# Сижу и вспоминаю-1: То, что было до меня

Галина Викторовна Гайдученко

Эта книга - обо мне, реальной жизни моих родителей и истории более далёких предков, написанная по воспоминаниям и документам. В первой части - воспоминания о моих предках.

СИЖУ И ВСПОМИНАЮ


Часть 1

ТО, ЧТО БЫЛО ДО МЕНЯ


Память у всех устроена по-разному. Одни помнят себя с самого рождения, другие - лет с четырёх-пяти, третьи уже со школьных лет. Моя память устроена так, что я помню всё почти с самого рождения. Именно поэтому я и решила написать историю своей семьи. Пока жива и всё помню.

Историю своего рода надо знать. Хорошо, когда удаётся собрать отрывочные воспоминания в единое связное повествование, тогда и дети, и внуки, и правнуки могут окунуться в те далёкие времена, представить жизнь своих предков...

Ну а посторонние читатели через полную загадок и приключений историю нашей семьи могут окунуться в прошедшие эпохи, представить себе жизнь былых поколений.

Эта книга - обо мне, реальной жизни моих родителей и истории более далёких предков, написанная по воспоминаниям и документам.

Разумеется, того, что было до меня, я помнить никак не могу. Но я помню рассказы и воспоминания моих бабушек, дедушек, мамы, папы, родственников моего мужа и его воспоминания...

Всё это и даёт мне возможность восстановить картину моего рода. А ещё фотографии. Сейчас, когда большинство людей фотографируются на смартфоны, они, в лучшем случае, создают фотоальбомы в компьютере. Но это невозможно сравнить с картонными прямоугольниками старых фотографий...


ЛАБИРИНТАМИ ПАПИНОГО РОДА

Загадки фамилии.

Моя бабушка Таня, папина мама, родилась в Москве в семье машиниста поезда... Так нам рассказывали. Но из домашних разговоров и воспоминаний вырисовывалась странная картина. Этот обычный рабочий имел два двухэтажных дома - один в Москве, а второй, летний - в селе Полонном Хмельницкой области. Туда семья выезжала на всё лето, как на дачу. Жена у него не работала, имея шестерых детей, занималась с ними музыкой, рукоделием и чтением литературы. У них были приходящая кухарка и няня-горничная. Зимой этот рабочий ходил в длинной до пят волчьей шубе, в шляпе и с тростью. Ему принадлежали акции железнодорожной кампании, паровоз и часть железной дороги... Странная картина для рабочего?

Когда мы спрашивали, нам говорили, что так жили рабочие до революции. А когда удивлялись, зачем же они тогда делали эту самую революцию, нам отвечали, что они хотели сделать жизнь ещё лучшей... Такие были времена, необходимо было иметь рабочие корни.

Но однажды, когда бабушка после очередной операции думала, что скоро умрёт и за ней, забрав её из больницы домой, присматривала папина старшая сестра Тамара, работавшая хирургической медсестрой, она по ночам стала рассказывать ей, как всё было на самом деле. В это время мы - я, моя младшая сестра Марина и двоюродный брат Петя - временно жили у неё. Так уж я устроена, что когда рассказывают что-то интересное, я спать не могу, я подслушиваю и запоминаю. И вот что я узнала...

Легенду о рабочем статусе Сергея Суховерхова (или Сухорукого?) придумали после революции, когда на представителей дворянского сословия начались гонения. Именно тогда Сергей Сухоруков стал, согласно документам, Сергеем Суховерховым - машинистом поезда. А на самом деле он принадлежал к древнему княжескому роду Сухоруковых, вёдших свою родословную ещё от Рюриковичей. В семьях тогда было по многу детей и не все наследовали родовые имения и богатства. Сергей Сухоруков принадлежал к обедневшей ветви рода, а потому жил так скромно - всего два дома и акции железнодорожной кампании.

Тогда, ночью, бабушка попросила тётю Тамару достать из какой-то книги документ. Это было Родословное Древо. Бабушка хотела передать его своей старшей дочери, но та очень испугалась - были советские времена, и за принадлежность к дворянскому роду можно было пострадать. Она сказала:

- Нет, я не возьму. Я боюсь. Да и что с этим делать, не знаю. Вот приедет Виктор (мой папа), отдашь ему. Он у нас самый умный, он разберётся.

Действительно, папа взял этот документ и тоже хранил его в книге. Мне он показал его в 1974 году, когда я училась в девятом классе. Это был большой лист довольно плотной бумаги с двуглавым орлом, портретами в овалах и множеством линий. Ведя пальцем по линии, которая изгибалась, разветвлялась, перекрещивалась с другими, он довёл её до ствола - до рода Рюриковичей. Он рассказывал о наших предках, но тогда я не стремилась всё запомнить, думала, что для этого ещё будет время. Папа спрятал документ с гербом и печатями в обложку от "Геометрии" Погорелова и поставил на книжную полку своей домашней библиотеки, в которой было больше пяти тысяч книг. Больше этого документа я не видела.

Потом папа со своей библиотекой переезжал из города в город и из квартиры в квартиру ещё четыре раза. После каждого раза библиотека немного редела - он отдавал некоторые книги в библиотеки. Возможно, из "Геометрии" документ переместился в какую-нибудь другую книгу. Когда папа умер, я пыталась отыскать родословную, перерыла множество книг в доме, но, разумеется, не все. Времени было мало, мы забирали маму из Одессы в Полтаву, надо было продавать квартиру. Так и не найдя Родословного Древа, мы отдали все книги папиному другу, который вывез их в одну из библиотек Одессы.

Таким образом, хотя мы и не имеем подтверждающего документа, мы знаем, что являемся потомками великого рода князей Сухоруковых, которые ведут свою родословную от Рюриковичей. От этого рода нам досталась и наследственная болезнь - сильные головные боли и носовые кровотечения при пониженном давлении и малокровии. Причём, от бабушки из всех её десяти детей это заболевание перешло только к моему папе, а из всех её многочисленных внуков - только ко мне. Унаследовал его и мой сын, а вот моему внуку уже ничего плохого, слава Богу, не досталось.

В семье рассказывали, что один из наших предков участвовал в русско-турецкой войне 1806-1812 годов и привёз из Турции, якобы выкрав из гарема самого султана (хотя я в этом сомневаюсь), себе жену. С тех пор все наши родичи по этой линии были смуглыми, с чёрными волосами и жгучими карими глазами.

До революции.

Такой же смуглой, черноволосой и кареглазой была и моя бабушка Таня.

Как же жила семья Сергея Сухорукова до революции? Работал он, оказывается, не машинистом, а смотрителем гимназий - это что-то вроде теперешнего работника ГОРОНО. Его зарплаты и поступлений от акций хватало на содержание двух двухэтажных домов, жены с шестью детьми, кухарки и горничной.

Семья была интеллигентная, прогрессивная, поэтому выступала против самодержавия за буржуазную революцию. Так, после событий 9 января 1905 года (Кровавое Воскресенье), когда в Российской Империи происходили революционные события, в подвале московского дома Сергея Сухорукова был установлен печатный станок и печатались революционные листовки. Бабушка Таня, вторая дочь в семье, родилась 25 января 1905 года. Когда в доме проводили обыск, мама спрятала несколько пачек готовых листовок в пелёнки новорождённой дочери и сидела на стуле, поставленном на коврике, под которым был люк в подвал. Обыск проводился поверхностно, не особо тщательно, с уважением к дворянской особе, поэтому ни листовок, ни станка полицейские не обнаружили.

Разумеется, своего рождения и младенчества бабушка не помнила. О тех событиях она знала из рассказов родителей. Более чёткие воспоминания у неё отложились со времени поступления в гимназию.

В семье было шестеро детей: старшая сестра Серафима (примерно 1900 года рождения), затем бабушка Татьяна (1905), потом Галина (примерно 1908), и сыновья - Сергей (примерно 1910) и Евгений (около 1913). Недавно, перебирая старые бумаги, я нашла конверт полевой почты за 1944 год от Николая Сергеевича Суховерхова - так я узнала об ещё одном брате бабушки Тани, но о нём никогда ничего не слышала и его никогда не видела. Все дочери Сергея Сухорукова в молодости были смуглыми, с тёмно-каштановыми волосами, с карими глазами и очень крутыми, красивыми изгибами тела.

Семья жила в двухэтажном доме - на первом этаже кухня, столовая, гостиная, санузлы, кладовые, на втором - спальни и кабинет отца. Лестница на второй этаж находилась по центру. Жизнь в Москве текла размеренно и привычно. По утрам все завтракали. Затем глава семьи уходил на работу, а старшие дети - в гимназию. Приходили кухарка и горничная. Мама с кухаркой отправлялись за покупками, а горничная оставалась с младшими детьми и занималась уборкой.

Раз в неделю кухарка собирала в корзину грязное бельё и, по дороге на базар, сдавала его в прачечную. Чистое бельё приносил посыльный. Пройдя с кухаркой по продуктовым лавкам, мама - моя прабабушка, отпускала кухарку готовить обед, а сама шла по магазинам. Без сумки, без денег, с носовым платочком за рукавом или в перчатке. Если ей что-то в магазинах нравилось, она это "покупала" - просто просила принести домой. Приходила она домой ближе к обеду, налегке. Купленные вещи и счета потом приносили посыльные. С вещами разбиралась мама, а со счетами - папа.

К обеду приходили все и садились за большой круглый стол в центре столовой. Горничная к этому времени, справившись со своими делами, уходила. Кухарка подавала обед, потом мыла посуду, готовила ужин и уходила. За обедом обсуждались дела в гимназии и на работе папы, какие-то общественные и бытовые события. После обеда папа некоторое время отдыхал, а затем снова уходил на работу. (Это какой же должен был быть обеденный перерыв, чтобы успеть пешком прийти с работы, пообедать, отдохнуть и снова пешком вернуться обратно?)

Мама и все дети шли на прогулку. Старшие могли встречаться с подругами, а младших выгуливала мама. Бабушка рассказывала, что как-то на прогулке на одном из домов увидела табличку с надписью "Г-нъ Суховерхов". Тогда они с подругой очень смеялись - она Сухорукова, а неподалёку живут Суховерховы! Наверное, именно оттуда потом и появилась эта фамилия - Суховерховы.

По вечерам вся семья снова собиралась вместе. Отец читал газеты или книги, часто работал в своём кабинете. Старшие девочки делали уроки, а потом, под руководством матери, занимались рукоделием: шили вручную платья, перешивали их, переделывали, украшали новыми деталями - денег было не много, а в одном и том же ходить долго было нельзя, неприлично, одежда должна была меняться. Ещё они вышивали подушечки, салфетки, скатерти и так далее и сами шили себе туфли-балетки.

Балетки были одноразовыми, на один бал. Может, кто-то и заказывал их у мастеров или покупал готовые в магазинах, но большинство знакомых моей бабушки точно так же всё шили сами. Рукоделие было обычным делом для тогдашних девочек, ведь ни радио, ни телевидения тогда не было. Для балеток делалась картонная подошва, обшивалась тканью, верх нашивался из обрезков красивых тканей, украшался бантиками или бусинами... Помните, как в сказке двенадцать сестёр-принцесс по ночам куда-то исчезали, а наутро у них оказывались сношенными до дыр бальные туфельки? Они потому так быстро снашивались, что были одноразовыми.

Младшие мальчики уже учились читать и по очереди читали вслух какие-нибудь книги.

