# Личность и философское наследие В.В. Розанова в рецепции русских постмодернистов

Никита Валерьевич Гладилин

Реферат в рамках кандидатского минимума по философии (2000)

Литературный институт им. А.М.Горького


ГЛАДИЛИН Никита Валерьевич


Личность и философское наследие

В.В. Розанова

в рецепции русских постмодернистов

(Вен.Ерофеев, Д.Галковский)


Реферат в рамках кандидатского минимума по философии

Москва 2000


1.


Отечественных постмодернистов нельзя заподозрить в захваченности идеями русских религиозных мыслителей - по преимуществу "логоцентристов", с их интересом к "проклятым вопросам" и стремлением решить их за счёт создания некоей метаидеи. Постмодернизм, вызванный к жизни глобальным "скепсисом в отношении метарассказов" (11,14), с глубоким недоверием относится к любым попыткам создать непротиворечивую, иерархическую, картину мира. Жёсткие бинарные структуры традиционных мировоззренческих систем ("Добро" - "Зло", "Любовь" - "Ненависть", "Правда" - "Ложь") уступают место синкретической, плюралистической картине мира, где отдельные ценности, смыслы и символы различных культур сосуществуют как элементы "языковых игр" (11,62), не идеологического, но ритуального содержания. Причём если в модернистских концепциях утрата целостного, иерархического, гармонического мировоззрения переживается как трагедия, как масштабная катастрофа, что влечёт за собой новые попытки преодоления зияющих трещин в структуре бытия, чреватые очередными идеологическими обольщениями, то постмодернизм, на/против, находит позитивные моменты в "осколочной", "мозаичной", "калейдоскопической" картине мира, где отдельные "стёклышки" составляют причудливые комбинации, имеющие не идеологическое, но эстетическое значение. По преимуществу "эстетическое" мышление отличает всех, кто приемлет постмодернистскую мировоззренческую парадигму.

В России, стране, где семьдесят с лишним лет осуществлялся грандиозный эксперимент по претворению в жизнь грандиозного же "метарассказа", постмодернистское мышление сегодня характерно для значительной части интеллектуальной элиты, особенно молодого поколения. В её глазах дискредитировала себя не только марксистско-ленинская идеология, но и все идеологические проекты, противопоставленные ей, от либерально-рыночных, "гуманистических" до почвенно-националистических и теократических. Глубокое недоверие к любым попыткам создания единственно верного представления о мире, этических императивов и ценностных систем сказывается во многих произведениях новейшей русской литературы, как чисто художественной, так и эссеистически-философской. В лучшем случае тексты писателей и мыслителей прошлого используются в них как "вкусная фактура", как объект пародийной игры, как сугубо эстетический "жест".

Тем интереснее то место, которое в рецепции современных авторов постмодернистского толка занимает Василий Васильевич Розанов (1856 - 1919). Он - едва ли не единственный представитель Пантеона русской мысли и словесности, который пользуется у них нескрываемым уважением, граничащим у некоторых со своего рода "сыновним" пиететом. "Сон: одна из последних летних ночей в центре Москвы, у Патриарших прудов, где я жил в детстве. Звёзды, и мы с отцом стоим на какой-то маленькой, прямо-таки игрушечной колокольне. Отец большой, он улыбается и говорит что-то хорошее. И я знаю, что отец это Розанов. Чувство счастья, того, что что-то, неизвестно что, НО ВСЁ получилось". (2,99) Отождествляя Розанова с отцом, фиктивный двойник Д.Галковского, протагонист его монументального философского романа "Бесконечный тупик" словно подчёркивает генетическое родство своего осколочного, нецентрованного, провокативно-игрового мировоззрения с творчеством видного представителя русской религиозно-философской мысли, примыкавшего к славянофилам круга суворинского "Нового времени", исповедовавшего консервативные, правые взгляды. Между тем, на 1000 страниц того же "Бесконечного тупика" один за другим даже как бы не свергаются, а как бы сами собой, путём только сопоставления цитат и документальных фактов, рушатся с пьедесталов другие "священные коровы" русской литературы и философии - от Чехова и Вл.Соловьёва до Солженицына. Только Розанов да Набоков составляют исключение. Но если последний явственно обнаруживает в своём творчестве черты мышления и эстетики постмодернизма и признан одним из его предтеч, то почему не он, а именно Розанов определяет и форму, и идейное содержание, и пафос "Бесконечного тупика"? Почему именно он, а не кто-либо другой двумя десятилетиями ранее спасает от гибели alter ego одного из зачинателей русского литературного постмодерна Вен.Ерофеева? Два автора разных поколений, разной судьбы, но сходного мировоззренческого генезиса и со схожей скандальной репутацией сверяют свою мысль и свою жизнь с третьим, традиционно числимым по ведомству "русской религиозной философии". Итак - почему Розанов?


2.


Изложение взглядов Розанова - занятие неблагодарное, потому что, на первый взгляд, у него нет не то что стройной, законченной мировоззренческой системы, но даже сколько-нибудь устойчивых частных убеждений. Он сотрудничал и в правых, и в левых изданиях; выступал то как верный адепт христианства, то как его хулитель, то как ярый националист, то как критик российских устоев, то как апологет литературы, то как её ненавистник; об одних и тех же лицах и событиях в его произведениях (когда разных, а подчас и внутри одного и того же) он высказывается то сочувственно, то пренебрежительно. Даже стоя, в целом, на охранительно-консервативных позициях и ведя уничтожающе-резкую полемику с революционными "деятелями", именуя их "онанистами" (10,2,626) и "тунеядцами" (10,2,627), "он писал одному из друзей своих, что хочет создать такую апологию революции, какая самой революции и не снилась". (3,49) "Очень интересно было в Розанове совмещение психологического юдофильства с политическим антисемитизмом". (3,67) Вряд ли найдётся в его литературном наследии хоть одна идея, не противоречащая другой, высказанной им же мысли, и едва ли не одно это роднит его с постмодернистами, живущими "в мире, где нет неопровергнутых утверждений". Кажущаяся беспринципность и безответственность Розанова изрядно шокировала и раздражала многих его современников. Так, Владимир Соловьёв называл Розанова "Порфирием Головлёвым, больше известным под именем Иудушки". (3,33) Пожалуй, лишь стойкий интерес к "проблеме пола", реабилитация священного института супружеских отношений и деторождения выглядят константами в розановских текстах, да и те - проявились и стали центральными, осевыми топосами его творчества сравнительно поздно.

