# Сижу И Вспоминаю-3.3 География моего детства - Забайкалье

Галина Викторовна Гайдученко

Прожив в Ивано-Франковске, в который мы приехали на всю жизнь, всего два с половиной года, мы отправлялись в Сибирь.

СИЖУ И ВСПОМИНАЮ

Часть 3-3. География моего детства - Забайкалье.

Москва - проездом

Поездка от Ивано-Франковска до Москвы в те времена длилась больше двух суток. Ехали мы в купейном вагоне, и папа рассказал более подробно, почему мы туда едем. В Москве в каких-то инстанциях папе должны были дать направление до Читы, а там, в Чите уже распределят нас на новое место, какое - пока неизвестно. В пути папа рассказывал, как украинские казаки открывали и завоёвывали для российских царей Сибирь, как ссылали в Сибирь украинцев после гражданской войны и в период коллективизации, о том, что многие сёла в Сибири до сих пор считаются украинскими, потому что живут в них потомки украинцев. Рассказывал и о казаке Степане Разине, и о Емельяне Пугачёве, и о многих других. Кроме того, живописно описывал природу и цветы Забайкалья... Откуда он это знал? Да просто перед поездкой прочитал.

В Москву мы приехали рано утром. Оставив чемоданы в камере хранения на вокзале, мы пошли в город. Поели в какой-то столовой недалеко от вокзала и поехали к Красной Площади. Несмотря на раннее утро, через всю Красную Площадь тянулась длиннющая очередь. Очередь состояла не из одиноких людей, а из семей и групп, поэтому была не тоненькой, а широкой, она извивалась большими изгибами, поэтому была, наверное, раза в три длинней всей Площади.

- В этой очереди люди иногда стоят по два-три дня, пока дойдут до мавзолея. - Сказал папа. - А в мавзолее лежит труп Ленина. Мы хотим стоять столько времени, чтобы посмотреть на труп?

- Нет! - Ответили мы с Маринкой.

- Тогда давайте посмотрим всё вокруг.

Мы прошлись вдоль очереди, посмотрели на вымученных людей в ней, дошли до мавзолея, понаблюдали за сменой караула у входа в него.

Потом мы прогулялись вокруг Кремля, папа рассказывал историю его строительства и про тех царей, которые в нём жили. Потом у нас была экскурсия по территории Кремля. Мы видели Царь-Пушку и Царь-Колокол, во внутренние помещения Кремля экскурсии не пускали.

Исаакиевский Собор мы обошли только снаружи. Папа сказал, что у него мало времени, поэтому мы поедем к бабушкиной сестре Серафиме.

- Вот посмотрите, сказал папа, когда мы подошли к большому двухэтажному дому. - Когда-то весь этот дом принадлежал одной семье (он тогда не сказал, что семье бабушки, об этом мы узнали позже). А после революции его поделили на квартиры. Квартира тёти Серафимы находится на втором этаже. Бабушка ей написала, что мы приедем, так что она должна нас ждать.

Мы поднялись на второй этаж и папа позвонил. К двери подошла какая-то женщина, приоткрыла узенькую щёлочку и стала разговаривать с папой. Сначала очень тихо, но потом я услышала:

- Нет, я вас не пущу. Мне ещё от вас неприятностей не хватает! - И она захлопнула дверь.

Мы некоторое время растерянно топтались на лестничной

площадке, а потом папа сказал:

- Она испугалась. Ну, ничего, попробуем обратиться к моим братьям.

На улице папа несколько раз заходил в телефонные будки, куда-то звонил, с кем-то разговаривал. Наконец, он сказал:

- Поедем на ВДНХ! Все люди Советского Союза мечтают туда попасть, а нам представилась такая возможность!

Оказалось, что на ВДНХ работал папин двоюродный брат. К сожалению, не помню его имени, у меня вообще всю жизнь проблема с именами - я их просто не запоминаю, ни одноклассников, ни учителей, ни политиков, ни авторов книг... А вот книжных героев помню.

Папин двоюродный брат встретил нас радушно, провёл экскурсию, очень много чего рассказал и показал. Потом папе надо было уехать в комендатуру и ещё куда-то. Папин брат устроил нас в своём кабинете, напоил чаем и накормил бутербродами. Когда мы немного отдохнули, он снова повёл нас на экскурсию. Особого впечатления ВДНХ на меня не произвела. Ну, огромные территории, множество тематических павильонов. Ни сельское хозяйство, ни какие-то производства меня не интересовали. Заинтересовал только космос, большой фонтан в центре и памятник "Рабочий и Колхозница", который мы раньше видели перед началом почти всех фильмов.

Когда вечером за нами приехал папа, оказалось, что нам придётся остаться в Москве ещё на один день. Ни этот, ни второй папин брат, работавший художником и имевший в Москве даже собственную мастерскую, взять нас к себе на ночь не захотели, поэтому мы поехали на вокзал. Нам удалось получить места в "Комнате отдыха матери и ребёнка", где были кровати с постелями, а где ночевал папа, я не знаю. Может, в комендатуре, а может, и просто на вокзале.

На следующий день мы опять гуляли по улицам Москвы.

Чтобы попасть в театр, в какой-нибудь музей или галерею, билеты надо было брать заранее. Поэтому мы довольствовались архитектурой. Между теми местами, которые хотел нам показать папа, были огромные расстояния, поэтому приходилось ездить на автобусе. Мы побывали и возле Университета имени Ломоносова на Воробьёвых горах.

Здесь нам понравилось больше всего - и сам парк, и здание университета, и вид на Москву запомнились на всю жизнь.

Впечатлила ширина дорог в Москве и количество транспорта на них. Дороги были широченными, на несколько полос, а транспорт по ним ездил почти непрекращающимся потоком, поэтому надо было постоянно смотреть на светофоры. Дороги в Ивано-Франковске и в Польше были узкими, зачастую двухполосными, по которым ездили туда и назад очень редкие машины.

В те времена почти на каждой улице можно было найти столовую. В столовых кормили вполне прилично, так что голодными мы не были. Да и отдохнуть после постоянной ходьбы и поездок там можно было. В магазины мы не заходили, они были вне поля нашего зрения. Так и не восхитившись столицей нашей Родины, продолжая считать её большим селом, мы после обеда отправились на вокзал. Где-то недалеко от вокзала мама сказала:

- Надо бы купить детям какие-то игрушки, ехать будем семь дней, чем они будут заниматься?

И тогда нам купили по заводному мишке на турнике. Плюшевого коричневого мишку нужно было завести ключиком, и тогда он начинал подтягиваться на турнике, переворачиваться, зависать, делать "солнышко" и так далее.

Так как ехать нам предстояло очень долго, папа взял билеты в купейном вагоне поезда Москва - Владивосток. Ему билет полагался бесплатно, нам с Маринкой - детские, и только мама ехала по полному взрослому билету.

Москва - Чита

В нашем вагоне ехали, в основном, семьи, многие с детьми. В соседнем купе ехала семья с девочкой моего возраста. Конечно же, я не помню её имени, но пусть будет Ира. Ещё до отправления поезда, мы вместе с ней начали бегать по коридору, откидывать боковые сиденья в вагоне, открывать окна и выглядывать в них. Несколько раз её пытались остановить родители:

- Ира, иди в купе, посиди! Лучше бы почитала книгу!

- Не хочу! - Отвечала она. - Хочу играть! Дорога длинная, ещё успею почитать!

А когда мы тронулись, меня сразу же начало укачивать. Пришлось лечь на полку в купе. Маринка с Ирой продолжали играть в коридоре, вскоре к ним присоединилось ещё несколько детей. Промучившись целый день, на второй я вспомнила о книге, которую так настойчиво пытались заставить читать Иру её родители. Шатаясь и превозмогая рвоту, я вышла в коридор и подошла к её купе.

- А ты тоже сегодня будешь играть? - Спросила, выходя из него, Ира.

- Нет, я хотела попросить книгу.

Дверь была приоткрыта, и Ирин папа выглянул в коридор.

- Это очень толстая книга. - Сказал он и показал. - "Волшебник Изумрудного города." Ты можешь не успеть прочитать. До куда вы едите?

- До Читы.

- Это семь дней, всего неделя.

- Я успею. - Протянула я руку за книгой. - Я могу дать Ире поиграть заводного мишку.

- А мы едем до Владивостока! - Похвасталась Ира. - Это хоть и намного дальше, но там лучше.

Мне было всё равно, лучше там или хуже. Я знала, что в Чите мы не задержимся, нас сразу же пошлют куда-то дальше.

И вот всю дрогу до Читы я читала. Книга мне очень понравилась. И я дочитала её даже раньше, чем мы доехали, несмотря на то, что дня через три я настолько привыкла к качке, что могла ненадолго выходить в коридор и играть с детьми, смотреть в окно и даже ходить обедать в вагон-ресторан. На крупных остановках папа выводил нас из вагона прогуляться по перрону и размять ноги. Земля под ногами качалась. Вокзал большого города Иркутска был почти таким же, как остальные, хотя у многих пассажиров он вызвал воодушевление. Наверное, не сам вокзал, а понимание того, что дальше уже будет Забайкалье.

***

- Байкал! Байкал! - Оторвали меня от книги возгласы и наших родителей, и людей в других купе. Все дети бросились из коридора в свои купе, со стороны которых открывался вид на Байкал.

Он был похож на море. Точно так же дорога вилась вдоль его берега, только если Чёрное море всегда было справа по ходу поезда, то Байкал оказался слева. Здесь тоже время от времени поезду приходилось пережидать встречные составы, но не так долго, как на Кавказе. И никто не выбегал из вагонов, чтобы покупаться.

А за Байкалом вдруг открылись бескрайние жёлтые просторы.

- Это жёлтые маки! - Объяснила нам уже много раз здесь проезжавшая Ира. - Они тут везде растут.

- А красные? - Спросила Маринка.

- Красных здесь не бывает.

После какой-то из небольших остановок папа принёс в наше купе букет жёлтых маков. Мама поставила их в бутылку от молока с широким горлышком. Маки были почти такими же, как "настоящие", только мельче и ярко жёлтого цвета без пятен или каких-то вкраплений.

- А ещё будут саранки и тигровые лилии! - Сообщила Ира. - Они ещё красивее!

И ярко-оранжевые саранки и оранжево-жёлтые лилии в коричневые точечки мы тоже увидели из поезда. До самого горизонта, сколько хватало взгляда, простирались поля этих необычных цветов. Зато не было ни пшеничных полей, ни каких-нибудь огородов. Иногда на горизонте появлялся лес, который назывался "тайга", но близко к железной дороге он не подходил. Мне вспомнилась песня, услышанная ещё в Ивано-Франковске:

Под крылом самолёта о чём-то поёт

Зелёное море тайги.

Я тогда ещё нарисовала море зелёным карандашом. Папа, посмотрев на рисунок, спросил:

- А почему море зелёное?

- Потому что в песне так поётся. - Ответила я и напела эти строчки.

- Море тайги - это не море, а огромный сосновый лес, такой огромный, что с самолёта выглядит, как море. - Объяснил папа.

Из поезда тайга на море похожа не была, хотя под стук колёс в моей голове звучало:

Под крылом самолёта о чём-то поёт,

Зелёное море тайги...

***

Пока мы ехали, мы переезжали из одного часового пояса в другой. И каждый раз все взрослые в вагоне торжественно переводили часы на час. У нас в головах время перемешалось, мы могли баловаться ночью и спать днём, через шесть дней путешествия качка уже совсем не ощущалась.

И вот часа в четыре утра по местному времени мы приехали в Читу. Было начало июля, практически середина лета, но вокзал встретил нас прохладно, пришлось доставать из чемодана пальтишки, шапочки и колготки. Выйдя из вагона, мы ощутили сильную качку, земля под ногами качалась, не переставая ни на минуту, меня снова начало укачивать.

- Это только кажется, что качает. - Объяснял папа. - Мозг перестроился на качку и уже её не замечал, а теперь ему снова надо перестраиваться, чтобы понять, что тут совсем не качает.

На здании вокзала крупными буквами было написано: "ЧИТА"

- Чи та, чи не та! (Или та, или не та - с украинского). - Смеялись мы с Маринкой.

Оставив на вокзале в камере хранения вещи, мы взяли такси и поехали в гостиницу. Водитель повёз нас в центр города по широченным, как в Москве, но совершенно пустым улицам.

- Вот, гостиница "Ингода". - Торжественно показал он, подъехав к высокому зданию.

- Иногда! - Засмеялись мы с Маринкой.

- "Ингода" - Поправил нас водитель. - Так называется река, протекающая через город.

- Только бы были места... - Озабоченно пробормотал папа.

