# Сижу и вспоминаю-3.1 География Моего Детства - Польша

Галина Викторовна Гайдученко

Главное, что можно сказать о моём детстве, это постоянные переезды, поезда, перроны, новые города, новые люди, новые впечатления... В этой части я путешествую по Прибалтике и Польше.


СИЖУ И ВСПОМИНАЮ

Часть 3-1.

ГЕОГРАФИЯ МОЕГО ДЕТСТВА - ПОЛЬША.

ПРИБАЛТИКА - ПОД ВЫБОРГОМ

Мама с папой поженились 30 декабря 1956 года, перед Новым 1957 годом. Большой свадьбы не было, они тогда были не приняты. На свадьбу из папиных родственников приехала только его мама. Папа тогда служил под Выборгом в Котлах, а мама жила с родителями в Выборге, куда папа приезжал на выходной.

Выходной тогда был только один, в воскресенье, пятидневная рабочая неделя появилась значительно позже. Папа работал техником самолёта, а мама училась на втором курсе физмата в Выборгском пединституте. К концу весны она забеременела. Её мама, Нина Филипповна сказала, что надо делать аборт, так как с ребёнком она не сможет учиться. Мама никогда ни с кем не спорила, но всё делала по-своему. Поэтому, никому ничего не сказав, она собрала небольшой чемоданчик и уехала к папе в Котлы.

Если посмотреть на карте, то посёлков с названием Котлы в Ленинградской области несколько, но все они расположены

почти возле самой Эстонии. Под Выборгом таких посёлков нет. Но Котлами тогда называли военные лесные аэродромы с ангарами, рядом с которыми стояли казармы для солдат, дом для семей офицеров и офицерская гостиница. Такие Котлы нумеровались: Котлы-1, Котлы-2 и так далее.

До ближайшего села через лес было пять километров. Мама с папой сняли комнатку в одном из сельских домов. Комнатка была отделена от хозяйской тонкой перегородкой, через которую было всё слышно. С хозяйкой отношения не сложились, и через некоторое время она сама нашла им комнату в другом доме. С новой хозяйкой, женщиной около сорока лет, отношения установились нормальные, она выделила им настоящую комнату, а не угол за перегородкой. Виктор с утра уходил на аэродром, а Нелла на электричке ездила в Выборг, в институт.

Всё было хорошо, если бы не еда. В сельском магазине продавались только банки с макаронами в жире (как тушёнка), печенье и варенье из лепестков роз. Этим мама и питалась. Да ещё собирала в лесу грибы - их можно было и жарить, и варить, и сушить.

Однажды, уже на летних каникулах, хозяйка дома со своей подругой пригласили Неллу отправиться за грибами на соседний остров. Грибов там всегда было очень много, а плыть на вёсельной лодке всего около трёх километров.

Грибов набрали много - и белых, и подосиновиков. С полными корзинами погрузились в лодку, женщины сели на вёсла, а Нелла, у которой уже начал слегка округляться живот, - на корму. Не проплыли и трети пути, как поднялся внезапный шторм. Волны были огромными, они поднимали лодку почти к небу, а потом с брызгами бросали в глубокую пропасть между водяными валами. Женщины в панике начали метаться по лодке и кричать. И тут двадцатилетняя тихенькая девчонка крикнула на сорокалетних женщин:

- Прекратите орать! Сядьте. А то лодку перевернёте! Возьмитесь за вёсла и гребите! И - раз! И - два! И - раз! И - два!

Подчинившись Нелле, женщины стали грести и лодка выровнялась. Внезапный шторм застал врасплох ещё несколько рыбачьих лодок, которые тоже направлялись к берегу. Там их уже заметили и приготовились встречать. Люди заходили в воду по пояс, чтобы помочь вытащить лодки на сушу. Ни один гриб не пострадал.

***

Папа питался в офицерской столовой. В начале осени в офицерской столовой перестали кормить по воскресеньям, вместо этого выдавали суточный паёк. Маме его хватало на неделю.

В конце ноября всем офицерам с семьями стали выдавать комнаты в доме офицерских семей (ДОС). Всем хватило по комнате, и только двум молодым парам Цимбалюков и Ивановых досталась одна комната на двоих. Под одной стенкой на полу постелили матрасы для Цимбалюков, под другой - для Ивановых. Ивановы так ругались, что к ним в комнату даже пришёл замполит, чтобы их успокоить.

Уже тогда по воинским частям ходили вербовщики для разных спецслужб. Например, однажды пришли агитировать в космонавты. Папа тогда считал космос очень далёкой фантастикой, поэтому смотрел на них, как на чудаков. К тому же по состоянию здоровья он не смог бы вынести перегрузки.

Ещё их агитировали в разведку. Один из агитаторов очень долго не отставал от папы, говоря, что именно такой им нужен, но папа отказался. Зато Иванов очень хотел стать шпионом, но как он ни рвался туда, его не взяли.

Мама, бывшая тогда на восьмом месяце беременности, жить в условиях постоянных скандалов Ивановых на соседних матрасах отказалась. Через пару дней она собралась и уехала к родителям в Выборг. Папе она предложила перейти в офицерское общежитие, но Иванов упросил его остаться:

- При тебе жена будет меньше кричать.

И папа согласился. Но ненадолго. С первого декабря он взял отпуск и приехал к маме. А так как вскоре родилась я, то он взял ещё один отпуск за следующий год. Жили в квартире Неллиных родителей.

Схватки у мамы начались вечером 9 января 1958 года, была сильная метель и транспорт не ходил, добираться до роддома пришлось пешком. Без пяти минут двенадцать ночи на свет появилась я. Откуда я это знаю? На новогодней открытке, которую мы с сестрой уже значительно позже подписывали родителям, были нарисованы часы, стрелки которых показывали без пяти двенадцать. Папа посмотрел и сказал:

- Это время, когда родилась Галочка.

Если большинство детей рождаются лысыми, то я родилась с чёрными, как вороново крыло, волосами до плеч. Именно поэтому меня назвали Галкой, хотя глаза у меня были голубыми. Не прошло и полгода, как волосы у меня посветлели, и всю жизнь я была светленькой, пока, поседев, не стала краситься в более тёмный цвет.

С первых дней жизни я показала своим родным, что у новорождённых тоже есть интеллект. Маме и папе я давала постоянные поводы к развенчанию всего того, что они знали и учили.

Например, на лекциях по психологии им говорили, что новорождённые не сразу видят и слышат. В роддоме шёл ремонт, и я каждый раз вздрагивала и поворачивала голову на шум, когда где-то там стучали или что-то громко падало. Дома с первых же дней я решила, что все должны заниматься только мной. Поэтому, когда на меня не обращали внимания, я начинала громко плакать. И родителям, и бабушке с дедушкой приходилось меня постоянно носить на руках. Пока папа не придумал простую хитрость: они с мамой, громко топая, шли к двери, открывали её, затем закрывали и тихонечко, на цыпочках возвращались в комнату. Я плакать переставала. Зачем зря надрываться, если в комнате всё равно никого нет? Но стоило им шевельнуться, скрипнуть стулом или зашуршать бумагами... Своими криками я поднимала весь дом.

Уже тогда я знала, что я Галочка. Это слово я помню с полутора месяцев, хотя всё остальное скрыто туманом. Моя кроватка была завешана простынёй, чтобы меня ничто не раздражало, а рядом со мной в кроватке лежала резиновая надувная кошка - коричневато-бежевая с полосками на спине и голове.

Иногда я на неё просто смотрела, иногда, когда меня переворачивали на животик, дотягивалась до неё ручкой и кусала то за хвост, то за ухо, то за нос, то за лапу - что подвернётся под мой рот, пока ещё беззубый. А ещё я с ней разговаривала. Я не говорила "мяу", но у меня очень похоже на кошачье мяуканье получалось "Баум!".

Слов я ещё не понимала, зато в памяти сохранились интонации. Помню, как мама с папой кричали друг на друга, о чём-то ругаясь. Эти интонации были неприятными, их надо было прекратить - и я заплакала. Мама сразу же схватила меня на руки и сказала:

- Галочка, .... .... .... - Я это поняла, как "Хорошая, успокойся, всё будет хорошо..." и помнила это всю жизнь. Всегда, и в школе, и в институте и во взрослой жизни, когда меня что-то раздражало, в голове сразу же начинал звучать мамин голос с успокаивающими интонациями, понятным в котором было только слово "Галочка".

Ещё я помню свою коляску ЗИМ - похожая на округлую коробочку низкая повозка желтоватого цвета. По снегу она проехать не могла, поэтому родители вынуждены были её постоянно переносить через сугробы на руках.

Иногда, чтобы дать маме возможность отдохнуть и поспать, папа брал меня, как свёрток, под мышку и шёл гулять. Однажды его остановил военный патруль:

- Товарищ лейтенант! Со свёртками ходить нельзя!

- Это не свёрток, это моя дочь.

- Всё равно нельзя! На первый раз мы вас отпускаем, но впредь этого быть не должно!

Больше папа меня сам на улицу не выносил.

Я не давала спать никому. Поэтому бабушка с дедушкой обрадовались подвернувшейся путёвке в Ялту и, не дожидаясь лета, в начале весны поехали в отпуск.

Ветта в это время уже была студенткой Харьковского пединститута и жила в общежитии. Вся квартира оказалась в распоряжении молодой семьи.

***

Папины два отпуска закончились, и мы уже втроём переехали в Котлы. Опять в ту комнатушку на две семьи. И тут мама услышала, что какой-то сверхсрочник уезжает и освобождает комнату. Не дожидаясь приказа командира, не надеясь, что папа пойдёт просить эту комнату, она самовольно заняла её вместе со мной. Она села в комнате прямо на пол, а я спала в чемодане - там был мой матрасик, подушечка, а пелёнки сложены на крышку. В комнату несколько раз заглядывали старшие офицеры, но ничего маме

не говорили. Папа ночевал в офицерском общежитии, а на следующий день, видя, что маму с ребёнком не выгоняют, перенёс матрасы в эту комнату.

Прослужив в Котлах два года, папа зарекомендовал себя очень хорошим техником самолёта. Все лётчики говорили:

- Если самолёт обслуживал Цимбалюк, то лететь на нём безопасно.

У некоторых техников случались аварии, иногда даже со смертельными случаями.

Долго нам жить в Котлах под Выборгом не пришлось. Всего через несколько месяцев папу перевели на службу в Польшу, и опять в Котлы, только уже Польские.

ПОЛЬША

СТАРГАРД - ВЫБОРГ

На карте Польши нет ни одного посёлка с названием Котлы. Думаю, что аэродром с казармами и офицерским общежитием на окраине Старгарда, как и в Советском Союзе, здесь тоже назвали Котлами.

Папа попал не в морской, а в авиационный полк. Однажды на построении командир увидел его в морской форме и воскликнул:

- Это что за чёрная ворона?!

- Лейтенант Цимбалюк! - Отчеканил папа. - Закончил высшее военное авиационно-морское училище! Там нам выдали такую форму.

- Теперь Вы в авиационном полку, форму надо сменить!

И папа сменил чёрную морскую форму на синюю авиационную.

Отгуляв в прошлом году два отпуска подряд, в этом году папа работал без отпуска, а мама взяла академ-отпуск, поэтому летом ни к каким бабушкам мы не поехали. Сначала мы жили в Котлах возле аэродрома, а потом нам дали комнату в военном городке на окраине Старгарда, в общей квартире на три семьи на первом этаже двухэтажного дома. Нашими соседями по кухне были Никоновы - муж, жена и двое мальчишек старше меня и ещё одна семья, фамилии которых я не помню. А через год, 4 апреля 1959 года родилась моя сестричка Маринка.

В Старгардском военном госпитале роддома не было, ближайший советский госпиталь с роддомом был в Щецине, пришлось везти маму туда. Несколько дней я оставалась под присмотром соседки. В тот вечер, когда папа привёз маму домой, я была у Никоновых. А потом пришёл папа и забрал меня в нашу комнату. В моей кроватке лежала какая-то девчонка. Я почему-то сразу же поняла, что это не мальчишка, а девчонка, и тут же спросила:

- А что это за девчонка?

- Тише, разбудишь! - Полушёпотом сказала мама, но было уже поздно, девчонка проснулась и расплакалась. - Тише, Мариночка, тише... - Начала успокаивать её мама. Это были те же интонации, которые раньше относились только ко мне.

Так я узнала, что у меня теперь есть сестричка и что зовут её Марина. Я всегда чётко всем говорила, что я старше на год и три месяца. Маринка была совсем не такой, как я: смуглая, с тёмненькими жиденькими волосиками, с карими глазами, она пошла в папин род. Мы с мамой выглядели среди них, как белые вороны - золотисто-русые, светлокожие, с голубыми глазами.

В те времена детей выпускали гулять во двор одних и только изредка посматривали на них из окна. Мама выносила коляску (бывшую мою) с Маринкой во двор, сама возвращалась заниматься домашними делами, а я игралась рядышком в песочнице. Стоило кому-нибудь подойти к коляске, я бежала к ней и во всё горло орала:

- Моя!!! Моя!!!

К лету нам купили летнюю коляску салатного цвета. Она была полусидячая и почти без бортов. Иногда нас сажали в неё обеих, иногда - только Маринку. Мама говорила, что на вторую коляску не хватает денег. Мне было обидно, что у меня нет собственной коляски, и я говорила:

- Вот вырасту большая, пойду работать, заработаю много денег и куплю себе коляску! А ты будешь меня в ней катать. - Мама и папа смеялись.

Через пару месяцев наступило лето, и мы поехали в отпуск. С новой салатной коляской на двоих. Мамины родители жили в Выборге, а папина мама - в Тернополе. Чтобы никого не обижать, сначала поехали в Тернополь, а потом в Выборг - и к родителям, и на сессию.

Вокзалы, поезда, перроны к этому времени уже стали для меня привычными, а вот папу я иногда путала с другими. Стоило мне увидеть военного в авиационной форме, как я кричала:

- Папа! Папа! - и бежала навстречу.

Погода в Выборге летом 1959 года была нестабильной. Было то по летнему тепло, когда можно было идти на пляж, то приходилось надевать пальто.

Я вместе с мамой возила коляску с Маринкой, а когда уставала, меня могли посадить рядом с ней. Своей собственной коляски мне очень не хватало.

Маринка была ещё совсем маленькой, а я уже рассказывала короткие стишки, выступала, баловалась, старалась привлечь к себе как можно больше внимания. Стоило мне где-нибудь услышать музыку, я сразу же, даже находясь у кого-нибудь на руках, начинала танцевать: поднимала ручки вверх и крутила кистями, делая "фонарики".

В Польшу мы все возвращались через Тернополь. Бабушка Таня, аргументируя тем, что маме будет тяжело с двумя маленькими детьми, предложила на время оставить меня у неё, тем более, что всего через полгода маме придётся ехать на зимнюю сессию. Так меня оставили в Тернополе.

Тернополь

Оставшись без мамы и папы, я не очень-то расстраивалась - вокруг было множество людей, которые меня любили: и бабушка, и Шурка с Юркой, которые пока ещё жили с ней, и тётя Галя со своим мужем дядей Петей, и Тамара со своей семьёй... К тому же, уже к этому времени я изобрела улыбку, от которой все таяли и просто не могли не умилиться и не взять меня на ручки. А я этим успешно пользовалась, даже с незнакомыми людьми.

Бабушке Тане было пятьдесят четыре года, она продолжала работать директором школы, но вскоре собиралась на пенсию. Все старшие дети уже с ней не жили. Тамара работала медсестрой в одной из Тернопольских больниц, была замужем и имела сына Евгения, который был на шесть лет старше меня и как раз собирался в первый класс. Николай и Костя закончили техникумы и уехали, Костя - в Душанбе, а Коля - на Алтай. Петя уже закончил техникум, и собирался поступать в технический институт, мечтая стать инженером. Кажется, именно тогда он в первый раз женился, а жену его звали почти как мою маму - Неля. Он перешёл жить к ней - в соседний дом на той же улице, что и бабушкин. Надя училась в сельскохозяйственном институте. С бабушкой в это время жили двое младших детей: девятнадцатилетний Шура, который уже учился в техникуме, и семнадцатилетний Юра, перешедший в десятый класс.

Жили они в единственном на всю одноэтажную улицу двухэтажном доме на втором этаже. От дома после войны осталась только часть, остальное было разрушено бомбёжкой, поэтому одну стену просто заложили кирпичом. В доме было несколько квартир - две на первом этаже, три на втором и одна в подвале. В подвале жили две сестры-старушки с внуком Ромкой, который был на год старше меня. Моя бабушка почему-то относилась к ним с презрением.

Бабушкина квартира состояла из квадратной прихожей примерно метр восемьдесят на метр восемьдесят, налево - кладовка (1,8 х 2,5), прямо - проходная кухня (3,5 х 4,5) и комната с паркетным полом (3,5 х 4,5) и двумя окнами. Отапливались и кухня и комната печками, для которых в сарае запасался уголь. Деревянный туалет был во дворе, за водой надо было ходить к колонке по мосту через канаву, протекающую по улице в сторону парка. В эту канаву все жители улицы сливали помои, а за мусором приезжала машина, водитель которой громко звонил в колокольчик, чтобы все слышали.

Школа No4, в которой работала бабушка, находилась недалеко. Надо было пройти по улице Соломии Крушельницкой всего дома три-четыре до перекрёстка, перейти канаву по каменному мосту, подняться по круто идущей вверх улице до следующего перекрёстка и справа находилась школа. Помню, она была жёлто-белого цвета. Чуть дальше, если идти прямо, не сворачивая к школе, стояло высокое каменное здание, а на крыше - рекламное изображение автомобиля "Победа", которое по вечерам ярко светилось. Мы с бабушкой решили, что это моя машина. Просто, пока я ещё маленькая и не умею ездить, её, чтобы никто не украл, поставили на крышу. А когда я вырасту, её снимут и отдадут мне. Ещё чуть дальше находилась Театральная площадь и театр с замечательными гранитными шарами у входа. Мне очень нравилось, чтобы меня сажали на

один из этих шаров.

От Театральной площади к универмагу прямой линией простиралась аллея с клумбами и прямоугольными длинными фонтанами. Возле второго фонтана рос высоченный кактус. Говорили, что этому кактусу 100 лет. Мы часто гуляли по этой аллее, где бабушка сидела на скамейке, а я бегала вокруг, перегибалась через бордюр фонтана, опуская ручку в воду, рассматривала цветы.

Из-за того, что бабушка последний год работала, я тогда "ходила по рукам". Летом за мной присматривала она, потом - её сыновья Шура и Юра, иногда бабушкина сестра тётя Галя или её дочь Раиса - Райка, студентка института. Изредка меня

брала к себе старшая папина сестра тётя Тамара, а на некоторое время меня даже сдали в круглосуточные ясли.

Шура и Юра, уже вполне взрослые мальчишки, в отсутствие бабушки часто хулиганили. Например, однажды, когда я приставала к ним, чтобы они поиграли со мной, а им надо было делать уроки, они посадили меня на шкаф. Юра был под два метра ростом, и ему это ничего не стоило. Шура, хотя и был старше, но ростом был значительно меньше, поэтому не видел, что находится на шкафу. А я, сидя на шкафу, прекрасно всё рассмотрела и поняла, как можно заставить их меня оттуда снять.

- Снимите меня! - Потребовала я.

- Не снимем! - Ответил Шура.

- Я бабушке расскажу.

- Она тебе не поверит.

- Тогда я разобью лампочку! - Я взяла в руки лампочку, лежавшую на шкафу, и приготовилась её бросить на пол.

- Положи на место! - Закричал Шура, ведь лампочка стоила денег, а тогда надо было на всём экономить. - Бабушка тебя накажет!

- Не накажет. Она накажет вас.

- Почему? - Удивился Юра.

- Потому, что я маленькая, на шкаф сама залезть не могу, значит, и лампочку достать не могу. А если лампочка разобьётся, значит, виноваты вы! А тут ещё несколько лампочек! - И я взяла в руки ещё одну лампочку.

- Снимай её! - Сказал Юре Шура, а то, действительно, нам попадёт...

Меня сняли и больше никогда на шкаф не сажали. Вот что значит, сила интеллекта! Рассуждать, делать выводы и прогнозы я уже могла, а ведь мне тогда ещё не было двух лет. Ещё помню, как высокий Юра, подавал меня Шуре в окно подъезда прямо с крыльца. Окно находилось над входом на высоте, больше двух метров. Юра поднимал меня над головой и всовывал в него, а Шура с лестничной площадки тащил меня за руки. Это было просто весело.

Как-то меня взяла к себе тётя Тамара. Они с мужем и сыном жили в одноэтажном домике на окраине Тернополя. Домик состоял из коридора-прихожей, небольшой проходной комнаты, которая одновременно служила и кухней, и спальни-каморки, в которой помещалась только одна кровать. Где в это время находился их сын Женя, я не знаю, может быть у родителей отца. Как звали Тамариного мужа, я не помню, потому что к следующему приезду в Тернополь, они уже развелись. Меня положили спать в комнате, но утром я пробралась в "спальню" и легла на кровать между ними. Они смеялись, и мне это очень понравилось. Муж тёти Тамары закинул руки за голову - я сделала так же. Он поднял одну руку вверх - я тоже.

- Смотри, она всё повторяет! - Веселился он и экспериментировал дальше.

Тётя Тамара тоже стала пробовать и смеяться. Мне нравилось, что им это кажется забавным, поэтому я продолжала повторять все их движения.

***

Когда я попала в ясли, я решила, что меня и тут все должны любить. Светленькие кучеряшки, огромные голубые глаза под чёрными бровями, а самое главное - обворожительная улыбка, никогда никого не оставляли равнодушными и все всегда хотели взять меня на руки, даже видавшие многих детей воспитательницы и нянечки не могли устоять. Тем более, что я единственная из всех детей умела разговаривать.

Помню, как однажды после тихого часа, один мальчик встал в своей кроватке с перилами и написял из неё прямо на пол. А ведь он был выше меня почти на голову! Я знала, что так делать очень стыдно и сказала ему:

- Аяяй! Нельзя! Писять надо на горшок!

Ещё помню, как я подговорила всех детей нашей группы повернуться спинами к огромной двери, вёдшей в столовую, и стучать в неё ногами. Грохот стоял замечательный! Выбежали воспитательница и нянечка и начали ругать детей.

- Как вам не стыдно! Вот посмотрите, какая Галочка хорошая, стоит в сторонке и не стучит! А вы!... - И меня взяли на руки. Если бы дети были чуть старше, мне бы это просто так не сошло, но ведь они-то говорить ещё не умели! А я уже разговаривала почти как взрослая.

Несмотря на директорские хлопоты, бабушка часто вышивала или вязала, а одежду по привычке шила вручную. Так, например, к Новому 1960 году она пошила мне замечательный новогодний костюм "Осень". Это были тёмные, похожие на турецкие, шаровары, короткая турецкая жилетка с округлёнными полами и круглая плоская шапочка, к которой была пришита прозрачная накидка от подушки, похожая на фату. И всё это - и шаровары, и жилетка, и шапочка с фатой были густо усеяны жёлтыми, оранжевыми и красными листочками, вырезанными из бумаги и пришитыми к ткани. Такого замечательного костюма в яслях больше ни у кого не было. И воспитатели с нянями, и дети, и их родители были в восторге. Именно с тех пор, с двух лет, я всегда старалась быть не такой, как все, хотя бы в одежде, хотя бы на Новый год .

