# Замок

Оман Граф

Попаданческая литература.Графомания.Перед прочтение сжечь.

Попал.


Вот попал так попал. Нет, даже не так - ПОПАЛ. В том самом смысле, что подразумевался в модном когда-то разделе сетевой литературы - маргинальном, но, по сути,сейчас единственно верном. Попал в полную... Цензурных слов не осталось, а нецензурные не помогали. Они скатывались с языка, как горох со стенки, не принося облегчения.


А ведь всё так хорошо начиналось вчера.


Теперь внутри трепыхалась тень надежды, что это дурной сон, чья-то идиотская шутка. Но это была не шутка . Сон тоже - слишком уж реально чесалась щека от комариного укуса . Виктор привычно попытался успокоить себя, рассудить логически. Может, и шутка.Но тогда неясно только чья.Если только....Думать об этом совсем не хотелось потому что это отправляла его в религиозные дебри.


Будучи совсем не религиозным, сейчас он пребывал в смятении, почти в отчаянии. Правильно ведь атеистов в окопах под огнём не бывает. Огня пока, слава богу, не было, но он легко мог нарисоваться - учитывая обстоятельства и место. А место было - средневековый Лангедок, судя по всему. Или чего похуже.


Виктор ещё раз подошёл, пригибаясь, к краю небольшого леса, в котором прятался, и, укрывшись за кустом орешника, зорко всмотрелся в открывшуюся картину. Листья орешника были шершавые, с мелкими зубчиками по краю, и пахли летней пылью.В проеме же между листьями лежал город.


Это был Каркассон. Тот самый, что и вчера.И в то же время не тот.


Средневековая крепость на высоком холме, окружённая виноградниками и перелесками - такими же, как тот, где сейчас хоронился Виктор. Вдали, в лёгкой дымке, синели дальние предгорья . Но крепость была именно что издевательски средневековая - настоящая в своей грозной наготе. Без окружавших её раньше городских кварталов, что придавали ей туристическую игрушечность. Только какие то лачуги, ютившиеся друг к другу то тут, то там, крытые камышом .И маленькие фигуры в сером работающие на полях. Крестьяне. Сервы.Ни кем другим они на его взгляд быть не могли.


Всё выглядело точь-в-точь как на миниатюрах из средневековых фолиантов, которые он проходил в универе.Да и любой из видел в детстве на обложке учебника истории за 6 класс.Но здесь краски были живее,и пахло не свежей полиграфией, а дымом и еще навозом .


При мысли об универе Виктор снова ощутил приступ слабости и отчаяния. Словно его учёба на истфаке была виной всему. Как будто не учись он на историка - и не случилось бы этого морока, что он видел перед собой. Вселенная, мол, решила: ты хотел историю? Получай, сукин сын, полной ложкой.


Назойливо лезли мошки, норовя забраться в глаза и уши. Всё сильнее хотелось пить - горло пересохло так, что язык казался чужим. Но он не спешил принимать решение, пытаясь взвесить все 'за' и 'против'. Прошло уже полдня. Отмахиваясь сорванной веточкой, Виктор лихорадочно размышлял. Мысли путались, возвращаясь к одним и тем же выводам, как слепые котята к пустому блюдцу.


- Да сколько можно?! - взвыл он в голос и тут же осёкся, оглянувшись. Голос прозвучал чуждо, громко, спугнув какую-то пичугу.


Никого. Только несмолкаемое пение птиц и мельтешение солнечных пятен на траве, пробивающихся сквозь зелёную листву. Лёгкий тёплый ветерок, гудение пчёл - всё как в раю, только без еды и с перспективой сдохнуть от жажды или чужого меча.


'Уже, наверное, около полудня', - отметил он про себя. Где-то вдали раздался звон колокола - тягучий, медный, плывущий над холмами.


'Это в соборе Сен-Назер', - машинально подумал Виктор. Ещё бы - сам же заходил в него вчера.- Турист-. Он желчно прошептал это слово, вложив в него всю безысходность своего положения. Вот и съездил, посмотрел на старину своими глазами. Будь она неладна, старина эта. Лучше бы в Турцию поехал, в all inclusive.


Снова накатило:старина! Эта старина, возможно, навсегда. Но пугало даже не это. Пугало то, что 'навсегда' в этих условиях могло оказаться очень коротким. Как жизнь мотылька.


Какая сейчас эпоха? Он прикинул навскидку. Может, XI век? А может, и XV. Или вообще времена Наполеона? Нет, вряд ли. При Наполеоне предместья уже слились бы с городскими стенами. Или раньше? Мелькнула мысль, что следовало учиться прилежней. Тогда бы сейчас не гадал на кофейной гуще. Мысль сменилась другой: хорошо бы сейчас собственно кофе. С круассаном. И яичницу с беконом. Желудок отозвался голодным спазмом.


Жажда нарастала. С этим нужно что-то делать.


'Соберись, - приказал он себе. - Должен же быть выход'.


Он достал телефон, приложил палец к датчику. Экран загорелся - время близилось к двум часам дня. Зарядка - тридцать процентов. .


'Надо зарядить', - подумалось на автомате.


Стоп. Какая зарядка? Об электричестве, похоже, можно забыть. Разве что в виде молнии, что поспособствовала этой коллизии, будь она неладна. Ирония судьбы: телефон превратился в бесполезный кусок стекла и металла, который скоро умрёт.


Кстати, о молнии. Виктор сообразил, что телефон ещё может помочь. Быстро открыл галерею, пролистал вчерашние фото. Крепость на снимке и та, что он видел сейчас, отличались. Количество башен... Он наблюдал примерно с того же места, что и вчера, но различия были. Что это значит? Нужна дата. Как её определить?


Вторая стена уже есть. В каком году её построили? Учился он, скажем так, посредственно.Может лучше некоторых, но больше уделяя внимания заработкам и увлечениям, связанным, по иронии, с той же историей. Историческое фехтование,чуть чуть реконструкция - вот это было интересно. А даты строительства стен Каркассона - нет.Да и не упомнишь все.Память то не резиновая.

Он честно стал вспоминать все что знал о крепостях,когда например появились деревяные галереи вокруг башни выступающие как пояс.Шут её знает.Память тут же переключилась и по ассоциации вспомнились истории про шутов. Шико, господин де Англере, воспетый Дюма. Вамба у Вальтера Скотта. Тут, блин, самому бы не заполучить ошейник. И не серебряный, а вполне простой - из стали, натирающий шею до кровавых мозолей. Или рабов здесь уже нет? А если есть, они таких украшений не носят. Или вообще история шута Трибуле. Весёлый малый, пока не попал в опалу.Шико тоже плохо кончил получив по голове эфессом шпаги,острия то он не боялся как про него говорили.


Каркассон - город прибрежный. Попадёшь на галеру к венецианцам или, того хуже, к алжирским пиратам - там не только ошейник, там и кандалы светят. Хотя до моря километров шестьдесят. Они так далеко вроде не забирались. Или забирались? Память подсовывала смутные образы берберийских набегов, от которых кровь стыла в жилах.


Времена Шико, конечно, лучше, хотя тоже не сахар. Примут за гугенота - пришпилят на шпагу, то бишь рапиру. На спаду, короче. Проткнут, как бабочку булавкой, и даже не поморщатся.За правоверного католика себя не выдать при всем желании.


Тема холодного оружия внезапно согрела, тронула скрытые струны души.Родилась мысль, что неплохо бы раздобыть хоть какую-нибудь железку подлинней и поострей.В проглом ногое вокруг оружия крутилось.А у него кроме ножика, что висел на поясе, зацепленный за клипсу ничего не было. Ещё утром он вырезал здоровенную палку-посох. На всякий случай. Случаи в прошлом бывают разные,лучше бы не бывали, а если бывают пусть с кем то другим.


Умом он понимал: то, что случилось, хуже некуда,лучше ногу потерять или глаз,но что бы в своем времени.Тут же это просто катострофа,пусть и со всеми глазами врагами. Но какая-то часть его словно верила, что сейчас всё закончится. Он проснётся, и этот странный, дьявольски реальный сон прекратится. Проснётся в своей квартире, под шум машин за окном, а не под это надоедливое пение птиц.


- А чёрт! - он хлопнул себя по щеке. Здоровенный слепень вернул его в реальность. На ладони осталось мокрое пятно с жёлтыми разводами.


'Надо что-то делать. Надо что-то делать', - как мантру, повторял он, раскачиваясь на месте. Слова стучали в висках.


Вдалеке заржала лошадь - звук резкий, с всхрапом, кто то ехал по дороге.Лошади не ходят сами по себе. Виктор мгновенно подобрался и плавно, но быстро сместился в глубину рощи. Не хватало ещё, чтобы его запалили. Ветки словно наказывая хлестнули по лицу выбив слезы.


Но что ему теперь - жить в этом лесу? Да какой это лес? В Европе, рядом с городом? Так, островок зелени километр на километр. Он уже с окраины видел множество таких, разбросанных по холмам, словно зелёные заплатки на бурой ткани местных полей.


Виктор сглотнул пересохшим горлом и почувствовал, как паника сменяется тупой, вязкой решимостью. Страх никуда не делся, но спрятался глубже, уступив место холодному расчёту загнанного зверя.Эмоциональные качели,подавленность сменилась противоположной фазой.


- Ну хорошо, - прошептал он. - Допустим. Я здесь. Допустим, это не бред и не розыгрыш. Хотя чей? Скрытая камера? Слишком жирно даже для самого дорогого реалити-шоу.Или у него какая то сложная галлюцинация ,допустим кто то подмешал что то в пищу или питье.Но как проверить мираж будучи внутри миража?


Он ещё раз, без надежды, похлопал себя по карманам джинсов. Телефон. Ключи - связка с брелоком в виде маленького меча. Горсть мелочи - евроценты и пара монет по десять рублей. Мультитул 'Литерман' на ремне. Телефон, которому недолго осталось жить. Часы на руке - дешёвая подделка под 'Ролекс', тикающая с едва слышным китайским шелестом. Толстовка, футболка, кроссовки. Вот и всё, что у него было. Нескончаемая привычная империя вещей сжалась до жалкой горстки.


- Чёрт, - выдохнул он. - Вот чёрт.


В тот день он так и не смог заставить себя выйти к людям. До самого вечера просидел в кустах у дороги, замаскировавшись так, что сам едва видел происходящее сквозь мешавшие обзору ветви. Паутина липла к лицу, комары пили кровь, но он терпел.


Мимо прошло несколько десятков человек, проехало несколько кривых скрипучих телег, запряжённых мелкими убогими лошадками больше смахивавшие на пони. Колёса скрипели, смазанные, видимо, дёгтем - или каким то жиром . Одеты люди были просто, даже аскетично. Виктор, напрягая всю память нерадивого студента-историка, опознал рубахи, короткие штаны с чулками и - несмотря на летнюю жару - головные уборы, порой отдельные от одежды капюшоны. Ткани - выцветшие, серые, коричневые, цвета земли и пыли. Ни одного яркого пятна.


'Камиза, брэ, котта, шоссы', - всплывали в голове правильные названия, но и все на этом,в таких тонкостях он силён не был. Пару раз ездил на фестивали реконструкторов, однако там в основном пил пиво и пел песни под гитару у костра,про ой-йой никто не услышит.Накликал похоже беду.Теперь точно никто не услышит. Остальные-то подходили к делу серьезней: шили одежду по средневековым технологиям, вживались в эпоху, старались освоить все бытовые тонкости.На фестивалях отыгрывали роли. А он, дурак, считал это смешным и дорогим чудачеством хотя и любопытным. Теперь это чудачество казалось спасательным кругом, до которого не дотянуться.


Военная реконструкция привлекала его куда больше, но там всё обстояло ещё сложнее,на порядки сложнее. Доспехи могли стоить как машина,хорошие доспехи какого нибудь максимиллиановского типа-как дорогая иномарка премиум класса. Впрочем, как и сейчас, подумал он с горькой усмешкой. Пусть не как машина - за неимением оной, - но как хорошая лошадь точно. А хорошая лошадь здесь - это статус, билет в высшую лигу.Но и в будущем,позволить себе к доспехам еще и коня,среди реконструкторов не многие могли,единицы.Мажоры сраные.


Зато Виктор всерьёз увлекался историческим фехтованием. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде. Сказался детско-юношеский опыт спортивного фехтования, куда его отдал отец, сам в молодости любивший это дело. Звёзд с неба Виктор не хватал, но пару региональных соревнований выиграл - о чём свидетельствовали пластмассовые, покрытые позолотой медальки и кубки на полке у родителей. Жалкие побрякушки, но раньше родители гордились его успехом.


Спорт он давно забросил, поняв свой потолок.Там были свои акулы,для спорта нужен был природный талант и просто уйма времени посвященная единственному делу,этим нужно было жить,фанатеть. А вот историческое фехтование увлекло крепко. Там он обзавёлся множеством друзей и хороших знакомых. Там его считали своим в доску парнем - с кем можно и федершверты скрестить, и поехать на фестиваль подурачиться в поле. Там он научился работать мечом,а не легкой и тонкой как проволока спортивной шпагой.Прочие виды оружия нравились ему меньше.Тупые бугурты с его свалками,и силовой борьбой еще меньше.Ему нравилась скорость и легкось.Которые двал федершверт,легкий тренировочный меч.


Однако темнело. Горизонт окрасился в сначала в персиковые нежные,потом в алые тона небесного пожара, лес начал наливаться чернотой, а в низинах собирался плотный белый туман. Комары словно озверели - ещё бы, подумал Виктор, недалеко река Од, рассадник этой крылатой нечисти.


Нужно было что-то делать.Но в город идти поздно: ворота, скорее всего, уже закрыты или закроются в ближайшие полчаса. В деревню соваться в темноте - тоже гиблое дело. Примут за вора или кого похуже. Ещё собак спустят. Хотя за день он вроде бы ни разу не слышал собачьего лая. Надо повнимательней обращать на такие мелочи. Замечать всё. Каждая деталь может стоить жизни.Собаки вроде это господская привилегия,для охоты например,крестьянину собаку кормить не с руки,тут бы самому ноги не протянуть.Хотя какие то пастухи наверное могли иметь пса,почему бы и нет.Короче вопрос открытый.


Он отошёл вглубь леска и решил заночевать прямо здесь, пока хоть что-то видно. Раскрыл 'Литерман', откинул лезвие и принялся рубить еловый лапник, устраивая себе нехитрый ночлег. Стало чуточку празднично -запахло Новым годом. Только вот Новый год здесь наступит ещё очень нескоро. Костер разводить всё-таки опасался. Да и что он даст? Летом ночи тёплые. Готовить не из чего. Брюхо, впрочем, было не согласно - сердито урчало, напоминая о себе.


Ну, вроде всё. Можно устраиваться. Он уложил лапник поудобнее, свернулся на боку, натянул на лицо капюшон толстовки. Комары звенели нещадно, прокусывая тонкую ткань там, где могли. Но что поделать. Придётся терпеть. Здесь вообще, похоже, придётся многое терпеть.Стадия принятия.


Ночь стремительно падала на лес. Вокруг раздавались шорохи ночных жителей, нервируя Виктора. Он понимал: опасных хищников так близко к городу быть не должно. Или должно? Вспомнилась история про Жеводанского зверя. Сквозь наступающую дремоту Виктор вздрогнул и дёрнул ногами - это же как раз Лангедок что окружал его прямо сейчас! Чёрт, чёрт, чёрт!


Но водоворот сна уже затягивал его. Нервное истощение долгого дня взяло своё, и он провалился в мёртвый сон смертельно уставшего человека. Без сновидений, только чернота.


Утро ворвалось в сознание голосами птиц. Громкими, настырными .


- Блин... надо закрыть окно. Расчирикались ни свет ни заря.


Но что-то впилось в бок, и ноги свело в неудобной позе. Виктор заворочался, ища отсутствующее одеяло и пытаясь ногой отпихнуть то, что мешало спать. Открыв глаза, он застонал.


Опять. Кошмар предыдущего дня навалился всей тяжестью. Реальность была всё той же - лес, лапник,утренний холод.


Было раннее утро, довольно свежо. Роса блестела на траве. Виктор несколько раз подпрыгнул на месте, разгоняя кровь и приводя затёкшие мышцы в порядок. Есть хотелось нешуточно - желудок уже не урчал, а требовательно сжимался. Окинув взглядом место ночлега и не найдя причин задерживаться, он побрёл исследовать лесок более подробно.И в темном сыром месте набрел на небольшой ручей. Умылся ледяной водой - сразу почувствовал заряд бодрости, словно током ударило. Напился, раз уж поесть нельзя.

И решил: пора действовать.Само это солнечное утро звало его, выбивая вчерашний скользкий страх. Свет играл на листьях, обещая что-то хорошее. Или просто издеваясь.


- На заре голоса зовут меня-а-а... - напел он на мотив известного хита группы 'Альянс' и зашагал вдоль опушки в сторону города.


Ещё вчера, перед сном, он решил, что пойдёт в город. Оставаться в лесу больше не имело смысла. Грибов ещё нет, орехи не поспели, ягод в траве он не заметил. Интересно, протофранцузы едят грибы? Вроде бы трюфеля едят. Тут же вспомнился противный запах газа от них, а по ассоциации - что французы ещё и лягушек едят. Виктор хмыкнул про себя: сейчас бы он не отказался от жаркого из лягушачьих лапок. Подивился вывертам психики. Он прекрасно знал: трюфеля сейчас не в почёте во французской кухне, это изыск более поздних, пресыщенных времён. Кто тут будет со свиньями разыскивать драгоценные грибы? Тут самих свиней сожрут, вместе с потрохами и копытами.


- Опять ты о еде, - простонал он вслух. Язык сам собой ворочался во рту, вызывая слюну.


Между тем, отследив направление вчерашней дороги, он понял: она идёт вдоль следующего леска к городу, минуя крыши ближайшей деревни. Нужно было преодолеть открытое пространство до следующей группы деревьев. Шагов триста по высокой траве.


'Что, так и будешь зайцем бегать? - спросил он себя. - Надо выходить к людям. Решайся. Иначе сожрут комары, и летописи спишут на мор'.


Он мысленно осмотрел себя. Одежда для средневековья, конечно, неподходящая. Кроссовки - классные, анатомические 'Найки', хорошо хоть чёрные, неброские. Вчера он так и не разглядел с расстояния, во что обуты местные. Джинсы голубые - совсем не то. Сейчас носят шоссы и чулки. Хотя, возможно, где-то есть и штаны - на реконструкциях у викингов и кельтов он такое видел. Зелёная футболка с мордой чудовища - вообще не вариант какая то бесовщина. Но расставаться с одеждой, не зная, будет ли другая, не хотелось. И, наконец, толстовка - красная, надевается через голову, с ярким принтом. Он носил её ещё с фестиваля. Принт изображал простой серебристый крест в сложном трёхмерном орнаменте серебристых и чёрных оттенков. Надпись 'Русьборг' - псевдостарорусской вязью. Толстовку он купил на том самом фестивале 'Русьборг' в Ельце Липецкой области, когда выступал там на турнире по ИСБ. Ничего другого всё равно нет. Придётся оставить. Заодно прикрывает морду зверя на футболке. Крест, кстати, может сойти за знак паломника или рыцаря какого-нибудь неведомого ордена.Легенда попахивала липой,но за неимением гербовой пишут на простой.


Ещё раз проверив карманы, Виктор решительно избавился от телефона. Спрятал его под камень у ручья, зачем-то стараясь запомнить место. Камень был замшелый, холодный.Из под него порскнули в стороны жуки и букашки потревоженные вторжением.Виктор взвесил аппарат на руке словно прощаясь. Телефон словно не отпускал, оставаясь связующей цепью с прошлым. Тьфу ты, с будущим, поправил он себя. Железная коробочка, внутри которой умерла его старая жизнь.


Итак, в путь. Виктор подхватил посох за середину и решительным шагом отправился на средневековый тракт.


Первые шаги по открытой местности дались трудно. Мысли путались, но он пытался выстроить хоть какую-то линию поведения. Земля была твёрдая, утоптанная, с редкими пучками сухой травы.


Кто он здесь? Языка не знает. Реалий - тоже. Конечно, об эпохе он понимает побольше, чем условный дядя Лёша из соседнего подъезда, но этого катастрофически мало. Он даже мотивов поступков местных, скорее всего, не поймёт,тут иллюзий нет. Остаётся воздействовать на окружающих поведением. Значит, держаться скромно, но без страха. Уверенно - словно он у себя в Москве, а не в Каркассоне невесть какого года.


Так он размышлял, шагая мимо виноградников, и незаметно поравнялся с первыми домами. Лозы были низкие, корявые, с мелкими гроздьями - ещё не поспели. Почти все дома из камня - горы рядом, почему бы не строить из камня. Крохотные окна без стёкол, забранные скорей всего чем то вроде бычьего пузыря. Крыши крыты снопами соломы, у пары домов - кажется, деревянными пластинками, потемневшими от времени и дождей. Людей не видно. В нескольких местах поднимался дым - сизый, слоистый .Утренний завтрак горовят не иначе.


Он косил боковым зрением, стараясь ничего не упустить, но шагал уверенно. Низкие плетни, сплетённые из ивняка. Вдруг в промежутках между прутьями - внимательные детские глаза, блестящие, как у зверьков. Он всмотрелся. Глаза исчезли.


Он быстро обернулся. Краем глаза уловил быстрое движение.Прячутся.


В чём дело? Вчера он видел: местные между собой общаются свободно, случайных путников на дороге не боятся. Может, дело в нём самом? В облике или одежде? Он ведь вчера не заметил ни одного яркого пятна - всё грязно-серое, выцветшее, коричневое. Так и есть, скорее всего. Красили то ткани природными красителями: кора дуба и ольхи,луковая шелуха,ягодный сок и прочие нехитрые составы. Яркую краску везли издалека, стоила она баснословно. Алый цвет как у него - цвет королей и кардиналов. Понятное дело, местные пялятся. Для них он, возможно, как павлин в стае ворон.


Размышляя так, Виктор незаметно крутил головой, контролируя пространство вокруг. Впереди его дорожка сливалась с другой - более широкой, ведущей к городу. Он уже видел на ней редких людей, направляющихся к крепости. Люди шли медленно, некоторые с корзинами или мешками за спиной.


'Момент истины, - подумал он. - Как-то меня встретят аборигены'.


Всё оказалось не так страшно.


Когда он проходил мимо, люди замолкали, откладывали разговоры и всматривались - внимательно, оценивающе. Но старались держать дистанцию. Какая-то напряжённость в воздухе проскакивала, словно электричество перед грозой. Однако ничего не происходило. Виктор даже сбавил шаг: он слишком быстро обгонял всё новых и новых прохожих.


Все они были какие-то низенькие, неказистые. Рослому Виктору местные доставали едва до подмышки. Он, конечно, слышал, что до эпохи акселерации люди были низкорослыми, но не ожидал, что настолько. Сам себя великаном не считал - сто восемьдесят восемь, обычный рост в России, бывает и выше.А здесь - словно другая порода. Последствия плохого питания и тяжёлой жизни. 'Деревянные игрушки, чугунные тапочки', - пошутил он про себя. И правда: кое-кто шёл в деревянной обуви - сабо, выдолбленных из цельного куска. Большинство, впрочем, в кожаных башмаках - совершенно плоских, без каблука, похожих на тапочки.


Одеты все были довольно жарко на вид - кажется, даже в шерстяных чулках. И все в шапках, несмотря на летнее тепло. Виктор спохватился: сам-то он простоволосый. Натянул капюшон. Хорошо ещё, догадался закатанные с утра рукава раскатать - неизвестно, как местные относятся к открытому телу.Впрочем известно здесь всё-таки махровый католицизм, где голое тело - грех и соблазн.


Поравнявшись с телегой, везущей какие-то бочки, он пристроился в её темпе, надеясь, что она приведёт его к какому нибудь рынку. Колёса поскрипывали, лошадь фыркала, от бочек пахло кислым. Между тем крепость приближалась. Вблизи это была уже не потешная туристическая открытка из его времени, а настоящая твердыня. Стены из серого камня, поросшие кое-где мхом и плющом казались живыми. И он тут же сообразил: ему не туда, где подъёмный мост и массивный барбакан. Ему - в старый город на соседнем, более низком берегу реки. Туда, где он ещё позавчера гулял по узким улочкам, снимая всё на телефон и выкладывая на своей страничке в 'ВК' надеясь поразить друзей и знакомых.Он за границей, как же.


Ворота уже открыты. Внутри виден человек,видимо стражник - смотрит в его сторону. Расстояние приличное, но Виктор на всякий случай зашёл с обратной стороны телеги, укрывшись от чужого взгляда за бочками.


- Ну их, этих служителей закона, - пробормотал он. - У меня и документов нет, ни прописки. Хе-хе.


'Уже смешно тебе', - отметил он про себя. Смех сквозь слёзы.


Лучше прислушиваться к тому, что говорят люди вокруг. Знакомые слова вроде проскальзывали,но как то неуверенно. Он знал на каком то начальном уровне французский который проходил в школе,знал сотни две слов по-немецки,мог объяснится по-английски в магазине. В универе ему приходилось читать на старофранцузском,и сказать по совести процентов пятьдесят написанного он понимал.Но одно дело текст,а другое дело разговорная речь.Тут дело разговорной практики,а не теории важно. Он прислушался говорят вполголоса,скороговоркой, сглатывая окончания.Не понятно. А может, языки и впрямь разошлись так далеко, что его университетский багаж здесь - мёртвый груз.


Короче, это проблема. Глухонемой в чужом времени - хуже не придумаешь.


Миновали замок. С ощущением, что миновали какую-то опасность. Может, и удастся так проскочить, не ввязываясь в истории.И в историю. Из того, что рассказывали экскурсоводы позавчера, Виктор как историк выудил: Каркассон в прошлом - королевская земля, управлял ею сенешаль, то есть наместник от имени короля. Что за король - ещё предстоит выяснить. Неясно, попал он до альбигойских войн или после. Не хватало ещё угодить под крестовый поход - спалят на костре как катара. Катар верхних дыхательных путей, путём вдыхания дыма. Мрачно пошутил про себя, и тут же по спине пробежал холодок. Шутки шутками, а костёр - штука реальная. Кстати, до походов Симона де Монфора здесь был свой государь - имя уже не вспомнить. Так что, возможно, и не королевская земля вовсе. Может, он сейчас во владениях какого-нибудь графа Тулузского? Чёрт ногу сломит в этой феодальной каше.Тут без разведки и конкретики ни как.


За такими размышлениями телеги втянулись на основательный каменный мост через реку. Вода внизу была мутной, зеленоватой, с ленивым течением. На том берегу высилась ещё одна крепость пониже. В будущем её не было. Когда нижний город потерял свои стены, Виктор, к сожалению, прослушал, но что-то подсказывало: это последствия войны. По-другому тут не бывает. Стены - слишком важный ресурс, чтобы сносить их просто так.Но с другой стороны могли снести позже в буржуазную эпоху когда город стремительно рос.


Под скрип колёс, громыхавших по деревянному настилу, приблизились к нижнему городу. Вход в башню расцвечен штандартами с совершенно незнакомой геральдикой - первые яркие цвета, увиденные в этом мире. Синее поле, золотые лилии, что-то ещё - на ветру полотнища хлопали, как крылья больших птиц. Виктор невольно сбавил шаг. Поток людей тут же начал обгонять его, огибая с обеих сторон, словно вода камень.


Как бы понять, есть ли на входе проверка? Сколько он ни вглядывался в надвратный проход - темнота, низкий свод на всю глубину башни. Что там, с другой стороны, - не разобрать. Виктор заволновался: заметят из бойниц башни, что он мнётся у входа, - сами пожелают свести знакомство, но уже в других условиях.Какой то мутный чужак у входа подозрителен. Нужно быть уверенным.

Он поравнялся с повозкой и шагнул в узкий проход. Над головой проплыла поднятая деревянная решётка - массивная,деревянные бруски окованные железом . 'Портикули', - подсказала память. Дальше -коридор,каменные стены с узкими бойницами, рассчитанными на встречу штурмующих. Виктор стрельнул глазами вверх: бойницы даже на потолке. Толково. Если сверху польют кипятком или смолой - не поздоровится.


Наконец вынырнул из каменного колодца внутрь крепости. Ударил свет - он зажмурился. На выходе двое стражников. Краем глаза заметил: въехавшую телегу остановили, с возницей завязался разговор. Местная таможня. Берут добро, похоже. Шутка историческая вышла истерическая.


Не замедляясь, не ускоряясь, не глядя в глаза, Виктор спокойно шагал, переставляя посох. У одного стражника на поясе короткий меч,а может фальшиньон с простой деревянной рукоятью, у другого кинжал. Ни кольчуг, ни доспехов. К стене прислонены копья - древки отполированы ладонями до блеска, наконечники как серебрянные листья. В открытую дверь кордегардии пялится третий усатый. Итого трое,может еще кто то в глубине помещения.


Виктор не менял выражения лица, но чувствовал, как по спине ползёт тонкая струйка пота - медленная, щекотная, словно муравей.Это солнце,утренняя жара,это не страх говорил он себе. Не смотреть в ответ, не отворачиваться, не спешить.


Он всё же уловил боковым зрением: у стражника стало очень удивлённое лицо. Рот приоткрылся, брови поползли вверх. Ожидая окрика, Виктор прошагал до самого поворота улицы и только там выдохнул. Ноги подрагивали, как после хорошей пробежки,но это были просто нервы.


Улица - невероятно узкая, с низкими двухэтажными в основном домиками, та самая, по которой он бродил ещё позавчера, - раздваивалась. Вторые этажи нависали над первыми, из окна второго этажа казалось можно перепрыгуть в соседний дом напротив,по крайней мере по перекинутой доске можно перейти. Виктор наугад свернул направо. Лишь бы подальше от стражников.


Улицы были не те, что в двадцать первом веке. Не пряничные пространства, рассчитанные на туристов, с уличными кафе и сувенирными лавками, с яркими вывесками и зелёными клумбами в больших глиняных горшках. Здесь всё иначе. Людей мало. Встречные смотрели на него с удивлением, пару раз - даже со страхом. Одна женщина, увидев его, перекрестилась и скрылась в двери.


Он петлял от улицы к улице, утыкался в тупики, в кучи непонятного хлама - какие то битые горшки,сломанные повозки,кучи соломы. Виктор начал паниковать. Что это за город такой? Встречаясь взглядом с лицами в окнах вторых этажей, он чувствовал себя бойцом на голом поле. Или актёром на сцене,игравшим Штирлица но забывшим текст.


Наконец одна из улиц начала расширяться. Он вышел, как понял, на рыночную площадь. Поглубже натянул капюшон и прижавшись к стене и стал наблюдать, пытаясь разобраться, кто здесь есть кто и что вообще происходит. Его мгновенно срисовали. Смотрели буквально все. Взгляды липли, как репейник.


'Так не пойдёт. Надо что-то делать с этой одеждой'.


Торговцы. Утренние крестьяне, с которыми он шёл в город, теперь торговали припасами прямо здесь. Все выглядели довольно похоже - и продавцы, и покупатели.Торговали с повозок,с примитивных прилавков,под пыльными пологами ткани на грубом деревянном каркасе.Кто то торговал прямо с мостовой из принесенных с собой мешков и корзин.И тут он наконец заметил то, что искал. Это не могло быть ничем иным.


Под полотняным навесом стоял прямо на улице деревянный стол со скамьёй. На скамье сидел человек - средних лет, ближе к пожилому, одетый значительно богаче остальных но строго и без излишеств. Стол с множеством выдвижных ящичков и маленькие весы с медными чашечками. Меняла. Одна из ключевых фигур средневекового города.


Виктор попытался вспомнить всё, что знал об этом типе людей, - получалось плохо,потому что это все была абстрактная теория. Но выбора не было. Он отлепился от стены, поправил капюшон, перехватил посох и двинулся через площадь - прямо к столу под полотняным навесом. Пора было узнать что его ждет.


Иезекииль бен Шломо, меняла и ростовщик из Каркассона, прожил на свете пятьдесят три года и повидал всякого. Он пережил два погрома, три войны, множество ограблений и бессчётное число попыток обмануть его на вес серебра. Его глаза, прищуренные и выцветшие, как старый пергамент, замечали всё: дрожание пальцев горожанина, прячущего в кулаке обрезанный денье; надменный взгляд рыцаря, который считает ниже своего достоинства торговаться с евреем; страх вдовы, принёсшей последнее кольцо.


Человек, приближавшийся к его столу, не походил ни на кого из них. Гость наконец остановился у стола. Помедлил мгновение и выложил на столешницу несколько монет. Они звякнули о дерево с лёгким,не привычным его уху звуком.


Во-первых, рост. Иезекииль привык смотреть на людей снизу вверх, сидя на своей скамье, видел всяких, но этот гигант заставил его внутренне содрогнуться. Таких высоких он не встречал даже среди наёмников-швабов, что проходили через город прошлой весной. Те были широки в кости, но этот - строен, словно молодой дуб. Во-вторых, одежда. Алый цвет - цвет королей и кардиналов, но покрой... нелепый. Куцая сутана без разреза, словно с епископа содрали и обкорнали. И эти небесно-голубые штаны, плотно обтягивающие ноги, сшитые из ткани, какой Иезекииль никогда не видел - плотной, но мягкой, с ровной нитью. И башмаки - чёрные, с непонятной белой каймой,незнакомого покроя. На боку странные углубления, из которых непонятный незнакомец и достал свои монеты. Никакой сумки или кошеля он не заметил.


Но больше всего менялу поразило лицо гостя. Молодое - лет двадцать пять, не больше. Гладко выбритое. Волосы коротко стриженные, но как? Длинные на макушке, они постепенно на боках переходили в очень короткие, вплоть до полного исчезновения. Кто сделал это с твоей головой, что за нечистый дух? Старик не верил, что на это способен даже цирюльник короля, хотя он и не видел того никогда, естественно. Взгляд. Так смотрят суровые папские легаты, когда оглашают волю Святого Престола. Ни тени эмоций.Каменная маска а не лицо. Только глаза...


'Вот что тебя выдаёт, господин', - подумал Иезекииль.


В этих светлых, непривычного оттенка глазах плескался молящий вопрос и какая-то безумная, отчаянная надежда. Так смотрят люди, загнанные в угол, но ещё верящие в чудо. Кто же ты? Обнищавший граф? Бастард королевской крови, бежавший от врагов? Или...


Иезекииль опустил взгляд - и замер.


Он держал в руках золото Флоренции, дукаты Венеции, эскудо Кастилии, экю и ливры Франции. Он знал монету, как раввин знает Тору. Но эти... Эти были ему незнакомы. Идеально круглые, с чётким, словно вырезанным гравёром, рельефом. Чеканка - произведение искусства. Ни малейшего изъяна. Каждая деталь - полосы, звёзды, цифры - выполнена с нечеловеческой точностью. Так не чеканят монеты. Так создают ювелирные изделия.


Он поднёс одну к глазам. Металл - не золото, не серебро. Скорее, некий сплав, незнакомый и недрагоценный, но и не бросовая медь. Странно. Очень странно. Кто будет вкладывать столько труда не в золото? Что-то тут не чисто. Но прикосновение к тайне манило, и он решил оставить их себе. Может, удастся выведать, откуда они.


'Кто ты, господин? - снова подумал Иезекииль, поднимая взгляд на каменное лицо. - Откуда у тебя такие диковины?'


Виктор смотрел, как старик вертит в пальцах евроцент. Двадцать центов, кажется. Или пятьдесят? Он уже не помнил, что выгреб из кармана. Сердце колотилось где-то в горле. 'Только бы взял. Только бы не поднял крик. Только бы не позвал стражу'.


Меняла поднял глаза. Цепкие, умные, всё понимающие. Виктор постарался придать лицу ещё более каменное выражение. Кажется, получалось плохо.


Старик что-то сказал - гортанно, быстро. Непонятно. Виктор медленно, едва заметно, покачал головой.


Меняла повторил на другом наречии. Снова незнакомо. Ещё одно - возможно, итальянское, мелькнула мысль. Нет. Ещё и ещё - он перебирал языки, как чётки, и в глазах его росло недоумение. Виктор молчал. Язык прилип к нёбу.


Тогда меняла вздохнул, отодвинул монеты в сторону и жестом показал: 'Это я возьму'. Потом выдвинул один из ящичков, достал горсть мелких серебряных монет - мелких чешуек, с неровными краями, - и положил перед Виктором. Немного или много, тот не знал. Но хоть что-то.


Виктор медленно кивнул. Затем, помедлив, запустил руку за ворот толстовки. Пальцы нащупали тонкую цепочку. Мамин подарок. Золото. Он сглотнул и потянул.


Крестик. Серебряный, простой. Он отцепил его, спрятал в часовом кармане джинсов - позже найдёт какую-нибудь бечёвку, тут лучше быть с крестом чем без. А цепочку решительно положил на стол. Она легла, свернувшись змейкой.


Старик взял её. Осторожно, поднёс к глазам, повернул к свету. Его брови поползли вверх. Он пропускал звенья между пальцами, разве что не нюхал, снова разглядывал, казалось, любовался ею. Золото было светлое, тёплое, тончайшей работы - не чета местным поделкам тяжелым но грубым . Виктор с немой надеждой смотрел за действиями старика; тот разве что как лиса не нюхал цепочку. На лице менялы разлилось изумление, впрочем, он очень быстро взял себя в руки, решительно взглянув в лицо гостю.


'Ну давай же, - мысленно взмолился Виктор. - Дай цену. Не обмани.'.


Меняла поднял взгляд. Снова что-то спросил - на ещё одном незнакомом языке. Виктор опять покачал головой. Старик вздохнул, развёл руками и принялся отсчитывать монеты. На этот раз - серебро покрупнее, и даже одну, кажется, золотую,значительно меньшую.


Он подвинул деньги через стол. Виктор сгрёб их в ладонь, ссыпал в карман джинсов и коротко кивнул. Развернулся и зашагал прочь - туда, где, как он надеялся, находились улицы ремесленников. Он помнил, что обычно все эти шумные и вонючие производства ютились по окраинам городов.Но на самом деле он просто шагал от этого места,туда где можно собраться с духом и обдумать что делать дальше.


Иезекииль смотрел вслед удаляющемуся гиганту. Тот шёл быстро, но не суетливо - легкой походкой человека,полного сил. Спина прямая, плечи развёрнуты. И всё же старый еврей заметил, как после сделки у гостя словно тень прошла по лицу. Он даже, кажется, стал выше - хотя куда уж выше? - и расправил плечи свободнее.


'Ты получил, что хотел, господин, - подумал Иезекииль, убирая диковинные монеты и цепочку в потайной ящик. - Но что ты будешь делать дальше? Ты нем, как рыба, и одет, как шутовской король. Ты не понимаешь ни одного языка, на котором говорят от Дижона до Иерусалима. Кто ты? Откуда?'


Он вздохнул и перекрестился - привычка, перенятая у христиан, - хотя в душе оставался верен Богу Авраама. Потом поправил весы и стал ждать следующего клиента.


Виктор свернул в первую же улицу, нужно было перевести дух. Ноги всё ещё подрагивали, но внутри разливалось тепло. Не радость - облегчение. Маленькая, но победа. У него есть деньги. Местные деньги. Он не беспомощен. Он знал, что золото в старину ценилось очень высоко и просто так никогда не попадало в руки простолюдинам. Теперь у него был шанс.Шанс чего?Вопрос вопросов.


'Теперь - оружие и пожрать, - думал он, идя по узким извилистым улицам, вглядываясь в вывески и прислушиваясь к звукам. - Меч. Кинжал.Какую нибудь длинную железную полосу. Что угодно, лишь бы не с голыми руками'.


Он шевствовал по лабирунту улиц до тех пор пока впереди, перекрывая уличный шум,не раздался звон металла. Кузница. Виктор ускорил шаг.


Звон становился громче. Не просто стук - сложная, ритмичная какофония: тяжёлые удары кувалды по наковальне, более лёгкий перестук молотков, шипение остывающего металла. Виктор ориентировался по звуку, петляя в лабиринте узких улочек. Дома здесь были ниже, приземистее, а запахи - резче. Гарь,кислый дух мочи.

Он вышел к небольшой площади, скорее - расширению улицы, где дым поднимался к небу, смешиваясь с паром.Вот она улица кузнецов. Одна кузница была открыта настежь. Внутри, в полумраке, оранжево светился горн. Двое подмастерьев, голых по пояс, блестящих от пота, работали мехами и ворошили угли. Мастер - кряжистый, с седой бородой и руками, похожими на окорока, - размеренно бил молотом по заготовке, зажатой в клещах в руках другого. Вокруг на крюках и полках висели готовые изделия: ножи, серпы, подковы, какие-то металлические полосы - ничего похожего на то, что ему было нужно не наблюдалось.


Виктор остановился у входа, перехватил посох и принялся разглядывать скромное убранство кузни. 'Примитив', - подумал он, но деваться было некуда. Поднял глаза и увидел, что стук молотков вдруг затих и люди замерли, разглядывая странного гостя. Снова эти взгляды. 'Надо с этим что-то делать'.


Он шагнул внутрь, в жар и полумрак. Глядя на самого старого, он произнёс медленно, артикулируя слова:


- Epee... sword... - и тут же добавил, вываливая всё, что мог вспомнить: - Spada, rapière, schiavona...


Хозяин часто заморгал. 'Не понимает, что ли?' Виктор стал ещё медленнее, жестикулируя, повторять:


- Armure... chapel, barbute, bacinet... - и зачем-то добавил: - Excusez-moi.


Наконец мастер что-то сказал своему более молодому коллеге. Тот сбросил кожаный фартук и, сделав призывной жест, показал: следуй за мной. Виктор подчинился. Пройдя с сотню метров, они очутились у другого заведения. Дом был явно побогаче: окна второго этажа оснащены деревянными ставнями, на цепях перед входом висел жестяной меч - вывеска. Меч покачивался на ветру, издавая лёгкий скрип.


Проводник постучал в добротную дверь из здоровенных дубовых, похоже, плах. Использовал он для этого кольцо, висящее на этой же двери. Конечно, попробуй в такую постучи кулаком - без рук останешься. Открывший - лет двадцати парень с цепким взглядом - выслушал короткое объяснение и выглянул наружу, чтобы посмотреть на гостя. И тоже вылупился, как на новые ворота. Но, впрочем, быстро спохватившись, пригласил жестом войти, поклонившись почтительно. 'Что ж ты растёшь, - подумал Виктор, - уже тебе кланяются'.


Виктор пригнулся, протискиваясь в низкую дверь, и оказался в небольшой комнате. Ну как небольшой - видимо, она занимала почти весь первый этаж, но необычно низкий потолок создавал такое ощущение. Комната у стен была буквально заставлена оружием и доспехами. Пахло кожей, железом и чем-то сладковатым - может каким нибудь- льняным маслом для полировки. Глаза разбегались. Мечи, кинжалы, нагрудники, шлемы, наручи - всё вперемешку, но чувствовалась рука хозяина: клинки начищены, кирасы смазаны что бы не ржавело. 'Это я удачно попал', - Виктор ощутил себя в своей стихии, взгляд скользил по поблёскивавшему в слабом свете небольших окон металлу. Уже один вид кирас и пары шлемов многое сказал: да, это явно не XI век и даже не XIII, скорее всего, что-то ближе к XIV-XV веку. Цельнокованые кирасы в лавке провинциального оружейника говорят сами за себя. Но тут же закралась противоположная мысль: а что если тут уже шестнадцатый или даже семнадцатый век, а место, где он очутился, не более чем лавка старьевщика или антиквара? Но тут же опроверг себя: какие антиквары в средневековье, пусть даже Высоком или Ренессансе? Антиквары не ранее XIX века появились. Да и наряды местных жителей не соответствуют началу семнадцатого века. Уж это-то он понимал. Итак, похоже, XIV или XV век тут.


Слуга не отрывно смотрел на чужака


"-Господи Иисусе, что за чудо? Рост - как у Голиафа, ликом - молод, но суров, словно аббат-цистерцианец. А одёжа! Алый цвет - не иначе как кардинальский, но покрой-то, покрой... Нелепый. И крест на груди - серебристый, в узорах, каких я отродясь не видывал. Может, рыцарь из Святой Земли? Или ...... Молчит, смотрит - аж мороз по коже..."


Из ещё более низкой боковой двери, в которую Виктор бы с трудом протиснулся , вышел хозяин. Крепкий мужчина лет пятидесяти, с окладистой бородой, одетый в добротную, но неброскую одежду - тёмный упеленд как платье до пола, кожаный пояс с внушительным кинжалом. Слуга почтительно отступил в сторону, не сводя глаз с изображения креста на груди гостя.


Молчание затягивалось. Хозяин заговорил - интонации почтительные, взгляд напряжённый, но приветливый. Виктор попытался выудить хоть что то из этого,но узнавались только отдельные слова.Смысл предложения ускользал.


'Так, - подумал он. - Лучше брать быка за рога'. Виктор медленно двинулся вдоль стены, ведя ладонью по прохладному металлу нагрудника. Пальцы сами собой находили знакомые формы: вот скользнули по заклёпкам кирасы, вот наткнулись на грубую ковку более дешёвого доспеха - видимо, для городского ополчения. Он вспомнил, как рассматривал такие же в музее Клюни, но там экспонаты были мёртвыми, покрытыми патиной времени и стеклом витрин. Здесь же металл дышал, пах маслом и железом, хранил тепло человеческих рук. В углу висел хауберк - кольчужная рубаха до колен, каждое колечко с крохотной заклёпкой. Виктор машинально отметил: работа дорогая, не каждый рыцарь такую себе позволит, но при этом уже устаревшая для войны; сейчас похоже век пластинчатого доспеха. Рядом, на деревянной болванке, красовался шлем-бацинет с откидным забралом в форме собачьей морды - век саладов ещё, похоже, не наступил, точнее его знаний не хватало. На полированной стали играли блики от масляной лампы, и в этой игре было что-то завораживающее - словно шлем жил своей жизнью и наблюдал за гостем пустыми глазницами.


'Сколько же здесь всего, - подумал Виктор. - И ведь это не парадное оружие, не дворцовые цацки. Это рабочий инструмент. То, чем убивают. И то, что спасает жизнь'.


От этой мысли повеяло холодком. Он вдруг остро осознал: всё это великолепие - не музейная экспозиция и не реквизит для кино. Это настоящая война. И меч, который он собирается купить, - не спортивный инвентарь, а оружие, которым ему, возможно, придётся лишать людей жизни. Какое там лишать - свою бы защитить, торопливо исправился он про себя.


Места было маловато, но он решился. Медленно протянув руку, взял ближайший клинок. От клинка едва уловимо тянуло прогорклым жиром - видимо, смазывали совсем недавно.


Хозяин нахмурил брови


-Взял меч. Без спроса. Дерзко. Но в движениях - умение. Не хватается как простолюдин, а берёт за рукоять умело, пальцы ложатся правильно. Кто же ты? Одежда - как у шута, верней, короля шутов, но осанка - принца. И нем. Или притворяется? Может, лазутчик? Или и впрямь чужеземец из земель, где говорят на языке, неведомом христианам?-


Виктор сделал пару медленных движений: стойка, укол, перевод. Мастер и слуга смотрели, не отрываясь. В тишине комнаты было слышно только дыхание и далёкий стук с улицы.


'Хорош, - подумал Виктор. - Не шедевр, но для начала сгодится'.


Хозяин снова отметил

-взвесил клинок,не по-рыцарски - те смотрят первым делом на украшения,да на славу мастера, а этот - на баланс, качнув меч в кисти вверх-вниз. Сделал выпад. Резко, чисто. Перевод. Хорош. Вижу, понимает. Не простой наёмник. Мастер? Опасный человек? Но странный наряд... какой лазутчик вырядится так? Непонятно.


Тут же Виктор перешёл в быстрый темп. Лезвие засвистело, разрезая воздух, опоясывая его светящейся полосой. Стойка, ложный выпад, перевод, укол снизу, шаг назад, смена угла атаки. Мэтр Жан невольно залюбовался. 'Не рыцарский бой, - мелькнуло у него. Это школа. Немецкая? Итальянская?'


Виктор так же медленно и аккуратно отложил меч на место и взял другой. Потом ещё один. И тут заметил, что все они коротковаты. Ему, с его ростом и размахом рук, нужен был клинок подлиннее. Взгляд упал в угол - там стоял полутораручник. Простой, без украшений, но добротный. Он взял его, взвесил. Баланс - почти идеальный. Рукоять удобно легла в ладонь. Чуть тяжел. Оплётка рукояти - простая кожа, но без скользких мест. Навершие - 'груша' - удобно легло в основание ладони. С таким можно и двуручным хватом работать, и одноручным, если щит понадобится.


'Вот. Это - моё'.


Он повернулся к хозяину, достал из кармана золотую монету ту самую, полученную от менялы и показал на меч.


Мэтр Жан отрицательно покачал головой. Добавил что-то - видимо, цену. Потом указал на клинок и сказал несколько слов, в которых Виктору послышалось знакомое 'messire'. Виктор знал, что 'мессер' значит нож, ну да, ножик, только большой.


Хозяит был озадачен.Чужак выбрал полутораручник. Тот самый, что он обещал мессиру де Ланнуа для его подрастающего сына. Добрый клинок,но он не мог его отдать. Но этот немой гигант... Он смотрит на меч, как волк на добычу. Не уступит. И деньги даёт сейчас.Правда для бастарда цена маленькая,он стоит дороже. Но мессир де Ланнуа... Впрочем, у Пьера оружейника в лавке есть добрый бастард-меч, переделаю под заказ:поменять рукоять, отшлифовать - мессир не заметит. А с этим чужаком попробую сторговаться подороже. Вон какая алая у него ткань, чисто епископ.


Виктор вздохнул и добавил две серебряные монеты. Хозяин снова покачал головой, но уже менее уверенно. Вместо полутораручника он предложил другой меч - покороче, попроще.


Виктор замотал головой. 'Нет. Мне нужен именно этот'. Он чувствовал: клинок - продолжение руки. Но если нет, придётся взять коротыш. Ему, ещё утром бывшему в отчаянии, почему-то не странным сейчас казалось бороться за длину меча.Хороший признак.


Потом он колебался, потому что получается он сейчас все отдаст за меч,все деньги. А ему ещё нужно было на что-то жить, покупать еду,одежду, ножны, перевязь. И тут он вспомнил о мультитуле. 'Последний козырь'. Отличный мультитул 'Литерман', который он купил за более чем двадцать тысяч рублей, не штамповка какая-то. Честно сказать, он и ему тут пригодился бы, одно интегрированное огниво чего стоит. Но деваться некуда, меч-бастард лёг на руку, тут ничего не попишешь. Он вспомнил, как на семинарах по истории оружия профессор говорил: 'Меч для средневекового человека - это не просто железка. Это символ свободы. Свободный человек имеет право носить оружие. Зависимый - нет'. Виктор тогда не придал этому значения - ну символ и символ, мало ли чего напридумывали в тёмные века. А сейчас он понял: это не символ. Это самая что ни на есть реальность. С этим куском стали на поясе он - свободный человек. Без него - никто. Итак, была не была.


Он медленно, с явным сожалением, отцепил с пояса 'Литерман' и начал раскрывать его перед хозяином. Одно лезвие. Второе. Пассатижи. Отвёртка. Шило. Пилочка. Он показал, как всё это выдвигается и фиксируется, как работает огниво - чиркнул, высекая искру. Наблюдая округляющиеся глаза хозяина, он понял: дело выгорит. И уже более спокойно начал торговаться.


Мэтр Жан подался вперёд, глаза его расширились. Виктор протянул ему мультитул, и мастер взял его в руки - бережно, словно хрупкую драгоценность. Повертел, пощупал. Затем, не удержавшись, кликнул слугу, чтобы тот принёс с заднего двора небольшой кусок железа - заготовку для наруча. Тот бегом бросился исполнять, тут же приволок небольшую пластину. Жан нетерпеливо схватил её и попробовал сжать пассатижами. Инструмент впился в металл, оставив чёткий след. Мэтр Жан хмыкнул, потом взял пилочку и провёл по краю заготовки. Сталь мультитула оставила на местном железе глубокую царапину, легко снимая стружку. Он посмотрел на инструмент - на нём никаких следов. 'Что это за сталь? Конечно, у меня не миланская броня, но металл не должен так легко впиваться в другой металл, это ж не огромные кузнечные клещи, а крохотный инструмент, умещающийся на ладони. Впрочем для тонких работ незаменим', - смекнул Жан.


-А железо то у них дрянь,жесть какая то для ведер.Неужели из этого они мастерят в том числе доспехи.-смекнул Виктор.-Он тут же посмотрел на солдатскую кирасу что стояла у стены,если она сделана из подобной стали то жизнь человека в ней не дорого стоит.


Мастер поднял глаза на Виктора. В них читалось изумление, смешанное с жадностью .


-Пресвятая Дева! Эта сталь жрёт наше железо, как волк - ягнёнка. Она твёрже всего, что я видел. Даже миланские клинки уступают. И всё это - в одной маленькой штуке. Нож, клещи, пила, кресало... Работа не человека. Дьявольская или ангельская - не знаю, но я хочу это. Я должен это иметь. Отдам заказ мессира де Ланнуа. Пьер выручит, у него есть подходящий клинок. А эта вещь... я не упущу.


Виктор показал: мультитул и золотой. И тут же, опомнившись, сгрёб обратно пару серебряных монет, давая понять - это окончательная цена. Затем выразительным жестом указал на свой пояс, потом на меч и сделал движение, будто надевает ножны и затягивает ремень.


Мэтр Жан понял. Ножны и перевязь - в счёт сделки. Он нахмурился, изобразил сожаление,даже оскорбление,его натура никак не могла обойтись без этого театра который он привык разыгрывать перед покупателем ,поцокал, покачал головой, словно уступая величайшей несправедливости. Но глаза его блестели. Он был в выигрыше - огромном,- и знал это.


Виктор смотрел на него, стараясь сохранить каменное лицо. 'Знаю, старик, что ты рад, как ребёнок. Но мне нужен этот меч. И ножны. И перевязь. А мультитул... что ж, пользуйся, пока я не передумал'. Тут же мелькнула мысль о выкупе, погаснув, как искра. Обратно этот пройдоха не отдаст, а если отдаст, то цена будет непредставимая.


Мастер приказал слуге принести простые,но добротные ножны и кожаную перевязь затем с поклоном передал гостю полутораручник двумя руками как дар. Виктор с достоинством принял, опоясался, вложил меч в ножны.Огляделся все ли правильно и мог ли он считать что сделка окончена,хозяин молча смотрел. Кивнул ему развернулся и, пригнувшись, вышел за низкую для него дверь. Бросив на прощание через плечо: 'Адью', - и добавил зачем-то за дверью с интонацией Сухорукова: - Вот уроды. 'Хохмишь? Жизнь, похоже, налаживается'. Есть между тем хотелось уже нестерпимо.


Мэтр Жан остался один. Он снова взял в руки мультитул. Раскрыл. Закрыл. Снова раскрыл - пассатижи. .


Слуга Пьер, заглянувший в мастерскую, увидел хозяина, играющего с диковинной штукой, как с новой игрушкой, и поспешил удалиться. Не его ума дело. А мэтр Жан всё не мог оторваться, чувствуя, что в его руках - вещь, равной которой нет во всём Лангедоке, а может, и во всей Франции.


- Пьер, - негромко позвал мэтр Жан, всё ещё вертя мультитул. - Если прибудет посыльный от сеньора де Ланнуа спросит о работе, скажешь...скажешь - работа задерживается.Если придет сам сеньор зови меня. А если этот немой гигант объявится снова... сразу зови меня. И тут же забыл о бестолковом слуге,продолжая размышлять- Если бы я понял, как сделан этот металл... Если бы смог хоть немного приблизиться к такому качеству...Он смотрел на инструмент поражаясь его ровным граням ,разглядывая превосходную отделку, буквы протравленные на инструменте словно близнецы были одного размера ровные и четкие.Кто сотворил это.Если бы я мог выдавать такой продукт,меня бы знали не только в Лангедоке. Мои клинки бы покупали в Париже. В Дижоне. Может, даже в Милане.


Он представил себе: его клеймо - маленький меч, вывеска его лавки, - стоит на клинке, которым владеет какой-нибудь герцог,или сам королевский сенешаль.Но чудесный артефакт был,а секрета его изготовления не было,и того таинственного гостя никак не распросишь,в каких землях такое делают,он то ли немой,то ли чужеземец.


Свершилось,у меня есть меч,да не какой то,а полутораручник.Теперь - вооружён,быстрота с которой это произошло озадачивала,казалось что это будет проблемой,ведь он много раз читал что в средневековье подобное оружие статусная вещь позволенная немногим,почти как если бы он шел по Красной площади с калашом на перевес и встречные менты бы приняли это как данность.Оружие меняет если не всё, то многое,теперь я не просто странный чудик в нелепой одежде,и пусть только попробуют...... Кто попробует и что он будет делать в этом случае,он не уточнил, просто почуствовал себя намного уверенней.Что впрочем не отменяло того что он ощущал себя актером какой то глупой пьесы.Эта странная раздвоенность угнетала,ум никак не хотел мирится с тем что сейчас не выскочит из за угла режиссер этого убого спектакля и закричит-стоп снято.


Солнце опять ударило в глаза сверкнув в просветах крыш.Город жил своей жизнью, не подозревая, что по его улицам только что прошёл человек,чуждый этому миру как никто другой. Он машинально коснулся часового кармана - крестик был на месте. 'Надо будет найти верёвочку, - мелькнула мысль. - Здесь без этого нельзя. И дайте мне наконец пожрать .И не забыть пристороить часы,ему они тут похоже ни к чему.Надо продать какому нибудь знатному вельможе.Нужно только цены узнать что бы не продешевить.И тут же поправил себя,узнать известны ли вообще тут механические часы,может дальше солнечных,местные светила обитающие пока еще в монастырях ничего не придумали.'


Он двинулся вдоль края площади, высматривая таверну,харчевню,гостиницу или то что тут заменяло их в эти времена. Взгляд сам собой скользнул к знакомому полотняному навесу - стол менялы стоял на прежнем месте, словно алтарь в храме наживы. Иезекииль бен Шломо как раз обслуживал какого-то клиента, но краем глаза, казалось, заметил высокую фигуру в алом, маячившую недалеко, - как заметил бы лис мелькнувший хвост собрата.


'Сидит, - отметил Виктор. - Интересно, где живёт этот ушлый жук. В одном из этих каменных домов шифруясь и прячась,или в Ситэ, в верхнем городе, поближе к деньгам и власти,часы ему конечно показывать не буду,навряд ли у него есть такие деньги которые они стоят'.


Он отвернулся и тут же, сделав неосторожный шаг, зацепился ножнами за выступ стены. Меч качнулся и с глухим стуком ударил его по ноге - чуть ниже колена, туда, где кость ближе всего к коже. Боль была тупая, отрезвляющая. Виктор поморщился, выругался сквозь зубы и снова поправил перевязь. Меч словно наказывал его за неловкость, напоминал: ты чужой этому железу, оно пока не признало тебя хозяином. 'Надо привыкать. И, видимо, укорачивать ремень. На прирождённого дворянина я пока не тяну'. Мысль, что можно просто обойтись кинжалом и убрать меч в свёрток за спину, даже не посетила его. Казалось, дворянину положено ходить с мечом везде. Как с паспортом.


Это не укрылось от внимания двоих стражников, что стояли у входа в массивное каменное здание, похожее на спящего зверя,входом в которое тут служили здоровенные ворота,в которых впрочем была врезана маленькая дверца. Стражники опирались на короткие копья, сами похожие на хищных птиц, высматривающих добычу.Скучали ,попивая дешевую кислятину из кожанной фляги на боку,обсуждая горожан и присматривая чем бы поживится,ведь жалование городской стражи было весьма скромным. Один - тот самый, что утром смотрел на Виктора с удивлением у ворот, - толкнул напарника локтем и кивнул в сторону чужеземца. Жест был прост, как бросок камня в воду, но круги уже пошли.


Напарник, пожилой усатый сержант со шрамом через щеку - след чьей-то давней злобы или просто несчастный случай, теперь уже часть его лица, как трещина на старом кувшине, - засмеялся и что-то сказал. Виктор не расслышал, но интонация была как запах гари: предупреждала о беде.


- Оставь ты его, - ответил второй более молодой стражник. - От этих благородных одни неприятности. Ещё нарвёшься. Видишь, идёт себе и идёт.


Но сержант не отрывал взгляда.Этот день с утра совсем не задался,пришлось выходить в стражу,так как этого олуха Жюля,два дня назад пощекотали ножом какие то разбойники когда они ездили в патруль за город.А на весь город между тем всего двенадцать человек стражи,тут и все ворота нужно стеречь,и дневные и ночные патрули ,следить чтоб пожар не возник,и воров гонять на рынке.А жалования не хватает даже что бы кости поиграть в трактире.Пришлось самому стать на рыночной площади,а ведь он целый сержант.Хотя может и не разбойники,вдруг подумалось ему,а напились эти олухи и полезли под юбку какой нибудь крестьянке,за что местные сервы очень дерзкие из за близости к городу и разделались с ними.По этому настроение у него было злое. Он видел, как чужак неуклюже поправляет меч, как морщится от удара ножнами по ноге. 'Правильно, - подумал сержант с мрачным удовлетворением, какое испытывает старый пёс, глядя на молодого волка,попавшего в капкан. - Это тебе не на лошадке ездить. Пешком с такой оглоблей на боку - то ещё удовольствие. Меч твой - как непрощённый грех: и бросить нельзя, и таскать тяжело'.


Ветеран войны с бургудцами, сержант Мартен повидал всяких вояк. И этот чужак ему решительно не нравился. Всё в нём было неправильно. Походка - не тяжёлая, уверенная поступь рыцаря, вросшего в железо, а какая-то напряжённая, мальчишеская, словно он надел чужую личину. Одежда - алая как кровь , но покрой - куцый, обтягивающий, словно она ему тесная. И крест на груди - незнакомого ордена, в узорах, напоминающих то ли письмена, то ли трещины на льду. И главное - меч. Слишком длинный для пешего, слишком простой для знатного. Он висел на боку, как чужой пёс на привязи, и колотил хозяина по ноге, словно желая вырваться и убежать к настоящему владельцу.


'Что ты за птица? - думал сержант, сузив глаза. - хотя надо признать по платью не простой человек,но утром то он своими глазами видел тот шел без оружия,завалящегося баклера или ножа не было.Он принял его за богатого паломника,какого то странного купца замалевающего свои грехи.А тут вдруг полутораручник на боку,ну допустим купил,но зачем такой,войны вроде не просматривалось на горизонте.И пеший к тому же.Не стал бы обладатель таких денег тащится на своих двоих в город.Явно тут что то нечисто.Несоответсвие облика незнакомца и скука службы в городской страже толкали его хоть на какие то действия.

Но своему спутнику он сказал другое - Глянь-ка, - произнёс хрипло, кивая на Виктора. - Опять этот красный петух. Меч нацепил, а ходить с ним не умеет. Видал, как он его по ляжке огрел? Благородный, мать его за ногу.Пошли поговорим-приказал он своему спутнику оторвавшись от стены к которой он стоял прислонившись в тенечке.


Виктор уже собирался свернуть к таверне, вывеска которой - деревянная кружка на цепи, потемневшая от времени и копоти, - маячила в двадцати шагах, обещая как он решил пиво и хоть какую то еду.Как путь ему преградили,тень упала раньше, чем слово.


- Эй, мессир! - окликнул его усатый сержант, выступая вперёд и опираясь на копьё. Древко было гладким, отполированным годами службы до костяного блеска, с тёмными пятнами там, где его держали руки - словно дерево впитало пот и страх многих поколений. Наконечник копья был широкий, короткий, похожий на лист ядовитого растения.


Виктор видел перед собой такого же человека что и остальные вокруг,но в стеганной куртке,опоясанный грубым кожанным ремнем на котором висел короткий простой меч,кожаный кошель и видимо какая то мягкая кожанная фляга.На голове смешной металлический шлем с полями."Шапель де фер" -определил Виктор,по сути переводится как металлическая шапка коей он и являлся.Какой то местный йайцылоп видимо ,ну его,лучше избежать общения,и Виктор сделал вид, что не слышит,и не глядя в глаза шагнул в сторону. Стражник ловко сместился, перегородив дорогу,снова возникая как стена.


"Вот же мелкий шпиндик,чего тебе надо?" -с высоты его роста стражник казался совсем не опасным,но выражение лица у него Виктору не понравилось,он уже знал такой тип людей ,ничего хорошего от них не следовало ожидать.Второй стражник чуть поодаль выглядел несколько растеряным и разглядывал рисунок у него на груди не предпринимая никаких действий."Надо что то делать с одеждой,слишком привлекает внимание" -мелькнула мысль.


- Кто вы, мессир? - голос сержанта звучал нарочито вежливо, но с издёвкой, как у палача, спрашивающего о последнем желании. - Могу ли я узнать, куда и по какому делу вы спешите? В нашем городе не принято, чтобы чужеземцы разгуливали с оружием, не назвавшись.


Виктор остановился. Внутри всё похолодело, сердце забилось где-то в горле, но он заставил себя сохранять каменное лицо. 'Морда кирпичом,спокойно,они не знают, кто я. Я - дворянин,я- иностранец,я вообще немой. У меня есть меч, и я имею право его носить'. Мысли метались, как вспугнутые голуби, но лицо оставалось мертвой маской.


Он медленно, с достоинством, покачал головой и приложил руку к уху, давая понять: не понимаю. Жест был древний, как само человечество, - жест глухоты и отчуждения.


Усатый нахмурился. Повторил вопрос - на этот раз громче и медленнее, словно разговаривал с глухим. Виктор снова покачал головой и пожал плечами. Затем, подражая жесту, который он видел у дворян в фильмах, он медленно положил левую руку на эфес меча - не угрожающе, а скорее демонстрируя: 'Я вооружённый человек,я не бродяга. Оставьте меня в покое '.Чуть наклонил.Правая рука легла на рукоять, и это прикосновение принесло странное спокойствие - словно меч шепнул: я с тобой, даже если ты не умеешь меня носить.Он для пущего эффекта выставил ногу далеко вперед,гордо вздев подбородок.Вид был такой что он сейчас обнажит меч и бросится вперед.


Стражники переглянулись. Младший - Жан, молодой парень с редкой бородкой, похожей на клочок прошлогодней травы, - пробормотал:


- Мартен, оставь. Видишь, он не понимает. Может, и вправду немой. Паломник какой-нибудь ...


- Паломники не ходят с полутораручниками на поясе, - отрезал сержант, не сводя глаз с Виктора,последние телодвижения которого ощутимо напрягли стражника.Но утреннее вино которым он успел накачатся усыпило его осторожность - И одеваются попроще. А этот... ты глянь на его ткань,алый цвет,чисто епископ,но покрой - словно у мавра.


Он шагнул ближе, и Виктор почувствовал запах чеснока и вина из его рта - запах бедности и долгой службы.


- Ты, - сержант направил палец в грудь Виктора, почти касаясь серебристого креста. - Кто такой? Откуда? Отвечай, или я отведу тебя к прево.


Виктор отступил на полшага, убирая грудь от пальца. Лицо его оставалось каменным, но в глазах мелькнул страх умело впрочем подавляемый. 'Не трогай. Я предупредил'. Он снова покачал головой и показал на свой рот, потом на ухо, потом развёл руками - 'не говорю, не слышу'. И опять длинным слитным движением шагнул вперёд и вбок, пытаясь проскочить мимо сердитого усача. Тело помнило фехтовальные уходы, даже когда разум паниковал.


Сержант побагровел. Он не привык, чтобы с ним обращались как с пустым местом. Ветеран, проливавший кровь за корону, вынужден терпеть унижение от какого-то немого выскочки в шутовском наряде.Кроме того оказавшись близко к странному чужаку,и как следует рассмотрев его лицо,он увидел что то такое в его глазах,что каким то пятым чувством понял ......Что он понял,Мартен еще не решил,но подобно гончей почуявшей лису он уже не мог сдерживать себя.Пьяная удаль ударила ему в голову.


- Ах ты ж! - выдохнул он и снова попытался преградить путь странному великану, пытаясь ухватить Виктора за рукав.


Рефлексы сработали быстрее мысли.


Виктор перехватил руку сержанта у запястья,чуть вывернул, и, используя инерцию движения противника, резко и сильно подтолкнул его дальше другой рукой. Но несколько не рассчитал сил переборщив с действием. Сержант, не ожидавший такого, потерял равновесие, запнулся о собственную ногу и с грохотом рухнул на неровную мостовую, выронив копьё. Древко с сухим деревяным стуком покатилось по камням и плюхнулось в канаву для стока воды и нечистот, подняв фонтанчик мутных брызг.


В толпе раздался смех. Кто-то крикнул что-то одобрительное, кто-то заулюлюкал. Смех толпы - самый страшный суд для того, кто носит сержантский значок.


Младший стражник - Жан - схватился за своё копьё, наклонил его вперёд и закричал:


- Стой где стоишь! Стража!!!!!-забывая что это он и есть стража.


Виктор отступил на шаг, поднял пустые руки, показывая: 'Я не хочу драться. Я только защищался'. Он не сводил глаз с наконечника копья - широкого и острого, готовясь, если что, прыжком отскочить в сторону. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось неподвижным. 'Не показывай страх. Ты - скала. Ты - дворянин. Ты имеешь право'. Но скала была полой внутри, и эхо страха гуляло в ней, как ветер в пещере.


Сержант Мартен уже поднимался. Багровый от ярости, с грязным рукавом и ссадиной на ладони, он орал что-то, указывая на чужака пальцем, и в его крике Виктор улавливал знакомые интонации - 'взять', 'схватить', 'стража'. Язык был чужой, но смысл - универсальный, как лай сторожевого пса. Кажется, дело шло к тому, что сейчас сбежится вся площадь.


Вокруг уже собралась изрядная толпа зевак. Торговцы побросали свои лотки, крестьяне глазели, разинув рты, мальчишки свистели и улюлюкали. Кто-то кричал: 'Бей чужака!', кто-то, наоборот: 'Оставь его, он же немой!'. Гул стоял такой, что Виктор едва слышал собственные мысли. Толпа - многоголовый зверь, жаждущий крови или чуда.


'Ну всё, - мелькнуло в голове. - Сейчас меня повяжут. Или убьют при попытке к бегству. И никто не узнает, что я - не шпион, не вор, а просто турист из будущего'. Мысль о будущем, из которого он выпал, была горькой, как желчь.


Он уже прикидывал, как лучше прорываться - в таверну?Нет там как в ловушке,в переулок?дальше через ворота вон из города в такой тихий и спасительный лес - когда гомон толпы прорезал новый звук.


Тяжёлый, ритмичный стук копыт. Звук власти.


Толпа начала расступаться, как вода перед носом корабля, и на площадь влетела небольшая кавалькада всадников.


Пятеро всадников на крупных, лоснящихся конях - не чета крестьянским клячам. Кони дышали поводя крутыми боками, косились на толпу, звенели удилами. Впереди - мужчина лет сорока с властным лицом, которое словно было вырезано из старого дуба: морщины, твёрдые скулы, холодные серые глаза. Одет он был в тёмный пурпуэн - цвет запёкшейся крови или сумерек. На поясе - длинный кинжал с простой, но добротной рукоятью, с серебряными накладками. На груди - серебряная цепь с медальоном, знаком должностного лица: символ того, что он не сам по себе, а часть огромной машины власти. На голове массивный малиновый берет со свисающим куском ткани, похоже бархатный, - единственное яркое пятно, словно капля вина на тёмном сукне. Ноги в белых шоссах, обутые в кожаные пулены из светло-жёлтой кожи - чистота и богатство, идущие по грязи.Под ним красавец конь гнедой масти,с яркой массивной попоной и богатой уздечкой с серебрянными бляшками.


За ним ехали четверо, как тени разной густоты. Двое - крепкие мужчины в стёганых куртках, с небольшими почти игрушечными на вид арбалетами в чехлах у сёдел: смерть на расстоянии, готовая проснуться. Еще один - по виду оруженосец, молодой парень с надменным лицом, в зелёной котте, модной смешной шапочке с длинным фазаньим пером и мечом на богатом поясе - пожалуй длиной не меньше чем у Виктора.Замыкал процессию мальчишка лет четырнадцати, в простой,но чистой одежде,тоже на хорошем коне - видимо, паж - семя будущего рыцарства.


Всадник натянул поводья, останавливая коня - серого в яблоках жеребца, который всхрапнул и мотнул головой, роняя хлопья пены с удил. С высоты седла он окинул взглядом сцену, как орёл обозревает поле битвы: багрового сержанта, вылезающего из канавы и безуспешно пытающегося отряхнуть грязь с мокрого рукава; второго стражника с копьём наперевес, застывшего в нерешительности с застывшим криком у рта; и чужака в алом, с рукой, опущенной на эфес меча . Алый на фоне серых стен - как вызов.Чужак не был похож ни на что видимое до этого,им в этой не такой уж короткой жизни.Высокий как Голиаф и стройный как Давид,в невиданных одеждах роскошных цветов.


Глаза всадника - серые, холодные, как зимнее небо где нибудь в Нормандии, - задержались на кресте с орнаментом, на мече, на лице Виктора. Потом перешли на сержанта.


- Мартен, - произнёс он негромко, но в наступившей тишине его голос прозвучал как удар хлыста. Имя, произнесённое так, становилось приговором или помилованием. - Что тут происходит?


Сержант словно даже протрезвел, забыв о грязи на рукаве. С этим человеком не следовало шутить.


- Сир! - затараторил он, указывая на Виктора,сбиваясь и стремительно трезвея,почувствовав струйку пота предательски поползущую на виске. - Этот чужак... он нем....... не понимает по-нашему..... ходит с оружием, не отвечает на вопросы.....Я...... Я попытался остановить для выяснения, а он... он напал на стражу! Сопротивлялся законному праву королевской стражи!-он окончательно запутался,та яростная уверенность что в нем возникла когда он смотрел в глаза чужака исчезла без следа.Сейчас он даже не мог понять что на него нашло, и видел перед собой пусть необычного,но дворянина,и какой нечистый дух дернул его задерживать,он не мог понять.Не иначе недобрый глаз какой нибудь ведьмы.

Его напарник Жан между тем стоял молча,даже не пытаясь заступится за своего командира,вставить хоть слово в опрадвание.Ну я задам ему после когда все уладится- подумал Мартен.Но уладится это еще как повернется,он знал крутой нрав того кто проводил допрос.И дернул же черт его заехать сегодня в нижний город,обычно он торчал в Сите,и не появлялся в этой половине крепости.


Всадник между тем перевёл взгляд на Виктора. Тот стоял неподвижно, уже убрав руку с перекрестья меча, но не отводя глаз. 'Скала. Гранит. Я - посланник Папы. Я - рыцарь из далёкой земли'. Сердце колотилось о рёбра, но лицо оставалось каменным. Он чувствовал себя актёром, забывшим текст, но помнящим, что нужно стоять прямо.


- Это правда? - спросил сенешаль, глядя прямо на Виктора. Тот всё так же молчал, смотря прямо в глаза и независимо. Молчание было его щитом и его тюрьмой. - Ты понимаешь меня? Кто ты?


Виктор медленно покачал головой, приложил руку к уху.


Всадник нахмурился, повторил вопрос на другом наречии - провансальском, певучем и мягком, совсем непохожем на резкую французскую речь. Виктор снова покачал головой. Тогда всадник, помедлив, произнёс несколько слов на латыни - церковной, с сильным акцентом, коверкая окончания, но узнаваемой, как старый ключ в замке. Виктор понял: 'Unde es, peregrine?' - 'Откуда ты, странник?'


Собрав все свои скромные познания, он сказал:


- Peregrinus. Civitas. Tartarius.


Повисла пауза. Всадник смотрел на Виктора, Виктор - на всадника. Толпа затихла, предвкушая развязку. Даже сержант перестал отряхиваться и замер, ожидая приказа. В воздухе дрожала невидимая нить между двумя людьми - нить подозрения и странного зарождающегося любопытства.


Кто ты? Одежда - необычна, как у сарацина, но ткань - как у герцога. Алый - цвет мучеников и владык. Ты носишь его, как броню, но он же делает тебя мишенью. Крест на груди - незнакомого ордена, и работа тонкая, нездешняя. Серебро и чернь сплетаются в узор, похожий на иллюминации что выводят монахи на форзаце фолианта из францисканского монастыря. Меч - простой, но добрый, я бы не взял такой в поход,но для конных жандармов лучше нет. И этот сержант глупец, полез хватать за рукав, как воришку на рынке.Понаберут в стражу бездельников и плутов.Впрочем служба эта не почетная,других и нет считай. А ты даже не обнажил клинка. Просто отбросил наглеца. Ты мог бы убить его - и был бы в своём праве. Но не стал. Почему? Боишься? Нет, не похож. Скорее, не хочешь беспокойства и пустого кровопролития.Что ж это разумно, все бы молодые дворяне так себя вели.Молодежь сейчас стала буйна и непочтительна,не то что во времена моей молодости.


Но что мне с тобой делать? Отпустить - значит показать слабость. Задержать - связаться с неизвестным, возможно, влиятельным человеком. Приказать задержать сержанту - значит оскорбить.Да и что предьявить? Ты не нем, просто не знаешь нашей речи. И ты вооружён военным оружием. В этом городе, где каждый бродяга мнит себя рыцарем, а каждый купец - бароном, это может быть опасно. Ты как камень, брошенный в пруд: круги ещё разойдутся.Впрочем он понимал что арестовать незнакомца он мог по щелчку пальцев.Но зачем?Какой в этом прок?Какой же дурак этот сержант,понизить что ли его до рядового стражника?Но остальные не лучше.