Женская гимназия, в которой учились Серафима, Татьяна и Галина, находилась напротив мужской. Многие учителя (в основном мужчины, женщины-учительницы тогда встречались крайне редко), отчитав урок в одной гимназии, на следующий шли в другую. Встречались мальчики и девочки только на улице, где можно было лишь поздороваться и кивнуть друг другу, да на общих балах. Но кокетничать и общаться с помощью записок начинали уже с пятого класса. Записки передавались с помощью учителей - засовывались в их портфели, карманы, за ленту шляпы и так далее. Кто и как договаривался их там отыскивать и оттуда доставать, я не знаю. Думаю, учителя прекрасно знали, что выступают в роли почтальонов, но снисходительно относились к этой игре.

Однажды в женской гимназии классные дамы устроили для девочек настоящий допрос:

- Признайтесь, - Говорили они, - Вам за это ничего не будет. Кто написал это письмо? Нам просто хочется узнать, кто так досконально владеет французским?

А любовную записку на французском языке написала моя тогда ещё двенадцатилетняя бабушка Таня. Французским она владела не лучше других, но... Вы читали "Войну и мир" Льва Толстого? Несколько первых страниц романа почти полностью написаны на французском. Внизу страниц есть сноски - перевод на русский. Вот пользуясь этими сносками, переписывая нужные фразы из французского текста, бабушка и составила записку.

Разумеется, никто не признался, и её тайна не была раскрыта. Позже, когда уже я училась в шестом классе, я по этому методу писала записки (не любовные, а так, чтобы развлечься) на латыни. Где я брала нужные фразы? Из "Трёх мушкетёров" Александра Дюма, из той части романа, где Арамис читает д"Артаньяну свою диссертацию.

Когда бабушке было двенадцать лет, произошла октябрьская революция 1917 года. Сначала всё было не так уж плохо. Гимназии продолжали работать, учителя продолжали преподавать, дети продолжали учиться.

Из-за постоянных носовых кровотечений и головных болей бабушка часто впадала в депрессии, от которых не хотелось жить (по себе знаю). В пятнадцать лет, представив себе, что у неё несчастная любовь, бабушка попыталась отравиться. Для этого она выпила бутылку уксуса. Почему-то для этого она посреди ночи вышла из своей спальни на лестницу. После того, как она закричала и упала, её нашли внизу, на первом этаже, у подножия лестницы. Её спасли, хотя она получила сильный ожог горла, и некоторое время не могла разговаривать.

С 1922 года положение в Москве заметно ухудшилось. Начались гонения на интеллигенцию. Видимо, именно тогда Сергей Сухоруков, превратившись в машиниста Сергея Суховерхова, вывез жену и младших детей в посёлок Полонное Хмельницкой области, где у них был летний дом. В этом доме они и жили дальше, как семья Суховерховых с четырьмя детьми. К тому времени Сергею Сухорукову было уже далеко за сорок, и машинистом поезда он так и не работал, засев в какой-то конторе.

Семнадцатилетняя Татьяна Суховерхова, закончившая к этому времени гимназию, прошла шестимесячные курсы учителей и была направлена Советской Властью в Среднюю Азию обучать грамоте тамошнее население.

В двухэтажном московском доме осталась только самая старшая из дочерей - Серафима. В нём она прожила всю свою жизнь, никуда не выезжая. Она вышла замуж, имела, по крайней мере, двоих детей, какую фамилию носила, я не знаю. Я видела этот дом в 1967 году, когда мы ехали в Сибирь с пересадкой в Москве. Среднестатистический (по дореволюционным меркам) дом для одной семьи был поделён на квартиры: две на первом этаже и две - на втором. Серафима жила в небольшой квартирке на втором этаже, дверь от лестницы налево.

Красавец-ловелас.

Папин отец Демьян Мартынович родился в 1889 году, по-видимому, где-то в Западной Украине, входившей тогда вместе с Польшей в Российскую империю. Фамилия у него была Цимбалюк, но....

Цимбалюков в Западной Украине столько же, сколько Ивановых в России. Возможно, после некоторых событий, о которых я расскажу позже, он изменил свою настоящую фамилию на такую распространённую

Известно, что его дед, папин прадед, был полным Георгиевским кавалером, то есть имел четыре Георгиевских Креста первой, второй, третьей и четвёртой степени, которыми награждали особо отличившихся в боях и офицеров, и нижних чинов. Полный Георгиевский кавалер получал добавки к окладу (всё более высокие с каждой новой степенью), а затем и к пенсии. Он владел небольшим поместьем в сельской местности, прекрасно ездил верхом, обладал какими-то тайными знаниями и умениями, переданными ему от предков - казаков-характерников.

По папиным рассказам его прадед был высоким, смуглым, с чёрными кучерявыми волосами, всю жизнь не терял стройности и даже в старости имел боевой характер. Умер он незадолго до революции в возрасте 120 лет. Тогда, в 120 лет, он, ещё довольно крепкий старик, отправился пешком в соседнее село на свадьбу. Там он с кем-то повздорил и даже подрался. Обидевшись на всех, он ушёл со свадьбы раньше. На следующий день его нашли мёртвым, обнимающим могилу своей жены, умерший за пару десятков лет до этого. Его внуку Демьяну достались четыре Георгиевских Креста, хранившиеся в жестяной коробке. Эти кресты Демьян Мартынович показывал и моему папе.

К моменту революционных событий папиному отцу, Демьяну Мартыновичу, было уже 28 лет. Он пошёл в своего героического деда - рост больше двух метров, смуглая кожа, карие глаза, чёрные курчавые волосы, бравые усы. Он закончил медицинский институт в Москве и горел идеями революции, активно участвовал в революционных событиях и воевал "с золотопогонниками" в Гражданскую войну. У него был любимый конь, прошедший с ним через всю Гражданскую. А благодаря высокому росту, бравым усам и военной выправке он слыл неутомимым ловеласом.

В 1920 году, в возрасте 31 года, он почему-то не вернулся к работе врачом, а каким-то образом (видимо, благодаря своему росту и крепкому телосложению) попал в личную охрану Ленина. Примерно в 1923 году он вовремя сообразил, что ближайшее окружение Ленина, которого устранили от руководства и поселили в Горках, его травит, а значит, после его смерти будут уничтожать всех, кто мог что-либо видеть или о чём-то догадываться.

На очередное дежурство он просто не явился. Он сжёг все свои документы и отправился в Среднюю Азию, которую Советская Власть тогда тщательно обрабатывала агитацией, образованием и военной силой, чтобы она осталась частью России. Для этого туда отправляли очень много образованных русских, а потому там было легко затеряться. В Среднюю Азию он приехал уже под фамилией Цимбалюк и объявил, что является ветеринаром, но в революционных событиях потерял документы и диплом. Ему сделали новые документы (благо, тогда ещё не было компьютеров, и все документы выписывались вручную).

У Демьяна было много старинных книг по медицине, которые он всюду возил с собой. Леча домашних животных (в те времена это были, в основном, кони и коровы), он лечил и людей. Причём, если попадался очень сложный случай, грозящий пациенту смертью, он требовал, чтобы сначала больного везли в больницу и, если врачи давали письменный отказ от лечения, ссылаясь на его невозможность, принимался за лечение своими методами.

Дома он рассказывал, что их обучали ставить точные диагнозы по пульсу. Он знал более ста видов пульса, увлекался водолечением, обладал какими-то древними знаниями. Одну из старинных книг по водолечению я держала в руках и даже просматривала. Иногда он делал очень сложные операции, которых официальная медицина тогда ещё не делала. Позже такими методами, довольно жестокими, он спас ногу моему папе Виктору и руку его брату Петру. Делал он на дому и операции на мозге, а ассистировать себе заставлял свою старшую дочь Тамару, которая потом, уйдя из дома в шестнадцать лет, стала операционной медсестрой. Но об этом позже.

Мои бабушка и дедушка встретились в Средней Азии, в Ашхабадской области. Своевольная, амбициозная, хотя ещё и молодая учительница тоже не смогла устоять против бравого ветеринара, но сумела настолько завладеть его мыслями, что он решил жениться. Она знала, что раньше фамилия у него была другая, но какая именно, он так ни разу и не сказал, хотя она ему об истории изменения своей фамилии рассказывала. Несмотря на разницу в 16 лет, они вскоре поженились.

Высокий, красивый, умный, харизматичный, с авантюрными генами в крови, дедушка и после женитьбы не мог оставить своей склонности к любовным утехам на стороне, часто изменяя бабушке, родившей от него десятерых детей. Из-за его любовных похождений, против которых поему-то бунтовали все мужчины, которым он сумел наставить рога, семье часто приходилось спасаться бегством - переезжать в другое место.

Разойдясь в середине пятидесятых годов с бабушкой, дедушка переехал жить в какое-то село Тернопольской области. Там он продолжал работать ветеринаром, негласно лечил людей и считался в селе колдуном.

Говорили, что он умел не только исцелять людей и животных, но и раздвигать тучи и вызывать дождь, а взглядом мог подчинить своей воле кого угодно. Он рассчитывал, как и его дед, прожить 120 лет, но умер в 90.

Когда он заболел, папа решил забрать его к нам в Полтаву. Мама отказаться бы не смогла, но и очень боялась такого изменения в нашей жизни, ведь нашу семью он не признавал. Слава Богу, к нам он так и не приехал. Присматривать за ним поехала старшая сестра моего папы Тамара.

Она рассказывала, что умирать он очень боялся, говорил, что сделал в своей жизни много такого, за что ТАМ придётся отвечать. По нескольку раз в день просил Тамару, чтобы она его простила, но та так и не смогла этого сделать. (За что? Не знаю). Наоборот, уже не встающему с постели отцу она сердито сказала:

- Простить тебя я никогда не смогу! Так и умрёшь со всем грузом вины!

А когда он умирал, село накрыла чёрная туча, по улице пронёсся смерч, приподнял крышу на его доме и с последним вздохом умирающего исчез в небе. После этого тучи разошлись, и вновь засияло солнце...

В селе говорили:

- Колдун умер...

К этому времени он был сутулым стариком, но смерть его снова выпрямила - гроб пришлось заказывать длиной 2 метра 40 сантиметров...

Восток - дело тонкое.

В Среднюю Азию бабушку направили не одну. В школу небольшого Туркменского городка приехали преподавать русский язык три семнадцатилетние девушки, только что закончившие гимназию. Всех троих поселили в одном домике за городом. Бабушка рассказывала, что после холодной Москвы жаркий климат Туркменистана был просто невыносимым. Чтобы как-то уменьшить жару, они мочили простыни и завешивали ими всю комнату. Простыни высыхали, забирая часть жары, и их надо было мочить снова.

В двадцатые годы интеллигенция, в отличие от рабочих и крестьян, ещё могла следовать моде. А в женской моде тогда были очень узкие длинные платья, позволявшие ходить лишь малюсенькими семенящими шажками. Чтобы дойти от своего дома до городской школы через пески и камни, девочки распарывали на юбках боковой шов, разувались и так, босиком и с боковым разрезом почти до самого пояса, шли до города. На окраине города на берегу небольшой речушки они садились на большой камень, обтирали ноги и обували туфли, а затем, по очереди помогали друг другу зашить боковые швы юбок, припрятанными в портфелях иголками с нитками. Затем они в узких платьях семенили к школе, проводили уроки, могли погулять по городу, сходить на базар или в магазин, и даже в привозное кино. Потом они возвращались домой, снова распарывая за городом юбки ножничками и снимая туфли, готовились к урокам, стирали, отдыхали...