***

В то время, ещё до двух лет, бабушка научила меня носить носовой платок за рукавом и тщательно следить за своим внешним видом. Среди сопливых и замурзанных детей я, маленькая, беленькая, кучерявенькая, была всегда чистенькой и аккуратненькой, умея незаметно достать платочек из-за рукава и вытереть мокрый нос или рот после еды.

Когда бабушка вела меня за руку по улице, мы с ней вели беседы. Обычно мы куда-то шли по делу, или меня отводили на выходные к тёте Гале, или на пару дней к тёте Тамаре или... В транспорте мы не ездили, везде ходили пешком. Бабушка научила меня быть выносливой и на руки не проситься. Во время таких прогулок, кроме бесед об окружающем, у нас была и шуточная игра. Бабушка, держа меня за руку, засовывала свой мизинец под рукав моего пальто. Это было очень щекотно, я смеялась и говорила:

- Убери!

- Не могу, - Отвечала бабушка. - Он там застрял.

- Вот! - Другой рукой я вытаскивала её палец из своего рукава. - Не отпускай его.

Но палец снова оказывался в моём рукаве. И снова:

- Убери!

- Не могу. Он застрял.

- Вот! - И так по многу раз.

Я прекрасно знала, что бабушка со мной балуется, что сам палец в рукав не залазит и там не застревает. Мы с бабушкой смеялись и дорога становилась намного короче. Ещё была игра "Ой! Бона, бона, бона!"

Я была очень впечатлительной, могла представить себе боль муравья, на которого случайно наступила. Точно так же я могла представить, как больно лоскутку ткани, валяющемуся на полу, если на него наступить, как больно моей или чьей-то тени, если наступить на неё. Слово "больно" я тогда ещё полностью не произносила, у меня получалось "бона". И вот, наступая во время прогулки на бабушкину тень, я вскрикивала:

- Ой, бона, бона, бона!

Бабушка старалась увести свою тень из-под моих ног:

- Всё, не больно!

Я снова нагоняла её и, наступая, говорила:

- Ой, бона, бона, бона! - И так много раз.

***

А ещё я помню дедушку Серёжу - бабушкиного отца, моего прадедушку, которого, после переезда из Полонного Хмельницкой области в Тернополь, тётя Галя взяла с собой.

Идти к тёте Гале надо было по улице Крушельницкой до самого парка Шевченко, пройтись по центральной аллее, вдоль которой были детские площадки с разными горками, качелями, песочницами, лесенками. Ещё там стояла огромная и высоченная клетка с павлинами, которых выпускали погулять. Они ходили по дорожкам и иногда взлетали высоко на деревья. Оттуда, с деревьев они очень громко кричали: "А-а-а!!! А-а-а!!!" Потом надо было пройти вдоль берега Тернопольского озера и подняться на гору. На горе надо было пройти через дворы новых пятиэтажек к дому тёти Гали.

Они с мужем жили в новеньком пятиэтажном доме на улице Ленина. Двухкомнатная хрущёвка по тем временам была просто царскими хоромами, хотя состояла из малюсенькой кухонки, на которой и одному человеку было тесно, совмещённого санузла, вполне приличной проходной комнаты и малюсенькой комнатушки, шириной не больше двух метров. В той комнатушке помещалась узкая кровать с проходом около метра до стены с окном. В торце комнаты - шкаф, рядом с кроватью - тумбочка.

Дочь тёти Гали и дяди Пети Рая к тому времени уже поступила в институт и жила в студенческом общежитии, а в комнатушке жил дедушка Серёжа. Этого дедушку я прекрасно помню. Мне уже было два года, и я часто бывала в квартире у тёти Гали. У меня там была даже своя любимая подушечка - на чёрном фоне гладью тётя Галя вышила огромный красный мак, за ним - мак поменьше и бутон.

Тётя Галя работала машинисткой, дядя Петя - водителем скорой помощи, поэтому они иногда оставляли нас с дедушкой одних. Он был уже очень старый и почти не ходил. Целыми днями он лежал на кровати в малюсенькой комнате, вставая только чтобы поесть и сходить в туалет. Мне он запомнился как очень высокий и худой, слегка сутулый и шаркающий ногами.

- Это моя подушечка! - Заявила я, увидев, что дедушка подложил её себе под голову.

- Правда? Она такая красивая и на ней так удобно лежать.

- Ладно, я тебе её подарю! - Проявила двухлетняя я милосердие. - А почему ты всё время лежишь?

- Я такой старый, что совсем разучился ходить. Забыл, как это делать.

- Вставай, я тебя научу! - Решительно потянула я его за руку.

Дедушка встал и, придерживаясь за стенки и мебель, внимательно смотрел на меня.

- Вот так поднимаешь одну ножку и ставишь её чуть-чуть впереди! - Объясняла и показывала я. - Потом поднимаешь другую и ставишь...

Дедушка, делая вид, что это для него совершенно новое занятие, старательно выполнял мои указания и, таким образом, дошёл до кухни. Там он попил воды и отправился обратно, опять же под моим руководством. Дедушка был очень высокий, я едва дотянулась ручкой до его пальца и ухватилась за него - на этот раз я вела его за руку.

***

После зимней сессии папа меня не забрал. Он приехал, я показала ему свои игрушки, похвасталась своим костюмчиком Осени, он сфотографировал меня в этом костюмчике, поставив на бабушкину кровать. Но бабушка меня не отдала, а спорить с ней папа не умел. Так и уехал к маме и Маринке один.

Когда началась летняя сессия, Райка, дочка тёти Гали, стала таскать меня с собой на экзамены. Таким образом, она надеялась получить лучшие оценки. Помню, как мы поднимались по широкой мраморной лестнице, Райка подскользнулась и упала, до крови разбив коленку.

А однажды мы поехали в лес за грибами. В дяди Петину "скорую помощь" уселись бабушка Таня и её сестра тётя Галя, Тамара, Шура и я. В лесу все разбрелись в поисках грибов, а Шуре сказали присматривать за мной. Я грибы не искала, я просто гуляла по лесу, а Шура в некотором отдалении, собирая грибы, шёл за мной.

- Галя! - Позвал меня Шура.

Я остановилась под огромным деревом. Шура бежал ко мне, на бегу крича и бросая в дерево камнями и палками. Я привыкла к его хулиганским выходкам и спокойно ждала, чем это всё закончится.

- Рысь! Рысь на дереве! - Кричал Шура.


Ото всюду к нам стали приближаться остальные. Шура схватил меня на руки и отбежал в сторону.

- Вон там! Смотрите! Она хотела прыгнуть на Галку! -Прижимая меня к себе, кричал Шура.

Я посмотрела на дерево. На толстой ветке стояла большая пятнистая кошка. Сердито махая хвостом на Шурины крики и появившихся людей, кошка развернулась и перешла по ветке на другое дерево, а потом исчезла из виду.

- Кошка. - Сказала я.

- Нет, не кошка. - Возразил, опуская меня на землю, Шура. - Это рысь. Она больше, чем кошка и у неё кисточки на ушах. Она могла напасть на тебя и съесть.

С тех пор я запомнила, что рысь - это дикая кошка с кисточками на ушах.

Больше Шуре меня не доверили, бабушка взяла меня за руку и так мы с ней и ходили. Да и остальные разбредаться по лесу больше не стали, так и собирали грибы всей группой.

Похищение ребёнка.

Если совмещать большой заграничный отпуск и сессию, то можно отдыхать до трёх месяцев. Так получилось, что мама с Маринкой поехала в отпуск раньше папы, ещё весной, и заехала за мной в Тернополь, собираясь забрать и меня. До лета они прожили вместе со мной у бабушки Тани, ожидая папиного отпуска. Зато мы все гуляли по городу и фотографировались.

В те времена, когда везде велось строительство, среди игрушек в моду вошли тачки. Тачки были почти такими же, как на стройке, только маленькие - с одним колесом и двумя ручками, держась за которые можно было эти тачки толкать перед собой. Нам с Маринкой купили две одинаковые тачки зелёного цвета. Теперь, играя в песочнице, мы совочками нагружали тачки песком, везли их вокруг песочницы, а потом опрокидывали, высыпая из них песок - как настоящие строители.

Когда приехал папа, чтобы забрать нас в Выборг, меня опять не отдали. Бабушка сказала:

- Вам и с одним ребёнком хлопот будет много, итак за Маринкой кому-то придётся присматривать, так пусть уж присматривают за одной, а не за двумя. Тем более, что Галка уже тут привыкла и нечего её дёргать туда-сюда.

И они поехали без меня.

В Выборге, действительно, хлопот оказалось очень много. Мамин пединститут переводили в Псков. Надо было или переоформлять документы туда, или переходить в Ленинградский. Мама выбрала Ленинград - ведь это недалеко от Выборга, поэтому можно будет жить у родителей. Пока мама бегала по своим делам, папа, чтобы не терять зря времени, тоже решил поступать. Практически без подготовки, опираясь на свои широкие знания, он свободно поступил на заочное отделение философского факультета Ленинградского университета. Таким образом, он на пять лет обеспечивал себе законные отпуска в летнее время и дополнительные отпуска на сессии.

Ветта в то время тоже была студенткой физико-математического факультета Харьковского пединститута и приехала в Выборг на каникулы.

Пока родители были заняты, с Маринкой возились бабушка и дедушка, а Веттка иногда брала её с собой на свидания.

Маринке было почти полтора года, но уже тогда она умудрялась сбежать. Например, везут её в коляске по парку, разговаривают между собой, смотрят - а Маринки нет. Оглядываются, а она, оказывается, выползла из коляски и стоит посреди дорожки. (Напомню, коляски тогда были очень низкими, колёса маленькими, дно находилось возле самой земли).

Когда с беготнёй по институтам закончили, наступило настоящее лето. Все ходили на пляж Финского залива, купались и загорали. А я в это время гуляла с бабушкой и её

родственниками по Тернополю.

Мама очень переживала и корила себя за то, что я уже почти год живу без них. Поэтому, когда они собрались ехать в Польшу, мама разработала план моего похищения у бабушки Тани.

Мама с Маринкой из Выборга поехала прямо в Брест, а папа - в Тернополь. Мама сказала ему:

- Ты не спрашивай, просто собери её вещи, и сразу же на поезд.

Папа так и сделал. Заскочил в квартиру, сказал, что очень торопится, что совершенно нет времени, побросал в маленький чемоданчик кое-что из моих вещей, причём спрашивал о них не у бабушки, а у меня, и мы побежали по лестнице. Бабушка растерялась и не смогла нас остановить.

Был уже вечер. Мы дошли до площади перед тернопольским вокзалом. Тогда посреди неё находился большой фонтан. И в этом фонтане плескался какой-то пьяный.

- Безобразие! - Сказал папа. - В фонтанах нельзя купаться. Дядька плохой, пьяный.

Меня так впечатлило это зрелище, что потом, приехав в Брест, я взахлёб рассказала об этом маме:

- Дядька плохой! Дядька пьяный! Он купался в фонтане! В фонтане купаться нельзя!

А бабушка сама не осталась. Во-первых, к этому времени родился сын Петя у папиной младшей сестры Нади, а во-вторых, выйдя на пенсию, бабушка долго на одном месте не сидела. Часто могла совершенно неожиданно сорваться с места и поехать в любой уголок Советского Союза, по которым были разбросаны её дети со своими семьями. Она много раз ездила в Душанбе к Коле, на Алтай к Косте, в Ригу к Юре и куда угодно к нам - то в Выборг, то в Ивано-Франковск, то в Сибирь, то в Сочи, то в Симферополь...

Тамара, Надя, Петя и Шура всё время жили в Тернополе,

неподалёку от неё. Лишь за несколько лет до её смерти Тамара переехала в Запорожье, а Петя уже после её смерти - в Надым, а затем в Ленинградскую область.

Снова Старгард.

Старгард находится в тридцати шести километрах от Щецина, а советские воинские части всегда располагались на окраинах польских городов. Так и наша воинская часть находилась на окраине Старгарда. Чтобы попасть в город, надо было ехать на автобусе или грузовой машине с прибитыми скамьями.

И вот я вернулась в нашу комнату. Мне уже было два с половиной года, Маринке - чуть меньше полутора. Всё было знакомым, как будто я и не уезжала. Я очень хорошо помню наш подъезд с лестницей на второй этаж. Мама выпускала нас гулять, а сама оставалась заниматься домашними делами. Маринка уже ходила, но держалась на ногах не совсем уверенно. Выходя на улицу, я могла встать в дверях и толкнуть её животом. Маринка падала, но почти никогда не плакала. Разговаривала она ещё плохо, своё имя произнести не могла, поэтому мы все называли её Миська. (Маришка - Маиська - Миська). Когда она делала что-нибудь хорошее, всегда спрашивала:

- Миська умпа? (Маришка умница?)

А мы все подтверждали:

- Миська умпа!

Папа с детства мечтал о собственном велосипеде. И вот тут, в Польше, ему представилась возможность его купить. Теперь папа везде на нём ездил - и по гарнизону, и на аэродром, и в лес, и в Старгард. А чтобы нам не давила рама, когда он катал нас, он привязал к ней вышитую подушечку. Все дети во дворе знали, что на велосипеде ездит наш папа, поэтому, как только видели его, кричали:

- Ваш папа на велосипеде!

И мы бежали к нему навстречу. Он сначала катал нас, а потом мог покатать и кого-нибудь ещё.

Осенью папа, приходя с аэродрома, рассказывал, что ночью по аэродрому бегают зайцы. Их так много, что они даже мешают взлёту самолётов. Их пытались отстреливать, но это не помогало.

А однажды папа принёс с дежурства зайца домой.

- Я дежурил, осматривал самолёт, а зайцы вокруг так и носятся! - Рассказывал папа. - Тогда я вскочил на велосипед и помчался за зайцем. Он влево - и я влево, он вправо - и я вправо! А потом я набрал такую скорость, что аж ветер свистел в ушах, еду рядом с зайцем на такой же скорости, как он, нагнулся и, как джигит, схватил зайца за уши! На добычу! - Вручил он маме уже мёртвого зайца.

Мама этого зайца зажарила и мы все его съели.

***

Теперь папа был не только техником самолёта, но и студентом-заочником Ленинградского университета, изучающим философию - одну из главных наук социалистического общества. В те времена в любом ВУЗе обязательно изучался марксизм-ленинизм - такое ответвление философии, которое папа за науку не признавал, но изучать которую был обязан. Приходилось конспектировать и изучать очень много работ Ленина. И тут пригодилась ещё одна наша наследственная особенность - замечательная память: один раз что-то прочитав, папа мог и через несколько лет процитировать это. В любой момент, по любому поводу папа мог достать из памяти и процитировать нужное изречение, причём, на спор называл полку в библиотеке, номер тома и страницу. Командование это заметило. Как с такими знаниями работ Ленина прозябать на аэродроме? Старшего лейтенанта Виктора Цимбалюка назначили комсоргом и перевели на капитанскую должность - начальником клуба авиа гарнизона.

Мама училась, когда мы спали, а как учился папа, я помню, потому что, пока мама готовила, убирала, стирала, он нам читал. Читал и историю философии, и просто историю, и работы Ленина, и мифы Древней Греции.

- Им же это не интересно! - Говорила мама. - Лучше расскажи какую-нибудь сказку!

- Интересно! - За обеих отвечала я. - Читай дальше! - И папа читал.

Иногда он рассказывал и сказки. Помню сказки о Кирилле-Кожемяке, о Котигорошке, о Данко... Кстати, историю я тогда воспринимало по своей шкале. Всё, что было "до войны" - это были древние времена, а то, что "до революции" - вообще доисторические, когда люди ходили голые или в шкурах и с дубинками. В моём представлении Данко уже был похож на вполне нормального человека, но ещё в набедренной повязке. И вёл он заросших шерстью, длинноволосых, голых людей через тёмный безлистный лес, когда на Земле ещё не было ничего, кроме лесов и болот.

Все герои Древней Греции были для меня просто сказочными героями, особенно Медуза Горгона, Цербер, Минотавр и другие. Чуть позже я уже знала и имена всех древнегреческих философов, которых папа запоминал по мнемофразам (Мнемофраза - это короткое, запоминающееся предложение или фраза, которая помогает запомнить последовательность, правило или информацию с помощью ассоциаций. Фалес основой всего считал воду, а Демокрит - огонь.): "Фалес в воду залез", "Демокрит в огне горит" и так далее.

Маринка ещё была маленькая, поэтому чаще была дома с мамой, а я - уже большая и самостоятельная, поэтому гуляла сама. Однажды во дворе на пеньке я нашла какие-то фиолетово-серые грибы. Так как мама очень хорошо разбиралась в грибах и часто готовила что-нибудь из них, я сорвала их и съела. Когда я пришла домой, мама уже усаживала Маринку обедать.

- А я уже наелась. - Заявила я. - Я грибы нашла.

Мама перепугалась:

- Какие грибы?

- Маленькие, серенькие с фиолетовым, они росли на пеньке.

Мама была в ужасе. Соседка по квартире - Никонова тут же решила поить меня какао - мама как раз сварила огромную кастрюлю какао, и это было первое, что попалось под руку.

Мы с Маринкой очень любили какао, но выпить несколько литров, чтобы вызвать рвоту!... Да ещё Никонова засовывала мне далеко в горло пальцы, пока из меня не вышло всё, что только могло. Тогда я не отравилась. А уже всего пару лет назад я видела, как такие же грибы в нашем спальном микрорайоне Половки в Полтаве собирала какая-то женщина. Она сказала, что эти грибы и жарит, и варит, и маринует, и сушит.

***

Зимой 1961 года, когда мне было уже почти три года, меня впервые повели на новогодний утренник. Я выучила стихотворение на украинском языке:

У лиси, ой у тэмному, дэ бродыть хытрый лыс,

Росла соби ялыночка, и зайчик з нэю рис...

И так далее.

Вообще, в те времена я не различала русский, украинский и польский языки, все они для меня были одним человеческим языком, я переходила незаметно даже для самой себя с одного на другой, в зависимости от того, на каком из них со мной разговаривали. Шурка и Юрка говорили, что я разговариваю на русско-польско-украёнском.

В июле папа готовил в клубе мероприятия по поводу восьмой годовщины начала Кубинской революции (Кубинская революция - началась 26 июля 1953, а закончилась 1 января 1959 года). Были и лекция, и выступления командования, и концерт.

После концерта мы пошли домой. От клуба до домов офицерских семей - ДОСов - вела дорога через почти пустую местность. Тогда она мне казалась очень длинной. Мы с Маринкой, держась за ручки, шли впереди, а мама с папой - за нами. Папа делился впечатлениями о мероприятиях, и рассуждал. На всю жизнь мне запомнилась одна фраза:

- Представляешь, события на Кубе - это уже история. Кажется, это произошло совсем недавно, уже Галка была и почти Маринка, а уже история! Мы живём в историческую эпоху. Мы создаём историю.

Почему мне это тогда запомнилось? Не знаю. Но всю свою жизнь я при многочисленных переездах как бы смотрела на события со стороны: что нового произошло в этом городе для меня и для истории?

***

А в Советском Союзе тоже делалась история. Во-первых, произошла денежная реформа. Старые деньги просто поделили на десять: было сто рублей, стало десять. Но при этом жить стало дороже. То, что раньше можно было купить за 10 копеек, теперь за 1 копейку купить было нельзя. Одну копейку стоил стакан газированной воды из автомата или коробок спичек. Минимальная зарплата была около 40 рублей. Ещё очень долго люди в Советском Союзе пересчитывали с новых денег на старые и со старых на новые. Когда говорили о стоимости чего-то, то обязательно уточняли: "старыми или новыми?". Даже в кинофильме "Бриллиантовая рука" можно услышать такое уточнение.

А ещё в 1961 году уволили в запас 1 миллион офицеров. Под увольнение попал и муж маминой мамы, наш дедушка - подполковник Гапонов Виталий Семёнович. В качестве компенсации им разрешалось выбрать для дальнейшего проживания любой город Советского Союза, бабушка с дедушкой выбрали Сочи.

Летом 1961 года мы в последний раз приехали к ним в Выборг, а после нашего отъезда в Польшу, бабушка и дедушка поехали в Сочи. Веттка осталась в Ленинграде, в студенческом общежитии своего института.

Сразу квартиру в Сочи бабушка и дедушка не получили, дом, в котором она должна была быть, ещё строился. Молодым пенсионерам пришлось участвовать в бесплатных строительно-уборочных работах. Зато они получили новенькую однокомнатную квартиру на пятом этаже пятиэтажки по адресу Улица Новосёлов, 5. В квартире была малюсенькая кухонка и совмещённый санузел, зато имелась огромная (на наш взгляд) лоджия - 2 х 2 метра, в которой помещался диван, и на ночь рядом с ним можно было поставить раскладушку - почти вторая комната!

С лоджии была видна река Сочи и железнодорожный мост через неё, по которому к вокзалу ехали пассажирские и товарные поезда. У пассажирских было не больше, чем по 6-7 вагонов, а у товарных - иногда до сорока. Впереди всегда дымил чёрным дымом паровоз.

Бывшие начальник кафедры физической подготовки Виталий Семёнович и тренер по гимнастике Нина Филипповна стали работать в санатории "Родина" инструкторами по лечебной физкультуре, получив в своё распоряжение спортивный зал в корпусе санатория и спортивную площадку на свежем воздухе.

***

Перед отпуском Никонова уговорила маму подстричься. Мама поехала в Старгард, где в городской парикмахерской её подстриг пожилой поляк. Маме очень понравилась причёска, в слегка расплывающемся зеркале она выглядела хорошо. Мама даже не догадалась забрать с собой свою отрезанную косу. Но дома, в нашем зеркале, всё оказалось намного хуже. Пришёл папа, посмотрел на маму и, ни слова не сказав, ушёл. Вернулся домой он уже поздно вечером побритый наголо - таким был его знак протеста.

Та же Никонова, зная о наших проблемах с деньгами, посоветовала маме продать полякам швейную машинку.

- У тебя сразу же появятся дополнительные деньги, а ты потом в Союзе купиш себе новую, они там дешевле.

Мама так и сделала, так что перед отпуском папа впервые в жизни купил настоящий костюм - серый, шерстяной, красивый.

На сессию папа и мама поехали в Ленинград, выборгской квартиры уже не было, поэтому мы жили в гостинице. Экзамены и консультации у родителей были в разное время, но иногда приходилось кого-нибудь из нас брать с собой. Так, например, когда папа пошёл сдавать экзамен по истории философии, он взял меня с собой. Его преподаватель, а потом и руководитель диссертации профессор Парыгин не устоял против моей улыбки и взял меня на руки. Так я и сидела у него на руках, пока папа отвечал.

А в свободное время мы ходили на пляж. В этом году был последний раз, когда мы купались в Балтийском море.

Возвращались в Польшу мы, как всегда, через Тернополь. Чтобы увидеться с нами, пришла к бабушке и Тамара с сыном Женей - он уже перешёл в третий класс и был совсем взрослым.

И мама, и Тамара обе в этот год подстриглись. Бабушка, как только их увидела, сразу же схватила обеих за руки и, как девчонок, повела в парикмахерскую. Маме тогда было почти двадцать пять лет, а Тамаре - тридцать один, но ослушаться они не могли.

- Подберите этим двум дурам косы! - Прямо с порога обратилась она к парикмахершам.

Косы им подобрали, маме - русую, а Тамаре - чёрную, как вороново крыло. Это были не шиньоны, а именно косы с маленькой петелькой на верхнем конце, чтобы их можно было вплетать в свои волосы. Мы с Маринкой потом втайне от мамы играли с её косой, пытаясь прикрепить её шпилькой к своим волосам, завязанным на бантик.

