# Сижу И Вспоминаю-3.2 География моего детства - Западная Украина

Галина Викторовна Гайдученко

Из Польши мы поехали в Западную Украину, в Ивано-Франковск, как мы думали, навсегда...

СИЖУ И ВСПОМИНАЮ

Часть 3-2

География моего детства - Западная Украина


Всегда из-за границы в Советский Союз мы ехали через Брест, а оттуда - туда, куда нам было нужно. В этот раз мы должны были ехать в Западную Украину, почти туда, где в Тернополе жила бабушка Таня, но чуть дальше, в город с длинным названием Ивано-Франковск.

В состав Западной Украины входят девять областей: Винницкая, Волынская, Закарпатская, Ивано-Франковская, Львовская, Ровенская, Тернопольская, Хмельницкая и Черновецкая.

Ивано-Франковская область находится по соседству с Тернопольской, чуть западнее и южнее, в Прикарпатье.

Пока ехали в плацкартном вагоне из Польши до Бреста, слышали много разных историй. Некоторые люди, ехавшие в Союз впервые, очень переживали по поводу прохождения таможни. Мы к таможенным досмотрам давно привыкли, они никогда не создавали для нас трудностей, ведь и вещей с нами всегда было мало. А вот другие...

Какая-то женщина рассказывала:

- И вот начался таможенный досмотр. У этой женщины была только сумка и небольшой чемодан, а у её дочки - кукла. Но все их вещи перебирали очень тщательно. Перебрали всё, но ничего не нашли. Тогда таможенники отозвали девочку в сторону и спрашивают:

- У твоей мамы есть золото?

- Есть! - Ответила девочка.

И таможенники снова начали всё обыскивать. Опять ничего не нашли. Снова спрашивают у девочки:

- Так есть у твоей мамы золото или нет?

- Есть! - Отвечает та.

- А ты можешь показать, где оно?

- Могу! - Девочка подошла к маме, засунула руку в её карман и вытащила из него фольгу от конфет. - Вот золото!

Все в вагоне рассмеялись. Мы с Маринкой как раз незадолго до этого съели по шоколадной конфете, и у нас осталась фольга. Фольгу мы никогда сразу не выбрасывали, все дети называли её "золотом" играли с ним как можно дольше, пока оно не рассыпалось на мелкие кусочки.

- А у нас тоже есть золото! - Воскликнула я. - Вот возьмём и скажем на таможне, что оно у нас есть!

- Я вам скажу! - Возмутилась мама. - Чтобы нас там на несколько часов задержали?!

- Во всех вагонах, в которых наши едут в Союз, обязательно есть особист (Особист - сотрудник КГБ) - Доверительным полушёпотом поделился муж той женщины. - Они подслушивают разговоры пассажиров и сообщают потом таможне. Наверное, он слышал, как девочка говорила о золоте, и подумал, что это о настоящем.

- А кто такой особист? - Спросила я.

- Это такой человек - особа, которая умеет внимательно слушать, а потом рассказывать об услышанном другим. - Пояснил папа.

- Значит, и о нашем золоте он услышит? - Мы с Маринкой переглянулись и аккуратно сложили своё "золото" в кармашки.

- Конечно, услышит. - Сказала мама. - Поэтому хватит болтать! А то потом хлопот не оберёшься!

Но хлопот у нас не было и на этот раз. Видимо, особист, если он был в вагоне, понял, о каком золоте у нас шла речь.

Зато у наших соседей по вагону таможенники конфисковали большой пакет с яблоками. Никакие продукты тогда перевозить через границу было нельзя. Чуть позже, уже на перроне, мы видели, как таможенники, сложив те яблоки в кулёк, свёрнутыё из газеты, с удовольствием их ели.

Ивано-Франковск и Тернополь.

В Ивано-Франковск мы приехали в начале декабря 1964 года. Как только сошли с поезда, сразу же услышали странные разговоры:

- Это Станислав?

- Да, Ивано-Франковск!

- А как же добраться до Станислава?

- Да это же и есть Станислав, его переименовали!

Вот так уже на вокзале мы узнали, что раньше Ивано-Франковск назывался Станиславом.

Папа сразу же рассказал нам историю:

Раньше, когда город принадлежал Польше, то есть Речи Посполитой, он назывался Станиславов. С 1772 года до революции он входил в состав Габсбургской Австрийской империи и Австро-Венгрии и назывался тогда Станислав. Во времена ЗУНР (Западно Украинской Народной Республики) его снова называли Станиславов, так же его называли и в Польской Республике 1919-1939 годов и даже после того, как согласно Договору Молотова-Рибентропа Западную Украину присоединили к Советскому Союзу. В 1939 году его опять переименовали на Станислав, а к трёхсотлетию города в 1962 году название изменили на Ивано-Франковск, в честь украинского поэта и писателя. Получается, что Ивано-Франковском к нашему приезду он пробыл всего 2 года.

Прямо с вокзала, с вещами и детьми папа, взяв такси, поехал в назначенный гарнизон. Капитан Цимбалюк заступил на майорскую должность начальника клуба в лётном городке.

Это за границей советским людям сразу же предоставляли жильё, а в Советском Союзе всё было не так. Сразу никакой квартиры нам не дали, сказали искать самим. Родители занесли вещи в папин кабинет, где был телефон, и начали звонить по номерам, указанным в газете. Как только хозяева сдаваемых квартир узнавали, что заселяться собирается семья с двумя детьми, они сразу же отказывали.

- Это вы договариваться не умеете! - Рассердился командир. - Вот я сейчас позвоню...

Но и ему все отказывали.

Тогда мама сказала:

- Значит, пока мы не найдём квартиру, будем жить в кабинете начальника клуба! (то есть, в папином). Не на улицу же нам с детьми идти!

И тут в части появилась папина мама, наша бабушка Таня. Она имела такую привычку - сваливаться на голову в самый неожиданный момент, никого об этом не предупреждая. Узнав, что мы теперь будем жить по соседству, она приехала из Тернополя, чтобы помочь нам обустроиться. Но где было обустраиваться? В кабинете гарнизонного клуба?

- Это совсем не годится! Я забираю Галку-Маринку к себе! Найдёте жильё - тогда отдам!

И в тот же день мы уехали с ней в Тернополь, так и не увидев Ивано-Франковска.

***

Погода в начале декабря стояла уже довольно холодная, хотя снега ещё не было. Поэтому мы были в тех же красных зимних пальто, что и зимой в Бжеге. С бабушкой жил Петька, а на время её отъезда и Надя. Как только бабушка вернулась домой вместе с нами, Надя ушла к новому мужу, оставив Петьку с нами.

Мне через полтора месяца должно было исполниться семь лет, Маринке было шесть и восемь месяцев, а Петьке совсем недавно исполнилось пять лет. Вот такой дружной компанией мы и зажили у бабушки.

В доме было тепло и уютно, а на шкафу постоянно говорило и пело радио. В Польше радио вещало по-русски, а здесь, в Тернополе - по-украински. Его никто никогда не выключал, оно звучало потихоньку, что придавало домашней атмосфере ещё большего уюта.

Теперь, как вполне взрослым и самостоятельным людям, бабушка поручила нам самим ходить в магазин за хлебом и молоком.

- А куда идти? - Спросила я.

- На Костюшко! - Ответил Петька. - Я покажу!

Улица Костюшко как раз пересекала ту улицу, по которой

мы обычно шли к Театральной площади, именно на ней находилась бабушкина школа, школа No4. Ближайший к дому продуктовый магазин находился на ней, за школой, в конце улицы.

Это сейчас родителям не разрешается оставлять детей без присмотра, а в те годы дети уже с малых лет гуляли самостоятельно, могли пойти в магазин и вообще куда угодно. Купив продукты, мы возвращались домой, раздевались и мыли руки. Потом клали хлеб в круглую металлическую хлебницу-поднос, стоявшую в серванте. Сервант был лакированный, светло-жёлтого цвета. Он стоял на тонких ножках, в нижней части его открывались три дверцы, за которыми хранилась посуда и кухонные полотенца и скатерти, а сверху за стеклом были две полки. Сверху слева была ещё одна непрозрачная дверца - туда и ставилась хлебница. Чтобы порезать хлеб, в этом же серванте, между верхней и нижней частями, выдвигалась разделочная доска. Нам уже разрешалось положить хлеб на доску и ножом отрезать нужное количество кусков к обеду. Пока мы ходили в магазин, бабушка заканчивала приготовление еды, и мы садились обедать. Ели всегда за круглым столом, стоявшем в центре комнаты. Обычно стол был накрыт тёмной скатертью с узором, а на обед эта скатерть убиралась, из серванта доставалась другая - белая, и стелилась на стол. Если мы оставляли на ней пятна, бабушка забирала скатерть в стирку, но на её месте сразу же появлялась другая, почти такая же. Теперь, когда людей в квартире было немного, всё это выглядело вполне красиво, поэтому мы с Маринкой не сидели часами над своими тарелками, а ели вполне нормально.

После обеда был тихий час. Спать нас никто не заставлял, бабушка ложилась на кровать вязать или вышивать, а мы могли или тихо поиграть, или почитать. Я предпочитала ложиться в комнате на диван и читать. Маринка с Петькой уходили играть в кухню. Потом мы опять гуляли, а вечером играли. Телевизоров в то время у большинства людей ещё не было, и бабушка научила нас играть в лото. По видимому, и свет был не всегда, потому что я помню, как мы сидели за круглым столом при свечах и играли в лото на "копеечки". Для этого у бабушки всегда была припасена горсть монеток по одной копейке. Перед игрой бабушка делила их всем поровну. Мы делали ставки, а выигравший забирал их себе. В конце вечера мы считали, у кого наибольший выигрыш. После игры бабушка снова забирала все копейки и убирала их до следующего вечера.

Утром, встав и умывшись над умывальником (подвешенный на стене железный умывальник с отверстием, заткнутым стержнем, который надо было приподнимать рукой, чтобы потекла вода; воду в него наливали из ведра), мы шли к трюмо причёсываться. Трюмо на низенькой полированной тумбочке стояло между двумя окнами комнаты. В левом углу комнаты прямо на полу стоял большой фикус, достававший вершиной почти до потолка, а справа находилась бабушкина кровать. Над кроватью висел вышитый бабушкой ковёр.

Пока мы причёсывались, Петька складывал свою раскладушку и ставил её между фикусом и сервантом. Мы, причесавшись, убирали постель со своего дивана, примыкавшего изголовьем к серванту, а другой стороной - почти к самой печке, и раскладывали по нему множество маленьких вышитых бабушкой подушечек.

По другую стенку комнаты, впритык к бабушкиной кровати стоял большой комод с постельным бельём и одеждой, на котором в ряд выстроилось двенадцать слоников из слоновой кости. Слоники стояли по росту и нам очень нравилось играть с ними, а потом снова выстраивать на кружевной, вязаной крючком салфетке. Рядом с комодом стоял трёхстворчатый шкаф с радиоприёмником наверху. Для наших вещей в этом шкафу бабушка выделила две полки, остальное оставалось в чемодане.

Пока мы приводили себя и комнату в порядок, бабушка готовила завтрак. За круглым столом стояло четыре стула, на которых мы все и рассаживались, предварительно расстелив обеденную скатерть и нарезав хлеб.

После завтрака мы шли гулять. Гуляли обычно в своём и соседних дворах, иногда выходили на улицу и переходили на другую сторону канавы. Перед обедом бабушка посылала нас в магазин. Иногда надо было спуститься в подвал за картошкой, иногда подняться на чердак за высохшим бельём. Всё это мы делали втроём, Петька взял на себя обязанность всё нам показывать и всюду нас сопровождать.

Раза два в неделю к нам приходил Женька, который уже учился в шестом классе и продолжал заниматься музыкой. Его обязанностями теперь было принести воду от колонки и уголь из сарая, а также раз в неделю натирать паркет мастикой. Мы в это время должны были вытрушивать половики.

Половики тоже были самодельными - бабушка нашила на мешковину множество различных лоскутков, так, что пришиты они были только одной стороной, все остальные стороны свободно болтались, создавая объём. Таким образом, получались коврики с "лоскутковым ворсом". За неделю между лоскутками накапливались и крошки, и пыль, так что вытрушивать было что.

Как видите, обязанностей у нас было не много, но Женька говорил, что всё это бабушка должна делать сама, что она нас

всех эксплуатирует и настраивал против неё.

Сейчас я понимаю, что приглядывая за троими детьми. Бабушка без дела тоже не сидела: надо было и постирать, и приготовить еду, и сходить на базар, и помыть нас в банный день, и убирать квартиру, и мыть лестничную площадку...

Однажды Женька, закончив с полами, таинственным голосом сообщил:

- Вот бабушка притворяется, что у неё денег мало, а сама прячет золото на шкафу!

- Какое золото?

- Самое настоящее! Сейчас покажу...

Женька уже был такой высокий, что доставал до верха шкафа без стула, а мы были ещё маленькие. Он подставил для нас стул и разрешил по очереди заглянуть под газету, которую отвернул. Под ней лежала стопка золотой фольги.

Первым полез смотреть Петька.

- Ого, сколько! Жёлтое!

Второй была я.

- Это же фольга! - Разочарованно воскликнула я. - Мы уже не маленькие, мы уже знаем, что это не золото.

- А вы знаете, из чего делают фольгу? - Спросил Женька. - Её делают из металла. Вот ту фольгу, которая в конфетах, делают из тонких листов железа. А это - золотая фольга, из настоящего золота!

Тут мы услышали поворот ключа в замке.

- Бабушка пришла! - Воскликнул Женька. - Маринка, слазь со стула! И ничего ей не говорите!

Маринка, которая залезла на стул посмотреть на фольгу после меня, слезла и поставила стул к столу.

***

Из бабушкиных окон видно было не только канаву, но и пригорок на противоположной стороне. Колонка, от которой носили воду, находилась как раз под тем пригорком, отделяясь от него дорогой, по которой машины почти не ездили. А на пригорке стояло двухэтажное бело-розовое здание. Раньше мы никогда к нему не ходили, но теперь, гуляя с Петькой и парочкой его друзей, одним из которых был Игорь Килькитин, а вторым Сашка, пошли вместе с ними к "фабрике". Возле здания была большая куча каблуков от женских туфель. В моде тогда были "рюмочки" - очень тонкие каблучки, расширяющиеся кверху, к подошве. Мы лазили по этой куче, рассматривая каблуки и выбирая наиболее красивые себе для игры.

- А нас не прогонят за то, что мы берём каблуки? - Спросила Маринка.

- Нет! Это же бракованные! Их выбросили. - Ответил Сашка.

Так мы впервые узнали, что существуют бракованные вещи, которые выбрасываются, и что таких вещей может быть не одна-две, а много, целые кучи.

***

Тётя Тамара к тому времени снова вышла замуж. Вместе с новым мужем и Женькой они жили в новом микрорайоне, который только начинал строиться за городом. Назывался он "Дружба", и было до него, по нашим тогдашним меркам, очень далеко. Однажды мы с бабушкой поехали к ним в гости. Поехали на автобусе, а не пошли пешком, как везде обычно ходили! Мне запомнилась огромная грязная равнина, исполосованная колеями от грузовиков и автобусов, среди которой располагалось несколько пятиэтажных домов-коробок. Вид, открывавшийся с моста, мне не понравился, но кто-то из пассажиров автобуса сказал:

- Скоро здесь будет настоящий современный город! Ещё лучше, чем старый Тернополь!

Больше я на "Дружбе" никогда не была, но когда в различные наши приезды речь заходила об этом районе, я всегда представляла именно ту неприятную картину, которую увидела впервые.