Розанову, особенно в поздний период его творчества, чуждо дискурсивное, выводное мышление, и он сознательно фиксирует свою мысль в отрывочной, эскизной форме, причём его фрагменты, как правило, лишены афористической заострённости, отражая скорее процесс вербализации мысли, чем её результат. При этом торопливо поставленный знак препинания или спонтанно вырвавшееся междометие подчас несут в себе бóльшую семантическую нагрузку, чем значимые слова. Розанов подкупает не стройностью логических доводов, а виртуальной магией живого слова. Поэтому непреходящую ценность имеют не его огромный ранний трактат "О понимании", имитирующий структуру и использующий понятийный аппарат "традиционной" философии, а "Уединённое" и "Опавшие листья" - подборки случайно пришедших мыслей, записанных то "на обороте транспаранта", то "за нумизматикой", то едучи "на извозчике". В других своих произведениях, Розанов порой склоняется к жанру "примечаний", "заметок на полях", взрывая чужой "основной" текст, сухой и "правильный" то горестным "Ужасно! Прямо дрожит сердце!" (10,1,474), то радостным "Хорошо! Какая прелесть!" (10,2,105), то злорадным "Вот! Вот!" (10,1,535) "Эмбрионы" мыслей для Розанова, как правило, не менее важны, чем их последующее развитие.

Тем не менее Розанов парадоксальным образом онтологичен, ибо его мнимое "двурушничество" есть отражение разломов самого бытия. "Розанов не был двуличен, он был - двулик. Подсознательная мудрость его знала, что гармония мира - в противоречии". (3,74) Он не обнажает кричащие противоречия мироздания, не сокрушается по поводу их трагичности, а наблюдает их сосуществование, взаимоперетекание. Он и не строит мосты между ними, и не сжигает мосты, построенные другими. Он не циник, и не всепрощенец. Розановские "противоречия" столь же естественны, как естественно противоположение мужского и женского начал. Однако это не гегелевская триада, где тезис и антитезис синтезируются в результате конфликтного взаимодействия. Это взаимодействие по большей части любовное, плавное, нежное. Философ приемлет всё органичное, "органическое" и протестует только против насильственного вторжения в плоть и душу организма и его насильственной же реструктуризации. Отсюда - резкие выпады Розанова против позитивизма, порой звучащие как заклинания. Пройдя в юности, как и всё его поколение через искушение позитивистского "нигилизма", он очень скоро преодолел его и вернулся в русло традиционного православия - не догматического, но по-сврему глубоко прочувствованного. "Я был и всешатаем, и непоколебим". (10,2,601)

Резкая смена розановских оценок одного и того же явления вызвана не беспринципностью, а сменой ракурса видения, обусловленного душевным состоянием. "Два ангела сидят у меня на плечах: ангел смеха и ангел слёз. И их вечное пререкание - моя жизнь". (10,2,217) В "религиозную философию" проникает даже такое "антифилософское" явление как смена настроения. ("Не есть ли Бог "моё настроение"? - прямо спрашивал он себя (10,2,230)). Мимолётное, сиюминутное, осознаётся как подлинное, приобретает онтологический статус. Но оно не отрицает глубинного, ноуменального, являясь не бликами на его гранях, а самими гранями. Так, на многих страницах критикуя христианство за его бесплотность и мрачность, он в то же время провозглашает, что "в сердцевине всего - молитва... и "в танцах" мы будем помнить Бога и не захотим огорчить Его". (10,2,268) Эта мнимая неувязка находит разрешение в замеченном мимоходом: "В грусти человек - естественный христианин. В счастье - естественный язычник". (10,2,438)

Религиозность Розанова, притом именно христианская религиозность, сомнению не подвергается. Но его христианство всё пронизано любовью к сотворённому, земному. В церкви Розанов ощущает дух Божий, но не растворённый в бесплотной "атмосфере", а дышащий в свечах, лампадах, просфорах; "домашнесть" и одухотворённость простых рукотворных предметов для него важнее литургических обрядов и таинств. Домом Божьим становится и жилище человеческое; credo Розанова становится своеобразный пантеизм: "Лучше всего в чистый понедельник забрать соленья у Зайцева (угол Садовой и Невск.). Рыжики, грузди, какие-то вроде яблочков, брусника - разложены на тарелках (для пробы). И испанские громадные луковицы. И образцы капусты. И нити белых грибов на косяке двери.

И над дверью большой образ Спаса, с горящею лампадой. Полное православие". (10,2,288-289)

Незаметный повседневный труд, семейный быт, домашний уют - перед лицом осознаваемой, всегда присутствующей, роковой угрозы уничтожения и небытия - становятся истинным обиталищем Бога. Если Розанов и поклонник какого-то "культа", то это культ мелочей, бытовых деталей, маленьких радостей, частной жизни, которая для него "выше всего" (10,2,237) Его пресловутый "пансексуализм" (желание "видеть весь мир беременным") есть продолжение этого преклонения перед одухотворённой материей, заключающей в себе некую непроявленную энтелехию. Розанову было присуще ощущение скрытой потенции вещей, людей и явлений (написать книгу "О потенциальности" долгое время было его заветной мечтой). Чётко осознаваемая потенциальность, внутренняя динамичность супружеских отношений позволила ему однажды заметить: "Семья есть самая аристократическая форма жизни". (10,2,245). Розанов с недоверием относится ко всему, что неспособно плодоносить: "Рождаемость - не есть ли тоже выговаривание себя миру?" (10,2,350).

