных кубов. Я видел: человек сидит на стуле, и стул кусает его за ногу. Я видел: туннели из черного железа, и в них кто-то с кошачьими лицами и длинными железными когтями бредёт без устали, выслеживая свою добычу. Я видел: секретные архивы КГБ, и там не было вообще ничего интересного.

Я видел: огонь, пылающий под миром, без устали отделяющий одно от другого, неустанно, поцелуй за поцелуем обращающий единство вспять, и я видел: мрачные пещеры, наполненные вздохами и стонами, пещеры, которых никогда не касался солнечный свет, и я видел: бесконечную стену чёрного льда, и тех, кто был заморожен в нём, рядами, шеренгами, колоннами, ярусами, целая армия, спящая и ждущая своего часа, и я видел: чёрных великанов, и змеи обвивали их тела, и стягивали их, подобно тугим канатам, и мне плевать, что тебе неинтересно, это был самый важный момент в моей жизни, момент, когда я видел всё, познал всё, стал богом, и я видел: подписание Тордесильясского договора, и я видел: твоё лицо, я видел: что станет со мной, и что от меня останется, я видел: людей-быков, спутанных друг с другом, и как они напрасно тянули в разные стороны и рвали свои жилы, пытаясь разделиться, и я видел: тени, танцующие на стене, видел, как я родился, видел внутренности своего глаза, видел одинокое дерево на высоком холме, и висящую на нём фигуру, пригвождённую к стволу, видел, что Зирн без охраны и дворец Дженгик горит, видел Элагабала, выносящего чёрный камень, видел как тьма пожрала Ершалаим и всё живое в его окрестностях, видел ручьи, текущие с гор, одновременно их устье и самый исток, и видел смутное дрожание глубоко в земных недрах, и видел чёрную пустыню, лежащую в своём безмолвии, и видел то, до чего мне никогда не добраться. Я видел, что на самом деле произошло с Аттисом и сосну, под которой его убили, и я видел бескрайние болота, как и всё что их населяет. Я видел дверь, и на ней было написано УТ-4/2, и она никак не пожелала исчезать, и тогда я понял, что вижу её на самом деле.

Я моргнул.

Двёрь всё так же была передо мной. Даже когда я попробовал отвести взгляд.

Я сидел на корточках, обхватив свои колени, и мой жезл был зажат у меня в руках. Вокруг меня был подвал, ничем непримечательный, с грязным оконцем, через которое едва пробивался свет, и я чувствовал затхлый спёртый воздух на своём лице. Настоящий воздух.

Насколько невыносимо вкусным он был, этот воздух.

Решительно, я встал.

Дверь, конечно, была заперта. Что это значило для меня? Теперь, когда я был магом, был живым мертвецом? Я стал реальнее, чем реальность, моё тело состояло вовсе не из материи в привычном физическом понимании этого слова, иная субстанция образовывала мои кости. Иная субстанция текла по моим жилам. Профанный прах не мог остановить меня. Дверь разлетелась под моими ударами в облаке брызг, так, будто она состояла из воды, а не железа.

Когда-нибудь это уйдёт. Когда-нибудь моя новая плоть научится притворяться, и имитировать, и выдавать себя за окружающее, и тогда я уже не смогу с такой лёгкостью демонстрировать чудеса приобретённой силы, но то будет потом. Сейчас я был заново рождённым, и сила клокотала во мне.

Коридор позади был тёмен, и наполнен мрачными существами, и когда я увидел их, мне захотелось засмеяться. То были, конечно, лемуры, они же лярвы, самые ничтожные обитатели астрала, и как же мне стало стыдно за то, что всё это время я их боялся. Это им следовало бояться меня, а не наоборот. И они боялись. Они рассыпались передо мной и в ужасе побежали, пытаясь найти выход. Взглядом я пригвоздил одного из них, и он замер.

Я внимательно осмотрел его. Он весь был чёрный, как бы обтянутый лакированной кожей, и всю поверхность его тела покрывали небольшие, несколько сантиметров, не больше, щупальца, и каждое оканчивалось маленькой пастью с острыми зубками внутри. Он не шевелился, только подрагивал своими щупальцами, и я слышал, как он боится там, внутри себя, на доступном ему уровне понимания. Я сказал ему:

- Я ненавижу тебя.