Реки в Таджикистане встречаются очень редко, они очень узкие, мелкие и быстро перебегают по камешкам. Оказалось, что бабушка не может смотреть на мелькающую воду, она теряла ориентацию и могла упасть в обморок. Через такую речку девочки-соседки переводили её, держа за руки. Это были проявления так называемой "скрытой эпилепсии". По наследству она досталась моему сыну и одной из моих двоюродных сестёр. Пару раз при сильной жаре проявлялась и у меня.

Потом, даже купаясь в море, бабушка старалась никогда не смотреть на воду, и заводить её в море нам надо было, держа за руки.

Когда и где Татьяна познакомилась с Демьяном, для меня осталось неизвестным. Поженились они там же, в Средней Азии, и первый сын родился у них там же - в Ашхабадской области, в городке с непонятным названием, прочитать которое я не смогла, когда рассматривала его метрику за 1928 год. Бланк старинной бумаги был напечатан на двух языках - туркменском и русском, а все данные в него занесены перьевой ручкой от руки. Сына назвали Евгением.

Восток - дело тонкое, несмотря на красоты туркменских пейзажей, жить там было довольно жарко. А ещё жарче становилось, когда высокий красавец Демьян обращал внимание на местных красоток. Не в силах устоять от соблазнов, Демьян подвергал не только себя, но и свою семью опасности, ведь местные мужчины готовы были пускать в ход не только кинжалы, но и ружья или наганы, отстаивая честь своих женщин... От всего этого надо было спасаться бегством.

Переезд в Украину.

Итак, из Туркменистана в 1929 году молодая семья Цимбалюков, уже ожидавшая нового пополнения, отправилась в Украину, в Хмельницкую область, где в селе Полонном в то время уже жила семья отца Татьяны - теперь Сергея Суховерхова, служащего какой-то конторы. (И, совершенно не зная о них, семья моего другого будущего дедушки - Григория). Не знаю, была ли жива к тому времени его жена, но младшие дети - девятнадцатилетняя машинистка (не паровоза, а печатной машинки) Галина, семнадцатилетний рабочий Сергей, четырнадцатилетний школьник Евгений и Николай (не знаю, какого возраста) жили с ним.

Из-за жёсткого и упрямого характера бабушки Тани, а также из-за дон-жуанских похождений дедушки Демьяна, новоприбывшей семье приходилось часто переезжать с места на место. Поэтому бабушка становилась и учителем, и директором школ то в одном селе, то в другом, то в третьем, колеся по всей Хмельницкой области. Уже в Украине, в 1929 году у них родился сын Валентин, а в 1930 - дочь Тамара. Делая детей своей жене, тридцатидвухлетний красавец Демьян, выскакивал из окон соседних хат, когда туда возвращались мужья местных молодух, часто даже без порток, а потом полуголый огородами пробирался к своему дому, где его встречала грозная, но красивая жена...

А в 1933 году начался Голодомор... В это время в семье Татьяны и Демьяна Цимбалюков было уже трое детей, на подходе был четвёртый. Четырёхлетний Евгений был явно в отца - сильный, высокий не по годам, он мог уже самостоятельно принести два полных ведра воды от колодца. Трёхлетний Валентин пока ещё не имел такой силы, но тоже старался не отставать от брата. А двухлетняя Тамара ещё была слишком мала. Пока родители работали, за детьми присматривала нянька - сельская десятилетняя девчонка. Но с наступлением голода от её услуг пришлось отказаться.

Однажды бабушке приснился сон. Она поднялась на чердак и увидела там три кучки зерна - одна побольше, вторая чуть поменьше, а третья - самая маленькая. Какой-то чёрный человек встал над этими кучками и протянул к ним руку. Сначала он подержал руку над большой кучкой, потом над меньшей, а затем над самой маленькой.

- Ладно, эта пускай остаётся... - Тяжело вздохнув, сказал он, и исчез.

Так и случилось. Сначала от голода умер Евгений, потом Валентин. Самая младшая Тамара очень сильно болела, но выжила. Именно поэтому бабушка потом рожала столько, сколько позволила ей природа. А природа позволила ей родить после этого ещё семерых детей, всего в живых осталось восьмеро. Во время Голодомора, в 1933 году родился сын Николай, затем в 1935 - Константин, а в 1936 - мой папа Виктор. После него появились Пётр (1937), Надежда (1939), Александр (1940) и Юрий (1942). Все они были смуглыми, с чёрными курчавыми волосами и яркими карими глазами, только Шура и Юра были светлей. Но высокими выросли только трое - Тамара, Виктор и Юрий. Тамара и Виктор были ростом до 180 сантиметров, а Юрий - около двух метров. Все остальные имели средний рост.

Бабушка преподавала русский, а со временем и украинский языки и литературу, а дедушка лечил животных и время от времени людей. Лет с десяти Тамара уже ассистировала ему при сложных операциях. Однажды ей пришлось участвовать в трепанации черепа женщины, от лечения которой отказались врачи нескольких городских больниц. Женщина выжила.

В Великой Отечественной войне многодетный отец Демьян Мартынович, у которого к тому времени было семь живых детей, а на подходе был восьмой, не участвовал, хотя ему было 43 года. Все дети, хотя и жили в селе, воспитывались интеллигентами. Самым страшным оскорблением в семье считалось слово "мужик". Если кто-то из детей начинал вести себя так же, как местные, мать сердито одёргивала:

- Не мужикуй! - (То есть, не будь таким, как мужики).

Не по-мужицки выглядел и вёл себя и отец. Все должны были говорить чисто по-русски или по-украински, не употреблять ругательств или каких-то жаргонных словечек, ходить и сидеть прямо, с высоко поднятой головой и ровной спиной, все должны были учиться, много читать, ставилась цель получения дальнейшего образования.

Самая старшая Тамара, которой досталось нянчить всех своих младших братьев и сестру, в шестнадцать лет поступила в медицинское училище и ушла из дома. За ней поступили в техникумы Коля и Костя, уехав на восток, а затем в Калининградское военное училище поступил мой папа Виктор.

В середине пятидесятых годов семья переехала в Тернополь. Бабушка стала директором средней школы No4, преподавая русский и украинский языки и литературу. Неподалёку от школы, на улице Крушельницкой она получила однокомнатную квартиру на втором этаже двухэтажного дома. Во время войны в дом попала бомба и от него осталась только половина. После вывоза мусора от бомбёжки, ту стену, которая примыкала к разрушенной половине, заделали кирпичом без окон.

В Тернополе терпение бабушки закончилось, и она развелась с дедушкой. Он некоторое время ещё жил в городе, а потом поселился в каком-то селе Тернопольской области. (К сожалению, его названия я не знаю). Дедушку я никогда не видела, потому что он, бывая в Тернополе, меня "за свою" не признал - я была светленькой и голубоглазой.

- У меня не может быть белых внуков! - Сердито сказал он папе. Точно так же он не признал и мою маму - тоже золотисто-русую с голубыми глазами.

Примерно в те же годы, что и бабушка, в Тернополь переехала и её младшая сестра Галина - тётя Галя, которая работала машинисткой в каком-то проектном бюро и была замужем за дядей Петей, водителем скорой помощи. Получив двухкомнатную квартиру в новенькой пятиэтажной "хрущёвке", она перевезла к себе своего отца - дедушку Сергея. Матери уже не было в живых.

Когда умер дедушка Сергей, я не знаю. Наверное, мы тогда жили в Польше, а когда приехали, его уже не было...

Младшие бабушкины братья Сергей и Евгений в это время тоже жили в Тернополе, причём Сергей со своей семьёй даже на той же улиц что и бабушка - в одноэтажном доме на углу, сразу же, как перейти каменный мост через канаву. Бабушкин дом находился через три-четыре дома дальше и был единственным на улице двухэтажным.

Во время войны Сергей работал на каком-то заводе и был связным для партизан, передавая какие-то записки. Но после войны никто не разбирался: работал на немцев! Его отправили в ГУЛАГ, а амнистировали только после смерти Сталина.

В начале шестидесятых годов Евгений и Сергей переехали в Крым, в Симферополь. Про Евгения я почти ничего не знаю, а Сергей оставил свою первую жену в Тернополе, а в Симферополе женился второй раз. Там оба брата и умерли, младший Евгений в 1972 году, а старший Сергей - в 1977.

Бабушка до конца жизни оставалась в той же однокомнатной квартире по улице Крушельницкой, которую её сын Шура с помощью перегородки переделал на двухкомнатную.

Умерла бабушка в Тернополе в 1983 году в возрасте 78 лет. Я в это время была с сыном у другой бабушки - маминой мамы - в Сочи. Папа позвонил, сообщил о несчастье и сказал, чтобы я на похороны не приезжала. Мёртвой я бабушку Таню не видела, она так и осталась для меня живой и ещё много лет приходила ко мне во снах, давая различные советы и помогая мне в решении трудных вопросов. Но об этом позже...


ВЕТВЬ МОЕЙ МАМЫ

Все дороги ведут в Украину.

Мою бабушку по маме звали Нина Филипповна. Родилась она в семье Марии и Филиппа Шуклиных. Поэтому расскажу сначала о них.

Бабушкин отец Филипп Алексеевич Шуклин родился в 1864 году в селе Шуклиновка Курской области. Вообще-то, в том селе почти все были Шуклины. У него были брат и сестра, по всей видимости, младшие.

Он рассказывал, что в молодости он много путешествовал по всему свету, а когда был во Франции, его завербовали во французскую армию. Было это около 1890 года. Служить во Франции в те времена было очень сложно, солдаты часто голодали и добывали себе пропитание сами. Филипп Алексеевич рассказывал, что им приходилось ловить устриц и есть их, разумеется, сырыми. То, что у нас сейчас считается деликатесом, для него было средством выживания.

Затем его занесло в Новый Афон на Кавказе. К тому времени он уже был замечательным каменщиком и строил купола в Ново-Афонском монастыре. Он рассказывал, что там, во время моления, он встретился с Богом и тот назвал ему точную дату его смерти, не указав, правда, года. Согласно предсказанию, Филипп Алексеевич умер именно в тот январский день. В Новом Афоне дед Филипп стал настолько религиозным, что решил постричься в монахи. Перед пострижением вернулся в Шуклиновку, чтобы проститься с родными. Было это в 1904 году, когда ему уже исполнилось 40 лет.

И тут он встретил восемнадцатилетнюю красавицу Марию Алексееву. Любовь возникла сразу и настолько сильная, что он отказался от своих планов на монашество и почти сразу же женился, несмотря на двадцати двухлетнюю разницу в возрасте.

Каким образом семья Алексеевых из Подмосковья попала в Шуклиновку Курской области, неизвестно. В семье, кроме отца Ивана и матери, имя которой никто не помнит, было шестеро детей: Настя, Татьяна, Лиза, Пётр, Павел и самая младшая - Мария.

Мария Ивановна Алексеева родилась в 1886 году где-то в Подмосковье, а в 1904 уже вышла замуж за Филиппа Алексеевича Шуклина, старшего на 22 года в селе Шуклиновка Курской области.

С началом Первой Мировой войны все - и Шуклины, и Алексеевы полными семьями снялись с места и переехали в посёлок городского типа Буды Харьковской области. Почему-то родственники маминой ветви и родственники папиной линии, спасаясь от невзгод Первой Мировой войны и революции, выехали именно в Украину. Видимо, для того, чтобы на свет появилась я, все дороги должны были вести в Украину.

В Будах всем переселенцам для строительства домов выдавали по 40 соток на семью. На своих сорока сотках Алексеевы построили длинный дом на три семьи - три отдельные квартиры, а рядом, уже на своих сорока сотках Филипп Шуклин поставил свой большой кирпичный дом, только для одной своей семьи, поэтому у них был не только двор, но и сад с огородом.