Места в гостинице были. Оказалось, что почти всё огромное здание свободно. Нам дали номер, и мы пошли размещаться. Мама пыталась уложить нас спать, но мы, повалявшись в кровати некоторое время, сказали, что спать совсем не можем. Если в Чите тогда было почти пять часов утра, то по Московскому времени было только девять часов вечера, а за время поездки в наших головах время перемешалось.

Тогда папа предложил прогуляться по городу. Город был совершенно пустынным - ни людей, ни машин.

- Это потому, что ещё слишком рано. - Сказала мама. - Люди ещё спят.

Всё ещё качаясь, "походкой бывалых моряков" мы ходили по городу. Посмотрели на серую и холодную на вид реку Ингода, протекающую прямо через город. Папа сказал, что это одна из крупнейших рек Забайкалья. Она вытекает из Монголии и, соединяясь в Читинской области с ещё одной монгольской рекой Онон, образует Шилку - бассейн Амура. Гуляя июльским утром по Чите в пальто, мы ощущали себя переехавшими в осень. Странно было переходить совершенно пустынные широченные улицы Читы. Идёшь, как по площади, а противоположный тротуар всё так же далеко.

После завтрака в ресторане гостиницы папа убежал по делам. Ему надо было оформлять документы, определяться с новым направлением, брать билеты к месту назначения... Мы весь день были с мамой. Ну, как весь день... Почти весь день мы проспали. Проснулись только к вечеру. Город опять был пустым, зато везде зажглись разноцветные вывески и по улицам, светя фарами, проезжали редкие машины.

К ужину пришёл папа и сказал, что в Чите мы пробудем ещё два дня, а потом поедем дальше, потому что жить нам предстоит на станции Безречная.

- Это город или село? - Спросили мы.

- Здесь все поселения называются станциями. - Начал объяснять папа. - И небольшие города, и довольно большие, и совсем маленькие. Люди прокладывали железную дорогу, делали на ней какую-нибудь станцию, а потом вокруг неё разрастался посёлок. А сёл здесь нет, потому что сельским хозяйством заниматься невозможно - слишком короткое лето. В основном, строили и заселяли эти посёлки ссыльные люди.

- Которых ссылали при царе?

- И при царе, и при Сталине, и сейчас...

Станция Безречная

К вечеру третьего дня, когда мы уже почти перестали ощущать качку на земле, мы снова садились в поезд, на этот раз в плацкартный вагон. Ехать предстояло два дня.

Читинская область (теперь это Забайкальский край) имеет площадь около 432 тысяч квадратных километров. Это две трети всей Украины, состоящей из двадцати пяти областей (603,5 тыс. кв. км.)

Расстояния в Читинский области измерялись совсем не так, как в европейской части. "Совсем близко" - могло быть за десятки и сотни километров. Мы отправлялись на юг Читинской области, в приграничный район, хотя от Безречной до границы с Монголией было примерно 150-170 километров, а до границы с Китаем - 200-220 километров.

Когда мы сошли с поезда, земля опять качалась под ногами. Почти сразу же нам выделили квартиру в длинном одноэтажном деревянном бараке, обмазанном глиной и побеленом. Барак был поделён на четыре "подъезда", в каждом из которых было по две квартиры, наш подъезд был последним, наша квартира была справа, соседская - слева. В квартире было две комнаты: передняя, в которой был сделан погреб и которую мы использовали как кухню, и задняя - жилая комната. Между этими комнатами была установлена печка, которая должна была топиться дровами и углём. Во дворе за бараком стоял такой же длинный ряд сараев, в которых люди хранили дрова и уголь. Папа сразу же сумел занять два сарая - один для угля и дров, второй - для мотоцикла. Чуть дальше стоял ещё один такой же барак, а напротив бараков - несколько двухэтажных деревянных домов.

Никаких удобств ни в бараках, ни в домах не было, за водой надо было ходить к водокачке, которая находилась всего метрах в ста - ста пятидесяти от нашего последнего барака. Зато было полно мышей, они чувствовали себя здесь хозяевами. Папа сразу же соорудил из колоды и обрезка доски мышебойку - стоило мыши задеть корм, как на неё обрушивался тяжёлый кусок бревна и убивал её. За первый же день таким образом погибло тринадцать мышей. Мыши и потом попадались, но не каждый день и уже по одной.

Пока родители обустраивались, мы пошли знакомиться с детьми. Детей во дворе было много - и из бараков, и из нескольких деревянных домов. Играли и группами, и все вместе и всюду за ними бегала большая собака, похожая на долматинца. Собаку звали Турга.

- Что за имя такое странное? - Удивились мы.

Оказалось, что так называется река, находящаяся неподалёку. Получалось, что Безречная совсем не без речная. Во-первых, всего в двадцати километрах от неё протекает река Цингурук, являющаяся левым притоком реки Турга. Сама Турга находится чуть-чуть дальше и является правым притоком пограничной реки Онон. Во-вторых, от станции Безречная до ближайшего города - станции Борзя всего 48 километров, а через Борзю протекает река Борзя, тоже правый приток Онона. Река Онон протекает почти у границы с Монголией, всего в пятидесяти-семидесяти километрах от неё. То есть, Безречная со всех сторон окружена реками!

Но местные люди, не имея транспорта, попасть на речки не могли. А у нас был мотоцикл! И мы ездили на нём на Тургу купаться.

Офицеры, имевшие доступ к машинам, ездили на рыбалку. Мы на мотоцикле тоже поехали. Рыбы в реке было много, рыбнадзора - никакого, милиции - тоже. Ловили рыбу сеткой, перегородив всю реку и идя с ней против течения вброд. Наловленной рыбой наполнили несколько мешков в машине и полную коляску нашего мотоцикла. Приехали к дому и начали раздавать рыбу всем соседям. Кто брал целое ведро, кто - небольшую миску. Довольны были все - это была замечательная добавка к пайку.

***

Мапы поставили в комнате свою кровать и нам - солдатскую, расставили и разложили вещи. На кухне опять появилась керосинка. А холодильник был не нужен - в погребе была вечная мерзлота. Оказывается, земля в Забайкалье за лето прогревается не больше, чем на полметра, ниже находится вечная мерзлота. В ней вырубаются погреба и полки, на которые можно ставить продукты и они замерзают, несмотря на то, что на улице жара до тридцати градусов.

Теперь в наши обязанности входило носить воду с водокачки. Водонапорная башня, качая воду из глубокой скважины, снабжала те дома посёлка, в которые уже был проведён водопровод. Остальные приходили к крану, выходящему из башни, подставляли вёдра и набирали, кому сколько было надо.

Всего через несколько дней после нашего приезда, возле бараков начали рыть траншею - собирались прокладывать водопровод к нашим домам. Мы наблюдали, с каким трудом экскаватор долбит мёрзлую землю. Оказавшись под солнцем, мерзлота начала таять, и траншея заполнилась водой. Мы вместе со всеми лазили по раскисшим глиняным отвалам, пока я не придумала лепить из этой глины кукольную посуду. Моя идея понравилась и другим детям, и все начали лепить и кувшинчики, и чашки, и тарелки миниатюрных размеров, мальчишки пробовали лепить солдатиков и зверей, а потом сушили на жарком сибирском солнце.

Когда к траншее подвезли железобетонные короба для прокладки труб и свалили их на краю, мы с Маринкой стали использовать их, как ширмы кукольного театра. Сначала мы импровизировали только со своими поролоновыми мишками, подаренными бабушкой и дедушкой, а потом стали делать персонажей из подручных средств и лоскутков. Некоторые дети тоже подключились. Проще всего было оторвать голову от какой-нибудь куклы, привязать к её шее какую-нибудь тряпочку или даже носовой платок, скрепить его ниткой так, чтобы вовнутрь можно было просунуть руку, а чтобы у этой куклы тоже были руки, достаточно было возле головы прорезать две дырки и всунуть туда пальцы.

***

Станция Безречная - это воинский гарнизон, в котором и начальником, и мэром был генерал. Населяли её военные со своими семьями и немногочисленные местные - бывшие ссыльные и их потомки. Чем питались местные, я не знаю, в магазинах почти ничего не было. А военным раз в месяц выделялся паёк - папа приносил целый чемодан всякой еды: сливочное масло, сухое молоко, муку, сахар, соль, макароны, копчёную рыбу, рыбные консервы, тушёнку, сгущённое молоко. Отдельно по талонам давали пару килограммов мяса. Да ещё каждый день мы ходили в солдатскую пекарню, где по отрывным талонам нам выдавали по буханке свежего горячего хлеба. В магазине был "сухой закон", но продавались несколько видов одеколона. Некоторые употребляли его вовнутрь. Говорят, где-то, кто-то то ли гнал, то ли откуда-то привозил самогон.

Сразу же за сараями начиналась бескрайняя сибирская степь, непривычные пейзажи для тех, кто привык к лесам, горам, морю. И сопки, сопки, сопки...

Сопками назывались невысокие холмы, тут и там возвышавшиеся над бескрайними равнинами. Осенью и зимой сопки были безжизненными, но мы-то приехали в разгар лета - все сопки были покрыты жёлтыми маками, причём так густо, как будто их специально посеяли. Когда отошли маки, всё из жёлтого стало оранжевым - расцвели саранки и тигровые лилии. И, казалось, их было ещё больше, чем маков. Вся степь превратилась в безграничную клумбу с такими большими цветами, которые в Украине и в садах редко можно было встретить.

Местные люди выбрасывали за посёлком мусор. Совершенно случайно мы обнаружили, что на кучах мусора растут грибы - шампиньоны. Никто их не собирал, потому что не знал, что они съедобные. А мы-то знали! И у нас в меню появились грибы - и жареные, и маринованные, и солёные.

Нашими соседями по "подъезду" в бараке оказалась пока ещё бездетная молодая пара. Как-то мы сидели на скамейке возле дома и мама одёрнула меня:

- Галя, не грызи ногти!

- Что, всё время грызёт? - Спросила соседка.

- Чего мы с ней только не делали, ничего не помогает.

- А я тоже раньше грызла ногти. И больно, но всё равно грызу под самый корень... А потом отучилась.

- Как?

- Когда начала встречаться с мужем, он мне сказал: "Если ты будешь продолжать грызть ногти, я буду считать, что ты меня не любишь". А я очень его любила! И сейчас люблю. И вот чтобы показать ему это, я перестала грызть. Даже сейчас, когда рука тянется ко рту, я одёргиваю себя; "Он подумает, что я его не люблю!" И я прячу руки.

Я тогда это "намотала себе на ус" и подумала, что когда по-настоящему кого-то полюблю, то обязательно перестану грызть ногти. Так потом я и сделала.

Ещё помню одну очень неприятную тётку из двухэтажного деревянного дома. Когда мы целой ватагой играли во дворе между бараками и сараями, она, проходя мимо, почему-то начала на нас сначала ворчать, а когда мы не обратили на неё внимания, то и орать. С нами всегда была собака Турга. Поняв, что тётка хочет нас обидеть, Турга начала на неё лаять, подходить к ней и угрожающе рычать. Тётка, испугавшись собаки, схватила первую попавшуюся девочку и стала нею прикрываться от собаки. Турга никак не могла навредить ребёнку, она оббегала тётку то с одной стороны, то с другой, но тётка разворачивалась и выставляла перед её мордой девочку. Девочка от страха кричала и плакала, мы возмущались, что тётка прикрывается ребёнком, Турга лаяла, пока кто-то из взрослых не отнял у тётки девочку и не накричал на неё. Тётка ушла. Турга только с презрением посмотрела ей вслед и догонять не стала.

У кого-то из местных была корова. Женщина с окраины каждый день приносила молоко и сметану. Сметана была такая густая, что не выливалась из банки, когда её переворачивали, её можно было намазывать на хлеб, как масло. А папа каждый день выпивал трёхлитровую банку молока.

Пионерский лагерь

Новых событий и впечатлений было так много, что казалось, будто мы прожили там уже всё лето, а на самом деле прошло всего недели три.

Папу назначили преподавателем в Вечерний Университет при Доме Офицеров. Когда папа появился на кафедре, преподаватели сказали:

- Ну, товарищ капитан, устраивайся поудобнее, теперь ты тут надолго. Отсюда быстро никто не уезжает.

- Может вы и надолго, - ответил папа - а я скоро уеду. Я просто приехал из любопытства, посмотреть, как тут живётся. Вот проживу год, ну, так и быть, ещё одно лето и уеду. - Папа всегда хорохорился.

Все только рассмеялись. Никто и подумать не мог, что именно так всё и произойдёт.

Пока не начался учебный год, времени у папы было много, поэтому мы часто ездили на речку. А потом папе дали для нас две путёвки в пионерский лагерь. Лагерь находился в тайге где-то под Читой, на берегу Ингоды. Туда нас вместе с другими детьми в общем вагоне повезла какая-то женщина.