***

Однажды мы гуляли в соседнем дворе. Там построили новую детскую площадку: деревянную горку, две качели-перекладины и подвесные качели на канатах. Даже мой сын не знает, что такое деревянная горка, не говоря уже о внуке. Поэтому для новых поколений попробую объяснить. Такая горка строилась из обтёсанных и слегка отшлифованных досок. Ездить на ней надо было только стоя или вприсядку, чтобы не засадить в попу занозу. Чтобы горка лучше скользила, надо было внизу, в песочнице, взять горсть песку, влезть по лесенке на горку, посыпать её песком и только тогда съезжать. Горка постепенно полировалась песком и нашими ботинками и со временем становилась всё лучше и лучше. Качели-перекладины, кажется, знакомы всем - это большая доска, посредине закреплённая на опоре, на концах которого делаются сиденья. Кататься на таких качелях надо, отталкиваясь от земли ногами. Ну, а качели на канатах почти такие же, как современные, висящие или на цепях, или на металлических прутьях. Мы опробовали все новые "аттракционы", играли долго, пока я не захотела в туалет. Терять время на то, чтобы сбегать домой, мне не хотелось. Поэтому, несмотря на запрет посещения деревянных туалетов, я решила сходить в туалет прямо здесь. Тем более, что именно сегодня рядом с новой площадкой поставили и новый деревянный туалет.

Я зашла в него и закрылась на защёлку. В туалете было ещё чисто и пахло сосновыми досками. Раскорячившись над дыркой в полу, я только собралась приступить к "делу", как вдруг свалилась в дырку. И как я только успела ухватиться руками за край?! Было очень страшно, пальцы онемели. И тут в дверь затарабанила какая-то тётка:

- Открой немедленно! Детям нельзя закрываться в туалете! - Она дёргала за ручку, но дверь не поддавалась. - Открывай! А то такое тебе устрою! - Тётка, видимо, почувствовала, что со мной не всё в порядке, но не могла попасть вовнутрь.

Я говорить не могла. Испугавшись тёткиного крика, я сумела как-то подтянуться и выбраться наружу. Открыв дверь, я вышла.

- Всё в порядке? - Осмотрела меня тётка со всех сторон. - Детям нельзя ходить в уличные туалеты! Иди домой!

Она зачем-то зашла в туалет, заглянула в дырку, снова посмотрела на меня, вышла и закрыла дверь на наружную задвижку.

- Хватит гулять! А ну, все быстро по домам!

И мы побежали домой. Я никому ничего не рассказала, но то пальто мне стало противным, хотя оно совсем не испачкалось и ничем не воняло. Даже когда выпал снег и я в нём как следует вывалялась, мне это пальто больше не нравилось.

Папа приехал за нами в конце декабря. Он сказал, что нам дали временную комнату и мама уже привела её в порядок.

***

Небольшую комнату нам дали в одном из бараков для лётчиков. Одноэтажные бараки без каких-либо удобств стояли на окраине города. В комнате поместились две кровати - для нас и для родителей, наши ящики, превращавшиеся в шкафчики для вещей, под окном - стол со стульями. Занавеской от входной двери отделялся "коридорчик", в котором была вешалка для пальто и стояло ведро, на которое мы, не имея теперь горшков, ходили в туалет. Для взрослых во дворе был установлен большой деревянный туалет на три кабинки.

Оказалось, что к концу декабря мы уже выросли из своих пальто. Неудивительно, ведь мы проходили в них уже два года, начинался третий. Мама сказала, что на следующий год обязательно купит новые, а у этих она пока довязала рукава и отпустила, насколько смогла, подшивку снизу.

Зима в этом году оказалась снежная. Во дворе стоял высокий штабель досок, его засыпало снегом, и получилась замечательная горка. С неё можно было кататься и на санках, и кубарем, и на попе, и на животе... Ну, это нам можно было, потому что у нас, как всегда, были "гулятельно-снежные" шаровары, пошитые мамой из ткани для портянок. Остальные дети, жившие в этих бараках, нам только завидовали.

Приближался Новый год. Папа принёс ёлку и мы с мамой начали делать игрушки. Всё делалось по "Домашней энциклопедии". Мама аккуратно ножичком разделяла грецкие орехи на половинки, мы обрисовывали по трафарету вырезанных нею рыбок, раскрашивали их, а потом мама с обеих сторон таких рыбок приклеивала половинки ореха. Получалась рыбка с шарообразным ореховым туловищем. К верхнему плавнику такой рыбки мама прикрепляла ниточку, и мы шли вешать её на ёлку. Ещё были зверушки и клоуны из яичной скорлупы. Для этого в яйце прокалывались две дырочки и папа выпивал содержимое. Пустая скорлупа разрисовывалась, к ней приклеивались необходимые детали из бумаги и ниточка. Бусы из бумажных колец мы научились делать ещё в Польше, поэтому здесь уже устраивали соревнование - кто за одно и то же время скрепит наиболее длинную цепочку. А ещё мама научила нас делать гирлянды из бумажных флажков. Флажки мы вырезали из цветной бумаги и склеивали вместе два одинаковых так, чтобы внутри оказалась верёвочка. Флажки были и прямоугольными, и треугольными, и с двумя заострёнными концами...

В то время ещё не исчезла традиция украшать ёлки конфетами и яблоками. Мама купила самые дорогие и самые красивые конфеты в блестящих обёртках, а мы привязывали к ним ниточки, чтобы повесить на ёлку. Яблок мы в тот год нигде не достали, поэтому обошлись без них.

Зато мама рассказала, как я, будучи ещё совсем маленькой, поедала украшения с ёлки.

- Галка была ещё маленькая, даже ходить не умела, только ползала. Мы с папой украсили ёлку конфетами и яблоками, а Галка подползала к ёлке, дотягивалась ртом до яблок, подвешенных на нижних ветках, и откусывала. Поэтому ёлка у нас была украшена надкушенными яблоками.

- Как, без рук? А как же я откусывала, не придерживая их?

- Как-то у тебя получалось, причём, почти всегда с первого раза.

На Новый год нам подарили санки. В то, что подарки приносит Дед Мороз, мы не верили, мы всегда знали, что подарки под ёлку ставят мапы. А ещё мне подарили книжку - это была сказка "Морозко". Когда я прочитала эту сказку, папа кое-что дополнил:

- Вот некоторые говорят, что Дед Мороз - это русский персонаж. На самом деле он появился из украинской сказки о Морозко. Видите, у Морозко даже фамилия украинская - заканчивается на "ко". Так что мы сейчас живём на родине Морозко.

За обедом мы всегда разговаривали, у нас не работала пословица "Когда я ем, я глух и нем". Папа всегда рассказывал о своих делах, мама делилась своими, мы тоже не молчали. И тут мне стало попадать ложкой по лбу.

- Говори по-русски! - Сказал папа. - Тебе скоро в школу идти!

Оказывается, в нашей речи было намешано и русских, и украинских, и польских слов почти поровну. Маринке таких требований пока не предъявляли, ей в школу надо было идти через полтора года, а мне пришлось следить за тем, что я говорила. Получив раза три-четыре по лбу, я стала говорить чисто по-русски.

***

А через несколько дней после Нового года начался ужасный снегопад, и всё завалило огромными сугробами. Наши бараки оказались под снегом по самую крышу, выйти из дома никому не удавалось. Потом пришли солдаты и начали откапывать нас лопатами. Полностью бараки они не откапывали, только прокапывали дорожки до дверей и откапывали двери. Когда мы вышли, оказались в снежном коридоре шириной не больше двух метров и высотой, наверное, метра три-четыре. Гулять можно было только туда-назад по такому коридору.

Удобств в бараках не было, поэтому раз в неделю мы ездили в город, в общественную баню. Там в одном зале надо было раздеться догола, получить по два алюминиевых тазика на человека и идти в зал для мытья. В зале стоял густой пар, сквозь который было видно много голых женщин. Все мылись и, естественно, разговаривали. Не знаю, были ли там разговоры ещё о чём-то, мне запомнились только разговоры о том, как за купающимися женщинами подглядывали мужчины и что этим мужчинам после этого было. Кому-то, поймав его целой группой, женщины выдавили глаза, чтобы больше никогда не мог подсматривать, а кому-то вообще сделали что-то такое, что он после этого только и мог, что смотреть, а делать больше ничего не мог. Я представляла, как человек сто голых разозлённых женщин ловят такого мужчину, наваливаются на него всей толпой и от него остаётся только мокрое место...

В то время в Ивано-Франковске был дефицит продуктов, в магазинах почти ничего не было. Когда папа заикнулся о выделении нашей семье лётного пайка, кто-то из женсовета воскликнул:

- Вы там в Польше уже наелись! Обойдётесь без пайка!

Как будто наесться можно было на несколько лет вперёд. Мама написала об этом в письме родителям, и вскоре бабушка с дедушкой прислали несколько посылок. В одной был огромный, на весь ящик брус сливочного масла, в других - мандарины.

Чтобы мы не болели, мама каждое утро поила нас рыбьим жиром - по одной столовой ложке вливала нам во рты. Маринка рыбий жир очень любила, а я терпеть не могла. Однажды, когда мама ушла в магазин, Маринка попросила рыбьего жира. Я подумала, что чем скорее он закончится, тем меньше меня будут им поить, поэтому полезла в ящик-шкафчик, достала с полочки бутылку и начала выливать в ложку. Маринка выпила ложки три жира, но на пол попало больше, чем в ложку. Чтобы скрыть следы преступления, мы начали вытирать пол своими носовыми платочками, а потом спрятали их в карманы. Пальто после этого воняли до самой весны.

С началом весны в Ивано-Франковске задули сильные ветры. Они быстро выветрили весь снег, выпавший за зиму, растопили горку над штабелем досок, высушили лужи. Теперь у нас появилось новое развлечение - мы залазили на штабель досок и прыгали оттуда, с высоты примерно два-два с половиной метра, вниз.

А потом начался настоящий ураган. Мы не выходили из дому три дня, пока он немножко не утих. Оказалось, что за эти три дня ураганом снесло деревянный туалет во дворе и кусок крыши с нашего барака. Говорили, что на другом бараке вообще унесло полкрыши. Гулять при сильном ветре тоже оказалось интересно - мы "ложились" на ветер и шли против него, с наклоном к земле примерно на 60-50 градусов. Когда мы добрались до досок, снова начали с них прыгать.

А мне вдруг захотелось полетать. Я расстегнула пальто, оставив его застёгнутым только на верхнюю пуговицу, засунула руки в карманы и расставила их в стороны - получились "крылья". Став на край штабеля, я расправила свои крылья и прыгнула на ветер. Меня пронесло по пологой дуге примерно метра три-четыре. Тогда и остальные дети стали "летать". К сожалению, на следующий день ветер утих и больше нам летать не приходилось.

А ещё во двор кто-то выбросил старую солдатскую кровать, она уже поржавела в некоторых местах, но пружины почти все были целыми. Мы по очереди залазили на эту кровать с ногами и прыгали на ней, как на батуте

***

Родители заканчивали свои институты, приближалось время защиты дипломов. На практику папа устроился в Ивано-Франковский педагогический институт, читал историю философии. Ему это настолько понравилось, что он даже написал рапорт на увольнение из рядов армии. Его не отпустили. Вызвали в КГБ, объяснили, что образованные люди нужны и в армии, предложили стать сотрудником КГБ. Папа очень испугался такого расклада, а когда он пугался, он действовал мгновенно и неожиданно. Даже не успев подумать, он воскликнул:

- Вот здорово! Как все удивятся, когда я расскажу им, что стал КГБистом!

- Но об этом нельзя никому рассказывать. Работа в КГБ подразумевает секретность.

- Да, конечно! Я никому не расскажу! Только своему начальнику,своим подчинённым... Ну, ещё жене и соседям...

- Продолжал изображать восторженного балабола папа.

- Ладно, мы подумаем и вернёмся к этому вопросу позже. - Сказали ему и отпустили.

Во дворе здания КГБ на папу напала большая собака. За углом прятались солдаты и наблюдали, что будет. Папа всегда действовал очень быстро, пока собака бежала к нему, он оценил обстановку, подставил под пасть собаки руку в шинели, а второй рукой схватил её за голову, засунул её себе под мышку и крепко зажал. Собака стала задыхаться, отпустила руку и хрипела. Солдаты вышли из-за угла и растерянно смотрели на папу.

- Заберите собаку, а то задушу! - Сказал им папа.

Собака уже почти не двигалась. Солдаты подошли, взяли её за ошейник, папа отпустил её голову.

Дома, рассказывая маме о происшедшем, папа сказал:

- Надо будет рассказать паре-тройке человек, что меня чуть не приняли в КГБ, пусть думают, что мне таких секретов доверять нельзя.

Весной возле бараков офицеры устроили баскетбольно-волейбольную площадку. Папа никогда с ними не играл, потому что у него не было на это времени. Однажды он шёл домой как раз тогда, когда во дворе играли в баскетбол. Только вышел из-за угла, как в голову ему полетел мяч. Папа выставил кулак и отбил его, мяч полетел прямо в баскетбольную корзину.

- Вот это реакция! - Удивлялись офицеры. - Давай к нам!

- Некогда. - Коротко ответил папа.

***

Защищать дипломы мапы поехали в конце мая - начале июня. На это время опять завезли нас к бабушке в Тернополь.

Уже всюду зеленела травка, и мы придумали новое развлечение - раскручивались на одном месте вокруг своей оси, а потом падали в траву. Лёжа в траве, мы смотрели, как весь мир кружится вокруг нас...

Бабушку положили в больницу - после десяти родов, у неё образовалась пупочная грыжа, и её время от времени приходилось подшивать. На несколько дней нас с Маринкой взяла к себе тётя Галя, бабушкина сестра. Петьку забрала к себе его мама Надя.

Дочь тёти Гали и дяди Пети Райка к этому времени уже окончила институт, вышла замуж и жила отдельно; дедушки Серёжи, бабушкиного папы, уже не было в живых, так что они жили в двухкомнатной квартире вдвоём. Помню, дядя Петя всё время был на работе, а тётя Галя - с нами. К этому времени она уже тоже вышла на пенсию.

Выпуская нас гулять, она тоже выходила во двор и наблюдала за нами, сидя на скамейке возле дома. Никуда со двора уходить нам не разрешалось. Девочки во дворе прыгали на скакалках, а у нас скакалок не было.

- Хочешь, покажу, как я умею? - Подошла я к девочке из нашего подъезда.

- Покажи! - Протянула она мне свою скакалку.

И я показала. Я показала такое, чего и сама от себя не ожидала. Как я только не прыгала, скакалку даже видно не было. Посмотреть подошло ещё несколько девочек.

- А ты так умеешь? - Спросили они Маринку.

- Нет, я ещё только учусь. - Ответила она.

Девочки стали учиться скакать так же, как я, я им подсказывала, как надо, а они помогали учить Маринку. Маринка прыгать научилась, а я для себя заметила, что когда мне надо похвастаться каким-нибудь умением, у меня всегда получается очень хорошо. В дальнейшей своей жизни, когда у меня спрашивали:

- А ты это умеешь?

Я всегда отвечала:

- Умею! - Даже если никогда такого не пробовала.

Когда на меня смотрели, у меня всегда всё получалось. Я никогда не говорила, что чего-то не умею, для себя я всегда думала: "Попробую!", а вслух отвечала: "Умею!". А Маринка всегда говорила: "Не умею", смотрела со стороны, как делаю я, и, когда никто не видел, потихоньку пробовала сама. И только, когда у неё уже всё получалось, показывала другим.

Дети во дворе были примерно одного возраста с нами. Кто-то спросил девочку, которая давала мне скакалку:

- А кем ты станешь, когда будешь взрослой?

- Я буду инженером! - Ответила она.

- Почему инженером? Может, лучше врачом или учительницей?

- Нет, я хочу быть инженером!

Для меня это было странным; я ещё даже не задумывалась о школе, в которую должна была пойти этой осенью, а она уже знает, кем будет во взрослой жизни.

***

Аппетит у нас был плохой, мы, как всегда, есть не хотели. И тогда тётя Тамара, самая старшая папина сестра, работавшая старшей медсестрой в областной больнице, решила, что у нас, наверное, глисты и надо их гнать. Она забрала нас у тёти Гали и положила в свою больницу. Глистов тогда гнали таблетками и кислородом. Кислород был в больших прорезиненных подушках и подключался к попе с помощью небольшой трубочки. Параллельно у Маринки обнаружили какую-то болезнь и несколько дней ставили капельницы. Мы с Маринкой называли стойку с системой "вышкой". Маринка гордо говорила:

- Мне ставили вышку, а Галке нет!

