# Замок2

Оман Граф

Виктор стоял на деревянной галерее, куда он вышел из зала, что находился на втором этаже, и оглядывал двор - теперь уже по-хозяйски, не как захватчик. Ладони его лежали на шершавых, рассохшихся перилах, а сам он, перегнувшись вперёд, смотрел вниз, во двор. Доски под его ногами едва слышно поскрипывали, и этот звук, такой будничный и мирный, странно контрастировал с тем, что творилось здесь всего день назад.


Двор, открывшийся его взгляду, был метров тридцать в длину и немногим больше в ширину - узкий, стиснутый каменными стенами, он походил скорее на колодец, чем на внутренний двор твердыни. От донжона, в котором он стоял, отходили две стены с деревянными галереями, тянувшимися вдоль всего периметра, - старые, почерневшие от времени доски, местами подгнившие, с щелями, в которые свободно пролезал палец, но в целом ещё державшиеся. Кое-где на них темнели пятна сырости, и мох, серый и жухлый, гнездился в трещинах. На галереи вели две лестницы - грубо сколоченные, с такими же грубыми, но надёжными перилами, отполированными до блеска сотнями прикосновений, - и с них же можно было попасть в донжон, всё по той же галерее, окружавшей внутренний периметр по кругу. Никаких крыш или навесов над галереей не было - всё под открытым небом, и сейчас, в утреннем свете, доски отливали серебром от невысохшей за ночь росы.


Четвёртой стены как таковой не существовало - её заменял длинный хозяйственный пристрой, одноэтажный, но высокий, высотой почти со стену, сложенный из того же серого, почерневшего от времени камня. Это было понятно: пристрой располагался на самом краю каменного утёса, торчавшего над излучиной реки. С той стороны опасности не было - отвесный обрыв уходил вниз на добрых двадцать метров и внизу, под ним, лениво текла тёмная, маслянистая вода, закручиваясь воронками у замшелых валунов. Место было выбрано с умом: каменный клык, торчащий из земли, защищал четвёртую стену надёжнее любых бастионов. В пристрое этом, судя по доносившимся звукам - конскому ржанию, стуку дерева, чьим-то приглушённым голосам, - размещались конюшни, склады и какие-то подсобные помещения. Жизнь там уже кипела: Готье, судя по ритмичному стуку, колол дрова .


"Вот и вся фортификация", - подумал Виктор, разглядывая зубцы стены, что темнели на фоне бледного утреннего неба. Зубцы были старые, выщербленные, кое-где осыпавшиеся, и между ними зияли провалы, в которые мог бы пролезть человек. "Ни тебе барбакана, ни машикулей. Осыпавшийся ров без воды, мост, который не поднимался неизвестно сколько лет, да стены, на которые при должной сноровке можно взобраться по приставной лестнице. Если сюда сунется кто-то серьёзный - долго не продержимся".


Он помолчал переводя взгляд с башни на ров, со рва на мост, и вдруг усмехнулся собственным мыслям. "Хотя, если ты приставляешь лестницу, а со стен её отталкивают длинными шестами - приятного мало". Он представил себе эту картину лестница, упирающаяся в край зубца, тяжёлый шест в руках Готье или Андре, и враг, летящий вниз с восьмиметровой высоты. Представил, как тело ударяется о камни на дне рва, и поёжился - но не от страха, а от холодного осознания: это работает. Это действительно может сработать. Он посмотрел вниз, на заросли крапивы, усеивавшие дно рва, на сухие, осыпавшиеся края, на камни, валявшиеся там и тут. Ведь ещё добавлялась высота самого рва - сухого, заросшего чертополохом и дикой крапивой, - и в сумме набиралось метров восемь до земли. Восемь метров падения. "Хороший замок, - заключил он про себя, и от этой мысли настроение его ощутимо поднялось. - Добрый замок. Мой замок. У других и такого не было. А у меня - есть".


Он вздохнул втянул носом холодный воздух, пахнущий осенью и близкой рекой и вошёл внутрь донжона. После яркого утреннего света полумрак показался кромешным, и Виктор на мгновение замер на пороге давая глазам привыкнуть. В нос ударил запах застарелого дыма, воска, старого дерева и ещё чего-то неуловимого - того самого запаха, который он уже начинал ассоциировать с этим замком. Запаха времени. Пиршественный зал где он ночевал занимал почти весь второй этаж. Сейчас он был пуст, и Виктор ещё раз оглядел его, примеривая на себя обстановку, как примеряют чужой камзол. Длинный дубовый стол, всё ещё заваленный остатками вчерашнего ужина барона - обглоданные кости, рассыпанные по столешнице, зачерствевшие корки хлеба, оплывшие огарки свечей в лужицах воска, жирные пятна на дереве, колода замусоленных карт оставленная игроками в пикет, - всё это напоминало о человеке, которого он убил. О человеке, который ещё сутки назад сидел на этом самом стуле и бросал карты на стол. Массивные стулья с высокими резными спинками, лавки вдоль стен, огромный открытый камин, уходивший своей закопчённой трубой куда-то выше, в следующий этаж. На стенах висели щиты с геральдическими символами - какие-то незнакомые гербы, - и яркие, но выцветшие от времени банеры, которые всё ещё напоминали, что он ненастоящий барон этих мест. Три больших кованых клетки на цепях свисали с потолка - светильники, куда вставлялись то ли толстые свечи, то ли плошки с жиром. Потолок был закопчённый за столетия наверное, чёрный как сажа, и мощные дубовые стропила, на которые ушли целые деревья, пересекали его как рёбра гигантского зверя.


"Интересно, что там с верхним этажом?" - подумал Виктор, задрав голову и разглядывая балки. Он представил себе ещё один зал, такой же огромный, может быть, с окнами на все четыре стороны, и эта мысль заставила его двинуться дальше.


В углу зала, в толще каменной кладки, он заметил узкий проём, которого не разглядел ночью. Подошёл ближе. Это оказалась винтовая лестница - тесная, крутая, с вытертыми тысячами шагов ступенями, уводившая куда-то наверх. Он ступил на неё, и камень отозвался глухим эхом, заметавшимся между стен. Подниматься было неудобно ,ступени оказались непривычно высокими, так что после двух десятков шагов начали ныть колени. Через ещё несколько витков он вышел на узкую площадку с дверью. Лестница уходила куда-то выше, совсем под крышу, в чердачную тьму, но туда Виктор пока не пошёл.


Дверь, на массивных железных петлях, была приоткрыта. Виктор толкнул её - петли скрипнули протяжно и жалобно, - и оказался в верхнем зале донжона. Это было то, что он искал.


Комната оказалась велика - шагов двадцать пять в длину, примерно столько же в ширину. У одной стены стояла массивная кровать с деревянной рамой, застеленная грубым, большим одеялом из толстой шерсти, откинутым в сторону. Простыни были скомканы, подушка примята - видно, барон вставал с этой постели в последний раз, ещё не зная, что больше в неё не ляжет. У другой - массивный дубовый стол, заваленный бокалами, подсвечниками, свитками и обрывками пергамента, - целый архив, ещё не разобранный, ждущий своего часа. В углу был маленький камин и над каминной полкой висел единственный гобелен - выцветший, но всё ещё хранивший следы какого-то охотничьего сюжета: собаки, олень, всадник с копьём. Краски поблёкли, но всё ещё можно было разобрать напряжённые тела гончих и испуганный взгляд оленя. Из узких окон забранных настоящими стёклами - толстыми, зеленоватыми, с пузырьками воздуха, застывшими в стеклянной массе, - открывался вид на реку и дальний лес, уже начинавший желтеть по краям. Множество шкафов, сундуков и лавок дополняли убранство комнаты. И наконец в противоположной от входа стене, темнел деревянный стеллаж-держатель для оружия и доспехов. Разрозненные мечи и топоры, арбалеты и элементы доспеха - всё брошено небрежно, покрыто толстым слоем серой, пушистой пыли в которой отчётливо виднелись чьи-то пальцевые следы.


"Видимо, баронские покои, - подумал Виктор, оглядываясь. - Подходит. Буду жить здесь".


Он прошёлся по комнате, провёл рукой по столу ладонь оставила на пыльной столешнице длинный след, по каминной полке, по спинке стула. Пыль была везде, густая, серая, и он подумал, что первым делом нужно будет найти какую-нибудь тряпку и навести здесь порядок. В камине ещё пахло дымом, старым и горьким. На неровной каминной полке, лежала забытая кем-то перчатка - потрескавшаяся, старая и какая-то массивная книга в переплёте из толстой, растрескавшейся кожи, с металлическими застёжками, позеленевшими от времени.


Он сел на кровать, и перины в тюфяке послушно промялись, принимая контуры его тела. "Моя комната, - подумал он, закрывая глаза и чувствуя, как напряжение медленно уходит из плеч, из шеи, из спины. - Моя кровать. Мой камин. Мой замок". Мысль эта всё ещё казалась чужой и нелепой, но он упрямо повторял её про себя, надеясь привыкнуть. Потом встал и подойдя к столу, принялся разбирать бумаги.


Свитки и пергаменты, разбросанные по столу, были непонятны для него. Почерк неровный, с брызгами чернил, размашистая пропись - не то, что аккуратные строки кастелянской книги. Возможно счета, договоры на поставку чего-то, долговые расписки, какой-то разрозненный архив. Он вертел их в руках, щурился, пытался разобрать хоть слово, но буквы прыгали перед глазами, и он откладывал свиток за свитком, пока взгляд его не упал на сундук.


Сундук стоял в углу, за кроватью, - массивный, обитый потемневшей бронзой, с навесным замком. Виктор опустился на корточки и осмотрел замок. Работа простая, без секрета - навесной, с большим ключом. В связке, которую оставил кастелян, было несколько ключей разного размера, и Виктор, достав их принялся подбирать. Первый не подошёл - слишком велик. Второй - не повернулся в скважине. Третий самый маленький, с простой бородкой, вошёл мягко и замок щёлкнул открываясь. Крышка откинулась явив на свет содержимое.


Барон награбил немного - но и немало. Ворох кожаных кошелей, набитых серебром, - монеты были разные, разного номинала и разных держав, с профилями королей и герцогов . Два небольших золотых слитка, тускло блеснувших в полумраке. Стопка серебряных блюд разного размера - от крохотного, как ладонь, до огромного, в которое целиком поместился бы поросёнок. Несколько кинжалов в дорогих ножнах с причудливой отделкой - рукояти из морёного дуба, кости, рога, с серебряными заклёпками и гравировкой. И шкатулка, полная разнообразных перстней и цепочек, - все вещи разных размеров и разного качества, от грубого серебра с печаткой какого-то цехового старшины до изящной золотой цепочки достойной епископа. В углу сундука, под грудой тряпья, он обнаружил ещё одну книгу - не хозяйственную, а в кожаном переплёте с остатками позолоты, какой-то богатый псалтырь или иная церковная книга. Раскрыв её наугад Виктор принялся разглядывать страницы: богатая цветная каллиграфия, писанная на старофранцузском, с виньетками и миниатюрами, выполненными вручную, - синий, киноварный, золотой. Он попытался прочесть хоть строчку, но почерк был настолько вычурным и стилизованным, а язык - настолько далёким от того, чему его учили в университете, что он вздохнул и отложил книгу на потом.


Он закрыл сундук и задумался. Деньги были. Не такие, чтобы разбогатеть и жить бездумно, но достаточно, чтобы прожить зиму, заплатить людям и попытаться укорениться в этом мире. Оружие и доспехи тоже имелись - те, что они сняли с убитых разбойников, плюс арсенал самого барона, который ещё предстояло разобрать. Но что со всем этим делать? Как управлять замком, если он понятия не имеет, сколько у него зерна, сколько людей, сколько земли? В голове роились вопросы, на которые он не знал ответов, и это бесило его сильнее, чем самая жаркая схватка.


И тут он вспомнил о старике. О том, как Рено остановил его во дворе, схватив за плечо. Человек, который десятки, возможно, лет служил в этом замке, знал здесь каждый угол, каждую щель. Человек, который вёл книги и помнил все долги. Человек, которого Виктор собрался отпустить на все четыре стороны и которого Рено, к счастью, остановил.


"Дурак, - обругал он себя, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнули свитки. - Надо бы его расспросить. Не просто проверить кошель, а посадить за стол и вытянуть всё, что он знает. А я его выпустил, как последний простофиля".


Он вскочил с кровати и подошёл к окну, ведущему во двор. С усилием открыл рассохшуюся раму - дерево заскрипело, стекло задребезжало в свинцовом переплёте, - и выглянул наружу. Внизу, во дворе, не было видно никого, кто бы мог помочь. Готье куда-то ушёл. Кричать "Рено!" отсюда было бесполезно - голос затерялся бы в толще стен и шуме двора. Спускаться самому - лень. И тут он наткнулся взглядом на мальчишку.


Антуан - как он сам назвал себя когда-то, - сидел у колодца и разглядывал окружающий его двор, заставленный телегами, и явно бездельничал. Мальчишка за прошедшие дни отъелся, отмылся и перестал шарахаться от каждой тени. Щёки его округлились, синяки под глазами исчезли. Пьер выдал ему чистую рубаху и короткую куртку из трофейных, и теперь он выглядел почти как слуга .


- Антуан! - позвал Виктор, перегнувшись через глубокий каменный подоконник.


Мальчишка вскинул голову, и его глаза, всё ещё хранившие память о тулузских переулках, настороженно уставились на нового хозяина.


- Найди Рено, - приказал Виктор, старательно выговаривая слова. - Пусть пришлёт старик. Ключник. Понял?


Антуан кивнул и не задавая лишних вопросов сорвался с места. Он пронёсся мимо колодца, мимо телег, вбежал в первую же дверь хозяйственного пристроя и скрылся внутри. Виктор смотрел ему вслед, пока маленькая фигурка не исчезла в темноте дверного проёма, а потом повернулся и медленно пошёл обратно по лестнице в рыцарский зал на втором этаже.


Нужно было разобраться. Подбить бухгалтерию, определиться с размещением людей, выяснить, чем он владеет за воротами замка. И где-то там, в глубине замка, были подвалы, в которых, по словам сира Гийома, барон держал пленников.


Спускаясь по винтовой лестнице, он думал что возможно зря отпустил старика, не предложив ему новую работу. Но ошибку ещё можно было исправить. Если он вообще согласится вернуться к человеку, который только что вышвырнул его из дома, где он прожил много лет.


Виктор вышел в пиршественный зал и подойдя к столу, решительно сгрёб прямо на пол остатки баронского ужина. Кости, корки, огарки - всё полетело вниз, и грохот разнёсся по залу . Предстоял разговор. И к этому разговору следовало подготовиться.


В зале медленно, словно нехотя, разгорался огонь. Виктор, не дожидаясь слуг, сам подбросил в камин несколько поленьев - сухих, потрескивающих, найденных тут же, у очага, сложенных в небольшую поленницу и теперь пламя, набирая силу, лизало почерневшие камни кладки, отбрасывая на стены дрожащие тени. Светильники-клетки, свисавшие с потолка на длинных цепях, он зажигать не стал - не понятно, где тут свечи, да и незачем камин теперь давал достаточно света, чтобы видеть лица собеседников. Он расположился во главе длинного дубового стола и ждал, разглаживая ладонью страницы кастелянской книги. Перед ним лежала та самая книга - раскрытая, со страницами, исчерченными аккуратным, убористым почерком.


Шаги на лестнице раздались раньше, чем он ожидал. Сначала тяжёлая, уверенная поступь Рено, потом - шаркающая, медленная, старика. Виктор выпрямился оторвался от книги и приготовился.


Дверь отворилась. Первым вошёл Рено, за ним, щурясь от яркого света камина, переступил порог бывший кастелян. На его лице, изрезанном морщинами, застыло выражение настороженного, усталого ожидания. Антуан, выполнивший поручение, маячил за их спинами, но по знаку Рено тут же исчез, притворив за собой дверь.


- Садитесь, - сказал Виктор, указывая на стулья напротив. - Оба.


Рено, не чинясь, сел по правую руку от Виктора, чиркнув мечом по доскам пола. Старик, поколебавшись мгновение, опустился на край стула с высокой резной спинкой и сложил руки на коленях, как человек, готовый принять любой исход дела.


- Как тебя зовут? - спросил Виктор.


- Жерар, господин, - ответил старик. - Жерар из Мон-Сени. Но здесь меня всегда звали просто Жерар-ключник. Или старый Жерар. Кому как нравилось.


- Хорошо, Жерар. Я хотеть спросить тебя. Не как пленник. Как человек, который знать замок... как ты служить тому человек? Скверный человек!


Старик долго молчал, глядя в стол. Его руки, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожали - то ли от старости, то ли от волнения. Наконец он поднял голову и заговорил. Голос его был глух, но твёрд.


- Я служил не ему, господин. Я служил его отцу. Старому барону Артуру де Шато-Нуар. Это был суровый, но справедливый человек. Он не грабил на дорогах. Он держал слово. Он ходил к мессе, заботился о своих людях, и земли его, хоть и были невелики, приносили доход. Я поступил к нему на службу ещё юношей, когда у меня не было ничего, кроме дырявых башмаков. Он дал мне кров, стол и дело - и я делал это дело честно сорок пять лет.


Он замолчал, переводя дыхание.


- А потом старый барон умер. И его место занял сын - тот, кого вы убили вчера. Молодой барон. - Он поморщился, произнося это. - Сначала я думал, что смогу служить и ему. Но он с каждым годом становился всё хуже. Он выгнал старых слуг, которые ещё помнили его отца. Поссорился с соседями. Начал хватать людей на дорогах. А потом... - он осёкся, и его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.


- Жена, - негромко подсказал Рено.


Старик кивнул, не поднимая глаз.


- Она была добрая госпожа. Из хорошего рода. Он запер её в башне, когда она попыталась его образумить. Потом она умерла. А я остался. - Он поднял голову и посмотрел прямо на Виктора. В его выцветших глазах стояла мука. - Почему я не ушёл? Но куда мне было идти? Кому я нужен, старый человек, который только и умеет, что считать и вести книги? В городе меня никто не ждал, земли у меня не было, семьи не осталось. А здесь был мой дом. Мой замок. Думал - может, одумается. Не одумался.


Он замолчал, и в зале повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в камине. Рено, сидевший рядом, хмурился . Виктор молчал, осмысливая услышанное. Он видел перед собой не просто слугу, не просто кастеляна. Он видел человека, который прожил жизнь в тени сначала одного господина, потом другого, и сохранил при этом достоинство. Это вызывало невольное уважение.


- Хватит, - сказал он наконец. - Всё понял. Теперь о деле.


Он пододвинул к себе книгу и раскрыл её на первой странице.


- Говори, Жерар, что за земля был у барона. Что есть ему принадлежать.


Старик вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он словно ждал этого вопроса - вопроса, на который он мог ответить уверенно и спокойно, возвращаясь в привычную колею.


- Земли у барона были невелики, господин, - начал он, и его голос, до того дрожавший, зазвучал ровно и деловито. - С севера граница проходит по старому тракту, что ведёт от перекрёстка у дуба до брода через реку. С востока - по ручью, что впадает в реку у излучины, - по нему же граница с землями аббатства. С юга - сама река, до того места, где она выходит из леса. С запада - лес, и граница там идёт по оврагу.


Он говорил и его скрюченный палец вычерчивал на столешнице невидимую карту. Рено, подавшись вперёд, следил за этим пальцем с напряжённым вниманием, беззвучно шевеля губами - запоминал.


- В этих границах, - продолжал старик, - у барона было две деревни. Первая - Сен-Мартен-де-Буа, десятка три дворов. Вторая - Ле-Шарбоньер в лесу, у ручья, дворов пятнадцать. Сервы там, в основном углежоги: жгут уголь, гонят дёготь. Земля здесь скудная, пашни почти нет, зато леса много - дуб, бук, ольха. Дёготь продают в аббатство и в город, на ярмарку. Ещё сплавляют немного древесины по реке - вяжут плоты и гонят вниз по течению. Этим и живут. Доход невелик, но стабилен. Старый барон говорил: лес прокормит, если его не губить безоглядно. Молодой барон не внял его словам.


Виктор слушал и в его голове медленно складывалась картина. Две деревни. Углежоги. Дёготь. Плоты. Лес. Не золотые копи, не тучные пашни - но кое-что. По крайней мере, можно было понять, на чём строить хозяйство.


- А соседи? - спросил он, поднимая этот важный, волнующий его вопрос.


- Соседей - старик загнул первый палец. - С востока - земли аббатства доминиканцев. Монахи держат рыбные пруды, варят пиво, делают сыр. Но с бароном у них была тяжба из-за рыбных прудов. Он загнул второй палец. - С юга, по тракту, - владения сира Гийома де Монтегю. Человек честный, но небогатый. С ним у молодого барона тоже была ссора - из-за леса, что на границе. Он загнул третий палец, подумал и добавил: - С запада, за ничейным оврагом, - владения барона де Мерлана. С севера - снова река и лес, это графская земля, обширные владения, барон старался не ссориться с графом.


Рено, молча слушавший, наконец подал голос:


- А что с налогами? Платят ли вилланы? Сколько зерна, сколько серебра в год?


- При старом бароне платили исправно, или отрабатывали на барщине, - ответил Жерар. - При молодом... по-разному. Он их не щадил. Деревни наполовину обезлюдели - кто сбежал, кто умер. Остались самые стойкие, или те, кому некуда бежать.


Виктор помолчал, обдумывая. Потом, решившись, подался вперёд.


- Жерар, - произнёс он, и голос его стал мягче. - Ты нужен мне. Ты знать замок, ты знать земля. Я предлагать тебе должность. ... Помощь... Плата - стол, кров... Что скажешь?


Старик поднял голову и долго смотрел на Виктора. В его выцветших глазах мелькнуло что-то - не то надежда, не то боль, - но почти сразу погасло. Он медленно покачал головой.


- Не гневайтесь, господин, - сказал он тихо, но твёрдо. - Я не могу. Служить вам - значит предать память старого барона. Я служил этой фамилии всю жизнь. И пусть сын оказался чудовищем, а род пресёкся - моя клятва осталась при мне. Я не могу присягнуть другому господину. Не просите.


Рено, сидевший рядом, крякнул и отвёл глаза. Виктор молчал. Он ожидал этого ответа, но всё равно почувствовал укол разочарования. Старик перед ним был живым ископаемым, реликтом ушедшей эпохи - эпохи, в которой верность слову значила больше, чем собственная выгода. И за это его нельзя было не уважать.


- Хорошо - сказал он наконец. - Я не держать тебя.


Старик поднялся, поклонился - на этот раз низко, с достоинством, - и взяв свой узелок, зашагал к выходу.


- Благодарю господин, - произнёс он и повернувшись, исчез за дверью.


Рено проводил его взглядом и, когда дверь за стариком закрылась, повернулся к Виктору.


- Упрямый старый пёс, - сказал он негромко. - Но честный. Жаль. Такой человек нам бы пригодился.


- Пригодится, - ответил Виктор, глядя на закрывшуюся дверь. - Я подожду. Может вернётся.


Он захлопнул книгу поднялся из-за стола и направился к лестнице. День только начинался, а дел было невпроворот. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял Антуан. Вид у него был взволнованный - мальчишка явно не знал, можно ли перебивать господ, но и молчать, судя по всему, не мог.


- Ну, что там ? - спросил Виктор, оборачиваясь.


- Там... это... - Антуан запнулся, подбирая слова. - Монах. Тот, что из аббатства. Что к раненым приехал. Он хочет с вами говорить, мессир. Говорит, дело есть.


Виктор переглянулся с Рено. Тот пожал плечами - мол, тебе решать.


- Зови, - сказал Виктор и снова опустился в кресло.


Антуан кивнул и исчез за дверью, а Виктор, проводив его взглядом, невольно отметил про себя, что мальчишка, кажется, начал привыкать к новой роли. Уже не шарахается от каждой тени, не заикается через слово. "Пусть пока будет на посылках, - подумал он. - А там посмотрим. Может, и вправду выйдет из него толк".


Через минуту дверь отворилась снова. На пороге стоял монах - тот самый, что прибыл из аббатства с лекарем и послушниками. Он был невысок, округл, одет в простую чёрную рясу бенедиктинца, подпоясанную грубой верёвкой. Лицо его, обветренное и загорелое, плохо вязалось с образом келейного затворника - такие лица бывают у людей, которые много времени проводят под открытым небом, а не в монастырских кельях. Глаза у него были тёмные, цепкие, смотревшие на мир с тем особым, спокойным вниманием, какое вырабатывается у тех, кто привык наблюдать и делать выводы. На поясе, поверх рясы, висели чётки с простым деревянным крестом, и пальцы его машинально перебирали их, пока он стоял на пороге.


- Мир этому дому, - произнёс он негромко но отчётливо и голос его, приятный и хорошо поставленный, прозвучал в полумраке зала почти музыкально. - Благодарю, что согласились меня принять.


- Входите святой отец, - сказал Рено, жестом приглашая его к столу.


- С вашего позволения, - монах прошёл к столу и уселся на тот самый стул, где только что сидел старый Жерар. Движения его были плавными, экономными, как у человека, который привык не тратить силы попусту. - Прежде всего я должен отчитаться о состоянии раненых. Ваши люди, добрый господин... простите, я не знаю, как к вам обращаться. Как вас называть?


Виктор чуть заметно усмехнулся. "Мессир Виктор" звучало всё ещё непривычно, но другого обращения у него не было.


- Зовите мессир Виктор, - сказал он.


Монах чуть склонил голову, принимая ответ, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.


- Итак, мессир Виктор, - продолжил он. - Ваши раненые. Трое пойдут на поправку - раны чистые, перевязаны, горячки нет. Ещё двое в тяжёлом состоянии, но брат-лекарь говорит, что надежда есть, всё в руках Господа нашего. Фламандец, Корнелис... - он сделал паузу, подбирая слово, - крепкий человек. Болт прошёл насквозь, кость не задета. Если не случится горячка, то через месяц будет хромать, через два - ходить. А дальше - как Господь даст.


Он замолчал и продолжил - уже другим тоном, более мягким, но в то же время более проницательным:


- Вы, мессир Виктор, явились к нам неожиданно. Ещё вчера в аббатстве ничего не знали о вас, а сейчас мы узнаём, что старый барон мёртв, его замок взят, а у нас на руках - ваши раненые. Признаюсь, известие это вызвало в обители некоторое... волнение. - Он улыбнулся - легко, почти незаметно, - но в этой улыбке сквозила хитринка. - Аббат, благослови его Господь, человек осторожный. Он хотел бы знать, с кем мы теперь граничим.


Виктор понял: началась игра. Монах пришёл не с пустыми руками и не с пустыми словами. За вежливым тоном и обходительными фразами скрывался старый, как мир, вопрос: "Кто ты, чужак, и что нам от тебя ждать?" И он спрашивал этот вопрос не прямо, а так, как умеют только люди, привыкшие к долгим, неторопливым беседам за монастырскими стенами, - исподволь, через намёки, через якобы незначительные детали.


- Понимаю, - ответил Виктор, стараясь, чтобы голос его звучал так же спокойно и вежливо. - Я благодарен ваш аббат за помощь. Без ваш лекарь мои люди могли умереть. Я это не забуду.


Монах кивнул, принимая благодарность, но не отступая.


- Брат-лекарь говорил, что вы... нездешний. - Он снова чуть заметно улыбнулся. - Простите моё любопытство, мессир Виктор. Я сам в молодости много странствовал - бывал и в имперских землях, и в Италии, и даже, грешным делом, в Святой Земле. И я научился различать людей по говору, по повадкам, по тому, как они держат меч. Ваш выговор - не французский, не бургундский, не фламандский. Даже не итальянский. Я бы сказал... восточный? Или северный?


- Мир велик, - уклончиво ответил Виктор, делая глоток вина. - Я из дальний край. Очень дальних.

- И тем не менее, - монах чуть наклонил голову, - вы здесь. И вы взяли замок.


- Взял, - согласился Виктор. - Барон напасть на нас. Мы защищатся. Исход бой решил Бог. Я не искал замок - он сам пришёл. И теперь я держать его.


Монах смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Пальцы его, перебиравшие чётки, на мгновение замерли.


- Красивые слова, мессир Виктор, - произнёс он наконец. - И я склонен вам верить. Вы похожи на честного человека. Но вы должны понимать: в аббатстве будут ждать доказательств. Слов мало. Нужны дела.


- Я понимать, - кивнул Виктор. - И дела будут. Я посетить ваше аббатство .А еще - он позволил себе лёгкую усмешку, - торговать с вами.


Монах улыбнулся - на этот раз по-настоящему, открыто.


- Это было бы замечательно, - сказал он. - Я передам ваш интерес аббату. Думаю, он будет рад гостю. Гостю, который приходит с миром и добрыми намерениями.


Он поднялся, одёрнул рясу и поклонился - с достоинством.


- А теперь я вынужден откланяться, мессир Виктор. В аббатстве меня заждались. Благодарю за беседу.


- Я провожу вас до ворот, святой отец, - сказал Рено, поднимаясь из-за стола. -


Они вышли во двор. Солнце уже поднялось над стенами, и косые лучи заливали мостовую золотым светом, высвечивая каждую трещину в старых камнях, каждую травинку, пробившуюся между булыжниками. Монах еще раз окинул все это внимательным взглядом и направился к воротам.


У моста он обернулся к Рено. Вблизи, при ярком солнечном свете, его лицо казалось ещё более загорелым, а глаза - ещё более проницательными.


- Знаете метр Рено, - сказал он негромко, так, чтобы слышал только этот седой наёмник с обветренным лицом, - у меня хорошее чутьё на людей. Оно редко меня обманывало. И сейчас оно говорит мне, что ваш сеньор - человек, который держит слово. Я не знаю, откуда вы пришли, но надеюсь, что мы будем добрыми соседями. - Он помолчал и добавил, чуть понизив голос: - И ещё одно. Будьте осторожны с сиром Гийомом. Он хороший сосед, но он долго враждовал со старым бароном. Вы сделали то, что он мечтал сделать годами. Это задевает гордость. А уязвлённая гордость, метр Рено, порой бывает опаснее открытой вражды.


- Спасибо за предупреждение, - серьёзно ответил Рено, глядя монаху прямо в глаза. - Мы учтём ваше предостережение.


Монах кивнул, поправил чётки и лёгкой, пружинистой походкой зашагал через мост, туда, где у кромки леса его ждали послушники с мулами. Через минуту он скрылся в тени деревьев, и только чёрная ряса ещё некоторое время мелькала между стволами, пока не исчезла окончательно.


Рено постоял на мосту, глядя вслед уходящему монаху. Мысли его были тяжелы. Предупреждение о сире Гийоме засело в голове, как заноза. Он знал, что этот честный, но обедневший дворянин - гордый человек. И гордость его действительно могла стать проблемой. Но сейчас, в это ясное утро, когда замок стоял цел и невредим, а люди были заняты делом, он решил не забивать себе голову тревогами раньше времени. Он повернулся и зашагал обратно в замок. День продолжался.


Брат Жером ехал неспешной рысью по лесной дороге, и его мул, старый и флегматичный, привычно перебирал копытами, не требуя ни поводьев, ни понуканий. Впереди, растворившись в зелёной тени, исчезли послушники - этим двоим вечно не терпелось добраться до обители раньше всех, - и брат Жером остался один. Одиночество его не тяготило. Напротив, именно в тишине, наедине с мерным скрипом седла и перестуком копыт, думалось лучше всего. Здесь, под сенью старых дубов и буков, вдали от людской суеты, мысли текли свободно, как ручей у дороги.


Он не был рядовым монахом, посланным в замок лишь затем, чтобы перевязать раненых и убраться восвояси. В аббатстве Сен-Дени-де-Буа брат Жером занимал положение среднее, но значительное - не аббат, не приор, а что-то вроде келаря и библиотекаря в одном лице, человек, которому настоятель доверял щекотливые поручения. Именно поэтому аббат и отправил его с лекарем - не только ради помощи раненым, но и чтобы посмотреть, понюхать, послушать. И доложить.


Что ж, доклад будет интересным.


Первое, что занимало мысли брата Жерома, - сам новый хозяин замка. Иноземец. Это было очевидно с первых же слов. Говорит с акцентом, коверкает падежи и времена, путает слова, а иногда и вовсе вставляет какие-то чуждые, гортанные обороты, которых брат Жером не слышал ни в одной из своих странствий - а он, повидавший за свою жизнь пол-Европы и даже краешек Святой Земли, слышал немало. Но при этом держится с достоинством, не заискивает, не суетится. Взгляд прямой, открытый, но не наглый - так смотрят люди, которые знают себе цену, но не кичатся ею. Одежда добротная, хоть и нездешнего покроя. Оружие при нём - длинный меч, который носят не простолюдины, а люди благородного сословия или, по крайней мере, те, кто привык обращаться с дорогим железом. Речь, хоть и ломаная, выдаёт грамотного человека - он не крестьянин и не наёмник, это ясно. Но дворянин ли? Вот в чём вопрос.


"Может быть, городской нобиль, - размышлял брат Жером, поглаживая чётки и рассеянно глядя на проплывающие мимо стволы деревьев. - Из тех, что учатся в университетах, читают книги и носят меч как символ статуса, а не как орудие ремесла. Такие есть в Париже, в Дижоне, в имперских городах. Но если так, то как он одолел барона?"


Барон де Шато-Нуар был мерзавцем, но не трусом и не слабаком. О его боевых качествах ходили разные слухи - одни говорили, что он в молодости участвовал в турнирах и даже взял несколько призов, другие утверждали, что он никогда не бился честно, предпочитая удары из-за спины . Но все сходились в одном: мечом он владел как человек, который не раз пускал этот меч в ход - и до сих пор выходил победителем из стычек. Он был жесток, хитёр и опытен. Если этот высокий иноземец зарубил его в честном поединке, значит, он не просто городской грамотей с мечом на поясе. Воин. Настоящий. "Но что, если это ложь? - подумал брат Жером, и его пальцы, перебиравшие чётки, на мгновение замерли. - Что, если барона убили из засады, из арбалета, исподтишка, а потом придумали красивую историю про честный поединок? Их люди будут твердить одно и то же, но кто подтвердит? у и скажет то, что выгодно его господину. Пленные разбойники? Их отпустили на все четыре стороны, ищи теперь ветра в поле. Правду знают только те, кто был там, в овраге и они все теперь принесли присягу этому Виктору. А такие люди не предают своих".


Он покачал головой и тронул мула пятками, заставляя того перейти с ленивого шага на чуть менее ленивый. Ветка орешника, качнувшись, задела его плечо, и брат Жером машинально отвёл её рукой, не прерывая размышлений.


"Предположим, он дворянин. Как он собирается удержать замок? По закону, замок - в землях герцога Бургундского, а покойный барон был его вассалом. Если новый человек занял замок без пожалования, без грамоты, без оммажа, герцог имеет полное право прислать войска и вышвырнуть его вон. Или повесить на воротах этого самого замка в назидание прочим. Но... - он усмехнулся про себя, - сколько раз мы писали в Дижон о старом бароне? Сколько жалоб ушло за эти годы? И от аббатства, и от сира Гийома, и от родичей покойной баронессы... Писали и аббату, и в совет герцога, и даже самому епископу. Герцог не прислал даже сержанта. Ни разу. Ему было не до того. У него война, у него интриги с королём Людовиком, у него заботы поважнее, чем какой-то разбойничий замок на окраине, затерянный в лесах".


С другой стороны, старый барон был законным владельцем - пусть и скверным, пусть и переходившим из одного подданства в другое, принося оммаж то Людовику, то Карлу, то обоим сразу. Кого удивишь этим в наше время, когда каждый мелкий сеньор лавирует между двумя государями, как лиса между капканами? С этим можно было смириться - в конце концов, бумаги у него были в порядке, и род его восходил к старым временам. А этот чужак не имеет никаких прав - только право меча. И если герцог захочет навести порядок, он наведёт. Но захочет ли?


"Сомневаюсь, - подумал брат Жером. - И аббат скорее всего согласится. Новый барон не будет хуже старого, такого мерзавца попробуй ещё найди. По крайней мере, в это хочется верить. А вера как известно, - главная добродетель".


Он вспомнил свои странствия - Рим, имперские земли, Святую Землю, - и лица десятков людей, которых встречал на пути. Этот иноземец напоминал ему одного человека - кондотьера, которого он видел под стенами Сиены. Тот тоже был чужаком на чужой земле, тоже говорил с акцентом, тоже держался прямо и спокойно, словно весь мир был его домом. Кондотьер тот плохо кончил - его предали свои же, и он умер с мечом в руке, окружённый врагами. Но этот кажется умнее. Или удачливее. Или просто ещё не дошёл до своей Сиены.


И ещё одно. Монах вспомнил глаза Виктора. Светлые, холодные, но не злые. Так смотрят люди, которые уже прошли через что-то страшное и больше не боятся. Или боятся но не показывают. В этих глазах не было ни жадности, ни жестокости. Была усталость - глубокая, застарелая, как у человека, который долго шёл по пустыне и наконец нашёл воду. И была решимость - спокойная, ровная, как пламя свечи в безветренном помещении. Человек, который не ищет войны, но готов к ней. Человек, который держит слово. По крайней мере, так ему показалось. А брат Жером привык доверять своему чутью - оно его редко подводило.


Он въехал в небольшую лощину, где дорога пересекала ручей, и мул, не дожидаясь команды, остановился напиться. Брат Жером не стал его подгонять. Он сидел в седле, слушал журчание воды и смотрел, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву, рисуя на земле золотые пятна. Здесь, в этой тишине, в этом покое, все тревоги и сомнения казались далёкими и неважными.


"Пусть аббат сам решает, что писать в Дижон. Если вообще писать. Моё дело - доложить, что видел и слышал. А видел я человека непонятного, но не злого. Замок взятый с бою. Раненых за которыми ухаживают - своих и чужих, надо сказать, без разбору. Бывшего кастеляна которого отпустили с миром, а не повесили на воротах. Тело купца, укрытое чистым холстом и ждущее христианского погребения. Если это разбойник то я признаться, плохо разбираюсь в разбойниках".


Лес кончился, и впереди за полосой вырубки, показались далёкие стены аббатства. Его спутники опередили его на добрых пол-лье. Над колокольней вился дымок - братия уже проснулась и занималась своими повседневными трудами. Брат Жером пришпорил мула и направился к воротам, мысленно составляя доклад.


Он расскажет аббату всё. И про акцент, и про длинный меч, и про то, как иноземец вежливо, но твёрдо не пустил сира Гийома в замок поутру, и про обещание посетить обитель с миром и дарами. Но главное, что он скажет, будет таким: новый хозяин Шато-Нуар, кем бы он ни был, вряд ли окажется хуже прежнего. А тот, прежний, был сущим исчадием ада - да простит Господь его грешную душу .


В главном зале донжона куда Виктор успел перенести из верхних покоев кое-какие мелочи для уюта - медвежью шкуру, брошенную на пол у камина, и пару бронзовых подсвечников, - было тепло и почти уютно. Дрова которые Готье наколол ещё засветло, весело потрескивали в огромном камине, разгоняя сырость старых стен, и языки пламени отражались в тёмном дереве стола, в оловянных кружках, в глазах трёх людей, сидевших за ужином. Медвежья шкура старая и местами вытертая до кожи, всё ещё хранила запах зверя - что-то дикое, мускусное напоминавшее о лесах, из которых этот медведь когда-то вышел и не вернулся. Подсвечники, потускневшие от времени, но всё ещё хранившие следы искусной работы, стояли тут же, на столе, и в них оплывали огарки старых баронских свечей.


За окнами уже давно стемнело. Осенняя ночь опустилась на замок быстро, как падает занавес в конце представления, и теперь за узкими забранными стеклом проёмами не было видно ни звёзд, ни луны - только глухая, бездонная чернота, в которой угадывались далёкие вершины деревьев. Где-то там, за стенами, шумел ветер, но здесь, в зале, было тихо и покойно.


На столе стояла глиняная миска с остатками еды, деревянная доска с нарезанной ветчиной, краюха хлеба и кувшин вина. Ветчину нашли в баронской кладовой - огромный, закопчённый олений окорок, висевший под потолком вместе с пучками сушёных трав и связками лука. Травы пахли летом - розмарин, тимьян, дикий чеснок, - и этот запах смешивался с ароматом копчёного мяса, создавая почти праздничное ощущение. Вино тоже было из баронских подвалов - не то кислое пойло, что они пили обычно, а другое, в запылённых бочках, возможно украденное с какого-то купеческого обоза. Оно отливало в кружках тёмным рубином и пахло терпко, благородно, совсем не так, как та кислятина, к которой все привыкли в дешевых трактирах. Больше ничего не было - ни сыра, ни масла, ни свежих овощей. Запасы барона оказались на удивление неразнообразны: мясо, вино, мука для хлеба - и всё. Ни разносолов, ни пряностей, ни сладостей, которых ожидаешь у разбогатевших на грабеже разбойников. Видимо последние годы он не столько копил, сколько пропивал и проигрывал награбленное.


- Ну что сказать, - произнёс Пьер отхватывая ножом изрядный ломоть ветчины и укладывая его на кусок хлеба. - Не "Красный петух", конечно, но жить можно. Ветчина добрая, вино тоже ничего. Я в походах, бывало, неделями одну похлёбку хлебал без мяса, а тут - целый окорок. И хлеб свежий. Грех жаловаться, клянусь святым Мартином.


- Ты бы ещё с "Петухом" сравнил, - усмехнулся Рено, цедивший вино маленькими глотками, смакуя каждый как человек который понимает толк в хорошем напитке. - Там за твоё серебро тебя кормили. А здесь - своё. Своё, Пьер. Чувствуешь разницу?