Со временем в писаниях Розанова намечается тенденция противопоставления Нового Завета Ветхому. Плотскость, полнокровность Ветхого Завета с его "Плодитесь и размножайтесь!" более гармонирует с розановским обожествлением пола, чем "религия нисходящей прогрессии, вечно стремящаяся и никогда не достигающая величина: "Христос + 0". (10,1,564). "Господь в гробу - какая же мысль о браке?" (10,1,446) - вопрошает Розанов в "Тёмном лике" - сочинении, выявляющем тёмные, монашеские, скопческие мотивы в христианстве, враждебные животворному потоку земной жизни и аналогичные томлению по смерти.

Апогея розановское "антихристианство" достигает в "Апокалипсисе нашего времени", написанном в 1918-19гг. Анализ глубинных причин, скрытых пружин свершившегося в России поистине тектонического потрясения заставляет Розанова высказать как никогда суровый приговор русскому обществу, русской литературе и традиционному, православно-христианскому сознанию. "Мы умираем от единственной и основательной причины: неуважения себя" (9,582) - не раз Розанов говорил о "лишних людях", стыдящихся самих себя, как несвоевременном и вредном для здоровья нации топосе. "По содержанию русская литература есть такая мерзость, - такая мерзость бесстыдства и наглости, - как ни единая литература. (...) Она не выучила и не внушила выучить - чтобы этот народ научили гвоздь выковать, серп исполнить, косу для косьбы сделать..." (9,580) "Что же мы умеем? А вот, видите ли, мы умеем "любить", как Вронский Анну, и Литвинов Ирину, и Лежнёв Лизу, и Обломов Ольгу. Боже, но любить-то нужно в семье; но в семье мы, кажется, не особенно любили, и, пожалуй, тут тоже вмешался чёртов бракоразводный процесс ("люби по долгу, а не по любви"). И вот церковь-то первая и развалилась, и ей-ей, это кстати и "по закону..." (9,580-581) Отсутствие у христианства всякой земной, почвенной, "живородящей" базы заставляет Розанова взывать к небесам: "Христос - мяса!" (9,592) "Иисус Христос уж никак не научил нас мирозданию; но и сверх того и главным образом: "дела плоти" он объявил грешными, а "дела духа" - праведными. Я же думаю, что "дела плоти" суть главное, а "дела духа" - так, одни разговоры". (9,598-599) Вслед за Ницше (которым Розанов не интересовался и которого почти не читал) он отождествляет христианство с религией бессилия и радикализует высказанные ранее в "Тёмном лике" инвективы в адрес Христа как начала, враждебного всякому материальному бытию, всякому продуктивному творчеству, всякой витальной силе. "Христова "ланита"... довела человечество до мук отчаяния, до мыслей о самоубийстве, или - до бесконечности обезобразила и охаотила мир". (9,623) Вновь противопоставляя Ветхий Завет Новому, Розанов в "Апокалипсисе..." рисует и позитивную программу выживания - как духовного, так и материального, среди охватившего страну хаоса: "Бедный человек возлюбил своё "гетто", и ей-ей, это выше Сократа и Спинозы. Тут Бог ютится. В гнёздышке. Потому что гнёздышко - оно такое священное, которого ищет и сам Бог. Не спорю: есть Бог Универзуса. Но мне как-то более нравится "Бог гнёздышка". (9,643)

"Апокалипсис нашего времени", написанный Розановым в преддверии смерти, можно было бы рассматривать и как его итоговую книгу, в которой нашли предельное выражение многие давно пестуемые им идеи, и как завещание (завершает его "Совет юношеству"): "И помни: жизнь есть дом. А дом должен быть тёпел, удобен и кругл. Работай над круглым домом и Бог тебя не оставит на небесах". (9,647) Однако, протрубив громовые, антихристианские пророчества, в своём последнем сочинении, Розанов совершает последний в своей жизни неожиданный поступок: умирает, как добрый христианин. "Перед смертью его сердце преисполнилось радостью от воскресения Христова. Несколько раз Розанов приобщался, а над ним совершали обряд соборования". (7,398-399)

Парадоксально? Да. Но к таким парадоксам Розанов приучал всей своей жизнью, всем своим творчеством. Мог ли Розанов отвергнуть религию "бессилия", религию боли, понимая, что "боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Поэтому религия всегда будет одолевать философию". (10,2,204) Он, говоривший: "только при боли я согласен жить... Это есть самое дорогое мне и во мне". (10,2,263) Тем самым, боль цементировала розановский универсум, о чём он постоянно твердил в разных своих произведениях. Культ дома, семьи и продуктивного труда был бы невозможен без ощущения собственной слабости и потребности в жалости, которой только и достоин любой человек. (ср.: 10,2,274)

"Есть ли жалость в мире? Красота - да, смысл - да. Но жалость?

Жалость - в маленьком. Вот почему я люблю маленькое". (10,2,285)

Сам Бог у Розанова ущербен и достоин жалости, и тем близок к человеку. Бог и человек связаны через боль.


3.


Небольшое по объёму (всего 18 страниц) произведение Венедикта Ерофеева (1938 - 1991) "Василий Розанов глазами эксцентрика" написано спустя несколько лет после знаменитой поэмы "Москва - Петушки", летом 1973г.