С другой стороны... ты только что унизил моего сержанта на глазах у толпы. И, клянусь святым Людовиком, он это заслужил. Мартен глупый как мул и заносчивый сверх меры словно он не стражник,а лучник из его личной охраны. Может, урок пойдёт ему на пользу. Что он слышал о Тартарии? По латыни он знал мало слов, ведь он не епископ. Разве что молитвы. Но зато появилась мысль, как можно разговорить незнакомца; возможно, он говорит на латыни. Но прежде дела, неотложные дела.Потом,все потом.


Тартария. Земля за краем карт, где, говорят, живут люди с пёсьими головами и ездят на быках с золотыми рогами.В такие глупости всадник конечно не верил.Но кто же ты. Может,беглец? Или просто странный бродяга, выдумавший себе родину? Время покажет. А пока - пусть ходит. Я запомнил твой облик.


Всадник перевёл взгляд на сержанта.


- Мартен, - сказал он всё тем же ровным, негромким голосом,словно бы даже скучая. - Ты хотел задержать господина, который не понимает твоей речи, не совершил никакого преступления и носит оружие, как подобает дворянину?


- Но, господин сенешаль! - начал сержант, бледнея,дело как он начал понимать принимало другой оборот. -Я.... Он... он не отвечал! И он ударил меня!


- Я видел, как ты схватил этого господина за рукав, - небрежно перебил его один из спутников конного тот что в шапочке с пером. - А он лишь защищался. Будь я на его месте, пес тебя возьми, ты бы уже сидел на земле с проткнутой ляжкой,или того похуже.И никто бы слова мне не сказал.Клянусь святым Августином,если это не так.


Мартен беззвучно открывал рот, чтобы оправдаться, но осёкшись под холодным взглядом говорившего он не издал ни звука.Хмель окончательно покинул его,и он с ужасом осознал что только что чуть не нарвался на крупные неприятности. Хотя все еще не кончилось,последнее слово за суровым всадником.

Сенешаль снова посмотрел на Виктора. Тот стоял неподвижно, не опуская глаз смотря прямо и с достоинством. В этом стоянии было что-то от упрямства камня или дерева .Что ж опытному человеку вроде него этого достаточно.Дело не стоило и выеденного яйца,нужно было заканчивать.


- Ты, - сказал сенешаль, обращаясь к Виктору ,но понимая что он говорит это больше обращаясь к толпе чем к нему. - Ты свободен. Но в этом городе чужеземцы не ходят с оружием, не назвавшись. Поэтому... - он сделал паузу, и в этой паузе повисло будущее, - ...ты назовёшься. Не сейчас. А пока - ходи с миром. .


Он усмехнулся - едва заметно, уголком рта,выкрутился в дурацкой ситуации с немым. Усмешка была как трещина в маске власти: сквозь неё проглянуло что-то человеческое, почти любопытство. Затем тронул поводья и, проезжая мимо Виктора, коротко кивнул - не то приветствие, не то знак: 'Я тебя запомнил'.


- Мартен, - бросил он через плечо, не оборачиваясь. - доложишь господину прево о том что здесь случилось,пусть он сам разберется как тебя наказать.


Всадник тронул своего коня,ни разу не смущаясь прямо в толпу людей, толпа послушно отхлынула в сторону,пропуская кавалькаду всадников,молодой с пером вдруг проезжая мимо вскочив в стременах и огрел плетью бледного как мел Мартена наискосок по спине.И на этом все кончилось,осталось только облачко пыли и запах конского пота. Пыль оседала медленно, играя в лучах солнца ангельскими лучами словно в гигантском храме с витражами.


Толпа начала рассасываться, разочарованно гудя - представление закончилось, крови не пролилось. Сержант Мартен, бормоча под нос проклятия, но так, чтобы никто не слышал, побрёл к канаве вылавливать своё копьё. Древко скользило в зелёной жиже, как уж.Чтобы не замараться,он достал меч и острием поддел древко,выкатив его на мостовую.Краем глаза он все же наблюдал что будет делать нелепая фигура в красном,уже не надеясь как то досадить ему.Но злоба снова проснулась в нем,и он уже строил козни как наказать этого простофилю Жана.

Младший стражник Жан выдохнул с облегчением и прислонив оружие к стене,достал свою фляжку из тыквы и приложился от души,вроде отпустило немного.Ему совсем не хотелось познакомиться с длинной железкой на боку странного путника.Да еще так не вовремя сеньер заехал по своим господским делам,легко мог бы отправить на конюшню под плети,из за этого дурака Мартена.Эта должность стражника никогда не нравилась ему,но куда деваться.


Виктор перевёл дух. Руки слегка дрожали, во рту пересохло, но все похоже обошлось.А ведь он был на грани.Как бы неврастеником не стать с таким перепадом эмоций. Пыль, поднятая копытами, ещё висела в воздухе, золотясь в косых лучах солнца - словно само небо бросило горсть света на место его маленькой победы. 'Похоже, обошлось, дёшево отделался , кажется, у меня появился первый знакомый абориген из местных шишек, знать бы, кто он - друг или, что вероятней, враг? Ладно, разберёмся потом,но лучше держаться подальше от таких людей.Вон как его спутник огрел стражника плетью,легкость с которой он это сделал вызвала оторопь.До прав человека тут еще было несколько веков'.


Он развернулся и зашагал прочь от этого места,краем глаза косясь по сторонам все еще опасаясь местных стражников. Меч пока больше не бил по ноге - словно признал его после этой стычки.


Виктор снял комнату в гостинице при таверне 'Дубовая бочка' - каморку под самой крышей, куда солнце заглядывало лишь на закате, просачиваясь сквозь деревянные жалюзи в ставнях окна. Тюфяк, набитый соломой, пах прелью и чужими телами - запах был кисловатый, застарелый, как дыхание больного старика. Грубо сколоченный стол шатался, если поставить локоть; дерево было шершавым, с занозами, словно его тесали топором, а не рубанком. Основательный и грубый табурет стоял рядом - массивный, неповоротливый, будто вросший в пол. Оконная рама вынималась целиком из фрамуги; разделённая на маленькие квадратики, затянутые промасленной тканью, она превращала дневной свет в мутный, подводный полумрак - и Виктору иногда казалось, что он на дне колодца, смотрит в окно и видит не кусок неба, а серую пелену, сквозь которую не пробиться.


Серебряные монеты медленно, но таяли. Он заплатил задаток, не зная цен, - просто высыпал на ладонь несколько монет и выбрал самую мелкую, надеясь, что этого хватит. Сначала долго добивался понимания от кабатчика - жестами показывал, что жуёт и работает воображаемой ложкой, отчаянно гримасничая, чувствуя себя то ли идиотом, то ли актёром в дешёвой пантомиме. Кабатчик - приземистый, с бычьей шеей и красными прожилками на носу - смотрел на него, как на умалишённого, и в глазах его читалось: то ли прогонять, то ли ждать, пока заплатит. Заметив проблеск понимания, Виктор начал склонять голову на бок, закрывать глаза и храпеть, как это делают дети, когда дурачатся и играют. Храп вышел неестественным, сиплым, но кабатчик вдруг кивнул и пробурчал что-то себе под нос - не то 'немой', не то 'дурак', а может, и то и другое сразу. Понимания он добился.


Перекусив пресной лепёшкой с местной зеленью и сыром - зелень горчила, сыр крошился и лип к нёбу, - Виктор запил всё кислым и ни разу не хмельным вином. Вино было мутным, с осадком, и отдавало уксусом. Как бы изжогу не заработать из-за этой гадости, - подумал он, но другой еды не было, а голод - лучшая приправа. О превратностях гигиены он старался не думать: о том, что воду для мытья посуды, скорее всего, не кипятят, что руки повара ни когда не видели мыло , что мухи, жужжащие над столом, садятся то на навоз, то на хлеб.Гигиена. О таком тут ещё не подозревали, и это было его тайное знание - бесполезное, как и многое из его прежней жизни.


Столы в таверне были липкие и жирные, дерево почернело от времени и грязи, въевшейся в поры. В зале постоянно толклись какие-то тёмные и подозрительные личности - они громко разговаривали, кричали и брали друг друга за грудки, выясняя одним им понятные истины. Иногда вспыхивала драка: короткая, злая, без красоты и благородства, - просто двое сцеплялись, как псы, катились по полу, а остальные смотрели и делали ставки. Крови почти не было - били руками, иногда кружками. Один раз Виктор увидел, как человеку сломали нос ударом лба в лицо, и звук был такой, будто хрустнула ветка под ногой. Драчунов быстро растащили, и они через час уже сидели за одним столом и пили, словно ничего не случилось.


В свою сторону Виктор никогда не ощущал даже косого взгляда. Одежда и оружие чётко очертили границу между ними и им - невидимую, но прочную, как стена. Он был чужим, и это признавали молча, без слов. Иногда это успокаивало, иногда - давило тоской, но он привык. Привык быть тенью в углу, молчаливым наблюдателем, который ест свою похлёбку и смотрит в пустоту.


Итак, деньги. Он пересчитывал их каждое утро, высыпая на ладонь тусклые, ассиметричные монетки, и каждую неделю их становилось чуть меньше - словно время здесь пожирало не только дни, но и металл. Миска похлёбки, ломоть хлеба, кружка вина утром и вечером обходились в денье. Иногда он покупал себе что то на рынке ломоть сыра, остро пахнущего козой,копченого угря - и тогда вечерний пересчёт приносил горькое удовлетворение: сытость в обмен на будущий голод. Но расплачивался он обычно раз в неделю, расставаясь с самой мелкой серебряной монетой. Так уж завелось: в первый раз он положил перед кабатчиком самую мелкую серебряную монету после своей пантомимы. Тот взял её, повертел, попробовал на зуб (Виктор внутренне содрогнулся, представив, сколько ртов касался этот металл), кивнул и жестом показал: ешь и спи. За что Виктор был накормлен и сопровожден по узкой лестнице в тесную каморку, где упал на тюфяк и проспал как убитый до следующего утра.


Будучи разбужен с рассветом отчаянно орущими петухами, он долго лежал, глядя в серый прямоугольник окна, и слушал, как город просыпается. Лаяли собаки, скрипели телеги, где-то далеко звонил колокол к заутрене - звук плыл над крышами, тягучий и медный, как мёд. Виктор лежал и думал о том, что его часы, спрятанные на всякий случай в карман, сейчас, наверное, тикают в такт этому колоколу. Два времени. Два мира. И он - между ними, как мост, который ещё не построен.

Так продолжалось неделю. Никто не тревожил его - он сидел в своём углу, как тень, и тенью же уходил наверх, когда заканчивал ужин. Он исправно получал свой завтрак и ужин разной степени удачности: иногда похлёбка была густой и пахла чесноком, иногда - водянистой, с одинокими крупинками жира, плавающими по поверхности, как жёлтые глазки. Виктор ел всё, не морщась, - голод был лучшим цензором качества. После ужина он всегда поднимался в свою каморку, запирал дверь на деревянный брусок, ходивший в пазах, и доставал меч из ножен. Клинок ложился рядом с головой, на расстоянии вытянутой руки, и в темноте поблёскивал, как уснувшая змея.


Комната запиралась просто, почти примитивно: брусок из тёмного дерева, отполированный ладонями многих постояльцев, входил в пазы на косяке с глухим стуком. Но между косяком и дверью была довольно заметная щель. Сквозь неё тянуло сквозняком, и Виктор, лёжа на тюфяке, видел тонкую полоску света из коридора . Ловкий человек лезвием ножа, приложив должные усилия и усидчивость, мог отодвинуть брусок и войти. Без шума, без взлома - просто просунуть тонкую сталь, упереться, подвинуть. Виктору это не нравилось. Он помнил, что это за время и что это за люди: здесь не вызывают полицию, здесь не пишут заявлений. Здесь утром находят остывшее тело с перерезанным горлом, и кабатчик пожимает плечами - мол, сам виноват, нечего было светить серебром.


Поэтому он и спал, положив меч у изголовья. Клинок был холодным, и в первую ночь Виктор вздрагивал, касаясь его плечом,и прислушиваясь к шорохам,но потом привык. Меч стал частью его сна - молчаливым стражем, которому не нужно ни есть, ни спать. Правда, с длинным клинком в его крохотной каморке было не развернуться: если бы кто-то ворвался, Виктор успел бы только схватить рукоять и ткнуть навстречу, как копьём. О фехтовании в таких условиях не могло быть и речи. Оставалось надеяться на порядочность кабатчика - и на то, что слухи о немом чужеземце с мечом уже разошлись по городу и отпугнули самых глупых.


Время шло. Дни сливались в серую череду: утро, рынок, таверна, сон. Виктор начал различать лица завсегдатаев - угрюмые, пьяные, хитрые, простодушные. Он запоминал слова, повторял их про себя, как молитву. Pain. Vin. Viande. Fromage. Argent. Хлеб. Вино. Мясо. Сыр. Деньги. Он учился жить в этом мире так, как учится плавать брошенный в воду: сначала барахтается, потом держится на поверхности, потом - гребёт.


Через семь дней кабатчик пришёл сам. Поднялся по скрипучей лестнице, постучал в дверь костяшками пальцев - требовательно, не дожидаясь ответа. Виктор открыл, держа меч за спиной, на всякий случай. Кабатчик - всё тот же приземистый, с бычьей шеей и красным носом - стоял на пороге и смотрел выжидательно. Потом заговорил - быстро, глотая окончания. Виктор уловил только 'серебро' и 'неделя'. Кабатчик повторил, уже громче, и для верности потёр большим пальцем об указательный - жест, понятный во все времена.


Теперь уже ему пришлось гримасничать и актёрствовать. Виктор смотрел на него с каменным лицом, наслаждаясь моментом. Вот так, приятель. Теперь ты - немой. Он медленно достал из кармана серебряную монету, показал кабатчику, потом показал на комнату, на себя, на миску (изобразил, что ест), на кружку (изобразил, что пьёт). Потом поднял один палец - 'одна'. Кабатчик кивнул, потянулся к монете. Виктор отдёрнул руку и поднял палец снова: 'Одна в неделю?' Кабатчик закатил глаза, кивнул и выхватил монету.


Виктор был отомщён. Маленькая, глупая, но победа. Он понял: плата - один серебряный в неделю. Еда, ночлег, безопасность (условная) - всё за эту тусклую монетку . Дорого или дёшево, он не знал, но выбора не было. Кабатчик ушёл, ворча что-то под нос - кажется, про 'немых дураков' и 'почему мне это всё'. Виктор закрыл дверь, задвинул брусок и сел на тюфяк.


В кармане лежали часы. Он не доставал их уже несколько дней, но чувствовал их присутствие - как чувствуют занозу под кожей. Они ждали своего часа. А пока - он учился жить. День за днём. Серебро за серебром.


Он учил язык.Не по книгам - книг здесь почти не было, а те, что были, прятались в монастырях за стенами, как сокровища, недоступные простым смертным. Он учил языком тела: тыкал пальцем, хмурил брови, разводил руками, улыбался, когда надо, и каменел лицом, когда не надо. Это был танец, в котором он сам себе ставил хореографию, - неуклюжий, но действенный.


Нужно только выбрать правильного собеседника. Не со стражниками же ему говорить - тех он иногда видел в городе, ведь город был слишком мал.По меркам двадцать первого века как один квартал какого-нибудь заштатного городишки, где все друг друга знают в лицо. Стражники старательно делали вид, что они незнакомы: отводили глаза, смотрели в сторону, иногда сплёвывали под ноги, словно желая избавиться от привкуса той унизительной стычки. Виктора это вполне устраивало - он тоже не задерживался взглядом, когда усатый воин со шрамом на щеке встречался ему в городе. Иногда в воротах, иногда на рынке, среди рядов с глиняной посудой и связками лука. Их взгляды пересекались на долю секунды - и расходились, как два меча, звякнувшие в приветствии и тут же убранные в ножны. Война была окончена, мир заключён, и никто не хотел его нарушать.


Беседовал он чаще с крестьянами - из тех, что уже были ему знакомы по утренним походам на рынок. Тыкал пальцем в предмет и спрашивал, старательно выговаривая вопросительную интонацию, которой научился у местных. Сначала люди шарахались от него - ещё бы: огромный, в алой одежде, немой, с мечом на боку, тычет пальцем в корзину с яблоками и мычит что-то невразумительное. Крестьянки крестились, крестьяне хмурились и отходили подальше. Но постепенно поняли, что ждать беды от странного господина не стоит: он не хватает, не угрожает, а когда ему объясняют слово, кивает и повторяет, как ребёнок. И лёд тронулся.


Он слушал их ответы, как вода точит камень, - и слова просачивались в него, оседали на дне памяти мутным осадком. Pain - хлеб. Vin - вино. Cheval - лошадь. Épée - меч. Ami - друг. Ennemi - враг. Rivière - река. Soleil - солнце.На самом деле он знал уже все эти слова из прошлой жизни напечатанные на бумаге,просто к произношению нужно было привыкать. Он уже мог сказать: 'Ещё похлёбки', - и кабатчик понимал, кивал и нёс миску. Он мог спросить цену на рынке и даже поторговаться с торговцами - не столько словами, сколько взглядом, пожатием плеч, красноречивым молчанием. Молчание становилось его главным оружием - но теперь он словно стал обоерук, потому что в другой руке появилось иное оружие-язык. Это был язык - ломаный, примитивный, смешной, как детский рисунок, но капля воды камень точит, и камень уже дал трещину.


Пока этого было мало. Он стал примечательным феноменом в городе: его уже все узнавали и, похоже, приняли как данность. Как старую башню на холме. Как колокол, который звонит каждое утро. Как чудака, который ходит в алом и молчит, но иногда вдруг выдаёт 'рыба' или 'сапог' с таким старанием, словно это молитва.


Иногда он бродил и за стенами города. Уходил за ворота, туда, где кончалась мостовая и начиналась пыльная дорога, с виноградниками уходящими за горизонт. Наслаждался жарким летом, которое здесь пахло иначе - не бензином и асфальтом, а сухой травой, нагретым камнем, виноградной лозой и далёким дымом. Он даже пару раз отошёл подальше к реке Од, туда, где берег был пустынным и заросшим ивами, и с удовольствием поплавал, зорко смотря по сторонам, чтобы никто не видел. Вода была прохладной, живой, она смывала не только грязь, но и тревогу - хотя бы на время. Он нырял с открытыми глазами, и в зеленоватой толще видел солнечные столбы, уходящие в глубину, и чувствовал себя почти счастливым. А ещё постирал часть вещей - пусть без мыла, просто тёр тканью о ткань или о гладкие камни, как делали местные женщины, и развешивал на ветках. Сохло быстро, пахло рекой и ветром. Отстирывалось не идеально, но хоть так.


Однажды, возвращаясь с реки, он встретил на дороге мальчишку. Мальчишка пас коз и, увидев высокого чужака, не убежал, а уставился с любопытством. Виктор остановился, показал на козу и спросил:


- Cheval?


Мальчишка засмеялся - звонко, заливисто, как будто колокольчик.


- Нет, господин! Chèvre! Ко-за!


- Шевр, - повторил Виктор, старательно выговаривая непривычное сочетание звуков. -


Мальчишка кивнул, всё ещё улыбаясь, и показал на небо:


- Soleil.


- Солей, - повторил Виктор. - Солнце.Не небо.На это его знаний из другого мира хватало


Так они простояли несколько минут: мальчишка показывал и называл, Виктор повторял. Коза, трава, камень, дорога, облако. Слова падали в него, как семена в землю, - и он чувствовал, как они прорастают, пускают корни, становятся частью его. Когда он пошёл дальше, мальчишка крикнул вслед:


- До свидания, господин!


Виктор обернулся, улыбнулся - впервые за долгое время искренне, не для маски - и ответил:


- До свидания.


И шагая к городу, чувствовал, что сегодня выучил больше, чем за всю предыдущую неделю. Потому что язык - это не только слова. Это люди, которые готовы их дать.


Дни текли, как вода в канаве за окном таверны, - медленно, с мусором и пузырями. Утром он спускался в общий зал, где пахло кислым вином, дымом очага и немытыми телами, съедал завтрак, запивал кислым и нехмельным вином. Потом брёл на рынок - просто смотреть, слушать, впитывать. Рынок был школой: здесь торговались, ругались, смеялись, плакали, обманывали, молились. Здесь можно было узнать цену жизни - в денье, в су, в ливрах. Здесь Виктор впервые увидел, как человека бьют плетью за кражу, и услышал звук, с которым плеть рвёт кожу, - влажный, чавкающий, совсем не похожий на киношный свист. Он запомнил этот звук. Запомнил и реакцию тех, кто наблюдал экзекуцию: привычно, равнодушно, с одобрением. Здешний мир был прагматичен и строг, как лезвие ножа. Здесь не было места сантиментам, и Виктор чувствовал, как эта строгость по капле входит в него, меняя изнутри.


Вечером он возвращался в таверну, ужинал, поднимался в свою каморку. Ложился на тюфяк и долго смотрел в тёмный потолок, потом в окно. Вынув раму и раскрыв ставни, он видел множество далёких и ярких звёзд на своём доступном ему пятачке неба. Звёзды здесь были не такими, как дома, - они висели ниже, горели ярче, и Млечный Путь раскидывался через весь небосвод, как рассыпанная соль. Виктор лежал и смотрел, и ему казалось, что он видит те же созвездия, что и в детстве, когда отец вывозил его за город, - и от этого становилось и легче, и горше одновременно. Мысли кружили, как мотыльки вокруг огня, и обжигались об одно и то же: я здесь, я один, у меня нет никого, кроме меча, который всё ещё бьёт меня по ноге, если я забываюсь. Странная раздвоенность не отпускала. Днём, среди людей, среди запахов, звуков, прикосновений, он почти верил, что это его жизнь. Ночью, в тишине, реальность давила камнем, и он задыхался под его тяжестью. Это не сон. Это не съёмки. Это навсегда. Он никак не мог найти своего места, но и мириться не намерен. Где-то глубоко внутри, под слоем страха и растерянности, зрела упрямая, холодная решимость - как сталь, которую ещё не закалили, но уже отковали.


К концу четвертой недели он пересчитал серебро и долго смотрел на горстку тусклых, обрезанных монет, лежащих на ладони. Их было ровно столько, чтобы протянуть ещё пару месяцев, если экономить. И пустота. Шестьдесят дней - и придётся выбирать: продать меч, продать толстовку, продать часы. А потом - канава, как у того сержанта, только без копья, которое можно выловить. Итак, часы - самый дорогой и самый бесполезный в его положении предмет. Механика, которая прокормит, но может убить если ошибиться.


Пора было решать.


Он надел толстовку. Алый цвет уже не смущал - он привык к нему, как привыкают к шраму. Толстовка была его знаменем, его проклятием, его единственной связью с тем миром, где такой цвет носили не короли и не кардиналы, а кто угодно. Он опоясался мечом - ловко, тело уже привыкло, - и вышел на площадь.


Солнце пекло. Пыль хрустела на зубах. Иезекииль бен Шломо сидел на своём месте под полотняным навесом, похожим на парус, забытый на берегу. Перед ним на столе стояли весы - и больше ничего; свои монетки он прятал в ящиках стола сразу, едва заканчивалась сделка. Кроме того, он занял место возле поста стражников, таким образом ища у них защиты. Как подозревал Виктор, он платил им какие-то мелкие деньги - за крышу, так сказать. В очередной раз встречаясь с ним глазами, Виктор обычно кивал этому своему уже старому знакомому Увидев высокую фигуру в алом, Иезекииль поднял глаза и чуть заметно кивнул - как кивают старому знакомому, с которым не дружат, но которого уважают.


Виктор подошёл, остановился у стола. Молчал, собираясь с мыслями. Молчание его было тяжёлым, как камень, и Иезекииль это чувствовал.


- Мессир, - произнёс меняла на местном наречии, медленно, почти по слогам, словно кормил ребёнка кашей. - Вы вернулись. Желаете обменять ещё что-нибудь?


Виктор покачал головой и медленно, словно вынимая оружие, достал из кармана часы.


'Ролекс'. Подделка, но очень хорошая. Металлический корпус, поцарапанный о край стола в московской квартире. Стекло с микротрещиной, которую видно только под углом. Циферблат с римскими цифрами - чёрные палочки на белом фоне, строгие, как солдаты на плацу. Три стрелки: часовая, минутная, секундная. Секундная бежала по кругу, дёргаясь, как живая, - тик-тик-тик. В этом мире, где время измеряли колокольным звоном и солнечной тенью, это тиканье было голосом иной вселенной.


Иезекииль взял часы в руки. Сначала просто держал, ощупывая гладкий корпус пальцами, привыкшими к шершавым монетам. Его брови поползли вверх, рот приоткрылся, обнажив щербатые зубы. Он всматривался, и лицо его менялось, как небо перед грозой: изумление, недоверие, страх, жадность, снова страх. Он отлично знал, что такое часы, - видел их в разных городах, в Страсбурге, в Милане и Париже. Он отлично помнил башенные часы, установленные в 1354 году в Страсбургском соборе. Они отмечали часы, части суток, праздники церковного календаря, Пасху и зависящие от неё дни. В полдень перед фигуркой Девы Марии склонялись фигурки трёх волхвов, а позолоченный петух кукарекал и бил крыльями. Специальный механизм приводил в движение маленькие цимбалы, отбивавшие время. Это было поистине чудо. Но то же самое - на ладони - было за гранью его понимания.


- Что это? - спросил он шёпотом, забыв о своей обычной осторожности, о прохожих, о том, что на него могут смотреть. - Это... часы? Чьими дьявольскими силами движется стрелка? Как возможна такая тонкая и мелкая работа? Колдовство? Кто-то привлёк бесов к этому...


Виктор молча кивнул. Потом показал на солнце, на циферблат, сложил пальцы, изображая колышек от которого падает тень указывающая время. Иезекииль понял что ему пытаются объяснить суть часов. Он всегда всё понимал - в этом был его дар и его проклятие.


- Часы, - выдохнул он. - Механические часы, размером с комнату. В Милане я видел такие, и здесь, в Страсбурге. - Он снова поднёс часы к уху, зажмурился, слушая, как бьётся механическое сердце. - Это работа... я не знаю чья. Может, дьявола. Может, ангела. Но точно не человека.


Он перевернул часы, разглядывая заднюю крышку, искал клеймо мастера - и не нашёл. Только буквы, мелкие, как блохи, выгравированные с нечеловеческой точностью. Он провёл по ним ногтем, словно надеясь, что они заговорят.


- Сколько? - спросил Виктор, старательно выговаривая слово, которое выучил на рынке. - Combien?


Иезекииль открыл глаза. В них читалась мука - та особая мука, которую испытывает человек, увидевший сокровище и понявший, что оно не для него. Он хотел эту вещь больше всего на свете. Она жгла ему руки. Но он был честен - в пределах своей профессии, а профессия его требовала дальновидности.


- Мессир, - сказал он медленно, тщательно подбирая слова, чтобы чужеземец понял. - Эта вещь стоит больше, чем всё, что у меня есть. Больше, чем этот дом. Больше, чем этот город, если говорить честно. Если я куплю её, мне не на что будет жить, а продать её здесь я не смогу - никто не даст настоящую цену. Здесь нет таких денег. Здесь даже не поймут, что это такое. Примут за колдовство и сожгут вместе с вами.


Виктор нахмурился. Из болтовни старика он с пятого на десятое выхватывал отдельные слова и короткие фразы. Но он понял главное: это отказ. Он ожидал этого, но всё равно услышать было горько - как подтверждение приговора.


- Где? - спросил он. - Où? Где продать?


Иезекииль помолчал, барабаня пальцами по столу. Пальцы у него были сухие, с жёлтыми ногтями, похожие на птичьи лапы. Потом он подался вперёд и заговорил тише, почти шёпотом, хотя вокруг никого не было:


- Тулуза. Лион. Париж. Большие города, где живут кардиналы, принцы крови, банкиры из Флоренции. Там есть люди, которые заплатят за такое золотом, не серебром. Золотом, мессир. Полновесным . Только... - он замялся, понизил голос ещё сильнее, - как вы доберётесь? Один, без языка, с такой вещью? Вас убьют на первой же дороге. Отнимут и часы, и голову. А голову даже продать не получится - кому она нужна?


Виктор молчал. Это была правда, и правда эта лежала между ними, как камень на дороге.


Иезекииль вздохнул - так вздыхает человек, принимающий решение, которое может стоить ему если не жизни, то покоя.


- Через неделю из города уходит караван. Мои... знакомый. Купец . - Он чуть понизил голос и добавил, словно стыдясь: - Еврей. Он едет в Тулузу с шерстью и тканями . Я могу замолвить слово. Вас возьмут. Не в охрану - охрану нанимают из своих, проверенных, тех, кто знает дорогу, там своя гильдия. Но как попутчика, под мою ответственность. Заплатите немного - и поедете с ними. В караване безопаснее, чем одному. По крайней мере, умирать будете не в одиночестве.


Он усмехнулся своей мрачной шутке, но глаза оставались серьёзными.


Виктор медленно кивнул. Потом сказал - старательно, по слогам, как ребёнок, произносящий первое слово:


- Караван? Поездка. Тулуза. Согласен. Спасибо.


Меняла улыбнулся.


- Не благодарите, мессир. Когда обратитесь к одному человеку, которого я порекомендую, с него я возьму свою долю.


Он снова стал самим собой - цепким, расчётливым, дальновидным. Виктор улыбнулся в ответ. Это он понимал. Это было честно. Честнее, чем многие вещи в этом мире.


Иезекииль протянул часы обратно, и Виктор спрятал их в карман - туда, где они лежали, прижавшись к бедру , как второе сердце. Механическое, чужое, но пока ещё его.


Следующую неделю Виктор провёл в сборах, которые были похожи на лихорадочную подготовку к побегу - хотя бежать ему было не от кого и некуда. Он купил у старьёвщика простой дорожный плащ с капюшоном из грубой коричневой шерсти - алый цвет привлекал слишком много внимания, а в дороге это лишнее. Плащ был затёртый, с парой заплат, пропах дымом, но зато скрывал и странную одежду, и меч. Виктор завернулся в него перед выходом и посмотрел на своё отражение в луже у колодца. Из лужи на него глядел чужой человек - высокий, закутанный в бурую хламиду, с лёгкой бородкой, успевшей отрасти за этот месяц. Никто, - подумал он. - Теперь я никто. И это, возможно, к лучшему. Так же он купил головной убор, подсмотрев, в чём ходят горожане, - серую простую шапку, похожую на колпак, но без излишеств. Приобрёл серую камизу из грубого льна, кожаную сумку с широченным ремнём, простую флягу из тыквы, обшитую грубым чехлом из какого-то войлока. Всё это пахло чужой жизнью, но Виктор знал: со временем пропитается его запахом, станет его.


В сумку он сложил немного еды: каравай хлеба, головку сыра, копченое мясо.Часы завернутые в тряпицу все так же лежали в кармане . Спать он ложился не снимая джинсов - привычка, рождённая тревогой, уже стала второй натурой.


В день отъезда он спустился в общий зал затемно. Подручная кабатчика уже возилась у очага, раздувая угли. Огонь бросал на её лицо красные отсветы, и в этих отсветах она казалась моложе и почти красивой. Увидев Виктора в плаще и с сумкой, она удивлённо уставилась на него. В плаще и шапочке он показался впервые. Зевая и почёсываясь, вышел и хозяин - неплохой, в общем-то, дядька, - тоже уставился на Виктора.


Виктор подошёл, положил на стол самую мелкую серебряную монету из тех, что остались, хотя уже уезжал. Хозяин привычно взял монету, машинально куснул, словно проверяя, не фальшивая ли. Виктору мгновенно стало не по себе. Это же подарок, дурила, - подумал он, но здесь были свои порядки, и зубы кабатчика были частью этих порядков, такой же обыденной, как пыль на мостовой.


Впечатление было испорчено, и, больше не задерживаясь, он легко сбежал с крыльца, направляясь к известному ему месту.


Он вышел на улицу. Город только просыпался: где-то звонил колокол к заутрене, и звук этот плыл над крышами, как густой мёд. Виктор зашагал к восточным воротам, где, как сказал Иезекииль, собирался караван. Плащ хлопал за спиной, как крыло большой птицы, и в этом хлопанье ему слышалось обещание дороги - долгой, пыльной, опасной, но дороги вперёд.


Караван состоял из пяти телег, запряжённых парами лошадей, и десятка всадников. Телеги - крытые, с высокими бортами, нагруженные тюками с шерстью и отрезами ткани в рулонах. От шерсти пахло овцой . Всадники - в основном средних лет мужчины, с цепкими взглядами и бородами, одетые добротно, но без роскоши: тёмные пурпуэны ,кожанные куртки,кожаные же пояса, простые мечи или длинные кинжалы, плащи и шапероны. Они держались особняком даже здесь, у ворот, словно невидимая стена отделяла их от остального города. И стена эта была соткана не из камня, а из привычки к чужой враждебности.


Иезекииль уже был там. Он стоял рядом с телегой и говорил с одним из купцов - сухим, жилистым мужчиной лет шестидесяти, с седой бородой, разделённой надвое, и умными, усталыми глазами, которые смотрели на мир, как на бухгалтерскую книгу: всё учтено, всё подсчитано, чудес не бывает. Звали его, как позже узнал Виктор, Авраам бен Давид. На его груди, чуть ниже сердца, желтела круглая нашивка - звезда, знак, отделяющий его от христианского мира, как клеймо отделяет скотину. Виктор невольно коснулся своей груди - там, под толстовкой и плащом, висел серебряный крестик на бечёвке, найденной в таверне. Два знака. Две веры.


Меняла что-то объяснял, показывая на приближающегося Виктора. Купец слушал, кивал медленно, как китайский болванчик, потом перевёл взгляд на чужака. Взгляд этот был как весы: взвешивал, оценивал, прикидывал.


- Ты - тот самый немой? - спросил он - Иезекииль просит за тебя. Говорит, ты честный и не болтлив. Это хорошо.Едешь с нами до Тулузы. Еда твоя,защита в дороге наша. Понял?


Виктор кивнул. Купец оглядел его с ног до головы, задержал взгляд на мече.


- Меч у тебя добрый. В дороге может пригодиться. Господь, благословенно Имя Его, не велит нам убивать без нужды, но и умирать без нужды не велит.


Виктор снова кивнул. Авраам бен Давид смотрел на него ещё мгновение, потом кивнул в ответ - как будто сделка состоялась.


- Хорошо. Садись на третью телегу.


Иезекииль подошёл к телеге, солнце било ему в глаза, и он щурился, отчего лицо его становилось лукавым, как у лиса. Приподняв полог он заглянул в телегу где Виктор устраивался поудобнее в дорогу.


- Удачи, мессир, - сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы не слышали другие. - Помните: в Тулузе найдите менялу по имени Самуил бен Натан. Его лавка возле собора Сен-Сернен, под вывеской с весами. Скажете, что от меня. Он поможет и не обманет - мы с ним в родстве через жену, а это крепче денег. И берегите часы. Такие вещи приносят не только богатство. Иногда они приносят смерть.


Он развернулся и пошёл обратно к своему столу, не оглядываясь. Его спина в потёртом кафтане была прямой, как у солдата. Виктор смотрел ему вслед прощаясь навсегда.


Караван наконец тронулся. Лошади натянули постромки ,телеги качнулись, заскрипели, Всадники заняли места по бокам, как конвой. Городские ворота - те самые, где месяц назад Виктор прошёл с замирающим сердцем, - медленно уходили в даль пропуская их в большой мир.


Виктор сидел на тюках с шерстью, смотрел на удаляющиеся стены Каркассона и думал о том, что оставляет позади. Пять недель. Пять недель он прожил в этом городе, но так и не стал его частью. Он был как камень в реке - вода обтекала его, но внутрь не проникала. Теперь он ехал в Тулузу - город, о котором почти ничего не знал, с вещью, которая могла сделать его богачом или мертвецом.


Впереди была дорога. Длинная, пыльная, опасная, как змея, притаившаяся в траве. Но он больше не был беззащитный как тогда. У него был меч, который перестал бить по ноге и лежал на бедре, как прирученный зверь. У него была цель - призрачная, как мираж, но всё же цель. И у него был шанс - маленький, как рыбья чешуйка, но настоящий.


Колесо телеги попало в выбоину, и Виктор ударился локтем о борт. Позади остался Каркассон - город, где он стал человеком с мечом. Впереди лежала Тулуза - город, где он, возможно, станет кем то иным.


Дорога вилась среди холмов, то ныряя в низины, где в тени старых дубов ещё держалась утренняя прохлада, то взбираясь на гребни, откуда открывался вид на многие лье вперёд. Лангедок лежал перед ним, как раскрытая книга, написанная на языке, который он только начинал понимать. Виноградники - ровные ряды низких корявых лоз, подвязанных к кольям, - сменялись полями, где колосилась какая-то зерновая культура, не то пшеница, не то ячмень. Крестьяне, сгорбленные, в серых рубахах, отвязав чулки, работали с голыми ногами под палящим солнцем; они распрямлялись, провожая караван долгими взглядами, и снова гнулись к земле. Их движения были скупы, как у людей, привыкших считать каждый шаг и каждый глоток воды. Вот же жизнь у людей - не позавидуешь, - подумал Виктор, и в этой мысли не было жалости, только холодное осознание: здесь выживают те, кто гнётся, но не ломается.Они как те самые лозы - корявые, узловатые, но цепкие.


Деревни, мимо которых они проезжали, выглядели так же, как та, что он видел под Каркассоном: каменные,саманные,с балочными конструкциями фахтверкового типа дома с соломенными или может камышовыми крышами, крохотные окна без стёкол, плетни из ивняка, куры, роющиеся в пыли, тощие свиньи с рёбрами, проступающими сквозь шкуру. Запахи менялись: навоз, дым,деготь, что-то сладкое - может, цветущие травы. Виктор вдыхал эту смесь и думал, что в двадцать первом веке мир пахнет иначе - бензином, асфальтом, выхлопными газами. Здесь же всё пахло жизнью и смертью одновременно, и грань между ними была тоньше лезвия. Может, поэтому здесь так легко убивают, - мелькнула мысль, но он отогнал её, не желая думать о плохом.


Они пересекли деревянный мост через неширокую, но быструю речку. Мост скрипел и будто прогибался под тяжестью телег, и Виктор невольно вцепился в борт, ожидая, что ветхие брёвна вот-вот рухнут. Но они выдержали - как выдерживали, наверное, уже не одно десятилетие. Вода внизу была мутной, зеленоватой, и в ней отражалось небо - словно мир перевернулся и теперь тек под ногами. На том берегу стояла мельница - массивное каменное строение с огромным деревянным колесом, которое лениво вращалось, роняя капли. Мерный скрип колеса и плеск воды сливались в монотонную мелодию, от которой клонило в сон. Телеги ехали медленно, и периодически кто-нибудь спрыгивал и шагал рядом, успевая сбегать к источнику воды и зачерпнуть флягой, и не особо спеша даже догнать процессию. Виктор тоже, уставая трястись на тюках, ступал на землю и мерил её шагами. Скорость перемещений вгоняла в ступор; такой темп жизни угнетал. Прикинув, сколько заняла бы дорога до Парижа, или до Антверпена, или куда-нибудь в Чехию, Виктор совсем по-другому посмотрел на этих людей. Три месяца в тележной тряске выглядели сущим издевательством и наказанием Божьим. А ведь они так живут всю жизнь, - подумал он. Вся жизнь - дорога. Или поле. Или то и другое.


Но самое интересное, что подметил Виктор, было другое: то тут, то там на холмах вырастали замки. Через примерно, как он прикинул, десять, может, максимум пятнадцать обычных километров. Не такие величественные, как Каркассон, - скорее, просто каменные башни, обнесённые зубчатой стеной. Над ними то вился дымок, иногда на стене виднелись редкие фигурки людей. Потом картина менялась, и снова бескрайние поля. Один раз он увидел совсем другой замок: чёрные следы подпалин вокруг бойниц, осыпавшаяся кладка, обрушенные внутрь стропила крыши. Виктор смотрел на него с внимательным любопытством. Какую историю хранили эти камни? Последствия штурма, войны или просто пожар по неосторожности? Кто знает. Мысль снова по кругу возвращалась в одну точку: хорошо бы, если один из них станет моим, - мелькнула мысль, и он тут же одёрнул себя: не забегай вперёд, сначала часы, потом всё остальное. Но мысль уже пустила корень, и он то и дело возвращался к ней, разглядывая каждую башню, как потенциальный дом. Он понял, что в этом мире это лучшая защита. Насколько он разобрал речь старого еврея, за его часы можно купить многое; конечно, про город он не поверил, сочтя за гиперболу, на которую падки аборигены, но вот такую башню со стеной - неужели не стоят его уникальные часы? Или он переоценивал свой хронометр? Вдруг никому тут часы не нужны, тем более они не из золота и не украшены драгоценными каменьями? Мучаясь так, Виктор глотал взглядом лье за лье пространства,но он так и не понял, сколько это лье.

Однажды вдали показался монастырь - белые стены, красная черепичная крыша, приземистая колокольня с крестом. Оттуда доносился едва слышный звон, отмечавший какое то событие. Караван остановился напоить лошадей, и Виктор обратил внимание, как их охрана небрежными почти автоматическими движениями закрестилась на храм; многие вошли внутрь за ворота. Купец остался снаружи, словно абсолютно равнодушный к происходящему, а Виктор, вживаясь в роль, тоже начал креститься - нужно вживаться в этот мир. Внутрь идти он поостерегся: пока его наряд мог породить ненужные вопросы, тут на 'Тартарии' можно было спалиться. Снова зазвонил колокол. Виктор вспомнил свои часы, что лежат в кармане, и подумал, что здесь время отмеряют молитвами и колоколами, а он везёт с собой другое время - точное, механическое, бесстрастное. Чьё время победит? - спросил он себя и не нашёл ответа.


К полудню,после долгого перегона, когда солнце стало припекать не на шутку, караван остановился у колодца - единственного на много лье вокруг. Колодец был старый, сложенный из серого камня,мох окрашивал их в зеленый оттенок; возницы достали кожаное ведро на верёвке и стали лить воду в длинный жёлоб, выдолбленный в здоровенном бревне, чтобы поить скот. Вокруг росло несколько чахлых деревьев, дававших жидкую тень. Люди спешились, распрягли лошадей, потянулись к воде.


Виктор спрыгнул с телеги, размял затёкшие ноги. Плащ он снял - жара стояла такая, что даже лёгкая шерсть казалась пыткой. Оставшись в одной толстовке, он снова стал алым пятном среди серых и коричневых тонов. Наёмники, те самые трое, что ехали верхом, косились на него с откровенным недоумением. Один - широкоплечий, с лицом, изрытым оспой, - что-то сказал товарищу, кивнув в сторону Виктора. Товарищ ответил коротко и сплюнул. Третий, постарше, с сединой в волосах, просто смотрел - долго, не мигая, как смотрит кот на незнакомую собаку.


Тот что третий стоял и думал- Опять этот красный . Меч как у имперца длинный , а сам как баба - молчит ,держится особняком,манеры как у настоятеля монастыря,ни сплюнет,ни на виду у всех не помочится. И на кой ляд его Авраам взял? Говорят, немой. Может, и впрямь немой. А может, шпион. Такие вот тихие - самые опасные в нашем деле. Надо бы его прощупать.


Виктор сделал вид, что не замечает внимания. Он подошёл к колодцу, дождался своей очереди, зачерпнул ведро, напился. Вода была ледяной, и зубы заломило. Он плеснул в лицо, растёр шею, чувствуя, как пыль и пот смываются, оставляя кожу чистой и прохладной. Потом набрал флягу и отошёл в тень, стараясь держаться подальше от наёмников.Солнце было в зените,на небе ни облачка.


Но избежать контакта не удалось. Широкоплечий, проходя мимо с ведром,сделав вид что отступился задел Виктора плечом - нарочно, так, что тот пошатнулся. Виктор устоял, развернулся . Наёмник остановился, глядя на него снизу вверх (он был на голову ниже) с вызовом и одновременно с издевкой.


- Ты кто такой, красный? - спросил он медленно, словно цедил сквозь зубы. - С мечом, а без коня. Одет, как шут. Немой, говорят? Или притворяешься?


Виктор понял не всё, но слова 'немой', 'шут', 'конь' и 'меч' уловил. Похоже, он не может идентифицировать странного попутчика, отнести к какому-то классу. Виктор смотрел на наёмника молча, не отводя глаз, с вызовом: и что дальше ты сделаешь? Тот выдержал взгляд несколько секунд, потом отвёл, сплюнул под ноги и пошёл дальше, бормоча что-то о 'проклятых чужаках'. Виктор выдохнул. Пронесло. Пока. Он понимал, что эти люди проверяют его на прочность, и если покажешь слабину - сожрут. Но и лезть в драку в пути не хотелось. Не жаловаться же купцу на его охрану - это слишком по-детски. Сам разберусь, - подумал он, выщёлкивая меч из ножен на два пальца и загоняя обратно. Меч ответил ему тихим лязгом, словно подтверждая: мы вместе.


После полудня караван снова тронулся. Снова бесконечная чересполосица полей, редкие деревни, редкие путники на ослах и мулах. Солнце медленно катилось к западу, тени удлинялись, жара спадала. Виктор уже не просто глазел по сторонам - он запоминал. Запоминал повороты дороги, приметные деревья, ручьи и броды. Он не знал, пригодится ли это, но привычка ориентироваться на местности, выработанная в походах с отцом, проснулась сама собой. Карт местности, а тем более джи-пи-эс тут не будет ещё долго, - думал он. - Нужно учиться чувствовать направление и расстояние, учиться соизмерять свои силы с местными реалиями.


Когда солнце коснулось горизонта, окрасив небо в алый и золотой передняя телега остановилась, и караван начал сворачивать с дороги в поле. Место для ночлега выбрали на небольшом возвышении, откуда хорошо просматривались окрестности. Телеги составили кругом, как в фильмах про переселенцев или как вагенбург чешских инсургентов; лошадей выпрягли, стреножили и пустили пастись. Наёмники, ворча и лениво переругиваясь, принялись обустраивать лагерь, а купец и их подручные - доставать припасы.


Виктор помогал, чем мог:а на многое его не хватило, он собрал хворост в ближайшем кустарнике, тонкий и чахлый, но другого тут не было. Его не просили - он просто делал то, что казалось нужным, и постепенно на него перестали коситься, приняв как данность. Вбили колышки и достали металлический закопчённый котелок; когда костёр разгорелся и над полем поплыл запах дыма и закипающей похлёбки, сел чуть поодаль, но не настолько далеко, чтобы казаться отшельником. На него никто не обращал внимания,все работали ложками как гребцы. Вспомнив, что под стенами города уговор был, что питание за его счёт, он почесал голову: об этом не подумал, неизвестно сколько они так ехать будут, тут ноги протянешь с голоду. С хрустом встав и сладко потянувшись, Виктор подошёл к купцу; тот повернул в его сторону голову с немым вопросом, его собеседники прервали свой разговор, с интересом рассматривая своего непонятного попутчика.


- Еда, - сказал он просто. - Плата. - И протянув купцу серебряную монету. Тот быстро кивнул, монетка мгновенно исчезла в его объёмном кошеле. Не вставая, купец громко сказал что-то обращаясь к командиру своей охраны.


Авраама бен Давида смотрел на своего неожиданного попутчика и размышлял

-Платит. Хорошо.А я то ломал голову как он будет выкручиваться, ведь вещей у странного попутчика с собой почти не было.И еще он никак не мог понять к каким слоям общества отнести чужака. Но он дал слово своему единоверцу и родственнику что сопроводит этого паломника не понятного ордена до Тулузы,и меч у него внушительный, может и пригодится ещё в дороге. А может, и проблемы принесёт. Дорога покажет.


Дохлебав свою порцию варева и сыто рыгнув, Рено - широкоплечий наёмник с рябым лицом - повернулся к одному из возниц и сказал, вытирая рот рукавом:


- Жан, одолжи тарелку с ложкой господину, а то он так и будет стоять столбом, пока не настанет Страшный суд.


Один из возниц легко поднявшись, передал Виктору свою оловянную тарелку и деревянную ложку; Виктор сполоснул её из фляги, чем вызвал удивление смотрящих на него нескольких пар глаз. Плевать, что вы думаете об этом, друзья, но гигиена прежде всего. Люди подходили и вычерпывали из котелка по второму разу,Виктор тоже стал накладывать уже с самого дна гущину. Сел на камень и принялся есть. Похлёбка была горячей, из какой-то крупы, с большим количеством лука. Он ел медленно, вкус был скажем так на любителя. Но чего-то не хватало; он достал из сумки кусок хлеба, уже довольно чёрствый, и сыр что закупил в дорогу, дело пошло на лад. Есть жидкую похлёбку вприкуску с хлебом было сытнее. Спохватившись, он отломил половину от хлеба и дал тому человеку, что уступил ему свою тарелку; тот удивился, но взял и стал жевать, запивая из фляги. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность - редкая монета в этом мире.


Жан прожевал, проглотил и вдруг спросил, глядя на Виктора с любопытством:


- Если ты не немой? Как тебя зовут?


Виктор проглотил, вытер губы рукавом и ответил, старательно выговаривая каждое слово,:


- Я не немой. Я... учить язык. - Он сделал паузу, и добавил: - Виктор. Меня зовут Виктор.


Жан кивнул, словно получил ответ на давний вопрос.


Я - Жан. Жан из Монпелье .


Авраама бен Давида продолжил размышлять наблюдая за спутником:

- И имя у него чудное - Виктор. Победитель, что ли? Ну, посмотрим, кого ты победишь. А что хлеб дал - это хорошо. Добрый христианин значит, хоть и странный. Похоже паломник все же.


Наёмники сидели у костра, тихо переговариваясь, иногда поглядывая в сторону Виктора так, как смотрят на непонятный предмет, который пока не решили выбросить или сохранить. Звёзды одна за другой протаивали на темнеющем небе. Виктор откинулся на свой плащ, слушая треск костра, стрекот сверчков и далёкий крик какой-то ночной птицы - резкий, одинокий, как вопрос без ответа.


Вот так и живут, - подумал он. - День за днём, дорога за дорогой, костёр за костром. В чистом поле. Романтика. Век бы её не видать. Он вспомнил свою московскую квартиру, тёплый душ, мягкую постель, холодильник, полный еды. Всё это казалось теперь сказкой, придуманной кем-то другим.


Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встали замки, которые он видел сегодня. Каменные башни на холмах, где тихо и спокойно и никто не подкрадётся к тебе со спины. Толстые стены, узкие бойницы, тяжёлые ворота. Вот что мне нужно. Своя крепость. Тогда и спать можно будет спокойно.


Между тем люди начали укладываться. Кто забирался в телеги, под полотняные навесы, в духоту тюков пахнувших овчиной. Кто ложился прямо вокруг костра на землю, постелив плащи на импровизированное ложе из нарванных трав . Трава пахла летом, но земля уже отдавала ночной прохладой. Виктор залез в свою телегу, на тюки с шерстью, и начал устраиваться поуютнее - ворочался так и эдак, расталкивая тюки упиравшиеся в спину, пытался найти удобное положение . Но сон не шёл.


Внезапно, как удар под дых, пришла мысль: если часы такие дорогие, то дядя Изя вполне мог подговорить этих молодцев напасть на него в пути. Кровь отхлынула от лица. Сердце забилось где-то в горле, гулко, как барабан. Что же получается - он сам отдал себя в их руки? Виктор внезапно потерял всякую сонливость. Ему стало понятно, что зря он доверился тому, кому открыл свою тайну. Иезекииль - хитрый лис, Авраам - его брат, а эти наёмники смотрят на него сейчас, как на добычу. Может, они только и ждут, когда я усну? Перед его носом был серый щелястый борт телеги, и он уже представлял, как в эту щель просовывается острое железное лезвие - медленно, бесшумно, по сантиметру. Он отодвинулся от борта и заслонился тюком с шерстью, но воображение рисовало всё новые картины: вот ночью, во сне, его душат грубые мозолистые руки; вот чьи-то пальцы шарят по карманам, нащупывая часы; вот его тело, бездыханное, сбрасывают в придорожную канаву, и никто даже не заметит пропажи. Попутчик? Какой попутчик? Не было никакого попутчика.


В тишине, которая вдруг стала оглушительной, он спрыгнул с телеги. Стук в ног о землю отдался грохотом. Сторож ночной смены что дежурил первым, - посмотрел на него с удивлением. Кто-то из спящих у костра беззлобно выругался сквозь дремоту, чтобы не мешали. Но Виктор уже решил: он не дастся так легко.


Отдалившись из круга света, отбрасываемого костром, он двинулся в темноту, в тот самый кустарник, где днём собирал хворост. Ветки цеплялись за плащ,норовили подставить подножку, он спотыкался, чертыхался шёпотом, но шёл, пока свет костра не стал далёким жёлтым пятнышком. Тут, в кромешной тьме, он лёг на тёплую ещё землю, завернулся с головой в плащ и вынул меч из ножен. Холодная рукоять легла в ладонь, и он положил пальцы на неё . Никто меня в этой тьме не найдёт, - успокаивал он себя. - По крайней мере до рассвета. Подложил под голову сумку. А с рассветом караван тронется в путь, и все снова будет как до этого, нужно быть только все время настороже. Земля пахла сухой травой и пылью, ветки кустарника упирались в спину, как костлявые пальцы . Страх медленно отступал, сменяясь тупой, вязкой дремотой.


Постепенно, под свои панические мысли, он провалился в сон - тревожный, чуткий, готовый разорваться от любого шороха. Ему снились часы. Огромные, как башня, они стояли посреди поля, и стрелки их двигались против солнца, отсчитывая время назад. А он, маленький, стоял у их подножия и не мог дотянуться, чтобы остановить этот обратный ход.


Разбудило его лошадиное ржание - резкое, требовательное, словно кто-то дунул в ржавую трубу. Виктор вздрогнул, дёрнулся и сел, не понимая, где находится. Плащ сбился, в волосы набилась сухая трава, щека горела от уколов каких-то колючек. Он протёр глаза, и мир медленно собрался в осмысленную картину: персиковое светящееся утро, полоса тумана над полем, чёрные остовы телег вдалеке.Телеги.


Телеги двигались.


Караван уходил.


Виктора словно ударило током. Он вскочил, запутался в плаще, и упал, ноги во сне затекли,громко и зло выругался по-русски, длинно, так, как не ругался уже много недель. Предательские ноги покалываемые тысячами мелких иголок отказали,он заколотил себя по бедру массируя пытаясь восстановить кровообращение, и вот наконец неуверенные шаги понесли его вперёд, пустые ножны колотили его по бедру. Взвыв он бросился назад, подобрать меч валяющийся на земле, ноги постепенно приобретали чувствительность и он бросился через поле, к дороге, по которой медленно, но неумолимо удалялся караван. Плащ хлопал развеваясь за спиной, сумка била по бедру, меч колотил по ноге, напоминая, что он всё ещё чужой этому телу . Дурак! Идиот! Как можно было так заснуть? И меч бросил как крестьянин, недостойный его болван. Мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга: бросили, не заметили, им плевать, сейчас уйдут за холм, и я останусь один в чистом поле, без еды, без воды, с часами, которые не съешь...


Он бежал, задыхаясь, чувствуя, как горло сжимается от утреннего холодного воздуха и паники. Последняя телега была уже в сотне шагов, когда всадник сбоку, словно что-то почувствовав, обернулся. Виктор увидел, как его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то крикнул переднему всаднику . Виктор, наконец добрался до своей третьей телеги ухватился за борт и, сделав отчаянный рывок, перевалился внутрь, на тюки с шерстью. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли круги.


Наёмники - те самые трое, что ехали верхом, - обернулись, и Виктор услышал смех. Грубый, лающий, обидный. Широкоплечий что-то крикнул, и остальные заржали в ответ. Виктор не понял слов, но смысл был ясен: 'Гляньте на этого красного петуха! Проспал всё на свете! '


Виктор сидел, вцепившись в борт, и пытался отдышаться. Стыд жёг щёки сильнее утреннего солнца. Выставил себя посмешищем. Идиот. Но постепенно, по мере того как дыхание выравнивалось, а телега мерно скрипела по дороге, к стыду примешалось другое чувство - холодное, трезвое понимание. Один. В этом мире он один среди чужаков, без семьи, дома и без языка. И никто бы не вернулся. Никто бы даже не заметил, что меня нет, до следующего привала.Или даже не вспомнили бы.


Он вдруг ясно осознал: одиночество в этом мире - непозволительная роскошь. Здесь выживают стаей, общиной, родом, цехом - чем угодно, но не одиночками. Одиночка - это добыча. Я чуть не стал добычей из-за собственной глупости. Из-за страха, который гнал меня в кусты. Да, он боялся, что его убьют во сне. Но теперь он понял: умереть от ножа наёмника или от голода в чистом поле - какая разница? Смерть всё равно одна. И чтобы её избежать, нужно быть с людьми. Даже с теми, кто смеётся над тобой.


Караван двигался дальше, и постепенно пейзаж начал меняться. Холмы становились всё более пологими, словно кто-то разглаживал складки на зелёном покрывале. Дорога выпрямилась, уходя к горизонту ровной линией. Далекие Пиренеи, что синели на юго- западе снежными шапками, сначала превратились в бледную полоску, а потом и вовсе растаяли в дымке. Теперь вокруг расстилалась равнина - плоская, бескрайняя, уходящая во все стороны до самого неба. Поля, поля, поля, изредка пересечённые рядами тополей или мелкими дубравами. Виктору казалось, что он плывёт по морю, только вместо волн - колосья, а вместо чаек - жаворонки, заливающиеся где-то в вышине. И в этом море легко было потерять себя, раствориться, исчезнуть.Он уже не глазел по сторонам с прежним любопытством - дорога утомляла однообразием. Вместо этого он смотрел внутрь себя, прокручивая утреннее происшествие. Больше никаких кустов. Никакой паранойи. Если они захотят меня убить - пусть попробуют. Но умирать от голода и жажды посреди поля я не собираюсь. Эта мысль принесла странное успокоение. Он словно перешагнул какую-то невидимую черту - от страха к угрюмой решимости.


Ближе к полудню, когда солнце уже начало припекать, караван сбавил ход. Виктор, сидевший в полудрёме, встрепенулся и увидел впереди, у обочины, одинокую фигуру. Человек сидел на камне, сгорбившись, закутанный в серое рваное тряпьё. Когда телеги приблизились, Виктор разглядел его лицо - вернее, то, что от него осталось. Нос провалился, оставив зияющую дыру, кожа на щеках и лбу была в буграх и язвах, пальцы скрючены, как птичьи лапы . Зомби ? Земля стала уходить из под ног и Виктор начал ощущать что он сходит с ума. Это уже отдавало какой то фантасмагорией, и не сразу он понял что это всего лишь болезнь, перед ним был прокажённый.Тот сидел и не двигался, В его глазах, единственном, что осталось человеческого в этом лице, стояла тупая, бесконечная мука.Караван словно окаменел. Наёмники, ещё недавно смеявшиеся над Виктором, теперь в ужасе крестились, отворачивались, плевали через левое плечо. Возница, выкрикнул что-то грубое и дёрнул поводья, объезжая прокажённого по широкой дуге, он побледнел, его веснушки стали почти чёрными на белом лице, и он сбивчивой скороговоркой забормотал молитву.Конные задали еще более широкий круг, придав своим лошадям ускорения, стремясь быстрей покинуть это место.


Виктор смотрел на прокажённого, и странное дело - он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Только холодное, спокойное любопытство. Вот он - отверженный. Хуже, чем еврей. Хуже, чем чужеземец . У него даже нет надежды .Он уже мёртв, просто ещё дышит.Прокажённый встретился с ним взглядом. На мгновение - всего на одно биение сердца - между ними протянулась невидимая нить. Два изгоя. Две проказы - одна на коже, другая в душе. Виктор не отвёл глаз. Он смотрел, пока телега не проехала мимо, и только потом отвернулся, чувствуя, как внутри что-то сдвинулось. Я не такой. Я ещё могу бороться. Я ещё могу стать кем-то.Караван двинулся дальше, оставляя позади одинокую фигуру на обочине. И долго ещё в ушах звучал хриплый, лающий кашель - звук, похожий на карканье ворона. Звук, который обещал смерть. Но не ему. Пока не ему.


Дорога между тем незаметно, но неумолимо менялась, и вместе с ней менялось всё вокруг. Холмистая часть Лангедока осталась позади, растворилась в дымке, как сон, как воспоминание о чём-то светлом и открытом. Караван втягивался в край, где равнина уже не была бескрайней - её то и дело разрывали островки дубрав, сначала робкие, редкие, потом всё более обширные и тёмные. Дубы стояли, как старые великаны, сомкнув кроны над головой, и под их сенью царил зеленоватый полумрак, пахнущий прелой листвой, грибами и чем-то древним, почти языческим. Дорога сузилась, стиснутая корнями, что выползали на поверхность, как вены земли, и замшелыми валунами, поросшими бархатным ковром изумрудного мха. Телеги пошли медленнее, осторожнее, словно крадучись. Деревни по обочинам стали ещё неказистей, приземистей - тут уже строили больше из дерева, меньше из камня. Дома словно вжимались в землю, прятались от посторонних глаз, и дым из труб стелился низко, смешиваясь с туманом низин.


Вместе с пейзажем менялись и люди. До этого они ехали расслабленно, перебрасываясь шутками о понятных только им вещах. Сегодня же, едва впереди замаячила первая большая дубрава, в караване началось движение - не суетливое, но деловитое, сосредоточенное. Телеги остановились. Наёмники спешились, полезли в телеги, откинув пологи, и Виктор увидел, как из-под тюков с шерстью извлекают нехитрые доспехи. Кольчуги - старые, местами ржавые, с заплатками, играющие на солнце тысячей искр. Бригантины - кожаные куртки с нашитыми стальными пластинами, неуклюжие и громоздкие на вид. Стёганые гамбезоны, прошитые грубой ниткой, вылинявшие от времени, со следами пота под мышками. Всё это наёмники натягивали на себя с привычной сноровкой, помогая друг другу затянуть ремни, подогнать пряжки. Короткие мечи и кинжалы, что болтались у пояса в пути, убирались в телеги, а на смену им извлекались другие клинки - длиннее, тяжелее, с массивными рукоятями в кожаных обмотках затёртые до блеска ладонями. На головы водружались лёгкие шлемы: у кого - клепаный из полос металла цервельер, у кого - простой кольчужный капюшон, свисающий на плечи, у командира - шапель с широкими полями. Всё это было дёшево, грубо, видавшее виды, но оттого казалось ещё более зловещим - не парадное железо, а рабочий инструмент войны. Процессия пополнилась новыми звуками: звоном и скрежетом железа, глухими ударами металла о металл.


Виктор смотрел на эти приготовления. Это не обещало ничего хорошего впереди. Он поймал взгляд возницы Жана и спросил, старательно выговаривая слова:


- Что? Почему... железо?


Тот нервно облизал губы и ответил, понизив голос почти до шёпота:


- Это земли местного барона. Говорят, его предки служили ещё при старых королях, а теперь он сам себе закон. Берёт дань со всех, кто едет через эти леса. Он держит всю округу в страхе. Обычно купец платит, и нас пропускают. Но тут всякое бывает. Иногда барон любит повеселиться.

Про себя же Жан думал:- Страшно,каждый раз страшно. Эти леса - как пасть зверя. Никогда не знаешь, выплюнет она тебя или проглотит. А барон - он как голодный волк,сыт не будет, но играть с добычей любит. Главное что бы был в милости.


Виктор расстегнул плащ, чтобы в случае чего быстро сбросить его, проверил, легко ли выходит клинок из ножен. Биться не хотелось,ведь это дань,значит, это просто бизнес. Не война, а налог на дорогу,он то тут причем.


Караван углубился в дубраву. Здесь было сумрачно, как в соборе, и так же тихо - только скрип телег, топот копыт да фырканье лошадей. Позвякивала упряжь в такт шагам лошадей. Солнечные лучи пробивались сквозь листву косыми столбами, в которых играли мошки, словно золотая пыльца невидимых цветов. Пахло сыростью, мхом и чем-то тревожным ,хотя возможно это просто страх. Виктор ловил себя на том, что всматривается в просветы между стволами, ожидая увидеть там движение. Но лес молчал, и это молчание давило сильнее крика. Казалось, сама чаща затаила дыхание, наблюдая за ними тысячью невидимых глаз. Сколько еще может длится напряжение, они двигались уже больше часа, по внутренним часам Виктора, люди ехали молчали,видимо чувствовали тоже что то такое.


Внезапно передовой всадник остановился, уткнувшись в него на тесной дороге, остановилась и передняя телега,а за ней весь караван. Скрип и стук колёс пропали, как будто кто-то надел на уши глухие наушники. В воцарившейся тишине стало слышно, как где-то кукует кукушка - до жути неуместный, мирный звук, словно насмешка над их тревогой. А потом из-за толстеных стволов деревьев, неожиданно, словно призраки, начали появляться люди.


Их было около пятнадцати. Пешие, одеты кто во что горазд: кожа, стёганки, кое-где потёртые бригантины. Вооружены так же пёстро - мечи, топоры, пара арбалетов. Но вперед выступали двое, явно главные. Оба высокие, широкоплечие, с одинаковыми наглыми лицами и одинаково холодными глазами. Один - в старой кирасе с вмятиной на груди, на голове - бацинет с откинутым забралом,ни наручей,ни поножей,только высокие сапоги. Он поигрывал мечом, перебрасывая его из руки в руку; движения - как у уличного жонглёра, ловкие и привычные. Второй - в кольчуге, со здоровенной дубиной, окованной железом, на поясе меч и кинжал за голенищем такого же высокого сапога. Они двигались с той особой, ленивой грацией, что бывает у людей, привыкших к безнаказанности и к покорности жертв. Акулы французского леса, - подумалось Виктору. Промелькнула неуместная мысль, что это не реальность, а какая-то компьютерная игра,квест который нужно пройти. Но вид людей барона, молча взирающих на путников был слишком настоящим. Попробуй тут усомнись.


Авраам бен Давид, не дожидаясь, пока они заговорят, слез с коня, на которого он недавно пересел из своей привычной телеги, и пошёл им навстречу. В руках у него был небольшой кожаный кошель. Приблизившись к вожакам, он что-то сказал - негромко, спокойно, и протянул двумя руками кошель с поклоном, замерев в этой позе. Главарь в кирасе небрежно взял кошель, подбросил на ладони, развязал, заглянул внутрь. Потом перевёл взгляд на караван, на телеги, на людей. Его глаза - бледно-голубые, почти бесцветные - смотрели на телеги, словно взвешивая; прошлись по наёмникам, оценивая; задержались на Аврааме, а потом упёрлись в Виктора.


Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он стоял и смотрел прямо в эти бесцветные глаза с расстояния добрых тридцати метров. Как загипнотизированный кролик перед удавом. Не отводить взляд,но и не смотреть в глаза, смотреть сквозь. Не показывать страх.

Главарь что-то спросил у Авраама, кивнув в сторону Виктора. Купец ответил коротко, пожав плечами. Вожак хмыкнул, ещё раз окинул взлядом ,зацепившись на мгновение за меч на поясе Виктора ,и кажется, потерял интерес .Задумался ,словно застыл глядя вперед и вдруг так же неожиданно как появился,он что то скомандовал своим людям коротко и лениво, и те сразу пришли в движение, расступились, освобождая дорогу. Двигались они с основательностью ремесленников делающих свое дело раз и навсегда со знаком качества, чувствовалось, что для них это обычное дело. Дал бы их командир команду так же молча бросились бы на караван.


Авраам вернулся к своему коню, тяжело забрался в седло и подал знак трогаться. Караван медленно двинулся сквозь живой коридор из вооружённых людей. Виктор разглядывал стоящих, не отворачиваясь, но встречаясь с кем-нибудь взглядом. Он чувствовал, как чужие глаза ощупывают его, слышал обрывки чужих реплик.


Рено бросал короткие взгляды на бандитов рыцаря и радовался : Пронесло. Слава Деве Марии. Этот барон - сущий дьявол. Мог и просто так придраться, ради забавы.Хотя справедливости ради он слышал о случаях когда путникам везло, и они уходили от него на своих ногах к тому же пьяные и со всеми ушами, что даны им господом богом. Барон был большой шутник по части этих вещей.


И снова лес тянулся, казалось, бесконечно. Наконец впереди забрезжил просвет. Когда последние деревья дубравы остались позади и впереди снова открылось залитое солнцем поле,все шумно выдохнули и крестясь.


- Пронесло, - громко сказал Рено. - В этот раз пронесло. Спасибо Господу и серебру господина Авраама.


Все дружно перекрестились ещё раз, даже Виктор присоединился, спохватившись к этому действу, хотя никто не обратил внимания на его судорожные и неуклюжие движения. Авраам был явно недоволен финансовыми потерями, выглядел мрачнее обычного; его непреклонная невозмутимость дала брешь.


Авраама был мрачен- целый ливр как с куста, проклятый гой. И ведь не поторгуешься - лесной закон. Ладно, заложим в цену товара. Но всё равно - грабёж. Хорошо, что хоть на этот раз без крови обошлось. Дорога была протоптанная, и все законы ее были известны, но каждый раз он скверно ощущал себя при кровопусканиях которые совершали его кошельку местные бароны. Разбойники чисто разбойники.


Виктор наблюдал, отмечая малейшие детали в поведении своих спутников. Он всё ещё чувствовал на себе взгляд тех бледно-голубых глаз - взгляд человека, для которого чужая жизнь стоила ровно столько, сколько можно было за неё выручить. Интересно, я смог бы стать таким? - подумал он вдруг. - Если бы у меня не было часов, если бы я не надеялся на большее. Мог бы надеть ржавую кольчугу и собирать дань с купцов в тёмном лесу. Он представил себя на месте главаря: те же холодные глаза, та же ленивая грация, та же власть над жизнью и смертью случайных путников. Навряд ли,я не смогу так. Это их жизнь, их суть. А я лишь примеряю на себя роль как актер.

От этой мысли ему стало не по себе. Он забрался в телегу, откинулся на тюки и стал смотреть, как солнце снова заливает мир золотом, прогоняя сырость и мрак. Но тень дубравы ещё долго стояла у него перед глазами - тёмное пятно на светлом полотне дня, напоминание о том, что в этом мире свет и тьма всегда ходят рука об руку. И что граница между ними - всего лишь дорога, которая выбирает тебя.


Постепенно, день за днём, страхи Виктора развеивались, как утренний туман над полями. Он ловил себя на том, что уже без прежней настороженности смотрит на наёмников - тех самых, что ещё недавно смеялись над ним и задевали плечом у колодца. Теперь они казались ему почти своими: угрюмые, грубые, но по-своему надёжные, как старые, проржавевшие, но всё ещё острые клинки. Слушая как-то за ужином рассказ одного из них - он понимал больше из контекста и пантомимы, которой тот сопровождал свои байки, чем из слов - о стычке с волками прошлой зимой, Виктор, напрягая свой скудный язык, даже сумел спросить, чем всё кончилось.


- Шкуры продали, - ответил наёмник и усмехнулся, показав щербатые зубы. - правда и свою чуть не продал, когда этот серый кобель меня за ногу цапнул. До сих пор побаливает к дождю. Вот и сейчас болит.


Виктор улыбнулся в ответ и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует что-то похожее на товарищество. Пусть хрупкое, пусть временное, но настоящее. Оно росло из общих трапез, из совместной работы на стоянках, из молчаливого понимания, что все они - путники на одной дороге, и дорога эта опасна.


Это благостное, почти умиротворённое настроение разбилось в одно мгновение, когда караван обогнул невысокий холм и перед ними открылась небольшая группа старых вязов. На ветвях, вытянувшихся вдоль дороги, висели люди. Три тела, уже тронутых тлением, с неестественно вывернутыми головами и верёвками, глубоко врезавшимися в распухшую, посиневшую кожу. Вороны, сидевшие на плечах мертвецов, лениво взлетели при приближении каравана и, недовольно каркая, расселись на верхних ветках, ожидая, когда люди уйдут. Запах - сладковатый, тошнотворный, с примесью гниющей плоти - ударил в нос, и Виктор невольно зажал рот рукавом. Он видел их пустые глазницы , в которых уже поселилась чернота.


Путники крестясь проезжали мимо, не выказывая никаких эмоций. Лишь один из наёмников, как понял Виктор, начал доказывать, что если снять верёвку с повешенного, то это будет очень сильный амулет - от дурного глаза. Другой же говорил, что для того, чтобы вылечиться от болезни, нужно коснуться ноги повешенного рукой. На что первый посоветовал ему прямо сейчас пойти коснуться, а тот в ответ предложил снять верёвку. Оба заржали, но смех вышел нервным, неискренним - словно оба пытались заговорить страх.


- Браконьеры, - ответил Авраам, отвечая на невысказанный вопрос Виктора. - Местный господин наказал. Скорей всего, они убили зверя в его лесу. - В голосе купца не было возмущения, только констатация. - Лес господский, зверь господский. А жизнь мужика - денье не стоит.


Виктор смотрел на тела, и в груди у него что-то переворачивалось. Вот она, законная власть. Не разбойники с большой дороги, а благородный дворянин вершит суд. И цена человеческой жизни здесь - кабан или косуля. Он вспомнил раубриттера, бравшего дань серебром, и подумал, что тот, пожалуй, честнее: он просто грабит, не прикрываясь законом. А здесь - закон, который вешает за убитого зверя. Что страшнее? Он не знал ответа, но чувствовал, как внутри снова просыпается холодная, липкая тревога. И я хочу стать частью этого мира? Владеть замком, землёй, судить людей? Смог ли бы ?


Будто в ответ на его мысли, погода начала портиться. Небо, ещё утром ясное и высокое, затянуло серой пеленой, и в воздухе запахло дождём - тем особым, острым запахом, который предвещает затяжное ненастье. Вскоре упали первые капли, редкие и тяжёлые, а потом небо словно прорвало.Сверкнула молния. Дождь хлынул стеной, превращая дорогу в месиво из грязи и воды. Телеги вязли в раскисших мгновенно колеях, лошади скользили, наёмники распрягали повозки, ругаясь в голос, и шли пешком, увязая в глине, с конями в поводу под кроны близких деревьев. Виктор, закутавшись в плащ, сидел под пологом, но вода начала находила любую щель, сначала капать потом стекать за ворот, пропитывала одежду. Холод пробирал до костей, зубы начинали выбивать дробь. Казалось, сама природа решила испытать их на прочность, смыть с них остатки цивилизации, оставить только голую жизнь.Он выпрыгнул из телеги и побежал под ветви деревьев.


Встали прямо посреди поля, даже не пытаясь составить застрявшие телеги кругом - всё равно на десятки лье вокруг не было ни души, а в такую погоду и разбойники сидят по норам. Развели костёр с трудом, из накрошенной под плащом щепы, который больше дымил, чем грел. Люди жались к огню, кашляли, кутались в мокрые плащи. Виктор сидел, обхватив колени, и чувствовал, как тепло постепенно возвращается в окоченевшие пальцы. Ночью дождь не утихал - он барабанил по листве, как бесконечная дробь, и в этом шуме Виктору слышались голоса мёртвых, висящих на вязах.


Утро не принесло облегчения. Дорога раскисла так, что ехать было невозможно. Авраам, посовещавшись с наёмниками, принял решение переждать; он причитал, что его товар промокнет и придёт в негодность, что каждая лишняя монета, отданная барону, теперь кажется насмешкой. Два дня караван стоял на месте, среди раскисшего поля, под серым, сочащимся небом. Люди кашляли, кутались в плащи. Один из наёмников - самый молодой, тот, что рассказывал про волков, - слёг с жестокой лихорадкой. Его бил озноб, он бредил, звал кого-то, просил пить, метался на мокрой траве. Виктор смотрел на него и думал о том, как хрупка жизнь в этом мире. Ни антибиотиков, ни врачей - только травы и молитвы. И если болезнь решит забрать человека, она заберёт.


На третий день распогодилось. Солнце, наконец, пробило серую пелену, и земля начала быстро подсыхать под его лучами, пар поднимался от мокрой травы, словно само поле дышало после долгой лихорадки. Небо снова стало высоким, промытым до голубизны, и только лужи на дороге напоминали о недавнем ненастье.Авраам, осмотрев небо и пощупав пальцами влажную ещё землю, дал команду выгружать товар и сушить под солнцем.


Наёмники зароптали. Рено, уперев руки в бока, выступил вперёд:


- Мы нанимались охранять, а не тюки таскать. Наше дело - меч, а не горб. Пусть твои возницы и разгружают.


Остальные поддержали его нестройным гулом. Авраам, не меняясь в лице, выслушал, потом медленно, с видимой неохотой, развязал кошель и отсчитал несколько серебряных монет. Рено взял их, подбросил на ладони, и кивнул своим:


- Ладно, ради такого дела можно и спину погнуть.

Впрочем сам не участвовал в разгрузке, только отпускал шутки разной степени остроумия потешаясь над своими подчиненными возившимися с тюками.


Работа закипела. Тюки с шерстью выгружали в первую очередь - они были тяжёлыми, плотными, и дождь им был почти нипочём. Виктор от нечего делать расхаживая между работающими, наблюдал и рассуждал: -С шерстью ничего не станется, только чище будет после такой промывки. А вот ткани... Он посмотрел на рулоны, которые бережно выносили из телег и разворачивали на чистой после дождя траве. Это было простое сукно - грубое, серое, коричневое, местами с неровной окраской. Ни бархата, ни шёлка, ни тонкой фламандской шерсти, о которых он читал в книгах по истории.


Он подошёл к Аврааму, который с мрачным видом осматривал разложенные отрезы, и спросил, старательно подбирая слова:


- А... бархат? Шёлк?


Купец поднял на него глаза - в них читалось искреннее недоумение, смешанное с лёгкой обидой.