Это было правдой. Я ненавидел его. Я ненавидел себя. Я ненавидел всё вокруг. Он закричал, завизжал во все свои щупальца, забился в агонии, а затем лопнул. Его куски мгновенно истлели, и через секунду уже ничего не напоминало о том, что он вообще когда-либо существовал.

Я вздохнул.

Это было, конечно, абсолютно бесполезно, вымещать на них свою злобу, все равно что бить в лесу палкой крапиву. Духовным эквивалентом которой они, по сути, и являлись. Всё же, я как будто почувствовал некоторое облегчение.

Но, может быть, мне показалось.

Выйдя наружу, я оказался в небольшом леске поблизости от города. Всё, что произошло со мной, уже стиралось из памяти, и пытаясь припомнить, я успевал схватить только какие-то клочки, обрывки, истлевающие и развеивающиеся прямо на пальцах. Наверное, это было хорошо. Произошло слишком много, а в человеческой голове ровно столько места, чтобы хватило на целую жизнь: зачем мне таскать с собой бесконечность? Она растворялась как сон через минуту после пробуждения, и это было спасительное беспамятье.

Всё же, кое-что меня беспокоило. Я помнил, как кого-то убивал, и помнил, что вроде бы этим кем-то был я. Как это произошло? И почему это произошло? И кем это делало меня? Был ли я там, и если был, то вернулся ли, или же я был кем-то другим, и вернулся мой двойник. Что, если я копия, имитация?

Я бы хотел сказать, что не чувствую никакой разницы, но я чувствовал разницу. Она была слишком колоссальна, чтобы её игнорировать. Я был магом. Я был живым мертвецом.

Город шумел, и я чувствовал свежий ветер, и над головой я видел чёрное солнце. И я заплакал, поняв, что никакого другого солнца я никогда больше не увижу: для этого нужны человеческие глаза. А я уже не был человеком.

Впрочем, это не имело никакого значения.

В глубине души я догадывался, что солнце всегда было чёрным, что никакого другого солнца нет и быть не может, просто до поры до времени я не мог этого разглядеть. Блаженны и прокляты те, кто никогда не видел настоящего солнца.

Довольно об этом.

-- Победа

Закрыв дверь, Скилакс вдруг заметил на локте куртки жирное пятно сажи. Выругавшись, он принялся растирать пятно пальцами, потом плюнул, снова начал тереть. Пятно побледнело и немного размазалось по рукаву, но не исчезло. Наконец, Скилакс сдался.

Повесив куртку, он наклонился к обувнице и извлёк из одинокого тапочка кусок мела. Этим мелом Скилакс принялся тщательно выводить бисерные еврейские буквы вокруг двери, одну и ту же фразу, повторявшуюся раз за разом, одна буковка к другой, так, чтобы они образовывали единую нигде не прерываемую цепь, и он не остановился, пока весь дверной проём не оказался полностью опоясан текстом.

Отложив мелок в сторону, он привстал на цыпочки. В верхней части дверного косяка сбоку была небольшая пластинка, сливавшаяся с деревом. Скилакс легко выдвинул её подушечками пальцев и достал хранившуюся внутри нить, вдетую во множество иголок. Скилакс растянул нить над дверью, завязав оба конца на вбитые в стену гвоздики.

Только тут он смог, наконец, расслабиться. Запустив ноги в тапки, протопал в ванную и долго там плескался, открыв кран на полную, и успел вылить на себя, наверное, полфлакона мыла. Затем, накинув халат из жёлтого шёлка, пошёл в комнату.

В шкафчике над книжными полками хранилось бухло: спереди всякие денатураты, смеси сивушных масел и вытяжки из тормозной жидкости, а позади, прикрытое ими, стояло настоящее пойло. Подумав, Скилакс выбрал Гленфарклас сорокалетней выдержки. Из другого шкафчика он достал рюмку, а пачка гаван уже лежала раскрытая на кресле, со вчерашнего дня в ней оставалось ещё две сигары. Нужно было только найти закусь. На кухне в холодильнике Скилакс обнаружил, помимо прочего, и блюдечко с сиротливо лежащим на нём солёным огурцом.