Духовная ситуация этого периода русской истории (60-ые - 80-ые гг.) формировалась как нарастающее разочарование в возможности внутреннего обновления советской системы, в том числе и на идеологическом уровне, иллюзию которого дал в своё время ХХ съезд КПСС. На волне т.н. "оттепели" на общественную сцену вышла разномастная генерация "шестидесятников", сплочённая, однако общим убеждением в целесообразности активного социального действия - от борьбы с системой ("диссиденты") и её постепенной реформации ("фронда") до попытки "жить по совести" в рамках существующей системы. Индивидуальные проекты представителей этого поколения так или иначе имели в своей основе какой-либо метарассказ, устойчивую систему ценностных координат. Однако историческая действительность постепенно демонстрировала несостоятельность попыток опереться на некую позитивную программу, альтернативную официальной. В то же время быстрыми темпами шла "делегитимация метанарративов советской утопии" (6,111), в связи с чем образовался идеологический вакуум. В этих условиях постепенно стало формироваться русское постмодернистское сознание, первоначально бывшее уделом немногих одиночек. Знаменательно, что "Москва - Петушки" были написаны практически сразу после того, как завершён "Архипелаг ГУЛаг". Страшную правду, высказанную Солженицыным, не могли уже ни заглушить, ни объяснить никакие "утешительные" идеологические построения; абсурд бытия "зашкалил" за все мыслимые пределы.

Венедикт Ерофеев посвятил свою жизнь саморазрушению. Будучи наделён необыкновенным писательским даром, он, можно сказать, сознательно утопил его в вине, оставив после себя лишь несколько небольших сочинений, умещающихся в томике небольшого формата. Центральный персонаж всех произведений Ерофеева - исконно русский психологический тип юродивого, и как "кабацкий ярыжка" строил свою жизнь сам автор, уничтожавший грань между собой и своими персонажами. Друг Ерофеева В.Муравьёв свидетельствует: "У Венички было ощущение, что благополучная, обыденная жизнь - это подмена настоящей жизни, он разрушал её, и это разрушительство отчасти действительно имело религиозный оттенок". (8,90) Ещё более определённо выразилась Галина Ерофеева: "Я думаю, он подражал Христу". (8,89) О том же говорит и поэт Ольга Седакова: "Веничка прожил на краю жизни. И дело не в последней его болезни, не в обычных для пьющего человека опасностях, а в образе жизни, даже в образе внутренней жизни - ввиду конца. (...) Чувствовалось, что этот образ жизни - не тривиальное пьянство, а какая-то служба. Служба кабаку". (8,98) То же можно сказать и о персонаже поэмы Ерофеева: "Питие Венички... это типичный символический жест "мудрейшего юродства", призванного обновить вечные истины с помощью кричащих парадоксов поведения". (6,162)

Ситуация, в которой оказался ерофеевский Эксцентрик, есть ситуация сильнейшей экзистенциальной фрустрации, чреватой решением совершить самоубийство. Характерно, однако, что как исходная ситуация, так и неудачные попытки самоубийства описываются в подчёркнуто пародийном, "несерьёзном" ключе: "Я шёл в места больших манёвров, останавливался у главной мишени, в меня лупили все орудия всех стран варшавского пакта, и все снаряды пролетали мимо" (4,103), - типичная для Вен.Ерофеева фраза, снижающая "трагедийный пафос" описываемой ситуации (замышленное самоубийство), и, вместе с тем возводящая его в явный абсурд, по-своему усугубляющий трагедию (девальвировано всё, включая протест против девальвации).

В ходе множащихся неудачных попыток покончить с собой Эксцентрик постоянно вызывает в своей памяти диссонирующие с контекстом, иррелевантные для данной ситуации цитаты из самых различных авторов - "Ренан сказал...", "пламенный пошляк Хафиз сказал...", "Алексей Маресьев сказал...", "не то Аверинцев, не то Аристотель сказал...", "Шопенгауэр сказал..." (4,103-104), подчёркивая тем самым отсутствие всякой сущностной связи любой литературы с насущным бытием, функцию литературы как нагромождения цитат, способных лишь эстетизировать реальность, но не объяснить её. Одиссея горе-самоубийцы прерывается лишь в доме фармацевта Павлика, на которого возлагается последняя надежда на то, что избавительное смертоносное средство всё-таки найдётся. Павлик-то, смешивая свои ядовитые снадобья, и поминает вскользь имя доселе неизвестного Эксцентрику автора, представляемого как "реакционер закоренелый", "махровее и одиознее некуда", "мракобес", "сгубил свою жизнь во имя религиозных химер", "ни одной мысли за всю жизнь... одни измышления". (4,106) Речь, конечно, о Розанове, но не историческом лице и мыслителе, а о Розанове - персонаже Советской мифологии, персонаже эпизодическом, уравненном с толпой таких же, как и он, мифологических статистов из когорты второстепенных демонов. "Я слышал ещё в юности... об этой ватаге ренегатов, об этом гнусном компоте: Николай Греч, Николай Бердяев, Николай Катков, Константин Победоносцев "простёр совиные крыла", Лев Шестов, Дмитрий Мережковский, Фаддей Булгарин ("не то беляк, не то поляк", Константин Леонтьев, Алексей Суворин, Виктор Буренин "по Невскому бежит собака", Сергий Булгаков и ещё целая куча мародёров. Об этом созвездии обскурантов, излучающем тёмный и пагубный свет..." (4,107)