- Бархат? Шёлк? - переспросил он, и в голосе его прозвучала горечь человека, которому напомнили о несбыточном. -Я скромный негоциант, а не ломбардский банкир. Откуда у меня деньги на такой товар? Моё дело - простое сукно, шерсть, лён. Это покупают ремесленники ,я не вожу ткань идущую для нарядов двора. Бархат возят другие люди - с другими кошельками и другой охраной.


Он помолчал, потом добавил тише, словно оправдываясь:


- Мой отец начинал с одной телеги . Может, мои сыновья или внуки дорастут до бархата. А пока - вот это. - Он обвёл рукой разложенные отрезы. - Это кормит мою семью и даёт работу этим людям.


Виктор кивнул, чувствуя неловкость. Он вдруг увидел в этом сухом, усталом человеке не просто 'старого скрягу', а человека, который всю жизнь тянет лямку, мечтая о большем, но довольствуясь малым. Как я сам, - подумал он. - Только у него - сукно, а у меня - часы. И мы оба надеемся на лучшее.


Авраама ворчал про себя - Бархат... Когда-нибудь, Господь даст, и бархат повезу. А пока - спасибо и за это. Дождь не испортил, солнце высушит, в Тулузе продам,глядишь, и в плюсе останусь. А этот Виктор... вопросы задаёт как деревенский дурачок, додумался же бархат, шелк. Или он из тех, кто привык к бархату. Кто же он на самом деле?


Товар сушили до вечера. Солнце, клонившееся к закату, золотило разложенные на траве отрезы, и они казались почти красивыми - грубая простота, в которой была своя честность. Пока всё собрали, уложили обратно в телеги наступили сумерки. Больной наёмник, Пьер, пришёл в себя, даже съел немного похлёбки, и Рене увидел в этом добрый знак.


Наутро караван двинулся дальше. Дорога, подсохшая за ночь, уже не чавкала под колёсами . Лошади шли бодрее, люди повеселели. Виктор сидел на своём обычном месте, на тюках с шерстью, и смотрел вперёд, где в дымке, на горизонте, начали угадываться очертания большого города. Смутные, как мираж.Может это Тулуза. Город, где решится его судьба.


Он смотрел на удаляющиеся холмы, на которых всё ещё, казалось, висели призраки повешенных, и думал о том, что этот мир не прощает слабости. Но и не лишает надежды. Главное - идти вперёд, даже когда дорога превращается в грязь, а небо плачет вместе с тобой. И что даже скромный негоциант, везущий грубую шерсть, когда-нибудь, возможно, дорастёт до бархата. Как и он сам - от немого чужака с часами в кармане до... кого? Он ещё не знал.


До Тулузы оставалось навскидку каких-то двадцать километров - сущий пустяк после долгого пути, один дневной переход по хорошей дороге.Но она как на зло снова нырнула в рощу, на этот раз густую, тёмную, с непролазным подлеском и темным папоротником. Солнце пробивалось сквозь листву редкими пятнами, дрожащими, как золотые монеты на зелёном сукне, и в этом колеблющемся свете всё казалось зыбким, ненастоящим, словно сама реальность здесь истончалась.Люди заметно расслабились в предвкушении скорого конца пути, доспехи снова спрятаны в телеги под тюки, настроение сопровождающих было приподнятое. Снова то тут,то там звучали шутки, даже Авраам будто повеселел - его сухое лицо смягчилось, и в глазах появился блеск, какой бывает у купца, предвкушающего барыши. Понятно: близился конец долгой и опасной дороги, впереди - торг, выручка, отдых в безопасных стенах. Но, как говаривали старики, не говори 'гоп', пока не перепрыгнешь. Лес, казалось, тоже знал эту поговорку и готовил своё возражение.


Поперёк дороги лежало дерево - и не какой-то там сухостой, а свежее, с ещё зелёной кроной, истекающее соком из раны на стволе. Его явно повалили не очень давно: срез белел свежей древесиной, а в воздухе рядом с ним висел чуть сладковатый запах, какой бывает, когда пилишь еще живую древесину. Ветви, полные листьев, ещё не поникших, словно дерево не понимало, что уже мертво.


- Засада! - прокричал Рено, едущий в голове каравана, и голос его сорвался на высокой ноте, непривычной для этого грубого человека.


В тот же миг из кустов, из-за стволов, с обеих сторон дороги, с воплями и гиканьем высыпали чужие люди. Пара десятков, может, чуть больше - все вооружённые: у кого меч, у кого топор на длинной рукояти, у одного - короткое копьё с зазубренным наконечником, у другого - просто дубина, утыканная ржавыми гвоздями. Лица - дикие, заросшие, с безумными глазами, в которых горел не столько расчёт, сколько голодное отчаяние. Кто это был непонятно: то ли лесные разбойники промышляющие на дорогах, то ли дезертиры, то ли просто отчаявшиеся крестьяне взявшиеся за оружие от безысходности,а может все вместе. Но атаковали они отчаянно, как стая бродячих псов, почуявших добычу.


Наёмники каравана, хоть и застигнутые врасплох, среагировали быстро - сказывался опыт. Рено первым спрыгнул с коня,на тесной лесной дороге верхом было не развернуться, выхватывая меч, и бросился навстречу ближайшему разбойнику. Остальные последовали за ним, на ходу сбрасывая плащи и выдёргивая клинки. Крики нарастали, раздался первый лязг железа о железо - звук говорящий о многом понимающим людям . Виктор, наблюдавший за схваткой от своей телеги, сразу заметил: ни нападавшие, ни защищавшиеся не умели фехтовать. Они рубились, как дровосеки, - широко, с замахом, вкладывая в каждый удар всю массу тела, и так же неуклюже закрывались, пытаясь подставить оружие под чужой клинок. Они наскакивали на противника, бешено вращая своим оружием, и тут же отскакивали, когда противник делал то же самое. В итоге ни один,ни другой не достигали своей цели. Это был не бой, а грубая, вязкая свалка, в тесноте среди стволов деревьев. Клинки свистели, срезая ветки орешника, которые осыпали дерущихся зелёным дождем. Оружие впивалось в стволы деревьев, оставляя глубокие зарубки, и тут же выдёргивалось. Но, как видел Виктор, до крови дело не доходило - противники слишком опасались друг друга, выжидая удобный момент, и уже тяжело дышали, широко открытыми ртами.


На его глазах,возница Жан, схвативший было кинжал, бледный как полотно, залез под телегу и, кажется, молился - губы его шевелились беззвучно, а глаза были зажмурены.


Виктор колебался. Всё его существо кричало: не лезь, это не твоя драка, ты не наёмник, ты просто попутчик. Он сжимал эфес меча, но не вынимал его. Пусть сами. Они же охрана, им за это платят. Руки предательски подрагивали, он чутко оглядывал поле боя что бы не пропустить опасность.


И тут один из разбойников - здоровенный детина с топором и безумным оскалом, в котором не было ничего человеческого, - улучшив момент, когда Рено отвлёкся на другого, бросился к телеге. К телеге, где стоял Виктор. Нападающий разглядел чужака, застывшего в нерешительности, видимо, решил, что это лёгкая добыча. Топор взлетел вверх, целясь Виктору в голову, и в этом замахе была вся грубая сила человека, привыкшего рубить не людей, а деревья.


И тогда что-то внутри Виктора щёлкнуло.Словно плотину прорвало.


Меч вышел из ножен с тихим, лёгким звоном - звуком, который он слышал тысячи раз на бугуртах и фестивалях, но никогда прежде не слышал в бою. Тело само, без участия разума, сделало то, чему он учился долгие годы, проливая литры пота на фехтовальной дорожке. Он сделал одно слитное, текучее движение, отточенное тысячами повторений: стойка, шаг вперёд, укол . Разбойник даже не успел опустить топор - клинок Виктора вошёл ему ниже горла, чуть выше ключицы, туда, где нет кости, и вышел с другой стороны. Детина захрипел, наваливаясь вперёд. Виктор, пропустил вражескую руку с топором сбоку и за себя; топор, описав дугу, улетел в кусты, с треском поломал тонкие ветки. Противник навалился на него всей массой, и Виктор сделал шаг в сторону, одновременно потянув меч назад и другой рукой направляя падающее тело прочь. Бородач рухнул на землю лицом вниз, дёргая ногами в агонии. Время словно замедлилось. Мир вдруг приобрел преувеличенную четкость, одновременно он словно утратил звук, все стало далеким и гулким как в бочке.


Виктор не остановился. Время все растягивалось, как резина, и он видел всё одновременно: вот второй разбойник наскакивает на одного из наёмников, тот пятится, неуклюже отмахиваясь, теряя равновесие на скользких корнях. Разбойник замечает новую опасность - противника с дымящимся кровью длинным мечом, приближающегося сбоку. Он разворачивается и пытается так же бесхитростно рубануть сверху, вложив в удар всю массу. Виктор легко ушёл с линии атаки - одно скользящее движение корпусом, - поймал вражеский меч на сильную долю своего клинка, отвёл в сторону, и тут же, без замаха, коротко ткнул остриём в лицо. Удар пришёлся в глазницу - мягкое, податливое, хрустнувшее под сталью. Разбойник взвизгнул тонко, по-звериному, и опрокинулся навзничь, заливаясь кровью, которая тут же пропитала лесную подстилку.


Третий - тот, что с копьём, - видя, как падают его товарищи один за другим с неестественной, пугающей быстротой, замешкался. Он попятился, тыкая копьём перед собой, как швейная игла, - суетливо, без прицела, лишь бы отогнать смерть. Но Виктор, не сбавляя темпа, спокойно шагнул вперёд, поднырнул под древко в его самой близкой к телу позиции - там, где острие копья теряет свою власть, - и одним длинным выпадом достал противника в живот, чуть ниже рёбер. Копейщик согнулся пополам, словно от удара кулаком, застонал - глухо, протяжно, - и упал на колени, роняя оружие. Рука высокого Виктора вместе с полутора ручником оказалась всё же длиннее его короткого копья - геометрия боя, которую не обманешь.


Всё это заняло от силы секунд пятнадцать. Три тела, три жизни, три удара.


Ближайшие разбойники, увидев, как их товарищей уложили с нечеловеческой, пугающей лёгкостью, замерли. На их лицах отразился ужас - тот особый, животный ужас перед чем-то необъяснимым, что ломает привычную картину мира. А потом, словно по команде, они бросились врассыпную, а за ними остальная масса - в кусты, в лес, ломая ветки и не разбирая дороги. Топот ног, треск сучьев и крики быстро растворились в чаще, поглощённые зелёным сумраком.


На дороге наступила тишина. Глубокая, звенящая, нарушаемая только стонами раненых да тяжёлым дыханием выживших. Виктор стоял посреди этого безмолвия, сжимая окровавленный меч, и не мог пошевелиться. Руки дрожали так, что клинок ходил ходуном, и он наблюдал , как сталь мелко подрагивает в воздухе живя своей жизнью. В ушах звенело, как после контузии. Он смотрел на три тела, лежащие у его ног, и не узнавал себя. Это сделал я? Я убил их? Так быстро? Так... легко?


Возница Жан из-под телеги смотрел на Виктора круглыми от ужаса глазами. Его лицо было белее мела, а губы дрожали.


Седой наёмник держась за посечённое плечо, из которого сочилась кровь, подошёл ближе и сказал хрипло:


- Вот это да, мессир Виктор. Вот это да... - Он не находил слов, только качал головой и повторял одно и то же.


Виктор не ответил. Он медленно опустил меч, попытался вытереть лезвие о траву, но пальцы не слушались. Кровь оставила тёмные разводы на стали. Он попытался вложить меч в ножны - и промахнулся мимо ножен. Со второй попытки справился, . Внутри было пусто и холодно, словно кто-то выскреб всё нутро и залил ледяной водой. Я убил людей. Троих. Одного за другим. Он знал, что это была самооборона, что они убили бы его, если бы он не ударил первым. Но от этого знания не становилось легче. Где-то глубоко внутри, под слоем шока, просыпалось что-то новое - тёмное, горькое, незнакомое. Чувство, что он переступил черту, за которой возврата нет. Теперь я не просто турист. Теперь я - убийца.

Рено отправил двоих наёмников стеречь округу - разбойники могли вернуться, приведя подмогу. Все будучи на отходняке бестолково суетились, не понимая, что делать: кто-то перевязывал раны, кто-то просто стоял, тяжело дыша, кто-то пил воду из фляги, проливая её на лицо. Виктор забрался обратно на телегу, сел на тюки и уставился в одну точку - в зелёную стену леса, руки всё ещё дрожали, и он спрятал их чтобы никто не видел.


Возница Жан, оправившись от страха, вылез из-под телеги и, крадучись, начал шарить на павших телах, ощупывая пояса в поисках чего-нибудь ценного. В это время проходивший мимо наёмник дал Жану смачного пинка под зад. Возница отлетел в кусты, вскрикнув.


- Руки прочь, мерзкий хорёк! - рявкнул наёмник. - Это добыча не по тебе. Не ты уложил, не тебе и обирать.

Жан, потирая ушибленное место, виновато отполз в сторону, бросая быстрые, испуганные взгляды.

Люди зализывали раны - кто в прямом, кто в переносном смысле. Раненых среди каравана оказалось трое, не считая совсем лёгких порезов. Убитых, слава Деве Марии, не было. Только трое нападавших, что уже застывали неестественными куклами на истоптанной траве.


Медлить в этом лесу после такого боя было чистым безумием. Кто знает, сколько ещё таких шаек рыщет в округе, привлечённых шумом или просто почуявших запах крови?


Сваленное дерево подрубили с двух сторон найденными у разбойников топорами - щепки летели в стороны. В пятером, упираясь плечами в шершавый ствол, сдвинули его на обочину. Работали молча, сосредоточенно, как будто это и не дерево вовсе, а последнее препятствие перед спасительными стенами Тулузы. Трупы наскоро обшарили, сдирая пояса, выворачивая тощие кошели, выдёргивая оружие из рук. Всё это делалось с привычной сноровкой людей, для которых смерть на дороге - такая же обыденность, как дождь или починка колеса. Виктор отвернулся, не в силах смотреть, как с мёртвого тела стягивают сапоги, но спиной чувствовал каждый звук: глухой стук падающего на землю оружия, звяканье монет, негромкие переговоры наёмников.


В остатке пути все угрюмо молчали, изредка бросая на Виктора быстрые и липкие взгляды, в которых смешивались страх, уважение и что-то похожее на суеверный трепет. Даже кони, казалось, притихли, лишь всхрапывали, косясь на кусты. В город нужно было успеть до темноты. Останавливаться в пригородных тавернах смысла не было - люди рвались к месту где можно полностью расслабится от долгой дороги.


Рено подъехал к телеге, с трудом усмиряя коня, что всё ещё приплясывал на месте, раздувая ноздри и кося темным глазом в сторону леса. Наёмник наклонился с седла, и рядом с Виктором с глухим стуком упали два дешёвых клинка -и короткий кинжал в истёртых кожаных ножнах а так же пара тощих кожаных кошелей, Один кошель упал неловко и раскрылся, высыпав горстку тусклых, обрезанных денье.


- Мессир Виктор, - Рено обратился к нему с подчёркнутой почтительностью, не как к равному, а к тому, кто выше по статусу. В его голосе больше не было ни тени утренней насмешки. - Добыча скверная. В кошельках всего по несколько денье, клинки - дрянь, одно дермовое железо. Но то, что есть. Это ваша добыча по праву. Копьё я не стал брать - совсем плохое.


Виктор смотрел на это 'богатство', чувствуя, как к горлу подступает кислый ком. Кровь на его собственном мече уже запеклась бурыми разводами, и он не знал, как будет её оттирать, и можно ли вообще оттереть эту память о трёх прерванных жизнях. Он механически сгрёб монеты и оружие , стараясь не думать о том, что ещё недавно эти вещи были привязаны к людям, которые дышали, двигались, кричали.


Виктор кивнул и тут же задал мучивший его вопрос:


- Кто это был? Что за люди?


Рено понял, о чём речь, и ответил, сплюнув в сторону:


- Кто ж теперь разберёт. По виду - лихие люди, по ухваткам - солдаты. Дезертиры, скорее всего. После войны всегда бродит много такого отребья. Они собираются в шайки и шалят на дорогах. Что могут - жгут, до чего дотягиваются - присваивают. Голодные и злые, как псы. Благодарю за подмогу, ваша помощь оказалась очень вовремя. Ещё немного, и они бы нас смяли. Расслабились мы, я не ожидал что нападут под самыми стенами Тулузы.


Рено внимательно наблюдал за реакцией на свои слова. Он отлично понимал, что победа в бою была и в интересах этого странного человека, ведь одолей противник охрану, они добрались бы и до него. Но как легко, как страшно легко этот немой гигант расправился с тремя! Молодой господин вёл себя странно: его словно не трогала ни похвала, ни лесть, которую Рено забросил как пробный камень. Он был молчалив, говоря на своем ломаном языке, а в глазах, устремлённых на проплывающие мимо поля, застыла какая-то ледяная пустота. Опасный человек, решил про себя наёмник. И лучше бы с ним дружить.


А Виктор, односложно отвечая и сжимая эфес, смотрел на поля, залитые вечерним золотом, и думал о том, что сегодня он впервые убил. Убил не в компьютерной игре, не одолел в спортивном зале, а по-настоящему. Почувствовал, как остриё входит в живую плоть, услышал предсмертный хрип, увидел, как гаснут чужие глаза. И - самое страшное - у него получилось. Получилось так легко и хорошо, что даже эти вояки проявляли к нему уважение. Он не знал, гордиться этим или ужасаться. Внутри всё онемело, как после удара, и только где-то глубоко, под слоем льда, пульсировала мысль: дороги назад больше нет. Он больше не турист, не наблюдатель из будущего.Он - часть этого мира, с его кровью, грязью и смертью. И этот мир только что признал его своим.


Дорога выровнялась, выбравшись наконец на длинный прямик, и впереди, в стремительно густеющих сумерках, проступила Тулуза. Не мираж, не далекая дымка, как еще утром, а настоящая, давящая своей громадой. Стены из розоватого в свете солнца камня - огромные, в четыре, а то и в пять человеческих роста, - тянулись вправо и влево, насколько хватало глаз, утыкаясь в башни, похожие на оскалившиеся бойницами шахматные ладьи в деревянных шляпах крыш. Над ними, пронзая низкое небо цвета запёкшейся крови, вздымались шпили соборов. Город не просто стоял на земле - он врастал в неё, придавливал, утверждал: здесь власть, здесь деньги, здесь закон. И ты, путник, лишь пыль у его ворот.


Виктор сидел на тюках, вцепившись побелевшими пальцами в край борта, и смотрел, не отрываясь. В груди, помимо усталости, тяжелым комом ворочалось что-то новое - смесь тревоги и странного, почти болезненного возбуждения. Вот он, город, где его часы должны превратиться из бесполезной игрушки в пропуск в новую жизнь. Или в смертный приговор.

Караван прибавил ходу. Возницы нахлестывали лошадей, и те, чуя близкий отдых, перешли на рысь. Телеги подпрыгивали на неровной брусчатке предмостья, грохотали так, что зубы лязгали. Виктора подбрасывало, он больно ударился локтем о борт, но даже не поморщился. Взгляд был прикован к воротам.


Массивные, обитые потемневшим от времени железом створки медленно, словно нехотя, сходились. Тяжелый, утробный скрежет петель разносился над водой рва, где в чёрном зеркале дрожали отблески факела. Люди, что толкали ворота изнутри, уже налегали плечами, и расстояние между створками таяло с каждым ударом сердца. В просвете, как в раме, виднелся кусок узкой улицы, освещенной дрожащим оранжевым светом, и фигуры двух стражников у опускной решётки.


- Живей, живей, дьявол вас раздери! - заорал Рено, привставая на стременах и размахивая рукой.


Передняя телега уже въезжала на деревянный настил моста. Копыта застучали по доскам гулко и часто. Виктор, сидя в третьей, всем телом подался вперёд, словно мог помочь лошадям тянуть быстрее. В ушах звенело от напряжения.


Их заметили. Из темноты надвратной башни, опираясь на алебарду, вышел стражник - тучный, с лицом, на котором застыло выражение вечной усталости и недовольства всем миром. В свете факелов блеснула чешуей пластин его бригандина. Он поднял руку, останавливая караван, и рявкнул так, что эхо заметалось под сводами:


- Сто-о-ой! Куда прёте? Ворота закрыты с последним лучом! Ночуйте в поле!Раздери вас Вельзевул.


Авраам, направил коня вперед. Виктор видел его прямую спину, закутанную в темный плащ, и то, как купец медленно, с трудом спешился. Подошёл к сержанту, и между ними завязался разговор. Сначала тихий, потом всё громче.


Виктор напрягал слух, пытаясь выхватить знакомые слова. '...люди ранены... разбойники в лесу... товар... не гневи Бога...' - доносились до него обрывки фраз Авраама. Сержант мотал головой, тыкал пальцем в темнеющее небо, где уже загорались первые звёзды, и всё повторял одно и то же, упрямо, как баран: 'Приказ. Никак нельзя. До рассвета'.


Время утекало, как вода сквозь пальцы. Створки ворот замерли, оставив узкую щель. Наёмники, спешившись, угрюмо переглядывались. Рено нервно сплюнул под ноги и пробормотал себе под нос что-то явно нелестное о тулузских стражниках, их матерях и их приказах.


И тогда Авраам сделал то, что умел лучше всего - он перестал просить и начал платить. Он развязал неторопливо кошель,и демонстративно начал отсчитывать на широкую, грязную ладонь стражника мелкие, тусклые серебряные монеты. Одна. Вторая. Третья. Каждая падала с тихим, весомым звоном. Губы Авраама шевелились, и Виктор, скорее догадался, чем услышал: '...за усердие ваших людей, господин сержант... за то, что трудитесь сверх положенного, охраняя покой честных горожан... Господь воздаст вам за доброту...'


Сержант смотрел на растущую горстку серебра в своей ладони, и лицо его менялось. Упрямство таяло, сменяясь скучающим безразличием. Он покосился на небо, на своих людей, что замерли у ворота, потом на монеты. Взвесил их в руке и вдруг, зажав деньги в кулаке, рявкнул зычным, но уже лишенным всякой злобы голосом:


- Ладно! Заезжай, иудей, да поживей! Проваливай с глаз моих, пока я добрый!


Он махнул рукой своим людям, и те снова налегли на ворота, на этот раз раздвигая створки обратно. Авраам, не теряя ни секунды, уже взбирался в седло, подгоняя жестом караван.


- Пошёл! Пошёл! - заорал Рено, и вся процессия, грохоча и скрипя, ринулась в спасительные ворота.


Виктор въехал под свод надвратной башни, и мир на несколько мгновений исчез. Их накрыла кромешная, гулкая тьма каменного мешка. Запах ударил в нос - кислая вонь мочи, плесень, холодный камень . Грохот копыт и колёс, многократно усиленный эхом, превратился в оглушительную какофонию, от которой закладывало уши. Виктор инстинктивно пригнул голову, хотя свод был достаточно высок.


А потом, когда последняя телега, вынырнула из-под арки в дрожащий свет факелов, и втянулась вглубь улиц за спиной раздался леденящий душу лязг и грохот. Это рухнула в пазы кованая решётка портикули, отрезая их от внешнего мира, от леса с его висельниками и разбойниками. Город захлопнул свою пасть. Проглотил. Теперь он был внутри.


Улицы Тулузы в сумерках казались лабиринтом, высеченным в скале. Дома в три, а то и в четыре этажа нависали над узкой мостовой, почти смыкаясь верхними этажами, и без того скупой свет угасающего неба сюда почти не проникал. Караван замедлил ход, осторожно пробираясь в густом, сизом полумраке.Всадники пригибаясь и остерегаясь висящих вывесок по только им известным приметам пробирались в этом сумраке. Редкие прохожие, заслышав стук копыт и грохот телег, испуганно жались к стенам. Где-то впереди забрехала собака, и лай её, многократно отражённый от каменных стен, звучал зловеще.


Виктор вертел головой, пытаясь запомнить дорогу. 'Статуя Девы в нише ... поворот налево... колодец с каменным львом, у которого отбита лапа... вывеска с сапогом...' - затверживал он про себя, как молитву. Но всё было тщетно. Город давил, путал, лишал чувства направления. Он был чужим, огромным и совершенно равнодушным. В Каркассоне он за три недели выучил каждую улочку, но там весь город казалось уместился бы на одной здешней площади. Здесь же, в этом каменном улье, он чувствовал себя слепым котёнком.Мысль о том, чтобы спрыгнуть с телеги и искать ночлег самому, мелькнула и тут же погасла. С мечом или без, я здесь не ходок'.


Они свернули под арку, потом ещё раз,и наконец остановились перед массивными деревянными воротами,несколько минут простояли пока хозяева выясняли кто там шумит перед воротами на ночь глядя,и наконец въехали в просторный, мощеный камнем двор, освещённый чадящим пламенем нескольких факелов, воткнутых в железные кольца на стенах. Двор большого каменного дома, похожего на крохотную крепость. Тяжёлые ворота за ними тут же затворили, заложив массивным брусом. Всё - снова в безопасности, насколько это слово вообще здесь имело смысл.


Началась привычная суета: выпрягали лошадей, закатывали телеги под навесы, перекликались и переругивались. Пахло конским потом, сеном, дёгтем и жареной рыбой - видимо, где-то внутри дома готовили ужин. Вышел слуга с фонарём, низко поклонился Аврааму, они обменялись несколькими фразами на идише. Потом Авраам подошел к Виктору, коротко, повелительно махнул рукой: следуй. Виктор понял без слов. Да он и не спорил. Силы кончились. Адреналин после боя схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и свинцовую усталость. Ему было уже всё равно, куда идти, лишь бы лечь и закрыть глаза.


Отошли в сторону от поднявшейся суеты- Всё, мессир Виктор, приехали, - сказал он, и в голосе его звучало явное облегчение. - можешь остаться на ночь. Вон там, видишь дверь в углу? - Он указал на приземистую каменную пристройку с низкой, обитой железом дверью. - Там можешь переночевать. Утром разберёмся. Отдыхай, ты сегодня заслужил.


Виктор молча кивнул, и пошел в указанном направлении ,сумка оттягивала плечо, меч привычно бил по бедру. Он пересёк двор, тут же подбежал слуга и открыл перед ним тяжёлую входную дверь. Внутри было темно, пахло сухой травой, пылью и мышами.Слуга прошел дальше по коридору,и толкнул маленькую дверцу предлагая жестом проследовать туда.Света не было,но глаза уже привыкали к темноте,он оценил размеры помещения и увидел,вернее понял что на полу лежит соломенный тюфяк Он на ощупь нашёл деревянный засов, задвинул его в пазы с глухим, успокаивающим стуком. 'Вот так. Хоть какая-то стена между мной и этим миром'. Снял с плеча перевязь сумки, положил меч в ножнах рядом с тюфяком в углу, так, чтобы рукоять была у самого изголовья. Сел, стянул пыльные, пропахшие чужой дорогой кроссовки и с наслаждением вытянул гудящие ноги.


В маленькое, оконце под потолком проникал только тусклый лунный свет . Тишина, после грохота улиц, казалась оглушительной,по соседству в конюшне похрапывали кони. Где-то далеко, на грани слышимости, закричал ночной сторож: ' Всё спокойно!'.


Виктор на ощупь достал из сумки последний сухарь, , начал медленно отгрызать по маленькому кусочку, не чувствуя вкуса. Мысли путались, наплывали одна на другую. Лицо копейщика, искажённое болью. Булькающий хрип. Холодный блеск монет в грязной ладони сержанта. Чёрный зев ворот, едва не за хлопнувшийся перед самым носом. И Тулуза. Огромная, чужая, полная неведомых опасностей и смутных надежд.


'Я в Тулузе. Я жив и успел уже убить троих'.


Эта мысль больше не вызывала ни гордости, ни ужаса. Только тупую, вязкую констатацию факта. Нащупал в темноте рукоять меча, положил на неё ладонь, и холод стали показался ему почти родным. 'Завтра я найду Самуила бен Натана', - вяло подумал он, проваливаясь в тяжелое, чёрное забытьё без сновидений. Последнее, что он услышал, был далёкий,собачий вой за стенами его нового убежища."


Пробуждение было, как всегда в последнее время, недобрым. Виктор открыл глаза и несколько мгновений просто лежал, глядя в незнакомый каменный потолок, по которому в узкой полоске света из оконца плясали рефлексы от солнечных лучей. Выспался он вполне неплохо, но во рту пересохло так, что язык казался чужим, шершавым лоскутом кожи.Приподнялся, опираясь на локоть, и огляделся. Каморка при дневном свете оказалась ещё меньше и убожее, чем представлялось ночью: голые каменные стены, тюфяк с сеном в углу, низкая дверь с засовом. Его сумка валялась рядом, меч лежал поверх. Так себе номера, видали и получше.


Снаружи, со двора, доносились звуки: конское ржание,какой то стук, чей-то разговор. Жизнь здесь начиналась рано, с первыми лучами, и не ждала, пока ты выспишься. Виктор с усилием поднялся, расправил затёкшие плечи и начал собираться. Натянул кроссовки, достал из сумки серую камизу, что купил в Каркассоне, накинул сверху на толстовку, чтобы хоть как-то скрыть алое пятно, привлекавшее взгляды. Опоясался мечом - привычным, уже почти родным движением. Проверил карман: часы были на месте, он достал часы завернутые в тряпицу и переложил их в кошель.Его раздажало что местные косятся когда он что то достает из кармана. Надо соответствовать времени. Свернул вокруг ремня сумки плащ и надел через сумку через плечо. Всё. Пора.


Отодвинул деревянный засов и вышел во двор. Утро встретило его запахом навоза, мокрой соломы и дыма. Двор, вчера казавшийся таинственным убежищем в свете факелов, теперь выглядел буднично и грязно. У телег под навесом возились двое незнакомых мужчин - не из их каравана, местные. Перекидывались короткими фразами, зыркая исподлобья. Где все остальные, он не знал. Ни Авраама, ни Рено, ни Жана - никого из вчерашних спутников. Словно их и не было вовсе. Словно дорога, кровь, разбойники, ночной въезд в город - всё это приснилось ему на этом самом тюфяке. Виктор постоял посреди двора, чувствуя себя лишним, чужим, как забытая вещь. Вообще-то делать здесь больше было нечего, но нужно бы перекинуться парой фраз со своими ночными спутниками.Но где они?Ладно зайдет попозже. А пока его здесь не знали,и он никого не знал.


Вышел за ворота, постоял на улице, прислушиваясь к ощущениям, и услышал, как за спиной защёлкнулась щеколда. Ну всё, вот и можно идти по своим делам. Тулуза обрушилась на него всем своим шумом, вонью, многолюдством.Это был не Каркассон. Тот, при всей своей грозной средневековой мощи, оставался в памяти большим селом, окружённым стенами. Здесь же, на этих узких, извилистых улицах, кипела жизнь настоящего по местным меркам мегаполиса. Было многолюдно: ремесленники с тачками на колёсах, торговцы с лотками на животе, монахи в чёрных рясах, женщины с корзинами, всадники на лошадях, едва не задевавшие прохожих и не заботившиеся о том, чтобы кого-то не сбить, - все должны отбегать в сторону, заслышав стук подков по мостовой. Грохот телег, крики зазывал, лязг металла из открытых дверей кузниц, визг небольшого стада свиней, которых, видимо, гнали на рынок, - всё это сливалось в оглушительную какофонию, от которой закладывало уши. Запахи били в нос, как кулаками: гниющие овощи, свежий хлеб, дублёная кожа, человеческий пот, дым, вонь отхожего места. Виктор на мгновение замер, оглушённый, пытаясь сориентироваться. Его обходили, ворчали вслед - он был камнем в бурной реке. 'Куда идти? Где этот чёртов квартал менял?'


Он двинулся вперёд, наугад, стараясь держаться ближе к стенам домов, чтобы не быть сбитым с ног. Каждые несколько шагов он оглядывался, пытаясь запомнить приметы: вот горгулья на углу крыши, скалящая каменную пасть; вот вывеска с криво намалёванным сапогом; вот колодец с очередным львом, у которого, в отличие от вчерашнего, были целы все лапы. Город был лабиринтом, и он в нём - подопытной мышью. Пару раз он пытался спросить дорогу. Останавливал прохожих - выбирал тех, кто выглядел попроще, не стражников, не дворян, - и, запинаясь, выговаривал заученную фразу:- 'Меняла? Где меняла? Весы... с весами...' Его игнорировали, иногда просто отмахивались, как от сумасшедшего. Один торговец рыбой, с руками в чешуе, махнул куда-то в сторону и буркнул: 'Туда, к Сен-Сернену, там их логово этих христопродавцев'. Виктор кивнул и пошёл в указанном направлении, чувствуя, что неплохо бы перекусить, но дело показалось ему важней.


Он шёл, казалось, целую вечность, петляя по улицам, которые сливались в одну безликую массу. И вдруг он увидел её. Вывеску. Простую, грубо вырезанную из дерева, выкрашенную в блёклый жёлтый цвет, с изображением весов. Она висела над низкой деревянной дверью, и чаши весов, казалось, слегка покачивались на ветру. 'Самуил бен Натан. Лавка возле собора Сен-Сернен, под вывеской с весами', - всплыли в памяти слова Иезекииля. Он нашёл.


Виктор постоял мгновение, собираясь с духом. Наконец решился и толкнул дверь - заперто. Тогда он с усилием стал бить по ней ногой. Дверного молотка почему-то не было. 'А ещё меняла', - подумал он осуждающе.


Наконец в двери открылось окошко, и оттуда выглянул внимательный мальчишка лет черырнадцати. Несколько мгновений оценивающе посмотрев, он решил, что гость достаточно хорош, чтобы посетить это заведение, сделал приглашающий жест и скрылся в глубине. Виктор шагнул в низкую дверь, наклонившись, и огляделся. В лавке было сумрачно, пахло чем-то пряным может, корицей. Помещение было заставлено полками, на которых в беспорядке громоздились ящички, свитки, какие-то бронзовые подсвечники, шкатулки .Мощный сундук вдоль стены с металлическими полосами и здоровенным замком. За высоким столом, похожим на старинную парту,сидел молодой человек с жидкой бородкой и быстро писал что-то гусиным пером. Увидев вошедшего, он оторвался от работы и уставился на Виктора в ожидании.


- Самуил бен Натан? - выговорил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и непринуждённо.


Писец кивнул, встал и исчез за занавеской в глубине лавки. Через минуту занавеска отдёрнулась, и оттуда вышел мужчина. Не такой старый, как Иезекииль, и не такой сухощавый, как Авраам. Лет сорока пяти, с аккуратной седой бородой, умными, цепкими глазами и тонкими, словно нарисованными, губами. Одет в черный, строгий упеленд с желтым кружком на груди, на голове крошечная шапочка. Он окинул Виктора быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на мгновение на его лице, на джинсах, на рукояти меча. И улыбнулся - вежливо .


- Господин, - произнёс он медленно, грассируя при произнесении буквы 'р'. - что привело вас ко мне? Я - Самуил бен Натан.


Виктор стоял, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, как начать. Все заготовленные в голове фразы - о рекомендации Иезекииля, о желании обменять ценную вещь - вдруг показались глупыми и опасными. Он молчал, чувствуя, как под пристальным взглядом менялы не понимает, с чего начать. Кроме того, слова подбирались с трудом.


- Я... хотеть... продать... дело... меняла. Большая... цена... - и запнулся, не зная, как выкрутиться из трудного положения. К тому же что-то насторожило его в облике хозяина заведения.


И тогда Самуил, видимо решив помочь странному гостю, сделал шаг вперёд и, понизив голос, произнёс то, от чего Виктор никак не ожидал:


- Не волнуйтесь,молодой господин. Вы о часах?


В лавке повисла звенящая тишина. Виктор замер, чувствуя, как волна недоумения заполняет его. 'Часы. Он сказал "часы". Откуда? Откуда он знает?! Я не говорил ни слова - ни ему, ни кому-либо в пути. Иезекиль-то в Каркасоне, а больше никто и не знал... Он дал слово. Или...?' Мысли заметались, как вспугнутые воробьи. Перед глазами пронеслись картины: висельники на вязах, прокажённый на обочине, сержант берущий взятку. В этом мире всё продаётся и покупается. И информация - тоже. 'Ах ты старый пройдоха. Он, похоже, пока я как лопух ехал с обозом, в который он же меня и пристроил, послал гонца, который оповестил братца. Но что из этого следует? Возможно, простая предусмотрительность, чтобы чего не вышло и брат был готов принять гостя и приготовить деньги. Но тут же пришла холодная догадка: а может... в соседней комнате пара молодцов со свинцовыми молотками ждут, когда я потеряю бдительность.Так.... Надо взять паузу'.


Он не ответил. Вместо этого он медленно, не сводя глаз с менялы, попятился к двери. Самуил, заметив его реакцию, нахмурился, его сладкая улыбка сползла с лица, сменившись недоумением и настороженностью.


- Господин? - окликнул он. - Что-то не так? Я лишь...


Виктор не дослушал. Он развернулся и, взявшись за дверную ручку, едва не споткнувшись о высокий порог, вышел на улицу. Яркий дневной свет ударил по глазам, ослепляя после сумрака лавки, разгоняя сгустившиеся страхи. Он зашагал прочь, не особо разбирая дороги, сворачивая в первые попавшиеся переулки, и думал, как быть дальше. Может, вернуться? Или всё же пойти в другое место? Но осторожность взяла верх, и он решил повременить с этим. Виктор решил вернуться на место ночлега и поговорить со своими дорожными спутниками.


Внутри лавки Самуил бен Натан ещё мгновение смотрел на закрывшуюся дверь. Потом лицо его стало жёстким и сосредоточенным. Он обернулся к занавеске и негромко, но властно позвал:


- Давид!


Из глубины лавки, словно крыса из норы, выскользнул тот же мальчишка что открывал дверь, с шустрыми, бегающими глазами, в грязных штанах и рубахе.


- Видишь того высокого, как гора Арарат, в небесного цвета шоссах, что только что вышел? - быстро заговорил Самуил на идише. - Следуй за ним. Тихо, как мышь. Узнай, куда он пойдёт, где остановился. Понаблюдай за ним полдня. Если он выйдет оттуда, сопроводи до следующего места. Живо!


Мальчишка кивнул, сверкнул глазами и, прошмыгнув мимо выскочил на улицу. Самуил подошёл к двери, выглянул наружу и увидел, как ловкая фигурка Давида, виртуозно лавируя в толпе, скользит в том же направлении, куда скрылся его посетитель.


Меняла вернулся к столу, задумчиво поглаживая бороду. Он уже понял свою ошибку. Незнакомец был очень осторожен и, видимо, напуган. Тут Иезекииль не ошибся - у него и вправду что-то очень ценное. Конечно, ни в какие часы он не поверил: как может огромный механизм размером с комнату вместиться в ладони? Тут было что-то непонятное. Неужели Иезекииль что-то напутал? Но как выяснить? Иезекииль писал о королевской роскоши этой вещи, которой им хватит на двоих до смерти. Что это за вещь? Какая-то драгоценность, алмазы, самоцветы - на большее фантазии Самуила не хватало.


Виктор шёл, уже не петляя, а целенаправленно, насколько это слово вообще подходило к его блужданиям. Волнение схлынуло окончательно, он начал мыслить более здраво. 'Дурак. Надо было остаться и всё выяснить. Или хотя бы спросить, откуда он знает. Теперь гадай - то ли ловушка, то ли просто предусмотрительность. И что теперь? Возвращаться? Искать другого менялу? ' Ответа не было.Переговорю с караванщиками и определюсь окончательно. Все усложнялось тем что купец и братья менялы были похоже родственниками, как от понял с пятого на десятое из слов Иезикиля .Купец мог быть в сговоре .Но тогда напасть ему было проще в пути ,возможности то у него были .Так что примем рабочую гипотезу что с этой стороны все чисто .Опять же Иезикиль не стал бы делится со слишком большим количеством людей информацией,а значит будущей прибылью .Но это логически .А тут средневековье мотивы людей могли быть более замороченными.


Итак в путь,Виктор стал смотреть по сторонам, выискивая знакомые приметы. Горгулья. Вывеска с сапогом. Лев с отбитой лапой. Улицы, ещё час назад казавшиеся совершенно одинаковыми, вдруг начали складываться в узнаваемый узор. Вот поворот, за которым должна быть арка с облупившейся штукатуркой. Вот лавка булочника, откуда тянет дрожжевым теплом - запах, от которого желудок требовательно сжался. 'Потом. Сначала - найти своих'. Он ускорил шаг.


Наконец показался знакомый двор - массивные деревянные ворота, обитые железными полосами, с крохотной калиткой, прорезанной в одной из створок. Виктор подошёл и решительно забарабанил кулаком. Звук получился глухой, тяжёлый - дерево было солидным. Тишина. Он ударил ещё раз, сильнее. За воротами послышалось шаги, потом скрежет отодвигаемого засова, и в калитке приоткрылось крохотное окошко. На Виктора уставился глаз, окружённый сеткой морщин.


- Чего тебе? - прошамкал голос. Это был не Авраам и не Рено - кто-то из местных слуг, старый, с лицом, похожим на печёное яблоко.


- Купец. Авраам, - выговорил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. - Я... . Вчера... спать, здесь.


Глаз в окошке моргнул, изучая его. Потом старик покачал головой - Виктор видел, как колыхнулась тень за окошком.


- Нету купца. Уехал по делам. Ещё с утра. Приходи позже.


Окошко захлопнулось, и за воротами снова стало тихо. Только слышно было, как во дворе заржала лошадь.


Виктор постоял мгновение, глядя на глухое дерево ворот. -'Уехал,ладно,что теперь? Торчать здесь, отираясь в округе' -Он представил, как будет сидеть на корточках у стены, дожидаясь, пока мимо будут сновать местные .Или как турист будет рассматривать улицы и примечать детали. Нет уж. Он развернулся и зашагал прочь.


Идти было некуда. Но желудок напомнил о себе глухим спазмом, и Виктор решил: сначала еда ,потом всё остальное. Он двинулся в сторону, откуда доносился особенно густой шум - там, кажется, была рыночная площадь.


Площадь открылась внезапно - после узких ущелий улиц она показалась огромной, как футбольное поле. В центре возвышался каменный собор в готическом стиле, вокруг него громоздились лотки, навесы, телеги. Торговля шла полным ходом , и продавцы и покупатели оглушительно галдели. Пахло рыбой, требухой, дымом жаровен. Крики зазывал,ругань и смех. В соборе звонил колокол.


Виктор огляделся. Взгляд зацепился за вывеску над трёхэтажным каменным домом с покосившимися ставнями: на балке как повешенный крутилась на веревке бочка, выше балки - кривая выцветшая надпись, которую он не смог разобрать. Но бочка это скорей всего- таверна. -'Сойдёт'.


Он протиснулся сквозь толпу, перешагнул через сточную канаву, полную мутной жижи, и прошел в широкий дверной проем , двери были открыты настежь, заклиненные в таком положении. Внутри было как всегда в подобных местах сумрачно, дымно и шумно. Пахло кислым,жареным луком и чем-то горелым. За грубым столом сидели несколько человек ели из одной посуды погружая ложки в варево по кругу. На Виктора стрельнули несколько пар глаз - оценивающе, без особого дружелюбия. Он не задерживая на них взгляд ,прошёл к стойке - грубо сколоченный прилавок , положенной на две огромных бочки.


Кабатчик - толстый мужик с короткой шеей и руками, покрытыми густым курчавым волосом , - вытирал здоровенную глиняную кружку грязной тряпкой .По сути кувшин с ручкой. Он молча уставился на Виктора, ожидая.


- Комната. Еда, - выговорил Виктор, стараясь произносить слова чётко.


Кабатчик окинул его взглядом, задержавшись на мече .Сказал флегматично-"Два денье в день".


Виктор развязал кошель и достал пару монеток - из тех, что достались после стычки в лесу. Небрежно бросил на стойку. И повторил

-"Комнату.....хороший.....Лучший".

Кабатчик сграбастал кругляшеки ,привычно попробовал на зуб, кивнул. Крикнул чумазому мальчишке поваренку или слуге


- Проводи дорогого господина в комнату бездельник. Вторую от лестницы.


Виктор кивнул и, не оглядываясь, стал подниматься по узкой скрипучей лестнице следуя за мальчишкой.


Давид, мальчишка-соглядатай, всё это время не упускал его из виду. Он скользил в толпе, как угорь, - маленький, незаметный, в серой рубахе, сливающейся с пылью улиц. Когда высокий чужеземец свернул к знакомому дому, Давид на мгновение напрягся: неужели он здесь живёт ?Это же двор купца родственника Самуила .Но когда привратник не пустил того, мальчишка усмехнулся ,увидев как поник странный верзила ,ха-ему тут не рады .


Когда чужеземец свернул к рыночной площади, Давид последовал за ним, держась на расстоянии. Он видел, как тот зашёл в таверну под вывеской "Старая бочка". Хорошее место, шумное ,здесь он без подозрения проследит за ним .Да и хозяин за монету расскажет всё, что знает. Давид подождал немного, потом, насвистывая, прошёлся мимо двери, заглянул внутрь. Увидел спину чужеземца поднимающегося по лестнице. Всё, достаточно .Он отошел сел у стены и стал следить за входом.Шел час за часом, верзила не выходил.


Наконец он поднялся и быстрым шагом, почти бегом, направился обратно - через площадь, мимо собора Сен-Сернен, в лавку под вывеской с весами. Самуил встретил его, нервно постукивая пальцами по столу.


- Ну? - спросил он, едва мальчишка переступил порог.


- Все проследил, - выпалил Давид, переводя дыхание. - Сначала пошёл к дому Авраама торговца шерстью. Но его не пустили . Тогда он пошёл на площадь и снял комнату в 'Старой бочке'. Наверху, вторая дверь. Я подождал ,он не вышел.


Самуил задумчиво погладил бороду. '"Старая бочка". Неплохо. Значит, он не у Авраама живёт, а просто попутчик. Это упрощает дело. И усложняет - больно уж он осторожен как показал утренний визит.


-" Хорошо", - сказал он наконец. - "Пойдёшь туда снова. Сначала забежишь к Аврааму там среди слуг покрутись узнавай ,что слышно о незнакомце. Дальше будешь ждать у таверны. Куда бы он не вышел - следуй за ним. Если к вечеру не выйдет - узнай у хозяина, не съехал ли. И никому ни слова. Понял?"


Мальчишка кивнул, исчез за дверью как будто его и не было . Самуил остался один,-'Часы. Какие, к дьяволу, часы? Что за вещь может быть размером с ладонь и стоить целое состояние? Может какая-то реликвия? Мощи? Или философский камень, о котором болтают алхимики?' Он вздохнул и отправился в свою спальню. Завтра будет новый день,а с ним будет и пища.

Виктор сидел на табурете в своей комнате, тут был массивный стол ,здоровенный ларь ,и даже примитивная кровать с тюфяком набитым соломой. Он ел медленно, глотая безвкусное варево, и смотрел в крохотное оконце, за которым виднелось противоположна стена и кусочек крыши крытой терракотовой черепицей. Шум с площади проникал сюда почти не утихая.


'Ну вот. Я в Тулузе куда так рвался. Один. С часами как собака на сене .И что дальше? Авраам не известно когда появится . Что ж, завтра попробую снова. Может перехвачу его ,или нет,похоже он свои ткани пристраивает. Или... может, ну его, этого Самуила? Найти другого менялу? Или может банкира какого, купца побогаче. С местными вельможами напрямую он решил пока не иметь дела.

Он отставил миску, лёг на спину на соломенную перину и уставился в белый потолок. Меч, как всегда, положил рядом, рукоять у изголовья. За стеной кто-то громко храпел, на улице переругивались пьяные голоса, а где-то далеко, в соборе, снова зазвонил колокол .Ему вторил другой из дальнего храма.


'Завтра. Всё завтра'. Он закрыл глаза и провалился в сон - тревожный, рваный, наполненный обрывками лиц и звуков. Ему снился колодец с каменным львом, который вдруг ожил и заговорил голосом Самуила: 'Вы о часах?'


Самуил долго сидел в опустевшей лавке размышляя. В голове роились мысли, одна другой тревожнее. 'Он не вернётся. Этот скверно говорящий иностранец в небесного цвета шоссах и странных башмаках. Тут он дал маху, надо было выждать, дать тому договорить. Но в чём его ошибка? Ведь родич из Каркасона в письме передал, что он уже обо всём договорился с незнакомцем и тот придёт готовым к сделке. Нужно только взять вещь, что он передаст, и оценить. Вещь, достойная королей, по словам братца. Что бы это могло быть?'


Нет, так дело не пойдёт. Нужно опередить. Завладеть вещью, пока она не уплыла из рук. Но как? Нужен человек. Такой, который умеет решать подобные вопросы тихо, быстро и не задавая лишних вопросов.


Самуил хлопнул в ладоши. Из-за занавески выглянул давешний писец что писал за бюро утром .


- Найди Марко,он скорей всего в трактире "Полная кружка" - бросил меняла, не глядя на него. - Генуэзца. Знаешь, о ком я? Скажи, есть работа. Срочная. Пусть придёт сейчас же.


Писец молча кивнул и исчез. Самуил откинулся на спинку стула и принялся ждать, барабаня пальцами по столу . Время тянулось медленно, как ползущая улитка. Он то и дело поглядывал на дверь, прислушиваясь к каждому звуку с улицы.


Примерно через час - или около того - в дверь постучали условным стуком: два коротких, один длинный. Самуил поднялся, отодвинул засов и впустил гостей.


Марко был невысок, жилист, с узким, словно вырезанным из тёмного дерева лицом, на котором выделялись глубоко посаженные чёрные глаза - быстрые, цепкие, ничего не упускающие. Тонкий курчавый волос, короткая бородка. Одет он был просто, как и подобает простолюдину: потёртый кожаный колет, грубые шоссы, стоптанные башмаки. На поясе, под полой короткого новомодного плаща, горизонтально на пояснице сзади висел кинжал.Спереди видна была только конец рукояти. Не грубая железка, не нож-переросток. Это был настоящий миланский кинжал-чинкведеа с широким, хищно сужающимся к острию лезвием и рукоятью, отделанной почерневшим серебром. Вещь дорогая, штучная работа. Такие клинки носят не простолюдины или простые нобили - оружие, достойное господина.


Марко молча прошёл к столу, сел без приглашения на скамью и уставился на Самуила своими чёрными, ничего не выражающими глазами.


- Allora... говори, - произнёс он с лёгким акцентом, растягивая гласные на итальянский манер. Пальцы его при этом машинально огладили рукоять чинкведеа - привычка, выработанная годами.


Самуил замялся. Он не знал, как начать. Все слова, что он репетировал в голове, пока ждал, вдруг показались зряшными. 'Скажи ему правду - он либо не поверит, либо захочет себе эту вещь. Скажи, что нужно просто ограбить - он заберёт всё и исчезнет. С него станется. Он не из тех, кто держит слово, данное еврею, да и вообще кому-либо'.


Марко ждал, не проявляя ни нетерпения, ни любопытства. Просто смотрел и ждал. И под этим взглядом Самуил чувствовал себя мышью перед змеёй, хотя обычно считал, что всё наоборот.


Наконец он решился.


- Есть один человек, - начал он, тщательно подбирая слова. - Чужеземец. Высокий, светловолосый, одет странно. Он совершенно один. Слуг нет. Покровителей и друзей не имеет в этом городе. Остановился в таверне 'Старая бочка', что у рыночной площади. Комната наверху, вторая дверь. Мне нужно, чтобы он исчез.


Марко чуть приподнял бровь - единственное проявление эмоции, которое он себе позволил. Затем быстро перекрестился, пробормотав еле слышно: 'Per la Madonna Santissima...' - и тут же, без перехода, будничным тоном уточнил:


- Ammazzare? Убить? - так спрашивают о цене на рыбу.


- Да, - выдохнул Самуил. - Но слушай внимательно. Это важно. Ты должен сделать это тихо. Очень тихо. Днём, когда в таверне шумно и никто не обратит внимания на лишний звук. Никакого шума. Просто зайди, сделай своё дело и уйди. И запомни: к его вещам не прикасайся. Вообще ни к чему. Ни к сумке, ни к кошелю, ни к одежде. Это... - он замялся, подыскивая убедительную ложь, - это месть. Личная месть. Я хочу, чтобы он умер, но не хочу, чтобы его вещи были тронуты. Это знак. Для тех, кто поймёт. Очень благородные люди попросили меня об этой услуге. Дело оскорблённой чести, но сделать нужно тайно. Понимаешь?


Марко выслушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Самуил не мог понять, поверил он или нет. Наконец итальянец медленно кивнул, и губы его тронула лёгкая усмешка.


- Stai scherzando.... - протянул он. - Убить среди бела дня, в гостинице, не привлекая внимания? - Но тут же, без паузы, добавил: - Два ливра, один вперёд. Если дело пойдёт не так и придётся уносить ноги - второй всё равно твой.


Самуил скрипнул зубами. Цена была грабительской. Но торговаться с этим человеком - всё равно что торговаться с чумой. Он молча достал из ящика стола маленький полотняный мешочек и положил на стол перед итальянцем. Марко взял его и, не проверяя, сунул за пазуху.


- Quando? Когда? - спросил он.


- Как сможешь скоро. Но не тяни. Завтра или послезавтра. Люди, что меня наняли, очень недовольны и жаждут мести.


Марко снова кивнул и поднялся.


- Va bene. Диспозицию изучу сам, готовь вторую половину платы, - бросил он через плечо, направляясь к двери. - Не провожай.


Он вышел, и дверь за ним со скрипом закрылась. Самуил остался один, заметив, как противно дрожат руки. Он подошёл к двери, выглянул в щель. Марко уже скрылся на улице. Самуил накинул массивный крючок, запирая дверь. 'Этот мерзавец всё время пугал его. Казалось, что сейчас он бросится на него со своим нелепым треугольным кинжалом и ограбит его жилище, вынеся всё, до чего дотянется. Но из-за тонкостей его семейного дела иногда приходилось прибегать к его услугам. Проклятый генуэзец'.


Меняла вернулся к столу и снова хлопнул в ладоши. Из-за занавески выглянул не писец, а Давид - мальчишка, что следил за чужеземцем.


- Завтра, - произнёс Самуил, глядя в его шустрые, бегающие глаза, - ты пойдёшь в 'Старую бочку'. Будешь ждать снаружи. Когда увидишь, что Марко вошёл в таверну и поднялся по лестнице, следи. Зайди в помещение, стой где-нибудь возле входа. Жди, когда Марко сделает свое дело и выйдет обратно, поднимись на второй этаж и сразу зайди внутрь, прикрой за собой дверь. Забери всё, что будет в сумке чужеземца и в его кошеле. Всё, до последней монеты . И сразу ко мне. Смотри, чтобы никто тебя не видел в комнате. Понял? Если тебя схватят, то это будет только мелкая кража. Больше ты ничего не знаешь. Ты понял?


Давид кивнул, сверкнув глазами. Он всё понял.


Самуил отпустил его и снова остался один. Он смотрел на догорающую свечу и думал о том, что только что переступил черту. Не первую в своей жизни, но, возможно, самую опасную. 'Господи, прости меня. Но эта вещь... она слишком ценна, чтобы упустить её. Иезекииль не мог соврать, он передал в письме, что больше им вообще не придётся трудиться'.


Он подошел к окну и задумался. Перед глазами стояло лицо того высокого чужеземца - молодое, с упрямым подбородком и глазами, в которых плескался страх, смешанный с отчаянной решимостью. 'Завтра ты умрёшь, незнакомец. И я даже не узнаю твоего имени'.


Марко, не торопясь, шёл по улице портных к рыночной площади. Он обошёл таверну, запомнил, сколько человек на кухне, выяснил, кто хозяин и чем дышит, где окна, сколько ступеней на лестнице. Он увидел свою будущую жертву - высоченную жердь с длиннющим клинком на боку.Рост клиента и меч сразу не понравились ему, но он знал своё дело, за это ему и платили деньги.


А Давид ждал снаружи, принюхиваясь, как охотничий пёс, готовый броситься за добычей по первому сигналу. Игра началась.


Марко не привык спешить. Всё тщательно изучив, он отступил. Спешка убивает быстрее, чем топор палача. Хотя ему топор не грозил - петля ждала такого, как он, попадись на горячем. Получив задаток, он не бросился сломя голову в 'Старую бочку', а вернулся в своё логово - каморку под самой крышей ветхого дома в квартале кожевников, где постоянно висел кислый дух дубильных чанов, а по ночам крики дравшихся кошек сливались с пьяной руганью обитателей притона. Здесь его знали как угрюмого итальянца, который исправно платит серебром и не лезет в чужие дела. Но и к нему лучше не соваться, если не хочешь получить пару новых дыр, не задуманных Создателем.


Перекусив ломтём чёрствого хлеба, смоченным в разбавленном вине, он вспомнил, что дала ему рекогносцировка на месте: где стоят стражники, в каком месте толпа гуще всего, а где можно незаметно скрыться. Он обошёл таверну кругом, отметил чёрный ход через кухню - узкую дверь, выходящую во внутренний двор. Из двора простого выхода, скорее всего, не было. Но на всякий случай он сделал себе эту зарубку в памяти. Запомнил, что лестница внутри скрипит на третьей и седьмой ступенях, а половицы в коридоре - на второй от двери. Всё это он выяснил, просто зайдя внутрь под видом путника, ищущего ночлег, и поднявшись наверх якобы посмотреть комнату.


Заодно он разглядел и свою жертву.Чужеземец спустился в общий зал, когда солнце уже поднялось над крышами. Марко сидел в углу, потягивая кислое вино, и наблюдал. Да, еврей не соврал: высок, светловолос, одет странно. Но Марко смотрел не на одежду - он смотрел на то, как человек двигается. А двигался чужеземец не как простолюдин и не как купец. Походка пружинистая, шаг широкий, но при этом осторожный. Взгляд постоянно скользит - дверь, окна, лица посетителей. И меч. Марко сразу обратил на него внимание. Полутораручник. Не парадная игрушка, но и не клинок на каждый день - военная штучка. И висит так, что рукоять всегда под рукой. 'Mamma mia... Не гражданский. Воин. Или, по крайней мере, человек, привыкший к оружию. San Marco, это меняет дело. Как бы тут как кур в ощип не попасть, готовясь ощипать другого'.


Он сделал ещё глоток и задумался. Самуил явно что-то недоговаривает. Месть? Какая, к дьяволу, месть? Чтобы еврей заказал убийство чужеземца из личной мести - такое возможно, но маловероятно. Дальше вариант, что еврей - посредник, пусть так, и цена хорошая. Но он несколько раз повторил, чтобы не прикасался к вещам убитого, хотя это обычный трофей в подобного рода делах. 'Che cosa? Что-то эта лиса хитрит. Скорее всего, у этого высокого есть что-то ценное. Что-то, что меняла хочет заполучить, но боится, что исполнитель присвоит себе. Поэтому и предупредил: 'К вещам не прикасайся'. Значит, вещь небольшая. Может, драгоценный камень. Или документ, векселя банков. Или ещё что. Vedremo... Ладно, разберёмся. Сначала - дело, потом - вопросы'.


Он допил вино, бросил на стойку перед хозяином монетку и вышел. Пора было готовиться.


В своей каморке под крышей, под шуршание и курлыканье голубей, устроивших гнездо где то между стропилами, Марко запер дверь на засов. Он задёрнул тряпку на окне превратив каморку в подобие склепа. В углу чадила свеча, роняя капли воска глиняную плошку.


Опустившись на колени, он нашарил в темноте щель и лезвием ножа отодвинул половицу. Из тайника пахнуло сухой пылью и старым, въевшимся в кожу маслом. Там, завёрнутый в промасленную оленью кожу, лежал баллестрино - маленький итальянский арбалет, который Марко вывез из Падуи три года назад, расплатившись за него не деньгами, а участием в одном тёмном деле, о котором он старался не вспоминать .


Подобное оружие было запрещено под страхом смерти во всех христианских королевствах. Не из-за жестокости боя ,а за миниатюрность и бесшумность. Баллестрино был оружием убийцы, оружием, которое прячут под плащом, а не носят открыто, как честный меч. Владение такой вещью каралось виселицей.


Марко достал крохотный арбалет и протёр от пыли рукавом - мягко, почти нежно. Провел пальцами по тетиве: толстая, свитая не из жил как всегда,а из мелалла, она напоманала ему тугую струну лютни. Полностью металлический корпус внушал надёжность своим весом - ливр с четвертью, а то и целых два, не меньше. Сталь холодила ладонь, и это холодное, весомое спокойствие передавалось и самому Марко. В этом оружии было что-то окончательное, не терпящее возражений.


Он поднёс арбалет поближе к трепетному огоньку свечи, разглядывая тонкие узоры и орнаменты, вытравленные на поверхности металла. Виноградная лоза, мелкие листья, гроздья - работа не ремесленника, а ювелира, делавшего вещь на заказ для какого-то богатого дворянина. Быть может, для охоты на кроликов в парке при замке. Или для развлечения - стрельбы по мишеням в тире. Марко усмехнулся: прежний владелец, скорее всего, был мёртв, и его драгоценная игрушка перешла в руки того, кто использует её по прямому, смертоносному назначению.


Это вам не те дешёвые арбалеты, что доступны даже простолюдинам. Те громоздкие, деревянные, натягивались вручную,или с помощью стремени и крюка на поясе, имели слабый, неуверенный бой и могли ранить или убить - но как повезёт. Этот же, миланской работы, имел чудовищную, несоразмерную своим размерам мощь. Марко лично проверял это и он знал,в упор эта игрушка бьёт даже сквозь кирасу, не говоря уже о кольчуге.


Он зацепил тетиву за крючок и начал крутить металлический винт позади ложа. Винт этот, длинный, с резьбой, был похож на хвост рыбы. Марко крутил его раз за разом, и с каждым оборотом короткая тетива натягивалось всё туже. Сзади из отверстия начал выползать длинный металлический стержень с резьбой, татягивая тетиву. Работа была медленная, требующая терпения и силы. Это не боевой арбалет, который взводят за несколько секунд, чтобы дать выстрел по наступающей линии врага. Это инструмент для одного выстрела. Одного. Но какого.


Крутить становилось всё труднее. Металл скрежетал о металл, резьба стонала, и Марко, стиснув зубы, чувствовал, как напрягаются мышцы на предплечьях, как ноют сухожилия. Он упорно вращал 'рыбий хвост', взводя своё оружие до конца, пока тетива не встала в боевое положение с глухим, окончательным щелчком. Марко выдохнул - шумно, с облегчением - и вытер пот со лба. Готово. Теперь из кожаного колчана, что лежал тут же , он извлёк толстенький короткий болт с гранёным наконечником из закалённой стали, способным разорвать плоть и раздробить кость. Он вложил болт поверх тетивы, в желобок, и сдвинул специальную скобу, чтобы тот не вывалился при ходьбе. Последнее, самое важное действие - поставил крохотный рычажок предохранителя, блокируя спусковой крючок. Эта предосторожность должна спасти ему жизнь, бывали случаи когда взведённый баллестрино спрятанный под плащом, стрелял сам - от резкого движения, от толчка в толпе. И тогда либо ты протыкаешь сам себя, либо обнаруживаешь себя перед стражей стоящим над случайным трупом, в которого угодил болт запрещённый папской буллой.


Всё. Марко надел через плечо узкий кожаный ремень и прицепил баллестрино под мышкой, на специально предусмотренный крюк. Плащ, накинутый сверху - добротный, свободного покроя, - надёжно скрывал оружие, делая его совершенно незаметным для постороннего глаза. Он покрутился на месте, проверяя, не выпирает ли где, не цепляется ли ткань. Потом привычным движением выщелкнул кинжал, убедившись, что он ходит свободно, задвинул обратно.

- la Madonna Santissima, - прошептал он одними губами и перекрестился. Потом, помедлив, сплюнул через левое плечо - на всякий случай, от дурного глаза. Вот и всё.


Он сел на тюфяк и задумался. 'Madonna mia, не продешевил ли я? Два ливра - хорошие деньги, но если у этого чужеземца и вправду есть что-то ценное... Может, стоило запросить больше? Или вообще отказаться? Нет, дело сделано, задаток взят. Но если я узнаю, что Самуил меня обманул... Che Dio mi perdoni...' Он не закончил мысль, но рука сама легла на рукоять чинкведеа. С менялами такое уже бывало, и ничем хорошим для них не кончалось.


После этого он встал на колени и стал молиться, обратившись к грубому деревянному распятию, что висело на стене крохотной комнатки. Губы его шептали 'Pater noster', а пальцы машинально перебирали невидимые чётки. Он просил прощения за то, что собирался совершить, и тут же просил у Господа удачи в этом деле. Такая уж у него была вера - гремучая смесь искреннего страха Божьего и практичной беспринципности.


Дождавшись полудня, когда солнце встало в зенит, а улицы опустели - горожане попрятались от жары по домам и тавернам, - Марко вышел. В 'Бочке' было шумно: завсегдатаи пили, стучали кружками, затянули песню. Идеальное время. Марко вошёл, кивнул кабатчику, бросил на стойку монету и жестом заказал вина. Сел за стол в углу, откуда хорошо просматривалась лестница, и принялся ждать.


Он пил медленно, цедил вино, как воду, не пьянея. Прошёл час, другой. Марко сидел, не привлекая внимания, сливаясь с толпой пьяниц и бездельников. Наконец он увидел того, кто нужен: высокий быстро прошёл и поднялся наверх, закрыв за собой дверь. Марко выждал несколько минут, допил вино, поднялся и неторопливо направился к лестнице. В груди у него что-то сжалось, он привычным жестом коснулся распятия под рубахой и прошептал: 'Sant'Antonio, proteggimi...' - и тут же мысленно обругал себя за слабость.


Он поднимался медленно, обходя скрипучие ступени - третью и седьмую, как запомнил ещё утром. Наверху было тихо, только из-за одной двери доносился храп, из-за другой - приглушённые голоса. Вторая дверь. Он подошёл, прислушался. Тишина. Поправил плащ, снял предохранитель, чтобы баллестрино был готов к выстрелу, и негромко постучал одной рукой, палец другой положил на спуск.


За дверью послышались шаги. Потом голос:


- Кто?


- Это насчёт ужина, господин, - ответил Марко, старательно имитируя подобострастную манеру слуги.


Заскрипел деревянный засов. Дверь начала открываться. Марко не стал ждать, пока она распахнётся полностью. Он вскинул арбалет, целясь в живот, и нажал на спуск, мысленно воскликнув: 'muori il malvagio!'


В этот момент произошло то, чего он не ожидал. Чужеземец, словно почуяв опасность, резко ушёл вбок - неосознанно, на одних рефлексах. Болт, пущенный почти в упор, просвистел мимо, врезался в каменную стену за его спиной, выбив сноп искр, и, срикошетив, упал на пол, глухо звякнув.


- Diavolo! - прошипел Марко и, не медля ни мгновения, развернулся и бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. Сзади раздался крик - не испуганный, а скорее яростный, - и лязг вынимаемого из ножен меча. Но итальянец уже был внизу. Он пронёсся через общий зал, сбив с ног какого-то пьянчугу, вылетел на улицу и, петляя по переулкам, скрылся в лабиринте улиц. Погони не было.


Давид, всё это время отиравшийся у дверей таверны, увидел, как Марко выбежал, словно за ним гнались все демоны ада. Мальчишка подождал немного, потом, набравшись храбрости, поднялся наверх. Дверь во вторую комнату была распахнута. Он заглянул внутрь и обомлел: чужеземец стоял посреди комнаты с мечом в руке и смотрел на стену, где чернела выбоина от болта. Живой. Невредимый.


Давид мгновенно сообразил, что делать. Он изобразил на лице глуповатое выражение и пробормотал:


- Ой, ошибся дверью, господин. Простите Христа ради.


И, не дожидаясь ответа, попятился и скатился по лестнице. Нужно было срочно сообщить Самуилу, что всё пошло не по плану.


Виктор стоял посреди комнаты и смотрел на болт, зажатый в пальцах. Рука едва заметно дрожала, и он не мог понять, отчего - от злости или от запоздалого страха.


Болт был короткий, толстенький, с гранёным наконечником, с неровными следами ковки. Хендмейд будь он неладен, ручная работа. Настоящий боевой, не игрушечный. Таким пробивают кольчугу, не то что незащищённую грудь. Виктор повертел его в пальцах, чувствуя, как металл холодит кожу. Он перевёл взгляд на стену. Глубокий скол в сером камне, каменная крошка на полу, будто кто-то рассыпал соль. Если бы он не ушёл вбок в тот самый миг, когда дверь начала открываться, болт прошёл бы сквозь него. Вошёл бы и, скорее всего, вышел из спины - пробил бы насквозь, как баранью тушу на рынке.


'Спасла привычка, случай или провидение. Старая мудрость: когда открываешь дверь или открывают тебе - стой сбоку,прикрываясь дверью. Никогда не стой прямо. Спасибо тренеру, дяде Лёше '.


Он сглотнул. В ушах ещё стоял тот звук - короткий, злой 'чпок' спущенной тетивы и глухой удар железа о камень. И тишина потом. Звенящая, оглушительная тишина, в которой было слышно только его собственное дыхание - частое, рваное, как у загнанного зверя.


'Меня только что пытались убить. В моей собственной комнате. Среди бела дня'.


Мысль была простая, как удар дубиной, и оттого ещё более страшная. Он стоял в этой убогой каморке - матрас с сеном, табурет, глиняная миска с остатками еды на столе, - и чувствовал, как стены сдвигаются, как мир сужается до размеров этой проклятой комнаты.


'Кто? Самуил? Или кто-то ещё? Зачем?'


И тут же, словно пощёчина, пришло понимание. Он даже хлопнул себя ладонью по лбу - жест вышел глупый, театральный, но сейчас было не до манер.


'Часы. Им нужны часы. Больше нечего. Я - никто, пустое место. А часы - вот что их интересует. Иезекииль сдал меня своему тулузскому родичу, а тот решил не ждать, пока я созрею для сделки. Просто послал убийцу. Всё просто. Всё по-здешнему'.


Он машинально опустил болт в карман - не иначе как память о том, что чуть не случилось, - и стал собирать вещи. Сумка. Плащ. Меч. Всё, что было его имуществом в этом мире. Руки двигались сами, хватали, складывали, затягивали ремни. Он накинул плащ, опять же на автомате проверил, легко ли выходит клинок. Легко. Хорошо.


'Явка провалена. Напали один раз - нападут и второй. Здесь оставаться нельзя. Надо переезжать. Но куда? К Аврааму? А если его там уже ждут? В другую таверну? А если убийца следит за мной?'


Он подошёл к окну, осторожно выглянул наружу, прячась за косяком. Улица жила своей жизнью: торговцы сворачивали лотки, женщины с корзинами спешили домой, мальчишки гоняли облезлую собаку. Никто не смотрел на его окно. Никто не ждал, что он выйдет.


'Может, пронесло. Может, убийца решил, что дело сделано, и сбежал. А может, ждёт за углом'.


Он не стал гадать. Вышел из комнаты, коротко объяснился с хозяином и шагнул на улицу. Стараясь держаться ближе к стенам, зашагал прочь от таверны, вспоминая дорогу, что вела к двору Авраама. Люди текли мимо, равнодушные, занятые своими делами. Никто не обращал на него внимания - просто ещё один прохожий.


Марко сидел на корточках в своей каморке под крышей и тяжело дышал. Перед глазами стояла та самая картинка: дверь открывается, он жмёт на спуск, и чужеземец уходит вбок, как танцор, как чёртов акробат. Уходит, а болт врезается в стену.


- Diavolo, сам дьявол! - прошептал Марко, вытирая пот со лба. - Быстрый, сука. Очень быстрый. Он как будто знал. Madonna santa...


Дело провалено. Второй раз застать такого врасплох не выйдет. Теперь этот высокий будет шарахаться от каждой тени, спать с мечом в обнимку и открывать дверь, только убедившись, что за ней никого нет. Глупо лезть снова с арбалетом. Глупо и опасно.


Марко встал, прошёлся по каморке - три шага туда, три обратно. Под ногами скрипели половицы, за стеной шуршали голуби, снизу тянуло кислым духом дубильных чанов. Мысли ворочались тяжёлые, как жернова.


'Может, привлечь пару подручных? Взять его в переулке, прирезать тихо, обыскать... Но тогда придётся делиться. А я не хочу делиться. Я хочу всё. Всё, что так ценит этот нечестивый еврей'.


И тут его осенило. Он даже остановился посреди каморки, глядя в мутное оконце.


'Кошель. Он носит кошель на поясе, я видел. Если не могу убить - украду. То, что так ценит меняла, наверняка лежит именно там. Все ценности носят при себе'.


Он вспомнил свою первую профессию. Генуя, рынок у порта, толпы купцов и моряков, пьяных и зевающих. Он, тогда ещё мальчишка, срезал кошельки с поясов так ловко, что никто не замечал пропажи. Пальцы помнили ту науку. Для хорошей работы нужны были помощники - один отвлекает, другой принимает, третий страховал, - но сейчас никого под рукой. Придётся справляться самому. Главное - улучшить момент. 'Sant'Antonio, aiutami tu', - пробормотал он, истово перекрестившись.


Он больше не медлил. Достал тонкий маленький нож с коротким, острым как бритва лезвием. Нож прятался в кожаном чехольчике на предплечье, и одним движением большого пальца его можно было вытолкнуть в ладонь. Старая воровская снасть. Он не пользовался ею уже много лет, но понадеялся, что пальцы помнили.


Арбалет он оставил в привычном месте, в тайнике под половицей, - теперь его оружием будут ловкость и хитрость. Накинул плащ, надвинул капюшон на лицо и вышел на улицу.


Рыночная площадь встретила его густым шумом и запахами: жареная рыба, гниющие овощи, дым жаровен, конский навоз. Толпа ещё не рассосалась, хотя солнце уже к трети своего привычного хода по небу. Марко пристроился у стены, откуда хорошо просматривался вход в 'Старую бочку', и стал напряжённо всматриваться.


Ждать пришлось недолго. Он подозвал местного мальчишку - одного из тех, что во множестве отирались вокруг рынка, шныряя между телегами и выпрашивая подачку. Тощий, в грязной рубахе до колен и, как всегда, босой. Глаза шустрые, бегающие, как у крысёнка.


- Эй, парень, - окликнул его Марко, подзывая жестом. - Senti... Заработать хочешь?


Мальчишка подошёл, настороженно глядя исподлобья. Марко достал мелкую монетку, показал, но в руки не дал.


- Сбегай в таверну, спроси про высокого постояльца. Светловолосый . Узнаешь - получишь монету.


Мальчишка кивнул и юркнул в дверь. Марко ждал, лениво разглядывая толпу, - ждать он умел. Прошло несколько минут. Наконец мальчишка вернулся и выпалил:


- Съехал он! Только что съехал! Хозяин сказал, вещи собрал и ушёл!


- Как съехал? - Марко нахмурился. - Куда?


- А я почём знаю? - мальчишка протянул грязную ладошку. - Гони монету, как договаривались.


Марко посмотрел на него, потом на монету в своей руке. Съехал. Ушёл. Упустил. Злость поднялась, как адский огонь. 'Porca miseria!' Он сжал монету в кулаке и, не глядя на мальчишку, зашагал прочь.


- Эй! Ты куда?! Монету давай! - закричал мальчишка ему в спину.


Марко только отмахнулся и злобно, сквозь зубы, выругался по-итальянски - длинно и грязно, помянув и Мадонну, и всех святых в самых непотребных выражениях. Через несколько шагов что-то твёрдое ударило его между лопаток. Он обернулся и увидел, как по булыжникам катится зелёное, недозрелое яблоко. Мальчишка уже скрылся в толпе, только вихрастая голова мелькнула за телегой. Маленькая месть обманутого сорванца. Марко зло сплюнул и пошёл дальше. Не до того.


Он побрёл по улице, не разбирая дороги, и думал, как поступить с евреем. По-хорошему, деньги следовало вернуть. Задание провалено, репутация подмочена. Но возвращать деньги не хотелось. До зуда в пальцах не хотелось. Может, соврать что-нибудь? Сказать, что чужеземец сбежал из города, и взять ещё время? Или вообще исчезнуть на пару недель, пока всё не уляжется?Нет деньги нужно вернуть.


Он так погрузился в свои мысли, что едва не пропустил его. Чужеземца. Того самого.


Марко замер, прижавшись к стене, и, не веря своим глазам, смотрел, как высокая фигура сворачивает в переулок, ведущий к восточным воротам. Сердце снова забилось часто-часто, но уже не от страха - от охотничьего азарта. Он возрадовался и мысленно пообещал святой Мадонне, что пожертвует самую большую свечу в церкви святого Марка, если дело выгорит. Такие обещания он давал часто, но никогда не выполнял.


'Вот ты где. Не ушёл далеко. Просто сменил логово. Bene, molto bene'.


Он двинулся следом, держа дистанцию, скользя в толпе, как тень. Чужеземец шёл быстро, но не бежал, постоянно оглядывался, проверяя, нет ли хвоста. Марко держался позади, прячась за спинами прохожих, за телегами, за углами домов. Опыт не пропьёшь.


На узкой улочке, где толпа стала особенно плотной, он подобрался почти вплотную. Чужеземец на мгновение отвлёкся, уворачиваясь от телеги, что вывернула из-за угла, гружённая бочками. Кучер орал, размахивая кнутом, прохожие шарахались в стороны, прижимаясь к стенам.


Этого мгновения хватило.


Марко скользнул мимо, и острое, как бритва, лезвие, вытолкнутое большим пальцем из чехольчика, полоснуло по ремню. Раз - и готово. Кошель упал в подставленную ладонь, лёг в неё, как ручной голубь. 'Grazie, Madonna!' - мелькнуло в голове. Марко, не оборачиваясь, нырнул в толпу и растворился в ней, как капля чернил в воде. Никто ничего не заметил. Никто не закричал. Всё чисто.