А своя коса у мамы потом снова выросла, волосы у неё росли быстро, и за пять-шесть лет коса была уже до бёдер.

Чтобы не портить свой костюм, папа решил оставить его у бабушки, всё равно в Польше в гражданском ему ходить было нельзя, а на следующий год он как раз пригодится.

Забегая наперёд, скажу, что на следующий год костюмом воспользоваться не пришлось. Папин брат Шурка, последователь стиляг (Стиля́ги - молодёжная субкультура в СССР, имевшая в качестве эталона преимущественно американский образ жизни), нашёл этот костюм в бабушкином шкафу и, никому не сказав ни слова, укоротил его под себя и заузил брюки, сделав из них "дудочки".

***

Моря в Старгарде не было, а лето ещё не закончилось, поэтому купаться ходили на озеро, до которого от гарнизона надо было идти пешком 10 километров. Так много мы пройти ещё не могли, и папа носил нас на плечах, одну - на одном, а вторую - на другом. Папа плавал, а мы сидели на берегу, иногда плескаясь у самого берега. Папа долго уговаривал маму идти купаться, но она боялась, говорила, что может плавать только, если за ней присматривать. Наконец, она всё-

таки решилась и пошла плавать. Папа посмотрел, что она плывёт вполне нормально, и отвернулся, мамины ноги сразу же опустились вниз, и она начала тонуть. Папа вытащил её за волосы.

С побережьем того озера у меня связаны воспоминания о некоторых конфетах. Во-первых, барбарис. Это были не те леденцы барбариски, которые есть у нас. Те барбариски были в небольшой картонной коробочке размером с сигаретную. Они были похожи на овальные красные ягодки, раскусив которые можно было насладиться вкусным фруктовым сиропом. Ещё почти такими же были кофейные конфетки - коричневая коробочка с нарисованными кофейными зёрнами, в которой находились конфетки-драже, похожие на зёрна кофе. Если их раскусить - вытекал кофейный сироп. Ещё были конфетки в жестяных коробках, на которых были нарисованы мелкие голубенькие цветочки. Точно такие же цветочки росли в траве на берегу озера. А в жестяные коробочки можно было потом складывать какие-нибудь свои мелкие сокровища: пуговички, отрезки тканей, фантики от конфет. Но чаще всего нам покупали лизачки - плоские леденцовые кружочки на палочке с разными вкусами и разных цветов. В Советском Союзе таких леденцов не было, были обычные петушки на палочке из жжёного сахара без каких-либо вкусовых добавок.

***

Наш двор образовывало несколько двухэтажных домов. Пока дети гуляли, за ними присматривали две-три чьи-нибудь мамы, а остальные занимались домашними делами. Помню, одна девчонка каталась на самодельной качели (две верёвки, подвешенные на турнике, к которым была привязана дощечка) с котёнком на руках. Котёнок обкакался прямо ей на платье, а чья-то мама сказала, что с котятами кататься нельзя. Я это тоже запомнила на всю жизнь, хотя потом не раз убеждалась, что некоторые коты очень даже любят кататься.

Мы с Маринкой с самого детства не любили кушать, а для

мамы, пережившей голод, накормить нас было очень важно. Что она только не делала: и выдумывала новые блюда, чтобы у нас была разнообразная еда, и пекла торты, чтобы поощрить нас за съеденное.

Я ужасно не любила макароны по-флотски - самое ходовое блюдо тогдашних моряков, к которому в училище привык папа. Меня просто выворачивало от них. А когда я выросла, оказалось, что макароны по-флотски могут быть очень даже вкусными, если в мясе для них нет никаких жилок и жира. Меня выворачивало именно от жилок, хотя они и были перекручены на мясорубке. Но тогда я этого не могла понять и не могла объяснить маме.

А однажды мама на неделю попала в больницу. Папа решил нас перевоспитать. Он сварил на завтрак гороховый суп. Мы сели, поковырялись ложками в тарелках, а папа не стал нас уговаривать, заставлять сидеть над тарелками час или два, а спокойно встал и сказал:

- Не хотите есть - и не надо. - Он вылил содержимое тарелок в унитаз. - Но учтите, до обеда вы ничего не получите.

- Ура!!! - Обрадовались мы и побежали гулять.

Уже до обеда мы сильно проголодались. Соседка по кухне Никонова обычно давала нам бутерброды - когда с колбасой, когда с маслом, когда со смальцем или с сахаром. Мы пришли к соседке и сказали, что хотим есть. Но она, к нашему удивлению, ничего нам не дала. Ничем нас не угостила и другая соседка.

Оказывается, папа предупредил всех соседей, чтобы ничего нам не давали:

- Им гонят глисты. - Сказал он. - Врач прописал таблетки и строгую диету.

И соседи поверили. Ведь тогда глисты у детей были обычным делом.

А в обед папа снова дал нам гороховый суп. Мы немного поели, но оставили по полтарелки. Папа снова вылил остатки в унитаз. Вечером мы уже уплетали этот суп за обе щёки. Так он и варил нам каждый день гороховый суп.

А потом вернулась мама.

- Мама! Бросились мы ей навстречу. - Папа нас кормил гороховым супом!

- Зато они всё съедали! - Отрезал папа.

Мама снова стала готовить всякие деликатесы, и мы снова перестали есть. А как же, если можно подойти к любой соседке и попросить что-нибудь перекусить. Так на перекусах мы и жили, а есть за столом уже не хотелось. Сидеть за столом с тарелками не интересно, а вот гулять с каким-нибудь бутербродом...

Пока я гуляла и слушала, о чём говорят старшие, Маринка путешествовала. Удрав как-то в Выборге из коляски, она, научившись ходить, стала уходить, куда глаза глядят. Почти каждый день её в гарнизон приводили поляки и спрашивали:

- Ваше детско?!

- Наше. - Отвечали родители. Рассказывали Маринке, что со двора уходить нельзя, а через несколько дней её опять приводили поляки.

***

У нас никогда не было своей мебели, пользовались казённой, которая была в тех квартирах, куда нас поселяли. Так, в этой общей квартире в нашей комнате были две солдатские кровати - одна для мамы с папой, а другая для нас с Маринкой, ящик вместо шкафа, стол и четыре стула. На общей кухне у нас тоже был отдельный стол.

Наша комната выглядела так: солдатская кровать, застеленная китайским покрывалом. Покрывало было из плотного жёлтого шёлка с вышитыми гладью веточками с листочками и цветочками, на которых сидели птички. На стене - старенький гобелен, украшенный вязаными салфеточками. В углу - большой фанерный ящик, в котором при переездах перевозились вещи, а в другое время устанавливались полочки для посуды и вещей. Ящик завешивался занавесочкой вместо двери. Посредине - стол, за которым мы все ели, мама и папа учились, мы с Маринкой рисовали, а мама шила. Вторая кровать - для нас с Маринкой, стояла по другую стенку. Мамина швейная машинка в футлярчике обычно стояла под кроватью, рядом с чемоданами. Ещё была этажерка, сделанная из поставленных друг на друга солдатских тумбочек. Там находились книги и учебники.

Мама, имевшая двух дочек, выглядела как девчонка, поэтому всегда пыталась казаться старше. Для этого она из своей косы делала высокие "взрослые" причёски и старалась на фотографиях не улыбаться, а быть серьёзной. И только когда мы оставались одни, она могла с нами побаловаться и посмеяться. Нам это очень нравилось, но мама делала это очень редко - надо было, по её мнению, быть серьёзной взрослой женщиной.

К концу зимы 1961 года я очень сильно переболела коклюшем. Надрывный кашель выворачивал меня наизнанку. Соседка Никонова прыгала и кривлялась передо мной, чтобы как-то отвлечь и чтоб я перестала кашлять хоть на некоторое время.

Вообще, эту Никонову мама считала плохой соседкой. Она могла забрать себе мамины ложки или вилки, воровала у обеих соседок керосин для керосинки, забрала нашу вышитую подушечку. Когда соседки упрекали её за воровство, она божилась:

- Нет, я ничего не брала! Детьми клянусь!

Зря она это делала. Эти её клятвы детьми ни к чему хорошему не привели. Однажды её мальчишки нашли патроны, которых после войны ещё было много раскидано и по полям, и по лесам, и подорвались на них. Одному из них выбило глаз и оторвало пальцы.

Когда Никоновы уезжали в отпуск, она отдавала ключи маме. Мама тогда открывала её комнату и забирала все свои вещи. Никонова не возмущалась, но потом опять что-то забирала себе.

Газовых плит в доме не было, готовили на керосинках. Керосин с аэродрома приносили папы. Никонова тоже могла сказать своему мужу, чтобы он принёс керосин, но зачем, если у соседок он всегда есть?

Кстати, фамилию второй, хорошей соседки, мама не помнит, да и вообще ничего, связанного с ней тоже. А вот Никонова... С расстояния в несколько десятилетий стало видно, что не такая уж она была плохая: и прыгала, кривляясь, пытаясь спасти меня от коклюша, и присматривала за нами, когда мамы не было, и от отравления грибами спасала, и в эвакуации пыталась помочь. Но об этом позже.

От кашля у меня образовалась пупочная грыжа. Оперировать меня не стали, врачи сказали, что, возможно, я её перерасту, просто надо поменьше бегать и не поднимать ничего тяжёлого.

***

В начале осени нам дали отдельную квартиру в соседнем двухэтажном доме. Квартира была двухкомнатной и находилась на втором этаже. Нам с Маринкой досталась большая комната, а маме с папой - меньшая. Ещё там были ванная с туалетом, и кухня с водопроводом и газовой плитой. А ещё там была мебель. В комнате родителей был раскладной диван, стол и шкаф, а в нашей - две солдатские кровати. Теперь мы с Маринкой спали отдельно, у нас даже появились отдельные горшки - у меня эмалированный, а у Маринки - стеклянный. Такого больше нигде и никогда не было. Наверное, именно с тех пор Маринка всегда хотела, чтобы у неё были вещи не такие, как у других.

По вечерам мы всей семьёй во что-нибудь играли, например, в прятки. Мама с папой прятали одну из нас, а другая должна была искать, и так по очереди. Прятали нас и под кроватями, и в шкафу, и под столом, и в ванной, и в кухне, и в чемодане, и под коляской. А однажды папа попробовал спрятать меня в диване. Я прекрасно там поместилась, но когда диван закрыли, у меня началась паника. Оказалась, что у меня клаустрофобия - я боюсь таких замкнутых маленьких пространств. Пришлось меня срочно вынимать и успокаивать. Чем? Конечно же, очередным рассказом или мифом.

В этой квартире нас уже купали не в тазике, а в ванне. Обеих сразу. А чтобы в глаза не попадало мыло, на головы надевали резиновые плоские круги, похожие на те надувные, с которыми мы плавали в море, только поменьше.

Для отопления в комнатах стояли кафельные печи. Мы заметили, что мама очень радовалась, когда мы просили кушать. И вот, чтобы порадовать её, мы с Маринкой стали просить вареные вкрутую яйца. Мама давала нам их, но есть-то мы не хотели! Поэтому мы прятали их за печкой. Когда они завонялись, наша хитрость была раскрыта. Мама очень обиделась. Но мы-то хотели, что бы она радовалась. Тогда я поняла, что не все средства хороши.

Как-то к нам пришёл печник-поляк. Пока он чистил печку в нашей комнате, учил нас с Маринкой считать по-польски. Почему-то мне очень понравилось, что "восемь" по-польски "ощем", "щ" произносилась с присвистом, почти как "с" - это было похоже на осьминога, я так и представляла, как из нарисованной восьмёрки выворачиваются щупальца и она превращается в осьминога, лежащего на морском дне.

Из отпуска мама привезла с собой новую подольскую швейную машинку и теперь всё и себе и нам шила сама. К осени мне уже было больше, чем три с половиной года, а Маринке - два с половиной, но мама всегда одевала нас одинаково, как близнецов.

Пошив нам замечательные желтые с чёрным узором костюмчики, она не смогла найти для них подходящие пуговицы, поэтому взяла монетки в 1 грош и обшила их чёрным пан-бархатом, таким же, как воротнички и манжеты.

Однажды перед сном я услышала, как мама с папой разговаривали о том, что ни на что не хватает денег. Утром я подговорила Маринку и мы с ней поразрезали ножничками пуговички, достали из них гроши и отнесли маме:

- Мама, вот деньги! Нам не жалко! - Это был наш вклад в семейный бюджет. А маме пришлось снова делать пуговички и пришивать их к костюмчикам, но теперь она не говорила нам, что сделала их из денег.

***

Помню, как в начале весны мы гуляли во дворе. В то время у нас ещё была та самая салатная коляска - одна на двоих. Мама пошила нам с Маринкой одинаковые пальтишки, шапочки и муфточки из белого плюша, так что выглядели мы очень нарядно.

Двор нашей новой квартиры и старого дома с общей кухней на три семьи был один, поэтому все соседи были теми

же, что и раньше, могли, когда надо было, присматривать и за

своими детьми, и за соседскими.

В тот день мама вышла во двор в новом демисезонном фиолетовом пальто с огромной брошкой - золотистая муха с зелёными глазами. Нам очень нравилась та брошка, но потом её у мамы кто-то украл. Мама собрала свои волосы, уже начавшие отрастать в хвост, прикрепила к нему косу и сделала из неё высокую причёску.

Все дети играли и бегали, мамы прогуливались рядом, разговаривая между собой и присматривая за нами. Я тоже попробовала бегать, но мама меня остановила:

- Галя, не бегай! Тебе же врач сказал, что бегать надо поменьше!

- Врач сказал, что бегать надо поменьше, значит, немножко бегать можно! - Резонно возразила я и всё-таки немножко побегала.

Ещё помню, что мне с самого детства надо было время от времени переливать кровь. Чаще всего переливали от папы. Во время переливания он обычно рассказывал что-нибудь интересное. А вот как переливали кровь от мамы, я не помню, хотя мама говорила, что и от неё это делали. Может, потому, что папа всё равно сидел рядом и что-то рассказывал?

***

Папа, приходя с работы, всегда рассказывал маме, что происходило нового, чем он занимался, поэтому мы были в курсе всех его дел. Однажды он выступал перед поляками, рассказывая о преимуществах социалистического строя. Говорил он по-польски, не заглядывая ни в какие бумажки. Полякам его выступление понравилось только за то, что русский офицер свободно говорит по-польски. А вот содержание... Кто-то из толпы спросил:

- А как нам жить дальше?

Папа ответил:

- Польша - суверенное государство. Как вы захотите, так и можете жить, не спрашивая ни у кого совета.

Раздались бурные аплодисменты. Слава Богу, никто из наших этого папиного ответа не понял.

Поздно вечером, когда мы уже легли спать, папа потихоньку делился с мамой впечатлениями:

- Представляешь, у нас с ними совсем разные взгляды на жизнь. Мы все воспитывались на книге Островского "Как закалялась сталь" и считали жизнь Павки Корчагина героической. А поляки мне сказали, что их пугали этой книгой. Говорили, что если они пойдут по социалистическому

пути, их тоже заставят работать на износ задаром, пока они не

превратятся в инвалидов. А ведь действительно...

Потом, когда я уже изучала этот роман в школе, я оценивала события, описанные в нём, уже учитывая этот комментарий.

А однажды папа пришёл с работы очень расстроенный.

- Представляешь! - Говорил он маме за обедом. - Сегодня ремонт в клубе закончили. Мне отрядили пару солдат, чтобы вымыть полы от побелки. Всё сделали замечательно. Я принял работу и, чтобы поощрить солдат, сказал: "Объявляю вам благодарность!" И тут один солдат как заорёт: "Ура!!!" - и подбросил половую тряпку вверх. Тряпка шлёпнулась об потолок и упала на пол. На потолке осталось большое грязное пятно. Теперь придётся перебеливать...

А ещё в Старгарде у папы появился хороший фотоаппарат и все принадлежности для фотографии. Когда он проявлял плёнку и печатал фотографии, он выкручивал обычную лампочку в ванной и вставлял в патрон красную, ставил поперёк ванны широкую доску, на неё - ванночки с реактивами и закрывался. Нам заходить к нему нельзя было. Только если он нас приглашал, мы могли войти в таинственное красное помещение и видеть, как на белой бумаге, помещённой в ванночку, постепенно проявляется изображение. Мокрые фотографии папа доставал и развешивал на бельевую верёвку, прикрепляя их к ней прищепками.

***

Часто мы с мамой приходили к папе в клуб на репетиции концертов. Дорога к клубу была пустынной и казалась нам очень длинной, но мы всё равно всегда ходили пешком. Никакого транспорта в гарнизоне не было, только у папы был велосипед, да военные машины возле аэродрома.

Вообще-то, мы почти с самого рождения много ходили пешком и почти никогда не жаловались. В те времена нам и в голову не могло прийти, что можно ездить. Только иногда, когда мы сильно уставали, папа брал нас на руки и сажал к себе на плечи - меня на одно, Маринку - на другое.

По дороге к клубу и обратно к дому мы с Маринкой всегда шли, взявшись за руки, немного впереди, а мама с папой - за нами.

В клубе нас сажали в зале, и мы могли наблюдать за происходящим на сцене. Все жёны офицеров должны были петь в хоре. Пела и наша мама. У всех женщин были длинные чёрные юбки в пол и белые капроновые блузки. Не знаю, у всех ли они были одинаковыми, но на маминой было белое жабо, отстроченное чёрными шёлковыми нитками по краю и с малюсенькими чёрными пуговичками. Когда блузка закончила своё существование, жабо от неё отрезали и мама прикрепляла его то к другим блузкам, то к чёрному платью. Потом, уже в подростковом возрасте, я отрезала эти пуговички, и они до сих пор хранятся у меня в банке с пуговицами.

Женщин на сцене было очень много, они стояли в ряд по ширине всей сцены. Мы с Маринкой забирались на балкон и оттуда пытались среди всех высмотреть нашу маму. Она стояла почти посредине левого фланга.

Помню, как хор репетировал песню "Течёт река Волга", и мама возмущалась, что там есть слова "А мне уж тридцать лет", а потом "А мне уж сорок лет", ведь ей тогда было всего 24 с половиной!

В перерывах между репетициями солдаты ставили пластинки. Среди них бывали и запрещённые в Советском Союзе. Папа куда-то вышел, и они поставили "Твист". Мы видели, как танцуют твист, раньше. И вот две дочки начальника клуба старшего лейтенанта Цимбалюка вылезли на сцену, обе в одинаковых брючных костюмчиках кирпичного цвета, и стали передвигаться по ней из одного конца в другой с движениями твиста. Солдаты смеялись и хлопали нам, говорили:

- Настоящие стиляги!

И тут на сцену ворвался папа. Он накричал на нас, за то, что мы танцуем неприличные танцы, на солдат, за то, что поставили такую пластинку и заставил её выбросить. Было нам тогда 4 и 3 года. Помню смену эмоций: сначала весело, потом страшно, потом стыдно... Нас посадили в первом ряду и продолжили репетицию.

Какой-то сверхсрочник репетировал песню шофёра:

Не страшны ему ни дождь, ни слякоть,

Резкий поворот и косогор.

Чтобы не пришлось любимой плакать,

Крепче за баранку держись шофёр!

Так как я всегда всё представляла в картинах, мне под эту песню представлялась ночь, проливной дождь, грунтовая размытая дорога, скользкая глина. Машина несётся по этой дороге, сворачивает на крутом повороте и в блеске молний переворачивается. Шофёр вылазит на дождь, с высокого косогора с помощью каких-то длинных палок кое-как переворачивает машину на колёса, садится за руль и, крепко держась за него, едет дальше уже не так быстро и осторожней... Я как будто смотрела кино, мне всего хватало. Но я уже тогда знала, что другие люди так не видят. Поэтому не удивилась, когда все начали говорить, что артист выглядит неубедительно. На певца надели лётную куртку, но всё равно на шофёра он не был похож. Тогда кто-то предложил ему взять в руки связку ключей и крутить её в руках во время пения. Этот вариант и был утверждён для концерта.

Папа свои номера в клубе не репетировал. Он готовил их дома, перед нами. Мы знали всю подноготную его фокусов, а

для зрителей они были загадочными, необъяснимыми и магическими.

И вот на концерте объявили папины фокусы. Мы с Маринкой сидели в заднем ряду - там можно было забраться с ногами на сиденье и сесть на спинку, никому не мешая. Впереди нас сидели солдаты, а офицеры и их жёны - в передних рядах. Мама тоже была где-то впереди.

Папа доставал из ниоткуда теннисные шарики, потом шарики, накрытые на столе салфетками, куда-то исчезали, а салфетки папа бросал на пол. Изо рта он вытаскивал целую гирлянду острых лезвий, перед большим носовым платком, который папа держал обеими руками, летала волшебная палочка и один из шариков. Потом он приглашал желающего из зала подержать сковородку. Это была наша любимая малюсенькая сковородочка, на которой мама жарила нам яичницу на завтрак. Помещалось на ней всего два яйца. Ручка у сковородки была полая, и папа для фокуса вставил в неё палку, чтобы получилась длинная ручка. На пол он поставил свечку, а добровольца попросил держать сковородку над свечкой на высоте около метра:

- Повыше, повыше, чтобы не подгорело! - Приговаривал он.

Затем он подходил поближе, стукал по дну сковородки своей волшебной палочкой, и на сковородке начинало сначала скворчать сливочное масло, а потом из ниоткуда появлялось два яйца. Жареные яйца он перекладывал на тарелку и давал попробовать зрителям в первом ряду (там сидели генерал, полковники и подполковники с жёнами).

Мы с Маринкой знали, что сковородку папа за кулисами разогревал на электроплитке, а волшебная палочка была металлической трубочкой, в которую папа очень осторожно, так, чтобы не испортить желтки, вливал яйца. Чтобы они не вылились, другой конец трубочки затыкался замороженным сливочным маслом. Под действием температуры масло таяло, и яйца выливались на сковороду. Перекладывая яйца на тарелку, он менял палочку и тоже отдавал её в зал для осмотра. Эта палочка не была полой и не имела никаких отверстий.

В самом конце был фокус с огнём. Папа этот огонь и глотал, и выдувал целым факелом изо рта... Для этого фокуса он попросил у соседа несколько сигарет, а на сцене сначала зажёг сигарету, делая вид, что курит, а потом выдул изо рта огромный факел.

Больше всего солдат впечатлили не сами фокусы, а то, что

папа вышел с сигаретой:

- Он же не курит! Он же не курит! - Понеслось над рядами солдат.

Тогда я сделала для себя вывод, что даже самое яркое выступление может не так впечатлить, как какая-нибудь неожиданная и, казалось бы, малозначительная деталь. Поэтому в дальнейшем я всегда уделяла внимание деталям.

***

Помню, как мама пошила нам тёмно-синие платья, а спереди сделала аппликацию ёлочек: большая ёлочка в центре, а две поменьше - по бокам. Вскоре пришёл папа и сказал, что надо поменять фотографию в мамином заграничном паспорте. Мы сфотографировались, как те ёлочки: в центре мама, а по краям - мы с Маринкой. Тогда маленькие дети вписывались в мамин заграничный паспорт и на фотографии должны были быть вместе.