- Чувствую, - серьёзно ответил Пьер, переставая жевать и глядя в огонь. - Ещё как чувствую. Там я был никем. Наёмником, которому сегодня платят, а завтра - как повезёт. А здесь... - Он обвёл рукой зал ,камин, стол, своих товарищей. - Здесь чую надолго. Если повезёт.


- Кроме того когда ты в своей жизни пробовал такое вино плут? - продолжил Рено, забавляясь непосредственностью своего старого товарища и подмигивая ему через стол. - Сладкое господское вино. Небось в твоём Монпелье таким только епископов поили, и то по большим праздникам.


- Врёшь, - фыркнул Пьер, но без обиды. - В Монпелье вино достается всем. - Он отхлебнул ещё, причмокнул и добавил с видом знатока: - Но это лучше.


Виктор , сидевший во главе стола на массивном стуле с высокой резной спинкой бывшем баронском троне, если судить по остаткам позолоты на подлокотниках ел молча, поглядывая то на своих товарищей, то на пляшущий в камине огонь. Он почти не чувствовал вкуса ветчины, хотя мясо было отменным нежным, в меру солёным, тающим на языке. Голова его была занята другим. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Слишком много дел, которые нужно переделать .


- Давайте сделаем итог, - сказал он наконец отодвигая миску и выпрямляясь на стуле. - Что у нас с людьми?


Рено отставив кружку, принялся перечислять по пальцам - привычка, выработанная годами командования.


- Итого в отряде на сегодня - пятнадцать человек, пожелавших остаться с тобой. Это считая меня, Пьера, Готье, Андре и того рыжего что дрался копьём в лесу, - его, кстати, зовут Жан-Длинный и он молчун, но в бою хорош, я таких ценю. Остальные десять - кто из старого отряда, кто из нового набора, все проверены в деле. Ещё пятеро решили идти дальше с фламандцами, когда те выздоровеют. Раненые выздоравливают в лазарете что в кордегардии, тяжёлые - боюсь, не доживут. Но на всё воля Божья.


- Добро - кивнул Виктор. - Выдать им жалованье. Из того серебра, что в сундук . И приз... за бой.


- Это по-справедливости, - одобрил Рено снова берясь за кружку. - Люди это ценят. Ничто так не укрепляет верность как серебро, выплаченное вовремя и по чести.


- Сделаю завтра, - важно заявил Пьер, расправив плечи и приняв вид заправского казначея. - Только господин казначей пусть выдаст мне ключи от сундука.


Рено фыркнул в кружку так, что вино едва не пошло носом.


- Ты до казначея ещё не дорос, Пьер. Подожди, пока я помру.


- Тогда постарайся не помирать, - беззлобно парировал Пьер, скаля зубы в улыбке. - А то на кого ж ты меня оставишь? На мессира? Он, конечно, человек благородный, но в деньгах по-моему ничего не смыслит. Ему скажи "ливр" - он решит, что это ругательство.


Виктор, услышав эту реплику, невольно улыбнулся - впервые за весь вечер. И все трое, не сговариваясь, рассмеялись. Смех вышел негромким но искренним и на несколько мгновений в зале стало по-настоящему хорошо. Так хорошо, как бывает только после долгого дня, полного тревог и трудов, когда наконец можно расслабиться в кругу своих.


Отсмеявшись Виктор снова стал серьёзным. Он пододвинул к себе кружку, отпил глоток и вернулся к делам.


- Фламандцы?


- Корнелис сказал: как только его рана заживёт и раненые оклемаются - они двинутся дальше, - пояснил Рено, откидываясь на спинку стула. - Повезут товар в Гент, к вдове. Он обещал. С ним пойдут те пятеро, что решили уйти .


- Добро, - кивнул Виктор. - Теперь - караул. Рено, докладывай.


Рено вытер рот рукавом и заговорил уже по-деловому, без шуток - так как говорил всегда, когда речь заходила о службе.


- Дозорных на стенах - по двое, сменяются трижды за ночь. У ворот - один часовой, он же открывает и закрывает по сигналу. Пока мост не починен, но ворота добрые, дубовые, окованные железом - без тарана или бомбарды не взять. Остальные люди, что не на посту, обживают казарму внизу. Она, кстати, ничего так - просторная, сухая. Если навести порядок, выгрести мусор и проветрить как следует, места хватит и на пятнадцать, и на тридцать человек. Печи мы проверили - дымят, но греют.Тюфяки - дрянь, набиты прелой соломой, надо бы набить свежей. Но это мелочи. Крыша над головой есть, стены толстые, оружия вдоволь. С этой стороны всё хорошо.


- Что с фураж для конь?


- Беда, - честно ответил Рено и лицо его помрачнело. - Запасов овса и сена почти нет. Я сам облазил все кладовые - пусто. Старый барон, видно не заботился о лошадях: брал то что отнимал, а сам не запасал. На три дня хватит, может, на четыре, если экономить. Дальше надо либо покупать, либо выгонять коней на выпас. Выгонять под охраной только днём, когда светло.


Виктор задумался, постукивая пальцами по столешнице.


- Я хочу осмотреть земля, - сказал он наконец поднимая голову. - Завтра, с утра. Поеду сам. Со мной - Пьер и человек пять. Рено, останешься в замок. Если что - ты знать, что делать.


- Добро, - кивнул Рено допивая остатки вина. - Только будь осторожен. Места неизвестные. Кто знает, что на уме у местных. Может и рады новому хозяину, а может вилы в бок.


- Беру пять воин, - усмехнулся Виктор, поднимаясь из-за стола. - Справимся. А теперь - спать. Завтра рано вставать.


Они допили вино, затушили свечи и разошлись по своим углам. За окнами по-прежнему шумел ветер, но в донжоне было тихо и тепло. Пахло дымом, хлебом и немного - медвежьей шкурой. Замок спал.


Утром они выехали едва солнце показалось над верхушками леса. Первые лучи ещё косые и бледно-золотые, просачивались сквозь кроны старых дубов, и лес ещё вчера казавшийся мрачным и враждебным, теперь выглядел почти мирно. На траве, на папоротниках, на черепичных крышах хозяйственного пристроя ещё лежала роса, и в каплях её дрожали отражения высокого, промытого до голубизны неба.


Виктор сидел на Клодин держа её легко как человек, который наконец-то привык к седлу. Он уже не сутулился, не вцеплялся в поводья побелевшими пальцами, не вздрагивал при каждом неверном шаге лошади. Теперь он сидел прямо расправив плечи и Клодин, казалось чувствовала эту перемену - она шла ровно, спокойно , лишь изредка косила глазом на всадника, словно одобряя его успехи.


Пьер на своём Ветерке ехал рядом, по правую руку. Он то и дело бросал взгляды на своего господина - теперь уже господина, не просто попутчика или нанимателя, - и в этих взглядах читалась смесь гордости и тревоги. Гордости - за то, как преобразился его мессир за эти недели. Тревоги - за то что ждало их впереди.


Следом, образовав небольшой но внушительный конвой, двигались пятеро отобранных наёмников в полном вооружении, которое они набрали в опустевшей кордегардии замка. Сейчас они выглядели не как разномастные бродяги с большой дороги, а как настоящий эскорт. Вместо кожаных курток и драных стёганок добрые бригандины с поблёскивающими на солнце стальными пластинами. На головах - шапели с широкими полями, отбрасывающими тень на лица. К сёдлам приторочены треугольные щиты, вычищенные и готовые к бою. У двоих - короткие копья, которые они держали вертикально, уперев древки в стремена, у остальных - мечи и арбалеты в кожаных чехлах. Кони под ними отдохнувшие и накормленные, шли бодрым шагом, всхрапывая и мотая головами.


Виктор и сам принарядился для выезда. Кольчуга барона - та самая, которую Пьер отмывал в ручье от крови, - сидела на плечах непривычной, но приятной тяжестью. Каждое колечко сомкнутое на заклёпку тускло поблёскивало в утреннем свете и Виктор ловил себя на мысли, что эта кольчуга - не просто защита. Это символ. Символ того что он больше не безродный чужак, прячущийся в телегах. Барбют он приторочил к седлу, решив, что пока ехать без шлема сподручнее: ветер холодил лицо, и это помогало думать. Но в случае опасности шлем был под рукой - достаточно протянуть ладонь и надеть. Этот барбют понравился ему куда больше, чем тот первый салад с забралом, в котором мало что было видно, а обзор сужался до крохотной щели, заставляя чувствовать себя слепым. В барбюте же Т-образный вырез открывал лицо, обеспечивая намного более удобный обзор и при этом надёжно защищал голову. В нём можно было и дышать свободно, и видеть поле боя и не бояться, что пропустишь удар сбоку.Правда и уязвимых мест больше.Но это было меньшее зло.


Туман над рекой уже рассеялся и воздух, напоённый запахом осенней листвы, влажной земли и далёкого дыма, бодрил. Где-то в чаще перекликались птицы готовясь к скорому отлёту на юг и в их криках слышалась лёгкая, едва уловимая печаль - словно сам лес прощался с уходящим летом. Небольшая колонна трусила ровным шагом в направлении, которое показал старый кастелян во время их короткого разговора. Т


За их выездом следили, но никто из всадников об этом не знал.


Жан-лесовик, устроившийся на ночлег в дупле старого вяза у опушки, заметил движение на мосту ещё когда первые лучи солнца только позолотили верхушки башни. Он выбрался из своего укрытия - старого, трухлявого дупла, в которое можно было забраться только боком, - размял затёкшие плечи и, убедившись, что процессия движется в сторону деревни зашагал параллельным курсом. Он скользил между стволами, прятался за кустами орешника, иногда припадал к земле, выжидая, пока всадники скроются за поворотом, и снова поднимался, чтобы продолжить преследование. Он не знал, зачем они выехали и куда направляются, но помнил приказ сира Гийома: следить. Следить и докладывать.


С другого края вырубки, из зарослей ольхи, за тем же выездом наблюдал другой человек. Это был Косой - один из немногих людей барона, кто уцелел в бойне в овраге и не попал в плен. Он был худ, грязен и голоден. Всю ночь он провёл в лесу, дрожа от холода под рваным плащом, прислушиваясь к шорохам и размышляя о своей незавидной судьбе. А наутро, вместо того чтобы бежать куда глаза глядят - в аббатство, в город, к другой шайке, - решил вернуться. Не из мести - какая месть, если барон мёртв, а его душа, верно, уже горит в аду? - а из простого, животного любопытства. Посмотреть что теперь будет с замком. И может быть если повезёт, найти способ прибиться к новому хозяину. В конце концов он умел обращаться с лошадьми, знал лес и мог быть полезным. Он видел, как всадники выехали за мост и направились по дороге и сам не зная зачем двинулся следом, держась в тени, как зверь который ещё не решил охотник он или добыча.


Через три часа пути - если верить хронометру на запястье, который всё так же мерно тикал, отсчитывая секунды, минуты и часы этого чуждого века, - когда солнце уже приблизилось к полудню, впереди за полосой леса показалась первая деревня. Сен-Мартен-де-Буа. Виктор придержал Клодин и оглядел открывшуюся картину.


Деревня была невелика - десятка три дворов, разбросанных по пологому южному склону холма. Дома, частью деревянные, срубленные из потемневших от времени брёвен, частью сложенные из грубого серого камня, крытые потемневшей соломой, лепились друг к другу, как стадо испуганных овец, сбившихся в кучу при виде волка. Над крышами кое-где вился дымок - сизый, слоистый, стелившийся по земле, - жизнь здесь всё ещё теплилась, но судя по запустелым огородам, заросшим сорняком, и покосившимся плетням, которые давно никто не чинил, теплилась едва-едва. У колодца на краю площади стояла одинокая тощая корова, и вид у неё был такой же унылый и заброшенный, как и у всей деревни.


Тишина стояла такая, что казалось, было слышно, как ветер шелестит соломой на крышах. Ни людей, ни собак, ни даже кур на улице. Словно деревня вымерла. Или затаилась, ожидая, что незваные гости уберутся восвояси.


Пьер, не дожидаясь приказа, пустил Ветерка вперёд и затрусил вдоль домов, зорко поглядывая по сторонам.


- Эй, люди! - закричал он, привстав на стременах и сложив ладони рупором. - Выходите! Прибыл новый хозяин замка, есть разговор! Не бойтесь, мы не разбойники!


Ответом ему была тишина. Только корова у колодца подняла голову и лениво замычала, да где-то в глубине хлева испуганно всхрапнула лошадь. Ветер прошелестел по соломенной крыше ближайшего дома, и с неё сорвался клок сухой травы покатившийся по утоптанной земле.


- Вот же дьявол, - пробормотал Пьер оглядываясь на Виктора и разводя руками. - Может тут и нет никого? Может, они все разбежались ещё при старом бароне? Я слыхал, такое бывает - целые деревни снимаются и уходят в леса, когда жить становится невмочь.


- Жди, - коротко ответил Виктор и остался на месте, не желая пугать людей ещё больше. Он понимал: эти крестьяне привыкли к тому, что любой всадник, появившийся на дороге, несёт с собой беду - поборы, порку, огонь. Пройдёт немало времени, прежде чем они перестанут прятаться при одном звуке копыт. Если вообще когда-нибудь перестанут.


Наконец Пьер заметил какое-то движение в тени покосившегося навеса, что примыкал к одному из домов. Навес этот, крытый всё той же потемневшей соломой, подпирали кривые жерди, и под ним громоздились какие-то брошенные бочки и сломанная телега. Оттуда, щурясь от яркого солнца, выбрался старик - сухой, сгорбленный, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как кора старого дуба. Одет он был в ветхую, заплатанную котту, которая когда-то, возможно, была серой, но теперь выцвела до бурого, землистого оттенка. На ногах - растрескавшиеся деревянные сабо, стоптанные и грязные. Старик щурился, прикрывая глаза ладонью, и на его лице застыло выражение давней, привычной тревоги - так смотрят люди, которые разучились ждать от жизни чего-то хорошего.


- Эй, почтенный! - окликнул его Пьер спрыгивая с коня и стараясь, чтобы голос звучал как можно дружелюбнее. - Ты кто тут? Староста есть? Нам нужен старший. Прибыл новый хозяин замка, у него есть разговор с его подданными.


Старик уставился на Пьера долгим, недоверчивым взглядом. Его выцветшие, слезящиеся глаза медленно обвели фигуру наёмника - от запылённых сапог до шлема на голове, - потом перевели взгляд на Виктора, на его свиту, на мечи у поясов, на бригандины, на чужие, нездешние лица. Он разглядывал их долго, привычно, как разглядывают тучи на горизонте, прикидывая, будет гроза или пройдёт стороной. Ничего не ответив, он развернулся и, шаркая сабо по утоптанной земле, исчез в проулке - так же молча, как и появился.


- Ничего себе приём, - обиженно пробормотал Пьер. - Клянусь святым Мартином, про нас тут явно наслышаны. И явно не с хорошей стороны.


- Жди, - повторил Виктор. - Придут.


И действительно, через несколько минут из того же проулка показались трое. Впереди, чуть прихрамывая на левую ногу, шёл крепкий,невысокий мужик лет пятидесяти с широким, бородатым лицом и руками, похожими на корни дуба. Одет он был получше старика - в добротную серую котту, подпоясанную широким кожаным ремнём . За ним, чуть поодаль, держались двое помоложе - видимо, сыновья или работники. У одного на поясе висел плотницкий топор, у другого - длинный нож в деревянных ножнах. Оружие, но не для боя - для работы инструмент.


Мужик остановился в нескольких шагах от лошади Виктора и, задрав голову, долго разглядывал всадника. Глаза у него были тёмные, настороженные, но не трусливые. Так смотрят люди, которые привыкли к плохим новостям, но ещё не разучились надеяться.


- Меня зовут Жак, - сказал он наконец хрипловатым, но твёрдым голосом. - Я староста. Говорят, вы - новый хозяин замка. Это правда?


- Правда, - ответил Виктор, спешиваясь и подходя к нему. Лошадь он оставил Пьеру. - Старый барон умереть. Его замок - мой. Я пришёл говорить.


Староста переглянулся со своими товарищами. Один из них, тот, что с топором, едва заметно кивнул.


- Ну, раз так, - медленно произнёс Жак, - давайте поговорим, господин.Люди испуганы,незнакомые всадники, спрятались.


- Ничего, - ответил Виктор, оглядывая деревню. - Я недолго. Скажи свой человек, пусть выходят. Я нет, трону.


Староста помолчал, обводя взглядом притихшую улицу, потом обернулся и махнул рукой - широко, призывно, как машут своим, давая понять, что прятаться больше не нужно. Жест этот, простой и будничный, словно сломал невидимую стену, отделявшую деревню от пришельцев.


Из-за домов, из-за покосившихся плетней, из тёмных дверных проёмов, из щелей в заборах начали появляться люди. Сначала робко, по одному, как звери, выглядывающие из нор после долгой зимы, потом - смелее, собираясь в небольшие группки. В основном старики - сухие, сгорбленные, с лицами, изрезанными глубокими морщинами, как кора старых дубов. Женщины - в выцветших платках, прижимающие к себе детей, которые таращили на всадников огромные, испуганные глаза. Мужчин рабочего возраста было мало - человек семь-восемь на всю деревню, - и те что были, выглядели испуганными, затравленными, словно ожидали, что чужаки вот-вот начнут хватать людей и вязать им руки. Одежда на всех была ветхая, заплатанная, выцветшая до землистых, бурых оттенков , ни одной добротной вещи. Человек сорок не больше, на всю деревню, которая когда-то судя по количеству домов, могла вмещать вдвое больше.


Виктор обвёл их взглядом. Сердце его сжалось - не от жалости, а от холодного осознания: вот оно наследство старого барона. Разорённые земли, запуганные люди, пустые дома. И ему чужаку, говорившему с акцентом предстояло вернуть этим людям надежду. Или хотя бы попытаться.


Он заговорил. Его ломаный французский звучал в тишине деревни странно и чуждо, но каждое слово он старался произносить медленно и отчётливо, чтобы поняли все - и старики, плохо слышавшие, и женщины, напуганные до полусмерти и дети, которые, возможно, впервые в жизни видели господина .


- Я новый хозяин замок, - произнёс он и голос его усиленный тишиной, прозвучал громче чем он ожидал. - Меня зовут Виктор. Старый барон умер. Его больше нет. Он нет грабить .


Он сделал паузу, давая людям переварить услышанное. По толпе прокатился лёгкий шум - не то вздох облегчения, не то недоверчивый ропот. Женщины переглядывались, старики качали головами, дети по-прежнему таращились.


- Налог на год с вас убрать, - продолжил Виктор. - Совсем. Никакой платы. Через год - налог, как при старом барон. А пока - замок нужно чинить. Нужен плотник, каменщик, мастер.Я плачу серебро .


Толпа загудела - на этот раз громче оживлённее. Женщины перешёптывались, прикрывая рты ладонями. Дети, осмелев, начали показывать пальцами на всадников. Мужики хмурились и переглядывались - в их глазах читалось сомнение, смешанное с робкой, ещё недоверчивой надеждой. Один из парней, тот самый, с плотницким топором на поясе, подался было вперёд, но отец - староста - остановил его коротким, властным жестом.


Наконец Жак, выслушавший эту речь с каменным лицом, на котором застыла смесь многолетней привычки не верить господам и внезапного удивления, заговорил снова. Голос его звучал всё так же хрипло, но теперь в нём появилась новая интонация - осторожная, но живая.


- Плотники у нас есть, господин, - сказал он, подумав и почесав затылок. - Мой старший сын, Жан-младший, с топором управляется лучше многих в округе. Ещё брат его Гийом, - этот помоложе, но тоже не промах. И ещё двое с соседнего хутора могут подойти если позвать. Они и сруб поставят и балку перекрыть смогут, и ворота поправить - всё что надо по дереву. А вот каменщика нет. Был один, старый Пьер, но он... - Староста замялся, подбирая слова. - Ушёл.


- Ушёл? - переспросил Виктор .


- Сбежал, - прямо ответил староста и в его голосе мелькнула старая, застарелая обида - не на беглеца, а на того, кто вынудил его бежать. - Ещё при старом бароне, зимой. Барон хотел заставить его чинить стену в донжоне - ту, что треснула у южного угла, - а платы не дал. Сказал: "Ты мой серв, ты должен работать за кров и еду". А Пьер - он был не серв, он был вольный мастер, из города пришёл, ещё при отце барона. Ну и отказался. Тогда барон приказал выпороть его прямо во дворе замка. Выпороли. Пьер отлежался, а через неделю ночью, собрал жену, сына, инструмент - и ушёл. В город подался, говорят . Больше мы о нём не слышали.


- А кузнец?


- И кузнеца нет, - староста развёл руками и его широкие, корявые ладони, привыкшие к грубой работе, описали в воздухе беспомощный полукруг. - Наш кузнец, Жан-Коваль ещё пять лет назад ушёл. Барон хотел, чтобы тот бесплатно подковывал его лошадей - всех что в замке и тех, что приводили его люди,правил оружие . Коваль отказался, сказал: "Железо денег стоит, уголь денег стоит, работа денег стоит. Не могу даром". Тогда барон приказал выпороть и его тоже - любимое, видно, было у него наказание. На следующую ночь Коваль сжёг свою кузницу - сам своими руками чтобы не досталась барону - и ушёл с семьёй. С тех пор мы ездим в аббатство когда нужна подкова или новый лемех к плугу. Долго - день туда, день обратно - но что поделать.


Виктор помрачнел. Он стоял, положив руку на луку седла, и смотрел на обезлюдевшую деревню, на запустелые огороды, на покосившиеся плетни, на лица людей, которые привыкли ждать только плохого. Барон судя по всему, успел разорить эти земли до основания. Не только грабил на дорогах - это было бы ещё полбеды, - но и собственных людей довёл до бегства. Выпорол, унизил, выгнал - и теперь в замке не было ни каменщика, способного починить стену, ни кузнеца, способного подковать лошадь.


- Ладно, - сказал он наконец, встряхнув головой, словно отгоняя мрачные мысли. - Плотник - уже хорошо. А теперь, Жак, я хотеть смотреть земля. Ехать со мной.


Староста кивнул и поколебавшись мгновение, полез в седло позади одного из стражников конвоя. Это был Готье - рыжебородый здоровило который придержал коня и подал старику руку, помогая забраться. Зрелище вышло неловкое: староста, никогда в жизни не сидевший на лошади вцепился в пояс наёмника с такой силой, словно боялся упасть и разбиться насмерть. Односельчане проводили его недоумёнными взглядами - ещё бы их староста человек степенный и важный, едет верхом за спиной страшного воина. Такого здесь не видели, наверное со времён старого барона Артура.


Через несколько минут отряд Виктора, пополнившись проводником, снова двинулся в путь. Копыта лошадей зацокали по утоптанной земле и деревня медленно поплыла назад, скрываясь за поворотом.


Они ехали по узкой, заросшей травой дороге, что вилась вдоль ручья, пересекала дубраву и снова выходила к реке. Ручей журчал где-то слева, невидимый за густыми зарослями ивняка и ольхи, и звук этот, чистый и монотонный, напоминал Виктору о чём-то далёком и давно забытом - может быть, о лесных походах с отцом. Жак, сидевший в седле неуклюже, но уверенно - по крайней мере, он уже перестал судорожно цепляться за Готье, - показывал границы, вытягивая руку в ту или другую сторону, рассказывал о промыслах, вспоминал старые времена, когда здесь был порядок и когда барон - старый барон Артур - сам объезжал владения и знал каждого крестьянина по имени.


Виктор слушал и запоминал. Каждую деталь, каждую мелочь. Он понимал, что эти люди - ключ к его будущему. И если он хочет укорениться в этом мире, начать нужно с них. С их доверия. С их работы. С их умения выживать на этой скудной земле.


А за ними, прячась в тени всё так же крались двое наблюдателей - лесник и бывший разбойник, - не подозревая о существовании друг друга. Они скользили между стволами, припадали к земле, замирали, когда всадники оборачивались, и снова продолжали свой невидимый путь. И каждый думал о своём. Жан-лесовик - о том, что расскажет сиру Гийому, когда вернётся: как новый хозяин говорил с крестьянами, как обещал отменить налоги, как староста сидел на лошади позади наёмника. Косой - о том, что, может быть, пора перестать прятаться, выйти из леса поклониться новому господину и попробовать начать всё сначала. Если конечно, его не повесят на первом же суку как бывшего баронского прихвостня.


Рено выехал из замка ранним утром, когда солнце ещё не поднялось над зубцами стен, а туман, густой и белёсый, висел над рекой, скрывая обрыв и дальний лес. Холодный, влажный воздух пробирался под плащ, и старый наёмник поёжился, поправляя воротник. Он ехал на своём гнедом жеребце один, без эскорта, одетый не для боя - простая стёганая куртка, вытертый дорожный плащ, меч на поясе, - но цепкий взгляд его обшаривал обочины и опушку с привычной настороженностью старого солдата, который привык ждать опасности из-за каждого дерева. Дорога была ему уже знакома: через мост, где под копытами глухо стучали старые доски, мимо вырубки, на которой серебрилась от росы высокая трава, через дубраву, где перекликались сойки, затем по тракту на юг, туда, где за полосой леса лежали земли сира Гийома де Монтегю.


Ехал он по делу. Своего кузнеца в замке не было - старый сбежал ещё при бароне, спалив на прощание кузницу, нового взять неоткуда, - а кони нуждались в подковах, оружие и инструменты в починке. Ещё вчера вернувшись из деревни, Виктор коротко распорядился: "Поговори с сосед. Кузнец нужен. Платить будем". И вот теперь Рено сидя в седле и глядя на убегающую под копыта ленту дороги, обдумывал предстоящий разговор.


Кузница сира Гийома стояла все там же ,у перекрёстка двух трактов, на небольшом взгорке, откуда открывался вид на окрестные поля и дальнюю полосу леса. Это была добротная каменная постройка с широкими воротами и навесом, под которым громоздились заготовки железа - прутья, полосы, обрезки, - старые подковы , связки прутьев для гвоздей, бочонки с углём и прочий кузнечный скарб. Над крышей, крытой почерневшей от копоти черепицей, вился сизый дымок, и весь двор пропах калёным железом и гарью - запах этот, резкий и горьковатый, был знаком Рено с детства. Из открытых ворот несмотря на ранний час, уже валил дым, и слышался мерный, тяжёлый стук молота по наковальне - звук от которого у любого путника, заслышавшего его издалека, теплело на душе, потому что он обещал кров, тепло и работу.


Рено спешился у колодца, где на каменном срубе ещё лежала утренняя роса, привязал коня к коновязи - толстому, отполированному сотнями поводьев бревну, - и направился было к воротам, когда заметил у входа трёх оседланных лошадей. Две были попроще - крепкие дорожные кони с грубой сбруей и вытертыми сёдлами, - а третья, гнедая, с дорогой сбруей, украшенной медными бляшками, и гербовой попоной - серебряная башня на лазоревом поле, герб де Монтегю, - показалась ему знакомой. Он уже видел эту лошадь. У колодца, несколько дней назад, когда их караван ещё только въезжал в эти края и старый барон был жив, а купец Ян ван дер Меер, земля ему пухом, ещё сидел в седле и щурился на солнце.


- А вот и гости - раздался знакомый голос из-под навеса, и навстречу Рено, пригибаясь под низкой притолокой, вышел сир Гийом собственной персоной.


Выглядел он как и в прошлую встречу, просто, но опрятно: тёмный дублет добротного, хоть и не нового сукна, выцветший плащ, накинутый на плечи, на поясе короткий кинжал в простых ножнах. Ни цепи, ни перстней, ни иных знаков достатка - только герб на попоне коня выдавал в нём дворянина. Рядом с ним чуть позади, стоял кузнец .Он с любопытством разглядывал наёмника, которому несколько дней назад правил колесо у телеги того самого что приезжал с караваном. Поодаль, у колодца, сидел на перевёрнутом ведре тот самый угрюмый казначей, которого Рено видел ещё в первую встречу - он делал вид, что рассматривает какие-то записи у себя в книге, водя пальцем по строчкам, но уши у него явно были настороже, и глаза то и дело отрывались от пергамента, чтобы скользнуть по гостю.


- Доброе утро господин Гийом - произнёс Рено останавливаясь в двух шагах и кланяясь с достоинством, но без подобострастия - так как кланяется равный равному, а не слуга господину. - Не ожидал вас здесь встретить. Думал вы в замке, за стенами.


- Да вот решил проверить, как там мои лошади, - ответил сир Гийом, кивая на трёх коней у коновязи. - Старый мерин захромал, думаю подкова виновата. А может и не подкова . А тут ты. По делу? Или просто проездом?


- По делу - ответил Рено, невольно улыбнувшись про себя этому наигранному равнодушию. - Мой господин прислал меня договориться с вашим кузнецом. У нас в замке как вы знаете, своего кузнеца нет - старый сбежал ещё при прежнем хозяине. А кони некованы, клинки тупы, инструмент пора править. Мы готовы платить за работу серебром по чести.


Сир Гийом выслушал его с непроницаемым лицом, поглаживая короткую седеющую бороду. Потом медленно кивнул.


- Отчего ж не договориться? Кузнец у меня хороший. - Он обернулся к мастеру и бросил: - Слышишь Жан? Соседям нужна работа. - Кузнец молча кивнул хмуро, но без возражений. - Работы у него много, - продолжил Гийом, снова поворачиваясь к Рено, - но, думаю, он найдёт время и для соседей. За плату, разумеется, - добавил он с лёгкой усмешкой, и в его глазах мелькнула искра любопытства. - Но пока он займётся моим мерином, не желаешь ли разделить со мной утреннюю трапезу? Тут правда не замок - так навес да колодец, - но у меня с собой добрый хлеб, сыр и фляга вина. Не бог весть что, но чем богаты.


Рено поколебался мгновение. Отказаться - значит выказать неучтивость, а он был здесь просителем, не хозяином. Согласиться - значит дать соседу возможность разговорить себя за едой, выведать то, что тот не решился спросить прямо. Но выбора по сути, не было. Да и любопытство сира Гийома было понятно и пожалуй, простительно - любой на его месте хотел бы знать, что за человек поселился по соседству.


- Почту за честь, господин, - ответил он, склоняя голову.


Они уселись на грубую деревянную скамью под навесом, в тени, пока кузнец осматривал копыто хромающего мерина, приподняв его переднюю ногу и близоруко щурясь на край подковы. Казначей остался у колодца, но Рено заметил, как тот чуть сдвинулся ближе, делая вид, что пересчитывает записи в своей книжке и беззвучно шевелит губами. Сир Гийом достал из седельной сумы нехитрую снедь: разломил краюху хлеба - тёмного, грубого помола, пахнущего закваской, - отрезал изрядный ломоть сыра, жёлтого и острого, разлил вино по оловянным кружкам и, подняв свою, произнёс с лёгким, но искренним оттенком уважения в голосе:


- За вашего господина. Как там его? Сир Виктор?


- Мессир Виктор, - поправил Рено с мягкой, но твёрдой интонацией, давая понять, что титул его господина не подлежит обсуждению.


- Мессир Виктор, - повторил Гийом, пробуя имя на вкус, как пробуют незнакомое вино. - Странное имя. Не французское, не испанское, не лотарингское. Откуда он родом, ваш мессир? С британских островов?


Рено отхлебнул вина, не торопясь с ответом. Вино было неплохое - лёгкое, чуть терпкое, явно из местных запасов, не хуже того, что они пили в замке. Он выдержал паузу, глядя на сира Гийома поверх края кружки и прикидывая, сколько правды можно сказать, не нарушив приказа, и наконец заговорил. Голос его звучал спокойно и весомо, как у человека, который привык говорить мало, но по делу.


- Мой господин - человек знатного рода, из древней фамилии. Его владения лежат далеко на востоке, за многими землями и королевствами, за горами и реками, о которых вы, возможно, и не слышали. Большего я сказать не могу - он не любит, когда слуги болтают о его делах. Если вам угодно знать подробности, спросите у него самого. Он я думаю, не откажет, - добавил он с лёгким, почти незаметным поклоном.


Сир Гийом выслушал эту речь и усмехнулся - не обидно, а скорее одобрительно, как человек, который сам умеет ценить верность и неболтливость.


- А ты, я смотрю, слуга верный, - заметил он, отламывая кусок хлеба. - Это хорошо. Верных слуг нынче мало. Многие за серебро родную мать продадут, не то что господина. - Он помолчал, жуя хлеб, и вдруг спросил, пристально глядя на Рено поверх края кружки: - А как же вы так ловко управились с бароном? Я слышал, мессир Виктор зарубил его в поединке. Честный бой, лицом к лицу. Но я знал старого барона - ещё по старым временам . Он был опытным бойцом, с детства обучался мечному бою. Как это вышло?


Рено пожал плечами и отпил ещё глоток.


- Мой господин владеет мечом, как мало кто. Я видел его в деле не раз. Это не просто бой - это искусство. Барон был силён и зол, он дрался как лев. А мой господин - как мастер. У него другая школа. Исход был предрешён, хотя барон бился до конца.


- Мастер, значит, - задумчиво повторил Гийом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на зависть - или, может быть, на сожаление о том, что он сам не обладает таким умением. - Из какой же школы? Итальянской? Имперской? Я слышал, в Германии есть мастера, которые обучают бою на длинных мечах.


- Из дальней, - уклончиво ответил Рено, отхлёбывая вино и глядя куда-то поверх плеча собеседника. - Очень дальней. Дальше, чем вы можете себе представить.


Сир Гийом понял, что большего не добьётся, и переменил тему, хотя любопытство в его глазах никуда не делось - оно тлело, как угли под золой, готовые вспыхнуть при первой возможности.


- Что ж, ваши дела - это ваши дела. Я не лезу в чужие секреты, это не по-соседски. Но как сосед - я рад, что барона больше нет. Он отравлял жизнь всей округе: грабил купцов,ссорился со всеми подряд. Ваш господин оказал нам всем услугу. И я надеюсь, что мы будем жить в мире и добром согласии.


- Мой господин тоже надеется на это, - ответил Рено, и в его голосе прозвучала искренность. - Он не ищет войны. Только покоя и доброго соседства. Его меч - для защиты, а не для разбоя.


Они допили вино. Солнце уже поднялось над вершинами дубов, туман рассеялся, и над полями, залитыми золотым светом, заструился нагретый воздух. Кузнец, закончив с мерином, подошёл, вытирая руки о прожжённый фартук, и, выслушав просьбу Рено, пообещал наведаться в замок через пару дней .И Рено попрощавшись с сиром Гийомом коротким, но вежливым поклоном, отправился в обратный путь.


Он ехал и думал о том, что разговор прошёл хорошо. Лучше чем он ожидал. Сир Гийом был любопытен, но вежлив, настойчив, но не груб. Чувствовалось что он пока не знает, как относиться к новому соседу: с одной стороны - облегчение от того, что барон мёртв, с другой - тревога от того что место старого врага занял неизвестный чужак. Но по крайней мере, он был настроен на мир. А мир - это именно то, что им сейчас нужно. Война подождёт.


А в это время в замке Виктор засучив рукава, вникал в хозяйство. Утро он провёл в главном зале,пытаясь разобрать бумаги и описи, оставленные старым кастеляном, а после полудня вышел во двор где его уже ждали. Четверо плотников из Сен-Мартен-де-Буа - Жан-младший, его брат Гийом и ещё двое с соседнего хутора - пришли на рассвете, принесли с собой инструменты и теперь, сбившись в кучу у колодца ждали указаний. Рядом стоял Пьер, назначенный надзирать за работами, и Антуан готовый выполнить любой приказ.


Виктор обвёл взглядом двор. Деревянные галереи тянувшиеся вдоль стен нуждались в починке - кое-где доски подгнили, кое-где не хватало перил, и ходить по ним можно было только с опаской. В кордегардии, где разместилась дружина, не было ни перегородок, ни нар - люди спали на тюфяках, брошенных прямо на каменный пол, .


- Вот, - сказал Виктор, обводя рукой двор. - Галерею чинить. Доски менять. Казарма - сделать нары, перегородка, чтобы люди спать как люди. Ещё - дрова. Замок готовить к зима. Много дров. Плата - три денье в день. Еда - от меня. Вопрос?


Плотники переглянулись. Жан-младший, крепкий парень лет тридцати с окладистой бородой и спокойными, уверенными движениями, выступил вперёд.


- Сделаем, господин, - сказал он коротко. - Инструмент у нас свой. Лес для досок есть - за оврагом хороший дубняк, там и сухостой найдём. Начнём с галереи, потом казарма, потом дрова.


Работа закипела в тот же день.Работникам выделилим две подводы и двоих стражников,и они поехали за ворота в лес,выбирать дерево для работы.


К полудню вернулся Рено. Он спешился у колодца, бросил поводья подошедшему Антуану и разминая затёкшие плечи направился к Виктору, сидевшему на перевёрнутой бочке с кружкой воды в руке.


- Договорился, - сказал он кратко. - Кузнец Гийома будет работать для нас.Плата - как обычно .Через два дня приедет, осмотрит что там с подьемным механизмом.Может починит.


- Гийом? - спросил Виктор.


- Был там, - кивнул Рено, присаживаясь рядом. - Пытался вызнать кто ты и откуда. Я сказал: дворянин древней фамилии с востока. Больше ничего. Он вроде понял и отстал. - Он усмехнулся. - Но ты бы видел его лицо. Любопытство его разбирает как лиса, почуявшую курятник.


- Пусть - ответил Виктор - Главное - кузнец есть. Остальное - потом.


Они посидели молча глядя, как во дворе загружают телегу разным хламом ,который Виктор решил выкинуть,что бы не занимал место. Где-то в кордегардии горел очаг, и оттуда доносился запах похлёбки обед, приготовленный для нового гарнизона замка.Виктор решил что нужно переходить на трехразоваое питание,в дороге они чаще всего нормально ели дважды в день ,на восходе и на закате.Днем же перебивались сухомяткой на ходу.


- Начало есть, - сказал наконец Виктор поднимаясь.


И хлопнув Рено по плечу, пошёл к колодцу - отмываться от дневной пыли и пота.Нужно было еще отправить людей в аббатство закупится продуктами и вызнать может быть в монастыре можно арендовать каких то работников.


В башне на втором этаже, в том самом зале, который ещё недавно служил пиршественной залой барона, а теперь превратился в нечто среднее между кабинетом и военным советом, Виктор и Рено сидели за длинным дубовым столом. Перед ними была расстелена грубая карта окрестностей - не та что рисовали учёные монахи в аббатстве и географы в университете, а самодельная нацарапанная пером и чернилами на обрывке пергамента,который позаимствовал Виктор среди бумаг барона просто перевернув обратной стороной. Рено водил по ней пальцем показывая, где уже сейчас лесорубы заготавливали дерево,и дорогу по которой следовало отправиться в аббатство.


Свечи в светильниках наконец-то найденные в кладовой, давали ровный, пусть и не слишком яркий свет. Пьер, тут же с важным видом то и дело вставлял замечания - он как раз докладывал о ходе работ в кордегардии, когда в дверь постучали.


- Входи, - сказал Виктор, не поднимая головы от карты.


На пороге возник Готье. Вид у него был смущённый и немного виноватый как у человека который не знает, правильно ли он поступил, и ожидает то ли похвалы, то ли выволочки.


- Мессир, тут такое дело, - начал он, переминаясь с ноги на ногу. - Пришол человек. Назвался лесничим старого барона. Говорит хочет проситься к вам в той же должности. Я хотел его выгнать, но потом подумал, вдруг важное что скажет. Решил пока запереть в холодной. Пусть мессир сам решает, что с ним делать.


- Лесник говоришь? - переспросил Рено. - А поточнее? Как выглядит?


- Худой, глазища бегают, - доложил Готье. - Одет бедно, но не как крестьянин. При оружии был - кинжал на поясе. И ещё... глаз у него один. Второй видать давно потерял. Лицо - будто корой обросло, в шрамах. И говорит , всё время юлит,будто преступник на судилище.


Рено и Виктор переглянулись.


- Веди, - велел Виктор. - Будем смотреть.


Через несколько минут Готье и Андре ввели в зал человека. Это был Косой - тот самый что следил за отрядом Виктора .Он был невысок, жилист, одет в потёртую кожаную куртку, заплатанную в паре мест. Его единственный глаз блестел в полумраке зала тревожно и настороженно, а пустая глазница прикрытая неровным лоскутом кожи, придавала лицу выражение вечной настороженности. Едва переступив порог он бухнулся на колени - так поспешно, что Готье едва успел отдёрнуть ногу - и заговорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что его перебьют и не дадут высказаться.


- Господин! Не велите казнить, разрешите слово молвить! Я честный человек, я всегда служил верой и правдой, я...


- Тихо, - оборвал его Рено, и Косой осёкся на полуслове. - Говори по порядку. Кто таков?


Виктор сидевший во главе стола, едва заметно кивнул Рено, передавая тому бразды допроса. Сам он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и приготовился слушать .


Косой перевёл дух и заговорил , на этот раз медленнее, но всё ещё с нервной, заискивающей интонацией:


- Меня зовут Колен, господин. Но в округе все кличут Косым - из-за глаза, сами понимаете. Я родился в этих краях, вырос в этих лесах. Мой отец был лесничим, и дед был лесничим, и я сам тридцать лет ходил по этим чащам. Старому барону - тому которого вы... э-э-э... победили в честном бою, - я служил лесничим. Смотрел за угодьями, отчитывался о браконьерах, докладывал о чужих людях на землях. Я знаю здесь каждое дерево, каждый овраг, каждую тропу. Лучше меня никто не знает эти леса. Никто! Я могу быть полезен, господин. Очень полезен.