Его сестра с семьёй поселилась в некотором отдалении, примерно в километре от дома Филиппа. У них с мужем была всего одна дочь Зина, которая, переболев в детстве полиомиелитом, не могла ходить и всё время сидела в кресле у окна. В школу она не ходила, но была очень умной. Все, кто проходил мимо, останавливались, чтобы поговорить с ней. А она могла говорить на любые темы, на всё имела собственное мнение, поэтому разговаривать с ней было интересно.

Сестра Филиппа Алексеевича, мама Зины, пошла работать в колхоз, чтобы присматривать за Зиной, пришлось нанять няньку. У няньки был сын, примерно 1936 года рождения, который стал для этой семьи почти родным. Он ходил в школу, учился хорошо, обо всём, что узнавал, рассказывал Зине.

Брат Филиппа Шуклина тоже поселился в Будах со своей семьёй, но жил где-то на отшибе. Моя мама помнит, как его дочь, мамина троюродная сестра, говорила:

- Я не Шуклина! Папа Шуклин, значит, и я Шуклин!

В семье Филиппа и Марии Шуклиных родилось шестеро детей: Георгий, Константин, Николай, Глафира, Люба и Нина. Нина - самая младшая из детей, родилась 26 января 1917 года, а её сестра Люба была всего на 2 года старше.

Филипп Алексеевич был очень уважаемым человеком. Он был потомственным печником, известным далеко за пределами своего посёлка. Именно он клал печи для обжига посуды знаменитого на всю Российскую империю Будянского фарфорово-фаянсового завода поставщика Двора Его Величества миллионера Кузнецова. Клал он печи и в обычных домах. Моя мама ещё будучи ребёнком часто смотрела, как он это делает, поэтому, когда она уже вышла замуж за военного и вынуждена была с ним переезжать с места на место, эти наблюдения ей очень пригодились - она сама перекладывала печь и дымоход в доме, в котором нас поселили, а папу сразу же отправили в командировку.

Так как дальше я буду рассказывать о родителях своей мамы, хотелось бы ещё немного остановиться на родственниках по линии её дедушки.

Так, во время войны, не умеющая ходить Зина, которая всё время только сидела в кресле, вдруг вскочила на ноги, выскочила на крыльцо и закричала:

- Мама!!!

Мама выскочила вслед за ней. И вовремя - в дом попала бомба! Дом разрушился, а они обе остались живы, хотя Зина так и не стала ходить...

Ещё до революции дед Филипп, поверив агиткам коммунистов, вступил в коммунистическую партию, но когда большевики начали крушить церкви, вернул свой партбилет и больше с коммунистами дел не имел.

Дед Филипп был очень набожным, приглашал в дом странствующих нищих, кормил их, разговаривал с ними, считался в Будах святым. Хотя дома бил свою жену...

Когда началась Великая Отечественная война, Филиппу Алексеевичу было уже 77 лет, он никуда не хотел уезжать и остался в Будах, а Марию Ивановну дочь Люба вывезла в эвакуацию, чтобы та помогала ей ухаживать за детьми - Валериком (1939 года рождения) и Светой (1937).

Дом Филиппа Шуклина находился неподалёку от железной дороги. Мимо шли поезда на фронт и с фронта, часто они останавливались надолго. Тогда дед Филипп приглашал солдат в дом, угощал их и расспрашивал о войне. Во время угощения звучали и тосты. За все дед поднимал стакан, кроме одного:

- За Сталина! - Поднимали кружки солдаты.

- Не буду! - Твёрдо отвечал дед и ставил стакан на стол.

Почти все родственники вернулись из эвакуации после освобождения Харькова, в 1943 году. Поселились кто в Будах, кто в Харькове, кто вернулся в Киев. Только сын Марии и Филиппа Георгий осел в Москве. Он был успешным инженером-конструктором по вооружению, его очень ценили. Семья дедушкиного брата считалась зажиточной и со скромно живущей семьёй моей бабушки особо не общалась.

Каждое лето многочисленные внуки приезжали к дедушке Филиппу и бабушке Марии. И было их очень много:

- Люда (1936 г.р.) и Толя (чуть старше) от сына Георгия.

- Тамара (1936 г.р., всего на один день старше моей мамы) и Юля (1939 г.р.) от сына Коли и его жены-еврейки.

- Игорь (1932) от дочери Глафиры, взявшей в замужестве фамилию Заседа, а много позже, уже от второго мужа Ниночка (1955 г.р.).

- Валерик (1939) и Света (1937) от дочери Любы. Люба всё делала для своей дочери-принцессы Светочки, заставляя раба-Валерика работать на неё.

- Нелла (1936) и Виолетта (1938) от дочери Нины и её мужа-еврея Григория Ароновича Колодежа.

- Арнольд, или, как его называли, Нолик (1937 г.р.), сын сестры Григория Колодежа Розы и её мужа Якова Шпильберга.

Таким образом, у бабушки и дедушки летом собиралась целая орава из девяти-десяти детей примерно одного возраста. Ходили в кино, в лес, на пруд, отдыхали в саду, ведя борьбу за единственный гамак, подвешенный на деревьях. Для полива огорода носили воду из ручья, протекавшего внизу за садом. Для домашних нужд носили воду из колодца. Моя мама очень гордилась, что уже тогда, в возрасте почти восьми лет могла донести от колодца до дома целых два ведра воды на коромысле.

Умер дед Филипп уже после войны, году то ли в 1945, то ли в 1946 в возрасте восьмидесяти двух лет. Моя прабабушка Мария, мамина бабушка, пережила его на 19 лет и умерла в 1965 году в возрасте 79 лет.

О судьбах всех маминых родственников я почти ничего не знаю, знаю, что большинство из них жили в Харькове, а после отделения Украины от России почти все выехали в Америку.

Двоюродный брат Нолик (Арнольд Шпильберг) был известным конструктором в Москве. Но его из-за "пятой графы" постоянно притесняли, все его изобретения оформляли, как коллективные, навязывая десятки соавторов. Поэтому, когда появилась возможность, он тоже выехал в Америку с небольшим портфельчиком. Никаких чертежей и документов он не вывозил, всё было в его голове. В Америке он прожил всю оставшуюся жизнь и умер от рака уже в году примерно 2014.

Бабушкина сестра Люба вместе со своей семьёй вернулась из эвакуации в Киев. В 1945 году её муж, бывший друг маминого папы, уже был майором МГБ. У них было двое детей - Валерик и Света, поэтому им дали четырёхкомнатную квартиру на улице Энгельса.

Игорь Заседа вместе с мамой и отчимом в 1945 году тоже вернулись в Киев. Сначала поселились у тёти Любы в их четырёхкомнатной квартире. Мама пыталась восстановить бывшую семью, но у них ничего не получилось. Отец Игоря уехал в Мариуполь, а мама сняла где-то угол. А когда снова сошлась с отчимом, они получили однокомнатную квартиру без всяких удобств на Рыбальском острове.

Игорь всю жизнь прожил в Киеве. Он был мастером спорта международного класса по плаванию, чемпионом и рекордсменом Украины (1952-1957), призёром игр ХVI Олимпиады (1956), чемпионом и рекордсменом Европы по плаванию среди ветеранов (1989-2001).

Закончив факультет журналистики Киевского госуниверситета (1956), он был корреспондентом "Рабочей газеты" (1957-1971), заведующим отделом в журнале "Ранок" (1971-1974), собственным корреспондентом заместителя заведующего Украинским отделением АПН (Москва, 1974-1992), главным редактором газеты "Стадион Olympic" (1990-1994), главным редактором журнала "Киевский журналист" (2004-...).

С 1992 года он был председателем Киевского Союза Журналистов региональной организации НСЖУ, секретарём НСЖУ, членом НСК Украины (1981-1994), председателем Комиссии НСК по пропаганде олимпизма (1991-1994, 1999-2002).

Как спецкор Игорь Заседа освещал соревнования четырнадцати летних и зимних олимпийских игр, трёх чемпионатов мира по футболу, двенадцати чемпионатов по хоккею.

Игорь Заседа автор тридцати книг, преимущественно детективного жанра. А его первая в Украине книга об Олимпийских играх (1957) переводилась в Германии, Франции, Японии, Венгрии. Многие из его книг я читала. В библиотеках они были очень затёртыми, что свидетельствует об их популярности среди читателей. Назову самые лучшие, на мой взгляд, его книги: "Катастрофа", "Выстрел в снежной пустоши", "Из загранкомандировки не возвратился", "Тайна дела No 963", "Побратимы", "Без названия", "Бой за рингом", "Заслон у орлиной тропы".

За свою литературную деятельность он получил заслуженное признание - был Лауреатом Международной Писательской Премии имени В. Пикуля, премии "Киев" имени А. Москаленко, получил звание Заслуженного Журналиста Украины (1987).

Его неоднократно награждали: медалью "За трудовую доблесть" (1957), орденами "За заслуги" III степени (1999), Св. Владимира (2001), Св. Нестора-Летописца (2004), Почётной Грамотой ВР Украины (2002), Золотой Медалью Союза Журналистов СССР "за мужество и профессиональное мастерство при ликвидации аварии на ЧАЭС (1986).

С Игорем Заседой мои родители поддерживали дружеские отношения до самой его смерти. Умер он от рака лёгких 5 ноября 2005 года.


Я была молоденькой студенточкой!

Моя бабушка - Нина Филипповна Шуклина родилась 26 января 1917 года и жила со своими родителями в посёлке Буды Харьковской области.

После окончания школы-семилетки Советская Власть направила её работать слесарем на завод. Тогда никого не спрашивали, кем ты хочешь быть. Четырнадцатилетняя девочка ростом всего 1,40 метра и весом около 38 килограмм даже дотянуться до станка не могла, ей приходилось, как ребёнку, подставлять деревянный подмост. А уж поднять или обработать тяжеленную железную чурку было и того сложнее. Слава Богу, даже на заводах были здравомыслящие люди. На следующий год Нину направили в Харьков учиться в техникуме. Она очень гордилась тем, что стала студенткой.

Когда она заканчивала техникум, ей было всего 17 лет. Перед последним курсом, приехав к своей сестре Любе в Киев, где та уже была замужем за офицером Акаловским, она познакомилась с его другом, тоже офицером, Григорием Колодежем. Он был старше неё на 4 года и служил в Харькове.

Молодой офицер был комсоргом, спортсменом, писал стихи и руководил художественной самодеятельностью части, в которой служил. Почти сразу же они влюбились друг в друга. Бабушка говорила:

- Ещё бы, я же была молоденькой студенточкой!...

Но еврейская семья Колодежей, которых судьба из Белоруссии перебросила в посёлок Полонное Хмельницкой области (именно туда, куда после революции переехала московская семья моей бабушки Тани), не приняла русскую невесту, поэтому расписываться влюблённым пришлось в Будах, где жила семья Шуклиных.

Второго июня 1934 года, в Будах, двадцати однолетний офицер и семнадцатилетняя студентка поженились. К этому времени бабушка подросла и имела уже 1,50 метра роста. Закончившую техникум Нину, как жену военного, никуда не распределили, и она поехала по месту службы мужа в Харьков. Они очень любили друг друга и не хотели расставаться даже для работы. Поэтому умевший хорошо печатать на машинке Григорий научил и Нину печатать, и она стала работать в той же воинской части машинисткой. Куда бы ни выезжала воинская часть, они всегда были вместе.

А потом его перевели служить в Винницу. Там, через два с половиной года после замужества, в первый день зимы, 1 декабря 1936 года родилась их первая дочка Неллочка - моя мама.