Оказалось, что жизнь в отдельной квартире имела свои минусы - в отсутствии мамы за нами некому было присматривать. Оставаясь одни, мы обычно рисовали или писали буквы (в четыре года я уже умела читать, а Маринка в три только учила азбуку). Мама оставляла нам бумагу и карандаши, говорила, чтобы мы не баловались, и куда-то уходила (обычно в магазин, единственный на всю часть). Помню, как несколько карандашей скатились со стола на пол. Мне было лень за ними лезть под стол, поэтому я обманула Маринку:

- Скорей поднимай их, а то они сломаются! - Закричала я, и Маринка полезла под стол. Она ещё не понимала, что грифели ломаются от удара, а не от того, что лежат на полу. - Скорей, скорей! А то не успеешь! - Торопила я.

Когда нам надоедало рисовать, мы, сидя на подоконнике и глядя на улицу, начинали рассуждать, что будем делать, когда станем взрослыми.

- Когда я вырасту, у меня будет много кошек и собак. - Однажды размечталась я. - Одна комната для меня, одна - для кошек и одна - для собак.

- А для детей?

- Ладно, и ещё одна для детей. - Согласилась я.

Мы с Маринкой знали, что детей обязательно должно быть двое, так было во всех знакомых нам семьях.

- А если у нас будут не девочки, а мальчишки?

У нас был плохой опыт общения с мальчишками. У Никоновых их было двое, и они были на пару лет старше нас. С нами они не играли, только дразнились и задирались, поэтому мальчишек мы не любили.

- Если у меня будут мальчишки, я их буду бить, наказывать, ставить в угол...

- А ещё пусть ходят раздетые! - Добавила Маринка. - Я не буду покупать им одежду. - Будут сидеть в углу голые и голодные, а я буду бить их ремнём.

Откуда берутся дети, мы тогда ещё не задумывались. А вот о ремне уже знали. Папа как-то нарисовал на альбомном листе ремень с пряжкой и повесил рисунок у нас над кроватью:

- Это, чтобы вы помнили, что если будете баловаться, я побью вас этим ремнём! Будете слушаться?

- Будем! - Отвечали мы. И снова баловались. Но мы-то не

знали, что мы балуемся, мы думали, что мы просто играемся. Это потом, когда родители нас ругали, мы догадывались, что баловались. А иногда и после наказания, не знали, за что. Мама думала, что это и так понятно и ничего нам не объясняла. Мы, ничего не поняв, в следующий раз снова делали то же самое, и нас снова наказывали.

Поэтому, когда у меня появился сын, я всегда всё ему объясняла. Наказывать его почти никогда не надо было, потому что он всё понимал.

А над моей кроватью висел гобелен, на котором был изображён кот в сапогах. Ноги у этого кота были нарисованы как-то неудачно, казалось, что он стоит, скрестив ноги, хотя стоял был прямо. Однажды папа поставил меня напротив этого гобелена и стал внимательно рассматривать:

- А ну-ка, согни коленки... А теперь скрести ноги... А теперь стань прямо... Н-да...

Он не знал, что делать, но мне больше ничего не сказал. Оказалось, что мои ноги выглядели почти так же. Ровными и не скрещёнными они выглядели, когда ходить с чуть расставленными в стороны носками. Так я и ходила потом всю жизнь, представляя, что я балерина.

***

Иногда по выходным, когда мама затевала большую стирку, папа мог взять нас на прогулку в лес. Мы шли, держась за его руки, а когда уставали, он сажал меня на одно плечо, Маринку - на другое, и так шагал дальше. В лесу было темно, папа громко пел или рассказывал нам "сказки" - что-нибудь из истории или мифологии. После войны в лесу осталось много воронок от взрывов, некоторые из них наполнялись водой, образовывая небольшие лесные озерца с крутыми берегами. В одно из таких озёрец упала моя кукла. Я стала плакать, потому что представила, как кукле страшно в тёмной, холодной воде.

Папа спустился к воде по крутому берегу, держась за ветки, и пытался достать куклу рукой, но она отплыла дальше. Он сломал ветку и пытался подтянуть куклу к себе веткой. Я рыдала - так я чувствовала страх куклы. А папа думал, что я боюсь, что моя игрушка утонет:

- Вот смотри, она пластмассовая, она в воде не тонет! - Говорил он, опуская куклу под воду и показывая, как она сама всплывает.

Но для меня-то это была не игрушка! Это было живое существо, которому стало ещё страшней, оттого, что его топят - и я рыдала ещё сильнее. Папа так и не понял, почему. Когда он отдал мне куклу, я прижала её к себе и начала успокаивать так же, как мама успокаивала меня.

Однажды в лесу мы встретили какого-то дядьку. Дядька уже был старым, он поздоровался по-украински, сказал, что когда-то жил в Украине и тоже служил в армии. Папа поговорил с ним, а потом рассказывал маме, как испугался, что вдруг этот дядька вспомнит, что воевал против Советов, и решит нас убить. Оказалось, он служил в УПА (УПА - Украинская Повстанческая Армия, воевала как с немецкими, так и с российскими захватчиками за независимость Украины). За себя папа не боялся, но ведь с ним были две маленькие дочки...

Сочи-1962.

Летом 1962 я вдруг заметила, что перед отпуском мне всегда снится один и тот же сон: стоит ясная, солнечная погода, мы загораем на пляже, море едва плещется рядом... И вдруг с горизонта надвигается огромная волна. Приближаясь к берегу, она становится всё выше и выше, закрывая собой полнеба. Мы бросаемся бежать, но волна обрушивается на берег и всех топит под собой... Тогда, стоя в коридоре и вспоминая этот сон, я сама себе сказала: "Прочему-то этот сон снится каждый год. Может, мы утонем в море? А может, я уже когда-то утонула?".

Как этот сон снился мне раньше, я не помню, но то, что я отметила, что он снится мне каждый год, я прекрасно помню. И каждый год ехать к морю было страшно. Но потом, когда мы начинали купаться, страх проходил.

Отправившись в отпуск, мы, как всегда, сначала заехали в Тернополь, где нас с Маринкой оставили на две-три недели, пока мама с папой были в Ленинграде на сессии.

Обычно бабушка водила нас гулять в центр, к театру. Это было совсем недалеко от дома, надо было подняться по крутой улице, а затем, пройдя мимо бабушкиной школы, выйти на Театральную площадь.

На площади мы поднимались по ступеням к театру, нас сажали на большие гранитные шары, находившиеся у входа, а

потом угощали вафельными трубочками, которые продавались только в одном магазине - в большом гастрономе сбоку от театра.

***

Когда вернулись родители, мы поехали к морю, но уже не в Выборг, а в Сочи. Целые дни мы проводили на пляже в санатории, где работали бабушка и дедушка, а домой возвращались только вечером. Ужинали и ложились спать. Нам стелили в лоджии на диване, а мама с папой надували себе матрас и ложились в комнате на полу. В однокомнатной квартире поместились бабушка с дедушкой, прабабушка Вера, мама с папой, мы с Маринкой и мамина двоюродная сестра Юлька, приехавшая из Харькова - всего восемь человек.

Каждый летний месяц в санатории для отдыхающих устраивался день Нептуна, и дедушка всегда был Нептуном. А ещё бабушка с дедушкой водили пешие походы в горы, к Ореховым водопадам, на гору Ахун. Все люди шли с небольшими рюкзаками, а наш папа, кроме рюкзака нёс ещё и нас - на одном плече меня, на другом Маринку.

В одном месте через расщелину был переброшен шаткий подвесной мостик, все по нему проходили очень осторожно, держась за канаты, а папа - с нами на плечах. Мы, сидя верхом лицом друг к другу, должны были крепко держаться за его голову, но так, чтобы не закрывать ему глаза.

На полпути до водопадов устроили привал. Все расположились на полянке невдалеке от крутого обрыва, по дну которого протекала стремительная горная речушка. Папе вздумалось спуститься вниз вместе с нами.

- Держитесь крепче! - Сказал он и полез вниз.

Когда мама это заметила, мы были уже на полпути до дна. Кричать было нельзя, ведь папа мог оступиться. Поэтому мама переживала за нас молча. Внизу мы потрогали холодную воду, папа пофотографировал нас, сфотографировал и маму, стоящую на краю обрыва высоко над нами. А потом папа полез вместе с нами назад. Уже там мама устроила ему взбучку:

- О себе не думаешь, так подумал бы о детях!

Потом, каждый раз, когда мы рассматривали те фотографии, папа говорил:

- Вот какая наша мама смелая! Мы стоим внизу, а она сама забралась на такую высоту!

К сожалению, за шестьдесят пять лет те фотографии пришли в негодность и на них с трудом можно что-либо рассмотреть.

***

Мне было четыре с половиной года, а Маринке - три, плавать мы ещё не умели, поэтому нам ещё в Польше купили резиновые надувные круги в виде больших зелёных крокодилов. В Советском Союзе таких ещё ни у кого не было.

Резина - это не тот лёгкий пластик, из которого круги делают теперь. В спущенном состоянии они для нас были очень тяжелыми, но папа заставлял нас носить их на пляж и с пляжа самим. В этих кругах мы тоже боялись плавать, но папа затаскивал нас в море силой.

Представляю, как возмущались про себя окружающие, когда мы с визгом удирали по пляжу от папы, а он носился за нами, пока не словит обеих. Уже в его руках мы продолжали визжать и дрыгать ногами, пока он не бросал нас в воду. Вода не доходила нам и до пояса, но пока мы в ней не оказывались, было страшно. Зато потом становилось так весело, что выходить из воды мы не хотели, пока у нас не синели губы и зуб переставал попадать на зуб.

Страх воды мы получили от мамы. Первый раз она тонула ещё в детстве, на реке в Новоград-Волынском, потом уже в Финском заливе в Выборге, а ещё на озере в Старгарде. Плавать она умела, но после тех случаев без присмотра боялась. А ещё в начале каждого отпуска я вспоминала тот сон, где мы все тонули под огромной волной, внезапно накатывающей на берег...

Ещё хотелось бы припомнить пляжную моду начала шестидесятых. Как видите, даже в четыре года я сижу у воды в шерстяном купальнике. Они могли быть и ситцевыми, но при намокании такие купальники облепляли тело, что не всегда выглядело хорошо. Плавать надо было обязательно в резиновых шапочках - и детям, и женщинам, и мужчинам. На сочинском солнце такие шапочки сильно нагревались и припекали голову. Слава Богу, через пару лет мода на шапочки прошла, а в текстильной промышленности появились новые, более лёгкие материалы и для купальников, и для платьев.

Лето было жаркое и Юлька пошила себе яркий сарафан на узких бретелях, оставляющих полностью открытыми плечи. Бдительная и доблестная советская милиция посчитала такую одежду неприличной для советской девушки и забрала её в милицию. Дедушке пришлось надеть подполковничью морскую форму и идти вызволять Юльку. Чтобы больше не попадаться, Юлька вынуждена была носить поверх сарафана лёгкую косынку.

***

Как всегда, после отпуска мы вернулись домой, в Старгард и окунулись в привычную жизнь.

Как-то мама стояла в очереди за продуктами, когда к магазину прибежали польские девчонки и начали кричать:

- Там! Ваше детско! Там! - Они показывали в сторону дома.

Мама выскочила из магазина и побежала домой. А мы с Маринкой высунулись из окна так, что вот-вот могли выпасть со второго этажа. Нас стянули с подоконника, наказали и сказали, что на окнах сидеть нельзя.

Теперь, кроме игрушек, нам дарили и книжки-раскладушки, которые можно было не только читать, но и строить из них заборы, дома и даже замки. Я выучила стихотворение про ёжика:

Ёж шёл домой с тяжёлой ношей

И встретил на пути калошу.

Калоше он сказал: Пусти!

Мне тяжело свой груз нести!

Калоша ёжику в ответ

Не говорит ни да, ни нет.

Ёж запыхтел, зафыркал ёж:

Нет, от меня ты не уйдёшь!

Поддел калошу он иглой

И уволок к себе домой.

Теперь ежиха, говорят,

Купает в ней своих ежат.

Стоило маме попросить меня что-нибудь принести, например, совок или веник, я начинала пыхтеть и, притворяясь, что мне очень тяжело, говорила:

- Мне тяжело мой груз нести!

Мама моего юмора не понимала, и почему-то, вместо того, чтобы посмеяться, очень сердилась.

А сердиться на нас было за что и кроме этого. Например, мы никогда не трогали папины книги, а её могли разрисовать цветными каракулями. Однажды, когда мама вышла во двор, мы решили поиграть в прятки. Но мамы с папой не было, прятать нас было некому, поэтому мы решили прятать купленную утром селёдку. Прятали и под столами, и под подушками, и под матрасами...

Когда мама пришла, она почему-то не стала нас ругать, а упала на кровать и стала плакать. Оказывается, она только-только постелила чистые постели и постирала грязные. Она выходила на улицу повесить бельё, а мы за это время успели всё перепачкать вонючей селёдкой. Мама очень уставала, ведь ей было всего 25 лет, а у неё такие непоседливые дочки... Нам её было очень жалко, она плакала, а мы гладили её по головке...

***

А ещё мы устроили из нашей летней светло-салатной коляски горку. Ставили к стене стул, о стул опирали спинку коляски, а сиденье распрямляли до пола. Надо было залезть на стул, усесться на край спинки коляски и съехать на пол. После этого коляска уже была непригодной для эксплуатации, и нам в дальнейшем пришлось ходить пешком. Но это было не страшно, ведь мне тогда уже было 4 года и девять месяцев, а Маринке - 3 с половиной года!

Однажды мама с папой поехали в Старгард на ярмарку и сказали, что если мы будем себя хорошо вести, то нам привезут подарки. Мы вели себя хорошо. Сначала рисовали, потом строили домики из книжек-раскладушек. Потом устали, и я легла на кровать почитать книжку. Когда я читала, я всегда любила что-нибудь грызть: то карандаш, то палочку от лизачки, то корочку хлеба. В этот раз мне в руки каким-то образом попал градусник. Я читала и грызла его, пока не раскусила. Быстренько собрала осколки и выбросила в ведро.

Вскоре пришли мама с папой. В качестве подарков за хорошее поведение они привезли нам пряничные домики в красивых картонных коробках, тоже в виде домиков. И тут Маринка пожаловалась:

- А Галка раскусила градусник!

Мама побежала в комнату, в том, что осталось от градусника, ртути не было, в кровати тоже. Я её нечаянно проглотила. Мама заставила папу срочно везти меня в госпиталь. Папа вскочил на велосипед, посадил меня перед собой на подушечку и мы поехали. Сильный ветер дул нам навстречу.

- Какой плохой ветер! - Говорил мне папа. - Не пускает Галочку в госпиталь! - И изо всех сил крутил педали.

В госпитале меня опять заставили пить. Но теперь это было не какао, а три литра воды с марганцовкой. Теперь папа засовывал мне пальцы в рот, вызывая рвоту...

Потом я ничего не помню. Что со мной делали ещё, я не знаю. Проснулась уже утром. В палату зашла медсестра и сделала мне укол. Я его совсем не почувствовала, но медсестра сказала о себе:

- Ай, какая плохая тётя! Уколола девочку! Ну-ну-ну, тётя! Я больше не буду делать больно.

А мне больно вовсе и не было. Врач сказал, что если бы у меня на лице к утру выступили чёрные пятна, спасти меня не удалось бы, но у меня выступили только точечки. Спасибо полякам, которые делали градусники с меньшим содержанием ртути, чем в советских!

Через пару дней в госпиталь легли и мама с Маринкой. Оказывается, Маринка в тот день слегка простудилась и ей мерили температуру - вот почему мне попался градусник. Тогда температуры не было, но вскоре она подскочила. Теперь в госпитале лежали мы все, кроме папы. А пряничный домик я так и не попробовала! До сих пор (мне уже 68 лет) жалею...

Тогда же с ярмарки мама с папой привезли для меня открытки по сказке "Синяя борода". Это были замечательные рисунки с текстом на обороте. Читать такие сказки-открытки я очень любила и мама принесла их мне в больницу. Помню, на одной из открыток Синяя Борода отвернулся от своей жены в пол-оборота, отстраняясь от неё локтем. Я захотела примерить на себя этот жест и несколько раз повторила его, представляя, что отстраняю кого-то. Потом прорепетировала его на Маринке. С тех пор я заметила, что часто повторяю интересные жесты с картинок, из фильмов или мультфильмов, некоторые присваивая себе.

***

Возле клуба, где работал папа, росли кусты шиповника с очень крупными оранжевыми плодами. Они были такие мясистые, такие сочные! Мама с Маринкой их срывали, раскусывали пополам, выскребали ногтем колючую сердцевину и спокойно ели мякоть, а у меня после такого начиналась чесотка. Наверное, так проявлялась аллергия, но тогда о ней никто ничего не знал.

Аллергия проявилась и у Маринки. Когда я ещё была в Тернополе, мама с папой пошли в кино, а Маринку оставили Никоновой. Она её выкупала, причесала и немножко подушила своими духами. К вечеру у Маринки поднялась температура под сорок градусов. С тех пор мама никогда не пользовалась духами.

Неужели будет война?

А в октябре 1962 гола в мире произошло историческое событие - Карибский кризис. Под его влиянием польские патриоты начали подниматься против советских оккупантов. Напряжённые события начались и в Старгарде. Всех офицеров собрали на аэродроме, а их жёнам с детьми приказали готовиться к эвакуации, разрешили брать только по одному небольшому чемоданчику.

- Ничего, справимся! - Подбадривала во дворе Никонова нашу маму. - Мои дети уже большие, сами будут бежать, в одну руку я возьму свой чемодан, а на другую - Меринку. А ты возьмёшь Галку за руку, а в другую возьмёшь свой чемодан - так и побежим.

Я очень ярко себе это представила: мы бежим по грунтовой дороге через поле, вокруг очень громко взрываются снаряды, комья земли падают нам на головы, я плачу, но бегу за мамой, держась за ручку чемодана, Маринка на руках у Никоновой чуть впереди, за ней бегут её мальчишки. Вокруг кричат другие женщины с детьми... Потом мы сидим на полу в большом здании на аэродроме. Я уже не плачу, Маринка заснула. Ждём самолёты, на которые нас сажают группами, чтобы отправить в Советский Союз. Но нам самолёта не досталось - командир полка загрузил один самолёт своими коврами, хрусталём, мебелью, вещами и отправил на нём только свою семью...

Долгое время я считала, что всё так и было на самом деле. Но недавно мама сказала, что бежать через поле нам не пришлось. За женщинами с детьми отправили несколько крытых брезентом грузовиков с установленными в них скамейками. Солдаты помогли всем погрузиться и повезли на вокзал. Как мы ехали в этих машинах, я помню, но думала, что это было после аэродрома, когда нам не хватило самолёта. А самолёт с вещами командир и правда отправил. На вокзале солдаты рассаживали нас по общим вагонам. Нам с мамой досталась одна нижняя полка, ехать пришлось сидя, без матрасов, без подушек, без постелей.

Незадолго до этого мама купила нам меленьких пластмассовых Буратинок, размером всего с пол-ладони, поэтому они прекрасно помешались в кармашках. Она разрешила нам взять их с собой, чтобы мы в дороге могли хоть чем-нибудь играть. Мы сидели по обе стороны от мамы и "ходили" этими Буратинами по маме, как по горам. Я напевала:

- По горам идёт колбаска! - Почему колбаска? Сама не знаю. Может, я хотела кушать?

Потом мама уложила нас спать, а сама спала сидя. В Бресте нас уже встречала бабушка Таня, которой папа успел отправить телеграмму. Она забрала нас в Тернополь.

Тернополь - 1962.

В этот раз в Тернополь мы приехали в октябре. Мне было четыре года и девять месяцев, а Маринке - три с половиной года. Приехали почти без вещей, с одним маленьким чемоданчиком. У бабушки в это время жила её дочь Надя с сыном Петей, которому едва исполнилось два года.

Шкаф из комнаты перенесли в кухню, на его место поставили ещё одну кровать - для нас с Маринкой. Мама спала в кухне на раскладушке, Надя вместе с Петей на диване, а бабушка - на своей отдельной кровати.

Мама чувствовала себя очень стеснённо, тем более, что Надя заявила, что она всех кормит. Действительно, закончив сельскохозяйственный институт, она осталась работать в городе в какой-то конторе, но часто ездила по сёлам с проверками. За работу с колхозами и совхозами ей полагались талоны на мясо, а бабушка делала из него котлеты. Однажды за ужином Маринка съела свою котлетку и потянулась за второй, а Надька раскричалась:

- Ишь ты какая! Ты уже свою съела! Другим тоже надо!

Чтобы не стеснять бабушку, мама почти сразу же устроилась на работу - тётя Галя, бабушкина сестра, устроила её в свою контору чертёжницей. Там мама научилась копировать чертежи ресфедером с тушью на кальку - ксероксов тогда ещё не было, всё делалось вручную. Тогда же она научилась очень красиво писать чертёжным шрифтом и печатать на машинке.

Мама целыми днями была на работе, домой приходила только вечером. Разумеется, мы очень скучали по ней, поэтому, как только она садилась на нашу кровать, мы сразу же залазили к ней, чтобы она нас обняла и приласкала. Надя осуждающе говорила:

- Ой, мазунчики! Примазались к мамке! Взрослые уже!

Мама почему-то не могла ей ответить; "А сама? Вон, твой Петька тоже к тебе ластится!" Она отодвигала нас, а нам было очень обидно.

Однажды мимо бабушкиного дома проходила рота солдат. В строю оказался и Петькин отец. Он отпросился у командира на два часа и остался с нами обедать. После обеда Надька переоделась в его форму и изображала из себя солдата. Было очень смешно - Надька в гимнастёрке и галифе, в сапогах и с нарисованными углём усами. Петька сидел на руках у папы. Больше его папу я никогда не видела, в следующий наш приезд Надька с ним развелась.

Вы заметили, что я всех называю Маринка, Петька, Надька, Шурка? Так было принято в нашей семье и это не считалось оскорбительным.

Уже была глубокая осень, становилось холодно. В Польше мы ходили в колготках, а в Советском Союзе колготок ещё не было. Все дети, и мальчики, и девочки ходили в лифчиках - длинных, на всё тело жилетках, которые застёгивались сзади на пуговицы и к которым пришивались резинки с застёжками. На этих резинках держались хлопчатобумажные чулки. Так как мы приехали без вещей, маме пришлось из фланели в зелёно-коричневую клетку пошить нам такие лифчики и научить пристёгивать чулки. Ходить в них было очень неудобно, они постоянно норовили спуститься, а в щель между чулком и штанами задувал ветер...

***

Однажды Надька пошла в театр. Тогда взрослые и в кино,

и в театр, и на концерт часто ходили со своими детьми. Как правило, дети засыпали и смотреть не мешали. Но если они начинали плакать, взрослым приходилось выходить из зала. Надька пошла в театр с двухлетним сыном. Шла "Катерина" по произведению Шевченко. Петька почти сразу же заснул и спокойно проспал до самого конца. А когда Надька с ребёнком на руках и с длинной чёрной косой, перекинутой на грудь, шла по проходу на выход, все люди расступались и говорили ей вслед:

- Катерина! Катерина!

Надьке это очень льстило, она потом рассказывала об этом дома и сказала, что никогда не отрежет свою косу, не то, что Нелла и Тамара. Свою косу она отрезала значительно позже, когда Петька уже заканчивал школу.

Этой осенью папин брат Петя собирался жениться второй раз. Его невесту звали Зина. Все готовились к свадьбе, мама тоже должна была на неё идти, но за пару дней до свадьбы от папы пришло письмо. Папа писал, что в Польше всё успокоилось, и он по нас соскучился. Мама, ничего не говоря бабушке, побежала на вокзал, купила билеты до Бреста и уже с ними пришла домой. Как её ни уговаривали ехать после свадьбы, она сказала:

- Виктор сказал ехать!