Он тараторил, захлёбываясь словами, и его единственный глаз перебегал с Виктора на Рено и обратно в поисках хоть капли сочувствия.


Рено мрачно слушавший эту тираду, подался вперёд и спросил, чеканя каждое слово:


- Ты, значит служил прежнему барону? Тому самому который грабил купцов и честных путников? Ты был его глазами и ушами?


Косой чуть запнулся, но быстро вывернулся:


- Я служил ...... я служил замку. Лес не виноват что хозяин был... суров. Я следил за порядком. Докладывал когда чужие заходили в угодья. Всё честно, всё по службе.


- А что ж ты делал, когда твой барон хватал людей на дорогах? - не унимался Рено. - Тоже докладывал?


- А что я мог сделать? - Косой развёл руками изображая беспомощность. - Я человек маленький. Против воли барона не пойдёшь. Но я никогда никого не убивал, господин. Моё дело - лес. Я и о звере для охоты могу сообщить,когда олени на земли зайдут, где кабаны желудями лакомятся. И о непрошенных гостях, если вдруг чужаки объявятся, я первый узнаю. И о крестьянах если те задумают обмануть нового господина или спрятать какой промысел, - я всё вижу, всё знаю.


Он снова перевёл дух и добавил, заискивающе заглядывая в глаза Рено:


- Я могу быть вашими глазами и ушами, как был глазами и ушами старого барона. Только дайте шанс!


Рено с сомнением покачал головой. Он обернулся к Виктору и негромко произнёс:


- Не нравится он мне. Скользкий как угорь. Служил разбойнику - значит и это дело знает. Может выгнать его в шею и дело с концом?


Виктор молчал, разглядывая Косого. Потом перевёл взгляд на Рено и коротко бросил:


- Спрашивай дальше.


Рено пожал плечами и снова повернулся к пленнику.


- И чего же ты хочешь? - спросил он. - Просто служить?Какие твои условия?


- Кров и пищу господин, - ответил Косой и в его голосе прозвучала почти искренняя мольба. - Большего не прошу. Кров и пищу. И, может быть, какую-то малость серебром, чтобы было на что купить соль и одежду. А я уж отслужу. Верой и правдой. Лучше меня никто не знает этих лесов.


Виктор сидевший до этого молча, вдруг заговорил. Голос его был спокоен и ровен:


- Ладно. Служи. Плата - кров, пища и один денье в день. Если говорить о важный гость или опасность - премия.


Косой на мгновение замер прикидывая в уме. Один денье в день - это было совсем не густо, почти нищенская плата,как у крестьян. Пищу он и сам мог добыть в лесу - силки, охота, рыбалка, - а вот крыша над головой перед наступающей зимой была нужна позарез. В шалаше зимой не выживешь. Да и приглядется - вдруг удастся выслужиться, получить тёплое место?


- Договорились, господин, - выдохнул он, кланяясь так низко, что едва не коснулся лбом каменных плит пола. - Не пожалеете. Вернее меня не будет слуги.


Рено нехотя махнул рукой отпуская его. Косой уже попятился к двери, но на пороге замялся и обернувшись, вымолвил просительным тоном:


- Господин великая нужда у меня.Нельзя ли... задаток? Хотя бы на еду? А то я вторые сутки не ел, господин. В животе бурчит, как в пустой бочке.


Виктор усмехнулся и переведя взгляд на Рено, коротко кивнул:


- Дай.


Рено ворча что-то под нос, полез в кошель, висевший на поясе и выудил оттуда мелкую, тусклую монетку в одно денье. Протянул Косому. Тот принял её с поклоном, но продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу. Виктор посмотрел на него, потом на Рено и снова кивнул. Рено скрипнув зубами, выудил вторую такую же монету. Виктор продолжал смотреть - теперь уже иронически с лёгкой, едва заметной улыбкой.


- Ах ты ж... - Рено возмущённо вскинул руки. - Если ты господин такой щедрый, так сам одари его!


Виктор не говоря ни слова, протянул руку к поясу, отвязал свой кошель ,покопался и достал оттуда серебряный су. Монета блеснула в свете свечей и Косой увидев её, замер не веря своим глазам. Виктор бросил монету ему в ладонь - тот поймал её на лету и прижал к груди, как величайшую драгоценность.


- Служи верно, - сказал Виктор.


Косой рассыпался в благодарностях, кланяясь и пятясь к двери и наконец исчез за ней в сопровождении Готье, который всё это время стоял у стены и хмуро наблюдал за происходящим.


В зале повисла немая сцена. Пьер переводил взгляд с Виктора на Рено и обратно, не решаясь нарушить молчание. Рено смотрел на закрывшуюся дверь с выражением человека, который только что стал свидетелем чего-то совершенно необъяснимого.


Наконец он не выдержал и заговорил первым:


- Ну и зачем позволь спросить, тебе одаривать всяких плутов? - Он развёл руками и его голос звучал скорее устало, чем сердито. - Мы его не знаем. Он служил барону - а барон был разбойник и душегуб. Кто поручится, что этот Косой не был с ним заодно? Может он и сам людей на дорогах высматривал? Может ему доверять - всё равно что змею за пазухой греть?


Виктор пожал плечами.


- Других нет - ответил он просто. - Ты видишь тут очередь из честный человек? Я нет. А он знать лес.Предаст - выгоним. А пока - пусть служить.


Рено вздохнул,покачал головой, но спорить не стал. Он слишком хорошо знал своего господина: если мессир Виктор что-то решил, переубедить его было почти невозможно.


- Ладно - сказал он поднимаясь из-за стола. - Пусть служит. Но я с него глаз не спущу.


- Вот и хорошо, - кивнул Виктор и в его глазах мелькнула тень улыбки. - А теперь дело. Пьер ты говорить что в казарма идут работы?


И они снова склонились над пергаментом, обсуждая доски,балки, запасы зерна и фуража. А за окном, в опускавшихся на замок сумерках, Косой устраивался на ночлег в углу кордегардии, прижимая к груди серебряную монету и размышляя о превратностях судьбы.Пока он получил больше чем ожидал,но меньше чем хотелось .Крыша над головой, горячая похлёбка и шанс - это было больше, чем он имел ещё вчера. А о будущем он подумает завтра.


Наступила настоящая осень - та пора, когда леса вокруг замка оделись в багрянец и золото, а по утрам трава на вырубке серебрилась от первого инея. Небо над донжоном ещё недавно ясное и высокое, теперь чаще затягивали низкие, тяжёлые тучи и ветер, прилетавший с севера, уже не пах летним разнотравьем, а нёс в себе холодное дыхание близкой зимы. Вода в излучине реки сделалась тёмной, почти чёрной и лишь изредка на его поверхности вспыхивали блики скупого осеннего солнца.


Виктор стоял у окна в своих покоях и смотрел вниз на двор. Стекольные квадратики, вставленные в свинцовый переплёт, запотели от холода и он протёр один из них рукавом, чтобы лучше видеть. Двор ещё месяц назад казавшийся чужим и запустелым, теперь выглядел обжитым: поленница у хозяйственного пристроя выросла до размеров небольшого сарая,колодец обзавелся новым навесом, а на галереях больше не зияли провалы новые доски ещё не успевшие потемнеть, светлели на фоне старых.


Корнелис и фламандцы уехали. Рана на бедре ещё давала о себе знать - фламандец ходил с костылём, болезненно морщась при каждом шаге,его поддерживали по сторонам его люди - но ждать дальше было нельзя. Осень в этих краях уже обещала скорую зиму . В один из ясных, но уже холодных дней Корнелис, опираясь на плечо своего товарища и сжимая в руке грубо выструганный костыль, взгромоздился на переднюю телегу - ту самую, где ещё недавно сидел купец Ян ван дер Меер. Прощание вышло коротким и скупым на слова, как почти всё, что делали эти люди.


- Спасибо сир Виктор - произнёс Корнелис глядя на Виктора с высоты телеги. - Если бы не ты, мы все легли бы в том овраге. Я этого не забуду.Будешь в Генте найди дом Мееров.Там для тебя всегда будет кров и стол.


- Доброй дороги - ответил Виктор, пожимая ему руку. - Будешь проезжать. Ты знать, где нас найти.


Корнелис молча кивнул и тронув возницу за плечо, дал знак трогаться. Телеги медленно выехали через открытые ворота, через мост и скрылись за полосой деревьев. За ними образовав небольшой конвой, двинулись пятеро наёмников, решивших уйти вместе с фламандцами, - те самые что предпочли дальнюю дорогу оседлой жизни в замке. Их выбор Виктор уважал: каждый человек сам кузнец своей судьбы.


Он вспомнил как они похоронили купца. Ян ван дер Меер был предан земле у стен аббатства, на маленьком кладбище для странников и паломников, какие часто встречались при монастырях на больших дорогах. Церемония вышла торжественной и печальной - аббат лично служил заупокойную мессу, и слова латинских молитв, произнесённые под каменными сводами церкви, звучали особенно проникновенно. Виктор сделал богатое пожертвование он прекрасно понимал, что от его щедрости сейчас зависят не только небесные благословения, но и вполне земные отношения с аббатством. Аббат, сухой и прямой как жердь старик с холодными, всё понимающими глазами, принял пожертвование с достоинством, но Виктор видел: этого мало. Монастырю нужно было серебро, а не только добрые слова.


Тяжелораненые те двое, о которых брат Жером говорил с осторожной надеждой так и не выжили. Один угас тихо во сне.Второй боролся до последнего: он то метался в горячке, выкрикивая имена , то затихал и лежал,забывшись. Брат-лекарь делал всё, что мог, но раны были слишком тяжелы, а искусство его - не всесильно. Их похоронили в лесу на том самом месте, где прошёл бой. Могилы выкопали общие - одну для своих, одну для разбойников и место это прибрали с особой тщательностью, снесли кустарник, поставили два деревяных креста на могилах. Виктор сам выбрал место для захоронения - на небольшой поляне, среди старых дубов, - и велел своим плотникам сколотить деревянный обелиск, маленькую часовенку, какие ставят на перекрёстках дорог. Пусть стоит. Пусть напоминает.


Разговор с аббатом, ради которого он ездил в монастырь вместе с похоронной процессией, вышел сложным. Настоятель держался уклончиво,он расспрашивал о планах, о землях, о людях - и в то же время старался не связывать себя четкими ответами. Виктор отвечал так же уклончиво, не раскрывая карт. Он уже научился этой игре - говорить много, не сказав при этом ничего. В конце разговора, когда молчание затянулось, он преподнёс аббату дар - ту самую книгу, что нашёл в сундуке барона. Тяжёлый фолиант в кожаном переплёте с остатками позолоты, с цветными миниатюрами, выполненными вручную, с виньетками и заглавными буквицами, - такие книги стоили целое состояние и переписывались годами. Аббат до того сидевший с непроницаемым лицом, оживился и принялся листать страницы с явным, почти детским удовольствием. Виктор видел что старик доволен,хотя он понимал что тому нужно было что-то более денежное, звонкое серебро в монастырскую казну, а не книги. Но перебьётся пока. Книга дорогая, и аббат это должен понимать,как и то что Виктор избавил его от головной боли,в виде раубритера потерявшего берега и нападавшего даже на паломников и монахов.


Работы в замке между тем шли своим чередом. Крестьяне из Сен-Мартен-де-Буа валили лес - часть оставили на просушку в сарае под крышей, сложив брёвна аккуратными рядами и проложив их досками, чтобы воздух ходил свободнее, а часть сухостой и бурелом из дубравы,тот что покрепче - пустили на подновление замка.Галереи вдоль стен укрепили, заменив все подгнившие пролёты, и теперь по ним можно было ходить, не опасаясь провалиться. В бывшей кордегардии, располагавшейся прямо под пиршественным залом, перегородили несколько комнат, сколотили крепкие нары в два яруса, добавили лавок и тяжёлых дубовых стульев, так что помещение приобрело не только жилой, но и почти уютный вид. Мужики работали с удовольствием - тонкий ручеёк серебра, который Виктор исправно выплачивал каждую неделю, мотивировал их лучше любой угрозы.


Закупились продуктами и фуражом на зиму. В аббатстве взяли зерно и муку, у крестьян - вяленую рыбу из реки . Виктор платил своим людям за рыбу, которую они ловили в реке, и её тут же коптили в специально сложенной для этого коптильне. Хранилища наполнялись, и это было хорошо.


Правда всё это были траты. Доходов не было никаких - ни налогов, ни пошлин, ни торговли.Местные купцы не ходили по дороге через земли барона наученные прошлым опытом.Тот грабил только таких же случайных купцов из дальних мест как и их караван,ставший для него смертельным. Деревни освобождённые от податей на год, не давали ни гроша.Денег в баронском сундуке пока хватало: Виктор пересчитав запасы, прикинул, что их хватит на годы таких трат. Но потом? Что потом?


Он стоял у окна и думал. О доспехах ему нужен был хороший, полный пластинчатый доспех, такой в каком можно выйти против рыцаря и не бояться случайного удара. О конях - не тех клячах на которых они сейчас ездили, а настоящих боевых конях, способных нести всадника в полном вооружении. О людях - хорошо бы экипировать хотя бы ближнее окружение, Пьера, Рено, Готье, Андре, в добрые бригандины и шлемы,а как максимум в кирасы и тассеты с наплечниками. О кузнице, которую пора закладывать заново - старая спаленная старым кузнецом, стояла грудой обгорелых камней.Нужен сам кузнец.Нужно множество вещей. Слишком много для одного человека, у которого из всего имущества - лишь этот замок, горстка людей и серебро в сундуке.


Он вздохнул и оторвавшись от окна, вышел из комнаты. Винтовая лестница, ставшая уже привычной, привела его вниз где у основания башни кузнец сира Гийома возился с подъёмным механизмом. Этот механизм, старый, заржавевший, не работавший уже много лет, представлял собой два больших деревянных колеса с намотанными на них цепями - цепи эти тянулись к воротам и должны были поднимать и опускать мост. Но цепи проржавели, колеса рассохлись, и кузнец, вооружившись молотом, зубилом и ведром масла, пытался вернуть это хозяйство к жизни. Рядом стоял Рено и светил фонарем,а Пьер крутился неподалёку делая вид, что помогает советами.


Виктор остановился рядом. Кузнец заметив его поднял голову и вытерев пот со лба тыльной стороной ладони доложил:


- Дело плохо, мессир.Нужно заменить ось,она треснула.Колесо накренилось и заклинило.Да и колеса нужно подновить,это к плотнику нужно обращаться.Всё рассохлось, всё заржавело.


- Делай, - коротко ответил Виктор и выглянул во двор, направился к огромной поленнице,что выросла вдоль стены под галереей. Он чувствовал, как холодный осенний ветер забирается под дублет, и машинально поправил воротник.


"Ничего, - подумал он, глядя на идущие своим чередом работы. - Главное начать. А доходы... Доходы будут".


Где-то там, за лесами, за реками, за холмами, жили люди, которым нужны были дерево, уголь, дёготь - всё то, что могли дать эти земли. И пусть не сегодня, пусть не завтра, но он найдёт способ превратить это в серебро. Он должен. Потому что стоять на месте в этом мире было нельзя. Застой - это смерть. И он, Виктор, не собирался умирать. Особенно теперь, когда у него впервые за долгое время появилось что-то, ради чего стоило жить.


Палатка была богата, но не той крикливой, бьющей в глаза роскошью, какую любят итальянские кондотьеры из самых удачливых и наглых - те, что украшают свои шатры позолоченными флеронами и завешивают стены трофейными гобеленами, словно базарные торговцы, выставляющие товар напоказ. Здесь всё говорило о власти иного рода - сдержанной, суровой, не нуждающейся в лишних подтверждениях. Плотная ткань, способная выдержать и проливной дождь, и пронизывающий осенний ветер, была выкрашена в глубокий тёмно-синий цвет с алыми полосами - цвета Бургундии, цвета самого герцога. Внутри, на полу, лежал толстый фландрский ковёр, заглушавший шаги и приглушавший все звуки, отчего голоса здесь звучали глуше, весомее. Походный стол, за которым могло бы разместиться полдюжины человек, был завален картами, свитками и стопками бумаг, и лишь малая часть этого вороха была разобрана; остальное ждало своего часа. Несколько складных стульев с высокими спинками, обитых тонкой тиснёной кожей с гербами Бургундии, стояли вокруг стола, и единственное, что действительно бросалось в глаза, - массивный серебряный канделябр на три свечи, отбрасывавший дрожащий свет на лица присутствующих, заставляя тени метаться по сине-алым стенам шатра.


Герцог Бургундский Карл, прозванный Смелым, а кое-кем из недоброжелателей - иначе, сидел во главе стола, откинувшись на спинку стула. Он был облачён не в доспех, хотя только что вернулся с плаца, а в простой, но безупречно сшитый дублет из роскошного чёрного бархата, поверх которого висела тяжёлая золотая цепь - знак ордена Золотого Руна. Каждое звено этой цепи было произведением искусства, и в свете свечей она мерцала, как змеиная чешуя. Лицо герцога, обычно замкнутое и высокомерное, сейчас выражало смесь усталости и плохо скрываемого раздражения. Он приехал в Корби инспектировать ордонансовую роту тяжёлой кавалерии, что была расквартирована тут, и провёл на ногах уже несколько часов, разглядывая строй, проверяя оружие и придираясь к мелочам. Он периодически ездил по стране, снова и снова выстраивая войска, словно ожидая, что они проникнутся его серьёзностью и не допустят того, что случилось под этим проклятым замком Грансон.


- Превосходная рота, - произнёс он, продолжая начатый ещё на смотре разговор, и в голосе его сквозила горечь. - Клянусь святым Георгием, я не видел лучшего строя со времён смотра у Дижона. Антонио ди Леньяно знает своё дело, впрочем, и денежки тоже. Его люди вымуштрованы не хуже, чем у господина Хагенбаха, а тот, помню, поразил меня своим порядком и усердием. И уступают разве что гвардейской роте моего дорогого Оливье.


Он небрежно кивнул в сторону мужчины, сидевшего по правую руку. Оливье де ла Марш, капитан гвардии, дипломат и хронист, был одет с тем же вкусом, что и его господин, но держался с непринуждённостью человека, который провёл рядом с герцогом много лет и имел право на собственное мнение. Его камзол из тонкой тёмно-зелёной шерсти был расшит серебряной нитью по вороту, а пальцы, сжимавшие кубок, были унизаны перстнями - но не яркими, а массивными, старинными, доставшимися от предков.


- Благодарю, монсеньор, - ответил он, чуть склонив голову. - Но я увидел ту же роту, что и вы. Они превосходны.


- Вот именно! - Карл хлопнул ладонью по подлокотнику, и стул жалобно скрипнул. - Превосходны! И что толку? Вспомни Грансон. У меня были превосходные роты. У меня были лучшие пушки в Европе, отлитые в Малине и Мехелене. У меня были рыцари, чьи предки сражались при Бувине и Пуатье. И что? Эти... горцы, эти мужланы, которые даже не умеют правильно молиться, вышли из леса и смели всё, как ураган. Где была наша хвалёная выучка при Грансоне?


Де ла Марш тяжело вздохнул. Он знал этот разговор. Он повторялся каждый раз, когда герцог был в мрачном расположении духа, а это случалось всё чаще.


- При Грансоне мы допустили ошибку, монсеньор, - сказал он спокойно, вертя кубок в пальцах. - Мы слишком растянули войска, правое крыло слишком задержалось с манёвром ложного отступления. Это была случайность, роковое стечение обстоятельств, не более того. Вы не могли предвидеть, что они ударят так внезапно и так яростно. Никто не мог.


- Случайность? - Карл горько усмехнулся, и усмешка эта больше походила на оскал. - Хороша случайность, которая стоит мне казны и пушек. Ладно. Оставим это. Что толку пережёвывать прошлое, как корова - жвачку?


Он перевёл взгляд на третьего человека в палатке, который до сих пор молча сидел на дальнем конце стола и, казалось, больше интересовался содержимым своего кубка, чем разговором. Филипп де По, сеньор де Ла-Рош, дипломат и советник, был полной противоположностью энергичному де ла Маршу: он был грузен, медлителен, с ленивым, скучающим выражением на полном лице, и его богатый, но небрежно накинутый упеленд был слегка помят, словно он только что встал с постели. Но Карл знал, что за этой маской скрывается один из самых острых умов в его окружении, способный распутать любой дипломатический узел.


- Что с Cавойей? - спросил герцог, резко меняя тему. - Какие новости от ваших... друзей?


Де По оторвался от кубка и, промокнув губы платком, заговорил. Голос у него был низкий, с лёгкой одышкой, и слова он произносил медленно, словно взвешивая каждое.


- Регентша Иоланда, как всегда, мечется между страхом и жадностью. Она боится конфедератов и одновременно боится вас. Мой человек пишет, что она готова заключить с нами союз, если мы гарантируем ей защиту от Берна. Но цена высока. Она хочет, чтобы мы прислали войска при первых же признаках сбора конфедератов, а это свяжет нам руки.


- Нужно послать посольство, - Карл нахмурился, и на его переносице залегла глубокая складка. - Заключить договор, с чётким разграничением обязанностей. Я не собираюсь таскать для неё каштаны из огня просто так.


- Она хочет спокойно спать по ночам, - пожал плечами де По. - А после Грансона она не верит, что швейцарцев можно остановить обычными средствами. С другой стороны, мы можем просто купить мир с Берном. Это обойдётся дешевле, чем держать гарнизон. Десять тысяч флоринов, я думаю, решат вопрос на год.


- Покупать мир, - процедил Карл, и его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. - Вечно покупать. Я не купец, Филипп. Я герцог.


- Купцы часто богаче герцогов, монсеньор, - спокойно заметил де По, не моргнув и глазом. - И они реже воюют. Война - дорогое удовольствие. Мир - тоже, но хотя бы предсказуемое.


В палатке повисло молчание. Карл мрачно смотрел в стол, и его пальцы машинально теребили край лежавшей перед ним бумаги.


- Ладно, - сказал он наконец, меняя тему с той резкостью, которая выдавала крайнюю степень раздражения. - Я слишком устал, чтобы сейчас это решать. Давайте разберём почту. Вернее, - он бросил брезгливый взгляд на гору писем, скопившихся на краю стола, - я не хочу возиться с этой горой. Вытащите одно на удачу. Посмотрим, что Бог пошлёт.


Филипп де По, не меняя скучающего выражения лица, протянул пухлую руку и, не глядя, вытянул из стопки одно письмо. Сломал печать - сухой треск прозвучал в тишине особенно отчётливо, - пробежал глазами.


- От его преосвященства Давида Бургундского, епископа Утрехтского, - доложил он. - Обычные дела: жалобы на ректора Гийсбрехта ван Бредероде, который, кажется, совсем отбился от рук, просьбы о субсидиях на починку собора - шпиль, видите ли, покосился, - донос на одного из каноников, который, кажется, путает ризницу с борделем... - он перевернул страницу, - ...и в самом конце приписка. Епископ пишет, что некий аббат из отдалённого аббатства на границе с Лотарингией докладывает: тамошний барон де Шато-Нуар, на которого епископ, по его словам, неоднократно жаловался, убит. Замок его занят каким-то неизвестным дворянином. По говору - не то чех, не то поляк. Епископ интересуется, известно ли что-нибудь об этом Вашему Высочеству.


Карл, до этого рассеянно разглядывавший карту Пиккардии, поднял голову. Что-то в словах де По зацепило его внимание, словно рыболовный крючок, застрявший в памяти.


- Барон? - переспросил он, и в его голосе прозвучала смесь удивления и любопытства. - Какой барон? Погодите... это не тот ли самый, на которого мне без конца жаловалась графиня де Брюэ? Она обвиняла его в смерти своей дочери. Я помню её письма - она писала мне каждый год, требуя правосудия, а я... - он осёкся, вспоминая, сколько раз откладывал это дело в долгий ящик. - У меня вечно не доходили руки.


- Он самый, монсеньор, - подтвердил де По, ещё раз пробежав письмо глазами. - Барон де Шато-Нуар. Графиня утверждала, что он запер её дочь в башне и уморил голодом. Серьёзное обвинение, но доказательств, насколько я помню, не было. Одни слова.


- Доказательств не было, - повторил Карл задумчиво. - А теперь, значит, его убили. И замок занял какой-то проходимец.


Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Потом, словно приняв решение, обернулся к де ла Маршу:


- Оливье, кто у нас сейчас поблизости из надёжных людей? Мне нужен кто-то, кто сможет наведаться в те края и выяснить, что там происходит. Быстро и тихо.


Де ла Марш задумался на мгновение, постукивая ногтем по краю кубка.


- В Савойю по известному вам делу следует сеньор де Бьевр, Жан де Рюбампре. Он надёжен, опытен и в дипломатии, и на войне. И, что немаловажно, у него голова на плечах, а не только меч на поясе.


- Де Бьевр, - кивнул Карл. - Точно.Хорошо что он сейчас при нас. Найдите его и пришлите ко мне. Немедленно.


Через несколько минут полог палатки отдёрнулся, впуская внутрь порыв холодного ветра, и внутрь шагнул человек. Жан де Рюбампре, сеньор де Бьевр, был военным до мозга костей: высок, жилист, одет в простой, но подчёркнуто роскошный дорожный дублет, который сидел на нём как влитой. Лицо его, обветренное солнцем и ветрами многих кампаний, было спокойно и бесстрастно, а глаза смотрели прямо и ничего не выражали. Он коротко, по-военному поклонился и замер, ожидая приказаний.


- А, Жан, - произнёс Карл, и в его голосе мелькнуло нечто похожее на тепло. - У меня для тебя небольшое поручение. Ты ведь едешь в Савойю?


- Да, монсеньор. На неделе выступаю.


- Хорошо. На обратном пути, когда закончишь с основным делом, сделай небольшой крюк. Заедь в одно место на границе, в аббатство Люксей, или, по-другому, Сен-Поль - там узнаешь, где по соседству находится замок Шато-Нуар. Это где-то на отшибе, среди лесов. Тамошнего барона убили, а замок занял какой-то чужак, не то чех, не то поляк. Разберись, что там происходит. Кто он такой, по какому праву занял замок. Если он разбойник - повесь. Если нет - пусть принесёт оммаж и заплатит налог, или пусть платит за аренду земли, пока суд да дело. Времени у меня разбираться с каждым мелким сеньором на окраине нет, но и терпеть самоуправство я тоже не намерен.


Де Бьевр выслушал приказ всё с тем же невозмутимым видом. Ни один мускул не дрогнул на его лице.


- Будет исполнено, монсеньор, - ответил он коротко и, получив разрешающий кивок, вышел так же бесшумно, как и вошёл.


Карл проводил его взглядом и снова повернулся к столу.


- Ну вот, - сказал он уже спокойнее, беря в руки кубок, - хоть с одним делом разобрались. Вернёмся к Савойе. Итак, посольство к Иоланде...


И трое советников снова склонились над картами, обсуждая гарнизоны, войска и ненадёжные союзы. Свечи в канделябре догорали, и тени на стенах палатки становились всё длиннее. А имя безвестного чеха или поляка, занявшего богом забытый замок на отшибе, уже осело где-то в недрах герцогской канцелярии, чтобы через месяц, или два, или полгода снова всплыть на поверхность - но уже тогда, когда последствия этого известия будет невозможно игнорировать


Зима наступила мягкая по крайней мере по меркам Виктора. Он вырос в краях где снег лежал по полгода, где столбик термометра опускался до минус двадцати, а то и ниже и где слова "суровая зима" означали не тонкий ледок на лужах, а двухметровые сугробы и лопающиеся от мороза трубы отопления. Здесь же на границы Брургундии ,Лотарингии и Франции зима оказалась почти ласковой: снег выпадал несколько раз, но быстро таял, оставляя после себя лишь слякоть на дорогах да серебристый иней на голых ветвях дубов. Река в излучине замёрзла только у берегов, а на середине всё так же текла тёмная, маслянистая вода, унося вниз по течению редкие льдинки.

Но как бы ни была мягка эта зима, она всё равно загнала людей за стены. Работы в поле прекратились, крестьяне сидели по домам, жгли лучину и молились, чтобы запасов хватило до весны. В замке тоже наступило затишье,тревожное, тягучее, какое всегда приходит с первыми холодами. Дозоры на стенах сменялись чаще, потому что ветер наверху пробирал до костей, а в караулке приходилось топить печи почти непрерывно, расходуя дрова с пугающей скоростью. Люди маялись от безделья: играли в кости, рассказывали одни и те же истории, ссорились по пустякам и Рено уже дважды пришлось разнимать драки, вспыхнувшие из-за нечестной, по мнению проигравших, игры.


Виктор видел это безделье и решил, что лучший способ бороться с ним - занять людей делом.Он приказал сдвинуть к стене длинный дубовый стол в пиршественном зале. Приказ этот вызвал сперва непонимание - зачем двигать стол, который, казалось, врос в пол и стоял на этом месте ещё при отце старого барона? - потом глухое ворчание. Но в конце концов Готье, Андре, Жан-Длинный, Пьер, да и сам Виктор засучив рукава, кряхтя и обливаясь потом, ухватились за тяжёлую, потемневшую от времени махину, поднатужились и медленно, дюйм за дюймом, отволокли её к дальней стене. Ножки стола проехались по мощным половицам с таким скрежетом, что у всех присутствовавших заложило уши. Освободившееся пространство оказалось неожиданно большим - шагов двадцать в длину и почти столько же в ширину, вполне достаточно для учебного боя.


Виктор велел вымести пол от многолетней пыли, крошек воска и прочего сора, накопившегося в щелях между половицами. Ветхие ковры, проеденные молью и мышами, и порядком облезлые медвежьи шкуры, служившие барону вместо половиков, он приказал скатать и убрать - они только мешали,о них спотыкались и грозили обернуться растянутой лодыжкой. Вместо них на пол настелили тонкий слой свежей соломы, принесённой из конюшни: она пахла летом, сухим разнотравьем, и немного смягчала падения.


Когда всё было готово, он собрал в зале пятерых отобранных бойцов - тех, кого после долгих наблюдений счёл наиболее способными, наиболее обучаемыми, - и объявил, что отныне и до самой весны они будут заниматься фехтованием каждый день, по два часа, независимо от погоды, настроения и количества выпитого накануне вина.


Пятеро стояли перед ним неровной шеренгой, переминаясь с ноги на ногу. Пьер - взволнованный и гордый оказанным доверием, уже предвкушавший, как будет хвастаться перед остальными. Готье - мрачно чесавший рыжую бороду и всем своим видом выражавший скепсис: мол, зачем воину все эти господские штучки, когда можно просто рубануть от души. Андре - молодой и гибкий, как ивовый прут, смотревший на Виктора с восторгом новообращённого. Жан-Длинный - угрюмый молчун, чьи ручищи, привыкшие к топору и копью, с сомнением вертели лёгкую деревяшку: он явно предпочёл бы что-нибудь потяжелее. И ещё один - новенький по имени Мишель, бывший возчик из каравана, который после боя в овраге сам попросился в дружину и теперь смотрел на своего господина широко раскрытыми глазами, в которых смешивались страх, надежда и старание.


Все они смотрели на Виктора с разной степенью энтузиазма: от почтительного опасения до плохо скрытого скепсиса. Но никто не спорил. Приказы мессира здесь уже привыкли выполнять, даже если они казались странными.


- Вот, - сказал Виктор, протягивая каждому по деревянному тренировочному мечу. Их сколотили плотники из Сен-Мартен-де-Буа по его точным указаниям: не просто палки, а дубовые бруски, старательно обструганные до веса и баланса настоящего оружия, с крестовинами из толстых сучьев и даже с намёком на навершие - чтобы рука привыкала к правильному хвату. Дерево было ещё светлым, пахло свежей стружкой, - Будем заниматься. Каждый день. Два часа. Учиться стойка, удар, защита. Кто не уметь - научим. Кто не хотеть - заставим.


И начались занятия.


Учить с нуля оказалось тяжело - куда тяжелее, чем Виктор предполагал, когда только задумывал эту затею. Эти люди привыкли рубить с плеча, как дровосеки, вкладывая в каждый удар всю массу тела, и переучить их было почти невозможно. Мышцы помнили не плавное, контролируемое движение, а грубый, размашистый замах, после которого человек на мгновение открывался. Они не понимали, зачем нужны все эти "стойки" и "позиции", зачем уходить с линии атаки, если можно просто подставить меч, зачем колоть, если можно рубануть. Но приказ господина есть приказ, и они послушно вставали в стойку - правая нога вперёд, колени чуть согнуты, меч с острием на уровне глаз и повторяли одни и те же движения десятки, сотни раз, пока мышцы не начинали ныть, а дыхание не сбивалось.


Потом Виктор устраивал тренировочные бои - сперва медленные, потом всё быстрее, - пытаясь вплести элементы того, чему он научил, в живую схватку. Он кричал, советовал, останавливал бой на полудвижении, вставал сам в позицию и показывал, как надо, тыкал пальцем в ошибки, снова и снова объясняя одно и то же. Получалось, по его мнению, пока из рук вон плохо: люди терялись, забывали всё, чему их учили, и снова начинали махать деревяшками, как дубинами.


- Не руби, - говорил Виктор, останавливая Пьера и поправляя его стойку. Тот опять замахнулся слишком широко, хотя противник уже был открыт, совершив ошибку. - Бей коротко. Коли. Остриё - твой враг для врага. Вот здесь, - он ткнул пальцем ему в грудь, чуть выше ключицы, туда, где не было ни кости, ни доспеха, только мягкая плоть. - Если попадёшь - враг готов. Не надо сила. Надо точность. Понял?


Пьер, чертыхаясь сквозь зубы и вытирая пот со лба повторял. Получалось плохо, но он старался - старался больше всех, потому что чувствовал: мессир не просто так всё это затеял. В этих занятиях был смысл. И смысл этот однажды спасёт кому-то жизнь.


Сам Виктор тоже занимался с удовольствием - это была едва ли не единственная отдушина в долгие зимние дни. Он выходил на импровизированный бой то с одним противником, то сразу с двумя, и тогда в зале начиналось настоящее веселье - если можно так назвать схватку, в которой деревянные мечи трещали и сухо стучали друг о друга, выбивая из рук оружие. Он работал легко, играючи, уходя от ударов одним движением корпуса, нанося ответные уколы почти без замаха, и его противники пыхтели, ругались, наскакивали - и неизменно пропускали. Только Готье однажды сумел достать его - чисто случайно, когда Виктор поскользнулся на предательски гладкой половице, выступавшей из-под соломы, - и потом целый день ходил с гордым видом победителя, пока Пьер не напомнил ему, что господин до этого уложил его самого десятки раз подряд.


После тренировок они, разгорячённые и взмокшие так, что рубахи можно было выжимать, спускались вниз, в кордегардию, где грелись у жарко натопленной печи, пили разбавленное вино и обсуждали свои успехи и неудачи. Виктор замечал - и это наблюдение радовало его куда больше, чем любые тактические победы,что люди теперь больше держатся вместе. Тренировки, общая усталость и общие синяки, над которыми они вместе смеялись, сближали лучше любого пира. В кордегардии теперь пахло не только потом, дымом и кожей, но и чем-то ещё - чем-то, что Виктор с трудом мог определить, но что ощущалось почти физически. Возможно, это был командный дух.


Охота которую так полюбили люди этой эпохи, Виктора не интересовала совершенно. Это было не просто равнодушие - это было глухое, почти физическое неприятие. Он вырос в мире где охота давно перестала быть необходимостью, превратившись в развлечение для богатых бездельников, и здесь в пятнадцатом веке, она выглядела точно так же, только вместо внедорожников и винтовок были лошади и арбалеты и рогатины. Суть оставалась прежней: скакать по лесу за оленем, загонять его до изнеможения, а потом с гордостью демонстрировать добычу, словно совершил нечто героическое.


Ему претило это занятие бессмысленное как он считал, и лишённое всякой доблести. Что за доблесть в том чтобы с десятком загонщиков и сворой собак травить зверя, у которого нет ни меча, ни копья, ни шанса на спасение? Что за подвиг - всадить стрелу в бок кабану, который даже не знает, что на него охотятся? В его глазах это было не проявлением мужества, а скорее его отсутствием. Свежая дичь в замке и так была - спасибо Косому и его силкам, - а убивать ради забавы, ради рогов, которые можно повесить на стену и хвастаться перед товарищами, казалось Виктору пустой тратой времени и сил. Времени которое можно было потратить на тренировку. Сил которые можно было вложить в укрепление замка.


Когда Пьер в очередной раз, сияя от предвкушения, предложил ему отправиться на охоту - снег мол в самый раз, олени оставляют чёткие следы, а в дальней дубраве, говорят видели здоровенного кабана, - Виктор только покачал головой.


- Не хочу, - коротко ответил он.


- Но, мессир! - Пьер выглядел искренне расстроенным. - Это же не просто забава! Это... это... ну, это по-господски! Все благородные люди охотятся! Даже сир Гийом, а он между прочим, не богаче нас!


- Я не все, - ответил Виктор, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую Пьер уже научился узнавать: спорить бесполезно.


Впрочем, один человек всё же охотился - и охотился с пользой. Косой получивший должность лесничего и кажется, воспринявший это назначение как знак высочайшего доверия, исправно снабжал замок дичью. Он появлялся почти каждый день, и его появление всегда было обставлено с некоторой театральностью: он возникал на мосту, ведущем к воротам,входил и убедившись что его заметили, сбрасывал с плеч добычу. То это была пара жирных зайцев - серых, с тёплыми, мягкими шкурками. То связка уток, которых он подстрелил из своего старого арбалета на замёрзших заводях реки, - их перья, переливавшиеся зеленью и синевой, годились не только для подушек, но и для украшения шляп, о чём Косой немедленно заявлял, расхваливая их красоту и мягкость. Однажды Косой завалил целого оленя, о чем заявил с такой гордостью, словно это был по меньшей мере убитый сарацинский эмир.За которым пришлось послать подводу,пока лесное зверье не растощило его.


Виктор взял за правило вознаграждать его за каждый трофей: мелкая серебряная монета переходила из рук в руки, и Косой, кланяясь и рассыпаясь в благодарностях, исчезал до следующего дня, чтобы снова рыскать по лесам в поисках добычи. Он явно был доволен своим новым положением - куда более доволен, чем можно было ожидать от человека, получавшего столь скромную плату. Служба у нового хозяина оказалась куда спокойнее и безопаснее, чем у старого. При покойном бароне он всегда ходил по краю: любая неудача, любое не вовремя сказанное слово могли стоить ему плетей, а то и жизни. Барон был скор на расправу и никогда не забывал унизить своего слугу, напомнить ему о его уродстве, о его никчёмности.


Здесь же всё было иначе. Новый хозяин держался с ним ровно так же, как с остальными своими людьми. Ни насмешек, ни презрительных взглядов, ни издевательских кличек, кроме той, к которой он уже привык и которая стала почти что именем. Виктор смотрел на него так же, как на Готье или Андре, - оценивающе, но без брезгливости, - и говорил с ним тем же тоном, что и с остальными. Это было настолько непривычно, что Косой поначалу не верил и ждал подвоха. Но подвоха не было. Не было ни плетей, ни оскорблений, ни унизительных поручений, которые старый барон так любил раздавать. Была работа - знакомая, понятная, та, которую он умел делать лучше всех. И за эту работу ему платили.


А однажды, когда Косой пришёл с особенно богатой добычей - кабаном, которого он выследил в дубраве и подстрелил из арбалета, рискуя при этом жизнью, - Виктор отсчитав ему плату, вдруг добавил словно размышляя вслух:


- Весной, когда тепло придёт, надо строить. Срубы. Маленькие дома в лес. В разных местах. Чтобы ты мог ночевать там, а не возвращаться в замок через весь лес. Это поможет... - он замялся, подбирая слово, - поможет лучше смотреть за землёй.


Косой замер с монетой в руке. Он смотрел на своего господина, и в его единственном глазу читалось изумление, смешанное с чем-то похожим на робкую, ещё не осознанную радость.


- Вы... вы построите для меня дома, господин? - переспросил он, не веря своим ушам.


- Маленькие, - повторил Виктор. - Но крыша, печь, дверь. Чтобы не мёрз.


Косой сглотнул. За всю его жизнь - долгую, трудную, полную лишений жизнь - никто никогда не обещал ему ничего подобного. У него не было своего угла с тех пор, как он мальчишкой ушёл в лес. Он ночевал в дуплах,шалашах, в землянках, под открытым небом, в баронской кордегардии на тюфяке набитом прелой соломой. А теперь ему обещали дом. Пусть маленький, пусть грубо срубленный, но его собственный. И не один - несколько, в разных концах земли, которую он знал как свои пять пальцев.


- Благодарю, господин, - произнёс он, и голос его дрогнул. - Я... я буду служить верно. Вы не пожалеете.


Виктор только кивнул - так же ровно, как всегда.


Для него это решение было чисто прагматическим. Лесничий у которого есть тёплый ночлег в разных частях леса, будет работать эффективнее. Он сможет оставаться в угодьях дольше, уходить дальше, следить за границами тщательнее. Это не было благотворительностью - это была логика управления. Но Косой, уходя в тот день из замка, чувствовал себя почти счастливым. У него теперь была не только должность, не только регулярная плата и место в кордегардии, но и перспектива. Будущее. То, чего старый барон ему никогда не давал и дать не мог. То ради чего стоило жить.


Рено отчитался о положении дел - доложил о запасах которых по его расчетам хватит до середины лета, о состоянии подъёмного механизма, который кузнец наконец-то заставил работать, хоть и с жутким скрежетом, о настроениях в кордегардии, где люди, устав от зимнего безделья, начинали ссориться по пустякам и вышел, оставив Виктора одного в пустом зале. Шаги его, тяжёлые и размеренные, затихли на лестнице, и в зале снова стало тихо.