В этой больнице, в соседней палате лежал мальчик с непрекращающейся икотой. Он громко икал на всю больницу и днём, и ночью. Чего с ним только не делали, икота не прекращалась. Она даже стала для нас привычным звуковым фоном.

А мы в больнице рисовали. Оказалось, что мы рисуем даже лучше, чем некоторые старшие дети. Одна девочка в нашей палате перерисовывала открытки. У неё они были разные и, если кто-то просил, она могла дать какую-нибудь, чтобы и другие могли перерисовывать. Мы раньше никогда ничего не перерисовывали, рисовали сами, а тут попробовали. Мне очень понравилась открытка с Восьмым марта. Она была сложена пополам и открывалась. Снаружи на ней была изображена Неваляшка в виде восьмёрки. Верхний кружочек этой восьмёрки был вырезан, а внутри на телефоне было нарисовано лицо с цифрами на шапочке. Провод телефона складывался в надпись: "С Восьмым марта!" Эту открытку можно было не только перерисовывать, но и вырезать "лицо" на первой стороне, чтобы в отверстие было видно "лицо" телефона.

В больнице было несколько тонких книжек, которые я могла читать. Читать мне приходилось вслух, потому что многие дети читать не умели. Я читала их много раз, поэтому совсем незаметно для себя выучила наизусть. Теперь, даже после отбоя, в темноте, я "читала" книги - рассказывала их наизусть. Маринка тоже рассказывала наизусть, но не часто, почему-то выступать ей не хотелось.

А потом у меня разболелось горло. Болело так, что говорить я почти не могла, кушать, естественно, тоже.

- Ваша тётя предупреждала, что вы пойдёте на любые хитрости, лишь бы не есть! - Сердито сказала медсестра. - Не выдумывай, ешь!

- Я не могу, очень больно. - Ответила я.

- Ну, смотри! Сейчас отведу тебя к врачу, и если он скажет, что с горлом всё в порядке, я сделаю тебе укол!

- Ведите!

Медсестра взяла меня за руку и повела на другой этаж, в другое отделение. Когда врач посмотрел моё горло, он воскликнул:

- Да тут целое бревно! Не удивительно, что болит!

Оказывается, в моё горло воткнулась большая щепка. Откуда она взялась? Я уже говорила, что когда читала, любила что-нибудь грызть. Видимо, мне где-то попалась под ругу палочка, от которой я откусила щепку и нечаянно проглотила её, а она воткнулась в стенку горла.

Получив от врача вынутую из моего горла щепку, медсестра почувствовала вину передо мной. Я это ощутила и увидела по её лицу. Мне даже показалось, что я слышу её мысли:

- Ой, как нехорошо получилось! Надо будет в следующий раз больше доверять словам детей. Сначала проверить, а потом ругаться...

Врач сказал, что в течение трёх дней меня надо кормить жидкой пищей и полоскать горло.

Всех детей перед обедом выпускали погулять в больничном дворе. Там были красивые клумбы с цветами. Не знаю, как они назывались, но у них были небольшие продолговатые лепестки. Из этих лепестков мы делали себе "маникюр" - облизывали лепестки своими языками так, чтобы намочить, и приклеивали к своим ногтям. Держался такой маникюр всего несколько минут, но этого было достаточно, чтобы походить с ним и покрасоваться. Потом надо было наклеивать новый.

Когда приехали мама с папой, мы как раз гуляли во дворе. Мы показали им свой "маникюр", а они сказали, что приехали нас забирать, только надо подождать тётю Тамару, чтобы уладить все больничные формальности.

Мы увидели мальчика, лежавшего в другой палате нашего отделения.

- А у вон того мальчика целых шесть пальцев на ноге! - Сообщили мы родителям. - Хотите посмотреть? - И не дожидаясь ответа, мы подозвали мальчика к себе.

Этот мальчик был примерно моего возраста, полноватый, что в то время среди детей было большой редкостью, и ходил в тапочках, чтобы удобнее было показывать всем желающим свою ногу. Свои шесть пальцев он демонстрировал охотно, с улыбкой и гордостью - ещё бы, ведь ни у кого больше такого не было! Шестой палец у него был возле мизинца. На другой ноге были обычнее пять пальцев, для сравнения он показывал обе ноги и шевелил пальцами.

Своя квартира.

За время нашего отсутствия, родители не только получили дипломы, но и переехали в новую квартиру. Две комнаты в коммунальной трёхкомнатной квартире им дали в военном лётном городке. Весь городок был застроен новыми двухэтажными домами по два подъезда в каждом. На территории находился продуктовый магазин, а папин клуб находился рядом, надо было только выйти из городка через калитку на улицу, пройти пару сотен метров и через КПП (контрольно-пропускной пункт) пройти на территорию гарнизонного клуба.

Наша квартира была на первом этаже. Нам достались две меньшие комнаты, а большая - нашим соседям, у которых был только один сын. Он был на два года старше меня и его звали Вовка Лощёв.

Предполагалось, что через два-три года коммунальные квартиры начнут расселять и у нас будет своя отдельная квартира. Эта квартира была со всеми удобствами: в каждой комнате стояла большая кафельная печь, но топились они не углём или дровами, а подведённым к ним газом. Газовая плита была и на кухне, а вода в ванной нагревалась газовым титаном. Кроме газа, в доме был водопровод и канализация, электричество и радио.

В нашей маленькой комнате поместилась только одна кровать, стол с двумя стульями и один из ящиков, в которых мы перевозили вещи. Теперь это был наш шкаф. В мапиной комнате на пол постелили один ковёр, на стенку повесили другой, поставили кровать и ящик.

По вечерам мы все собирались в комнате у мапов и, лёжа на полу во что-нибудь играли или рассматривали книги. Теперь у папы было несколько замечательных альбомов с картинами не только из Третьяковской галереи, но и из других музеев. Многие из них были на Библейские темы, поэтому мы постепенно знакомились с событиями, описанными в Библии. Папа говорил:

- В Бога верить не обязательно, но знать Библию надо, потом что это культурное наследие.

Сам он в Бога не верил, и по этому поводу мне запомнилась фраза:

- Некоторые считают себя атеистами, ничего не зная о религии. Это невежественные атеисты. А я не верю как раз потому, что слишком много читал о разных религиях. Я сознательный атеист.

Мы тоже были сознательными атеистами, хотя я всю жизнь интересовалась религиями разных народов и старалась побольше узнать о них и об условиях, в которых они возникали.

***

Папа говорил, что теперь у нас есть родной город и своя квартира в нём, что мы здесь будем жить всегда. Значит, надо было обустраиваться. Мы узнали новое слово "рассрочка". В рассрочку можно было купить что угодно, не имея на всё денег - покупаешь, пользуешься и постепенно выплачиваешь.

Таким образом, у нас появилась сначала полуторная железная кровать с шариками на изголовье для родителей, потом письменный стол для папы, чешская швейная машинка "Лада" в тумбочке с ножным приводом, стиральная машина и даже телевизор. В нашу комнату перенесли второй ящик и поставили на первый. Внизу хранились наши вещи, а сверху - игрушки. А ещё нам купили этажерку для книг. Эту этажерку папа заставил нас тащить самим от магазина до самого дома. Было очень тяжело.

Стиральная машинка стояла обычно в коридоре, а в дни "большой стирки" заносилась в мапину комнату, мама грела воду на газовой плите, носила её вёдрами в комнату и выливала в машинку. Кнопку машинки нам нажимать не разрешалось - мама боялась, что нас ударит током. В наши обязанности входило выкручивание постиранного белья. Большими деревянными щипцами мы доставали конец какой-нибудь вещи, подсовывали его к валикам выкручивалки и, крутя ручку, прокатывали вещи, отжимая воду. Выкрученные вещи складывали в таз и относили маме в ванную, где она их полоскала. Небольшие вещи выкручивать было даже интересно, а вот простыни и пододеяльники очень тяжело, мы все силы прикладывали, чтобы провернуть ручку.

Стиральных порошков тогда не было, стирали натёртым на тёрке мылом. Постельное бельё перед стиркой замачивали, а потом вываривали в огромной выварке, занимавшей все четыре конфорки плиты. В дни стирки приходилось пользоваться керосинками. Наша и соседская керосинки стояли на специальном столе в углу кухни, а керосин для них или приносился с аэродрома, или покупался в специальном киоске.

***

Когда мы впервые вышли погулять в новом дворе, увиде- ли, как очень красивая девочка рисовала мелом на дорожке классики.

- Здравствуй! - Подошла я к ней, Маринка следовала за мной. - Мы теперь тоже здесь живём. Давай знакомиться!

- Давайте! - Встала девочка. - Меня зовут Рита Хейфец, а вас?

- Галя и Марина.

- Давайте играть в классики!

- А как?

- Я вам покажу!

И Рита показала, как бросать биту (плоскую круглую коробочку от гуталина, для тяжести наполненную землёй), как прыгать на одной ножке, чтобы не наступить на нарисованные линии, как переходить из "класса" в "класс". На другой день, когда мы вышли гулять, во дворе уже было несколько других детей. Рита сразу же представила нас им.

- А как вы познакомились? - Спросил какой-то мальчик.

- Сейчас покажем! Я вот так сидела на корточках и рисовала классики... - Рита показывала всё в точности так же, как оно происходило вчера. - А потом подошли они. Подходите! - Подняла она с корточек лицо на меня.

Я подошла и так же, как вчера, сказала:

- Здравствуй! Мы теперь тут живём! Давай знакомиться!

И мы повторили всю вчерашнюю сцену. Примерно через полчаса собралось ещё больше детей и почти перед каждым мы снова и снова разыгрывали сцену знакомства.

Тогда я подумала: "Оказывается, можно не только рассказывать о чём-то, но и показывать!" Потом, в других городах я иногда использовала этот приём "театрализации" в самых различных случаях.

Почему-то дети почти со всего городка приходили играть именно в наш двор, он был центром общения. Здесь тоже, как и в Бжеге был внешний и внутренний дворы. Во внутренний двор выходило ещё несколько домов, а внешний отделялся от улицы забором. Он был кирпичный, оштукатуренный и побеленный, пролёты отделялись друг от друга высокими кирпичными столбами с пирамидальными вершинами, такими широкими, что на них можно было сидеть вдвоём. Весь двор зарос травой, возле забора рос ряд шелковиц, а со стороны улицы, на автобусной остановке под забором сидели старушки и торговали семечками - маленький стаканчик стоил пять копеек, а большой - десять.

На противоположной стороне улицы прямо напротив дома чуть левее от калитки находился парк Шевченко, а правее - Стадион.

В гарнизонном магазине к лету появились продукты. На витрине холодильника почти всегда лежали большие бруски сливочного масла двух сортов - обычное и шоколадное, смальца, яблочного или сливового мармелада. Была также селёдка и докторская колбаса, молоко в стеклянных бутылках и разливная сметана, хлеб и конфеты. Дефицитом оставалось только мясо и копчёная колбаса. Но мама понравилась какому-то продавцу мясного магазина в городе и он доставал для неё из-под прилавка припрятанное мясо почти без костей.

Мы часто ходили гулять в парк. Недалеко от нашего входа была горка - невысокий холм почти правильной конусообразной формы с серпантинной тропинкой до верха а на верху было небольшое углубление. Я уже тогда думала, что, наверное, это древний курган и под ним, возможно, похоронен какой-то выдающийся человек, может, казак, а может даже половец.

В парке было много дубов, а под ними росли белые грибы. Обычно мы приносили маме несколько небольших грибочков, но однажды нашли такой огромный, что Маринка, подняв его над головой, бежала с ним, как под зонтиком. Почему бежала? Потому что на радостях от такой добычи, мы бросили все дела и поспешили к маме. И этот гриб не был червивым! Он был весь хороший.

В парке было озеро. Наверное, оно было не очень большим, потому что в пеших прогулках с мапами мы обходили его часа за два вокруг. А если подходить к нему со стороны Стадиона, то можно было попасть на пляж. Папа по выходным водил нас туда, потому что в Сочи мы в том году не поехали - надо было подготовить меня к школе.

Нам всем очень нравился Ивано-Франковск: и расположение дома напротив парка, и близость к папиной работе, и школа немного вверх по улице напротив главного входа в парк, и близость автобусной остановки, с которой можно было быстро добраться до центра, и прекращение всеобщего дефицита, и друзья во дворе... Мы были уверены, что осели здесь навсегда.

Пока мама не устроилась на работу, в свободное время мы

гуляли вместе с ней в парке, а по выходным - и с папой.

Первый класс.

Оказалось, что пойти в школу не так-то просто. Нужно было достать учебники, тетради, портфель, ручки, карандаши, альбом, краски и так далее. Нужно было купить форму (почему-то мама даже не подумала, что форму тоже можно пошить). Нужно было пройти медкомиссию, сделать причёску...

Раньше мама всегда стригла нас сама, а тут она впервые повела нас в парикмахерскую. Нас, потому что, как же без Маринки? Во всех парикмахерских навзрыд рыдали мальчики, готовящиеся к первому классу. Они тоже ещё никогда не стриглись у профессионалов, а школьная стрижка у всех была одинаковой - лысая голова с чубчиком спереди, доходившим до середины лба. Мы с Маринкой рыдать не стали, да и стригли нас ножницами, а не брили страшными машинками.

Форму купили быстро, тетради и все принадлежности тоже, а учебники нам дали соседи Лощёвы. В те времена одними и теми же учебниками можно было пользоваться нескольким поколениям, мне достались книги Вовки, перешедшего уже в третий класс. А на медкомиссии выяснилось, что у меня не совсем хорошее зрение. В очках тогда почти никто не ходил, мне их не выписали, только порекомендовали сидеть в классе не дальше второй парты. Больше ничего, кроме худобы и малокровия, врачи не заметили.

Зато замечала я. Вот собираюсь я идти гулять, договорились собраться возле подъезда Риты, я дохожу до середины дома, и у меня начинает литься кровь из носа. Приходится возвращаться домой и ложиться. У меня была приготовлена мисочка с водой и носовым платком, я лежала и время от времени смывала кровь мокрым платком. В таком состоянии можно было только читать. А после того, как кровь останавливалась, я чувствовала себя пьяной, в горле пахло

кровью, меня тошнило и покачивало.

Тошнило всё чаще и чаще. Папа иногда устраивал нам "карусель" - мы сцепляли руки в замок, папа брал одной рукой Маринку, другой меня и, расставив руки в стороны и крутясь вокруг своей оси, крутил нас, как на карусели. Теперь мне это радости не приносило.

Папа использовал нас с Маринкой и в качестве гирь для тренировок. Мы сцепляли руки в замок, подгибали ноги, а он нас одновременно поднимал и опускал двумя руками. Свои кровотечения и головные боли он старался скрывать, чтобы его не положили в госпиталь. Туда он попадал, если кровотечения были затяжными, продолжительностью неделю и больше.

Меня никогда дома не считали больной, на кровотечениях и головных болях внимание не акцентировалось, просто я была такая, такая же, как папа, как бабушка, как все наши предки. Болезнями считались кашель, насморк, температура.

В подчинении у папы была передвижная кинобудка с водителем. Иногда они ездили показывать кино в отдалённые части гарнизона, а иногда папа возил нас на речку Быстрицу. Водитель, папа и мама с Маринкой на руках садились в кабину, а мне стелили одеяло на скамейке в кинобудке, подкладывали под голову вышитую синюю подушечку, и я ехала лёжа. Дороги в Карпатах были грунтовыми, с множеством выбоин, поэтому меня всё равно очень сильно укачивало. Я приезжала к Быстрице с "зелёным лицом", как выражался папа. Потом, на берегу я отходила. А в воде совсем приходила в порядок. Речка была мелкой, но очень быстрой, вода сбивала с ног даже взрослых. А мы с Маринкой "плавали" возле берега - опираясь на руки, "ходили" ними по дну, а ноги в это время свободно плыли за нами или стучали по поверхности, создавая брызги.