Вернувшись в комнату, он аккуратно налил, даже, скорее, нолил себе стопочку, поднёс к губам, понюхал, наслаждаясь скрытым, едва уловимым ароматом цитрусовых и карамели, но тут же вспомнил, что забыл кое-что ещё и громко выругался.

Безоаровый камень лежал в прихожей на тумбочке. Скилакс протёр его большим пальцем и сунул себе в рот.

Вот теперь всё было хорошо, теперь можно было и принять на грудь. Виски исчез, и Скилакс, жмурясь от удовольствия, как весёлый толстый кот, с удовольствием хрустнул огурцом. Достав сигару, он откусил кончик и метко выплюнул его в угол, в котором, судя по отметинам на обоях, упражнения в меткости проводились регулярно. Сигарный дым заполнил лёгкие, и ему совсем похорошело.

Нашарив пульт, он нажал кнопку включения. Экран телевизора загорелся. Показывало местный канал. Шёл блок новостей, речь в репортаже шла о пожаре, случившемся в школе верховой езды. Камера показывала объятые пламенем конюшни, и рёв огня сливался с ржанием перепуганных лошадей.

- Причиной задымления, - бодро рапортовал ведущий, - послужила неисправность электропроводки, считают эксперты.

Скилакс поморщился и нажал на первую кнопку. Телевизор покорно мигнул. Шла передача великого гранд-лемура Владимира Соловьёва (да, великого и гранд одновременно в своей лемурьести, дваждывеликого), вместе с гостями обсуждавшего перспективы Януковича. Скилакс снова поморщился, но когда в дело вступил Жирик, начал слушать с интересом и развеселился. Особенно, когда Владимир Вольфович в раже начинал материться на фарси, который Скилакс, конечно, знал, и таким образом понимал скрытые смыслы, недоступные большинству телезрителей.

Впрочем, его это вскоре утомило. Опрокинув ещё сто грамм, и потом ещё рюмочку, и ещё немного, итого двести пятьдесят, Скилакс посидел, смакуя сигару, лениво разглядывая расходящиеся в воздухе клубы дыма, затем потянулся и достал с книжной полки томик Элифаса Леви. Сначала он листал страницы почти лениво, словно нехотя, затем погрузился в чтение, его палец запрыгал по строчкам, он начал оживлённо листать страницы. Сам того не заметив, он опустошил бутылку до дна, и с каждой рюмкой двигался все медленнее, становился всё более вялым. Наконец, его глаза закрылись, голова свесилась на грудь, дыхание стало медленным. Он заснул.

Тогда-то я и вышел из угла, в котором прятался всё это время.

Конечно, я не знал, чем именно скромный труженик магического фронта соизволит нажраться сегодня. Но, на моё счастье, он был слишком сверхчеловеком, чтобы утруждать себя мытьём посуды. Безоар не мог защитить его, потому что настоящий лежал у меня в кармане.

С кухни раздавалось хныканье желтоглазого духа. Я слышал его все время, пока сидел в засаде. Раздражало. Но я почти был готов простить его. Сегодня жизненный путь скромного духа цирроза подходил к концу, так что он, наверное, имел право расстраиваться.

Взяв чёрный мусорный пакет, я принялся сгребать с полок книги. Некоторые экземпляры нельзя было приобрести в обычных магазинах. И в необычных тоже. Пакет вскоре наполнился до краёв, и я с трудом мог его поднять, а полки опустели не больше, чем на четверть. Но, по крайней мере, самое ценное я забрал.

Выудив из кармана перочинный ножик, который приобрёл сегодня по дешёвке на рынке, я прикрепил его при помощи резинки к своему жезлу, к самому длинному отростку, так что получилось нечто вроде металлического когтя, свисавшего с ветви. Меня не интересовала стоимость, только материал. Я искал холодную сталь и нашёл её.

Некоторые считают, что холод - качество, присущее вовсе не любой стали, а только железу, не подвергавшемуся процессу тепловой обработки. Но для того, чтобы сформировать рабочий клинок, такое железо должно быть химически чистым. На Земле такого нет, что подразумевает метеоритное железо. Найти кусок метеорита у меня возможности не было.