Сбивая каблуки, как будто сам нечистый дух гнался за ним, он вернулся в свою каморку, задыхаясь от бега и возбуждения. Запер дверь на засов, задёрнул тряпку на окне, зажёг огарок свечи и высыпал содержимое кошеля на тюфяк.


Несколько серебряных монет ,еще какие то совсем убогие медяки, позеленевшие от времени. И...


Он замер.


В руке лежала странная вещь. Круглая, металлическая, ровненькая. На изящном кожаном ремешке. С одной стороны - прозрачный блестящий кружок, под которым застыли чёрные палочки на белом поле. С другой - гладкий металл с какими-то буквами и цифрами, мелкими, как блохи. И ещё одна палочка, самая тонкая, мелко дёргалась.


Марко поднёс вещь к уху. Звук был ровный, как будто живой. Словно внутри сидела цикада. Тик-тик-тик. Тик-тик-тик. Словно крохотное сердце билось внутри. Он перевернул её, разглядывая непонятные знаки. Буквы, но Марко был неграмотен. Однако он отметил, что цифры римские, которые он видел неоднократно на родине. И ещё дрожащая палочка, что бежит по кругу без остановки.


'Che cos'è? Что это? Это могли быть только часы? Он уже видел такой циферблат в Милане на площади. Но таких маленьких часов не бывает. Часы - это башня с колёсами и гирями, с цепями и молотами. А это... это помещается в ладони. Без гирь, без колёс, без всего. Dio mio... Колдовство?'


Его обдало жаром от мысли, с какими тайнами может быть связан этот предмет. Образ кипящих котлов и бесов, жарящих грешников, встал перед ним. Такое могли воплотить только чернокнижники. 'Как бы не было худо. Madonna, proteggimi'.


Он долго сидел, вертя диковину в пальцах, поднося к свету, вслушиваясь в её тихое, неустанное тиканье. Тени от свечи плясали на стенах, и в их дрожащем свете часы казались живыми, почти волшебными. В голове роились мысли - жадные, алчные, восторженные.


'Вот за чем охотился еврей. Это стоит целое состояние. Может, даже больше. С этим я могу уехать в Милан, в Венецию, в Рим - куда угодно, там нравы попроще, люди ценят тонкие и изящные вещи, не то что местное убожество. Продать тому, кто понимает в механике. Или самому герцогу. Я буду богат. Я буду сказочно богат !'


Он бережно завернул часы обратно в тряпку и спрятал в тайник, под половицу. Туда же, где лежал баллестрино. Был ещё один тайник, где лежали все его накопленные деньги, но это завтра, всё завтра. Теперь нужно было только дождаться утра и исчезнуть из Тулузы навсегда. Самуил? Пусть подавится своим вторым ливром. Сын свиньи. 'lascia che il diavolo lo scopino'.


Виктор, добравшись наконец до знакомых ворот - массивных, обитых железом, - остановился перевести дух. Он огляделся - вроде никого. Улица была пустынна, только вдалеке мелькали редкие фигуры прохожих, спешащих домой до темноты.Он потянулся к поясу, машинально, чтобы проверить, на месте ли кошель, и рука его схватила пустоту.


Холод пробежал по спине. Он посмотрел вниз. Ремень был цел, но кошеля на нём не было. Только тонкий кожаный ремешок со свежим, ровным срезом, словно бритвой.


- Нет, - прошептал он. - Нет, нет, нет...


Он обшарил карманы - ничего. Сумку - ничего. За пазуху - ничего. Только мелочь, что завалялась на дне кармана, да болт, что он сунул туда же. В висках застучала кровь, в ушах зашумело.


'Часы. Мои часы. Единственное, что связывало меня с моим миром. Единственное, что могло дать мне шанс выжить здесь. Их украли. Пока я бежал, как испуганный кролик, от убийцы, меня просто обокрали, как зазевавшегося ротозея'.


Он прислонился спиной к холодной каменной стене и медленно сполз по ней на корточки. Ноги не держали. Внутри была пустота. Даже не отчаяние - просто чёрная, звенящая пустота. Всё было кончено. Он проиграл. Он остался один в чужом, враждебном мире, без гроша, без будущего, с одним лишь мечом, который теперь был его единственным достоянием. И меч этот, как назло, молчал, словно тоже понимал всю безнадёжность их положения.


Где-то над крышами плыл звук колокола - тягучий, медный, в вечернем воздухе. Звук был ровный, спокойный, равнодушный ко всему. Виктор поднял голову, посмотрел на равнодушное небо, на котором уже угадывались первые звёзды, и тихо, сквозь зубы, выругался. По-русски. Длинно, грязно, с чувством. Это было единственное, что ему оставалось.


А колокол всё звонил, и звук его плыл над городом, над крышами, над людьми, которые ничего не знали о человеке, сидящем на корточках у чужих ворот и сжимающем в руке арбалетный болт - единственное, что осталось ему от той короткой, но такой настоящей войны, которую он только что проиграл.Виктор стоял перед знакомыми воротами - массивными, обитыми широченыи железыми полосами и собирался с духом. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени ползли по мостовой, а в воздухе висел запах дыма где-то рядом готовили ужин. Он постоял мгновение, прислушиваясь к шуму за стеной: голоса, стук дерева, ржание лошади. Жизнь шла своим чередом,осталось надеятся что купец на месте.


Он поднял руку и забарабанил в калитку - быстро, требовательно. Подождал. За воротами послышалось шарканье, потом скрежет отодвигаемого засова. Опять окошко в двери приоткрылась, и на Виктора уставился давешний старик-привратник - тот самый, с лицом, похожим на печёное яблоко. Глазки у него были маленькие, подозрительные.


- Купец Авраам, - выговорил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. - Я... к он. Спроси.


Старик помедлил, пожевал губами, потом кивнул и исчез закрыв лючок на петлях. Виктор ждал, переминаясь с ноги на ногу.Пока стоял привычно катал мысли туда-сюда. 'А если Авраам тоже замешан? Если это он послал убийцу?И тут же сам себя опровергая. Нет, в пути то меня никто не тронул. Могли бы прирезать ночью, в лесу, и дело с концом. Нет, купец, скорее всего, чист.'.


Наконец старик вернулся и отворил дверь. Виктор шагнул во двор.


Здесь всё было по-прежнему: телеги под навесами,ряд старых бочек. Несколько человек стояли у бочек, переговариваясь вполголоса,по виду слуг. Увидев высокого гостя, они замолкли и проводили его взглядами . Привратник повёл Виктора к дому, толкнул низкую дверь и жестом пригласил следовать за собой.


Внутри был узкий темный коридор, каменные стены, крохотные оконца под потолком. Старик остановился у двери, почтительно постучал и, дождавшись ответа, пропустил Виктора вперёд.


Комната оказалась небольшой, но обставленной с купеческим достатком: стол,бумаги и свитки, несколько огромных сундуков окованных железом вдоль стен, крепкие стулья с высокими спинками. На столе горели пара масляных ламп, отбрасывая дрожащий свет на лицо Авраама.


Купец сидел, откинувшись на спинку стула, и вид у него был самый что ни на есть благодушный. Щёки его, обычно бледные и впалые, слегка порозовели, в глазах поблёскивал довольный огонёк. Перед ним на столе стоял глиняный кувшин и лежал ломоть хлеба с куском сыра, зелень и обглоданная куриная кость. Видно было, что торговля удалась, и человек празднует маленькую победу.


- А, мессир Виктор! - воскликнул он, заметив гостя, и даже попытался привстать, но передумал и лишь махнул рукой, приглашая садиться. - Проходи, проходи. Садись. - Он говорил приветливо,не спеша, словно разжёвывая слова для чужеземца.


Виктор сел на предложенный стул. Он молча смотрел на купца, пытаясь прочесть в его лице хоть тень вины или скрытого знания. Но Авраам выглядел искренне довольным. Ни тени тревоги, ни бегающих глаз. 'Нет, не похож. Этот человек радуется серебру, а не чужой смерти. Если бы он знал о покушении, сидел бы сейчас бледный и дёрганый. А он - как кот, объевшийся сметаны'.


- Мессир Виктор, - купец вдруг нахмурился, вглядываясь в его лицо. - Что с тобой? Глаза... плохие глаза. Что случилось?


Виктор сглотнул. Говорить не хотелось, но и молчать было глупо. Он решился.


- Человек... меняла. Самуил бен Натан. Ты знать его?


Авраам удивлённо приподнял брови.


- Самуил? Знаю, конечно. Меняла у Сен-Сернена. Хороший меняла. Мы с ним... немного делали. А что?


Виктор помедлил, подбирая слова.


- Я... ходить к нему. Продать вещь. Дорогую. Но... - он запнулся, не зная, как объяснить, не выдав главного. - Не вышло. А потом... меня... обокрали.


Он сказал это и замолчал, глядя в каменный пол,неприятный разговор. Авраам подался вперёд, лицо его стало серьёзным.


- Обокрали? Как прямо у менялы?


Виктор отрицательно кивнул.


- Нет.Улица. Кошель. С деньгами. И... вещь. Дорого.


Авраам покачал головой, цокнул языком.


- Плохо. Очень плохо. Тулуза - большой город, много воров. Особенно у рынка. Ты, наверное, зазевался, а они... - он сделал быстрое движение пальцами, имитируя срез ремня. - Раз! И нет кошеля. Бывает. Со мной тоже было. - Он вздохнул, развёл руками. - Жаль. Денег нет. Вещи нет.Что делать будешь?


Виктор молчал. Он и сам не знал. Он надеялся что знакомые что то посоветуют. Купец задумался, поглаживая бороду. В комнате повисла тишина, только слышно было, как в коридоре переговариваются слуги .Но тут Авраам громко позвал слугу и когда тот вошел что то сказал ему на идише. Тот переспросил и вышел.

Продолжили сидеть дальше,теперь молча. Виктор вдруг почувствовал себя не в своей тарелке,и начал прикидывать как бы отсюда повежливей свалить.Еврей поменялся в лице и словно скучал,помощи тут ждать не приходилось.Надо уходить.


Внезапно дверь скрипнула, и в комнату протиснулся тот же слуга . В руках он держал какой то сверток.Подойдя он положил его на стол перед Авраамом и тут же вышел не говоря ни слова.


- Мессир Виктор - воскликнул Авраам совершенно меняясь в лице,словно случилось что то очень радостное. - Вот, держи. -он развернул сверток. - Твоё. Забыл в телеге, когда мы разгружались. Рено велел отдать, как только тебя увижу. Я уж думал не свидимся. Это можно продать.


Виктор машинально развернул сверток, блеснули клинки. Те самые, что достались ему после схватки с разбойниками на лесной дороге. Дешёвые, скверные мечи, но всё же оружие. В мире где ценился каждый гвоздь они стоили реальных денег. Он совсем забыл о трофях, а теперь на контрасте они показались ему почти сокровищем.


- Спасибо, - пробормотал он, кладя мечи на колени.


Авраам, наблюдавший за этой сценой, хитро прищурился.


- Слушай. Я подумал. - Он подался вперёд, понизив голос. - Ты говоришь, тебя обокрали. Вора уже не поймать а серебро твое уже пропили в ближайшем кабаке. - Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на Виктора. - Ты Рено помнишь? Наш наёмник. Он в Тулузе бывал не раз. У него тут... знакомства. Скажем так разные. Обратись к нему.


Надежда, почти угасшая, снова затеплилась робким огоньком. 'Рено. Тот самый, что когда то смеялся надо мной, а потом вроде признал за человека. Может, и правда поможет?'


- Где он? - спросил Виктор, - Где есть Рено?


Авраам улыбнулся - впервые за весь разговор по-настоящему .


- Завтра. Завтра утром тебя проводят к нему. Он, наверное, в 'Красном петухе' остановился - это таверна у Южных ворот, наёмники там любят собираться. Или у какой-нибудь вдовушки греется. - Купец хитро подмигнул. - Но я найду. Поговоришь с ним, расскажешь, свое положение. Рено - человек честный, хоть и простоватый.


Виктор кивнул.


- Спасибо....... Завтра. Приду.


Авраам посмотрел удивленно,и продолжил


- Куда ты придешь, скоро уже ночь,не только кошелька но и головы можно лишиться. Иди, отдыхай там же где спал первый раз. Выспись .Завтра всё наладится. Бог даст.


Купец проводил его до двери, крикнул слуге, чтобы тот сопроводил гостя.


- Не отчаивайся, мессир Виктор. Ты воин.Какая-то кража - не конец. Всё в руках Божьих.


Виктор молча кивнул и вышел во двор. Сумерки набирали силу,хотя небо на западе ещё чуть алело, но с другой стороны разливалась чернота ночи. Шагал к приметной пристройке, сжимая в руке позвякивающий сверток.Слуга с лампой подсветил ему путь.


Авраам, глядя ему вслед из окна, задумчиво поглаживал бороду. 'Странный человек. Молодой, сильный, с мечом управляется, как Ахилл. И при этом - потерянный, как ребёнок. И что у него украли? Не просто деньги. Что-то ценное. Очень ценное, если он так убит. Ну да ладно. Может Рено поможет. А нет - значит, не судьба'. Он зевнул,и отправился спать. Завтра будет новый день, новые заботы. А чужая беда - она и есть чужая. Но помочь - дело богоугодное, глядишь, и зачтётся.


Утро встретило Виктора серым неверным светом . Он лежал на всё том же тюфяке, набитом колючей соломой, и смотрел, как по каменному полу бежит куда-то вдоль стены мышь. Вспомнил. Покушение, погоня, кража, разговор с купцом - всё это смешалось в голове в мутный, тревожный клубок, из которого он вынырнул только сейчас, на грани сна и яви, ещё и снилось черти что,обычная фантасмагория,где смешивлась явь и дичь.


Сел, опираясь на локти огляделся. Каморка всё та же - голые стены, тюфяк, дверь. Только теперь в углу, прислонённые к стене, стояли два коротких меча и кинжал - его трофеи, забытые в телеге и возвращённые вчера . Виктор посмотрел на них и усмехнулся. 'Вот и всё моё богатство.Это железо - последнее, что можно обратить в деньги.


Снаружи, со двора, доносились звуки пробуждающегося дома: скрип ,плеск воды, чьи-то голоса. Виктор поднялся, натянул кроссовки, подхватил плащ. Опоясался мечом, трофейные клинки завернул в холстину и взял под мышку. Пора было идти.


Во дворе его уже ждал слуга, что вчера вернул оружие. Он сидел на перевёрнутой бочке, жевал ломоть хлеба и, увидев Виктора, приветственно махнул рукой.


- Господин,мне Авраам велел проводить тебя к Рено. Я знаю, где он обретается. 'Красный петух' у Южных ворот.Идём?


Виктор кивнул, и они вышли за ворота. Улицы Тулузы уже оживали: куда то спешили первые горожане, ремесленники отпирали лавки, монахи шевствовали по своим духовным делам. Слуга шагал впереди, ловко лавируя среди встречных, Виктор запоминал дорогу: вот площадь с колодцем, вот церквушка с облупленной фреской над входом, вот улица башмачников судя по вывескам . Город постепенно складывался в голове в подобие карты - кривой, неточной, но всё же карты.


'Красный петух' оказался немаленьким трехэтажным зданием с покосившейся вывеской, на которой неведомый художник изобразил нечто среднее между петухом и драконом в котором было больше от дракона,чем петуха. Из распахнутой двери тянуло теплом, запахами еды и дымом.


Внутри было сумрачно и почти пусто - утро,постояльцы ещё видимо спали. Только за столом в первом зале двое угрюмых мужчин хлебали что-то из глубокой тарелки, да у очага возилась девка с заспанным лицом. На вошедших уставились несколько пар глаз - оценивающе, но и безралично в тоже время. Слуга остановился на пороге, огляделся, не решаясь пройти дальше. Нужно было брать инициативу в свои руки. Виктор подошел к прилавку обратился к невысокому мужчине видимо кабатчику.- Нужен человек. Рено. Где?


Кабатчик вышел из за прилавка,сильно хромая прошел через зал к двери в одной из стен, толкнул распахивая и сказал обращаясь к кому то внутри - Рено тут к тебе пришли.


Виктор не дожидаясь приглашения подошел к дверному проему и сопровождаемый мрачным взглядом хозяина проскользнул в следующее помещение. Рено сидел за столом у стены, лицом к выходу, и лениво ковырял ножом щепку,что то выстругивая. Перед ним стояли множественные кувшины разных размеров ,пустые,наполовину пустые,разбитые в черепки. Увидев Виктора, он подобрался , отложил нож и жестом хлопнул рядом с собой приглашая садиться.


- А, мессир Виктор. Садись, выпьешь?


Виктор сел напротив, положил свёрток с оружием на край стола. В нос ударил кислый запах винного перегара, смешанный с потом . Рено был пьян - не мертвецки, но основательно. Глаза красные, движения чуть замедленные. Он смотрел выжидающе, и Виктор, запинаясь, начал рассказывать: о визите к меняле, о том что он засветил очень дорогую вещь, о покушении, о краже кошеля. Он старался говорить просто, короткими фразами, чтобы быть понятым. Рено слушал, не перебивая, лишь иногда икая.


Когда Виктор закончил, наёмник помолчал, потом отхлебнул из кружки и произнёс:


- Плохо дело. Менялу ты спугнул. Он ни в чем не признается. Вещь твою украли не у него в ловке, в городе,скорее всего, уже продали или спрятали далеко. Найти вора в Тулузе - всё равно что блоху в стоге сена. Без покровителей в магистрате, без денег не стоит и надеяться. - Он заметил, как помрачнело лицо Виктора, и добавил мягче: - Я бы помог, но у меня своих забот хватает,да и много ли я могу. Я в этом городе чужой, прижмешь менялу, потом окажешься в башне на хлебе и воде. Своя рубашка ближе к телу, сам понимаешь.


Виктор молчал, глядя в стол. Внутри снова зашевелилась та самая чёрная, звенящая пустота. Рено, видимо, почувствовал это и, вздохнув, сказал:


- Слушай, парень. Ты воин. Я видел, как ты работаешь мечом. Троих уложил, как котят. Таким, как ты, не пропасть. Бросай искать свои деньги. Думай о другом. О том, как жить дальше.


- Как? - тихо спросил Виктор.


Рено пожал плечами.


- Как все .Работа для человека с мечом всегда найдётся. Охранять купца, да даже наняться в городскую стражу,но это уже совсем гроши собирать,можно конечно пойти в солдаты ,ну это навряд ли......это уже крайний случай......Попросится в дружину к какому-нибудь барону. С твоими умениями это возможно. Или... - он понизил голос,но не закончил,оборвав себя а полуслове.


Виктор поднял глаза.Он не знал как обьяснить,что ему нельзя к барону.Что он тому скажет?Здравствуйте я попаденец,будем знакомы?Виктор кивнул.Пустое,надежда и так призрачная растаяла как дым,тут на помощь расчитывать тоже не приходилось.Разве что.Он развернул сверток.

-Поможешь пристроить?


- А старые знакомые, - Рено кивнул на свёрток с оружием, - узнаю железки. Хорошо Пьер тебя проводит до квартала оружейников, поможет сторговаться. Он парень хитрый, цены знает.


Рено, утёр губы рукавом и зычно кликнул на весь зал:


- Пьер,бездельник! Живо сюда!

Из соседней комнаты, где сидели двое за тарелкой с похлебкой, вошел невысокий молодой жилистый мужчина с обветренным лицом и шрамом через левую бровь. Виктор узнал его - один из тех, что ехали с караваном ,он еще про волков историю рассказывал,а потом во время ливня заболел.Пьер подошёл, глядя впопросительно на Рено, потом перевёл взгляд на Виктора.


- Господин Виктор желает продать кое какое железо, - пояснил Рено. - Проводи его в квартал оружейников, помоги сторговаться. Сам знаешь, с благородного человека там сдерут три шкуры и скажут, что так и надо.


Солнце уже поднялось выше, тени стали короче, город гудел, как улей.Пьер повёл Виктора через рыночную площадь - лавируя между телегами, прилавками с рыбой и горами овощей, - мимо рядов с тканями, где купцы-фламандцы расхваливали своё сукно, и горшками, которые громоздились друг на друга, словно башни. Дальше они свернули в узкий переулок,и долго шли среди кривых и узких улочек и воздух постепенно изменился: запахло дымом, калёным железом, чем-то едким - не то серой, не то какими то квасцами. Здесь стучали молоты - мерно, тяжело, с перезвоном, - шипели горны, скрежетали точильные круги, высекая снопы искр. Улица Оружейников была ощутимо шире,обширные подворья с кузницами,сараями и мастерскими занимали много места,у мастерских висели вывески - меч, шлем, кинжал, нарисованные с разной степенью мастерства,вырезанные из дерева,и жести,раскращенные в разные цвета.


Пьер остановился у одной из лавок, над дверью которой красовался стилизованный шлем, похожий на ночной горшок чем боевой наголовник и зашел в дверь.


Внутри было тесно, душно и сумрачно,по сути каменный сарай под черепицей.Старые грубые стены,заставленные разнообразным железом: короткие мечи, кинжалы,просто ножи, наконечники копий, щиты, пара простых шлемов. Их встретил хозяин - кряжистый мужик с черной бородой с проседью и руками, чёрными от въевшейся металлической окалины в поры кожи. Он окинул вошедших равнодушным взглядом, явно не посчитав их достойными клиентами, и буркнул:

- Чего надо?


Пьер выступил вперёд, расправив плечи и изобразив на лице выражение бывалого торговца, который знает цену вещам и не даст себя обмануть.


- Господин желает продать оружие. Доброе, боевое. Сам добыл в честном бою, кровью оплачено.


Он кивнул Виктору, и тот развернул тряпицу, выложив на прилавок два меча и кинжал. Оружейник взял один клинок, повертел в руках, попробовал лезвие ногтем. Потом второй. Кинжал и вовсе отложил в сторону с таким видом, словно это был не кинжал, а ржавый гвоздь.


- Дрянь, - вынес он вердикт, брезгливо поморщившись. - Железо мягкое, ковка грубая, баланс - никакой. Рукояти шатаются, а на клинках зазубрины - с таким только гусей пугать. За оба меча и кинжал дам два су. И то из жалости, чтоб вы от меня отстали.


Виктор дёрнулся было - два су, это же грабёж! - но Пьер незаметно сжал его локоть и выступил вперёд, уперев руки в бока.


- Два су?! - возмущённо воскликнул он, и в голосе его зазвенела оскорблённая добродетель. - Ты, уважаемый, видно, ослеп от горнов своих и света белого не видишь! Клянусь святым Дунстаном, покровителем кузнецов, это добрые клинки! Меч - глянь, какой широкий,ровный! Им хоть сейчас в сечу! Второй - лёгкий, для пешего, в тесноте улиц самое то! А кинжал - да это же миланская работа, клянусь святым Георгием! Видишь, какая сталь? Звонкая, упругая! Да за такой кинжал в Милане дукат просят, не меньше!Но тебе так и быть все уступлю все за десять солей.


Оружейник аж поперхнулся, услышав про миланскую работу.


- Миланская?! - он захохотал, хлопнув себя по ляжке. - Да этот кинжал ковали в деревенской кузне, из старой подковы! Миланская... скажешь тоже! Три су за всё - и то переплачу!


- Три?! - Пьер всплеснул руками. - Да за три су я сам у тебя всё скуплю и ещё сдачу попрошу! Восемь - и по рукам, пока я добрый! Или мы идём к твоему соседу, мэтру Жаку, у него вывеска побогаче, он, глядишь, и оценит боевые клинки достойные Роланда !Сразу видно что он добрый мастер.


Оружейник побагровел, борода его встопорщилась. Он не любил мэтра Жака.


- Шесть! - рявкнул он, стукнув кулаком по прилавку так, что тот жалобно заскрипел. - И чтоб духу вашего здесь больше не было! И скажи спасибо, что я сегодня в добром расположении, а то бы и трёх не дал!


Пьер сделал вид, что колеблется, - почесал затылок, тяжело вздохнул, посмотрел на Виктора, потом на оружейника.


- Ладно, чтоб тебя, - сдался он с видом величайшей несправедливости. - По рукам. Забирай, грабитель. Но знай: обдираешь честных людей, как липку, и за это тебе на том свете аукнется, помяни моё слово!


Оружейник только сплюнул в сторону и принялся отсчитывать монеты - шесть тусклых серебряных кругляшей, обрезанных по краям, с затёртыми профилями незнакомых Виктору королей. Он сгрёб оружие под прилавок и демонстративно отвернулся, давая понять, что разговор окончен.


Пьер, подмигнув Виктору, ссыпал деньги ему в ладонь.


- Вот так, мессир. Торговаться надо уметь. Эти кровопийцы готовы за грош удавиться, но мы не лыком шиты. Святой Иуда покровитель торговцев-свидетель.


Виктор сжал монеты в кулаке. Шесть су - не богатство, но хоть что-то. Очень многие в этом мире и о таком не мечтают: крестьянин в поле получает два денье в день в лучшем случае, а тут - целых шесть солей, двенадцать денье в каждом! Можно заплатить за ночлег, купить еды, вина, а если не шиковать - растянуть на пару месяцев скромной жизни.


- Спасибо, Пьер, - сказал он искренне. - Я угощать.


Пьер просиял, хлопнув себя по боку.


- Вот это дело! Угощение - это отлично, а то я уже поиздержался, в кости не везёт совсем. Святой Христофор, видно, отвернулся от меня - Оправдался он, и в голосе его слышалась искренняя обида на небесного покровителя.


Они вернулись в 'Красный петух'. В общем зале уже прибавилось народу - наёмники просыпались после вчерашнего, обедали, гремели кружками, стучали ножами и ложками по столам. Воздух был густым от запахов: жареное мясо, лук, кислое вино, дым очага, немытые тела. Где-то в углу вспыхнула короткая перебранка, но тут же угасла спорящие вышли на улицу. Рено сидел на том же месте, у стены, но теперь не один - рядом с ним пристроились двое, которых Виктор смутно помнил по каравану: один - коренастый, с рыжей бородой и вечно хмурым лицом, второй - молодой, безусый, с длинными волосами и нагловатым взглядом. Увидев Виктора с Пьером, они приветственно замахали руками.


- Мессир Виктор вернулся! И, похоже, с деньгами! - заметил Рено, флегматично ковыряя ножом свою деревяшку.


Виктор ничего не отвечая подошёл к стойке, выложил перед кабатчиком пару монет и тщательно выговаривая слова, произнёс:


- Вино. Всем. Мой счёт.


Кабатчик, прихрамывающий на левую ногу - сгрёб деньги в широкую ладонь и начал отдавать команды слугам. Те засуетились, и через минуту на столы были принесены новые плетёные кувшины с вином какая то дешевая кислятина, но зато в изобилии. Наёмники оживились, зашумели, потянулись к кружкам, наполняя их до краёв.


- За мессира Виктора! - провозгласил Рено, поднимая свою кружку так, что вино плеснуло через край. - За его меч и удачу! Да хранит его святой Бонифаций!


- За меч! - подхватили остальные, и дружный гул голосов прокатился по обоим залам.


Виктор пил, чувствуя, как вино разливается теплом по телу, обжигает горло и проваливается в желудок тяжёлым, приятным комом. Он не привык к такому - в его мире он редко пил,здесь больше,но не напиваясь,здешнее водянистое вино имело мало градусов. Компания была непривычная: грубые,простые люди, для которых убийство данностью, а смерть - будничной неизбежностью. Но здесь, среди них, он вдруг ощутил странное, забытое чувство. Чувство локтя. Пусть временное, пусть купленное за вино, но ему нужно было сейчас к кому-нибудь прислониться, почувствовать себя частью чего-то общего, хоть ненадолго выпасть из бесконечного одиночества и неопределенности.


Кружка сменялась кружкой. Пьер, раскрасневшись так, что шрам на брови побелел, травил байки о том, как они сторговались с оружейником, не жалея красок.


- ...и я ему говорю: 'Ты, уважаемый, видно, ослеп от горнов своих! Клянусь святым Дунстаном, это добрые клинкии цена им не менее экю!' А он аж поперхнулся! - Пьер размахивал руками, изображая и себя, и оружейника, и наёмники вокруг ржали, хлопали по столу, подливали ещё.


Потом Пьер, войдя в раж, начал рассказывать про стычку в лесу - как Виктор ловко уложил десятерых, а остальных обратил в бегство. В его версии разбойников было человек пятьдесят, и Виктор 'одним взмахом своего меча снёс головы сразу двоим, а пятерых проткнул насквозь, как свиную тушу'. Наёмники слушали, раскрыв рты, - кто верил, кто нет, но всем было весело.


- Да врёшь ты всё, Пьер! - крикнул кто-то из угла. - Где это видано, чтобы человек двоих одним ударом уложил?


- Клянусь святым Мартином, покровителем пьяниц! - Пьер ударил себя кулаком в грудь. - Я сам видел! Вот этими глазами! Мессир Виктор - он как ангел с мечом! Что б я лопнул и дьявлол унес меня в преисподнюю если я вру!


Наёмники снова заржали, зашумели, и к Пьеру потянулись с кружками - чокнуться, выпить за удачливого мессира. Виктор, уже изрядно захмелевший, только кивал и улыбался, не всё понимая из быстрой речи .


Потом полились другие истории. Рыжебородый, которого, как выяснилось, звали Готье, рассказывал, как однажды в Бретани они с товарищами взяли в осаду маленький замок, но просидели под стенами три недели, потому что не было лестниц,ретировавшись ни с чем . Все ржали, Готье божился, что 'клянусь святым Ивом, всё так и было!', а молодой безусый наёмник, Жанно, в красках расписывал, как два дня прятался в пустом глубоком колодце когда на верху хозяйничали злобные швейцарцы,где то на границе Савоий и кантонов.Истории становились все причудливее. Рассказчики жестикулировали, разводили руки в стороны, как рыбаки, показывающие размер пойманной рыбы, и с каждым новым кувшином истории становились всё более невероятными.


Кто-то затянул песню - грубую, про девицу и солдата . Её подхватили - сначала двое, потом пятеро, потом весь зал. Голоса были хриплые, пьяные, пели отбивая ритм кружками по столам,кружки рассыпались в череки и летели на пол. Виктор не понимал слов, но мотив был простой, как три копейки, и он невольно начал подпевать, мыча что-то невнятное, качая головой в такт.


Мир поплыл. Лица стали размытыми, голоса - далёкими, звуки - приглушёнными, словно через толстый слой ваты. Он чувствовал, как тяжелеет голова, как слабеют ноги, как язык заплетается, но внутри, впервые за долгое время, было тепло и почти спокойно. 'Плевать. Плевать на часы, на Самуила, на убийцу. Сегодня я жив. Сегодня я среди своих. Завтра... завтра будет завтра'.


Последнее, что он запомнил, - как обнимал Пьера за плечи, кажется, говорил ему что-то по-русски - длинное, пьяное, благодарное, со слезами в голосе. Пьер, ничего не поняв, закивал, похлопал его по спине и пробормотал что-то вроде: 'Да, мессир, да, всё так ,все так'. А потом чьи-то руки подхватили Виктора под мышки, поволокли куда-то по скрипучей лестнице, и наступила тишина. Он провалился в сон - тяжёлый, пьяный, без сновидений, словно в чёрную, вязкую бездну.


А в общем зале 'Красного петуха' ещё долго гудели голоса, стучали кружки и звучали песни. Наёмники праздновали чужую удачу, как свою, потому что удача - дама капризная: сегодня она улыбнулась одному из них, а завтра, глядишь, улыбнётся и другому. Так уж устроен этот мир - суровый, опасный, пропахший кровью и дымом, но иногда, в редкие минуты затишья, почти родной.


Давид вернулся в лавку, он проскользнул в дверь, открытую кухаркой с заднего двора, - юркнул, как ящерица, бесшумно и быстро, - и, не задерживаясь, направился в покои менялы, сгреб пробегая мимо кухни ломоть хлеба с доски. Давид жадно впился в него зубами . Он замер у порога, переводя дыхание и дожёвывая. Из-за занавески раздавались голоса: хозяин принимал клиента, и по тону - скучающему, но вежливому - Давид понял, что дело идёт к концу. Он дождался, пока входная дверь хлопнула и шаги клиента стихли на улице, потом смахнул крошки с рубахи и вышел из-за занавески.


Самуил сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и вид у него был усталый. Под глазами залегли тени, пальцы нервно барабанили по столешнице. Увидев Давида, он вскинул голову, и в глазах его мелькнула тревога, смешанная с надеждой.


- Ну? - произнёс он отрывисто. - Говори, не тяни,выкладывай все что знаешь.


Давид шагнул вперёд и выпалил скороговоркой - так, как говорят уличные мальчишки, когда нужно быстро выложить всё и не дать себя перебить:


- Марко убежал. Чужеземец жив. Я видел - он вышел из таверны, я проследил, он пошёл в подворье к купцу Аврааму. Там и остался. Я всё разузнал.


Самуил побледнел. Пальцы его замерли, сжались в кулак с такой силой, что побелели костяшки.


- Жив? - переспросил он глухо, и голос его дрогнул. - А Марко? Что с ним? Говори, не мямли,Нишба ани бэ-Торат Моше!


Давид покачал головой, и в глазах его промелькнуло что-то похожее на сожаление - то ли искреннее, то ли хорошо разыгранное.


- Марко выбежал из таверны как ошпаренный. Просто сбежал, словно дьявол сидел у него на плечах,Ко йакэни Адонай им ани мешакер. Я за ним не пошел,поднялся как ты и велел к иностранцу.Чужеземец жив, он собрался и пошёл к Аврааму купцу. Я за ним - до самых ворот. Мне знакомы пара слуг вашего родственника купца, я незаметно разговорил их. Они подслушали разговор: гость жаловался, что его обокрали на улице, кошель срезали с какой то дорогой вещью.Это все свидетельствую Небом и Землёй.


В лавке повисла тишина - тяжёлая, вязкая, как смола. Слышно было только, как где-то за стеной скребутся мыши да на кухне служанка грохочет котлами. Самуил смотрел на Давида, но не видел его. Взгляд его остекленел, ушёл куда-то внутрь, в глубину черепной коробки, где щёлкали невидимые счёты, и результат получался один - поганый.


''Жив. Чужеземец жив. Марко сбежал.Чужеземца обокрали. Значит... значит,этот поганец Марко соврал.Присвоил. Обманул меня, как последнего дурака на ярмарке которому всучили крашеный свинец вместо серебра'.


Ярость поднялась в груди Самуила горячей, удушливой волной. Он стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница и покатилась, оставляя тёмные кляксы на пергаменте. Глаза его налились кровью, на виске забилась жилка.


- Проклятый генуэзец! - прошипел он по-итальянски, передразнивая акцент Марко, и голос его сорвался на высокую, визгливую ноту. - Figlio di puttana! Maledetto! Решил, что может играть со мной и уйти? Со мной? С Самуилом бен Натаном?!


Он задохнулся от ярости, не в силах подобрать слова. Давид отступил на шаг, но глаз не отвёл. Он видел хозяина в гневе и знал: сейчас лучше молчать и ждать. Самуил тяжело дышал, ноздри его раздувались, грудь ходила ходуном. Потом он вдруг затих - резко, словно кто-то выдернул из него весь гнев, оставив только холодную, расчётливую злобу. Лицо его стало жёстким, как старая кожа.


- Ты, конечно, знаешь, где живёт Марко? - спросил он утвердительно, и голос его теперь был ровным, почти спокойным - что пугало больше крика.


Давид кивнул, не колеблясь.


- Знаю. У кожевников, под крышей старого дома . Я следил за ним раньше, как вы велели.


- Хорошо, - Самуил поднялся, подошёл к сундуку в углу, отпер большим ключом, что висел на поясе, и откинул тяжёлую крышку. Внутри, в аккуратных полотняных мешочках и кожаных кошелях, хранилось его богатство - серебро,но в основном векселя, долговые расписки. Он выбрал увесистый кожаный кошель. Отсчитал несколько больших серебряных монет и положил на стол. Монеты звякнули тяжело, весомо..


- Сейчас пойдёшь со мной. Или нет - один пойдёшь.Найдешь Исаака и Беньямина что служат у Иезикиля ростовщика? Знаешь их? Они выкресты,но главное здоровые и тупые.Хотя своё дело знают. Скажешь - я послал,вручишь плату - Самуил придвинул монеты к краю стола. - Пусть идут к Марко и принесут мне то, что он украл. А с ним самим... пусть делают что хотят. Но вещь чтобы была у меня к вечеру. - Он помолчал, и глаза его сузились, став похожими на щёлочки. - Нет, постой. Скажи им: Марко должен умереть. Пусть не вздумают оставить его в живых. Пусть убьют его, как бешеного пса. Понял?Ты понял меня?-он схватил мальшишку за плечо и приблизил свое лицо глядя прямо в глаза.


Давид кивнул, взял деньги и выскользнул за дверь. Самуил остался один, глядя на догорающую свечу. 'Если Марко решил, что может меня обмануть, - он ошибся. Сильно ошибся'.


Исаак и Беньямин были именно такими, какими их описал Самуил: здоровые молодые мужчины,они прислуживали в делах щекотливого толка и охраняли своего господина- Иезикиля ростовщика когда он отправлялся из своего дома по делам.Хотя они давно приняли католическую веру,с единоверцами не теряли связи.Приняли новые христианские имена,но все сородичи продолжали их звать старыми.С огнем играли.Слуги двух господ обычно кончали плохо.Но сейчас оба смотрели на Давида сверху вниз, как на надоедливое насекомое,которое нужно прогнать,однако услышав имя Самуила сначала внимательно выслушали,а особенно когда увидели серебро и получили в свои ручищи, послушно двинулись за мальчишкой.


Давид вёл их через рынок, мимо рядов с рыбой и овощами, через узкий переулок, где пахло мочой и гнилой соломой, в квартал кожевников.Оба морщились и зажимали нос, воздух стал густым и кислым, пропитанным вонью дубильных чанов.Давид быстро посмотрел по сторонам,улица была абсолютно пуста. Он остановился у покосившегося дома и указал наверх.

- Там в самом верху лестницы. Под самой крышей. Дверь одна, не ошибётесь.


Исаак решительно зашел в дверной проем,достал из ножен свой длинный тесак и зашагал по лестнице. Беньямин следом,извлекая короткую увесистую дубинку окованную железом на конце ворчал что-то про ' шаткие крутые лестницы'.Шаг за шагом под скрип растрескавшихся половиц. Давид остался внизу, прижавшись к стене и насторожив уши. Сердце его бешено колотилось , но любопытство пересиливало страх. Хотелось видеть, чем кончится дело.Он начал тихонько подниматься следом тихо как кошка.


Марко собирался. Он вскрыл все свои нехитрые тайники - под половицей, за расшатанным камнем в стене - собирал вещи,баллестрино, деньги и сложил всё в ветхую сумку .Нужно было еще успеть на рынок, пока торговцы не разошлись, закупиться в дорогу: хлеба, сыра,вина,возможно сушёного мяса. Завтра на рассвете - прочь из Тулузы. В Милан, в Геную, куда угодно. Воспоминания о родине грели душу,он даже не вспомнил, что в самой Генуе давно приговорён к смерти. Но какая разница? Главное - уехать отсюда, продать эту дьявольскую штуку, разбогатеть и забыть обо всём.


Отложив все свои грезы он снова достал часы,поднёс к уху, слушая, как бьётся механическое сердце, и вдруг замер. Ему послышался скрип.Потом еще один громче.Пока вся ветхая лестница не заходила ходуном. Чужие шаги. Тяжёлые, грузные, не таящиеся.Похоже двое,кому здесь ходить? Не по его ли душу .Но как?Он ни когда не водил сюда ни одной живой души.И не болтал лишнего в тарктире.Выследили?Кто?Врагов хватало.


Марко быстро спрятал часы в кошель на поясе, затянул завязки и одним движением выхватил чинкведеа. Широкое лезвие, заточенное до бритвенной остроты, со свистом рассекло воздух. Он задул свечу и притих. В каморке стало темно - только слабый свет пробивался сквозь крохотное окно,и полузакрытую ставню. Он встал, прижавшись спиной к стене у двери, и затаил дыхание. 'Madonna, aiutami... - пронеслось в голове. - Если выберусь, поставлю свечу в Сан-Марко. Нет, две больших свечи каких только найду. И пожертвую серебро на бедных. Клянусь Пресвятой Девой!'


Хлипкая дверь с грохотом сорвалась с петель, и в каморку ввалился Исаак,спотыкаясь на упавшей двери, за ним теснился- Беньямин с дубиной наперевес. Оба щурясь в полумраке пытались осмотреться.


- Марко? - спросил Исаак, поводя перед собой здоровенным ножом с локоть длиной.


Марко не ответил. Он метнулся сбоку, из сумрака, низко пригнувшись, и всадил чинкведеа Исааку в живот - снизу вверх, под рёбра. Лезвие вошло легко, как в масло, раздвигая и рвя кольца дрянной кольчуги, которую Исаак носил под дублетом. Тот захрипел, выпучил глаза, лицо его исказилось от боли и удивления, и он начал оседать, цепляясь за воздух, словно пытаясь ухватиться за уходящую жизнь.


Беньямин взревел - громко, по-звериному, - и замахнулся дубиной. В тесной каморке, где и вдвоём-то было не развернуться, дубина ударилась о низкую потолочную балку, выбив облако трухи и пыли. Марко рванул клинок из тела Исаака, но тот застрял, потянув за собой звенья пробитой кольчуги. Итальянец выругался сквозь зубы - 'Porca miseria!' - и на мгновение замешкался.


Этого хватило. Беньямин, бросив дубину, выхватил откуда-то из-за пояса короткий, но широкий нож и с рёвом вонзил его Марко в бок, чуть выше бедра. Итальянец охнул, отшатнулся, но не упал - многолетняя привычка к боли и опасности держала его на ногах. Левая рука его метнулась к рукаву, пальцы нащупали тонкий, острый как бритва нож в кожаном чехольчике. Одно движение - и лезвие полоснуло Беньямину по горлу, чуть ниже кадыка. Кровь хлынула толчками, заливая грудь и руки. Беньямин захрипел, схватился за шею и рухнул на колени, заваливаясь на уже неподвижного Исаака.


В каморке стало тихо. Только хрип умирающих, переходящий в бульканье, да тяжёлое, рваное дыхание Марко.


Итальянец пошатнулся, опёрся о стену и медленно сполз по ней на пол, оставляя на камнях тёмный влажный след. В боку горело огнём, рубаха пропиталась кровью - тёмной, горячей, липкой. Он прижал ладонь к ране, чувствуя, как жизнь уходит с каждым толчком сердца, с каждой каплей крови, покидающей тело. 'Dio mio... Вот так? В этой вонючей дыре? От рук этих скотов?' Он засмеялся - коротко, хрипло, с кровью на губах. 'А ведь я почти разбогател. Почти. Ещё бы день - и я был бы в дороге. Судьба - шлюха'.


Он чужими руками, медленно теряющими чувствительность, дотянулся до пояса, нашарил завязки потянул непослушными пальцами. Вытащил часы. Тик-тик-тик. Тик-тик-тик. Маленькое механическое сердце билось ровно, равнодушно, словно ничего не случилось. Марко поднёс их к глазам, разглядывая циферблат в последний раз - белый круг, чёрные палочки, дрожащая стрелка. 'Колдовство. Точно колдовство. Эта вещь проклята. Принесла мне удачу? Нет, смерть. Но какая теперь разница'.


Он попытался перекреститься, но рука не слушалась, пальцы скрючило. Губы зашептали молитву - 'Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum...' - но слова путались, сбивались, тонули в клокочущем дыхании. Перед глазами поплыли круги .


И в этот миг чья-то тень упала на него.


Марко с трудом поднял взгляд. В неверном свете, сочащемся с лестницы, над ним стоял мальчишка. Глаза у мальчишки были широко раскрыты, но не от ужаса - от жадного, лихорадочного возбуждения, какое бывает у крысы, нашедшей кусок сыра. Он смотрел на часы в ослабевших пальцах итальянца.


- Прочь, - прохрипел Марко, пытаясь сжать пальцы. - Vattene, maledetto! Убирайся, проклятый!


Давид ничего не ответил. Он даже не посмотрел на лицо умирающего. Он просто наклонился, схватил часы за кожаный ремешок и резко дёрнул. Кожа выскользнула из слабеющих, окровавленных пальцев. Марко попытался схватить мальчишку за руку, но сил не было - рука безвольно упала на пол.


- Bastardo... - прошептал он, глядя, как Давид отступает к двери, прижимая часы к груди. - Figlio di puttana... Ti troverò all'inferno... Ti aspetterò... - Сукин сын... Я найду тебя в аду...


Глаза его закрылись. Последнее, что он услышал, - быстрые шаги по лестнице, удаляющиеся вниз . А потом - тишина.


Давид выскочил из дома, прижимая часы к груди, и остановился только через два переулка, в тени покосившегося забора. Он прислонился к стене, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Разжал пальцы. На ладони лежала круглая металлическая штуковина. Легкая. На круглом боку, под прозрачной слюдой, застыли чёрные палочки, как мёртвые мухи на белой стене. И одна, самая тонкая, дёргалась без остановки, словно пыталась вырваться из круга, но не могла.


'Вот она. Вещь, из-за которой все сходят с ума. Самуил готов был убить. Марко - украсть и умереть. А теперь она у меня. У простого мальчишки, которого никто не замечал. Господь, верно, решил, что я достоин большего'.


Он вдруг ясно, отчётливо понял, что не вернётся к Самуилу. Что толку? Меняла заплатит ему пару монеток, похлопает по плечу и снова пошлёт следить за кем-нибудь, рисковать ушами. А с этой вещью... с этой вещью можно уехать. Можно самому стать кем-то. Не мальчиком на побегушках, не воришкой с рынка, а человеком,которого уважают.


Ему почти пятнадцать. Он не ребёнок. Он видел, как умирают люди - и не раз. Он знает, чего стоит жизнь - медный грош. И он знает, что удача улыбается тем, кто умеет её хватать за хвост.


Давид улыбнулся - впервые за долгое время не заискивающе, а по-настоящему, дерзко, почти весело. Он спрятал часы за пазуху, туда, где билось его собственное сердце, и зашагал прочь - не к лавке Самуила, а в другую сторону, к южным воротам, где, как он слышал, по утрам собираются караваны купцов и паломников. Подальше от этой проклятой Тулузы .


Самуил проснулся в скверном настроении. Вчера мальчишка не вернулся. Не пришли к нему также те двое олухов, и вообще никто не пришёл. Он прождал до ночи, вздрагивая от каждого шороха за дверью, но все тщетно. Дважды ему казалось, что кто-то остановился возле двери и сейчас постучит. Но никто не вошёл. Свеча догорела, оставив после себя лужицу воска, застывшую причудливым наплывом, и он уснул прямо за столом, уронив голову на руки. Во сне ему мерещились какие-то смутные образы: Марко с окровавленным кинжалом, Давид, убегающий по тёмному переулку, чужеземец, глядящий на него с холодным презрением. Он проследовал в свою спальню и снова проваливался в тяжёлый, липкий сон.


Уже не было сомнений: что-то пошло не так. Сильно не так.


Едва первые лучи солнца пробились сквозь мутное оконце едва освещавшими комнату, - Самуил поднялся, размял затёкшие ноги, поморщился от боли в пояснице и хлопнул в ладоши. Вместо Давида, которого он привык видеть по утрам - шустрого, готового выполнить любое поручение, - явился давешний писец: заспанный, с красными, опухшими глазами, в мятой рубахе.


- Иди к Иезекиилю-ростовщику, - бросил Самуил, не глядя на него. Голос его был глухим, словно из бочки. - Тихо спроси про Исаака и Беньямина. Где они, что с ними.Спроси, без лишнего шума что бы никто ничего не заподозрил. Живо и не задерживайся.


Писец кивнул и исчез. Самуил, затворив за ним дверь, снова сел и принялся ждать, барабаня пальцами по столу. Время тянулось, как смола. Он пытался отвлечься, думая о делах - о векселях, о процентах, о должниках, - но мысли возвращались к одному и тому же: 'Где Давид? Почему мальчишка не вернулся? Неужели и его... Нет, не может быть. Он хитрый, как крыса. Он бы выкрутился. Клянусь Торой, он жив'.


Писец вернулся быстрее, чем он ожидал, но дольше, чем позволяло его терпение. Самуил уже начал мерить шагами лавку - пять шагов от стены до двери, пять обратно, - когда в дверь постучали условным стуком: два коротких, один длинный. Он отодвинул засов и впустил писца. Тот был бледен, дышал тяжело, словно бежал.


- Ну?! - рявкнул Самуил,теряя терпение.


- У Иезекииля... эти двое... Исаак и Беньямин... они пропали, - выпалил писец, запинаясь и оглядываясь на дверь. - Вчера ушли и не вернулись. Хозяин со вчерашнего вечера не видел их. Я осторожно поспрашивал у слуг, не знают ли чего, куда они подевались, но никто ничего не слышал. Как в воду канули. Говорят, ушли по какому-то делу и не вернулись. Иезикиль рвёт и мечет.


Самуил почувствовал, как внутри всё холодеет, будто кто-то вылил ему за шиворот ледяной воды. 'Пропали. Не вернулись. Значит, Марко их... Или не Марко? Может, они убили его, забрали часы и сбежали сами? Нет, эти двое тупые, как брёвна. Они бы не додумались. Скорее, Марко убил их, с этого станется. А Давид?'


- Иди на рынок, - приказал он писцу, голос его дрожал от сдерживаемой ярости. - Послушай, о чём болтают. Узнай, не находили ли кого... мёртвого. В квартале кожевников. И вообще слушай внимательно. Всё, что услышишь, - запоминай. Ступай.


Писец снова исчез, а Самуил остался один, глядя в стену. Он уже знал ответ. Знал, но не хотел верить. Он мерил шагами лавку, то садился, то вставал, не находил себе места. Пальцы его сами собой теребили край кафтана. Он пытался молиться - 'Шмонэ эсре...', - но слова путались, мысли разбегались.

Через час писец вернулся. Лицо его было бледным, глаза бегали.


- Господин... - начал он, запинаясь и оглядываясь, словно боялся, что их подслушают. - На рынке говорят... нашли троих мёртвых в доме у кожевников. Двое - здоровые, один в кольчуге, с оружием. Говорят, выкресты,что служили у ростовщика. И третий - смуглый, черноволосый, при дорогом кинжале. Говорят, миланец. Все убиты. Резня. Кровищи - по всему полу.


Самуил закрыл глаза. 'Марко мёртв. Исаак и Беньямин пропали, как дым из печи. Сгинули, словно их и не было. Господь покарал их за отступничество, не иначе. Значит, Марко их уложил, но и сам... А Давид?'


- А мальчишка? - спросил он глухо, не открывая глаз. - Давид? Про него что-нибудь говорят?


Писец покачал головой.


- Ничего, господин. Про мальчишку никто ничего не слышал. Будто его и не было там.


Самуил открыл глаза и долго смотрел на писца, не видя его. В голове щёлкали шестерёнки, и картина складывалась - поганая, унизительная, но до боли ясная.


'Марко убил выкрестов и сдох сам. А Давид... Давид был там. Он всё видел. И он не вернулся. Не потому, что его убили. А потому, что он забрал вещь и сбежал. Мой собственный слуга. Мальчишка, которого я подобрал с улицы, кормил, одевал, доверял. Обокрал меня. Как последнего дурака. Как ярмарочного простофилю, которому всучили кошачью тушу под видом кролика'.


Ярость поднялась в груди Самуила удушливой волной, но он не закричал, не ударил по столу. Только пальцы его, лежавшие на столешнице, медленно сжались в кулаки, да побелели костяшки. Он был унижен. И совершенно бессилен. Где искать этого гадёныша, который, скорее всего, уже покинул город? Ищи ветра в поле. Да и траты кто ему вернёт? Деньги, уплаченные Марко, деньги, отданные выкрестам, - всё пропало.


- Иди, - выдавил он писцу, не глядя на него. - Оставь меня. И никому ни слова. Понял? Клянись.


- Клянусь Богом Авраама, Исаака и Иакова, господин, - пролепетал писец и исчез.


Самуил остался один в опустевшей лавке. Он сидел, глядя в одну точку, и в голове его крутилась одна и та же мысль: 'Меня ограбил мальчишка. Мой собственный слуга. Если кто узнает - я стану посмешищем. '

Что бы успокоится он сел за стол, зажёг новую свечу и сел писать письмо брату в Каркассон - о том, что сделка сорвалась, что он потерял деньги,Он писал, а воск капал на стол.Он не знал,что ждет его впереди,иначе бы он расстроился еще сильнее.


Виктор открыл глаза и тут же пожалел об этом. В черепной коробке, казалось, поселился злой карлик с молоточком и теперь размеренно, с чувством, бил по вискам изнутри. Во рту было так, будто он всю ночь жевал прошлогоднюю солому вперемешку с золой. Он лежал на тюфяке, уставившись в серый потолок, по которому, в узкой полоске света , лениво ползла муха. Живая. Ей-то хорошо,она может хотя бы ползать.


Он попытался вспомнить вчерашний вечер, и память услужливо подкинула обрывки: кружки с вином, хохот наёмников, Пьер, орущий песню про девицу и солдата, и он сам, кажется, стоящий на столе и что-то вещающий по-русски про 'мы всех порвём'. Морда горела от стыда. Хорошо что скорей всего никто ничего не понял.


Встать,сначала встать.С трудом приняв вертикальное положение,опираясь на стену он попытался сделать первый шаг.Пить,воды.


Рено сидел на том же месте что у вчера утром,перед горой кувшинов,крынок,осколков посуды,на полу то тут то там валялись обглоданные кости.Пятна пролитого вина дополняли картину.

- О, мессир Виктор. С пробуждением. - Он ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы. - Вчера ты был великолепен. Обещал научить нас всех 'руссен-бою', жениться на дочке кабатчика и завоевать Париж. До Парижа, правда, не дошло - ты уснул лицом за столом.Ну ты и тяжелый,мы еле тебя дотащили до ложа.


Виктор доковылял и сел, опираясь на край стола. Голова отозвалась новой вспышкой боли.


- Дай, - прохрипел он, протягивая руку к кружке.


Рено толкнул к нему чашу. Виктор сделал жадный глоток,и борясь с приступом рвоты проглотил. Посидел.Еще глоток. Тепло разлилось по телу, боль в висках чуть отступила, мир перестал вращаться.


- Спасибо, - выдохнул он. - Что за дрянь я пить?


- Вино,просто вино,разве вино бывает дрянью?


Виктор сделал ещё глоток и почувствовал, как в голове проясняется. Вместе с ясностью вернулись и мысли - тяжёлые, злые. Часы. Самуил.Вся эта поганая цепочка, из-за которой он теперь сидит в этой дыре и напивается дешевым пойлом которым в его время побрезговали бы портовые грузчики. Хотелось выть волком,рожа Рено раздражала ,комната была отвратительна в ее средневековой примитивности и беспорядке.Это было ожидаемо,абстинентный синдром не иначе,нужно еще выпить,должно полегчать.Мысль об выпивке снова отдалась тошнотой .

Через полчаса с грехом пополам опохмелившись он уже чувствовал себя человеком.Отпустило.Чувствовалось легкое опьянение ,как бы не пойти по второму кругу,посетила запоздалая мысль.Но рука словно сама предательски наливала из кувшина в кружку.


- Рено, - позвал он - Пьер где?


- Где то здесь. А что?


- Мне нужен... помощник. Плачу. - Виктор похлопал себя по боку, где лежало вчерашнее серебра от продажи трофеев. - Скажи ему - нужен он.

Пришла запоздалая мысль что вчера он мог лишится вообще всего серебра и даже меча.Напился как тузик,в хлам,в дугу,так что его уволокли на руках как последнего бомжа.Но все к вящему удивлению было при нем,кошелек оттягивался солидным весом.Значит ли это что вокруг надежные люди,он еще не решил.Пьянка пьянкой,а дело делом.


Рено пожал плечами, но спорить не стал. Через пару минут в каморку протиснулся Пьер - заспанный, с крошками в бороде, он тут же схватил со стола кувшин с остатками вина и прямо из него стал жадно пить,обильно проливая за пазуху и на грудь. Увидев Виктора, он расплылся в улыбке.


- Клянусь святым Мартином, покровителем пьяниц, теперь я готов хоть к епископу на приём!.Я готов выслушать ,что за вопросы у тебя ко мне мессир Виктор?...

Виктор наконец решился,утренний план устаканился и он начал медленно подбирая слова говорить.

- Один дело. Надо идти к человек . Долг. Я плохо говорить, плохо знать... обычай. Ты смотреть. Плачу.


Пьер нахмурился услышав про долг, но на словах про плату подобрел.


- А что за человек?


-Один Меняла..


Пьер присвистнул,и по другому посмотрев на Виктора.

Тот успокоил


- Мы просто говорить.Без меч.


Улицы гудели утренней жизнью. Солнце поднялось над крышами, заливая город ярким светом, но Виктору сейчас он казался отчетливо чужим и враждебным.Все таки он снова немного перебрал и его едва заметно покачивало. Они шли быстро,Виктор впереди,дорогу теперь он находил уверенно. Обходя лужи и перебрыгивая через сточные канавы лаврируя среди прохожих дошли до места.У лавки под весами Виктор остановился и сказал


- Я говорить.Ты стоять...... и смотришь.


Пьер ничего не ответил.По лицу было понятно что он уже сомневается правильно ли сделал подписавшись на это дело. Плевать,Виктор решительно подошёл к двери и с силой ударил по ней ногой. Раз, другой,третий.Дверь задрожала, но не поддалась.Виктор рукой показал знак Пьеру что бы отодвинулся в сторону.Тот поспешно отпрыгнул. Наконец открылся дверной волчок и внимательный глаз выглянул проверить кто тут такой буйный.


Внимательно осмотрев,привратник загремел задвижкой и его дверь наконец открылась.Это был давешний писец что сидел за столом при первом посещении .Прошли вглубь,человек что то громко произнес на идише и скрылся под пологом разделявшим комнату надвое.


Через мгновение занавеска отдёрнулась, и вышел Самуил. Он был бледен, под глазами залегли тени,похоже пребывал в скверном расположении духа. Увидев Виктора, он вздрогнул, но быстро взял себя в руки.


- Господин? - произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. - Чем обязан? Вы так быстро ушли в прошлый раз.-Проговорил он сильно грассируя но довольно приветливо.Словно старого друга встретил.

Виктор решительно шагнул вперёд, и Самуил невольно отступил к столу.В дверном проеме стоял еще один человек что зашел следом, незнакомый,средних лет,по виду как будто обычный горожанин,со шрамом над бровью, руку он держал на перекрестии кинжала и с интересом разглядывал обстановку вокруг.Самуил напрягся еще больше.


- Знаешь, зачем я... здесь, - медленно, выговорил Виктор. - Нападение. Кража. Говори.


Самуил попытался изобразить недоумение.


- Я не понимаю, о чём вы, добрый господин. Какое нападение? Какая кража? Я честный меняла, я...


Договорить он не успел. Виктор одним движением выхватил меч и приставил остриё к его горлу. Самуил замер, чувствуя, как холодная сталь касается кожи чуть выше кадыка. Глаза его расширились от ужаса.Он начал потихоньку отходить назад но лезвие приближалось,наконец он уперся спиной в стену.И лезвие надавило на кожу.


- Я... я правда не...


- Ты знаешь часы, - перебил Виктор. - Знал до того, как я..... здесь. Говори. Сейчас.

Он чуть надавил и капелька крови выступила наружу.


Самуил судорожно сглотнул, и кадык его дёрнулся, едва не наколовшись на остриё еще раз.


- Гонец... - прошептал он. - Гонец от брата. Из Каркассона. Прискакал привез письмо,там было про то что придёт молодой человек, высокий, светловолосый, одет чужестранно. У него будет вещь. Очень ценная. Брат велел... велел забрать её любой ценой. Он написал - 'часы'. Я не понял. Какие часы? Я подумал - ошибка.Писал богатство, какого хватит двоим.


Он замолчал, тяжело дыша,ему было страшно,он уже сказал слишком много. Виктор чуть ослабил нажим, но меч не убрал.


- Дальше.


- Я... я испугался, что вы не вернётесь. Решил действовать сам. Нанял человека. Марко. Генуэзца. Сказал ему... чтобы он... чтобы забрал ту вещь. Но Марко обманул. Он сбежал. Я послал за ним двоих... они должны были вернуть. А Давид мой слуга,мальчишка должен был проследить. Но... - он всхлипнул, - Давид тоже обманул. Все обманули. Марко мёртв, те двое мёртвы, а Давид пропал. У меня ничего нет. Клянусь! Нет у меня ничего!Это все Давид!Пощадите! Семьей клянусь, я всё расскажу! Только уберите железо!


Виктор слушал, и в голове его складывался пазл. 'Вот оно что. Гонец. Иезекииль всё-таки сдал меня. Но Самуил не знал, что часы - это действительно часы. Он подумал - драгоценность. А теперь часы у мальчишки.Какого то Давида. Который, судя по всему, решил, что он умнее всех,какая ирония.Богатство было в руках какого то сорванца'.


Он медленно убрал меч от горла Самуила, но в ножны вкладывать не стал. Меняла, почувствовав, что смерть отступила, судорожно выдохнул и опёрся о стол, чтобы не упасть.


Виктор молча смотрел на него. Потом спросил, тщательно выговаривая слова:


- Сколько,ценишь.... своя жизнь? И мой милость?


Самуил понял мгновенно. Он метнулся к сундуку,гремя связкой ключей, трясущимися руками отпер замок, откинул крышку и достал большой полотнянный мешочек.Захлопнул крышку и вернулся к столу. Перед Виктором тяжело звякнул кошель.Меняла смотрел умоляюще испуганно моргая.Больше всего сейчас он боялся что гости заглянут в сундук.


- Здесь... здесь десять ливров серебром. Это всё, что у меня есть наличными. Возьмите. И... и я клянусь, клянусь Богом Авраама, что больше никогда не перейду вам дорогу. Ни я, ни мои люди. Только... только пощадите.


Виктор взял кошель, взвесил в руке. Тяжёлый. Посмотрел на Самуила. Тот был жалок: бледный, дрожащий, с мокрыми от слёз глазами. Похоже не фальшиво - по-настоящему раздавлен.


- Хорошо, - сказал Виктор. - Запомни.Ты не видел я.


Он развернулся и вышел из лавки. Пьер, всё это время стоявший у двери с кинжалом наготове, последовал за ним.


На улице Пьер догнал Виктора и пошёл рядом, искоса поглядывая на кошель в его руке.


- Мессир Виктор... - начал он осторожно. - Я, конечно, не лезу в чужие дела, но...про что это он? Какие часы? О чём вы говорили? Меняла твердил про часы, а вы... вы про какую-то вещь. Я ничего не понял.Какие то генуэзцы,Давиды?


Виктор усмехнулся. Вспомнилась старая русская пословица, которую любил повторять его отец. Он посмотрел на Пьера и сказал, медленно, чтобы тот понял:


- Много знания - много печаль. У вас так говорит?


Пьер нахмурился, пошевелил губами, словно пробуя фразу на вкус.


- Нет, не говорят. Но звучит... мудро,словно священник на проповеди.


- Вот и не спрашивать. - Виктор хлопнул его по плечу. - Идём в 'Петух'. Я угощать.


Пьер просиял. Печали печалями, а угощение - дело святое.


Они зашагали обратно к Южным воротам. Солнце припекало, город шумел, пахло дымом и свежим хлебом.На ремне у Виктора висел снова сытый кошель с серебром, а в голове крутилась мысль: 'Часы у мальчишки. У Давида. Как найти его,ума не приложу. Но сначала - выпить и подумать. Слишком много всего для одного похмельного утра'.


В 'Красном петухе' их встретил Рено. Он сидел на своём обычном месте, у стены, и, едва завидев входящих, вскинул бровь - немой вопрос: 'Ну, как прошло?' Виктор, не замедляя шага, коротко кивнул и сделал едва заметный жест рукой - мол, всё под контролем. Рено хмыкнул и отвернулся к своей кружке, делая вид, что ничего особенного не произошло.


Виктор молча опустился на скамью напротив, достал из кошеля пару мелких тусклых монет и положил перед Пьером, который уже предвкушающе облизывал губы.


- Хватит?


Пьер радостно сгрёб кругляши, подбросил один на ладони и, просияв, ответил:


- С превеликой благодарностью, мессир! Да хранит вас святой Георгий, а уж он в таких делах толк знает! - И, не теряя времени, заспешил к стойке, где уже наливали.


День подбирался обеду. В 'Красном петухе' снова набился народ - наёмники в толстой скрипучей коже , возницы, от которых за версту несло конским потом, пара подозрительных личностей что-то негромко обсуждавших в углу, то и дело озираясь по сторонам. В дальнем конце зала вспыхнула короткая ссора из-за игры в кости, но тут же угасла - кабатчик , прихрамывающий на левую ногу, прошёл между столами и одним только взглядом, тяжёлым, как удар дубиной, погасил конфликт. Пахло жареным мясом, луком, глаза моргали от едкого дыма очага, в котором прислуга ворошила угли.


Виктор сидел, откинувшись спиной к шершавой каменной стене, и размышлял.Кошель с серебром Самуила ощутимо оттягивал ремень, приятно напоминая о том, что сегодня он снова выкрутился. С часами же, похоже, он расстался навсегда. Печаль. Но не смертельная. Серебро звенит, меч при нём, а это главное. Пьер, получив свои монеты, уже надирался где-то в другой комнате и громко, перекрикивая шум, что-то рассказывал собравшимся вокруг зевакам. Те слушали, не верили, но слушали - по привычке и для развлечения.


Рено сидел напротив, строгал ножом щепку - привычка, выдававшая задумчивость. Он молчал, но Виктор кожей чувствовал, что наёмник хочет что-то спросить и не решается. Наконец Рено отложил нож, отхлебнул из кружки и, глядя куда-то в сторону, на закопчённую балку под потолком, произнёс:


- Мессир Виктор... я, конечно, человек простой. Но кое-что понимаю. Ты... странный.


Виктор фыркнул, но ничего не ответил, ожидая продолжения.


- Ты орудуешь мечом, как дьявол, - продолжил Рено, понизив голос и подавшись чуть вперёд. - Я таких, как ты, видел только в имперских землях, в Германии, да и то - нечасто,всего несколько раз. Те люди живут с меча: предлагают свои услуги на судебных поединках, держат залы,где учат молодых дворян работать длинным мечом - таким, как у тебя. Марковы братья, опять же, слыхал о таких? Но при этом... - он замялся, подбирая слова, - ты не знаешь простых вещей. Как торговаться на рынке, как говорить с менялой, что можно, чего нельзя, куда идти, кого бояться. Ты словно с луны свалился.


Он замолчал, глядя на Виктора в упор. В его глазах читалось не осуждение, а искреннее недоумение.


- Вчера ты сидел без гроша, сегодня соришь серебром, как барон на ярмарке. Кто ты, мессир Виктор? Откуда? Почему ты такой... - он покрутил рукой в воздухе, не находя слова, - неправильный?


Виктор усмехнулся. Отставил кружку и посмотрел Рено прямо в глаза. Вспомнилась та же пословица, что он уже цитировал Пьеру. Он медленно, тщательно выговаривая слова, произнёс:


- Много знания - много печаль. Ты..хотеть знать, Рено? Правда?


Рено кивнул, не отводя взгляда.


- Нет, - отрезал Виктор. - Нет, сейчас. Потом. Когда... верить. Я - ты.... нет враг.


Рено перевёл взгляд на кошель, туго набитый и висящий на поясе Виктора, потом снова в лицо и вдруг улыбнулся - широко, обнажив щербатые зубы.


- Добро. У каждого свои тайны. У меня их тоже хватает, не все и священнику на исповеди расскажешь. - Он перекрестился, то ли в шутку, то ли всерьёз, и добавил: - Пусть Господь рассудит, кто из нас грешнее.


Виктор кивнул и, помолчав, спросил:


- Ты... что дальше? План?


Рено пожал плечами.


- Как обычно. Наймусь в следующий караван. Охранять купца, тюки с шерстью, бочки с вином - что угодно. Дорога длинная, скучная, но платят хвала Господу сносно. Если повезёт - до Лиона, а если нет - до какого-нибудь захолустья, где даже трактира приличного нет. - Он вздохнул. - Наёмнику выбирать не приходится. Куда ветер дует, туда и он.


Виктор помолчал, обдумывая. Потом подался вперёд и сказал, понизив голос:


- А если... я с ты?


Рено удивлённо вскинул брови.


- Со мной? Ты хочешь наняться в караван? - Он хмыкнул. - С твоим-то мечом? Тебе бы в свиту к какому-нибудь графу, а не тюки с шерстью стеречь.


- Нет, - покачал головой Виктор. - Нет граф. Я -с ты. Вместе. Ты... знаешь человек. Знаешь... работа. Я - меч. Ты - голова.


Рено замолчал, переваривая услышанное. Он смотрел на Виктора долго, оценивающе, словно впервые видел. Потом медленно кивнул.


- Интересное предложение. А что, мне нравится. Только... - он хитро прищурился, - плата какая? Я человек простой, люблю, чтобы всё по-честному.


- Два, - сказал Виктор, показывая два пальца. - Два плата... - он запнулся, подбирая слова, - ты капитан, я ... - и тут он вспомнил немецкое слово, слышанное когда-то на лекциях по военной истории, - доппельсолднер.


Рено удивлённо присвистнул.


- Ого! Двойное жалование, как у лучших имперских наёмников? А ты не такой простачок мессир Виктор. - Он почесал свою бороду. - Двойная плата против обычного кнехта? .Добро. По рукам. Но уговор: если полезем в дерьмо, из которого не вылезти, - слушаешь меня и выполняешь, что говорю. Идёт?


Виктор кивнул и протянул руку. Рено крепко сжал её своей - широкой, мозолистой лапищей.


- Я тут не только пью, - сказал Рено, вновь откидываясь спиной к лавке и берясь за кружку. Вино он глотал с привычным равнодушием, словно воду. - Узнавал насчёт караванов, договаривался о ценах. Варианты есть... - Он подвинул к Виктору кувшин пузатый, с отбитым краем. - Кто-нибудь да обратится из купцов. На дорогах сейчас шалят, сам видел. Висельники у каждого второго перекрёстка, разбойники и дезертиры в лесах, как блохи на собаке. Без охраны никто не ездит. Так что не пропадём.


Виктор выдохнул - медленно, с облегчением, словно сбросил невидимый груз. В голове мелькнула мысль, знакомая из прошлой жизни: 'Есть контакт'. Он усмехнулся своим мыслям, поднял кружку, салютуя собеседнику, и произнёс короткий тост - по-русски, но Рено понял без перевода:


- За нас.


Они выпили.И это дешовое кислое вино в этот момент показалось Виктору едва ли не лучшим напитком в его жизни. У него появился первый союзник в этом чужом, враждебном мире. Не друг - о друзьях здесь говорить ещё рано, - но человек, которому как казалось можно доверять.


Рено тоже был доволен,добрый меч что заполучил он в свой отряд был очень кстати.Этот детина с лицом ребенка и господскими замашками пожалуй даже продешевил.Ему бы каких нибудь венецианцев охранять везущих специи и шелк,или наняться в личную гвардию к зажравшемуся епископу,но тут же он остановил себя,у Виктора тут ни знакомых которые за него поручатся,ни доспехов самых дряных,ни рекомендательных бумаг.Так что правильно.Нормальная цена.Он прикинул сколько людей может собрать прямо сейчас,нахмурился,люди расползлись по городу как тараканы,веселясь и проматывая серебро ,к тому же Анри раненый в предместьях города в той памятной схватке в чертовой роще,как ему передали умер от горячки в монастыре бенедиктианцев.Что ж не повезло,а рана казалась такой легкой.Он быстро, одним смазанным движением, перекрестился - привычка, въевшаяся с детства, когда мать водила его к мессе в приходскую церковь. Губы беззвучно прошептали: 'Упокой, Господи, душу раба Твоего Анри, и прости ему все прегрешения, вольные и невольные'. Рено не был набожен - наёмнику с набожностью не выжить, - но мёртвых поминал исправно. Так, на всякий случай. Вдруг и правда зачтётся.


Виктор снял вполне приличную комнатушку на втором этаже 'Красного петуха'. Отдельную. С дверью, которая запиралась на ключ. Называть ключом этот примитивный кусок увесистого металла, откованный словно не самым трезвым кузнецом, можно было лишь условно: грубая бородка с двумя бороздками разной длины, массивная головка с дыркой для верёвки. Но к удивлению Виктора, это чудо средневековой инженерной мысли в паре с таким же массивным замком, врезанным прямо в толстую дубовую дверь, исправно работало. Замок щёлкал солидно, надёжно, словно запирал не каморку в таверне, а ворота небольшой крепости. Виктор покрутил ключ в пальцах, хмыкнул. 'Открыть это можно двумя гвоздями, если повозиться минут пять. Надеюсь, медвежатники как цех здесь ещё не появились', - мрачно пошутил он про себя.


Комната была, по местным меркам, номером люкс. Не каменный мешок с тюфяком на полу, а вполне обжитое помещение: кровать с деревянной рамой и матрасом, набитым мягким пахучим сеном,распространяющим аромат лугов, массивный шкаф, сколоченный из тёмных толстых досок, пахнущих временем; сундук у изножья кровати, окованный железными полосами; крепкий стол у окна и стул с высокой спинкой с нехитрой резьбой. Всё добротное, тяжёлое, сделанное на века - не то что современная мебель из прессованных опилок. Оконце, в переплете из мелких стеклышек, выходило во внутренний двор, и по утрам оттуда доносилось воркование голубей и ругань слуг. Виктор постоял у окна, глядя на замшелую черепицу и кусок неба, и вдруг почувствовал странное, почти забытое чувство - что-то вроде удовлетворения. У него была своя комната. Своя кровать. Свой ключ. Пусть в чужом, враждебном мире, но у него появился угол, где можно закрыть дверь и остаться одному. Пусть и временно.


Пора было браться за дело. Серебро, добытое у Самуила, тешило самолюбие и успокаивало, навевая мажорный лад, но Виктор понимал: деньги имеют свойство заканчиваться, и распорядиться ими нужно с умом. И вообще, пора выглядеть соответственно. Не как пугало огородное в джинсах и странных башмаках, а как человек, с которым считаются.


Он спустился в общий зал. В 'Красном петухе' было ещё тихо,Виктор отыскал взглядом Пьера - тот сидел за столом у стены и хлебал что-то из глиняной миски, громко причмокивая и заедая ломтём хлеба. Увидев Виктора, он оторвался от еды и приветственно махнул ложкой, разбрызгивая варево.


- Мессир! Ты ранняя пташка. Куда путь держишь?


- Рынок, - коротко ответил Виктор,останавливаясь рядом . - Одежда нужен. Идёшь?


Пьер, почуяв развлечение и возможную прибыль - а где мессир Виктор, там всегда звенит серебро, - отодвинул миску и вытер рот рукавом.


- Клянусь святым Мартином, с тобой не соскучишься! Идём, мессир. Посмотрим, что за гниль тут всучивают местные торговцы.Чтоб их разорвало на Старшном суде вместе с Иудой их покровителем.


Они вышли на шумную улицу, прохожие спешили по своим делам, монахи в чёрных рясах шевствовали к заутрене, мальчишки шныряли между телегами, выпрашивая подачку или высматривая что бы стащить. Виктор шагал, стараясь держаться ближе к стенам, внимательно контролируя людей вокруг: расставаться второй раз с кошельком ему не хотелось. Пьер же шёл безмятежно,на ходу комментируя всё, что они видели по пути.


- Глянь, мессир, вон того толстого купца в зелёном! Говорят у него золота куры не клюют,вот бы нанятся к нему в караван,а лучше в драбанты! А вон там, у колодца, - видишь девку с корзиной? Дочь булочника,хороша ей-ей! Славная девка, только отец у неё - сущий пёс, никого на порог не пускает,ждет подходящюю партию...


Рынок встретил их оглушительным шумом. Ряды с тканями, горшками, овощами, рыбой, мясом, пряностями, кожей,горшками - всё смешалось в пёструю, кричащую, вонючую массу. Крики зазывал, визг свиней, грохот телег, ругань торговцев - всё сливалось в какофонию, от которой закладывало уши. Пьер ловко лавировал в толпе, расталкивая зазевавшихся, и вскоре они вышли к рядам, где торговали готовой одеждой. Виктор оглядел разложенный товар: грубые шерстяные плащи,какие то куртки, какие-то бесформенные балахоны, шапки из дешёвого сукна. Всё это было серым, коричневым, выцветшим, словно сама жизнь здесь не терпела ярких красок. Многое было явно из вторых и третьих рук - с чужого плеча,вытертое, с пятнами, с подозрительными дырами, заштопанными на живую нитку.


Ничего подходящего. Одно дешёвое тряпьё, да к тому же не на его рост - всё маленькое, тесное, словно сшитое на подростков или низкорослых мужичков. Виктор уже собирался уходить, когда взгляд его упал на многоярусный лоток на котором разложены были головные уборы, разные кали,шляпы,бегуины,но его взгляд приковал массивный берет из тёмно-бордового , с благородным отливом играющим на солнце сукна. Берет был добротным, с широкими полями, которые можно было носить по-разному - хоть набок, хоть прямо, хоть заломленным на манер 21 века. Ткань была плотной, благородной - наверное привозной, может, из Фландрии, может, из Брабанта. Виктор взял его в руки, ощупал, прикинул к голове. Ткань приятно легла на лоб, не кололась.


- Сколько? - спросил он, глядя торговцу в глаза.