***

Школа No12, находившаяся недалеко от парка Шевченко и

от нашего лётного городка, была русской. Это было четырёхэтажное здание со спортивной площадкой и пришкольной территорией. Все первые классы располагались на втором этаже. Поднявшись по лестнице, мы попадали в большой зал, который служил и местом прогулок на переменах, и спортивным залом для уроков физкультуры, и актовым залом во время праздников. В самом начале этого зала была устроена сцена, а в углу за ней - единственный одиннадцатый класс. В этом классе учились совсем взрослые люди - им было по 18-19 лет, а одна из учениц оказалась старшей сестрой моего одноклассника по фамилии Махновец.

Я попала в первый "Б" класс, а Рита Хейфец - в 1"А". Её папа говорил:

- "А" класс лучше, потому что он самый первый! А "Б" -

второй.

Учеников в классах было много - по тридцать шесть человек. Мою учительницу звали Любовь Михайловна, она рассаживала детей, следуя рекомендациям врачей, поэтому я оказалась за второй партой. Рядом со мной посадили девочку по имени Вика, а впереди сидел Миша Махновец. Мне эта фамилия запомнилась потому, что я уже знала о махновцах и их участии в гражданской войне. Ещё помню две фамилии: Перфильева Ира - самая маленькая в классе девочка и Ганенко Саша - мальчик, который уже курил, и от него всегда пахло папиросами. Был ещё один мальчик, с которым мы через несколько лет встретились в Германии, но он уже был в Маринкином классе - оставался на второй год.

В школе на большой перемене нам выдавали молоко - маленькие стеклянные бутылочки с широким, как у больших, горлышком, закрытым крышкой из плотной фольги.

Писали тогда деревянными ручками с железными перьями, которые надо было постоянно макать в чернила. Чернильницы мы носили с собой в специальных мешочках, затягивающихся верёвочкой. Из-за этих чернильниц все портфели изнутри были выпачканы чернилами, да и тетради с учебниками часто заливались. Тогда учительница решила, что носить с собой чернильницы не обязательно. Она попросила родительский комитет закупить на всех ещё по одной чернильнице. Эти чернильницы стояли в фанерном ящичке в классном шкафу. Дежурные перед уроком должны были налить в них чернила из бутылки и расставить по партам. В шкафу была и небольшая бутылка с красными чернилами, которыми учительница выставляла оценки. Теперь одни чернильницы были дома, а другие - в школе.

Пока было тепло, уроки физкультуры проходили в школьном дворе. Мы раздевались прямо в классе, вешали свои формы на спинки парт и в одних трусиках шли во двор. Наша учительница уже была пожилой, поэтому физкультуру не проводила, на этом уроке её подменяла молодая. Первым заданием оказались прыжки в длину. Надо было разбегаться и прыгать в яму, засыпанную рыхлым песком. С первого же урока меня стали называть "кузнечиком" - оказалось, что мои ноги выглядели намного длиннее туловища по сравнению с другими детьми. Но прыгала я не лучше других. А когда начались прыжки в высоту через шест, положенный на опоры, я вообще прыгать перестала. Разбегаюсь, подбегаю к шесту и останавливаюсь - я никак не могла перебороть страха, что стукнусь об этот шест. Учительница предложила убрать шест, чтобы я прыгала так.

- У тебя же большой запас прыжка, Почему ты боишься? Ты никак не собьёшь его!

Но как только шест оказывался на месте, я прыгать не могла.

С похолоданием физкультуру стали проводить в зале. Там уже ничего сложного не было: обычная зарядка, пробежки, прыжки, иногда давали скакалки...

Самым трудным предметом для меня было "Чистописание" - там вырабатывалась каллиграфия, буквы надо было писать одинаковыми, с определённым наклоном и нажимом пера. А у меня уже был свой почерк, выработанный карандашным письмом, и переучиться я никак не могла.

***

Пока остальные дети ещё только учили буквы, я пошла записываться в школьную библиотеку. Сначала библиотекарша давала мне тоненькие книжечки для детей, но

потом, когда я их честно перечитала и попересказывала ей, она стала давать толстые книги с полок для четвёртого класса Так мне однажды попался сборник "Русские народные сказки", до этого я их никогда не читала. Кроме мифологических персонажей и украинских героев, мне открылся немного другой мир. А потом я заинтересовалась сказками народов мира, мне интересно было сравнивать культуру, способ мышления, традиции разных народов, а также по рисункам рассматривать их одежду - всё это очень отличалось от привычного мне мира.

Кроме букваря, физкультуры и чистописания, у нас были и другие уроки. На математике сначала учили цифры, а потом сложение и вычитание. К концу года начали учить таблицу умножения. Среди учебников, кроме Букваря, была ещё и Родная речь - книга для чтения, но с ней работать должны были только после Нового года, когда закончат Букварь. Я не стала ждать, когда это произойдёт, и прочитала её ещё осенью.

На уроках труда нас учили шить. Сначала мы из различных лоскутков вырезали одинаковые кружочки, а потом сшивали их стопку вместе с помощью пуговицы - получались перочистки, очень нужные вещи для перьевых ручек. Это были первые вещи, сделанные собственными руками. Потом учительница показывала нам разные швы. Я уже умела смётывать и шить обратным швом, а теперь научилась красивому отделочному шву, шву через верх, шву козликом, подшивочному шву... А потом мы учились вышивать - и крестиком, и гладью.

На уроках музыки мы сначала пели со своей учительницей, а потом пришла учительница музыки и мы стали изучать ноты. Для них нужны были специальные нотные тетради, но их нигде не было в продаже, а за их отсутствие учительница музыки ставила двойки. Тогда папа взял и расчертил мне полосками по пять линий альбом для рисования. Читать ноты я научилась в первом классе, но это

было не интересно. Уж лучше бы мы просто пели...

***

По выходным мы всей семьёй выходили гулять в город. Шли в центр пешком, чтобы меня не укачало, там гуляли по улицам, могли сходить в кино, пообедать в какой-нибудь столовой. Однажды мы открыли для себя пельменную. В новом здании были расставлены столики, на которых стояли столовые приборы с солью, перцем, горчицей, уксусом, а за длинной стойкой можно было получить пельмени. Мы с мамой занимали столик, а папа шёл за пельменями. Он приносил их на большом подносе и мы ели. Пельмени были очень вкусными, ещё вкусней, чем мамины - но это, наверное, потому, что ели мы не дома, а в общественном месте. С теми пельменями, которые продавались в серых картонных пачках их и сравнить было нельзя. Нам нравилось есть их с маслом, сметаной и уксусом одновременно.

А ешё я там впервые увидела плессированную юбку. Сидели мы в пельменной вчетвером за столиком и вдруг увидели, что головы всех посетителей поворачиваются в одну сторону. Мы тоже повернулись. К столику с подносом в руках шла необыкновенная женщина. Она была высокая и стройная, а волосы у неё были очень белые (видимо, крашенная блондинка), а юбка, когда она садилась за стол, вдруг раскрылась веером - многочисленные складки разошлись, делая узкую юбку расклешённой.

- А как это юбку сделали веером? - Удивились мы с Маринкой.

- Это называется плессировка. - Сказала мама. - В Ленинграде есть мастерская, где такие делают. Там материал складывают мелкими складками, обрабатывают специальным составом, а потом заглаживают. Чтобы постирать такую юбку, надо сметать все складки, когда она высохнет, их надо прогладить и вынуть смётку.

***

Папа решил заинтересовать меня математикой. Школьная программа была для меня слишком лёгкой и, чтобы я не потеряла интерес к учёбе, папа стал задавать мне задачки на бассейны с трубами. Эти задачки я решала устно, на ходу во время прогулок. Это было интересней, чем прибавить-отнять, как в школе. Маринка этих задач не решала, она только слушала.

А ещё мы учились определять расстояние до грозы по звуку грома. Мама очень боялась грозы и, как только слышала гром, впадала в панику и требовала, чтобы мы шли домой. Папа сказал, что скорость звука 343 м/с. Чтобы определить, как далеко сверкнула молния, надо было, увидев вспышку, начинать считать. Число, до которого мы успевали досчитать надо было умножить на скорость звука - получалось расстояние. Мама соглашалась, чтобы между вспышкой и громом проходило 15-20 секунд - это было от пяти до почти семи километров. Если расстояние до грозы становилось меньше, мы ехали домой.

***

Мама впервые купила нам резиновые сапоги. Вообще, обувь тогда у всех детей была одинаковая - летом сандалии коричневого цвета, иногда попадались красные; осенью и весной - ботинки, одинаковые и для мальчиков, и для девочек, только у мальчиков они обычно были чёрными, а у девочек - коричневыми, были ещё точно такие же красные праздничные ботинки, но не у всех. Зимой, в сильные морозы носили валенки с галошами. Туфельки были большой редкостью.

Вся обувь в квартире стояла вдоль стенок в коридоре: по

левую руку - наша, по правую - обувь Лощёвых. У мамы было несколько пар туфель и босоножек, а ещё ботики - резиновые блестящие сапожки на каблучках. Эти каблучки были внутри пустыми, так что мама могла сунуть в них ногу с туфлей на каблуке. Каблук входил в полость каблука ботика и можно было ходить по лужам.

Когда нам принесли резиновые сапоги, мы сразу же хотели их надеть, но мама сказала:

- Сейчас сухо, луж нет. Вот когда будут лужи, тогда и наденете.

Пока я была в школе, Маринка пошла гулять. Через несколько минут она примчалась домой крича во всё горло: - Мама, мама! Я нашла лужу! Давай сапожки!

***

Папа, будучи начальником клуба, старался приглашать в клуб для выступлений перед солдатами и офицерами артистов, поэтов, писателей. Он и сам, для себя ходил на встречи и творческие вечера поэтов, писателей, кинорежиссёров, на некоторых встречах читал свои стихи. Говорили, что его перевод на русский язык "Заповита" Шевченко был самым лучшим, но он его тогда не опубликовал, а потом при переездах он затерялся. На этих вечерах всё ещё витал воздух свободолюбия, впущенный хрущёвской оттепелью. Многих из тех, с кем тогда общался папа, потом назвали "шестидесятниками". Мама на такие встречи не ходила - вынуждена была оставаться с нами, да и не очень хотела. Она была стеснительной и не любила больших компаний.

Даже не так. И в детстве, и в юности все говорили, что она красавица. Она такой и была. Занимаясь гимнастикой, прекрасно владела телом, умела занимать красивые позы. Перед её глазами всегда был пример её мамы, которая всю жизнь занималась спортом, следила за собой, подкрашивалась, умела позировать на фотографиях. Ветта всё это от мамы унаследовала, хотя такой красивой, как Нелла не была.

Но когда мама вышла замуж, она вдруг решила, что должна быть серьёзной взрослой женщиной. Кто-то когда-то где-то сказал, что она похожа на тургеневскую девушку. В мамином понимании тургеневские девушки должны были быть скромными, естественными и грустными. И вот это сочетание тургеневской естественной грустной девушки и взрослой серьёзной женщины превратилось в нарочито упрощённый образ. При этом мама выглядела совсем молодой. Наши подружки, впервые заходя к нам домой, чтобы позвать гулять, с удивлением спрашивали:

- А у вас что, есть старшая сестра?

На фотографиях она нарочито упрощала свои позы, чтобы никто не подумал, что она позирует специально. Настолько нарочито, что превращалась в сердитую бабку. При этом в жизни все, кто с ней общался, знали, что она и красивая, и весёлая, и остроумная. Она всегда выглаживала папину одежду, наряжала нас, а себя загоняла в серость. Только на праздники она могла пошить себе что-то такое, от чего у всех просто рты раскрывались.

Она тоже могла бы ходить с папой на всякие творческие встречи, дети - это не помеха, а только отговорка. В те времена такие, как мы, считались уже вполне взрослыми и часто оставались дома одни. Да и что могло случиться, если в коммунальной квартире всегда кто-то был? Но она считала, что скромная тургеневская девушка должна сидеть дома.

А потом ревновала папу, когда тот обращал внимание на ярких женщин, когда выступал и хорохорился...

***

В октябре учительница стала водить нас в кино. Первое кино, просмотренное всем классом, было "Армия Трясогузки" - о революционной борьбе отряда беспризорников. А потом "Армия Трясогузки снова в бою".

Нам много рассказывали о Великой Октябрьской Революции, о Ленине, одноклассники учили стихотворение: "День седьмого ноября, красный день календаря..." А я его уже давно знала - выучила по книге "Круглый год. 1964".

А в конце октября нас принимали в октябрята. Почти напротив школы, через дорогу находился папин клуб. Вернее, сам он находился на территории гарнизона, а на улицу, где стояла школа, выходили запасные выходы из Музея Боевой Славы воинской части и из зрительного зала клуба. Все крупные школьные мероприятия проходили в этом зале. Накануне нам сказали купить октябрятские звёздочки и прийти в школу в парадной форме - девочки должны были надеть белые фартуки и повязать белые бантики, а мальчики - белые рубашки. Было торжественное построение, которое называлось "линейка", а потом пионеры прикрепляли к нам наши звёздочки с портретом Ленина в центре. Звёздочки были двух видов - металлические с рельефной металлической головой девятилетнего Ленина, и пластмассовые, красно-полупрозрачные, с фотографией Ленина-ребёнка в центре. Пластмассовые звёздочки всем нравились больше. Потом в классе учительница поделила нас на "звёздочки" - отряды по пять человек, и назначила звеньевых.

***

В преддверии годовщины Октябрьской революции в школу стали приглашать ветеранов Гражданской войны, участников революции, первых комсомольцев, которые видели Ленина. Такой человек пришёл и к нам в класс. Мне он показался неимоверно старым. А ведь ему было всего 65 лет, мне сейчас больше, чем ему тогда, а я считаю себя ещё вполне молодой! Он рассказывал, что в числе делегации первых комсомольцев поехал в Москву на комсомольский съезд. Там перед ними выступал Ленин.

- Я его видел, вот как сейчас вас! - Восторженно рассказывал старик. - Он вышел, и мы все загудели и заапло- дировали. Восторг был такой, что описать невозможно!

Он ещё долго рассказывал о своём восторге, о воодушевлении, которое охватило всех участников съезда, о том душевном подъёме, который не утихал потом несколько лет и вдохновлял их на комсомольские подвиги.

А мне было интересно: о чём же говорил Ленин? Об этом тот бывший комсомолец не рассказывал. Получалось, что и говорить Ленину ни о чём не надо было - просто выйти, сказать:

- Здравствуйте, товарищи! - Помахать рукой и всё...

Перед осенними каникулами старшие дети готовились к концерту. Помню, после уроков, когда мы уходили домой, одиннадцатиклассники на сцене репетировали свои песни. Мы с Викой, которая тоже жила в лётном городке, но в соседнем доме, оставались послушать репетиции. Один взрослый дядька-одиннадцатиклассник пел песню "Там вдали за рекой загорались огни" - эту песню с того времени я запомнила на всю жизнь.

***

Мы с Викой сидели за одной партой - второй в среднем ряду. После школы мы вместе шли домой. Могли задержаться в школе, чтобы посмотреть на репетицию, погулять в школьном дворе, повисеть на турниках. Потом мы шли по улице и, перейдя через дорогу, заходили в парк. В парке мы могли поиграть на бесплатной детской площадке, посмотреть на платные аттракционы, зайти в кафе...

В любом кафе и в любой столовой в те времена на столах стояли соль, перец, горчица и тарелка с нарезанным хлебом - чёрным и белым. Можно было взять чай за 4 копейки, а остальное есть бесплатно. Сначала мы съедали по кусочку чёрного хлеба, намазанного горчицей, потом по кусочку с солью, а потом, запивая чаем, съедали по два куска белого хлеба.