Тем не менее, это сработало. Как только последний из небесных металлов занял своё место, я почувствовал внутри пробудившуюся силу, интерес, аккуратно прикоснувшийся к моему сознанию. Я не ощутил отвращения при этом прикосновении. В конце концов, это была моя ветвь, мой жезл, моя сила.

Встав, перед Скилаксом, я направил на него жезл, словно это был пистолет, и торжественно произнёс:

- Вот я, сам выбравший себе имя, и я приговариваю тебя, Скилакса, к смерти. На это у меня есть четыре причины. Во-первых, ты нарушил законы гостеприимства, злоупотребил моим доверием и заманил меня в ловушку. За это я забираю твои глаза. Во-вторых, ты вмешался в создание моего жезла, дал неправильные инструкции, и тем поставил меня в опасность. За это я забираю твою тень. В-третьих, ты убил любовь всей моей жизни, и заставил меня принять это преступление, и я ненавижу тебя за это, и я ненавижу тебя за это, и я ненавижу тебя за это...

Переведя дух, я сказал:

- За это я забираю твое сердце. Наконец, я забираю твоё дыхание просто по праву сильного, потому что я могу это сделать, а ты беспомощен, жалок и слаб, и таков закон жизни: сильные поедают слабых. Будь проклят и умри, и да не будет у тебя других мучителей, кроме меня!

Чего-то не хватало. Эти слова были чужие, подслушанные мной обломки, которые я кое-как уложил в единую конструкцию. Этого было недостаточно. Магия - это не какая-нибудь наука, тут требовался личный вклад, работа ума и сердца, требовался личный почерк. Требовалось что-то такое, что могло бы соединить всё воедино, и что мог бы сказать только я. Подумав, я сказал:

- Инсендио.

Сила выплеснулась из моего сердца в направлении руки, как электрический ток, как ледяной свет, и сила была мной, и я был силой, и это непередаваемое ощущение было стократ ярче любого оргазма.

И стало пламя.

Ушёл я, не оглядываясь.

Конечно, всё это не требовалось, хватило бы самой обычной, самой банальнейшей канистры бензина и коробка спичек. Но первый закон магии гласит: маги драматизируют.

Палить квартиру было жалко. Могли пострадать соседи. Но я не был уверен, что смогу найти все тайники и закладки, которые этот неутомимый крот мог сделать в своём логове, а там могли лежать опасные вещи. Риск пострадать или даже умереть от огня был всё-таки лучше, чем то, что могло бы сотворить магическое излучение.

Спуститься мне не дали. На лестничном пролёте дежурил громадный чёрный волк, хотя в темноте я видел только его красные глаза, словно два злых уголька, уставившиеся на меня.

- Опоздал ты, - спокойно сказал я. - Не получилось, не фартануло. Он всё. Ты подвёл его, не защитил и не спас. Хочешь поговорить об этом?

Он подумал, затем, развернулся и, поджав хвост, отправился восвояси. Может быть потому что понял, что, действительно, всё кончено, и дальнейшая игра не стоит свеч. А может быть, потому что вспомнил, как я подпалил его тогда в лифте, и просто-напросто испугался.

На улице царил летний день, светило чёрное солнце, было тепло, и, неподалёку, на огороженной жёлто-зелёным заборчиком площадке, играли дети. Как только я вышел, на соседнем дереве вздрогнула ветка, и через секунду мне на предплечье бесшумно опустилась птица, белый ворон с синими бусинками глаз. Когти больно врезались в кожу, и, вдобавок, он довольно-таки грубо клюнул меня в плечо. Мне пришлось поставить пакет с книгами, чтобы он смог усесться поудобнее.

- Ещё раз насрёшь на руку, я тебе голову откручу, - сказал я ему. - Я тебя хачам сдам на шаурму.

Конечно, разговаривать так со своим продолжением, фактически, с самим собой, было неправильно. Но я ещё и не то мог с собой сделать. Может быть, я говорил с ним так, потому что всё ещё не простил до конца его пидорские намёки. Хотя, конечно, с тех пор как во мне поселилась вечная женственность... У меня была возможность переосмыслить некоторые его слова. Порой я ловил себя на странных желаниях...