За окнами сгущались сумерки - короткий зимний день угасал быстро, как догорающая свеча. В камине, потрескивая и рассыпая снопы искр, догорали последние поленья. Виктор поднялся со стула, подошёл к очагу, выбрал из поленницы здоровенный чурбак и бросил его в огонь. Пламя жадно набросилось на новую добычу, загудело веселее, и по стенам заплясали длинные, ломкие тени.


Он постоял у камина глядя в огонь. Потом взял со стола деревянный тренировочный меч тот самый, которым он сегодня гонял Пьера до седьмого пота и сделал несколько медленных, плавных движений. Стойка правая нога вперёд, корпус чуть развёрнут, меч опущен остриём вниз. Укол - резкий, без замаха, с выдохом в защиту. Перевод - остриё уходит вверх и вбок, готовая связка для следующего удара. Мышцы помнили всё. Годы проведённые в фехтовальном зале, годы, потраченные на бесконечные повторения одних и тех же движений, не прошли даром. Тело двигалось само, без участия разума и это успокаивало больше, чем молитва.


Он повторил связку ещё раз. И ещё. Потом ускорившись, провёл короткий бой с воображаемым противником таким же высоким, в таком же доспехе, с таким же длинным мечом, как тот рыцарь в овраге. Удар, уклонение, контратака. Деревянный клинок со свистом рассёк воздух и замер в миллиметре от каменной стены. Хорошо. Достаточно.


Завтра снова занятия в зале, среди соломы, пота и стука деревянных клинков. Завтра Пьер снова будет чертыхаться, пропуская очередной укол, Готье - мрачно ругаться сквозь зубы, а Андре - с восторгом новообращённого пытаться повторить сложный приём. И, может быть, именно это однажды спасёт им жизнь. Не охотничьи забавы, не пьяные пирушки, не игра в кости у камина. А эти два часа в день, когда они до изнеможения повторяют одно и то же.


Он положил меч на стол и не зажигая свечи поднялся на ощупь по винтовой лестнице наверх.


После занятий когда пот уже остывал на коже, а мышцы гудели от приятной, знакомой усталости, Виктор иногда уходил к себе. Это было его личное время те редкие, бесценные часы, которые он не делил ни с кем, кроме, может быть, Антуана. Мальчишка, получивший должность пажа и посыльного, а заодно и молчаливого хранителя господских покоев, поднимался по винтовой лестнице первым лёгкий, бесшумный, как тень. Он разжигал маленький камин в углу и пламя, занявшееся от трута, постепенно разгоралось, наполняя комнату теплом и дрожащим золотистым светом. Ставил на полку подсвечник с единственной свечой,поправлял одеяло на кровати, проверял, не выдуло ли сквозняком оконную раму, не намело ли снега на подоконник. Потом, получив от Виктора короткий кивок разрешающий, но одновременно и отпускающий исчезал так же бесшумно, как и появлялся. Иногда Виктору казалось, что мальчишка научился ходить, не касаясь ногами пола, - настолько тихо он двигался.


Верхний зал донжона, бывшие баронские покои, теперь принадлежал Виктору целиком и безраздельно. Это была его крепость внутри крепости, его последний рубеж, за которым кончалась власть мессира и начиналась частная жизнь просто человека. Сюда мало кто из его отряда попадал. Только Рено мог подняться с докладом и то лишь по действительно важному делу, а не с праздной болтовнёй. Только Пьер если случалось что-то неотложное, требующее немедленного решения. Только Антуан принести еду, вино, растопить камин. Для всех остальных дверь наверху была закрыта. Не из спеси - Виктор никогда не кичился своим положением, - а из необходимости. Ему нужно было место, где он мог остаться наедине с собой. Место где он мог снять маску хозяина, командира, сира - и снова стать просто человеком. Усталым, растерянным, не знающим ответов.


Он лежал на кровати той самой массивной, с деревянной рамой, украшенной потемневшей от времени резьбой, и толстым тюфяком, который за прошедшие недели успел принять форму его тела, продавиться там, где он обычно лежал и слушал, как воет ветер за окном. Зимний ветер в этих краях был не злым, не пронизывающим до костей, как тот, что дул на перевале, а скорее задумчивым, почти меланхоличным. Он гудел в печной трубе как в органной трубе и звук этот, низкий и протяжный, наполнял комнату странной, тревожной музыкой. Поскрипывал рассохшимися рамами в окнах - старый дуб пел свою собственную песню, жалобную и монотонную. Иногда ветер бросал в окно пригоршню сухого, колючего снега, и снежинки, ударившись о стекло, тут же таяли, оставляя на нём мокрые дорожки. Этот звук странным образом успокаивал Виктора напоминал о доме, о прошлой жизни, о московских зимах, которые, казалось, теперь принадлежали другому человеку. О том как он сидел у окна в своей квартире, смотрел на заснеженный двор и слушал, как воет ветер в вентиляционной шахте. Тогда этот звук раздражал его. Теперь - успокаивал.


Иногда он брал в руки лютню. Старый инструмент купленный у бродячего ваганта на тулузском рынке, прошёл с ним через пол-Франции, через Альпы и через битву в овраге. Он был потёрт, местами поцарапан одна глубокая царапина на деке появилась, кажется, когда телегу тряхнуло на ухабе под Женевой. Одна струна лопнула ещё в дороге и была заменена на скрученный конский волос - не бог весть что, но звучало, и звук получался даже интересным, с каким-то особым, дребезжащим оттенком. Виктор садился на стул у камина, клал лютню на колени, пристраивал пальцы на грифе и начинал играть. Не песни да и петь на русском при чужих не хотелось,а просто мелодии, которые приходили в голову. Что-то из прошлой жизни, забытое, но тёплое. Простые аккорды, перебор, паузы. Иногда он пытался вспомнить что-то конкретное - "Группу крови", или "Кукушку", или старую отцовскую мелодию, которую тот наигрывал по вечерам, - но мелодия ускользала, рассыпалась, и приходилось импровизировать. Музыка плыла над замком, спускалась по винтовой лестнице вниз, в кордегардию, где наёмники, заслышав её, замолкали и прислушивались. Она смешивалась с воем ветра и треском углей, и в эти минуты он почти чувствовал себя дома.


Сейчас в середине зимы, у него было то чего он не имел ещё полгода назад. Замок - пусть старый, пусть ветхий, но уже почти приведённый в порядок. Галереи больше не грозили обвалиться под ногами, ворота запирались на тяжёлый дубовый засов, и даже мост, эта старая рухлядь, скрипя и стеная, поднимался и опускался. Подъёмный механизм, над которым кузнец сира Гийома бился почти неделю с перерывами, наконец-то работал - пусть со скрипом, пусть с натугой, пусть цепи скрежетали так, что было слышно за пол-лье, но он работал. И это означало, что замок снова стал крепостью, а не просто каменной коробкой.


Люди - пусть немного, пусть всего пятнадцать человек, - но каждый из них принёс ему присягу. Каждый ел его хлеб, спал под его крышей и был готов драться за него. Не за серебро - серебро он платил исправно, но не больше, чем другие наниматели,а за него самого. За этого странного чужака, который говорил с акцентом и заставлял их махать деревянными мечами.


Безопасность - относительная, конечно, но всё же реальная в своей практической простоте. Дозоры на стенах, сменявшиеся каждые три часа, - люди мёрзли, но терпели. Арбалеты в пирамидах кордегардии - чистые, смазанные, готовые к бою. Косой, рыскавший по лесам и докладывавший о чужаках раньше, чем те успевали приблизиться к замку. Всё это работало. Не идеально, но работало.


Он пересёк черту, за которой выживание переставало быть главной заботой, и оказался в странном, непривычном пространстве, где у него впервые за долгое время появилась возможность оглядеться и задуматься. И думать ему не нравилось.


У него не было цели. Той самой большой, ясной, осязаемой цели, которая вела бы его вперёд. Раньше всё было просто: выжить, добраться до Тулузы, продать часы, добраться до Фландрии, выжить в бою, захватить замок. Одна задача сменяла другую, и каждая была чёткой, конкретной, требующей немедленных действий. Некогда было рассуждать о смысле жизни - нужно было просто идти вперёд, потому что остановка означала смерть. А теперь задачи кончились. Замок взят, люди есть, зима идёт. Что дальше? Он перебирал в уме возможные пути, и ни один не казался верным.


Стать наёмником, как Рено, и жить охраной караванов или войной, переходя от одного хозяина к другому? Продавать свой меч тому, кто больше заплатит? Эта мысль вызывала глухое, почти физическое отторжение. Он видел как живут наёмники: сегодня серебро, завтра - смерть в придорожной канаве, и никто не вспомнит твоего имени. Он не для того вырвался из того оврага, не для того тащился через горы, не для того убил барона, чтобы снова стать винтиком в чужой войне.


Торговать, как купец Ян ван дер Меер?Сукно, дёготь, вино - возить товары от города к городу, нанимать охрану, платить пошлины, копить серебро? Оборотный капитал у него сейчас был - баронский сундук всё ещё хранил в себе достаточно, чтобы начать небольшое прибыльное дело. Эта мысль была более привлекательной - по крайней мере, она сулила стабильность. Но Виктор знал: он не купец. Ему не хватало терпения сидеть над книгами, высчитывая барыши и убытки. Не хватало чутья - того особого нюха на выгодную сделку, который был у покойного Яна. Не хватало знания рынков и языков, связей, понимания, кому и за сколько можно продать, а кому - нельзя. В торговле он был бы любителем, а любителей там съедают. Купец, которого он не сумел защитить, был профессионалом - и даже он погиб.


Пойти на службу к герцогу? Карл Смелый - он же Карл Безрассудный, если верить тому, что о нём говорили, - вечно нуждался в людях, умеющих держать меч. Можно было бы попытаться: приехать в Дижон, пробиться ко двору, попросить аудиенции. Но у него не было ни рекомендаций, ни связей, ни даже приличного французского. Какой герцог примет на службу безвестного чужака с ломаным языком и сомнительным знанием реалий? Его скорее примут за непонятного авантюриста, если не за лазутчика, чем за достойного кандидата. Да и не лежала у него душа к службе - слишком долго он был сам по себе, слишком привык полагаться только на себя. Снова стать винтиком, пусть и в большой машине, означало потерять ту свободу, которую он с таким трудом обрёл. Тем более он знал - знал из учебников, из лекций, из книг, - какая судьба уготована герцогу. Знал, что его армии будут разбиты, его земли - расхватаны соседями, а его самого найдут обглоданным волками в ледяной грязи под Нанси. Стоило ли присягать человеку, чья звезда уже начала закатываться?


Он отложил лютню и подошёл к окну. Зимняя ночь опустилась на замок - тёмная, звёздная, морозная. Снег, выпавший за день, искрился под луной, и на белом покрывале, укутавшем вырубку, не было видно ни единого следа. Тишина стояла такая, что, казалось, можно было услышать, как падают звёзды. Где-то там, за лесами, за реками, за холмами, текла чужая, непонятная жизнь. Герцоги воевали, купцы торговали, крестьяне ждали весны. А он сидел в своём замке, на отшибе и не знал что делать дальше.


Часы лежавшие на столе - он снял их с запястья, ложась спать, - мерно тикали в тишине. Тик-тик-тик. Тик-тик-тик. Стрелки ползли по циферблату, отсчитывая минуты и часы этого мира, который всё ещё был ему чужым. Время шло. Но куда?


Он вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не хватает не еды, не оружия, не серебра. Ему не хватает собеседника. Кого-то, кто мог бы выслушать, понять, может быть, дать совет. Кого-то, с кем можно было бы поговорить на равных - не как господин со слугой, не как командир с солдатом, а как человек с человеком. Рено был хорошим командиром и верным человеком, но он был человеком этого мира - он не понял бы и десятой доли того, о чём Виктор мог бы рассказать. Пьер был другом - может быть, единственным настоящим другом в этой жизни, - но он не понял бы и половины. Антуан - ещё ребёнок, хоть и смышлёный. Аббат образованный по меркам этого времени человек, но опасный чужак, с которым можно обменяться вежливыми фразами и дорогой книгой, но ни в коем случае не откровениями. За большее можно угодить на костёр - инквизиция не дремлет, и слова "я из будущего" стали бы для него смертным приговором. По сути, говорить было не с кем.


Он ощущал себя так, словно стоит на перекрёстке дорог и все они ведут в туман. Можно пойти направо, можно налево, можно стоять на месте и ждать, пока туман рассеется. Но время шло, туман не рассеивался, а он всё стоял. И это было самое мучительное - не отсутствие цели, а отсутствие выбора. Хуже всего - когда ты не знаешь, куда идти.


Он встал, подбросил в камин ещё полено - берёзовое оно занялось сразу, весело потрескивая, - и вернулся к лютне. Пальцы сами легли на струны, и в комнате снова зазвучала мелодия - на этот раз грустная, протяжная, как зимний ветер за окном. Он играл и думал о том, что, может быть, цель - это не то, что можно найти, как потерянную монету на дороге. Может быть, цель - это то, что рано или поздно само находит тебя. Нужно только дожить до этого момента. Нужно только быть готовым.Где-то внизу, в кордегардии, хлопнула дверь, и донесса обрывок смеха - кто то рассказывал очередную историю о своих подвигах. Его люди бодрствовали. Его замок стоял. Его жизнь продолжалась. И, может быть - всего лишь может быть, - этого было пока достаточно.


Он отложил лютню, задул свечу и лёг в постель. Сон пришёл не сразу - сначала он ещё долго лежал, глядя в темноту и слушая, как ветер поёт свою бесконечную песню. Потом, наконец, провалился в тяжёлое, глубокое забытьё без сновидений. А за окном, над замком, над лесом, над всей этой чужой, заснеженной землёй, медленно, торжественно всходила зимняя луна, заливая мир холодным серебряным светом.


В один из особенно холодных январских дней, когда мороз разукрасил окна донжона замысловатыми узорами, похожими на папоротники и диковинные цветы, а дым из труб поднимался в небо ровными, неподвижными столбами, теряясь где-то в серой, низкой пелене облаков, Косой появился у ворот с очередной добычей. Он возник, как всегда, бесшумно - словно вырос из сугроба, - и часовой у ворот, молодой парень по имени Люк, даже вздрогнул от неожиданности, прежде чем узнал знакомую сутулую фигуру в вытертом плаще.


На этот раз лесничий притащил трёх здоровенных зайцев - белых, пушистых . Их длинные задние лапы были связаны бечёвкой, и тушки болтались за спиной у Косого, ритмично покачиваясь в такт его шагам. Он бросил добычу на утоптанный снег у входа в донжон и, выпрямившись, стал ждать, потирая закоченевшие ладони и дуя на пальцы.


Виктор, выйдя во двор, чтобы размяться после долгого сидения над бумагами, заметил его и как обычно, полез в кошель. Отсчитав две мелкие серебряные монеты - - он протянул их лесничему, но вместо того, чтобы привычным кивком отпустить его восвояси, жестом пригласил задержаться.


- Поговорить надо, - сказал он, отходя от ворот и увлекая Косого за собой в тень донжона, где стена защищала от пронизывающего ветра.


Рено, стоявший неподалёку и наблюдавший за тем, как Готье и Андре разгружают сани с дровами, заметил этот жест. Что-то в том, как Виктор отвёл лесничего в сторону, подсказало ему, что разговор будет деловым. Он не спеша, вразвалочку, подошёл ближе и встал чуть поодаль, скрестив руки на груди и приготовившись слушать.


- Когда ты ходишь по лес, - начал Виктор, тщательно подбирая слова и стараясь говорить медленнее обычного, чтобы Косой, который хоть и понимал его, но порой путался в непривычных оборотах, не упустил ни одной детали, - ты бывать на тракт? Там, где купцы ездят ?


- Бываю, господин, - кивнул Косой, и его единственный глаз, живой и подвижный, блеснул из-под нависшего капюшона. - Тракт от меня никуда не денется. Смотрю, кто идёт, кто едет, не забредают ли чужие на нашу землю. Зимой, правда, там потише, чем летом, но всё равно путники случаются: кто в аббатство едет, кто из аббатства, кто заблудился, а кто и бродяга ищущий, где бы перезимовать.


- Хорошо. - Виктор помолчал, обдумывая следующую фразу и глядя куда-то поверх плеча лесничего, на заснеженную стену замка. - Если ты видеть наёмники - те, кто ищет работа, - говори им про замок. Пусть приходят. Мне нужны люди. Не всякий. Только те, кто выглядит... - он замялся, подыскивая слово, которое лучше всего передало бы его мысль, - серьёзно. Кто умеет держать меч, а не просто пьёт вино . Понимаешь?


Косой понимал. Его единственный глаз блеснул ещё ярче: он почуял возможность угодить хозяину и заодно укрепить собственное положение. Чем больше людей в замке, тем больше ртов нужно кормить, тем больше дичи потребуется на кухню, тем важнее его, лесничего, служба. Простая арифметика, которой он выучился ещё при старом бароне, хотя тот предпочитал другие методы пополнения гарнизона - больше похожие на вербовку разбойников, чем на наём честных солдат.


- Понимаю, господин. Буду смотреть внимательно. Если увижу кого стоящего - такого, что и меч при нём, и рожа не пьяная, и глаза не бегают, как у крысы, - скажу, пусть идут сюда. А что передать им? Какая плата, какие условия? Наёмники они сразу спросят сколько и за что.


- Плата - серебром как у всех, - вмешался Рено, который до этого молча слушал, но теперь счёл нужным вставить своё веское слово. - Два денье в день простому пешему воину, пять - если с конём и доспехом. Кров и стол, как водится. Доля в добыче, если, не дай Бог, дойдёт до дела. Но главное - пусть знают: у нас тут не разбойничий притон, как при старом бароне, а гарнизон. Служба по расписанию. Пьём умеренно, не орём по ночам, оружие содержим в порядке и чтоб ни-ни - никого не грабить на дорогах. У нас тут строго, но справедливо.


Виктор кивнул, подтверждая слова своего маршала, и добавил - медленно, веско, чеканя каждое слово:


- И ещё. Ты говорить им, что хозяин - не старый барон. Что здесь порядок. Что я держу слово,понял?


- Всё понял господин, - ответил Косой и, поклонившись - не заискивающе, а скорее по-деловому, как слуга, который знает себе цену, - исчез за воротами, унося с собой не только серебро, но и новое, важное поручение. Плащ его, вытертый до бурого оттенка, ещё некоторое время мелькал на мосту, а потом растворился в серой мгле зимнего дня.


Когда ворота за ним закрылись, и тяжёлый засов с глухим стуком вошёл в пазы, Рено повернулся к Виктору и, помолчав, спросил - без насмешки, но с оттенком сомнения, свойственным всем старым воякам:


- Думаешь, кто-то придёт? Зимой хорошие наёмники сидят по городам, по тавернам, в тепле. Греются у печей, тратят заработанное за лето серебро на вино и женщин. А те, что бродят по трактам в такую погоду, - либо совсем отчаянные, либо уже никому не нужные. Те кого выгнали из последней роты за пьянство или воровство,либо дезертиры.


- Пусть и те, и другие, - пожал плечами Виктор, поправляя воротник хука, под который уже начинал забираться холод. - Отчаянный нам пригодятся - такие бьются до конца, потому что терять нечего. А от ненужных - избавимся, выгоним. Но люди нужны. Ты сам знаешь: пятнадцать человек - это мало. Очень мало. Весной, когда дороги просохнут, когда купцы снова поедут, когда соседи начнут шевелиться... нам может понадобиться вдвое больше . Лучше набирать людей сейчас, по одному, чем потом искать...... когда уже поздно.


Рено выслушал его, пожевал губами и кивнул - с тем выражением лица, которое означало: "Твоё слово, мессир, но я бы на твоём месте не слишком рассчитывал на пополнение посреди зимы". Впрочем, спорить он не стал - во-первых, потому что Виктор был прав насчёт того, что людей действительно мало, а во-вторых, потому что уже успел убедиться: у этого странного чужеземца идеи часто кажутся безумными, но почему-то срабатывают.


Виктор развернулся и зашагал обратно к донжону, оставляя Рено стоять во дворе. Морозный воздух пощипывал щёки, из конюшни доносилось фырканье лошадей, которым Готье задавал овёс, а где-то наверху, на галерее, перекликались часовые. Старый наёмник проводил взглядом прямую спину своего господина, мелькнувшую в дверном проёме, и, покачав головой - то ли с уважением, то ли с привычной ворчливостью, - отправился проверять дозоры.


Виктор уже начал терять надежду на то, что затея с вербовкой через Косого принесёт плоды. За всю зиму на зов явились только двое соискателей, и оба не прошли отбора. Первый, рыжий детина из Брабанта, так разивший перегаром, что факел можно было зажигать от его дыхания, заплетавшимся языком поведал о своих подвигах, которые сводились в основном к грабежу обозов и избиению безоружных крестьян; ему указали на дверь, не дав даже договорить. Второй, тощий и юркий гасконец, произносил такие цветистые речи о своей доблести, что мог бы обмануть и святого Петра у райских врат, но когда Виктор попросил его показать на что он способен, выронил тренировочный меч на собственную ногу при первом же ударе , с ним расстались без сожаления.


- Говорил же, - ворчал Рено после второго раза, когда гасконец, осыпая всех проклятиями, убирался за мост. - Хорошие солдаты зимой по трактам не бродят. Хорошие солдаты сидят в тепле и тратят серебро. А бродят здесь только...


Прошло около двух недель после того памятного разговора,когда за воротами замка вновь появился Косой. Он возник, как всегда, бесшумно - вынырнул из серой пелены мелкого снега, который сыпал с утра, и забарабанил кулаком по обитой железом створке. Часовой вышлянул из бойницы, узнав знакомую сутулую фигуру и створка отворилась .


Но на этот раз он был не один.


За его спиной, в нескольких шагах, маячили две фигуры - высокие, закутанные в тёмные плащи, с навьюченной лошадью в поводу. Лошадь была под стать хозяевам: крупная, широкогрудая, явно не из местных крестьянских кляч, а из тех, на каких ездят состоятельные наёмники или обедневшие рыцари. К её седлу были приторочены объёмистые кожаные тюки, судя по очертаниям - с доспехом. И, судя по виду пришедших, это были отнюдь не пьяные брабантцы и не хвастливые гасконцы, которых Виктор уже научился выпроваживать за ворота после первых же минут разговора.


Антуан заметивший гостей из окна донжона, стремглав бросился вниз по винтовой лестнице и влетел в пиршественный зал, где Виктор как раз заканчивал разбор очередной кипы старых бумаг.


- Мессир! Там... там люди! Косой привёл! С мечами!


Виктор отложил свиток и накинув плащ, быстро спустился во двор. Увидев гостей, он на мгновение замер, оценивая.


Двое. Оба высокие - ниже его самого, но всё равно заметно выше среднего местного жителя. Закутанные в тёмные, добротные, но изрядно поношенные плащи, подбитые мехом - видимо волчьим, - какие носят люди, привыкшие к долгим переходам в любую погоду. На ногах - крепкие дорожные сапоги, стоптанные, с налипшим на голенища снегом, но ещё надёжные, без дыр и заплат. Лица обветренные, суровые, с тем особым выражением спокойной уверенности, какое бывает только у тех, кто не раз смотрел в глаза смерти и не отвёл взгляда.


И первое, что бросилось Виктору в глаза, - мечи.


Они несли их за спиной, рукоятями над правым плечом, в кожаных петлях - совсем как заправские туристы из его прошлой жизни, только вместо рюкзаков у них было оружие. Длинные, неестественно длинные клинки, выступавшие над плечом . Едва взглянув на них, Виктор мгновенно определил: тип 7а по Оукшотту - длинное, плавно сужающееся к острию лезвие, одинаково пригодное для рубки и укола. Полутораручные рукояти, обмотанные потемневшей от времени кожей, обещали серьёзную мощь в двуручном хвате. Оружие не для парадов и не каждодневной носки на боку. Оружие для войны. Для пешего или конного строя. Для того, чтобы достать противника с коня ,или для того что бы пробить вражеский доспех на сочленении в пешей рубке.


У поясов висели массивные кинжалы - длинные, почти в локоть, с широким, толстым, незаточенным у основания лезвием, которое резко сужалось к концу, образуя почти что шило. Виктор узнал этот тип: такие кинжалы называли "милосердными" или "кинжалами для добивания". Ими не резали хлеб и не строгали палочки для растопки. Их вгоняли в сочленения доспеха - под мышку, в забрало, в пах, - туда, куда мечом достать несподручно. Инструмент для короткой дистанции, последний довод в ближнем бою.


- Кто такие и откуда будете? - спросил Виктор, останавливаясь в нескольких шагах от пришедших и машинально кладя руку на пояс, поближе к рукояти.


Один из гостей, тот, что был пониже ростом и пошире в плечах, с окладистой русой бородой, уже начавшей седеть, и спокойными, чуть насмешливыми глазами, шагнул вперёд и заговорил. Язык, на котором он говорил, был вполне понятен - смесь французского с немецким, приправленная итальянскими словечками, - но акцент был густой, гортанный, ещё более сильный, чем у самого Виктора.


- Кнехты, господин. Идём из Миланского герцогства на север. Хотим наняться к герцогу Бургундскому. Прошёл слух, что он собирает новую армию и будет воевать с бернцами. Мы решили попытать счастья.


- Кнехты? - переспросил Виктор, и в его голосе прозвучал живой, неподдельный интерес. - Откуда именно?


- Из Нюрнберга, - ответил бородатый, и Виктор почувствовал, как что-то знакомо дрогнуло внутри. Немцы. Земляки, почти что. Почти. - Я - Конрад Шмидт. А это, - он кивнул на своего товарища, молчаливого, черноволосого парня с резкими, словно вырезанными из дерева чертами лица и холодными, ничего не выражающими глазами, - Генрих Айзенбарт. Мы вместе служили у одного кондотьера в Милане. Добрый был командир, хоть и итальянец. Но он умер от лихорадки , царствие ему небесное, а рота распалась. Мы решили податься на север в расчёте на удачу.Зима застала в дороге, ваши леса - не лучшее место для ночёвки в январе.


Виктор слушал, и в его голове уже щёлкали невидимые счёты. Нюрнбержцы. Профессионалы. Не крестьяне с дубинами, не наёмники-недоучки вроде тех двоих, что приходили раньше. Люди, которые с детства тренировались, стояли в строю под началом кондотьера, умеют подчиняться и принимать решения. У них есть доспех, есть лошадь, есть оружие - добротное, дорогое. И они ищут службу. То, что нужно.


- Сколько вы хотите за службу? - спросил он прямо, не тратя времени на лишние расспросы.


Конрад и Генрих переглянулись - быстро, почти неуловимо, как люди, которые давно понимают друг друга без слов. Затем Шмидт заговорил снова, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность человека, знающего себе цену:


- Три франка в месяц. Каждому.


Виктор присвистнул - не столько потому, что был удивлён, хотя цена и впрямь была немалой, сколько чтобы показать, что предложение требует обсуждения. Рено, стоявший рядом и мрачно наблюдавший за гостями, шумно выдохнул и пробормотал что-то про "немцев, которые ценят себя на вес золота".


- Три франка? - переспросил Виктор, приподнимая бровь. - Не многовато ли для зимнего найма, когда опасность всё равно нет?


- В армии герцога, - спокойно парировал Конрад, словно ожидал этого вопроса, - пехотинец в полном доспехе получает до шести франков в месяц. Мы просим половину. Заметьте, господин, мы в полном белом доспехе.


- Доспех? - оживился Виктор, и его взгляд невольно скользнул к тюкам, притороченным к седлу лошади. - У вас есть доспех?


- У лошади, - коротко ответил Генрих, впервые подавший голос. Голос у него оказался низким и глухим, как из бочки, и прозвучал с той же окончательностью, что и лязг захлопнувшегося забрала. - Кираса,открытый салад, защита ног и рук. Всё нюрнбергской работы, кованое, доброе железо. Мы люди не бедные.


Виктор кивнул - скорее себе самому. Он уже понял, что эти двое экипированы лучше, чем он сам, перебивающийся трофейной баронской кольчугой и барбютом. То, что они предлагали, стоило денег. Но три франка в месяц - двенадцать франков на двоих до весны - было всё же многовато для его тощего бюджета. Хотя, если подумать... Когда он узнал что плата конного жандарма на службе герцога составляет тридцать франков в месяц, он поперхнулся вином. Его сундучок с баронским серебром уже не казался ему филиалом пещеры Али-Бабы, как поначалу. Скорее, скромной заначкой на чёрный день.


- Я хочу посмотреть, что вы умеете, - сказал он наконец, принимая решение. - Пьер, принеси тренировочные мечи. Живо.


Через несколько минут во дворе уже толпились зрители. Готье, Андре, Жан-Длинный, Мишель - все, кто был свободен от караула, пришли поглазеть. Даже повар Жиль, выглянул из кухни, вытирая руки о передник, - весть о том, что господин будет биться с немцами на деревянных мечах, разнеслась по замку быстрее лесного пожара.


Конрад и Генрих скинули плащи, оставшись в стёганых гамбезонах - плотных, простроченных ромбами, с воротниками, усиленными кожей,на одном из них четко остался контур от доспеха где железо прилегало к ткани и окислилось. Взяли предложенные им дубовые клинки, взвесили на ладони, перехватили поудобнее, обменялись парой коротких фраз на немецком. Потом Конрад кивнул - готов.


Виктор встал напротив Конрада - того, что казался поразговорчивее и возможно, послабее. Он ошибся.


Конрад двигался не так, как все, с кем Виктору приходилось биться до сих пор. В его стойке чувствовалась школа - не импровизация уличного драчуна, не грубая сила крестьянина, а выучка. Он держал меч высоко, остриём вперёд, в классической стойке, которую Виктор видел в фехтбухах Лихтенауэра, и перемещался короткими, экономными шагами, не тратя сил попусту. Виктор попробовал свою коронную связку - ложный выпад, перевод, укол, - но Конрад, вместо того чтобы дёрнуться на ложный выпад, как неизменно делали Пьер и остальные ученики, просто отступил на полшага и перехватил меч в другую позицию, закрывая уязвимое место. Хладнокровно. Расчётливо.


- Хорошо, - пробормотал Виктор, чувствуя, как внутри просыпается давно забытый азарт. - Очень хорошо.


Он перешёл в низкую стойку и начал кружить, выжидая. Конрад не бросился в атаку - он тоже ждал. Зрители затаили дыхание. В зале слышно было только, как потрескивают дрова в камине. Наконец немец шагнул вперёд и нанёс серию быстрых, сильных ударов - рубящих, но не широких, как у барона, а плотных, экономных, каждый из которых требовал либо отбива, либо уклонения. Виктор отступал, парировал, чувствуя, как от каждого удара немеет рука. Этот парень был силён. По-настоящему силён. К тому же его двуручный хват позволял ему лучше контролировать меч и вкладывать в удары куда больше мощи, чем Виктор мог себе позволить, работая одной рукой.Верхнюю руку немец расположил так что большой палец выходил выше гарды и ложился на лезвие меча так как рукоять была коротковата для двуручного хвата.


Но Виктор был быстрее.Он поймал момент - крохотную заминку после очередного удара, когда Конрад чуть перенёс вес не на ту ногу, - и, уйдя с линии атаки одним движением корпуса, коротко ткнул остриём тренировочного меча ему под мышку, туда, где доспех обычно не прикрывал тело. Конрад замер, опустил оружие и, помолчав, улыбнулся - широко, по-настоящему, обнажив крупные кривые зубы.


- Gut gemacht, - сказал он с уважением. - Хорошо сделано, господин.


- Ты тоже хорошо, - ответил Виктор, переводя дыхание. - Теперь Генрих.


Генрих оказался ещё крепче. Молчаливый нюрнбержец двигался не так изящно, как его товарищ, но у него была мёртвая, непробиваемая защита. Он стоял, как скала, и его меч, казалось, был повсюду одновременно. Виктор потратил несколько минут, пытаясь найти брешь, пробуя то одно, то другое, - и в конце концов сумел пробить её, но с трудом, с куда большим трудом, чем ожидал. Когда остриё его меча коснулось груди Генриха, запястье уже ныло от напряжения, а дыхание сбилось, как после долгого бега.


- Достаточно, - сказал он, опуская меч и вытирая пот со лба рукавом. - Вы хорошо обучены. Очень хорошо.


Конрад и Генрих снова переглянулись, и на их лицах мелькнуло что-то похожее на уважение. Они ожидали увидеть здесь, в глуши, простого рыцаря-недоучку, а встретили равного - или даже лучшего бойца. А это было достойно уважения.


- Вот моё предложение, - продолжил Виктор, когда все закончилось и деревяшки стояли прислоненные к стене замка. - Три франка в месяц - дорого. У меня нет столько серебра, сколько герцог. Но я предлагаю вам зимовать здесь. Кров, стол, вино, тепло, дрова - всё, что нужно, чтобы дожить до весны . А плата - один франк в месяц каждому. При этом вы ничем не рискуете: весной, если захотите, отправитесь к герцог . А если захотите остаться - поговорим о другой плате. Что скажете?


Конрад и Генрих заговорили по-немецки - быстро, отрывисто, вполголоса. Виктор, разбиравший отдельные слова, уловил общий смысл: "...зима... ... тепло... крыша ... еда... запасы... ... лес...". Наконец Конрад повернулся к нему и кивнул.


- Мы согласны, господин. Останемся до весны. А там - как Бог даст.


Виктор кивнул и, подозвав Пьера, велел найти немцам место в кордегардии - потеплее, поближе к печи, - и накормить как следует. Конрад и Генрих поднялись, коротко, по-военному поклонились и последовали за Пьером. Их длинные, непривычные глазу мечи, всё ещё висевшие за спинами, покачивались в такт шагам, как хвосты неведомых, опасных зверей.


Когда они вышли и тяжёлая дверь закрылась, Рено, всё это время молча стоявший у стены со скрещёнными на груди руками, повернулся к Виктору и спросил вполголоса:


- Ты понимаешь, что эти двое - не просто наемники? Ты видел, как они двигаются? Они любого из наших уложат, даже не запыхавшись.

- Понимаю, - ответил Виктор, глядя на закрывшуюся дверь и всё ещё прокручивая в голове недавний бой. - Именно поэтому я их и нанял. Нам нужны люди, которые умеют драться. Не просто махать мечом, а драться. Учить других. Держать строй. Эти двое - именно то, что надо. Но присматривай за ними, - добавил он, понизив голос. - Пока я не узнаю их получше, я хочу знать, о чём они говорят и с кем.


Он отхлебнул вина и добавил - негромко, словно размышляя вслух:


- И потом, у них мечи длиннее, чем у меня. А это вызов. Я должен быть в форме.


Рено только покачал головой и пробормотал что-то о "господах, которым вечно неймётся".


Зима ещё недавно казавшаяся бесконечной, понемногу начала сдавать позиции. Дни стали ощутимо длиннее и солнце, ещё недавно висевшее низко над горизонтом бледным, размытым пятном, теперь поднималось выше и грело почти по-весеннему. Снег на солнечной стороне вырубки подтаивал, обнажая жухлую, примятую прошлогоднюю траву, и на проплешинах уже робко пробивались первые, ещё бледные ростки зелени. По ночам, впрочем, ещё подмораживало - лужи затягивало тонким, хрупким ледком, который к полудню снова превращался в воду, - но холод был уже не тот, что в январе: он кусался не так яростно, словно сам чувствовал, что его время уходит.


В воздухе появился тот особый едва уловимый запах, который Виктор помнил с детства, - смесь влажной, оттаивающей земли, прелой листвы, обнажившейся из-под снега, и чего-то ещё, чему он не знал названия, но что безошибочно определял как "запах весны". Этот запах пробирался даже сквозь каменные стены замка, просачивался в бойницы, смешивался с дымом каминов и ароматом похлёбки, и от него на душе становилось легче. До настоящего тепла было ещё далеко - март в этих краях был месяцем коварным, и старики в деревне говорили, что снег может выпасть и на Пасху, - но дыхание грядущих перемен уже ощущалось повсюду.


В замке, впрочем, жизнь текла своим чередом, размеренная и почти монотонная. Тренировки в пиршественном зале продолжались - теперь уже не как вынужденная мера против зимней скуки, а как прочно устоявшаяся традиция, - но выглядели они уже иначе, чем в начале зимы. Виктор всё чаще выходил на импровизированный ринг не против Пьера или Готье, а против немцев. Конрад Шмидт, русоволосый и бородатый, неизменно спокойный и чуть насмешливый, и Генрих Айзенбарт, черноволосый, молчаливый, с холодными глазами человека, который привык действовать, а не говорить, - оба они освоились в замке, привыкли к новому господину и охотно принимали вызов. Для них эти поединки были не просто способом скоротать остаток зимы - они видели в них возможность научиться чему-то новому. А Виктор, в свою очередь, учился у них, и это взаимное обучение сделало их занятия куда более интенсивными и интересными, чем простые уроки фехтования для новобранцев.


Очень скоро он заметил любопытную вещь. Немцы, особенно Конрад, прекрасно знали, как сочетать ближний бой с борьбой. Стоило Виктору чуть сократить дистанцию - например, после парирования, шагнув вперёд для ответного укола, - как Конрад, вместо того чтобы отступать назад или в сторону, как сделал бы на его месте любой из людей Рено, внезапно перехватывал меч одной рукой за середину клинка, превращая его в подобие короткого копья для ближнего боя, и одновременно делал резкий, взрывной шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума и входя в клинч. Его свободная рука мгновенно находила локоть или плечо противника, жёстко блокируя движение, а нога уже подбивала опорную ногу Виктора, норовя перевести схватку в партер.


В первый раз это случилось настолько неожиданно, что Виктор, ещё мгновение назад уверенно державший оборону и готовивший красивую контратаку, вдруг обнаружил себя лежащим на спине, на соломе, с занесённым над горлом остриём деревянного клинка. Зрители ахнули. Конрад тут же отпустил его и, протянув руку, помог подняться. На его лице играла та самая, чуть насмешливая улыбка.


- Kampfringen, - коротко пояснил он, отряхивая солому с плеча господина. - Борьба в бою. Этому учат во всех школах от Нюрнберга до Вены. Меч - не единственное оружие. Локти, колени, захваты, подсечки - всё идёт в ход. Если враг сильнее в долгом обмене ударами, надо сократить дистанцию и перевести бой в другое русло. В партере преимущество в росте и длине рук теряется. Остаётся только техника.


Виктор отряхивая солому с бригандины и пытаясь восстановить сбившееся дыхание, только кивнул. Он знал о Kampfringen - читал в фехтбухах Тальхоффера и Вальпургиса, видел старые гравюры с изображением борцовских приёмов, - но одно дело знать в теории, по книжкам из двадцать первого века, и совсем другое - испытать на себе, в реальном поединке. А это было... поучительно. Весьма поучительно.


С тех пор их поединки стали ещё интереснее и разнообразнее. Виктор, памятуя о своей уязвимости в ближнем бою, старался держать дистанцию, полагаясь на скорость, подвижность и точность уколов. Немцы, в свою очередь, быстро поняли: в долгом обмене ударами на средней и дальней дистанции им нечего ловить. Виктор двигался быстрее, реагировал почти мгновенно, и его финты были почти нечитаемы - он мог провести серию ложных выпадов в лицо и корпус, заставляя противника дёргаться, а затем, когда тот уже ждал укола в грудь, внезапно перевести остриё вниз и достать бедро или колено - туда, куда никто не ожидал. Против такого стиля немцы, при всей их выучке, были почти бессильны. Почти.


Но они были не просто солдатами. Они были мастерами адаптации. Убедившись на собственном опыте, что на дистанции им не выиграть, Конрад и Генрих начали целенаправленно искать клинч. Они провоцировали Виктора на атаку, слегка приоткрываясь и подставляя уязвимые места, а затем, когда тот наносил укол, встречали его не отбивом, а резким движением вперёд, входя в мёртвую зону, где длинный меч терял своё преимущество. После этого в ход шли локти, колени, подсечки - весь арсенал Kampfringen. И примерно в половине случаев Виктор оказывался на полу, глядя в потолок и пытаясь отдышаться.


- Хорошо, - говорил он поднимаясь после очередного падения и потирая ушибленный локоть. - Очень хорошо. Давай-ка ещё раз, и на этот раз медленно. Покажи, как именно ты захватываешь руку. Где ты ставишь ногу? В какой момент ты отпускаешь меч?


Конрад, усмехаясь в бороду показывал. Он разбирал приём на составные части - медленно, терпеливо, как учитель с учеником, - и они снова и снова отрабатывали элементы, шаг за шагом, пока Виктор не начинал чувствовать движение противника ещё до того, как оно начиналось. Пока его тело не запоминало правильный ответ: уйти с линии атаки, не дать захватить руку, контратаковать коленом или локтем.


Но не только борьбой ограничивались уроки немцев. Несколько раз Виктор попался на уловку совершенно иного рода. В пылу схватки он как обычно, отбил мощный рубящий удар Конрада, направив его клинок в сторону и чуть вниз, - и вдруг обнаружил, что их мечи оказались связаны: перекрестье немца зацепилось за его собственное, и оба клинка, сцепившись гардами, застыли в мёртвой точке между бойцами. В обычном поединке такая ситуация привела бы к паузе, к попытке расцепиться и отскочить. Но Конрад не стал расцепляться. Вместо этого он, используя связанное положение мечей как точку опоры, резко подался вперёд и нанёс короткий, хлёсткий удар перекрестьем своего меча целясь Виктору в висок. Виктор едва успел отклониться, и перекрестие просвистело в пальце от его лица.


