# Объятия верности

Николай Николаевич Горелков

Первая книга от имени женщины, не судите строга, хотел чувствовать её страдания и боль.

## Глава 1. Маша

Я родилась такой лёгкой, будто меня всегда было чуть меньше, чем положено, будто природа не долила в меня плотности, оставив слишком много воздуха, и в детстве это казалось чем-то неправильным, потому что в школе девочки быстро становились громче, ярче, заметнее, а я оставалась тонкой линией на фоне чужой уверенности.

Мама часто говорила, что мне нужно больше есть, больше спать, больше смеяться, будто всё это могло добавить мне веса и устойчивости, но я росла не только худой - я росла осторожной, потому что рано поняла, что мир любит тех, кто занимает пространство, а не тех, кто старается не мешать.

В старших классах мальчики обращали внимание на более пышных, более шумных, более смелых девочек, а я привыкла стоять в стороне, прятать руки в рукавах свитера и смотреть чуть в пол, чтобы не встречаться взглядами слишком долго, потому что каждый такой взгляд будто проверял - достаточно ли меня, чтобы быть выбранной.

Я рано научилась быть удобной, говорить мягко, слушать внимательно, не спорить, не требовать лишнего, и эта привычка так глубоко въелась в меня, что даже когда я стала взрослой женщиной, с дипломом, работой и своей квартирой, внутри всё равно жила та девочка, которая боялась показаться слишком громкой, слишком требовательной, слишком живой.

Иногда я смотрела на свои запястья, тонкие, почти прозрачные, и думала, что в них будто нет силы, но это была иллюзия, потому что именно этими руками я выстраивала свою жизнь, подписывала важные документы, держала себя в рамках, когда хотелось сорваться, и поддерживала других, когда они позволяли себе слабость.

В университете я впервые почувствовала, что могу быть заметной не из-за внешности, а из-за ума, из-за точности цифр, из-за способности видеть ошибки там, где другие их пропускали, и бухгалтерия стала для меня не просто профессией, а способом доказать себе, что даже самая хрупкая на вид девушка может держать под контролем целые финансовые потоки.

Но даже тогда, даже добившись первых успехов, я не перестала чувствовать себя будто на краю - как будто любое резкое движение может разрушить аккуратно выстроенный баланс, и именно поэтому я всегда выбирала стабильность вместо риска, тишину вместо конфликта, надёжность вместо страсти.

Наверное, поэтому в моей жизни появился человек, с которым было спокойно, предсказуемо, правильно, человек, который никогда не повышал голос, не заставлял сердце биться чаще, но и не причинял боли, и я убедила себя, что именно так выглядит взрослая любовь - без огня, без надрыва, без разрушений.

Я часто повторяла себе, что хрупким людям нельзя позволять себе бурю, потому что их может просто смести. И я не знала, что иногда буря приходит не для того, чтобы разрушить, а для того, чтобы показать, сколько в тебе на самом деле силы.

Мне было десять, когда я впервые поняла, что лучше занимать меньше места, чем тебе хочется, потому что мир не всегда терпелив к тем, кто выбивается из его удобных рамок.

Это было школьное выступление, обычный весенний концерт, где каждая девочка должна была выйти на сцену и прочитать стихотворение, и я готовилась к нему так, будто от этого зависело нечто большее, чем просто аплодисменты, потому что внутри меня тогда жила наивная надежда, что если я сделаю всё идеально, если не запнусь, если произнесу каждое слово чётко, то меня наконец заметят не как худенькую Машу, а как Машу, которая умеет чувствовать.

Я стояла за кулисами, сжимая в руках край белого платья, которое висело на мне чуть свободнее, чем хотелось бы, и слушала, как другие девочки смеются, поправляют банты, переговариваются, не сомневаясь в себе, а я в тот момент чувствовала, как сердце стучит так сильно, что, казалось, его услышит весь зал.