Что ещё раз поднимало вопрос о том, кто я такой на самом деле.

А может быть, дело было в том, что я догадывался, зачем он на самом деле нужен, и почему они послали его ко мне. И куда он летает, куда отлучается, какие песни поет...

Короче говоря, наше партнёрство я с неохотой принимал, но мне всё это не нравилось.

Победа, подумал я. Победа. Всё кончено, я победил.

Каждую ночь, стоило мне только прикрыть глаза, они начинали рвать меня на части, и так продолжалось до самого утра. И я уже не вполне понимал, то ли я выбрался оттуда, и теперь

мучаюсь кошмарными снами, то ли я все ещё там, и только время от времени воображаю в своём безумии, как я оттуда выбрался, и вот теперь расхаживаю победителем, поджигаю дядю Сашу и делаю прочие приятные вещи. Какой взгляд на реальность был более трезвым?

Может быть, никакой.

В конце-концов, чтобы по-настоящему умереть, нужно для начала хотя бы по-настоящему родиться. И ещё кое-что, в зависимости от обстоятельств, но вот это - абсолютный минимум.

Майя окружала меня со всех сторон, и все эти корявые кубические дома (архитекторы которых, очевидно бывали в Башне или, по крайней мере, видели её в своих снах и теперь тщетно пытались воспроизводить, снова и снова) были майей, паутиной, колеблющейся на ветру, и сама Башня была майей, и паутинное пространство, и чёрное солнце, а на самом деле я умирал, сидя в подвале, или же умирал, качаясь в петле, умирал в болоте, умирал, после того, как меня сбили, и моя смерть растягивалась в очередную иллюзию, в очередную майю, бесконечное, бесконечно ветвящееся древо смерти, лабиринт, который нарастает вокруг тебя, из которого нет выхода. Такова суть реальности, это все её содержание, всё, что нам дано.

Победа? Какая победа?

- А что это у вас в руке? - услышал я голос.

На меня смотрела незнакомая девочка, возрастом примерно с Алёнку.

- Моя волшебная палочка, - сказал я.

- Значит, вы волшебник?

- Ну да, - сказал я.

Она подумала и спросила:

- А зачем?

Я засмеялся. Что я мог ей ответить?

- Не знаю, - солгал я. - Как-то само собой получилось.

Погружать ребёнка в перипетии и обстоятельства не хотелось.

- А вы можете сделать вингардиум левиоса? - подумав, спросила она.

- Конечно, - сказал я, направил жезл на ближайший камень и произнёс: - Вингардиум Левиоса.

Она посмотрела с интересом, но он тут же потух. Наблюдать за тем, как детские глаза наполняются разочарованием, абсолютно невыносимо. Но такова реальность. Нет в ней места ни магии, ни волшебству, и разочарование - единственное, что наполняет пустыню.

- А как его зовут? - спросила она, глядя на ворона.

- Никита, - солгал я.

- Красивый, - сказала она.

Урод уродом, и это она ещё не видела, как он выглядит по-настоящему. Но я не стал говорить об этом.

Повернувшись, она посмотрела через мое плечо и сказала:

- Дым идёт.

Обернувшись, я глянул на дядисашины окна. В самом деле, из них валили черные клубы. Видимо, занялось хорошо.

- Иди позови взрослых, - сказал я. - Серьёзное задымление. Похоже, неисправность электропроводки. Надо вызвать пожарных.

Она ушла.

Как только я опустил руку, камень с глухим стуком рухнул на место.

Вспорхнув, лже-Никита улетел. Видать, полетел на доклад. Ни пуха ни пера. Сунув жезл под футболку, я подобрал книги и тоже отправился восвояси. Сейчас тут будут менты, скорая... А у меня справка о том, что я психически нездоровый со склонностью к поджогам. Нехорошо получится. Пора было уходить.

Я шёл по бульвару, усаженному липами, и выглядывал, где тут может быть открытый магазинчик, в котором мне бы продали пива. Паспорта с собой не было, наверное, придётся воспользоваться магией... Но выпить что-то требовалось, я почти физически чувствовал, что вены надо промыть жидким огнём. Грудь словно стягивали два тугих железных обруча.