Не раз отмеченная исследователями склонность постмодернистских авторов к перечням, соединяющим несоединимое и уравнивающим то, что прежде предполагало некую иерархию, сочетается здесь у Эксцентрика с типично "диссидентским" протестом: "Раз против советской власти, значит, свой". Когда же Павлик сообщает, что Розанов ещё и "перещеголял", "переплюнул" всех названных, именно радость протеста, "кукиша в кармане" разжигает интерес уставшего от жизни без пяти минут покойника (всё понарошку!) к "людоеду" и "кровопийце" (4,107) Розанову. Юродивое ломание - "Сначала отхлебнуть цикуты, а потом почитать? Или сначала почитать, а потом отхлебнуть цикуты?" (4,107) пока только углубляет пародийную ситуацию, и лишь звучащий вскоре голос "Розанова" (сиречь цитаты из него) переводит её в иное измерение. Диалог фиктивного персонажа и реального мыслителя, разделённых многими десятилетиями, представляет собой центральную часть произведения Ерофеева, завершающегося катарсическим исцелением Эксцентрика, причём Розанов выполняет функцию психотерапевта. "Этот гнусный ядовитый фанатик, этот токсичный старикашка, он - нет, он не дал мне полного снадобья от нравственных немощей, - но спас мне честь и дыхание". (4,119)

Сначала Эксцентрика приводят в восторг краткие, но меткие, на его взгляд, нелицеприятные характеристики, которые Розанов даёт Толстому, Горькому, Герцену, Гоголю (вроде "словно гад ползёт"). У него вызывает истинное удовольствие развенчание членов литературного "Политбюро", сформированного ещё до революции. Но для него это не то, что для многих его сверстников - анекдот про членов Политбюро настоящего. Если брань или смех дают лишь мнимость, иллюзию освобождения от политической власти, то от власти слов и идей таким путём избавиться можно. "Бронзы многопудье", нависшее над писателем-постмодернистом - это прежде всего канонизированные тексты. Только за счёт игры с ними, за счёт апокрифов из биографии их авторов, возможны преодоление высказанных в них мыслей и эстетическая автономия. Постоянные нападки Розанова на русский "литературоцентризм" оказываются созвучны современному интеллектуалу. И хотя Вен.Ерофеев ещё склонен принимать некоторые написанные прежде всерьёз (ср.: 4,115), он хочет выбирать их свободно, без принуждения, для интимного контакта, а не для поклонения.

Вскоре выясняется, что именно Розанову, исповедующему культ "домашнести", тепла, интимности (не только декларируемый буквально, но и явственно ощутимый в музыке текста), а не холодным надменным пророкам, каковыми обоим собеседникам кажутся Л.Толстой и Вл.Соловьёв, может доверить Эксцентрик свою боль - причудливое сплетение личных невзгод с радением за судьбу поруганного Отечества. Самое страшное, что гнетёт душу Эксцентрика - то, что "никто в России не боится щекотки" (4,114), то есть не способен чувствовать боль, что атрофировано всякое чувство справедливости, стыда и совести. Все кругом - твёрдые, а он - мягок. И воображаемый Розанов не загоняет его в жёсткие рамки императивов и не навязывает свой рецепт исцеления. Он только отстаивает правомочность боли.

Из розановского наследия Ерофеев отбирает прежде всего те цитаты, где избавитедь его героя выступает как поборник всего слабого, убогого, невзрачного. Например: "Я только смеюсь или плачу. Размышляю ли я в собственном смысле? Никогда". Или: "Он плакал. И только слезам Он открыт. Кто никогда не плачет - никогда не увидит Христа". (4,109) Таким образом, Розанов, шаткий в вере, оказывается более коротким и верным путём ко Христу, чем записные христолюбцы, так как подлинность веры Розанова подтверждается не риторикой, а единственно болью, отозвавшейся в слове. "Боль всепредметная, беспричинная, почти непрерывная. Мне кажется, с болью я родился. Состояние - иногда до того тяжёлое, что ещё бы утяжелить - и уже нельзя жить, "состав не выдержит". (4,108-109) Боль оказывается более надёжной связью между людьми, нежели возвышенные идеалы и мечты о всеобщем счастье.

Ситуацией обусловлен крен в сторону "ангела слёз". Но и розановский "ангел смеха" имплицитно присутствует - в репликах, вкладываемых Ерофеевым в уста Розанова в ответ на дальнейшие сетования Эксцентрика, вроде: "Хо-хо... Отменно". (4,114) В экстравагантном поведении, на которое автор ничтоже сумняшеся толкает "исторического персонажа": "Обойдя сзади шеренгу социалистов и народовольцев, ущипнул за ягодицу "кавалерственную даму" Веру Фигнер (она и глазом не повела), а всем остальным дал по подзатыльнику". (4,111) В том, как легко он (явно иронически) перенимает речевую манеру собеседника, не брезгуя даже табуированной лексикой.

Но главное - из совокупности розановских высказываний веет покоем, теплом, жизнеприятием. "Он наговорил мне общих мест о кощунстве самоистребления, потом что-то о душах, "сплетённых из грязи, нежности и грусти", и о "стыдливых натурах, обращающих в весёлый фарс свои глубокие надсады... Баламут с тончайшим сердцем, ипохондрик, мизантроп, грубиян, весь сотворённый из нервов без примесей, он заводил пасквильности, чуть речь заходила о том, перед чем мы привыкли благоговеть, и раздавал панегирики всем, над кем мы глумимся, - всё это с идеальной систематичностью мышления и полным отсутствием системности в изложении, с озлобленной сосредоточенностью, с нежностью, настоенной на чёрной желчи, и с "метафизическим цинизмом". (4,112)

Сочетание, казалось бы, несочетаемого - "нежности" и "цинизма" - и даёт терапевтический эффект. Розанов выступает для Эксцентрика как апологет бессилия, помогающий осознать его как истинную силу. Ключевой для радикальной перемены настроения Эксцентрика становится следующая мысль Розанова: "Но нежная идея переживает железные идеи. Порвутся рельсы. Сломаются машины. А что человеку плачется при одной угрозе вечной разлуки - это никогда не порвётся и не истощится". "Следует бросить железо - оно паутина, и повернуть в нежную идею. Истинное железо - слёзы, вздохи и тоска. Истинное - никогда не разрушится, - одно благородное". (4,115)