В другой раз тот же Конрад, снова связав мечи, провернул клинок и ударил навершием рукояти - деревянным "яблоком", - метя в челюсть снизу вверх. Этот удар тоже не достиг цели лишь благодаря реакции Виктора, успевшего отшатнуться и разорвать дистанцию.


- Mordstreich, - пояснил Конрад после боя, потирая ушибленное плечо, куда Виктор, не оставшись в долгу, ткнул его остриём. - Смертельный удар. Полуторным мечом можно бить не только клинком. Перекрестье - как молоток. Навершие - как булава. В ближнем бою, когда враг слишком близко, чтобы рубить, это часто решает исход. Рыцари в доспехах так и бьют друг друга - клинком доспех не пробьёшь, а перекрестьем в забрало держась за лезвие очень даже можно.


Немцы довольные произведённым эффектом, посмеивались в бороды, поглядывая на ошарашенного господина, и в их взглядах читалось нескрываемое удовлетворение: "Мол, знай наших. Не только вы, длинные, умеете удивлять". Виктор же, мысленно обругав себя за то, что забыл эти приёмы, - а ведь читал же о них когда-то! - принялся отрабатывать и их. Теперь он уже знал: когда мечи связываются, нельзя медлить ни секунды. Либо бей первым, либо разрывай дистанцию. Третьего не дано.


Рено наблюдал за этими занятиями всё с большей, плохо скрываемой настороженностью. Его старые кости ныли при одном только виде того, как эти верзилы - свой и два пришлых - швыряют друг друга на пол, сталкиваются грудью, бьют локтями и коленями, целят деревяшками в лица. Однажды, когда Виктор после особо жёсткого спарринга с Генрихом поднялся с соломы, потирая ушибленное плечо и морщась от боли в рёбрах, старый наёмник не выдержал. Он подошёл к нему и, отведя в сторону, к стене, где их не могли слышать, негромко, но с чувством проворчал:


- Ты уверен, что это разумно, мессир? Тебя же покалечат. Ты и так весь в синяках,но ты-то господин, а ходишь, как после пыток. Вы уже несколько раз чуть глаза друг другу не вышибли. У Конрада шрам на щеке остался - вон, красуется. Эти двое - они не Пьер, они не будут жалеть. Им что - они наёмники, сегодня здесь, завтра там. А ты - хозяин. Одно неверное движение - и ты сломаешь руку, или, не приведи Господь, шею. Кто тогда будет командовать? Кто будет вести нас, если что-то случится? Ты об этом подумал?


Виктор выслушал его спокойно, даже не перебивая, отряхивая с дублета налипшую солому и разминая ноющее плечо. Потом, чуть усмехнувшись - той самой усмешкой, которая означала, что он уже всё продумал, - ответил:


- Рено, если я не буду тренироваться сейчас, меня покалечат в первом же настоящем бою. А там пощады не будет. Я лучше получу десяток синяков здесь, чем сталь в бок там. Ты же сам учил меня, ещё в "Красном петухе": хороший командир должен уметь драться. Лучше своих людей. А я должен уметь драться против таких, как они, - он кивнул в сторону немцев, которые, воспользовавшись паузой, негромко переговаривались о чём-то своём. - Потому что такие, как они, могут встретиться мне не только в этом зале.


- Таких, как они, - проворчал Рено, бросив быстрый взгляд на немцев, - ещё поискать. Я таких мечей в жизни от силы пяток раз видел. И такой манеры боя - тоже. Ты заметил, что они даже двигаются не так, как мы? У них всё по-другому. Чужие они. Чужаки.


- Заметил, - кивнул Виктор. - Именно поэтому я с ними и занимаюсь. Они знают то, чего не знаю я. А я знаю то, чего не знают они. Вместе мы становимся сильнее. И наши люди, глядя на нас, тоже становятся сильнее. Посмотри на Пьера, - он указал глазами на своего оруженосца, который, стоя в углу зала, медленно, сосредоточенно повторял связку, увиденную в сегодняшнем спарринге. - Он уже дерётся втрое лучше, чем в начале зимы. Готье - тоже. Даже Жан-Длинный перестал махать мечом, как дубиной. Это всё - результат. Ради этого стоит рисковать.


Рено помолчал, переваривая услышанное и хмуро разглядывая носки своих сапог. Потом тяжело вздохнул - так вздыхает человек, который понимает, что спорить бесполезно, - и махнул рукой.


- Делай, как знаешь, - сказал он. - Ты господин. Но я буду стоять здесь и следить, чтобы эти немцы не переусердствовали. И, ради всего святого, постарайся не свернуть себе шею. А то мне потом хоронить тебя, а я этого терпеть не могу.


- Постараюсь, - пообещал Виктор и, хлопнув Рено по плечу, вернулся на ринг. Плечо всё ещё ныло, но это была приятная, знакомая боль - боль роста.


А в зале снова застучали деревянные мечи, зашуршала солома под ногами, и Конрад, ухмыляясь в бороду, снова двинулся вперёд, сокращая дистанцию и разводя руки для захвата. Виктор встретил его коротким, точным уколом в плечо, но немец уже уходил с линии атаки, пригибаясь и смещаясь вбок, и бой продолжался - долгий, упорный, захватывающий, как шахматная партия на бешеной скорости. И те, кто стоял вокруг - Пьер, Готье, Андре, Мишель, даже Жан-Длинный, забывший на время свою обычную угрюмость, - смотрели, запоминали, учились. Потому что они видели: их господин не просто развлекается. Он становится сильнее. И они должны стать сильнее вместе с ним. Потому что весна уже дышала в затылок, а с весной всегда приходят перемены - и далеко не всегда мирные.


Настоящая весна наступила внезапно, словно кто-то на небесах разом отворил все засовы. За одну только неделю снег сошёл почти полностью, обнажив бурую, напитанную талой влагой землю, а на солнечных склонах холмов уже проклюнулась первая робкая зелень - тонкие былинки, тянувшиеся к свету с отчаянной, почти звериной жаждой жизни. Река в излучине, ещё недавно скованная льдом, теперь несла тёмные, быстрые воды, и по утрам над ней клубился густой, молочный туман, цеплявшийся за голые ветви прибрежных ив. Птицы, вернувшиеся с юга, наполняли окрестности щебетом и гомоном, и даже в каменном мешке замка было слышно, как они перекликаются на все голоса, словно споря о чём-то важном.


В замке было тихо и почти пусто. Рено с самого утра уехал в Сен-Мартен-де-Буа -у него были какие то неулаженные дела со староста Жаком. С ним уехали Готье и Жан-Длинный, оба при оружии, но без доспехов - дорога уже была короткой и привычной. Ещё четверо во главе с Андре отправились в аббатство за покупками: мука подходила к концу, а заодно нужно было прикупить соли, масла и, если повезёт, сыра, которым славились монахи. На стенах несли дозор трое, ещё один стоял у ворот. В кордегардии оставались только раненый Мишель, подвернувший ногу на последней тренировке и теперь мрачно чинивший ремень, да Пьер, возившийся с конской сбруей во дворе.


Таким был этот день - тёплый, солнечный, напоённый запахом влажной земли, набухших почек и близких перемен. Ничего не предвещало беды.


Виктор и Конрад сидели в пиршественном зале друг против друга, за длинным дубовым столом. Перед ними, на грубой холщовой скатерти, стояли две оловянные кружки с разбавленным вином и лежала краюха хлеба, здоровенный ломоть ветчины, уже начавший заветриваться по краям, и несколько кусков вяленой рыбы нехитарая снедь, успевшая набить оскомину за зиму. Тренировочные мечи были давно отложены в сторону, к стене. Генрих как обычно молчаливый, стоял у окна, глядя во двор и, казалось, о чём-то глубоко задумавшись.


Разговор шёл на смеси французского и немецкого - обычное дело для них троих. Конрад, вертя в руках кружку и рассеянно разглядывая её содержимое, только что закончил длинную, обстоятельную фразу о том, что зима прошла, что они честно отслужили уговор и что пора им двигаться дальше.


- Герцог собирает армию, - говорил он глядя в кружку, словно читая будущее в тёмной глубине вина. - Слухи идут по всем трактам. Говорят, он уже заключил союз с Савойей и теперь готовится ударить по Берну. Если мы хотим наняться, нужно быть там раньше, чем все места займут. Ты хороший господин, Виктор, и мы благодарны тебе за зиму. Честно. Но уговор есть уговор. Мы своё отслужили - пора в путь.


Виктор собирался ответить он хотел сказать, что понимает, что не держит их, что его предложение остаться в силе (жильё, плата, доля в будущих доходах замка), и уже открыл рот, когда заметил перемену. Взгляд Конрада до этого спокойный и прямой, вдруг ушёл куда-то в сторону, за плечо собеседника. Лицо его изменилось - едва уловимо, почти незаметно, но для человека, привыкшего читать противника по глазам, достаточно явственно. Зрачки расширились. Уголки губ дрогнули и поползли вверх. В них мелькнуло что-то, чего Виктор никогда раньше не видел у этого спокойного, насмешливого, но в целом добродушного человека. Торжество. Злое, холодное, предвкушающее торжество.


Виктор дёрнулся, пытаясь повернуть голову и проследить за его взглядом, но не успел. Холодная сталь легла на его горло - не тренировочное дерево, а настоящее, острое, любовно отточенное лезвие длинного нюрнбергского меча. Генрих, бесшумно подошедший со спины, держал клинок твёрдой рукой, и остриё чуть надавливало на кожу - ровно настолько, чтобы Виктор ощутил его холод каждой клеткой. Ещё одно движение - и кровь хлынула бы ручьём.


- Ruhig, - произнёс Генрих всё тем же глухим, бесцветным голосом. - Спокойно. Не дёргайся. И не вздумай кричать. Никто не услышит. Твои люди слишком далеко . - Он помолчал и добавил с лёгкой, почти ленивой издёвкой: - И даже если бы услышали - уже не помогли бы.


Конрад поднялся из-за стола, не сводя с Виктора глаз. Его лицо, ещё минуту назад приветливое и почти дружеское, теперь стало чужим. Жёстким. Волчьим. Он смотрел на своего бывшего господина так, как смотрит охотник на загнанного зверя, - оценивающе, без жалости, с холодным расчётом.


- Вот так, господин, - произнёс он растягивая слова и явно наслаждаясь моментом. - Не ожидал, да? А зря. Ты слишком доверчив для человека, который держит в сундуке столько серебра. Verfluchter Narr - проклятый глупец. Мы же не крестьяне, которых можно купить горстью медяков.


Он обошёл стол и встал напротив Виктора, скрестив руки на груди. Генрих по-прежнему держал меч у горла пленника, и в его холодных глазах не было ни тени сомнения или жалости - только скука и лёгкое нетерпение.


- Мы долго думали, - продолжал Конрад, и в его голосе зазвучала откровенная издёвка. - Всю зиму думали. Ты хорошо платишь, но герцог заплатит больше. А твой сундук, - он кивнул куда-то наверх, в сторону баронских покоев, - заплатит ещё лучше. И заплатит прямо сейчас. Мы знаем, где он стоит.Но вот что в нём - этого мы пока не видели. - Он наклонился ближе, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Виктора. От немца пахло вином, потом и чем-то ещё - холодным, металлическим, опасным. - Сейчас ты встанешь. Медленно. Мы поднимемся с тобой наверх, и ты откроешь сундук. Всё, что в нём, перейдёт к нам. После этого мы уйдём. Тихо, мирно, никого не тронув. Даже оставим тебя в живых - если будешь умницей, Dummkopf.


- А если нет, - добавил Генрих всё тем же глухим голосом, чуть надавливая остриём, так что Виктор почувствовал, как по коже побежала тонкая, щекотная струйка крови, - я перережу тебе горло прямо здесь. Как свинье на бойне. И твой замок достанется тем, кто придёт после тебя. Думаю, твои соседи не слишком расстроятся твоей смерти. Так что выбирай, Herr Ritter. Жизнь или серебро.


Конрад снова усмехнулся - на этот раз почти весело, словно они обсуждали не убийство, а забавную шутку, рассказанную в таверне.


- Не надо на нас так смотреть, господин. Nichts für ungut. Ничего личного. Просто деньги. Ты сам нас учил: бой - это искусство. А искусство должно приносить доход.


Виктор молчал. Его лицо оставалось непроницаемым - та самая каменная маска, которую он научился носить ещё там, в прошлой жизни, когда нужно было скрыть страх или ярость. Он медленно, очень медленно поднялся из-за стола, чувствуя, как остриё меча скользит по коже, оставляя царапину, но не прокалывая глубже. Генрих отступил на полшага, не убирая клинка. Конрад вытащил из-за пояса свой массивный кинжал - тот самый, "милосердный", - и направил его в грудь Виктора. Подойдя почти вплотную, он медленно, не сводя глаз с лица своей жертвы, вытащил меч Виктора из ножен. Клинок, тот самый полутораручник, с которым Виктор прошёл через столько битв, глухо звякнул о доску пола, отлетев в сторону. Конрад ловко отпихнул его ногой под стол.


- Gute Klinge, - заметил он. - Добрый клинок.

- Вперёд, - скомандовал он, указывая кинжалом в сторону лестницы. - К двери. Без глупостей, Herr Baron. Одно резкое движение - и Генрих выпустит тебе кишки. Он это умеет, поверь.


Конрад мерзко захихикал, а Генрих добавил:


- Ja, das kann ich. Я могу сделать это очень медленно, если захочешь.


И они двинулись. Виктор - впереди, чувствуя спиной Генриха и холод его меча у затылка. Конрад - сбоку, прижимая остриё кинжала к его боку, чуть ниже рёбер. Шаг. Ещё шаг. Ещё. До двери, ведущей к винтовой лестнице, оставалось всего несколько метров. Немцы переглянулись за его спиной, и Конрад, перейдя на быстрый, гортанный немецкий, произнёс:


- Wenn er uns zu seinem Schatz geführt hat, machen wir ihn kalt. Zeugen brauchen wir keine. Und dann nichts wie weg. - Когда он приведёт нас к сокровищу, кончаем его. Свидетели нам не нужны. И сразу уходим.


- Ja, - коротко ответил Генрих. - Aber das Silber gehört uns. Das ganze. - Но серебро - наше. Всё.


Именно в этот момент, словно по сигналу, из каменного мешка, из тени под лестницей, из дверного проёма, ведущего в кухню, - бесшумно, словно призраки, возникли люди.


Конрад, услышав шорох за спиной, начал оборачиваться, инстинктивно вскидывая кинжал, и даже успел вскрикнуть: "Herrgott! Was ist das?!" - но не успел больше ничего. Два арбалетных болта ударили почти одновременно - один в спину, чуть ниже лопатки, пробив гамбезон и войдя глубоко в плоть, второй - в бок, под рёбра, туда, где не было кости. Конрад Шмидт, сын кузнеца из Нюрнберга, дёрнулся всем телом, выронил кинжал, захрипел и, не издав больше ни звука, рухнул лицом вниз на каменные плиты пола. Кровь хлынула из ран, растекаясь тёмной, быстро увеличивающейся лужей.


Генрих, стоявший чуть позади, успел увидеть, как падает его товарищ, и в его холодных глазах впервые мелькнуло что-то похожее на страх - не за свою жизнь, нет, а за провал. Злость на самого себя. Он дёрнулся, пытаясь прикрыться Виктором как щитом, но было уже поздно, потому что из другого лестничного проёма, того, что вёл на галерею, также резко щёлкнула тетива третьего арбалета. Болт вонзился ему в шею, чуть ниже уха, пробив кожу, мышцы и застряв где-то в позвоночнике. Генрих Айзенбарт захрипел, выронил меч, забулькал кровью и повалился на бок, всё ещё пытаясь что-то сказать. Его губы шевелились, но вместо слов выходил только кровавый пузырь.


На несколько мгновений в зале воцарилась звенящая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим, угасающим хрипом. Кровь растекалась по плахам пола, пробираясь в щели между ними. Где-то наверху, на галерее, перекликались ничего не подозревавшие дозорные .


Потом помещение наполнилось людьми, хлынувшими через обе двери. Рено, не спеша, подошёл к лежавшему ничком Конраду, перевернул его носком сапога и, убедившись, что тот мёртв, с явным, почти злорадным удовольствием вогнал ему кинжал в спину - контрольный удар, старый обычай наёмников. Потом с тем же деловитым видом подошёл к Генриху, который ещё хрипел, и точным, коротким движением перерезал ему горло. Хрип оборвался.


- Ты как, мессир? - спросил он, вытирая кинжал о полу плаща мертвеца. Голос его звучал буднично, словно ничего особенного не произошло - просто убрали мусор. - Цел? Этот скот тебя не задел?


- Цел, - глухо ответил Виктор, трогая рукой царапину на горле. Пальцы стали липкими от крови, но рана была пустяковой. - Ты... откуда ты знал? Почему не предупредил?


- Андре, - коротко ответил Рено, кивая на молодого наёмника, который всё ещё стоял у стены, сжимая в побелевших пальцах разряженный арбалет. - Он у нас из Эльзаса, вырос на границе, понимает по-немецки как по-своему. Уже месяц как сообщил мне, что наши друзья-нюрнбержцы по ночам воркуют о том, как славно будет прирезать тебя - "den langen Narren", длинного дурака, как они тебя называли - и уйти с полным кошельком. Считали, что никто их не понимает. Dummköpfe. Глупцы. Я решил дать дозреть. Дал им возможность раскрыться.


Виктор перевёл взгляд на Андре. Тот, бледный и взволнованный, коротко кивнул, подтверждая слова командира. Потом посмотрел на тела. Конрад лежал лицом вниз, раскинув руки и его длинный меч, лежавший рядом словно сваленный надгробный крест. Генрих - на боку, поджав ноги, как ребёнок во сне, и выражение его лица, ещё недавно холодное и жестокое, теперь было удивлённым, почти обиженным.


- Ты мог предупредить меня, - негромко произнёс Виктор, и в его голосе прозвучала не злость, а странная, глухая усталость. Обида. - Мы делили с ними хлеб. Я учил их, они учили меня. Я... доверял им.


- Мог, - согласился Рено, убирая кинжал в ножны и глядя на своего господина без тени раскаяния. - Но ты бы не поверил мне. Я же вижу, что ты попал под влияние этих молодцов. Ты их уважал. Они были хорошими бойцами - лучше всех, кого мы здесь видели, кроме тебя. И я знаю, что ты бы стал спорить, требовать доказательств, обвинять меня в подозрительности. А доказательств у меня не было - только слова Андре. Если бы мы схватили их без явной вины, ты бы первый рассердился. А так - всё чисто. Сами виноваты. Сами нарвались.


Он помолчал и добавил - уже тише, почти мягче, и в его голосе прозвучала та самая отеческая интонация, которую Виктор слышал от него всего несколько раз за всё время:


- Ты слишком хороший человек, мессир. Слишком доверчивый. А в этом мире хорошие люди живут недолго. Хорошо, что у тебя есть я. И хорошо, что у тебя есть они, - он кивнул на Пьера, Андре и остальных, которые, всё ещё бледные и напряжённые, стояли вокруг тел. - Мы - твои глаза и уши. Даже когда ты не хочешь нас слушать.


Виктор ничего не ответил. Он стоял и смотрел на кровь, медленно впитывавшуюся в щели между деревянными досками, на остывающие тела, на лица, которые ещё утром были живыми, - и думал о том, что только что едва не лишился жизни. По собственной вине, по глупости. И о том, что Рено прав. Чертовски, невыносимо прав.


- Уберите тела, - приказал он наконец, и голос его прозвучал сухо и твёрдо, как сталь клинка. - Доспехи и оружие этих... - он запнулся, подбирая слово, - этих козлов сложите в арсенал. Пригодятся. Самих похороните за стеной, подальше, рядом с теми разбойниками, что полегли в первый раз. Без церемоний, без священника. И чтоб никто не болтал об этом за пределами замка. Поняли?


- Поняли, - кивнул Рено и, повернувшись к людям, начал отдавать распоряжения. - Готье, Андре - берите этих. Пьер, помоги. Жан присоединяйся.


А Виктор, не оглядываясь больше на тела тех, кого он почти считал если не друзьями, то хорошими знакомыми, почти соратниками, зашагал прочь из зала. Ему нужно было побыть одному. Ему нужно было подумать. Ему нужно было смириться с мыслью, что мир, в который он попал, живёт по другим законам - законам, в которых доверие может быть смертным приговором. И ему нужно было - в который уже раз - поблагодарить судьбу за то, что у него есть люди, которым можно доверять. Потому что без них он давно был бы мёртв.


Поднимаясь по винтовой лестнице в свои покои, он вдруг вспомнил лицо Конрада - не то, искажённое злобой, каким оно было в последние минуты, а то, каким он видел его во время тренировок: сосредоточенное, увлечённое, живое. И от этого воспоминания ему стало ещё горше. Потому что он понял: предательство ранит не тогда, когда его ждёшь. А тогда, когда не ждёшь вовсе.


Вечер опустился на замок быстро, как это бывает ранней весной, - солнце ещё золотило верхушки деревьев за рекой, а во дворе уже сгущались сизые, прохладные сумерки. Но в пиршественном зале было светло и жарко. Огромный камин, в который Готье, не скупясь, закидывал полено за поленом, пылал вовсю, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые отблески и нагревая воздух так, что сидевшие за столом давно поснимали дублеты и остались в одних рубахах . Тени плясали на старых гобеленах, на щитах с полустёртыми гербами, на лицах людей, собравшихся вокруг длинного дубового стола, и в этой пляске было что-то древнее, почти языческое.


Их было шестеро. Виктор - во главе стола, на своём законном месте. Рено - по правую руку от него, как всегда; его обветренное лицо, обычно суровое, сейчас смягчилось от выпитого вина. Пьер - по левую, раскрасневшийся, взъерошенный, с расстёгнутым воротом рубахи и блестящими глазами. Длинный-Жан сидел, положив локти на стол и подперев голову, и в его обычно угрюмых глазах плескалось что-то похожее на веселье. Готье то и дело разражавшийся громовым хохотом. И молчаливый эльзасец Андре - тот самый, что сидел с арбалетом в засаде и чей болт угодил Генриху точно в шею .Все они были здесь, все, кто участвовал в сегодняшней расправе над немцами.


Стол ломился от угощений. Повар Жиль, почуяв, что господин празднует какое-то важное событие, расстарался на славу: выставил всё, что нашлось в кладовых, - и остатки зимних запасов, и свежую дичь, принесённую Косым всего за день до этого,а так же ветчина, копчёная рыба, солёные огурцы из монастырских запасов, хлеб, масло - всего было вдоволь. Но главное - вино. Его было много. Очень много. Кувшины сменяли друг друга с такой быстротой, словно за столом сидело не шестеро, а по меньшей мере дюжина, и каждый раз, когда Пьер, взявший на себя обязанности виночерпия, наполнял очередную кружку, кто-нибудь провозглашал тост.


- За мессира Виктора! - кричал Готье, поднимая кружку так, что вино плескалось через край и тёмными каплями падало на столешницу.


- За то, чтобы все предатели так же кончали! - вторил ему Андре, и в его голосе прозвучала та особая, холодная убеждённость, которая появляется у людей, только что переживших смертельную опасность.


- За нас! - рявкал Рено, и его голос, привыкший перекрывать шум битвы, перекрывал и шум пира.


И снова пили. И снова смеялись. И снова чья-то рука тянулась к кувшину.


Виктор, уже изрядно захмелевший, обвёл взглядом своих людей и, дождавшись относительной тишины - той зыбкой, неустойчивой тишины, какая бывает только на пьяных застольях, - стукнул кружкой по столу. Стук вышел громким, неожиданно властным.


- Слушай меня, - сказал он, и все замолкли. - Сегодня вы спасли мой жизнь. Я этого не забыть. Каждый, кто был там получит награду. Серебром. По десять франков каждому.


По столу прокатился одобрительный гул. Десять франков - это было щедро, очень щедро. За такие деньги можно было купить доброго коня или десяток овец, или жить целый год, если не шиковать особо.


- А тебе, Андре, - Виктор повернулся к молодому эльзасцу, - отдельный благодарность. Если бы не ты..... Ты получишь вдвое больше. Двадцать франков. И ещё - ты теперь старший над арбалет. Когда у нас появится много арбалетчиков, - добавил он с лёгкой едва заметной усмешкой.


Андре, покрасневший от смущения и выпитого вина, только кивнул и пробормотал что-то неразборчивое, уставившись в свою кружку. По всему было видно, что он не верит своей удаче. Таких денег он не видел не то что в жизни - даже в мечтах. Двадцать франков! Это было целое состояние. Этого хватило бы, чтобы купить домик в родном Эльзасе или снарядиться в поход не хуже любого рыцаря.Ну разве что на маленький домик,и снарядится как помошник рыцаря-кутилье.Но в таких тонкостях Андре пока был не силен.


Дальше вечер покатился по накатанной колее. Вино текло рекой, языки развязались, и начались истории - те самые, которые рассказывают только среди своих, проверенных, после хорошей выпивки, когда молчание становится хуже предательства. Пьер, размахивая кружкой и едва не опрокинув кувшин, стоявший слишком близко к его локтю, вспоминал, как они с Виктором познакомились в караване купца.


- ...я тогда ещё подумал: что за странный господин? Молчит, смотрит по сторонам, как будто впервые видит людей. И одет как... как... ну, не по-нашему. В синих штанах! Вы бы видели! Синие штаны, как у мавра, и красная куртка! А потом, когда мы его забыли на стоянке, - помнишь, мессир? - ты бежал за телегой, как мальчишка, в этих своих синих штанах, и я ещё смеялся... А потом он уложил троих в лесу! Троих! - Пьер для убедительности показал три пальца, чуть не ткнув ими в лицо Готье. - Я тогда понял: с этим господином шутки плохи. Он может и говорит как ребёнок, но дерётся как дьявол.


- Я тоже это помню, - подхватил Рено, усмехаясь в усы и отхлёбывая из кружки. - Я тогда подумал: либо он сумасшедший, либо настоящий мастер. Оказалось - мастер. И слава Богу что мастер. Сумасшедших нам тут и без него хватало.


- Это ты про старого барона? - уточнил Готье.


- И про него тоже, - кивнул Рено. - Но больше про тех двоих, которых мы сегодня убрали.


Виктор слушая их, откинулся на спинку стула и вдруг рассмеялся - негромко, но искренне. Смех его был чуть хриплым от выпитого вина, но удивительно заразительным.


- А я помню, как меня чуть не убили в отель, - сказал он, и все мгновенно притихли. - В Тулузе. Это было до того, как я приехал в "Красный Петух" и встретил вас. Я сидел в комната, таверна, и кто-то постучать. Я, дурак, открыл дверь. А там стоял человек с арбалетом. Маленьким таким арбалетом . - Он сделал паузу, наслаждаясь вниманием слушателей, которые даже перестали жевать. - Он выстрелить в упор. Болт прошёл вот здесь, - он провёл рукой у живота, - и вонзился в стену за моей спиной. Я успеть уйти вбок....


Он замолчал, и в зале повисла тишина - та самая, когда каждый представляет себя на месте рассказчика.


- И что же тот человек? - спросил Готье, подаваясь вперёд. - Ты его?


- Убежал, - пожал плечами Виктор. - Я так и не узнал, кто это быть. Он охотился за этим, - он поднял руку и показал часы, всё ещё тикавшие на запястье. В свете камина их циферблат блеснул загадочно и чуждо. - А потом эти часы украли у меня на рынке. Чисто срезать кошель, я и не заметил. А потом я нашёл их в кошель у того раубриттер , в овраг, когда мы его убили. Как они туда попали - я до сих пор не знать. Может, судьба. Может, случай. А может, - он усмехнулся, - Бог любит пьяниц и дураков.


За столом рассмеялись, и напряжение, на мгновение повисшее в воздухе, рассеялось. Истории потекли одна за другой, как вино из кувшина. Готье, понизив голос и то и дело оглядываясь, словно боялся, что его подслушают, вспомнил, как однажды в Бретани они с товарищами едва не угодили на виселицу - их спасло только вмешательство нанимателя, который в последний момент явился с бумагой за подписью самого герцога. Пьер, жестикулируя и едва не опрокинув кружку, рассказывал о драке в "Красном петухе", когда он в одиночку вышел против троих и почти победил - "почти" потому, что четвёртый, подкравшись ударил его по голове табуретом. "С тех пор я и ношу этот шрам", - добавил он, демонстрируя белую полоску над бровью. Андре, запинаясь и краснея, вспомнил своего отца, арбалетчика на службе ещё у старого герцога Филиппа Доброго, и то, как отец учил его взводить тетиву и целиться . "Отец говорил: арбалет - оружие труса. Но трус, который умеет стрелять, живёт дольше, чем храбрец, который не умеет". Рено, откинувшись на спинку стула и глядя куда-то в потолок, поведал историю о том, как он, ещё молодым наёмником, попал в плен к англичанам под Кале и бежал, спрятавшись в бочке из-под вина. "Двое суток в вине, - усмехнулся он. - С тех пор я его ненавижу. Но пью".


Наконец, когда очередной кувшин опустел и Пьер потянулся за следующим, Виктор отодвинул кружку и позвал:


- Антуан!


Мальчишка, всё это время сидевший в углу зала, у двери, и следивший, чтобы у господ не пересыхали кружки, мгновенно подскочил, словно только и ждал этого зова.


- Принеси лютню, - приказал Виктор. - Ту, что в моей комнате. На столе у окна. Знаешь, где она?


Антуан кивнул и исчез за дверью, чтобы через минуту вернуться с инструментом. Лютня, старая и потёртая, с выцветшей розеткой на деке и царапиной, оставшейся ещё с тулузских времён, блестела в свете камина. Виктор взял её бережно, почти нежно, проверил строй, подкрутил колки - те самые, из тёмного дерева, - и, усевшись поудобнее, начал играть.


Это была не та мелодия, что он играл обычно в своих покоях, - не грустная, не задумчивая, не протяжная, как зимний ветер. Эта была быстрой, озорной, почти плясовой. Пальцы его, опьяневшие, но всё ещё ловкие, бегали по струнам с неожиданной лёгкостью, и в зале словно стало ещё светлее, ещё теплее. Все замолкли и уставились на своего господина. Они слышали, как он играет, много раз - но никогда не слышали, чтобы он пел.


Виктор запел. Слова звучали чуждо, непривычно для уха, привыкшего к французской и немецкой речи, - он пел по-русски, на языке, которого здесь не знал никто. Но мелодия была настолько заразительной, настолько живой и весёлой, что никто не смел прервать его. Песня рассказывала о скоморохе на свадьбе, о шутках и смехе, о фокусах и исчезновениях. Голос Виктора, не поставленный, но приятный, разносился по залу, и даже пламя в камине, казалось, приплясывало в такт, а тени на стенах вторили этому танцу.


На свадьбе скоморох,

Был прытким как горох,

Он бегал по столам,

Кидался пудингом в гостей,

Такую чушь он нёс,

Что ржали все до слёз,

Смеялся даже старый пёс.

Праздник весёлый на селе,

Пляшет хмельной народ,

И угощенье на столе -

Свадьба вовсю идёт.

Воскликнул скоморох,

Лишь только смех заглох:

"Хотите я вам фокус покажу?"

Невесту он схватил

И в бочку посадил,

Всех отвернуться попросил.

Праздник весёлый на селе,

Пляшет хмельной народ,

И угощенье на столе -

Свадьба вовсю идёт.

Раздался женский крик,

И в тот же самый миг,

Над длинной сельской улицей

Погасли фонари.

Включили люди свет -

Глядят - невесты нет,

И скомороха не нашли они.

Праздник весёлый на селе,

Пляшет хмельной народ,

И угощенье на столе -

Свадьба вовсю идёт


Когда последний аккорд затих, в зале воцарилась тишина - та самая, особенная, какая бывает только после хорошей музыки, когда никто не хочет разрушать её первым словом.


- О чём эта песня, мессир? - спросил наконец Рено, нарушая молчание.


Виктор улыбнулся и, всё ещё перебирая струны, извлекая из них тихие, задумчивые звуки, перевёл - медленно, подбирая слова, стараясь передать не только смысл, но и дух:


- Это песня о шут на свадьба. Он бегал по столам, кидался едой в гостей, говорил глупость, и все смеялись так, что плакали. Даже старый пёс смеялтся. Потом он сказал: "Хотите, я покажу вам фокус?" Схватил невесту, посадил её в бочку и попросил всех отвернуться, закрыть глаза. Когда люди открыть глаза... - он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, - невесты не было. И шут тоже. Они исчезли. Вместе.


- И что же с ними стало? - спросил Пьер подавшись вперёд с таким выражением лица, словно от ответа зависело что-то важное.


- Песня не говорит, - пожал плечами Виктор. - Может, убежали вместе. Может, он её украл. Может, она сама хотела, чтобы её украсть. Это шутка. Весёлая и немного... как это... - он замялся, подбирая слово, - bittersüss. Горько-сладкая. Как сама жизнь.


Рено, откинувшись на спинку стула, задумчиво покачал головой. В его глазах, обычно холодных и настороженных, мелькнуло что-то похожее на понимание.


- Хорошая песня, - сказал он наконец. - Этот шут, он был не так прост, да? Притворялся дураком, паясничал, а сам украл невесту прямо у всех на глазах, и никто не заметил. - Он помолчал и добавил, поднимая кружку: - Как тот барон, которого мы убили. Тоже строил из себя господина, хозяина замка, а сам был простым вором и душегубом. И кончил так же - все думали, что он непобедим, а потом раз - и нет его.


Все засмеялись - не обидно, а скорее одобрительно, - и Виктор, улыбнувшись, отложил лютню в сторону. Он чувствовал, как напряжение, копившееся в плечах весь этот долгий день, медленно уходит, а на его место приходит что-то другое - тепло, покой, странное, почти забытое чувство принадлежности. Эти люди, сидевшие сейчас с ним за одним столом, пьяные, весёлые, шумные, со своими историями и шрамами, со своими недостатками и достоинствами, были его людьми. Его армией. Его семьёй. И ради них стоило жить. Ради них стоило умереть.


Он поднял свою кружку - последнюю на сегодня, полную до краёв, - и, обведя взглядом зал, лица товарищей, дрожащие тени на стенах, произнёс негромко, но так, что услышали все:


- За нас. За тех, кто здесь. И за тех, кого с нами уже нет. За тех, кто умер в лесу. За Анри. За всех.


- За нас, - эхом отозвались голоса, нестройные, но искренние.


И в камине, словно соглашаясь с ними, весело затрещали дрова, выбрасывая в темноту снопы ярких, быстро гаснущих искр. Ночь только начиналась, но этот вечер уже стал частью истории замка - той самой истории, которую никто не запишет на пергаменте, но которую будут помнить и пересказывать долгими зимними вечерами. Как мессир Виктор пел на чужом языке. Как Пьер чуть не упал со стула. Как Рено добивал предателей. Как они сидели вместе - пьяные, счастливые, живые.


Утро после памятной ночной попойки выдалось хмурым, словно сама природа не одобряла вчерашнего веселья. Серые, низкие облака заволокли небо над замком, и свет, с трудом пробивавшийся сквозь них, был тусклым и неверным. Виктор, против обыкновения, проснулся рано - поблагодарил сам себя за то что не напился вчера до полного беспамятства. Он и ушёл-то вчера относительно твёрдо, сам без посторонней помощи, лишь слегка пошатываясь на ступенях винтовой лестницы. Но всё равно голова была тяжёлой, чугунной.


Первым делом едва продрав глаза, он осушил полкувшина воды - той самой, что Антуан предусмотрительно оставил на столе у камина. Вода была холодной, чистой, и она пролилась в пересохшее горло живительным бальзамом. Потом он спустился вниз, сопровождаемый своим пажом, который нес чистый кусок холста в качестве полотенца.


Подойдя во дворе к колодцу Виктор, недолго думая, стянул с себя рубаху и оставшись по пояс голым, склонился над каменными плитами двора. Антуан поняв намерение господина без слов подал ведро полное, только что поднятое из тёмной глубины. Виктор опрокинул его на себя.


Холод обжёг, перехватил дыхание, выбил из груди короткий, сдавленный вскрик. Он фыркал, как конь после долгой скачки, мотал головой, разбрызгивая ледяные капли, и снова подставлял ладони под новую порцию. Вода стекала по плечам, по спине, по груди, смывая остатки сна, похмелья и вчерашнего пота. После третьего ведра он наконец выпрямился, принял из рук Антуана тряпицу и растёрся докрасна, чувствуя, как кровь быстрее бежит по жилам.


- Хорошо - выдохнул он. - Теперь завтрак. Что-нибудь... - он замялся, подбирая слово, - лёгкий. Хлеб, сыр. Никакого мяса. И ещё воды и вина.


Поднявшись к себе и не спеша перекусив - краюха хлеба, ломоть сыра, кувшинчик сильно разбавленного вина, - он почувствовал, что окончательно приходит в себя. Голова прояснилась, тело налилось привычной, пружинистой силой. Не недумав чем он сегодня займется первым,решил разобраться с новым железом,а там будет видно.


Виктор спустился в арсенал, где лежали все его трофеи. В помещении бывшей кладовой, приспособленной под оружейную, было сумрачно и прохладно. Свет проникал только сквозь два маленьких, забранных решётками оконца под самым потолком, и в его косых лучах медленно плавали пылинки. Вещи разложенные на грубых деревянных стелажах мечи, кинжалы,копья,арблеты и части доспеха - казались останками неведомых доисторических раков выброшенных на берег несуществующего моря.


Первым делом Виктор взялся за доспех Конрада - тот, что был на вид побогаче. С помощью Антуана который неловко орудовал пряжками и ремешками, он облачился в него. Кираса легла на плечи тяжёлым, непривычным грузом добротная нюрнбергская сталь, способная выдержать удар копья. Килограмм семь прикинул Виктор наугад, взвешивая её в руках до того, как надеть. Следом пошли наручи, набедренники, поножи - всё было подогнано под прежнего владельца, и Виктору, с его ростом, пришлось повозиться, подтягивая ремешки до крайних дырочек тесных которыми до этого никто не пользовался. Кое-где они всё равно жали - особенно в груди, где его широкая кость не желала вписываться в узкие, подогнанные под немца сочленения двух половин доспеха. Салад открытый без забрала, сел на голову плотно, но оставил лицо открытым , скорее достоинство чем недостаток, на взгляд Виктора, который не любил смотреть на мир через узкую щель.


Он сделал несколько шагов по арсеналу. Доспех гремел. Железо тёрлось о железо при каждом движении - нагрудник задевал набедренники, наплечники скрежетали о кирасу, - и в тишине этот звук казался оглушительно громким. Виктор поднял руку, взял со стола первый попавшийся меч, сделал выпад. Нагрудник чуть сместился, набедренник зацепился за край кирасы, издав особенно противный, режущий ухо скрежет. Он попытался развернуться,одновременно заглянув через плечо ,салад задел край наплечника, и жуткий лязг раздался прямо над ухом, заставив его поморщиться.


- Плохо, - произнёс он вслух, и голос его гулко отразился от каменных стен. - Очень плохо.


Он представил себе как в этом доспехе придётся бежать, спрыгивать с коня, уклоняться от удара. Нет. Это не для него. Он привык полагаться на скорость, на подвижность, на умение уйти с линии атаки. Этот доспех превращал его в неповоротливую башню - крепкую,но медленную и неуклюжую. А медлительность в бою, как он давно усвоил, равносильна смерти. К тому же весь этот грохот да он же предупредит врага о своём приближении за сотню шагов!Хотя доспех он для войны,там не до тишины.


Он стащил с себя доспех чертыхаясь,не без труда потому что пряжки поддавались плохо. Антуан помогал дёргая ремешки и наконец Виктор с облегчением отложил железки в сторону.


Сделал шаг к оружию. Мечи немцев лежали на столе, аккуратно уложенные рядом друг с другом, - два длинных клинка с мощными, чуть изогнутыми перекрестьями и массивными навершиями-"грушами". Рукояти были обмотаны потемневшей от времени кожей, и на каждой, чуть выше перекрестья, располагались характерные кольца для большого пальца - деталь, которую Виктор знал по музейным мечам,вещь позволяющая значительно улучшить управляемость мечом. Он взял один меч взвесил на ладони. Оружие было тяжелее, чем его собственный и заметно длиннее на его Виктора, совсем не маленькую ладонь, если не больше. Баланс оказался чуть другим, сильнее смещённым к рукояти, - явно рассчитанным на двуручный хват, когда одна рука лежит на рукояти, а вторая - на навершии, позволяя быстро менять угол атаки.Первая треть меча вообще никак не заострена,позволяя действовать в технике полумеча даже без перчаток.Клинок на конце сильно утончался превращаясь в ромбовидное шило.Последняя треть меча заточена в расчете под рубящий удар.Доброе оружие.


"Слишком длинный для пешего боя в тесноте - подумал Виктор делая медленный, плавный замах и чувствуя, как клинок рассекает воздух с низким, угрожающим гулом. - Но если есть пространство для боя - хорош. Моя длина,длина рук, плюс длина этого меча дают нешуточное преимущество. Достать можно кого угодно. Пожалуй оставлю. Приторочу к седлу как оружие для боя,а свой меч буду носить как рапиру для каждого дня".


Он отложил меч и снова повернулся к доспеху. Теперь он перебирал его с иной целью , не оценить целиком, а выбрать то что может пригодиться лично ему. Он взял второй нагрудник - кирасу, выкованную из хорошей стали, с развитым ребром жёсткости по центру и аккуратными ровными краями, без зазубрин и вмятин. Приложил к груди, снова с помощью Антуана застегнул ремни.