Убивать дядю Сашу было хорошо, было весело, это принесло мне облегчение, на которое я рассчитывал. Но что это решало из моих проблем? Лера была мертва, моя мама по-прежнему считала меня сумасшедшим (и справедливо), ЕГЭ я не сдам и, значит, останусь на второй год. На второй год тоже не сдам, потому что, скорее всего, сопьюсь. И опять же, всё это была какая-то ерунда, не имевшая абсолютно никакого значения, всё это можно было решить десятком самых различных способов, и ничего из этого не стоило моего внимания.

Моя настоящая проблема заключалась в том, что я все ещё был должен им. Что я был должен, и что я должен был сдержать свое обещание, и что я понимал, чего именно они хотят. И никак, абсолютно ни в какой реальности, я не мог сделать это.

Мог ли я их перехитрить? Однажды у меня это получилось.

Но я знал, что это иллюзия. Что на самом деле они обошлись со мной довольно по-доброму, учитывая, чем они являлись. Что если я и смог их как-то убедить, о чём-то уговорить, так это только потому, что они с самого начала рассчитывали именно на это, потому что Скилакс был уже предан ими и приговорён, так же, как они предали его учителя, имени которого я не знал, и учителя этого учителя, бесконечная цепочка предательств, уходящая в Англию, оттуда куда-то ещё, и, наконец, доходившая до древней Греции, где, когда-то, давным-давно, на берегах Эвротаса началась наша традиция. Если только она не началась ещё раньше, где-нибудь южнее и восточнее... Или западнее.

И, конечно, конечно, без всяких сомнений, они с самого начала знали, что именно от меня потребуют, и не сказали мне это только потому, что такой вариант доставил бы мне меньше мучений. Потому что я бы сразу отказался и предпочёл смерть. Или...

Я попробовал представить, что не отказался бы. Нет. Не получалось, это было абсолютно немыслимо, ни в каком из миров.

Они все сделали правильно. Со своей точки зрения. Они никогда и ни в чём не ошибались, и они прекрасно знали людей.

А мне оставался лабиринт без выхода, бетонные коридоры, существование без реальности, ужас без конца.

-- Долг

Перечитывая написанное, я обнаружил, что концы тут не сходятся с концами. События изложены так, будто они происходили одно за другим, в течение нескольких недель. Но так быть не могло. Моя точка сборки закатилась так далеко под диван, что её не достанет и рота отборных шаманов. На это нужны годы. Кое-что, что должно было произойти, не упоминается вовсе, но далее подразумевается, что это произошло. Некоторые события (исходя из моих слов) происходят после их собственных последствий. То есть, эта история вообще не имеет смысла как такового.

Что я могу сказать в своё оправдание?

Я не специально.

Само получилось.

Боюсь, я вернулся оттуда не целиком, точнее, целиком, но не полностью, или, ещё точнее, целиком и полностью, но не совсем в том качестве, и даже не я вернулся, а кто-то ещё. До сих пор не знаю, кто. Моя память повреждена (потому что они съели её), и то, что осталось, затянулось рубцовой тканью.

Даже количество фрагментов, на которые я поделил своё повествование, указывает на то, что оно неполное. Какой-то отсутствует. Какой? О, если бы я помнил, если бы я мог вспомнить. Иногда кажется, что как будто... Вот-вот... Там должно было быть что-то ценное, что-то крайне важное для меня, что-то, что могло бы сделать моё существование легче.

Наверное, поэтому и не помню.

Я вижу, что почти не написал ничего о своей матери, а то, что написал, не слишком приятно. Но это всё, что у меня есть, всё, что мне оставили. Я бы рад сказать больше, но что я могу сказать? Что она умирает от рака, лёжа в какой-то больнице (я не помню, в какой), и что, по всей видимости, я являюсь тому причиной.

Святая кровь, текущая в моих жилах, свет, льющийся из моих глаз - они действуют на людей хуже, чем радиация. Или, может быть, являются ей. Я чисто как урановая бомба. Проект "Малыш". Во всяком случае, могу взорваться, хотя и избегаю этого делать: очень больно. И потом обязательно нужна новая одежда. Нужна новая кожа, отращивать её долго, и пока она растёт, ты оставляешь кровавые отпечатки на всём, к чему прикасаешься. Спальня начинает напоминать ад каннибалов.