Мы быстро собрались и поехали к папе. Вещей с нами почти не было.

Из Бреста до Познани пришлось снова ехать в общем вагоне, сидя втроём на одной полке. Когда приехали в Старгард, поляки увидели, как мама сильно с нами замучилась, и предложили ей пойти в польскую комнату отдыха на вокзале, но мама отказалась, нашла русского военного, который помог устроиться в русскую комнату отдыха. Оттуда послали сообщение папе. Папа так обрадовался, что мы приехали, что вскочил на свой велосипед и помчался нас встречать. О чём он только думал? Как он собирался забрать нас троих на велосипеде? Пришлось брать до гарнизона польское такси...

А к концу осени папу перевели немного восточнее - в Ключево. Мы собрались и поехали на новое место.

Ключево.

Авиационный гарнизон Ключево находился прямо в лесу, неподалёку от польского посёлка Ключево. Кроме аэродрома и ангаров с самолётами там был военный городок с детским садом и школой, клуб, магазин, склад, возможно и ещё что-то. В центре городка была большая площадь, на которой проводились все торжественные мероприятия и построения. Со всех сторон возвышались сосны, до ближайшего города раз в неделю пускали автобус. Вдоль дороги, по которой автобус ехал в город, тянулся длиннющий бетонный забор, оплетённый сверху колючей проволокой. Что было за тем забором? Я думала, что Освенцим, но потом узнала, что он был совсем в другой части Польши.

Приехали мы в Ключево в конце осени. Нам дали комнату на втором этаже двухэтажного дома в огромной коммунальной квартире. По обе стороны длинного широкого коридора находились двери - по комнате на каждую семью. В самом начале коридора, у лестницы располагалась большая общая кухня и туалет, была ли там ванна или душ, я не знаю, так как в туалет мы ходили на горшки, стоявшие под кроватью, а купали нас в тазике.

Жило в этой квартире семей восемь. Все дети по вечерам высыпали в коридор и там играли. Мы и бегали друг за другом, и выносили какие-то игрушки, и прыгали с подоконника на пол...

Рядом с нашей комнатой жила семья Кондитеровых. Я не помню, как звали их девочку, но у неё была замечательная кукла - большая, с "настоящими" волосами и с полуоткрытым ртом. В этот рот мы её "кормили" - засовывали кусочки хлеба или котлет. Интересно, это всё там когда-нибудь завонялось?

В этой комнате у нас была мебель, но её надо было обработать от клопов. Две солдатские кровати мама с папой сначала на улице облили керосином, а потом подожгли. Когда они обгорели, мама их вымыла и родители занесли их в комнату. В комнате ножки кроватей поставили в небольшие стеклянные банки, до половины наполненные керосином. Таким образом, клопы по кроватям заползти к нам не могли.

А ещё у нас впервые появился настоящий трёхстворчатый

шкаф. Он был старый, фанерный, ещё довоенный, но зато прекрасно послужил перегородкой, которая отделяла нашу с Маринкой кровать от всей остальной комнаты. На заднюю стенку шкафа повесили гобелен, а к нему впритык поставили нашу кровать. В комнате была родительская кровать, стол, четыре стула и ящик-шкафчик для посуды и книг.

После попытки польского переворота командованием было принято решение обеспечить все семьи офицеров противогазами. Как-то вечером, придя с работы, папа сказал:

- А у меня для вас подарки! Это противогазы. Давайте учиться их надевать.

Противогазов было четыре - два взрослых и два детских. Папа сразу же надел свой, показал, как это делать и загудел в длинную гофрированную трубку, свисающую спереди. Нам сначала было интересно, но потом мама вдруг заплакала и стало страшно. Почувствовав мамин страх, я ни за что не хотела надевать этот противогаз. А маме было очень больно, что её дети должны готовиться к войне и учиться ходить в противогазах. Как папа ни уговаривал меня, показывая на Маринку, уже сидящую в противогазе, я не могла согласиться

и только плакала.

- Оставь её в покое! - Сказала мама. - Потом научится.

И действительно, уже на другой день я вместе со всеми детьми бегала по длинному коридору в противогазе. Мы все играли в "слоников", махая друг на друга длинными гофрированными "хоботами" и делали вид, что ничего не понимаем, когда кто-нибудь говорил.

***

Пока другие дети были кто в садике, кто в школе, мы с Маринкой гуляли самостоятельно. Как-то забрели во двор детского сада, находящегося всего за два дома от нашего. Дети там уже собирались на обед, а мы, посмотрев, как они играли, решили тоже поиграть. На деревянном столе осталось несколько алюминиевых кукольных тарелочек, в которых ле-жали бутоны георгинов. Я сорвала рядом с куста ещё несколько бутонов и сунула парочку в рот.

- А я маме скажу, что ты цветы ела! - Завредничала Маринка.

- Не надо, я всего две штучки съела! - Сказала я и выплюнула третий бутончик.

Папа опять был начальником клуба, а мама смогла устроиться учётчицей на склад аэродрома. И тогда нас впервые отдали в садик. Маринка сначала боялась, но я рассказала ей, что уже когда-то была в яслях, и там нет ничего страшного. В садике была одна большая комната, поделённая квадратными колоннами на две части - игровую и столовую, а ещё спальня, коридор-раздевалка и туалет с горшками. Наверное, где-то была и кухня, и другие помещения, но в поле нашего зрения они не попадали.

У нас была группа для детей четырёх-пяти лет - как раз для моего возраста. Кажется, была ещё одна точно такая же группа, в которой были трёхлетние дети, но наши родители договорились, чтобы нас не разлучали и взяли в одну группу, поэтому трёхлетняя Маринка была со мной.

В садике мы впервые увидели настоящие игрушки. До этого у нас было по одной голой кукле, маленькие Буратинки, наборы кубиков с картинками, которые надо было собирать, книжки-раскладушки, карандаши да ещё в Бресте, перед возвращением из Тернополя мама купила нам по Матрёшке. А тут были и разные куклы в одёжках, и глиняная кукольная посудка, некоторая даже со сделанными прямо в ней блюдами, и кроватки для кукол с постелями, и шкафчики... Но в то время, когда все дети играли, нас с Маринкой оставляли за столами, пока мы не съедим то, что нам дали. Но и в садике мы есть не хотели. Сидели, засунув за щёку кусок мяса, и смотрели, как играют дети. Иногда нам удавалось незаметно выплюнуть что-то сильно пережёванное в руку и засунуть в карман. Тогда мы говорили:

- Всё, мы съели! И открывали рты, показывая, что они уже

пустые.

Тогда нам тоже разрешали играть. А мы незаметно доставали из карманов то, что так и не смогли проглотить, и прятали среди игрушек или выносили на прогулку и уже там выкидывали где-нибудь под кустами.

В тихий час всех укладывали спать. У каждого была отдельная кровать!

- Так! Все легли на правый бок и закрыли глазки! - Говорила воспитательница.

Тогда я решила съехидничать:

- А можно на левый?

- Можно.

- А я не хочу!

Но воспитательница не поняла, что я ехидничала.

***

Первого декабря у мамы был день рождения, ей исполнилось двадцать шесть лет. Папа подарил маме несколько больших, толстых книг - два тома "Домашней энциклопедии" и "Книгу о вкусной и здоровой пище".

- Куда бы их спрятать? - Задумалась мама. - Ведь дети их обязательно разрисуют или порвут.

Тогда папа взял книги, посадил нас за стол и показал несколько картинок. В этих книгах были замечательные цветные картинки-фотографии. Папа спросил:

- Вам нравятся эти книги?

- Да!!! - С восторгом закричали мы.

- Если вы не будете их разрисовывать и рвать, мама будет разрешать вам их смотреть. Мамины книги тоже нельзя портить!

- Не будем портить! - Закричали мы. - Покажи картинки!

- Это мамины книги, она будет показывать. - Сказал папа.

И мама стала показывать нам картинки, осторожно переворачивая страницы, и рассказывать о них. Там были и замечательно сервированные блюда (многие из которых мама потом нам готовила), и очень красивые торты, и модели одежды с выкройками, и несколько страниц с игрушками. Эти игрушки мы не только рассматривали, но и делали вид, что берём их оттуда и представляли, что играемся с ними. Больше мамины книги мы никогда не портили, да и вообще не портили никакие.

***

Однажды папа, забрав нас из садика, сказал:

- Пойдём на аэродром, к маме.

Если раньше мама всегда была рядом, а папина работа была далеко, то теперь наоборот, папина работа была тут, в гарнизоне, а мамина далеко, возле аэродрома. Так как гарнизон стоял в лесу, то и идти надо было через лес. Был декабрь, снега ещё не было, но темнело рано. Мы шли по тёмному лесу под папины песни, которые он из-за отсутствия слуха всегда пел на одну мелодию, пока впереди не показались огни. Забрав маму со склада, папа решил показать нам и аэродром. Нас пустили на второй этаж служебного помещения с огромным окном, выходящим на взлётные полосы. Там, в свете прожекторов стояло несколько самолётов, а папа, показывая на них, рассказывал, как он такие же ремонтировал. Так что аэродромы и военные самолёты мы тоже видели с детства.

***

А потом Маринка заболела ветрянкой, заразилась в садике. Мама не разрешала ей чесаться, каждый день голенькую ставила на стол, чтобы было лучше видно, и мазала каждый прыщик зелёнкой. Так как мы спали в одной кровати, думали, что и я заболею, но я почему-то не заболела. У меня не было ни одного прыщика. То ли у меня оказался иммунитет на ветрянку, то ли я в лёгкой форме переболела нею ещё в Тернополе, когда была в яслях. Вообще, все дети в нашем коридоре почти до самого Нового года ходили в зелёных пятнах и только я оставалась не раскрашенной.

К Новому году все готовились по разному. Так как в комнатах у всех места было мало, то ёлку для детей решили поставить в коридоре, а украшали кто чем мог. У кого-то были настоящие стеклянные ёлочные игрушки, у кого-то - гирлянды с разноцветными флажками, многие делали игрушки сами.

Мама и папа делали игрушки по "Домашней энциклопедии" из ореховой скорлупы, из скорлупы от яиц, из бумаги. А нас с Маринкой научили делать гирлянды. Папа нарезал тонкие полоски цветной бумаги, а мы эти полоски склеивали кольцами, соединяя в длинные цепочки.

Ёлка в общем коридоре вышла замечательная, но главный праздник происходил в клубе.

На Новый год мама пошила себе замечательное платье. Выкройку она сделала по "Домашней энциклопедии", перенесла её на газету и разложила на ткани. Это был розовый капрон с пан-бархатным чёрным узором - две пересекающиеся изогнутые полоски, широкие у основания и заострённые к концу. Мама была как настоящая принцесса.

Вечером родители уложили нас спать, а сами пошли в клуб на Новогодний Огонёк. Утром, когда мы проснулись и полезли к родителям в кровать, мы обнаружили в маминых волосах, которые уже заметно отросли какие-то разноцветные кружочки.

- Что это такое? - Удивились мы.

- Это конфетти. - Сказала мама. - Такие маленькие бумажные кружочки выстреливают из хлопушек и они рассыпаются вокруг. Вот и мне на голову попали.

- А ещё там был серпантин. - Добавил папа. - Это такие длинные полоски бумаги, которые бросают, и они, как пружины, летят и тоже падают на всё подряд.

И конфетти, и серпантин мы вскоре увидели на утреннике

в клубе.

***

Всегда после Нового года, когда ещё везде стояли ёлки, у меня наступал День рождения. В этом Новом году мне исполнилось пять лет. На день рождения нам с Маринкой подарили по плюшевому мишке и несколько книг-раскладушек. Мама, как всегда, спекла большой торт.

Ещё летом родители привезли из Союза электрическую печь "Чудо", в которой мама готовила самые разные блюда прямо в комнате, не выходя на общую кухню. Чаще всего она пекла торты. Эти торты она, как в "Книге о вкусной и здоровой пище" украшала розочками и разными узорами. Никаких кухонных комбайнов, блендеров и тому подобного ещё не было и в помине. Всё делалось вручную. Вручную пружинной сбивалкой на деревянной ручке мама сбивала бисквитное тесто. Когда она выливала его в Чудо, остатки из кастрюли и со сбивалки давала нам облизывать.

Нам она поручала делать крем: сливочное масло перетирать со сгущёнкой до однородной массы. А потом этот крем мама красила. Чтобы получить розовый цвет, сначала добавляла немного марганцовки, но потом перешла на свекольный сок. Для зелёного цвета в крем надо было капнуть немного зелёнки, для коричневого - добавить порошок какао, для жёлтого - лимонную цедру. Мама делала кулёчек из бумаги, срезала его кончик так, чтобы получалось нужное отверстие и продавливала крем сквозь него на торт, создавая нужные узоры. Потом мама купила в городе настоящий кондитерский шприц с фигурными насадками и делать украшения из крема стало намного проще. Розочки мама делала на основе кусочка хлеба - его она накалывала на вилку, а потом белыми, розовыми или жёлтыми плоскими полосками крема делала "лепестки". Если такая розочка не удавалась, падала или "лепестки" опадали, её нам давали на съедение.

А однажды кто-то из соседей принёс с охоты двух зайцев.

Так как холодильников не было, одного зайца дали нам. Чудо поставили на пол возле нашей кровати, воткнули штепсель в розетку и сквозь стекло крышки мы могли видеть, как заяц запекается. Он оказался таким же вкусным, как тот, которого папа поймал на аэродроме в Старгарде.

***

Папа часто ездил в командировки. Однажды он приехал из Освенцима и рассказывал маме об ужасах концентрационного лагеря. Я, разумеется, тоже слушала. После этой поездки папа почти неделю ничего не мог есть, так сильно он переживал. А я подумала, что этот лагерь находится за тем бетонным забором с колючей проволокой, мимо которого мы ездили в город.

Гуляя с детьми по гарнизону, на окраине его мы обнаружили полуразрушенный заброшенный дом.

- Это ещё с войны осталось. - Сказала я Маринке и ещё двум-трём подружкам, с которыми мы гуляли. - Людей забрали в концентрационный лагерь (эти слова у нас в гарнизоне могли произнести почти все дети), а дом разрушили.

- Давайте посмотрим, что там? - Предложила какая-то девочка.

- Нельзя! - Ответила я. - Внутри могли остаться снаряды, мы можем подорваться.

И все меня послушались, хотя мы с Маринкой были самыми младшими среди них. Никто в дом не заходил, только несколько раз спускались и поднимались по лестнице, ведущей в подвал, не проходя в дверной проём, хоть двери там не было.

Кстати, из-за частых переездов я сделала себе установку не запоминать имена детей и учителей. Пока мы здесь - помню, только сели в поезд - забыла. Уже во взрослой жизни это стало создавать трудности - мне очень трудно запоминать

имена людей, даже тех, с которыми я встречаюсь каждый день. Ну не привык мозг их запоминать, не тренировался над этим. Часто я обращаюсь к людям без обращения:

- Не подскажите, что сегодня будем делать?

- Скажите, пожалуйста, куда нам теперь идти?

И так далее.

***

Весна в 1963 году выдалась ранняя и тёплая. К началу апреля уже можно было ходить в летних платьях.

В день Маринкиного рождения, 4 апреля мы большой ватагой пошли гулять в лес (а куда ещё, если он был со всех сторон?). Нас было человек шесть, старшей девочке было уже семь лет, мне пять, а Маринке с утра исполнилось четыре года, она была самой младшей.

Перед тем, как мы пошли в лес, папа старшей девочки нас даже сфотографировал, на этой фотографии я стою в центре, слева от меня самая старшая семилетняя девочка, справа - ещё одна, остальные дети толпятся возле того папы.

На обратной дороге Маринка уже устала и начала спотыкаться о корни деревьев, проступающих на дорожках на поверхность. В одном месте она даже упала, но старшая девочка её подняла и отряхнула.

- Давайте идти помедленнее. - Предложила она. - А то

Маринка маленькая.

- Миське три года! - Сказала Маринка.

- Не три, а четыре! - Поправила я. - Сегодня тебе исполнилось четыре года. Запомни!

Маринка, почувствовав себя старше, пошла снова так же быстро, как остальные.

А дома нас ждал настоящий праздник. Мама спекла большой торт с разноцветными розочками, зелёными листочками, белыми кружевами и коричневыми шишечками, а посредине торта стоял маленький сахарный барашек. Этот барашек был только для Маринки! Впервые что-то было не для нас обеих, а только для неё одной! И она его съела сама, сначала откусив голову, а потом всё остальное.

Оказывается, в том году Пасха в Польше припала как раз на эти дни, и в городских магазинах продавались различные пасхальные атрибуты - зайчики, цыплята, барашки. Пасху советские люди не праздновали и мы ничего о ней не знали. Но пасхальный баранчик неплохо подошёл к Маринкиному дню рождения. О гороскопах тогда тоже никто даже не слышал, но если посмотреть назад из нашего времени, то Маринка - овен, а значит, барашек был её символом.

На день рождения Маринке впервые подарили индивидуальный подарок - большого пластмассового Буратино в зелёном костюмчике с красной отделкой. До этого нам с Маринкой всегда дарили одинаковые подарки. Мне в этот раз ничего не подарили, но мама объяснила, что подарки дарят только тем, у кого день рождения, и я не обиделась. Маринка этого Буратино тут же назвала Химики. Почему? Никто не знает.

***

Однажды я гуляла сама и какой-то солдат предложил мне показать котельную. Центрального отопления в те времена не было, котельные были в каждом доме и топились углём. Этот солдат был истопником, то есть, топил огромную печь, чтобы та нагревала воду, которая по трубам шла в батареи всего дома. Хотя уже было тепло, тот солдат проверял трубы системы отопления. Он показал мне, куда подаётся уголь, где нагревается вода, по каким трубам она бежит дальше. Было очень интересно. А потом, когда мы вышли из подвала, он меня сфотографировал.

Когда я дома рассказала о своей экскурсии в подвал, мама и папа очень обеспокоились. Они сказали, что самой с солдатами никуда ходить нельзя, а то кто-то может мне сделать что-нибудь плохое. Они не сказали, что именно, но я почему-то и сама всё поняла. Слава богу, солдат не был извращенцем и на следующий день передал папе фотографии.

***

Лето в тот год выдалось очень жарким, дождей долго не было. Однажды нас из садика повели гулять в лес - всего за пару сотен метров. Среди высоченных сосен была очень красивая полянка, на которой мы всегда играли. Повели нас воспитательница и её дочка, которой исполнилось семь лет и которая уже чувствовала себя школьницей. Для нас она казалась вполне взрослой.

Я всегда опекала Маринку, поэтому и в строю мы с ней шли в одной паре, и на полянке играли вместе, да и вообще всегда и везде мы были вместе, всегда ходили, взявшись за ручки. К тому же мы всегда были одинаково одеты и все знали, что мы сестрички. Нас так и называли - "сестрички".

К лету мама пошила нам оранжевые атласные платьица и отделала их белой зигзагообразной тесьмой. Игрушек в тот день воспитательница не взяла, зато они с дочкой учили нас плести венки из лесных цветов и травы. Помню, там росли колокольчики и лютики.

И вдруг потянуло дымом. В лесу начался пожар. Он распространялся очень быстро, и почти мгновенно наша поляна оказалась окружённой огненной стеной. Огонь, охватив верхушки высохших сосен, стоял до самого неба, всё вокруг трещало и гудело. Тропинка к садику была отрезана. Воспитательница с дочкой собрали нас в кучку и повели в противоположную от садика сторону. Как ни странно, никто из детей не плакал. Кроме меня. Я рыдала навзрыд и меня никак не могли успокоить. Они пытались объяснить мне, что опасности нет, что нас выведут по дальней дорожке в гарнизон, что солдаты уже, наверное, приступили к тушению пожара и нам ничто не угрожает. Но я плакала не от страха за себя. За себя я не беспокоилась. Мне было страшно за маму - огненная стена двигалась со стороны аэродрома, значит, пожар там начался раньше. Как там мама? Успела ли она убежать? Вот что меня беспокоило, но я только плакала и не могла ничего объяснить. Только крепче держала Маринку за руку, чтобы она не потерялась...


***

Однажды весь гарнизон собрали на плацу. Вокруг площади стояли не только солдаты и офицеры, но и офицерские жёны с детьми. Было торжественное траурное построение по поводу гибели одного из лётчиков. Лётчики разбивались и раньше, но на траурной церемонии с опусканием флага и боевым салютом мы с Маринкой были впервые.

Полковник выступил с речью, которую я не слушала, а пропускала мимо ушей. Я только восприняла информацию, что лётчик разбился, выполняя экспериментальный полёт. Когда опустили флаг, я сказала маме:

- Ну, вот, не успели Ленина похоронить, как теперь и этот умер.

- Нельзя так говорить! - Одёрнула меня мама.

- Почему? - Не поняла я.

Но мама ничего не стала объяснять. Пришлось додумывать самой, но у самой ничего не получалось. Вечером папа объяснил, что Ленин умер очень давно, после него, кроме этого лётчика, умерло уже очень много людей. Всех их, конечно же, жалко. А Ленин, хотя и умер, считается

вечно живым, потому что он наш вождь.

- Он не живой, но мы его помним, как живого, потому что он боролся за наше счастье.

О том, что Ленин вечно живой, сообщали многочисленные плакаты, лозунги, транспоранты, развешанные по всему гарнизону. Кроме его портретов, везде были и портреты Карла Маркса и Фридриха Энгельса, а также надписи "Слава КПСС". Всё это красным фоном сопровождало жизнь любого человека с самого рождения и уже не отвлекало внимания от окружающей жизни.

***

По вечерам, когда детей укладывали спать, родители ходили в клуб смотреть кино. Обычно перед кино показывали какой-нибудь политический журнал. В этот раз после журнала показали мультфильм "Кто сказал "мяу"?" Всем мамам нашего дома этот мультфильм так понравился, что они попросили показать его и детям.

Утром мама сказала, что если мы хорошо покушаем, нас днём поведут смотреть мультфильмы и покажут новый мультик "Кто сказал "мяу"?"

- Это очень интересный мультик, мне он очень понравился. - Говорила мама.

- А кто там сказал "мяу"? - Спросила я.

- А вот посмотрите, тогда и узнаете! - Не раскрывала интригу мама.

Мультики мы смотрели не раз, но чтобы их показывали специально для детей нашего дома по просьбе мам - такое было впервые. Поэтому тот мультик так запомнился, хотя кроме него нам показали и ещё несколько других.

А ещё в том же году в папином клубе мы впервые посмотрели "взрослое кино". Называлось оно "Каин восемнадцатый" - цветная сказка о короле, принцессе и придворных в бальных платьях, о заразном комаре, о том, что у принцессы, оказывается, тоже была красная кровь, за что палач должен был отрубить ей голову... Это кино запомнилось на всю жизнь не только мне, но и четырёхлетней Маринке. Она часто вспоминала не столько его, сколько свои впечатления от него даже во взрослой жизни.

Тернополь - 1963.

Как всегда, летом мы поехали в отпуск, сначала в Тернополь, где нас оставили на пару недель, а потом в Сочи.

Тернополь в этом году запомнился несколькими незначительными эпизодами. Однажды мы с Петькой гуляли сначала во дворе, а потом вышли на улицу. Перешли по мостику через канаву и гуляли на той стороне. Мимо проходил какой-то мужчина, подозвал Петьку. Мы с Маринкой остались ждать. Через пару минут Петька вернулся

к нам и сказал:

- Пошли домой!