Когда я потом рассказывала об этом своему мужу, он уди-

влялся. В то время он жил в селе и хлеба у них не было. Хлеб привозили два раза в неделю к совхозному магазину и выдавали по две буханки на семью. Время приезда хлебной машины было неопределенно, её можно было ждать по нескольку часов. В обязанности десятилетнего Володи входило идти к магазину и часами выстаивать в очереди, ожидая приезда машины. Дети, стоявшие вместе с ним, не просто стояли, они могли играть и бегать, не отходя от магазина и постоянно проверяя свою очередь, чтобы никто из взрослых не мог сказать, что их тут не было. Зато ему доставалось право первому, ещё по дороге домой, откусывать корочку от свежего хлеба...

Получалось, что когда у нас, в городе, был почти коммунизм и хлеб можно было брать бесплатно, в селе люди выстаивали за ним многочасовые очереди...

Пройдя по аллеям парка до следующего входа, находившегося напротив входа в лётный городок, мы с Викой переходили улицу (машины тогда были очень редкими) и шли домой. Викин дом находился прямо за калиткой, а мой чуть дальше, поэтому я сначала заходила к Вике в гости, мы могли поиграть, пока её мама не напоминала, что мне тоже надо домой.

В это время мои родители разыскивали меня и по всему городку, и в школе, и по дороге от школы до дома... Мне объясняли, что сначала надо прийти домой, а уже потом гулять, я обещала, что так и буду делать, но через несколько дней всё повторялось...

***

В декабре, когда мои одноклассники заканчивали изучение букваря, я простудилась и в школу не ходила. Учительница несколько раз навещала меня дома, проверяла, чем я занимаюсь. Мама сказала, что я знаю все буквы, умею писать, только букву "Я" пишу неправильно, своим почерком. Учительница показала, как её писать, согласно прописям, и, узнав, что я почти здорова, предложила принять участие в Празднике Букваря. Мне предлагалось выступить с плакатом-загадкой, где слово "заика" превращалось в "зайка". Этот плакат мне нарисовал папа, а запятую над буквой "Й" привязали на ниточке. Если она пряталась за плакатом, получался "заика", а если её перекинуть вперёд - "зайка". Загадав на утреннике загадку, я не стала дожидаться, пока дети догадаются, как из заики сделать зайку, а сразу же и показала.

А через несколько дней в школе был Новогодний утренник для первоклассников. Из-за болезни костюм мне не приготовили. Но дедушка в посылке с мандаринами прислал маску - большой нос с очками, седыми бровями и усами. Мама сразу же придумала, что я могу быть Старым Годом.

- Правильно! А Маринка будет Новым годом! - Обрадовалась я.

- Маринка пойдёт с тобой на утренник? - Спросила мама.

- Конечно! Как же она без утренника!

Мама сделала нам почти одинаковые картонные шапочки, обшитые блестящим "дождиком". На моей было написано "1965 ГОД", а на Маринкиной - "1966 ГОД". Мы надели одинаковые брючные костюмчики - получилось здорово.

***

Перед самыми зимними каникулами все младшие классы повели на балет "Снежная королева" в зал воинского клуба. Маринку я, конечно же, взяла с собой. Саму сказку я прекрасно знала, несколько раз читала и себе, и Маринке. Но как показать сказку без слов, ещё не знала. Оказалось, что язык движений может быть таким же понятным, как язык слов.

Все роли исполняли ученики детской балетной школы: Королеву играла почти взрослая девочка, Кая и Герду - дети примерно шестого класса, некоторые роли танцевали наши ровесники. Мне очень понравилась Маленькая Разбойница - девочка лет десяти-одиннадцати, которая озорно сверкала глазами и делала такие невероятные движения, что я даже мысленно не могла их повторить. Я очень удивилась, как такие маленькие дети, как я и даже Маринка, ходят на пуантах, умеют высоко поднимать ногу, крутиться, садиться на шпагат и так далее.

Дома мы с Маринкой решили заняться балетом. Пуантов у нас не было, но у мамы было несколько жестяных баночек от сгущёнки. Если всунуть в них ноги прямо вместе с тапочками, стопы становились почти вертикально. Сначала мы научились ходить на таких "пуантах", потом стали кружиться, поднимать ноги, садиться на шпагат. Настоящий шпагат не получался, зато стал получаться очень приличный полушпагат, замечательная ласточка. Мама, посмотрев на наши занятия, показала, как делать "мостик", "корзиночку" и ещё несколько элементов. А крутиться было сложнее. Я вспоминала, как мы крутились "в детстве" в Тернополе, падая на траву, и как нам тогда было весело. Теперь я этого делать не могла - сильно болела голова. А Маринка кружилась.

***

На каникулах у меня был день рождения и мне подарили лыжи. До этого мы с Маринкой, как и все дети, ходили в парк кататься на санках. Мы поднимались по серпантинной тропе на вершину горки-кургана и съезжали с неё на санках вниз. Кататься на лыжах было не интересно - для этого я должна была уйти от всех, надеть лыжи и кататься одна вокруг горки, пока все веселились вместе. Попробовав покататься несколько раз, я забросила лыжи и каталась вместе со всеми на санках или просто кубарем, валялась в снегу... И все мы ели снег. Тогда он не был таким грязным, как сейчас. Домашних кошек и собак почти ни у кого не было, с ними никто не гулял, снег оставался чистым.

А потом я заболела. Сначала меня положили в одну больницу, потом перевели в другую. У меня оказалось двустороннее воспаление лёгких. Наконец, меня положили в изолятор туберкулёзного диспансера, где лежали выздоравливающие дети. Я была ужасно худой, почти дистрофиком с зеленоватым лицом. Чтобы мне было теплее, мама передала свой шерстяной, ещё польский свитер, который сел во время стирки и теперь был мне как раз впору. Вот только цвет... На фоне светлого, мятно-зеленоватого свитера моё лицо казалось ещё более зелёным.

В палате нас было шесть человек, три мальчика и три девочки. У нас всех был постельный режим, поэтому я целыми днями рисовала и писала, делала уроки, задания для которых приносили родители. Конечно, писала я, лёжа на спине, подложив под тетрадь книгу. В таком положении писать ручкой и чернилами было невозможно, поэтому я писала карандашом. Разумеется, ни о какой каллиграфии речи быть не могло, и мой почерк приобретал всё большую индивидуальность. А мальчишки вылежать целый день не могли, как только медсёстры выходили, они начинали баловаться, бросаться подушками, делать из бумаги самолё-

тики и запускать их по всей палате...

Мама с папой приходили по вечерам. В палаты посетителей не пускали, видеться можно было только в холле первого этажа. Когда мама в эвакуации лежала в больнице, передаваемое её родителями масло забирали медсёстры. Чтобы такого не случилось со мной, мама во время посещений заставляла меня сразу при ней съесть большой бутерброд с маслом, а потом заесть несколькими мандаринами.

Однажды меня забрали в манипуляционную, чтобы взять на анализ костный мозг. Эта процедура была очень болезненной, после этого нельзя было ходить. Меня привезли в палату на каталке и сказали не вставать. Но вечером пришли родители, как я могла не пойти к ним? Превозмогая боль, я сползла с кровати и, опираясь о стенки, а потом о перила лестницы, кое-как спустилась со второго этажа на первый. Ноги не слушались, сигналы в них проходили плохо, но я дошла. Я побыла с родителями, съела бутерброд и мандарины, рассказала, что мне делали. Обратно меня отнесли на носилках...

Я никак не могла выздороветь. Тогда женщина-врач сказала родителям:

- Я знаю народное средство, которое сможет поставить вашу дочь на ноги, но в больнице я его не имею права использовать. И выписать её я не могу. Поэтому я вам предлагаю "выкрасть" девочку из больницы, а дома лечить самостоятельно, по моим рекомендациям.

Папа так и сделал. Родителям разрешалось выводить или выносить детей на несколько минут на улицу, подышать воздухом. Папа одел меня и вывел на улицу. Уже был вечер, было совсем темно, папа посадил меня в санки, закутал в одеяла и повёз домой.

- А как же больница? - Спросила я.

- А я тебя украл! Хватит с тебя больниц, будешь лечиться

дома. - Весело ответил папа. Он любил авантюры.

Так меня выкрали второй раз в жизни.

Дома мама сделала компресс из натёртого на тёрке чеснока с горчицей, мукой и подсолнечным маслом. Такие компрессы мне делали почти каждый день до самой весны, вся квартира провонялась чесноком. И как только это терпели соседи?

Весь остаток зимы и часть весны я провела дома. Кроме чтения, уроков и рисования, мы с Маринкой смотрели телевизор. В то время показывали польские сериалы "Четыре танкиста и собака" и "Ставка больше, чем жизнь", которые мы начинали смотреть ещё в Польше. Язык, который проступал за дубляжом, был нам знаком, мы как будто возвращались в Польшу. Ещё был венгерский сериал про борцов за независимость в девятнадцатом веке, его названия я не помню. Но помню, как главный герой, когда его взяли в плен и привязали к тяжеленному дубовому креслу, с завязанными сзади руками, одними зубами поднял поставленную перед ним в насмешку глиняную кружку с пивом и всю её выпил до дна, отбросив потом кружку в сторону.

Мы тоже захотели так научиться. Глиняных кружек у нас не было, фарфоровые чашки мы побоялись разбить, поэтому взяли эмалированную кружку. Сцепив руки сзади в замок, мы наклонялись к поставленной на краю стола кружке с водой, брали её зубами и, постепенно выпрямляясь и поднимая голову, выпивали всю воду. Потом мы бросали кружку на пол. Оказалось, что почти так же тренировались и другие дети нашего двора, потом мы демонстрировали друг другу наше умение.

Советских фильмов в то время тоже появилось много: "Королевство кривых зеркал", "Город мастеров", "Три толстяка"...

Из фильма "Королевство кривых зеркал" я вынесла несколько полезных наблюдений. Во-первых, замечательную игру по чтению слов задом наперёд; во-вторых, песенку "Жил был у бабушки серенький козлик", которую старички в фильме спели совсем по-новому; а в третьих, что, оказывается, когда под рукой нет зубной щётки и порошка, зубы можно почистить водой, тщательно водя по ним пальцем.

***

В школу я пошла уже весной, когда потеплело. Моя учительница в это время заболела и её подменяла другая. Она сразу же наставила мне двоек по чистописанию, потому что я писала по-своему, а не по прописям. Чтобы я не расстраивалась, папа сказал, что оценки - это не главное, а главное то, что я знаю и умею намного больше, чем другие дети. А через неделю вернулась моя учительница и все те дво-

йки из журнала вычеркнула.

В конце апреля нас повели в кино - очень красивую цветную "Сказку о царе Салтане". Содержание я, конечно же, знала наизусть, но увидеть это в кино было намного интересней. Маринку, которой только-только исполнилось семь лет, мне разрешили взять с собой.

В преддверие Дня Победы в школу стали приглашать ветеранов войны. И хотя многие из них ещё работали, некоторые служили в одной части с папой, мне они тоже казались стариками. А ведь им было тогда по 40-50 лет! А ещё приходили милиционеры и объясняли, что патроны, мины и любые снаряды, найденные где-то в поле или в лесу, трогать нельзя. Тогда их ещё везде было достаточно много, мальчишки очень часто подрывались на них. Некоторые приносили найденные патроны в школу и играли с ними. Если это видели учителя, отбирали. Мы тоже играли с патронами, но наши обязательно проверял папа.

Перед праздником учительница повела нас в музей боевой славы гарнизона. Выход из музея тоже находился на противоположной стороне улицы. А экскурсоводом оказался наш папа! Оказалось, он рассказывал интересно не только сказки и мифы. Всем детям экскурсия очень понравилась, а я очень гордилась.

Больше всего меня впечатлил подвиг одного лётчика. Во время боя его самолёт подбили немцы, он выбросился из кабины на парашюте, но его подобрали и взяли в плен. Долго пытали, но он немцам ничего не сказал. Тогда его зимой полураздетого привязали к столбу и стали поливать водой. Вода на морозе замерзала и он постепенно умирал, вмерзая в ледяную глыбу... Этому лётчику поставили небольшой памятник в центре одного из залов музея - каменная глыба, из которой выступает обнажённый торс лётчика...

***

Школа готовилась к Первомайской демонстрации. Перво- классники на демонстрацию не ходили, но помогали делать для старшеклассников "цветущие ветки". На уроках труда мы вырезали из бумаги лепестки, связывали их проволокой и прикрепляли к наломанным кем-то веткам. Получалось, как будто уже зацвели яблони или вишни. Все наши ветки старшеклассники забирали и куда-то уносили.

В конце мая Маринка заболела дизентерией, и её положили в инфекционную больницу за городом. Маринка очень гордилась, что она тоже лежала в больнице. Я очень этому удивилась: оказывается, она завидовала, что я болела, и мне уделялось много внимания. А теперь внимание уделялось ей. Но ведь лучше не болеть? Мы с мамой ездили к Маринке и возили ей передачи. Было уже тепло, и мы с ней гуляли в больничном дворе.

Вот так очень быстро пролетел учебный год и начались каникулы. А школа начала готовиться к реформе. В новом учебном году должна была быть и новая форма, и новые учебники и ещё много чего-то нового. Теперь передать Маринке свои учебники я не могла, даже Букварь стал совсем другим. Надо было покупать новые учебники, новые портфе-

ли, новые письменные принадлежности.

За городом устроили большую Школьную Ярмарку, на которой можно было найти почти всё. Мы поехали туда вместе с мамой на автобусе. Новая форма была совсем не такой, как старая. У меня в первом классе было шерстяное коричневое платье, на которое сверху надевался чёрный или белый фартук, а на рукава - чёрные сатиновые нарукавники, чтобы не протирать локти. Теперь платья не было. Были голубые сарафаны, под которые надевалась блузка, а сверху - голубая жилетка и голубой пиджак. Пиджаки были очень неудобными, поэтому уже к зиме все вместо них надевали любые свитера. А некоторые так и не купили новую форму и ходили в старой, коричневой.


Сочи-1966.

В отпуск мы, как всегда, поехали в Сочи. Бабушка Таня в этот раз с нами не поехала. Как всегда, прошли по путям немного назад, перешли железнодорожный мост, спустились с него и вышли на улицу Новосёлов. Гулять рядом с домом было не интересно, улица ещё была не полностью застроена, вокруг ещё велось строительство, повсюду валялся строительный мусор, хотя дороги и тротуары уже были заасфальтированы, а кое-где даже обустроены клумбы.

Нас выпускали во двор, на дворовую детскую площадку, но мы ни с кем не хотели знакомиться, и нам там было не интересно. Приехав в Сочи, мы с Маринкой опять стали самодостаточными. Нам о многих вещах даже говорить не надо было, мы понимали друг друга без слов, "читали мысли", сделав незаметный жест глазами.

Почти все дни мы проводили на море. Мама после нашего рождения больше спортом не занималась и поэтому начала полнеть. Бабушка заставила её ходить на свои занятия лечебной физкультуры, в группу для худеющих. Когда мы шли на обед, мы забирали маму из зала, вокруг которого росло множество цветов.

общественные туалеты в Сочи были обсажены кустами рододендронов, цветы которых так сильно пахли, что могли перебить любой запах. Запах Сочи для меня - это запах рододендронов. А для мамы рододендроны, из-за того, что росли возле туалетов, навсегда стали ассоциироваться с туалетами - вот такая разная психология восприятия запахов...

К тому времени мамина коса уже полностью отросла и бабушка сказала, что нечего прятать её в высокие причёски, можно просто заплести. Мама считала, что с косами могут ходить только незамужние девушки, но послушалась бабушку и в том отпуске время от времени ходила с косой.

Бывший сослуживец дедушки по фамилии Гармаш поселился в Адлере, который теперь входил в черту Сочи. На пенсии он стал работать в парке совхоза южных культур.

Прямо на территории парка, среди пальм, бананов и экзотических цветов у них был одноэтажный дом с открытой

верандой.