Добротно одетый купец в модном шапероне на голове - длинный 'хвост' свисал на плечо, - оценил взглядом покупателя и назвал цену. Пьер рядом присвистнул и уже открыл рот, чтобы начать торговаться, но Виктор молча отсчитал монеты и положил на прилавок. Купец удивлённо приподнял бровь, но деньги взял и слегка поклонился. Пьер посмотрел на Виктора с укоризной.


- Мессир, ты бы хоть для виду поторговался! Он же цену с потолка взял, клянусь святым Иудой!


- Хороший вещь, - отрезал Виктор, нахлобучивая берет на голову. - Хочу.


Он посмотрел на своё отражение в мутной луже у стены. Берет сидел ладно, придавая лицу более суровое, 'местное' выражение. Было в нём к тому же что-то залихватское, почти мушкетёрское, и Виктор невольно усмехнулся. 'Д'Артаньян хренов. Только вместо шпаги - полутораручник, а вместо Парижа - Тулуза с навозом по колено'.


Побродили ещё вдоль рядов. Виктор прикупил большую сумку через плечо из грубой, но прочной кожи, ещё один нарядный кошель, украшенный перфорированной кожей и медными заклёпками, кожаную же мягкую флягу что не занимает много места, оловянный комплект посуды - миску, кружку и ложку, - и добротное шерстяное одеяло. Тут Виктор дал все бразды правления в руки Пьера, и тот лихо торговался, заставляя купцов ругаться до хрипа и призывать всех святых в свидетели..Он лишь посмеивался развлекаясь и богохульствуя.

Но главного - одежды - купить не получилось. Что же делать? Он, конечно, знал, что раньше не было магазинов и одежду шили портные, которые были объединены в цеха. Но где их искать?


Ну, есть же провожатый, пусть он и думает. Виктор произнёс, радуясь, что у него есть Пьер:


- Пьер, нужно построить одежда.


Пьер, всё ещё разгорячённый после торгов, кивнул и повёл его дальше. Он ориентировался по каким-то одному ему известным признакам - вывескам, запахам, приметам - и свернул на улицу, где, видимо, жили и работали портные. Здесь было потише,рыночный гвалт остался позади.


Лавка оказалась в узком переулке, в двух шагах от улицы Башмачников. На нее указыала жестяная вывеска в виде больших ножниц, выкрашенная в блёклый красный цвет, местами облупившаяся от времени. Под вывеской, на деревянной табличке, был вырезан гильдейский знак: игла, продетая сквозь лоскут сукна. Из приоткрытого оконца доносилось монотонное жужжание голосов - там, видимо, работали подмастерья.


Хозяин, сухощавый мужчина лет пятидесяти с длинными тонкими пальцами, встретил гостей на пороге. Он близоруко прищурился, оценивая вошедших: высокий чужеземец в странной одежде, с длиннющим мечом на поясе и в красивом бордовым беретом на голове, и при нём - коренастый малый с обветренным лицом и шрамом через бровь. Сомнение отразилось на лице портного - не из тех ли это буйных господ, что любят крушить мебель, если им что-то не по нраву?А более того есть ли у них такие деньги что бы одеваться у него. - но, увидев, что гость держится спокойно,лицо имеет открытое и благородное, мастер изобразил на лице подобострастную улыбку и, отступив вглубь, пригласил войти.


- Прошу, прошу, благородные господа! Чем могу служить? Желаете дублет или коттарди по последней моде? Укороченные брэ и облегающие шоссы, как носят при дворе самого герцога Бургундского? - Он всплеснул руками, и длинные рукава его упеленда взметнулись, словно крылья. - Клянусь святым Элигием, у меня лучшие ткани и лучший крой в городе! Сами члены магистрата заказывают у меня платье для себя и домочадцев, а господин городской прево не далее как на прошлой неделе справил у меня новый наряд!


Виктор поморщился. 'Не слишком ли круто я взял? Может, поискать портного попроще?' - мелькнула мысль. Но сначала стоило узнать цены и определиться потом. Слушая трескотню мастера, он представил короткие брэ, обтягивающие бёдра, и шоссы - чулки, которые нужно подвязывать к поясу и которые вечно сползают, - он видел такое на местных щёголях. Выглядело, на его вкус, нелепо и чертовски неудобно. Он покачал головой.


- Нет. Длинный брэ. До земля. Свободный. Хороший ткань.


Портной удивлённо заморгал, словно его огрели пыльным мешком. Пьер рядом хмыкнул, с интересом наблюдая за сценой и предвкушая, как мастер будет выпутываться.С этим Виктором не соскучишся,пока он проводил время весело забавляясь,вместо того что бы торчать в Петухе напиваясь от скуки.Когда уже Рено позовет в дело,поиздержался,пришлось влезть в долг, да и сидеть на одном месте надоело.


- Длинные брэ? Мессир, так носят только моряки да иноземцы! - выпалил портной и тут же осёкся, смутившись, что сказал лишнего: клиент был явно иностранец,он замахал руками, пытаясь сгладить неловкость. - То есть я хотел сказать, что благородный господин должен носить короткое брэ и шоссы, это же всем известно! Посмотрите, какая ткань! - Он нырнул за своё бюро, стоявшее у стены, и вытащил оттуда образец бледно синего сукна лежащий там как раз на такой случай. - Фландрия, мессир! Сам граф Тулузский не гнушается подобной тканью! Ваши ноги будут выглядеть стройными, мужественными, дамы станут падать в обморок при одном взгляде! Клянусь святым Людовиком, это последние веяния Парижской моды!


- Нет, - перебил его Виктор твёрдо. - Длинный брэ. Свободный . До пол. Понял?


Портной открыл рот, закрыл, снова открыл. Видно было, что в его голове рушились все представления о моде и приличиях. Но деньги есть деньги, а клиент, хоть и странный, всегда прав. Он вздохнул, возвёл очи горе, словно прося у Господа прощения за то, что собирается сотворить, и кивнул.


- Как пожелаете, мессир. Длинные брэ, свободные, до пола. Из доброй фламандской шерсти. Будет сделано в лучшем виде, хоть сердце моё и обливается кровью при мысли о такой порче материала. - Он вдруг оживился, глаза его заблестели. - А какого цвета желаете? Давайте я сделаю вам одну штанину алого цвета, а другую - белого!Или ваши цвета другие? Или, может, вы предпочитаете полосатые брэ? Сейчас в Париже и Дижоне в большой моде мипарти - одежда, разделённая на два цвета! Это очень благородно, мессир, многие рыцари такое носят!


Виктор остановил разглагольствования коротким жестом руки и произнёс одно слово:


- Чёрный.


Портной осёкся,но кивнул и уже хотел было предложить обмерять клиента, но Виктор продолжил:


- И ещё ... короткий дублет. Такой. - Он показал рукой до середины бедра. - И... карманы.


- Карманэ? - Портной нахмурился, наморщив лоб. - Простите, мессир, я не совсем понимаю. Что это за такие - карманэ?


Виктор, не говоря ни слова, скинул плащ и показал свою красную толстовку. Портной уставился на неё, как на диковину, привезённую из Святой Земли или из земель сарацинских. Виктор просунул руку в карман, вытащил оттуда маленькое яблоко - прихватил по дороге у торговки когда взял на пробу, - откусил с хрустом, потом засунул обратно и похлопал по боку.


- Вот. Карман. Смотри. Внутри..... Для монет. Удобно.... Никто не срежет. Сделай так.... в дублет .


Портной подошёл ближе, близоруко щурясь, потрогал ткань толстовки, заглянул внутрь кармана, пощупал швы. Глаза его загорелись профессиональным интересом, смешанным с сомнением .


- Пресвятая Дева Мария! Я никогда такого не видел! Это же... это же... - Он хотел возразить, сказать, что это против всех правил и традиций, что ни один уважающий себя портной не станет портить дублет какими-то прорехами, но вместо этого выдохнул: - Хорошо, сделаю! Сделаю эти ваши карманэ, прорезные, на крепких швах. Это будет стоить дороже,как такое делать сам дьявол ногу сломит, но...


- Сделай, -утвердительно кивнул Виктор. - И...еще кожаный дублет.-Он показал пальцем до середины бедра - С подкладкой теплой. От холод .Как охота,или война.


Портной закивал, записывая что-то стилом на восковой табличке, висевшей у него на поясе. Он бормотал себе под нос: 'Карманэ... ... кто бы мог подумать... длинные брэ... чёрные... ох, Господи, за что мне это...' Потом назвал цену - один ливр за всё, включая ткань и работу.

Виктор посмотрел на Пьера - тот пожал плечами, всем своим видом показывая, что он в этих делах не советчик. Виктор немного подумал и согласился, решив, что за добротную одежду, сшитую по мерке, не жалко и заплатить. Они ударили по рукам, обговорили сроки - неделя , не больше.


Потом его обмеряли. Портной крутился вокруг, словно оса над горшком с мёдом, заставлял поднимать руки, разводить их в стороны, приседал, вертел из стороны в сторону и нахваливал стать клиента:


- Мессир, вы настоящий Гектор, сошедший со страниц древних хроник! Какие плечи, какая грудь! Я сделаю всё в лучшем виде для такого представительного господина, клянусь святым Элигием! Вы будете выглядеть как принц крови, даже в этих варварских длинных брэ, прости Господи мою дерзость!


Виктор оставил задаток - целую треть условленной суммы,Пьер только удивленно сглотнул.И они вышли на улицу. Дверь за ними закрылась, из окна тут же донёсся голос портного, зовущего подмастерьев: 'Жако! Гийом! Бросайте всё, у нас срочный заказ!'


- Что же ты молчать? - спросил Виктор, вопросительно глядя на Пьера.


Тот смутился, почесал затылок, и признался:


- Мессир, я никогда не был у портного. Всю жизнь покупал готовое у старьёвщиков или донашивал с чужого плеча - с убитых, с тех кто проигрался в кости и продал последнюю рубаху. Откуда мне знать цены у портных? Но, сдаётся мне, он с тебя содрал изрядно, даром что клялся всеми святыми. Целый ливр !Это не мыслимо.За ливр можно было снять весь Красный петух на полгода с питанием и питьем утром и вечером.Он стал смотреть на Виктора другими глазами,что же он за человек такой.Какой то бастард графский не иначе.

- Впрочем, тебе виднее, мессир.


Виктор только усмехнулся и хлопнул Пьера по плечу. Они двинулись дальше.


Следующим был башмачник. Его лавка находилась тут же, в двух шагах, и пахла кожами - сыромятной, дублёной, крашеной, -краской, и кисловатым клеем. У входа, прямо на улице, были выставлены образцы на демонстрационном прилавке: простые крестьянские сандалии; грубые башмаки из толстой бычьей кожи на плоской подошве; изящные туфли с длинными, загнутыми кверху носами - пулены, какие носили придворные щёголи; сапоги с невысокими голенищами, явно сшитые на заказ для какого-то зажиточного горожанина, но так и не выкупленные. Башмачник, почтенный буржуа с руками, исколотыми иглой и покрытыми бурыми разводами от краски, сидел на низкой скамеечке у двери и прикреплял подошву к башмаку, ловко орудуя шилом и дратвой. Увидев остановившихся напротив клиентов, он отложил работу, вытер руки о кожаный фартук и поднялся.


- Чем могу служить, господа? Желаете добрые башмаки для ходьбы? Или, может, пулены по последней моде? - Он кивнул на туфли с длинными носами. - Клянусь святым Криспином, у меня лучшая кожа в городе!Сам апостол Матфей не отказался бы от моих сандалий.


Виктор покачал головой слушая этот рекламный бред и изложил свой заказ.


Башмачник выслушал и удивлённо переспросил, почесав затылок шилом:


- Сапоги из толстой бычьей кожи, но с голенищами из тонкой мягкой телячьей, с отворотами до колена, да ещё и с каблуком в два пальца высотой? Удобные и лёгкие, говорите? Мессир, вы меня простите, но такого никто не носит! Сапоги должны быть либо мягкие, для замка и покоев, либо грубые, для дороги и грязи. А вы хотите и то, и другое сразу. Это ж как если бы я сшил вам камзол из кожи, а рукава - из шёлка! Клянусь святым Криспином, странный заказ!


- Мне нужно, - коротко ответил Виктор. - Сделай. Заплачу хорошо.


Башмачник пожал плечами, пробормотал что-то про под нос, но спорить не стал. Он усадил Виктора на скамью, снял мерку с его ноги - тот стащил кроссовку, и башмачник замер, разглядывая диковинную обувь. Он повертел кроссовку в руках, пощупал подошву, разглядывал швы, даже понюхал - но, будучи человеком сдержанным и уважающим чужие секреты, ничего не спросил и вернулся к работе. Снял мерку, обвёл стопу мелом на куске кожи .


Они договорились о цене - тридцать су, включая материал и работу. Пьер на этот раз только механически кивнул, не пытаясь влезть в разговор со своим мнением, ибо в сапожном деле понимал не больше, чем в портновском. Виктор снова оставил задаток - снова треть, - и они вышли на улицу.


- Ну, мессир, теперь-то уж точно в 'Петух'? - спросил Пьер, предвкушая заслуженную награду. - А то у меня уже в брюхе урчит, словно там святой Антоний с бесами борется. Клянусь святым Мартином, я готов съесть целого поросёнка вместе с копытами и хвостом!


- Нет, - покачал головой Виктор, поправляя берет. - К оружейнику.


Пьер тяжело вздохнул, возвёл очи горе, но спорить не стал - за те дни, что они провели вместе, он уже уяснил: если мессир Виктор что-то решил, то переубедить его труднее, чем заставить купца сбавить цену.


Они снова двинулись в квартал оружейников. Виктор подошёл к знакомой лавке с вывеской в виде шлема-горшка и толкнул дверь. Внутри было всё так же .Оружейник, тот самый кряжистый мужик с чёрной, как смоль, бородой, в которой уже пробивалась седина, сидел на табурете у дальней стены и правил лезвие короткого меча на точильном камне. Увидев вошедших, он остановился, вытер руки о какую то грязную тряпку и нахмурился. Казалось, он тут прибит гвоздями и не уходит ни на шаг ,словно мастер и ночует прямо в лавке, среди своего железа.


- Опять вы? Чего надо? Я же сказал не приходите.Опять принесли железный лом?


Виктор молча подошёл к пирамиде с клинками пробежал взлядом и нашел то что нужно. Указал на кинжал, который они продали в прошлый раз. Тот самый, с простой деревянной рукоятью и грубой ковкой, который оружейник тогда назвал 'дрянью'.


- Сколько? - спросил Виктор.


Тот удивлённо приподнял бровь, перевёл взгляд с Виктора на кинжал и обратно.


- Этот? Ты же сам мне его продал. Зачем он тебе?


- Сколько? - повторил Виктор.


Оружейник хитро ощерился и назвал цену

- Три су.

Пьер уже открыл рот, чтобы разразиться новой тирадой, но Виктор остановил его жестом. Он молча отсчитал три монеты

и положил на прилавок. Взял кинжал, взвесил в руке

Но Пьера было не остановить.

- Три су?! - возмутился он. - Да ты же два меча и кинжал взял за шесть солей, а теперь...

Виктор снова остановил его жестом, и сказал обращаясь словно в пустоту

-Ножны.

Кузнец набычился, уставился на Виктора исподлобья, скрестив руки на груди.Виктор выдержал его, не мигая, не отводя глаз. В лавке повисла тишина, только откуда то с улицы доносился звон молотов да шипение горна. Кузнец первый вильнул взглядом и молча пошел вглубь мастерской,порывшись вынес старые вытертые до блеска ножны.Взял кинжал прикинул,вроде ножны подошли,хотя когда-то они принадлежали другому клинку, но судьба распорядилась иначе.

Виктор взял покупку и произнес напоследок

- Пойдет, - и не прощась вышел из лавки наружу.


На улице Пьер не выдержал.


- Мессир, зачем тебе этот кусок дерьма? У тебя же есть добрый меч! А этот кинжал - он и пол соли не стоит!Купил бы нормальный.


Виктор усмехнулся, глядя на озадаченного наёмника.И непонятно ответил.


- Хочу. Память.


Пьер открыл рот, чтобы спросить, о какой памяти речь, но осёкся, увидев, как Виктор сжимает рукоять кинжала задумчиво, словно вспоминая что-то.


Виктор не стал объяснять этого Пьеру - всё равно не поймёт. Он просто поправил новый берет, ощущая, как приятна на ощупь ткань, и зашагал по неровным булыжникам улицы обратно к 'Красному петуху'.


Давид покинул Тулузу через Западные ворота на рассвете второго дня после того, как часы легли ему в ладонь, выскользнув из мёртвых пальцев Марко.Переночевав в известном одному ему узком лазу за прилавками мясников.Заваленом всяким хламом.Среди пищащих крыс пирующих требухой оставленной после дневной торговли,он дождался утра и пошел в строну южных ворот.Он не бежал - бегут только дураки и воры, пойманные с поличным. Он шёл, как идёт человек, у которого есть цель: не быстро, не медленно, ровным шагом, с котомкой за плечами и посохом в руке. Котомка была новая, купленная в это утро на рынке у старьёвщика, посох - срезан в роще за городскими стенами, крепкий, с удобным сучком под рукоять. Одежду он тоже сменил: долой засаленную рубаху с жёлтой звездой на груди. Теперь на нём была серая котта из грубого холста,штопанная перештопанная,подпоясанная простой верёвкой, холщовые брэ,ветхие чулки, и растоптанные сандали на кожанной подошве - их он купил у того же старьёвщика, сбив цену до двух денье,которых он извлек из одной из своих захоронок. На голову он натянул капюшон, низко надвинув на лоб, пейсы он просто обрезал . На шее, под рубахой, теперь висел потертый медный крестик на грубой бечёвке - купленный у того же старьёвщика, . Он потрогал его пальцами, и губы сами собой шепнули молитву, которой он научился слоняясь вокруг собора : 'Pater noster, qui es in caelis...'


Часы он спрятал на теле - зашил в край ткани рубахи изнутри, так, чтобы не выпирали. Вроде все продумал и Давид надеялся, что в дорожной суете никто не обратит на него внимания. Он проверил, легко ли вытащить нож - короткий, острый, с деревянной ручкой и с деревянными же ножнами. Давид потрогал рукоять и успокоился. У него был план.


План был прост: прибиться к паломникам. Он видел их не раз на улицах Тулузы - благочестивых странников бредущих в Рим, к мощам святого Иакова, или в Рокамадур, к Чёрной Мадонне. Они шли группами, с посохами, с тыквенными флягами на поясах, с нашитыми на плащи ракушками - знаком паломника. Они были разными: богатые купцы, замаливающие грехи, бедные крестьяне ищущие исцеления, бывшие солдаты давшие обет, одинокие женщины потерявшие мужей. Их объединяла дорога и благочестие. И они не задавали лишних вопросов - во всяком случае, Давид на это надеялся. Среди паломников легко затеряться, особенно если ты молод, скромен и усердно крестишься на каждую придорожную часовню.


Он нагнал их к полудню первого дня пути. Группа была небольшая - человек двенадцать, не больше, - и двигалась медленно, как все паломники: старики хромали, женщины плелись позади, некоторые тащили заплечные корзины с нехитрой снедью. Впереди шагал высокий, сухощавый старик с длинной седой бородой и посохом, увенчанным крестом. Он что-то бубнил нараспев - кажется, молитву святому Иакову, - и остальные вторили ему, кто во что горазд. Давид пристроился в хвосте, за парой пожилых женщин, которые негромко переговаривались о ценах на яйца в Тулузе и о том, что в месте куда они шли, говорят можно купить чудотворные свечи за полцены. Он шёл молча, опустив голову, и время от времени осенял себя крестным знамением, стараясь, чтобы это выглядело естественно.


- Эй, парень! - окликнул его кто-то сзади. Давид вздрогнул, но обернулся с безмятежным лицом. Его догонял коренастый мужик лет сорока, с загорелым лицом . Одет он был в вытёртую до бела кожаную куртку, подпоясанную широким ремнём, на котором висел длинный кинжал в таких же истёртых ножнах. На плаще у него была нашита ракушка - знак паломника, но Давид сразу отметил, что мужик больше похож на бывшего наёмника, чем на благочестивого странника. - Ты с нами идёшь? Откуда будешь?


Давид изобразил смущённую улыбку и ответил, стараясь говорить с лёгким деревенским выговором - он слышал такой у слуг Авраама:


- Из-под Тулузы, добрый господин. Из деревни Сен-Жан-де-Винь. Мать послала в Рокамадур, помолиться за отца - он у меня хворый, ноги отнялись. Вот, иду.


Он перекрестился для убедительности. Мужик оглядел его с ног до головы - котта бедная, но чистая, сандалии , посох добротный, - и кивнул.


- Один идёшь? Молод ты ещё по дорогам одному шастать. Тут, знаешь ли, лихие люди водятся. Меня Жаком звать, я из Бордо. Тоже в Рокамадур, обет дал, когда из плена английского бежал. Держись нас парень вместе веселее.


Давид кивнул, благодарно улыбнувшись, и подумал: 'Вот и первый. Главное - не выдать себя. Крестись, молись, не спорь. И слушай что говорят. Среди этих благочестивых овец наверняка есть волки - такие, как этот Жак. Бывший наёмник, обет дал... как же. Скорее всего должник или вор скрывающийся от правосудия. Но мне-то что? Лишь бы не трогали'.


К вечеру они дошли до небольшой деревушки, где остановились на ночлег. Паломников пустили в сарай при церкви - на сено. Давид мысленно проклиная себя за то, что не взял больше денег у Самуила он знал по крайней мере о двух тайниках в доме,но после отсутствия ночью возвращаться быо опасно.Итак назад пути не было. Он устроился в углу, подальше от остальных, завернулся в плащ и притворился спящим. Часы, зашитые в рубаху, тикали едва слышно, и он прижимал их к уху, словно баюкая. 'Тик-тик-тик. Тик-тик-тик. Богатство. Будущее. Всё в этой штуке.'.


Ночь прошла спокойно. Утром, после скудного завтрака - ломоть хлеба и глоток воды из колодца, - паломники двинулись дальше. Дорога вилась среди холмов, то ныряя в дубравы, то выходя на открытые поля, где колосилась пшеница. Солнце припекало, пыль хрустела на зубах, и Давид, шагая в хвосте группы, впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на покой. Его никто не искал. Самуил остался в Тулузе, Марко мёртв, чужеземец - тот длинный как столб для казни - был далеко. Он был свободен.


Настал день забрать заказ у портного. После обеда едва солнце перевалило за полдень, он поднялся, ополоснул лицо из деревянного ведра что стояло в углу, натянул свою старую камизу что купил в Каркассоне, накинул плащ и вышел в общий зал. Разыскал Пьера который слонялся во дворе играя в какую то игру с другими мужчинами с помощью тряпичного мяча.

Выбрав момент окликнул.

-мэтр Пьер...не хотеть ли..... сопроводить я к мой портной?


Тот бросив свою забаву,неожиданную для такого взрослого детины.И ответил включаясь в шутливый разговор

- Мессир! Сегодня день великого превращения? Я с тобой, клянусь святым Мартином! Хочу видеть, как ты станешь настоящим модником.


Виктор усмехнулся и кивнул. Они вышли на улицу и быстрым шагом направились к знакомому переулку.

Попутно он узнал что Пьер играл в "Охотинки и Зайцы".Участники делились на две команды - на 'зайцев' и 'охотников'.

Один из 'зайцев' бросал мяч в любого 'охотника', начиная игру.Зайцы' должны были уворачиваться от мяча, не заходя за границы поля, а 'охотники' пытались в них попасть.Охотники могли перемещаться по полю и передавать мяч друг другу.

Если 'охотник' попадал в 'зайца', тот выходил из игры, а если промахивался - покидал поле сам.


Так за выяснением правил он дошли до лавка портного . Мастер Жан Кузёр, уже ждал их . Он сиял как начищенный медный таз и едва завидев Виктора бросился навстречу, размахивая руками.


- Господин! Всё готово, всё в лучшем виде, клянусь святым Элигием! Вы будете выглядеть как принц крови, честное слово! Прошу, прошу, вот сюда, за занавесочку, примерьте!


Он провёл Виктора вглубь лавки, где была отгорожена крохотная примерочная - просто угол, завешенный тканью. Там на деревянных рамах висели готовые вещи. Виктор скинул плащ,стянул джинсы и оставшись в одной нижней рубахе, взял в руки первое - брэ.


Это были длинные, свободного покроя штаны из плотной чёрной шерсти, мягкой на ощупь, но вполне добротной.Возможно для лета и жарковаты. Портной как его и просили сделал их до пола... но что-то пошло не так. Виктор натянул их и обнаружил, что штанины внизу заканчиваются закрытыми ступнями, обтягивающими ногу до пальцев, словно колготки или чулки. Он удивлённо хмыкнул, пошевелил пальцами. Сидело плотно, но не давило.Он присел ,поднял ногу,ничего не тянуло.Однако.


- Мастер, - позвал он, из за занавески. Портной заглянул с подобострастной улыбкой.

- Это... ступня? Я просил до пол.

Портной смотрел не понимая чем не доволен клиент.Виктор вздохнул, но спорить не стал. 'Ладно, зато на носках можно экономить', - мрачно пошутил он про себя. Брэ сидели свободно, не стесняя движений, и это было главное.


Следующим был дублет. Короткий, чуть ниже пояса, сшитый из отдельных полос плотного сукна тёмного, почти чёрного цвета - на свету оно отливало глубоким сизым. Полосы были соединены между собой прочными швами,Даже не верилось что это прострочено не на машинке и по бокам дублета шла шнуровка из кожаных ремешков,продетых в крохотные люверсы крепко обметанные ниткой. Виктор потянул шнуровку, дублет начал подгонятся по фигуре,забавно,он пока не знал удобно ли это. Воротника не было - просто ровный вырез, открывающий шею и часть нижней рубахи. Зато спереди дублет застёгивался на два десятка мелких костяных пуговиц, каждая размером с большую фасолину, обтянутых той же тканью. Пуговицы были аккуратными, но Виктор сразу понял, что застёгивать их самому - то ещё удовольствие.


- Слугу что ли нанять, чтобы одеваться теперь, - пробормотал он по-русски, борясь с пуговицами.


Портной, не понимая слов, но видя затруднение, бросился помогать.


- Мессир, это очень благородно! Такие пуговицы - последняя мода при дворе герцога Миланского! Все знатные господа в Милане такое носят! А чтобы застёгивать, у вас же есть слуги! - Он ловко пробежался пальцами по пуговицам, и дублет был застёгнут.


Виктор сунул руку в боковой карман, прорезанный сбоку, - портной сдержал слово. Карман был глубокий, прочно вшитый. Второй карман, точно такой же с другой стороны. Виктор удовлетворённо кивнул.


Последним был кожаный камзол - верхняя одежда. Портной развернул его с гордостью ,помогая клиенту надеть обновку . Камзол был сшит из клиньев толстой, но но мягкой, хорошо выделанной бычьей кожи грязно-коричневого цвета. Клинья, расширяясь кверху, накладывались друг на друга, создавая подобие гофрированного максимилиановского доспеха - жёсткие рёбра, придающие объём и полосами выгодно очерчивающие фигуру.Но не так гротесконо как на доспехе ,а едва-едва заметно. По краям клиньев шло перфорирование - ряды мелких дырочек, а между ними было вплетено макраме из тонких кожаных шнуров, образующее замысловатый орнамент: переплетённые ромбы, кресты, . Работа была явно ручная, на грани искусства. Виктор провёл пальцами - кожа была мягкой, приятной на ощупь.И когда только успели.Отделку он не обговаривал,ну да ладно.


Внутри камзол был подбит подкладкой -толстая шерстяная ткань. Виктор надел его поверх дублета и застегнул на крупные бронзовые крючки. Камзол сел идеально, не стесняя рук.


Виктор только хмыкнул и вышел из-за занавески в общий зал лавки, где его ждал Пьер. Тот, увидев преображённого Виктора, присвистнул.


- Пресвятая Дева! Мессир, да ты теперь как важная шишка! рыцарь или барон, не меньше! - Он обошёл Виктора кругом, разглядывая. - Дублет - загляденье, хоть сейчас на прием к Графу Тулузскому!


Виктор расплатился и направился к башмачнику, чья лавка была рядом. Там его уже ждали сапоги. Башмачник, тот же самый мужик, торжественно вынес их, держа в по одному в разных руках, как охотничий трофей.


Сапоги были из толстой бычьей кожи у подошвы, но голенища - из мягкой телячьей, бежево-жёлтого цвета, почти золотистого. Голенища поднимались чуть выше колен, но были сшиты так, что их можно было отвернуть вниз, до середины голени, - получались широкие отвороты, открывающие подкладку более тёмного оттенка. Каблук был высотой в два пальца,много слоев толстой кожи, устойчивый, хотя и непривычный,вроде как узковат. Виктор натянул сапоги , они сидели достаточно плотно, кожа была ещё жёсткой, неразношенной, но Виктор надеялся, что со временем разносится. Он прошёлся по лавке, прислушиваясь к ощущениям. Шаг упругим, каблук приятно стучал по каменному полу. 'Хоть какая-то приличная обувь, кроссовки не вечны,не ровен час развалятся', - подумал он с облегчением.


Башмачник, видя, что клиент доволен, поклонился и принялся нахваливать свою работу:


- Мессир, эти сапоги прослужат вам не один год! Кожа из Лиможа, выделка - моя собственная, секретная! Клянусь святым Криспином, господин вторых таких не найдет во всем нашем богоспасаемом графстве!


Виктор расплатился и с башмачником отсчитав оставшуюся часть платы. Кошель полегчал,на почти полтора ливра с учетом всех трат за последнее время .Но зато он чувствовал себя другим человеком. Он вышел на улицу, и мир вокруг словно изменился.

Пьер тем временем его подначивал беззлобно шутя

- Ну, мессир, теперь тебе точно слуга нужен! Застёгивать пуговицы, шнуровать дублет, чистить сапоги... Я, кстати, подумываю не пойти ли к тебе в слуги? - Он подмигнул. - Шучу, шучу. Я человек вольный, клянусь святым Мартином! -И тут же себе под нос пробормотал неслышно- Но если плата хорошая...


Солнце припекало,и он в сукне дублета, в коже камзола с подкладкой мгновенно вспотел,но гордо шагал по неровным булыжникам, и каблуки звонко цокали, разнося эхо в узких переулках. Он заметил, что прохожие смотрят на него иначе - не с безразличием, а с уважением, и интересом. Еще бы не зря говорят что по одежке человека встречают.Когда проходили мимо ратуши стражники у входа со своими длинными алебардами проводили его взглядами . Какой-то молодец в зелёном уступил дорогу,слегка поклонившись.


Пьер, шагавший рядом, заметил это и хмыкнул.


- Видал, мессир? Ты теперь важная шишка! Одежда - великая сила, клянусь святым Георгием! Я бы на твоём месте завёл себе слугу - такого, знаешь, чтоб шёл впереди махал банером и орал: 'Дорогу благородному господину!' - Он засмеялся. - А что, мессир, может, я всё-таки пойду к тебе в слуги? Плата известная чтоб вино каждый вечер!


Виктор посмотрел в глаза Пьера и сказал.


- Ты и так при я. Зачем слуга? Друг нужен.


Пьер на мгновение опешил, потом просиял и, кажется, даже покраснел под своим загаром.


- Ну, мессир, ты скажешь тоже... Друг... - пробормотал он, но видно было, что ему приятно.


Они вернулись в 'Красный петух'. В общем зале было шумно, но, когда Виктор вошёл, несколько наёмников, знавших его, присвистнули.


- Ого! Мессир Виктор! Да ты прямо принц! - крикнул кто-то.


Рено, сидевший на своём обычном месте иронично произнес следующее.


- Ну, теперь ты точно не пропадёшь. В такой одеже - хоть к королю на приём. Садись, выпьем за твоё новое платье. И за то, чтоб оно не мешало мечом махать.


Виктор сел, принял кружку отхлебнул вина. Он был доволен. Он стал выглядеть как человек, с которым считаются. И пусть дублет застёгивался хоть на сотню мелких пуговиц, теперь это была его одежда.Осталось найти цель в этом шатком и опасном мире.


В ожидании дела они снова шлялись по рынку и в его окрестностях. Дни тянулись медленно, как патока, и Виктор всё чаще ловил себя на мысли, что праздность начинает его раздражать. В прошлой жизни он мечтал о свободном времени, а здесь, в этом чужом, опасном мире, с его медленным темпом жизни, он чувствовал себя мухой в янтаре. К тому же постоянный сенсорный голод: ни новостей, ни развлечений. Вино надоело, грубая компания наёмников - тоже. Город оказался не так велик, как казалось изначально,он уже уверенно ориентировался в нём, и от этого становилось ещё тоскливее.


Сейчас они лениво исследовали окрестности рынка, беззлобно развлекаясь наблюдениями за местными буржуа и нобилями. Они всё чаще проводили свободное время вместе. Пьер был незаменимым источником информации для Виктора. Он знал город, знал людей, знал, где что почём, кому можно доверять, а от кого лучше держаться подальше. И, что немаловажно, он был говорлив - из него сведения лились, как вода из дырявого ведра, без всяких усилий со стороны Виктора. Достаточно было просто слушать и иногда кивать.


Пьер, как всегда, был в приподнятом настроении. Он, похоже, окончательно сел на хвост Виктору и существовал за его серебро. Своё он, по его словам, давно проиграл в кости , а новых заработков пока не предвиделось. Впрочем, Пьера это, кажется, нисколько не смущало. Он шествовал по рынку с важным видом, выпятив грудь, и обсуждал товары с видом знатока, то и дело отпуская едкие замечания. Торговцы, люди тёртые и острые на язык, не оставались в долгу и отвечали не менее едко, так что их перепалки порой превращались в настоящее представление, на которое оглядывались прохожие.


- Глянь, мессир, на этого дурака! - Пьер кивнул на торговца лошадьми, который пытался продать старую, облезлую клячу с ввалившимися боками и мутными, слезящимися глазами. Животное стояло, понурив голову, и, казалось, вот-вот рухнет под собственной тяжестью. - За такую лошадь только на колбасу пустить, а он просит пять су! Клянусь святым Мартином, скоро на рынке начнут продавать прошлогодний снег!


Торговец, краснорожий мужик, услышал это и немедленно разразился гневной тирадой:


- Ах ты, крыса трактирная! Да эта лошадь - потомок самого Буцефала! Она ещё нас с тобой переживёт, а твою тощую задницу и до ближайшего большого города довезёт за седмицу! Проваливай, пока я тебя самого не продал как чучело для огорода!


Пьер, ничуть не смутившись, отмахнулся и пошёл дальше, бормоча что-то про 'бессовестных мошенников'.


Виктор рассеянно кивал, не вслушиваясь. Мысли его были далеко - он снова и снова прокручивал в голове вчерашний разговор с Рено, прикидывая, что ждёт их впереди. Время утекало, и сибаритское ничегонеделание начинало действовать ему на нервы. Ведь когда-нибудь этому придёт конец - либо они найдут работу, либо серебро закончится, и тогда начнётся совсем другая жизнь. Та, о которой он старался не думать.


Они свернули в ряд, где торговали всякой всячиной: ношеные вещи, разложенные прямо на земле; грубая деревянная обувь - сабо, выдолбленные из цельного куска дерева; примитивная глиняная посуда, неровная, с потёками глазури; какие-то связки сушёных трав, от которых тянуло горьковатым, аптечным запахом. Здесь было меньше шума, меньше криков, и покупатели - в основном беднота - рылись в товаре молча, сосредоточенно, выискивая что-нибудь пригодное за гроши.


И тут Виктор заметил его.У стены, в тени покосившегося навеса, сидел человек. Молодой, лет двадцати, худой, с бледным, измождённым лицом, на котором застыло выражение тихой, безнадёжной печали. Одет он был в выцветшую, местами заштопанную тунику - впрочем, когда-то ярких цветов: остатки синего и зелёного ещё угадывались на плечах, - поверх которой был накинут короткий по пояс плащ с капюшоном. Одежда школяра или, может, бродячего жонглера. Перед ним, прямо на утоптанной земле, лежала лютня. Старая, с потёртым грифом и выцветшей розеткой, но, судя по всему, ещё целая. Сам он не просил, не зазывал - просто сидел, опустив голову, и молча смотрел в землю, словно ожидая, что мир сам сжалится над ним.


- Ого, глянь-ка! - оживился Пьер, останавливаясь. - Никак вагант? Студент недоделанный? - Он хмыкнул и, наклонившись, бесцеремонно заглянул в лицо бедняге. - Что, брат, допелся? Лютню продаёшь? И кому она нужна, эта деревяшка? Я бы за неё и ломаного денье не дал!


Вагант поднял глаза - большие, серые, полные такой тоски, что Виктору на мгновение стало не по себе. В этих глазах не было ни злобы, ни обиды на грубость Пьера - только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который прошёл долгую дорогу и не видит её конца. Он ничего не ответил, только покачал головой и снова опустил взгляд.


Виктор вспомнил.


Дома, в своей московской квартире, в углу у окна стояла гитара. Старенькая, с потёртым грифом и наклейкой 'Цой жив' на деке. Он не был великим музыкантом - так, любитель, - но иногда, вечерами, брал её в руки и наигрывал простые аккорды. 'Кино', 'Агата Кристи', что-то своё, неумелое, но искреннее. Это была его отдушина, его способ сбежать от серости будней, от проблем на учебе, от одиночества в съёмной квартире.


Здесь, в этом чужом, враждебном мире, у него не было ничего, что связывало бы его с прошлой жизнью. Толстовка и джинсы, лежащие в 'Петухе', да воспоминания. И вдруг - этот вагант, эта старая лютня, этот взгляд, полный тоски. Словно сама судьба подкинула ему шанс обрести хоть что-то знакомое, хоть какую-то ниточку к дому.


Он шагнул вперёд и, не обращая внимания на удивлённый взгляд Пьера, спросил:


- Сколько? - кивая на лютню.


Вагант встрепенулся, не веря своим ушам.


- Господин? Вы... вы хотите купить? - Голос у него был тихий, с лёгким провансальским акцентом, выдававшим уроженца юга. - Я... я прошу пятнадцать су. Она старая, но звучит ещё хорошо. Клянусь святым Юлианом, я не обманываю. Я сам на ней играл, пока... пока не пришлось...


Пьер за спиной Виктора фыркнул, как рассерженный кот.


- Пятнадцать су за эту рухлядь?! Да ты, брат, совсем умом тронулся! Мессир, не слушайте его, это грабёж! За пятнадцать су можно купить новый отличный кинжал или две недели жрать в 'Петухе' от пуза!


Вагант вздрогнул от этих слов и, опустив голову ещё ниже, пробормотал:


- Хорошо... я уступлю. Купите хоть за десять су. У меня ни гроша за душой, а мне ещё идти до самого Авиньона. Пешком, без хлеба, без всего... Сжальтесь, сударь.


Виктор, не говоря ни слова, развязал кошель, достал горсть серебряных монет - десять су, как просил вагант, и ещё две сверху, просто так, из непонятного ему самому порыва, - и протянул бедняге. Тот уставился на деньги, потом на Виктора, и в глазах его заблестели слёзы.


- Да благословит вас Господь, господин! - прошептал он, хватая монеты дрожащими пальцами. - Да хранят вас все святые! Я уж думал, придётся просить милостыню у церковных дверей, как последнему нищему...


Виктор взял лютню. Дерево было тёплым, гладким, отполированным годами прикосновений - чужих прикосновений, но теперь оно стало его. Он провёл пальцами по струнам - те отозвались глухим, расстроенным звоном. Вагант, уже поднимаясь на ноги, закивал:


- Струны старые, мессир, но их можно подтянуть. Или новые купить у мастера на улице Менял. Там есть один, он делает хорошие жильные струны, из бараньих кишок. Скажете, что от Гильома из Арля, он вспомнит...


- Будь здоров, не болей, студент, - оборвал его Виктор на русском и, положив лютню на плечо, зашагал прочь.


Пьер догнал его через несколько шагов и пошёл рядом, то и дело косясь на покупку. Лицо его выражало крайнюю степень недоумения, смешанного с осуждением.


- Ну, мессир, вы меня удивили, - протянул он, качая головой. - Десять су за старую лютню! Да за эти деньги можно было... эх! - Он махнул рукой, не находя слов. - Теперь вы, стало быть, менестрель? Будете нам песни петь вечерами? 'Про девицу и солдата' знаете? Там, правда, слова... не для благородных ушей, но мы люди простые, нам сойдёт.


Виктор ничего не ответил, лишь усмехнувшись крестьянской практичности своего товарища. Пьер ещё некоторое время бубнил что-то про 'дурацкие покупки' и 'выброшенные на ветер деньги', но, видя, что мессир не реагирует, вскоре умолк и переключился на разглядывание проходящей мимо торговки с корзиной яблок.


Вернувшись в 'Красный петух', Виктор сразу поднялся в свою каморку. Запер дверь на замок - привычка,которую он теперь мог с удовольствием себе позволить - сел на стул, положив лютню на колени. Инструмент был чужим, непривычным: грушевидный корпус, короткий гриф, колки, выточенные из тёмного дерева. Он провёл пальцами по сдвоенным струнам - те отозвались всё тем же глухим, расстроенным гулом, словно жаловались на долгое молчание.


Он начал подкручивать колки, пытаясь вспомнить, как настраивают гитару. Струны скрипели, не слушались, как бы не лопнули. Он чертыхнулся сквозь зубы, но продолжал - медленно, терпеливо, подтягивая то одну, то ослабляя другую, пока звук не стал более-менее сносным. Не идеальным - до идеала было далеко, - но сносным.


Потом он положил пальцы левой руки на гриф и попытался взять простой аккорд. Лютня отозвалась непривычно - не так, как гитара, - но в этом звуке было что-то знакомое, почти родное. Он перебрал струны - раз, другой, третий. Мелодия рождалась неуклюжая, корявая, но это было первое развлечение, доступное ему в этом времени. Первое, что не требовало ничего взамен. Он закрыл глаза и перебирая однообразный, почти басовый аккорд, позволил себе на несколько мгновений забыться.


Перед глазами встала московская квартира, залитая вечерним солнцем. Гитара в углу. Чашка остывшего чая на столе. Шум машин за окном. И голос Цоя: 'Перемен требуют наши сердца...'


Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. 'Не сейчас.Не время.Выжить.Сначала - выжить.А потом, может быть, и перемены'.


В дверь постучали. Он отложил лютню и, поднявшись, отворил дверь. На пороге стоял Рено. Вид у него был деловой, сосредоточенный - не такой, как обычно. Он шагнул внутрь, окинул взглядом каморку, задержался на лютне и заговорил.


- Есть дело, - произнёс он, усаживаясь на край кровати. - Кажется, нашёлся купец.


Виктор встал напротив и приготовился слушать.


- Фламандец, - продолжил Рено. - Звать Ян ван дер Меер. Из Гента. Он везёт груз вайды - знаешь, что это? - Виктор покачал головой. - Краситель. Синий. Во Фландрии с его помощью красят сукно, как раз тот цвет, что на твоих старых синих шоссах, ценится очень высоко, дорогой товар. У купца есть трое своих охранников, но это скорей телохранители, и он хочет нанять ещё отряд. Я с ним переговорил, он готов взять нас, предварительно навёл справки обо мне, конечно. Ты в деле? А то я посмотрю, ты начинаешь пускать тут корни в Тулузе. - Он ещё раз посмотрел на лютню, но опять ничего не сказал на этот счёт. - Плата - как договаривались. Тебе - двойная. Отправляемся через два дня. Мне ещё всех людей по всему городу собирать. Разбрелись, пьяницы.


Виктор кивнул. И тут же спросил:


- Куда едем?


Рено почесал свою бороду и ответил:


- Вот тут самое интересное. Он везёт груз не напрямую - ну там по реке, как делают остальные купцы, или на восток через Бургундию. А в обход. На юг, потом через Альпы, в Савойю, а оттуда - на север, к Фландрии.


Виктор нахмурился.


- Почему? Река... Гаронна.. Быстрее.


- Быстрее-то быстрее, - согласился Рено, - да только после Монлери там сейчас такое творится, что и врагу не пожелаешь. Слыхал про битву при Монлери?


Виктор снова покачал головой. Рено вздохнул, словно объясняя ребёнку прописные истины.


- Лет пять назад, летом, сошлись там наш король Людовик и бургундский герцог Карл. Драка была знатная, народу полегло - тьма. Ни тот,ни другой ничего не добились. С тех пор на границе с Бургундией - как в аду. То рейды королевской армии, то герцогской, то заключают мир. Дезертиры, шайки всякие. Купцов грабят, обозы жгут, людей режут. Вот наш фламандец и решил - лучше через горы чем под нож. Риск, конечно тоже есть, но там хоть снег и холод, а не головорезы за каждым кустом. По реке а потом через Бордо тоже опасно -на море пираты.


Виктор задумался. Альпы. Горы. Зима ещё не скоро но осенью перевалы уже опасны. Хотя купец видимо, знает что делает. Про битву при Монлери он, конечно, слышал - ещё там, в прошлой жизни на лекциях по истории. Хитрый лис Людовик и великий герцог Запада Карл по прозвищу Смелый. Хотя ему больше подошла бы кличка Глупый если вспомнить чем всё кончится. Предупредить что ли? - лениво подумал Виктор. 'Кто тебе поверит' - тут же парировал он сам себе.


- Хорошо, - сказал он наконец. - Через два дня.


Рено кивнул и поднялся. Уже у двери он обернулся глянул на лютню, потом на Виктора и вдруг усмехнулся - но не насмешливо, а почти по-доброму.


- А знаешь, мессир, может и менестрель нам пригодится. В долгой дороге без песни - тоска смертная. - Произнёс он и вышел, притворив за собой дверь.


Виктор остался один. Он снова взял лютню провёл пальцами по струнам и тихо, еле слышно, начал наигрывать мелодию - простую, грустную из той прошлой жизни. Лютня звучала непривычно, но что поделать, придется привыкать.


Он закрыл глаза и продолжая перебирать струны задремал. За окном сгустились сумерки, и первые звёзды зажглись над крышами Тулузы.


Виктор сидел в седле и чувствовал себя идиотом.


Это было не то новое, освежающее ощущение, когда дурак понимает, что он дурак и от этого ему даже легче. Нет. Это было липкое, унизительное, насквозь пропахшее конским потом и собственной неловкостью чувство, которое с каждой минутой становилось всё острее и отдавалось тупой болью в пояснице.


Лошадь под ним была гнедой масти, не старая, но и не молодая - спокойная, как позже объяснил Пьер, 'для учёбы самая то, что надо'. Звали её Клодин. Имя Виктору не нравилось - слишком ласковое для животного, которое норовило при каждом его неверном движении то прибавить шагу, то вовсе остановиться и принять щипать жёсткую придорожную траву, словно назло дёргая поводья из ослабевших рук.


Он сидел в седле так как наверное сидят мешки с мукой, когда их плохо привязали к телеге. Ноги в новых сапогах - болтались в стременах, не находя нужного упора. Сами стремена широкие, с насечкой, чтобы нога не скользила, казались ему сейчас орудиями пытки. Корпус то заваливался вперёд, когда Клодин спускалась с пригорка, то откидывался назад, когда та поднималась в гору, и каждый раз казалось что он сейчас перелетит через седло вперед перед мордой лошади. Руки, судорожно вцепившиеся в поводья - ремни из сыромятной кожи - уже затекли, и Виктор начал подозревать, что к утру он узнает о существовании у себя в теле новых мышц, о которых раньше даже не подозревал.


Седло под ним было дорожным, тяжёлым - высокая лука спереди и сзади, чтобы всадник не вывалился ни вперёд, ни назад. Деревянный каркас, обтянутый кожей, с потниками из войлока, которые уже пропитались лошадиным потом и пахли так, что у непривычного человека мог закружиться голова. Виктор давно перестал замечать этот запах - или просто смирился.


- Держи спину, мессир! Спину! - крикнул Пьер, едущий рядом с ним на своем собственном черном жеребце, которого Виктор купил ему на рынке у барышника.


Пьер, надо отдать ему должное, от обещанных хлопот не отлынивал. Он ехал сидя в седле небрежно и расслабленно, с лёгкостью человека который научился держаться на лошади едва ли не раньше чем твёрдо стоять на ногах. Его тело двигалось в такт движениям кобылы - плавно почти незаметно, словно он был не отдельным существом, а продолжением лошади. Пьер то и дело бросал на Виктора взгляды, в которых смешивались учительское усердие и откровенное веселье.


- Спину, - повторил он терпеливо как учитель втолковывающий тупому ученику азбуку. - Не горбись как старый дед над плошкой похлёбки. Грудь вперёд плечи расправь. Ты ж не мешок с овсом, ты - всадник!


- Лучше бы я был мешок с овсом - буркнул Виктор по-русски, но спину всё же выпрямил.


Лошадь тотчас дёрнула головой, замотала ею, словно хотела сказать: 'Ну наконец-то!' - и вдруг начала резко забирать влево, к обочине. Виктор отпустил повод который он перед этим дёрнул слишком сильно и резко - Клодин фыркнула, мотнула головой и вдруг остановилась как вкопанная .


- Расслабь руки! - крикнул Пьер уже останавливаясь. - Ты ей рот дерёшь! Чувствуй повод, а не тяни как канат!


Виктор разжал побелевшие пальцы, сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Клодин, почувствовав что железо во рту перестало её мучить, шагнула вперёд сама без команды - и Виктор едва успел вновь ухватить поводья, но на этот раз мягче, осторожнее.


- Вот так, - одобрил Пьер, пристраиваясь рядом.


Мысленно он вернулся в тот день - тот самый, когда эта дурацкая идея впервые пришла ему в голову.


Они тогда сидели в обрыдлом уже кабаке и Рено перечислял, сколько чего брать в дорогу и кто из наёмников на лошадях поедет.


Виктор слушал краем уха, пока до него не дошло: лошади.Многие на лошадях. Он - пеший. В караване, где всадники объезжали пеших на марше, где ночлег выбирали с учётом того, чтобы в первую очередь лошади были накормлены и напоены, а люди - как получится где уставшие шли позади глотая пыль тех что впереди. К тому же пеший - он вроде как рангом пониже. И просто ехать удобнее, чем топать по пыльной дороге, набивая мозоли и считая каждый шаг. Да и навык этот, в эту эпоху если хочешь повысить статус - садись на коня. Лошадь была не просто средством передвижения, она была знаком: 'я - не последний человек'.Лощадь это и ресурс ее можно продать.


- Пьер, - позвал он своего приятеля, отведя того в сторонку, где поменьше народу, поближе к выходу на внутренний двор.


Тот отозвался, оторвавшись от общей суеты, вызванной скорым выходом за стены города


- Мессир?


- Мне нужен лошадь.


- Лошадь? - переспросил он прожевал сглотнул. - Хорошо. Предлагаешь прогуляться на рынок, выбрать? Сделаем. Хотя забот и так полон рот.


Виктор посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде читалось: 'Ты друг мой, только что открыл дверь, за которой тебя ждёт большая и не очень приятная работа'.


- Я не умею ездить на лошадь, - сказал Виктор глядя прямо в глаза. - Не знать... с какой стороны сесть.Научи.


Пьер открыл рот чтобы что-то сказать наверное очередную шутку про 'мессира с луны свалившегося', но ничего не сказал, закрыл рот. Потом открыл снова и слова посыпались, как горох из дырявого мешка:


- Клянусь святым Мартином, мессир ты меня в гроб загонишь своими причудами. Лошадь... его ещё учить... Подумать только, взрослый человек - и не умеет ездить на лошади! Кто бы мог подумать!


Пьер вообще не представлял, что существуют люди, не умеющие держаться в седле. Для него выросшего в деревне, где лошадь была такой же частью жизни, как хлеб или соха, это было всё равно что не уметь ходить.


- Ты учить, - спокойно ответил Виктор. - Я плачу.


Пьер вздохнул тяжело, как кузнечный мех, и уже готовился отказаться, открыл рот чтобы выдать очередную отговорку про 'некогда' и 'поищи другого дурака'.

Как Виктор выпалил:

- Два лошадь. Тебе - отдельно.


Пьер замолчал. Это меняло дело. Своей лошади у него не было уже давно и с тех пор ходил пешком, как простой мечник. В нём началась борьба: лень против перспективы, привычка отказывать себе во всём против внезапно свалившегося счастья. Выгода и перспектива как водится победили.


- ...и уход за мой лошадь - тоже ты, - уточнил Виктор куя железо пока горячо. - кормить лошадь,пить..... Всё. Я плачу, - добавил он в конце волшебное слово, которое заставило Пьера забыть о последних сомнениях.


Пьер почесал затылок, потом щёку, потом бороду - привычный жест означавший, что он что-то обдумывает. Взвесил всё, ещё делая вид что сдаётся только под натиском непреодолимых обстоятельств, и кивнул скривившись так будто соглашается на каторгу.


- Добро. Но предупреждаю мессир: первое время ты будешь ненавидеть и лошадь, и меня и себя. Будешь проклинать тот день когда залез в седло. Зато потом... потом глядишь и сам полюбишь. Лошадь - она как женщина: сначала мучаешься, потом привыкаешь, а потом без неё жить не можешь.


- Ты про женщин или про лошадь? - спросил Виктор.


- И про то и про другое, - философски заметил Пьер, и в глазах его наконец блеснула та самая хитринка, которая говорила: 'А ведь я пожалуй ещё и в выигрыше останусь'.


С того момента прошло уже несколько дней. Виктор с тоской вспоминал свою старую машину 'фольксваген', который не требовал сена и овса, которого не надо было расседлывать, проверять подковы, различать корм . Машина не лягалась когда подходишь сзади, не пыталась укусить за плечо когда поправляешь подпругу и не вставала как вкопанная посреди дороги когда ей вздумается.


Пьер к его чести объяснял терпеливо, хотя иногда закатывал глаза и бормотал что-то про то что 'сделал самую большую ошибку в жизни, купившись на посулы господина рыцаря'. Но бормотал он это себе под нос негромко, и Виктор делал вид, что не слышит.


Вспомнилось, как они купили лошадей. На дальнем рынке,где все было засыпано навозом, где барышники в засаленных куртках горланили так, что закладывало уши, а покупатели заглядвали в лошадиные зубы,рассматривали копыта и требовали, чтобы животное прошлось шагом и рысью,Виктор расстерянно крутил головой и понял какую обузу он взгромаздил на себя.


Пьер, раздувая щёки и стуча себя в грудь, торговался с барышниками так, что те брызгали слюной и призывали всех святых в свидетели. 'Клянусь святым Мартином, эта кляча и ломаного денье не стоит!', 'Да ты, любезный, мне не лошадь предлагаешь, а готовый ужин для волков!', 'У неё зубы старее, чем у моей бабушки, а бабушка, между прочим, сто лет назад преставилась!'. Барышники в ответ клялись, что лошади - потомки сарацинских скакунов, привезённых из самого Святого Града, что они и через Альпы пройдут, и в бою не дрогнут, и что таких цен больше нигде не сыщешь.


Виктору Пьер подобрал Клодин - смирную, флегматичную, с добрыми, чуть навыкате глазами, которая стояла в углу загона с таким видом, будто её совершенно не волновала её дальнейшая судьба. 'Эта не подведёт, - сказал Пьер, хлопнув кобылу по крупу. - У неё характер, как у старой монахини: спокойный, но если разозлить - лягается знатно'. Себе Пьер выбрал чёрного жеребца, которого назвал Ветерок, - поджарый, с длинной шеей и горячими ноздрями, которые раздувались, когда он чуял других лошадей. Выбирал долго и придирчиво, залезая под брюхо, щупая бабки, проверяя нет ли где то потертостей.


- Зато дёшево, - утешал Виктора Пьер, гладя теперь уже своего коня по холке, и голос его светился счастьем, как у ребёнка, получившего долгожданный подарок.


- Однако, - Виктор невольно повторил фразу Кисы Воробьянинова, когда подсчитал в уме, сколько серебра ушло на покупку. Покупка коней съела почти все его, как ему казалось, достаточные сбережения. - Ничего себе 'дёшево'.


- За этих rouncey - очень дёшево, мессир, - подтвердил Пьер, возвращаясь к реальности. - Перед войной, когда спрос на лошадей большой, даже такие в два, а то и в три раза дороже стоят. А сейчас - мир, коней много, цены упали. Так что считайте, что вам повезло.


Виктор посмотрел на Клодин, которая мирно жевала свою уздечку, и подумал, что 'везение' - понятие относительное.


Рено, ехавший впереди, притормозил, поравнявшись с Виктором. Он сидел на своём крупном гнедом жеребце с лёгкостью бывалого кавалериста - корпус чуть наклонён вперёд, ноги в стременах чуть согнуты, поводья держал в одной руке, чуть ослабив, давая лошади самой выбирать дорогу в колдобинах. Лицо его хранило выражение строгой серьёзности, но в глазах плясали черти.


- Мессир Виктор! - произнёс он на очередном пригорке, когда Виктора подбросило в седле так, что он едва не вылетел через луку. - Ты как, живой? Или тебя уже можно хоронить?


- Живой, - сквозь зубы процедил Виктор, вновь водворяя ноги в стремена.


- А выглядишь как моряк, которого зачем-то на лошадь посадили! - Рено хохотнул, но беззлобно, скорее чтобы развлечься в дороге, разогнать скуку бесконечного перехода.


Наёмники, ехавшие вокруг, засмеялись .


Виктор стиснул зубы. 'Ничего, - подумал он. - Прорвёмся. Я когда в армии перед институтом был - было хуже. Я на турнир по фехтованию ездил, всю ночь перед этим пил,утром сразу бой - было хуже. Я...' Он попытался вспомнить что-то ещё более мучительное, но не смог. Потому что сейчас, в седле, под палящим солнцем, которое пекло через толстое сукно дублета, с больной поясницей, онемевшими ногами и мозолями на внутренней стороне бёдер - было хуже всего. Болело, казалось, всё тело, даже те места, о существовании которых он раньше не подозревал.


Пьер, едущий рядом, вдруг натянул поводья и одновременно легко спрыгнул с седла - приземлился на обе ноги, даже не согнув коленей, словно делал это каждый день. Схватил Клодин под уздцы, остановил и её.


- Мессир, ты ногу из стремени вытащи, - сказал он, заглядывая под брюхо лошади. - Подпруга ослабла, надо подтянуть, а то седло начнёт сползать набок. Тогда ты точно свалишься.


Виктор, кряхтя, как старик, вытащил ногу из стремени, перекинул её через луку. Пьер ловко подтянул широкий кожаный ремень, пропущенный под брюхом лошади, затянул пряжку на дырочку туже, проверил пальцами, не давит ли где. Потом переставил ремень стремени на дырочку ниже, помог водрузить ногу обратно. Тут же, легко, как кошка, запрыгнул обратно на своего Ветерка - тот даже не вздрогнул, привыкший к хозяину.


- Спасибо, - буркнул Виктор.


- Не за что, мессир. Ты главное - не сжимай бока лошади коленями. Она ж не твоя баба, чтобы её так тискать. Сиди свободно, ноги расслабь. Лошадь сама всё чувствует, не надо ей мешать. Доверься ей.


Виктор попытался расслабиться. Разжал колени, расправил плечи, перестал судорожно вцепляться в поводья. Клодин, почувствовав перемену, благодарно всхрапнула и пошла ровнее, мягче перебирая копытами.


- Видишь? - Пьер удовлетворённо кивнул. - Понимает. С ней - лаской и доверием, а не силой. Она тебя слушаться будет, если ты сам не будешь дерганым.


Рено, ехавший рядом и наблюдавший за этой сценой, вдруг повернулся в седле и произнёс, обращаясь не столько к Пьеру, сколько ко всем, кто был в пределах слышимости:


- А Пьер-то наш - прямо конюх при господине: и лошадей чистит, и сёдла поправляет, и стремена переставляет. Или, погодите-ка, не конюх, а бери выше - оруженосец при рыцаре!


Наёмники в караване - кто верхом, кто на телегах, - заржали. Кто-то крикнул: 'Пьер, а когда тебя в рыцари посвятят?', кто-то добавил: 'Он уже и плащ господский стирает, и сапоги чистит!' Смех прокатился вдоль колонны, как ветер по полю.


Пьер покраснел до корней волос, даже сквозь загар проступил густой румянец, но промолчал - только сплюнул в сторону, в пыль, и сжал поводья так, что Ветерок тревожно замотал головой.


- Ладно, - сказал Виктор, негромко, но твёрдо, чтобы слышали и Рено, и остальные. - Понял. Научусь.


Пьер вздохнул, но кивнул. Вздох его был вздохом человека, который вдруг осознал, что взял на себя больше, чем рассчитывал - но отступать было поздно. Лошади куплены, слово дано. Зато у него свой конь теперь есть. Свой. Давно он не чувствовал этого - лошадиного тепла под рукой, мерного покачивания в седле, запаха гривы, когда наклоняешься.


Караван тем временем тянулся дальше. Дорога всё так же вилась среди полей, уходя к горизонту, где в мареве дрожал раскалённый воздух. По обеим сторонам тянулись виноградники - с мелкими ещё, твёрдыми гроздьями. На развилке, маячил каменный крест - старый, замшелый, с обломанным концом. Свидетель, вероятно, чьей то смерти или иной трагедии - здесь, в этом краю, такие кресты частенько встречались на перекрёстках дорог, напоминая путникам о бренности бытия.


Виктор снял берет - тот самый, бордовый, купленный у портного, - вытер пот со лба тыльной стороной ладони и снова нахлобучил. Головной убор был единственным, что спасало от солнечного удара. 'Удачная покупка, - отметил он про себя. - Хоть что-то'.


И тут же понял , что уже не так сильно боится упасть, как в первый день. Привыкну. Научусь. Хотя он не врал себе - кавалеристом он навряд ли станет, так, освоит навык перемещаться из пункта А в пункт В, не падая и не путая седло с уздечкой. И то хлеб.


Пьер, поравнявшись, пустил своего чёрного Ветерка рядом. Жеребец тут же попытался укусить Виктора за ногу - то ли играя, то ли проверяя, кто здесь главный, - но Пьер ловко пресёк, дёрнув повод и хлопнув коня по крупу широкой ладонью.


- Ну как, мессир, не хочешь слезть и на телеге прокатиться? - спросил он, хитро прищурившись. - Я бы на твоём месте давно спешился. Ноги-то небось гудят?


- Гудят, - признался Виктор. - Но я поеду. До вечера.


- Упрямый ты, - покачал головой Пьер, но в голосе его прозвучало уважение. - Ну, смотри. Только если свалишься - я смеяться буду громче всех.


- Не свалюсь, - буркнул Виктор.


- Клянусь святым Мартином, посмотрим, - хмыкнул Пьер и, пришпорив Ветерка, выехал вперёд, к голове каравана, оставив Виктора одного со своей гордостью и болью.


Рено, заметив, что Пьер уехал, снова поехал рядом.


- Эй, мессир! - произнес он, придерживая коня, чтобы поравняться. - А конюх-то твой сбежал! Теперь сам за лошадью смотреть будешь?


- Он не конюх, - ответил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на то, что каждое слово отдавалось болью в затёкшей шее. - Он - друг.


Рено на мгновение замолчал. Потом усмехнулся - но на этот раз не насмешливо, а скорее одобрительно, как старый солдат, узнавший в новобранце что-то своё.


- Друг, значит, - повторил он, растягивая слово. - Ну, друг так друг. Только ты ему за дружбу не забывай платить. Он парень бедный, а лошади жрут овёс, как не в себя.И подковы менять если что. Дружба дружбой, а кормёжка - кормёжкой.


- Заплачу, - сказал Виктор. - Не бойся.


Рено кивнул, хлопнул коня по шее и отвернулся, уезжая вперёд, к голове колонны.


Клодин под ним вздохнула - длинно, по-человечески, - переступила копытами и, словно почувствовав, что седок наконец перестал её мучить, пошла ровнее, мягче. Её спина под седлом двигалась плавно, как качели, и Виктор вдруг понял, что его тело начало подстраиваться под этот ритм . Он ехал. Не хорошо, не уверенно, но ехал - и не падал.


Впереди, на горизонте, синели далёкие холмы, покрытые тёмными пятнами лесов. Дорога уходила вперёд, и не было у неё ни конца, ни края. Лошади шли, люди шли, караван скрипел и грохотал - скрип смазанных тележных осей, звон упряжи, всхрапывание коней, негромкие голоса. Иногда кто-то затягивал песню с припевом, который подхватывали все. Потом песня обрывалась, и снова оставался только скрип колёс да топот копыт.


Виктор смотрел на дорогу, на пыль, что клубилась из-под копыт Клодин, на проплывающие мимо поля, и думал: он должен научиться ездить. Должен стать своим в этом мире. Даже если для этого придётся просидеть в седле до кровавых мозолей, до боли в каждой мышце, до того состояния, когда не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой.


Он вспомнил детство.Когда они ездили на лето в деревню к бабушке. Там была старая, смирная лошадь по кличке Зорька, которую дед запрягал в телегу, чтобы возить сено.Его садили ей на спину. 'Не бойся её, - говорил дед. - Она чувствует страх. Сядь ровно, держись свободно, смотри вперёд, а не вниз'. Тогда Виктор не понимал - зачем ему это, в его-то мире, где есть машины, поезда, самолёты. Теперь понимал. Слишком поздно, но понимал.


К вечеру, когда караван остановился на ночлег - выбрали место в низине, у ручья, чтобы и лошадей напоить, и самим воды набрать, - Виктор слезал с лошади под одобрительные взгляды. Ноги не держали, он едва не споткнулся, но устоял, ухватившись за луку седла. Тело ломило так, будто его переехала телега.


- Держись, мессир, - сказал Пьер, уже спешившийся и принимавший у него поводья. - Первые дни - самые тяжёлые. Дальше будет легче.


- Врёшь, - выдохнул Виктор, растирая онемевшую поясницу.


- Вру, - согласился Пьер, ухмыляясь, и в глазах его плясали всё те же черти. - Но ты не слушай меня. Ты верь, что легче. Это тоже помогает. Я сам так выживал не раз,врал себе.


Виктор хотел ответить что-то едкое, но сил не было. Он только кивнул и, прихрамывая - каждый шаг отдавался болью в затёкших ногах, - побрёл к стоянке.


Рено,уже сидевший на бревне у огня, молча протянул ему флягу - оловянную с красивой чеканкой.


- Глотни, - сказал он коротко. - на сегодня твои мучения кончились.


Виктор взял флягу, отхлебнул. Вино было сильно разбавлено водой - когда не поймёшь, может, это вода, разбавленная вином.


- Спасибо, - сказал он, возвращая флягу.


- Не за что, - ответил Рено, принимая её обратно. - Ты смотрю упрямый, не сдаёшься. Из тебя, глядишь, и всадник выйдет со временем. Не сразу, но выйдет.


Виктор посмотрел на Клодин, которую Пьер уже расседлывал и чистил скребницей - водил по спине и бокам, счищая засохшую грязь и пот, потом проверял, нет ли потёртостей от седла. Лошадь стояла смирно, иногда поворачивала голову и косила на Виктора большим тёмным глазом, в котором, как ему показалось, читалось что-то вроде снисходительного одобрения: 'Ничего, новичок, терпи. И я терпела'.


Пьер работал быстро, умело - сперва скребницей, потом жёсткой щёткой, потом мягкой тряпкой вытер морду и ноги. Проверил копыта, выковырял застрявшие камешки специальным крючком, висевшим у него на поясе. Виктор смотрел и старался запомнить каждое движение. Когда то возможно, придётся делать это самому.


- Ничего, - сказал он обращаясь к кобыле, тихо, по-русски. - Мы ещё подружимся. Или не подружимся - но ездить я научусь. Потому что выбора у меня нет.


Он достал свою флягу - кожанную мегкую, купленную еще в Тулузе и откинувшись на плащ, расстеленный прямо на земле, глотнул воды. Двигаться не хотелось. Хотелось одного: лежать и не шевелиться, чтобы ни одна мышца не напоминала о себе.


Над костром уже закипала похлёбка -повар помешивал в котелке длинной деревянной ложкой. Запах поплыл по лагерю, смешиваясь с дымом и вечерней прохладой. Наёмники, собравшись у костра, негромко переговаривались, изредка посмеивались. Кто-то достал кости - кубики из обточенной кости, с вырезанными точками, - и начал бросать на разостланный плащ, делая ставки.


Виктор закрыл глаза. В ушах ещё стоял скрип телег и топот копыт - монотонный, убаюкивающий, как колыбельная. Завтра снова в седло. Завтра - новая дорога, новая боль, новый день в этом чужом мире.


Костер трещал, выбрасывая вверх снопы искр, которые таяли в темнеющем небе, одна за другой, словно маленькие, быстро гаснущие звёзды.


Дни тянулись однообразной вереницей, похожей на чётки, по которым неспешно перебирает пальцы монах . Дорога вилась среди холмов, лесов и полей, и пейзаж менялся так медленно, что казалось, будто они стоят на месте, а мимо проплывают одни и те же деревья,одни и те же серые деревушки.Только иногда отановка для перековки лошадей,или же поправить телегу.


Виктор давно перестал считать дни. Они слились в однообразную ленту: подъём на рассвете, когда небо ещё серое с одной стороны и золотое с другой,трава мокрая от ночной росы,дальше долгие часы в седле под солнцем, которое к полудню начинало печь нещадно,короткие привалы у ручьёв и колодцев, где поили лошадей и перебрасывались парой фраз; вечерние стоянки, костёр, похлёбка и сон - тяжёлый, без сновидений, до первого крика петуха где-то в дальней деревне.


Монастыри встречались на пути нечасто - то на холме, обнесённые каменной стеной с бойницами, то прямо у дороги, с распахнутыми воротами, откуда тянуло ладаном и свежим хлебом. В одном из них, цистерцианском, они задержались на пол дня. Монахи торговали вином и мёдом, и фламандский купец, распробовав местный нектар, загрузил в телегу дюжину маленьких с густым, тёмным, как кровь, вином.Попутный товар.


На таможне - у въезда в провинцию Дофинэ - их продержали полдня. Мрачные люди осматривали тюки, заставляли развязывать верёвки, проверяя, не спрятано ли там что запретное,пересчитывая бочки с товаром,свертки,и ящики. Купец - Ян ван дер Меер, сухой, жилистый фламандец с жёстким, как старая кожа, лицом и бесцветными глазами - молча выдержал эту экзекуцию, потом так же молча отсчитал пошлину -Foraine и караван двинулся дальше. Виктор заметил, как поблёскивают в пыли монеты, брошенные в глиняную чашу на столе таможенника - серебро, не меллочь ,большие монеты. 'Дорого же обходится купцу его синее золото', - подумал он.Что за бред таможня внутри страны,Виктор не понял сути разводки .Разговорившись с Рено он выяснил что Дофинэ это земля короля Людовика,но имеющая статус иностранных владений.Словно побережье Нормандии и Бордо которое было за англичанами.


Синее золото. Вайда.Рено рассказал что знал про это. Листья растения, что культивировали в окрестностях Тулузы в изобилии,которые рвали в точный срок,измельчали,замачивали в чаны,плотно закрывали и выжидали время,потом сушили ,скатывали плотные синие шарики,грузили в гереметичные бочки и везли во Фландрию,в Италию туда где были самые луччшие матера,самые богатые купцы,самые дорогие ткани.Обратно фламандец вез уже окрашенные ткани,поднимая из каждой поездки какие то фантастические деньги.


-Но почему не окрасить такнь здесь -Наивно спросил Виктор.

На что Рено флегматично заметил,что во Фландрии и Брабанте лучшие такачи,у них получаются лучшие такани,которые охотно покупают везде.И в имперских землях,и в Арагоне,ну и в богоспасаемой Франции тоже. И цена на них растёт с каждым годом.


- В прошлом году, - рассказывал Пьер, сидя у костра и помешивая в котелке, - один купец вёз вайду в Брюгге, так его по дороге ограбили. Двадцать бочек - всё тю-тю. А ведь за каждую бочку в Брюгге дают столько серебра, что можно купить дом в хорошем квартале. Так что наш фламандец не зря охрану нанял. Сорок пять человек - это не шутка.


Виктор оглядел лагерь. Телеги стояли кругом, образовав нехитрую крепость. Внутри люди, костер. Снаружи пасутся стреноженные кони и дозорные, по двое с каждой стороны. Старый отряд, тот, что пришёл из Тулузы, насчитывал всего пятерых, считая Рено и Пьера. Остальные - новые лица, наёмники, набранные в Тулузе перед самым выходом,Рено сам отбирал людей ориентируясь по своим только ему известным критериям и рекомендациям. Одеты они были кто во что горазд: кто в стёганые гамбезоны, кто в скрипучие кожаные куртки, кто в старые кольчуги . Оружие - мечи, кинжалы,даже пара арбалетов.Виктор всмотрелся поближе,примитивные устройства натягивающиеся крюком на поясе.Никаких сложных реечных взодных механизмов с ручкой которую нужно вращать словно ты мелешь кофе в кофемолке.В этот раз как заметил Виктор все ехали в доспехах,еще бы стоимость товара обязывала.


Особняком держался купец со своей личной охраной. Трое фламандцев - высокие, светловолосые,неразговорчивые все время настороже. Они не смешивались с наёмниками, ели отдельно, спали отдельно, и даже лошадей их держали в стороне от общего табуна. Вооружены они были богато: добротные бригандины,с блестящими, с полированными пластинами; шлемы-салады с низкими тульями и длинными хвостами; мечи с изящными гардами, украшенные медной насечкой. На поясах - длинные кинжалы с рукоятями из рога. Один из них, самый старший,всё время держался рядом с купцом, словно тень. Звали его, как слышал Виктор, Корнелис.


- Эти трое - не простые наёмники, - заметил как-то Рено, кивнув в сторону фламандцев. - Телохранители купца,возможно его родственники,кому еще доверишь когда на кону такие деньги.


Верховая езда, которую Виктор поначалу ненавидел лютой ненавистью, постепенно стала привычной. Тело приспособилось. Мышцы, которые по утрам болели так, что нельзя было пошевельнуться, окрепли. Спина перестала затекать через час пути. Руки научились держать поводья легко, без напряжения, и Клодин больше не дёргалась при каждом его движении.


Он заметил, что в седле приходится постоянно быть в тонусе. Нельзя расслабиться - потеряешь равновесие, вывалишься. Ноги, чуть согнутые в коленях, пружинили, гася толчки. Корпус, чуть наклонённый вперёд, был готов к любому повороту лошади. 'Хороший фитнес, - подумал он как-то, подпрыгивая на стременах. - Тренирует ноги и мышцы кора, на выносливость. Я так в спортзале впахивая за час не устаю, как здесь сидя за весь день'.


И ещё его беспокоила смутная мысль: как бы техника фехтования не ушла. Он чувствовал это. Нужна практика. Меч на поясе с каждым днём превращался из оружия в инструмент и символ. 'Ржавею, - с тоской думал Виктор, глядя на клинок, который доставал по вечерам, чтобы протереть и смазать. - Мне бы помахать, размяться, а я как куль с овсом в седле сижу'.


Однажды, когда караван остановился на ночлег у небольшой рощицы - тенистой, с ручьём, бегущим по камням, - Виктор не выдержал. Пока Пьер возился с лошадьми, а наёмники разводили костры, он отошёл в сторону, нашёл две молодых крепких дерева - прямых, без сучков, - и срезал их ножом. Обстругал кору, там, где воображаемый клинок, оставил там, где рукоять. И побрёл назад, держа деревяшки под мышкой.


Пьер, закончив с лошадьми, увидел его и подошёл.


- Мессир, что ты делаешь? - спросил он, глядя на палки с недоумением.


Виктор выпрямился, взвесил палки в руках.


- Размяться хочу, - сказал он. - Помахать. Дай бой?


Пьер уставился на него, как на умалишённого.


- Бой? На палках? Мессир, ты шутишь? Мы не дети, чтобы в игрушки играть. У нас мечи есть, настоящие. А палки - это для мальчишек, которые свиней пасут.


- Мечом - нет, - возразил Виктор. - Палка... разогреться.


Пьер покачал головой и, не ответив, пошёл к костру, где уже собрались люди вокруг разгорающегося огня.


Виктор вздохнул, подошёл к костру и, встав перед всеми, поднял палки.


- Кто хочет размяться? - спросил он, обводя взглядом лица. - Палки, безопасно. Просто движение.


Наёмники переглянулись. Его не понимали, кто-то ухмыльнулся. Один, молодой парень с длинными, спутанными волосами, спросил:


- Мессир, ты что, в детство впал? Или скучно так, что готов с палками играть?


- Скучно, - честно признался Виктор. - Очень скучно. И без дела ржавею.


- Так меч в руки - и руби воздух, - посоветовал другой, коренастый, с бычьей шеей.


Наёмники засмеялись, но никто не встал.


Тогда Виктор полез в кошель, достал маленькую серебряную монетку - самую мелкую, какую нашёл, - и показал её.


- Ставка, - сказал он. - Один денье. Кто победит - забирает.


Тишина стала другой. Глаза загорелись. Денье - не бог весть какие деньги, но деньги, а вечером у костра после долгого перехода в кости резаться надоело,а этоуже кое какое развлечение.


- Ну, если на деньги, - протянул тот, коренастый, поднимаясь. - Я попробую. Только ты, мессир, не обижайся, если я тебя палкой по лбу стукну.


- Не обижусь, - усмехнулся Виктор, протягивая ему одну из палок. - Держи.


Коренастый взял палку, взвесил в руке, повертел.


- Лёгкая, - пожаловался он. - С таким и воевать несерьёзно.


- А ты думать, это меч, - посоветовал Виктор. - Настоящий. Острый.