Потом взял набедренники - лёгкие, изогнутые пластины прикрывавшие бёдра. Они подвешивались на кожаных ремешках к кирасе и ещё одним ремнём притягивались по низу бедра. Судя по всему, именно так их и носили - достаточно свободно, чтобы не мешать ходьбе, но достаточно плотно, чтобы не болтаться. Он сделал несколько шагов, поприседал, сделал выпад - пластины не задевали друг друга, не гремели. Пригодятся.Какую либо латную юбку носить он не предполагал,надеясь как то интегрировать туда кольчужную защиту в будущем.


Наплечники он отверг почти сразу ,слишком громоздкие, они мешали движению рук и к тому же гремели при каждом взмахе. Но защиту для правой руки,ту что закрывала предплечье и локоть, - он оставил. Правая рука в бою всегда подставляется первой,ей принимают удар, ей отводят клинок противника. Налокотники тоже отложил - они показались ему лишними, а вот предплечье прикрыть стоило.


Поножи, наколенники - всё это он отодвинул в сторону. Останется в арсенале. Может, пригодится кому-то из его людей, если обязать его таскать на себе полный доспех. Он ещё не решил.


Он отошёл на шаг и оглядел свой выбор. Нагрудник. Набедренники. Защита правой руки. Плюс барбют, который он уже носил и к которому привык. Этого достаточно. Это даст ему защиту там, где она нужна, - сердце, живот, бёдра, правая рука - и сохранит подвижность там, где она важнее брони. Теперь придётся всё это осваивать, чтобы привыкнуть двигаться в этом снаряжении .


- Остальное - в арсенал, - сказал он Антуану.


Мальчишка кивнул и принялся складывать отвергнутые части обратно на полку, аккуратно, по одной . А Виктор, подхватив отобранное, направился к выходу.


Поднявшись к себе в покои он первым делом подошёл к стойке для оружия - той самой, что досталась ему от старого барона и до сих пор хранила на себе толстый слой пыли. Теперь он решил навести здесь порядок. Выставил перед собой всё, что у него было: свой собственный полутораручник- верный друг, прошедший с ним через все передряги, длинный нюрнбергский меч который отныне будет висеть у седла, кинжал рондель массивный и хищный; простой кинжал доставшийся после первого боя, барбют, отобранные части доспеха.


Он разложил всё по местам , то что оставлял себе, повесил или поставил в стойку, то что было лишним отложил в угол, чтобы позже спустить в арсенал.


Когда работа была закончена, он отступил на шаг и оглядел результат своих трудов. Теперь у него был неплохой пехотный доспех - не чета, конечно рыцарскому, в котором щеголяли жандармы герцога, но уже кое-что. Кроме того, в арсенале оставались ещё два комплекта - один, подобный тому, что он отобрал для себя, и один кольчужный, доставшийся от старого барона. Эти два комплекта он прибережёт для своей ближней свиты - для Пьера и, возможно, для Рено, если тот согласится носить что-то тяжелее бригандины. Остальные люди его отряда пока обойдутся тем, что есть: бригандинами, стёганками, простыми шлемами.


Он ещё раз оглядел стойку, поправил висевший на крюке барбют и удовлетворённо кивнув, направился к двери. Впереди был новый день а с ним - новые заботы. Нужно было распланировать работы на неделю, поговорить с Рено о том, что делать с остальными доспехами ,но это после. А пока он просто постоял у окна, глядя на залитый бледным весенним солнцем двор, и ощутил что всё пока идёт правильно. Медленно, трудно, с потерями и предательствами ,но правильно.


Посольство в Савойю, отправленное герцогом Бургундским для переговоров с герцогиней Иоландой, возвращалось в Дижон неспешно, с достоинством - длинная вереница всадников, мулов и повозок гружённых ответными подарками: шёлковыми тканями, маленькими бочонками с горным мёдом, резными шкатулками и прочими дарами, которыми обмениваются высокие договаривающиеся стороны. Дорога, миновав предгория, вилась среди лесов и полей, едва оправившихся от зимнего сна и уже тронутых первой, ещё робкой зеленью - той самой, что пробивается на солнечных склонах раньше, чем в низинах. Воздух, напоённый влагой тающих снегов и запахом оттаивающей земли, был по-весеннему свеж, и в нём уже угадывалось обещание скорого тепла, а вместе с ним - новых походов и новых тревог.


Сеньор де Бьевр, Жан де Рюбампре ехал в середине колонны, рассеянно слушая рассказ одного из своих спутников - кажется, речь шла о достоинствах савойских вин по сравнению с бургундскими. Высокий, жилистый, с той особой пружинистой осанкой, которая вырабатывается у людей, привыкших носить доспех, он выглядел именно тем кем был ,опытным военным, умелым дипломатом, человеком, которому герцог доверял самые щекотливые поручения. Его дорожный дублет из тонкой фламандской шерсти был тёмно-синим, хотя он был сшит не для парадов, а для долгих переходов, качество ткани и безупречный крой выдавали руку хорошего мастера. На голове он носил красный бархатный шаперон с длинным, свисающим на плечо хвостом - головной убор, вошедший в моду при бургундском дворе. Поверх дублета висела массивная золотая цепь - знак принадлежности к высшей знати, - а пальцы унизывало несколько дорогих колец с тёмными камнями отбрасывющими ослепительные блики. Всё это вместе взятое, указывало на высокий статус владельца куда красноречивее любого герба.


На развилке где старая римская дорога, ещё хранившая кое-где остатки древней брусчатки, уходила на северо-запад к Дижону, а просёлочный тракт, куда более скромный, сворачивал в сторону лесистых холмов, де Бьевр придержал коня.


- Дальше поедете без меня, - объявил он главе посольства, сухому и желчному Филиппу де Круа, который вечно морщился, если что-то шло не по утверждённому им плану. - У меня поручение от его светлости. Задержусь на пару дней, может больше. Догоню вас по дороге в Дижон, самое позднее - на подъезде к городу.


Филипп де Круа привыкший к тому, что военные вечно откалываются от основного отряда по каким-то своим загадочным делам, не имеющим отношения к дипломатии, только пожал плечами и произнёс что-то вроде "как знаете, мой дорогой Жан". Де Бьевр его уже не слушал - он разворачивал коня.


С ним остались двое. Первый - его личный оруженосец, молодой шевалье Жанно де Бьюри, юноша лет девятнадцати с открытым, ещё по-детски восторженным лицом и светлыми кудрями, выбивавшимися из-под шаперона. Он смотрел на своего господина с нескрываемым обожанием и был рад любому отклонению от маршрута сулившему приключения. Второй опытный сержант Гюг, дизанье отделения конных стрелков, ветеран многих битв служивший ещё покойному графу де Рюбампре, отцу Жана. Гюг был немногословен, но каждое его слово стоило десятка чужих. Оба были при оружии, оба носили дорожные доспехи - лёгкие бригандины, не стеснявшие движений, - и поверх них, как и подобало людям герцога, были надеты табарды с бургундским крестом: алым наискось, на белом поле. С ними же ехал десяток конных стрелков из ордонансовой роты - молчаливые, дисциплинированные, отобранные лично Гюгом, с длинными пиками у стремян и арбалетами в кожаных чехлах у сёдел.


- Куда теперь монсеньор, направляют нас дела нашего герцога? - спросил Жанно, оглядываясь, привстав на стременах и поправляя перевязь. В его голосе звучал искренний энтузиазм.


- В аббатство Сен-Поль, - ответил де Бьевр. - Это где-то к северу отсюда, возле Люксея, в лесах. Там узнаем дорогу дальше.


Они ехали почти весь день, минуя редкие деревни и перелески. Весна здесь только начиналась: на ветвях набухли почки, галки с криком вили гнёзда на верхушках старых вязов, и кое-где на солнечных склонах уже пробивались первые фиалки. Встречные, завидев отряд всадников в знакомых бургундских табардах, торопливо кланялись и спешили убраться с дороги, прижимаясь к обочине. Никто не хотел попасть под горячую руку вооружённых людей. Наконец, когда солнце уже начало клониться к закату и длинные косые тени протянулись через поля, впереди показались белые стены аббатства - приземистые, но крепкие, окружённые голыми ещё виноградниками и прудами блестевшими в лучах вечернего солнца, словно зеркала. Над колокольней плыл звук колокола - низкий, густой, - который они услышали задолго до того, как увидели саму колокольню. Собственно, он и был лучшим компасом, по которому они выехали к монастырю.


Монахи встретили их настороженно - ещё бы, десяток вооружённых всадников у ворот, - но, узнав в де Бьевре посланника самого герцога, немедленно проводили к аббату. Аббат Сен-Поля оказался сухим, прямым как жердь стариком с совершенно седыми, но всё ещё густыми волосами и проницательными, ничего не упускающими глазами. Он принял гостя в большом общем зале для трапез и, выслушав приветствие, предложил разделить с ним вечернюю еду. Пока служки носили блюда и кувшины - варёные овощи, свежий хлеб, жареную рыбу из монастырских прудов, кувшин тёмного пива, - аббат осторожно, обходными путями пытался выяснить причину прибытия таких важных гостей.


Разговор начался с обычных любезностей. Де Бьевр дежурно расспрашивал о здоровье братии, о видах на урожай, о том, не беспокоят ли аббатство лихие люди. Аббат отвечал вежливо и уклончиво: мол, благодаря Богу и нашему великому герцогу всё хорошо, и мы ни в чём не нуждаемся. Но про себя он недоумевал: что понадобилось этому господину, посланному самим Карлом, в его скромной обители на отшибе?


- Я здесь по такому делу, дорогой аббат, - наконец произнёс де Бьевр, вертя в руках оловянный кубок и глядя на тёмную гладь пива. - Я слышал, неподалёку отсюда есть некий замок. До нас дошли слухи - через епископа, что его прежний владелец, барон, был убит, а замок занят каким-то чужаком. Что вы знаете об этом, святой отец?


Аббат помолчал, разглядывая свои руки, сложенные на столе. Молчание затянулось, и де Бьевр уже подумал, что старик не ответит. Но тот заговорил - медленно, словно взвешивая каждое слово, как монеты на весах:


- Прежний барон, упокой Господь его душу ,был бичом этих земель. Таких, как он называют раубриттерами. Он притеснял аббатство, калечил и убивал паломников и даже монахов. Грабил купцов. Поссорился со всеми соседями и не признавал ничьей власти, кроме собственной. Кроме того, он принёс оммаж королю Людовику, что как вы понимаете, не добавляло ему любви в глазах соседей. Мы жаловались на него - и я, и сир Гийом, и даже графиня де Брюэ, чья дочь, как говорят, погибла в его замке при невыясненных обстоятельствах. Но ответа мы так и не получали. - Он вздохнул и сделал глоток пива. - Прошлой осенью он напал на караван шедший через его земли. Но караван, как выяснилось, вёз не только товары, но и хорошо вооружённую охрану. В завязавшемся бою - говорят, он был честным, лицом к лицу - барон был убит. Его замок занял человек, шедший вместе с этим караваном.


- И кто же этот человек? - спросил де Бьевр, пробуя паштет из гусиной печени и запивая его недурным для монастырского пивом.


Шевалье де Бьюри, сидевший рядом и до этого момента увлечённо орудовавший ножом над каплуном, насторожился, едва услышал про раубриттеров и бои. Его юное лицо, раскрасневшееся от еды и пива, стало серьёзным.


- Он называет себя мессир Виктор, - ответил аббат. - Я видел его лично. Он приходил в аббатство осенью, вскоре после всех событий, вместе с похоронной процессией - они хоронили купца, убитого в той стычке. Он сделал богатое подношение - книгу в дорогой отделке, с великолепными миниатюрами. Я не смог отказаться. - Он чуть усмехнулся одними уголками губ. - Говорит он с акцентом, не немецким и не итальянским, и в его речи иногда проскальзывают странные, чуждые обороты. Я, признаться, поставил бы на то, что он родом с востока - может быть, из Польского королевства или из Венгрии. Но держится он с достоинством и, как мне показалось, не лишён благородства.


- Благородства? - переспросил де Бьевр, приподнимая бровь. - И в чём же оно проявляется, позвольте спросить?


- В том, что грабежи на тракте прекратились, - просто ответил аббат. - Раз и навсегда. За всю зиму - ни одного разбойного нападения. В том, что его люди - бывшие наёмники, между прочим приезжают в аббатство закупаться и платят серебром, а не отнимают. В том, что он похоронил убитого купца по-христиански, с заупокойной мессой, которую я сам служил, и сделал щедрое пожертвование. В том, что его крестьяне, насколько я слышал от брата Жерома, больше не прячутся по лесам, а сидят по домам. И более того - он, говорят, освободил их от налогов и барщины на целый год,что бы они смогли привести свои дела в порядок.

Каково?!

Он помолчал, давая гостю осмыслить услышанное, и добавил с едва заметным вздохом:


- Я не знаю кто он и откуда. И по правде сказать, меня это не слишком заботит. Но старый барон был сущим исчадием ада, а этот человек, кем бы он ни был, пока что вёл себя скорее как добрый сосед, чем как разбойник.


Де Бьевр задумчиво кивнул и отставил кубок. Слова аббата говорили скорее за, чем против этого загадочного Виктора. Старик явно симпатизировал новому хозяину замка, хоть и старался не показывать этого слишком явно. Тем интереснее будет составить собственное мнение.


- Благодарю святой отец, - сказал он поднимаясь. - Вы очень помогли. Теперь я хотел бы просить вас накормить моих людей и дать им ночлег - и если можно, на утро выделить нам провожатого, который знает дорогу к этому замку.


- Разумеется - кивнул аббат и, кликнув служку, отдал короткое распоряжение.


На следующее утро де Бьевр и его люди выехали из аббатства на рассвете. Провожатый, молодой послушник с лицом, усыпанным веснушками, которого звали брат Мишель, - ехал впереди на сером муле. Утро выдалось ясным, солнечным, и лес, сквозь который вилась дорога, казался почти мирным - идиллическим, как на миниатюрах в часословах. Птицы перекликались в кронах, где-то вдалеке мерно стучал дятел, выбивая свою бесконечную дробь, и влажный, пахнущий прелью и прошлогодней листвой воздух был напоён таким глубоким, безмятежным покоем, что россказни о мрачных раубриттерах и кровавых схватках казались выдумкой, которую показывают владельцы вертепов на ярмарках для потехи недалекой публики.


Однако де Бьевр, помня мрачные аббатские истории о покойном бароне и о том, как он нападал на путников, не позволил себе расслабиться. Прежде чем выехать из ворот монастыря, он приказал Жанно и Гюгу облачить его в доспех.


- Монсеньор вы думаете, это действительно необходимо? - спросил Жанно, подавая кирасу и помогая подогнать ремешки на плечах. - Аббат сказал, что новый хозяин не разбойничает.


- Аббат сказал, что он не разбойничает пока, - поправил его де Бьевр, чуть наклоняясь, чтобы оруженосцу было удобнее застегнуть пряжку. - Или не разбойничает так, чтобы об этом знали в аббатстве. Я предпочитаю убедиться в этом лично. И желательно, не ценой собственной шкуры.


Он облачился в доспех - полный, но не слишком тяжёлый, искусной миланской работы, из воронёной стали с серебряной насечкой по краям. Кираса, наплечники, набедренники, наручи - всё было подогнано идеально, сидело как влитое. Шлем - армэ с поднятым забралом и плюмажем из крашеных перьев - он оставил висеть на луке седла: ехать в глухом шлеме по лесной дороге было бы неудобно, да и ни к чему, пока опасность не объявилась. Его лицо, обрамлённое короткой, аккуратно подстриженной бородой с лёгкой проседью, оставалось открытым.


- Вы выглядите весьма внушительно, монсеньор, - заметил Жанно, подавая ему длинный меч в ножнах, украшенных серебром.


- Это и требовалось, - ответил де Бьевр застёгивая перевязь. - Первое впечатление - половина дела. Нужно выяснить, что этот Виктор собой представляет. Если он дворянин мы поговорим как равные. Если очередной разбойник у дороги пусть видит, с кем имеет дело, и десять раз подумает, прежде чем затевать драку.


Они тронулись в путь. Де Бьевр ехал впереди, бок о бок с провожатым, и они негромко переговаривались, пока лес медленно проплывал мимо.


- Что за человек этот новый барон? - спрашивал рыцарь, придерживая коня, чтобы мул послушника не отставал. - Ты видел его?


- Нет монсеньор, сам не видел, - отвечал брат Мишель то и дело поправляя сползавший капюшон. - Но брат Жером, наш лекарь, бывал в замке не раз. Он говорит, там порядок, люди вежливые, стены крепкие, хоть и старые. И ещё он говорит, что у этого господина на руке есть какая-то странная вещица - вроде как часы, но такие маленькие, что умещаются на запястье.Брат Жером говорит, такого он не видел нигде - ни в Италии, ни даже в Святой Земле.


- Часы на запястье? - переспросил де Бьевр с оттенком скепсиса. - Это невозможно. Часы??? Чтобы они уместились на руке...


- Вот и я о том же, - развёл руками послушник. - Но брат Жером - человек солидный, он врать не станет. Да и незачем ему. Он эти часы своими глазами видел . Говорит, это механика, но механика такая тонкая, что её не мог бы сделать ни один известный ему мастер.


Де Бьевр задумался, машинально поглаживая перчаткой гриву коня. Часы на руке. Акцент. Освобождение крестьян от налогов. Богатое подношение аббатству. Этот Виктор казался всё более загадочным и всё менее похожим на обычного разбойника с большой дороги.


Тем временем Гюг и Жанно, ехавшие чуть позади, вели свой собственный разговор. Лошади их шли голова к голове.


- Как думаешь, Гюг, что за человек этот новый барон? - спрашивал Жанно, вглядываясь в просветы между деревьями. - Аббат говорит - благородный господин. Но откуда он взялся, как ты считаешь? Может, из странствующих рыцарей, что дают обеты и совершают подвиги во славу Прекрасной Дамы?


Жанно был настроен романтически, и предстоящее дело - таинственный замок, убитый раубриттер, загадочный пришелец - ему решительно нравилось.


- А мне всё равно, откуда он взялся, - отвечал Гюг, не спеша выговаривая слова. - Из странствующих рыцарей, из чешских баронов, из венгерских графов - какая разница? Главное, чтобы он не оказался вторым раубриттером. Я одного такого барона уже видел - в Льеже, лет двадцать назад. Тоже грабил всех подряд, пока добрые горожане не собрались в ополчение, не взяли приступом его замок и не спалили дотла вместе с ним самим.


- А ты бывал в Льеже? - оживился Жанно, которому любое упоминание дальних стран было интересно.


- Бывал, - ответил Гюг, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. - И в Льеже, и в Брюгге, и в Генте. Я, парень, пол-Европы прошёл с твоим покойным дедом, а потом и с отцом твоего господина. Царствие ему небесное, упокой Господь его душу. Он был добрым командиром.


Де Бьевр, слушавший их болтовню краем уха, невольно улыбнулся. Молодость и опыт - хорошее сочетание, думал он. Жанно ещё предстояло узнать, почём фунт лиха на войне, а Гюг по своему опыту и выдержке мог бы командовать отрядом, если бы не происхождение.


Лес постепенно редел. Дорога пошла под уклон, пересекла журчащий под корнями старых дубов ручей, и вода, чистая и ледяная, брызнула из-под копыт. Затем тропа снова взобралась на холм. Провожатый натянул поводья и вытянул руку вперёд.


- Вон там, - сказал он. - Сразу за той полосой вырубки - замок Шато-Нуар. Видите башню?


Де Бьевр прищурился, вглядываясь в просвет между деревьями. Впереди, на фоне бледного весеннего неба, темнели зубцы стен. Приземистый донжон, массивные ворота, ров, поднятый мост. Всё выглядело старым, но ухоженным - кое-где виднелись свежие, ещё не успевшие потемнеть доски .


- Ну вот, - произнёс де Бьевр, поправляя перевязь и ощущая привычную тяжесть меча у бедра. - Посмотрим, что за птица этот загадочный мессир Виктор. Сержант!


Гюг, услышав своё звание, подъехал ближе.


- Труби в рог. Предупредим хозяев, что у них гости.-де Бьевр тем временем одел свой арме, впрочем подняв забрало.


Гюг поднёс к губам висевший на ремне рог - изогнутый, окованный медью, - и протрубил. Низкий, густой звук разнёсся над вырубкой, отразился от стен замка и затих где-то за рекой. С башни, кажется, заметили движение - одна из фигур на стене замерла, глядя в их сторону, потом исчезла.


Позднее утро только-только вступило в свои права - солнце уже показалось из-за зубцов восточной стены и теперь заливало двор замка косыми, ещё не жаркими, но уже по-весеннему яркими лучами. Виктор, по своему обыкновению не привыкший вставать с рассветом и предпочитавший проводить вечера за бумагами или лютней, а не за кувшином вина, только-только спустился во двор. Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и направился к колодцу, чтобы по давно заведённому ритуалу ополоснуться ледяной водой и смыть остатки сна. Ведро, только что поднятое из тёмной глубины, покачивалось в его руке, и он уже собрался опрокинуть его на голову, когда в ворота забарабанили - часто, требовательно, без всякого почтения к утреннему часу.


- Открывай! - раздался с той стороны знакомый, срывающийся на хрип голос. - Открывай, свои!


Стражник, узнав Косого по голосу, поспешно отодвинул тяжёлый засов. Лесничий буквально ввалился в приоткрытую створку - запыхавшийся, взмокший, с безумно блестевшим единственным глазом. Его видавший виды плащ был усеян прошлогодними репьями и обломками сухих веток, на голенищах стоптанных сапог толстым слоем налипла влажная лесная земля, а редкие волосы прилипли ко лбу. Он тяжело, со свистом дышал, хватаясь за бок, - видно было, что бежал без передышки не одно лье.


- Господин... - выдохнул он, едва завидев Виктора у колодца, и, пошатываясь, бросился к нему, размахивая руками, словно ветряная мельница. - Господин! Всадники! Сюда едут!


Виктор, не успевший даже как следует продрать глаза, замер с деревянным ведром в руке. Холодная вода плеснула через край, облив ему сапоги, но он даже не заметил этого.


- Какие всадники? - быстро спросил он, отставляя ведро и машинально вытирая мокрую руку о дублет. - Говори толком, без паники.


- Десять, может, чуть больше! - затараторил Косой, пытаясь отдышаться и жадно глотая воздух. - Я их засёк ещё у брода, когда они только на нашу сторону перешли. Все военные, господин! При полном оружии! В доспехах! - Он судорожно сглотнул, переводя дух. - В табардах с бургундским крестом! А во главе - рыцарь! В богатом доспехе, на дорогом вороном коне, сам - прямой, как пика. При нём оруженосец, молодой совсем, и сержант, старый, седой. Остальные - конные стрелки, с пиками и арбалетами в чехлах. Едут открыто, не прячутся. Прямо сюда, по дороге от аббатства. Скоро будут здесь,я пешим не мог их намного опередить!


Двор мгновенно наполнился движением. Кто-то из наёмников, услышав слово "бургундский", многозначительно присвистнул и потянулся за оружием. Рено, уже успевший выйти из кордегардии и заслышавший последние слова бросился к лестнице, ведущей на стену.


- Мост! - заорал он так, что голуби, дремавшие на стропилах, с испуганным воркованием сорвались с мест. - Мост, мать вашу! Кто у ворот?! Почему мост до сих пор опущен?! Поднять! Живо, пока эти бургундцы не въехали прямиком во двор!


Несколько человек стремглав бросились к вороту . Тяжёлое, обитое железом колесо, скрежеща и стеная, начало медленно, нехотя вращаться. Цепи, смазанные и подогнанные, потянулись вверх, наматываясь на дубовые барабаны, и мост, ещё недавно мирно лежавший на опорах, с глухим, утробным стоном начал подниматься, отрезая замок от внешнего мира.


Рено тем временем уже был на стене, и его охрипший, но всё ещё зычный голос разносился над двором, отдавая приказы. Арбалетчики - Андре, Люк и ещё трое из нового набора, - хватая оружие и на ходу хватая колчаны с болтами, бегом побежали по лестнице на стену. Готье и Жан-Длинный, ворча и поминая недобрым словом всех бургундцев разом, поспешили за ними, волоча копья. Пьер, бледный, но сосредоточенный, с мечом на поясе, бросился к донжону - помогать господину.


А Виктор, отбросив ведро в сторону, быстрым, пружинистым шагом уже взлетал по винтовой лестнице. Дублет он скинул прямо на ходу, оставшись в нижней рубахе. В своих покоях, даже не запыхавшись, он принялся лихорадочно облачаться. Пьер, следовавший за ним по пятам, застёгивал пряжки, подтягивал кожаные ремешки на плечах и поясе, подавал то поддоспешник ,то нагрудник, то набедренники. Кольчугу Виктор решил не надевать и ограничился тем полудоспехом, что отобрал себе после памятной расправы над немцами. Барбют он нахлобучил на голову, не застёгивая подбородочного ремешка, - тот так и болтался, но поправлять было некогда: каждая секунда на счету. Меч - свой, верный полутораручник, с которым он прошёл через Альпы и через бой в овраге, - привычно скользнул в поясную перевязь. Немецкий, длинный, он лишь на миг задержал на нём взгляд, но отрицательно качнул головой и оставил его в стойке.


Когда Виктор вышел из донжона, двор уже преобразился. Подъёмный мост стоял вертикально, закрывая ворота глухой стеной из дубовых плах, окованных железом. На стенах, вдоль зубцов, через неравные промежутки стояли его люди. Арбалетчики держали оружие наготове, уже взведя тетиву и вложив болты в желобки. Андре, щурясь, напряжённо глядел вдаль, на опушку, откуда доносился приближающийся перестук копыт. Готье и Жан-Длинный стояли плечом к плечу с копьями, приставив древки к каменным зубцам. Рено, облачённый в начищенную бригандину и шапель, нервно прохаживался туда-сюда вдоль стены, как старый пёс, почуявший чужака. Все молчали; напряжение висело в воздухе, густое, почти осязаемое.


- Как думаешь, зачем они здесь? - вполголоса спросил вставший рядом Рено, не сводя глаз с кромки леса.


- Если бы хотели нас уничтожить, прислали бы не десятерых, - так же тихо ответил Виктор, положив ладонь на рукоять меча. - Посмотрим.


Из-за деревьев донёсся низкий, густой, протяжный звук - рог. Он разнёсся над вырубкой, отразился от стен замка и затих где-то над рекой. И тогда из леса, с достоинством, неспешным шагом, держа строй, показались всадники. Десяток конных стрелков - все как на подбор, в табардах с алым бургундским крестом, вооружённые кто пикой, кто арбалетом . Чуть впереди ехали двое: молодой оруженосец с открытым, румяным лицом и светлыми кудрями, выбивавшимися из-под шлема, и седоусый сержант выглядывающий из за щита. А во главе отряда, на крупном, вороном, лоснящемся жеребце, - рыцарь в полном, великолепном доспехе из воронёной стали, с серебряной насечкой по краям. Шлем-армэ с плюмажем из крашеных перьев был надет, но забрало откинуто, открывая лицо - сухощавое, с короткой, аккуратно подстриженной бородой и спокойными, цепкими, ничего не упускающими глазами. На виднелась массивная золотая цепь - знак высокого статуса.


Отряд приблизился, остановился на почтительном расстоянии от поднятого моста и замер в образцовом порядке. Кони всхрапывали, раздувая ноздри, переступали с ноги на ногу. Рыцарь, придержав своего вороного, поднял глаза на стены, скользнул взглядом по арбалетчикам, по копьям, по фигурам защитников. Его лицо осталось бесстрастным. Затем он заговорил - негромко, но отчётливо, так, что в утренней тишине его услышали все:


- Я - Жан де Рюбампре, сеньор де Бьевр, советник и посланник его светлости герцога Бургундского, - произнёс рыцарь, и его звучный голос разнёсся над рвом. - Я хотел бы говорить с хозяином этого замка.


На стене, среди своих арбалетчиков, стоял Виктор. Он слышал эти слова и в первые же мгновения успел оценить многое: тон - не угрожающий, но властный; осанку - прямую, привыкшую повелевать; доспех - великолепный, из воронёной стали с серебряной насечкой. Рыцарь явно был не из тех, кто разменивается на пустые угрозы. С таким человеком следовало говорить либо очень почтительно, либо очень осторожно. А лучше - и то, и другое.


Виктор, положив руку на холодный каменный зубец, ответил с безопасной высоты. Он старался, чтобы его голос звучал твёрдо, но без вызова:


- Я - Виктор, хозяин этот замок. Я здесь с осень прошлого года и готов отвечать перед любым, кто говорит от имени герцог! Что угодно его светлость?


Сам он в этот момент думал о том, что его акцент по-прежнему режет ухо. Но ломаный французский в данном случае мог даже сыграть на руку: пусть бургундский посланник считает его непонятным чужаком, пока не узнает ближе. Опасно, когда тебя недооценивают, но ещё опаснее - когда переоценивают. Пока что, на взгляд Виктора, он находился где-то посередине.


- Его светлости угодно знать, кто вы, откуда, и по какому праву заняли замок! - ответил де Бьевр, и его голос, казалось, сам раздвигал воздух. - Я имею грамоту, подтверждающую мои полномочия. Прикажите опустить мост для меня и моего отряда, и мы всё обсудим, как подобает благородным людям.


"Ага, как же", - подумал про себя Виктор, и, коротко посовещавшись с Рено, выкрикнул ответ:


- Господин де Бьевр! Я рад приветствовать посланника герцога как дорогой гость! Но, к моему великому сожалению, подъёмный механизм мост заклинило после зима. Мои люди как раз занимаются его починкой, но пока проехать по нему невозможно.


Де Бьевр слегка прищурился, вглядываясь в мост, который выглядел совершенно исправным. Цепи были натянуты, дерево не прогибалось. Он понял, что это уловка, и - мысленно - оценил её. "Не дурак, - отметил он про себя. - Значит, не просто разбойник. Разбойник бы лебезил и боялся,или дерзил бы, а этот держит дистанцию и не пускает чужой отряд в свой двор. Правильно делает, на его месте я бы поступил так же". Хозяин замка явно не глуп.


- Если вы хотеть говорить, - продолжал Виктор, - мы можем говорить прямо здесь. Высокие стены - лучшая гарантия, что никто из нас не совершит необдуманный поступок.


Губы де Бьевра тронула едва заметная улыбка. Этот самозванец, кем бы он ни был, знает правила игры. "Он, безусловно, осторожен, - размышлял рыцарь.

- Хорошо, господин Виктор, - произнёс де Бьевр, и его голос, только что звучавший как герольдский рог, стал почти светским. - Я понимаю вашу осторожность. Вы не знаете меня, я не знаю вас. Но я служу - его светлости герцогу Бургундскому. Предлагаю решить дело так, как это принято среди равных.


Он обернулся к своему оруженосцу.И громко,чтобы было слышно на стенах, проговорил.


- Жанно, спешься. Ты останешься здесь, у ворот, в качестве заложника.


Молодой шевалье де Бьюри, хоть и был явно разочарован тем, что его не берут на переговоры, лицо его выдавало, беспрекословно повиновался. Он легко спрыгнул с коня и гордо выпрямившись, остался стоять у ворот, всем своим видом показывая, что доверяет слову своего господина. "Мальчишка, но с характером", - отметил про себя Виктор.


- Гюг! - скомандовал де Бьевр. - Отведи отряд на опушку леса. Ждать там.


Старый сержант молча кивнул, и отряд, повинуясь его короткому жесту, развернул коней и рысью ушёл обратно к лесу, оставив у моста только самого де Бьевра, его оруженосца и... неожиданно пустое пространство между замком и лесом.


Виктор, оценив жест, кивнул в ответ. "Демонстрирует доверие, - подумал он. - Либо он действительно уверен в моём благородстве, либо просто хорошо играет. Но в любом случае, это развязывает мне руки. Теперь я должен ответить тем же".


- Я принимать ваш условия, - ответил он со стены. - Я выйду один на лошадь. Встретимся там, где вы стоять.


- А теперь, - сказал де Бьевр, чуть повысив голос, - почините, наконец, ваш чертов мост.


Рено, едва заметно усмехнувшись в усы, отдал короткую команду. Механизм, который был "неисправен", вдруг чудесным образом заработал, оглушительно заскрежетал, и через минуту мост с глухим стуком лёг на опоры. Ворота распахнулись, и из них, мимо замершего молодого оруженосца, выехал Виктор. Он был один. Без эскорта, без щита, в своём скромном полудоспехе и с верным полутораручником у бедра.


Поравнявшись с де Бьевром на полпути к замку, он остановил коня, и несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга, оценивая. Два человека из совершенно разных миров, которых свела вместе прихоть судьбы и воля далёкого герцога.


Виктор смотрел и чувствовал себя неуютно. Его собственный доспех - наборный, из разнородных кусков, доставшихся от поверженных врагов, - на фоне великолепной воронёной стали де Бьевра выглядел откровенно бедно. Старомодный барбют, явно знававший лучшие дни, казался музейным экспонатом рядом с элегантным армэ бургундца. Виктор усилием воли подавил желание одёрнуть ремешок нагрудника или поправить болтающийся подбородочный ремень. "Доспех не делает рыцаря, - напомнил он себе. - Я здесь хозяин. У меня есть право, и я буду говорить с этим человеком как равный. Даже если выгляжу как бедный родственник на чужой свадьбе".


В свою очередь, де Бьевр разглядывал незнакомца с неподдельным интересом. Он видел перед собой очень высокого, молодого - лет двадцати пяти, не больше, - светловолосого человека, чьё лицо, несмотря на явную молодость, несло на себе печать пережитого. "Он не юнец, - подумал рыцарь. - У него взгляд человека, который видел смерть и не отвёл глаз. Доспех бедный, но меч при нём добрый, да и сидит в седле он вполне уверенно, хоть и не с той врождённой грацией, что бывает у потомственных дворян. Чужак. С востока, как и говорил аббат. Но в нём чувствуется порода. Не разбойник. Скорее, солдат, привыкший командовать. Или обедневший дворянин, потерявший всё, кроме чести. Посмотрим, что он скажет".


- Итак, господин Виктор, - начал де Бьевр официальным тоном, в котором, впрочем, не было враждебности, - начнём, пожалуй. Его светлость герцог Бургундский желает знать, кто поселился на его земле. Кто вы, откуда и по какому праву владеете этим замком?


Виктор выпрямился в седле, глядя собеседнику прямо в глаза.


- Я - Виктор де Москау, - произнёс он. - Дворянин родом с восток, из земель, которые лежат дальше король Польша. Я попал в эти края, сопровождая караван. На нас напал прежний хозяин этого замка. В честный бой он был убит, его шайка перебит. Я занял замок.


- И вы удерживаете его по праву меча? - уточнил де Бьевр, и в его голосе прозвучала не насмешка, а желание уточнить юридическую сторону вопроса.


- И по праву необходимости, - твёрдо ответил Виктор. - Я не прячусь, не грабить, не воевать с сосед. Я привёл эти стена в порядок. Пусть это скажет за меня.


Де Бьевр кивнул своим мыслям. "Что ж, - подумал он, - звучит здраво. Не хвастает, не юлит. Признаёт, что занял замок силой, но и не отрицает своей ответственности. Это достойно уважения". Он поднял руку, и в ней блеснула развёрнутая грамота с большой герцогской печатью - золотой оттиск на алом воске.


- Вот моя верительная грамота, - сказал посланник. - Я уполномочен его светлостью расследовать обстоятельства гибели прежнего владельца и решить вопрос о статусе этого замка. И вот что я вижу: вы, судя по всему, не разбойник и не мятежник. Это говорит в вашу пользу. Но право меча - ещё не право закона. Что вы готовы предложить герцогу в обмен на признание ваших прав на этот замок?


- То же, что любой вассал, - без колебаний ответил Виктор. - Присяга на верность. Военная служба. Я готов принести оммаж его светлость.


- Это весомые слова, - произнёс де Бьевр после короткой, но многозначительной паузы. "А ведь он действительно готов, - мелькнуло в его голове. - Не торгуется, не пытается выгадать. Просто говорит то, что должен сказать. И, кажется, говорит искренне. Герцог любит таких людей. Прямых. Без двойного дна". - Но его светлости потребуются гарантии и время, чтобы принять решение. Пока что я вижу достаточно, чтобы доложить: здесь сидит человек, с которым можно иметь дело. Не разбойник. Быть может, будущий вассал.Хотя возможны претензии родственников убитого.Но это пусть решает Герцог.


Затем последовали практические вопросы - сухие, деловые, как и подобает инспекции: сколько человек в гарнизоне, в каком состоянии стены, какие доходы приносят земли, какие отношения с соседями. Виктор отвечал честно, но без излишней откровенности. Он понимал: каждое его слово ляжет в доклад герцогу, и от точности этого доклада будет зависеть его будущее. Де Бьевр слушал, изредка кивая.


Наконец, формальная часть была исчерпана.


- Что ж, мессир Виктор, - подвёл итог де Бьевр, и его голос, утратив официальную сухость, стал почти дружеским. - Я увидел достаточно. Мост ваш исправен, люди выучены, а вы сами производите впечатление благородного человека, хоть и с неясным прошлым. Я доложу его светлости всё, что видел и слышал. А пока, могу я просить вас об одном одолжении, которое стало бы знаком нашего взаимного доверия?


- Слушаю вас, - настороженно, но уже с тенью любопытства ответил Виктор.


- Позвольте нам въехать в замок и разделить с вами трапезу, - сказал де Бьевр. - Не как аудитор сюзерена с вассалом, а как дворянин с дворянином. Мой отряд останется здесь, со мной только трое человек. Готовы ли вы на данные условия?


Виктор на мгновение задумался, но лишь на мгновение. Он уже принял решение об этом человеке. "Он мог бы потребовать, - подумал он. - Но он просит. Он мог бы угрожать. Но он предлагает дружбу, пусть и с оговорками. Это редкое качество для королевского посланника. И отказываться от такого предложения было бы просто глупо".


- Добро пожаловать, господин де Бьевр, - произнёс он вслух, и его губы тронула лёгкая, но искренняя улыбка. - Разделите с нами хлеб и вино. Для меня это честь.


Де Бьевр кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.


Гость с хозяином проследовал во внутренний двор, спешившись ещё раз огляделся - теперь уже не с высоты седла, а с земли, что давало совсем иной обзор. Двор был чист, никакого мусора под ногами кругом были следы порядка. Поленница у хозяйственного пристроя высилась аккуратным штабелем, а крыша колодца была недавно подновлёна. "Рачительный хозяин, - снова отметил он мысленно. - Или, по крайней мере, умеет заставить людей работать".


Он поднимался по лестнице в донжон вслед за Виктором, и его опытный глаз фиксировал каждую мелочь. Ступени, хоть и старые, были чисто выметены. Факелы в железных кольцах на стенах - не закопчённые огарки, а ровные, недавно просмолённые. Пахло не плесенью и запустением, а сухим деревом и едва уловимым ароматом свежего хлеба, доносившимся откуда-то снизу, из кухни.


У дверей в пиршественный зал Виктор на мгновение задержался, подозвал к себе Антуана - мальчишка возник словно из ниоткуда, бесшумно и почтительно - и коротко приказал:


- Стол накрыть для гость. Лучшее, что есть.


Антуан бесшумно исчез за дверью - только подошвы тихо прошелестели по деревянному полу. Виктор, помедлив ровно мгновение, взялся за тяжёлое дверное кольцо и, распахнув дверь, жестом пригласил гостя войти.


Де Бьевр переступил порог и огляделся. Зал, в котором он оказался, был не то чтобы велик - шагов двадцать пять в длину, немногим более в ширину, - но то, что он увидел, заставило его бровь чуть приподняться. Такого он не ожидал.


Длинный дубовый стол, явно рассчитанный на добрый десяток едоков и помнивший, судя по вытертой столешнице, не одно шумное застолье, был сдвинут к дальней стене. Но не это было странным, в конце концов, мало ли зачем хозяину переставлять мебель. Странным было то, что добрая половина зала оказалась превращена в нечто совершенно неожиданное - не в пиршественную залу, не в оружейную, не в господские покои, а в... гимнастический зал? Пол здесь был устлан толстым, пружинящим под ногами слоем свежей соломы, и в воздухе ещё витал слабый, но безошибочно узнаваемый запах - сложная смесь сухой травы, старого дерева и, едва уловимо, застарелого мужского пота. Так пахнет в казармах после долгой зимы, когда люди тренируются в помещении.


В углу у стены, стояла грубо сколоченная,деревянная стойка и в ней, как боевые мечи в арсенале, покоились мечи тренировочные. Не металлические, деревянные, старательно обструганные и отполированные сотнями прикосновений. У некоторых рукояти были обмотаны потемневшей от времени кожей, у других - просто бечёвкой. Крестовины, вырезанные из деревянных же плашек, были грубее, чем у настоящего оружия, но пропорции соблюдены точно. Некоторые мечи были совсем новыми, ещё светлыми, пахнущими свежей стружкой, другие потемневшими, с вытертыми до блеска рукоятями и следами многочисленных ударов на "клинках".


Де Бьевр задержал взгляд на стойке, затем перевёл его на солому, на стены увешенные щитами с геральдикой. И повернувшись к хозяину спросил ,в его голосе зазвучало сдержанное любопытство:


- Позвольте полюбопытствовать, господин Виктор. Что это? - Он кивнул в сторону стойки с оружием. - Гимнастический зал?


Виктор проходя к столу, бросил короткий взгляд на тренировочные мечи, и на его губах мелькнула лёгкая, едва заметная усмешка.


- Зимой здесь было... как это... скучно, - ответил он, чуть запинаясь, но уже гораздо увереннее, чем в начале их знакомства. - Темно рано. Люди сидеть без дела. Я решил,пусть работать с меч. Фехтование.