Однажды дедушка Виталий сказал:

- Гармаши зовут нас в гости, поедем в Адлер!

Я ездить не любила, но оказалось, что на электричке до

Адлера совсем не далеко. Гармаш провёл нам экскурсию по парку, напротив всех растений в котором стояли таблички с надписями, объяснявшими, что это за растение, откуда оно родом и чем полезно для хозяйства.

Вокруг дома Гармашей росли "многоэтажные" цветы, которые назывались орденами. К слову "орден" добавлялось ещё какое-то, но я его не помню, "орден чего-то". В цветке сначала шли одни лепестки, потом над ними на ножке раскрывался следующий "этаж" лепестков, потом ещё один, заканчивался цветок крупными пестиком и тычинками тоже необычной формы.

А на веранде жена Гармаша накрыла для нас стол, где кроме обычной еды было много незнакомых фруктов.

***

Как всегда, мы ходили в пешие походы в горы и к Ореховым водопадам, только теперь всю дорогу мы шли сами, а не на плечах у папы. И мостики-брёвна через пропасти тоже переходили сами.

Нам с Маринкой очень нравились Ореховые водопады, несмотря на то, что мы ходили к ним каждый год. А вот на вершину горы Ахун мы поднимались всего два раза - это было слишком высоко, идти вверх надо было очень долго, а на автобусе я ездить не могла.

Каждый год мы обязательно ходили гулять в порт - смотреть на корабли, иногда удавалось застать на якоре очень большие круизные лайнеры, иногда небольшие прогулочные корабли, а иногда только катера.

Бабушка с дедушкой предлагали нам морскую прогулку, но мы отказывались, потому что меня сильно укачивало. Но пару раз папа всё же брал маму и Маринку, оставляя меня с бабушкой и дедушкой, и они катались на прогулочных кораблях и катерах на подводных крыльях.

***

Через пару недель после нашего приезда в Сочи, из Ленинграда приехала и мамина сестра Ветта со своей семьёй - мужем Вовой и дочкой Наташей. Всю её семью мы называли "Ветки", как и они нас "Нелки". Наташе только-только исполнилось пять лет, но она была уже ужасно "идейной". Когда в детском саду им рассказали о Ленине, она заставила родителей повесить его портрет над своей кроватью. Она верила в Ленина, как в Бога. А Ветта, когда рассказывала об этом, очень гордилась "идейностью" своей дочери. Мы с Маринкой только недоумённо переглядывались, уже тогда Ленин не был для нас авторитетом, хотя мы об этом

нигде и никому не говорили.

Мне уже было восемь с половиной лет, Маринке - больше семи, а Наташке только-только исполнилось пять, играть с ней пока было не интересно. Наташа казалась нам слишком маленькой и серьёзной, она не баловалась, не визжала во всё горло, рассказывала стихотворения о Ленине... Была какой-то странной. Даже на шашлыках, когда всем было весело, она оставалась серьёзной.

Ветта из себя взрослую серьёзную женщину не строила, была весёлой и бесшабашной, как девчонка, тётей мы её назвать не могли. Дядя Вова, хотя и был в повседневной жизни серьёзным врачом, в отпуске ходил в белых шортах (что тогда было большой редкостью) и тоже выглядел, как мальчишка. Наш папа всегда ходил в брюках, он был консервативным и шорты никогда не надевал, только на пляже был в плавках.

В санатории впервые провели пляжный конкурс красоты. Дедушка был ведущим, некоторые сотрудники санатория сидели в жюри. Наш папа возмущался, что молодые женщины выставляют себя напоказ, а дяде Вове это очень нравилось. Я тогда подметила, что наша семья была намного старомодней, а Ветткина - более современной.

Вместе наши семьи пробыли не долго, наш отпуск заканчивался, и мы поехали назад, в Ивано-Франковск.

Второй класс.

Лето ещё не закончилось, было жарко и полно времени. Во дворе все дети бегали только в трусиках и сандалиях, мы тоже стали ходить без платьев. Нас собиралась ватага до шестнадцати человек, играли в дочки-матери, в казаки-разбойники, в цветочных принцесс... Оказалось, что сами игры мне неинтересны, интересны только подготовки к ним.

Например. "дочки-матери". Пока обустраивался "дом", определялись роли - кто будет мамой, кто папой, кто какими детьми, где что будет стоять, где будет магазин и кто там будет работать, подготовка товаров для магазина и денег (листочков с дерева) - мне было интересно, а когда начинали играть - скучно.

Для игры в казаки-разбойники мы делились на две команды, кто был казаками, а кто разбойниками, было не понятно. Мы делали себе сабли из палок, пистолеты из сучков, а потом гонялись друг за другом и, если была возможность, кого-то брали в плен. Смысла игры я так и не поняла.

Цветочных принцесс делали из цветов. Срывали цветок почти без стебелька и ставили его корешком вверх - получалась пышная юбка принцессы. Чтобы у неё появилась голова, срывался бутон одуванчика - круглая голова, а стебелёк расслаивался на много полосочек, если подержать их немного во рту, они завивались и образовывали над бутоном "кудрявую причёску". А в трубочку специально оставляемой короткой части стебля одуванчика можно было вставить какой-нибудь мелкий цветочек, который становился короной. Делать таких принцесс мне было интересно, а играть с ними - не очень.

В те времена все клумбы были засажены настурциями, маргаритками, чернобровцами, анютиными глазками, незабудками, газаниями, примулами, петуниями, гвоздиками, ноготками, простыми георгиновыми и так далее. Я даже начала собирать гербарий, засушивая цветы в альбоме для рисования и подписывая каждый цветок. Причём, сначала я засушивала цветы в книге между страниц, а потом пришивала в альбом.

Во дворе Маринку почему-то назвали белоручкой. Значения этого слова я тогда не понимала и очень сильно возмущалась:

- Почему это она белоручка? У неё же руки смуглые, вон они какие тёмные. У меня намного светлее.

Тогда мне объяснили, что "белоручка" может быть и с загорелыми руками, главное, что она ничего не хочет делать. И откуда им стало известно, что почти все поручения по дому выполняю я?

***

Начало нового учебного года 1966-1967 запомнилось целым рядом реформ. Во-первых, меня пересадили за вторую парту правого ряда у стены, теперь моим соседом был Сашка Ганенко, тот самый, который с первого класса курил. Я его считала пропащим человеком, двоечником и хулиганом. Во-вторых, новая голубая, а не коричневая форма - я о ней уже писала. В-третьих, вместо одиннадцатилетки теперь была десятилетка. В-четвёртых, новые учебники. Даже букварь у Маринки был не такой, как у меня.

В-пятых, в качестве эксперимента в школе организовали группу изучения английского языка для первых-вторых классов. Родители сразу же записали нас в неё, и мы с Маринкой занимались в одном классе после уроков. Из трёх вторых и трёх первых классов, в которых было по тридцать шесть человек, на английский ходило от силы двадцать. Мы сразу же стали изучать и слова, и алфавит, и песни. На всю жизнь я запомнила две песни, хотя их было больше: "My bonnie lies over the ocean" и "Sleep my baby, don`t you cry". Учительница английского время от времени устраивала концерты, на которых мы выступали. Так, для колыбельной всем сказали принести кукол, мы пели и укачивали их. Для песни про океан у всех были голубые платочки, которыми мы размахивали. Ещё была песня, где надо было прыгать, крутиться, поворачиваться налево, направо, вокруг... А ещё была песня-алфавит, которую я тоже запомнила.

В-шестых, в этом году в школах впервые ввели группы продлённого дня. В эти группы записалось намного больше детей, чем на английский. Из шести первых и вторых классов получилось три группы продлённого дня. Сначала после уроков, пока мы занимались английским, для большинства детей была прогулка в школьном дворе. Потом нас вели в парк Шевченко, где мы играли на бесплатной детской площадке.

В школе столовой не было, поэтому она заключила договор на обеды для детей с рестораном, стоявшим в парке. Все мы одновременно в зале ресторана не помещались, обедали по очереди отдельными группами, остальные, ожидая своей очереди или тех, кто обедал последними, гуляли в окрестностях.

Помню, однажды мы с Маринкой нашли в парке, прямо возле дорожки парочку сыроежек. Зная, что их можно есть сырыми, мы почистили их, посолили и съели перед вторым блюдом.

За рестораном в парке были целые горы обрезков меха с какой-то фабрики. Наверное, она была где-то неподалёку. Мы лазили по этим горам, выбирая себе для игр кусочки меха, как раньше в Тернополе выбирали каблуки. Своим куклам мы могли пошить настоящие меховые шапки и сделать воротники. До шуб у нас дело не дошло.

На продлёнке мы делали уроки, а кто уже поделал, могли поиграть в зале в настольные игры и мозаики. Учительница продлёнки проверяла домашние задания и выставляла за них оценки, которые потом наши учителя выставляли в журналы. А ещё мы рисовали. За рисование тоже ставили оценки. Чтобы каждый день получать побольше пятёрок, фантазии для рисунков не хватало, и тут я вспомнила про срисовывание. Я срисовывала картинки с коробки для карандашей, с картинок в учебниках, с поздравительных открыток. Я научилась делать полутона, переход одних цветов в другие, светотени - и всё это цветными и простыми карандашами. Качество срисовывания становилось всё лучше, а скорость рисования всё выше. За один продлённый день я могла поделать все уроки, погулять, поиграть в зале и нарисовать три-четыре рисунка. А потом прийти домой с шестью-семью пятёрками. Через некоторое время я поняла, что оценки за рисование родителями не очень ценятся, да и в журнал не выставляются, поэтому больше не требовала оценок от учительницы, а рисовала только для себя.

Маринка тоже стала больше рисовать, у неё появились подружки в классе, она перестала драться... Если бы мы остались в Ивано-Франковске насовсем, возможно, мы смогли бы отделиться друг от друга, заведя своих собственных подружек. Но...

Благодаря продлёнке, мама смогла устроиться на работу - копировщицей в проектную организацию. Мы даже несколько раз были у неё на работе и смотрели, как она чертит тушью, прорисовывая чертёж с бумаги на прозрачную кальку. Мама приносила обрывки кальки домой, они ей нужны были для выпекания тортов и рогаликов. А мы учились через неё переводить картинки из книжек. Конечно, не тушью, а карандашами.

В-седьмых, мы начали учить украинский язык. Так как я совершенно свободно читала и на русском, и на украинском, для меня ничего нового не было, а некоторым детям было очень трудно.

***

Наша соседка Лощёва рассказывала маме, что надо быть более женственной и следить за собой. Она заставила маму купить себе губную помаду - не яркую, морковного цвета. По воскресеньям к нам в квартиру стала приходить маникюрщица - женщина-карлик, меньше меня ростом. Мама, Лощёва и маникюрщица устраивались на кухне и делали маникюр. Помню, как мама в разговоре с папой сказала, что зарплата у маникюрши сорок рублей в месяц. У мамы зарплата была рублей шестьдесят - шестьдесят пять.

Кстати, живя в коммунальных квартирах, советские люди умели соблюдать границы. Мы никогда не были в комнате Лощёвых, а те не заходили в наши, хотя комнаты не запирались. На ключ закрывалась только дверь в квартиру.

В те времена почти все люди прятали ключи под ковриками у дверей квартиры. Дети, гуляя самостоятельно, могли прийти домой в отсутствие взрослых. Но маникюрша рассказала, что в городе начались грабежи. Воры открывают ключами из-под ковриков квартиры, заходят в них и выносят всё, что смогут. Тогда и мама, и Лощёва решили сделать нам, детям, отдельные ключи. Чтобы мы их не потеряли, нам их вешали на верёвочках на шею.

Ещё вспоминается колокольный трезвон и громкий голос точильщика ножей. Он ходил по дворам с огромным точильным колесом, тоже по воскресеньям, и кричал:

- Точу ножи, ножницы, бритвы! Точу ножи, ножницы, бритвы!

Мы с другими детьми обступали его и смотрели, как он крутит ногой колесо и как из под него летят искры, когда он что-то точит.

***

Ещё в Польше у меня появилась привычка грызть ногти. Меня и уговаривали, и били по рукам, стоило мне засунуть палец в рот, - ничего не помогало. Тогда папа повёл меня на кухню и сказал:

- Сейчас я намажу тебе руки мышьяком. Если засунешь палец в рот - умрёшь!

Он намазал мне руки каким-то серым порошком и отпустил в школу. Я терпела до третьего урока. На перемене перед последним, четвёртым уроком, я, плача, рассказала Вике, что мне намазали руки мышьяком, что я не вытерпела и погрызла ногти и теперь, совсем скоро умру. Вика переживала вместе со мной. А я стояла, грызла ногти и плакала. Догадаться просто помыть руки я почему-то не смогла.

Дома, когда я лежала на кровати и ждала, когда же умру, папа признался, что намазал мне руки чёрным перцем, смешанным с солью, надеялся, что страх смерти меня остановит. Не остановил...

***

На осенних каникулах нас отвезли в Тернополь. Не помню, куда поехали родители. В Тернополе нас встретил дядя Шура и повёз к бабушке, но не в её квартиру, а в какую-то чужую. Оказалось, что в её доме ведётся капитальный ремонт, а всех жильцов на время переселили. В этой квартире у бабушки была одна комната, в которой поместилась не вся её мебель. То, что не поместилось, забрали к себе дядя Шура и дядя Петя. Бабушка жила вместе с Петькой, он в школу ещё не ходил, но уже учился читать. Ремонт уже заканчивался, так что в чужой квартире мы прожили всего несколько дней.

После ремонта бабушкина квартира приобрела все удобства: две кафельные печки тепер топились газом, а не углём, в кухне разобрали старую плиту и установили газовую, провели водопровод и канализацию, вместо кладовки теперь была настоящая ванная комната с туалетом, ванной и умывальником. Воду для ванны нагревали газовым титаном.

Дядя Шура сделал перегородку, отделив от кухни небольшую комнатку. В ней помещались две кровати напротив друг друга, а между ними - комод. Примерно полметра оставалось от изголовья одной кровати до новой стенки, там сделали вешалку, к изголовью второй кровати примыкала "спина" кафельной газовой печки, которая зажигалась из кухни. Кухня стала совсем маленькой и тёмной - теперь в ней не было окна, оно оказалось за новой стенкой, но когда дверь в маленькую комнату была открыта, было вполне светло. Чтобы работать на кухне, обычно включался свет. В ней, примыкая к бывшей кладовке, а теперь к ванной, была установлена мойка с краном. Вода была только холодная, чтобы помыть посуду, воду надо было набрать в чайник и нагреть на плите. Рядом с плитой поместился кухонный стол и подвесной шкафчик над ним. Распашные двустворчатые двери в большую комнату остались на месте, паркет тоже, но полы уже не надо было натирать мастикой.

Теперь, приезжая в Тернополь, мы могли спать в маленькой комнате на отдельных кроватях. В большой комнате всё осталось по-прежнему, за исключением комода.

Бабушка научила легко и просто отстирывать платки и полотенца от крови. Для этого надо было просто замочить их в холодной воде на ночь, а утром простирать с мылом - никаких пятен не оставалось. Платки от носовых кровотечений я стирала сама, а посуду мы теперь с Маринкой мыли по очереди - сегодня я, завтра Маринка. Вода в тазике очень быстро остывала, становилась жирной и противной. Её приходилось выливать в унитаз и разводить новую. А потом посуду надо было ополаскивать чистой водой, желательно очень горячей.

***

Родители приехали за нами и остались на пару дней. В это время к бабушке пришёл Женька, который уже учился в восьмом классе. По истории им задали нарисовать портрет Яна Жижки. У Женьки ничего не получалось. Тогда папа научил его рисовать по клеточкам: расчертил портрет в учебнике одинаковыми клеточками, такими же клеточками, только побольше, расчертил лист в альбоме и показал, как переносить рисунок с одной клеточки на другую. Портрет получился очень похожим. Мы с Маринкой тоже смотрели на это рисование и запоминали. Помню, как Женька подписал рисунок - "Евгений Ямчук". Так мы узнали, что он не Цимбалюк. Тогда же мы узнали, что и у Петьки другая фамилия - Кизыма.