Во всяком случае, она не первая и, скорее всего, не последняя, кто падёт жертвой этого взгляда. Насколько мне известно, способов защиты не существует.

Куда катится мир, а? Посмотри, что от нас осталось. Ты усохла до пары костей, я - живой мертвец.

Сейчас я набрал это, и сбоку в ворде появился его зловещий фамильяр. Скрепыш, так его называют (в русской локализации). Но я, конечно, узнал и его истинное имя, у меня вообще с некоторых пор есть такая привычка - выяснять, как кого зовут на самом деле. Скрепыш - это понятно что. Они любят напоминать о себе подобным образом. Однажды я включил телевизор, там шёл репортаж с майдана. Показывали катапульту. Опять лемуры резвятся, подумал я меланхолично. А ведь до лемуралий ещё далеко. Переключаю канал. Там какая-то музыкальная передача: "и вот - новый клип от легендарного диджея...". Не успел услышать, от кого именно, потому что переключил канал. Военно-историческая передача: "не успели они заклёпать пробоину...". Я переключил канал. Путешествия. Пантай Телук Липат - самый популярный пляж во всём... На этом месте я выключил телевизор.

Полагаю, это у них такой юмор. Всё выходят на связь, посылают с той стороны сигналы. Ты про нас забыл? А мы о тебе помним. Жди ответного гудка. Да как будто вас можно забыть. Захочешь - не развидишь.

Я тоже весёлый. Тоже люблю шуточки. Уже начал вербовку. Никакого олдскула, расклейки объявлений по подъездам и тому подобного пьяного бреда, всё будет очень продвинуто. У меня есть знакомый сеошник, он помог сделать лэндинг и зарядить бюджет на яндекс-объявления на полгода вперёд.

Деньги не являются проблемой. Когда они заканчиваются, я немедленно нахожу ещё. То подберу на улице обронённый кем-то кошелек, то найду в кармане зимней куртки, или в почтовый ящик их сунут. Вчера вот купил хлеб и когда дома отрезал себе горбушку, обнаружил внутри батона тщательно свёрнутую трубочкой пачку долларов. Кстати, не так просто их оказалось разменять: купюры слишком неиспользованные, слишком свежие. Это не всегда так. Один раз деньги прислали, покрытые странными бурыми пятнами. Я их сразу сжёг. На следующий день получил другие.

Существуют ли охотники на ведьм? Наверное, да. Даже я сам в некотором смысле... Да. Заинтересую ли их я? Ведь я вовсе не ведьма, а маг. Это почти наоборот. Но, может быть, заинтересую. Проверять я не хочу. Ошибка будет означать, что однажды я проснусь связанным и с вырезанными глазами, и я не уверен, что смогу потом отрастить их обратно. Поэтому каждое утро, просыпаясь, я тщательно разглаживаю свою кровать по заветам пифагорейцев: даже имея только след от тела, можно натворить многое. Я покрываю квартиру защитными формулами и построениями, я обновляю их каждый день. Я собираю волосы, ногти, тряпки, которыми вытираю пыль, потому что на них может остаться моя кожа, и сжигаю всё это после заката.

По крайней мере, мне, по всей видимости, никогда не придётся работать, так что времени хватает.

Хотя я, быть может, был бы не прочь, если бы меня поймали. Это тоже своего рода решение. Самоубийство не выход, об этом я уже думал. Позволяем тебе жить, сказали они. Двойной смысл. Не позволим тебе умереть, вот что они сказали на самом деле.

Где лучше всего прятать лист? В лесу (если только он не заражён отсталой лесной мразью). Поэтому я решил, что лучше всего скрывать свою магическую природу, притворяясь магом. Плохо и неубедительно притворяясь, чтобы все видели: вот человек изображает из себя то, чем он не является. На сайте я написал: "Василий. Потомственный белый маг в третьем поколении. Снимаю порчу, сглаз, венец безбрачия, бизнес-консультации, открытие третьего глаза, чистка чакр специальной машинкой".