- Зачем?

- Надо, быстро!

Дома Петька сразу же бросился к бабушке:

- Бабушка! А дедушка - это мой дедушка?

- Конечно! - Ответила бабушка. - А что случилось?

- Он дал мне яблоко. Я сказал; "А Галке-Маринке?". А он сказал: "Я этих детей не знаю". Если он для них не дедушка, то и для меня тоже? А если он дедушка, то почему не знает Галку-Маринку?

Оказывается, это был бывший бабушкин муж, отец нашего папы, который нас не признал. А мы его даже не рассмотрели! Петька был так ошеломлён тем, что его дедушка для нас не дедушка, что вернул ему яблоко и поспешил к бабушке. Бабушка начала объяснять ему, что дедушка просто о нас ничего не знает, потому что мы всё время живём в Польше, а в Тернополь приезжаем редко. Но когда у него будет время, он с нами обязательно познакомится.

Не познакомился. Мы его так никогда и не видели.

Наш старший двоюродный брат Женька, сын Тамары, уже учился в бабушкиной школе. Ему было одиннадцать лет, он был очень высоким и занимался в музыкальной школе, обучаясь игре на баяне. В те дни, когда ему надо было идти на музыку, он приходил на обед к бабушке. Бабушкин дом находился недалеко от школы, музыкальная школа тоже, а до его дома надо было ехать несколько остановок на автобусе. После обеда Женька садился за баян, а мы иногда слушали, как он играет, а иногда, чтобы ему не мешать, уходили на улицу.

Однажды Женька, закончив подготовку к уроку, вышел на улицу и сказал, что запросто перепрыгнет через канаву. Ширина канавы, берега которой были выложены камнем, была около четырёх метров, а для нас она вообще выглядела широченной. Внизу между гор мусора и луж помоев в сторону парка бежал грязный ручей. Упасть в такую канаву было бы очень неприятно.

Женька разбежался и... перепрыгнул через канаву! Потом обратно - и так несколько раз. Всё это видели ещё двое трёх-четырёх летних Петькиных друзей по улице. Все были восхищены, а мы очень гордились тем, что у нас такой брат.

По субботам Женька должен был натирать в квартире паркет. Бабушка собирала с пола дорожки, и отправляла нас на улицу вытрушивать их, а сама уходила в магазин. Женька надевал на ноги щётки и, выжав из тюбика мастику на пол, начинал кататься по нему, как на коньках. Нам тоже очень хотелось попробовать, поэтому однажды Женька надел по одной щётке нам с Маринкой. Мы пробовали скользить ними по паркету, но у нас ничего не получалось: щётки не скользили, застревали на кучках мастики, всё время норовили свалиться с ног. Пришлось Женьке самому закончить уборку.

Вообще, Женька не любил бабушку, считал, что она его эксплуатирует, и терпел только потому, что деваться было некуда. Он научил нас сваливать на бабушку всё, что случалось нехорошего. Например, пукнет кто-то из нас, мы сразу же кричим:

- Фу! Кто это сделал?!

- Бабушка! - Отвечает виновник, хотя бабушки и поблизости нет.

И так во всём остальном.

***

Мама и папа, как всегда, приехали после сессии, чтобы забрать нас в Сочи. Несколько дней оставались в Тернополе. Однажды мы гуляли с ними в парке, с нами были также и Петька с его мамой Надей. В те времена на центральной аллее парка стояла огромная клетка с павлинами. Павлины не только расправляли свои великолепные хвосты, но и очень громко перекрикивались:

-А-а! А-а! а-а!

Маринка научилась кричать очень похоже. Стоило нам приблизиться к клетке, как она начинала кричать по павлиньи:

- А-а! А-а! А-а!

Когда мы оглянулись на родителей, тех нигде не оказалось. Пропали, исчезли, мы остались одни.

- Что будем делать? - Спросил Петька.

- Плакать! - Тут же ответила Маринка и сразу же заревела во всё горло.

Не успели мы с Петькой подключиться к её рёву, как из-за деревьев вышли родители и побежали нас успокаивать, потому что к нам на помощь уже поспешили прохожие.

- Мы здесь! Мы никуда не делись, мы просто спрятались за деревьями. - Успокаивали они нас, хотя мы перестали реветь и спокойно взялись за их руки.

- А зачем вы прятались? - Спросила я.

- Хотели посмотреть, что вы будете делать.

Они потом ещё долго обсуждали Маринкино решение проблемы и смеялись.

***

Сочи в тот год ничем особенным не запомнился. Как всегда, перед отпуском мне снился страшный сон про огромную волну, под которой мы все тонем. как всегда прабабушка Вера, увидев меня, говорила:

- Ой, красавица! Брови углём подвела!

- Я не подводила! - Как всегда, отвечала я. - Они сами такие!

Как всегда, каждое утро мы, перейдя через реку Сочи по железнодорожному мосту, выходили к вокзалу, садились на автобус и ехали на море, в санаторий "Родина". Как всегда дедушка в середине месяца играл Нептуна. Как всегда, мы с Маринкой с громким визгом удирали от папы, который ловил нас по всему пляжу, чтобы затащить в воду. Как всегда, мы потом не хотели выходить из воды до посинения.

Перед возвращением в Польшу нам купили белые и чёрные валенки. Чёрные были привычными, такие носили все, надев поверх них чёрные блестящие резиновые калоши. А вот белые... Это были праздничные валенки. А ещё нам купили тёмно-красные зимние пальто с меховыми воротниками (цегейка). Мама снова купила швейную машинку, потому что свою продала перед отпуском.

Снова Ключево.

Лето ещё не закончилось, и мы с мамой ходили "на промыслы" - собирали в лесу грибы, дикий чеснок, щавель. Помню, как однажды мы собирали в лесу рядом с гарнизоном грибы. Тогда выдался большой урожай рыжиков, они были крупные, мясистые, ярко-оранжевого цвета с синеватыми кольцами. В гарнизоне по репродуктору передавали эстрадные песни. Именно тогда, когда я наклонялась за рыжиками, звучала песня Гелены Великановой "Рула-тэ":

Рула-тэ, рула-тэ, рула-тэ, рула,

Рула-тэ, рула-тэ, рула-ла-ла!

С тех пор эта песня у меня всегда ассоциировалась с рыжиками. Хотя я вместо "тэ" пела "ты". И даже сейчас, когда мне далеко за шестьдесят, как только я вспоминаю о рыжиках, я начинаю напевать эту песенку. Мама эти рыжики солила и они были очень вкусными.

Щавель мы собирали не только в лесу, но и на лугах вдоль железной дороги. Из него варили зелёный борщ и делали засолки на зиму. Лесной чеснок съедали вприкуску к борщу или мясным блюдам.

А ещё очень хорошо помню красно-синие пшеничные поля. Это сейчас пшеничные поля жёлтые, а в те времена они были красно-синими из-за маков и васильков, их на полях было столько же, сколько и колосков. Даже из окна вагона поля выглядели красно-синими не только в Польше, но и у нас в Союзе. А ходить по такому полю было, как по клумбе.

***

Папе присвоили очередное звание - капитан, теперь на его погонах было целых четыре звёздочки. Пришивая новые погоны, папа научил нас различать офицерские звания. Он говорил, что капитанские погоны - самые красивые, потому что на них больше всего звёздочек.

Когда папа ездил в Освенцим, он познакомился там со старшим лейтенантом Колотко. Несколько раз встречался с ним по службе в польских командировках, а потом, совершенно неожиданно они заканчивали службу в армии в одном городе - в Одессе, где стали уже настоящими друзьями. А его жена Галина стала маминой подругой. Они дружат и сейчас, хотя и на расстоянии, постоянно общаются по мобильникам.

Обычно папа ходил в ежедневной военной форме: брюки навыпуск, ботинки, рубашка с галстуком и пиджак. Но когда шёл в наряд, одевался в полевую: сапоги, брюки галифе, поверх формы - портупея с кобурой, в которой был заряженный пистолет. Все дети военных с ранних лет знают, что трогать кобуру и пистолет нельзя. Поэтому мы никогда не трогали папины вещи, этот запрет автоматически перешёл даже на его книги. А вот с мамиными вещами можно было даже поиграть. Мы могли примерить её косу, лежащую в мешочке, надеть её туфли или платье...

В гарнизоне было очень много крыс. Их пытались травить, ставили на них ловушки и крысобойки - ничего не помогало, крыс меньше не становилось. Однажды они даже отгрызли спящему офицеру нос. Помню, когда мы уже легли спать, папа разговаривал с мамой:

- Это как же надо было напиться, чтобы не почувствовать, как тебе отгрызают нос!

Наши родители не пили. Даже по праздникам предпочитали лимонад. И только на Новый год могли выпить

немного шампанского. А в будние дни папа предпочитал молоко. Он мог за раз выпить литровую банку. По вечерам он пил чай, у него была самая большая кружка (на 250 грамм) и он сыпал в неё шесть чайных ложек сахара.

Однажды папа собирался в наряд - суточное дежурство по гарнизону. Как всегда, надел полевую форму, проверил пистолет, надел портупею с кобурой, начистил гуталином сапоги.

А наутро была разборка. Ночью, во время папиного дежурства к нему на КПП заскочила крыса. Папа моментально выхватил пистолет и застрелил её. Все патроны строго учитывались, за каждый выстрел надо было отчитываться. Пришлось отчитываться и папе.

- Почему стрелял? - Спросил командир.

- Крыса бежала. - Ответил папа.

- Попал?

- Попал. Вот труп.

- Ну, ладно, раз попал, взыскания не будет.

И папе ничего не было, так достали всех эти крысы.

***

У Маринки начал проявляться агрессивный характер. Пока мы играли вместе, всё было в порядке, но стоило мне на минутку отлучиться, как Маринка могла кого-нибудь стукнуть или толкнуть. Однажды в садике, когда мы собирались на прогулку, она так толкнула одну девочку, что та перелетела через скамейку, упала подбородком на цементный пол, разбила подбородок до кости и у неё выпал зуб. Маринку наказали и гулять не пустили, оставив одну в игровой комнате. После этого мы ходить в садик больше не хотели и старались прогулять его. Дома мы всё так же спали на одной кровати, поэтому болели всегда вместе (кроме того случая с ветрянкой), и пару раз нам удалось поболеть.

Но когда выпал снег и мама надела на нас новые пальто и белые валенки, мы снова радостно пошли в садик - надо было похвастаться!

Пока мы отсутствовали, в садике началась подготовка к Новому году, дети разучивали стишки, песенки и хороводы. Впервые, кроме давно известной и привычной песенки "В лесу родилась ёлочка", мы услышали новую, с другой мелодией, с другими словами - это была песня "Маленькой ёлочке холодно зимой":

Маленькой ёлочке холодно зимой,

Из лесу ёлочку взяли мы домой.

Сколько на ёлочке шариков цветных,

Розовых пряников, шишек золотых!

Бусы повесили, встали в хоровод,

Весело, весело встретим Новый год!

Эта песня была более весёлой, чем старая, и выглядела в моей голове более яркой, разноцветной и нарядной, в отличие от старой, зелёной.

В этом году я уже самостоятельно писала поздравления на Новогодних открытках для бабушек и дедушки. Маринка только подписывалась: "Марина". Несмотря на то, что все слова она уже выговаривала, в семье её по-прежнему называли Миська. Эта привычка сохранилась аж до её девятилетия.

Наш общий коридор, в котором по вечерам играли все дети нашего этажа, заканчивался большим окном, с которого мы любили прыгать. И вот перед самым Новым годом одни из соседей, живущие в конце коридора, начали строить перегородку, пристраивая к своей комнате часть коридора с окном. У них должна была получиться вторая комната. Они очень быстро поставили деревянный каркас и начали обшивать его досками. Коридор укоротился на три метра, а окно оказалось за перегородкой - теперь в коридор дневной свет не поступал и в нём стало темно и неуютно. Все возмущались, но ничего поделать не могли, видимо, те соседи получили разрешение от командования. Теперь и общую ёлку в коридоре не ставили.

Встретить Новый 1964 год ни в садике, ни в клубе нам не пришлось. Папа уже учился на четвёртом курсе и хотел преподавать. В те времена при домах офицеров были Вечерние Университеты марксизма-ленинизма, в которых преподавали и историю философии, и философию в целом. А при гарнизонных клубах таких университетов не было. Поэтому, когда появилось место преподавателя философии при Вечернем Университете в городе Бжеге, папа сразу же согласился туда ехать.

Бжег.

Если смотреть на карте, то Бжег (Brzeg) находится южнее Ключево, почти по прямой под Познанью, ближе к границе Чехии. Это исторический город Силезии с замком. На Балтийском побережье, значительно севернее, есть город с похожим названием - Колобжег, который является морским курортом. Но нам надо было не к морю, а намного дальше от него.

Сначала мы ехали на поезде, вечером пересели в кабину грузовой армейской машины, в кузов которой загрузили наши вещи, выгрузив их из багажного вагона. Вещей уже было много - два огромных чемодана, которые называли "смерть носильщикам", но которые папа переносил оба сразу, два баула с постелями и ящик, который обычно служил шкафчиком. Теперь полочки из него вынули и положили на дно, посуду и хрупкие вещи мама заворачивала в полотенца, простыни, наволочки, одежду и аккуратно укладывала в ящик. Приехав на место, мы могли сразу же его распечатать и иметь всё необходимое на первое время.

В квартиру на втором этаже попали, уже когда было совсем темно. Эта квартира была похожа на квартиру в Старгарде - две комнаты, кухня и ванная с туалетом, только расположение было немного другим. Но самое главное - в большой комнате была сцена! Её мы заметили сразу же, как только начали обход квартиры.

Это был небольшой выступающий наружу эркер с тремя окнами, в котором могли поместиться стол и два стула, но пол в нём был приподнят на двадцать сантиметров над уровнем пола комнаты. Мы с Маринкой сразу же встали на "свою сцену" и спели несколько новогодних песенок.

За это время папа успел внести в квартиру все наши вещи и растопить печку, а мама приготовила на скорую руку ужин и, раскрыв баулы, расстелила на полу большой комнаты матрасы с постелями.

Эти баулы мама пошила сама из крепкой тёмно-синей ткани. В каждый помещался матрас с двумя подушками, одеялом и постелью. Застёгивались баулы на крепкие металлические офицерские пуговицы. При переезде такой баул сдавался в багажный вагон, а по приезде на место у нас сразу же были спальные места.

Мама накормила нас, и мы улеглись на постели. Оба матраса - и мамин с папой, и наш лежали впритык друг к другу, так что у нас получилась одна большая общая постель.

И тут папа притащил в комнату ёлку. Оказывается, она приехала вместе с нами на машине. Конечно же, ни о каком сне не могло быть и речи, мы все принялись наряжать ёлку. Теперь у нас были настоящие стеклянные ёлочные игрушки, но одна из них упала и разбилась. Я нечаянно наступила на осколок, и он вонзился мне в босую ногу. Потекла кровь.

- Это стеклянная заноза. - Провозгласил папа, осмотрев мою ногу. - Надо её вытащить.

Вытаскивать обычные, деревянные занозы всегда было больно. Но эта стеклянная заноза была совсем не болезненной, несмотря на то, что текла кровь. Меня тут же перебинтовали и сказали не вставать. Маринка тоже легла рядом. Было уже за полночь, поэтому мы очень быстро уснули. Родители сами закончили наряжать ёлку, а папа даже смастерил из нашего плюшевого мишки и ваты Деда Мороза.

Утром, когда мы проснулись, в окно светило яркое солнце, за окном лежал снег, а в комнате стояла наряженная ёлка с Дедом Морозом под ней.

Маринка ходила вокруг ёлки, что-то пристально рассматривала и, наконец, сказала:

- А носик как у мишки! - Это про Деда Мороза.

Я никакого носика не заметила, для меня это был настоящий Дед Мороз. У него была шуба, шапка, рукавицы, усы и борода, а в руках - красный мешок из какого-то лоскутка.

Пока мы завтракали на кухне, Маринка ушла в комнату. Через несколько минут она ворвалась на кухню, неся в руках распотрошённого Деда Мороза и радостно крича:

- Он весь мишка! Он весь мишка!

Днём мы с мамой пошли гулять и осматривать новый двор. Мы вышли в своих новых тёмно-красных зимних пальто и в белых валенках.

Дом оказался двухэтажным, на два подъезда, окрашенным в жёлтовато-охристый цвет. Подъезды были сквозными, через них можно было попасть и на передний, и на задний дворы. Перед домом вдоль тротуара стояли две скамейки и ещё стол с двумя скамейками под деревом. Точно такой же дом был сразу же за нашим чуть дальше по улице. Наш дом был для русских, соседний - для поляков. У нас была общая придомовая территория и общий уличный тротуар, а задние дворы разделялись забором-сеткой. Торец нашего дома выходил на небольшое заледеневшее озерцо, по льду которого на коньках катались старшие дети. Младшие на санках съезжали с берега на лёд. У нас санок пока не было, но нам дали покататься другие дети.

Польский дом торцом выходил на Т-образный перекрёсток, перпендикулярная дорога с которого вела в центр города. Дальше по нашей улице было ещё два таких же дома, в одном из которых находился продовольственный магазин. Перпендикулярная улица была застроена частными одноэтажными домами с палисадниками, в них жили только поляки. Таким образом, среди польского населения был один дом для русских.

Обычно Дома Офицеров располагались не в закрытых гарнизонах, а в городах, среди домов местного населения. Поэтому и квартиры тех, кто там работал, находились в городских домах, а не в гарнизонах. Таким образом, мы полностью окунулись в польскую жизнь. Мы могли свободно общаться с поляками, ходили по улицам города и в польские магазины.

Пока мы гуляли, папа привёз казённую мебель и успел её расставить. Большую комнату со "сценой" выделили нам, поставив в ней две солдатские кровати, стол и стулья. Меньшая стала родительской спальней и кабинетом. Кухня оказалась теперь напротив нашей комнаты, а ванная - напротив родительской спальни. У них было две кровати, поставленные рядом, стол со стулом и шкаф. На кухне тоже был стол со стульями, титан в ванной растапливался, как и все печки в квартире, углём.

В Бжеге папа был очень занят - надо было и готовиться к лекциям, которые он читал в Вечернем Университете, и готовиться к сессии в Ленинградском Университете, поэтому заниматься фотографией ему было некогда. Чемоданчик с аппаратом так и стоял не распакованным на шкафу, а фотоаппарат - на полке в тумбочке. Поэтому фотографий из Бжега у нас было очень мало.

***

Через несколько дней мне исполнилось шесть лет. Я уже знала, что 9 января в истории называется "Кровавым Воскресеньем", когда поп Гапон (запомнить легко, потому что фамилия сочинских дедушки и бабушки - Гапоновы) в 1905 году повёл рабочих на демонстрацию и её расстреляли. Я всегда говорила; "У меня день рождения 9 января, в Кровавое Воскресенье!"

На день рождения мне подарили мои первые "толстые" книги! Родители уже давно заметили, что играть с игрушками мне неинтересно, я от силы могла порассматривать их пару часов, а вот книги... Читать я очень любила. Моими первыми личными книгами стали сборник рассказов, стихов, примет, поговорок "Круглый год" (1964) и большая книга в супер-обложке "А. С. Пушкин. Сказки", на каждом развороте которой была цветная картинка на всю страницу.

Маринку эти подарки не впечатлили. А я ними просто зачитывалась. Благодаря тем сказкам, всю жизнь Пушкина я называла в уме АС Пушкин.

***

В квартире всегда было тепло, поэтому дома мы ходили в летних платьицах с короткими рукавами, в носочках и тапочках. А на прогулку приходилось одеваться. Однажды за завтраком мы с Маринкой начали баловаться:

- Смотри, как на улице светит солнце, прямо как летом.

- Ага, солнышко припекает, травка зеленеет.

- Травка зеленеет, солнышко блестит, ласточка с весною в сени к нам летит!

- И цветочки распускаются. Это уже не весна, а лето!

- Поэтому гулять надо не в пальто, а в летних платьях!

- Да, мама можно мы пойдём гулять в платьях?

- Идите! - Совершенно неожиданно ответила мама.

- Что, правда, можно идти в платьях? - Не поверили мы.

- Правда.

- Вот так, без пальто, с короткими рукавами и в носочках?

- Да.

Ещё не веря, что мама отпускает нас на улицу раздетыми, мы, оглядываясь, подошли к двери.

- Мы идём?

- Идите.

Мы открыли дверь и вышли на лестницу.

- Побежали? - Переглянулись мы с Маринкой и посмотрели на маму. Мама спокойно стояла и смотрела на нас.

И тут мы с Маринкой помчались вниз. Выскочили на задний двор и, не сговариваясь, помчали по снегу вокруг дома, крича во всё горло:

- А-а-а-а-а!!!!

Обежали дом со стороны замёрзшего озера, перебежали на внешний двор, выходящий на улицу, и помчались дальше.

- А-а-а-а-а!!! - Неслись мы по пустынному, заваленному снегом двору.

Утро было ранее, ни детей, ни взрослых во дворе не было, кроме одного мальчика в шубе.

- Вы куда раздетые бежите? - Оторопел он.

- Нам мама разрешила! - Приостановившись, хором ответили мы и помчались дальше. - А-а-а-а-а!!!!

У дверей нашего подъезда уже стояла мама, мы бросились

к ней, промчались по лестнице и заскочили в квартиру.

За эти несколько минут пробежки по снегу, мы не почувствовали холода. Было весело оттого, что мы поступили не так, как всегда, что никто до нас этого не делал, что мама разрешила нам такое приключение.

Мама сразу же уложила нас в свою постель, закутала одеялами, надела на нас шерстяные свитера и дала по чашке чая с малиной. Вечером, перед приходом папы мама измерила нам температуру - она оказалась нормальной, простудиться мы не успели. Зато как мы взахлёб рассказывали папе об этом

происшествии!

- А почему вы кричали? - Спросил папа.

- Не знаем. - Переглянулись мы.

А кричали мы, наверное, от восторга и того необъяснимого чувства свободы, когда поступаешь не так, как обычно, не так, как все.

***

Мама учила нас шить. Мы уже умели вдевать нитку в иголку, пришивать пуговицы и знали два вида швов - простой "смёточный" и "обратный", который сшивал ткани прочно. До этого куклы у нас были голыми, а в тот год я пошила своей кукле длинное розовое платье. Из маминого лоскутка я вырезала верх - квадратик с дырками для рук, а затем длинную юбку - квадратик побольше, сшитый по одному краю в трубочку. Юбку я присобрала складочками и пришила к верху. Всё это завязывалось поясом сзади на бантик. Маринка пошить платье ещё не могла.

А четвёртого апреля был Маринкин день рождения. Ей подарили игрушечную газовую плиту с четырьмя конфорками, открывающейся духовкой, поворачивающимися ручками... Я сначала даже обиделась, что мне таких игрушек не дарили. Но потом, поиграв с Маринкой около получаса, я поняла, что мне это больше не интересно и пошла читать. Читала я всегда лёжа, мне так было удобней. А Маринка осталась играться. Она насыпала почищенные семечки в алюминиевую кукольную тарелочку и ставила их в духовку, а

потом вынимала и ела.