Мы ещё не были пионерами, в лагере мы тоже никогда не были. Было интересно и необычно.

Для октябрят в лагере был один отряд. На пионерские линейки мы не строились, к реке и в бассейн нас не водили, в тайгу тоже. Мы все дни проводили на площадке возле домика, в котором жили. Домик назывался "младший отряд" и состоял из двух больших палат - для мальчиков и для девочек, туалетов с умывальниками, и двух комнат для воспитателей. К "отряду" была пристроена веранда, а перед ней - большая игровая площадка. Напротив входа в "отряд", на другой стороне площадки стоял настоящий самолёт. Из него повынимали всю начинку, оставили только штурвал и пару рычагов, которыми можно было поднимать и опускать закрылки. Мы все лазили по этому самолёту, а я переживала: вдруг кто-то что-то не так повернёт и самолёт взлетит? То, что в нём не было ни мотора, ни керосина, меня не успокаивало.

Лагерь находился посреди тайги, кругом росли сосны и, естественно, водились грибы. Мы с Маринкой собирали сыроежки, чистили их, мыли и засаливали в игрушечном пластмассовом ведёрке, взяв из столовой соль. Через пару дней мы их съедали с хлебом и снова собирали новые.

Многие дети, впервые уехав от родителей, очень скучали и даже плакали. Мы часто оставались без мап, живя у бабушек, поэтому не очень скучали. Но поддавшись общему настроению, тоже иногда хлюпали носом.

И вдруг к нам на мотоцикле приехали мапы! Они ехали целый день, к вечеру остановились недалеко от лагеря прямо в тайге, кое-как натянули солдатскую плащ-палатку, вползли в неё и завалились спать. Папа на всякий случай положил рядом с собой морской кортик и топорик.

Ночью мама проснулась от странных звуков. Кто-то ходил вокруг палатки и фыркал. Этот кто-то пытался сорвать палатку, прыгнул на неё сверху, дёргал и царапал. Мама пыталась разбудить папу, толкала его, звала, но папа, весь день проведя за рулём, так устал, что никак не просыпался. Зверь, видя, что у него не получается достать людей из укрытия, разозлился и начал засыпать палатку землёй, а потом ушёл.

Утром, когда папа проснулся, мама рассказала ему о том, что было. Папа не поверил. Но когда они выползли наружу, то увидели на крыше палатки землю, а рядом с ней следы когтистой лапы, царапавшей землю. Замах у лапы был огромным. Папа решил, что это была рысь.

Мапы, приехавшие к нам на три дня, решили укрепить палатку. Папа срубал крепкие ветки и вбивал их вокруг палатки, делая частокол, а мама оплетала его более тонкими ветками. Потом палатку приподняли и сделали более удобный вход. Только после этого они пошли в лагерь за нами.

Нас отпустили с родителями после завтрака. Мы впервые оказались в настоящей дикой тайге, хотя до лагеря было метров двести. Среди сосен стояла палатка, защищённая частоколом, рядом было кострище, над которым висел котелок. Папа показал следы когтистой лапы, засыпавшей палатку. Мы походили вокруг в поисках рыси, но её нигде не было. Но всё это находилось на берегу Ингоды. Река!

Мы жить не могли без воды, поэтому сразу же побежали купаться. Вода в реке была такая же быстрая и мелкая, как в Быстрице. Всё дно состояло из круглых камней, а среди них валялись ракушки - речные мидии. Мы с Маринкой опять плавали, как в Карпатах - ходили руками по дну и болтали ногами сверху по воде. А потом сидели, греясь на солнышке, на камнях.

- Смотрите, какой мне камень попался! - Воскликнула Маринка. - Как глаз!

Плоский камень был овальной формы, а в центре - тёмное пятно, как зрачок. И тут папа провёл нам небольшую лекцию о происхождении русского слова "глаз":

- В славянских языках глаз - это око. Почти везде он так и называется, и в украинском осталось "око", а во множественном числе "очи". В русском языке эти слова тоже остались, но теперь только как древний анахронизм или в поэзии.

- А откуда же взялся глаз?

- Да вот с реки и взялся. Вот такие округлые речные камни когда-то давно назывались "глаз". Сначала, как жаргон, некоторые люди стали говорить: "Что ты глаза выкатил?!" - имея ввиду схожесть глаза и круглого камня.

- Ага, а у нас говорят: "Что ты шары выкатил?!" - Подтвердила Маринка.

- Вот-вот, а потом это жаргонное слово у выходцев с Украины, заселявших Московию, из жаргонного превратилось в общеупотребляемое, так и прижилось у русских, стало обычным и даже литературным.

- А для славян стало иностранным. - Добавила я. - Кстати, а почему все называются "украинцы", "немцы", "англичане" и так далее, а русские не "русичи", а русские?

- Потому, что раньше Украина называлась Украина-Русь, что в переводе означает Страна-Русь. Русскими назывались и древляне, и поляне, и русы и много других племён, которые населяли ту страну.

- Киевскую Русь?

- Нет, слово "Киевская" значительно позже добавили историки. Это была просто страна Русь, Украина-Русь. И жили в ней русские племена. А на территории Московии тогда жили финно-угорские и балтские племена, а также золотоордынские татаро-монголы. Когда туда стали переселяться люди из Украины-Руси, они говорили, что они русские люди, не называя своей принадлежности к какому-то племени Руси. Так потом это название и осталось.

- То есть, это бывшие наши?

- Да, но они об этом забыли.

Мама позвала нас обедать - она приготовила походный суп в котелке на костре. Это было намного вкуснее, чем привычная еда в столовой.

Пока мы ели, к нашей палатке подошли три дикие таёжные козы и стали объедать листья с нашего частокола.

- Они же так весь наш дом съедят! - Возмутилась мама.

- А почему они с кустов не едят листья? - Удивилась я. - Ведь там они свежее.

- А давай попробуем их покормить? - Предложила Маринка.

Мы стали обламывать ветки с кустов поблизости и протягивать козам. Те с удовольствием их объедали, оставив палатку в покое. А маме пришлось восстанавливать объеденные стенки "дома" новыми ветками, но уже без листьев, чтобы не привлекать к ним коз.

Вечером мы вернулись в лагерь, а мапы остались в тайге.

На следующий день после завтрака они опять взяли нас к себе, а вечером отпустили на ужин и спать. Рано утром они уехали.

Мне казалось, что мы провели в лагере всё лето, но смена длилась всего три недели. Та же женщина, которая привезла нас в лагерь, повезла обратно, домой.

Генеральский дом

Пока мы были в лагере, родители получили две комнаты в коммунальной квартире Генеральского дома. Дом так назывался, потому что в нём, в отдельной большой квартире со своей семьёй жил генерал. Дом располагался в самом центре посёлка, был трёхэтажным, на несколько подъездов, с толщиной стен - один метр. На широком подоконнике вполне можно было улечься с книжкой. В доме было паровое отопление с собственной котельной, водопровод и канализация. В квартире были и туалет, и ванная. Газа не было, поэтому посреди большой кухни стояла печь, которую весь год топили дровами и углём, и только коротким летом пользовались керосинками.

Вся наша квартира состояла из пяти комнат, кухни, ванной и туалета. Напротив кухни была небольшая комнатка, в которой жила одинокая женщина. Прямо от входной двери по коридору располагалась проходная комната, которую соседская девочка использовала, как игровую. Этим соседям принадлежала одна комната, дверь в которую располагалась в проходной комнате напротив входной двери.

Вход в наши комнаты тоже был из проходной комнаты, налево - сначала в нашу с Маринкой комнату, а из неё - в мапину.

Почему-то папе удалось достать для нас только одну солдатскую кровать.

- Не хочу спать с Маринкой! Она ночью толкается! - Расстроилась я. - Мы уже не маленькие, должны спать отдельно!

- Что же, на полу тебе постелить? - Задумался папа.

- А может, лучше на ящиках? - Предложила мама. - Боюсь, от пола будет тянуть холодом, а Галке простуживаться нельзя.

- Я согласна на ящиках! - Обрадовалась я.

Так и сделали: возле одной стены поставили солдатскую кровать для Маринки, а напротив неё - два ящика, один за другим, для меня. На ящики положили два матраса, получилось даже лучше, чем на провисающей пружинной кровати. К тому же ящики были выше, чем кровать, так что я оказалась на возвышении. А внизу, подо мной, в ящики можно было складывать вещи. В нашей комнате ещё поставили стол и четыре стула.

В комнате родителей были их собственная кровать, письменный стол со стулом, швейная машинка и казённый шкаф.

Играть мы с Маринкой выходили в проходную комнату и

быстро подружились с соседской девочкой, которая ещё в школу не ходила, но у которой в этой игровой комнате был устроен настоящий кукольный уголок со спальней, гостиной и кухней.

***

В августе по ночам уже случались заморозки, по утрам на траве появлялся иней. Чтобы мы с Маринкой не простудились, мама раскроила из ткани для белых парадных портянок ночные рубашки, но толстую ткань протянуть в машинку не могла, поэтому строчить сел папа. А на улице мы утром и вечером гуляли в пальто, а днём - в летних платьях.

В нашем подъезде, прямо над нами жила семья, недавно приехавшая сюда из Германии. Они занимали все комнаты большой квартиры. У них были и мебель, и ковры, и даже пианино. Кажется, у них было двое детей - уже большой сын и дочка, которая тоже перешла в третий класс, но была на пол года младше меня. И ростом она была меньше меня.

Девочку звали Инна. Приехав из Германии, она ходила в безразмерных полупрозрачных колготках (в отличие от наших, хлопчатобумажных), замечательных пышных платьях, под которые надевался поролоновый подъюбник, у неё было несколько пар красивых туфелек (а не простых сандалий, как у всех остальных) и она умела танцевать "современные", а не народные танцы. Она обучала нас с Маринкой некоторым танцевальным движениям.

Когда мы рассказали папе о соседях, он сказал:

- Обычно из Германии отправляются или в свои города с квартирами, или куда-нибудь на повышение. Раз они оттуда приехали сюда, значит, тоже чем-то провинились, тоже наказаны.

Инна приехала в Безречную на несколько месяцев раньше нас, поэтому, как старожил, стала знакомить нас с окрестностями. Мимо Генеральского дома асфальтированная дорога вела к Дому офицеров, находившемуся метрах в двухстах дальше. Бордюры дороги были побелены, газоны отделены низенькими декоративными белёными заборчиками. Каждое утро дежурные солдаты подметали эту дорогу так чисто, почти как в квартире. Напротив Дома Офицеров располагался стадион - футбольное поле с двумя воротами и беговая дорожка вокруг него, а вдоль дорожки, где в два ряда, а где в три - скамейки для зрителей.

Напротив Генеральского дома, через дорогу генерал заложил сад из карликовых яблонь. Эти яблони были не выше полутора метров и на них висели карликовые яблочки - раза в три меньше вишни, наверное, с горошину, они висели на длинных, как у вишни, черенках по два яблочка вместе. Чтобы почувствовать вкус этих яблочек, надо было положить в рот их штук шесть - получалось, как один укус. На вкус они были почти как настоящие, только мало.

Была в Безречной библиотека, больница и магазин. В нескольких местах велись стройки новых, каменных, двухэтажных домов со всеми удобствами. За стадионом находилась школа. Она состояла из двух учебных зданий и третьего - котельной. За школой было несколько уже заселённых двухэтажных домов. Главная дорога шла от Генеральского дома мимо Дома офицеров и стадиона к школе и новым домам, а потом резко обрывалась.

Те деревянные дома, возле которых находился наш барак, были чуть дальше и левее от главной линии посёлка, а за ними уже была степь и сопки.

В другую сторону от Генеральского дома дорога вела к солдатской пекарне, солдатской и офицерской столовым, пункту выдачи продовольственных пайков, а дальше - к казармам.

***

Пока мы исследовали свои окрестности, мама устроилась на работу кассиром. Ей надо было развозить деньги по ближайшим поселениям, поэтому к ней прикрепили солдата-водителя с ГАЗиком. Проработала мама кассиром всего около двух месяцев, но они ей показались каторжно-длинными. Во-первых, было очень страшно ездить наедине с солдатом. А вдруг он задумает самоволку и бросит её посреди степи? Куда идти? А ночью так холодно... Во-вторых, этот солдат был очень необязательным. Приехав в очередной посёлок, мама договаривается с ним, что через час встречаются возле машины. Мама, закончив с делами, приходит к машине, а водителя нет. Приходится искать его по всему посёлку, чтобы возвращаться назад.