Примат "вздоха" над "железом" и вызывает вожделенный катарсис. Правда, он оборачивается пространной инвективой в адрес сильных мира сего, ин-центриков, завершающейся словами: "Пускай вы изумруды, а мы наоборот. Вы пройдёте, надо полагать, а мы пребудем. Изумруды канут на самое дно, а мы поплывём - в меру подлые, в меру вонючие, - мы поплывём". (4,120) В этой инвективе главное - не пафос социального обличения, а осознание человеком, рассерженным на самого себя, своей непреходящей ценности, вопреки, казалось бы, очевидной ничтожности и никчёмности. Но это не бунт типичного "униженного и оскорблённого" русской литературы, чреватый надломами и насилием. Благотворное слово Розанова раскрепощает, но не требует отмщения. Человек, к которому "благосклонны созвездия" (4,120) не нуждается в мести. Эксцентрик произносит гневную тираду не в порядке угрозы, а оттого, что сам на себя сердит: как же я раньше не догадался? "Люди, почему вы не следуете нежным идеям?" (4,120)

Насколько близок к истине предложенный образ Розанова? Ерофеев - не историк русской философии, не специалист по психологии творчества, а писатель. И Розанов Ерофеева совпадает с историческим Розановым постольку, поскольку он важен для автора как персонаж, функционирующий в контексте произведения. Из наследия Розанова "глаз Эксцентрика" выбирает только то, что необходимо ему самому для оправдания собственного существования; только те его высказывания, где, как в зеркале отражается он сам. Его Розанов - мастер выворачиваться и выворачивать наизнанку, шут, говорящий истину, замаскированную под ложные измышления, по природе враг скандала, то и дело инициирующий скандал. С позволения сказать, деликатный скандалист. Розанов как юродивый и адвокат юродства - в такой, и ни в какой другой ипостаси Эксцентрик (а с ним и автор) готов принять воображаемого собеседника. Розанов - религиозный философ, Розанов - политический публицист, Розанов - "нововременец", тот самый жупел официозной идеологической пропаганды, остаётся за скобками восприятия Ерофеева. Гораздо ценнее для него Розанов-человек, с неповторимым стилем мышления, затаённой метафизической тоской, трагической трещиной в душе. Давно умерший в безвестности русский философ выступает как гарант дальнейшего бытия ерофеевского протагониста за гранью традиционных бинарных оппозиций, в условиях, когда "грань" между бытием и небытием размыта до неразличимости.


4.


Прошли годы. Русский постмодернизм окреп, повзрослел, кристаллизовался. На авансцену вышли новые поколения. Наивно-пьяный сентиментализм Венедикта Ерофеева, всё-таки опиравшегося на христианство, пусть травестийное, уступил место трезвому многознанию сердитых мальчиков, не востребованных никем, в том числе и Богом, профанированным массовой культурой и симулированным информационной цивилизацией. Перспектива человеческого бессмертия (разговоры об обуздании "гена смерти", о создании чипов с генетическим кодом индивида, не говоря уже о клонировании) поставила под сомнение разрыв между Творцом и тварью; "метарассказом" перед лицом техногенной виртуальной гиперреальности оказалось претензия любой реальности (даже индивидуальной внутренней) на единственность. Символом времени стал Майкл Джексон, с лёгкостью меняющий внешние облики, как перчатки, потому что внутреннего попросту нет.

Это "рассыпание" реальности и диссоциация личности вызвали массовую страсть к ревизии последних конвенциональных установлений (от авторства пьес Шекспира (И.Гилилов) до хронология истории (А.Фоменко)). Заметный (по объёму) вклад в разрушение последних мифов внёс Дмитрий Галковский (р.1960), автор монументального текста "Бесконечный тупик" на 70 печатных листах, гений интеллектуальной провокации.

Первоначально упомянутая книга Галковского должна была называться "Примечания к "Бесконечному тупику". В неё не вошёл одноимённый, небольшого объёма текст, позднее обросший теми самыми "примечаниями", которые, в свою очередь, дополнились примечаниями к примечаниям и т.п. Галковский верно подметил свойство человеческой мысли не развиваться прямолинейно, а расслаиваться, ветвиться, уходить из магистрального русла, приобретать самодостаточное значение в своих периферийных, побочных побегах - до бесконечности. Этому свойству он нашёл адекватную форму и принципиально отказался включать в "канон" своего сочинения "магистральный" текст, так как общая концепция отрицала возможность оси, скрепы: распадающийся до исчезновения универсум протагониста (как и у Вен.Ерофеева, неотличимого от автора) первоначальный текст "удержать" бы не смог.

Однако этот текст существует, и в 1995 г. опубликован в журнале "Континент". И вот что интересно - он целиком посвящён... личности и творчеству Розанова. И во многих из 949 "примечаний" и "примечаний к примечаниям" к нему фигурирует всё та же фамилия. Как уже говорилось, Розанов - чуть ли не единственный из множества упоминаемых Галковским русских писателей, мыслителей и общественных деятелей, чьё имя неизменно обставлено комплиментарным контекстом, вплоть до отождествления Розанова с родным отцом. Галковский настолько захвачен любимым автором, что старается имитировать его стиль, поднимать те же, что и тот, темы. Порой создаётся иллюзия, что книга написана правоверным "розановцем".

Однако напрасно мы стали искать бы в "Бесконечном тупике" розановскую неспешность, розановскую гармоничность, розановскую боль. О боли, правда, речь заходит не раз, но она не дышит подлинностью, "всамделишностью", гораздо чаще ощущается (прямо по Лермонтову) "горечь и злость".