Винницы мама не знала, так как через три месяца после её рождения семья переехала в Рыбинск, куда перевели папу. Квартиру дали неподалёку от оперного театра, так что молодая супружеская пара, которая очень любила искусство, часто туда ходила. В Рыбинске 21 февраля 1939 года родилась младшая мамина сестра Виолетта. Её так назвали, потому что бабушка Нина очень любила оперу и оперетту, а перед рождением Ветточки они как раз ходили на "Травиату", героиню которой звали Виолетта.

Семья Колодежей уже с двумя детьми ещё раз попробовала наладить отношения с мамой и бабушкой Григория. Летом они приехали в Полонное, но еврейская семья их даже не впустила в дом.

А потом папу перевели в Киевское военное училище и назначили комсоргом. И здесь он был очень активным: вёл все спортивные мероприятия училища, курировал художественную самодеятельность, организовывал различные мероприятия, участвовал во встречах с писателями, поэтами, известными общественными деятелями. Нина работала в том же училище машинисткой.

Жили в маленькой комнатке коммунальной квартиры - Неллочка, Ветточка, мама и папа. В подвальной комнатушке поселилась няня Верка - сельская девчонка лет пятнадцати, которая постоянно возилась с детьми, когда родители были на работе. В её комнатке была и детская кроватка, в которой обе девочки спали вместе днём. На содержание няни училище выплачивало какие-то деньги.

Когда началась война, бабушку вместе с детьми и няней эвакуировали в село Борское Куйбышевской области, куда перевели военное училище. Двадцати четырёхлетняя девчонка с двумя маленькими детьми на руках отправилась в неизвестность в переполненном товарняке. Нине удалось снова устроиться машинисткой в своём училище. От мужа, оставшегося защищать Киев, она почти каждый день получала письма. Вот некоторые из них:

"... Война ужасна, ужасна и наша разлука и полная неизвестность о завтрашнем дне. Неужели это конец нашему счастью? Этого не может быть... Советов давать не буду - тебе будет труднее, чем мне, у меня два пути: или жить, или погибнуть на войне. А тебя ждет трудная борьба за жизнь наших детей... Поцелуй наших милых деток, береги их, не ругай, трудно им будет, бедненьким...

"16 августа 1941 года. Вчера вечером, когда стемнело совсем, мы стали играть на поле стадиона в футбол. Мяча почти совсем не было видно, но играли. Днём, разумеется, играть нельзя... Мог ли я подумать еще два месяца назад, что буду жить на стадионе "Динамо", ходить по футбольному полю, между рядами скамеек и вспоминать то чудесное время, когда мы с тобой приезжали на футбольные матчи из Винницы... Ведь многого в Киеве мы не видели, и не знали мы цены жизни, не знали, как надо было брать от нее всё, что можно... Не знаю, придется ли еще когда-нибудь нам с тобой побывать в Полонном. Врага, конечно, оттуда выбьют, но куда мы поедем, если мамы давно нет, а приехать на место, где она была замучена фашистами, не так просто. Вот если бы поехать туда убивать врага - это было бы приятно."

В одном из писем Григорий вспоминал, как для них началась война:

"22 августа 1941 года. Сегодня ровно два месяца с той минуты, как Нелла, проснувшись от взрывов бомб, спросила: "Мама, это война?" Тогда, и правда, началась эта ужасная война, которая уже сегодня погубила стольких людей... Страшно даже подумать о том большом горе, которое выпало человечеству. Отрадно только то, что мы верим и добудем победу над фашистами. И пусть это будет не так легко и быстро, но это будет обязательно, а тогда жизнь станет еще лучше, чем была. А пока Киев защищается и будет упрямо защищаться... Пишу, а рядом отдыхают Скарбовский, Островский, Феденко, Никольский. Передай всем, что мы пока вместе"

А вот ещё одно письмо:

"...Ты должна писать мне через день, даже, когда от меня не будет ни строчки. Я могу быть в разных местах, в разном состоянии, может, в таком, когда писать вообще невозможно, а ты не должна обижаться и все равно писать... Думай о зиме, готовь себя к ней... Войне еще не конец... Учись строить свою жизнь самостоятельно, ведь ты мать двух чудесных деток и должна сейчас думать о себе и о своих детях..."

После того, как пришла похоронка, стало совсем туго. Дети голодали. Тогда Нина приняла ухаживания преподавателя цикла физкультуры военного училища -старшего лейтенанта Гапонова Виталия Семёновича.

Харьковчанин Виталий Семёнович с самых первых дней их приезда в Борское начал ухаживать за Ниной, он был очень романтичен и по-настоящему в неё влюблён, хотя уже был женат и имел сына. Его жена с сыном отказались ехать в эвакуацию вслед за военным училищем и остались в Харькове. Разведясь с женой, он женился на Нине. Кстати, это глубокое чувство любви он пронёс через всю жизнь, и никогда не ставил ей в упрёк ни воспоминаний о первом муже, ни хранящихся писем, ни того, что дочки остались на фамилии своего отца.

Нина теперь уже была старшей машинисткой, работая в том же училище.

Затем училище перевели сначала в Молотов (Пермь), а затем в Куйбышев (Самара). В Молотове все жёны офицеров с детьми жили в одной огромной комнате, на каждую семью было выделено всего по одной кровати.

Умерла моя бабушка Нина в 2006 году в возрасте 89-ти лет в городе Сочи.

Мой дедушка, погибший на войне.

Мой дедушка, мамин папа, Колодеж Григорий Аронович родился 2 сентября 1913 года в селе Полонном Хмельницкой области в обычной еврейской семье, переехавшей в Украину из Белоруссии ещё до Первой Мировой войны. У него была только одна сестра Роза.

Странно, как так получилось: и семья папиной мамы - Суховерховы (Сухоруковы), и семья маминого папы (Колодежи) поселились в одном и том же месте. Они ходили по одним и тем же улицам, может быть, даже встречались где-нибудь на базаре или в магазине...

После школы он сразу же поступил в военное училище и, закончив его, остался там работать. Сначала в Харькове, потом в Виннице, в Рыбинске, а в 1940-м году его перевели в Киевское военное училище комсоргом. Было ему тогда 27 лет.

Когда Григорий Колодеж женился на Нине Шуклиной, семья её не приняла. Они - евреи, а она - русская. Это было против семейных правил. Поэтому много о них мама вспомнить не могла.

Помнит, как ещё до войны они приехали к папиным родителям в Полонное, но те их в дом не пустили, вынесли на крыльцо блюдечко с несколькими вишенками - угощение для девочек.

Семья стала жить в Киеве, мама и папа работали вместе в одном военном училище. Каждое лето всё училище вместе с курсантами, офицерами и их семьями выезжало в лагеря, находившиеся в селе Капитоновка под Киевом. Так было и летом 1941 года. В начале июня вся семья - мама Нина, папа Гриша, дочки - ещё не достигшая пяти лет Нелла и трёхлетняя Ветта вместе с пятнадцатилетней домработницей Веркой, выехали в лагерь.

На рассвете одного из дней Нелла проснулась от грохота, повернула голову к кровати родителей и спросила:

- Мама, это что, война?

Действительно, так началась война, фашисты бомбили наш Киев... Пришлось срочно возвращаться домой.

23 июня 1941 года, на второй день войны, Киевские курсы были спешно переформированы в 4-й батальон особого назначения войск НКВД. Бойцы вновь созданного подразделения имели на вооружении только винтовки и наганы. Большинство из них в армии не служили и надели военную форму на курсах переподготовки всего за пару недель до начала войны.

Оставшись защищать Киев, Григори й писал жене письма, в одном из которых написал, как погибли его родители. Его отца Арона не стало ещё до войны, а мать Сару и бабушку, имя которой моя мама не помнит, немцы убили в газовой душегубке в июле 1941 года.

4-й батальон особого назначения участвовал в боях на реке Ирпинь, под Васильковым, в Голосеевском лесу, под селом Мышеловкой, но главной его задачей были специальные задания. Каждую ночь отдельные группы сопровождали товарищей в немецкий тыл, собирали разведданные об артиллерии, которая вела огонь по Киеву, уточняли дислокацию гитлеровских войск, готовивших наступление на Киев, организовывали подполье и партизанские отряды.

Но обо всём этом мы узнали гораздо позже из публикаций в газетах и журналах о том, как погиб мамин папа и из его писем, которые все эти годы хранила мамина мама...

Публикации о его гибели.

Третьего марта 1981 года газета "Смена" напечатала короткое письмо о розыске жены и дочек Г. А. Колодежа, но мы эту газету не читали. В январе 1984 года в газете "Комсомольское знамя" был опубликован очерк о чекистах - защитниках Киева. В очерке упоминался и комсорг 4-го батальона особого назначения войск НКВД Григорий Колодеж. И уже через несколько дней после публикации в редакцию позвонил племянник Григория Колодежа, мамин двоюродный брат, журналист и писатель Игорь Иванович Заседа. Он и сообщил нам о том, что нас разыскивают, просил переслать копии писем отца к матери, его фронтовые фотографии.

О нём писали:

∙ В газете "Комсомольское знамя", 1984 г., январь. "Очерк о чекистах - защитниках Киева".

∙ В журнале "Киев", 1985 год, No7: повесть-поиск Владимира Костенко "Батальон особого назначения".

∙ В книге: "Книга памяти воинов-евреев, павших в борьбе с нацизмом в 1941-1945 годах". Издано фондом "Народная память", Москва, 2014 год, том 11, стр. 216.

Благодаря собранным документам, архивным данным, сохранившимся фронтовым письмам и рассказам очевидцев в 1985 году в журнале "Киев", No7 была опубликована повесть-поиск Владимира Костенко "Батальон особого назначения", в которой рассказывается о судьбе батальона и его воинах и, в частности, о комсорге батальона Григории Колодеже.

Моя бабушка Нина Филипповна сохранила почти все письма своего мужа. Эти фронтовые треугольники через много лет помогли восстановить картину первых дней войны.

Когда писалась повесть "Батальон особого назначения", бабушка жила в городе Сочи, а её дети Нелла - в Одессе, Виолетта - в Ленинграде. У обоих было по двое детей.

Нина Филипповна умерла 22 сентября 2006 года, не дожив трёх месяцев до девяноста лет. От рака лёгких умер Игорь Заседа - журналист и писатель.

А теперь попробуйте представить войну через письма маминого папы её маме и отрывки из повести Владимира Костенко "Батальон особого назначения".

В письме от 18 июля 1941 года он писал: "... Я пользуюсь авторитетом, и я его добился своей готовностью идти всё время на выполнение любого задания... Добрычев, Никольский, а также курсовые командиры сейчас говорят: "Из Колодежа выйдет отличный командир", Я не могу описывать тебе военную обстановку в Киеве, она далеко не такая, какой ты себе её представляешь. Поэтому задания нашего батальона с каждым днем становятся всё труднее. Записывали в батальон только добровольцев - я записался одним из первых. Я хочу, чтобы ты и мои дочки, если я погибну, с гордостью вспоминали меня, а если выживу, то вы будете гордиться мной...

...Находимся мы теперь под открытым небом в парке Шевченко. Это в центре Киева, между Крещатиком и Короленко. Мы уже здесь шесть дней. Сколько еще будем - неизвестно. Отлучаться нельзя ни на минуту, потому что в любое время можем получить приказ двигаться, сплю в машине, на земле, на лавках в парке - где придётся, раздеваться нет нужды, но все это мелочи. Главное то, что я среди своих товарищей, которые вместе со мной живут одной жизнью. Мысли об опасности сейчас не волнуют, потому что смерть может прийти в любую минуту и избежать её невозможно. Да и не надо думать о смерти, возможно, её и не будет. Я во многом иной, чем был... Иначе не будешь нужен нашей Родине, иначе невозможно бороться с врагом. Я хочу как можно больше давать пользы нашему государству, этого требует от меня моя обязанность коммуниста, моя обязанность перед тобой и дочками".