Маринка становилась всё более агрессивной. Играем мы с детьми во дворе, всё идёт нормально, но стоит мне отлучиться, например, побежать домой в туалет, как Маринке весь двор объявляет бойкот. Это новое слово "бойкот" означало, что с человеком не только не играют, но и не разговаривают, делая вид, что его не существует.

- Что ты сделала? - Удивлялась я, но Маринка молчала.

Со мной все продолжали играть и общаться, а от Маринки молча отворачивались. Побродив по двору в одиночестве, Маринка возвращалась домой. Домашние драки с визгом и криками тоже участились, но несмотря на них, мы продолжали быть "сестричками" - не могли обходиться друг без друга.

Вообще, как-то так незаметно и постепенно, Маринка становилась моей тенью, с детьми разговаривала я, а она просто находилась рядом, в магазине с продавцами тоже разговаривала я, а Маринка была рядом. Казалось, мы всё делаем вместе, но Маринка просто была рядом.

***

Когда весна полностью вступила в свои права, у нас во дворе начался скакалочный бум - все старшие девочки прыгали на скакалках. Они могли прыгать и на двух ногах вместе, и на одной, и по очереди то на одной, то на другой, и на месте, и в беге, и ставя ноги накрест...

Мама тоже сделала нам скакалки - отрезала два куска бельевой верёвки, завязала на концах узлы, чтобы верёвка не растрёпывалась и чтобы не выскальзывала из рук. Но оказалось, что прыгать на скакалке не так-то просто. Верёвка постоянно запутывалась, ноги на неё наступали, ничего не получалось. Маринка, несколько раз попробовав прыгнуть, забросила эту затею, а я настойчиво пробовала и пробовала. Наконец, у меня это стало получаться в беге.

Мама вышла звать нас на обед. Маринка сама играла в песочнице, а я бегала, перепрыгивая через верёвку.

- Мама, смотри, у меня уже получается! - Кричала я, пробегая мимо неё, и боясь остановиться, чтобы не наступить на верёвку.

- А на одном месте можешь? - Спросила мама.

- Пока не могу. - Остановилась я. - Сейчас буду учиться.

- Поучишься после обеда.

А после обеда я уже не только прыгала на одном месте, но и могла крутить скакалку в обратную сторону, и прыгать поочерёдно то на одной ноге, то на другой, и на любой ноге раз по десять. Старшие девочки прыгали по сто раз. Я этого достигла лишь на следующий день. А Маринка больше пробовать не стала. Прыгать на скакалке она научилась уже года через два.

***

На улице мы играли и с русскими, и с поляками, не различая национальностей. Говорили на смешанном русско-польском языке, дружили, обменивались игрушками, но стоило нам зайти в свои внутренние дворы...

Я уже говорила, что внутренние дворы были разделены сеткой-рабицей, укреплённой на металлических столбах. Этот забор не доходил до улицы, и в каждый двор свободно можно было попасть с неё. Но во внутренние дворы друг друга мы не заходили, поляки шли в свой двор, мы - в свой. Больше того, оказавшись по разные стороны забора, все забывали о своей дружбе, начинали обзываться, показывать языки и даже плеваться. Поддавшись общему настроению ненависти, я тоже, взявшись за сетку руками, прокричала несколько русско-польских обзывалок, показала язык и пару раз плюнула. При этом своих бывших друзей я не узнавала, теперь это были совершенно чужие, незнакомые дети.

Но потом я отошла в сторонку и посмотрела на всё это сбоку. Это были те же самые дети, с которыми мы всего час назад играли. Если бы забора не было, мы всё так же продолжали бы играть вместе. Именно заборы делают людей врагами. Сделав в шесть лет такое умозаключение, больше я никогда не поддавалась на коллективные проявления вражды. А на другой день на улице и на внешних дворах мы опять играли вместе, опять были друзьями, пока вечером не расходились по дворам, разделённым забором. И опять начиналась ничем не мотивированная вражда. Мне это было противно и я уходила домой.

***

У меня начали выпадать зубы. Во дворе многие дети уже были беззубыми. Это было так странно: откусываешь кусок хлеба, а зуб вдруг выпадает. К этому времени я уже ужасно боялась стоматологов с их бормашинами - мне уже несколько раз пломбировали зубы. Папа сказал, что когда эти, плохие зубы выпадут, у меня вырастут новые, хорошие.

Помню, выпал у меня зуб, я его рассматриваю на ладошке, а в это время по радио рассказывают про "дядерную" бомбу и "дядерное" оружие, которым американцы угрожают всему миру. Вообще, разговоры о ядерной угрозе по радио происходили каждый день, они даже стали обычным звуковым фоном для всей нашей жизни, хотя и немного пугали. Папа объяснил, что бомба и оружие не от слова "дядя", а от слова "ядро", поэтому надо говорить "ядерная бомба", "ядерное оружие". А мама сказала:

- Лучше вообще об этом не говорить. Войны нам только и не хватает.

Мы всё больше узнавали о войне, о той, которая уже прошла. Из очень древней истории она в моём сознании подвинулась ближе к нам. Прошло всего 20 лет после освобождения Украины от фашистов, некоторые папины сослуживцы даже воевали на той войне. Старшие мальчишки где-то находили патроны и гранаты, бросали их в костёр, а некоторые даже подрывались. Девочки были более послушными и, слушаясь родителей, патроны не подбирали.

То озеро, по которому зимой катались на коньках, теперь освободилось ото льда, на его берегах распустили листья плакучие ивы и мы часто гуляли на берегу. Я не видела, чтобы кто-то в нём купался. Возможно, было ещё просто слишком рано, а возможно, все боялись. Говорили, что это озеро, хоть и маленькое, но очень глубокое. Во время войны в него упал русский самолёт, лётчик даже не успел выпрыгнуть с парашютом и так и остался в самолёте.

- Он и сейчас там, в кабине. - Делая страшные глаза, рассказывала старшая девочка. - От него остался только скелет, так и сидит, вцепившись костлявыми пальцами в штурвал...

***

А сейчас я расскажу вам о самом вкусном супе в моей жизни! Старшие девочки, которые всегда с удовольствием принимали меня в свои игры, собрались небольшой кучкой и подозвали меня к себе:

- Галя, хочешь вместе с нами варить суп?

- Настоящий или игрушечный?

- Настоящий, на костре!

- Хочу.

- Тогда сбегай домой и принеси немного соли.

Я поднялась на второй этаж и попросила у мамы соли.

- А зачем? - Спросила мама.

- Мы с девочками будем варить суп!

Мама насыпала мне немного соли в пустой спичечный коробок, и я побежала к девочкам. Они уже приготовили большую алюминиевую кукольную кастрюльку, в которой могло поместиться с полстакана воды, маленькую картошинку, луковичку, ножик, газету и даже несколько целых спичек.

К нам подошла Маринка:

- А можно я с вами?

Я вопросительно посмотрела на девочек.

- Нет, ты ещё маленькая. - Ответила старшая. - Мы будем

заниматься взрослыми делами.

- Пойдёмте во двор! - Предложила другая девочка. - Чтобы никто не увидел.

И мы пошли на задний двор. Маринка на некотором отдалении пошла за нами. Пока мы нашли кусок кирпича, чтобы поставить на него кастрюльку, разводили возле него из щепочек и газеты огонь, девочки почистили картошинку и луковичку, порезали их на малюсенькие кусочки, бросили в воду, посолили и стали ждать, когда вода закипит. Я разыскивала сухие палочки, которые можно было подкладывать в костёр, мне помогали другие, Маринка наблюдала за нами со стороны.

- Закипает! - Вдруг объявила старшая девочка.

В кастрюльке появились пузырьки и вода забулькала.

- А скоро можно будет есть? - Спросила я.

- Надо подождать, пока сварится картошка.

Пока картошка варилась, мы все сидели на корточках вокруг кастрюльки и не сводили с неё глаз. Никто даже не заметил, как к нам подошла Маринка и встала за нашими спинами.

- Готово! - Сказала старшая. - Будем пробовать!

Она достала из кармана чайную ложечку и зачерпнула суп, подула, попробовала...

- Ну?

- Вкусно.

- Дай мне!

- По очереди! Становитесь в круг, я буду вам давать.

И она по очереди, никого не обижая, стала набирать ложкой суп и отправлять в наши раскрытые рты. Суп был восхитительным! Его даже нельзя было сравнивать с теми деликатесами, которые готовила мама. Этот вкус я помню всю жизнь - чуть подсоленная вода с малюсенькими кусочками картошки и лука. Но какой аромат! Пахло и костром, и картошкой, и луком и чем-то таким, что невозможно описать. Чувством самостоятельности! Никто даже не обратил внимания, что в общем кругу с раскрытым ртом стоит и Маринка. Все были в каком-то гастрономическом трансе...

***

Я не говорила, что тем, кто жил за границей, не обязательно было приезжать и на зимнюю, и на летнюю сессии. Поэтому родители ездили на сессию в конце весны - начале лета, сдавая экзамены за весь год. В конце апреля мы засобирались в Союз.

Обычно мама нам всё шила сама, но тут она увидела в магазине невообразимо красивые юбки. Это был разрыв шаблона, сбой стереотипа, что-то такое, чего и представить было невозможно. Представьте: бордовые бархатные юбки, низ которых отделан голубым бархатом. Немыслимое сочетание цветов - бордовый и голубой! Но это было так необычно красиво! Мало того, от талии к середине юбки спускались две пристроченные к ней голубые тесёмки, к которым были пришиты два голубых бархатных треугольных кулёчка, почти таких же по форме, как газетные кулёчки, в которых бабульки продавали семечки! Когда мы вышли в этих юбках во двор, все так и ахнули - и девчонки, и их мамы, и даже мальчишки, игравшие с танками под деревом, пораскрывали рты. Мамы начали расспрашивать нашу маму, где она купила такую красоту, мама рассказала, но больше никто таких юбок не нашёл - их было только две, только нашего размера, только для нас!

Даже у польских девчонок ничего такого не было. Мама сказала, что такие юбки очень легко пошить и что она собирается продавать свою машинку. Одна полячка тут же выразила желание её купить, и мы пошли домой.

Мама показывала полячке машинку, как на ней строчить, куда вставлять нитку, как менять размер строчки и переходить на зигзаг... А мы показывали её дочке (примерно Маринкиного возраста) свои книжки. Вернее, показывала я, а Маринка была рядом. У нас была книга про зайцев. Зайцы там были на каждой странице.

- Заёнц! - Показала пальцем девочка на одного зайца.

- Заяц! - Кивнула я, перелистывая страницу.

- Заёнц! - Снова тыкала пальцем девочка.

- Заяц! - Снова подтверждала я.

А потом мы вместе стали повторять и по-русски, и по-польски: "Заёнц - заяц! Заёнц - заяц! Заёнц - заяц!..."

Не только мы разговаривали на смеси польского и русского языков, польские дети, общаясь с нами, тоже употребляли и русские слова, и даже целые выражения. Помню, однажды мы с мамой шли в город мимо одноэтажных польских домов. В палисаднике за заборчиком три девочки играли в дочки-матери.

- Я тебе русским языком говорю! - Ругалась "мама" на своих "дочек".

- Смешно! - Заметила я маме. - Они же поляки, зачем им говорить русским языком?

- Так они услышали от наших. - Ответила мама.

***

Здесь, в Бжеге, когда папа стал преподавателем Вечернего Университета, а не начальником клуба, к нему на работу мы больше не ходили. Да и времени у папы стало намного меньше - теперь ему дома по вечерам надо было не только учиться, готовясь к сессии, но и готовиться к лекциям для офицеров. Теперь с нами больше времени проводила мама, которая здесь найти работу не смогла, а садика в городе не было. Садик, конечно же, был в русском гарнизоне за городом, но до него было слишком далеко.

Себе мама шила одежду сама, а мужскую одежду шить не умела, да и боялась пробовать. Поэтому для папы пришлось купить новый костюм, новые рубашки, новые туфли. Даже продав швейную машинку, денег было маловато. А в Ленинграде надо было жить в гостинице, да и билеты на поезд стоили немало, а ехать надо было и в Тернополь, и в Ленинград, и в Сочи, а потом обратно, в Польшу. Мама постоянно на всём экономила. В то время, как другие покупали сервизы, хрусталь, ковры, мебель, у нас едва хватало на еду и одежду. Если бы не офицерский паёк, вообще было бы туго. И тем не менее, мама каждую неделю давала нам несколько грошей, чтобы мы могли сходить в магазин за конфетами. Чаще всего их хватало только на лизачки, но иногда мы покупали и те вкусные коробочки с драже-барбарисками и драже кофе-мокко.

Советский Союз - 1964.

А потом мы поехали в отпуск.

В Бресте нас встречала бабушка Таня. Обычно в Бресте, ожидая своих поездов, мы обедали в привокзальном ресторане. Самыми любимыми блюдами у нас здесь были солянка сборная мясная и котлеты по-киевски. Уже давно родители научили нас прилично вести себя в ресторане, правильно пользоваться столовыми приборами и салфетками, не капризничать и съедать всё, что там подают. Как ни странно, в ресторане мы съедали всё и уговаривать нас не приходилось, хотя мама готовила ничуть не хуже.

Потом мы гуляли по городу, но не очень далеко от вокзала. А затем нас с бабушкой посадили в поезд и отправили в Тернополь. Родители должны были ехать в Ленинград вечером.

В Тернополе, в бабушкиной квартире в это время жили Надя с сыном Петей, которому этой осенью должно было исполниться четыре года. Надя почти всё время была на работе, а с нами троими возилась бабушка Таня.

Мы приехали в Тернополь накануне первого мая. Погода ещё была не летней, поэтому мы были в новых плюшевых белых пальтишках и таких же шапочках. Они были почти такими же, как те, что мама пошила для нас в Старгарде и из которых мы давно выросли. Нарядившись в эти пальтишки, мы все - бабушка, Надя, Петя и мы с Маринкой отправились в город.

Шли по обычному маршруту: сначала вдоль канавы до перекрёстка, затем по каменному мосту перешли на перпендикулярную улицу, поднялись по этой крутой улице вверх до бабушкиной школы, а затем уже по ровной дороге пошли к Театральной площади.

По дороге к нам присоединился папин брат дядя Петя со своей новой женой Зиной и трёхлетней дочкой Ларисой. Лариса тоже была в белом плюшевом пальтишке и шапочке - они ей достались от нас. Вот такие все одинаковые, белые и пушистые мы шли по тротуару, только Петька был в сером пальто и серой кепке. Тогда он был полненьким и круглощёким, поэтому в шутку его называли председателем колхоза.

По дороге к театру я показала малышне свою "победу" (рекламное изображение машины, которое в тёмное время суток светилось), стоявшую на крыше большого каменного серого здания.

- А вон моя машина! Когда я вырасту, мне её снимут, и я буду на ней ездить! - Похвасталась я.

- А почему не сейчас? - Спросила тётя Надя.

- Потому что сейчас я маленькая и часто болею. - Ответила я.

- А я тоже болела! - Обратила на себя внимание Маринка. - Однажды мне даже отрезали голову, а потом пришили. Вот, даже ниточка осталась! - Вытянула она из-под шапочки какую-то ниточку.

Прохожие, которые услышали этот разговор, даже обогнали нас и оглянулись на Маринку, чтобы посмотреть на ту ниточку. В действительности голову Маринке никто не отрезал, просто однажды она простудилась и ей делали компресс на горло, перебинтовав его. Но в Маринкином представлении всё выглядело именно так.

На площади мы, как всегда, полезли на гранитные шары у входа в театр, дядя Петя подсаживал нас и придерживал, чтобы мы не соскальзывали. Стало очень жарко и нам разрешили расстегнуть пальто. Дядя Петя отошёл в сторону и купил всем четверым по воздушному шарику, прикреплённому к палочке, дальше мы шли, размахивая ними.

Праздничная демонстрация давно закончилась, но людей в городе было много, дети гуляли с шариками и флажками. Нам в честь праздника купили те замечательные вафельные трубочки, которые больше нигде не продавались, и взяли билеты в кино-автобус на мультики.

В те времена по праздничным и выходным дням на Театральную площадь приезжал кино-автобус, разрисованный снаружи героями мультфильмов. В автобусе были установлены детские кресла, кабина отделялась от салона экраном, а сзади стоял киноаппарат, на котором водитель крутил мультфильмы. Билет на сеанс стоил всего десять копеек, а показывали за сеанс по три-четыре мультика. Всегда, когда мы приезжали в Тернополь, нас водили к этому автобусу и брали билеты на сеанс. Если все места оказывались занятыми, можно было взять билеты на следующий сеанс, немного погулять, а потом смотреть кино. Пока мы были заняты, взрослые могли посидеть на скамейке центральной аллеи или сходить в магазин, а к концу сеанса подходили, чтобы забрать нас.

К обеду надо было возвращаться домой. Перейдя по каменному мосту через канаву на улицу Крушельницкой, мы остановились возле дома, стоящего на углу. Это был одноэтажный дом со срезанным углом, дверь в него была как раз на этом срезе. Тётя Надя с засыпающим Петькой пошла дальше, а бабушка постучалась и нам открыли. Оказывается, здесь жила семья бабушкиного брата Сергея.

- Познакомьтесь - это ваши троюродные сёстры. - Сказа-

ла бабушка, кивая на вышедших в коридор двух девочек. - Живём рядом, так что, может, и играть будете вместе.

Старшая девочка была примерно на два года старше меня, младшая - на год. Бабушка вместе со взрослыми ушла в комнату, о чём они там разговаривали, я не знаю. А мы остались в полутёмном коридоре. Мы с Маринкой держались

за руки, обе такие белые и пушистые, с шариками в руках. Те девочки - в домашних платьицах. Обе смотрели на нас презрительно и свысока. Ни говорить, ни представляться они не стали. Я попробовала улыбнуться и сказала, как нас зовут. Но те девочки только хмыкнули и промолчали. Так мы и стояли, молча, напротив друг друга, пока бабушка не вышла и не повела нас домой. Больше мы с ними никогда не встречались.

***

Дома после обеда, когда Петьку уложили спать, а мы помогали бабушке убирать со стола, я начала расспрашивать её:

- Бабушка, вот у нас есть брат Петька, сегодня мы познакомились с сестричкой Ларисой, ещё есть Женька. А ещё те две сестрички в угловом доме. А ещё братики и сестрички у нас есть?

- Есть, только они живут далеко. В Душанбе у дяди Коли два сына - Вова и Саша.

- Большие?

- Вове столько же лет, как Маринке, а Саша на год младше.

- А ещё?

- На Алтае у дяди Кости сын Какачка.

- Что это за имя такое - Какачка?! - Засмеялись мы.

- На самом деле его зовут Акакий, но дома ласкательно-уменьшительно называют Какачка.

Мы с Маринкой посмеялись и решили, что это очень хорошо, что он живёт далеко - играть с мальчишкой по имени

Какачка мы бы не стали.

Всего вместе с нами у бабушки оказалось восемь внуков - от Тамары, Коли, Кости, Виктора, Нади и Пети. У Шуры и Юры детей пока не было, они даже ещё не были женаты. Спать нас уже днём не клали, вместо этого бабушка ложилась на свою кровать, брала в руки какое-нибудь рукоделие - вязание или вышивание, а нам предлагала почитать вслух. Я читала с удовольствием и то, что уже знала, и совершенно новые стихи, рассказы или сказки. Зачитавшись, я даже не хотела останавливаться. Хотя бабушка говорила читать только по одной странице, я могла прочитать и две, и три, пока бабушка настойчиво не требовала передать книгу Маринке. А Маринка читать не любила. Она перелистывала книгу на то место, с которого начинала я и, водя пальцем по строчкам, читала ровно одну страницу. Чтение она воспринимала, как наказание, хотя ей было уже пять лет.

***

На следующий день стало совсем тепло и ходить в пальто уже было нельзя. Мы с Маринкой достали из чемодана свои бордовые юбки с голубой отделкой и с самого утра надели их. Петька сразу же закричал:

- И я хочу такую юбку, как у Галки-Маринки!

- Ты же мальчик, мальчики юбки не носят, они ходят в штанах! - Надевая на Петьку штаны, говорила тётя Надя.

- Не хочу штаны! Хочу юбку! - Отбивался от неё Петька.

- Галка-Маринка! Садитесь завтракать! - Позвала бабушка нас из кухни в комнату, где всегда накрывался круглый стол. - Только юбки снимите, чтобы не запачкать, потом наденете.

Петька поел очень быстро, а мы, как всегда, сидели над тарелками довольно долго. Наконец, мы пошли одеваться, чтобы идти гулять.

- Моей юбки нет! - Воскликнула Маринка.

- Не могла же она убежать! - Возразила тётя Надя. - Поищи как следует!

Но юбки нигде не было. Петька тоже исчез. Оказывается, воспользовавшись тем, что все сидели за столом и не обращали на него внимания, Петька надел первую попавшуюся под руки юбку и выбежал в ней во двор. Мы в домашних платьицах помчались вслед за Надей ловить его.

Петька бегал в нашей юбке и хвастался перед своим другом Игорем Килькитиным. Игорю было столько же лет, сколько и Петьке и он в этот день выбежал из дома без штанов. Светя голой задницей, выглядывавшей из-под рубашки, он бегал за Петькой и, размазывая по лицу сопли, восхищённо орал.

Увидев нас, Петька побежал к мостику через канаву, но Надька его догнала и схватила отбивающегося и дрыгающего ногами сына на руки. Дома юбку нам отдали, а Петьку нарядили в обычные серые штаны, как у всех. Так мы и пошли гулять в город - мы в нарядных юбках, а Петька в серых штанах.

***

А вообще, там, в Тернополе, в отсутствии мамы и папы над нами издевались. Например, мы не хотим кушать, сидим над тарелками уже с полчаса, и тут Шурка, пришедший к бабушке в гости, решает нас наказать. Он берёт наши тарелки и отводит нас в кладовку, в которую вчера посадили купленного на базаре гуся. Мы этого гуся очень боимся, он вытягивает шею и громко шипит.

- Пока не съедите, не выпущу! - Заявляет Шурка и закрывает дверь на задвижку.

Как можно есть, когда всё тело сводит от ужаса?! Мы не то что глотать не могли, мы даже пошевелиться боялись, даже дышать старались как можно тише, прижимались к двери и так стояли, вытаращив от страха глаза, пока нас не выпускали. Это уже сейчас, когда мне почти семьдесят, я понимаю, что можно было скормить этому гусю нашу еду - и есть не пришлось бы, и гусь нас полюбил бы...

В другой раз нас отвели кушать в подвал. Сам подвал был не страшный, но вот проросшая картошка... Эти её бледно-сиреневые щупальца, поднимающиеся кверху... Конечно же, и там есть мы не могли. И тоже не могли догадаться закопать еду под картошкой и сказать, что всё съели. Так и сидели в полутьме при тусклом свете огарка свечи и боялись...

Уже тогда я пересказывала взрослым сказку о том, как мужик привязал козу к дереву, а напротив неё - волка. Он давал козе капусту, но та от страха не могла есть. Но взрослые моих намёков не понимали.

***

Ещё в прошлом году в подвале жили две бабушки-сестрички с внуком Ромой. Этот Рома был на два года старше меня и с нами не играл. Он приходил из школы, спускался в свой подвал и садился за уроки. Гулял он только с бабушками, с другими детьми не общался. Когда мы, гуляя, заглядывали в подвальное окошко, видели его, сидящим за столом под этим окошком, он поднимал от книги глаза на нас, но тут же снова опускал.