- Фехтование? - Де Бьевр подошёл ближе к стойке и взял один из тренировочных мечей,тот, что выглядел самым старым, с потемневшей рукоятью и глубокими зазубринами на "лезвии". Взвесил на ладони. Баланс был хорош - не идеален, как у дорогого боевого клинка, но достаточно близок к настоящему, чтобы тренировка имела смысл. Он провёл пальцем по крестовине, ощупывая вытертое дерево, по обмотке рукояти,кожа была истёрта до блеска в тех местах, куда ложились пальцы. - Не каждому дворянину приходит в голову учить своих людей владеть мечом. Многие предпочитают, чтобы это делали сержанты, а сами... скажем так, полагаются на громкое имя и родовой герб. Этот я вижу, предпочитает иной путь.


Он обернулся к Виктору, и его взгляд стал острее, внимательнее.


- Fechten. Это ведь имперское слово? Вы случайно, не из имперских земель? Подданный императора Фридриха?


Виктор покачал головой.


- Нет, - ответил он. - Я из земель восточнее. Гораздо восточнее. Там тоже говорят... "Kunst des Fechtens" .Но я не германец.


- Из земель восточнее, - задумчиво повторил де Бьевр и положил тренировочный меч обратно на стойку. - Что ж, это объясняет ваш говор.


Он ничего не добавил, но его мысли были красноречивее любых слов. "Дворянин, который не только сам владеет мечом, но и учит своих людей, - думал он, возвращаясь к столу. - Учит превратив половину пиршественного зала в гимнастическую площадку. Это командир. И подход у него военный , так не разбойничают. Так готовятся к войне. Или к обороне. Или к тому и другому. Интересно, кто его учил? И где? В имперских землях? В Италии? Или где-то ещё дальше, куда не ступала нога христианского рыцаря?"


Он сел за стол, принимая из рук Виктора кубок с вином, и, прежде чем сделать первый глоток, произнёс - уже совсем иным тоном, в котором не осталось и следа официальной холодности:


- Знаете, мессир Виктор, за свою жизнь я повидал немало замков. И немало хозяев. Но чтобы половина пиршественного зала была отдана под гимнастический зал... такого я не встречал нигде. Ни у одного барона, ни у одного графа. - Он поднял кубок, салютуя хозяину. - Это делает вам честь. И признаюсь я бы тоже не отказался помахать мечом в такую погоду. Зимой, как вы верно заметили, бывает чертовски скучно.


Виктор, оценив искренность, прозвучавшую в этих словах, поднял свой кубок в ответ.


- В любое время года, - сказал он, - в этом зале найдётся место для гостя, который хочет размяться. Вы всегда желанный гость, господин де Бьевр.


И они выпили - без тостов, без церемоний, просто как два воина, которые поняли друг друга.

Тем временем стол был накрыт. Пьер и Антуан расстарались: на грубой, но чистой холщовой скатерти появились ломти ветчины, дичь,копчёная рыба из замковых запасов, свежий хлеб, полголовки того самого выдержанного сыра с голубыми прожилками из запасов аббатства, который так ценил Рено, и кувшин лучшего вина из баронских подвалов а того, сладкого, что берегли для особых случаев. Серебряные блюда из баронского сундука, были надраены до блеска и сияли в свете камина.


Виктор сидел во главе стола, де Бьевр - по правую руку от него, Жанно - рядом со своим господином. Юный оруженосец, получивший разрешение присутствовать, явно чувствовал себя лучше,после утреннего унижения в роли заложника .


- Прошу кушайте господа, - произнёс Виктор, делая приглашающий жест. - Чем богаты.


Де Бьевр поблагодарив, принялся за еду и вскоре поймал себя на том, что наблюдает за хозяином с растущим любопытством. Виктор ел не так, как едят бедные дворяне из провинции. В его движениях не было ни жадности, ни неловкости. Он обращался с ножом и вилкой - точнее, с ложкой и собственным кинжалом, заменявшим ему столовый прибор, - с той естественной, врождённой грацией, которая не приобретается за год и не подделывается за месяц. Он не чавкал, не вытирал рот рукавом, не крошил хлеб по всему столу.

Де Бьевр сам того не замечая, начал присматриваться ещё внимательнее. "Любопытно, - думал он, отрезая ломтик ветчины. - Человек, говорящий с таким акцентом, что впору заподозрить в нём венгра или поляка, ест так, словно вырос при дворе. Я видел баронов, которые держали нож в кулаке, как дубину. А этот... он явно получил воспитание."


Виктор в свою очередь, тоже не терял времени даром. Он поддерживал светскую беседу, но его глаза внимательно следили за гостем, пытаясь прочесть то, что скрывалось за вежливой улыбкой и обходительными фразами.


- Господин де Бьевр, - произнёс он наконец, отставляя кубок. - Я хотел бы спросить вас. Как вам кажется... - он замялся, подбирая слова, - какое мнение может быть у его светлость обо мне?


Де Бьевр усмехнулся - той самой усмешкой, в которой было больше понимания, чем насмешки. Он откинулся на спинку стула и заговорил. Голос его звучал спокойно, без пафоса, как у человека, который слишком много повидал, чтобы обманывать попусту:


- Это, дорогой Виктор, зависит от многих вещей. И далеко не все из них зависят от вас лично.


- От каких же? - спросил Виктор.


- Ну, во-первых - де Бьевр загнул палец, - от того, насколько вы будете полезны его светлости. Герцог - человек практичный. Храбрые люди ему нужны, но ещё больше нужны люди, на которых можно положиться. Если вы докажете свою верность делом, а не словом, это будет говорить в вашу пользу сильнее, чем любая грамота о дворянстве. Во-вторых, - он загнул второй палец, - есть вопрос с родственниками покойного барона. Они могут подать иск, и тогда его светлости придётся разбирать это дело в суде.Кроме того они могут попытаться взять этот замок осадой. Вы должны быть готовы к тому, что ваше право меча будет оспорено правом крови.


- А в третьих? - спросил Виктор.


- А в третьих, - де Бьевр усмехнулся и развёл руками, - его светлость при всём его прагматизме, любит людей смелых и храбрых. Тех, кто не боится ни чёрта, ни швейцарца. Он ценит прямоту.Так что результат как видите неоднозначен. Я бы на вашем месте не гадал, а готовился к худшему, надеясь на лучшее.


Виктор помолчал, переваривая услышанное. Потом кивнул - медленно, с достоинством.


- Благодарю вас за честность, - сказал он. - Я понимаю, что вы не обязаны были говорить мне всё это.


- Не обязан - согласился де Бьевр и, подняв кубок, добавил: - Вы мне, скажем так, симпатичны. А это поверьте моему опыту, случается нечасто.


За столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Жанно всё это время сидевший молча и переводивший взгляд с одного собеседника на другого, поглощал любимое лакомство Рено благородный сыр.Де Бьевр заговорил снова, на этот раз тоном более лёгким, почти дружеским, словно разговор о судьбе замка был уже решён и теперь можно было перейти к вещам более приятным:


- Ваш акцент, кстати, выдаёт в вас человека, родившегося далеко отсюда. Я слышал разные догадки - от Чехии до Венгрии. Но вы сами назвали себя "де Москау"... - он приподнял бровь, и в его голосе зазвучал искренний интерес. - Из каких краёв происходит это имя? Московия? Я слышал о ней не слишком много ,это земля где-то за Польшей, кажется?


- Московское царство, - произнёс Виктор. - Мой земля лежит дальше на восток,дальше..... чем любой земля, о которой здесь слышать. Сразу за Польшей, сразу за Литвой. Там очень холодно .


- Московское царство, - задумчиво повторил де Бьевр, пробуя непривычное слово на вкус. - И там говорят на том же языке, что иногда проскальзывает у вас?


- На тот же, - подтвердил Виктор, чуть усмехнувшись. - Это русский язык. Здесь его не знать никто.


- Любопытно, - протянул де Бьевр и, помолчав, задал вопрос, который, судя по его тону, был для него куда важнее предыдущих: - Осмелюсь спросить, мессир Виктор... не схизматик ли вы? В Московском царстве, насколько я слышал, исповедуют греческую веру и не признают власти Святого Престола. Это не праздный вопрос, - добавил он, поднимая ладонь в предупреждающем жесте. - Поймите меня правильно. Если вы - схизматик, это может сильно осложнить ваше положение. Герцог - верный сын Церкви, и...


- Нет, - спокойно, но твёрдо перебил его Виктор. - Я принял католическую веру. Давно. Ещё до того, как попал в эти земли.


И он перекрестился - уверенно, как это делают латиняне. Жест был привычным, без колебаний.


Де Бьевр кивнул принимая ответ, и на его лице отразилось явное облегчение. "Слава Богу, - подумал он про себя. - Это снимает главный камень преткновения. Одно дело - чужак, говорящий с акцентом. И совсем другое - еретик. С первым можно иметь дело. Со вторым же вопрос был открыт.Если это купец или путешественник это еще как то терпимо,но хозяин замка еретик-это немыслимо".


Он поднял кубок, салютуя хозяину.


- Что ж, мессир Виктор, - произнёс он уже совсем иным, почти светским тоном. - Рад, что с этим мы разобрались. А теперь расскажите мне, что за люди окружают вас на стенах,они тоже чужестранцы?


И беседа потекла дальше - о дружинах, о воинах, о политике, о достоинствах аббатских вин по сравнению с бургундскими. Легко, непринуждённо, как это бывает за хорошим столом между людьми, которые уже поняли, что могут говорить друг с другом без опаски. И наконец де Бьевр, потянувшись за очередным ломтём жаркого из дичи, бросил взгляд на запястье Виктора - и на этот раз его взгляд задержался, стал острее, пристальнее. Там на тонком кожаном ремешке, покоилась странная металлическая вещица - круглая, блестящая, с прозрачной крышкой, под которой темнели какие-то знаки. Брат Жером, рассказывая о новом хозяине замка, упоминал о ней, но де Бьевр тогда лишь скептически усмехнулся, списав рассказ на монашескую экзальтацию. Теперь же, увидев диковину своими глазами, он решил, что настало время развеять сомнения раз и навсегда.


- Господин де Москау, - произнёс он, и в его голосе прозвучало любопытство совсем иного рода - не то, с которым он расспрашивал о гарнизоне и доходах, а жгучее, почти мальчишеское, - простите мою бестактность, но я слышал... Мне говорили, что у вас есть некая диковина. Маленький механизм, который носится на запястье и отсчитывает время. Это правда?


Виктор, до этого спокойно резавший ветчину, поднял глаза. Он знал, что рано или поздно этот вопрос прозвучит - слишком уж часто его часы привлекали внимание, слишком они были чужды этому миру и слишком бросались в глаза любому, кто умел наблюдать. Но сейчас, перед лицом королевского посланника, отпираться было бы глупо и недостойно.


- Вы про это? - спокойно ответил он и, отложив нож, протянул гостю руку. Свечи отбрасывали мягкий, дрожащий свет, и циферблат блеснул в этом свете так же ярко, как золотые перстни на пальцах гостя. - Да, есть такой вещь. Досталась от отец.


- Потрясающе, - выдохнул Жанно, мгновенно позабыв о еде. Его глаза расширились.


Виктор заметив с каким благоговением юноша смотрит на часы, снял с руки свой дешёвый хронометр и положил перед ним. Но оруженосец лишь смотрел, замерев, не осмеливаясь притронуться к диковинке, словно та могла рассыпаться от одного неосторожного прикосновения.


Де Бьевр, напротив взял часы в руки уверенно, хотя и с той особой, почти нежной бережностью, какую редко встретишь у человека, привыкшего к грубой коже перчаток и рукояти меча. Его пальцы, унизанные золотыми кольцами, двигались с осторожностью ювелира. Он поднёс часы к глазам и вгляделся в циферблат.


- Потрясающе, - повторил он слово оруженосца, но с иной, куда более глубокой интонацией. В его голосе звучало не просто удивление,почти благоговение. - Я видел часы в отеле герцога в Дижоне. Они достались его светлости от покойного Филиппа Доброго, упокой Господь его душу. Прекрасная работа, тонкая, но те часы размером с небольшой сундучок. А это... это помещается на ладони. На запястье. Как такое вообще возможно?


Он наклонился ближе, разглядывая римские цифры - тонкие, чёткие, словно выгравированные не рукой человека, а каким-то неведомым инструментом. Штрихи на циферблате, ровные, как стрелы. Плавный, беззвучный ход маленькой стрелки, обегающей круг за кругом без малейшей заминки.


- Где это было сделано? - спросил он, поднимая глаза от циферблата. В его взгляде читалась почти жадность - жадность человека, который хочет понять. - Какой мастер сумел сотворить такое? Я знаю многих оружейников, ювелиров, механиков в Дижоне, в Брюгге, в Милане. Но ни один из них - клянусь вам, ни один! - не способен на подобное. Это работа не ремесленника. Это работа...


- Это работа очень хороший мастер, - мягко перебил его Виктор, не дав договорить.


Де Бьевр задумчиво кивнул, но по его глазам было видно, что ответ его не удовлетворил. Слишком много вопросов оставлял он без ответа. Слишком много тайн скрывалось в этом маленьком механизме. Жанно, осмелев, подался вперёд и тоже попросил разрешения взглянуть. Виктор кивнул и легонько толкнул часы по столу в сторону юноши. Тот принял их с таким благоговением, словно это была святая реликвия из Святой Земли и затаив дыхание, поднёс к уху.


- Стучат - прошептал он и его голос дрогнул. - Как сердце. Как живое сердце.


- Как сердце, - эхом повторил де Бьевр, и в его голосе прозвучала странная, почти философская задумчивость. - И давно они у вас?


- Очень давно, - ответил Виктор. - Ещё мой отец носил.Это память о дом.


- Не сочтите за назойливость господин де Москау - де Бьевр снова взял часы в руки, и на этот раз его голос прозвучал иначе - пристально, испытующе, словно он вёл допрос, - но я не могу не спросить. В какой именно земле живут мастера, способные на такое? Я объездил пол-Европы - от Дижона до Рима, от Парижа до Вены, - но никогда не встречал ничего подобного. Ни в имперских землях, ни у фламандцев, ни при дворе герцога Миланского, где собирают лучших механиков со всего света. Нигде. Так где же?


Виктор встретил его пристальный взгляд и ответил ровно, без тени вызова, но и без подобострастия:


- Эта земля очень далеко господин де Бьевр. Дальше, чем все земля, о которых вы слышать. Дальше чем Польша. Дальше чем Литва. Дальше чем Московия. Нам привезли её купец. Очень давно. Я не знаю дороги туда.


В зале повисла тишина та особенная, густая тишина, какая бывает, когда слова исчерпывают себя. Де Бьевр смотрел на часы, потом перевёл взгляд на Виктора, и в его глазах читалось ясное, отчётливое понимание ,большего он не добьётся. Хозяин похоже не лгал , во всяком случае, не лгал явно, но и не говорил всей правды. И в этом молчании, в этой сдержанности было больше достоинства, чем в иных пространных речах.


- Что ж, - произнёс де Бьевр после короткой паузы, и голос его снова стал лёгким, почти светским, словно он закрыл за собой некую дверь-у каждого рода есть свои тайны. Я не вправе их выведывать. Но знайте, если когда-нибудь вы решите продать эту диковину... - он усмехнулсяи в его усмешке промелькнула тень азарта - дайте мне знать. Умоляю, дайте мне знать. Я знаю людей, которые заплатят за такое достойную цену. Я более чем уверен, что наш герцог не отказался бы от такого подарка. Это украсило бы любую сокровищницу.


- Я вас понял, - ответил Виктор с лёгкой едва заметной улыбкой. - Возможно, когда-нибудь это поможет мне получить благосклонность герцог.


Де Бьевр кивнул, и разговор, словно по негласному обоюдному уговору, перетёк на другие темы - более спокойные, более безопасные. Обед между тем подходил к концу. Вино было допито, сыр и ветчина почти исчезли со стола, и в зале воцарилась та особенная, расслабленная тишина, какая бывает после хорошей трапезы, когда голод утолён, а беседа ещё не исчерпана.


Де Бьевр как бы между прочим поднялся из-за стола. Он сделал вид, что разминает затёкшие от долгого сидения ноги, прошёлся по залу, остановился у стойки с тренировочными мечами. Взял один из них - тот самый, что вертел в руках до обеда, - и, словно бы невзначай, повернулся к хозяину.


- господин де Москау, - произнёс он и в его голосе прозвучала особая, почти мальчишеская интонация, какой от этого сурового воина трудно было ожидать, - Не окажете ли вы мне честь? - Он чуть приподнял тренировочный меч. - Всего несколько обменов, чисто для интереса. Мы оба в доспехах, так что увечья нам не грозят.


Виктор, всё ещё сидевший за столом, медленно отставил кубок. Он понял, это не просто просьба,это проверка. Последний, негласный экзамен. "Хочет убедиться, что я не просто держу меч для виду - подумал он. - Что ж, пусть убедится".


Он поднялся из-за стола, лязгнув железом и взяв из стойки свой собственный тренировочный меч - тот самый, которым он обычно работал с Пьером и остальными, - взвесил его в руке. Де Бьевр к тому времени уже стоял по среди площадки поигрывая деревянным клинком. Они оба были всё ещё в доспехах,следствие утреннего недоверия, но без шлемов - барбют Виктора лежал на краю стола, армэ де Бьевра стоял на лавке.


- Правила ? - спросил Виктор, выходя на солому.


- Простые - ответил де Бьевр. - Касание в руку или ногу - ранение.В тело - смерть, схватка окончена. Ну, а если кто не защитит голову - тот сам виноват. Будем считать, что мы в шлемах.


- Принято, - кивнул Виктор.


Они встали друг против друга - высокий, светловолосый хозяин в скромном, видавшем виды полудоспехе, и гость в великолепной воронёной стали с серебряной насечкой. Но в руках у них были равные деревянные клинки, и это уравнивало шансы.


Де Бьевр атаковал первым. Его стиль был классическим, рыцарским: мощные, рубящие удары, быстрые шаги вперёд, попытки смять противника натиском. Он не суетился, не делал ложных выпадов - он полагался на силу и опыт. Виктор, напротив, двигался почти лениво, уклоняясь и отступая. Он не принимал удары на меч, а лишь уводил их в сторону, позволяя клинку гостя рассекать пустоту. Его собственный меч описывал короткие дуги, отбивая атаки. Он не атаковал сам, пока.


- Вы защищаетесь, но не нападаете, - заметил де Бьевр после третьего обмена.


- Я жду, - ответил Виктор.


И когда де Бьевр, чуть раздражённый этим спокойствием, сделал более резкий выпад, Виктор ответил. Он ушёл с линии атаки одним коротким, почти незаметным движением корпуса - так, что клинок гостя рассёк воздух в дюйме от его плеча, - и одновременно, без замаха, почти без усилия, ткнул остриём своего меча ему в живот. Удар был лёгким, но точным. Де Бьевр замер, глядя вниз, на прижатое к его кирасе дерево.


- Туше - произнёс Виктор.

Де Бьевр выдохнул и отступил на шаг. Он не выглядел раздосадованным. Скорее, заинтересованным. Они сошлись снова. На этот раз гость был осторожнее: он перестал делать широкие замахи, пытался держать дистанцию, не подпускать Виктора слишком близко. Но результат был тем же. Виктор, казалось, читал его движения раньше, чем они начинались. Он уходил, уклонялся, отбивал - и снова наносил укол. В грудь. В живот. В бедро. Его меч, лёгкий в его руках, находил бреши в защите гостя с неизменной, почти пугающей точностью.


Де Бьевр начал раздражаться. Не злиться - злиться он не умел в поединке, слишком долго учили, - а именно раздражаться. Его движения стали резче, он начал рисковать, пытаться достать противника любой ценой. Его лицо, только что сохранявшее выражение дружелюбного любопытства, стало жёстким, сосредоточенным.


Виктор заметил это - и понял. "Он раздосадован, - подумал он. - Если я продолжу побеждать его раз за разом, он уедет отсюда с уязвлённой гордостью. А это не нужно мне. Он должен сохранить лицо. Он должен уехать чувствуя, что встретил равного, а не превосходящего".


И в следующем обмене, когда де Бьевр провёл особенно удачную серию - удар слева, перевод, резкий выпад, - Виктор, вместо того чтобы уйти изящным уклонением, чуть замешкался. Ровно настолько, чтобы деревянный клинок гостя коснулся его нагрудника прямо над сердцем.


- Смерть, - произнёс де Бьевр, опуская меч. Его дыхание было учащённым, но лицо сразу же расслабилось. - Теперь мы квиты.


- Хороший удар, - признал Виктор, опуская свой меч. - Очень быстрый.


Он сказал это искренне. Удар и впрямь был хорош - хотя и пропущен намеренно. Де Бьевр, не заметивший подвоха, удовлетворённо кивнул. Его честь была восстановлена, и этого было достаточно.


Он опустил тренировочный меч на стойку и, вытирая пот со лба, произнёс - уже без всякой официальности:


- Господин де Москау, я бился с разными людьми. С итальянцами, с немцами, с англичанами, с нашими бургундцами. Но ваша манера... я никогда такой не видел. Вы двигаетесь иначе. - Он взял из рук Жанно свой пояс с ножнами и, начал застёгивать его.


Виктор, не зная что ответить,произнес первое что пришло на ум.

- Это был дружеский поединок, - ответил он наконец. - Не война.


Де Бьевр усмехнулся на этот раз тепло, почти по-отечески. Он протянул руку, и Виктор, помедлив мгновение, пожал её. Рукопожатие вышло крепким, сухим, мужским.


- Я больше не сомневаюсь, - произнёс де Бьевр негромко, так, чтобы слышал только Виктор. - Этот замок занят человеком, который знает, что такое честь. Не знаю, кто вы и откуда, но вы владеете мечом так, как владеют им люди благородной крови. Этого мне достаточно.


Он отступил на шаг и заговорил громче, уже для всех:


- Благодарю вас за хлеб, за вино и за достойный поединок. А теперь - мне пора. Его светлость ждёт моего доклада.


Они спустились во двор вместе. У ворот де Бьевр ещё раз обернулся, окинул взглядом стены, двор, людей - и кивнул, на этот раз без всякой официальности, просто как воин воину.


- Прощайте, господин де Москау. Надеюсь, мы ещё встретимся.


- Прощайте, господин де Бьевр. Буду рад видеть вас снова.


Ворота закрылись.Виктор стоял на стене и смотрел вслед удаляющимся всадникам, пока последний из них не скрылся за полосой леса. За этот день он прошёл ещё один невидимый экзамен - и, кажется, прошёл его успешно.


Рыцарь с оруженосцем присоединились к своему отряду, ожидавшему их на опушке леса. Гюг встретил их коротким поклоном головы и, не задавая лишних вопросов, скомандовал: "По коням!" Отряд развернулся и взял курс на северо-запад - туда, где, по прикидкам сержанта, посольский караван должен был находиться сейчас, двигаясь с обычной для обозов скоростью.


Ехали скорым шагом насколько позволяла лесная дорога. Кони отдохнувшие за время вынужденной стоянки, шли бодро. Впереди - де Бьевр и Жанно, за ними - Гюг с десятком стрелков.


- Ну, и что скажешь? - первым нарушил молчание де Бьевр, когда замок скрылся за холмами. Он обращался к обоим спутникам сразу.


- Потрясающе! - выпалил Жанно, и его глаза всё ещё горели. - Вы видели, монсеньор, как он бьется? Я никогда не видел такой манеры! Он двигается, как танцор, но при этом каждый удар - смертельный. И эти часы! Вы слышали, как они тикают? Как сердце! Как живое сердце! И откуда он родом ,из Московии! Вы можете себе представить? Из самой Московии! Это же край света, дальше только льды и Гиперборея!


Де Бьевр усмехнулся в усы, но ничего не ответил давая юноше выговориться.


- А вы заметили его манеры? - продолжал Жанно. - Я думал он окажется дикарём, судя по акценту. А он... он держится как вельможа! Нет, вы только подумайте: человек из страны, о которой никто ничего не знает, говорит на нашем языке с ошибками, но при этом...


- Ты слишком восторжен, мой юный друг, - подал голос Гюг. Он ехал чуть позади и, казалось, целиком был поглощён разглядыванием дороги, но его уши ловили каждое слово. - Бьется,подумаешь,многие наши люди могут биться,но это не делает человека законным владельцем замка. Он убил старого барона и занял его место. По какому праву? По праву меча? Меч это не закон,меч это сила. А сила сегодня есть, завтра нет.Много таких умников кончили плохо.


- Но, Гюг, - возразил Жанно, - старый барон был разбойником! Раубриттером! Его смерть благо для всей округи. Аббат сам сказал грабежи прекратились. Какой разбойник на такое способен?


- Разбойник, который хочет усидеть на своём месте, - проворчал Гюг сплюнув под ноги лошади. - Я не говорю, что он плохой рубака. Я говорю, что он никто,у него нет прав на эту землю. Он её захватил. И если завтра явится кто-то с настоящим правом скажем,тот же граф с войском что он будет делать? Воевать? С пятнадцатью людьми?


- Он будет драться, - спокойно произнёс де Бьевр. - И, полагаю, драться хорошо.Шансы не большие,но в замке они есть,тебе ли не знать.


Гюг бросил на своего господина быстрый взгляд, но промолчал.


- Что касается прав, - продолжил де Бьевр, придерживая коня, чтобы объехать лужу, - то ты Гюг и прав, и не прав одновременно. Прав ,потому что действительно, законных прав у этого Виктора нет. Грамоты о пожаловании ему никто не выдавал, наследником прежнего барона он не является. Но не прав - потому что в наше время, на этих границах, право это не только пергамент с печатью. Это ещё и способность удержать то, что взял. А он пока удержал.


- Монсеньор, - Жанно снова подался вперёд, - а эти часы... вы верите, что они из Московии?


Де Бьевр задумался. Он вспомнил мерный, завораживающий бег секундной стрелки, вспомнил тихое "тик-тик-тик", вспомнил блеск циферблата в свете свечей.


- Не знаю, - честно ответил он. - Я не верю, что их сделали в Московии.Ее еще называют если не ошибаюсь Тартарией. То, о чём он рассказал - о далёкой стране, о купце, который привёз эту вещь звучит сомнительно и я не готов принять это на веру. Слишком много в этом человеке загадок.Его манера держаться не провинциальная.Но он другой. Он чужой.

- Дикая Московия, - пробормотал Жанно. - Я слышал о ней от одного купца из Лиона. Говорят, там почти весь год зима, а люди ходят в медвежьих шкурах ,а деревья лопаются от мороза. А их царь - его называют Великим Князем - живёт в огромном деревянном городе с золотыми куполами.


- Сказки, - отмахнулся Гюг. - Купцы любят привирать.


- Может и сказки, - согласился де Бьевр. - Но факт остаётся фактом, этот человек из далеких краёв. Или, по крайней мере, хорошо знает о них. А это значит, что он проделал огромный путь, прежде чем оказаться здесь. Путь через земли императора, через Польшу, через герцогство Литовское. Выжить в таком путешествии - уже подвиг.


- Или преступление, - не унимался Гюг. - Может он беглый преступник. Может его изгнали из его собственной страны. Может, он наёмник, который сбежал от прежнего хозяина с награбленным добром.


- Может, - в третий раз повторил де Бьевр. - Поэтому я и не спешу с выводами. Я доложу его светлости всё, что видел и слышал. Пусть герцог решает как поступить с ним.


- Но вы монсеньор, кажется, симпатизируете ему, - заметил Гюг.


Де Бьевр промолчал.Они ехали дальше, и лес постепенно редел, сменяясь полями и перелесками. Гюг, привстав на стременах, вглядывался вперёд, пытаясь разглядеть следы посольского каравана. Дорога, разбитая колёсами повозок и копытами лошадей, была свежей - посольство прошло здесь не более суток назад.


- Нагоняем, - коротко бросил он.


Разговор постепенно угас. Жанно обдумывал увиденное и услышанное, и в его голове роились романтические образы: загадочный рыцарь из далёкой Московии, таинственные часы, бой в овраге, о котором рассказывал аббат у себя в монастыре. Гюг размышлял о том, сколько людей понадобилось бы, чтобы взять этот замок приступом, и прикидывал, где лучше ставить осадные машины - чисто профессиональная привычка. А де Бьевр думал о том, что он скажет герцогу.


- Монсеньор, - прервал его размышления Гюг, - караван. Вон там, за холмом. Видны пыль и флажки.


Де Бьевр прищурился, вгляделся - и действительно, впереди, на фоне серого неба, виднелись знакомые силуэты повозок и всадников. Посольство двигалось медленно, ограниченное скоростью обоза. Ещё час, и они нагонят его.


- Прибавь шагу, - приказал он. -Через день будем на месте.


И не дожидаясь ответа, он пришпорил коня.


Отель герцога Бургундского в Дижоне, известный среди придворных как дворец Святого Георгия, гудел словно улей перед вылетом роя. В высоких залах, украшенных гобеленами с сценами охоты и битв - вот олень, затравленный собаками, вот рыцари в сверкающих доспехах штурмуют стены, - толпились советники в мантиях, отороченных мехом, вельможи в цветных дублетах , секретари с кипами бумаг и восковыми табличками, просители всех мастей, ожидавшие аудиенции с раннего утра. Сновали слуги с подносами, уставленными кубками с вином и блюдами с фруктами; . Тут же, на огромных, растянувшихся во всю длину зала коврах, лежали любимые охотничьи собаки Карла,мохнатые аланы с широкими ошейниками, усеянными серебряными заклёпками. Они лениво поднимали головы на проходящих и снова опускали их на лапы, привычные к шуму и толчее.


Правда, завсегдатаи дворца, помнившие ещё времена покойного герцога Филиппа Доброго, вполголоса отмечали, что нынешний двор разительно отличается от прежнего. Карл Смелый жил просто, даже аскетично, и чуждался той расточительной, бьющей в глаза роскоши и того томного волокитства, которые царили при дворе его отца. Он отказался от бесконечных пиров, от толп праздных придворных, от разорительных кутежей длившихся неделями, - всего того, что было характерно для эпохи Филиппа. Вместо этого он сосредоточился на укреплении военной и политической власти, и это отразилось на самой атмосфере дворца, строгой, деловитой, почти казарменной. Здесь говорили о полках и провианте, а не о фасонах рукавов.


Карл Смелый одетый по своему обыкновению в простой, почти суровый, но безупречно сшитый дублет из чёрного бархата, сидел за массивным дубовым столом, заваленным картами, списками войск и интендантскими ведомостями. Золотая цепь ордена Золотого Руна, единственная уступка статусу, висела на его груди . Он выглядел уставшим - под глазами залегли тени, на лбу обозначилась глубокая складка, - но в то же время собранным, как пружина, готовая разжаться в любой момент. Предстоящий поход на Берн требовал всего его внимания, и он отдавал себя целиком, без остатка, не позволяя себе ни минуты слабости. Поражение при Грансоне, особенно болезненно перенесённое им, снова и снова заставляло его пересчитывать, перепроверять, требовать отчётов, сомневаться в цифрах, отдавать новые приказы.


Де Бьевр, вернувшийся из поездки с посольством лишь накануне вечером, стоял перед герцогом, прямой, спокойный, облачённый в дублет тёмно-зеленого сукна элегантный и стройный. Он только что закончил подробный доклад о переговорах с герцогиней Иоландой Савойской, и теперь его личная миссия подходила к концу.


- ...таким образом, монсеньор, я полагаю, что герцогиня настроена на союз с нами, но цена его, увы, высока, как мы и предполагали. Она просит гарантий военной помощи в случае конфликта с Берном, причём немедленных, а не отложенных. Мой подробный отчёт, что я составил в пути, не упуская ни одной, даже самой мельчайшей детали, - здесь. - Он положил на стол увесистый свиток, перевязанный шёлковым шнуром. Там же мои рекомендации и возможные пункты для дальнейших переговоров.


- Хорошо, мой любезный Жан, - кивнул Карл, беря свиток в руки. - Ты хорошо поработал. Если бы все мои люди обладали подобной тщательностью в исполнении моих поручений... - Он не закончил фразу, но смысл её был ясен. - Иоланда всегда была хитра, как лиса, но ты, кажется, нашёл к ней подход. Я изучу это позже, с должным вниманием. А теперь...


Он уже собирался отпустить его взмахом руки и повернуться к картам, когда де Бьевр, чуть повысив голос, добавил:


- И ещё одно дело, монсеньор. То самое, что вы поручили мне перед отъездом. О замке Шато-Нуар и его новом хозяине.


Карл поднял голову и нахмурился. На его лице отразилось усилие он пытался вспомнить, о чём идёт речь. Затем, с лёгким раздражением от того, что его отвлекли от действительно важных мыслей каким-то пустяком, бросил:


- Ах, да. Вспомнил. Этот... как его... барон-разбойник, который грабил купцов на границе? Я помню: он мёртв, а его замок, кажется, занял какой-то проходимец. Ты выяснил, кто он и что он?


- Выяснил, монсеньор, - ответил де Бьевр. - Я лично посетил замок, говорил с этим человеком и составил о нём определённое мнение.


- И как же ты поступил? - спросил Карл, откидываясь на спинку стула. - Повесил его на воротах в назидание прочим? Или он сбежал, не дожидаясь правосудия?


- Ни то, ни другое, монсеньор, - ответил де Бьевр, не сводя глаз с герцога. - Я не казнил его. И вот почему. Этот человек - не разбойник. Он называет себя Виктор де Москау. Он - дворянин, судя по всему, из восточных земель, возможно, из самой Московии. Со слов некоторых свидетелей, он убил прежнего барона в честном поединке, один на один, защищая караван, который тот пытался ограбить. С тех пор он живёт в замке, привёл его в порядок, прекратил грабежи на дорогах и даже, что удивительно, освободил своих крестьян от налогов на целый год. И он готов принести вашей светлости оммаж в обмен на право быть господином тех земель. Не особо и ценных впрочем, как я успел рассмотреть.


Несколько советников, присутствовавших при разговоре, едва заметно переглянулись. Оливье де ла Марш, стоявший у стола с картами, с интересом поднял бровь. Ги де Бриме, сеньор д'Эмберкур, заядлый вояка, сидевший в углу с серебряным кубком вина, издал неопределённый звук - не то скептическое хмыканье, не то одобрительный смешок. Ему, как отчаянному рубаке, данная история определённо импонировала своей лихостью.


- Убил барона в поединке, говоришь? - прогудел он, не обращаясь ни к кому конкретно. - И с тех пор не грабит? Любопытно. Весьма любопытно. Жаль, меня там не было - я бы взглянул на этого храбреца.


Карл, до этого рассеянно слушавший и не придававший делу значительного веса, вдруг оживился. Что-то в словах де Бьевра зацепило его внимание. Он подался вперёд, и складка на его лбу разгладилась.


- Дворянин из Московии? - переспросил он и в его голосе прозвучал искренний, живой интерес. - Я слышал об этой земле. Она где-то за Польшей, кажется? Там, где люди ходят в звериных шкурах, поклоняются иконам и являются духовными вассалами константинопольского патриарха?


- Именно так, монсеньор, - подтвердил де Бьевр. - Но он что важно, принял нашу веру. И, судя по всему, он человек чести. Я провёл с ним несколько учебных схваток в его собственном зале, и должен сказать: он лихо управляется с мечом. Его манера боя не похожа ни на нашу, ни на итальянскую, ни на имперскую - это что-то совершенно другое. Замок он содержит в исправном состоянии, люди обучены и дисциплинированы. Правда, его гарнизон невелик. Кроме того, у него есть одна странная вещь...Поистине клянусь святым Георгием я не видел такого прежде.


- Какая же? - Карл подался вперёд, и в его глазах блеснул огонёк любопытства.


- Часы монсеньор, - ответил де Бьевр, и его голос понизился, словно он рассказывал о чём-то почти интимном. - Маленькие механические часы, которые он носит на запястье, как браслет. Они размером не больше медальона, но работают и отсчитывают время . Я никогда не видел ничего подобного. Ни в Италии, ни в наших землях. Он говорит, что это фамильная реликвия, привезённая с его родины. Но работа... работа настолько тонкая, что я затрудняюсь её описать.


- Часы на запястье? - Карл недоверчиво усмехнулся и, обернувшись к де ла Маршу, спросил: - Оливье, ты слышал что-нибудь подобное? Ты же у нас знаток всяких диковин.


- Никогда, монсеньор, - ответил капитан гвардии, качая головой. - Я видел часы в башнях, видел часы размером с небольшой секретер, которые перевозят на телегах. Но чтобы носить часы на руке... это что-то неслыханное. Может быть, наш друг преувеличивает? - он покосился на де Бьевра.


- Я видел их господин де ла Марш - твёрдо ответил тот. - Своими глазами. Держал в руках. .


Карл задумался, барабаня пальцами по столу - привычка, выдававшая крайнюю степень сосредоточенности. Он смотрел куда-то мимо де Бьевра, на огромный гобелен, изображавший битву при Отэ, где сражались его предки. Мысли его, ещё минуту назад занятые исключительно скучными расчётами предстоящей кампании, теперь обратились к этому загадочному чужаку и его таинственным часам.


- Значит ты - произнёс он наконец, - а оставил сидеть в замке?


- Именно так, монсеньор, - подтвердил де Бьевр. - Я не счёл возможным принимать решение без вашего ведома. Этот человек не заслуживает казни. По крайней мере, так мне показалось. Более того, он может быть полезен. Он не отказыается служить вашей светлости.


Карл медленно кивнул, всё ещё обдумывая услышанное. Потом, словно приняв решение, поднял голову и заговорил - теперь уже тоном, не допускающим возражений:


- Что ж, Жан, ты поступил правильно. Я не люблю поспешных, а главное - несправедливых решений.Но и оставлять всё как есть, делать вид, что ничего не произошло, я тоже не намерен. Я хочу сам взглянуть на этого... московита.


Он поднялся из-за стола и стремительным шагом подошёл к большой карте, разложенной на соседнем столе. Его палец ткнулся в точку, обозначавшую расположение войск, затем скользнул восточнее, к границе.


- Ты знаешь, что я готовлю поход. Мне нужно вернуть должок, и ты знаешь какой. - Он на мгновение замер, и в его глазах мелькнула мрачная тень. - Я собираю армию - большую армию, какой ещё не видели эти края. Перед выступлением будет общий смотр всех сил его высочества. Я объявлю арьербан - всеобщий призыв. Все, кто обязан мне военной службой, все рыцари, все вассалы, все, кто владеет землёй на моих территориях, - все прибудут на смотр. Я хочу видеть их всех перед собой.


Он обернулся к де Бьевру, и в его глазах блеснул тот самый огонёк, хорошо знакомый тем, кто знал герцога близко: смесь азарта и холодного расчёта.


- Если этот московит хочет служить мне и принести оммаж - пусть прибудет на смотр. Пусть явится передо мной лично, со своими людьми, в доспехах и при оружии как подобает вассалу. Там я и посмотрю, что он за птица. Там и решу его судьбу.


- Мудрое решение монсеньор, - одобрительно кивнул де ла Марш. - На смотру всё видно. Кто воин, а кто - пустое место.


- Мудрое, - согласился де Бьевр. - Это даст ему шанс проявить себя. И заодно решит все сомнения. И мои, и ваши.


- Вот именно! - Карл, казалось, был доволен собой. - Если он действительно тот дворянин и умелый воин, за которого ты его выдаёшь, он будет полезен в походе. А если нет - что ж, поступим так как велят наши законы. Решение о праве владения замком примем по исходу кампании. Так и поступим!


Он повернулся к секретарю, стоявшему у дверей с восковой табличкой в руках и старавшемуся не пропустить ни слова.


- Запиши: издать указ о явке всех владельцев земли и замков на общий смотр перед походом на Берн. Всем, кто обязан мне службой, - быть в указанном месте в указанный срок. Послать гонцов во все края герцогства в том числе к этому... как его... де Москау, в Шато-Нуар. Пусть тоже явится. Если хочет быть моим вассалом - пусть докажет это делом.


Секретарь, поклонившись, принялся царапать стилом по воску, а де Бьевр, выпрямившись, поклонился герцогу, пряча в усах лёгкую, едва заметную улыбку. Всё шло именно так, как он и предполагал, когда скакал обратно в Дижон. Даже лучше. Герцог не просто не отверг чужака - он дал ему шанс, которого удостаивались немногие. И теперь всё зависело только от самого Виктора де Москау.


- Вы мудры, как всегда, монсеньор, - произнёс он и, пятясь, покинул зал.


А герцог, вернувшись к своим картам, ещё некоторое время задумчиво смотрел на них, но мысли его были далеко.Где то там где среди суровых гор обитали непокорные жители кантонов.


В замке всё понемногу устаканилось и вошло в привычную колею. Жизнь текла размеренно, как река в излучине - те самые тёмные, зеленоватые воды, что омывали обрыв под замком. Первые недели после отъезда де Бьевра прошли в тревожном ожидании: все ждали новостей из Дижона, ждали, что вот-вот нагрянут солдаты герцога, ждали какого-то подвоха. Но время шло, ничего не происходило, и люди понемногу успокаивались. Каждодневные тренировки теперь, по случаю лета, проводились под открытым небом: во дворе замка были расставлены деревянные столбы для отработки ударов, и каждый, кто не стоял в дозоре, обязан был провести на плацу не менее часа а то и двух в день.Отобранные пятеро из личного окружения и того больше.Для них все только осложнилось.Виктор придумал все новые и новые упражнения,и за прошедшие полгода они ощутимо прибавали в махании мечом.Стук деревянных мечей разносился над замком с утра до вечера, и даже со стен можно было видеть, как взмокшие от пота бойцы отрабатывают одни и те же связки пытаясь поразить друг друга. Виктор, памятуя уроки Конрада и Генриха, теперь постепенно вплетал в занятия и ближний бой и Kampfringen - учил своих людей подсечкам, захватам, ударам перекрестьем. Пьер, Готье, Андре и остальные хоть и ворчали у себя в казарме, но делали что велено. Они уже знали: мессир зря не скажет.