Наёмники расступились, освобождая место у костра. Кто-то крикнул: 'Ставлю на мессира!', кто-то: 'А я на Гийома!', и тут же начали сбиваться в кучки, пересмеиваясь и делая ставки. Шум поднялся такой, что даже фламандцы, сидевшие у своего костра в отдалении, повернули головы.


Пьер, стоявший рядом, смотрел на Виктора с интересом - он не особенно беспокоился. Он помнил, как в лесу, по дороге в Тулузу, Виктор уложил троих разбойников в мгновение ока. И эти зеваки, которые сейчас смеются, понятия не имеют, с кем собрались скрестить палки.Плакали их денежки.


Обсудили правила. Уточнили, что можно, чего нельзя. До первого касания палкой тела.


- Начали! - крикнул кто-то.


Гийом - коренастый - шагнул вперёд и, не мудрствуя, рубанул палкой сверху, как топором. Виктор легко ушёл в сторону, пропустил удар мимо, и тут же, без замаха, коротко ткнул остриём палки в грудь противника.


- Раз, - сказал он.


Гийом не понял сначала, что произошло. Посмотрел на свою грудь, потом на палку Виктора, который тут же отскочил назад - палка вернулась в исходное положение напротив его глаз.


- Это что было? - спросил он.


- Укол, - ответил Виктор. - Ты мёртв.


Наёмники засмеялись. Гийом покраснел, сплюнул.


- Сдуру,не считается - буркнул он. - Давай ещё.


- Давай, - согласился Виктор.


На этот раз Гийом действовал осторожнее. Он пошёл по кругу, держа палку на вытянутой руке, поводя ею из стороны в сторону. Виктор стоял на месте, слегка согнув колени, палка в правой руке, левая отведена назад и расслаблена. Он ждал.


Гийом сделал выпад - попытался колющим ударом ткнуть в грудь противника, как попало, куда получится. Виктор отбил палку в сторону, сделал шаг вперёд и приставил остриё к горлу противника.


- Два, - сказал он. - Игра окончена.


Тишина. Гийом опустил палку, разочарованно признавая поражение. На лице его читалась детская обида.


Виктор поднял монету, которая лежала на бревне рядом, и показал всем.


- Кто следующий?


На этот раз желающих нашлось сразу четверо. Они выстроились в очередь, и каждый хотел попробовать свои силы. Ставки выросли - кто-то поставил два денье, кто-то три. Наёмники обступили площадку плотным кольцом, кричали, советовали, ругались, когда их товарищ промахивался.


Виктор работал с каждым. Он не бил - соизмерял силу. Ещё не хватало из этих людей получить врагов. Противники его были сильными, но неуклюжими - они рубили и кололи, били с плеча, а не кистью. Их движения были предсказуемы, как у дровосеков. Он уходил, подныривал, отбивал и наносил укол - раз за разом, раз за разом.


- Ты слишком замахиваешься, - говорил он одному. - Я видеть твой удар раньше.


- Смотри не палка, а на глаза и плечи, - объяснял другому. - Они скажут раньше, чем рука.


Наёмники слушали, кивали, пытались повторять. Им было интересно. Они привыкли, что бой - это грубая сила, крик, удар, кровь. А здесь - какая-то наука, почти как у господ рыцарей. Палки свистели в воздухе, ударялись друг о друга с сухим треском, и в этом треске Виктор слышал музыку, которую не слышал уже много дней. Хоть размялся.


Пьер, стоявший в стороне, смотрел и диву давался. 'Мессир не только умеет убивать, - думал он. - Где он этому научился? В какой такой школе?'


Рено наблюдал молча. Он не встал, не взял палку, не предложил себя в противники. Он знал. Знал, что если встанет в круг с этим длинным немцем (или кем он там был), то проиграет. Потому что слабее,он уже убедился что этот высокий иностранец силен как бык,и еще потому что техника у Виктора - другая,хитрая как у немцев,которых он видел в имперских землях. Не та, к которой привык Рено. И учиться ему было поздно - кости стары, привычки сильнее.


- Ты почему не идёшь? - спросил его кто-то из новых.


Рено только покачал головой и сплюнул в костёр.


- Я своё отвоевал, - сказал он. - Пусть молодые играют.


Корнелис, старший из фламандцев, тоже смотрел. Стоял у своего костра, скрестив руки на груди, и наблюдал за тренировкой издали. Его холодные глаза следили за каждым движением Виктора, за каждым уколом, за каждым шагом. Он не улыбался, не комментировал, просто смотрел. И запоминал.


Наконец Виктор опустил палку.


- Всё, - сказал он. - Хватит на сегодня.


- Ещё! - крикнул кто-то. - Мессир, ещё!


- Завтра, - ответил Виктор, вытирая пот со лба. - Сейчас - ужин.


Он подошёл к Рено и сел на бревно.


- Ты их раззадорил, - заметил Рено, кивая в сторону наёмников, которые всё ещё обсуждали поединки, размахивая руками и изображая удары.


- Пусть, - ответил Виктор. - Мне не жалко. Им польза, мне - практика.


- А себе ты, случаем, не навредишь? - Рено глянул исподлобья. - Эти парни - не ученики. Они грубы. Один неловкий удар - и перелом.


- Я осторожен, - сказал Виктор. - А они - не враги. Мы - свои.


Рено помолчал, потом горько усмехнулся.


- Свои, говоришь. Ну, смотри. Только помни: свои - это те, кто не ударит в спину.Главное не перепутать и не доверить свою спину не тому.


Виктор кивнул, достал флягу, отхлебнул воды. Потом посмотрел на палку, которая валялась у ног.


'Хорошо, - подумал он. - Хоть что-то. А то совсем закис'.


У костра запели - кто-то затянул разухабистую песню про солдата и мельничиху. Её подхватили, заорали в голос, перекрывая треск огня.


Пьер принёс похлёбку, сунул Виктору миску и ложку.


- Ешь, мессир, - сказал он. - Много выиграл?


- Дело не в деньги, - ответил Виктор, принимаясь за еду, не зная, как объяснить Пьеру понятие тренировки, сказал просто: - Скучно.


Пьер вздохнул, сел рядом, тоже принялся за ужин.


- Мессир, - сказал он, помолчав. - А ты научишь меня так же? Как ты сегодня? Ну, чтобы быстро, без замаха?


Виктор посмотрел на него. В глазах Пьера было что-то детское - почти восторг.


- Научу, - сказал он. - Но много надо... работать с меч.


Пьер просиял и заработал ложкой с двойной скоростью.


Костёр догорал. Над лагерем висели звёзды - крупные, яркие, совсем не такие, как над Москвой. Где-то вдалеке ухал филин, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, когда песня давно затихла.


Виктор закрыл глаза и провалился в сон под храпение из телег в которых спали возницы.


Завтра будет новый день. И новая тренировка.


Дорога оказалась длиннее, чем думал Давид.


Он никогда не покидал пределов Тулузы, и мир - огромный, пустой, равнодушный - обрушился на него всей своей тяжестью. Холмы, уходившие за горизонт, леса, в которых можно было заблудиться навсегда, реки, которые приходилось переходить вброд по холодной, скользкой воде, - всё это напоминало ему, как он мал, как ничтожен. В Тулузе он был своим, знал каждую улочку, каждую щель, где можно спрятаться. Здесь же он был никем - пылинкой на обочине, которую ветер может сдуть, а может и не заметить.


Он сбился со счёта дней ещё после того, как они миновали Каор. Паломники брели медленно - старики кряхтели, женщины охали, толстый купец, который в начале пути всё норовил ехать на муле, теперь плёлся пешком, потому что мула украли в прошлой деревне. Давид шёл в хвосте, как и привык, держался тихо, не привлекал внимания. Иногда его просили помочь - собрать хворост, разжечь костёр. Он помогал, кивал, улыбался и думал о своём.


Группа, к которой он прибился, была небольшая - человек пятнадцать, не больше. Они шли, как понял Давид, в Рим. Одни люди приходили, другие уходили. Старик, который вёл колонну в первый день, где-то отстал и затерялся - может, свернул не туда, может, лёг и не встал. Жак , бывший солдат, шёл теперь впереди с посохом, на котором была насажена ракушка святого Иакова. Он вёл себя как старший, хотя никто его не выбирал - просто у него был самый громкий голос и самый длинный нож. За ним плелись две женщины из Орийака, которые не закрывали ртов - всё обсуждали цены на свечи и чудеса, о которых слышали от знакомых. Дальше шли разные мужчины и женщины: которые бормотали себе под нос молитвы на латыни, но с таким акцентом, что сам Господь вряд ли его понимал; молодая пара которая только что обвенчались и теперь шли просить благословения у самого Папы; старый горбун, который ни с кем не разговаривал и кормился тем, что собирал колоски на чужих полях.


Замыкали процессию трое мужчин, которых Давид окрестил про себя 'молчальниками'. Они не разговаривали ни с кем, ели отдельно, и на их плащах не было нашивок паломников. Может, беглые должники, может, убийцы, замаливающие грех. Давид не лез. В его положении лучше было не задавать лишних вопросов.


Они шли через холмы, поросшие дубняком, мимо полей, где наливался колосом урожай - пшеница стояла стеной, золотая, тяжёлая, обещающая сытую зиму тем, кто доживёт. Мимо деревень, где пахло дымом и навозом и босоногие дети выбегали на дорогу поглазеть на чужаков. Солнце припекало, пыль хрустела на зубах, и его одежда - серая котта, грубые брэ, растоптанные сандалии - пропахла потом и дорогой. Он почти не вспоминал Тулузу. Только иногда, по ночам, когда остальные паломники спали, он прижимал через ткань к уху часы и слушал. Тик-тик-тик. Тик-тик-тик. Маленькое обещание будущего.


Они ночевали в деревне, названия которой Давид не запомнил - что-то вроде Сент-Мари-де-ла-Круа, или Сент-Круа-де-ла-Мари? Какая разница. Деревня была маленькая, дворов на двадцать, с речкой - почти ручьём, - в которой женщины полоскали бельё, а мальчишки ловили головастиков. Дома лепились друг к другу, крытые соломой, с крохотными оконцами, забранными бычьим пузырём. В центре возвышалась церковь - грубая каменная коробка с колокольней, на которой давно уже не было колокола. Пахло крапивой, прелой листвой и чем-то кислым - может, квашением капусты, может, отхожим местом.


Паломников пустили на ночлег в овин - просторный сарай из серого камня, где когда-то хранили снопы, а теперь хранили прошлогоднюю солому. Пахло сухой травой и мышами. Давид устроился в углу, подальше от двери, накрылся плащом и провалился в сон - глубокий, без сновидений, какой бывает только после долгого перехода.


Разбудил его крик.


Сначала он подумал - приснилось. Но крик повторился - высокий, женский, полный такого ужаса, что у Давида волосы зашевелились на затылке. А следом - лязг железа, топот копыт, ржание лошадей. И запах. Запах дыма - горький, едкий, въедающийся в ноздри.


- Вставайте! - заорал кто-то в темноте. - Вставайте, разбойники!


Овин мгновенно превратился в улей. Люди метались, натыкались друг на друга, кто-то плакал, кто-то молился. Жак бывший солдат , выхватил из-под плаща нож - и бросился к двери. Давид услышал, как тот выругался - длинно, грязно, поминая и Богородицу, и всех святых в самых непотребных выражениях, - а следом раздался удар, глухой и мокрый, как топор, входящий в гнилое дерево. Тело Жака рухнуло на пороге, перегородив выход. Из-под него растеклась лужа - чёрная в неверном свете, но Давид знал, что она красная.


- Стой! - рявкнул чей-то голос снаружи. - Умри, грязная свинья!


В овин ворвались люди. Их было много - Давид не успел сосчитать, они мелькали, как тени, в колеблющемся свете факелов. У них были мечи, топоры, копья. Один, здоровенный детина с рожей, изрытой оспой, схватил женщину из Клермона за волосы и поволок по земле к выходу - она кричала, царапалась, но он только засмеялся и ударил её по лицу. Другой принялся шарить по мешкам, выкидывая содержимое на землю: жалкие пожитки, засохшие корки хлеба, тряпки. Третий, тощий, с жидкой бородёнкой, снял кошель с пояса толстого купца, пока тот лежал, не шевелясь, на грязном полу, вжимаясь лицом в солому.


Давид лежал, не двигаясь, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. 'Не высовывайся, - думал он. - Лежи тихо, как мышь. Может, не заметят'.


Но его заметили.


- А это что за сопляк? - сказал тот, с оспой, нагибаясь и хватая Давида за шиворот. - Гляньте, люди, какой чистенький. Небось, не крестьянин, а так, прикидывается.


Давид взлетел в воздух, как куль с мукой. Его протащили через порог, швырнули на землю рядом с трупом Жака. Удар был сильный - из лёгких вышибло воздух, в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Он закашлялся, поднял голову и увидел их всех.


Деревня горела. Не вся - несколько домов в дальнем конце, где соломенные крыши вспыхнули, как спички, и оранжевый свет плясал на стенах церкви, на лицах всадников, на лезвиях их мечей. Кричали женщины, плакали дети, где-то мычала корова, которую не вывели из горящего хлева. А посреди этого ада, на коне, сидел он.


Главарь.


Давид разглядел его не сразу - в отсветах пламени лицо прыгало, менялось. Но когда глаза привыкли, мальчишка понял: это не простой разбойник. Он сидел на коне - единственный среди всех. Слишком хороши доспехи - бригандина, правда, старая, с вмятинами и следами ржавчины, но когда-то дорогая, с травлёным орнаментом на стальных пластинах . На плечах - выцветший плащ, когда-то похоже алый, теперь бурый от грязи и крови. Лицо - худое, с острыми скулами, глубоко запавшими глазами и прищуром - то ли от вечной насмешки, то ли от вечной злобы.


Это был рыцарь. Разорившийся, озлобленный, потерявший всё - и теперь грабивший тех, кто слабее.


- Ну и кого вы тут нашли? - спросил он лениво, глядя на Давида сверху вниз. Голос у него был хриплый, как будто он кричал всю ночь. Или пил. Или и то, и другое.


- Мальчишку, капитан, - доложил детина с оспой, всё ещё держа Давида за шиворот. - При паломниках шёл.


- К чему он нам? - Главарь пожал плечами. - Прирежьте и бросьте в ров.


Давид похолодел. Внутри всё оборвалось - сердце, кажется, перестало биться, а потом забилось с утроенной силой, готовое выпрыгнуть из груди. Он открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика вырвался только сиплый выдох.


Детина с оспой уже вытащил нож. Длинный, кривой, с зазубринами на лезвии - Давид видел такие у мясников на рынке, когда они свежевали туши. Он представил, как это лезвие войдёт в него, и ноги подкосились. Он упал на колени - не специально, просто ноги перестали держать.


- Пощадите! - выкрикнул он, и его мальчишеский голос сорвался на тонкий, почти девчоночий фальцет. - Пощадите, господин рыцарь! Я могу... я могу заплатить!


Главарь усмехнулся. Усмешка вышла кривая , отчего лицо стало похоже на маску трагика.


- Чем ты заплатишь, мальчишка?


- Я знаю... - Давид замялся. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. - Знаю про вещь. Дорогую. Очень дорогую.


- Вещь? - Главарь наклонился в седле, вглядываясь в лицо мальчишки. Глаза его - бледно-голубые, почти бесцветные - впились в Давида, как буравчики. - Все вы в этот момент начинаете изворачиваться, придумывать, пытаясь отсрочить неизбежное. Чем ты докажешь, что не врёшь?


- Я расскажу, - выдохнул Давид. - Если вы сохраните мне жизнь. Клянусь Богом, я не обманываю.


Рутьеры засмеялись. Кто-то крикнул: 'Мальчишка торгуется с капитаном!' Кто-то добавил: 'Да он просто тянет время, прирежь его, и дело с концом!' Но главарь поднял руку, и смех стих.


- Как тебя зовут, мальчик? - спросил он.


- Давид, господин.


- Давид, значит. Еврей?


- Да, господин. Но я принял крещение. Я христианин. Вот, - он вытащил из-за пазухи медный крестик, который купил в Тулузе у старьёвщика, и трясущимися руками показал главарю как щит.


Тот посмотрел на крест, потом в глаза Давиду. В его взгляде не было ненависти - было равнодушие. Такое равнодушие страшнее ненависти, потому что его нельзя разжалобить, нельзя обойти, нельзя купить.


- Хорошо, Давид-христианин, - сказал он. - Даю тебе один шанс. Если вещь, о которой ты расскажешь, существует не только в твоих словах, я отпущу тебя. Если нет - твоя смерть будет долгой.


Он кивнул своим людям, и те отступили на шаг. Детина с оспой отпустил ворот, и Давид едва не рухнул снова - ноги дрожали, как ветки на ветру. Он поднялся, шатаясь, пальцы не слушались, но он всё же задрал котту, сунул руку под рубаху и нащупал зашитый край. Нож у него отобрали, пришлось рвать зубами. Грубая нитка лопнула, и часы упали в ладонь - тёплые, легкие, тикающие.


Он протянул их главарю.


Тот взял вещь, повертел в пальцах, поднёс к глазам. Его лицо изменилось - недоверие сменилось удивлением, удивление - изумлением. Стекло часов блестело в свете факелов, стрелка бежала по кругу, механическое сердце билось - тик-тик-тик, тик-тик-тик.


- Что это? - спросил главарь, и в голосе его впервые прозвучало не равнодушие, а жадное любопытство.


- Я не знаю, господин, - ответил Давид, чувствуя, как внутри всё обрывается. - Это мне досталось от одного иноземца. Случайно. - Он всхлипнул, размазывая слёзы по грязным щекам.


- Случайно? - переспросил рыцарь, не веря. Он поднёс часы к уху, и глаза его расширились. - Я видел часы в соборе Страсбурга - они размером с дом. А это...


Он перекрестился - быстро, машинально, - и сплюнул через левое плечо.


- Колдовство, - прошептал кто-то из бродяг, стоявших близко и разглядывавших мелкий кругляшок. - Сожги это, капитан.


- Не колдовство, - возразил рыцарь, и в голосе его зазвучала уверенность - или жадность, понявшая, что добыча не уйдёт. - Механика. Разум человеческий. Есть мастера, которые умеют делать тонкие вещи. В Милане, в Нижних землях, в Нюрнберге. Это стоит целое состояние.


Он смотрел на часы, вертел их, щупал, слушал. На его лице, помимо изумления, появилось что-то ещё - та самая жадность, которая не знает границ. Жадность человека, который потерял всё и теперь видит шанс вернуть если не всё, то хотя бы что-то.


- Господин, пощадите, вы обещали, - захныкал мальчишка.


- Замолчи, - оборвал его главарь, но часы не выпустил. - Откуда у тебя это, мальчишка?


Давид заколебался. Сказать правду? Сказать, что украл у мертвеца? Тогда его точно убьют - за то, что посмел. Сказать, что нашёл? Не поверят. Он выбрал третье.


- Наш постоялец отдал их за проживание в доме, - затараторил он, захлёбываясь словами, лишь бы звучало убедительно. - Жил у нас полгода, они хранились у отца много лет. Потом отец умер, и я взял это и пошёл. Думал прода-а-ать... - Он зарыдал в голос, уже не притворяясь - слёзы полились сами, горькие, солёные, обжигающие щипки.


Давид выдумал эту историю на ходу. Он уже не боялся потерять часы - он боялся, что его сейчас убьют. А часы... часы были всего лишь железкой. Тёплой, тикающей, но железкой. Жизнь дороже.


Рыцарь посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его - бледно-голубых, почти бесцветных - что-то мелькнуло. То ли усталость, то ли насмешка, то ли странное, неожиданное уважение к мальчишке, который сумел выкрутиться.


- Хорошая ложь, - сказал он наконец. - Я принимаю её. Забираю часы. Моё слово одно - живи. А теперь убирайся.


- Капитан! - воскликнул детина с оспой. - Зачем его отпускать? Он расскажет, нас найдут, повесят...


- Я сказал - убирайся, - рыцарь повысил голос, и в нём зазвенел металл - как клинок, выходящий из ножен. - Я - рыцарь, чёрт вас дери! Я дал слово,пусть и какому то оборванцу еврею. Пусть я разорился, пусть я граблю, но слово своё я держу. А ты, - он повернулся к детине, и глаза его сузились, - если ещё раз посмеешь перечить...


Он не закончил. Не надо было. Детина отступил, бормоча что-то под нос , но спорить не посмел. Остальные рутьеры молча расступились, освобождая проход - узкий коридор из грязи, крови и запаха дыма.


Давид не стал ждать второго приглашения. Он побежал. Бежал куда глаза глядят - в темноту, прочь от огня, прочь от криков, прочь от смерти. Пока не забежал в стоящий на отшибе небольшой лес. Ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, лёгкие горели огнём. Он бежал, не разбирая дороги, пока в ушах не затихли крики, пока вокруг не остался только лес - тёмный, шумящий, полный утренних шорохов и вздохов.


Только тогда он упал на землю, в сырую траву, и разрыдался - впервые за много лет, с тех пор, как умерла мать. Он плакал от страха, от обиды, от того, что вещь, которая могла сделать его богатым, осталась у какого-то оборванного рыцаря в пыльном плаще. Он плакал от того, что остался один - без денег, без вещей, без будущего. С пустыми руками. С пустым сердцем.


А рыцарь - его звали Антуан де ла Ну, хотя в этой дыре никто не знал его имени - сидел на перевёрнутой бочке у горящего дома и вертел часы в пальцах.


Он уже отпустил своих людей грабить остатки деревни. Пусть делают что хотят - ему было плевать. Всё его внимание принадлежало этой маленькой, тикающей штуковине.


Часы были легче, чем казались. Металл - не золото, не серебро, какой-то другой, светлый, блестящий, с мелкими царапинами на корпусе. Стекло - прозрачное, как вода в горном ручье, и за ним - белый круг, чёрные палочки, две толстых стрелки и одна тонкая, которая бегала без остановки. Тик-тик-тик. Тик-тик-тик.


'Как они работают? - думал Антуан. - Где колёса? Где гири? Где цепи?'


Он попытался открыть заднюю крышку, попробовал ногтем - без толку. Потом, заметив крохотную головку на боку, потянул её. Она отошла. Рыцарь начал вращать её - сначала осторожно, потом сильнее - и тут заметил, что большие стрелки стали двигаться по кругу, медленно, нехотя, словно просыпаясь после долгого сна. Ничего не поняв, он толкнул головку на место. Потом поставил часы на ладонь и долго смотрел, как бежит секундная стрелка. Круг. Два. Пять.


'Сколько же это может стоить? - подумал он. В Париже, в Авиньоне, в Лионе найдётся человек, который даст за такую диковинку золото. Настоящее золото.'.


Он задумался. Антуан де ла Ну, младший из обедневшего, но славного рода, сидит чёрт те где, грабит деревни, живёт с разной сволочью, ходит полуголодный, убивает первых встречных. А ведь когда-то он жил в замке - правда, маленьком .Было имя, которое уважали. А теперь... теперь он - капитан шайки оборванцев, которые боятся его только потому, что у него самый быстрый меч,и неукротимая воля.


'Может, это знак? - подумал Антуан, глядя на тикающее чудо. - Может, Господь послал мне этот дар, чтобы я поднялся? Чтобы вернул своё добро, отомстил врагам?'


Он не знал ответа. Но впервые за долгое время он почувствовал что-то похожее на надежду. Хрупкую, как стекло этих часов. Но надежду.


Деревня догорала. Где-то вдалеке кричала женщина - не то от боли, не то от потери. Антуан встал, отряхнул колени, засунул часы в тощий кошель - и пошёл к своим людям.


- Потом, - сказал он себе. - Потом решим, что с этим делать.


А часы всё тикали. Тик-тик-тик. Тик-тик-тик.


И никто не знал, сколько времени им осталось.


Вечерний лагерь жил своей привычной, ежевечерней жизнью.Стреноженные лошади щипали траву на выпасе, изредка всхрапывая и отгоняя слепней и оводов . Где-то вдали, за холмами, сверкало и громыхало - далёкая гроза, которая, может, придёт к утру, а может, пройдёт стороной. Воздух пах дымом, конским потом,и горьковатой полынью что росла обильно вокруг .


Телеги стояли кругом, образуя нехитрую, но надёжную крепость - вагенбург. Внутри суетились люди: кто чинил сбрую, , кто просто сидел у огня и глядел в угли. Снаружи, шагах в двадцати от крайней телеги, прохаживался Виктор .


Пьер уже ждал его. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и поигрывал своей палкой - прямой, обструганной, с намотанным на одном конце кожаным ремешком вместо рукояти. За прошедшие дни он заметно прибавил в уверенности - не в технике и не в скорости, но хотя бы научился держать палку правильно: чуть наклонив вперёд, остриё на уровне глаз противника. Виктор долго ему объяснял, что начинать нужно с правильных стоек, и Пьер, кряхтя и ругаясь, но запоминал.


- Покажи, - сказал Виктор, поднимая свою палку и вставая в любимую низкую стойку .


Пьер шагнул, сделал ложный выпад - широко, с разворота, - и в тот же миг, не докрутив, резко перешёл в короткий колющий удар. Палка метнулась вперёд, как змея, целясь в грудь. Виктор успел отбить - чисто, без продолжения, только кончиком палки отвёл чужое остриё в сторону.


- Хорошо, - сказал он, и это было честно. - Быстрее. Но...почему после ложного - пауза. Я вижу пауза. Надо без пауза.


Пьер кивнул, облизал губы тренировка только началась. За последние дни он привык, что это не развлечение, а работа. Иногда тяжёлая. Но он не жаловался сам напросился.


- Ещё раз.


Они сошлись снова. Палки застучали - сухо, часто, как дятел по дереву. Виктор на этот раз дал Пьеру полную свободу, сам же только защищался. Он заставлял его двигаться,нападать, искать бреши в защите,давая почувствовать дистанцию. Пьер потел, ругался сквозь зубы, но не сдавался. Правда, несмотря на все старания, он так и не смог ни разу пробить защиту Виктора. Тот про себя забавлялся. 'Дружок, после недели занятий тебе ничего не светит. У меня на это ушли годы'.


Вокруг понемногу собирались зрители. Кнехты, возницы, даже один из фламандцев стоял неподалёку и глазел с ленивым любопытством. Ставок сегодня не делали - Виктор перестал играть на деньги после того, как двое наёмников поссорились из-за проигранного денье. 'Тренировка, не базар', - сказал он тогда . Наёмники не поняли, но спорить не стали.


- Стоп, - Виктор опустил палку,прошло уже минут пятнадцать. - Хватит. Ты устал.


Пьер хотел возразить, но тяжело дышал, уперев руки в колени. Лицо блестело от дорожек пота, рубаха прилипла к спине.


- Я... ещё... могу, - выдавил он, но голос сорвался на хрип.


- Завтра, - отрезал Виктор. - Отдыхай.


Он повернулся, направляясь к костру, и увидел его.


Корнелис стоял в тени телеги, скрестив руки на груди. Фламандец - старший из личной охраны купца, тот самый, с холодными глазами . Он наблюдал за тренировкой не впервые, но сегодня в его позе было что-то новое. Не ленивое любопытство - напряжённое внимание, как у охотника, который заметил необычного зверя.


Виктор кивнул ему - вежливо, как кивают незнакомому, но не враждебному человеку. Корнелис кивнул в ответ, но не ушёл. Наоборот, отлепился от телеги и сделал шаг вперёд. Плащ его - тёмно-синий, с выцветшими с меховой оторочкой - шевельнулся за спиной.


- Мессир, - сказал он. Голос низкий, спокойный, с лёгким акцентом, который Виктор уже научился различать - фламандский, гортанный, с твёрдыми 'к' и 'г'. - Я смотрю за тобой уже несколько вечеров.


Виктор не ответил, только приподнял бровь - мол, и что?


- Ты дерёшься... необычно, - продолжил Корнелис. - Похоже на то, как учат в Германии, но не так, как в Италии, и уж совсем не так, как во Франции. Быстрее. Короче. Ни одного лишнего движения. - Он помолчал, будто подбирая слова. - Я думал сначала - случайность. Потом - везенье. Но ты повторяешь одно и то же каждый вечер. И твои удары всегда точны. Не так, как у человека, который учился на поле боя.


Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на тёплый вечер. 'Какой догадливый господин, - подумал он. - Но уже поздно прятаться'.


- Ты хочешь... попробовать? - спросил он, поднимая свою палку.


Корнелис усмехнулся - впервые за всё время.


- Хочу.


Он скинул плащ - тяжёлый, дорогой, с меховой оторочкой - и расстегнул опуская на траву свой пояс с мечом. Бригандину, впрочем, не снял: стальные пластины тускло блеснули в свете закатного солнца. Пьер, уже отдышавшийся, подал фламандцу свою палку. Тот принял, взмахнул несколько раз, привыкая к весу и габаритам снаряда, потом кивнул - мол, сойдёт.


Они отошли на середину площадки. Зрители - теперь уже человек двадцать - расступились шире, освобождая место. Возницы бросили свои дела и подобрались поближе. Даже один из сторожей, который должен был глядеть в ночь, смотрел в полглаза на поляну.


- Правила? - спросил Корнелис.


- До касания, - ответил Виктор. - Тело. Не голова. Не больно.


- Добро.


Корнелис встал в свою стойку. Это была не та неуклюжая поза, которую принимали наёмники этот был из другого теста. Напоминало высокую стойку, какую Виктор видел в старых фехтбухах. 'Знает, что делает', - подумал Виктор.


'Интересно', - сказал он себе и сам встал в низкую стойку,ее еще называют стойкой глупца - правая нога в впереди, клинок острием направлен вниз под углом сорок пять градусов ..


Корнелис атаковал первым.


Удар пришёл сверху - ожидаемо, но быстро, целил в плечо по диагонали. Виктор качнулся назад, отклонил корпус, отвел своим снарядом снаряд противника в сторону - и тут же, используя инерцию, шагнул вперёд, рукоятью палки нанёс сильный толчок в корпус фламандца. Тот охнул - выдыхая. Виктор тут же разорвал дистанцию, отскочил назад. Сил не жалел - всё равно тот в доспехе.


Корнелис снова атаковал - рубящие удары с двух сторон, длинные, размашистые, словно он работал не тренировочной палкой, а боевым топором. Виктор отбивал, уходил, подныривал, но чувствовал, что его теснят. Техника фламандца была простая, грубая, но эффективная - будь у него в руках настоящий меч, такие удары не сулили ничего хорошего. 'Пора кончать, - подумал Виктор. - Главное я узнал о противнике'.


Он ушёл в глухую защиту - палка мелькала, как спица, отбивая удары слева, справа, сверху. Заставил Корнелиса выдохнуться в нескольких безуспешных атаках, а потом, поймав момент, когда тот чуть переступил в выпаде, потерял равновесие на какой-то миг, сделал шаг вперёд и коротко ткнул остриём палки в незащищённую подмышку - туда, где пластины бригандины не доставали. Он специально целил туда, где доспех не прикрывал тело. Нужно учиться этому - это не ХЕМА, это жизнь.


- Касание, - сказал он.


Корнелис замер. Посмотрел на свою грудь, потом на палку Виктора. Лицо его не выражало ни злости, ни разочарования - только спокойное, почти профессиональное любопытство.


- Хорошо, - сказал он. - Ещё.


Они сошлись снова. Корнелис стал осторожнее - не лез на рожон, держал дистанцию, заставлял Виктора атаковать самому. Виктор попробовал свою любимую связку - ложный выпад, перевод, укол снизу, - но фламандец не повёлся. Он просто шагнул в сторону, сделал вид, что оступился, и тут же, резко развернувшись, рубанул палкой по ногам. Удар вышел сильным - Виктор едва успел отвести . Корнелис тут же насел, но Виктор отразил легко, отведя палку противника в сторону, и нанёс тычок в защищённый пластинами живот. По правилам - победа, но в реальном бою что толку? Там металл бригандины.


- Два - сказал Корнелис с легким сожаление, на этот раз с ноткой уважения. - Ты быстрый, мессир. Ты учился в школе?


- В школе, - уклончиво ответил Виктор, не зная, как объяснить, что его школа отделена от этого мира пятью веками. - Давай дальше.


Виктор поиграв с противником,начал по серьезному ,свои любимые атаки с применением нескольких простых действий, с максимальной быстротой нападения и ускорения в завершающей фазе удара.Он понял что противник слабо подготовлен против стратегии атаки колющими ударами,а заточен под рубящие.Что ж какое время такой и стиль боя,завистит от оружия и брони.


Они бились ещё минут десять - теперь уже медленней, без того напора, что в начале. Сказалась утомление: у обоих дыхание сбилось,дорожки пота заливали глаза. Корнелис выиграл один раз - поймал Виктора на контратаке, когда тот слишком далеко шагнул в выпаде. Виктор выиграл восемь. Счёт был не в пользу фламандца, но тот, казалось, не расстраивался.


Корнелис несколько раз пытался повторить его приёмы - короткий укол без замаха, перевод клинка в другую позицию после отбива, - но получалось неуклюже, не так, как у Виктора. Тело не слушалось, привыкшее к другим движениям, к другой манере. 'Это тебе не рубка, дружок, - подумал, внутренне усмехнувшись, Виктор. - Это высокое искусство фехтования'.


Корнелис опустил палку, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Лицо его, обычно бесстрастное, сейчас раскраснелось, но в глазах не было ни обиды, ни злости - только интерес.


- Кто тебя учил? - спросил он спокойно.


- Мастер, - сказал Виктор. - В далёкой земле. Ты не знаешь.


Корнелис посмотрел на него долго . В его холодных глазах что-то мелькнуло - то ли принятие, то ли отложенный вопрос на потом. Потом он кивнул.


- Будем биться вместе? - спросил Виктор, и в его голосе прозвучал не вопрос, а скорее утверждение. - На стоянках. Не для боя, развлечение.


Он взвесил про себя: с одной стороны - лишнее внимание, уже возникли лишние вопросы про школы и мастеров. С другой - Корнелис явно не новичок. У него есть чему поучиться, особенно в силовых техниках, где Виктор проигрывал. Это он понял по рисунку боя - ведь он привык к лёгким тренировочным мечам, которые гнулись и играли под своим весом, в отличие от тяжелых полуторакилограммовых клинков этого времени. Да и просто - интересно. Скучно же.


Корнелис коротко согласился, сопроводив кивок лёгким поклоном головы.


- Договорились,почту за честь.


Фламандец молча поднял свой плащ - тот уже намок от росы, лежа на земле - и пошёл к костру, где ждали его люди.


Пьер, наблюдавший за боем с открытым ртом, подошёл к Виктору. Глаза его блестели в свете костра.


- Мессир, - сказал он негромко, оглядываясь, словно боялся, что их подслушают. - Клянусь святым Бонифацием, этот человек опасен. Зачем тебе с ним?


- Все опасны, - ответил Виктор, садясь на бревно - А он... умеет. Я хочу уметь тоже.


Пьер покачал головой, но спорить не стал, хотя не совсем понял, о чём твердит Виктор - ведь он победил. Он уже привык, что его мессир делает странные вещи, а потом оказывается, что в этих странностях был смысл.


Дальше всё покатилось по накатанной колее, как и много дней до этого, окончательно стемнело . Наёмники сидели вокруг костров, переговаривались вполголоса, кто-то уже храпел, завернувшись в плащ. Костёр догорал, угли светились алым, и в этом свете лица казались древними, как сама дорога.


Виктор вдруг вспомнил про лютню. Она лежала где-то в телеге, заваленная вещами остальных караванщиков, завёрнутая в одеяло. В пути он так ни разу её не достал - всё руки не доходили. А сегодня почему-то захотелось.


Он поднялся, отошёл к телеге, полез в темноту, шаря руками среди тюков и мешков. Нашарил лютню - ту самую старую, потёртую, с выцветшей розеткой на деке, - вытащил её осторожно, как ребёнка. Уселся на свернутый плащ и положил инструмент на колени.


- Мессир, ты что, играть собрался? - спросил Пьер, глядя на него с недоумением.


- Посиди, - сказал Виктор.


Он провёл пальцами по струнам. Инструмент отозвался глухим, печальным звоном - таким, от которого что-то сжимается в груди. Виктор закрыл глаза и заиграл - не песню, не танец, а просто мелодию, которая пришла в голову. Что-то из прошлой жизни, забытое, но тёплое. Простые аккорды, перебор, паузы. Музыка плыла над лагерем, смешиваясь с треском углей и дыханием спящих.


Наёмники затихли. Те, кто ещё не спал, поворачивали головы в сторону Виктора, но никто не перебивал, не шутил. Даже фламандцы, сидевшие у своего костра, притихли и слушали. Корнелис, прищурившись, смотрел на огонь, и в его жёстком лице вдруг проступило что-то человеческое - может, воспоминание о доме .


Виктор играл недолго - минуты три, может, пять. Потом оборвал мелодию, положил ладонь на струны, чтобы затихли, и открыл глаза.


В лагере было тихо. Пьер сидел рядом, раскрыв рот, и смотрел на Виктора так, будто видел его впервые.


- Красиво, - сказал он наконец. - Мессир, откуда ты умеешь?


Виктор не ответил. Он перевёл взгляд на Рено, который сидел на с другой стороны костра, казалось, дремал. Но когда Виктор замолчал, Рено открыл глаза и произнёс тихо, но так, чтобы все слышали:


- В долгой дороге без песни - тоска смертная. А с такой песней - вдвойне, но это другая тоска.


Он помолчал, потом добавил :


- Ты, мессир, человек многих талантов. И палкой машешь, как бес, и на лютне играешь, как... - он запнулся, подыскивая слово, - как ангел, наверное. Хотя ангелов я не слышал. Но представляю, что они играют именно так.


Виктор кивнул, поднялся и убрал лютню в телегу - завернул в одеяло, положил сверху .


- Завтра, - сказал он. - Завтра ещё.


- Завтра так завтра, - согласился Рено, закрывая глаза.


Костёр потрескивал углями, выбрасывая вверх снопы искр, которые гасли в тёмном небе, одна за другой, как маленькие, быстро гаснущие звёзды. Настоящие звёзды висели над лагерем - крупные, яркие, равнодушные. Часовые вглядывались в ночь, опираясь на копья, и только их тени двигались вдоль телег, бесшумные, как призраки.


Виктор лёг на плащ, накрылся другой половиной и закрыл глаза. Завтра будет новый день. И новая тренировка.Или не будет, и,или может быть, новая мелодия.


Он уже засыпал, когда услышал, как кто-то из фламандцев спросил по-своему:


- Wer ist dieser Mann? -


Корнелис ответил тихо, но Виктор успел разобрать только одно слово:


- Ein Rätsel.


Но Виктора уже затягивала темнота и но провалился в сон.


Утро выдалось серым, но без дождя. Всё затянуло лёгкой пеленой тумана - не густого, не молочного, а такого, сквозь который всё видно, но края предметов становятся мягкими, а дальние холмы растворяются в белесой дымке. Свет - ровный, рассеянный - словно проходил сквозь вату, и в этом свете мир уменьшался до размеров каравана: вот передняя телега, вот лошади, вот люди, а что за сотню шагов - уже не разглядеть.


Дорога вилась среди невысоких холмов, поросших дубняком и орешником. В воздухе пахло мокрой травой - ночью прошёл короткий дождь, - и где-то вдалеке кричала иволга, однообразно и тоскливо, словно жаловалась на что-то. Из-под копыт летели комья влажной земли, и колёса телег чавкали, оставляя колеи.


Впереди, как всегда, двигался головной дозор - трое всадников, которые то исчезали в тумане, то снова появлялись, словно призраки. Далее ехали фламандцы с купцом: Ян ван дер Меер, закутанный в тёмный плащ с капюшоном, и трое его телохранителей во главе с Корнелисом. За ними тянулись телеги с вайдой - синим золотом в бочках, - прикрытые рогожами от непогоды Потом - экипажи с запасным снаряжением: упряжь, бочонки с водой и вином, мешки с овсом для лошадей,вещи охраны. И в хвосте, замыкая караван, плелась ленивая охрана - арьергард,переругиваясь и травя байки.


Виктор, как обычно, держался в середине, но сегодня Пьер куда-то запропастился - то ли отстал, то ли уехал вперёд, а может, дремал в одной из телег, накрывшись плащом. Виктор пришпорил Клодин и поравнялся с Рено. Старый наёмник сидел в седле расслабленно, с лёгкостью человека, который словно родился в седле и не словно не помнил, когда в последний раз касался земли ногами. Его гнедой жеребец - коренастый, широкогрудый, с густой гривой, в которой запутались несколько репьв, - шёл мерным шагом и только изредка всхрапывал, косясь на Клодин.


- Скучаешь, мессир? - спросил Рено, поворачиваясь в седле. Глаза его щурились - но не от света, которого почти не было, а от привычки всматриваться вдаль, в туман, в любую точку, откуда могла прийти опасность.


- Скучаю, - признался Виктор. - Дорога... длинная.


- Длинная, - согласился Рено. - Зато есть время подумать. Я вот вчера на тебя смотрел, как ты с фламандцем палками махал. Думал: где ж такому научили?


- В школе, - уклончиво ответил Виктор.


- Думаю, что не в церковной, - усмехнулся Рено. - Ты, мессир, не думай, я не лезу. Но интересно. Я в своей жизни много повидал бойцов. Немцев, итальянцев, англичан, этих даже - шотландцев. Все по-разному рубятся. А ты - как никто.


Виктор помолчал, обдумывая. Рассказывать правду нельзя - не поверят. Но и молчать - подозрительно. Он выбрал середину.


- У нас... в моей земле... есть мастера. Они пишут книги. Про бой. Про стойки, удары, защиты.


- Книги? - Рено удивился. - Я грамоте не обучен, но слыхал, что в имперских землях такие книги есть. Там, говорят, целые школы. Учат не просто рубить, а обманывать в бою, хитрить, как фальшивомонетчик перед купцом.


- Да, - кивнул Виктор. - Думать... Это главное.


- А у нас, во Франции, - Рено сплюнул в придорожную траву, где его слюна повисла на стебле полыни, - больше на меч полагаются. Сила, крик, натиск. А как подумать - так уже поздно,все лежат,либо бегут.


- В Венеции... кондотьеры, - сказал Виктор, вспомнив то, что читал когда-то про расчётливых и хитрых обитателей итальянских обитателей сапога. - Они... нанимают отряды. У них... тактика. Хитрость.


- Кондотьеры, - Рено усмехнулся, покачивая головой. - Слышал. Это те, которые воюют за деньги, за того, кто больше заплатит. У них свои порядки. Пленников не убивают - выкупают. Битвы иногда похожи на спектакль. Благородно, но крови мало. А нам, простым наёмникам, до них далеко. У нас работа проще, грязнее.


- В Германии... другие мастера, - продолжил Виктор, чувствуя, что садится на знакомого конька. Он вспомнил лекции по истории фехтования, старые фехтбухи, имена - Лихтенауэр, Тальхоффер, Рингель. - У них... искусство. Длинный меч. Стойки. Они называют... 'Kunst des Fechtens'.


Рено переспросил, выговорил с трудом, словно язык не поворачивался на чужие звуки:


- Кунст... дес фехтенс? Что значит?


- Искусство боя мечом, - перевёл Виктор. - Не просто бой. Искусство.


- Звучит гордо, по-господски, - заметил Рено. В его голосе не было насмешки - скорее уважение к тому, кто может назвать ремесло искусством.


- Да это так, - согласился Виктор.


Они помолчали. Лошади шли ровно, копыта мерно чавкали по мягкой земле, оставляя неглубокие отпечатки. Где-то слева, в низине, закаркал ворон. Туман постепенно редел, открывая дали - поля, перелески, и в одном из просветов показалась деревня.


Она стояла на невысоком возвышении, дворов на двадцать. Дома из серого камня, крытые соломой.Колодец на площади с покосившимся навесом. И - что было важно - кузница. У одной из лошадей в передней телеге слетела подкова, и возница, ругаясь, предложил заехать в первую же деревню, где есть кузнец. Ехали долго но кузниц не было. Наконец добрались.


Пока остальные остались на дороге - купец не хотел задерживаться дольше необходимого, - Рено и Виктор свернули к кузнице. Это был невысокий сарай с широкими воротами . Кузнец оказался мужиком лет сорока, на вид такой же, как и все эти крестьяне, - коренастый, с руками, чёрными от въевшейся металлической пыли, и лицом, изрезанным морщинами, в которых застряла копоть. На нём был кожаный фартук, прокопчённый до черноты, и грубые башмаки. Увидев всадников, он хмуро уставился на них - без подобострастия, а скорее с усталым ожиданием: 'чего ещё от вас, господ, ждать'.


- Подкову потеряли, - сказал Рено, слезая с коня и кивая на лошадь, которую подвёл возница. - Сможешь поставить?


- Смогу, - буркнул кузнец, окинув лошадь быстрым взглядом. - Ведите лошадь сюда, вон к тому столбу.


Кузнец коротко глянул на Виктора, на его одежду - чёрный дублет , бордовый берет,но ничего не сказал.Видимо принял за главного.Кликнул подручного и они стали готовить инструменты,выбирать подходящую подкову из кучки в углу.


Пока он возился прилаживая подкову,покрикивая на своего помощника, чумазого парнишку лет восемнадцати,что держал ногу лошади, - Рено отошёл к колодцу, напился воды из деревянного ведра. Виктор остался у кузницы, наблюдая за работой. Кузнец стучал молотком,забивая гвоздики и в этом действии было что-то успокаивающее - ритм, не зависящий ни от дорог, ни от тревог.


Кузнец, закончив с подковой , выпрямился,и вытирая руки грязной тряпкой,вдруг спросил:


- Вы откуда едете?


- С запада, - ответил Рено, возвращаясь от колодца. - Из Тулузы.


- Везёте что?


- Тебе какое дело? - Рено прищурился. - Ты просто лошадей куёшь,так куй. Или не просто?


Кузнец смерил Рено непонятным взглядом - в котором было и сомнение, и осторожность, и какое-то внутреннее колебание, - словно прикидывал, стоит ли с ним говорить. Потом, видимо, решил, что стоит.


- Вы осторожнее, - сказал он, понизив голос. - В этих местах неспокойно.


- Что значит - неспокойно? - Рено насторожился.

-Рутьеры- Кузнец сплюнул на землю.- Шайки. Недавно сожгли деревню в десяти лье отсюда. Всех, кто не успел убежать, - убили. Французы, немцы, кто только есть. Идут по дорогам, грабят, жгут. Никого не жалеют.


- Большой отряд ? - спросил Рено. - Сколько отрядов?


- Кто ж их считал? - кузнец пожал плечами. - Одни говорят - сотня, другие - три. Но хватает того, что в одиночку по дорогам теперь не проехать. Ещё купца убили. Телегу сожгли, лошадей забрали. А самого - в канаву. Так и лежал, пока не нашли,всего вороны обклевали.


- И местный сеньор? - спросил Рено. - Не может защитить?


- Сеньор? - кузнец махнул рукой - жест, в котором была и безнадёжность, и давняя, приевшаяся обида. - Замок вон там, на холме, - он кивнул куда-то в сторону - заперся и сидит в своём замке. Ему что? Его стены толстые. А мы... Крестьяне сами по себе. Мы вот, - он кивнул на деревню, - ночью сторожей выставляем. Но если придёт большая шайка - что мы сделаем? Вилы против мечей?


Рено переглянулся с Виктором. Оба поняли - новости плохие.


- Куда они идут? - спросил Рено.


- А кто ж их знает? - кузнец развёл руками. - Туды-сюды. Говорят, к Савойе пробиваются. Там горы, там спрятаться легче. А может, в другую сторону - в леса. Я предупредил. Вы держите ухо востро.

- Держи, - Рено отсчитал какую-то мелочь за работу - подумав , добавил сверху ещё одну монету, за сведения.


Кузнец взял деньги, покрутил на ладони, поблагодарил коротким поклоном головы.


- Бог в помощь, добрые господа. Доброго пути. Только осторожно.


Они вышли из кузницы, сели на коней и поехали обратно к каравану. Рено молчал, хмурился. Виктор тоже не говорил ни слова - обдумывал услышанное. Туман почти рассеялся, но на душе у обоих было пасмурно.


- Рутьеры, - сказал наконец Рено, когда деревня скрылась за поворотом. - Чёрт бы их побрал. Я думал, они только на севере шалят. А они уже и сюда добрались.


- Много их? - спросил Виктор.


- Кто знает. Может, сотня, - Рено пожал плечами. - Навряд ли их большая армия - не прокормились бы. Но даже полсотни - серьёзно. У нас охраны - сорок пять человек, и пять из них - возницы, которые только вилами умеют махать. Остальные - кто воевал,но кто просто за серебром пошёл.


- Что делать?


Рено вздохнул - тяжело, как старый пёс, которому предстоит бежать ещё не одно лье.


- Предупредить купца. Пусть решает. Может, обойти стороной - другой дорогой. Может, нанять ещё людей. Но где их сейчас взять? Вокруг - одни крестьяне. Я за то, чтобы свернуть с пути. Лучше потерять несколько дней, чем потерять головы.


Он помолчал, потом добавил, глядя прямо перед собой, в серую мглу:


- Ты, мессир, будь готов. Эти рутьеры - не просто разбойники с большой дороги как тогда. Они - солдаты. Пусть бывшие, пусть оборванные, но они знают, как держать меч и как строиться в боевой порядок. Если нападут - будет жарко. Очень жарко.


Виктор кивнул. Он машинально коснулся рукояти меча -привычная сталь приятно холодила ладонь.


- Всегда готов, - сказал он по-русски. - Как пионер.


- Что? - не понял Рено.


- Неважно. Едем.


Они пришпорили коней и поскакали догонять караван, оставляя за спиной деревню, кузницу и тревожные новости. Клодин всхрапнула, почуяв нетерпение всадника, и прибавила шагу.


Небо всё так же было серым, но теперь Виктору казалось, что в клочьях тумана, которые ещё цеплялись за ветки придорожных кустов, прячется что-то злое - что-то, что ждёт своего часа. Где-то там, за холмами, бродили шайки. Искали добычу. И караван с вайдой - синим золотом, был лакомым куском для любого, кто не боится крови.


Он сжал поводья и поравнялся с телегой, где, свернувшись калачиком на тюках, лежал Пьер. Его лошадь, Ветерок, шла привязанная к телеге, опустив голову и переставляя копыта с ленивой обречённостью.


- Что лежишь? - спросил Виктор, наклоняясь в седле. - Почему не на лошади?


Пьер глянул на него исподлобья - бледный, с красными глазами, с впалыми щеками.


- Нездоровится, мессир, - ответил он, и голос его был мрачнее обычного . - Спал на земле ночью, что-то знобит. Туман этот ещё. Да к тому же сон недобрый видел. - Он поёжился, запахнул плащ плотнее. - Молюсь, чтобы отвести беду от себя.


- Беда уже рядом, - сказал Виктор, невесело усмехнувшись. - Рутьеры в округе.

Пьер сел, выпучив глаза. Бледность его стала как будто ещё бледнее.


- Господь милостив, - пробормотал он и истово перекрестился. - Господь милостив...


- Ты уж постарайся, с своей молитвой, - бросил Виктор и, повернув Клодин, поскакал к голове колонны,к Рено, к купцу - делить тревожную весть.


Ветер трепал его волосы, и в этом ветре, сыром и холодном, пахло не только мокрой травой.Еле ощутимо пахло гарью. Пахло страхом.


Купец выслушал новость молча, сидя в седле и глядя куда-то сквозь Рено. Ян ван дер Меер был человеком неразговорчивым - за всё время пути Виктор слышал от него от силы десяток фраз, и те касались только груза и сроков. Но сейчас фламандец заговорил - медленно, с расстановкой, словно взвешивая каждое слово.


- Рутьеры, - произнёс он, и в голосе его не было страха - только холодная досада. - Я слышал о них. Говорят, что после войны дороги стали опаснее, чем в самую войну. Но чтобы здесь, на юге...


- Они везде, - ответил Рено, пожимая плечами. - Как саранча. Там, где нет сильной руки, они плодятся.


Купец помолчал, потом кивнул сам себе, принимая решение.


- Мы не пойдём прямо. Сделаем крюк. На юг, в обход этих мест.


- Там дороги хуже - значит, дольше, - предупредил Рено.


- Лучше потерять время, чем товар, - отрезал купец. - Или головы.


Он повернулся к Корнелису, который ехал рядом, и бросил несколько слов по-фламандски. Тот кивнул и начал отдавать команды. Караван зашевелился, меняя направление: передние телеги потянули вправо, на едва заметную просёлочную дорогу, уходящую в холмы.


Виктор поехал обратно, к своему месту в колонне. Проезжая мимо телеги, где устроился Пьер, он услышал, как тот высунулся из-под рогожи и спросил:


- Куда мы?


- В обход. На юг, - ответил Виктор коротко.


Пьер перекрестился, но ничего не сказал. Только поёжился под плащом - то ли от утренней свежести, то ли от недоброго предчувствия.


Два дня они тащились по просёлочным дорогам, которые с трудом можно было назвать дорогами. Колеи, промытые дождями, рытвины, корни деревьев, выползающие из земли, как костлявые пальцы. Телеги скрипели, кряхтели, на подъёмах лошади выбивались из сил, и возницы, ругаясь теми самыми словами, которые Виктор уже научился различать, помогали им, подкладывая камни под колёса.


Зато людей вокруг было мало. Крестьяне в полях, завидев караван, крестились и спешили убраться подальше, забирая детей и пригибаясь к земле, словно ожидали стрел. Деревни, мимо которых они проезжали, казались вымершими - ни детей, ни дыма над крышами. Только старики сидели на окраинах, глядя в одну точку мутными глазами, и не отзывались на оклики.


- Боятся, - сказал как-то Рено, кивая на очередную такую деревню. - Или их уже пограбили.


- Может, наврали? - спросил Пьер с надеждой, отрываясь от сухаря. - Может, нет никаких рутьеров? Мало ли мы встречали в пути бабьих слухов.


- Может, и нет, - ответил Рено, не оборачиваясь. - Но я за свою жизнь понял: если пахнет дымом, огонь уже близко.


На второй день, к вечеру, когда разбили лагерь в низине у небольшого ручья, Виктор поймал себя на мысли, что напряжение понемногу отпускает. Никто не напал, никто не появился на холмах. Даже распогодилось - туман рассеялся, и солнце начало пригревать, как и до этого. Небо над головой было чистым, высоким, и в его синеве кружили ястребы, высматривая добычу.


- Пронесло, - сказал Пьер, жуя сухарь и поглядывая на огонь. Глаза его уже не блестели лихорадочно, и щеки порозовели. - Видно, и впрямь слухи.


- Не каркай, - оборвал его Рено. - Не люблю, когда каркают. Накликаешь беду.


Но и сам он, казалось, повеселел. Наёмники перебрасывались шутками, кто-то достал кости и принялся кидать на разостланный плащ, и лагерь на час-другой ожил, как в старые добрые времена, когда дорога была просто дорогой, а не ожиданием засады.


Утром третьего дня они двинулись дальше. Дорога пошла под уклон, ныряя в небольшой лес - дубовый, редкий, но с густым подлеском из орешника и терновника. Листья ещё уверенно держались на ветках, но уже появились первые жёлтые края, и в воздухе пахло прелью, грибами и чем-то сладковато-гнилым. Где-то в глубине чащи стучал дятел - размеренно, настойчиво, словно отсчитывал последние минуты покоя.


Виктор подумал было набрать грибов - он ещё не знал, как к этому отнесутся местные. Не время.


Караван втянулся в лес. Телеги шли одна за другой, и полог ветвей смыкался над ними, пропуская только редкие пятна света, которые дрожали на спинах лошадей, на бортах телег, на лицах возниц. Виктор ехал в середине, рядом с Пьером, и прислушивался к тишине.


Тишина была нехорошая. Слишком тихо. Ни птиц, ни зверей, только хруст веток под колёсами, тяжёлое дыхание лошадей да редкое позвякивание упряжи.


- Рено, - позвал один из молодых парней по имени Андрэ, выезжая вперёд. - Ты слышишь? Дымом пахнет.


Все принюхались. Виктор ничего не почувствовал.


- Не слышу, - ответил Рено, принюхиваясь. - Наверное, тебе показалось. Или какой-нибудь бродяга прячется, а может, браконьеры.


Но на всякий случай он насторожился, поправил меч на поясе и оглядел опушку.


Дорога резко пошла вниз - телеги начали спускаться в овраг, поросший кустарником.Хоть склон был пологим, лошади осторожно переставляли ноги, оскальзываясь на мокрой траве; люди соскакивали и придерживали колёса руками, притормаживая телеги, чтобы те не наехали друг на друга. Внизу, в самом низу оврага, журчал ручей - узкий, быстрый, с топким, илистым берегом, поросшим осокой.


Передняя телега въехала в брод, поднимая фонтанчики брызг. Несколько человек спрыгнули, набирая воду во фляги. Караван остановился, растянувшись по склону - нестройной вереницей, беспомощной, как гусеница на открытом месте.


- Не нравится мне это, - сказал Рено, оглядываясь на склоны. - Слишком удобное место для...


Он не договорил.


Сверху, с обеих сторон оврага, появились люди. Они выходили из-за стволов, из-за кустов, из-за валунов, поросших мхом - будто сама земля вытолкнула их из своего чрева. Их было много - Виктор не успел сосчитать, но похоже, больше, чем людей в караване. У всех было оружие: мечи, копья, арбалеты. Одеты кто во что горазд - в старые бригандины с выпирающими пластинами, драные кожаные куртки, кое-где блестели кольчуги, кое-где виднелись стёганки, прожжённые у костров. Но двигались они слаженно, без лишней суеты, и это говорило о том, что они не впервые берут добычу.


Между стволов, раздвигая орешник, выехал вперёд конный.


Виктор, стоя внизу, разглядывал этого человека. Тот был в бригандине, в саладе с поднятым забралом - лицо худое, с острыми скулами, с черной бородой. Осанка прямая, на плече - треугольный щит средних размеров, когда-то расписанный, но краска облупилась, и эмблему нельзя было разобрать. Левой рукой он держал поводья, правой держал на меч, положенный на луку седла.


Рыцарь. Настоящий.

Он медленно окинул взглядом караван - длинный, беспомощный, растянутый по склону, - и вдруг поднял правую руку. Все замерли.


- Эй вы, там внизу! - крикнул он, и голос его, зычный, привыкший командовать, раскатился по оврагу. - Бросайте оружие и выходите вперёд телег! Жизнь будет сохранена! Никто не умрёт, если сдастся на милость!


Караван зашумел. Кто-то начал креститься бормоча молитвы, иные чертыхаясь обнажили оружие, кто-то наоборот попятился к телегам прижимаясь к колёсам . Возница набиравший воду во флягу выронил её, и та поплыла вниз по течению, а сам он отскочил к лошадям выхватывая нож.


Рено подъехал к купцу. Тот был бледен, но пока держался - пальцы, сжимавшие поводья, побелели, но спина оставалась прямой.


- Не верьте ему, - сказал Рено, не повышая голоса. - Они перережут нас всех, как только мы сложим мечи. Я таких слов наслушался за свою жизнь. Верить слову такого отребья - обрекать себя на погибель.


- Но у нас нет выбора, - ответил купец. В голосе его слышалась мука - не страх, а именно мука человека, который привык всё просчитывать и вдруг оказался перед выбором без хороших вариантов. - Посмотри на них. Их больше. Мы внизу, они вверху. Телеги растянуты. Если мы начнём бой, нас перебьют, как кур.


- А если сдадимся - перережут, как баранов, - отрезал Рено. - Я знаю эту породу. Они не оставляют свидетелей.


Купец посмотрел на Корнелиса. Тот молчал, разглядывая людей на склонах, и лицо его было непроницаемо. Меч он держал, положив на плечо, как рыбак весло, - расслабленно но готово. Потом купец перевёл взгляд на Виктора.


- Что скажешь, ты?


Виктор оглядел склоны. Разбойники замерли, неслышно переговариваясь между собой, переминаясь с ноги на ногу, ожидая команды. Рыцарь наверху смотрел на них сверху вниз - хищно, нетерпеливо, как ястреб на мышь. Хорошая позиция. Очень хорошая. Они были в мышеловке.


- Я с Рено, - сказал он. - Лучше умереть с меч в руке, чем на коленах.


- Красивые слова, - горько усмехнулся купец. - Но товар... Товар бы я бросил. Пусть дорого, обменял бы на жизнь.


- Товар не стоит жизни, - согласился Рено. - Но я ставлю сто ливров против денье, что нас отсюда не выпустят живыми, ни одного человека. И если вы, господин купец, надеетесь отдать за себя выкуп, у вас ничего не выйдет. Это не раубриттеры, которые держат вас в своём замке, куда за вас привезут золото. Это шакалы, которые как чума переносятся с места на место. У них нет лагеря, нет дома. Они не оставят в живых ни одну душу.


Наверху рыцарь тем временем потерял терпение.


- Решайтесь, живее! - крикнул он, подавшись в седле. - Я не привык ждать! Клянусь святой Девой, если вы не сдадитесь через счёт десять, я прикажу стрелять! Один! Два!


- Решайся, - бросил Рено купцу. - Время вышло.


Купец закрыл глаза. На какое-то мгновение повисла тишина, нарушаемая только журчанием ручья и редким ржанием лошадей. Потом он открыл глаза, и в них появилась та самая холодная решимость, которая сделала его богатым.


- Бьёмся, - сказал он. - Готовьте людей.


Рено кивнул и развернул коня.


- Всем встать в круг! Телеги сомкнуть! Лошадей внутрь! Живо!


Наёмники бросились выполнять, но позиция была отвратительная. Овраг не позволял развернуть телеги кругом - склоны мешали, топкая влажная земля чавкала под ногами. Кое-как, ругаясь и толкаясь, они стянули телеги в некое подобие баррикады, даже не успев выпрячь лошадей - те бились, ржали, путались в постромках.


- Восемь! Девять! - донёсся сверху голос рыцаря, и в нём уже звучала не угроза, а предвкушение.


- Занять места! - заорал Рено. -Прячься - за телегами!


Виктор спешился, сунул поводья Пьеру. Клодин, почуявшая тревогу, забилась, храпя и косясь на склоны, но Пьер удержал её, что-то зашептал на ухо, оглаживая морду.


- Держи лошадей, - сказал Виктор. - Привяжи и сам держись рядом.


- Десять! - рявкнул рыцарь. - Сами выбрали!


Он опустил руку, и из толпы рутьеров вылетели первые стрелы и болты. Одна стрела вонзилась в борт телеги с глухим, упругим стуком, вторая просвистела над головой, срезав ветку с орешника - та упала на плечо Виктору, словно предупреждение.


- К бою! - закричал Рено, пригибаясь. - К бою, мерзавцы!


Рыцарь наверху махнул мечом, и рутьеры, выхватив оружие, начали спускаться по склонам, окружая караван с двух сторон. Их было много, очень много. И они знали, что делали - двигались не толпой, а рассыпным строем мелькая меж кустов.


- Руби их! - крикнул кто-то из наёмников, но голос сорвался - в нём не было уверенности.


Виктор держал меч. Клинок блеснул в сером свете, пробивающемся сквозь кроны. Он увидел небо в проёмах высоких ветвей - серое, равнодушное, и ему на миг показалось, что он смотрит на него в последний раз. Поднималась бешеная и липкая волна адреналина, сжимающая горло, сушащая рот.


- Господь с нами! - заорал кто-то из наёмников, перекрестившись на ходу.


- Господь с теми, кто с мечом! - ответил Рено.


И первый рутьер, добежав от склона, с разбегу врезался в телегу, пытаясь перелезть через борт, цепляясь за рогожу. Его встретили остриём копья - кто-то из возниц, не растерявшись, ткнул прямо в лицо. Детина захрипел, выронил меч, повалился назад.


- Держать строй! - орал Рено где-то справа. - Не давай им перелезть!


Наёмники бились отчаянно, но позиция была гиблая. Телеги стояли неровно, с промежутками, и нападавшие лезли в эти щели, как крысы в амбар. Кто-то из наёмников - молодой парень, имени которого Виктор не запомнил, - попытался закрыть проход выставляя меч, и его тут же сбили с ног трое, закололи прямо на земле, и он забился в грязи, хватаясь за траву побелевшими пальцами, пока жизнь не оставила его.


- Держись вместе! - крикнул Рено, отбивая очередной клинок в сторону и рубанув в ответ .


Склон был скользким. Нападавшие карабкались вверх, цепляясь за колёса, за оглобли, за борта телег. Лошади ржали и бились, врезаясь в передние телеги, путая упряжь. Сверху, с противоположного склона, по своим и чужим стреляли арбалетчики - болты вонзались в дерево, в землю, в тела. Виктор услышал, как кто-то из возниц вскрикнул - коротко, по-звериному, - и замолк. Оглянуться не успел - новый противник наседал, с секирой в руках, с дикими, безумными глазами. Виктор пропустил лезвие топора над собой, пригнулся, ткнул в плечо - тот взвыл, но не упал, полез дальше с каким-то нечеловеческим оскалом. Пришлось добивать - удар снизу в живот, под рёбра, и рутьер сложился пополам, выронив оружие.


- Мессир, слева! - закричал Пьер.


Виктор обернулся. Пьер стоял за его спиной, чуть в отдалении, сжимая меч обеими руками. Лицо у Пьера было белое, как полотно, но он держался, отбивал удары, даже попытался контратаковать - неуклюже, с замахом, но со всей дури.


- Держись, не бойся! - крикнул Виктор и шагнул к новому врагу, с ходу сбивая его длинным выпадом.


Бой был вязким, как та грязь под ногами. Никто не отступал, никто не кричал о пощаде. Просто рубились, пока могли. Кто-то уже лежал неподвижно - и свои, и чужие. Виктор видел, как фламандцы на другой стороне дерутся молча, сосредоточенно, прикрывая купца. Корнелис работал своим мечом, как дровосек - рубящие удары, без замаха, каждый в цель. Сам купец, сжимая в руке длинный кинжал, стоял за их спиной и смотрел по сторонам испуганными глазами.


Но силы были неравны. Рутьеров становилось всё больше - они лезли с двух сторон, обтекали телеги, как вода в половодье. Наёмники пятились, смыкая круг, теряя людей.


И тут Виктор увидел рыцаря.


Тот спешился - внизу, в овраге, коню было не развернуться, - и пошёл в бой пешим. Бригандина на нём была старая, давно не чищенная, с потёртостями и царапинами, но крепкая, надёжная. Армэ с опущенным забралом превращал его лицо в безликую маску смерти - виднелся только подбородок да щель для глаз, в которой лишь угадывался холодный, ничего не выражающий взгляд. В левой руке - треугольный щит, когда-то ярко расписанный, но краска облупилась, и эмблему нельзя было разобрать. В правой - длинный рыцарский меч, богатый, с затейливым перекрестьем, но от этого не менее смертоносный.


Рыцарь двигался коротко, но уверенно - каждый шаг, каждый удар были выверены годами тренировок. Он не рубил как попало, а бил точно, экономно, не тратя лишней силы. Один наёмник попытался встретить его копьём, выставив древко вперёд, - рыцарь отбил щитом, шагнул вперёд и рубанул по ногам. Кровь брызнула на траву, наёмник рухнул, завыл, схватившись за рассечённое бедро. Рыцарь добил его коротким уколом в шею - и пошёл дальше, перешагивая через тело.


- Смерть тебе! - заорал кто-то из наёмников, бросаясь на рыцаря с топором с перекошенным от ярости лицом.


Рыцарь подставил щит - топор ударил в щит с такой силой, что завяз в обшивке, пробив кожу и застряв в дереве. Рыцарь, не мешкая, ударил в ответ - меч вошёл в бок наёмника, и тот согнулся, как подкошенный, выпучив глаза и выпустив топор, который так и остался торчать в щите.


- Проклятый! - крикнул Рено, пытаясь пробиться к рыцарю, но его оттеснили двое нападавших с мечами, и Рено, чертыхаясь, принял их на себя.


Виктор видел, как рыцарь раз за разом прокладывает себе путь к центру обороны. От его ударов не спасали ни стёганые куртки, ни кольчуги. Он бил точно в слабые места - в подмышки, в шеи, в пахи. Одного наёмника он просто сбил с ног ударом ноги в колено - тот упал, не успев даже закричать, а рыцарь наступил ему на грудь и проткнул мечом, даже не глядя вниз, уже выискивая следующую жертву.


- Твою мать, - выдохнул Виктор по-русски.


Он понял: если не остановить этого рыцаря, они все лягут здесь. Рутьеры - это просто мясо, их можно рубить, пока хватит сил. Но этот - настоящий боец. Машина в человеческом обличье. И он идёт прямо к ним, прокладывая кровавую тропу.


Виктор оглянулся на Пьера.


- Прикрой меня, - коротко кинул он. - Я должен остановить его.


- Мессир, он же в доспехах! - Пьер побледнел ещё сильнее, но перечить не посмел.


- Знаю. - Виктор перехватил меч поудобнее двумя руками. - Потому я.


Он шагнул вперёд, навстречу рыцарю, оставляя за спиной телеги и своих.


Между ними было шагов пятнадцать, заваленных отползающими телами и дорожками крови в воде по которой хлюпали сапоги. Рутьеры, увидев высокого чужака с длинным мечом, на мгновение замешкались - но Виктор не ждал. Он пошёл вперёд, короткими обманными финтами выводя тех из равновесия и нанося быстрые колющие удары ,расчищал себе путь. Двое попытались его остановить - первый пропустил укол в плечо, отшатнулся, второй получил удар по ногам, отвлёкся, и тут же схлопотал остриём в лицо.


Рыцарь заметил его. Остановился, развернулся, с усилием вытаскивая из щита застрявший топор - тот упал в воду в фонтанчике из брызг. Забрало скрывало лицо, но Виктор чувствовал - там, за сталью, холодные, спокойные глаза оценивают его. Рыцарь чуть наклонил голову, словно удивляясь, что кто-то осмелился не просто встать у него на пути, а выйти навстречу.


- Твоё имя? - спросил рыцарь, и голос его громко прозвучал посреди шума и свалки. Он оценил богатую одежду противника - красивый чёрный дублет,яркий берет,длинный меч.


- Смерть, - ответил Виктор и атаковал.


Он знал, что не сможет пробить бригандину. Её нужно было прорубать секирой или алебардой, но не мечом. Но у рыцаря были слабые места: подмышки, бока, где пластины не сходились плотно; шея - потому что это был не глухой шлем, без горжета, только верхняя половина; и даже правая рука с мечом была защищена только кожаным наручем, без стали. Кроме того, на правой ноге рыцаря красовались налядвенник и понож, а на левой почему-то не было - может, продал в голодные годы, может, потерял в какой-то стычке. Виктор вспоминал все это по старым фехтбухам, по тренировкам, по картинкам, врезавшимся в память.


Рыцарь поднял щит, готовясь принять первый удар. Виктор ударил сверху - не в щит, а имитируя, пытаясь финтом перевести меч в укол, но рыцарь ловко прикрылся всё тем же щитом, и клинок ткнулся в кожу и дерево, не причинив вреда. В ответ рыцарь рубанул мечом - широко, с замахом, целя в голову. Виктор ушёл вниз, присел, пропустил удар над собой, и тут же ткнул остриём, целясь в подмышку.


Рыцарь отскочил, проверяя себя. Кровь? Нет, не пробил . Но рыцарь понял - этот боец не новичок. Не из тех, кто рубит сплеча и молится на удачу.


- Хорош, - сказал он. - Но не настолько.


Он пошёл в наступление - давя, наседая, закрываясь щитом и нанося рубящие удары, один тяжелее другого. Виктор отступал, парировал, уклонялся. Щит рыцаря был как стена - каждый удар о него отдавался в руке болью. Виктор пробовал обойти, зайти сбоку, но рыцарь разворачивался, не давая ни шанса. Виктор отступил на несколько шагов назад, тяжело дыша; он сменил тактику, перейдя в двуручный хват, левой рукой держа меч за грушу внизу рукояти - так удобнее было парировать,быстрее вращая мечом и сил уходило меньше.


Смещаясь по кругу, он искал брешь, следил за движениями противника. В какой-то момент Виктор споткнулся о тело потерял равновесие, и рыцарь, не упустив мгновения, рубанул мечом по голове. Виктор едва успел подставить клинок - удар был такой силы, что его отбросило назад, и он упёрся спиной в борт телеги.


- Мессир! - закричал Пьер где-то сбоку, но подбежать не мог - его самого теснили двое.


Рыцарь навис над Виктором, поднимая меч для последнего, решающего удара. В его движениях была только уверенность - он знал, что жертва никуда не денется, прижата к телеге, без пути к отступлению. Неуклонно, почти торжественно, меч пошёл вниз.


Виктор, собрав последние силы, принял удар на середину клинка, схватив свой меч как палку: одной рукой за рукоять, другой - за верхнюю треть лезвия. Он намертво зажал сталь ладонями - через перчатки . И тут же прыгнул вперёд, вплотную к противнику, пока тот открылся после замаха. Придерживая меч за лезвие левой рукой, он направил короткий конец лезвия прямо туда, ниже шлема, выше бригандины - в щель . Не сильно - но достаточно быстро. Остриё вошло туда, куда он целил, - в шею, разрывая плоть.


На этот раз он попал.


Кровь хлынула - густая, тёмная, почти чёрная в сером свете, - заливая стальные пластины бригандины, стекая на руки, на траву. Рыцарь замер, выронив меч, схватившись за горло свободной рукой, и медленно, как падающее дерево, начал оседать. Щит отлетел в сторону . Он рухнул на колени, потом на бок, дёргаясь в агонии, хрипя и булькая кровью.


- Капитан! - заорал кто-то из рутьеров.


- Капитан убит!


Крик подхватили - сначала один, потом другой, потом десяток голосов. Рутьеры, только что наседавшие со всех сторон, заколебались, оглядываясь, теряя напор. Кто-то побежал - сначала один, потом двое, потом цепочка. Ещё минута - и они покатились вверх по склону, не разбирая дороги , толкаясь, давя друг друга.


- Вперёд! - заорал Рено, поднимая меч, весь в чужой крови. - Руби их, пока бегут!


Но наёмники не бросились в погоню - у них не было сил. Только стояли, тяжело дыша, глядя, как враг исчезает в лесу, и не веря, что это конец.


Виктор опустил меч. Руки дрожали крупной дрожью, он устал, он чертовски устал - не только тело, но и сама душа, казалось, выгорела за эти минуты боя. Ещё немного - и он бы лежал там под колёсами телеги. Он посмотрел на поверженного - тот лежал неподвижно, под ним расплывалась лужа крови, впитываясь в землю.


Пьер подбежал к нему, тронул за плечо, заглядывая в лицо.


- Мессир! Ты жив?! Клянусь святым Мартином, я думал, он тебя зарубит!


- Жив, - выдохнул Виктор, и голос его сорвался на хрип. - Еле.


Он перевёл дух, оглядел поле боя. Неровный ряд телег, в бортах торчат стрелы и болты . Вокруг - тела: наёмники, рутьеры, возницы, лошадь с перебитой ногой, бьющаяся в конвульсиях. Воздух пропитан железом и кровью, смешанными с запахом болотной травы. Где-то плачет ещё одна лошадь - раненая, не встающая, с мокрыми от слёз глазами.


Рено подошёл, тяжело ступая, держась за бок. Порез на рёбрах был неглубокий, но кровоточил, и ткань рубахи прилипла к коже.


- Хорошо ты его, - сказал он, кивая на рыцаря. - Молодец. Я бы ни за что не справился.


- Ненадолго, - ответил Виктор. - Сейчас они вернутся с подмогой.


- Не вернутся, - Рено покачал головой, морщась от боли. - Без главаря такие шайки разбегаются, как тараканы от света. Через неделю где-нибудь в другом месте соберутся, под нового капитана. А нам пора уходить.


И он без перехода, равнодушно и буднично, стал тыкать мечом в лежащие и шевелящиеся тела - добивать выживших рутьеров, чтобы не мучились. Коротко, без злобы, как работу делал.


Купец, бледный, но целый, подошёл к ним. С ним неотрывно шли все три его телохранителя, контролируя обстановку вокруг, оглядывая склоны.


- Сколько потеряли? - спросил он, и голос его дрожал. - Как быстро мы уберёмся отсюда?


- Может, десятерых, - ответил Рено, вытирая меч о траву. - Может, больше. Не считая раненых. Считать будем, когда выберемся.


Купец смотрел на изрубленные телеги, на убитых, на грязный ручей, в котором плавали клочья сена и алые пятна крови.

- Собирайтесь, - сказал он. - Уходим как можно быстрее.


Виктор стоял у борта, сжимая в руке окровавленный меч, и смотрел, как ручей уносит вниз по течению тонкие красные нити. Двое наемников из того первого отряда еще с Каркасона чертыхаясь, подтащили на сухое место за ноги убитого рыцаря и бросили рядом трофейный меч и щит.


- Ваш трофей, мессир.


Люди суетились, перевязывали раненых кусками разодранных рубах, обирали мёртвых - снимали кошели, оружие,одежду, тёплые плащи. Возницы направляли телеги к выезду из этого гиблого места, нахлёстывая уставших лошадей. Пьер деловито возился с павшим рыцарем, снимал пояс, расстёгивал бригандину, чертыхаясь и путаясь в ремешках, но не бросая затеи.Его охватил святой азарт удачливого оруженосца.


Караван, хромая и постанывая, начал выбираться из оврага. Лошадей перепрягали,раненую лошадь добили,наскоро вырезав из нее крупные куски мяса,убывших коней заменили спешив нескольких наемников. Раненых укладывали в телеги , подкладывая под головы свёрнутые плащи. Постепенно, превозмогая боль и усталость, люди приходили в себя, оставляя позади липкий страх и ужас смерти.


Бой кончился. Но впереди была ещё долгая дорога. И кто знал, что ждёт за следующим поворотом.


Караван двигался дальше, но это уже не было прежнее неторопливое путешествие. Теперь они словно убегали - от смерти, от собственной крови, от того липкого страха, который до сих пор сжимал горло при каждом шорохе из леса.