Когда я вышла на сцену, свет прожекторов ударил в глаза, и на секунду мне показалось, что я исчезла, растворилась в этом ярком белом свете, но я всё же начала читать, тихо сначала, потом увереннее, вкладывая в строки всё своё детское старание, всю потребность быть услышанной. И в какой-то момент, где-то в середине, из зала раздался смех, короткий, резкий, будто кто-то шепнул что-то смешное соседу, но для меня этот звук прозвучал как приговор, как подтверждение того, что я всё же выгляжу нелепо, слишком тонкая, слишком напряжённая, слишком старающаяся.

Я дочитала стихотворение до конца, не запнувшись, не расплакавшись, потому что уже тогда умела держать лицо, но, когда спустилась со сцены, я не побежала к маме за объятиями, я не искала поддержки, я просто тихо села на стул в углу и пообещала себе, что больше никогда не позволю себе выглядеть так уязвимо.

В тот вечер мама сказала, что я молодец, что я справилась, но я уже слышала не её слова, а тот короткий смех, который застрял внутри, и именно тогда во мне поселилась привычка быть идеальной, чтобы никто не мог найти повод для насмешки, быть аккуратной, сдержанной, без лишних эмоций, чтобы не дать миру возможности снова выбить из меня дыхание.

Я выросла, окончила университет, устроилась на работу, научилась держать спину ровно и взгляд спокойным, научилась не выдавать волнения, даже если внутри всё дрожит, но та девочка в белом платье никуда не исчезла, она просто научилась прятаться глубже, и каждый раз, когда я чувствовала чужой оценивающий взгляд, она всё ещё сжимала край невидимого платья, боясь услышать смех.

Наверное, поэтому я всегда выбирала безопасность, потому что знала, как больно стоять на сцене под светом и чувствовать, что тебя оценивают, и именно поэтому я строила свою жизнь так аккуратно, будто боялась, что любое лишнее чувство может снова выставить меня под этот яркий, беспощадный свет.

И я ещё не знала, что совсем скоро выйду на другую сцену, взрослую, жестокую, где смех будет не детским, а циничным, и где мне придётся решить, останусь ли я в углу, как тогда, или наконец перестану уменьшать себя.

Наверное, именно из той девочки в белом платье выросла женщина, которая всегда выбирала тишину вместо грома, стабильность вместо риска, и именно поэтому, когда в моей жизни появился Игорь, я почти сразу решила, что это правильно, что так и должно быть, потому что рядом с ним не нужно было доказывать, что ты достаточно красива, достаточно ярка или достаточно смела.

Игорь был надёжным, спокойным, последовательным, он работал инженером, приходил домой в одно и то же время, целовал меня в щёку, аккуратно ставил обувь у двери, спрашивал, как прошёл день, и в этих повторяющихся ритуалах было что-то убаюкивающее, словно жизнь можно было сложить в аккуратные ящики, подписать и не открывать лишний раз.

Он никогда не смотрел на меня так, будто я могла его ослепить, не прикасался так, чтобы внутри вспыхивало что-то опасное, но и не причинял боли, не устраивал сцен, не заставлял сомневаться в завтрашнем дне, и я убеждала себя, что именно так и должна выглядеть взрослая любовь, без дрожи, без бурь, без сцен под проливным дождём.

Иногда, когда он обнимал меня перед сном, я лежала, глядя в потолок, и слушала его ровное дыхание, и пыталась убедить себя, что спокойствие - это счастье, что отсутствие боли уже само по себе подарок, что хрупким людям нельзя позволять себе большее, потому что большее всегда обжигает.

Он говорил, что я слишком худая и мне нужно больше отдыхать, поправлял выбившуюся прядь волос с той же заботливой механичностью, с какой выключал свет в коридоре, и в этих жестах было уважение, но не было того огня, который заставляет сердце биться быстрее, и я принимала это как норму, потому что с огнём я ассоциировала опасность.

Моя работа тоже была о порядке, о цифрах, о точности, о контроле, и в этом я чувствовала себя уверенно, потому что цифры не смеются, не оценивают, не предают, они либо сходятся, либо нет, и, если ты внимательна, если ты терпелива, если ты аккуратна, ты всегда найдёшь ошибку и исправишь её.