К счастью, один из папиных сослуживцев сказал, что освободилось место бухгалтера в строительной конторе, и мама перешла туда.

А папа открыл для себя списанные залежи старых книг в хранилище библиотеки. Здесь были и дореволюционные издания, и издания девятнадцатого века. Папе разрешили копаться в них и брать себе то, что понравится. Папа брал понемногу, по две-три книги в неделю, так что постепенно у нас собиралась библиотека древних книг.

Телевизора у нас не было, зато было радио. А по радио каждый день рассказывали сказки. Одна сказка запомнилась потому, что из неё я кое-что взяла для себя. В той сказке гусь, собрав вокруг себя лягушку, кошку, собаку и червяка, читал им лекции о том, как надо летать. Сам он летать не умел, только махал крыльями. Все его слушали очень внимательно, все хотели научиться летать. Только червяк всё время отвлекался. То он жевал листья, то сворачивался клубочком, а потом вообще замотался какой-то ниткой и заснул. И гусь, и все остальные очень возмущались поведением червяка, ругали его и говорили, что из него ничего путного не получится. А в конце червяк развернулся из своих ниток и оказался бабочкой. Именно он из всех слушателей полетел...

Так вот, пока он ещё не превратился в бабочку, он отвечал на упрёки гуся. Там прозвучала фраза: "Червяк посмотрел на гуся свысока..." Именно она мне понравилась больше всего: маленький червяк сумел посмотреть свысока на огромного гуся! Я тоже была маленькая, мне надо было научиться так смотреть. И я училась. И перед зеркалом, и представляя возле себя какого-нибудь большого мальчишку, и пытаясь смотреть свысока на деревья. Когда у меня стало получаться, я научила этому и Маринку с Инной.

***

В Доме офицеров часто показывали фильмы. Однажды папа и мама сели, чтобы поговорить со мной. Маринка находилась рядом, с ней говорить не надо было. А мне пытались рассказать, что то, что показывают в кино, это не правда, и бояться этого не надо.

- Мы все вместе пойдём на фильм "Фантомас" - Говорил папа. - Это всё выдумано, всё неправда, поэтому не надо бояться.

- Мы будем сидеть рядом и, если будет очень страшно, можешь держаться за наши руки. - Добавила мама.

Я тогда заметила, что Маринку они не уговаривают, значит, она на фильмы реагировала не так, как я.

- Ладно, постараюсь не бояться. - Согласилась я.

Вечером мы всей семьёй отправились в Дом Офицеров. Зал был набит битком. Уже с первых кадров мне стало страшно, но я мужественно продолжала смотреть. Время от времени в Безречной пропадало электричество. Пропало оно и посреди фильма. Никто расходиться не стал, подсвечивали себе фонариками, обсуждали то, что уже посмотрели, ожидали продолжения. Примерно минут через сорок снова дали свет и фильм продолжился. Этой передышки мне хватило, чтобы снова собраться с духом и досмотреть всё до конца. А Маринке совсем не было страшно, она даже смеялась. Оказывается, это был не фильм ужасов, а кинокомедия. Это для всех, но для меня он так и остался ужасом, моё воображение переносило меня в центр тех событий, я по-настоящему видела Фантомаса и боялась, что он что-то сделает и со мной...

Потом мы ходили ещё на три серии этого фильма, и каждый раз меня приходилось морально подготавливать к просмотру.

***

На сцене Дома Офицеров стоял большой старый рояль. На нём во время концертов играла женщина-музработник. А Инна в Германии начала заниматься музыкой и уже закончила первый класс. Её родители договорились с той женщиной, что она будет обучать Инну музыке. Мы тоже захотели учиться и нас тоже записали в первый класс. Дома инструмента у нас не было, поэтому готовить уроки мы могли или на сцене, или дома у Инны. Когда мы к ней приходили, она первым делом заставляла нас вымыть руки, а потом садиться за пианино. То, что мы только начинали учить, она уже проходила, поэтому показывала нам. У нас были неплохие успехи, учительница говорила, что такими темпами мы сможем за один год пройти два музыкальных класса.

Из Ивано-Франковска мы не привезли с собой ни школьную форму, ни учебники. Но генерал распорядился, чтобы всё это завезли в магазин. Учителя составляли списки своих будущих учеников и в магазин привезли всё, что было нужно для всех возрастов. Форма в Безречной была обычная, коричневая, а писали здесь авторучками. Ура! Наконец-то мы избавились от противных перьевых ручек и чернильниц!

А первого сентября мы пошли в школу. Мы с Инной оказались в разных третьих классах, а Маринкин класс вообще был в другом здании.

В нашем доме, кроме других детей, жили два мальчика - Вовка Гуров из моего класса и Женька Нестеров из Инниного. Мы с ними не играли, только изредка здоровались и могли ответить на какой-нибудь вопрос. И вот они стали проявлять ко мне знаки внимания. А я при этом "смотрела на них свысока". На одной из прогулок, когда во дворе никого, кроме них двоих и нашей троицы не было, Женька вдруг подбежал ко мне и поцеловал. Я растерялась, застыла и не знала, как мне реагировать. И тут подбежал Вовка и тоже поцеловал меня. Это было очень стыдно, в те времена даже взрослые на людях не целовались. Мальчишки "распустили хвосты", как павлины, и гордо ходили по двору. Оказаться в роли жертвы? Ни за что!!! Я вспомнила услышанную когда-то фразу: "Лучшая защита - это нападение!" и решила нею воспользоваться. Я подговорила Инну и Маринку и, как только во дворе появились другие дети, мы все втроём начали кричать:

- Влюбились! Влюбились! И даже целовались!

Все дети во дворе начали с них смеяться. Мальчишки пытались объяснить, что это они герои, что это они меня поцеловали, что дразнить надо меня, но мы перекрикивали их объяснения. К нам присоединились и другие дети. Вовка и Женька ходили красные и со слезами на глазах. Так из жертвы я превратилась в насмешницу, а они из героев - в жертв. Всю свою жизнь я пользовалась и пользуюсь тем девизом: "Лучшая защита - это нападение!"

***

Уже в сентябре стало так холодно, что ездить на мотоцикле стало невозможно. Папа запер его в сарае, который так и оставил за собой возле наших бывших бараков, до более тёплых времён.

Без поездок на мотоцикле по окрестностям, у папы появилось много свободного времени. Мама, боясь, чтобы он не опустился, как многие тут, предложила ему сдать кандидатский минимум, чтобы потом поступить в аспирантуру. Папа ухватился за эту идею и, наведя справки, что надо будет сдавать, принялся учиться. Труднее всего было с немецким языком. В школе папа из-за частых переездов учил то немецкий, то французский, а в некоторых школах вообще никакого иностранного языка не было. Чтобы читать иностранные научные журналы, папа учил языки по словарю. Хорошая память позволяла ему очень быстро запоминать, как слова пишутся, но как они звучат, папа не знал. Он свободно читал и переводил со своим собственным произношением. Некоторым словам и предложениям он учил и нас.

***

Приближалась пятидесятая годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции, о чём нам напоминали со всех плакатов и транспорантов. В школе к этой дате собирались принять в пионеры пятьдесят человек. Столько в четвёртых классах не набралось, поэтому учительница сказала, что нескольких самых лучших третьеклассников тоже примут в пионеры. Я оказалась среди этих лучших. Вместе с учениками четвёртых классов мы разучивали "пионерский монтаж" - стихи, которые надо было читать всем по очереди. Я читала очень громко, звонко, красиво и убедительно - так выразилась пионервожатая. Кроме того, я выучила не только свои четыре строчки, но и вообще весь монтаж и могла заменить любого из двадцати чтецов. На репетициях я подсказывала всем замешкавшимся их слова.

Учительница сказала, чтобы мы принесли пионерские галстуки заранее, но их в магазине не было. Папин начальник достал свой пионерский галстук, который он ещё с довоенного времени многие годы зачем-то возил с собой. Этот галстук был не из искусственного шёлка, как у остальных, а из полушерстяной ткани. Мы отдали галстуки учительнице, а через пару дней нам их вернули. Теперь сзади на галстуках в углу красовалась большая цифра "50", отпечатанная золотой краской.

- Как номер в концлагере. - Прокомментировал папа, когда я дома надела его и училась правильно завязывать узел.

- Не выдумывай! - Оборвала его мама. - Это не номер, у

всех одинаковая цифра.

В пионеры нас принимали на большой сцене Дома Офицеров. Старшие пионеры повязали нам галстуки, пионервожатая сказала, что мы должны быть готовы к борьбе за дело революции:

- Будь готов! - В конце воскликнула она.

- Всегда готов! - Отдали мы пионерский салют, подняв поднятые в локте правые руки перед собой.

Потом большинство пионеров спустились в зал, а мы - двадцать человек монтажа, остались на сцене и прочитали свои стихи. И это записали на радио! Потом несколько дней подряд из всех репродукторов Безречной то и дело звучали наши голоса.

Пока мы готовились к вступлению в пионеры, другие дети готовили праздничный концерт. В нём были и песни, и танцы, и музыкальные номера, и чтение стихов. Девочки Маринкиного класса разучивали "Танец матрёшек". У них должны были быть длинные, до пола, сарафаны, такие же косынки на головах и платочки в руках, которые должны были пошить родители. Выступало восемь девочек - второклассниц. У всех были одинаковые сарафаны, только разных расцветок: у кого жёлтый, у кого розовый, у кого голубой. Маринке мама пошила сарафан из зелёного сатина с белыми ромашками. Во время выступления одна девочка пошла не в ту сторону и Маринка толкнула её на место. Больше ей почему-то выступать не предлагали.

***

В начале ноября морозы стояли уже такие, что от них трескалась земля, трещины приходилось перепрыгивать. А снега не было. Генерал приказал залить водой беговую дорожку стадиона и получился замечательный каток. Мы ходили кататься на нём просто на своих ногах, но у некоторых были коньки. Однажды какая-то девочка предложила и нам попробовать научиться кататься на коньках. Коньки были без ботинок, они пристёгивались на ремешках на любую обувь. Мы по очереди надевали их и пробовали хотя бы устоять на узких полозьях - ничего не получалось. Даже когда девочка вела нас за руку, кататься не подучалось. Возможно, если бы у нас были свои коньки, мы бы тоже научились, но у нас их не было, и мы больше кататься не пробовали.

Мама стирала бельё в стиральной машинке прямо в нашей комнате. Мы с Маринкой, как и в Ивано-Франковске, выкручивали его на выжималке. А папа выносил вешать во дворе. Для белья во дворе были натянуты не верёвки, а толстая проволока в пластиковой оболочке. Вечером мы пошли вместе с ним снимать бельё. Оно замёрзло и висело на проволоке, как металлические листы. Папа снимал бельё очень осторожно, но одно полотенце нечаянно согнул и оно поломалось. Не порвалось, а именно поломалось, как лист фанеры. Маме пришлось его сострачивать. Потом на улице мы сушили только крупное бельё, всю одежду старались сушить в комнатах, натянув под потолком верёвки.

Проходив месяц в пионерском галстуке, я посадила на него жирное пятно так, что надо было стирать. Я бросила галстук в стиральную машину, когда мама стирала в ней наши свитера. От стирки древний галстук расползся. Пришлось мне ходить в школу без галстука.

Чтобы не замерзать, в школу мы одевались так: сначала колготки и майки, потом тонкие шерстяные свитера и носки, сверху надевалась школьная форма и тёплые шаровары, а потом ещё один толстый свитер. Только после этого надевалась верхняя одежда.

Чтобы не пачкать форму, мы садились завтракать без платьев. Однажды я, торопясь в школу, забыла надеть платье. Пришла в класс, начала вешать пальто на вешалку, а одна девочка вдруг говорит:

- Галя! Ты же без платья!

Я посмотрела - и правда, на мне были и колготки, и шаровары, и свитер, а платья не было. Пришлось бежать назад, надевать платье и возвращаться в школу. На урок я не опоздала - Генеральский дом был не так уж далеко.

Дом возле школы

А в начале декабря мы переехали в двухэтажный дом, находившийся прямо возле школы. Школьный двор отделялся от нашего забором, в котором мы постоянно делали дырку, чтобы не обходить двор, идя в школу. И кто-то постоянно эту дырку заделывал.