Это, конечно, прикол. На многих уровнях. Не в третьем, а, как минимум (согласно моим подсчётам), в двухсотом. Но никто не поверил бы.

Потом. Ну какой я Василий? Я не помню своего настоящего имени, в смысле того, которое мне дали в этой реальности. Наверное, мог бы увидеть, открыв документы и посмотрев... Почему я этого не сделал? Чего боюсь? Наверное того, что у меня в паспорте вообще не окажется никакого имени, и никого это не будет удивлять, никто не будет задавать вопросов. Боюсь, что окажусь такой постоянно действующей раной в реальности, которой я, по всей видимости, и являюсь.

Почему я выбрал "Василий"? Я не знаю. Я не помню. Наверное, потому что это антоним.

Что касается белой магии, то она, конечно, существует. Скилакс был садистом и мучителем. Ему нравилось доминировать. Это не какая-то врождённая черта магии, и не обязательное требование. Как я уже сказал, магия строго индивидуальна, это искусство, а не наука. Каждый оставляет свой почерк. Белая магия заключается в том, чтобы не мучать свою жертву, чтобы доить её с любовью, с нежностью.

Не то чтобы это сильно меняло конечный результат, но выбор есть выбор.

Хотя некоторые события заставляют испытывать сомнения. Недавно мне поступил первый отзыв. Человек там всерьёз интересовался открытием третьего глаза, но, помимо прочего, интересовался, в каком сезоне "Битвы экстрасенсов" я принимал участие, и какое место занял. Я...

Я не знаю, кто насрал этим людям в головы. Не лемуры же.

Я даже посмотрел. Мне даже понравилось. Кажется, я убил одного из участников. Во всяком случае, потом я слышал, что она умерла. Что-то у меня не срастается с женщинами... Ну ладно. Хотя бы обошлось без жертв. Может быть, в следующем году посмотрю ещё.

Ну вот, если отбросить приколы, свободное время я уделяю учёбе. Я начал подтягивать свой английский и учу латынь. Никогда не пытайтесь изучать два языка одновременно, мозги превращаются в кашу, в решето. Всё перемешивается в голове. Впрочем, это мое естественное состояние, так что, может быть, побочных эффектов и нет.

Надеяться мне не на кого. Если и есть некие темные силы, противостоящие свету, то мне об этом ничего не известно. Они не явились и не спасли меня. Я сам загнал себя в этот капкан, и только на себя могу рассчитывать. На то, что мой ум позволит мне выбраться обратно. Если у меня хватит времени, если меня не заменят прежде.

Я верю, что, хотя абсолютное большинство книг по магии является сущей чепухой и вздором, а порой даже сознательной дезинформацией, всё же настоящее знание есть, оно существует и оно присутствует то там то здесь - обрывком мысли, туманным намёком... Словно крупицы золота, спрятанные в бесконечном лабиринте из серого бетона. Шансов найти их практически нет, это как выиграть в лотерею.

Но я ведь могу выиграть в лотерею. В конце концов, что такое магия? Мне повезёт.

Может быть, одно неосторожно обронённое слово наведёт меня на секрет воскрешения мёртвых. А, может быть... Во всяком случае, я читал... В каком-то из египетских источников упоминалось, что магии подвластно всё, что магии подвластны даже сами...

Нет. Я не решусь подумать это вслух. Моя голова - как проходной двор, как общественный нужник, в который приходят срать все кому не лень, и я не доверю ей подобные секреты. План, каким бы он ни был, должен вызреть во тьме, я не собираюсь осознать его до того, как обдумаю полностью. Надеюсь, он меня приятно удивит.

Вот вроде бы и всё. Я сказал всё, что хотел. Или...

Ах да.

Я все ещё не рассказал о том, как расплатился со своим долгом.

Это...

Ну, в сущности, там и рассказывать-то не о чем. Ничего интересного не случилось.

Был вечер. Алёнка уже спала. Пойдя к ней в комнату, я разбудил её.

- Ты чего? - спросила она.

- Ничего, - сказал я, вытирая глаза. - Алён?

- А?

- Хочешь научиться магии?