За тот портрет Женька получил пятёрку и его сразу же назначили главным художником класса. Он не хотел признаваться, что рисовал не сам, поэтому поначалу все задания рисовал дома так же по клеткам, пока не научился рисовать сам. Кстати, после школы он стал профессиональным художником и проработал им до самой Перестройки.

***

Живя в Ивано-Франковске, мы в каждый свободный выходной куда-нибудь ездили, то в Яремче, в Карпаты, то во Львов. Все прогулки были преимущественно пешими, транспортом мы не пользовались из-за меня. Во время прогулок папа знакомил нас с направлениями в архитектуре и обращал внимание на красоту старинных зданий. Помню, как мы долго поднимались на Замковую гору и очень устали. Ещё мы ездили в Киев, особенно нам с Маринкой понравился Дом с Химерами.

Осенью папа купил мотоцикл с коляской ИЖ-ПЛАНЕТА. Учился ездить он по взлётной полосе аэродрома, а когда научился, выехал на улицы города. В это время к нам приехал его брат Шура. Папа ещё учился ездить, но взял Шурку с собой. Шурка сидел сзади и от восторга вдруг начал щекотать папу. А папа очень боялся щекотки. Он бросил руль и смеялся, пока Шурка не прекратил. Слава Богу, в то время машин на улицах почти не было и аварии не произошло. Потом папа долго ругал Шурку:

- О чём ты думал?! Мы же могли разбиться!

- Ни о чём не думал! Просто было весело! - Бесшабашно отвечал Шурка.

У папы прямо во дворе даже появился гараж - небольшой сарай, так что из дома мы могли в любой момент куда-нибудь поехать. На мотоцикле я могла ездить вполне нормально, не то, что в машине или на автобусе. И тогда мы стали ездить по всем Карпатам.

Однажды, оставив маму у реки готовить что-то перекусить, мы с папой пошли собирать дрова для костра. Зашли глубоко в лес и вдруг папа остановился:

- Смотрите! Это след медведя! - Папа приложил к следу свою руку, след был больше. - Совсем свежий. Наверное, медведь где-то рядом. Пойдём, посмотрим!

Папа вынул из-за пояса свой морской кортик, который всегда брал в походы, и осторожно пошёл вперёд. Мы с Маринкой шли за ним. И вдруг папа остановился. До него дошло, что он-то с кортиком на медведя, может, и мог бы пойти, но ведь с ним две маленькие девочки...

- Всё, медведь ушёл далеко, мы его не догоним. - Сказал он нам. - Пойдём к маме. Только вы ей о медведе ничего не говорите.

Мы ничего не говорили. Уже сейчас, когда я писала эту книгу и рассказала маме о том эпизоде, она сказала, что ничего об этом не знала. Тайны мы хранить умели. Если нам говорили, что об этом никто не должен знать, мы никому не говорили. Только надо было предупреждать.

***

Зимой мама купила большой отрез белого капрона и решила пошить нам из него платья. Оказалось, что капрон надо резать не ножницами, а раскалённым ножом. Мама нагревала нож на газовой плите и резала разложенную на кухонном столе ткань под линейку. Нож быстро остывал, и его надо было нагревать снова и снова. Зато место среза запаивалось и не распускалось, подшивать такую ткань уже не надо было. Платья мама пошила пышные, с рукавами-фонариками и несколькими горизонтальными складками-рюшами на вырост. Распуская потом такие складки, можно было делать платья длиннее и носить несколько лет. Завязывались они сзади на большие банты, Из остатков мама сделала и банты для волос.

На Новый год мама украсила эти платья блестящим "дождиком" и получились костюмы "снежинок".

К весне оказалось, что мы выросли из своих ботинок, надо было покупать новые. Мы с мамой пошли в магазин. Мне купили такие же, как у всех - обычные коричневые ботинки с тупыми носами. А Маринка вдруг заметила на полке совсем необычные - это были не наши, а импортные ботинки светло-зелёного цвета, они были более женственными, не такими высокими и с более заострёнными носами. Были они в единственном экземпляре и Маринкиного размера! Маринка сразу же захотела, чтобы мама их купила. Домой пришли с новыми ботинками, Маринка очень радовалась, что у неё ботинки не такие, как у всех.

Но пришёл папа и раскритиковал их, он привык, чтобы всё было по форме, а эти ботинки уж очень сильно выделялись. Всю жизнь, когда у нас что-то было не так, он с упрёком припоминал:

- Как те зелёные ботинки!

По прошествии многих лет, я понимаю, что те ботинки были довольно симпатичными, индивидуальными. И очень хорошо, что несмотря на папино недовольство, Маринка не отказалась от них, а доносила их до конца, пока они не стали малы.

***

А на весенних каникулах мы поехали в Тернополь на мотоцикле. Мама сидела сзади папы, а мы с Маринкой, закутанные, прятались вдвоём за стеклом коляски. Вдоль дороги, почти на горизонте, то там, то тут постоянно встречались высоченные горящие факелы.

- Это скважины, из которых добывают газ. - Говорил папа.

В те времена в западной Украине таких скважин было очень много. Потом их законсервировали и только сейчас, когда мы с Россией порвали все отношения, начинают снова эксплуатировать.

Остановились немного передохнуть и размяться на окраине леса. В лесу снег ещё не полностью сошёл, и среди него росли подснежники. Таких крупных подснежников, как тогда, я больше нигде и никогда не видела. Они были размерами почти с дикие тюльпаны, белые, с зеленоватым возле чашечки, с длинными стрельчатыми листьями... Мы хотели нарвать букеты этих подснежников, но папа сказал, что пока доедем до Тернополя, они завянут.

В Тернополь мы приехали под вечер, поужинали и сразу же легли спать. А на следующий день у Шурки была свадьба. Шурка и Стефа пришли к бабушке, когда мы с Петькой гуляли на улице. Стефка убегала от Шурки, пряталась за деревьями и смеялась. Шурка догонял её, тоже смеялся, а потом целовал.

- Как маленькие! - Сказала я Петьке и Маринке.

- Или как в кино. - Подметила Маринка. - В кино влюблённые часто в прятки играют.

- Ага, за деревьями прячутся, как Стефка. - Добавил Петька.

К Стефке мы отнеслись не очень доброжелательно, потому что накануне, сквозь сон слышали, как Надя и бабушка говорили нашим родителям, что она, хоть и красивая, но не хорошая, злая.

Свадьбу праздновали в квартире дяди Пети. В комнате примерно три на пять метров поставили большой стол, собралось много народу (по тем меркам), а вещи складывали в Ларискиной комнате (два десять на пять метров). Лариске было уже шесть лет и мы с ней уже могли играть. Помню, что расположившись на полу, мы строили дома из книжек-раскладушек, в то время, как из большой комнаты то и дело доносилось:

- Горько! Горько!

Потом нам надоело, и мы пошли гулять. Двор был запущенный, не благоустроенный, там было не интересно. Тогда мы пошли к Тёте Тамаре. Её одноэтажный домик на две квартиры выходил в тот же двор, но был ближе к дороге. Тётя Тамара была на свадьбе, а в доме сидел Женька. Он с нами даже разговаривать не стал, был занят - сосредоточенно рисовал стенгазету. Зато разрешил нам баловаться на полу большой комнаты. Мы устроили кучу-малу: кричали хором "Куча-мала!!!" и бросались в кучу друг на друга. Задача была выкарабкаться наверх, стать вершиной этой человеческой кучи. В порыве азарта я нечаянно укусила Петьку. Укусила довольно сильно, у него даже через рубашку и свитер остались следы от зубов. Петька расплакался, Женька сбегал за своей мамой. Та посмотрела на укус, чем-то его смазала, а меня очень сильно ругали. Ругала и Тамарка, и Надька, и мои родители.

- Зачем ты это сделала?! - Спрашивали они.

А как я могла сказать, зачем? Ни зачем, просто само получилось...

***

После весенних каникул один мой одноклассник собирался уезжать в Братск. Его родителей-строителей направляли туда на большую стройку. Все в классе завидовали ему - ведь он ехал так далеко, в Сибирь. Некоторые за всю свою жизнь никуда не ездили и ничего, кроме родного города не видели.

А в нашем классе появилась новая девочка. Приехала она из Москвы и писала не деревянной ручкой с пером, а авторучкой. В Москве, оказывается, в школе писали авторучками, а не такими, как у нас. Учительница попробовала переучить её на обычную ручку, но прописи у неё не получались, она ставила много клякс и её родители сказали, что вместо того, чтобы останавливать прогресс, школа должна была бы, наоборот, быть впереди. Девочке разрешили писать авторучкой.

Я тоже хотела писать авторучкой, мне её даже купили, но больше никому этого не позволили.

Когда мы гуляли на перемене в зале, мы каждый день видели портреты космонавтов, которые висели на той стене, где были двери в наши классы. Космонавтов было одиннадцать: Юрий Гагарин, Герман Титов, Андриян Николаев, Павел Попович, Валерий Быковский, Валентина Терешкова, Владимир Комаров, Константин Феоктистов, Борис Егоров, Алексей Леонов и Павел Беляев. Мы всех их знали наизусть и по порядку. Перед Днём Космонавтики учительница предложила нам написать письмо Валентине Терешковой - первой женщине-космонавту. О чём мы писали, я не помню, это было поздравление с Днём космонавтики и какие-то пожелания. Помню, что под нашу диктовку, подправляемую учительницей, писала своей авторучкой та московская девочка. Через несколько дней от Терешковой пришёл ответ. Для меня это было простым проявлением вежливости, а мальчишки громко восторгались:

- Представляете? Первая женщина-космонавт, такой известный человек, ответила нам! Каким-то второклассникам?

- Почему каким-то? - Удивилась я. - Чем мы хуже неё? Такие же люди.

***

Учительница сказала, что мы теперь вполне взрослые и должны выписывать детские газеты и журналы. И хотя мы ещё были октябрятами, она сказала, что мы должны готовиться к пионерам и выписать "Пионерскую правду". На урок она принесла несколько детских журналов, среди которых были "Весёлые картинки" и "Мурзилка". "Весёлые картинки" были совсем детскими, а в "Мурзилке" текста было немного больше. Поэтому я подписалась на "Мурзилку" и "Пионерскую правду". "Мурзилку" хоть иногда можно было читать, а "Пионерская правда" оказалась совсем не интересной.

Как-то в "Мурзилке" на последней странице нарисовали куклу в трусиках и маечке, а рядом с ней - несколько разных одёжек. Куклу надо было вырезать и наклеить на картон, потом вырезать одёжки с креплениями и "одевать" в них куклу. Это стало новой игрой для всех девочек во дворе. Кроме предложенных в журнале одёжек, мы стали рисовать и новые, показывать их друг другу, обмениваться или перерисовывать наиболее интересные фасоны. Через некоторое время нам с Маринкой эти куклы-пупсы надоели и мы стали рисовать принцесс - более женственных девушек с грудью и талией, с длинными кудрявыми волосами, с большими глазами, маленькими ртами и длинными ресницами. Для таких кукол нужна была не обычная детская одежда, а бальные платья, красивые наряды. Мы с Маринкой выдумывали всё новые и новые фасоны и стали настоящими дизайнерами.

Некоторые девочки просили нарисовать принцесс и им, и мы с Маринкой рисовали, даже когда другие этими принцессами как-то играли. Мы рисовали их всем желающим, если у нас получалось очень красиво, могли оставить новую принцессу себе, а "заказчице" отдать одну из своих старых. Рисовать и придумывать наряды нам было интересней, чем играть.

Я заметила, что когда мы были маленькими, нам нравились большие куклы. Потом, когда Советская Власть стала выражать сочувствие неграм Америки, в моду вошли пупсы-негретята. Они были у всех девочек, их надо было не одевать, а заворачивать в одеяльца и укачивать - не интересно. А теперь, когда мы стали "большими", нам стало интересней играть с маленькими пупсиками, куколками размером с пол ладошки. Этим куколкам делались вполне взрослые одёжки, устраивались комнатки, для которых покупалась мебель. Когда мы приходили в гости к другим девочкам, видели у них то маленькое пластмассовое кресло-качалку, то какой-то шкафчик размером с пару спичечных коробок. Мы стали собирать спичечные коробки и делать из них мебель, какую хотели. У нас получались и комоды с выдвижными ящичками, и кровати, и диваны, и кресла, и шкафы.

К этому времени мапина комната всё больше обустраивалась, поэтому тот ящик, который у них служил шкафчиком, перенесли в нашу комнату. Его поставили на наш и разрешили в верхнем устроить пупсиковую квартиру. Папа, увидев, как мы делаем мебель из спичечных коробков, решил нам помочь. К Маринкиному дню рождения вместе с мамой они купили маленький пластмассовый столик на трёх ножках, два кресла к нему, этажерку и шкафчик. Папа даже где-то нашёл электрическую систему: настоящую маленькую люстру с лампочками, два бра, настольную лампу. Он прикрепил на наружную сторону ящика батарейку и переключатель, провёл внутри провода и прицепил миниатюрные электроприборы в тех местах, где показывали мы. У нас получилась кукольная квартира с настоящим освещением. Ни у кого такого больше не было! Все приходили и восхищались. Мы не играли - только показывали, объясняли, наблюдали. Каждый год, приезжая из Сочи, мы мечтали о кукольном домике с действующими приборами, как в Сочинском детском магазине на Чайковского, теперь у нас был почти такой же.

Я не знаю, с кем и когда играл Вовка Лощёв, в нашу ватагу он не вписывался, хотя у нас были дети его возраста. Зато он танцевал. Однажды его мама сказала на кухне, что их класс на автобусе возили во Львов, на телестудию. Дети танцевали гуцульский танец и скоро его покажут по телевизору. Мы еле дождались той демонстрации. Было очень красиво - все дети были в гуцульских костюмах, мальчики даже с гуцульскими топориками, и танцевали очень здорово. Вовка выглядел, как настоящий артист, и очень этим гордился.

В том же концерте другие дети исполняли грузинский танец. Нам очень понравилось, как мальчики танцуют не на пуантах, а на косточках пальцев, подвернув их вовнутрь. А ещё они крутились вокруг своей оси, подпрыгивали и падали на колени. Мы тоже стали всё это делать и у нас скоро стало получаться очень хорошо.

***

Я читала про Шевченко и обратила внимание на то, что находясь в ссылке где-то на востоке, он сажал там тополя. Папа сказал, что тополь - такое дерево, что где воткнёшь ветку, там и вырастет. Мама сказала, что лучше, чтобы ветка пустила корни. Мы с Маринкой наломали несколько веток и поставили их в воду. Через некоторое время ветки пустили корни. Было уже тепло и я сказала, что пора сажать деревья. Собрав ещё нескольких человек, взяв совочки и детские ведёрки с водой, мы пошли во внешний двор, туда, где вдоль забора росли большие шелковицы, и стали высаживать наши тополя между ними. Тополя принялись и к лету, выпустив по нескольку веточек, зеленели новыми листьями. Мы время от времени продолжали поливать их из ведёрка.

К одной из девочек нашего дома приехала бабушка из Москвы. Говорила она так, как говорят сельские бабы в кино.

- Почему она так неправильно разговаривает? - Спросила

я папу. - Ведь она из Москвы, из столицы?

- Потому, что в Москву после войны понаехало много людей из сёл. Настоящих москвичей там очень мало, Теперь Москва - это большое село.

Так всю жизнь я к Москве и относилась - как к большому селу.

Весной у девочек нашего двора появилось новое увлечение - все начали собирать фантики. Для этого бралась какая-нибудь красивая коробка, желательно от дорогих шоколадных конфет, а в неё складывались фантики. Причём карамельки и ириски не котировались, нужны были фантики от шоколадных конфет. Особенно ценными считались слюдяные фантики - они были полупрозрачными и очень красивыми. Такие фантики встречались очень редко. А самыми ценными были трюфели. Если каких-то фантиков набиралось несколько, их можно было поменять на другие.