Нам дали отдельную двухкомнатную квартиру на втором этаже кирпичного дама. В доме было электричество, водопровод и канализация, а от школьной котельной дом получал ещё и паровое отопление. У нас был широкий, около полутора метров, коридор, налево из него дверь вела в комнату родителей, а прямо - в туалет. От туалета узенький коридорчик налево проходил мимо малюсенькой кухни к нашей комнате. В кухне была плита, топившаяся дровами и углём, и мойка с краном. Ванны в квартире не было. Папа сливал из батарей горячую воду в ведро, приносил в комнату и выливал в алюминиевое корыто, в котором мы купались. Так делали все в доме, кроме соседей под нами. Они сделали себе в туалете душ, вода в который тоже поступала из батареи. Иногда они приглашали нас к себе помыться. Приехали эти соседи из Еврейской Автономной Республики, которая находилась ещё дальше на восток. Я удивлялась:

- Ведь евреи - южный народ, почему их республика находится в Сибири, где всегда холодно?

На этот вопрос никто мне ответить не мог.

***

На переменах в школе мы играли. Если в Ивано-Франковске главной игрой были "Казаки-разбойники", то тут мы играли в "За батька Махна!" Для этого надо было накинуть на плечи пальто, как бурку, застегнув его только на верхнюю пуговицу, взять в руки палку-саблю и, крича во всё горло: "За батька Махна!", гоняться команда за командой. Причём за Махно были и те, и другие, только пленных здесь не брали, "рубились шашками", одни наступали, другие отступали, в конечном итоге никто не побеждал. Когда я рассказала об этой игре папе, он сказал, что после гражданской войны 1918 года сюда ссылали бывших махновцев, видимо их дети и внуки позаимствовали для своих игр воспоминания о той войне.

В новой квартире было тепло, а погреба не было. Чтобы хранить продукты, пришлось купить холодильник. А ещё мапы купили себе шкаф. У нас была вполне обустроенные комнаты в отдельной квартире, но мы всё равно чувствовали, что это не наш дом, наш должен был находиться в европейской части.

Через некоторое время в нашем доме дали квартиру и семье Вовки Гурова. У него, оказывается, была старшая сестра, которая училась в десятом классе. Она была очень похожа на Ассоль из кинофильма "Алые паруса". Вовка с детьми из нашего двора не играл, уходил к Генеральскому дому, где остался его друг Женька Нестеров. А Инна, семья которой тоже осталась жить в Генеральском доме, почти каждый день приходила играть с нами, в наш двор.

***

Мы начали готовиться к Новому году. В школе предложили делать костюмы, какие мы захотим. Я захотела быть котом в сапогах, а Маринка - снежинкой.

- Миська, снежинкой ты уже была. Придумай что-нибудь

другое! - Говорила я ей.

- Хочу белое красивое платье с блёстками! - Стояла на своём Маринка.

Костюмом снежинки занялась мама, а моим - папа.

Сначала он сделал мне плащ, взяв списанный кусок красной ткани от бывшей скатерти из Красного уголка в Доме

Офицеров. Потом он обклеил мамины старые, потрескавшиеся сапожки красной бумагой, сделал из картона отвороты, как у ботфортов и тоже обклеил их красной бумагой. Он выстрогал мне деревянную шпагу и сделал из проволоки рукоять. Ножны он делал по образцу своего кортика, шляпу и перья на ней - из плотной бумаги, раскрасив всё это красками. А ещё он сделал мне маску. Для этого мня усадили на табурет и намазали лицо вазелином. По вазелину папа накладывал кусочки газеты. Этот слой он намазал клеем и наложил рваными кусочками второй, потом третий. Чтобы мне было чем дышать, на нос мне положили кусочек марли. Аккуратно сняв это сооружение с моего лица, папа положил его сушиться, а потом разрисовывал красками, создавая морду кота. Костюм был просто замечательный, к тому же единственный такой на всю школу!

А снежинок было много, почти все девочки вторых и третьих классов были в белых платьицах, обшитых дождиком. Мама сделала Маринке из картона корону, которую украсила битыми ёлочными игрушками и дождиком.

На утреннике два наших третьих класса и два вторых из соседнего здания были вместе. Мы, как всегда, водили хороводы, пели новогодние песни, читали стихи, играли. Отойдя немного в сторону, я вдруг услышала разговор двух учительниц:

- Это сестрички, они такие разные.

- А моя выше! - Это говорила Маринкина учительница. Именно тогда я впервые заметила, что уже сильно отстаю от Маринки в росте.

***

Приехав в Безречную летом, папа не мог выписать себе газеты и журналы, которые его интересовали, поэтому довольствовался тем, что было на кафедре. А с нового года мы стали получать много всего интересного. Больше всего мне нравились журналы "Техника молодёжи", "Знание - сила", "Наука и жизнь". В Журнале "Юность" я читала только небольшие рассказы и юмористическую страничку, в "Литературной газете" в первую очередь прочитывала "Клуб "12 стульев", а потом всё остальное. У папы были ещё "Вопросы философии" и философские журналы на немецком языке, не говоря об обязательных "Правде" и "Красном знамени", а для нас выписали журнал "Пионер". В отличие от "Мурзилки", в нём было что почитать.

В конце января папа поехал в Иркутск сдавать кандидатский минимум. Все предметы сдал на "отлично", а с немецким вышел казус. Надо было перевести с немецкого на русский незнакомый текст. Папа не стал брать время на подготовку, а тут же, не отходя от стола, начал переводить статью в газете на русский. Ему дали другой текст, потом третий - он всё переводил сходу.

- А прочитайте текст на немецком. - Попросила преподавательница.

Папа прочитал так, как умел.

- Ужас! Ни один немец вас не поймёт! - Воскликнула преподавательница.

- А переведите мне вот этот абзац из книги. - Попросила другая.

Папа тут же с ходу начал переводить, как будто текст был написан по-русски.

- Перевод замечательный!

- Но произношение!

- А где он будет разговаривать с немцами? Вам зачем может пригодиться язык? - Обратилась она к папе.

- Чтобы читать и понимать научные журналы.

- Читать для себя он может, переводит превосходно, значит, то, что ему нужно для работы, понять сумеет. Думаю, ему надо ставить "отлично".

И папа получил все "отлично".

Вечером, когда папа шёл в гостиницу, его вдруг остановили КВНщики.

Телепередача КВН - Клуб Весёлых и Находчивых проводилась в Советском Союзе с 1961 года, в основном в неё играли студенты. Конечно, тот КВН был не таким ярким и красивым, как теперь. Не было ни песен, ни театральных номеров, ни миниатюр. В те времена две команды, выйдя на сцену, должны были ставить друг другу вопросы, на которые надо было ответить либо правильно, либо весело. Если получалось и правильно, и с юмором, то это было замечательно. Самыми интересными, на мой взгляд, были конкурсы рисунка, "Что бы это значило?" - когда надо было дать короткий юмористический комментарий к фотографии и выездное задание. На выездном задании несколько человек из команды должны были выйти на улицу, найти любого человека, который согласится выступить вместе с ними, и привести его в студию. Времени на это отводилось очень мало, поэтому КВНщики хватали первого встречного, который не очень сопротивлялся. Вот таким первым встречным и стал наш папа. Уже на сцене с помощью вопросов ведущего и его заданий человек с улицы демонстрировал свои способности. Папа поломал все стереотипы о военных. Несмотря на то, что он был в форме, оказалось, что он закончил гражданский ВУЗ и только что сдал кандидатский минимум, он читал свои стихи, разбирался в искусстве, истории и литературе, цитировал своих любимых поэтов прошлого и современных... Короче, команда, встретившая папу, победила. Тогда передачи шли в прямом эфире и эту видели все, у кого были телевизоры. Жаль, что у нас телевизора не было.

***

Зимой случился пожар в деревянных двухэтажных домах. Это были два рядом стоящих дома, но не те, которые находились возле наших бывших бараков, а другие. Один дом сгорел полностью, у другого сгорела крыша, а сам он только обгорел. Всех жильцов эвакуировали и где-то расселили. А мы с другими детьми из нашего двора лазили потом по пожарищу и рассматривали, как там жили люди. Меня впечатлили рисунки на стенах, которые делали дети в одной из квартир - им, видимо, родители этого не запрещали. А нам разрешали рисовать только на бумаге. Очень захотелось порисовать именно на стенах.

В конце зимы папу, как и многих, отправили на учения. Для этого выдали огромные валенки и овчинные тулупы. Сопки стояли голыми и серыми, почти всю зиму снега не было, но именно тогда его немного выпало. Учения длились около недели, спать приходилось в теплушках, есть на морозе. В конце учений были стрельбы. Руки мёрзли так, что не чувствовали, как жали на курок, глаза от мороза слезились, так что не было видно мишени. Поэтому папа не стал долго целиться, а просто быстро отстрелялся. Как ни странно, его результат оказался самым лучшим, намного выше, чем у тех, кто долго целился.

А когда папа вернулся с учений, оказалось, что мы успели сжечь все дрова. Надо было срочно пилить новые. Пилили мы все по очереди: сначала мама с папой, потом я с папой, потом Маринка с папой, потом опять мама с папой. Погода была солнечная, градусник показывал минус сорок два градуса, но мороза мы не чувствовали. Верхняя часть туловища постоянно двигалась вслед за двуручной пилой, а ноги оставались неподвижными, мы даже не заметили, как обморозили ноги. Когда потом дома это обнаружилось, папа спасал и себя и нас коньяком - растирал ним обмёрзшие ноги. Этот коньяк нам в посылке прислали бабушка и дедушка. В той же посылки были и два пионерских галстука. Теперь я снова ходила с галстуком.

За всю зиму снег выпадал очень редко и вдруг весной, на Маринкин день рождения (4 апреля) его навалило до окон второго этажа. По радио объявили, что занятия в школе отменяются до тех пор, пока не будут раскопаны все здания. Нас снова откапывали солдаты. После "раскопок" между домами от подъезда до подъезда были прокопаны коридоры с высотой стенок до трёх-четырёх метров.

К Маринкиному дню рождения бабушка и дедушка прислали нам из Сочи детские швейные машинки. Они были небольшими, но шили по-настоящему. На маленькие катушечки мы вручную наматывали нитки с маминых больших катушек, заправляли нитки в машинки и, крутя рукой ручку, могли строчить. Строчка была только одного вида и одного размера, но шить было можно. Сначала мы шили только на кукол, но потом подумали, что можно что-то шить и для себя. Первое, что я сама себе пошила - был фартук. Те оранжевые сарафаны, в которых мы гуляли в Ивано-Франковске, уже были нам малы, поэтому я распорола свой и, обстрочив кусок по краю, пришила к нему пояс. Чтобы фартук был красивее, я решила сделать по нему "вышивку" - брала нитки разных цветов и просто прострачивала горизонтальные полоски на фартуке. Предварительно прочертить эти полоски карандашом я не догадалась, поэтому они у меня получились кривыми, но всё равно мне моё изделие очень нравилось.

***

Пока папа готовился к сдаче кандидатского минимума, мама успела подучить два удостоверения. Как это получилось? Сейчас расскажу.

Я уже говорила, что работая в Ивано-Франковске копировщицей, мама научилась очень хорошо писать чертёжным шрифтом. Здесь, в Безречной, работая бухгалтером, все документы она писала этим шрифтом - и красиво, и разборчиво.

В Доме Офицеров проводились различные курсы. На одних из них готовили поваров для офицерских и солдатских столовых, а также для госпиталей. Когда курсы закончились, всем учащимся выдавали удостоверения. Учитывая мамин почерк, её попросили заполнить все удостоверения. А когда она это сделала, начальник сказал:

- Большое спасибо за то, что Вы это сделали, несмотря на занятость! Чем бы мне Вас отблагодарить?... А давайте, мы вам тоже выпишем такое удостоверение?!

И он подписал выписанное мамой удостоверение повара.

Когда мама принесла его домой и показала папе, он сказал:

- Это очень хорошо, в случае войны ты сможешь прокормить и себя, и детей.

Мама прекрасно печатала на машинке, научилась ещё в Тернополе, когда работала в проектной конторе вместе с тётей Галей, бабушкиной сестрой. А в Доме Офицеров проводились и курсы машинисток. Им мама тоже выписывала удостоверения.

- А у Вас есть удостоверение машинистки? - Спросил начальник, наблюдая, как мама быстро печатает бухгалтерский отчёт.

- Нет. - Ответила мама.

- Тогда надо его выписать. Чем больше удостоверений, тем легче устроиться на работу хоть в закрытом гарнизоне, хоть в каком-нибудь городе.

Папа согласился с начальником:

- Да, "корочки" надо собирать, они всегда могут пригодиться.

***

В Безречинской школе на стене в классе висели портреты не космонавтов, а пионеров-героев. Их имена мы тоже должны были знать наизусть: Павлик Морозов, Марат Казей, Володя Дубинин, Зина Портнова, Лёня Голиков и Валя Котик. К дню рождения Ленина в пионеры должны были принять ещё нескольких человек - тех, кому исполнилось десять лет. Учительница сказала, что мы все должны прочитать про какого-нибудь героя и рассказать о нём. Я пошла в библиотеку и выбрала книгу Льва Кассиля и Макса Поляновского о Володе Дубинине "Улица младшего сына". Не потому, что он мне чем-то понравился, а только потому, что о нём была самая толстая книга. Другие дети ограничились открытками с портретами героев и текстом о них на обороте. Через неделю я пришла и пересказала на уроке книгу.