В парке имени Т. Г. Шевченко батальон долго не задержался. Чтобы жизнь бойцов не проходила у всех на глазах, срочно надо было найти другое место, которое бы соответствовало условиям конспирации. И тогда З. Л. Казеницкий, 53-летний вольнонаемник, предложил переехать на стадион "Динамо" - вокруг стадиона был высокий забор, что требовало меньшей охраны, а главное - батальон будет укрыт от слишком любопытных глаз. Где-то в середине августа 4-й батальон особого назначения перебрался на стадион "Динамо", где военные разведчики жили под открытым небом.

После переезда батальона в минуты затишья офицеры собирались иногда на квартире П.А. Добрычева по улице Энгельса, 12. Сюда приходили письма от семей, которые были где-то за сотни и тысячи километров в эвакуации. Тут Добрычев, Сабуров, Никольский и Островский получили письменный приказ срочно лететь в Москву, чтобы получить новое назначение. После недолгих обсуждений было принято решение - всем остаться в Киеве: "Мы не можем бросить своих бойцов в дни боёв, когда решается судьба столицы Украины".

В Москву полетели другие, среди которых был Н. С. Туробовский. После войны он рассказал об этом эпизоде сыну Г. А. Островского - Михаилу Григорьевичу Островскому.

Примерно в эти дни, 13 августа 1941 года, Григорий Колодеж писал: "... Ни слова не буду говорить тебе о положении в Киеве и на фронтах, об этом писать нельзя. Сегодня мы живы - и это хорошо, что будет дальше - увидим, главное - не бояться трудностей и смотреть им прямо в глаза... Будь уверена - обо мне тебе плохого не напишут. Вот только что Никольский зашел и сказал, что когда я выздоровлю, возьмет меня с собой в разведку. Я ответил, что завтра встану. Он уже брал меня в рискованные места и остался мной доволен. Мы сейчас находимся на стадионе "Динамо", а до этого были в парке Шевченко... Подлые нелюди, которые принесли миллионам советских людей столько горя, долго не проживут, и им отплатят по заслугам. Мы будем жить вопреки их злой воле, а если не мы, то другие, такие же, как мы, рассчитаются с ними за погибших..."

"1 сентября 1941 года. Решил сегодня отправить тебе газету "Красная Армия" за 1 сентября 1941 года, за тот день, когда фашисты планировали закончить "молниеносную" войну против СССР... Как видишь из газеты, враги уже давно пытаются ворваться в наш родной город, давно уже о своих "победных" маршах возле Киева трубят в своих газетах, но фактически возле того же Киева теряют в боях десятки тысяч своих солдат...

Я посылаю тебе газету для того, чтобы в далеком Борском ты могла мысленно снова побывать в дорогом Киеве, в котором, уверен, мы снова скоро будем вместе...

В дни Великой войны Киев кажется еще прекраснее, еще величественнее, хотя и одет в броню - каждый метр его земли напоминает, что враг близко...

Весь наш коллектив с нетерпением ждет вестей от вас... Скажи об этом всем своим подругам - друзьям по Борскому - и Островской, и Добрычевой, и Никольской, и Сабуровой, и Казеницкой, и Кляц, и Феденко, и Скарбовской".

"6.9.41. Сегодня в театре им. Франко (который сейчас закрыт) состоялся актив молодежи г. Киева в честь XXVII годовщины МЮДа. Я вместе с 15-ю комсомольцами нашего батальона был в активе. Он начался в 5 часов дня и продолжался до 9 вечера. Впервые за всё время войны я слушал духовой оркестр. Докладчиком был секретарь ЦК ЛКСМУ т. Хоменко. Выступали: писатель-драматург Корнейчук, польская писательница Ванда Василевская, представители партизанских отрядов, военных частей и т.д. После официальной части был небольшой концерт.

А позавчера Сабуров, Кляц, я и еще десять курсантов были на городском митинге в оперном театре. Там выступали: Корнейчук, Ванда Василевская, поэт Николай Бажан, Герои Советского Союза и др.

Завтра, 7.9.41. я провожу митинг на стадионе "Динамо" с бойцами нашего батальона, посвященный МЮДу, буду делать доклад. Я готовлюсь уже несколько дней. Лучшие комсомольцы направлены в разведку, сегодня я поеду провожать их на передовую.

Сегодня я дежурю по батальону, спать не придется. Разве что прилягу на несколько минут подремать. В комнате, где я нахожусь, сейчас отдыхают Никольский, Добрычев, Островский и Сабуров. Мы уже привыкли спать одетыми или, в лучшем случае, полуодетыми и не обязательно, чтоб было мягко. Всё это мелочи, без которых можно обойтись..."

Это было последнее письмо комсорга 4-го батальона специального назначения Григория Ароновича Колодежа и написал он его за четыре дня до своей смерти...

Утром 10 сентября 1941 года Н. Н. Никольский и Г. А. Колодеж, попрощавшись с друзьями, ушли в свой последний бой. В приказе за No48, который был подписан командиром четвёртого батальона П. А. Добрычевым и комиссаром батальона А. Н. Сабуровым, значилось: "Согласно приказу заместителя народного комиссара внутренних дел СССР полковника Строкача, начальнику штаба вверенного мне батальона, капитану Никольскому сегодня, 10 сентября 1941 года, выехать в расположение частей 27-го стрелкового корпуса и 5-й армии для восстановления (далее целую строчку невозможно прочитать из-за сгиба). Вернуться в расположение батальона 11 сентября 1941 года до 12-ти часов 00 минут".

Выполняя приказ, капитан Никольский вместе с командиром взвода Неверовым, политруком Топоровым, секретарем парторганизации 2-й роты Колупаевым, комсоргом батальона Колодежем, бойцами Вайнером, Комоловым, Шведой и медсестрой Ляшенко выехали в район Остра. Через несколько километров от города их машину остановил патруль и предупредил, что дальше ехать опасно - можно нарваться на гитлеровцев. Чекисты свернули на полевую дорогу и остановились за кустами Малого Лога. Готовясь к возможному наступлению врага, бойцы установили пулемет, перенесли из машины ящики с патронами и гранатами. Потом Никольский для выяснения обстановки отправил командира взвода Неверова к морякам, которые, как оказалось, тоже заняли неподалеку оборону.

Через несколько минут со стороны гитлеровцев послышались автоматные и пулеметные очереди. Рядом с Никольским залег Колодеж, а немного дальше приготовились отбивать атаку все остальные. Фашисты стреляли, но наступать не решались. Так прошел почти час. Вдруг к Никольскому подполз Неверов и сообщил, что враг перешел в наступление на левом фланге. В то же мгновение из леса впереди высыпали гитлеровцы. Никольский скомандовал пулеметчику, и тот прицельным огнем заставил немцев залечь. Но только пулемет замолкал, как враг короткими перебежками приближался к чекистам. Силы были далеко не равными, но чекисты не отступали. Когда немцы приблизились почти вплотную, в ход пошли гранаты. Враг не выдержал, откатился под защиту леса, и сразу же по чекистам ударили минометы.

Бывший парторг 2-го дивизиона Колупаев вспоминал в письме: "Осколками мины, которая разорвалась в нескольких метрах, были убиты Н. Н. Никольский и комсорг Г. А. Колодеж. Меня ранило в руку, командира взвода Неверова - тяжело в челюсть. Ранеными в руки были и политрук А. И. Топоров, и медсестра Ляшенко. Гитлеровцы снова поднялись в атаку, но в это время подошла наша стрелковая рота, бойцы которой атаковали фашистов. Враг, не приняв боя, отступил в лес."

Забрав убитых и раненых, Колупаев вернулся в расположение батальона, на стадион "Динамо". Неверова и Вайнера отправили в госпиталь. Когда врач 4-го батальона Иван Петрович Ивашина осмотрел убитых, то насчитал на теле Никольского около тридцати осколочных ранений, почти все они были смертельными. На долю Колодежа выпал всего один осколок...

12 сентября 1941 года на стадионе "Динамо" хоронили погибших в Малом Логе. Похоронили Никольского и Колодежа рядом - на верхней площадке стадиона возле трибун. После войны было принято решение перенести прах Н. Н. Никольского и Г. А. Колодежа на Лукьяновское военное кладбище в Киеве.

Вместе с подразделениями Красной Армии батальон особого назначения отступал из Киева. Попытка пробиться к Харькову не удалась. Вместе с разрозненными частями 26-й армии объединенный полк под Переяславом попал в окружение. 20 сентября 1941 года полк принял жестокий бой в селе Харьковцы неподалеку от Переяслава. Последний бой с фашистами чекисты провели в селе Березань 29 и 30 сентября 1941 года. Вырваться из огненного кольца удалось не всем...

Разделившись на отдельные группы, бойцы и командиры батальона ночами пробирались на восток, где сдерживала врага Красная Армия. 120 бойцов во главе с комиссаром Сабуровым вышли из окружения и двинулись в Брянские леса. Через пять дней из 120-ти осталось только 9, они и стали ядром партизанского отряда Героя Советского Союза генерала А. Н. Сабурова. Те, кому не удалось разорвать вражеское кольцо, продолжали борьбу в подполье. Мало кто из них уцелел...

Мамин отчим, мой дедушка Виталий

Мать моего дедушки Виталия, Вера Ивановна, родилась в городе Луганске в зажиточной интллигентной семье году примерно в 1893-м.

Рано выйдя замуж за Семёна Гапонова, 29 февраля 1912 года она родила сына Виталия. Через год после этого Вера Ивановна смогла найти в себе столько смелости и решительности, чтобы бросить нелюбимого мужа и уехать от него в Харьков.

Устроившись после революции поваром в детский сад, она смогла прокормить себя и сына даже в тяжёлые годы. Несмотря на жизненные трудности, Вера Ивановна была красавицей, поэтому выходила замуж много раз (кажется восемь), причём после первого раза больше никогда не разводилась, все последующие мужья по той или иной причине умирали раньше неё.

В 1960 году она в очередной раз вышла замуж в Харькове за пенсионера, участника войны Ефима Гавриловича (фамилии не знаю), но этот брак продлился всего около года. Снова овдовев, Вера Ивановна переехала доживать свой век к сыну в Сочи. Здесь они жили втроём в однокомнатной квартире на пятом этаже, пока в 1967 году в возрасте 74 лет она не вышла замуж восьмой раз. На этот раз её избранником был участник ВОВ Алексеев Алексей Иванович, на несколько лет младший неё. Его однокомнатная квартира находилась на первом этаже соседнего дома.

Странно, девичья фамилия бабушкиной мамы тоже была Алексеева. Совпадение? Может, он был просто её однофамильцем, а может, каким-то дальним родственником...

Теперь все родственники, приезжавшие на лето в Сочи, размещались покотом на полу не в одной, а в двух квартирах.

Мы всегда жили у бабушки Нины и дедушки Виталия, а двоюродные мамины братья и сёстры - у бабушки Веры. Однажды я подслушала на пляже разговор взрослых. Игорь Заседа говорил:

- И вот я спрашиваю; "Бабушка, а зачем вам надо было жениться, ведь вам уже 76 лет? Можно же было и так встречаться." - На что бабушка ответила: "Ничего ты не понимаешь! В этом возрасте тоже хочется. Вот подрастёшь, узнаешь!"