Рассказывали, что эти бабушки-сёстры раньше, до войны жили в нормальной квартире этого большого двухэтажного дома. Когда началась бомбёжка, они спустились в подвал и там её пересидели. А когда вышли, от дома остался только один подъезд. Так они и остались жить в подвале, туда к ним и попал внук Рома, а где были его родители, нам было неизвестно.

Оставшуюся часть дома после войны отремонтировали, но пять квартир достались бывшим жильцам, которые раньше жили в уцелевшем подъезде и нашей бабушке. Две квартиры находились на первом этаже и три - на втором.

И вот через двадцать лет после освобождения Украины от немцев, этим бабулькам, наконец, дали комнату на втором этаже в бабушкином подъезде. Кто-то из квартиры рядом с бабушкиной то ли умер, то ли выехал, и её дали тем бабушкам. Вся квартира была размерами с одну бабушкину комнату, часть её перегородили, сделав коридорчик, в котором помещался столик с примусом и вешалка, а часть сделали жилой. Но и эта комнатка после подвала была для них настоящими хоромами.

На этой лестничной площадке, в квартире напротив бабушкиной, была ещё одна почти такая же, в ней жили муж и жена без детей. Бабушка говорила, что та соседка воровала у неё бельё, которое сушилось на чердаке. Когда мы, гуляя во дворе, видели эту соседку, мы все втроём начинали кричать:

- Райка воровка! Райка воровка!

Соседка вжимала голову в плечи и старалась поскорее скрыться в подъезде.

***

Думаю, надо ещё немного рассказать о быте в Советском Союзе шестидесятых годов.

Деревянный туалет находился в глубине двора, поднимающегося на горку. Нам туда ходить не разрешалось, для нас в кладовке стоял горшок. К туалету можно было пройти по узенькой тропке, пролегающей между грядками дворовых огородов - по две небольшие грядки на квартиру. На этих огородах выращивали зелень. Ещё во дворе были сараи, в которых хранились дрова и уголь.

В комнате стояла большая кафельная печка, а на кухне - плита, на которой готовилась еда. Летом, когда было жарко и топить печку было нельзя, еду готовили на примусе или керосинке. За керосином ходили в специальный киоск. А ещё на этой плите разогревали утюг. Он был чугунным и очень тяжёлым, мы его могли еле поднять двумя руками. Бабушка плевала на палец, определяя, достаточно ли он нагрелся, и гладила бельё на кухонном столе, который для глажки застилался старым байковым одеялом. Мы нагревали там же свои игрушечные железные утюжки, и бабушка разрешала нам гладить ними свои носовые платочки.

За водой надо было ходить к колонке. Колонка находилась на другой стороне канавы, у неё была длинная изогнутая ручка, которой надо было качать воду. Бабушка носила по два ведра, а мы, когда ходили с ней, едва могли накачать воду, вешаясь на ручке всем телом и болтая ногами. Одно ведро бабушка заносила в кладовку, а второе ставила на кухне, на табуретку возле стола.

С помощью этой воды в ведре делался самый распространённый деликатес того времени - мы брали кусок хлеба, осторожно окунали его одной стороной в воду, а затем посыпали сахаром. Сахар прилипал к мокрому хлебу и не осыпался, когда такой бутерброд ели. Иногда, очень редко, хлеб намазывали маслом, а сахар насыпали на него.

Каждый день по улице проезжала мусорная машина, водитель звонил в медный колокольчик, такой же, в какой звонят на "первом" и "последнем" звонке в школе, и останавливался возле каждого дома. Люди выносили мусор в вёдрах, высыпали его в специальный кузов и с пустыми вёдрами возвращались домой. Мусорных пакетов тогда ещё не было. Помои люди выливали в канаву. А помоев было много - и от мытья овощей, и от мытья посуды, и после умывания в тазике или купания, и остатки недоеденных жидких блюд...

***

Когда за нами приехали родители, бабушка вдруг объявила, что она с Петькой тоже едет в Сочи. Папе пришлось брать билеты в двух купе - одно для нас, а две полки второго - для бабушки с Петькой.

В те времена дорога от Тернополя до Сочи длилась почти трое суток. Днём мы все находились в нашем купе, а на ночь бабушка и папа переходили в другое - бабушка на нижнюю полку, папа - на верхнюю. Мама оставалась с тремя детьми. Я, как и мама, спала на верхней полке, а Маринка и Петька, которые и дома могли упасть с кровати - на нижних. В поездках я всегда лежала, читая, а Маринка с Петькой могли баловаться и даже выходить побегать в коридоре.

Петька ехал в поезде впервые, поэтому мы с Маринкой ему всё объясняли. И то, что когда поезд трогается, кажется, что он стоит, а едет вокзал. И то, что подушки делаются чёрными, потому что от паровоза в вагон залетает угольный дым, а потом несколько дней придётся отсмаркиваться чёрным. И что поля пшеницы выглядят красно-синими, потому что в них растут маки и васильки. И что когда вдруг среди дня становится темно, значит, мы въехали в тоннель, прорытый для поезда в горах, и что тоннелей будет много и их надо считать. И что кушать надо ходить в вагон-ресторан, где дают и первое, и второе и третье. Когда я могла, я тоже ходила вместе со всеми в ресторан, но чаще оставалась лежать на полке и еду мне приносили.

А потом мы увидели море... Мы всегда очень радовались, когда видели море, а Петька увидел его впервые. Море из окон вагона можно было видеть иногда целый день. В те времена в некоторых местах была всего одна колея, и поезду приходилось отстаиваться на каких-то мелких станциях, ожидая пока проедет встречный. Иногда таких стоянок могло быть до пяти-шести, а стоять приходилось от получаса до двух. Многие пассажиры, особенно мужчины, выходили и купались в море. Женщины, как правило, оставались в вагоне с детьми. Я очень переживала, что купающиеся не успеют в поезд, когда он тронется. Но поезд ехал очень медленно, многие заскакивали на ходу, некоторые не в свои вагоны, а потом по вагонам шли до своего. Ну, а те, кто не успевал, могли потом доехать до Сочи на электричке или автобусе. Поезд стоял в Сочи до следующего дня, так что свои вещи можно было получить.

От вокзала к бабушкиному дому можно было проехать через город на такси, но быстрее было пройти по путям немного назад, перейти речку по железнодорожному мосту, спуститься с него на дорогу и вот он - дом! Смотрит лоджией на речку и мост с проезжающими по нему поездами.

Мы сразу же стали учить Петьку считать вагоны поездов, в то время, как старшие разбирали вещи и думали, как всем поместиться в однокомнатной квартире. До нашего приезда бабушка и дедушка купили раскладные кровати с деревянными спинками. Когда они были сложены и поставлены вместе, то выглядели, как большая тумбочка, а когда раскладывались, получались полноценные пружинные кровати. Лоджию отдали нам: мы с Маринкой должны были спать на диване, а для Петьки на ночь раскладывали кровать. Вторую кровать ставили для бабушки Тани, бабушка Нина с дедушкой Виталием спали на своём диване, а прабабушка Вера - на своей кровати. Мама и папа на ночь надували матрасы и ложились на полу.

В этом году бабушка и дедушка перешли работать в санаторий Кавказская Ривьера. Он был ближе к дому, поэтому туда можно было ходить пешком. Мы выходили из дома, переходили через дорогу к реке Сочи и вдоль неё шли примерно с километр до пешеходного моста уже возле моря. Поднимались по лестнице к центральному входу парка Кавказская Ривьера, перед которым росла огромная юкка, похожая на гигантского осьминога, и почти сразу же попадали на территорию санатория.

Здесь, среди аллей с цветами, у бабушки с дедушкой был спортивный зал и кабинет в отдельно стоящем одноэтажном домике. Пройдя между двумя корпусами санатория, мы выходили к пропускной лестнице, которая вела на санаторный пляж. На пляж можно было попасть только по санаторным книжкам, но бабушка с дедушкой выписали для нас пропуска.

Мы всегда шли в конец пляжа, к бетонной стене, отделявшей пляж санатория от правительственной территории. Иногда на той стене можно было увидеть вооружённых охранников - значит туда приехал кто-то из правительства. Но чаще всего там было пусто.

Однажды дедушка сказал, что туда, на правительственную территорию приехал Гагарин. Нам очень хотелось его увидеть, поэтому мы время от времени поглядывали на море, напротив того пляжа. И в один прекрасный день увидели, как там кто-то несётся на водных лыжах за катером. Мы решили, что это и был Гагарин.

В конце пляжа был устроен спортивный уголок: теннисные столы, баскетбольная площадка, турники и брусья, а также летний физкультурный павильон, в котором бабушка и дедушка тоже проводили занятия. Иногда дедушка подменял спасателей и мог сидеть под зонтиком спасателей, наблюдая за купающимися.

Пляж в Сочи покрыт крупными круглыми камнями, лежать на которых не очень приятно, поэтому надо было брать лежаки. Лежаки в те времена были деревянными и без ножек, они ложились прямо на камни. Почти такие же лежаки, но на ножках, назывались топчанами и были установлены в тени соляриев - деревянных двухэтажных павильонов с крышей. Эти места, как правило, предназначались для пенсионеров, но и мы иногда размещались там на втором этаже.

Напротив соляриев располагался туалет с душами, а за кустами на его территории - пляжи для любителей позагорать голыми, на женской территории туалета - женский, на мужской - мужской. Любители подглядывать находили возможность наблюдать за этими пляжами с деревьев или с крыш соляриев.

***

Каждое утро мы все по очереди поднимались, умывались и завтракали. Первыми уходили из дома бабушка с дедушкой - им надо было быть на работе к семи часам утра. Затем шли на пляж мы - мама с папой, Маринка, я и Петька. Бабушка иногда ходила с нами, но чаще оставалась дома с прабабушкой Верой. Вместе они могли пойти по магазинам и приготовить еду. К вечеру все возвращались домой, ужинали и ложились спать.

Обедать можно было в нескольких столовых, находившихся возле санатория или парка, но там были очень большие очереди. Чаще всего мама брала еду с собой из дома. Это были какие-то бутерброды, котлеты, варёные яйца, огурцы, помидоры и фрукты. Пить можно было из питьевых фонтанчиков, установленных по всему городу, и на пляже, и на аллеях парка.

Я ужасно не любила есть на пляже. Как правило, при раскусывании помидоров, из них брызгал сок. Ели все, сидя на лежаках вокруг расстеленного полотенца, на котором мама раскладывала еду. Мне это всё не нравилось. Уже потом, став взрослой, я смогла понять почему: меня не устраивало отсутствие эстетики. Но тогда я даже слова такого не знала, поэтому ничего не могла объяснить. Когда всё было красиво, например, в столовой или в ресторане я ела с удовольствием.

В это лето мы впервые обратили внимание на то, что загораем совсем по-разному. Мы с мамой были светлокожими, поэтому нам приходилось прятаться в тени, но и там мы умудрялись обгореть. Маринка и папа солнца не боялись, уже в первый день они становились чёрными, а к концу отпуска вообще превращались в негров. Вот пришли мы в первый день на пляж, расположились, покупались, побегали и легли на лежаках отдохнуть.

- Смотрите! - Позвала нас с Петькой мама. - Смотрите, как загорает Маринка!

Мы, накрывшись полотенцами, вышли из тени и подошли к Маринкиному лежаку. Она лежала на солнце, а её спина прямо на глазах становилась всё темнее и темнее. Причём этот загар не просто медленно и постепенно проступал на её коже, а шёл какими-то волнами. Ра-а-а-аз - прошла волна и спина стала темнее, два-а-а-а-а - ещё одна волна и Маринка стала ещё темнее. Через полчаса получался негритёнок, которому никакое солнце не было страшно. Так же загорал и папа. А у нас через день начинала слазить обгоревшая кожа.

***

Возвращались домой мы, обычно, через парк. Там были и аттракционы и кукольный театр под открытым небом. За сезон мы раза три-четыре посещали какой-нибудь кукольный спектакль. А ещё дедушка обязательно покупал билеты в цирк. Сбежав когда-то из дома с цирком и освоив в нём почти все профессии, дедушка без цирка не представлял жизни. В то время знаменитый Сочинский цирк ещё не был построен (он появился в 1971 году), на его месте располагался цирк-шапито. В цирк мы ходили все вместе, это было особенно торжественной традицией.

А за цирком огромную территорию занимал парк Дендрарий. В Верхний Дендрарий надо было всё время подниматься по крутым дорожкам и по лестницам. Почти в самом верху располагался замечательный фонтан "Сказка" - на колонне, вокруг которой были изображения тридцати трёх богатырей, стояла царевна-лебедь, с неё стекали потоки воды, а вокруг из клювов белых лебедей вытекали струи фонтанов. Ещё в парке были устроены галереи с колоннами, беседки, прудики с рыбками, скамейки и фонтанчики...

Бабушка и дедушка ходили в Дендрарий по воскресеньям, когда у них был выходной. Там, на самом верху, уже на дикой территории можно было собирать грибы. Но иногда на дорожки выползали погреться змеи. Сочинские, вернее Кавказские змеи были очень длинными, толстыми и чёрными. Они выглядели, как большие палки, и я их очень боялась. Папа говорил, что нельзя делать резких движений, поэтому я всегда, когда видела змей, останавливалась и не могла сделать ни шагу.

Нижний Дендрарий мне не очень нравился, ну что там было интересного? Множество разных сортов роз, беседки из роз, заросли бамбука и пруды с рыбками и лебедями.

Ещё одной обязательной традицией в Сочи была поездка на шашлыки. Мясо мариновалось ещё с вечера, готовилось походное снаряжение, но этим всем занимались взрослые. Мы, дети, сидели на лоджии и играли в свои игры. А рано утром все, кроме прабабушки Веры, через железнодорожный мост по путям шли на вокзал, садились в электричку и ехали куда-нибудь за город. На маленькой станции мы выходили, по путям шли подальше от неё, находили место, где можно было расположиться в тени горного леса, но чтобы был удобный выход к пляжу. Чаще всего такие места были на берегу какой-нибудь горной речушки. В лесу ставилась палатка, разводился костёр, создавались элементарные удобства, а купаться спускались к морю вдоль берега речушки.

***

Особых игрушек у нас в то время не было. Играли с детскими ведёрками и совочками, собирали ракушки, отшлифованные волнами разноцветные стеклянные камешки, переводили картинки на плоские камни побольше. В те времена переводные картинки были совсем не такими, как сейчас. Такую картинку надо было замачивать в воде, затем класть на какую-то плоскую поверхность и тереть по ней пальцем, стирая верхний слой бумаги. Если удавалось сделать всё правильно, на камне оставалась цветная картинка.

Когда мы шли домой с пляжа Кавказской Ривьеры, мы проходили мимо детского магазина на улице Чайковского. Там были замечательные витрины. Каждая витрина была оформлена по-своему. На одной располагался парк аттракционов с качающимися качелями и с крутящимся чёртовым колесом, на которых сидели куклы, мишки и зайчики. Некоторые куклы могли поворачивать головы или поднимать и опускать руки. На другой витрине сидела кукла-рыбак и ловила рыбу в малюсеньком озерце. Рыбак закидывал удочку, несколько секунд сидел неподвижно, а потом поднимал удочку, на конце которой болталась золотая рыбка. Ещё была витрина с движущимися машинками и поездами...

Мы очень любили рассматривать эти витрины. Здесь мы останавливались примерно на полчаса. Мы никогда не просили, чтобы нам что-нибудь купили, с раннего детства знали, что денег у нас мало. Рассматривание витрин мы воспринимали как аттракцион - полюбовались, повосхищались, помечтали - и пошли дальше.

Но однажды бабушка Таня сказала, что надо нам купить по кукле. Впервые нам купили кукол в одежде! Петька начал капризничать:

- И я хочу куклу, как у Галки-Маринки!

- Но ведь мальчики не играют с куклами! - Говорили ему. - Давай, мы купим тебе машинку. Выбирай любую!

Но Петька даже заплакал:

- Не хочу машинку! Хочу куклу как у Галки-Маринки!

Пришлось купить ему куклу. Все куклы были одинаковыми, только одежда у них была разного цвета, чтобы мы могли отличать, где чья. В этот вечер на своей лоджии мы играли с куклами. А потом, как и раньше, предпочитали камешки, ракушки и рисование. Рисовали мы всегда и везде, для этого нам не нужен был стол, мы могли рисовать на коленях, подложив под лист бумаги книжку, лёжа на полу или на диване. У нас всегда были цветные карандаши.

Все называли нас Галка-Маринка, как одно целое, потому что мы всегда были вместе. В то лето я придумала называть родителей мама-папа, но это мне показалось слишком длинным, поэтому я сократила их до "ма-па", а затем и до одного слова "мапы". С тех пор до самой взрослой жизни мы называли родителей мапы: "Мапы сказали сделать то-то. Мапы пошли в кино. Мапы купили новые книги. Мапы пошли на работу..."


Последние дни в Польше.

Мапы уже перешли на пятый курс и папа всё чаще говорил с мамой о том, что пора задуматься о жизни в Союзе, он мечтал стать преподавателем в каком-нибудь ВУЗе, а мама учительницей быть не хотела:

- Тут с двумя не могу справиться, как же там буду справляться с тридцатью?!

А что с нами было справляться? Мы же были хорошими! Ну, баловались иногда, ну дрались друг с другом, визжа во всё горло, ну... ещё что-то по мелочам. Но чаще-то мы рисовали и читали. Другие дети учились читать только в школе, а мы с четырёх лет были грамотными. Мы уже немного знали историю и философию, ориентировались в географии, немного разбирались в искусстве... И ведь это была заслуга мамы и папы.

В то время, как в Советском Союзе люди занимали круглосуточные очереди за книгами, за границей любые советские книги можно было купить свободно. Этой осенью папа купил большой альбом "Третьяковская галерея". Показывая нам картинки, папа рассказывал о каждом художнике, объяснял сюжеты картин и события, с ними связанные.

Мама и папа, живя столько лет в Польше, старались как можно больше увидеть и сохранить воспоминаний. И в Старгарде, и в Ключево, и в Бжеге, они не только осматривали местные достопримечательности, ходили на экскурсии в замки и музеи, но и совершали поездки выходного дня в другие города, например, в Варшаву, в Краков и другие. Из всех поездок они привозили прекрасные впечатления и фотографии. Нас они с собой не брали - билеты на экскурсии стоили дорого, а мы, как они тогда считали, всё равно многого не поймём и не запомним. В дни поездок нас оставляли с кем-нибудь из соседей, зато потом показывали фотографии и рассказывали, что видели интересного.

Все деньги уходили на экскурсии, книги и отпуск. Однажды маму с папой даже вызвали на женсовет, где ругали за то, что они не умеют пользоваться деньгами и ничего не покупают. Все "нормальные" люди в каждый отпуск везли с собой и ковры, и мебель, и сервизы, и хрусталь и ещё какие-то ценные вещи, а мы - ничего.

- Зато мы увезём с собой впечатления! - Возражал папа.

А мама, которая очень зависела от мнения других людей, всё ж таки решилась на крупные покупки. Она купила столовый сервиз на двенадцать персон и два ковра - один коричневый на пол (3 на 2 метра) и один сине-зелёный на стенку (1,5 на 2 метра). Сейчас, когда с тех пор прошло уже 62 года, коричневый ковёр уже три года находится в гараже, а сине-зелёный со стены перешёл на пол в маминой квартире. Тот сервиз в мелкий цветочек почти полностью сохранился, несмотря на наши частые переезды. Долгие годы он служил маме и папе, а сейчас находится у меня.

***

В октябре 1964 года Никиту Хрущёва сняли с постов Первого Секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР. Его место занял Леонид Брежнев. У взрослых только и разговоров было, что об этом. А у нас, детей, появились новые загадки:

- В каком кармане Хрущёв носил расчёску?

- Не знаю... Может, в нагрудном?

- Нет! Он же лысый был! У него не было расчёски!

Почему-то о Хрущёве сразу же стали говорить в прошедшем времени, хотя он был ещё жив.

У соседей в квартире под нами появился телевизор. Он был чёрно-белый и показывал польские телевизионные программы. Нас, нескольких детей из подъезда, приглашали в эту квартиру на мультфильмы, а взрослые, уложив детей спать, могли смотреть фильмы. Мне почему-то запомнился один мультфильм. Он был без слов, только с музыкой, но рассказывал о сложной судьбе не такого, как все, существа.

В мультяшном городе жили человечки, сделанные из шариков - два шарика, поставленные друг на друга, как у снеговика, с ручками и с ножками. И вот среди них появился человечек, состоящий из четырёх шариков. Он был в два раза выше остальных, ему надо было сгибаться, чтобы войти в автобус, чтобы пройти в дверь, у него случались конфликты с окружающими, с ним никто не хотел дружить... Устав от такой жизни, этот человечек решился на операцию. В шариковой больнице его разрезали пополам, и получилось два обычных человечка. Сначала они очень радовались, что стали такими же, как остальные, но потом загрустили - они утратили свою индивидуальность, потеряли себя...

В то время я уже знала, что из-за своих болезней никогда не смогу быть такой же, как все. После этого мультфильма я поняла, что мне и не надо быть такой, как все. Я - особенная, я могу наблюдать, думать и анализировать, я умею читать и писать, я умею рисовать, у меня прекрасная память - у других этого нет. Может, они даже мне завидуют. Я не буду терять себя, я не буду подстраиваться под остальных!

Да мы никогда и не были, как остальные. Например, всех детей мамы ругали, когда те зимой возвращались после прогулки домой мокрые от снега, попадавшего и в валенки, и за шиворот и в самые невообразимые места. А нам мама пошила специальную "снежную" одежду.

Всем офицерам выдаются ткани на пошив формы, а также для портянок. Портянки нужны были только для полевой формы, когда вместо ботинок надевались сапоги. Портянки делались повседневными - из тёмно-синей плотной фланели, и парадными - из белой. Так как папа надевал полевую форму очень редко, эти ткани оставались не тронутыми. И вот мама пошила нам из тёмной фланели шаровары на резинках внизу, в которых можно было валяться в снегу, кататься с горки на попе, обсыпаться снегом. Шароваров было по две пары, так что, промочив одни, их можно было повесить сушить, и надеть другие.

Дети во дворе, приехавшие в Польшу недавно, говорили о

своих родных городах, где у них остались квартиры и куда они возвращались в отпуск. Туда их родители и привозили те вещи, которые покупали в Польше. А у нас не было родного города, в Союзе у нас нигде не было квартиры, везти что-либо нам было некуда. Да и в отпуск мы могли ездить только к бабушкам и дедушке. Да и Маринка родилась здесь, в Щецине, поэтому считалась полячкой.

- Мапы, а почему у нас нет в Союзе квартиры? - Спрашивали мы.

- Потому что мы всё время переезжаем. - Отвечала мама.

- Ничего, вот скоро уедем из Польши, и больше переезжать не будем, будем жить в одном городе всю жизнь. - Говорил папа.

Хотя нас в Союз ещё отправлять не собирались, папа стал просматривать возможные варианты. И вот когда появилась вакансия в Ивано-Франковске, папа сразу же за неё ухватился:

- Ивано-Франковск! Прикарпатье! И недалеко от Тернополя! Вот там и можно будет осесть на всю оставшуюся жизнь!

Сразу нас не отпустили. Папе пришлось поработать в Вечернем Университете до конца ноября. Мама за это время постаралась хоть что-то купить из одежды, так что в Союз мы впервые поехали не только с двумя баулами и парой чемоданов, но и с двумя ящиками, в которых, кроме обычных вещей, теперь были два ковра и сервиз. Прожив в Польше шесть с половиной лет, мы поехали в Украину.