Вообще, я немного не так понимала задания учительницы. Например, когда задали выучить стихотворение какого-нибудь современного поэта, почти все мои одноклассники взяли Агнию Барто. Самые ленивые ограничились короткими стишками из её цикла "Игрушки". Кто был поответственнее, выучил стихотворение Агнии Барто "Чёрный новичок" (Том)

о негритёнке, прятавшемся от белых, преследовавших его. Меня удивило, с каким надрывом одна девочка читала: "Мы с тобой в Америке, вот куда попали мы!" Для меня Агния Барто не была современной, она была очень древней, её стихи я читала и учила ещё в "глубоком детстве" - в Польше, когда училась читать. Современными были папины любимые поэты, с некоторыми из которых он даже встречался. Например, Евгений Евтушенко, томик стихов которого папа прихватил с собой из Ивано-Франковска. Он назывался "Идут белые снеги". Папа сказал, что поэты имеют право придумывать свои слова и изменять существующие так, как им хочется. Прочитав всю книгу, я выбрала себе одно стихотворение, но папа сказал, что его могут не понять. Тогда я взяла то, название которого было на обложке - "Идут белые снеги". С этим я и пришла на урок.

Конечно же, я получала пятёрки, а читать стихи мне очень нравилось. Меня постоянно брали участвовать в различных чтениях и монтажах. В апреле нас, уже только десять человек, снова записывали на радио и снова несколько дней крутили эту запись через репродукторы.

***

Стихотворение про негритёнка дети выучили недаром. В то время весь Советский Союз и "всё прогрессивное человечество" очень переживали по поводу угнетения и притеснения прав негров в Америке и ЮАР. Школьники учили стихи о неграх, дети играли куклами-негритятами, из репродукторов над городами и посёлками разносились песни о них. Постоянным фоном в мозгу крутилось:

Под чёрной кожей у негра сердце тоже.

Оно ведь может смеяться и грустить...

Превозносилась писательница и общественная деятельница, выступавшая за права негров и связанная с движением "Чёрные пантеры", Анжела Дэвис. Причёска "как у Анжелы Дэвис" была последним писком моды.

Человек, не выражавший сочувствия неграм, считался неполноценным. А мне это ежедневное и навязчивое выражение сочувствия и поддержки казалось фальшивым. Это было похоже на то, как старший брат, похлопывая младшего по плечу, снисходительно и свысока, говорит, какой тот молодец. Таким "старшим братом" я и видела Советский Союз и тех, кто читал стихи и пел песни о неграх.

Уже больше семи лет продолжалась война американцев во Вьетнаме. Об этом тоже постоянно говорили. И везде можно было увидеть плакаты с надписями или услышать от разных политических деятелей: "Руки прочь от Вьетнама!"

У нас во дворе даже была такая игра:

- Смотри внимательно на мои руки: этот палец - Германия, этот - Польша, этот - Вьетнам, этот - Америка, а этот - Англия. Запомнила?

- Да!

- Сейчас проверим. Покажи, где Вьетнам?

- Вот!

- Руки прочь от Вьетнама!!!

***

Весной, когда начало теплеть, весь наш двор, примыкавший к забору школы, превратился в огороды. Все наши соседи высевали и высаживали, кто что мог. Маме тоже выделили три грядки, на которых она посеяла лук, укроп и редиску. У старожилов, которые жили здесь уже по нескольку лет, замечательно росла картошка, полметра прогретой земли для роста ей вполне хватало.

Для игр нам остался только двор между домом и сараями. Один мальчик вынес во двор старый зонтик и сказал, что будет прыгать с ним с сарая, как с парашютом. Мы все пошли смотреть. Мальчик долго топтался на краю крыши с раскрытым зонтиком, потом, наконец, решился и спрыгнул. Он упал, зонтик сломался, парашюта больше не было. Но мы все всё равно стали играть в парашютистов - прыгали вниз с двухметрового сарая, и зонтики нам для этого были не нужны. Помню, как трудно было каждый раз решиться, но вокруг были люди, которые на меня смотрели, и я прыгала, делая вид, что совсем не боюсь. А в действительности у меня боязнь высоты. Сейчас, когда мне не надо показывать бесстрашие окружающим, я даже с табуретки боюсь слезть, если мне не за что держаться.

Генерал приказал привезти в Безречнуюдве машины саженцев тополей. Их раздавали по дворам, чтобы высаживать по всей Безречной. Мама организовала детей из нашего двора и мы пошли сажать тополя вдоль главной улицы, которая была рядом. Кстати, почти все они принялись и замечательно росли.

С потеплением мы всё больше времени проводили на улице, и тут оказалось, что у детей этого двора есть свой тайный язык. Они говорили на нём, а нас посвящать в его тайны не торопились. Я просто стала прислушиваться, так, как прислушивалась и понимала язык в Польше. Через пару дней я вдруг заговорила на их языке.

- Кто тебе рассказал? - Начала вопросительно оглядывать друзей самая старшая девочка из нашей ватаги, которую звали Нина, и которая была на целых два года старше меня.

- Я не говорил!

- Я не говорила! - Отвечали дети.

- Никто мне не рассказывал, я сама разобралась. - Ответила я. - Вы просто перед каждым слогом вставляете "пи". Это очень просто. - И я показала, как мне просто говорить на языке "пи".

Многие из "стариков" так быстро говорить не могли, у меня это выходило лучше, чем у них. Я научила говорить на "пи" и Маринку, а Инне раскрывать тайну этого языка не разрешили, за это проголосовал весь двор:

- Это язык только для нашего двора!

Мы дома по-прежнему называли Маринку то Миськой, то Минькой, и даже не задумывались о том, что ей уже восемь лет, и она выросла из этого детского прозвища. И вот как-то, когда мы сидели на сложенных небольшим штабелем вдоль стены дома досках, Нина спросила:

- Почему ты называешь её Миськой? Она уже большая, называй её по имени.

Я посмотрела на Маринку, она - на меня, мы кивнули друг другу и больше старались не употреблять детского имени. И мапам сказали так больше не делать. Маринка стала Маринкой.

Когда прогулки стали более продолжительными, появилась необходимость время от времени бегать домой в туалет. И вот, вернувшись как-то всего через десять минут отсутствия, я застала всех детей "на собрании" - все с серьёзными лицами сидели на досках, а Маринка стояла в сторонке. Оказывается, ей объявили бойкот.

- Что она сделала? - Спросила я.

- Пусть она сама тебе расскажет. - Ответила Нина.

Но Маринка молчала, как когда-то в Бжеге.

- Мы проголосовали и объявили ей бойкот на три дня. - Сообщил мне Сашка из её класса. - А ты объявляешь ей бойкот?

Я растерянно молчала.

- Объявляешь или нет? - Пристали ко мне остальные.

Ну как я могла объявить бойкот собственной сестре? Я молчала, не зная, что ответить.

- Ну как она может объявить ей бойкот? - Вдруг встала Нина. - Она же её сестра, они же живут вместе.

- А мы с ней играть будем? - Растерялись все. - Ведь по правилам, с тем, кто не поддерживает бойкот, тоже не разговаривают?!

- А Галя ничего плохого не делала, с ней мы будем играть.

***

Апрель оказался очень неравномерным с точки зрения погоды. В последних числах марта была сухая, малоснежная, морозная погода, потом вдруг 4 апреля ужасный снегопад, засыпавший дома до второго этажа. Потом оттепель и к концу месяца - вполне тёплая весенняя погода, как в Тернополе или Ивано-Франковске. Мы снова стали выезжать на мотоцикле куда-нибудь подальше. На сопках появились первые цветы, но не подснежники - они здесь не росли, а ургульки или сон-трава - цветы, похожие на крокусы на коротких лохматых ножках. Видимо, ворс на ножках и внешней части лепестков спасал их от холода.

Просто так мы никогда цветочки не рассматривали, все наши прогулки сопровождались какими-нибудь рассказами папы. Например, в одной из поездок он рассказал нам о Безречной. Оказывается, она была основана ещё в 1905 году во время русско-японской войны. С тех пор здесь сохранилось самое большое в Забайкалье воинское захоронение бойцов и командиров, пополнившееся и во время Второй Мировой войны. Потом станция стала служить местом дислокации воинских частей. В то время, когда мы там были, это был 22-й истребительный авиационный Ханхингольский Краснознамённый полк и части 11-й гвардейской Нежинско-Кузбасской ордена Суворова мотострелковой дивизии. Папе менять свою авиационную форму на другую не пришлось.

Весной начались проблемы с мясом. Раньше нам раз или два раза в месяц выдавали по два килограмма свинины или телятины, привозимой откуда-то "с материка". Теперь его не было, вместо этого стали выдавать медвежатину и верблюжатину. Папа почему-то от такого мяса отказался. А зря, можно было бы хотя бы попробовать.

Выдаваемого в паёк сухого молока и порошковых яиц для пополнения белка в организмах, нам явно не хватало. Яичный порошок разводили водой с добавлением сухого молока и делали омлет, а из сухого молока мы с Маринкой делали "конфетку" - насыпали почти полные чашки молока, добавляли немного какао-порошка и сахара, а затем совсем чуть-чуть воды, только так, чтобы всё это можно было перемешать чайной ложкой. Густая, коричневая, сладкая масса была и вкусной и питательной.

Некоторые офицеры ездили в тайгу на охоту, где могли подстрелить лесную козу или оленя. Однажды на охоту решил отправиться и папа. Собрались ехать всей семьёй, но мне, как часто бывало, пришлось остаться. Я никогда не расстраивалась, ведь мне потом всё подробно рассказывали.

Итак, приехали они на мотоцикле в тайгу, обустроили лагерь, развели костёр. Маринка с мамой пошли искать грибы, а папа - выслеживать добычу. Совсем скоро он увидел в лесу диких коз, посмотрел на них через прицел и... не мог он убить мирно пасущихся животных. Папа вернулся к стоянке, сделал из газеты мишень, повесил её на дерево и стал стрелять по мишени. Маринке тоже дал немного пострелять. Вот такая была у нас охота.

***

А первого мая началось настоящее лето! Температура поднялась до двадцати пяти градусов тепла. Папины сослуживцы на двух армейских машинах, накрытых брезентом, отправились на рыбалку "к границе" - на реку Онон. Мы тоже поехали, но на своём мотоцикле. Приехав, все расположились большим табором на возвышенности, развели несколько костров, устроили огромный стол, расстелив прямо на земле сначала брезент, а поверх него - клеёнки. Ловили огромных сазанов "на сапёрку" - бросали толовые шашки в реку и глушили рыбу. Пока она не пришла в себя, собирали её с поверхности и тащили к кострам.

Здесь мы впервые узнали, что такое "тройная уха". Сначала в ведре варилась первая порция рыбы, потом она выбрасывалась, а в бульоне варилась вторая порция. Её тоже выбрасывали и уже в двойном бульоне варили третью порцию. Вот эту рыбу уже можно было есть. Варварский способ ловли, варварское отношение к улову...

После того, как все наелись ухи, мы устроились в стороне от всех, загорали, фотографировались и даже немного искупались. Вода в Ононе была ледяная, ещё бы, только несколько дней назад были сильные морозы, река едва освободилась ото льда. Но ради красивого кадра мы с Маринкой вошли в воду почти по колено и стояли в ней, пока

папа фотографировал. Странно, что мы не простудились. А загорать в тот день вполне было можно.

А всего через день, третьего мая в Безречной пошёл снег. И хотя он быстро растаял, стало снова холодно, как и положено в это время года в Сибири.

Выезжая на рыбалку, мапы привозили не только рыбу, но однажды привезли и много икры. Мама засолила её в зелёном Маринкином игрушечном ведёрке, в которое помещалось литра два с половиной. Это ведёрко стояло в холодильнике и вся семья каждое утро и каждый вечер съедали по бутерброду с икрой. Все, кроме меня. Я когда-то терпеть не могла рыбий жир, точно так же отнеслась и к икре. Меня уговаривали попробовать, но как только я слышала запах, я отворачивалась. Решилась попробовать только когда икры осталось совсем немного. Как ни странно, мне понравилось. Но было поздно, я успела съесть всего три бутерброда.