Пособирав фантики примерно с месяц, мы с Маринкой утратили к ним интерес. Тогда мапы сказали, что кроме фантиков можно собирать марки или открытки. Я выбрала марки, Маринка - открытки. Мапы сразу же купили нам для этого новые альбомы: мне марочный, Маринке альбом для фотографий.

***

Я прочитала роман Александра Фадеева "Молодая гвардия". Папа, чтобы проверить, всё ли я поняла в такой взрослой книге, спросил:

- А кто из героев тебе понравился больше?

Он думал, что я назову Олега Кошевого или Ульяну Громову, но я сказала:

- Любовь Шевцова.

- Почему? - Удивился папа.

- Потому, что она не строит из себя стойкую героиню, она почти такая же, как я. Она сказала, что когда её будут пытать, она не будет молчать, сцепив зубы. Она будет кричать, обзываться, плакать, но при этом всё равно ничего не скажет. Она больше похожа на обыкновенного человека.

Папа тогда больше ничего не сказал, а только удивлённо приподнял правую бровь.

В ту весну мапы с Маринкой часто путешествовали на мотоцикле без меня, я оставалась дома и читала. Ещё одной необычной книгой стали казахские сказки-мифы. Оказалось, что в восточных странах совсем другой менталитет, совсем другие мотивации к действиям, совсем другое мышление. Разумеется, таких слов я тогда не знала, но всё это почувствовала. Ещё необычной была и их древняя одежда. Я рассматривала рисунки, особенно удивлялась строению казахских шапок с резными отворотами и мягким замшевым сапогам с квадратными, загнутыми кверху носами. Кроме того, вся одежда - и кафтаны, и шапки, и сапоги, и пояса, и ножны оружия - всё было украшено непривычными узорами. К сожалению, та книга оказалась бракованной - после середины книги вдруг пошло не продолжение, а несколько страниц, которые уже были. Дальше снова шёл новый текст, но тех страниц, вместо которых поместили повтор, так и не было.

***

В мае было уже совсем тепло, и мама выпустила нас гулять в тех белых капроновых платьицах, которые на Новый год были "снежинками". Под них она пошила нам оранжевые сарафаны, которые, просвечиваясь сквозь белый капрон, придавали ему тёплого оттенка.

Когда я вышла во двор в таком платье, с большим капроновым бантом на голове, какой-то незнакомый мальчишка остолбенел, раскрыл рот и в восхищении произнёс:

- Кукла наследника Тутти!...

А я считала, что я намного красивей той куклы.

На День пионеров Лощёва дарила своему сыну Вовке один металлический рубль. Он мог покупать на него всё, что угодно. И хотя мы с Маринкой пионерами ещё не были, мама нам тоже выдала по железному рублю. В то время это были большие деньги. Мы накупили себе шоколадных конфет в красивых обёртках, и пили газированную воду с сиропом из автоматов, и катались в парке на платных аттракционах, и покупали семечки у бабушек, сидящих под нашим забором на остановке... Я уже умела отказываться от каруселей, только стояла и смотрела, как катается Маринка, но на "лодочках" Маринка сама кататься не смогла бы, поэтому пришлось и мне. Хотя я не любила кататься, там, где надо было это делать

вдвоём, я всегда составляла Маринке компанию.

Весь май и начало июня мы проходили в тех платьях, иногда оставаясь только в сарафанах, которые надевали под них.

***

Этой же весной произошло ещё одно историческое событие - в стране появилось молоко в пакетах.

Во дворе уже несколько дней о них говорили:

- Это такие картонные непромокаемые пакеты, похожие на пирамиды. Внутри помещается стакан молока, а чтоб не портился, его держат в холодильнике.

Я представляла себе египетскую пирамиду маленьких размеров, на которой написано "МОЛОКО", внутри в ней было устроено холодильное устройство, а в нём закреплён на каких-то металлических растяжках с пружинами стакан с молоком.

А когда мы пошли в магазин и впервые купили молоко в пакетах, оказалось, что всё намного проще, никакого холодильника и стакана внутри нет, молоко налито прямо в пакет, а пакет можно поставить в холодильник. Первые пакеты часто рвались, и продавщица громко возмущалась, выбрасывая целый ящик таких порванных пакетов и вытирая огромную белую лужу...

***

Наверное, у всех в детстве существовали какие-то обряды по загадыванию желаний. Например, мы всегда смотрели на номера машин и мотоциклов и, если попадались номера с одинаковыми цифрами слева и справа от тире, загадывали желание. В этом году у детей нашего двора появилась новая примета для загадывания. Надо было насчитать девяносто девять беременных (можно было в течение нескольких дней), загадать желание, прошептав его в кулак, и ходить с этим желанием в кулаке, пока не увидим Скорую Помощь. На Скорую Помощь надо было выдуть желание из кулака, и оно должно было обязательно исполниться.

Кто такие беременные и откуда берутся дети, мы уже знали. Знали и неприличное слово, которое описывало процесс создания детей. Этим в парке занимались солдаты с какими-то женщинами. Завидев в кустах такую лежащую пару, мы всей ватагой улепётывали со всех ног куда-нибудь подальше. Обычно никто за нами не гнался...

Поедем дальше.

В конце учебного года папа сказал:

- Что-то мы слишком долго живём на одном месте. Тут уже всё посмотрели, пора поехать куда-нибудь подальше, посмотреть новые места. Куда, ты говорила, поехал твой одноклассник?

- В Братск.

- А не поехать ли нам ещё дальше? За Байкал, например? Да, вот летом и поедем! Говорят, там очень красиво. Летом везде цветут огромные цветы, которых тут и на клумбах не увидишь.

Мы ещё не собирались, но уже знали, что скоро поедем в Сибирь, за Байкал. Даже похвастались этим в школе. Почему-то учительница не порадовалась за меня, а даже как-то грустно посмотрела и погладила по головке.

На самом деле папа нас так осторожно подготавливал к последствиям некоторых событий.

За ним, как и за многими шестидесятниками, КГБ вело постоянную слежку. Даже в группе пединститута, где папа почасовиком читал историю философии, был особист. В институте очень понравилась папина манера читать лекции и его приглашали перейти к ним. У папы давно возникла идея осесть в Ивано-Франковске, как гражданское лицо, и преподавать в институте, поэтому он написал второй рапорт на увольнение. Через некоторое время его вызвали в КГБ.

- Тут нам пришло сообщение, что вы на лекции сказали, будто Сковорода - это украинский философ. - Очень спокойно и даже ласково начал КГБист.

- Конечно, украинский! - Воскликнул папа. - А какой же ещё?

- Видите ли, тогда Украина входила в состав Российской Империи, поэтому он был не украинским, а российским философом. - Пояснили ему.

Папа мог бы спокойно согласиться, и всё могло бы обойтись. Но он стал спорить и доказывать свою правоту. Тогда его уже более серьёзно спросили:

- А почему вы написали рапорт на увольнение?

- Хочу преподавать в институте!

- А почему не в военном училище?

- Гражданские с большим интересом относятся к философии.

- Не скажите, военные тоже очень скрупулёзно изучают Марксизм-Ленинизм.

Папа слегка скривился, но ничего не сказал. Марксизм-Ленинизм он уже тогда за науку не считал.

- Ну, походите пока по коридору, а мы подумаем, что вам предложить.

Папа вышел в коридор. Ну, нет бы просто походить, он начал сочинять басню на тех, кто только что с ним разговаривал, называя в ней их ослами и баранами, в руках которых есть способы решения судеб других людей.

Когда его снова позвали в кабинет, то предложили преподавать философию в военном училище Прикарпатского военного округа, то есть, совсем рядом. Но папу уже было не остановить. Он с размаху положил им на стол свою басню, записанную на листочке, вырванном из блокнота. КГБисты прочитали, разозлились, покраснели, порвали лист-предложение о преподавании в военном училище:

- Значит, преподавать хочешь?! Ну, и поедешь преподавать... в Сибирь! За Байкал!!! Жди приказа!

Но мы тогда ничего этого не знали.

***

Первого июня, на день защиты детей мама снова подарила нам по железному рублю. С тех пор это стало традицией - железный рубль (или 5 марок в Германии) на День пионеров и на День защиты детей. Мы снова накупили себе всяких конфет, напились газировки, накатались на качелях...

После этого я лежала на кровати и думала. Во время размышлений мне пришло в голову гениальное изобретение: у некоторых кукол в то время уже появились волосы из капроновых нитей. Из них, конечно, можно было делать причёски, но эти волосы всегда были одинаковыми. Я придумала, что они должны расти. Если где-то за ухом установить ручку катушки, на которую в середине головы намотаны "волосы", то крутя её, можно делать их то короче, то длиннее. А чтобы волосы полностью не прокрутились и не упали в середину головы, сделав куклу лысой, катушку нужно было застопорить.

Я рассказала о своём изобретении маме, мама сказала, что об этом можно написать в отдел по детским изобретениям, но это так и осталось разговорами. Поэтому до сих пор у кукол волосы не растут.

Вообще, и мы с Маринкой, и мама с папой часто изобретали что-то на словах. Потом мы это кому-нибудь рассказывали и всё. А однажды в журнале "Техника молодёжи" мы увидели статью и фотографию, где мужчина ходил по воде на лыжах, изобретённых пару лет назад папой и о которых он рассказал в плацкартном вагоне поезда Львов-Сочи. Это были не те лыжи, на которых можно было мчаться за катером, держась за верёвку. Это были самостоятельные лыжи, состоящие из длинных полых ёмкостей, а отталкиваться от воды водный лыжник мог с помощью палок с поплавками на концах.

Летние каникулы

С первых дней летних каникул нас устроили в лагерь при школе. Мы собирались в яблочном саду за школой и гуляли там, лазая по деревьям, рисуя или слушая, как нам читала учительница. Обычно к обеду нас отпускали домой.

В те времена почти в каждом дворе устраивали летние театральные площадки - строилась деревянная сцена-возвышение, а перед ней рядами устанавливали скамейки. На таких площадках устраивали собрания, читали какие-нибудь научно-популярные лекции, кто-то проводил самодеятельные концерты, а дети могли устраивать свои театральные или кукольные представления.

Была такая площадка и в школьном саду. Учителя-воспитатели решили устроить концерт. Все, кто хотел, могли выступить, надо было только записаться, сказать, что именно собираешься исполнять и несколько раз прорепетировать. Для репетиций к нам в сад приходила учительница с баяном.

Помню репетиции и выступления мальчиков, которые в бескозырках исполняли танец "Яблочко", песню "Жил отважный капитан", индийский танец в исполнении девочки, замотанной в простыню. Матросский танец мы потом показывали мапам дома, повторяя все движения мальчиков и напевая себе вслух. На всю жизнь запомнила я и песню про капитана. А свой индийский танец девочка сопровождала песней, в припеве которой звучало что-то похожее на "Муль-

мультына-тык, муль-мультык", других слов я не запомнила. Мы с Маринкой тоже выступали. Оказалось, что в этом лагере не было ни одного человека, кроме нас, которые изучали английский язык. Поэтому мы с Маринкой решили спеть три песни. Одеты мы были в одинаковые оранжевые сарафаны, роста тоже уже были одинакового, нас даже иногда называли близнецами, хотя мы были совсем не похожи. Учительница с баяном несколько раз с нами прорепетировала, а потом сказала, что у нас очень хорошо получается. Это было наше первое выступление на настоящей сцене.

Научившись в лагере лазать по деревьям, мы решили закрепить это умение на дворовых шелковицах. Теперь вся наша ватага залазила на деревья, устаивалась на ветках и поедала шелковицу, которая к этому времени уже поспела.

***

Кто-то пригласил маму в загородный сад, чтобы рвать черешню. Частные сады находились за озером. Обойдя озеро, надо было пройти через сине-красное пшеничное поле, за которым росли фруктовые деревья.

Мы пошли в сады в тех же капроновых платьицах. Мне запомнилось, как колоски кололи и щекотали ноги, когда мы шли через поле. Никаких построек в садах не было предусмотрено, в том саду, куда нас пригласили, был вкопанный в землю деревянный стол и скамейки из досок на столбиках. Мама рвала черешню с земли, а мы с Маринкой залазили на стол и рвали ягоды в тени веток, раскинувшихся над ним.

Мама в этом году не делала никаких заготовок, мы просто ели фруктов столько, сколько хотели.

А покупаться в озере нам в тот год так и не пришлось, его спустили, чтобы почистить дно. Было странно видеть, как по его дну ездит бульдозер и выгребает какие-то ветки и мусор.

На море в Сочи в этом году мы тоже не поехали. В свободное от лагеря время я придумала написать свою собственную книгу. Для этого мама дала мне новую двенадцатистраничную тетрадь в клеточку, и я написала на обложке "ПРИКЛЮЧЕНИЯ МУРАВЬИШКИ". Эта книга состояла из больших рисунков почти на всю страницу с подписями под ними. Например: "В одном лесу, в доме-грибе жил маленький Муравьишка" - и нарисованный большой гриб, на котором в два этажа располагались окна, была сделана дверь и пририсован балкон, а из трубы над крышей-шляпкой шёл дым. Вокруг росли высоченные, как деревья, цветы и травы, а рядом стоял Муравьишка. На следующей странице Муравьишка стоял возле дома-гриба с котомкой на палке за плечами и собирался куда-то идти. Подпись сообщала: "Однажды Муравьишка решил отправиться в путешествие." И так далее, на каждой странице под рисунком сообщалось, куда пошёл Муравьишка, кого он встретил, что с ним происходило. Через несколько страниц к созданию этой книги присоединилась и Маринка - она тоже рисовала, а я подписывала текст. Именно так начиналась моя писательская карьера.

***

"Если Мухаммед не идёт к горе, гора сама приедет к Мухаммеду!" - Так провозгласил дедушка Виталий, когда они с бабушкой в конце июня приехали к нам в Ивано-Франковск. Почти в те же дни приехала и бабушка Таня. Именно тогда, из разговоров взрослых мы узнали, что не просто едем в Сибирь, а нас отправляют в ссылку на семь лет. Оформлялась ссылка, как простой перевод по службе, только без присвоения очередного офицерского звания и с указанием срока.

Нас с Маринкой предупредили, что об этом никто не должен знать, и мы молчали, только говорили, что скоро уедем путешествовать.

И бабушка Таня, и сочинские бабушка с дедушкой уговаривали маму оставить нас им. Мол, в школу лучше ходить в цивилизованных условиях и привычном климате. Но мама сказала:

- Мы - семья, поэтому всей семьёй и поедем!

В качестве прощального подарка бабушка с дедушкой привезли нам поролоновых мишек кукольного театра, которых надо было надевать на руку. Мы сразу же вечером устроили для всех импровизированное представление.

А на другой день к нашему дому приехала большая машина с контейнером. До этого при переездах мы довольствовались ящиками, а теперь у нас было много вещей, которые мама решила брать с собой: стиральную и швейную машинки, полуторную родительскую кровать, ящики с вещами и посудой, два польских ковра и сервиз, папин письменный стол и нашу этажерка, а ещё книги. Теперь их у нас было много. И конечно же, в этот контейнер погрузили папин мотоцикл и коляску, поставив их вертикально и загрузив коляску нашими игрушками. А телевизор бабушка Таня забрала к себе в Тернополь.

Контейнер отправили, а мы с тремя чемоданами должны были ехать в Москву. Перед отъездом бабушка Таня посоветовала остановиться у своей сестры Серафимы, которая так и жила в Москве, в старом доме Сухоруковых, занимая маленькую квартирку из двух комнат на втором этаже их раньше собственного дома. Папа раньше несколько раз был у неё, был знаком и со своими двоюродными братьями, её сыновьями. Он говорил, что познакомит нас ещё с одними родственниками.

Итак, прожив в Ивано-Франковске, в который мы приехали на всю жизнь, всего два с половиной года, мы отправлялись в Сибирь.