С другой стороны, магистральный текст "Бесконечного тупика" на бóльшем своём протяжении выдерживает достаточно светлую, тёплую интонацию, ибо в центре рассмотрения - сам Розанов. Он вызывает восхищение Галковского тем, что "это философ, нашедший в себе силы жить и жить полнокровной жизнью, зная, что жизни нет". (1,10) Невзирая на то, что предсмертный опыт для него был постоянная, сиюминутная данность, он "до чавкания любил материю" (1,9) и черпал в ней силы для противостояния Небытию. Подобно улитке (символ мудрости на Востоке) он носил в раковине жёсткого, даже грубого ума нежную душу. Ум для Розанова, считает Галковский, - подчинённый элемент, необходимый для скрепления "монастыря в душе" и апофеозом почвы, дабы не допустить распада личности. (Знаковое слово, оброненное применительно к уму Розанова: "коварный" (1,11)) Розанов "пропитался, как губка, достоевщиной". (1,13) Программа, заложенная в Розанова (и Достоевского) - ход русской истории, завершающийся зияющей "чёрной дырой". Но это зияние конструктивно, так как "истекает в быт тёплым и круглым миром" (1,14) Розановская разветвлённость, раздробленность помогает ему объять весь русский мир. "Думать по-русски очень больно. Каждая мысль это раскалённая игла. И чудо Розанова в том, что по-розановски думать не больно, а очень приятно и уютно". (1,16) Мышление Розанова естественно, не боится запутаться в противоречиях и потому жизнеспособно. "Это был несклоняемый человек именно за счёт постоянных уклонов. Как же перед ним фокусы показывать, если он всё ходит и ходит вокруг манипулятора". (1,17)

Далее Галковский начинает всё чаще удаляться от Розанова, переходя на разговор о других деятелей русской культуры, но лишь для того, чтобы сопоставить их с Розановым. Временные "отлучки", по мысли автора, повторяют розановский метод: "Розанов никогда не говорит о душе, о внутреннем мире. Не говорит, но плачет, смеётся, поёт. В результате идеи, холодные идеи полностью отделяются от сущности человека. Но одновременно и растворяется в ней. Идей много, слишком много, чтобы они были "идеями". И чем больше крошится платоновский мир под пером Розанова, тем монолитнее становится субъект автора, тем интимнее, ближе он читателю". (1,28)

Особый восторг у Галковского, внимательно проанализировавшего историю великой русской письменной культуры 19-го века как историю её самоуничтожения, вызывает розановское: "Что делать?" - спросил нетерпеливый петербургский юноша. - "Как что делать: если это лето - чистить ягоды и варить варенье; если зима - пить с этим вареньем чай". (10,1,287) На излёте застоя (статья о Розанове написана в 1984-85 гг.) Галковский отмечает, что на дворе как раз то время, когда все варят варенье и пьют чай - самое счастливое время в истории России, без каких-либо серьёзных катаклизмов, встрясок и кровавых бань. Россия только-только начинает жить "по-розановски". "Розановщина - искусство жить по-русски. Стержень русского быта, стержень новой культуры". (1,47)

Но именно в этот момент статья Галковского принимает неожиданный поворот. Оказывается, что как раз самый-то преданный "розановщине" адепт и не может никоим образом вписаться в "быт" и жить по-розановски. Спокойная, светлая тональность статьи неожиданно сменяется растерянной и надсадной, а главное - подменяется её предмет: "Как я попал в эту страну? Зачем? Для чего? - Не знаю. Мне ничего не хочется и я отчётливо сознаю, что никому не нужен. Настолько не нужен, что моя ненужность становится прямо-таки философской категорией. Я это какая-то абсолютная, прямо-таки космическая ненужность". (1,49)

Это прямая перекличка с розановским "Я не нужен, ни в чём я так не уверен, как в том, что я не нужен" (10,2,233). Но Розанов для Галковского - только повод, удобная ширма. Выясняется, что говоря о Розанове, автор "Бесконечного тупика" всё время говорил о себе, потому что говорить о себе впрямую значило бы молчать: :"Я мыслю цитатами. Это страшно. Но ещё страшнее, что эти цитаты не имеют самостоятельного содержания. Я говорю только о себе. Не о России, не о Розанове, а только о себе". (1,49)

"Уютный мирок моей статьи прочно ограничен словами только с трёх сторон. Четвёртая стена живая, колеблющаяся и невидимая для окружающих. Через неё просвечивает свет небытия. (...) Я остался по другую сторону занавеса. Здесь не только "шуб нет", но нет и людей. Вообще ничего нет". (1,49)

"Моё двойное сальто-мортале" заключается в том, - пытается Галковский привести в чувство ошарашенного читателя, - что эта статья есть не только размышление о русском типе мышления, но и наглядный пример этого типа. Я имитирую характерные особенности "инструменталистского" мышления. Для этой цели Розанов необыкновенно удобен. Он говорил всё, и цитаты из его произведений превращаются в магические иероглифы, позволяющие отстраниться от лобового изложения и в то же время дать схему русской мысли именно в лоб". (1,50) (Под "инструменталистским" мышлением понимается использование ума в противоположность подчинения себя уму, характерное, по Галковскому, для русского сознания).

"Я это не я, а Розанов, и даже не собственно Розанов, а около Розанова, около мыслей Розанова о... Одновременно Розанов - это я". (1,50)

"Тема Розанова консолидирует моё такое же безнадёжно русское мышление". (1,51) Статья заканчивается рассуждением о русском мышлении и России, тайна которых в бесформенности, в вечной открытости. "Русская история бесцельна - это тупик. Русская история бесцельна - это бесконечность". Только здесь становится ясным тёмный намёк о ходе русской истории, заложенной в Розанова как программа, и о чёрной дыре, куда тот проваливается, как в вечную тайну Платоновской Истины, открывающейся только мёртвым. "Однажды попав туда, в дыру небытия, обратно не возвращаются. Не возвращаются, но куда-то попадают, во что-то падают. Во что?" (1,54)