Забайкальское лето

Лето в Забайкалье было ветреным и прохладным, выезжая на мотоцикле в сопки, мы надевали не только свитера и шаровары, но и тёплые пальто, а чтобы не продуло уши, завязывали на голове шарфы. К лету в пайках снова появилось мясо. У нас было много неиспользованных талонов на мясо, так что мы смогли получить его почти за три месяца. Если мяса много, надо ехать на шашлыки! И хотя это были шашлыки не на море, а в степи, всё равно вспоминался Сочи. Ветры в голой степи были такими сильными, что папе приходилось сооружать защиту от него из плащ-палатки, шинели и одеял. Закутанные и замотанные во что попало, мы выглядели, как цыгане в таборе. Мама варила горячую уху и мы согревались. А шашлыка мы, соскучившись по мясу, могли съесть по два больших шампура зараз.

Постепенно становилось теплей и мы стали выезжать к реке, где папа с нашим соседом не только жарили шашлыки, но и ловили рыбу. Причём ездили мы на нашем мотоцикле в два захода. Сначала папа отвозил нас, мы обустраивались, а папа ехал за соседями. Потом привозил их, и они занимались костром.

***

Нам снова достали путёвки в лагерь. Теперь я была пионеркой, поэтому нас определили в пионерский отряд. Хотя Маринка ещё была октябрёнком, она была выше меня, поэтому ни у кого не возникло возражений, чтобы мы были вместе. Теперь, когда мы стали старше, нас водили купаться в бассейн. Он находился за территорией лагеря на берегу Ингоды, из которой в него качалась вода. На жарком солнце вода в бассейне нагревалась и была почти как в море, только не солёная.

В этот раз я поставила себе цель научиться плавать. А все свои цели я обязательно выполняла. А Маринка плавать не училась, она плескалась в мелком отделении бассейна вместе с большинством из нашего отряда. Посмотрев, как плавают те, кто умел, я тоже стала учиться плыть "по-собачьи". Я отходила метра на два вглубь бассейна, бросалась на воду и, старательно загребая перед лицом руками и изо всех сил колотя по воде ногами, проплывала сначала не больше метра, потом около двух, потом больше, пока не довела умение держаться на воде вдоль ширины всего бассейна - метров двадцать. И это самое яркое и положительное воспоминание от той смены.

Были и не очень приятные, например концерт. Все пели и читали стихи о неграх. Все с таким "сочувствием" говорили об этом, что я вообще отказалась от выступления, терпеть не могла фальшивых чувств.

Когда мы вернулись в Безречную, оказалось, что в лагере мы набрались вшей. Мама вымывала наши головы дустовым мылом, а потом тщательно вычёсывала папиной карманной расчёской над простынёй, чтобы было видно, если из волос выпадали вши. Их тут же давили ногтями. Такое промывание и вычёсывание производилось через день, пока никаких следов от вшей не осталось.

Зато теперь, когда мы выезжали на Тургу, я плавала! Когда с нами рядом не было посторонних, у меня училась и Маринка. К концу лета мы обе уже могли по нескольку минут

держаться на воде и даже переплывать неширокую речку.

Хотя папа и не брал в то лето отпуск, занятий в Вечернем Университете не было, и свободного времени у него было много. Поэтому мы часто выезжали не только на речку, но и куда-нибудь "на промыслы" - раздобыть чего-нибудь для разнообразия нашего рациона. Собирали мы и цветы, и грибы, а однажды нашли целые заросли ревеня, из которого можно было варить компоты.

Мотоциклетных шлемов у нас не было, поэтому после поездок на мотоцикле мы становились ужасно лохматыми. Мама хотела нас подстричь, как всегда, но мы с Маринкой захотели отращивать волосы.

***

А во дворе Нина решила затеять театр. У её семьи оказалось два сарая, один был занят дровами, а второй пустовал. Вот в этом сарае мы и играли. Никакого сценария не было, Нина говорила:

- А сейчас выходи ты! Говори: "Анюта!"

- Анюта! - Послушно выполнял тот, кому она говорила.

- А теперь выходи ты и говори: "Я тута!"

- Я тута! - Повторяла девочка.

- Теперь ты и ты! Выходите навстречу друг другу. Говорите: "Здравствуй, Бим!" - "Здравствуй, Бом!"...

И так далее. Вот такие небольшие миниатюрки мы репетировали несколько дней, готовили себе костюмы, мы с Маринкой притащили в сарай свои швейные машинки и что-то кому-то строчили. Для какой-то роли пригодился и мой фартук. Но до спектакля у нас дело так и не дошло. В августе начались заморозки, посиделки в сарае прекратились, туда завезли уголь и дрова.

***

Снова начался учебный год. Я уже училась в четвёртом классе, Маринка - в третьем. Когда мы лазили по стройкам и нас гнали оттуда солдаты-строители, на вопрос:

- В каком ты классе? - Почти все отвечали, называя класс на год старше. Маринка говорила, что она в четвёртом. А я подумала, что раз уж я такая маленькая, то лучше преуменьшать свой возраст и говорила, что учусь в третьем.

В школе на уроках рисования мы начали учиться рисовать акварельными красками. Нам сказали, что лучше достать медовые краски и беличьи кисточки. Такие нам прислала мамина сестра - тётя Ветта. Причём, у нас были не только обычные краски-таблетки, но и большая коробка на двадцать четыре цвета красок в тюбиках. И все они были медовыми, сладковатыми на вкус. Нас научили разводить краски, накладывать один цвет на другой, менять интенсивность и густоту цвета, смешивать краски для получения нужного оттенка и нового цвета... Всё это было интересно, я каждый день что-нибудь срисовывала и раскрашивала. Очень понравилось делать "прозрачные ткани", через которые проглядывали части вещей. Эта разница в цвете "незакрытой" и "закрытой прозрачной тканью" частей одной вещи или человека заставляла меня пробовать и пробовать, подбирать цвета и оттенки, смешивать и упражняться.

А ещё мне запомнилось новое слово "аллергия", прочитанное в одном из научно-популярных журналов. До этого никто о ней ничего не слышал. В статье рассказывалось, что в Америке есть люди, у которых проявляется эта самая аллергия. Им приходится жить в стерильных закрытых помещениях, а родственники и врачи заходят к ним в специальных герметических скафандрах... Кто бы мог подумать, что у меня тоже когда-то будет поливалентная аллергия?

Возвращение.

К концу зимы особисты донесли "наверх", что папа на своих лекциях ведёт антикоммунистическую пропаганду. Перечислялись конкретные эпизоды и высказывания. Папу вызвали в Читу к начальнику Забайкальского Военного Округа. При рассмотрении его дела зачитывались высказывания, отмеченные в доносах. Каждое такое высказывание папа тут же оправдывал высказыванием по этому вопросу Ленина, цитируя его, называя номер тома и страницы в "Полном Собрании Сочинений В. И. Ленина". Оказалось, что ничего противокоммунистического папа не говорил. Просто некоторые современные коммунисты не так понимали, что такое коммунизм.

Папина манера держаться, его знания и память очень понравились Начальнику Военного Округа. Он не только снял все обвинения, но и предложил папе перевестись преподавать в Иркутское Военное Училище. В часть был направлен соответствующий приказ. Но...

Место старшего преподавателя в Военном Училище Иркутска очень понравилось папиному начальнику. Это был чуть ли не единственный шанс вырваться ему из захолустья Забайкалья в большой, хотя и Сибирский город. Пока он не подписал приказ о переводе, в Читу полетел новый донос на Цимбалюка. Папу снова вызвали на разборку.

Перед отъездом папа сказал:

- Думаю, мы уже достаточно насмотрелись на Забайкалье, наверное, придётся ехать дальше.

- Куда дальше? - Спросила мама.

- Ну, может быть во Владивосток, а может и на Сахалин. Дальше просто некуда. А на Сахалине цветы ещё красивее, чем здесь... - Это уже относилось к нам.

Просто так приказ "висеть" не мог, и папин начальник подписал его себе. С нового учебного года он должен был приступить к службе в Иркутском Военном Училище, а папа оставался в Безречной.

В 1968 году на границе с Китаем становилось всё неспокойнее и неспокойнее. Участились попытки пересечения китайцами советской границы, случались перестрелки, а однажды стало известно, что на границе погибло несколько наших пограничников. Поговаривали о возможной войне с Китаем. В этих условиях у некоторых сдавали нервы. Так один солдат ночью угнал танк и поехал к границе "отомстить за наших!".

Конечно же, его догнали, остановили и посадили на гауптвахту до окончательного рассмотрения дела о самовольном бегстве из расположения части. Как дезертирство этот случай не оформили, ведь человек ехал отомстить за погибших. Ему объяснили, что отомстят те, кому положено, а покидать без разрешения часть нельзя. Посидев несколько дней на "губе", солдат вернулся к своей обычной службе.

С начала весны велись тревожные разговоры о событиях в Чехословакии, известных как "Пражская весна". В Чехословакии велись демократические преобразования, отменялась цензура, расширялись права граждан - происходила попытка создания "социализма с человеческим лицом". Это очень не нравилось руководству Коммунистической Партии Советского Союза. Поэтому в ночь на 21 августа 1968 года по приказу Леонида Брежнева страны Варшавского Договора (СССР, Польша, Венгрия, Болгария, ГДР) ввели в Чехословакию около 500 тысяч войск для подавления демократических реформ. Мирное население вышло на акции протеста, строило баррикады, пыталось остановить танки. В результате военных действий погибло более 100 граждан Чехословакии и более 400 получили ранения. Страны Варшавского Договора тоже потеряли погибшими и ранеными около 100 человек.

В Безречной, как и во всём Советском Союзе, готовились к продолжительной войне, поэтому многие офицеры получили приказ о переводе в части, оккупировавшие Чехословакию.

В это время часть советской интеллигенции в СССР осудила это вторжение, выйдя на демонстрацию на Красной Площади в Москве.

Когда на одном из занятий по философии в Вечернем Университете кто-то задал папе вопрос, как он относится к этим событиям, папа сказал:

- Чехословакия - суверенное государство, и, как говорил Ленин, имеет право на самоопределение. Насильственно навязывать ей своё видение дальнейшего существования мы не имеем права. Поэтому я осуждаю оккупацию Чехословакии Советскими войсками.

Об этом папином заявлении сразу же было сообщено "наверх" и папу снова вызвали в Читу. Начальник Забайкальского Военного Округа показал папе целую пачку доносов на него и сказал:

- Просто так замять это я не могу. Если я тебя не накажу, меня самого сместят с должности. Поэтому в приказе я напишу, что отправляю тебя в Чехословакию. Если ты откажешься стрелять, это будет сочтено, как дезертирство, если не откажешься - сам замараешься. Но думаю, что до этого не дойдёт.

Когда папа вернулся в Безречную, стало известно, что СССР окончательно подавил сопротивление в Чехословакии и полностью оккупировал страну. Реформы свернули, Дубчека сместили, установили жёсткий просоветский режим - началась "нормализация". О том, что это спровоцировало массовую эмиграцию чехов и словаков из страны, умалчивалось.

"Нормализация" в Чехословакии отрицательно отразилась на офицерах Безречной - все их назначения в новые части были отменены, вырваться из Забайкалья никому не удалось.

Кроме папы. Его назначение не было отменено, а часть, к которой его приписали, вывели из Чехословакии в Германию. Таким образом, мы, пробыв в Забайкалье всего год и три месяца, должны были отправиться в Германию.

***

И тут в Безречную приехала бабушка Таня. Как вы помните, она любила совершенно неожиданно сваливаться на голову, никого не предупредив.

Чтобы решение о переводе не было отменено, папа сразу же взял отпуск за два года (1967 и 1968) и уехал в Ленинград поступать в аспирантуру. А мы с мамой и бабушкой принялись собирать вещи.

В эти дни мы больше всего общались с Инной. Она вспоминала о том, как они жили в Германии, рассказывала, что сама родилась в Магдебурге, спрашивала, в каком городе будем жить мы. Мы пока этого не знали.

- Вот видите, как тут в Безречной много строится. - Обращала Инна наше внимание на окрестности. - Лет через десять здесь будет настоящий большой город. Вот увидите, как здесь будет хорошо.

Смотреть, как здесь будет хорошо, мне почему-то не хотелось. А Маринка сказала:

- Да, хорошо бы приехать сюда через десять лет, чтобы посмотреть. И сразу же уехать.

Забегая наперёд, скажу, что Безречная и правда стремительно разрасталась и даже превратилась в город Безреченск. Здесь строились пятиэтажные дома со всеми удобствами, росло население... Пока воинские части из него не были передислоцированы. Как только это случилось, снабжение города прекратилось, население стало разъезжаться, и город опустел. Среди сопок остались стоять пустые дома. Постепенно они разрушались и превращались в руины.

