# Невский пятачок

Николай Алексеевич Горденков

Это стихотворение — не вымысел. Оно написано по рассказам моего деда, Эдуарда Антоновича Нитиевского, чья судьба вобрала в себя весь трагический и героический двадцатый век. Виртуозный музыкант, гитарист, аккордеонист и хулиган старого Петрограда, он ушёл на фронт из Крестов — прямиком в 1-ю НКВД дивизию, на Невский пятачок. Был снайпером, чудом выжил, когда лейтенант вытащил его из огня, а хирург Вишневский спас ему ноги. После войны работал токарем на «Электросиле», имел около ста рационализаторских предложений. Перевозил, будучи матросом на судне «Джурба» из порта Ванино в Магадан, известного певца Вадима Козина и там же, в трюме с зеками, встретил того самого лейтенанта — и помог ему освободиться. Дед всегда говорил: «Главное — быть человеком. Везде». Эти слова я пронёс через всё стихотворение, написанное в манере Высоцкого — с его ритмом, болью, блатным нервом и святой верой в человека. Светлая память тебе, дед.

Мне дед оставил не медаль — простой наказ,

Он говорил, дымя «Беломором», щуря глаз:

«Ты не гляди, что я при блате, при суме,

Я был щипач — карманник в старом Петрограде,

Вокзал, толпа, платок — и нету кошелька.

Но в сорок первом обмелела та река.

Меня с Крестов — и сразу на Пятак,

В Первую НКВД дивизию, в кровавый мрак.

И штрафбата грязный, битый эшелон

Повёз меня туда, где стон со всех сторон».


Припев:

Невский пятачок! Клочок земли и льда!

Там река красна, там беда черна.

Каждый пятый шаг — вмёрзшие тела,

Каждый первый вздох — кровь, а не слюна.

И кого там только не было в пыли —

Воры, фраера, поэты, кулаки.

Но над каждым — пуля пела: «Не юли,

Здесь штрафные равны, как штыки».


Мы высадились в ночь — ни лун, ни звёзд,

Лишь немец трассерами линию пронёс.

Комбат сказал: «Братва, обратной нет реки.

Кто жить захочет — будете штыки».

Я был снайпером в том штрафном аду,

С оптикой лежал, с винтовкою во льду,

Снимал фашистов с невского ветра —

Щипач-карманник стал громить врага.

Но тут осколок — я вмёрз, не встать, не лечь,

И некому ни крикнуть, ни зажечь.

И вот летёха, мальчишка лет двадцати,

Меня, блатного, поднял и сказал: «Ползи.

Я помогу». И волоком, на шинели, в тыл.

Так жить остался. Так Господь решил.


Потом — медсанбат, а там сам Вишневский,

Глядит на ноги, режет веско:

«Гангрена, парень, резать до колен,

Тебе двадцать пять, прошу сынок понять».

Я взвыл: «Товарищ доктор, не губи!

Уж лучше сразу пристрели!

Я жить хочу, ходить, любить, рубить!

Меня летёха на горбу тащил —

Я должен встать, я кровью заплатил!

Оставьте ноги, я ещё спляшу,

Я на "Электросилу" токарем пойду!»

И Вишневский мазь свою, и скальпель доставал,

Чудо совершил он! В рубашке ты родился он сказал!

Оставил ноги. Спас. Я устоял.


Припев:

Невский пятачок — прóклятый квадрат,

Здесь молились все, кто молитв не знал.

Крестики снимали, прятали наган,

И пахан шептал, как поп: «Аллах акбар».

И летёха, почти ещё пацан,

Спас меня — щипачонка, вора, пса.

«За что?» — спросил я, раненый, в слезах.

«Ты — человек», — сказал. И стихли голоса.


Потом, под Ленинградом, слышишь, брат,

Я выжил. Вышел срок. Закончил ад.

Вернулся — и на «Электросилу», в цех,

Где токарь нужен каждый для успех.

И я стоял у чёртова станка,

В руке — резец, не финка у виска.

Я сто рацпредложений накропал —

Былой щипач стране детали ковал!

Станки учил дышать, железо петь,

Чтоб планы перекрыть и всё успеть.


А жизнь текла, как Нева подо льдом.

Меня послали с этапом — в порт, на трюм.

На «Джурбе», брат, везли мы зеков, тьма,

И в трюме — кто ворчал, кто слёг с ума.

И там, в цепях, среди угрюмых рож,

Я вдруг услышал, как поёт Вадим.

Тот самый Вадим Козин — голос-мед,

Он в трюме пел, и затихал народ.

Он пел про осень, про любовь, про снег —

И вор крестился, и вздыхал чекист.

Я подошёл: «Товарищ дорогой,

Вы дайте свет, а я вам — хлеб с водой».


И вот сидим: вокруг зека, конвой,

А в центре — певчий ангел, сам не свой.

И тут, гляжу, в углу знакомый взгляд —

Тот летёха! Прошедший через ад!

Но в лагерной он робе, не в шинели,

Глаза всё те же — синие, горели.

Я бросился: «Товарищ лейтенант!» —

Узнал меня не сразу он: «Какой я лейтенант?

Теперь я зек, разжалован, оговорили.

Но помнишь Пятачок, и кровь, и ад?»

Я обнял парня: «Брат, теперь я здесь,

И ты поверь, я вытащу тебя, бог весть.

Я при связях, я не последний здесь,

Поговорю кому-то о тебе сейчас».


И вытащил. Не сразу, через круг,

Но вытащил его на свет, на звук.

И он вернулся, встал на довольство, жил,

С женой, с детьми, и службу заслужил.

А я всё токарил, в цехе, до седин,

И говорил всем, кто вокруг один:

«Запомните, ребята, на века —

Нет бывших фраеров и нет бывших зека.

В аду на Пятачке, в тюрьме, в цехах, в порту,

Будь человеком. Всё. Я весь. Куплет допет.

Главней всего — не чин, не блат, не страх,

А человеческое сердце впопыхах».


И вот теперь, когда его уж нет,

Я слышу тот его простой завет.

Курю «Беломор», вдыхаю горький дым,

И помню: главное — быть человеком везде всегда.

Иным — почёт и слава, ордена,

Но только сердце — вся броня твоя.

Законный вор, блатной и токарь-ас,

Спасибо, дед. Я помню. Каждый раз.