# Племянник

Борис Васильевич Голубов

Бронированная легковая останивилась у обычного пятиэтажного дома.

Вячеслав Михайлович, не торопясь, вышел и направился к подъезду.

Давно нужно было придти сюда, но никак не решался, ссылаясь на

занятость и государственные дела, все-таки второй человек после Хозяина.

Просто, муки совести отсрочить хотел, за то что родному человеку помочь

не смог. Не получилось. Не нашел убедительных слов для Главного.

А вчера арестовали Полину. Месяц назад Коба предупредил: "Разведись.

Срочно. Ты мне нужен, Вече. Заигралась твоя с Еврейским Антифашистским

Комитетом. Войны который год нет, а все глаза мозолят. Кончилось мое

терпение".

Развелись. С пониманием и без обид. Только стыдно стало от своей

беспомощности, и захотелось поступить, как должно. Пусть поздно, но

сделать то, что требует совесть.

Нужный этаж. Квартира младшего брата, инженера Петра Скрябина,

погбшего в ополчении поздней осенью сорок первого.

Не стоит звонить, лучше постучать, выбивая знакомую всем мелодию.

За дварью шуршание, поворот замка, открыли.

Да, он. Тимофей, племянник, единствнный сын брата. Двадцать семь лет,

а какое изможденное лицо, и волосы почти все седые. Три с половиной

года плена. Как он, вообще, смог выжить? А был шанс вытащить оттуда,

в сорок третьем.

- Мама! Дядя Слава! - объятия, слезы, прихожая, знакомый стол в

гостиной.

- Как же так? - спрашивает пожилая женщина о жене.

- Вот так, - разводит руками, - Я ведь не за утешением, а повинться

пришел, - постарался поскорее скинуть тяжкий груз, - Не получилось у меня

помочь тебе, Тима. Не вышло. Не смог Его убедить. Задавил меня

логикой. Со своим поступил также. Прости меня.

- Что вы, - всплеснул руками Тимофей, - Я все понимаю. Знаю, что

без вас не восстановили бы в консерватории, как вернулся. Эти постановления

по пленным только через год после войны отменили. Выучился, музыку

пишу, говорят, хорошая. Хотите, сыграю и обернулся в строну пианино

у стены.

-Сыграй, - выдохнул Вячеслав Михайлович, удивившись тому, сколь

быстрым оказадся путь к облегчению.

Полились мелодичные звуки, комната наполнилась гармонией и

пронзительной грустью.

Вспомнился тот самый день.

- Вот такие дела, Вече. Немцы предлагают обменять моего сына

Якова, попавшего в плен на фельдмаршала Паулюса, - сообщил он, -

Что скажешь?

- Ничего, - пришлось ответить, - Это твой сын, твое личное дело,

право принять любое решение.

- Нет! - неожиданно крикнул и ударил кулаком по столу Хозяин, -

Ты не понимаешь! У меня нет этого права! И это не личное, а

государственное дело. Я что угодно могу сделать с сыном, но судьбу

захваченного в плен вражеского полководца решать не в праве. Оповести

Политбюро о свещании по этому вопросу завтра вечером.

На следующий день, перед совещанием, Вячеслав Михайлоич увидел

Хозяина. Тот был спокоен, никаких следов переживания на лице, легкая

улыбка в густые усы. Ни тигриного блеска глаз, ни угрожающего шепота,

ни звериного оскала.

И это вселило надежду. Подошел и изложил просьбу посодействовать в

освобождении из плена племянника.

- Есть сведения,- сообщил он, - Что помимо Паулюса немцы хотят

освобождения генерала Зейдлица.

- В каком звании племянник? - поинтересовался Коба.

- Рядовой, простой солдат, - постарался как можно убедительнее

произнести Вячеслав Михайлович, вкладыаая тот смысл, что для страны

свой простой солдат дороже вражеского генерала.

Хозяин понял и усмехнулся.

- Пойдем, - с редким сочувствием произнес он, что сильно укрепило

надежду.

На заседании прозвучал известный вопрос. Все подавленно молчали.

- Понимаю, и глубоко ценю вашу заботу обо мне и моей семье, -

удовлетворенно произнес Коба, - Но мы не с той стороны подходим к делу

Зачем Гитлеру Паулюс? Тот, котоый в нарушение приказа биться до

последнего солдата капитулировал. Этим он спас не только жизни своих

оставшихся солдат, но и наших, которые неминуемо погибли бы добивая

Сталинградский "котел". Он сдался потому,что поверил нам. Если мы

выдадим его Гитлеру, тот жестоко расправится с тем, кто нарушил приказ.

Мало того, враг поймет, что верить нашему слову нельзя и перестанет

сдаваться в плен, а это новые жертвы нашх солдат. Простых солдат, -

и взглянул в сторону Вячеслава Михайловича. - Поэтому, предложение

немцев по обмену лейтенанта Якова Джугашвили на фельдмаршала

Фридриха Паулюса неприемлемо. Совещание окончено.

Окинул хищным взглядом зал заседаний, увидев окаменевшие от

ужаса лица членов Политбюро. Жестом подозвал к себе Вячеслава

Михайловича.

- Генерала на солдата не меняю, - прошептал тихо, но так, чтобы

слышал каждый.

Музыка смолкла. Гость смахнул ладонью непрошенную слезу. Пора

было уходить.

- Скажи. как же тебе удалось выжить все эти годы там, где погибли

многие? - спросил Тимофея в прихожей.

- Здесь целая наука, - горько усмехнулся он, - Был бы писателем,

создал бы книгу. Как жить там, где во власти смерть. Это знание стоило

половины сердца, где холод и пустота. Но вторая половина призывает

жить и верить. Будем жить, дядя Слава!

Эти слова, как не странно, открыли просвет во мраке и дали надежду

самому Вячеславу Михайловичу, что не все еще потеряно и погублено.

- Как племянник? Выжил!? - утвердительно спросил Коба на следующий

день, - А мой сын не смог, - и злобный блеск тигриных глаз не сулил

второму человеку в государстве ничего хорошего.

Надвигалась новая беда, но смерть Хозяина спасла жизнь Вячеслава

Михайловича и вернула ему жену.

Тимофей Скрябин стал изветным композитором, но празднование

тридцатилетия Великой Победы сыграло в его жизни роковую роль.

Нахлынул стыд за годы плена, сердце стала грызть совесть перед погибшими

на фронте. Семь месяцев такой маеты свели его в могилу.

Что удивительно, не только для таких, как он, горемык это праздненство

сильно сократило жизнь. Многие фронтовики, в тот момент, посчитали

свой долг настолько исполненным, что дальнейшая жизнь для них,

которая стала казаться пустой, бесцельной суетой, потеряла смысл.

Накопленные усталость и болезни толко того и ждали, провожая на

кладбище целые колонны победителей Великой войны. За два года их

количество сократилось до трех процентов.

Теперь не осталось почти никого.