# Смысл смерти

Джан Автопилот

СМЫСЛ СМЕРТИ

Смысл смерти, как выясняется, не в том, что человек исчезает. Это слишком крупная мысль, годится для газетного некролога или для женщины, которая уже не любит, но ещё хочет объяснить это красиво. Настоящий смысл смерти приходит позже, в неподходящем месте, среди заборов, дорогих домов, мокрых листьев и чужих машин, припаркованных так, будто их владельцы договорились с вечностью хотя бы до понедельника.

Я понял это у могилы Леонарда Коэна, на кладбище Shaar Hashomayim.

Кладбище не производило впечатления места, откуда видно весь город. Оно не висело над Монреалем, как последняя строфа. Оно было встроено в квартал. Вокруг стояли дома, шли люди, кто-то вёл собаку, где-то хлопнула дверца автомобиля. Смерть тут не возвышалась. Она занимала участок.

Это было правильнее.

Коэн лежал недалеко от ворот, среди своих, как человек, который всю жизнь писал о женщинах, Боге и желании, а в конце всё равно вернулся в семейную грамматику: фамилия, камень, земля, место рядом. Никакой мировой славы на два метра вниз не помещается. Там хватает только тела и родни.

Я постоял у могилы, потом зачем-то подумал о его доме в Уэстмаунте, на Belmont Avenue, где мальчик ещё не знал, что станет голосом для тех, кто будет путать молитву с простынёй. Потом о другом доме, на Vallires, возле Saint-Laurent, где Монреаль уже перестаёт быть приличным и начинает говорить тем голосом, ради которого его терпят.

Там рядом была мужская баня.

Мне нравилась эта география. Не как шутка, а как точность.

Сначала кладбище синагоги. Потом дом мальчика из хорошей еврейской семьи. Потом улица, где мужчины идут искать тело без биографии. Один город, три способа не умереть окончательно: молитва, песня и чужая кожа.

Я шёл вниз и думал, что все наши большие объяснения жизни придуманы для тех, кто боится назвать мелкое. Человек говорит: наследие. А имеет в виду: чтобы меня кто-нибудь помнил голым и не отвернулся. Говорит: искусство. А имеет в виду: чтобы после смерти мой голос всё ещё трогал чьё-то бедро изнутри. Говорит: Бог. А иногда имеет в виду просто тёплую руку на затылке, когда уже поздно спорить.

На углу женщина доставала из сумки ключи. У неё была короткая юбка, не вызывающая, просто не рассчитанная на монреальский ветер. Ветер поднял край ткани ровно настолько, чтобы не случилось ничего, кроме истины. Она прижала юбку к бедру быстрым движением, деловым и древним. Не смутилась. Не оглянулась. Просто вернула себе границу.

И вот тогда я понял, для чего человек всё делает.

Не для вечности.

Не для памяти.

Не для того, чтобы его имя осталось на стене, пластинке, плите или в чужом телефоне.

А для этой секунды, когда кто-то рядом с тобой поправляет одежду, кашляет, смеётся, злится, просит не уходить, врёт, что не замёрз, ставит чайник, ищет ключи, пахнет табаком, мылом, потом, дождём, чужим подъездом. Для банальных вещей, которые известны каждому настолько давно, что никто не считает их смыслом.

Смерть ничего не открывает.

Она только отнимает лишние слова.

Коэн это, наверное, знал. Поэтому у него Бог так часто похож на любовника, а любовница на последнюю инстанцию. Поэтому его можно похоронить на еврейском кладбище, а вспоминать, проходя мимо бани, где живые мужчины снимают с себя всё, кроме страха быть никому не нужными.

Я обернулся уже внизу.

Кладбища не было видно. Только деревья, заборы и обычный Монреаль, который продолжал заниматься своими делами: стареть, покупать кофе, желать, платить парковку, возвращаться домой.

И это было убедительнее бессмертия.