Алексей Иванович тоже умер раньше Веры Ивановны, года за два до её смерти. Тогда бабушка и дедушка обменяли две однокомнатные квартиры на одну двухкомнатную и забрали прабабушку Веру к себе.

Теперь Вера Ивановна гуляла только сидя на лавочке у подъезда. Даже в 85 лет она не могла выйти к лавочке не напудрившись и не подкрутив волосы - до самой смерти женщина оставалась женщиной.

Умерла прабабушка Вера в 1979 году на 86-м году жизни.

Вследствие многочисленных романов своей матери, её сын Виталий рос почти без присмотра. Неудивительно, что в шестнадцать лет он сбежал из дома с бродячим цирком и колесил по всей Украине. В цирке он освоил множество профессий: был и гимнастом, и наездником, и фехтовальщиком, и жонглёром, потом, когда его взяли в армию, служил на корабле северного морского флота, поэтому имел на руке татуировку - якорь.

- Зачем вы его сделали? - Спрашивали мы с сестрой.

- Глупый был. - Отвечал он. - А теперь жалею, но ничего уже поделать нельзя.

Со службы во флоте у него сохранилась и привычка курить. Он курил папиросы "Беломор-канал" в квадратной коробочке. Приезжая в Сочи, мы с Маринкой прятали от него папиросы, чтобы он бросил курить. Но наши попытки отучить его от курения ни к чему не приводили. Он сам бросил курить уже в возрасте 58 лет.

Благодаря замечательной физической форме, умениям фехтовальщика, метателя ножей, наездника, гимнаста и многим другим, с началом Великой Отечественной войны его определили в военное училище, выпускавшее разведчиков-десантников, инструктором по физической подготовке в звании старшего лейтенанта. К тому времени он уже был женат и имел двоих детей - сына Олега и дочь Ларису. Военное училище из Харькова было эвакуировано в село Борское Куйбышевской области, но жена с детьми ехать в эвакуацию отказалась и осталась в Харькове. Там, в Борском, он и познакомился с моей бабушкой Ниной Филипповной и начал за ней ухаживать, а потом и женился, приняв и её детей - Неллочку и Ветточку.

Семья преподавателя военного училища Виталия Семёновича Гапонова часто переезжала, закончил службу он в 49 лет в звании подполковника, начальника кафедры физического воспитания Выборгского военного училища морской авиации.

Тогда в 1961 году руководством страны было принято решение сократить советскую армию на 1 миллион человек. Всем уволенным в запас было предложено выбрать для проживания любой город Советского Союза, где в течение года обещали дать квартиры. Виталий Семёнович вместе с Ниной Филипповной выбрали Сочи.

В Сочи оба устроились работать инструкторами лечебной физкультуры сначала в санатории "Родина", затем в "Кавказской Ривьере", а потом в санатории "Актёр". Кроме того дедушка часто судил городские соревнования по теннису и гимнастике, почти всегда играл роль Нептуна на Днях Нептуна в санаториях.

Умер он в октябре 1979 года в возрасте 67 лет от инфаркта.


НЕ ТАК ВСЁ ПРОСТО И ВРОДУ МОЕГО МУЖА

Мой муж - Гайдученко Владимир Степанович - родился в 1955 голу в селе Соколец Винницкой области.

Никогда нельзя откладывать на потом то, что можно сделать сегодня. Все мы с детства знаем эту поговорку, но не всегда ей следуем. Так и у меня: я всё думала, что ещё успею расспросить своего мужа о его бабушках-прабабушках, дедушках-прадедушках, родителях и других родственниках. Но совершенно неожиданно в возрасте 70 лет он умер. Поэтому рассказывать буду лишь то, что успела когда-то узнать, а даты называть приблизительно.

Происхождение фамилии

С начала XVI - до начала XVIII века в войске Речи Посполитой были созданы регулярные отряды гайдуков с единой формой, среди которых было много венгров. Это была пехота среднеевропейского образца, вооружённая огнестрельным оружием дополненным гайдуцкими топориками и саблями. В XVII веке гайдуками называли уже и польско-литовскую пехоту, элитные охотничьи отряды, действовавшие в горной местности, а также отборных лакеев и конных слуг при польских аристократах.

В те времена польская шляхта, духовенство и магнаты стали доминирующей верхушкой в Правобережной Украине и в Галичине. Они владели большими земельными имениями, активно развивали города, строили костёлы, замки, дворцы, так что гайдуки им были необходимы и в качестве воинов, и в качестве элитных слуг.

Современная Винницкая область когда-то входила в состав Польши. Во многих сёлах и сейчас люди помнят о своём польском происхождении, некоторые имеют польские фамилии, сохраняют польские традиции, религиозные обряды римско-католической церкви и так далее.

Украинцами с давними польскими корнями были и родители моего мужа - Гайдученко Владимира Степановича.

Линия его папы

Степан Леонтьевич Гайдученко, отец моего мужа Володи, родился в селе Прушинка Казатинского района Винницкой области, 26 ноября 1927 года.

Я знаю, что в семье его отца Леонтия было несколько детей, кажется, он имел двух сестёр, которые так и прожили всю жизнь в родном селе.

Семья Леонтия была трудолюбивой и зажиточной ещё до революции, а в годы НЭПа (НЭП - Новая Экономическая Политика, сменившая политику "военного коммунизма" в 1921-1929 годы) предприимчивый Леонтий построил на своём участке мельницу, на которой молол зерно для всех окрестных сёл и получал приличный доход. Он сумел припрятать и золотые царские червонцы, и екатеринки (Екатеринки - крупные бумажные денежные купюры с изображением Екатерины Великой). Когда НЭП отменили и началась коллективизация, мельницу экспроприировали и национализировали, но небольшой домик с прилегающим к нему огородиком у семьи остался.

В Голодомор люди, раньше чтившие божьи заповеди, научились воровать. Без этого выжить было невозможно. В условиях, когда за найденные в поле десяток колосков можно было получить расстрел, воровство у государства стало даже считаться доблестью. Этот перелом коллективного сознания сохранился до самого конца существования Советского Союза - все, кто работал в колхозах и совхозах за копейки, по ночам что-нибудь крали с полей, огородов, складов.

Когда в 1941 году в Украину пришли немцы, они назначали старостами сёл кого-нибудь из местного населения. Был такой староста и в Прушинке. Вместе со своими подручными он следил за порядком в селе, собирал дань в виде продуктов и отчитывался перед немцами, приезжавшими в село примерно раз в неделю. Продукты до приезда немцев хранились в сарае под замком.

Многие люди в селе голодали, не исключением была и семья Гайдученко. Однажды ночью 14-летний Степан (будущий отец моего мужа) сбил замок с сарая и украл что-то из продовольствия. Его вычислили и арестовали. За подобное воровство у немцев полагался расстрел независимо от возраста преступника. Степана заперли в управе и приставили охрану. Немцы должны были приехать дня через два.

Не дожидаясь их приезда, Леонтий откопал золотые червонцы, взял бутыль самогона и пошёл к старосте. Посидев со старостой пару часов, он вернулся домой со своим сыном, но без червонцев. Ему удалось откупить Степана от расстрела и замять инцидент, восполнив недостачу продуктов в сарае. Где он добывал эти продукты, не знаю, кажется, ему помогали всем селом.

Это происшествие не отбило у Степана авантюрно-воровской жилки, но теперь он был намного осторожнее.

Несмотря на лишения, вырос он высоким и крепким. Когда ему исполнилось 17 лет, немцы уже отступали и его взяли в Советскую Армию. Воевал он, не вылезая на рожон, но и не прячась за спины товарищей. Перед каждым боем им выдавали "фронтовые сто грамм", но он умудрялся раздобыть для своих "чуть больше". Как-то он рассказывал, что в их отряде был верующий человек, которому нельзя было есть сало и свинину. Однажды Степан, "раздобывший" где-то кусок сала и разделивший его между друзьями, мелко нарезал кусочек и замешал его в кашу верующему. Тот, ничего не заметив, всё съел. Сослуживцы стали смеяться с него:

- Ха-ха-ха! Мы тебе подложили сало - теперь ты грешник! В рай не попадёшь!

- Я съел сало по неведению. - Ответил тот. - Поэтому греха на мне нет, он лёг десятикратно на вас, за то, что вы сознательно сделали это.

Перед очередным наступлением Степан, как всегда, отправился в ближайшее село "за добычей". Украв там небольшое кольцо домашней колбасы, он не стал делиться нею с остальными, а съел её по дороге. Колбаса оказалась испорченной, и он отравился настолько сильно, что его отправили в Звенигородский госпиталь. Пока он там находился, его подразделение приняло участие в большом бою, в котором все погибли. В живых остался только Степан Гайдученко, отравившийся украденной колбасой. Часть, в которой он служил, перебросили в Венгрию, поэтому всю оставшуюся службу, примерно до 1949 года, он провёл там.

О войне он рассказывать не любил. Но в разговоре со своим мужем Володей я кое-что узнала. Как-то, когда мы смотрели фильм о войне, я заметила:

- Вот смотри, какие разные люди. Ведь немцы - образованная нация, а как они издевались над нашими, насиловали женщин... А наши, несмотря на это, ведут себя хорошо и даже помогают немцам.

На что Володя ответил:

- Наши были не лучше. Дед рассказывал, что насиловали всех подряд.

Зная, какой шебутной был Степан Леонтьевич, думаю, что и он в этом не отставал. Поэтому и стыдно было рассказывать о войне. Многим было стыдно...

Возвращаясь после демобилизации домой, он, как и все доблестные советские солдаты, нёс в своём вещевом мешке всё, что успел по мелочам награбить у местного населения. Это были и золотые кольца, и цепочки, и серьги, и брошки, и перочинные ножи, и ещё какие-то ценные, но не крупные вещи. Всё это было аккуратно уложено в свёрток, сделанный из шёлкового платка.

После пересечения советской границы, всех демобилизованных солдат направляли в баню. Там им предложили оставить свои вещмешки в предбаннике, выдали чистую одежду и по куску мыла. Вымытые солдаты в своих вещмешках заветных свёртков не обнаружили, но жаловаться было некому.

Степан Леонтьевич был единственным, кто вернулся в село живым, получив за время службы всего одно незначительное ранение. Все остальные мужчины, ушедшие на войну, не вернулись.

В послевоенных сёлах Украины даже раненые, безногие и безрукие мужчины, вернувшиеся с войны, считались завидными женихами для перезревших девушек. Неудивительно, что молодой и крепкий Степан был "первым парнем на селе" и пару лет вёл разгульную жизнь. Пока, устроившись рабочим на железнодорожную станцию в Казатине, не встретился с Татьяной Власюк, которая была всего на год старше него.

Линия его мамы

Татьяна Степановна Власюк родилась в селе Соколец Казатинского района Винницкой области 24 января 1926 года.

До революции всё село, находившееся всего километрах в пяти от большого железнодорожного узла - города Казатина - принадлежало родителям её отца Степана Власюка: и леса вокруг, и пруды, и поля. С началом Первой Мировой войны её отец Степан, которому в то время было около 24 лет, был взят в кавалерию вместе со своим конём. Где он воевал, я не знаю, но революционные события застали его в Полтаве. Многие солдаты бросали оружие и возвращались домой. Решил возвращаться на родину и Степан Власюк. Он продал своего коня и отправился в Винницкую область пешком.

Володя как-то спросил его:

- А зачем было продавать коня? Ведь верхом было бы быстрее!