Раненые лежали в телегах. Их было семеро - тех, кто ещё дышал. Двое лежали неподвижно, готовясь отдать Богу душу, остальные бредили, метались в горячке, их придерживали за плечи, чтобы не сползали в тележной тряске. Раненые легко были предоставлены сами себе, баюкали перевязанные конечности и переломы.


К вечеру первого дня после боя умер первый.


Остановились у обочины, под старым раскидистым деревом, чьи ветви свисали почти до самой земли. Никто не говорил ни слова. Копали неглубоко, трофейными мечами, которых было в избытке, - глубже не было ни времени, ни сил, да и мёртвому всё равно, как лежать. Завернули тело в плащ, его собственный, и опустили в яму.


- Упокой, Господи, душу раба твоего, - произнёс Рено, и все, кто был рядом, перекрестились.


Виктор стоял в стороне, глядя, как комья земли падают на грубую ткань. Он не знал имени этого парня. Не успел спросить. И теперь уже не спросит.


- Едем, - сказал купец, когда земля была сравнена. - Засветло надо выйти на большую дорогу.


Никакого креста не поставили - только положили камень у изголовья. Через месяц здесь вырастет трава, потом придёт зима, и никто уже не найдёт этой могилы.


На следующий день умер ещё один. Перед смертью он пришёл в себя, открыл глаза, посмотрел куда-то в небо, выдохнул - и больше не вдохнул.


Опять останавливались, опять копали, опять крестились. Телеги ждали, лошади нетерпеливо перебирали ногами. Возницы косились на лес - казалось, что из-за каждого ствола вот-вот выскочат новые рутьеры. Но лес молчал.


- Много людей потеряли, - сказал Рено, садясь на коня. Лицо его было серым, под глазами залегли тени. Он плохо спал вторую ночь - обходил лагерь, проверял посты, слушал тишину. Раньше Виктор не замечал за ним такого рвения.


- А обычно как? - спросил Виктор.


- Дорога берёт налог, плату за проезд, не хуже мытаря на границе, - философски заметил Рено и сплюнул в пыль.


К полудню третьего дня впереди, на горизонте, показалась полоса.


Сначала Виктор подумал, что это облака - такие плотные, белые, неподвижные. Но ещё через полдня, когда караван выбрался на гребень очередного холма, он понял: это горы. Альпы.


Они тянулись вдоль горизонта, насколько хватало глаз, - огромные, невозможные, словно стена, поставленная Богом, чтобы отделить этот мир от другого. Вершины терялись в дымке, кое-где на них белели пятна снега - даже в конце лета, даже здесь, на юге. Виктор смотрел и не мог оторваться. В его время он видел Альпы из окна самолёта - игрушечные, припорошенные сахарной пудрой. Теперь они были настоящими.


- Красиво, - сказал Пьер, подъезжая ближе. - Говорят, за ними - Миланское герцогство. Земля, где даже крестьяне едят белый хлеб и пьют сладкое вино.


- Говорят, - усмехнулся Рено. - Но это к югу. А ещё говорят, что если поехать прямо за горами - разбойники, которые никого не щадят, упрямые горцы из горных кантонов. Впрочем, не щадят, как и здесь.


Местность постепенно менялась. Холмы становились круче, долины - уже. Виноградники исчезли, уступив место пастбищам, где паслись тощие коровы с колокольчиками на шеях. Дорога петляла, то ныряя в распадки, то взбираясь на гребни, откуда открывались виды на десятки лье вокруг. Воздух стал чище, прозрачнее, и в нём появилась та особенная свежесть, которая бывает только у подножия больших гор.


Монастырь показался внезапно - белые стены, красная черепичная крыша, приземистая колокольня с крестом. Он стоял на отшибе, на склоне холма, окружённый каменной оградой, сложенной из огромных грубых камней. От ворот тянуло ладаном и хлебом - монахи, видно, только что испекли просфоры.


Рено съездил вперёд, переговорил с привратником. Тот, узнав, что каравану нужен приют для раненых, покачал головой, но спорить не стал. Монахи привыкли к таким просьбам - дорога есть дорога, и горе на ней не спрашивает позволения.


Оставили троих - тех, кто не мог ехать дальше. Двое были в беспамятстве, третий, с перебитой ключицей, сидел на телеге и смотрел на белые стены с надеждой, которая пугала больше, чем отчаяние. Казначей монастыря, сухой старик с жидкой бородкой, долго торговался с купцом о плате за уход и лечение. Сошлись на сумме, которая заставила купца поморщиться, но спорить он не стал. Отсчитал серебро, перекрестился на ворота и приказал трогаться. Так же закупились провиантом: хлебом, крупой и пахучим сыром, сделанным самими монахами - или, может, дарами местных крестьян.


- О них позаботятся, - сказал Рено, когда караван снова двинулся в путь, имея в виду раненых. - Монахи своё дело знают.


Виктор промолчал. Он думал о том, что сам мог остаться в этом монастыре - или ещё раньше, в овраге, под мечом рыцаря. Но он ехал дальше. А эти парни застряли здесь, и не ясно даже, поправятся ли они или будут похоронены тут же за стеной монастыря.


Он сжал поводья и пришпорил Клодин.


К вечеру пятого дня после боя, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в густые багровые тона, они нашли место для ночлега. Небольшая площадка на вершине возвышенности. Дрова теперь им приходилось собирать при первой же возможности и везти с собой, чтобы приготовить пищу.


Телеги поставили кругом, лошадей выпрягли и пустили пастись на склонах гор. Костёр разожгли с трудом - дрова были сырыми, дымили, но в конце концов занялись.


Пьер, снова повеселевший с зажившими синяками после боя, возился у телеги с трофеями. Он собрал их немало: несколько мечей, три кинжала, множество ремней с медными пряжками, серебряную цепь, одежду получше, кошели, сапоги - всё добро, снятое с убитых рутьеров, тех, что поразил Виктор. Но больше всего времени он провозился с доспехом рыцаря - чистил от крови и грязи бригандину, шлем, наручи и прочее снаряжение, и Пьер, чертыхаясь, тёр их песком.


- Чтобы этого пса черти жарили с удвоенным усердием! - ворчал он, оттирая очередную пластину.


Виктор сидел у костра недалеко, смотрел на огонь и не участвовал в процессе. Его тошнило от вида засохшей крови, от запаха, который, казалось, въелся в трофейную одежду и не выветривался. Всё, что досталось ему, было завернуто в несколько плащей и лежало в телеге. Пьер, наконец, достал пояс рыцаря - широкий, кожаный, с медной пряжкой, с висящим на нём кошелем - и подошёл к костру.


- Мессир, это твоё, - сказал он, протягивая пояс. - С рыцаря. Я кошель не открывал. Твоя добыча - тебе и смотреть.


Виктор взял пояс. Кожа была толстой, грубой, неброское простое снаряжение для войны, а не для прогулок по площади. Кошель - простой, кожаный, с выцветшей тиснёной полоской - висел на коротком ремешке. Виктор развязал завязки, высыпал содержимое на ладонь.


Несколько серебряных монет, какие-то медяки, клочок пергамента с непонятной записью - может, долговая расписка. И что-то, завернутое в тряпицу.


Виктор развернул тряпицу.


И замер.


На его ладони лежали часы.


Те самые часы. Его часы. С поцарапанным стеклом, с ремешком из тиснёной кожи - тем самым. Ровный, знакомый циферблат с римскими цифрами. Секундная стрелка бежала по кругу - тик-тик-тик, тик-тик-тик - как ни в чём не бывало.


- Мессир? - Пьер заглянул ему через плечо. - Ты чего?


Виктор не ответил. Он смотрел на часы и не верил своим глазам. Как? Как они могли оказаться у этого рыцаря? Часы, потерянные в Тулузе, в сутолоке рынка. Часы, которые, казалось, исчезли навсегда.


- Это моё, - глухо сказал Виктор. - Это было моё. В Тулузе. Украли.


- Украли? - Пьер вытаращил глаза. - И этот рыцарь... он что, тот вор?


- Не знаю. - Виктор покачал головой. - Может, купил. Может, отнял. Не важно.


Он сжал часы в кулаке. Металл нагрелся от его ладони.


Рено, сидевший у костра и наблюдавший за этой сценой, поднял голову.


- Что там у тебя? - спросил он.


- Вещь, - ответил Виктор. - Дорогая. Очень дорогая. Я думал, потерял навсегда.


Он не стал объяснять. Не стал рассказывать про каркассонского менялу, про менялу его брата. Всё это было слишком сложно, слишком запутанно. И в конце концов - не важно. Часы вернулись.


Виктор сидел и вертел их в пальцах. Металлический корпус нагрелся в руке, и часы, казалось, ожили, задышали. Тик-тик-тик. Тик-тик-тик.


'Судьба, - подумал он. - Или случай. Какая разница. Вещи имеют свойство возвращаться. Или не возвращаться. А эти вернулись'.


Он вспомнил, как впервые достал их в Каркассоне, как показывал меняле, как прятал от чужих глаз. Сколько надежд было связано с этими часами! Сколько планов! А теперь они просто лежали на ладони - маленькие, тикающие, почти смешные в своей бесполезности. Что он сделает с ними здесь, в этом мире? Продаст? Носить будет? Подарит кому-нибудь?


Он вдруг отчётливо понял: продавать он их не будет. Не сейчас. Не после того, как они прошли такой путь - через Тулузу, через руки вора, через разбойничьего капитана, - чтобы вернуться к нему. Это было бы неправильно. Нечестно.


'Надену, - решил он. - И буду носить. Пусть будет. На память. О том, что вещи - не главное. О том, что я всё ещё жив'.


Он расстегнул ремешок, обмотал его вокруг запястья, затянул. Часы легли на руку плотно, как влитые. Виктор поднёс их к уху. Тик-тик-тик. Тик-тик-тик. Ровный, спокойный ритм. Кварцевое сердце, которое билось в такт его собственному.


- Красивая штука, - заметил Рено, глядя на часы. - Не золотая, но красивая. Дорогая?


- Для кого-то, - ответил Виктор. - Для кого-то ничего не стоит. Для меня - память.


- Память - тоже дорого стоит, - философски заметил Рено и отвернулся к костру.


Пьер, устроившийся рядом, с интересом разглядывал часы, но ничего не спрашивал. Он уже привык, что его мессир - человек странный, непонятный, и от него можно ждать чего угодно. Даже таких вот диковин.


Костёр потрескивал, выбрасывая в небо снопы искр. Над лагерем висели звёзды - крупные, яркие, почти осязаемые. Где-то в дальних горах, за горизонтом, уже наступила ночь, а здесь, в предгорьях, ещё держался вечерний свет.


Виктор сидел, прислушиваясь к тиканью на запястье, и думал. О том, как часы обошли пол-Франции, чтобы вернуться. О том, как его собственная жизнь сделала не меньший круг. О том, что судьба, наверное, всё-таки существует - иначе как объяснить, что он сидит здесь, у этого костра, в этом веке, с этими людьми, с этими часами на руке?


Он закрыл глаза.


Тик-тик-тик. Тик-тик-тик.


Завтра будет новый день. И новая дорога. А часы, вернувшись, молчаливо обещали: время ещё есть. И время ещё идёт.


Никто не знал, сколько его осталось. Но пока оно шло - можно было жить.


Утро выдалось хмурым, но без дождя. Низкие облака ползли по склонам, цепляясь за верхушки ближних, ещё невысоких, но уже гор. Ветер тянул с севера, холодный, пахнущий снегом - там, высоко, он уже лёг на пиках, и этот запах напоминал путникам, что лето здесь не задерживается.


Купец и Рено сидели у догорающего костра над картой - вернее, над тем, что её заменяло. Грубый лист пергамента, исчерченный линиями, с пятнами вина и потёртостями на сгибах. Такие карты в пятнадцатом веке были скорее символическим изображением, чем точным путеводителем, но лучше, чем ничего. По крайней мере, можно было понять, где горы, где реки, а где - предполагаемые города, отмеченные стилизованными башенками.


Виктор присел рядом. После того памятного боя купец стал к нему более радушен, растопив свою северную холодную недоверчивость. Ян ван дер Меер больше не смотрел на чужака как на случайного попутчика - теперь в его взгляде читалось нечто вроде осторожного уважения.


- Мы где? - спросил Виктор.


Рено пожал плечами, отодвигаясь от костра - дым тянул в его сторону.


Купец же ткнул пальцем в пергамент, придерживая край, чтобы не свернулся.


- Если верить этой... живописи, - он усмехнулся своим словам, - то мы уже в Савойе. Перешли границу несколько дней назад, когда петляли между холмами в обход большой дороги.


- То есть мы объехали таможенный пост? - Рено перевёл взгляд на купца.


Ян ван дер Меер сидел прямой, как палка, и гладил свою короткую бороду - привычка, которая выдавала его волнение. В его глазах, обычно холодных и бесстрастных, сейчас мелькало что-то похожее на досаду.


- Объехали, - сказал он негромко. - Эти дороги - не для караванов. Мы думали, что идём в обход рутьеров, а обошли ещё и мытницу.


- Это плохо? - спросил Виктор.


Рено хмыкнул, почесал затылок длинными грязными ногтями.


- Как посмотреть. Если поймают - плохо. За провоз товара без пошлины могут оштрафовать. Не повезёт - товар отберут, а то и в тюрьму посадят. Савойя - не Франция. Здесь свои законы. И сборщики пошлин - народ ретивый, хуже собак.


- Но не поймали же? - встрял Пьер, подходя ближе с деревянной миской.


- Пока не поймали, - ответил купец. - Но если мы сунемся в большой город, на въезде могут спросить, где клеймо об уплате мыта. А его нет.


- Так не суйтесь, - пожал плечами Пьер, отхлёбывая из миски.


- А где мы наймём людей? - Рено повернулся к нему, и голос его зазвенел. - Как продадим трофеи? Нужно закупиться на дорогу. Нам нужен город. И не маленькая деревушка с тремя дворами, а настоящий город, где есть оружейники, менялы, гильдии наёмников.


Виктор задумался. В памяти из университетских лекций всплывали названия: Шамбери, Анси, Женева.


- Шамбери? - предложил он.


- Столица герцогства, - кивнул купец. - Там самый крупный рынок. Но и таможня зоркая - это домен самого герцога Савойского. Нас могут задержать.


- А Женева? - спросил Виктор.


Купец и Рено переглянулись.


- Тоже город, - ответил Ян ван дер Меер. - Епископский. Там сейчас неспокойно - савойцы и женевцы вечно грызутся, как кошки. Но торгуют все. И на въезде строгость, но, может, повезёт.


Он помолчал, потом добавил весомо:


- Я бы предложил Шамбери. Он прямо по пути, если мы пойдём через перевал Мон-Сени. Крупный рынок, много купцов. В толпе легче затеряться. Потом заскочим или мимо Женевы проедем - там и до Бургундии рукой подать. Мне, как подданному герцога Бургундского, это почти дом. Хотя потом ещё придётся заходить на имперские земли, чтобы обойти королевские владения, потом герцогство Люксембургское, владения епископа Льежского - и я дома.


- Добро, - сказал Рено. - Шамбери. Но ведём себя тихо. Никаких лишних разговоров. Никому не рассказываем, откуда и куда.


Дорога на Шамбери вилась среди предгорий. Становилось всё холоднее: лето здесь было короче, а ночи - прохладными, и к утру плащи покрывались инеем. Леса сменились лугами, где паслись коровы и козы . Крестьяне в грубых шерстяных одеждах, завидев караван, провожали их долгими взглядами, но не убегали - видно, привыкли к путникам. Горы росли, увеличиваясь в размерах с каждым часом. Сейчас это были уже полуторакилометровые громады, тёмные, с белыми прожилками снега в расщелинах, а между ними расположились уютные долины, по которым и путешествовали путники.


Шамбери показался на третий день. Город расположился в долине, со всех сторон виднелись горы - они обступали его, как стражи. В центре города возвышалась крепость. Стены были не такими мощными, как в Каркассоне, но внушительными: серый камень, башни, ворота с подъёмной решёткой. Над крышами возвышался мощный донжон - резиденция герцогов Савойских, тёмный, неприступный.


На въезде их остановили. Двое стражников в бригандинах и открытых саладах с длинными ткаными хвостами, свисавшими на затылки, подошли к телегам, потребовали назваться и показать товар.


- Краска, - ответил купец спокойно. - Пара бочек вина. На продажу.


- Пошлина уплачена? - спросил старший, с усами, закрученными вверх, как у шута.


- На границе Дофинэ, - соврал купец с каменным лицом. - Вот документ.


Он показал какой-то пергамент - старый, замызганный, с выцветшими печатями. Печать могли поставить на прежней таможне, а могли и подделать; или купец просто возил бумажку с собой на все случаи жизни. Стражник взял, повертел, вроде даже понюхал. Читать он не умел - это было видно по его глазам, скользнувшим по строкам без всякого смысла. Потом махнул рукой.


- Проезжайте.


Караван втянулся в город. Улицы встретили их шумом, гамом, запахами - как и все средневековые города. Узкие улочки, мостовая, вывески, навоз. Но всё чище, чем в Тулузе, и дома - каменные, никакой глины или дерева. Виктор заметил, что у прохожих одежда добротнее, а лица - сытее. Савойя была богаче Лангедока, во многом благодаря транзитной торговле через Альпы.


Они сняли постоялый двор рядом с рынком - просторный, с местом для телег и лошадей. Хозяин - сухой, проворный мужчина с быстрыми глазами - заломил цену, но купец умело сбил её наполовину, виртуозно торгуясь и пригрозив, что пойдут к конкуренту. Хозяин сплюнул, но согласился.


Дальше закипела работа. Наёмники большой группой пошли торговать трофеи - мечи, кинжалы, ремни, часть доспеха. Рено отправился искать новых людей. Купец со своими людьми - менять серебро и закупать провиант. Виктор с Пьером присоединились к общей группе, но отделились, чтобы реализовать ту часть трофеев, которая требовала особого подхода.


- Разделяемся, - сказал Рено перед уходом. - Нам нужно много чего. Пара человек - со мной. Остальные - по оружейникам, пристроить железо.


Он окинул взглядом своих людей, задержался на Пьере.


- Пьер, ты с мессиром идёшь. Ты у нас торговец ещё тот, - усмехнулся он. - А я с остальными - по другим делам. Встречаемся к вечеру в 'Золотом баране'.


Пьер вздохнул, но спорить не стал. Собрал тюк с мечами и кинжалами - теми, что попроще, с убитых рутьеров, - перекинул через плечо и кивнул Виктору, который взял свою часть - доспех рыцаря и его длинный меч.


- Идём, мессир. Покажу тебе, как в этом городе обдирают честных людей.


Оружейный ряд находился недалеко от замка, на широкой улице, где вместо жилых домов стояли мастерские и лавки. Здесь пахло иначе, чем на рынке: гарью, калёным железом, дымом горнов, маслом для смазки клинков. Стук молотов, шипение воды - всё сливалось в нестройный, но деловой гул. Виктор шёл, разглядывая вывески: мечи, шлемы, щиты, нарисованные с разной степенью мастерства. Оружейники здесь были такие же, как те, что он видел раньше в Тулузе и в Каркассоне. Одни и те же приёмы, одни и те же технологии. Одна эпоха.


- Нам к такому, - Пьер кивнул на лавку с вывеской наковальни и меча, - чтобы не очень дорогому. Но и не такому, что одни серпы и косы делает.


Они свернули к подходящей двери. Лавка была небольшой - низкая дверь, маленькое оконце,разделенное рамой на крохотные квадратики забранные слюдой. Виктор пригнулся и шагнул внутрь.


Привычная уже картина: полумрак, ряды с оружием вдоль стен - мечи, кинжалы, топоры, наконечники копий,ворох наконечников стрел, На стенах - щиты, несколько простых шлемов. Пахло кожей, железом и чем-то сладковатым - может, льняным маслом. У дальней стены, у стола, стоял хозяин: солидный буржуа,в чистой одежде.


- Чего угодно господам? - спросил он, разглядывая клиентов - оценивающе, без подобострастия.


- Продать, - ответил Пьер, роняя звякнувший тюк на дощатый пол. - Мечи, кинжалы. Доброе железо.


Оружейник вышел из-за стла, нагнулся, начал перебирать оружие. Мечи - простые, без украшений, солдатские, с хорошим балансом. Кинжалы - кто в ножнах, кто без. Пара боевых топоров, зазубренных.


- Откуда столько? - спросил он без особого, впрочем, интереса. Просто чтобы поддержать разговор, пока руки делали своё дело.


- С дороги, - уклончиво ответил Пьер. - Добыча.


Оружейник стрельнул глазами в Виктора, задержал взгляд на его одежде и длинном мече на поясе, потом снова опустил глаза на оружие.


- Ну-ну, - хозяин не настаивал. - За всё добро - три ливра.


- Три?! - Пьер всплеснул руками, и его голос подскочил на октаву. - Ты, уважаемый, шутишь? Здесь одних мечей - семь штук, каждый стоил не меньше пятнадцати су! А кинжалы? А топоры?


- Простые вещи, - усмехнулся оружейник, пожевав губу. - Не миланские клинки. Железо дрянное, ковка грубая. Я их перекую - на подковы сойдёт. Четыре ливра - и по рукам.


- Восемь! - выпалил Пьер, багровея.


- Пять.


- Семь.


- Пять с половиной.


- Шесть, и забирай, - сказал Пьер, делая вид, что теряет терпение, и стукнул кулаком по прилавку.


Хозяин помолчал, почесал затылок, потом протянул руку к узлу.


- Шесть, - буркнул он. - С кинжалами и топорами входят в плату.


Пьер пересчитал монеты, демонстративно пробуя их на зуб - не из недоверия, а из уважения к традиции,и что бы досадить хозяину недоверием. Хозяин сгрёб оружие ближе к стене, отодвинул ногой под стол.


- Что скажешь насчёт этого? - Виктор начал вытаскивать из своего узла то, что нёс отдельно.


Он развернул ткань. Салад - шлем рыцаря, с низкой тульёй и длинным хвостом, защищавшим затылок. Бригандина - старая, с погнутыми и царапанными пластинами, но крепкая, ещё надёжная. Кожаные наручи с поножами - простые,кожанные.


- Хорошие вещи, - оружейник оживился, даже подался вперёд. - Салад - имперская работа. Вижу по клейму - Нюрнбергских мастеров. Бригандина... лионская, лет пятнадцать двадцать делали такие. Дорого стоили.


- Продать хочешь? - спросил Пьер, глянув на Виктора.


Виктор кивнул. Достал шлем, приложил к голове - неловко, тесно, смотрит только прямо, обзор никакой.


- Бригандина мала, не лезет, - сказал он. - В шлеме ничего не вижу. Меч хороший, но зачем? Короток для моего роста.


Оружейник заинтересовался куда больше, чем прошлым железом. Он принялся разглядывать шлем со всех сторон, вертел в руках, даже понюхал .


- Я б дал за этот комплект десять ливров, не меньше, - сказал он задумчиво. - Он повертел шлем. - Салад лёгкий, удобный. Бригандина надёжная, хоть и старая. А наручи и поножи - это кожа, плохая защита, мне не нужно. За меч отдельно пять ливров - добрый клинок, и отделка нарядная.


- Согласен, - твёрдо сказал Виктор .


Они ударили по рукам, и хозяин, не мешкая, отсчитал монеты. Вышли на улицу. Пьер подкидывал на руке увесистый кошель и довольно ухмылялся,тут же предал его Виктору.Тот на ходу зачерпнул оттуда.И передал горсть серебра Пьеру.

-За службу.И за помощь.

- Теперь на рынок? - спросил Пьер,видно было что он доволен.


- Идём, - сказал Виктор.


Они зашагали к рыночной площади, где уже кипела привычная для таких мест жизнь - торговцы зазывали покупателей, возницы ругались с разносчиками, мальчишки бегали меж ног с корзинами. Пьер ловко лавировал между лотками, приценивался, шутил и казалось, получал от этого максимальное удовольствие.


Виктор шёл следом, поглядывая по сторонам, и думал своё. 'Шлем, бригандина, наручи - он бы оставил себе, но слишком всё это мало на его рост. В саладе, который он примерил, ничего не видно. Он вообще не понимал, как тот рыцарь бился с ним, имея такой ограниченный обзор. Профессионал, - подумал он с невольным уважением. - Не чета мне именно в таких вещах'.


На рыночной площади, среди шума и толкотни, он вдруг поймал себя на мысли, что почти привык к этому миру. Времени прошло - не так много, но достаточно, чтобы перестать спотыкаться о незнакомые обычаи, перестать удивляться каждому плевку и каждому крестному знамению. Странное чувство - быть в городе, где никогда не был, и знать, что это XV век, а за стенами - горы, перевалы, Италия. Новая страна. Новая земля. И где-то там, недалеко за хребтами, грозные швейцарцы, о которых он столько слышал на лекциях, точат пики и собираются в свои грозные непробиваемые баталии.


Вечером Рено вернулся недовольный.


- Взял двоих, - сказал он, садясь в общем зале 'Золотого барана' за длинный стол. - Больше никого не нашёл, кому бы можно было довериться. Люда много, всякого подданства, но что толку? Ненадёжный народец. Один уже успел кошель у возницы стащить - пришлось выгнать взашей.


- Завтра выступаем, - коротко бросил он, наливая себе вина. - Надо успеть пройти перевалы, пока погода держится.


Выехали на рассвете. Город ещё спал, только стражники на стенах перекликались да где-то в переулке лаяла собака. Караван потянулся к восточным воротам, оставляя за спиной Шамбери.


Дорога пошла в гору. Сначала пологие подъёмы, потом круче, круче. Лес сменился каменистыми осыпями,низкорослым кустарником. Воздух стал холодным, прозрачным, и каждый вдох обжигал лёгкие. Лошади тяжело дышали, возницы то и дело останавливались, давая им передохнуть.


- Сколько ещё? - спросил Виктор у Рено, когда караван втянулся в очередной серпантин.


- До перевала - день, может, два. А там - спуск вниз. Но говорят, на той стороне тоже свои порядки.


Виктор смотрел вдаль, где за гребнями угадывались другие земли - итальянские, швейцарские. Ещё несколько дней - и они ступят на землю, где говорят на другом языке,.


'Ничего, - подумал он. - Дорога покажет. Дорога всегда показывает'.


На ночлег встали в седловине между двух вершин, на небольшом ровном пятачке, который местные пастухи, верно, использовали как стоянку. Ветер завывал, раздувая костёр, холод пробирал до костей. Люди жались к огню, закутавшись в плащи. Над головой - звёзды, огромные, близкие, каких он не видел с детства, когда ездил в деревню к деду.


Пьер, согреваясь, затянул песню - негромкую, про странника, который ищет дом, потерянный за горами, за долами. Её подхватили ещё двое наёмников - тихо, вполголоса. Но быстро смолкли, уставившись в огонь.


Рено, сидевший на обомшелом камне, прислушивался к ночи. Уши у него, казалось, поворачивались в разные стороны, ловили шорохи.


- Тихо, - сказал он. - Слишком тихо. В горах всегда должно быть что-то слышно - камень сорвётся, козёл заблеет, речка зашумит...


- Тебе везде тихо не нравится, - заметил Пьер.


- Потому что тишина - это когда либо все спят, либо все мертвы. А мы пока не спим.


- Спите, - сказал Рено, поднимаясь и берясь за меч. - Я сегодня подежурю первым. Кто на вторую смену - разбужу.


Один за другим люди укутывались в плащи, отворачивались от костра. Пьер, кряхтя, забрался под телегу. Виктор лёг в телеге, положил меч рядом,под руку.


Он посмотрел на горы - чёрные силуэты на фоне звёздного неба, древние, безмолвные.


'Ещё немного, - подумал он. - Ещё немного, и мы за перевалом'.


Он закрыл глаза и провалился в сон - тревожный, полный обрывков лиц и голосов.


Ему снился перевал, заваленный снегом, а на снегу - следы босых ног . И кто-то шёл по этим следам, тяжёлый, вооружённый пикой, но кто - он не мог разглядеть. Только слышал мерный шаг многих ног и чувствовал, как земля дрожит под ними.


Утро встретило их холодом, от которого сводило зубы. Костер прогорел ещё в полночь, и те, кто спал, просыпались с синими губами, растирая друг другу спины.Караульный, дежуривший до рассвета, сидел на камне с лицом, похожим на маску тоже замерз.


- Пора, - сказал Рено, когда небо на востоке начало светлеть.


Собирались быстро - никто не хотел задерживаться на этой голой высоте, где ветер гулял свободно, а деревья уже не росли, только низкорослый кустарник да жёсткая, серая трава. Лошади нервничали, прядали ушами, и возницы, ругаясь, успокаивали их, похлопывая по крупам.


Дорога пошла круче. Телеги скрипели, лошади хрипели, люди вылезали из телег и шли пешком, помогая животным на подъёмах. Виктор спешился, повёл Клодин в поводу. Идти было тяжело - ноги скользили по мелкому щебню, воздух стал разреженным, и после десятка шагов наступала одышка,и он шел ловя ртом холодную, тонкую смесь.


- Сколько ещё? - спросил Пьер, утирая пот со лба. Его лошадь, Ветерок, шла за ним покорно, но тоже дышала тяжело.


- Смотри, - ответил Рено, кивая вперёд.


Дорога выгибалась на гребень, и там, где кончался подъём, небо вдруг распахнулось.


Перевал.


Они вышли на него ближе к полудню. Виктор остановился и просто стоял, глядя. Горы открылись во всей своей немыслимой красоте - пики, пики, пики, сколько хватало глаз. Одни - острые, как копья, другие - округлые, покрытые снежными шапками, третьи - тёмные, заросшие лесом у подножий. Внизу, в долинах, синели озёра - маленькие сверху, как блюдца, разбросанные по зелёному бархату. Реки, спускаясь с ледников, блестели на солнце серебряными нитями. Где-то далеко, на юго-востоке, угадывалась полоса итальянской равнины - туманная, молочная,зовущаяя.Но им было не туда.


- Ну и вид, - выдохнул Пьер. - Клянусь святым Мартином, ничего подобного я в жизни не видывал.


- Потому что ты никогда не был так высоко, - усмехнулся Рено, но и сам смотрел с непривычным выражением - не то восторг, не то страх.Он тоже попал сюда впервый раз.Но нужно было держать марку бывалого,командира.


Купец, слезший с лошади, перекрестился, глядя на белые вершины.


- Говорят, здесь, на перевалах, дьявол искушает путников, - сказал он негромко. - Показывая им красоты мира, чтобы они забыли о Боге.


- Красота не грех, - ответил Виктор, не оборачиваясь. Он всё смотрел вниз, на долины, на озёра, на далёкие человеческие жилища - крохотные, как муравейники. - Грех - не уметь её видеть.


Купец пожал плечами, но спорить не стал.Они перевели дыхание и начали спускаться.


Спуск оказался быстрее и легче. Телеги, которые на подъёме приходилось подталкивать, теперь сами набирали ход, и возницы, напрягая вожжи, притормаживали их, чтобы не наехали на передних. Лошади шли веселее, чуя близкий отдых и тёплую долину. Дорога вилась среди скал, то выходя на карнизы, откуда дух захватывало, то ныряя в ущелья, где царил вечный полумрак.


К вечеру они спустились в предгорья. Стало теплее, появились деревья - сначала кусты, потом дубы, потом фруктовые сады. Запах изменился - теперь пахло травой, цветами, жильём.


- Через два дня, если так пойдём, будем у Женевы, - сказал купец.


Караван, вытянувшись по дороге, катил по широкой долине. Впереди, на горизонте, уже виднелись крыши какого-то селения - дымки поднимались к небу.


- Стой! - крикнул кто-то из головного дозора.


Колонна остановилась. Виктор, ехавший в середине, привстал на стременах, пытаясь разглядеть, в чём дело.Уже скакал один из наёмников, махая рукой.


- Там человек, - сказал он, подлетев к купцу и Рено. - На обочине. Живой вроде, но не шевелится.


- Объедем, - махнул рукой Рено. - Нечего с чужими связываться. Может, ловушка.


- Согласен, - кивнул купец. - Времени нет.


Виктор, подъехавший к ним, услышал этот разговор. Внутри что-то ёкнуло - не то сострадание, не то воспоминание о себе, таком же потерянном, когда он только попал в этот мир.


- Погодите, - сказал он, слезая с лошади. - Я посмотрю.


- Мессир, - начал Пьер тревожно, - а вдруг это засада?


- Тогда ты прикроешь, - ответил Виктор, не оборачиваясь.


Он пошёл вперёд, к тому месту, где на обочине, у коряги, лежало тело. Серый комок, почти незаметный в придорожной пыли. Человек - мальчишка, как оказалось, лет четырнадцати, не больше. Худой, бледный, с закрытыми глазами, в грязной, разодранной одежде. На босых ногах - ссадины, струпья. Дышал он еле слышно .


Виктор опустился на колено, приподнял голову мальчишки. Та безвольно мотнулась. Он приложил пальцы к шее - пульс был, слабый, неровный, но был. Губы пересохли, потрескались, на лбу - бивший через край жар.


- Живой, - сказал Виктор подошедшим. - Но слаб. Очень слаб.


- Оставь, мессир, - сказал Рено. - Не наша забота.Здесь чужая держава.


- Он умрёт, - ответил Виктор, и в его голосе вдруг появилась та самая сталь, которую наёмники уже научились узнавать. -Мы его с собой возьмём.


Купец и Рено переглянулись. Взгляды у них были недовольные, но спорить с Виктором после того, как он зарубил рыцаря в доспехах, никто не хотел.


- Ладно, - сдался Рено. - Грузите в телегу. Но если очнётся и начнёт буянить - выкинем.


Пьер, вздохнув, подошёл, помог поднять мальчишку. Тот не реагировал - ни звука, ни движения. Только веки чуть дрогнули, когда его тащили к телеге, да из горла вырвался слабый стон.


- Воды дайте, - сказал Виктор, укладывая мальчишку на тюки. Ему принесли флягу, и он осторожно смочил пересохшие губы. Мальчик не пил - язык не слушался, вода стекала по подбородку. Виктор приподнял ему голову, заставил сделать глоток. Тот закашлялся, но не открыл глаз.


- Тряпку мокрую на лоб, - распорядился Виктор. - И укрыть.


Пьер, чертыхаясь, нашёл плащ, укутал парня, положил под голову свёрнутую котту. Мальчишка забормотал что-то неразборчивое - не то бред, не то молитву, - и затих.


- Едем, - сказал купец, снова садясь на лошадь.


Караван двинулся дальше. Виктор ехал рядом с телегой, где лежал мальчишка, и смотрел на него, вспоминая себя - такого же потерянного, без языка, без денег, без будущего. Если бы не Пьер, не Рено, не купец, который взял его в обоз, он бы тоже, наверное, лежал где-нибудь на обочине, и никто бы не остановился.


Впереди, в вечерней дымке, угадывалась Женева. Озеро, Леман, по-местному, синело слева, а за ним, на другом берегу, поднимались новые горы - уже не такие высокие, но всё ещё суровые. Город рос, обретал очертания: стены, башни, шпили соборов.


- Завтра будем там, - сказал Рено, подъезжая. - А с мальчишкой что?


- Посмотрим, - ответил Виктор. - Может, выживет. Может, нет. Но мы сделали, что могли.


Он оглянулся на телегу. Парень лежал неподвижно, укрытый плащом.


Виктор отвернулся и пришпорил Клодин.


Караван катил к Женеве, оставляя за спиной перевал. Часы на руке тикали - ровно, спокойно.


Тик-тик-тик.


Время не ждало.


Женеву проехали быстро - почти не останавливаясь, только перековали лошадей на постоялом дворе у города.Да докупили две. Город встретил их колокольным звоном - густым, медным, плывущим над крышами, - и запахом рыбы с озера. Озеро Леман синело в просветах между домами, огромное, как море, с белыми барашками на волнах.Многие впервые увидели такую большую воду,дивились,не веря в чудо.


Купец, покосившись на здоровенных стражников в одинаковых ливреях, велел держаться ближе к телегам и не разбредаться.Но никто не задавал лишних вопросов - в приозёрном городе привыкли к чужакам. Купцы из Италии, паломники из Франции, наёмники из Германии - все текли через Женеву, и стража смотрела сквозь пальцы,на иноземцев,особенно если кошелёк был не пуст.


Через час Женева осталась за спиной. Дорога потянулась вдоль берега, потом свернула на север, в холмы. Озеро ещё долго синело справа, уменьшаясь, тая, пока не скрылось за грядой лесистых пригорков.


Мальчишка очнулся на второй день. Сначала просто открыл глаза - мутные, ничего не видящие, как у куклы. Зрачки блуждали, не находя фокуса. Потом закашлялся - глухо, надрывно, всем телом, - попытался сесть, но упал обратно на тюки, ударившись затылком о борт телеги. Пьер, сидевший рядом, ругнулся длинно и витиевато, помянул и Богородицу, и всех святых, и даже каких-то неведомых демонов. Поднёс мальчишке воды - глиняную кружку с отбитым краем. Тот пил жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку, по грязной шее, мочила ворот рубахи.


- Ты кто? - спросил Пьер неприветливо, забирая кружку.


Мальчишка молчал,он пришел наконец в себя разглядывая его - обветренное лицо, шрам над бровью, руки в мозолях. Потом перевёл взгляд на Виктора, ехавшего рядом на Клодин. И в глазах его мелькнуло узнавание - и страх. Мгновенный, животный, который он тут же спрятал, опустив ресницы.


Давид узнал этого высокого светловолосого чужеземца. Тот самый, из трактира в Тулузе. Тот самый, чье сокровище он украл у Марко и потерял у рыцаря-рутьера. Но по рассеянному взгляду иноземца, который скользнул по нему и не задержался, Давид понял - его не узнали. Ещё бы - он был тогда всего лишь мальчишкой на побегушках, тенью, скользившей за спиной Самуила. Мельком один раз встретились взглядами в гостинице, и всё. А потом он изменился - отощал, оброс грязью, одежда превратилась в лохмотья. Да и кто бы запоминал лица уличных мальчишек?


Виктор не стал ни чего спрашивать. Только сказал Пьеру коротко, как приказ:


- Накорми его.


Пьер скривился - лицо его перекосило, будто он лимон проглотил, - но полез в дорожный мешок. Достал чёрствый сухарь, ломтик сыра . Сунул мальчишке. Парень ел медленно, с трудом жевал -словно челюсти слушались плохо . Видно, был ещё слаб. Но ел - и глаза его, живые, цепкие, уже бегали по сторонам, оценивали, запоминали.


- Мы купцы, - объяснил Виктор коротко, придерживая Клодин, чтобы та не обгоняла телегу. - Едем на север. Будешь вести себя хорошо - поедешь с нами.


Давид кивнул, не глядя на него. Силы возвращались медленно ,но разум работал ясно, как никогда.


'Не убили. Накормили. Везёт с собой, - пронеслось в голове Давида. - Зачем? Не ясно. Но хотя бы жив. Там, на перевале, когда он понял, что силы кончаются, а до цели ещё дни, он уже приготовился к смерти. Упасть в снег - и всё. Тело найдут весной, если найдут. Он даже молиться перестал - не было слов'.


Он вспомнил Шамбери. Рынок, голоса, запахи. Слухи о герцогстве Миланском, о его чудесах, о зелёных равнинах, где зима не лютует, а хлеб родит дважды в год. Он решил пробраться туда, разузнав дорогу у купцов. Не рассчитал сил. Чуть не умер, замерзая на перевале, в каменистой расщелине, куда забился от ветра.


'А теперь еду в телеге. И этот чужеземец... он не знает, кто я. Не знает про кражу. Может, и к лучшему'.


Дни тянулись однообразно. Горы остались позади - сначала они ещё синели на горизонте, потом отступили, растворились в дымке. Потянулись холмы, перелески, поля, пересечённые живыми изгородями. Воздух стал мягче, теплее; по ночам ещё случались первые холода, но днём солнце припекало по-летнему. Это была уже Бургундия - или её преддверие. Земля, где пахло вином и хорошим хлебом, где крестьяне не шарахались от караванов, а провожали их любопытными взглядами с открытым лицом.


Давид понемногу креп. Он уже мог сидеть в телеге без чужой помощи, потом спрыгивать на привалах и стоять на ногах, не хватаясь за борта. Потом начал помогать Пьеру с лошадьми - подавал сбрую, держал лошадей, потом чистил. Ветерок, черный жеребец Пьера, привык к нему и перестал скалить зубы.Однажды, когда караван остановился у ручья, Пьер буркнул: - Иди умойся, чучело. Смотреть тошно. Давид послушно пошёл к воде, разделся до пояса, смыл многодневную грязь. Пьер кинул ему какую-то рубаху из трофейных - великовата, но чистая. Давид надел, подпоясался верёвкой и вдруг почувствовал себя почти человеком. Он перестал быть зверем, которого жалеют и которому кидают кости. Теперь он был - никто, но хотя бы чистый никто.


Пьер ворчал, но не гнал. 'И навязалась же ты на мою голову, - бормотал он, оттирая скребницей спину Клодин. - Мало мне мессира с его причудами, теперь ещё и оголец'. Ворчал, но за обедом делился куском, а от холода дал запасной плащ из трофеев.


Парень работал молча, не задавал вопросов, старался быть незаметным - и в то же время присматривался. Запоминал дорогу - какие сёла проезжали, где таверны с вывесками. Запоминал имена: Рено - хмурый, строгий; купец - молчаливый, с колючими глазами; Пьер - ворчливый, но не злой; Виктор - высокий, спокойный,не понятный.


'Убежать? - думал он по ночам, лёжа в телеге под дырявой рогожей, прислушиваясь к чужому дыханию и храпу лошадей. - Легко. Встать и уйти в темноту, пока часовой клюёт носом. Но куда? Я не знаю этих мест. Герцогство Бургундское - не Франция. У них свои законы, свои монеты. Справа - Империя. Слева - Франция. Еще примут за бродягу'.


Он вздохнул, перевернулся на другой бок.


'Здесь кормят, поят, везут. И этот чужеземец... он не злой. Он мог убить меня, когда увидел. Не убил. Может, не узнал. А может, узнал, но простил'.


Давид не верил в прощение - жизнь научила, что каждый счёт когда-нибудь предъявляют. Но пока он был жив. А жив - значит, можно ждать.


- Антуан, - сказал он себе одними губами, пробуя имя на вкус. - Теперь меня зовут Антуан. Давид умер на перевале.


Караван катил к северу. Впереди показались первые бургундские крепости - массивные, квадратные, круглые, с зубчатыми стенами, с донжонами, глядящими на дорогу узкими бойницами.Маленькие,большие.Дорога стала шире, ровнее, кое-где даже вымощена камнем.Остатки старых римских дорог. По обочинам встречались придорожные кресты из резного камня, часовни с почерневшими от времени статуями святых. Крестьяне в добротных шерстяных куртках, завидев караван, не убегали, а приподнимали шапки - вежливо, без страха. Возницы перестали оглядываться на каждый лесок, наёмники расслабили пояса с оружием,гамбезоны и бригантины опять легли в телеги. Даже лошади шли бодрее, чуя близкий отдых и хороший овёс.


- Что, мессир? - Рено, обычно хмурый, теперь весело, как ему казалось, подтрунивал, покачиваясь в седле. - Теперь у тебя не только оруженосец Пьер, но и паж Антуан. Осталось приобрести своё имение. Замок там, или хотя бы башню с парой полей. Будешь сидеть на холме, смотреть, как мужики горбятся, а мы - твои верные слуги - будем ездить по ярмаркам, закупать тебе бархат и пряности?


Пьер, ехавший следом, фыркнул, но промолчал. Антуан - бывший Давид - насторожил уши и приподнял голову. Имение? Замок? Этот странный молчаливый человек, который подобрал его на перевале, мог позволить себе такие вещи?


Виктор ехал впереди, смотрел по сторонам и ничего не отвечал. Но про себя он уже прикидывал.Многие земли после Столетней войны пустовали. Герцог Бургундский, говорят, охотно жаловал поместья тем, кто служил ему мечом. А он, Виктор, свой меч показывал не раз. Мысль была сумасшедшая,ведь он не дворянин,нет у него длинного ряда предков которых он мог бы предьявит в доказательство. Но все мысли в этом мире с его точки зрения были сумасшедшие.


Это были земли герцога Бургундского - Карла, которого в этих краях боялись и уважали, называли 'Великий герцог Запада', хотя до запада отсюда было ещё далеко. И где-то там, далеко за лесами и реками, за сотни лье, ждала Фландрия. И дом купца. И конец дороги.


Давид - теперь Антуан - сидел в телеге на месте кучера, перебирал поводья и думал. Если этот чужеземец и вправду получит землю, ему понадобятся люди. Слуги, конюхи, охранники. Разве плохо прибиться к такому господину? Не воровать, не прятаться, а жить - просто жить, как те крестьяне, которые приподнимали шапки. Может, остаться - это не так уж и плохо.


Он покрепче сжал поводья и перекрестился - он сотни раз видел как это делают христиане и теперь имитировал.


Солнце светило в спину, и дорога уходила вперёд,и казалось что телега будет так скрипеть вечно.


Дорога петляла среди невысоких, заросших кустарником холмов, и Виктор в очередной раз поймал себя на том, что безнадёжно запутался. Он знал, что караван идёт на север, - это подсказывало солнце, встающее справа по утру. Но где именно они находятся, в чьих владениях, под чьей юрисдикцией, - этого он не мог бы сказать даже под страхом смерти. Графство Бургундия, по которому они сейчас ехали, формально было частью Священной Римской империи - наследие старых имперских пожалований. Но герцог Бургундский Карл, чьей столицей был Дижон, владел и герцогством Бургундским по ту сторону невидимой границы, и графством Шароле, и ещё чёртовой дюжиной земель, разбросанных, как лоскуты, по всей карте.


От этих хитросплетений у Виктора шарики за ролики заходили. Графство Бургундия принадлежало Карлу. Герцогство Бургундия - тоже Карлу. Шароле - опять Карлу. Но графство было имперским, а герцогство - французским, и управлялись они по-разному, и законы в них были разные, и монеты чеканили разные, и таможни стояли на границах, хотя по обе стороны сидели люди одного и того же государя. Где-то впереди, за холмами, их ждали герцогство Люксембургское, графство Эно, герцогство Брабант, графство Фландрия, а ещё Артуа и Пикардия - и всё это тоже было нанизано на скипетр герцога Бургундского, как куски мяса на шампур. Не считая всякой мелочи вроде Клермона,Эно и прочих владений, названия которых Виктор даже не пытался запомнить.


Как можно было всем этим управлять, в уме у него решительно не укладывалось. Между территориями зияли значительные разрывы - порой в десятки, а то и в сотни лье. Чтобы добраться из Дижона в Брюгге, герцогскому гонцу приходилось пересекать земли, формально подчинявшиеся французской короне, или ехать кружным путём через имперские княжества, где местные бароны могли потребовать пошлину, а то и вовсе ограбить. Никакой связности, никакой единой дороги. Только личность самого герцога, его воля и его меч скрепляли это лоскутное одеяло. И если эта воля ослабевала - всё начинало трещать по швам.


Сейчас же они шли по территории графства Бургундия, вдоль самой границы с французской Шампанью. И никто не мог гарантировать, что земли эти всё ещё принадлежат Карлу. Потому что за те полгода, что купец осуществлял свою негоцию, эти поля и перелески могли уже трижды перейти из рук в руки. Людовик XI, Паук, как его называли, не спал никогда. Он плёл свои сети, перекупал вассалов, стравливал соседей, и тихая аннексия пограничного клочка земли была для него делом обычным, как утренняя месса. Здесь, на этом забытом Богом и людьми пограничье, война никогда не кончалась. Она просто засыпала, как медведь, чтобы проснуться в любой момент и сожрать зазевавшегося путника.


Это нервировало. Земли здесь были заброшенные, унылые. После череды пограничных войн - рейдов, контррейдов, карательных экспедиций - никто не вкладывал в эту землю ни гроша. Поля заросли сорняком, деревни стояли полупустые, с почерневшими остовами сожжённых домов. Крестьяне, те, что ещё оставались, смотрели на караван с тупой, затравленной покорностью, готовые в любой момент бросить скарб и бежать в лес. Земля хирела, и вместе с ней хирели люди.


Впрочем, купец надеялся, что скоро они въедут на территорию герцогства Лотарингского, и тогда всё наладится. Лотарингия пока держала нейтралитет, и герцог Лотарингский с Францией вроде пока не воевал. Или уже воевал? Тут уже сам Ян ван дер Меер начинал путаться в показаниях.


Виктор пользовался любой возможностью, чтобы выпытать у купца сведения о хитросплетениях бургундской политики. Тот делился тем, что знал, но его рассказы ещё больше запутывали. Картина вырисовывалась безрадостная. Великий герцог Запада, как выяснилось, умудрился перессориться почти со всеми соседями. Он пытался претендовать на какие-то земли в Эльзасе, чем насмерть испортил отношения с императором Фридрихом III. У него были тёрки с австрийцами и с Сигизмундом, правителем Тироля. Выглядело так, что Карл переругался со всеми, кроме англичан, которые окопались в Кале и оттуда интриговали против Людовика. А французский король, в свою очередь, сколачивал против Бургундии лигу, обещая одним земли, другим - золото, третьим - просто возможность пограбить.


Война, закончившаяся пять лет назад, тлела в пограничье, как торфяной пожар, и готова была разгореться в любой момент. Достаточно было одной искры.


Виктор слушал и мрачнел. Он-то, наивный, полагал, что едет в тихую, сытую Фландрию. А выходило, что они бредут по пороховому погребу. И каждый встречный мог оказаться не просто разбойником, а вражеским лазутчиком. Или союзником, который завтра станет врагом.

Пьер краем уха вникающий во все эти хитросплетения диву дивился.


- Хорошо, что мы не поехали напрямую через франко-бургунскую границу, - заметил он как-то вечером, сидя у костра. - повздоришь с каким нибудь местным правителем думая что он бургундец, а завтра эти земли отойдут Франции,и нас бы объявили королевскими преступниками.

Рено, сидевший напротив, фыркнул в свою кружку.

- Или, наоборот, герцог объявил бы нас героями. Поди разбери. Я в эту политику не лезу мне платят - я охраняю. А кто там кому приносит оммаж, мне без разницы. У нас, у наёмников, присяга одна - звонкая монета.


И он позвенел в воздухе невидимым кошельком.


Виктор задумался. Ему, в отличие от Рено, было не всё равно. Он начинал понимать, что в этом мире политика - не абстрактная игра королей. Это вопрос жизни и смерти. И если он хочет здесь выжить, ему придётся научиться разбираться во всех этих интригах. Или найти себе такого покровителя, который будет разбираться в них за него. Потому что одиночка здесь - не просто добыча. Одиночка здесь - никто. Пыль на ветру.


Где-то впереди, за холмами, снова загромыхала далёкая гроза. То ли погода портилась, то ли пушки начинали свой разговор. В этом краю и то, и другое было одинаково вероятно. Караван катил вперёд, в темнеющую ночь, и только звёзды над головой оставались неизменными - равнодушные, холодные, не принадлежащие ни Карлу, ни Людовику, ни самому Господу Богу.


Лес расступился внезапно, словно кто-то раздвинул зелёный занавес. Дорога, только что стиснутая могучими вязами , вырвалась на широкую поляну, и караван, вытянувшись, начал втягиваться в это открытое пространство, как змея, выползающая погреться на солнце. Сразу стало легче дышать, исчезло давящее чувство замкнутости, и над головами снова распахнулось бледно-голубое небо с редкими перьями облаков.


В центре поляны, у перекрёстка двух просёлочных дорог, стояла кузница - приземистая каменная постройка с широким дощатым навесом перед входом. Под навесом, в тени, темнел горн, сложенный из грубого камня, и громоздились инструменты: молоты, клещи, брошенные на наковальню. Рядом, под старым раскидистым вязом, чьи ветви нависали над всей площадкой, темнел колодец с деревянным желобом, поросшим зелёным мхом. Тяжёлая деревянная колода, заменявшая ведро, стояла на краю колодца - кто-то из местных, видно, только что набирал воду и отлучился.


- Стоянка! - скомандовал Рено, привстав на стременах и оглядывая поляну цепким, хозяйским взглядом. - Телегу к кузнецу, заднее колесо еле держится, рассыплется на следующем ухабе. Остальным - поить лошадей, но без толкотни.


Караван замер, расползаясь по поляне, как растревоженный муравейник. Пьер, первым спрыгнув с лошади, потянулся к колодцу - столкнул колоду вниз, раздался гулкий всплеск, и он начал вращать деревянный ворот, наматывая верёвку, с видимым удовольствием предвкушая глоток холодной воды. Антуан-Давид, по привычке державшийся в тени, помогал распрягать лошадей, поглядывая на лес тёмными, всё ещё пугливыми глазами. Купец Ян ван дер Меер остался в седле, оглядывая окрестности с бесстрастным лицом человека, который давно привык, что любая остановка в пути - это потенциальная опасность, и который предпочитает видеть всё с высоты, пока не убедится в безопасности.


Виктор спешился, размял затёкшие ноги, чувствуя, как ноют мышцы после долгого дня в седле, и подвёл Клодин к колодцу. Кобыла пила жадно, всхрапывая, раздувая ноздри, а он, пока ждал, рассматривал кузницу. Ничего особенного: каменный сарай, грубая кладка, местами заросшая плющом, который карабкался по стене до самой крыши, крытой потемневшей от времени грубой черепицей. Из приоткрытых ворот тянуло,дымом и горьковатым запахом окалины. Кузнец, вышедший из своего дома - приземистой мазанки, стоявшей чуть поодаль, - уже осматривал телегу, качая головой и что-то бормоча себе под нос. Рядом с ним остановился Рено, и они начали негромко обсуждать, тыкая пальцами в колесо.


- Колесо менять надо, - донёсся до Виктора голос кузнеца, обращённый к Рено. - Обод треснул, спицы расшатались, ещё немного - и развалится к чёртовой матери. Всё сделаю, господин, только не даром, конечно.


Рено только отмахнулся - мол, делай, заплатим по совести.


Виктор уже собирался отойти к телегам, когда услышал новый звук. Топот копыт по дороге, примыкавшей к той, что привела их сюда, приближались двое всадников.


Они выехали из леса неспеша. Впереди, на небольшом жеребце, сидел человек, в котором сразу угадывался дворянин, хотя и не из богатых. Из тех мелких сельских сеньоров, что едва ли не сами пашут землю и носят доспех, доставшийся не от отца даже, а от деда. Одет он был просто, но опрятно: тёмный дублет, простой плащ без украшений, на голове - выцветшая шапка ,его можно было бы спутать с зажиточным мельником или цеховым старшиной, если бы не короткий рыцарский меч на поясе и уверенная, прямая посадка в седле. К седлу его была приторочена небольшая кожаная сума. За ним, чуть поодаль, следовал спутник - угрюмый мужик в серой котте,видимо управляющий, а может кастелян или староста из ближней деревни.


Увидев караван, всадники придержали коней. Сеньор окинул поляну долгим, оценивающим взглядом - телеги, люди, лошади, кузница, колодец, - и, что-то негромко сказав своему спутнику, направил жеребца к колодцу.


- Добрый день, господа путники, - произнёс он, и голос его, спокойный и низкий, прозвучал неожиданно приветливо. - Издалека едете?


Рено, взявший на себя роль старшего при посторонних, выступил вперёд и поклонился - коротко, с достоинством, не роняя своего статуса, но и не выказывая излишней гордыни.


- Издалека, господин. Из Савойи, через перевал. Держим путь на север, во Фландрию. Я - Рено, десятник охраны. Со мной господин купец Ян ван дер Меер, - он кивнул в сторону купца, - и его люди.


Купец, услышав своё имя, тронул коня и приблизился. Спешился и поклонился - учтиво, но без подобострастия, как кланяется равному равный, а не проситель перед господином.


- Честь имею приветствовать благородного господина, - сказал он, и Виктор заметил, как цепкий взгляд фламандца скользнул по небогатому наряду местного феодала, мгновенно оценивая и его статус, и его достаток. - С кем имею честь говорить?


- Гийом де Монтегю, - ответил сеньор, чуть склонив голову. - Владелец этого поместья. - Он небрежно обвёл рукой поляну, лес, поля за ним. - Вон там, за холмом, мой замок. А это мой казначей, - он кивнул на своего угрюмого спутника. - Объезжаем угодья, считаем запасы на зиму. Времена нынче такие, что нельзя сидеть за стенами, надо самому за всем присматривать.


Кузнец, оторвавшись от телеги, стянул с головы засаленный колпак и низко поклонился. Сир Гийом махнул ему рукой - работай, мол, - и снова повернулся к каравану.


- Перевал, Савойя... - он задумчиво пожевал губами. - Долгий же путь. А здесь вы по какой дороге идёте? На Дижон? Или на Льеж?


- На Льеж, господин, - ответил Рено. - Через Лотарингию. Так купец решил, там сейчас поспокойнее.


- Лотарингия, - сир Гийом нахмурился, и лицо его, до того приветливое, стало серьёзным. - Что ж, дорога через Лотарингию сейчас не худший выбор. Герцог Лотарингский пока держит нейтралитет, в его земли никто не суётся. Но чтобы до него добраться, вам придётся проехать через земли моего соседа, барона де Шато-Нуар.


Он произнёс это имя с такой интонацией, словно оно оставляло гнилой привкус на языке. Рено мгновенно насторожился. Упоминание соседа в таком контексте явно было неспроста.


- И что же это за сосед, господин? - спросил Ян ван дер Меер, смекнув едва ли не быстрее наёмника. - Если вы нас предупреждаете, значит, есть причина. Я не ошибаюсь?


- Не ошибаетесь, - кивнул сир Гийом. - Барон де Шато-Нуар - из тех, кто позорит рыцарское звание. Он ни с кем не живёт в мире. Поссорился со мной из-за спорного леса - что ни год, то его люди рубят мои дубы. Поссорился с соседом на севере из-за мельницы, которую тот построил на ручье, а барон объявил ручей своим. Поссорился с аббатством из-за рыбных прудов - монахи три года судились с ним, да так ничего и не добились. А главное - он грабит путников на своей земле.


- Грабит? - переспросил купец, и в его голосе прозвучала не тревога, а скорее досада делового человека, узнавшего о непредвиденных расходах. - То есть берёт пошлину? Это обычное дело, мы привыкли. Мы готовы заплатить за проход, господин. Мы честные купцы и не ищем ссор с местными владетелями.


Сир Гийом усмехнулся - невесело, горько. Он смотрел на купца как на неразумного ребёнка, которому нужно втолковывать прописные истины.


- Пошлину, - повторил он. - Боюсь, господин купец, вы не понимаете. Барон де Шато-Нуар не берёт пошлину. Он берёт всё. Товар, деньги, лошадей, одежду. А людей... - он помолчал, подбирая слова, - людей он или пускает по миру в одних рубахах, или, если кто-то ему не по нраву, не отпускает вовсе. Говорят, в его подвалах сидят пленники уже не первый год, и никто за них не дал выкупа, потому что никто не знает, где они.


Повисла тяжёлая пауза. Слышно было только, как возится кузнец с колесом, покрикивая на подмастерье, да перебирают копытами кони, щиплющие траву на краю поляны.


Рено переглянулся с Виктором. Взгляд у него был мрачный, озабоченный.


- Какие у него силы, господин? - спросил он отрывисто, по-военному, без обиняков.


- Замок у него старый, - ответил сир Гийом, - но крепкий. Стоит на обрыве, на излучине реки, с трёх сторон лес , с четвёртой естественно река. Людей у него немного, впрочем, как и у всех в этих местах после войны. Воинов мало, в основном всякий сброд. Но сброд этот хорошо вооружён.


Купец, всё это время молча слушавший, заговорил снова. Голос его был по-прежнему ровен, но Виктор заметил, некоторое волнение. Последние дни расслабили всех. Мирные земли Бургундии усыпили бдительность. И вот теперь потенциальная опасность снова напоминала о себе.


- Вы сказали, господин, что он грабит всех. Но ведь он - вассал герцога Бургундского, как и вы? Я - подданный герцога. У меня есть грамота, подписанная в Генте. Я плачу налоги. Неужели барон осмелится поднять руку на соотечественника, на купца, идущего по законной дороге?


Сир Гийом снова усмехнулся той же горькой усмешкой.


- Законной дороге? Господин купец, вы в Бургундии, но на границе. Здесь закон - это тот, у кого больше мечей. Барон де Шато-Нуар уже пять лет как никому не подчиняется. Тем более земли эти переходят то к Людовику, то под руку нашего храброго герцога. Барон приносит оммаж то одному, то другому, то обоим разом. Герцог Карл занят войной, ему не до мелких баронов на окраине. Французский король далеко и занят тем же. Епископ Давид Бургундский пишет гневные письма, но у него нет армии. А барон тем временем творит что хочет. Он плевал и на герцога, и на короля, и на Господа Бога. Он не смотрит, бургундец вы или француз, фламандец или немец. Для него все - добыча. Если вы поедете по его землям, он нападёт. И не факт, что серебро, которое вы ему предложите, спасёт ваши жизни. Скорее наоборот: он решит, что если у вас есть серебро на пошлину, то есть и другое, припрятанное. И будет пытать вас, пока вы не отдадите всё.


Сир Гийом замолчал. С минуту он сидел неподвижно, глядя куда-то вдаль, за кузницу, за лес, за холмы, где, видимо, прятался замок барона-разбойника. Потом перевёл взгляд на Рено.


- Что скажешь? - спросил он.


Рено задумчиво почесал щетинистый подбородок.


- Объехать, - сказал он коротко. - Потеряем хоть три дня, но потеряем и риск. Может, господин рыцарь подскажет обходную дорогу.


Сир Гийом задумался, потом кивнул.


- Есть одна. Тропа вдоль реки. Она идёт по моей земле, потом чуть заходит на земли аббатства, а оттуда можно выйти прямо к лотарингской границе. Дорога плохая, телеги будут вязнуть в низинах, но она в стороне от владений барона. По крайней мере, пока. - Он усмехнулся. - Человека, который проведёт, я дам. - Он обернулся к своему спутнику и коротко распорядился: - Найди Жана-лесовика. Он знает те места как свои пять пальцев. Проведёт вас до границы аббатства. Дальше - сами.


Рено переглянулся с купцом. Тот кивнул.


- Благодарю, господин Гийом, - сказал наёмник. - Хороший у вас сосед. Весёлый.


- Сосед как сосед, - пожал плечами сир Гийом. - У каждого свой крест. Я бы и рад с ним разобраться, впрочем, я уверен, как и он со мной, но у меня всего двенадцать человек, способных держать оружие. Так что пока терпим. Но я всегда рад предупредить честных путников. Может, хоть так удастся насолить ему.


Он снова посмотрел на Виктора, на этот раз особенно пристально,пробежался глазами по одежде,по длинному мечу.


- А вы, господин воин, будьте особенно осторожны. Барон ненавидит людей, которые выше его. А вы, как я погляжу, на голову выше всех. Стремится, так сказать, к единообразию путём усекновения головы.


Он усмехнулся своей мрачной шутке, но глаза его оставались серьёзными.


Кузнец, закончивший с колесом, подошёл к Рено и что-то негромко доложил. Телега была готова.


- Ну, доброго вам пути, - сказал сир Гийом, поднимаясь. - Мой человек догонит вас по дороге. Когда будете у границы аббатства, отпустите его. И да хранит вас Господь. Надеюсь, мы ещё увидимся. Если поедете обратно той же дорогой, заезжайте в гости. У меня хорошее вино и скудный стол, но я всегда рад добрым гостям.


Он отсалютовал им и легко вскочив в седло и развернув коня, исчез в лесу вместе со своим спутником так же неожиданно, как и появился. Только топот копыт ещё некоторое время доносился из-под сени деревьев, постепенно затихая вдали.


Рено проводил его взглядом и сплюнул в пыль.


- Три дня крюка, - проворчал он. Чтоб его черти взяли, этого барона.


- Лучше три дня, чем голову, - философски заметил Пьер, набирая воду во фляги. - А господин хороший попался. Без чванства.


Купец молча кивнул, соглашаясь, и отдал распоряжение выдвигаться, как только появится проводник. Караван начал готовиться к продолжению пути, и в воздухе снова повисло ощущение опасности, которое, казалось, только на день-два отпустило их на мирных бургундских дорогах. Но теперь у них был проводник и шанс обойти беду стороной.


Караван тронулся в путь сразу, как только кузнец, вытерев руки о кожаный фартук, объявил, что колесо готово. Рено, уже сидя в седле, кинул ему небольшой кожаный кошель - монеты звякнули, и кузнец ловко, на лету, поймал его одной рукой, тут же спрятав за пазуху.


- Доброй дороги, господа, - бросил он, отступая к кузнице. - И да хранит вас святой Элигий от бед и поломок.


- Спасибо на добром слове, - отозвался Рено и махнул рукой, давая сигнал к отправлению.


Всё снова пришло в движение. Возницы подхлёстывая лошадей , защёлкали вожжами. Наёмники только что дремавшие в тени, вскакивали в сёдла, поправляя перевязи и оглядывая лес. Заскрипели колёса, зазвенела упряжь и караван вытягиваясь привычной вереницей, снова покатил по дороге, оставляя за спиной кузницу, колодец и старый вяз. Виктор тронул Клодин с места, чувствуя как кобыла , напившись и отдохнув пошла бодрее, всхрапывая и подбрасывая копыта выше. Пьер ехавший рядом принялся что-то насвистывать поглядывая по сторонам.


Проводник нагнал их примерно через час, когда дорога вырвавшись из леса побежала вдоль широкого, залитого бледным солнечным светом луга к реке. Виктор ехавший в голове колонны краем глаза заметил какое-то движение слева, у самой кромки леса. Из подлеска раздвигая ветки рябины вышел человек. Это был тот самый лесник которого обещал прислать сир Гийом - Жан-лесовик.


Он был невысок , сутул, закутан в серый, выцветший до бурого плащ, под которым виделись тощие плечи и замшевая куртка, протёртая до блеска . Лицо его заросшее седой щетиной, напоминало старый, обветренный пень, а глаза - светлые, почти прозрачные - смотрели на мир с тем особенным выражением, какое бывает у людей, привыкших жить вдали от людей, в лесах и болотах, где каждый звук словно послание, а тишина - обман. Нож на поясе, маленькая сума через плечо - вот и всё его имущество. В руке он держал крепкую, отполированную ладонями ореховую палку. Он остановился на обочине, дождался, пока первые телеги поравняются с ним, и молча кивнул Рено, давая понять, что он здесь и готов вести.


Рено бросил поводья своей лошади Пьеру, спешился и чуть прихрамывая после долгого дня в седле, пристроился рядом с проводником. Несколько минут они шли молча. Лесник шагал размеренно, не быстро и не медленно, опираясь на палку и казалось вовсе не замечал своих спутников. Его лёгкие кожаные башмаки ступали по пыльной дороге почти беззвучно.


Наконец наёмник, бросив на проводника короткий, оценивающий взгляд нарушил молчание:


- Что, прямо так и поедем, по этой дороге? Сир Гийом сказал - тропа.


- Тропа дальше, - ответил Жан-лесовик. Голос у него оказался глухой, как из бочки и говорил он медленно, без интонаций, словно каждое слово приходилось вытаскивать из какого-то дальнего угла памяти. - У старой мельницы свернём. Там давно никто не ездит, одни олени да я. Место приметное.


- Ты хорошо знаешь соседнего барона? - спросил Рено, не сводя глаз с дороги, но всем своим видом показывая, что ответ его очень интересует.


Лесник пожал плечами - движение вышло едва заметным, словно ему было лень тратить силы на жесты.


- Знаю, - сказал он. - Давно здесь живу. Видел, как он ещё мальчишкой на коня садился. Тогда он был другой. Злой, но не бешеный. Мог огреть плетью, мог обругать последними словами, но чтобы просто так, ради забавы человека убить - такого не водилось. А потом старый барон умер .Он человек был суровый, сына в строгости держал .Потом что то случилось. А может, порча какая. Не знаю.


- А теперь?


- А теперь просто бешеный, - просто ответил Жан. - Старый барон, отец его, был человек суровый, но справедливый. Держал слово, с соседями ладил, сам в церковь в соседнее аббатство ездил по воскресеньям. Сын же... как старик помер он словно с цепи сорвался. Сначала выгнал старых слуг, что ещё отцу служили верой и правдой. Потом поссорился с роднёй, выгнал из замка тётку, что его почитай, вырастила. А потом и вовсе начал хватать людей на дорогах - сперва по одному, по двое, а потом и целые обозы.


- А жена? Дети? - спросил Рено, цепляясь за любую мелочь, которая могла бы пригодиться в будущем.


Лесник покосился на него и долго не отвечал. Его лицо, и без того малоподвижное, застыло . Наконец он заговорил, понизив голос почти до шёпота, хотя вокруг, кроме Рено, Виктора да шума телег никого не было:


- Жена умерла. Давно,уже. Говорят, он её запер в башне . Так люди в деревне болтали. Он объявил, что умерла от горячки. Но бабы в деревне говорят - с голоду. Мать её, госпожа де Брюэ, до сих пор пишет жалобы герцогу, да толку нет - ни бумаг, ни свидетелей, одни слухи. А слухи в суде не в счёт. Детей у них не было - может, оно и к лучшему. Незачем такому человеку плодить потомство.


Рено помрачнел. Он представил себе эту картину: каменный мешок, зарешечённое окно, выходящее на пустой двор, женщина, умирающая от голода и холода в собственных покоях, пока её муж пьянствует в пиршественном зале этажом ниже. И он машинально перекрестился, пробормотав под нос молитву. Виктор, ехавший рядом и слышавший весь разговор молчал и мотал на ус,впитывая реалии средневекового высшего общества.


- А соседи? - спросил Рено - Сир Гийом, сосед на севере, аббатство... еше кто нибудь? Они не пробовали вместе с ним разобраться? Собрать отряд, заставить ответить за всё?


- Пробовали, - Жан сплюнул в траву. - Собрали отряд - сир Гийом, барон де Мерлан и люди аббата. Пошли к замку. Думали прижать, осадой взять или на переговоры вызвать, заставить поклясться на святых мощах, что перестанет безобразничать. А он запер ворота и никого не пустил.Постояли под стенами поперегугивались - без толку. Стены у него старые, но крепкие, припасов до зимы, колодец внутри. А у них людей - раз-два и обчёлся. Пришлось отступить несолоно хлебавши. С тех пор никто и не пытается - себе дороже.


- А герцог? - в голосе Рено звучало плохо скрываемое раздражение. - Неужели Карлу нет дела до такого? Пленники, разбой, убийства...Ладно бы прост брал мзду за проход,это дело обычное.


- А герцог далеко, у него своих забот хватает, - лесник посмотрел на Рено долгим взглядом, в котором читалось что-то вроде удивления: мол, ты же вроде бывалый человек, а таких простых вещей не понимаешь. - Он воюет. Ему нужны деньги, пушки, наёмники. А до нас, до мелких дворян, до купцов, до крестьян - кому дело? Мы здесь сами по себе. Выкручиваемся, как можем.


Рено выругался сквозь зубы - длинно, витиевато, поминая и Карла, и барона, и всю эту проклятую землю, из-за которой пограничье превратилось в разбойничий вертеп. Виктор промолчал. Он смотрел на медленно текущую рядом реку, на её тёмную воду, отражавшую серое небо, на круги, расходившиеся от брошенной кем-то ветки, и думал о том, что мир этот, при всей своей кажущейся простоте, устроен гораздо сложнее и страшнее, чем ему хотелось бы верить. Здесь не было полиции, не было суда присяжных, не было апелляционных инстанций. Был только герцог, которому вечно недосуг, да меч на поясе - последний и единственный довод.


Тем временем дорога начала забирать вправо, ближе к реке. Впереди, за полосой кустарника, показались остовы старой мельницы - почерневшие, без крыши, с провалившимися стропилами. Колесо, давно не вращавшееся, застыло под напором воды, и струи реки, разбиваясь о лопасти, с тихим плеском утекали вниз. Лесник указал рукой влево, на едва заметный просвет между ивами - узкую, заросшую травой колею, уводившую в глубину леса.


- Здесь, - сказал он. - Держитесь за мной. И молитесь, чтоб дождя не было. Если развезёт - не проедете, застрянете в низине .


Караван начал медленно, с осторожностью сворачивать с наезженной дороги. Передняя телега, управляемая возницей, тяжело перевалилась через корень и, скрипнув, втянулась в узкий проход между деревьями. За ней последовали остальные, одна за другой, как звенья одной цепи. Тропа, о которой говорил проводник, оказалась скорее звериной тропкой, петлявшей по самому берегу, то ныряя в густые заросли ольхи и ивы, где ветви хлестали по бортам телег и цеплялись за пологи, то выходя на открытые, заболоченные низины, где копыта лошадей чавкали по мокрой земле, а колёса вязли в податливой, напитанной влагой почве. Слева, за плотной стеной кустарника, тихо, почти беззвучно текла река - неширокая, тёмная, с маслянистой водой, в которой отражалось хмурое небо. Справа стеной стоял лес - старый, замшелый, полный шорохов, теней и неясных звуков, от которых лошади тревожно пряли ушами.


Рено не отступал от проводника, продолжая расспросы. Он шагал пешком, хмуро оглядывая окрестности . Теперь когда они оказались в глухом, безлюдном месте, его тревога только усилилась, и каждое слово лесника, брошенное нехотя, сквозь зубы, ложилось в душу тяжёлым камнем.


- А сам замок? - спрашивал он. - Говорят, на обрыве стоит? Можно ли к нему подойти незаметно?


- Незаметно - нельзя, - качал головой Жан, не оборачиваясь. - С трёх сторон лес, но он вырублен на три сотни шагов. Голое место, ровное, как стол. Четвёртая сторона - река, там обрыв, не подступиться. Ворота одни, дубовые, окованные железом, каждую створку четверо не поднимут. Перед воротами ров с , мост подъёмный. Он, правда, не поднимался уж много лет, заржавел, в землю врос. Но ров неглубокий,осыпался давно не обновлялся. А гости у него... бывают редко. Разве что такие же отребья, как и он сам.


Лес ненадолго расступился, и караван выехал на небольшой, залитый солнцем луг, посреди которого журчал ручей, впадавший в реку. Лошади потянулись к воде, и Рено, воспользовавшись короткой остановкой, снова повернулся к проводнику.


- А его люди? Много ли их? Слуги, охрана, наёмники?


- Точно не скажу, - Жан присел у ручья, зачерпнул ладонью воду, отпил. - Два десятка, может, чуть больше. Но все - головорезы. Кто из солдат, кто из разбойников, кто просто из тех, кому терять нечего. Вооружены хорошо у некоторых и бригандины есть. Барон их в страхе держит, платит мало, но кормит сносно и позволяет грабить в своё удовольствие. Они ему за это верны - пока верны. Хотя, если бы на замок напали всерьёз, может и разбежались бы.


- Или нет, - задумчиво сказал Рено. - Иногда такие, кому терять нечего, бьются до последнего. Потому что им всё равно где помирать.


Они продолжали путь, а за ними, скрываясь в тени, по самому краю рощи, крался другой человек. Его звали Косой, и он был одним из тех, кого барон де Шато-Нуар посылал в дозор по своим окрестностям ,и даже по землям соседей .Был он в этом качестве коллегой Жана лесовика ,отлично знал местность и ночевал прямо в лесу ,если ночь заставала его в пути. Глаз у него был один - второй вытек ещё в молодости, в пьяной драке на постоялом дворе, когда собутыльник ткнул ему в лицо в ссоре, - но зато оставшийся обладал почти кошачьей зоркостью. Косой мог разглядеть далеко видел и читал следы там, где обычный человек видел только примятую траву. Этим он и жил.


Он заметил караван ещё издали, когда тот только выехал из леса к кузнице. Заметил, проводил несколько лье, прячась за стволами и перебегая от дерева к дереву, высматривая и пересчитывая людей. Два десятка охранников, не меньше. Пятеро всадников, остальные на телегах или пешие. Шесть телег, чем-то нагруженных. Он уже собирался повернуть обратно, к замку, чтобы доложить о добыче, когда путники, вместо того чтобы продолжить путь по главной дороге, вдруг свернули на неприметную тропу, которую знали только местные. Косой всё понял в один миг.


Добыча уходила.


Косой был не слишком умён, но достаточно хитёр. Он полежал в кустах, пережидая, пока последняя телега не скрылась в зарослях, потом поднялся, отряхнул с колен налипшую листву, поправил нож на поясе и быстрым шагом, почти бегом, углубился в лес. Он знал короткую дорогу - не ту, что петляла вдоль реки, а прямую, через чащу. Обогнуть болото,перейти ручей по поваленной сосне, взобраться на холм - и через час, самое большее через полтора, он будет у ворот замка. И тогда барон сам решит, что делать.


Он бежал, раздвигая ветки руками, перепрыгивая через замшелые валуны и корни, тяжело дыша открытым ртом. Сердце колотилось ,дыхание сбилось, но он не сбавлял шага. Мысли его были просты и безрадостны. Если караван уйдёт, барон будет в ярости. А в ярости он страшен. Зимой, когда добычи не было уже три месяца, он приказал выпороть одного из своих людей за то, что тот проспал и не заметил паломников, прошедших по дальнему тракту.


Лес кончился внезапно. Впереди, за полосой вырубки, на голом каменном утёсе, нависшем над тёмной излучиной реки, стоял замок. Приземистый, сложенный из серого, почерневшего от времени камня, с единственной башней, увенчанной покосившимся флюгером в виде петуха - петух давно не вертелся, заржавел и застыл, глядя на восток. Тишина стояла мёртвая, только ветер посвистывал в щелях бойниц да где-то во дворе лениво поскрипывала кая то несмазанная дверь.