Сам Галковский вновь и вновь "падал" в свой хитро построенный текст. "Бесконечный тупик", начатый как апология Розанова и завершённый как плач о себе, в последующие годы (1985-88) пошёл вширь, растворился в густой массе "примечаний", и спустя ещё много лет, после долгих мытарств, эти "примечания" были самостоятельно изданы автором (издателя так и не нашлось) как истинный "Бесконечный тупик" с предуведомлением: "не имеет самостоятельного значения" (2,III). Но и эта книга - "сон, ничто. Она брошена в небытие и растворится там тысячестраничным морозным туманом. Это и есть обретение ритма, трагизма, того "художества", которое придаёт ерунде возможность существования". (2,686)

"Закруглённый мир", - так назвал Галковский свою первую (1983г.), оставшуюся в рукописи статью о Розанове. Здесь, конечно, перекличка с "домом, который должен быть кругл". Но разве не "закруглён" мир в следующем, типично "розановском" фрагменте? "...И маленький Розанов, где-то закутавшийся в его персях. И вечно сосущий из них молоко. И люблю я этот сосок мира, смуглый и благовонный, с чуть-чуть волосами вкруг. И держат мои ладони упругие груди, и далёким знанием знает Главизна мира обо мне и бережёт меня.

И даёт мне молоко и в нём мудрость и огонь.

Потому-то я люблю Бога". (10,2,629)

Галковский пишет о ком угодно, только не о Боге. Он пишет о русских как о народе провокаторов, о евреях, как народе ещё худших провокаторов, о провокационной деятельности различных имяреков (декабристы, Чернышевский, Вл.Соловьёв, Чехов, Ленин), подкрепляя свои измышления бесчисленными цитатами, но не давая ссылок, провоцируя читателя либо на скороспелые выводы, либо на возмущение. Вся русская история с 18-го века до наших дней рассматривается как грандиозная провокация Провокатор, считающий всех провокаторами, живущий в вечном напряжении - печальный выбор, печальная участь. Он расслабляется, лишь говоря о Розанове.

Но разве сам Розанов с его "коварным" умом не провокатор? Разве он не вызывал всю жизнь огонь на себя скандальными заявлениями, разве не "подстрекал" (косвенно, как и его последыш) к необдуманным действиям куда бóльшую читательскую аудиторию? Ведь ещё один отъявленный постмодернист, Ерофеев (только на сей раз Виктор) прямо заявляет: "Розановское письмо - это зона высокой провокационной (курсив мой - Н.Г.) активности, и вход в неё должен быть препровождён мерами известной интеллектуальной предосторожности" (5,15). Да, но провокации Розанова были рассчитаны на пробуждение мысли читателя, а не на её изнурение, как это практикует Галковский, на многих страницах твердя: "Провокаторы!" Он сам характеризует самый глубинный слой своей книги как "тотальный нигилизм". (2,656)

"Лишь одно утешение. Не случайно в центре Розанов, хотя Розанов-то не открывает и не замыкает цепь. Он где-то посередине, где-то между низменной и вечной сущностью (будь то дьявольской или божественной). Но путь лежит именно к нему, ибо только в отношении с его "я" моя жизнь отчасти подлинна, отчасти серьёзна. Этот человек слишком хорошо почувствовал собственную неподлинность и несерьёзность. Вообще неподлинность и несерьёзность русского человека. И человека вообще. И при этом удивительная жалость к себе и людям. Навряд ли он бы только посмеялся над своей карикатурой.

Но и разочарование тут, может быть, наиболее глубокое. Менее всего мне хотелось бы высмеивать своим существованием В.В.Розанова. Но я есть... Или нет меня?" (2,660)

Упирая на своё "двойничество" с Розановым, Галковский ценит в нём себя, каким он не стал. Не мог стать. "Дух эпохи" позволяет в собственно духовной сфере только комбинировать сделанное прежде, для собственного творчества - нет почвы. Прообраз "постмодернистского человека" ведущий немецкий теоретик постмодерна В.Вельш определяет как "Одиссей без проекта "Итака" (12,40). Пристанища нет. Как бы честно Галковский ни пытался выполнить предсмертный завет Розанова, но все его попытки закруглить мир оборачивались не строительством дома, а бегом по кругу, масштабной симуляцией строительства.


Литература:


1. Галковский, Дмитрий - Бесконечный тупик. "Континент" No81/1995

2. Галковский, Дмитрий - Бесконечный тупик (Примечания к "Бесконечному тупику"). Москва. Самиздат, 1997.

3. Голлербах, Эрих - В.В.Розанов. Жизнь и творчество. Москва. "Квазар", 1991

4. Ерофеев, Венедикт - Василий Розанов глазами эксцентрика. В кн.: Laterna magica. Литературно-художественный, историко-культурный альманах. Москва, "Прометей", 1990.

5. Ерофеев, Виктор - Розанов против Гоголя. В кн.: Ерофеев В. - В лабиринте проклятых вопросов. Эссе. Москва. Союз фотохудожников России, 1996.

6. Липовецкий, М.Н. - Русский постмодернизм. Очерки исторической поэтики. Екатеринбург. Урал.гос.пед.ун-т, 1997

7. Лосский, Н.О. - История русской философии. Пер.с англ. Москва. "Советский писатель", 1991

8. "Несколько монологов о Венедикте Ерофееве"// "Театр". 1991 No9

9. Розанов В.В. - О себе и жизни своей. Москва, "Московский рабочий", 1990

10. Розанов В.В. - <Серия "Из истории отечественной философской мысли">, т.1 - Религия и культура, т.2 - Уединённое. Москва, "Правда", 1990

11. Lyotard, Jean-Francois - Das postmoderne Wissen. Ein Bericht. Bremen 1982

12. Welsch, Wolfgang (Hrsg.) - Wege aus der Moderne. Schlüsseltexte zur Postmoderne-Diskussion. Weinheim 1988


Весна 2000