Сейчас, согласно Википедии, на станции Безречная осталось всего около 400 жителей. Что они там делают? Возможно, обслуживают железнодорожную станцию. Ехать туда "смотреть, какой она стала красивой" желания нет.

Бабушка сказала, что всё, что только можно, надо продавать. Мама продала и кровать, и шкаф, и стиральную машинку. Из вещей остались только холодильник, швейная машинка, папин письменный стол, мотоцикл и три ящика - два с вещами и один с книгами, которые папа смог выбрать из хранилища библиотеки. Всё это погрузили в контейнер и отправили в Тернополь. Мы с мамой и бабушкой поехали туда же с пересадкой в Москве.

В Москве бабушка даже не заикнулась о своей сестре Серафиме. Узнав, что она, испугавшись нашей ссылки, отказалась впустить нас в квартиру, бабушка вычеркнула её из своей жизни. Больше Серафима для неё не существовала.

Пока мы бродили по городу в ожидании своего поезда, бабушка заставила маму прикупить нам и ей что-нибудь из одежды:

- Вы в Германию едете. Нечего позорить нашу страну своим видом!

Таким образом, в Тернополь мы приехали в новых белых фетровых шляпах-шлемах с помпонами, в новых колготках и новых ботинках, которые не зашнуровывались, как обычные, а застёгивались сбоку на кнопочки.

Тернополь - 1968.

В Тернополь мы приехали ранним утром в начале октября. Сошли с поезда около четырёх часов утра. Город был пустым, но за то время, пока мы здесь не были, он стал более современным. Например, если идти от вокзала к Театральной площади, то всюду на газонах появились низкие разноцветные светильники, которые, в отличие от фонарей на столбах, придавали улице большего уюта. Спать нам совсем не хотелось, ведь в Безречной в это время было уже двенадцать часов дня.

Придя домой, мы позавтракали, разобрали вещи, определились со спальными местами. Всё было привычным: и круглый стол посреди комнаты, и слоники, переехавшие с комода на трюмо, и постоянно говорившее на украинском языке радио, которое создавало непередаваемую атмосферу уюта и ощущения дома...

Нам с Маринкой бабушка выделила кровати в отгороженной от кухни комнатке, а маме - диван в большой комнате. Петька в это время у бабушки не жил. Его мама в очередной раз вышла замуж и забрала его с собой. Поэтому бабушка и прикатила к нам в Сибирь. И её не испугала такая дальняя дорога туда и обратно.

Оставив маму на хозяйстве, мы с Бабушкой пошли устраиваться в школу. Конечно же, в бабушкину. Однако в школе No4 нас не приняли.

- Мы боремся за звание лучшей школы города! - Говорила новая директорша. - А вы привели детей всего на один - два месяца. А вдруг они нам за это время испортят показатели? Нет, я категорически против зачисления их в нашу школу!

Бабушка взяла нас за руки, развернулась и пошла прямо в ГорОНО. Там нас определили в школу No 10, которая находилась прямо напротив вокзала. До этой школы, конечно же, было дальше, чем до бабушкиной, но тоже недалеко, всего минут десять-пятнадцать пешего хода по улице, пролегающей мимо железнодорожного полотна. От школы улица шла с небольшим уклоном всё время вниз, до перекрёстка, от которого слева начиналась наша канава на улице Крушельницкой, а справа - тоннель под железнодорожным мостом выводил в ту часть города, в которой мы никогда не были. Речушка или ручей, бегущий по канаве, вытекал из трубы под перекрёстком.

Из ГорОНО мы сразу же пошли в десятую школу, там наши документы приняли и сказали приходить на уроки с понедельника. Был четверг, так что у нас появилось четыре дня на адаптацию к новому времени.

В пятницу мама легла в больницу. Бабушка напекла нам и ей хвороста и, оставив нас гулять, понесла передачу. Мы облазили все знакомые нам дворы, но детей нашего возраста нигде не было - все были в школах.

В субботу мы с бабушкой пошли на свадьбу. Выходила замуж старшая папина сестра Тётя Тамара. Свадьбу справляли опять в квартире дяди Пети. Муж тёти Тамары оказался вдовцом, воспитывающим дочку-шестиклассницу Свету. Прямо там, на свадьбе Света подошла к тёте Тамаре и спросила:

- Можно я буду называть Вас мамой?

Тётя Тамара согласилась. Мы познакомились со Светой, она была улыбчивая, доброжелательная, светловолосая и голубоглазая. Прихватив с собой её и дочку дяди Пети Ларису, которой было уже семь лет, мы пошли гулять.

- Пошли к Женьке! - Предложила Маринка.

Женька на свадьбе своей матери не присутствовал, остался дома, по соседству. Когда мы постучались к нему в дверь, он как раз собирался на вечер танцев в школе. Это был совершенно взрослый семнадцатилетний парень с усами, очень высокий, стройный и красивый. Он посмотрел на нас с высоты своего роста (больше 180 см) и сказал, что ему некогда с нами болтать.

- А мы быстренько! - Сказала я. - Ты же нас помнишь? Мы Галки-Маринки.

- Помню.

- А это твоя новая сестричка! - Показала на Свету Маринка.

Света улыбнулась, Женька хмыкнул и сказал, что ему надо запереть дверь. Мы вышли, а Женька ушёл в сторону своей школы. Больше мы его не видели аж до того времени, когда у меня уже был сын.

Со свадьбы мы ушли под вечер, бабушка ещё зашла по дороге к маме в больницу, нас к ней не пустили.

***

А в понедельник мы пошли в школу. Сами, без бабушки.

- Дорогу знаете, не заблудитесь! - Сказала бабушка. - А мне надо в больницу.

Мы зашли в кабинет директора, и она отвела нас в классы. Наши классы оказались на втором этаже, в одном коридоре, так что на переменах мы с Маринкой могли встречаться. На большой перемене, когда мы стояли у окна, к нам подошла Света.

- Галя, Марина! Здравствуйте! А я тоже в этой школе учусь, только на третьем этаже! Если вам что-нибудь будет нужно, обращайтесь, помогу!

Но нам ничего не было нужно, мы опять стали самодостаточными. Света ещё несколько раз подходила к нам, но мы не очень контактировали. Попытки завязать с нами дружбу Света прекратила.

Дети в украинских школах учили украинский язык. Мы его прекрасно понимали, я читала книги на украинском, но писать мы не умели, поэтому бабушка договорилась, что оценок за него нам ставить не будут, чтобы не портить документы, с которыми мы поедем в школу, где украинский опять учить не будут.

***

Приближались октябрьские праздники - Годовщина Великой Октябрьской Социалистической революции. Уже за месяц начались репетиции. На уроки пения мы ходили в актовый зал. Там учитель с аккордеоном играл революционные песни, которые разучивали мои одноклассники. Мне петь не пришлось - меня выбрали читать стихи и прозу. Стихи учили для пионерского монтажа, с которым мы должны были выступить в Обкоме Партии, а прозу - для школьного концерта. Для меня было удивительным, что прозу надо не пересказывать своими словами, а учить наизусть, до этого я учила только стихи. Оказалось, это совсем не трудно. Мне достался текст, где мальчишки-беспризорники впервые пробуют сдобную булку с изюмом:

- С тараканами пекут, гады! - Выковыривая изюм, говорил один мальчик другому.

Это было первое ругательное слово, которое я говорила вслух да ещё со сцены! До этого самым страшным было "дурак" или "дура", да и то, когда все во дворе его произносили.

Перед праздниками мы получили сразу две посылки: тётя Ветта из Ленинграда прислала нам с Маринкой зимние синие пальто и книги "Алиса в Стране Чудес" и "Алиса в Зазеркалье", а бабушка и дедушка из Сочи - мандарины и грузинские кожаные тапочки с загнутыми вверх носами, сшитые вручную. В пальто мы собирались ехать в Германию, а тапочки носить уже там.

В день 7 ноября нас, участников пионерского монтажа, на автобусе повезли к высокому дому с широким крыльцом. В огромном зале сидело много народу, на сцене стоял длинный стол, накрытый красной скатертью, а за ним сидели важные дяди. Нас, пионеров, построили в три колонны у трёх входов в зал. Девочки были в синих юбках и белых блузках, мальчики - в чёрных брюках и белых рубашках. У всех - красные галстуки и красные пилотки. Пилотки нам раздали тут, в фойе, и сказали после выступления вернуть. По сигналу двери распахнулись, и мы побежали тремя ручейками к сцене. Я бежала в левом крайнем ряду. Добежав до сцены, мы выстроились перед ней в шеренгу и начали читать свой монтаж. В конце нам, как всегда, сказали:

- Будьте готовы!

- Всегда готовы! - Отдавая салют, ответили мы и побежали по своим проходам назад.

И опять это выступление было записано на радио.

На осенних каникулах какому-то партийному чиновнику пришла в голову идея - заставить пионеров стоять в карауле у памятника Ленину. Нашему классу достался ветреный холодный день с моросящим дождиком. Памятник стоял на небольшой площади, вокруг него росли красные канны, такие же, как на всех вокзалах в то время. Учительница распределяла нас по четыре человека, мы становились на четырёхугольный постамент памятника и стояли там, держа руку в салюте, минут десять. Затем нас сменяла следующая четвёрка. Учительница разрешила нам прятаться от дождя и ветра в соседнем магазине, а сама полдня провела на открытом воздухе. Благодаря шапочке-шлему, застёгивавшемуся под подбородком, и зимнему пальто, купленному в Москве, меня не продуло. А учительница простудилась. Через несколько дней девочки из моего класса, зайдя за мной, предложили пойти навестить учительницу дома. Жила она, оказывается, в той стороне города, которая находилась за тоннелем. В квартиру я не заходила, туда отправились только две девочки, трое нас остались на улице.

Пока ждали, разговорились, и я сказала, что мы едем в Германию. Девочки очень переживали:

- Там же немцы! Они же вас могут убить!

- Мы будем жить в закрытом гарнизоне. - Успокоила их я, хотя знала, что в гарнизоне мы жить не будем. - Нас будут

охранять солдаты.

***

Выйдя из больницы, мама почти всё время проводила дома, хотя время от времени ей надо было выходить: получать контейнер, оформлять документы. Бабушка учила её вязать спицами и крючком, а ещё заставила пошить платья.

Ещё в Безречной по выкройке в журнале "Работница" мама пошила нам шерстяные платья кирпичного цвета. Точно такие же домашние платья надо было пошить из отрезов, имевшихся у бабушки. Отрезы были небольшими, поэтому одинаковые платья мама пошить не могла, дома мы теперь были разными.

Получив контейнер, мама с бабушкой размещали вещи: мотоцикл поставили в сарай, в котором раньше хранился уголь. Больше мы никогда на нём не ездили: в Германию его мы не взяли, и им воспользовался папин брат Шурка. Все книги бабушка вынесла на чердак. Он был достаточно сухим, но к нашему возвращению из-за границы, некоторые книги папиной коллекции растащили соседи. Ящики с вещами папины братья Шура и Петя поставили друг на друга в кухне, холодильник втиснули в коридорчик, на швейной машинке мама шила.

А я начала открывать для себя мир красок, перерисовывая картинки из книг про Алису. Мне очень понравилась картинка на обложке, где Алиса поднимается по лестнице во дворец. Лестница была нарисована с такими бликами, которые создавали впечатление полупрозрачности. Вот эту полупрозрачность драгоценного камня я и старалась передать. А ещё размытое отражение в каменном отполированном полу, и цвет кожи Алисы. Я смешивала краски, делала тонкие линии, облизывая кисточку, чтобы сделать её более тонкой, подбирала краски для "кожи"...

Тернополь невозможен без Театральной площади, гулять на которую мы приходили каждое воскресенье. Здесь мы впервые увидели женщин в сапожках. Три девушки стояли посреди площади и привлекали всеобщее внимание. Все люди

просто останавливались и смотрели на них. Мало того, что они были в мини-пальто, что в те времена было большой редкостью, у них на ногах были высокие лакированные сапоги, у одной - белые, у второй - красные, у третьей - коричнево-песочные. Краем уха мы где-то слышали, что в Европе в моду вошли сапоги, но никогда их ещё не видели. Поэтому мы тоже остановились и рассматривали этих "модниц".

Незаметно пролетело полтора месяца, пришёл вызов от папы, согласно которому нам надо было сделать заграничный паспорт. Мы с мамой пошли в фотографию. В те времена дети фотографировались на одну фотографию вместе с мамой. Волосы у нас уже немного отросли, поэтому мама сумела заплести нам их в косички. Так, с белыми бантиками в косичках и в школьных формах мы и сфотографировались.

Контейнер нам помогали загружать дядя Петя и дядя Шура. С собой в Германию мы взяли швейную машинку, холодильник, папин стол и ящики с вещами.