- Коня в дороге надо чем-то кормить. - Ответил его дед. - А тут самому было бы что поесть. Так перебивался кое-как, где на подводе подвезут, где на товарняке подъеду, где пешком шёл. Так и добрался до дома.

Степан был высоким, статным, красивым, с ярко голубыми глазами и золотисто-русыми волосами. Впервые я увидела его, когда ему уже было далеко за восемьдесят. Он ходил с палкой, но всё равно был поджарым, в нём чувствовалась военная выправка, а глаза были такими голубыми и ясными, как будто ему было всего двадцать.

Я видела портрет Володиной бабушки. Не знаю, как её звали, потому что все называли её просто бабушка. Но на портрете она была такой красивой, как царевны на картинках из русских народных сказок. Я и не знала, что на свете бывают такие красавицы. И одета она там была совсем не просто: шёлковая блуза, несколько ниток жемчуга, жемчужные серьги в ушах, волосы уложены в красивую причёску... Неудивительно, что такие красивые молодые люди, как Володины дедушка и бабушка поженились, хотя бабушка была почти на десять лет моложе своего мужа. Жили хорошо, богато, работали сами и имели много работников. У них было три дочери - Татьяна, Володина мама, была старшей. Ни одна из дочерей такой красивой, как их мать, не была. Все они были обыкновенными женщинами.

К концу двадцатых годов в Украине началась принудительная коллективизация. Доходили слухи, что зажиточных селян, которых большевики называли кулаками, раскулачивали - то есть отбирали всё их имущество, землю, скот, кого расстреливали, а кого отправляли в Сибирь. Не дожидаясь, когда большевики доберутся до Сокольца, Власюки сами создали колхоз и со всем своим имуществом первыми в него вступили. Теперь всё, что находилось вокруг, стало считаться общественным. Коров, коней, свиней перевели в большие амбары, создав таким образом ферму. Бабушка, как и прежде, доила своих коров, но теперь для этого ей приходилось ходить на ферму. Часть общественного удоя удавалось принести домой. Урожай с полей и огородов теперь тоже считался общественным, но часть его в виде заработной платы доставался и Власюкам. Голодомор 1933-1934 годов вся семья пережила.

К началу войны Татьяне исполнилось 15 лет, средней - около 10, а младшая родилась уже после войны. Их отца Степана, которому был уже 51 год, сразу же взяли в армию. Где он служил, я не знаю, кажется закончил войну в Германии, но демобилизовавшись, он попал точно в такую же историю, как и будущий муж Татьяны Степан Гайдученко.

- Когда нас отправляли в Советский Союз, командиры говорили, что мы имеем право привезти с собой добычи столько, сколько поместится в вещмешок. - Рассказывал он. - Это считалось компенсацией за потери в войне. И мы добывали ценности. Некоторые люди отдавали всё ценное сразу же, как только вооружённые советские солдаты входили в их дома, у некоторых приходилось отбирать силой. Брали мелкие, но дорогие вещи. Пока мылись в бане на границе, всё добытое на войне из вещмешков было изъято пограничниками. Кто-то пытался возмущаться, даже поднимали бунты, но оружия у них уже не было, а пограничники были вооружены. Так ни с чем и возвращались домой.

После войны уже взрослая Татьяна пошла работать на железную дорогу в Казатин. Там она и познакомилась со Степаном Леонтьевичем Гайдученко.

До встречи со мной

Когда Татьяна и Степан поженились, они несколько лет ещё работали и жили в Казатине. У них родилось двое детей - в 1953 году дочь Валентина и в 1955 сын Владимир.

С Володей случилось несчастье. Когда Татьяна была на седьмом месяце беременности, ей пришлось сделать операцию аппендицита. Плод в животе подвинули, а когда Володя родился, его ступни оказались вывернутыми назад. До пяти лет Володе сделали пять операций. Для этого каждый год приходилось ездить в Винницкую больницу. Если бы удалось сделать ещё парочку операций, его ноги почти полностью бы выровнялись. Но пятилетний Володя устроил такой рёв и крик, упрашивая родителей не ехать на очередную операцию, что они не устояли и прекратили попытки его вылечить.

Незадолго до этого было решено переехать в Соколец. Они получили участок не там, где жили родители Татьяны, а по другую сторону трассы, где закладывалась новая улица. Дом строили большой и добротный. Даже в 1978 году, когда я впервые туда попала, он значительно отличался от соседних. Высокий, с большим каменным крыльцом и верандой, с асфальтированной дорожкой от дороги к крыльцу. В доме было три комнаты, кухня и коридор с кладовой. На кухне стояла печь, в которой мать пекла пирожки и хлеб, а также проведено паровое отопление, для чего на чердаке был установлен котёл, а в комнатах - трубы и батареи. На веранде был устроен люк в подвал, где в банках хранилось мясо и сало. Во дворе находилась летняя кухня с газовой плитой, подключённой к газовому баллону и устроена ванная. Вода из колодца качалась насосом в титан, который топился дровами. Каждую неделю устраивался банный день. Ещё были кирпичные коровник со свинарником и курятником, гараж для мотоцикла с коляской, большая мастерская со станками, стеллажами и инструментами и два отдельно стоящих погреба - всё из кирпича. В саду возле дома росли яблони, груши, вишни и орех, а за садом был большой огород.

Пока строились, ещё некоторое время работали на железной дороге, но потом перешли на работу в селе. К этому времени колхоз преобразовали в совхоз, специализирующийся на выращивании хмеля. Мать пошла работать на хмеле, а отец стал плотником.

Несмотря на выкревленные стопы, пятилетний Володя катался возле строящегося дома на трёхколёсном велосипеде. О своём детстве он помнил мало. Рассказывал, как однажды украл из родительского кошелька 100 рублей (старыми) и пошёл в магазин за конфетами. По дороге он ещё и похвастался этим соседке. Продавщица, увидев такие большие деньги, конфет ему не продала, но сообщила об этом родителям. Придя из магазина домой, Володя припрятал деньги где-то между дров.

Отец долго допытывался у сына, где он дел деньги, бил его ремнём по попе, но Володя, как партизан, твердил:

- Не блав! - Звук "р" он не выговаривал.

Так ничего от него и не добившись, отец был вынужден его отпустить. Но Володя теми деньгами так и не воспользовался. Он забыл, куда их спрятал, а вскоре наступила денежная реформа 1961 года. Эти деньги могли бы превратиться в 10 новых рублей, но их так никто и не нашёл.

Ещё одно детское воспоминание Володи относится к его шестилетию. Отец приехал на обед на телеге, запряжённой двумя лошадьми. Пока разгружал телегу, привезя что-то для себя из совхоза, Володя играл рядом. Мимо проезжал мотоцикл, лошади испугались и понеслись к трасе. Как Володя успел вскочить на телегу и схватить поводья, он и сам не знает. Лошади неслись, а он пытался их остановить. Не доезжая до трассы, телега перевернулась, лошади остановились, а Володю вытащил из под телеги подбежавший отец.

В то лето Володя впервые попробовал курить. Мальчишки где-то раздобыли пачку папирос и припрятали её в поле за селом, когда пасли коров. Решили курить после ужина. Но днём прошёл мелкий моросящий дождик и папиросы слегка намокли. Володя попробовал курить, но его начало тошнить, он вырвал. Больше курить он не пробовал, а всем с гордостью говорил, что уже бросил.

В Сокольце была построена новая начальная школа, совсем недалеко от дома Гайдученко, рядом с новым клубом на другой стороне трассы. Но даже так близко Володя иногда не мог ходить. Когда бывала плохая погода, ноги так болели, что отцу приходилось относить его в школу на руках.

Старшей школы в селе не было, дети ездили на автобусе в Казатин. Ехать до Казатина надо было не больше пятнадцати минут, но приходилось стоять на остановках, а когда автобусы не ходили, что в Советском Союзе случалось довольно часто, приходилось ходить пешком. Тогда Володю поселили в доме тёти Веры, младшей сестры Татьяны, которая, выйдя замуж и родив сына, жила в Казатине, в частном доме совсем рядом от школы номер 5. Там Володя в течение двух лет жил всю неделю, учился вместе с двоюродным братом, а домой приезжал на воскресенье.

Средняя сестра матери осталась жить в Сокольце, выйдя замуж за местного поляка и следуя польским традициям. С их семьёй общение было очень редким.

Класса с шестого Володя уже ездил на велосипеде, в 15 лет ему купили мопед и он ездил в Казатинскую школу уже на нём. Из-за болезни Володе пришлось пропустить один класс, поэтому на следующий год он стал самым старшим в классе. Учился он хорошо, но был ужасно упрямым. Так, например, он решил, что алгебра и тригонометрия ему в жизни не пригодятся, и перестал их учить. Не хотел он учить и русский язык, а заодно и немецкий, считая себя истинным украинцем. Причём все правила он заучивал наизусть и мог их рассказывать учителям без запинки. На него посмотреть даже как-то привели целую комиссию. Он рассказал им все правила по русскому языку, но когда на эти же правила ему продиктовали несколько предложений, он умудрился сделать по несколько ошибок в каждом слове. Комиссия решила по нелюбимым предметам поставить ему за год тройки. Так у него и было в аттестате - все пятёрки и только по алгебре, русскому и немецкому языкам тройки.

В Сокольце у него было два настоящих друга - Валера и Саша, с которыми он дружил не только до конца школы, но и позже. Однажды ребята сидели на улице и разговор зашёл о будущих невестах.

- У меня будет небольшая, хрупкая невеста, с длинной русой косой и с голубыми глазами. - Мечтал Володя. Именно такую меня он потом и встретил.

После девятого класса весь их класс повезли на экскурсию в Ленинград. В это время Володя влюбился в свою одноклассницу Ларису. Гуляя по Ленинграду, он постоянно хотел находиться возле Ларисы, поэтому о Ленинграде у него сохранились очень светлые воспоминания. К моменту моего появления в жизни Володи Лариса уже была замужем и имела двоих детей.

Десятый класс Володя закончил в 1973 году. После школы все трое друзей поехали в Киев учиться в ПТУ. Вскоре все они стали токарями и работали на заводе, живя в общежитии. Ещё у них была подруга Галя, выучившаяся на медсестру. Каждую неделю все они вчетвером вместе ездили на работу в Киев, а на выходные - сначала на Казатинский автовокзал, затем на автобусе мальчики доезжали до Сокольца, а Галя ехала дальше до следующего села. Через несколько лет, уже после того, как мы с Володей поженились, Галя стала женой Валеры.

Уже через год работы Володя купил себе мотоцикл ИЖ-Юпитер с коляской. На коляске было очень удобно возить украденные с совхозных полей овощи, а отцепив её можно было гонять где угодно. Володя рассказывал, как зимой гонял на нём по льду пруда, находившегося возле дома его бабушки и дедушки и бывшего когда-то их собственностью.

В Киеве Володя работал не долго. В 1975 году его крёстный - директор асфальтового завода в Казатине - предложил Володиному отцу провернуть одно дельце. На асфальтовый завод пришла разнарядка отправить одного человека на учёбу в Полтавский строительный институт. На заводе желающих не нашлось.

- Степан, давай отправим Володю учиться в институте. - Предложил он своему куму. - Пусть уволится из Киева, я устрою его токарем к себе и отправлю учиться по направлению. Высшее образование за плечами не носить. А я и стипендию ему буду выплачивать.

Долго уговаривать Володю не пришлось. На 1975-1976 учебный год Володя был зачислен на подготовительные курсы Полтавского инженерно-строительного института и поселился в общежитии. В следующем учебном году, когда и он, и я стали студентами первого курса этого института и попали в одну группу, мы и познакомились.