Косой перешёл ров по подъёмному мосту - тяжёлые дубовые плахи, вросшие в землю, нетерпеливо постучал рукоятью кинжала в обитые железом ворота условным стуком. Загремели засовы, и одна створка со скрежетом отворилась ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек. Косой проскользнул внутрь, ничего не сказав встречному стражнику, который только хмуро оглядел его и так же шустро проследовал дальше.


Во дворе, среди куч мусора, рассыпанной соломы и какой-то ржавой рухляди, несколько человек играли в кости прямо на земле, подстелив драный плащ. Косой не остановился - свернул к деревянной лестнице, пристроенной к стене донжона, и быстро поднялся на второй этаж. Здесь, в большом зале, освещённом только пламенем камина да светом из окон, барон де Шато-Нуар, по своему обыкновению, коротал время.


Он сидел в высоком резном кресле у огня, развалясь и вытянув ноги в засаленных сапогах к каминной решётке. Сзади него, за длинным дубовым столом, уставленным кувшинами с вином и остатками вчерашнего ужина - обглоданные кости, корки хлеба, оплывшие огарки свечей, - трое его ближних людей играли в карты. Карты были старые, замусоленные, с обтрёпанными краями, но мужчины смотрели в них с азартом, и на кону лежала горстка серебра. Ещё двое сидели поодаль, на лавке у стены, и тихо переговаривались о чём-то своём.


- Монсеньор, - выдохнул Косой, переступая порог и кланяясь, но не опускаясь на колено - в этом замке такие церемонии были не в ходу. - Я видел... видел караван. Пять телег, может, больше. Охрана при оружии. Идут по западному тракту.


Барон медленно, словно нехотя, поднял голову от огня. Это был грузный мужчина лет сорока пяти, с одутловатым лицом, на котором выделялись глубоко посаженные ,темные глаза и тонкие, злые губы. Одет он был в некогда богатый, а теперь засаленный колет тёмно-зелёного сукна, расшитый потускневшей серебряной нитью ,подбитый ватой и простроченный с большим искусством ,так что ткань выпирала узорами на утолщениях ваты. На шее, поверх грязного ворота рубахи, висела золотая цепь - знак рыцарского достоинства . В его мутных глазах зажегся огонёк.


- Слава Иисусу, - оживился он, и голос его прозвучал неожиданно трезво и холодно, контрастируя с одутловатым лицом пьяницы. - Давненько никого стоящего не прижимали на дороге. Всё крестьяне да монахи, а тут - целый караван.


- Свернули, монсеньор, - торопливо продолжал Косой, понимая, что хорошие новости придётся разбавить плохими. - На старую тропу вдоль реки. Их ведёт лесовик Жан . Решили не вступать в наши земли.


- Ах, Жан, - барон растянул губы в улыбке, больше похожей на оскал. - Значит, соседушка снова суёт нос в мои дела. Добрый сир Гийом, который так печётся о безопасности путников. Ничего, придёт время - я и до него доберусь.


Он помолчал, глядя в камин, где, потрескивая, оседало прогоревшее полено. Игроки за столом замерли, ожидая, что скажет хозяин. Потом, не поворачивая головы, барон бросил через плечо:


- Поднимай людей Жиль. Выступаем немедленно. Если добыча идёт по тропе, у границы аббатских земель их встретим. Там, где овраг и старый дуб. Место глухое, никто не услышит и не увидит. Кто разберёт потом, где это случилось - на моей земле или на монастырской? А проклятого лесовика надо изловить. Живым или мёртвым. Благодаря ему слишком много добычи прошло мимо моего замка.


Косой поклонился и попятился к выходу.


Караван двигался по тропе уже много часов. Лес то вдруг редел, просвечивая бледным светом пасмурного дня, то снова смыкался над головами тёмным сводом, и тогда всадникам приходилось пригибаться, чтобы не задеть лицом о мокрые листья орешника,или о паутину. Наконец они начали спускаться в обширную низину - настоящий собор из зелени, где деревья стояли особенно старые и величавые, похожие на колонны, подпирающие небо. Среди них выделялся один дуб - исполин в пять обхватов, чью кору, испещрённую глубокими морщинами, покрывал бархатный мох. На дубе, на уровне человеческого роста, темнел вырезанный когда-то знак - оплывший от времени, замшелый, почти неразличимый: то ли крест, то ли чаша, то ли просто причуда пастушьего ножа.


Жан-лесовик, шагавший впереди, вдруг остановился и вытянул руку, указывая на дуб своей ореховой палкой.


- Скоро всё, - произнёс он. - Видите знак на дереве? Дальше - земля аббатства. Вон тот крохотный ручей, что журчит под корнями, - граница. Я проведу вас по землям аббатства до тракта, а оттуда - сами. Мне назад пора, пока не стемнело. В лесу в темноте опасно.


- Добро, - кивнул Рено, и в его голосе прозвучало явное, почти осязаемое облегчение. Он расправил плечи, впервые за долгое время глубоко, всей грудью вздохнул и обернулся к купцу. - Ну, господин Ян, кажется, пронесло. Ещё немного, и будем на аббатской земле. Там уж точно никто не тронет - у монахов, чай, свои заступники на небесах.


Купец, сидевший в седле с прямой, как палка, спиной, чуть заметно кивнул и позволил себе лёгкую, скупую улыбку - ту редкую улыбку, которая появлялась на его лице только в минуты, когда можно было позволить себе сбросить с плеч хоть малую часть забот.


- Это хорошо, - признался он и, помолчав, обратился к леснику: - Послушай, добрый человек, а что за аббатство? Чем славно? Может, мне стоит заехать туда, расторговаться? Какой товар можно купить там, какими промыслами славны местные монахи?


Жан-лесовик повернулся к нему, поправил сползший с плеча плащ и уже открыл рот, чтобы ответить. Его глаза - светлые, почти прозрачные, привычные к лесной полутьме - скользнули по дороге вперёд, по просвету между стволами, туда, где тропа ныряла в заросли папоротника и дикой малины. И вдруг он осёкся.


Что-то мелькнуло там, впереди. Зверь или птица. Что-то тёмное и быстрое, как тень, метнувшееся от дерева к дереву. И ещё одна. И - отблеск металла, короткий, мгновенный, как укол иглы.


Лесник замер. Его лицо, до того бесстрастное и неподвижное, дрогнуло, и Рено, видевший это, не понял - скорее, почувствовал, как внутри у него всё оборвалось. Он знал это чувство. Так затихает лес перед грозой. Так напрягается спина боевого коня, почуявшего волка раньше, чем всадник.


- Поберегитесь, добрые люди, - негромко, но отчётливо произнёс Жан-лесовик, и его голос, обычно глухой и безразличный, прозвенел тревогой. - Впереди засада.


Не дожидаясь ответа, не оглядываясь, не тратя ни мгновения на лишние слова, он метнулся в ближайшие кусты - как заяц, которого вспугнули с лёжки, - и исчез в зарослях, только ветки качнулись да зашуршала потревоженная листва. Никто не успел ни окликнуть его, ни схватить, ни даже выругаться вслед - настолько стремительным было его бегство.


Рено, услышав 'поберегитесь', дёрнулся в седле. Адреналин ударил в кровь быстрее, чем разум успел осознать смысл слов. Набрав полную грудь воздуха, он рявкнул :


- Тревога! К оружию!


На мгновение воцарился хаос. Возницы, ещё не понявшие, что происходит, судорожно натягивали вожжи, лошади испуганно ржали и шарахались, застревая в узкой колее между корнями. Наёмники, только что дремавшие в сёдлах, сбрасывали с себя дремоту, хватались за мечи и кинжалы, выдёргивали их из ножен с лязгом и скрежетом. Пьер, оказавшийся ближе всех к Виктору, спрыгнул с коня, едва не подвернув ногу, и заозирался, выхватывая кинжал и вертя головой по сторонам в поисках невидимого пока врага. Антуан-Давид, бледный как полотно, вжался в козлы и начал сползать вглубь телеги, прячась среди тюков с товаров и натягивая на голову рогожу. Корнелис, не теряя ни секунды, выстроил фламандцев полукругом рядом с купцом, выставив длинные мечи вперёд, и замер, медленно переводя взгляд с одного дерева на другое.


А потом всё затихло.


Наёмники замерли на своих местах - напряжённые, сжимающие оружие побелевшими пальцами, вглядывающиеся в лесную чащу. Тишина стояла звенящая, какая-то неестественная, нарушаемая только тяжёлым дыханием людей да тревожным всхрапыванием лошадей, которые чувствовали страх своих хозяев. И в этой тишине из-за деревьев, из оврага, из просветов между стволами начали появляться люди.


Их было два десятка, может, чуть больше,а моежет меньше,хвост маленькой колонны терялся за листвой деревьев. Вооружённые, одетые кто во что горазд: драные кожаные куртки, стёганые гамбезоны с выбившейся наружу набивкой, местами ржавые бригандины, побывавшие не в одной передряге. У кого-то в руках мечи, у кого-то топоры на длинных рукоятях, у иных - взведённые арбалеты, стальные дуги которых поблёскивали в скудном лесном свете. У одного в ручищах красовался молот и он поигрывая им, словно игрушкой .


Впереди же, раздвигая своим конём кусты, ехал человек, в котором сразу, безошибочно угадывался главарь. Это был рыцарь. Не мелкий дворянчик в засаленной одежде, каким его описывал сир Гийом, - нет, этот держался с той особой, насмешливой уверенностью, какая бывает у людей, которые давно уже ничего и никого не боятся. На нём была добрая кольчуга до колен, каждое колечко которой было сомкнуто на заклёпку. Поверх кольчуги он не носил ни гербового сюрко, ни табарда, ни плаща - только голый металл, тускло отсвечивающий свинцовым холодным блеском. Голову его покрывал простой, без забрала, шлем-барбют с Т-образным вырезом, открывавшим нижнюю часть лица, на которой темнела короткая, жёсткая, словно проволока, борода. В правой руке он небрежно держал длинный рыцарский меч, положив его на плечо, как простую палку. Левой рукой он поправлял перчатку, стягивая её за манжет - жест был до того будничным, словно он собирался не на бой, а на увеселительную прогулку. За ним теснились колонной, переругиваясь и толкаясь, его люди - угрюмые, злые, с бегающими глазами, в которых уже загорался алчный огонёк в предвкушении добычи.


Рыцарь окинул караван оценивающим взглядом, задержался на телегах, на купце, на Рено, на Викторе, который возвышался над остальными почти на голову, и вдруг расхохотался - хрипло, лающе, запрокинув голову так, что шлем едва не слетел на спину.


- Ну и ну! - воскликнул он, и голос его, грубый и громкий, разнёсся по низине, многократно отражаясь от стволов деревьев. - И куда это вы собрались, добрые люди? Неужто решили, что можно проехать мимо моего замка и не засвидетельствовать почтения? Нехорошо. Непочтительно! Клянусь чревом святого Иакова, это просто невежливо!


Он выругался длинно и грязно, помянув и Господа Бога, и Деву Марию, и всех святых в таких выражениях, что у купца, сидевшего в седле, дрогнули губы, а Пьер, стоявший рядом с Виктором, невольно перекрестился и пробормотал под нос: 'Свят, свят, свят... '


- Бросайте железки, - продолжал рыцарь, переходя на деловой тон, каким говорят о вещах давно решённых и не подлежащих обсуждению. - Бросайте, и, может быть, я отпущу вас на все четыре стороны. Ну, может, не всех. И может, не на все. Но шанс есть. А если нет - клянусь печенью святого Лаврентия, я прикажу моим ребятам развлечься, а они у меня, знаете ли, мастера по части развлечений. Такие мастера, каких вы ещё не встречали.


Среди разбойников раздались смешки - хриплые, довольные, предвкушающие. Один здоровенный детина с рожей, изрытой оспинами, поигрывал топором и скалил гнилые зубы, причмокивая, словно уже пробовал на вкус чью-то кровь. Другой, сутулый и тощий сжимал арбалет и целился поочерёдно то в Рено, то в купца, переводя оружие с одного на другого - как человек, выбирающий в лавке кусок мяса посвежее.


Ян ван дер Меер не слезая с лошади, медленно, очень медленно поднял руку с открытой ладонью - жест который во все времена означал одно и то же.


- Благородный господин, - заговорил он спокойно, хотя желваки на его скулах ходили ходуном, а на виске билась тонкая, предательская жилка. - Я - честный купец из Гента, подданный герцога Бургундского. Я не ищу беды. Мы готовы заплатить за проход. Серебром, товаром - как вам угодно. Назовите цену. Зачем проливать кровь, если можно решить дело миром, ко взаимной выгоде?


Рыцарь выслушал его и снова расхохотался - на этот раз ещё громче, почти издевательски, заставив своего коня переступить с ноги на ногу.


- Се-ре-бром! - передразнил он растягивая слова. - Ты слышал, Жиль? - обратился он к детине с топором. - Господин купец предлагает серебро! Ах ты, торгаш несчастный! Да я возьму всё что у тебя есть, и без твоего позволения! Всё твоё серебро, весь твой товар, всех твоих лошадей, и тебя самого - в придачу! А захочешь спорить - так я и спорить не буду, просто прикажу тебя прирезать прямо здесь, на этой милой травке, и дело с концом!


Рено, сидевший в седле с побелевшим от ярости лицом, сплюнул тягучую, вязкую слюну прямо под копыта коня рыцаря - жест старый, как мир, и понятный без слов, - и прорычал негромко, но так, что услышали все:


- Попробуй возьми.


Рыцарь перевёл взгляд на него, и его улыбка стала шире, обнажив крупные желтые зубы, но в глазах мелькнуло что-то холодное и острое, как лезвие, вынимаемое из ножен.


- А ты я вижу - храбрец, - сказал он почти ласково. - Ничего. Храбрые дохнут первыми.


Тем временем Виктор, не теряя ни мгновения, уже действовал. Он понимал что поток слов иссяк, и сейчас хлынет кровь. Пока купец пытался выиграть драгоценные секунды, Виктор спрыгнул с Клодин и схватив Пьера за плечо, развернул его к себе.


- Становись здесь, - коротко приказал он по-русски и тут же, спохватившись, перешёл на ломаный французский: - Ты Пьер - здесь. И ты, - он ткнул пальцем в одного из старых наёмников, которые ехали с ними ещё от Тулузы, - рядом. Все, кто знает я! Ко мне!


Старые наёмники, те, что прошли с ним через бой в овраге, через перевал, через десятки ночных стоянок и вечерних тренировок с палками у костра, мгновенно поняли, что нужно делать. Они без лишних слов выстроились в короткую, плотную линию между толстыми дубами . Пьер занял место слева от него, нервно дыша, но держа меч перед собой вполне уверенно - не трясся, не опускал остриё. Справа встал коренастый мужчина с рыжей бородой, вооружённый коротким копьём с широким наконечником. За ними, чуть приотстав и укрываясь за стволами, приготовились арбалетчики - двое парней из нового набора, которые к счастью успели взвести оружие по первому же окрику Рено и теперь ждали только команды.


Сам Рено, быстро оценив обстановку, махнул остальным, чтобы прикрывали купца и телеги с другой стороны, а сам пристроился рядом с Виктором, положив меч на плечо тем же небрежным движением, что и рыцарь напротив, - словно они с ним были давними знакомыми, встретившимися для дружеского поединка.


Противники увидев что караван не собирается сдаваться, тоже пришли в движение. Рыцарь что-то коротко, зло скомандовал, и его люди начали спешиваться, бросая поводья прямо на ветки деревьев. Кони, оставленные без присмотра, тревожно заржали и попятились, но деваться с узкой лесной тропы, стиснутой кустами и корнями, было решительно некуда. Сами разбойники, ступив на землю, начали раздвигаться в подобие цепи, растягиваясь между деревьями и кустами. Они не были обученными солдатами - двигались вразнобой, толкались, переругивались, пихали друг друга локтями, - но в их неуклюжести была страшная, пьяная уверенность людей, которым нечего терять, кроме жизни, а жизнь свою они давно уже не ценили.


Виктор стоял в центре, опустив меч остриём вниз, и ждал. Он видел как приближаются враги, слышал их грубую ругань, чувствовал, как адреналин заливает кровь, делая мир кристально ярким и мучительно замедленным. Каждый звук - хруст ветки под ногой, скрип кожаного ремня, сбивчивое дыхание - отдавался в ушах гулким эхом. Он знал: сейчас всё начнётся.


Рено рядом с ним сплюнул в последний раз и прошептал одними губами молитву - старую, полузабытую, ту, что помнил ещё с детства: 'Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum...' А потом, вскинув меч, заорал так, что заглушил и шум леса, и крики врагов, и собственное бешено колотящееся сердце:


- Держать строй, мерзавцы! Встречаем их здесь!


- Глянь-ка, какие петушки! - заорал один из нападавших, кивая на короткую, ощетинившуюся сталью линию. - Выстроились, как на параде! Сейчас мы их ощипаем, и пёрышки в стороны полетят!


- Эй, длинный! - закричал другой, обращаясь прямо к Виктору и тыча в него пальцем. - Ты куда вылез, жердина? Тебя же из-за любого дерева видать за лье вперёд! Иди сюда, я тебя поцелую - вот этим топором! Нежно-нежно!


Разбойники загоготали, подбадривая себя этими сальными шутками, и начали медленно, шаг за шагом, сближаться. Их цепь, неровная и колышущаяся, ползла сквозь подлесок, как змея. Расстояние сокращалось неумолимо. Тридцать шагов. Двадцать. Пятнадцать. От вражеского строя отделились тёмные силуэты арбалетчиков, вскинувших оружие. Раздались короткие, сухие щелчки спущенных тетив - звук, похожий на удар хлыста. Где-то справа, за спиной Виктора, кто-то коротко, сдавленно вскрикнул - то ли раненый, то ли убитый. 'Попали', - мелькнуло в голове у Виктора. И в тот же миг, словно только и ждавшие этого сигнала, разбойники, взревев десятком глоток, бросились в атаку.


Разбойники накатили на строй, как мутная волна в половодье, - беспорядочно, но с такой яростной, пьяной злобой, что казалось, ничто не сможет их остановить. Лесную низину, только что наполненную тишиной и пением птиц, разорвали звуки боя: лязг железа о железо, глухие удары клинков, стук мечей врубающихся в дерево, хриплые крики, ругань и стоны. Запахло кровью и разрытой землёй.


Виктор встретил первого нападавшего коротким, без замаха, уколом в лицо - тот только и успел замахнуться своим топором, как повалился на бок зарывшись лицом в папоротник. Второй тот самый здоровенный детина с молотом, ринулся на Пьера, но споткнулся о корень и потеряв равновесие пропустил удар копьём от рыжебородого. Навряд ли смертельный - копьё только чуть, самым кончиком, пробило плохонькую бригандину, но верзила взвыл и отшатнулся. Третий с арбалетом уже перезаряжал оружие цепляя крюком на поясе тетиву, как один из арбалетчиков Виктора снял его выстрелом в грудь - болт пробил стёганку насквозь и арбалетчик разбойников опрокинулся на спину раскинув руки.


Но на смену павшим лезли новые. Бой был вязкий, тесный, неудобный - деревья мешали размахнуться, корни путались под ногами, кусты цеплялись за одежду. Строй, который Виктор пытался держать, начал расползаться и через несколько минут после начала схватки отдельные стычки уже кипели по всей низине - у телег, у ручья, между дубами, где Корнелис с фламандцами прикрывал купца.


Виктор, отбив очередной удар и свалив противника коротким злым выпадом в бедро, на мгновение огляделся. Он уже знал по опыту прошлой схватки в овраге: главное - вожак. Пока рыцарь на ногах его люди будут драться с отчаянием обречённых. Стоит уложить главаря - и шайка посыплется, как гнилое дерево под топором. В то же время нельзя было забывать и о собственных людях: краем глаза он успевал подмечать, как Пьер, бледный, но собранный, отбивается сразу от двоих, прижавшись спиной к стволу старого вяза; как рыжебородый замахивается на нового врага; как арбалетчики, отбежав за дуб-великан, торопливо прилаживают свои козьи ноги взводя оружие для следующего залпа. Пока его бойцы держались.


Он начал пробиваться в ту сторону где мелькал шлем-барбют. Но путь ему неожиданно пересёк Корнелис. Фламандец который казалось должен был прикрывать купца, вдруг оказался здесь в самой гуще, и Виктор не сразу узнал его - всегда спокойного, холодного, расчётливого. Сейчас Корнелис был страшен. Его длинный меч ходил ходуном, рассекая воздух с влажным, чавкающим свистом и разбойники, попадавшиеся ему на пути, пятились, натыкаясь друг на друга, падали, уворачивались. Корнелис шёл вперёд, не разбирая дороги, - только вперёд, туда, где в просвете между стволами маячил рыцарь, и на его лице, перекошенном яростью, застыла такая лютая, непримиримая ненависть, что Виктор на мгновение опешил. 'Что с ним? - мелькнула мысль. - Он словно личного врага увидел'. Но разбираться было некогда.


Тем временем с рыцарем уже схватился Рено. Старый наёмник надел бригандину и шапель, еще после колодца, когда услышал дурные вести, - и вовремя: первый же удар рыцаря, нацеленный в голову, пришёлся в край шлема, и клинок скользнул по стали, выбив сноп искр. Рено ответил - рубанул широко, с оттяжкой, целя в плечо, но рыцарь легко ушёл в сторону, и меч Рено рассёк только воздух. Они кружили на крохотном пятачке между дубами, обмениваясь ударами, и поначалу казалось, что силы равны. Рыцарь рубил широко и сильно, но его ударам не хватало точности - он бил, как бьют дровосеки, рассчитывая не на мастерство, а на грубую мощь. Рено, уступавший ему в силе, брал опытом: уклонялся, ждал подставлял меч, бил коротко и точно. Но с каждым обменом ударами старый наёмник отступал всё дальше - возраст и усталость давали о себе знать.


Всё это мгновенно пронеслось в голове у Виктора; он уже всё понял. Рыцарь был нагл, самоуверен, но не так искусен в работе мечом, как в ругательствах.


Виктор пробился к ним как раз в тот момент, когда рыцарь, сделав обманное движение, сбоку рубанул по ногам. Рено успел отпрыгнуть, но поскользнулся на мокрой траве и рухнул на одно колено, выставив меч перед собой в глухой защите. Рыцарь, торжествуя, замахнулся для последнего, решающего удара.


- Рено, назад! - рявкнул Виктор выскакивая из-за дерева и становясь между ними.


Рено, не споря, откатился по земле в сторону - он знал когда нужно уступать дорогу. Рыцарь чей замах ушёл в пустоту, выпрямился и уставился на нового противника. Его глаза, блестевшие в прорези барбюта, сузились.


- А, длинный, - протянул он с усмешкой, узнав того самого высокого . - Решил сам попробовать? Что ж, давай. Я уколочу тебя, как молодой дубок, и пущу на дрова.


Виктор не ответил. Он встал в свою любимую низкую стойку - правая нога впереди, меч опущен остриём вниз, - и медленно, плавно начал смещаться влево, заходя рыцарю сбоку. Тот следил за ним, поворачиваясь всем корпусом, и в его движениях уже не было прежней ленивой небрежности. Он чуял: этот противник - не чета седому наёмнику.


Виктор начал прощупывать его финтами. Короткий ложный выпад в лицо - рыцарь дёрнулся закрываться, но удара не последовало, и он раздражённо рыкнул. Тут же, мгновенно, ещё один финт - перевод меча в другую сторону, угроза укола в бедро, - рыцарь отступил на полшага, отмахиваясь широким, как коса, ударом. Виктор легко ушёл от этого удара, просто качнув корпусом назад, и снова зашёл сбоку.


- Стой на месте, вертлявый ублюдок! - прорычал рыцарь, нанося следующий удар - сверху наискось, с такой силой, что меч рассёк воздух с гулким свистом и врезался в землю, взметнув комья мха и перегноя.


Виктор, не теряя ритма, ушел в сторону и шагнул обратно вытянув руку,ткнул остриём в плечо - легко, почти играючи, - и тут же отскочил назад. Кольчуга выдержала, поддоспешник смягчил удар, но рыцарь пошатнулся, и в его глазах впервые мелькнуло не раздражение, а растерянность. Он привык к тому, что его боялись. Привык, что враги пятились от его ударов, а этот - этот, наоборот, лез вперёд, сокращал дистанцию, не давая размахнуться.


Даже в эти мгновения, когда сталь звенела о сталь, Виктор не забывал контролировать, что творится за спиной. Короткий взгляд вправо: Пьер и рыжебородый ещё держатся. Влево: у фламандцев среди веток кустов кипел бой. Сзади, у ручья, его арбалетчики уже взвели оружие и ждут просвета для выстрела. Общий ход схватки медленно, но верно переламывался. Оставалось сломать главный стержень.


- Добрый меч, - негромко произнёс Виктор, глядя на меч рыцаря. - Ты не есть достоин его держать. Машешь... Как мясник на рынок.


От волнения он снова начал коверкать все слова, перемежая их русскими.


Рыцарь взревел от ярости и бросился вперёд.


Рыцарь взревел от ярости и бросился вперёд. Он обрушил на Виктора быструю, почти нечеловеческую серию ударов - справа, слева, снова справа, наискось, опять слева, - меч его мелькал, как крылья ветряной мельницы в бурю, и каждый удар был достаточно силён, чтобы разрубить человека пополам. Виктор отступал, уклонялся, отводил удары, принимая их на боковую поверхность своего меча - плоскость клинка звенела и стонала, гася инерцию, и он тут же, не давая себе ни мгновения передышки пытался уколоть в ответ пользуясь малейшим зазором в защите противника.


Наконец ему это удалось. Остриё его меча, скользнув вдоль клинка рыцаря,отведя его в сторону,вернулось назад и ткнулось тому в грудь - прямо туда, где кольчуга прикрывала сердце. Несколько звеньев лопнуло с сухим, металлическим треском, брызнув в стороны рваными колечками. Но дальше меч не прошёл - встретил плотный, прошитый в несколько слоёв поддоспешник . Рыцарь же отпрыгнул назад с проворством, которого Виктор от него не ожидал, и между ними снова легли четыре шага мокрой истоптанной травы.


Рыцарь тяжело дышал. Его грудь, под кольчугой, ходила ходуном, лицо, видневшееся в прорези барбюта, побагровело, и с губ его, вместе со слюной и проклятиями, срывались ошмётки пены. Он сплюнул - длинно, тягуче - и разразился такой грязной, витиеватой бранью, какой Виктор не слышал даже от самых пьяных наёмников в 'Красном петухе'.


- Грязный ублюдок! - хрипел рыцарь брызгая слюной. - Я тебя на кол посажу, живьём! Четвертую! Пальцы отрублю по одному и скормлю своим же собакам! Ты у меня под землёй будешь гнить заживо, в цепях, в дерьме, в моём подвале! Я тебя... я тебя...


Он закашлялся, задыхаясь от собственной ярости, и снова сплюнул - но не удачно, слюна потекла по бороде.


Виктор не отвечая ни слова, продолжал кружить вокруг него - медленно, плавно, как акула, которую он видел в океанариуме в прошлой жизни. Он смещался то влево, то вправо, не делая резких движений, и его спокойствие, его молчание, его неподвижное лицо, на котором не отражалось ни страха, ни злобы, ни даже усилия, - всё это бесило рыцаря сильнее, чем любые слова.


И тогда Виктор заговорил. Негромко, почти лениво, словно рассуждая вслух о чём-то маловажном.


- Ты не есть настоящий барон, - сказал он, и голос его звучал ровно издевательский в своей безразличной сути. - Твой отец есть вор, а мать - свинья. Ты родится от ... как это по-вашему... от случки в хлев. Меч твой - крал. Кольчуга - с чужой плеч..... Ты не рыцарь.


Рыцарь замер. Его глаза, и без того безумные, расширились. Губы задрожали, и с них сорвался не крик даже - вой, полный такой чистой, незамутнённой ненависти, что, казалось, даже лес притих, вслушиваясь.


- Ты-ы-ы-ы сейчас сдохнешь улюдок!!! - завыл он, бросаясь в атаку.


Это была уже не серия ударов - это была бесконтрольная, отчаянная, слепая мясорубка. Рыцарь махал мечом, как цепом, не целясь, не думая о защите, просто пытаясь достать, дотянуться, разрубить, смять. Его клинок свистел, рассыпая по лесу эхо, рубил ветки, кору, воздух - но не Виктора. Виктор отступал, отбиваясь и уклоняясь, пропуская удары мимо лица, груди, плеча. Он отступал, пока не упёрся спиной в ствол старого дуба. Дальше отступать было некуда.


И в этот миг, когда рыцарь с победным воплем замахнулся для последнего, сокрушительного удара, Виктор резко пригнувшись ушёл влево . Меч рыцаря, вместо того чтобы разрубить врага пополам, врезался в ствол дуба . А Виктор, использовав инерцию противника, коротко, хлёстко подбил его ногой под колено.


Рыцарь всё ещё сжимавший меч провалился вперёд и упал на колени. Он попытался выпрямиться,но Виктор уже оказался над ним. Шаг.Длинный, секущий удар с протяжкой - меч Виктора вошёл точно в зазор между барбютом и воротом кольчуги, туда, где шея была открыта, где не было ни стали, ни кожи. Удар был страшен.Голова почти отделилась повиснув на коже и мышцах,хребет был перерублен. Кровь хлынула толчком, заливая мох и траву рыцарь рухнул лицом вниз так и не выпустив меча.


А потом кто-то из разбойников закричал. Голос его сорвался на визг, полный ужаса и неверия:


- Барон убит!


И тут же, словно эхо, подхваченное десятком глоток:


- Вепря убили!


И шайка посыпалась. Это произошло не сразу - сначала по их рядам прошла дрожь, как по поверхности воды от брошенного камня. Люди только что сражавшиеся с тупым отчаянным упорством, вдруг замерли, осознали, что вожака больше нет, и вместе с ним исчезла та незримая сила, что гнала их вперёд. Их боевой дух рухнул в один миг. Они уже не атаковали - они отбивались, пятились, искали путь к бегству.


Но не все успели. Двое из них, ещё пытавшиеся драться, пали под ударами мечей и копий почти одновременно: одного достал рыжебородый, вогнав своё короткое копьё ему под рёбра, другого - Пьер срубивший его неуклюжим но полным отчаяния ударом. Ещё один, бросив арбалет и петляя, как заяц, попытался проскочить между телегами, но напоролся на фламандцев и рухнул не добежав до спасительных кустов.


Последним держался только один - дюжий малый прижавшийся спиной к толстому стволу старого вяза. Он отбивался сразу двумя мечами, и лезвия их, широкие и тяжёлые, вращались вокруг него, как крылья ветряной мельницы, не давая никому приблизиться. Кто-то из наёмников, попытавшийся достать его копьём, держал теперь в руках обрубок без наконечника. Другой скрестил свое оружие с противником и получил от второго меча длинную царапину поперёк груди. Разбойник дышал тяжело, хрипло, по его лицу, струился пот ,но в маленьких глубоко посаженных глазках ещё теплилась надежда вырваться.


Арбалетчики Виктора прикончили его. Они выступили из-за дуба-великана, держа оружие наизготовку - двое молодых парней, у которых ещё дрожали руки . Два болта ударили почти одновременно: один попал в грудь, пробив стёганку и лопатку, второй - в живот, чуть ниже рёбер. Верзила охнул, выронил один меч, потом второй и медленно, словно нехотя сполз по стволу вниз, оставляя на коре тёмный, влажный след. Его ноги ещё дёргались, когда он затих.


Двоих последних, бросивших оружие ещё до того, как их достали клинки, скрутили быстро, по-деловому, без лишней злобы. Они стояли на коленях - бледные, дрожащие, с трясущимися губами, - и молили о пощаде, мешая слова с молитвами и бессвязными обещаниями. Один, сутулый и тощий, с бегающими глазами, всё твердил, что он не разбойник, а просто крестьянин, которого силком заставили взять в руки оружие, что у него дома жена и четверо детей помирают с голоду. Второй, помоложе, с ещё не заросшим пушком на подбородке, просто плакал, размазывая по грязным щекам слёзы и кровь из рассечённой брови, и только повторял, как заведённый: 'Не убивайте, не убивайте...'


Их обыскали быстро и умело - вывернули кошели, сняли пояса, отобрали всё, что могло сойти за оружие, - и бросили лежать связанными у корней того самого дуба, на котором темнел вырезанный когда-то знак. Они лежали прижавшись друг к другу, дрожа не то от страха, не то от прохлады веявшей от ручья, и смотрели на победителей расширенными глазами, ожидая решения своей участи.


Виктор, всё ещё державший в руке окровавленный меч, обвёл взглядом поле боя. Бой был окончен. Лес, только что наполненный лязгом железа и криками, снова погружался в тишину, нарушаемую только стонами раненых. Пьер прижимавший к предплечью сорванный с плеча рукав, подошёл к нему и, всё ещё тяжело дыша, спросил:


- Этих куда, мессир? - он кивнул на пленных.


- Потом, - ответил Виктор. - Сначала раненые. Считайте потери. Кто жив, кто нет.


Рено, вытиравший меч о траву, кивнул и начал отдавать распоряжения. Над низиной, где несколько минут назад кипел смертельный бой, теперь висел тяжёлый, горьковатый запах крови и разрытой земли. И где-то за деревьями,вдали,за много лье словно оплакивая павших зазвучал колокол.

Начали считать потери. Раненые стонали, их перевязывали, оттаскивали от лужиц крови. Убитых оказалось четверо пятеро с их стороны - не так много, как могло бы быть, но достаточно, чтобы радость победы смешалась с горечью. Рено вытирая кровь с рассечённой щеки, подошёл к Виктору и оглядев поле боя, сказал:


- Надо послать в аббатство. За помощью. За монахами. У них наверняка есть лекарь который умеет врачевать раны.


- Добро, - кивнул Виктор.


Пьер, ковылявший мимо с перевязанной рукой, внезапно замер и, вытянув шею, указал на что-то за телегами.


- Там это - проговорил он странным, севшим голосом, - там... купец.


Все обернулись. Ян ван дер Меер, прямой, как палка, купец из Гента, лежал навзничь у переднего колеса своей телеги. Его глаза, широко открытые, смотрели в небо, и на лице застыло выражение удивлённой обиды - словно он так и не успел понять, что произошло. Из груди его, чуть ниже ключицы, торчал короткий арбалетный болт. Кровь уже не шла.


Виктор смотрел на мёртвого купца и в голове его медленно, как пазл, складывалась картина. Вот почему Корнелис был там, в гуще боя. Вот почему он дрался как бешеный, позабыв о месте и долге. Болт сразивший купца вылетел из того самого арбалета, который разбойник перезаряжал на колене, когда его сняли выстрелом. Значит, это случилось в самом начале атаки. Значит, всё это время пока они бились, пока он, Виктор, вытанцовывал вокруг рыцаря, пока Рено отступал под натиском, - купец уже лежал на земле и смотрел в небо невидящими глазами.


Корнелис сидел на поваленном стволе, . Он был ранен - короткий арбалетный болт пробил его бедро насквозь и один из фламандцев, опустившись рядом на колено, пытался остановить кровь, прижимая к ране сложенную в несколько слоёв тряпицу,второй поверх мотал полосу ткани. Корнелис не стонал, не жаловался. Он просто сидел и смотрел в одну точку - туда, где лежал его купец. Его лицо, всё ещё хранившее следы недавней ярости, медленно застывало в маску бесконечной тупой боли .


.Двоих последних бросивших оружие, скрутили быстро, по-деловому, без лишней злобы. Их обыскали и бросили лежать связанными у корней того самого дуба, на котором темнел вырезанный когда-то знак.


А за всем этим, из кустов, следили светлые, почти прозрачные глаза.


Жан-лесовик тот самый проводник, что исчез в зарослях не убежал далеко. Он отполз на полсотни шагов, забился в густой орешник, лёг на землю, зорко оглядываясь и чутко прислушиваясь, и замер. Он слышал всё: лязг железа, крики, стоны, хриплую ругань барона, звон мечей. Он ждал чем кончится бой и молился - не за путников, не за разбойников, а за себя, чтобы прошли мимо, чтобы не заметили, чтобы не нашли.


Когда крики стихли и над низиной повисла та самая звенящая тишина, он осторожно прячась за кустами перемещаясь так чтобы его не увидели выглянул из своего укрытия. То, что он увидел, заставило его замереть.


Барон лежал ничком . Его люди, те, что ещё недавно были грозой всех окрестных дорог, валялись кто где - кто убитый, кто связанный . А тем кого он провожал, - высокий чужеземец, седой наёмник , - стояли на ногах а их люди суетливо добивали, обыскивали, перевязывали.


'Победили, - подумал Жан. - Надо же. Победили'.


Он уже хотел выбраться из кустов, отряхнуться и выйти к ним - пусть знают, что он жив, что не бросил их совсем, - но что-то его остановило. м


Жан-лесовик прожил на свете почти пятьдесят лет, из которых сорок провёл в лесах, болотах и горах, и за эти годы он научился отличать опасность от безопасности по едва уловимым, невидимым городскому глазу приметам. Он знал: когда люди на войне теряют своих, они становятся непредсказуемы. Даже если это хорошие люди. Даже если они только что были твоими попутчиками. Сейчас они на взводе, сейчас у них кровь ещё кипит и малейшее неверное движение, малейший неверный взгляд - и тебя могут принять за врага. Или просто зарезать сгоряча, чтобы не оставлять свидетелей. Такое он уже видел - не раз, не два.


'Нет, - решил он. - Пожалуй, я пока тут посижу'.Он опустился обратно в траву, натянул на голову свой выцветший плащ и замер. Но не ушёл. Продолжал следить - осторожно, из-под капюшона, не шевелясь.


Совещание началось прямо посреди поля боя, среди остывающих тел и брошенного оружия. Солнце, угадываемое лишь по редким золотым проблескам за кронами деревьев, неумолимо клонилось к последней трети дня, и длинные, сизые тени уже протянулись через всю низину, смешиваясь с пятнами крови на мху и папоротнике. Над поляной висел тяжёлый, горький запах прели от разворошенного дёрна, перемешанный с холодной сыростью, тянувшей от ручья.


- В аббатство надо ехать, - говорил Рено - Там стены, там защита. Раненых разместим, отстоимся, решим, что дальше. Не ночевать же здесь, среди мертвяков, когда у барона могут быть ещё люди.


- А с чем мы туда приедем? - тут же возразил Пьер, морщась от боли в порезанной руке. - Мы местного барона укокошили. С купцом мёртвым? С телегами, полными товара, который даже не наш? С пленными? Нас туда и на порог не пустят, самих примут за разбойников ,запрутся.


- Может, вернуться к сиру Гийому? - робко предложил кто-то - Он человек честный, поможет...


- Сир Гийом далеко, - отрезал Рено, мрачно качая головой. - Засветло не доберёмся. А ночью в лесу, с ранеными и телегами... сам понимаешь.


Корнелис сидел всё на том же поваленном стволе, бледный, с закушенной до крови губой, и молчал. Его раненое бедро было туго перетянуто полосой разорванного плаща, и кровь уже не сочилась, но боль, судя по тому, как он то и дело сжимал и разжимал кулак, никуда не ушла. Один из фламандцев, что-то негромко говорил ему на фламандском наречии, но Корнелис не отвечал. Его взгляд был прикован к телу купца, укрытому плащом и лежавшему у колеса телеги.


И вдруг он заговорил. Голос его прозвучал глухо, с надрывом - не громко, но так, что все сразу замолкли, даже те, кто спорил в стороне.


- Я не уберёг его, - произнёс он, глядя в одну точку. - Он был моим родичем. Доверился мне. А я... я оставил его. - Голос его дрогнул, и он сжал кулаки так, что костяшки побелели. - Телеги... товар... ... что мне делать с этим добром? Что я скажу его вдове, когда вернусь - если вернусь?


Он замолчал, и над поляной повисла гнетущая тишина. Никто не знал, что ответить. Пьер отвёл глаза и принялся сосредоточенно перевязывать руку, хотя повязка уже была наложена. Рено хмурился, глядя в землю и ковыряя носком сапога развороченный мох.


Спор разгорелся с новой силой. Голоса становились громче, резче, перебивали друг друга. Каждый предлагал своё, и каждый был по-своему прав. Кто-то кричал, что нужно убираться отсюда немедленно, пока не стемнело окончательно. Кто-то - что нужно похоронить убитых по-христиански, а не бросать их на растерзание воронам и волкам . Кто-то вспоминал, что у барона могут быть дозорные . Воздух гудел от разноголосицы, и казалось, ещё немного - и отряд, только что сражавшийся как единое целое, развалится на спорящие кучки, готовые вцепиться друг другу в глотки.


И только Виктор не говорил ни слова.


Он стоял чуть в стороне, опираясь на меч и смотрел не на спорящих, а куда-то вдаль, за деревья, где в сгущавшихся сумерках прятался замок барона. В его голове, лихорадочно, сама собой, складывалась картинка. Не план - пока ещё только намёк на план, зыбкий, как отражение в тёмной воде ручья. Но с каждым мгновением он обретал всё более чёткие очертания.


'Барон мёртв. Его люди - кто убит, двое в плену. Замок стоит пустой. Или почти пустой. Если верить тому, что говорил лесник, в замке сейчас от силы пара человек. Может, трое.Ну допустим пятеро. ... Ворота заперты,это проблема,крепость не взять без осады. А если не брать силой? Если они сами откроют?'


Он вдохнул поглубже и, ещё не до конца веря себе, повернулся к пленным, лежавшим связанными у корней дуба. Тот, что помоложе, с пушком на подбородке, испуганно дёрнулся, пытаясь отстраниться, вжаться спиной в шершавую кору, ожидая удара или чего похуже.


Виктор подошёл к нему и опустился на корточки. Глаза его, светлые и холодные, впились в лицо пленного.


- А сказать мне, милый человек, - произнёс он негромко, почти ласково, отчего парню стало ещё страшнее, - сколько есть человек в твой замок?


Парень заморгал, не понимая, к чему клонит этот высокий, страшный господин. Язык его заплетался от ужаса:


- Т-трое, господин... Трое... Может, четверо. Страж у ворот, кухарь старый, да ещё Жако-кастелянин, он за главного остался, когда барон уехал... И мальчишка ещё, слуга, но он не воин ...


Виктор помолчал, переваривая услышанное. В голове его щёлкали невидимые счёты. Потом спросил - всё так же мягко, всё так же вкрадчиво:


- Молодой человек, хотеть ли ты жить?


Парень судорожно закивал, и его глаза наполнились слезами.


- Господин, пощадите, я всё сделаю, всё, что прикажете...


- Сколько идти до замок? - продолжал Виктор.


- От вечерни до повечерия, господин... Может, чуть меньше. .


И тут Виктор рассмеялся.


Это был странный, неожиданный смех - не злой, не истерический, а какой-то почти весёлый, словно он только что услышал хорошую шутку. Все, кто был на поляне - раненые, наёмники, фламандцы, связанные пленники, - уставились на него с одинаковым выражением: смесью недоумения и тревоги. Не сошёл ли с ума этот высокий господин после боя? Не помутился ли у него рассудок от усталости и крови?


- Пьер, - внезапно, перестав смеяться, сказал Виктор, и голос его стал твёрдым, как не бывало прежде. - Тащи кольчугу с этого господина, - он кивнул на тело барона, всё ещё лежавшее ничком у дуба. - И шлем его. Обмой в ручье от кровь, только быстро. Мы станем бродячий артист,вагант.


Пьер уставился на него, открыв рот.


- Бродячими... кем? Мессир, ты о чём вообще?


Но Рено вдруг подался вперёд. Глаза его, до того мутные от усталости и боли в рассечённой щеке, блеснули. Он понял. Сразу, мгновенно, как только услышал про кольчугу и шлем, - понял. Его обветренное, израненное лицо озарилось, и он, не сдерживаясь, хлопнул себя по колену.


- Ах ты, лис... - пробормотал он восхищённо и, уже ободрившись, вскочил на ноги. - Всем слушать! Собирать раненых в телеги! Коней - под сёдла! Выступаем, и поживее, пока ночь нас не накрыла!


Виктор, уже не обращая внимания на недоумённые взгляды остальных, развязывал стянутые ремни на пленном парне. Тот смотрел на него со смесью ужаса и робкой надежды.


- Ты, - сказал Виктор, глядя ему прямо в глаза и старательно, почти по слогам, выговаривая слова. - Хочешь жить - вести нас к замок. Там, у ворот, говорить будешь ты. Говорить так: барон едет, везёт добыча, открывайте ворота. Понял?


Парень закивал так быстро, что его голова, казалось, вот-вот оторвётся от шеи.


- Всё понял, господин, всё сделаю, ей-богу, только не убивайте...


- Нет убить, - пообещал Виктор. - Делать всё как надо - будешь жить.


Он повернулся к остальным. Теперь до них тоже начал доходить замысел. Сначала на лицах появилось сомнение, потом - удивление, потом - та самая мрачная, отчаянная решимость, какая бывает у людей, которым нечего терять.


- Ты хочешь занять замок? - спросил Корнелис, поднимая голову. В его голосе прозвучало что-то новое - не горе, не апатия, а почти живой интерес. - С нашими силами? С ранеными? С горсткой людей?


- Там три, три человек, - ответил Виктор. - Мы войдём тихо, без бой.


Тут же подключился Рено, уже полностью включившийся в игру:


- У нас будут стены, крыша и, может быть, еда. Утром пошлём в аббатство за лекарем и священником. Но ночевать мы будем за стенами, а не в этом проклятом лесу .


Корнелис помолчал, потом медленно, с трудом поднялся на ногу, опираясь на плечо своего товарища и морщась от боли.


- Я иду, - сказал он коротко. - Если у этого разбойничьего логова есть стены, я хочу за ними укрыться.


Рено уже командовал, и его хриплый голос разносился по низине, подгоняя уставших людей. Телеги, наспех развернув, выводили на дорогу. Раненых укладывали на дно телег, подкладывая под головы свёрнутые плащи. Тело купца фламандцы с мрачной почтительностью погрузили на переднюю телегу, укрыв чистым холстом, найденным среди товара .


Пьер с помощью Андре, ругаясь сквозь зубы и морщась от боли в порезанной руке, стаскивал с убитого барона кольчугу - тяжёлую, скользкую от крови, никак не поддающуюся. Пальцы соскальзывали , но он упорно тянул, пока наконец кольчуга не сползла с мёртвого тела. Они отнесли её к ручью и, чёртыхаясь, принялись оттирать бурые пятна мокрой травой и песком. Следом то же самое проделали и с шлемом - барбютом .


Второго пленного, того, что постарше и угрюмее, закинули в телегу к раненым, наказав лежать смирно. А молодого - его звали Жако - посадили на переднюю телегу, рядом с возницей, и велели показывать дорогу.


Сумерки сгущались, когда караван, потрёпанный, окровавленный, уменьшившийся на несколько человек, снова тронулся в путь. Скрипели колёса, всхрапывали кони, люди переговаривались вполголоса, но теперь это было не бегство. Это был поход. И впереди, в быстро темнеющем лесу, их ждал замок барона - тот самый, о котором они столько слышали и которого так боялись. Теперь они шли к нему сами.


Жан-лесовик наблюдал за всем этим из своего укрытия, внимательно прислушиваясь к обрывкам разговоров, что долетали до него вместе с порывами вечернего ветра. Он видел, как они спорили. Видел, как высокий чужеземец вдруг рассмеялся - странным, почти весёлым смехом, - и как все замерли, глядя на него с недоумением и страхом. Видел, как стаскивали кольчугу с мёртвого барона, как оттирали её в ручье, как сажали пленного парня на телегу и разворачивали коней.


И когда караван, потрёпанный, окровавленный, снова тронулся в путь - теперь уже не в сторону тракта, а в сторону замка, - Жан-лесовик поднялся и, пригибаясь, двинулся следом. Он не знал, что они задумали. Но любопытство - или, может быть, то самое чутьё, что сорок лет вело его по лесам, - не дало ему повернуть назад.


Он крался за караваном до самого замка, держась в тени, прячась за стволами, ступая так тихо, как только мог. И когда впереди, за полосой вырубки, показались приземистые, почерневшие от времени стены баронского логова, он остановился и затаил дыхание.


'Ну, - подумал он, устраиваясь поудобнее в развилке старого дуба, откуда открывался вид на весь замок и подступы к нему. - Посмотрим, что вы задумали, господа путники. Посмотрим'.


Ночь уже начала вступать в свои права, когда караван, ведомый дрожащим от страха Жако, выбрался из леса на открытое пространство перед замком. Луна, выглянувшая из-за рваных облаков, заливала призрачным серебром вырубку - те самые неколько сот шагов голой, без единого куста, земли, о которых говорил лесник, и копыта лошадей застучали по ней гулко и тревожно.


Виктор ехал впереди. Чужая кольчуга, ещё влажная после мытья в ручье, тяжело давила на плечи, и от неё всё ещё едва уловимо пахло кровью - или ему это только казалось. Барбют сидел на голове непривычно, Т-образный вырез ограничивал обзор, но зато надёжно скрывал лицо. Он сидел в седле, выпрямив спину и расправив плечи, стараясь походить на того, кем не был. Клодин, почуяв его напряжение, шла ровно, не всхрапывая, лишь изредка косила глазом на тёмную громаду замка.


Замок возвышался впереди, на обрыве над рекой, - небольшой, угрюмый, сложенный из серого, почерневшего от времени камня. Единственная башня с покосившимся флюгером-петухом упиралась в еще светящееся на западе небо. В узких бойницах не горело ни огонька.


Перед воротами темнел ров ,подъёмный мост, вросший в землю был навечно опущен .


- Ну, - негромко произнёс Виктор, наклоняясь к Жако, скорчившемуся на козлах передней телеги. - Ты. Кричи. Погромче.


Парень облизал пересохшие губы и, набрав в грудь побольше воздуха, заорал срывающимся, но удивительно убедительным голосом:


- Эй, в замке! Открывайте, оглохли что ли?! Это мы, с добычей! Барон едет! Живо, пока он не разгневался!


Голос его эхом прокатился над рвом, отразился от стен и затих где-то над рекой. Несколько мгновений ничего не происходило, и Виктор уже начал прикидывать запасной план - лестницу, веревку, что-нибудь ещё, - когда над воротами в бойнице показалась небритая физиономия стражника.


- Чего орёшь? - проворчал он, щурясь в темноту. - Я тебе не глухой... - Он осёкся, увидев всадника в блеснувшем в свете луны знакомом барбюте и тут же вытянулся. - Господин барон! Простите, не признал сразу!


Он отступил вглубь,прошло время и тут ворота, скрипя на давно не смазанных петлях, начали распахиваться. Виктор, не проронив ни слова, тронул Клодин вперёд и первым въехал под тёмный свод надвратной арки. За ним, грохоча колёсами по деревянному настилу моста, потянулись телеги.


Как только последняя телега миновала ворота, Рено, ехавший замыкающим, подал знак. Двое наёмников, спешившись в мгновение ока, навалились на стражника, который ещё не успел ничего понять. Один зажал ему рот ладонью, второй вырвал из его рук короткую алебарду и отшвырнул в сторону. Стражник замычал, попытался вырваться, но его уже скручивали ремнями - привычно, по-деловому, без лишней злобы. Через минуту он лежал у стены, связанный по рукам и ногам, и только таращил на захватчиков безумные, ничего не понимающие глаза.


Отряд рассыпался по замку.


Рено, подхватив троих наёмников, бросился к донжону, вверх по деревянной лестнице, что вела в жилые покои. Пьер с ещё двумя двинулся к хозяйственным постройкам, проверять конюшни, кладовые и кухню.Остальные рассредоточились по двору, проверяя каждую дверь, каждый закуток, каждую щель.


Виктор остался посреди двора. Он стоял, всё ещё в кольчуге и барбюте, и медленно, очень медленно озирался по сторонам.


Двор был именно таким, каким он его представлял по рассказам лесника: грязным, захламлённым, провонявшим конским навозом . У стен громоздились какие-то бочки, сломанные телеги, кучи мусора. Но всё это сейчас не имело значения.


Потому что замок был пуст.


Пуст, как брошенная раковина. Барон мёртв. Его люди - кто убит, кто сидит связанным у ворот. Кастелян, запершийся где-то в глубине донжона, не в счёт - с ним разберутся через минуту. А замок - каменные стены, башня, донжон, конюшни, кладовые, всё это хозяйство, всё это вдруг оказалось ничьим. Брошенным имуществом.


'Он же ничей, - вдруг отчётливо, ясно понял Виктор. - Ведь если барон мёртв, а наследников нет, то замок сейчас - ничей. Вообще ничей. Никто не придёт, не предъявит права, не выгонит нас отсюда. Кроме, может быть, короля или герцога, но у них других забот хватает. И любой, кто войдёт сюда с мечом и удержит стены, станет хозяином. Хотя бы на время. Хотя бы до тех пор, пока не объявится кто-то с грамотой и армией'.


Мысль эта была до того простой и до того ошеломляющей, что он даже не сразу поверил в неё. А когда поверил - внутри у него что-то дрогнуло и начало медленно, как скрученная пружина, распрямляться.


Между тем из глубины донжона донеслись голоса. Двое наёмников, стоя перед низкой, обитой железом дверью, колотили в неё кулаками.


- Эй, господин казначей! - кричал один, и в голосе его звучала скорее усталая досада, чем злоба. - Вылезай, не дури! Всё кончено, барон мёртв, мы тебя не тронем! Обещаем, слово даём! Ну хочешь - побожимся! Святым Мартином клянусь, пальцем не тронем!


Из-за двери доносилось молчание. Потом - старческий, дребезжащий голос:


- А вы кто такие? По какому праву? Я тридцать лет здесь служу, ещё старому барону служил! Я без приказа не выйду!


- А приказать тебе больше некому! - рявкнул наёмник и, помолчав, добавил примирительно: - Выходи по-хорошему. Выходи, поговорим. Худа не сделаем.


За дверью снова повисло молчание.


Виктор воспользовался этой паузой и, отозвав Рено и Пьера, увлёк их в сторону, подальше от чужих ушей, в тень донжона. Здесь, в темноте, он стянул с головы барбют и вытер вспотевший лоб. Глаза его блестели в лунном свете, и в них горел тот самый лихорадочный огонь, который Рено уже видел однажды - там, у дуба, перед началом боя.


- Метр Рено, - произнёс Виктор негромко, но с той особенной интонацией, от которой у Рено сразу напряглась спина. - А не хотеть ли вы стать маршалом и казначеем этого замка?


Рено замер. С минуту он молчал, переваривая услышанное. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на стены замка, на башню, на тёмный провал ворот. Двор, ещё недавно принадлежавший человеку, которого все ненавидели и боялсь, теперь лежал перед ним - пустой, тихий, доступный. И слова Виктора, сказанные на ломаном французском, вдруг обрели смысл - неожиданный, головокружительный, почти невероятный.


- Маршалом, - повторил он, пробуя слово на вкус. - И казначеем.


- Да, - просто сказал Виктор. - Вы. Замок. Вы командовать людьми, вы хранить ключи от кладовых, вы следить за порядком и обороной. Плата - стол, кров и доля от того, что заработаем. Я - меч. Я - голова.


Рено уже всё понял. Понял и то, что Виктор не шутит, и то, что, соглашаясь, он переступает черту, за которой нет дороги назад. Но страх - тот самый липкий, холодный страх, который грыз его все последние дни, - отступил. Его место заняла решимость.


- Добро, - сказал он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо, как камень, падающий в воду. - Я приношу вам присягу, сир Виктор.


Он преклонил колено прямо здесь, на грязном булыжнике двора, и протянул руку, коснувшись эфеса Викторова меча - жест старый, как само рыцарство, и понятный без слов.


Виктор неловко принял присягу, чувствуя себя почти самозванцем, но стараясь не подавать виду. Потом повернулся к Пьеру.


Тот стоял, открыв рот, и смотрел на них обоих с выражением, близким к помешательству.


- Пьер, - сказал Виктор, и в его голосе зазвучала та самая, почти неуловимая ирония, которую он позволял себе только в редкие минуты. - А тебе не надоесть болтаться в трактир, считать денье в кошелель ?


- Н-не надоело... - машинально ответил Пьер и тут же осёкся. - То есть надоело, мессир, ещё как надоело, я просто не... не...


- А не желать ли ты стать оруженосец один благородный рыцаря? - продолжал Виктор, глядя на него в упор.


Пьер заморгал. В его голове что-то прояснилось, и картинка, до того разрозненная, вдруг сложилась. Мессир. Высокий, странный, говорящий на ломаном языке. Который рубит как дьявол, и смеётся, как безумец. Который только что придумал план, перевернувший всё с ног на голову. Который стоит сейчас перед ним - в чужой кольчуге, с барбютом под мышкой, - и смотрит иронично, почти насмешливо, но в этой иронии - обещание. Настоящее.


- Ты... - выдохнул Пьер, и голос его сорвался. - Вы... вы рыцарь, мессир?


- Теперь - да, - сказал Виктор. - Если хочешь. Решайся.


Пьер сглотнул. Потом расправил плечи и, стараясь, чтобы голос не дрожал, проговорил:


- Не желаю, мессир. То есть желаю! Всё, что угодно, только не гоните прочь!


- Добро, - кивнул Виктор и, повернувшись, зашагал к донжону.


Пиршественный зал встретил их застарелым кислым запахом . В камине ещё лежала зола - холодная, давно прогоревшая. Стол был завален остатками вчерашнего ужина: обглоданные кости, корки хлеба, оплывшие огарки свечей. Карты, в которые играли барон и его люди, так и лежали посреди стола - колода, брошенная впопыхах.


Рено подошёл к камину, опустился на колено и достал огниво. Несколько раз ударил - искры брызнули, но трут не загорался. Он выругался сквозь зубы, попробовал снова - и на этот раз крохотный, робкий огонёк заплясал на кончике фитиля. Ещё минута - и в камине занялись первые поленья, выхватывая из темноты то резную спинку кресла, то позеленевший от времени гобелен на стене, то грязные, засаленные дубовые панели.


Виктор подошёл к камину и встал рядом с Рено, глядя в разгорающееся пламя. Огонь отражался в его глазах, и в этом отражении не было ни страха, ни сомнений - только усталость и что-то ещё, чему он сам пока не находил названия. Может быть, надежда.


- Метр Рено, - произнёс он негромко. - Теперь это ваш дом.


Рено медленно поднялся с колена. Поленья в камине уже весело потрескивали, и языки пламени, жёлтые и оранжевые, лизали почерневшие камни кладки. Он оглядел зал - стол, гобелены, кувшины, очаг, - и вдруг понял, что Виктор прав. Не просто прав - а прав так, как никто не был прав за всю его долгую, скитальческую жизнь.


- Да, господин, - сказал он, и голос его, хриплый от усталости, дрогнул. - Это мой дом.


Утро наступило серое, туманное, какое бывает в низинах у реки в самом середине осени. Белёсая мгла выползла из оврага, затянула ров, облизнула каменные стены и поползла дальше, к лесу. В замке было тихо - так тихо, как не бывало здесь, наверное, уже много лет. Ни пьяной ругани, ни лая собак, ни криков наказуемых.


Виктор стоял у окна на верхнем этаже донжона и смотрел вниз,холодный утренний воздух вливался в помещение, пахнущий рекой.Замок стоял на утесе и внизу через реку раскинулся лес,а дальше вдали поле и там виднелся далекие постройки.Возможно то самое аббатство.


Он только что умылся ледяной водой из ведра у колодца во внутреннем дворе, и теперь стоял без дублета, в одной нижней рубахе, и разглядывал свои владения. Слово это - 'владения' - всё ещё казалось ему чужим, неуместным, как барбют, который он вчера носил на голове. Но факт оставался фактом: он стоял в донжоне замка, который взял с бою, и смотрел на землю, которая теперь, по крайней мере на ближайшее время, принадлежала ему.Где ее границы он не представлял,разве что тот дуб в лесу с межевым знаком.


Перешел на другую сторону покоев.Сверху двор выглядел почти уютным. Телеги составленные под навес, бочки у стены, лошади, которых чистил кто-то из наёмников, - всё это напоминало скорее хутор, чем разбойничье гнездо. Но Виктор знал цену этому уюту. За стенами в лесу, ещё лежали тела тех, кого они убили вчера. А в подвале, возможно, ещё сидели пленники барона, о которых рассказывал лесник.


Он вздохнул и начал натягивать дублет. Мелкие костяные пуговицы, как всегда, не слушались, и он в который раз подумал, что надо бы завести слугу.


- Мессир, - раздался голос от двери, и на пороге возник Рено. Он был уже полностью одет, при оружии собранный и деловой. - Люди ждут. Хотят знать, что дальше. Я им сказал - присяга.


- Сейчас, - ответил Виктор, застёгивая последнюю пуговицу. - Спускаюсь.


Во дворе уже собрались все, кто мог стоять на ногах и даже легкораненые перевязанные, бледные, но живые. Наёмники стояли полукругом, опираясь на мечи и копья, перешёптываясь и косясь на двери донжона. Фламандцы держались особняком - Корнелис сидел на своей телеге, его двое соотечественников разговаривали рядом скрестив руки на груди и хмуро разглядывли камни под ногами.


- Все тут? - спросил Виктор, выходя во двор и оглядывая собравшихся. - Хорошо. Начинай.


Рено вышел вперёд и, прокашлявшись, заговорил. Его голос, привыкший перекрывать шум битвы, теперь звучал на удивление спокойно и весомо.


- Вы все знаете, что случилось вчера. Барон мёртв - его убил вот этот человек, - он кивнул на Виктора. - Замок взят. Купец, да упокоит Господь его душу, погиб. Мы остались без нанимателя, но не без дела. Господин Виктор предлагает каждому из вас выбор. Вы можете уйти - прямо сейчас, при оружии, с тем, что заработали плюс трофеи со вчерашнего дела. А можете остаться и принести ему присягу. Он будет нашим сеньором. Я, Рено из Монпелье, эту присягу уже принёс. Кто ещё?


Повисло молчание. Наёмники переглядывались, хмурились, чесали затылки. Первым шагнул Пьер. Он скинул с плеча перевязь, положил меч к ногам Виктора и опустился на колено.


- Я, Пьер из-под Тулузы, приношу вам присягу, сир Виктор, - произнёс он, и голос его, обычно весёлый и беспечный, дрогнул. - Меч мой - ваш, жизнь моя - ваша.


- Встань, - сказал Виктор и, наклонившись, поднял Пьера за плечо. - Ты не слуга. Ты - друг. Но если так принято - будь моим оруженосцем.


За Пьером потянулись остальные. Рыжебородый Готье, Андре, старый наёмник с перебитым носом, даже тот молодой парень, что предлагал вернуться к сиру Гийому, - все они один за другим преклоняли колено и клали мечи к ногам нового сеньора. Рено стоял рядом и одобрительно кивал, принимая каждого в строй.


Фламандцы не двигались. Корнелис смотрел на происходящее с тем же мрачным, непроницаемым выражением, и его люди ждали, что скажет он.


Виктор сам подошёл к ним.


- Корнелис, - произнёс он тихо, так, чтобы слышал только фламандец. - Твой господин мёртв. Мне жаль. Он честным человек . Товар ,телеги - в безопасность. Можешь остаться здесь,пока раны не зажить Выбирай.


Корнелис долго молчал, глядя не на Виктора, а куда-то в сторону, на стены замка. Потом медленно, словно пробуя слова на вкус, ответил:


- Я останусь. Пока раны не заживут. Потом решу. Поедем дальше в Гент.

- Добро, - кивнул Виктор.

Никто из них никогда не был в подобных ситуациях.Ни Виктор,не Рено ни фламандец.


Вдруг в ворота застучали. Все обернулись. Часовой, высунувшись из надвратного помещения крикнул.


- Всадники! Десяток, может, больше!Стоят под стенами.


Рено мгновенно подобрался.


- По местам! - скомандовал он, и во дворе тут же закипела суета. Наёмники, только что приносившие присягу, хватались за оружие,побежали по лестнице на стены.


А в это время по лесной дороге, разбрызгивая копытами лужи, оставленные ночным дождем, скакал небольшой отряд. Десять вооружённых всадников, впереди - сир Гийом де Монтегю на своём гнедом жеребце, рядом с ним - Жан-лесовик на мохнатой лошадке, а позади - слуги и копейщики, кого удалось поднять среди ночи. Ехали быстро, почти на рысях, и Гийом, придерживая рукой поводья, молчал, погружённый в свои мысли.


Он не спал почти всю ночь. Когда Жан-лесовик ввалился в его замок - бледный, запыхавшийся, с безумными глазами, - и выпалил, что барон де Шато-Нуар мёртв, а его замок занят вчерашними путниками, сир Гийом не поверил. Потом, когда лесник, захлёбываясь словами, описал битву в деталях - как высокий чужеземец зарубил барона в поединке, как караван, потеряв купца, развернулся и ушёл к замку, - Гийом поверил. Но легче ему не стало.


Он вспомнил вчерашнюю встречу у колодца. Тот высокий, светловолосый человек в добротном дублете и бордовом берете - он стоял рядом, у колодца, поил лошадь и молчал. Гийом тогда принял его за одного из наёмников, может, за старшего над охраной, но не более. Кто же мог подумать, что этот молчаливый чужеземец, говоривший с акцентом и коверкавший слова, окажется способен на такое? Уложить барона - барона, с которым не могли справиться ни Гийом, ни его соседи, - в честном бою, а потом, не дав своим людям опомниться, захватить замок. И всё это - за одну ночь.


'Я проглядел его, - думал Гийом, и от этой мысли ему было не по себе. - Стоял рядом, говорил с ним, предупреждал его - а сам не понял, кто передо мной. Какой же из меня сеньор, если я не могу распознать такого человека?'


Он испытывал странное, смешанное чувство. С одной стороны, он был рад. Барон, отравлявший жизнь всей округе, мёртв. Это была хорошая новость - лучше некуда. С другой стороны, его мучила досада. Замок барона - тот самый замок, который Гийом мечтал взять годами, на который он точил зуб, который он считал почти своим по праву, - этот замок теперь принадлежал чужаку. Чужаку, который появился здесь вчера, провёл одну ночь в лесу и вышел из него хозяином. И если бы ещё этот чужак был знатным сеньором, с грамотой от короля или герцога, - тогда можно было бы скрежетать зубами, но признать его право. Но он был никем - по крайней мере, на вид,потому что дворяне не путешествуют с купеческим караваном с охраной из всякого сброда. И взял замок просто потому, что смог.


'Что теперь от него ожидать? - размышлял Гийом, подъезжая к опушке. - Ккто поручится, что он сам не начнёт грабить? Кто поручится, что через месяц он не станет новым бароном де Шато-Нуар во всех смыслах - с той же жестокостью, с той же жадностью?'


Он покосился на Жана-лесовика, который молча ехал рядом но Жан сам ничего не понимал - он видел бой, видел как караван вьехал внутрь, но больше не знал ничего.


Когда впереди, за полосой тумана, показались приземистые стены замка, Гийом придержал коня и, обернувшись к своему отряду, коротко скомандовал: 'Стой'. Он хотел подъехать к воротам не как враг, а как сосед, и для этого ему нужно было хотя бы подобие мирных намерений. Он оставил копейщиков у кромки леса, а сам, в сопровождении Жана и двух слуг, тронулся к мосту.


На стене уже стояли люди. Гийом разглядел высокую фигуру в чёрном дублете и бордовом берете - того самого. Чужак смотрел на него сверху вниз, он смотрел на него.По выражению лица ничего не понять только спокойное, выжидательное внимание.- Кто вы назовитесь! - крикнул он, и голос его эхом прокатился над рвом,он видел вчера этого высокого человека но ни придал этому внимания,разговаривал он с начальником охраны каравана и с купцом. - Это правда? Вы взяли замок? Барон мёртв? Мой лесник сказал мне ночью, но я не мог поверить...


- Правда, - ответил Виктор, и его голос, усиленный каменным эхом, прозвучал глуховато, но твёрдо. - Барон мёртв. Его люди умер. Замок занят мной.


Сир Гийом с минуту молчал, переваривая услышанное. Потом выпрямился в седле и уже другим тоном - не удивлённым, а официальным - произнёс:


- Тогда я приветствую нового хозяина Шато-Нуар. И прошу позволения войти.И ваше имя наконец....


Виктор помолчал, обдумывая ответ. Вчера этот человек помог им. Он предупредил о бароне, дал проводника. Без него караван, скорее всего, попал бы в засаду и как бы там получилось не ясно.Но с другой стороны его проводник куда то сбежал и на них напали.Нет ли здесь связи. К тому же сейчас его у ворот стоит отряд из десяти вооружённых людей, и пускать их внутрь, пока замок ещё не укреплён и люди не отошли от боя, - риск.


- Сир Гийом я Виктор, - ответил он наконец, старательно подбирая слова и стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно, но твёрдо. - Я рад видеть ты. Я благодарю вам за помощь. Но сейчас недосуг.....Да недосуг. В замке раненый. Приходить позже - через день, через два день .


Сир Гийом выслушал эту речь и - неожиданно - усмехнулся. Усмешка вышла не обидная, а скорее понимающая.Он получил ответ - спокойный, твёрдый, без лишних слов. Человек на стене говорил с акцентом, но каждое его слово было взвешено. Он благодарил за помощь, но он не пускал внутрь. Вежливо, но твёрдо - не пускал. И Гийом, будучи человеком умным, понял эту вежливость правильно. Ему указали на дверь. Точнее, на её отсутствие.

Он развернул коня и, коротко скомандовав своим людям, поскакал обратно к лесу. Он отъехал на сотню шагов, туда, где у кромки леса ждали его люди, и остановился. Потом, не оборачиваясь, подозвал к себе лесника.


- Жан, - произнёс он негромко, наклонившись в седле так, чтобы никто из слуг не слышал. - Ты знаешь эти леса лучше всех. Останься здесь. Посмотри, что они будут делать. Как часто выезжают, куда, с кем. Если он начнёт грабить на дорогах - я должен знать об этом первым. Если он будет крепить стены и готовиться к войне - тоже. Ничего не делай, просто смотри и слушай. Понял?


Лесник помолчал, глядя на своего господина долгим, немигающим взглядом своих светлых глаз. Потом едва заметно кивнул.


- Понял, господин. Присмотрю. Через неделю дам знать.


- Добро, - кивнул Гийом и, тронув коня, поскакал к лесу.


Жан-лесовик проводил его взглядом, потом вздохнул, поправил плащ и, отыскав удобное место у подножия старого дуба, устроился там, слившись с тенью так, что заметить его со стороны было почти невозможно. Он не знал, что из этого выйдет. Но работа есть работа.


- Уехали, - выдохнул Рено,прогуливаясь на стене. -да чертовски хорошо смотреть со стены сверху на другой отряд.Ни с чем не сравнимое чувство.


- Да это так, - согласился Виктор.И добавил по русски - Высоко сижу ,далеко гляжу.


Он спустился во двор и направился к донжону. Пора было решить вопрос с кастеляном.


Старик всё ещё сидел за своей дверью. Уговоры наёмников, которые то грозились выломать засов, то обещали сохранить жизнь, так и не сломили его упрямства. Он требовал переговоров с новым господином замка - и получил их.


Виктор подошёл к двери и постучал кулаком - три размеренных удара.


- Выходи, - сказал он. - Барон мёртв. Я - новый хозяин. Ты сдашь ключ , - уйдёшь жив, с деньги, которые у тебя есть. Если нет дверь вышибать.

За дверью только долгое, настороженное молчание. Потом в узкой щели между дверью и косяком показался чей-то глаз . Глаз этот долго, пристально разглядывал Виктора - его лицо, его одежду, его меч на поясе, - словно пытаясь понять, что за человек стоит перед ним и можно ли ему верить. Наконец глаз исчез, и засов с тяжёлым, железным скрежетом пополз в сторону.


Дверь отворилась. На пороге, сгорбившись, стоял старый кастелян - сухой, жилистый, с длинными, совершенно седыми волосами, падавшими на плечи спутанными прядями. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, напоминало старую карту, на которой годы оставили свои русла и трещины. Одет он был в потёртый, но когда-то добротный упеленд тёмно-зелёного сукна, выцветший на плечах и заштопанный на локтях неловкими, но крепкими стежками. От него пахло старостью,и какой-то особенной, кастелянской пылью - пылью кладовых, амбаров и сундуков.


В руках он держал связку ключей - больших и малых, ржавых и начищенных, - а под мышкой, прижимая локтём к тощему боку, небольшую засаленную книгу в потрескавшемся кожаном переплёте. Он шагнул вперёд, тяжело ступая по каменным плитам стоптанными башмаками, и положил ключи и книгу на стол перед Виктором.


- Здесь всё, господин, - глухо произнёс он пересохшим ртом. - Каждая монета, каждая мера зерна, каждый гвоздь в кладовой. Я служил старому барону тридцать лет. Я служил его отцу. Вот, - он ткнул скрюченным пальцем в книгу, едва касаясь потёртой кожи, - всё записано. Спрашивайте, что хотите. Всё отвечу.


Виктор взял книгу, взвесил в руках. Тяжёлая. Он раскрыл её наугад, где-то посередине, и пролистнул несколько страниц. Пожелтевшая бумага была исписана аккуратным, убористым почерком - приход, расход, долги, запасы, даты, имена. Кое-где чернила выцвели до бледной синевы, но записи велись тщательно, и каждая цифра была выведена с любовью, как буквы в монастырском скриптории. Видно было, что человек, который вёл эту книгу, относился к своему делу не как к обязанности, а как к служению.


- Хорошо, - сказал Виктор, захлопывая книгу и отодвигая её в сторону. - Забирай свой вещь. Деньги, что при тебе, можешь оставить себе. Иди.


Старик посмотрел на него долгим, недоверчивым взглядом. Так смотрят люди, которые за тридцать лет привыкли, что каждое доброе слово скрывает подвох, а каждая улыбка - ловушку. Он словно ждал, что чужеземец рассмеётся, ударит его, отберёт последнее, - и не верил, что отпускают просто так. Потом, решившись, кастелян поклонился - коротко, сухо, с достоинством человека, который кланяется не господину, а судьбе, - подхватил свой узелок, лежавший у дверей, и зашагал прочь, тяжело, с трудом переставляя ноги.


Он почти уже пересёк двор, миновав колодец и груду ржавого железа у стены, когда дорогу ему преградил Рено. Старый наёмник выступил из тени донжона, двигаясь с той особой, кошачьей плавностью, которая вырабатывается у людей за годы боёв и тревог, и коротко, решительно взял старика за плечо.


- Стоять, - произнёс он негромко, но с такой властной интонацией, что кастелян тут же замер, словно наткнувшись на невидимую стену. - Ты уйдёшь не раньше, чем я проверю, что ты уносишь.


Старик вздрогнул и поднял на Рено свои выцветшие глаза.


- Господин сказал - я свободен, - возразил он дрожащим голосом, и в этом голосе прозвучала не столько обида, сколько страх. - Он позволил мне уйти с тем, что при мне.


- Господин сказал - с тем, что при тебе, - спокойно, почти лениво повторил Рено, не убирая руки с плеча старика. - А я хочу убедиться, что ты, по своему старому обычаю, не запустил руку в господский кошель. Ты тридцать лет служил барону. Барону, который грабил всех подряд. Небось, привык тащить всё, что плохо лежит.


- Я никогда не крал! - выкрикнул кастелян, и его голос сорвался на высокую, почти визгливую ноту. - Я честный человек! Я служил верой и правдой! Мои книги в порядке, каждое денье записано, каждое зерно учтено!


- Вот это мы сейчас и проверим, - невозмутимо ответил Рено и, отпустив плечо старика, протянул руку к узелку.


Виктор, наблюдавший эту сцену от дверей донжона, хотел было вмешаться - но не стал. Рено был прав. Доверие - хорошая вещь, но проверка - ещё лучше. И если старик действительно нечист на руку, лучше узнать об этом сейчас, чем потом, когда его уже след простынет.


Виктор отдал следующие распоряжения.


- Пленный, - сказал он. - Дать мелкой монета на хлеб. Отпустить.


- Отпустить? - переспросил Рено, приподнимая бровь. - А если они вернутся? С подмогой?


- Нет вернутся, - ответил Виктор. - Старый барона нет.


Пленных развязали. Один молодой парень, даже попытался благодарить - бормотал что-то невнятное, кланялся, прижимая руки к груди, пока Рено не дал ему подзатыльника и не вытолкал его за ворота. Второй, угрюмый, молча взял монету и ушёл, не оглядываясь.Так же вывели вчерашнюю стражу,те вообще не понимали что происходит и кто эти люди.Но подчинились.


Ворота закрылись. Засов загремел, входя в пазы. Замок снова стал крепостью.


К полудню из аббатства вернулся гонец,заявив что проводник по дороге сбежал. Он привёл с собой двух монаха - сухонького, седого - который оказался лекарем, и двоих послушников, тащивших корзины с травами и бинтами. Раненых разместили в нижнем зале донжона, где лекарь тут же принялся за работу .


Виктор не стал на это смотреть для этого у него теперь был Рено. Он поднялся на стену и долго стоял там, глядя на дорогу, что уходила за лес, туда, где сир Гийом гнал своих людей и где где-то далеко, за холмами и реками, лежала Фландрия - земля, до которой так и не доехал купец.


'Что теперь? - думал он, провожая взглядом последние клочья тумана, тающие над рекой. - У меня есть замок. У меня есть люди. И у меня нет ни малейшего представления о том, как управлять всем этим'.


Он усмехнулся своим мыслям и перевёл взгляд на часы, тикающие на запястье. Стрелки показывали почти полдень. Время шло.


- Ничего, - сказал Виктор сам себе. - Разберёмся.


И пошёл вниз - требовать подать обед господину.Не к лицу ему теперь голодать.