Когда мне предложили повышение, я долго смотрела на письмо от отдела кадров, перечитывая его несколько раз, словно боялась, что оно исчезнет, если я поверю слишком быстро, и внутри снова зашевелилась та самая девочка, которая боялась выйти на сцену, потому что повышение означало внимание, ответственность, больший свет, под которым уже нельзя прятаться.

Игорь обрадовался за меня спокойно, по-взрослому, сказал, что я заслужила, что он гордится мной, и я улыбнулась, прижимаясь к его плечу, но где-то глубоко внутри чувствовала не только радость, а и тревогу, потому что любое движение вверх всегда делает тебя заметнее, а быть заметной для меня до сих пор означало быть уязвимой.

В первый день на новой должности я пришла раньше обычного, с аккуратно собранными волосами, в светлой блузке и строгой юбке, которые подчёркивали мою тонкую фигуру, но придавали внешнюю уверенность, и когда я проходила по коридору, ловя на себе взгляды коллег, я чувствовала, как под кожей пульсирует знакомое напряжение, как будто я снова стою под прожекторами, только теперь сцена больше, а зрители серьёзнее.

Я ещё не знала, что в этот же день в компанию придёт человек, который разрушит мой тщательно выстроенный баланс, который заставит меня забыть о спокойствии, о правильности, о безопасности, и впервые за долгие годы посмотреть на себя не как на хрупкую девушку, а как на женщину, способную хотеть слишком многого.

Когда мне сказали, что новый финансовый директор проведёт собрание для ключевых сотрудников, я только кивнула, открыла блокнот, приготовилась записывать, не подозревая, что через несколько минут в конференц-зал войдёт Антон и один его взгляд сделает всё моё спокойствие хрупким, как стекло.

В конференц-зале было прохладно, кондиционер работал слишком громко, и я сидела ближе к окну, делая вид, что спокойно просматриваю отчёты, хотя внутри всё равно немного дрожала, потому что новое место всегда заставляло меня чувствовать себя чуть не на своём.

Коллеги переговаривались тихо, кто-то шутил, кто-то листал телефон, и в этом обычном рабочем шуме не было ничего особенного, пока дверь не открылась. Я даже сначала не подняла глаз, просто услышала, как стало тише, будто воздух изменился, и только потом посмотрела. Он вошёл без спешки, уверенно, как человек, который привык, что его ждут, высокий, в тёмном костюме, без лишних движений, и в нём не было показной важности, но было что-то другое, наверное, ощущение силы, которое не нужно демонстрировать. Я знала его имя из рассылки, но в реальности он оказался другим.

Не улыбался лишний раз, не оглядывался по сторонам, просто прошёл к столу, положил папку, коротко поздоровался, и когда его взгляд скользнул по залу, он на секунду задержался на мне. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы внутри что-то сбилось, как будто сердце сделало лишний удар.

Я тут же опустила глаза, чувствуя, как к щекам приливает тепло, и злилась на себя за эту глупую реакцию, потому что я взрослая женщина, у меня есть отношения, у меня работа, и один чужой взгляд не должен ничего менять. Но он изменил.

Пока он говорил о финансовой дисциплине, о новых правилах, о прозрачности отчётности, я пыталась сосредоточиться на словах, записывала цифры, делала пометки, но всё равно ощущала его присутствие слишком отчётливо, будто между нами натянулась невидимая нить.

И самое странное - в его взгляде не было флирта, не было мягкости, наоборот, он смотрел жёстко, внимательно, будто оценивая, будто пытаясь понять, и от этого становилось ещё сложнее дышать.

Когда собрание закончилось, люди начали вставать, собирать бумаги, шум снова вернулся, и я уже решила, что всё показалось, что это просто волнение из-за новой должности, когда услышала за спиной его голос.

- Мария, верно? - произнес Антон, смотря на меня решительным взглядом. Я обернулась слишком резко. И в этот момент поняла, что моя спокойная жизнь только что дала первую трещину.