Особое внимание Виктор уделял занятиям в доспехах. Теперь он и сам подолгу не снимал нагрудник, набедренники и защиту правой руки, привыкая к их весу, к тому, как они стесняют движения, к тому, как по-разному распределяется нагрузка при ходьбе, беге и фехтовании. Он заставлял себя делать всё то же, что и без доспеха, - взбираться на галерею, приседать, делать выпады, - и постепенно железо переставало быть помехой. Осваивая конную езду в полном облачении, он выезжал за ворота и объезжал свои владения верхом, в нагруднике и барбюте. Крестьяне, завидев издали одинокого всадника в доспехе в окружении нескольких подручных, испуганно крестились и прятались за плетни, а соседи - в первую очередь сир Гийом - были изрядно озадачены, когда им доносили, что новый хозяин Шато-Нуара разъезжает по полям в полном вооружении, словно ожидая нападения. Впрочем, Виктора это мало заботило. Он знал: если и ждать беды, то лучше быть к ней готовым.


Другой заботой стали браконьеры, которые внезапно расплодились, почувствовав, что в землях больше нет твёрдой, карающей руки. Старый барон, при всех его пороках, карал за незаконную охоту быстро и беспощадно - за охоту даже на зайца можно было лишиться уха, а то и жизни. Теперь же слух о том, что в замке сидит новый господин, мягкий и незлобивый, разнёсся по всей округе, и в лес потянулись любители лёгкой наживы: бродяги, беглые крестьяне из соседних земель, а иногда и сами местные, решившие, что теперь можно бить дичь без оглядки. Они ставили силки на зайцев, стреляли косуль и оленей, а пару раз наглецы осмелились даже на кабана, чьи следы Косой обнаружил у дальнего оврага.


Косой, для которого были уже готовы первые два сруба на противоположных краях владений, выслеживал их методично и терпеливо. Он знал каждую тропу, каждый овраг, каждый брод, и нарушители, не ожидавшие, что в лесу до сих пор есть хозяйский глаз, попадались один за другим. Когда лесничий докладывал о замеченных, в лес выезжал отряд - Пьер, Готье, Жан-Длинный и кто-нибудь из молодых, - и браконьеров гнали прочь, ломали их силки и забирали добычу, а самых наглых ловили и приводили в замок для показательной порки во дворе. После нескольких таких рейдов ситуация понемногу улучшилась.


Вечерами когда солнце садилось за зубцы стен, а от реки тянуло прохладой, все собирались у камина в пиршественном зале. Массивные стены замка, сложенные из дикого камня, за весну так и не успели прогреться, и внутри царила та особая, сыроватая прохлада старых крепостей, которая держится до середины лета. Огонь разводили каждый вечер - не столько для тепла, сколько для уюта. Пламя отбрасывало дрожащие тени на старые гобелены, на щиты с выцветшими гербами, и в этом полумраке было хорошо сидеть, потягивая вино и слушая мерный треск поленьев.


Виктор играл на лютне, Пьер и Андре рассказывали друг другу бесконечные истории, Готье дремал, вытянув ноги к огню. Иногда заходил Косой, получал свой ужин и кружку разбавленного вина, присаживался в углу, и его единственный глаз поблёскивал в темноте. Слуги убирали со стола, Антуан, сидя на лавке, полировал господский шлем, и в зале пахло дымом,едой и чем-то домашним, чего этому замку так давно не хватало.


Весна окончательно вступила в свои права, а за ней подкралось и лето. На склонах холмов уже вовсю зеленели поля, колосились овёс и ячмень, крестьяне, освобождённые от налогов, работали с таким усердием, какого эти земли не видели уже много лет. Виктор, глядя на них иногда ловил себя на мысли что он, кажется сделал что-то правильное но ненадолго. Вскоре его оптимизм начал таять.


Сначала он заметил, что крестьяне, которые ещё осенью кланялись ему в пояс и благодарили за освобождение от налогов теперь, завидев его, прячутся. Потом Косой доложил, что в обеих деревнях участились случаи самовольной порубки леса: люди, которым новый господин по доброте душевной разрешил брать сухостой для своих нужд, начали валить здоровые дубы и буки, сплавляя их по реке куда-то на юг, явно на продажу. Косой лично видел плоты, уходившие вниз по течению.Более того на смолокурне появились работники не из их деревень,крестьяне пытались выжать все из господской земли за отведенный им год.


Виктор узнав об этом, сперва не поверил. Потом разозлился. Потом остыв и расхаживая по своим покоям, понял он сам виноват. Сам своей рукой распустил этих людей. Он дал им свободу которую они приняли за слабость. Он отменил наказания, которые держали их в страхе при старом бароне, и они решили, что нового господина можно не бояться. А значит не уважать.


- Я дурак, - сказал он вслух, стоя у окна в своих покоях и глядя на темнеющее небо. - Показал себя дураком. Мягким дураком .


Рено, стоявший рядом и слышавший эти слова, промолчал.


На следующий день Виктор отдал короткий приказ Косому: присмотреть за крестьянами, и не только за браконьерами, но и за теми, кто начал уничтожать его лес с удвоенной энергией. А через день, взяв с собой Рено, Пьера и четверых вооружённых людей, он выехал в Сен-Мартен-де-Буа. Солнце палило нещадно, дорога пылила под копытами, и всадники, взмокшие в своих доспехах, то и дело тянулись к фляжкам с водой.


В деревне он собрал на площади всех, кто мог стоять на ногах. Слух о том, что господин приехал с вооружённым отрядом, разнёсся мгновенно, и к тому моменту, когда Виктор спешился у колодца, перед ним уже стояла притихшая толпа - человек сорок, не больше. Женщины прижимали к себе детей, старики щурились от солнца, мужики хмурились и переглядывались.


Виктор обвёл их взглядом и заговорил. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, и его ломаный французский звучал в тишине деревни сухо и жёстко:


- Я дал вам год без налогов. Я дал вам право брать сухостой в моём лесу. Что я получил в ответ? Вы начали рубить мой лес на продажу. Вы начали прятаться, когда я проезжаю мимо. Вы начали думать, что я - мягкий дурак, который не видит и не знает, что творится у него под носом. Это было ошибка. Моя ошибка. Я был слишком добр. Этого больше не будет. - Он помолчал, давая им переварить услышанное, и в тишине было слышно, как жужжат мухи над колодцем. - Лес принадлежит мне. Каждый срубленный дуб, каждый бук, каждая ольха - мои. Тот, кто хочет взять древесину, придёт ко мне или к Рено и попросит разрешения. Тот, кто возьмёт без спроса, заплатит. Серебром, зерном или скотом. Тот, кто попытается продать мой лес на сторону, будет наказан. Понятно?


Староста Жак, стоявший в первом ряду и заметно побледневший, торопливо кивнул. За ним закивали остальные. Виктор видел в их глазах страх - но теперь это был не тот тупой, животный страх, что при старом бароне. Скорее, растерянность и осознание, что бесплатный праздник кончился.


- Хорошо, - подвёл итог Виктор. - Жак ты приведёшь ко мне тех, кого я назвал. Остальные разойдутся по домам.


Имена нарушителей были ему известны - Косой составил подробный список, старательно, хоть и с ошибками, нацарапав их на бересте. На следующий день он повторил ту же процедуру в Ле-Шарбоньере - деревне углежогов, что пряталась в лесу у ручья. А ещё через день к нему явились старосты обеих деревень, уже не с дерзостью, а с повинными головами, ломая шапки в руках. Виктор выслушал их оправдания - про то, что народ изголодался, что старый барон разорил всех, что соблазн был слишком велик, - но меры не отменил. Он понял главное: свобода без границ - это хаос. А хаос - смерть для любого хозяйства.


С тех пор порядок в лесу наладился. Крестьяне, осознав, что новый господин не так прост, как им казалось, поумерили пыл .Лес больше не стонал под топорами, а браконьеры почти исчезли. Косой, получивший в своё распоряжение два новых сруба, был доволен и исправно доносил обо всём, что происходило на землях.


И снова все тоже самое, тренировки, объезды, вечерние посиделки у камина. Виктор всё чаще думал о том, что скажет ему герцог, если их встреча всё же состоится, и о том, что он сам скажет герцогу. Он не знал ответов на эти вопросы. Но время для ответов ещё было. По крайней мере, так он думал.


Наступило лето - первое полное лето, которое он встречал в этом мире не как бродяга без роду и племени, не как наёмник, трясущийся в чужой телеге среди тюков с шерстью, а как хозяин собственного замка. Эта мысль уже не казалась ему чужой, неправильной , с каждым днём он врастал в ткань этого времени всё глубже.


Почти год прошёл с того утра, когда он открыл глаза на обочине пыльной дороги под стенами Каркассона. Год. Или около того - точной даты своего попадания он не знал. Календарь в этом мире был вещью зыбкой, зависевшей от местных обычаев: где-то год считали от Рождества, где-то от Пасхи, а крестьяне в деревнях и вовсе мерили время по праздникам святых и урожаям. Но теперь, сопоставив обрывки разговоров, намёки, слова де Бьевра,а особенно пояснения аббата он наконец сложил кусочки мозаики. Грансон случился в марте 1476 года по его, викторовскому, календарю. Де Бьевр говорил о нём как о только что случившемся. Значит, сейчас - лето 1476 года.


Год, который решит судьбу Бургундии.


Эту дату он помнил по учебникам истории - тем самым, что пылились на дальней полке университетской библиотеки. 1476 год. Год, когда Карл Смелый бросит всё, что у него есть, против швейцарских кантонов. Год, когда его армия снова столкнётся с баталиями конфедератов - и снова потерпит поражение, на этот раз при Муртене. А потом, в следующем году, будет Нанси. И всё. Конец. Герцог, обглоданный волками в ледяной грязи. Конец великой Бургундии, разорванной на куски французским королём и императором.


От этого понимания Виктору было не по себе. Он знал будущее. Знал то, чего не знал никто вокруг - ни Рено, ни Пьер, ни де Бьевр, ни сам герцог. И это знание давило на него тяжёлым, холодным грузом.


Но он ничего не мог изменить. И не должен был пытаться. Потому что любое вмешательство в ход истории могло обернуться катастрофой - и для него самого в первую очередь,в конце концов судьба герцога это судьба герцога.


Он устроил себе маленький, никому не заметный праздник. Просто вечером, когда все в замке уже спали - только часовые на стенах перекликались да где-то в кордегардии храпели нестройным хором остальные, - Виктор поднялся в свои покои. Он зажёг свечу, достал из сундука бутылку лучшего вина из баронских запасов - ту самую, что берёг для особого случая, - и налил себе полный кубок. Тёмный рубин плеснулся о серебряные стенки, и в свете свечи вино казалось почти чёрным.


Он поднял кубок.


- За тебя, Виктор, - произнёс он негромко, по-русски. - За то что выжил. За то что нашёл людей, которым можно доверять. За то что у тебя есть крыша над головой и меч у пояса. За то, что у тебя есть цель - пусть пока и смутная, как отражение в тёмной воде, но она есть. - Он помолчал. - И за то, чтобы следующий год был не хуже.


Он выпил. Вино было густым, терпким, чуть сладковатым - настоящий бургундский нектар, явно содранный покойным бароном с какого-то купеческого каравана.


Где-то в глубине души Виктор понимал,теперь когда он вышел из тени, этот год лишь начало чего-то гораздо большего. Он чувствовал это кожей, как чувствуют приближение грозы. И он не ошибся. Потому что колёса истории уже вращались, и одино из них маленькое, почти незаметное - катилось сейчас по лесной дороге, направляясь прямо к его замку.


Гонец от герцога. С вызовом на смотр. С вызовом на войну.


Но Виктор ещё не знал этого. Он сидел в одиночестве, допивал вино и смотрел, как за окном, над тёмной громадой леса, медленно гаснут последние отблески летнего заката. Тик-тик-тик, - тикали часы на запястье. Время шло. Впереди был новый год. И он обещал быть гораздо труднее предыдущего. Но почему-то, думая об этом, Виктор не испытывал страха. Только странное, почти забытое чувство - предвкушение чего то большего.


Однажды, в самый обычный день, когда никто ничего не подозревал и замок жил своей размеренной летней жизнью, случилось то, чего Виктор ждал и боялся одновременно. Пьер как раз гонял одного из новобранцев учебным мечом на плацу. Рено разомлевший после нескольких кружек холодного монастырского пива, привезённого накануне из аббатства, клевал носом на лавке у колодца, и его голова то и дело опускалась на грудь.


У ворот в теньке перекликались часовые. В конюшне всхрапывали лошади. Антуан, сидя на перевёрнутай вочке под навесом в спасительной тени мурлыкал себе под нос какой-то мотив. Словом, царила та особенная, ленивая тишина, какая бывает только в жаркий летний полдень, когда всё вокруг словно замирает в истоме.


И в эту тишину ворвался стук копыт и голос за воротами.


Часовой у ворот, молодой парень, недавно заступивший на эту должность, замешкался - пропускать или нет,но всадник у ворот достал рог и протяжно затрубил.


- Я ищу хозяина этого замка! - произнёс он громко, зычно, так, чтобы слышали все. Голос у него был хорошо поставленный, привыкший перекрывать шум. - У меня послание от его светлости герцога Бургундского!


Двор мгновенно ожил. Пьер замер, не закончив замаха, и уставился на всадника, забыв про своего нерадивого ученика. Рено, встрепенувшись, едва не свалился с лавки. Антуан спрыгнул с бочки и стремглав кинулся наверх в покои. Все, кто был во дворе, побросали свои занятия и уставились на ворота.


Весть о прибытии долетела до Виктора мгновенно. Он как раз был у себя в покоях, разбирая бумаги, когда в дверь влетел запыхавшийся Антуан. Виктор, оторванный от своих дел, быстро спустился по лестнице, недоумевая, что могло случиться. Его люди, стоявшие у колодца, расступились, пропуская господина.

Стража по приказу Рено открыла ворота и впустила гостя,тот был без свиты, без эскорта . Но по тому, как он сидел в седле - прямо, уверенно, не оглядываясь по сторонам, - по его осанке, по гербовой попоне его коня - алый бургундский крест на белом поле, - было ясно: это не простой путник, не заблудившийся купец и не бродячий наёмник. Это человек, посланный с определённой целью.


При виде показавшегося из двери донжона Виктора гонец, всё ещё сидевший в седле, чуть склонил голову в знак приветствия. Ему было около тридцати , лицо чисто бритое, тёмный дорожный дублет под запылённым плащом. Он держался спокойно и уверенно, как человек, привыкший развозить приказы по дальним владениям и не ждавший для себя никаких неожиданностей.


- Вы хозяин этого замка? - спросил он, глядя на Виктора сверху вниз. В его тоне не было ни дерзости, ни подобострастия - только деловая сухость.


- Я, - коротко ответил Виктор.


Гонец, удовлетворившись ответом, достал из седельной сумки свиток, скреплённый знакомой герцогской печатью - той самой, что Виктор уже видел в руках у де Бьевра. Алый воск, золотой оттиск с гербом Бургундии - лев и лилии. Он протянул свиток хозяину, и Виктор, приняв его, взвесил на ладони. Тяжёлый,важный и начал читать.


- Антуан, - произнёс он не отрываясь - принеси гостю холодного пива. Того, что привезли накануне из монастыря.


Мальчишка кивнул и метнулся к кухне, а гонец, впервые за всё время позволив себе лёгкую, едва заметную улыбку, кивнул.


- Благодарю ваша милость. Жарко сегодня.


Через минуту он уже держал в руках глиняную кружку, наполненную тёмным, пенным пивом, и с видимым удовольствием сделал несколько глотков. Виктор тем временем пробежал глазами свиток. Почерк писца был убористым и аккуратным,как у человека привыкшего к идеальной калиграфии,на грани искусства, но сам язык - сухим, официальным, полным юридических оборотов, которые он разбирал с трудом. Однако общий смысл был ясен. Приказ прибыть ко двору в Лозанну. Участие в общем смотре войск. Срок - три недели.


- Для его милости господина Виктора де Москау, - произнёс гонец, ставя опустевшую кружку на край колодца, - герцог велел передать особое распоряжение. Он желает видеть вас своими глазами при своём дворе. Лично.


Виктор медленно свернул свиток. Он ожидал чего-то подобного, но всё равно, услышав эти слова, почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Герцог хочет видеть его. Лично. Это был не просто вызов на общий сбор - это был вызов на аудиенцию.


- А теперь, - гонец вытер рот рукавом и взялся за поводья,одновременно пряча свиток за отворот дублета - мне пора. Дорога длинная, а у меня ещё сегодня нужно успеть к вашему соседу,и далее до самой южной гарницы.


Он уже развернул коня, когда Виктор задал ему вслед один-единственный вопрос. Простой, короткий, самый важный:


- Война?


Гонец придержал коня и обернулся. На его обветренном лице мелькнула тень - не то сомнения, не то понимания.


- Это уж как его светлость решит, - ответил он. - Моё дело - приказы развозить. - Он помолчал, потом, чуть понизив голос, добавил: - Но мне думается, да. Пришёл черёд вернуть долг этим непокорным горцам. Они слишком долго испытывали терпение его светлости. В прошлый раз, при Грансоне, удача была на их стороне. Теперь герцог хочет взять своё.


И, не дожидаясь ответа, он пришпорил коня и бросился в проём ворот, пригибаясь к седлу и спеша успеть до следующего пункта назначения. Топот копыт простучал по мосту, потом по утоптанной дороге, и вскоре затих где-то за полосой леса. Только пыль ещё некоторое время висела в воздухе, медленно оседая на камни двора.


Виктор молча стоял и смотрел ему вслед. Пьер подошёл первым, всё ещё сжимая тренировочный меч.


- Мессир? - негромко спросил он. - Что там?


- Война, - коротко ответил Виктор. - Собирай моих людей. Будет совет.


И, развернувшись, направился к лестнице. В его голове уже роились планы - сколько людей взять, кого оставить в замке, сколько провианта готовить в дорогу, как успеть за три недели. Но где-то в глубине души, помимо всех этих расчётов, звучал тихий, холодный голос, напоминавший о самой важной дате. 1476 год. Грансон. Муртен. Нанси. И он, Виктор, теперь часть этой истории. И от того, как он распорядится ближайшими неделями, зависит не только его судьба, но и судьба тех, кто пошёл за ним.


Весть о гонце разнеслась по замку мгновенно. Антуан услышавший весть бросился в донжон, перескакивая через ступеньки, и уже через несколько минут о визите знали все - от повара Жиля до последнего конюха. Замок, ещё недавно дремавший в летней истоме, загудел, как потревоженный улей.


Через полчаса в пиршественном зале, том самом, что служил одновременно столовой, гимнастическим залом, местом совета и вечерних посиделок, сошлись все, кто имел право голоса. Виктор сидел во главе стола напряженно вглядывасясь в спутников.


Рено сидел по правую руку, мрачный, как грозовая туча перед бурей. Он ещё не сказал ни слова, но всё его существо - стиснутые челюсти, побелевшие костяшки пальцев, вдавленные в ладони ногти - кричало о том, что он думает. Пьер - по левую, растерянно переводящий взгляд с одного на другого, всё ещё надеясь, что кто-то скажет, что всё это ошибка.


- Ты не можешь ехать мессир, - произнёс наконец Рено, и его голос прозвучал резче, чем он вероятно, хотел. - Ты понимаешь, что это значит? Сбор перед походом! Это война! Тебя вызовут, поставят в строй и ты будешь делать то что тебе прикажут. Это не стычка в лесу, не оборона замка от разбойников! Там будут тысячи людей - рыцари, жандармы, артиллерия! И ты будешь одним из многих. А если ты откажешься? Если не поедешь? Что он сделает? Пришлёт войска? Пусть шлёт! - Он рубанул воздух ладонью. - Мы отсидимся за стенами. Навряд ли в преддверии войны сюда, в глушь, он пошлёт большие силы. У нас есть припасы на целый год, люди обучены и знают своё дело, замок укреплён и подготовлен к осаде. Пусть попробуют взять нас! Здесь, в этих лесах, мы - хозяева. А там, в чистом поле, ты будешь лишь одним из многих.


- Мы не выдержим осаду, если придёт настоящая армия, - возразил Виктор спокойно но твёрдо. - И ты это знаешь не хуже меня. Людей у нас горстка. Да мы отбились от шайки разбойников. Но против ордонансовой роты, против даже однй бомбарды мы не выстоим. Ты воевал,ты знаешь о чём я говорю.


Рено промолчал но желваки на его скулах заходили ходуном.


- Тогда зачем ты едешь? - спросил Пьер, и в его голосе прозвучало почти отчаяние. - Зачем рисковать головой? Чтобы погибнуть в чужой войне, за чужого герцога, на чужой земле? Ради чего?


- Ради этого замка - ответил Виктор, и голос его, обычно глуховатый, зазвучал с неожиданной силой. - Ради нас. Ради тебя, Пьер. Ради всех, кто здесь живёт и кто поверил мне. Герцог дал мне шанс - не прислал войско, не объявил вне закона. Теперь он зовёт. Если я не явлюсь - он сочтёт меня мятежником и трусом. И тогда нас сметут. Не сейчас, так осенью. Не осенью - так следующей весной. Рано или поздно. А если я поеду, если я докажу, что его доверие не было ошибкой, что я готов служить у нас будет будущее. Законное будущее. Возможно.


- А если ты не вернёшься? - глухо спросил Пьер, и его голос дрогнул. - Что тогда? Что будет с нами? Что будет с замком?


Виктор посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.


- Вернусь - сказал он. - Я живуч. Ты же знаешь. Меня уже пытались убить - и арбалетом, и мечом, и предательством. А я всё ещё здесь.


Рено хотел возразить - это было видно по его лицу, по тому, как он сжимал и разжимал кулак, как подбирал слова, готовые сорваться с языка. Но он слишком хорошо знал своего господина. Знал что если мессир что-то решил, переубедить его не сможет ни Бог, ни дьявол, ни старый боевой товарищ. И он промолчал, лишь тяжело, по-стариковски вздохнул.


- Я возьму с собой пятерых, - сказал Виктор поднимаясь из-за стола. - Пьера, Андре, Готье, Жана-Длинного и Мишеля.Остальные останутся здесь, с тобой Рено. Ты - комендант. Если я не вернусь... если со мной что-то случится... - Он помолчал, и в зале повисла тяжёлая, вязкая тишина. - Ты знаешь, что делать. Защищай замок. Защищай людей. И, если придётся, если станет ясно, что удержать его невозможно уходи. В сундуке ты найдёшь достаточно серебра, на первое время.


Рено помедлив тяжело кивнул. Его лицо и без того невеселое стало почти каменным.


- Будь по-твоему, - произнёс он. - Но если ты не вернёшься, я самолично отправлюсь в ад и вытащу тебя оттуда за шкирку. Так и знай.


Виктор усмехнулся невесело уголком рта и хлопнул его по плечу.


- Договорились.


Сборы заняли три дня.Замок гудел, как потревоженный улей,то ехали к сиру Гийому перековывать лошадей,там же узнали что тот тоже собирается в поход, в арсенале проверяли и подгоняли доспехи, точили клинки, натягивали новые тетивы на арбалеты, на кухне готовили провиант и пекли хлеб в дорогу, в конюшне укладывали дорожные сумы и перебирали сбрую.Рено собирал маленький отряд так, словно он сам ехал на войну придирчиво, дотошно, не упуская ни единой мелочи.


Пьер нервничал хоть и старался не показывать виду. Его выдавали только пальцы, которые то и дело теребили край перевязи, да привычка покусывать губу перед дальней дорогой. Андре напротив, был возбуждён и оживлён, словно мальчишка перед ярмаркой. Он наконец-то отправлялся в настоящий поход, о котором мечтал с детства, слушая рассказы отца о кампаниях старого герцога Филиппа. Для него всё это было не столько опасностью, сколько приключением и он ещё не понимал, что на войне приключения обычно заканчиваются плохо. Готье и Жан-Длинный, два опытных, угрюмых вояки молчали как и всегда. Они чистили свои бригандины до зеркального блеска, точили клинки и почти не разговаривали - только обменивались короткими, односложными фразами, понятными лишь тем,кто привык понимать друг друга с полуслова.Мишель самый молодой из отряда, храбрился изо всех сил. Ему едва минуло двадцать, и он ещё ни разу не участвовал в настоящем деле - только в той стычке с бароном,правда он мало что помнил из того события,прошедшего словно в сне, да поучавствовал еще в ловле браконьеров.

На четвёртое утро они выехали. Солнце только-только показалось над верхушками дубов, и косые, ещё не жаркие лучи заливали двор замка рыжим цветом. От реки поднималась лёгкая, прозрачная дымка, обещавшая ясный, погожий день,что хорошая примета для начала долгого пути. Виктор сидел на коренастом, широкогрудом жеребце, доставшемся ему от немцев, - тот шёл ровно, спокойно, не проявляя норову. На Викторе был его полудоспех - нагрудник, набедренники, защита правой руки, у седла привычный уже барбют. На поясе верный полутораручник.К седлу был приторочен длинный немецкий меч,как надеялся Виктор замена,однако замена слабая копью.Виктор отдавал себе отчет что копьем с лошади он владет вообще никак,от слова совсем.


Пятеро его людей выстроились за ним. Пьер и Готье, самые опытные и самые надёжные, -один в кольчуге и шапеле,второй в полном доспехе доставшемся от Конрада ,оба при длинных пиках, с мечами у пояса. Их кони шли голова к голове сразу позади Виктора. Остальные трое - Андре, Мишель и Жан-Длинный - в лёгких бригандинах и с арбалетами в кожаных чехлах спереди седла. Каждый знал своё место в строю, каждый понимал, что от него потребуется в случае опасности.


Рено стоял у ворот, скрестив руки на груди. Лицо его неподвижное и суровое, было непроницаемо - ни страха, ни печали, ни надежды. Он ничего не сказал,только коротко кивнул. В этом скупом, мужском жесте было всё и прощание, и надежда на возвращение, и молчаливое обещание сберечь замок. Виктор кивнул в ответ.


Копыта застучали по доскам моста - гулко, размеренно, как камнепад. Потом улухо по утоптанной дороге уходившей в лес. Замок медленно отступал назад, уменьшался, пока не превратился в тёмный силуэт на фоне светлеющего неба. Виктор не оборачивался - он знал, что если обернётся, вернуться будет труднее.Примета дурацкая,но кто знает.


Впереди была дорога,долгая,трудная, неизвестная. Она вилась среди лесов и полей, пересекала ручьи и овраги, вела на юго-восток, к Лозанне, где сейчас, в эти самые дни, собиралась армия герцога Бургундского - огромная, разношёрстная, стянутая со всех концов его лоскутного государства. Впереди был смотр. Впереди был суд герцога, суд судьбы. Впереди возможно была война.Со щитом либо на щите,как пошутил про себя Виктор.


А сейчас - сейчас он просто ехал вперёд, ощущая под собой привычный, успокаивающий ритм лошадиных копыт.Утрнний ветер, ещё прохладный, дул в лицо. Лес пах влажной листвой, хвоей и близкой рекой. И Виктор, глядя на убегающую под копыта дорогу, думал о том, что год назад, он был никем,и прятался в кустах от бесправных крестьян. Беспомощным чужаком в синих штанах, не понимавшим ни слова. А теперь герцог Бургундский, один из самых могущественных государей Европы, знает его имя. Знает и хочет видеть на своём военном смотре.А может и на суде,что не менее вероятно.


"Это уже немало, - подумал Виктор отгоняя дурные мысли. - Это уже очень немало. А дальше - посмотрим".


Они ехали уже несколько часов, когда впереди, на пыльной дороге, вьющейся среди пологих холмов и перелесков, показалась небольшая колонна. Несколько всадников, не больше полудюжины, двигались в том же направлении - на юг. Виктор, привстав на стременах и прищурившись против солнца, разглядел знакомую фигуру соседа по земельным наделам. Рядом ехал оруженосец - совсем молодой парень, а за ними четверо молодцев вооружённых кто копьём, кто арбалетом.На привязи две навьченных скарбом заводных лошади.


- Сир Гийом!!? - произнёс Виктор и в его голосе прозвучало что-то вроде облегчения. Всё-таки встретить на дороге знакомого, а не чужака, было приятно. - Точнее господин де Гранси. .


- Точно, - кивнул Пьер. - похоже он идет в том же направлении что и мы.


Виктор тронул коня и его отряд, ускорив шаг, нагнал соседей. Сир Гийом, заслышав за спиной топот копыт, обернулся и узнав Виктора, поднял руку в приветствии. Его лицо осветилось сдержанной, но искренней улыбкой.


- Господин Виктор! - воскликнул он, придерживая коня. - Вот так встреча! Вы тоже направляетесь на смотр?


- Да, господин де Гранси, - ответил Виктор, поравнявшись с ним. - Герцог прислал гонца. Я не мог отказаться.Тем более герцог лично захотел моего присутсвия.


- И правильно сделали, - кивнул Гийом. - Герцог не любит когда его приказы игнорируют. Я, признаться не ждал этого вызова. С окончания прошлой кампании прошло не более двух месяцев.Кто же знал что монсеньер начнет собирать войска так скоро.А тем более обьявит арьербан!!!?? - Он окинул взглядом отряд Виктора и одобрительно хмыкнул. - А у вас я смотрю, неплохое снаряжение.Белый доспех,латные кирасы, ...


- Долгая история, - уклончиво ответил Виктор. - Расскажу как-нибудь на привале.


- Непременно, - кивнул Гийом пристально разглядывая Готье выглядевшего особенно представительно в его глазах.Еще бы полный доспех,за исключением шлема выглядел солидно,наследие мерзавца Конрада - Но позвольте представить, мой оруженосец, Жан-Пьер, мой племянник. - Юноша сидевший на гнедой лошади кивнул головой,его молодое открытое лицо светилось любопытством при виде незнакомых людей. - А это моя свита. Не бог весть какое войско, но что есть.Многие и такого не смогли собрать на смотр.


- Дорогой сосед,у нас так же - ответил Виктор, поочерёдно кивая на каждого из своих. - Пьер мой оруженосец.Мои телохранители Готье, Андре, Жан-Длинный, Мишель.


- Что ж, - произнёс Гийом удовлетворившись осмотром - раз уж нам по пути, предлагаю ехать вместе. Так и веселее, и безопаснее. Дорога тут спокойная,но по военным временам кого только в пути не встретишь.Если не возражаете могу показывать путь.


- Мы будем только рады - ответил Виктор и отряды, слившись в одну колонну, двинулись дальше.


Дорога была долгой и в пути волей-неволей завязывается разговор. Виктор и Гийом ехали бок о бок, остальные держались чуть позади. Солнце припекало всё сильнее, и пыль, поднятая копытами, висела в воздухе, оседая на одежде и доспехах. Гийом щурясь от солнца, первым нарушил молчание.


- Как думаете господин Виктор что нас ждёт? - спросил он задумчиво. - Смотр это понятно. Герцог любит, чтобы всё было чинно и куртуазно. Но что дальше? Война? Или просто демонстрация силы?


- Думаю война - честно ответил Виктор. - Гонец сказал герцог хочет вернуть долг. А долг у него, как я понимаю,последний это Грансон.


Гийом помрачнел.


- Грансон, - повторил он медленно. - Я слышал об этом деле. Горькое поражение. Говорят, герцог тогда потерял все свои пушки. В Это был страшный удар по его гордости. И по казне пушки знаете ли, стоят целое состояние. - Он покачал головой. - Я знаю одного человека, который был там. Он рассказывал, что швейцарцы вышли из леса как призраки, ударили во фланг, и всё смешалось. Пехота побежала. Артиллерия досталась врагу. Герцог со своими жандармами вынужден был отступить.


- Мой господин тоже знает о Грансоне - вставил неожиданно Пьер, ехавший чуть позади. - Он говорил, что швейцарцев нельзя недооценивать. Что они дерутся как дьяволы и никогда не отступают.Не берут пленных живьем,и сами никогда не сдаются на милость победителя.


- Истинные бестии, - кивнул Гийом перекрестившись. - Я слышал о них много разного. Говорят их баталии это живая стена из пик.Коннице против них не выстоять, если атаковать на копье. Еще при наших отцах,миланский кондотьер Краманьёла спешил своих рыцарей и взявши в руки добрые пики,бил конфедератов.


- Посмотрим, - ответил Виктор,ощущая легкую раздвоенность,осознавая какую чушь он сейчас говорит. - Но я думать, что герцог знает, что делать. Он не из тех, кто повторяет ошибки дважды.


- Вы правы, - согласился Гийом. -монсеньор Карл упрямый человек, но он умеет учиться. - Он помолчал и, покосившись на Виктора, спросил: - А вы сами? Вы ведь участвовали в похожей кампании, насколько я понимаю?


- Нет, - покачал головой Виктор. - Я мирный человек.И сражения претят мне,как узаконеное беззаконие.


Гийом выслушав это удивленно кивнул и помолчав, заговорил снова уже тише, почти доверительно:


- Знаете мой добрый сосед, что меня тревожит? Сбор назначен у Лозанны. Это почти на границе с Савойей. Умно Савойя наш союзник, тыл прикрыт. Но оттуда до Берна - рукой подать. Если герцог действительно хочет воевать, он не станет медлить. Соберёт армию и сразу вперёд. Мы можем оказаться в бою уже через месяц. А у меня... - он вздохнул. - У меня всего шестеро людей, включая меня самого и Жан-Пьера. Я не жалуюсь, нет, - добавил он торопливо. - Просто констатирую. Армия герцога - это десятки тысяч. А мы, мелкие сеньоры, - лишь капля в этом море.


- Я понимаю, - ответил Виктор. - У меня тоже немного людей. И я предпочитать сидеть в свой замок.Но кто мы что бы идти против воля герцог.


- Это верно - вздохнул Гийом,воевать ему тоже не хотелось. - А ваши люди.Я слышал, вы всю зиму гоняли их до седьмого пота?С какой целью,если я не слишком лезу не в свое дело.


- Было дело - уклончиво ответил Виктор.-Лучше иметь под рукой надежный человек.Чем не иметь.Прошлый барон тому свидетель.


- Тут уж и не поспоришь - сказал Гийом и, неожиданно подмигнув, пришпорил коня.


Они ехали дальше.По дороге они начали замечать небольшие группы всадников едущих в одном с ними направлении.Это люди герцога спешили на смотр. Дорога петляла среди холмов, ныряла в рощи,пересекала ручьи, бежавшие по камням. Солнце медленно клонилось к закату и длинные тени протянулись через тракт. Лес постепенно редел, сменяясь полями и виноградниками, и впереди, на горизонте,казалось уже угадывались далёкие очертания гор или же каких то причудливых облаков. Где-то там, лежала Лозанна - город суливший Виктору либо легитимацию,либо изгнание,если чего не похуже.Думать об этом не хотелось.


- Знаете господин Виктор, - произнёс Гийом, когда они уже стали подумывать о ночлеге, - я рад, что мы встретились на этой дороге. Соседям лучше держаться вместе. Особенно когда впереди - война. Кто знает, что нас ждёт? Может, через месяц мы будем сидеть у одного костра и вспоминать этот разговор. А может... - он осёкся. - Лучше не думать.


- Лучше не думать, - эхом отозвался Виктор.


И маленький отряд растянувшись по пыльной дороге, продолжили свой путь на юго-восток. Туда, где их ждал герцог. Туда, где их ждала война.Дорога сблизила их. Дни, проведённые бок о бок в седле, вечера у одного костра, общие тревоги и общие надежды на будущее всё это постепенно растопило лёд, который поначалу держался между соседями. Сир Гийом де Гранси оказался человеком словоохотливым и незлобным - из тех, кто может говорить часами, не замечая времени, но при этом не утомляя слушателя. Его рассказы текли, как равнинная река: плавно, без крутых поворотов, с бесконечными ответвлениями в сторону. Он мог начать с описания своей бригандины, а закончить историей о том, как его дед воевал под Компьеном, попутно поведав о ценах на овёс, о соседской тяжбе в суде,о своей покойной супруге, упокой Господь её душу.


Виктор тактично выслушивал, вставляя тут и там короткие замечания, и впитывал информацию, как губка. Каждое слово Гийома было для него окном в этот мир мир который он всё ещё познавал. Из рассказов соседа он узнал, что род де Гранси когда-то владел землями побольше, но после войны франзузов с англичанами обеднел,спустив на войну большие средства.Что отец Гийома служил ещё отцу нынешнего герцога, Филиппу Доброму, и даже участвовал в осаде Гента, правда, в самом конце, когда исход уже был предрешён, что его единственный сын умер от горячки ещё мальчиком, а жена - два года назад, оставив его одного в старом замке. Всё это Гийом рассказывал без горечи, с той спокойной, чуть печальной отстранённостью, какая бывает у людей, привыкших к потерям в этом жестоком времени.


Они вместе проехали городок Везуль - маленький, но оживлённый, с рыночной площадью вымощенной неровным булыжником, с церковью Сен-Жорж, чей шпиль был виден за много лье.С известняковым большим холмом Ла-Мот с одноименным замком на вершине. Там они пополнили припасы и переночевали на постоялом дворе, впервые за долгое время выспавшись не на земле, а на соломенных тюфяках, пусть и кишащих блохами. Много раз ночевали в поле, прямо под открытым небом, благо лето позволяло. Сир Гийом расстилал свой плащ на траве и лёжа на спине, глядя на пламя костра рассказывал байки, одну другой невероятней . Виктор слушал, кивал , а про себя думал: "Обычный человек. Со своими печалями и радостями. Ничем не хуже и не лучше других. С такими и надо соседствовать".


И вот наконец, после многих дней пути, впереди показался Безансон.


Город открылся им с вершины холма, где дорога делала крутой поворот и ныряла в долину. Виктор, привстав на стременах, разглядывал его с жадным любопытством. Крупный по местным меркам, окружённый крепкими стенами из рыжеватого камня, над которыми вздымались башни и шпили церквей. Цитадель господствовавшая над городом, выглядела внушительно настоящая крепость в крепости, способная выдержать долгую осаду. Вокруг города удачно расположившегося в петле реки насколько хватало глаз, раскинулись предместья, виноградники и поля.Несколько мостов вели в город через реку Ду.


- Безансон, - произнёс сир Гийом, и в его голосе прозвучало что-то вроде гордости. - Бывший имперский вольный город.Совсем недавно каких то пятнадцать лед назад присоединен к землям его светлости Карла, - он понизил голос, - Сейчас там правит Жан де Шалон‑Арле принц Оранский. Здесь у меня живёт кузен, Пьер де Гранси. Мы с ним не виделись лет пять .Я обещал навестить его, если буду проезжать мимо. Так что здесь мы расстанемся на время. Предлагаю встретиться через несколько часов после полудни у южных ворот. Оттуда прямая дорога на Лозанну.


- Добро, - кивнул Виктор. - У меня есть дела на рынке. Нужно зайти в оружейную лавку.


- Закупаетесь перед смотром? - понимающе усмехнулся Гийом. - Похвально. Хороший хозяин всегда готовится загодя. Тогда - до встречи.


Они въехали в город через северные ворота по мосту через реку, где стража, лениво зевавшая на солнцепёке, лишь мельком взглянула на них не удостоив даже вниманием. Виктор, Пьер и остальные, попрощавшись с Гийомом и его людьми, свернули на широкую улицу, что вела к рыночной площади. Город оглушил их забытым уже шумом, гамом, запахами после долгих дней в тишине лесов и полей это было почти ошеломляюще. Кричали зазывалы, грохотали телеги, лаяли собаки, звон колоколов .Бушевал ураган запахов,один сменял другой через несколько шагов.Пахло свежим хлебом, жареным мясом, дублёной кожей, конским навозом и дымом и другими менее приятными запахами.


- Ничего себе, - выдохнул Андре, вертя головой по сторонам. - Я и забыл уже что бывает так людно.


- Привыкай, - буркнул Готье. - На смотру будет ещё многолюднее.


Рыночная площадь, когда они до неё добрались, бурлила вовсю. Ряды с тканями, горшками, овощами, рыбой, мясом, пряностями - всё смешалось в пёструю, кричащую, пахучую массу.Виктор, привыкший уже к подобным зрелищам, целенаправленно двигался от ряда к ряду, высматривая признаки нужного ему места.


Лавка оказалась в узком переулке, чуть в стороне от основной площади, где гомон базара стихал. Над нужным местом висела вывеска,без затей намалёванный меч и секира, уже потускневшие от дождя и солнца. Под навесом, прямо на улице, были расставлены деревянные стелажи,на которых лежали различные кинжалы,ножи от длинных, почти мечей, до крохотных, с костяными рукоятями.. Виктор спешился, бросил поводья подъехавшему Андре и пригнувшись под низким навесом, шагнул к прилавку .


За прилавком стоял человек - молодой не больше тридцати, по виду слуга или подмастерье. Он окинул вошедшего оценивающим взглядом задержался на дорогом дублете,ярком берете,на мече у пояса - и выпрямившись спросил:


- Чем могу служить, господин?


- Нужны болты для арбалетов, - ответил Виктор, подходя ближе к прилавку рассеяно обводя взглядом товар. -И... - он на мгновение задумался, оглядывая разложенное на прилавке железо, - что у вас есть из дорогой доспех ? Что-нибудь стоящее?


- Стоящее? - переспросил подмастерье и его брови поползли вверх. - Сейчас господин, я позову мэтра Рукса. Это его лавка. - Он нырнул в низкую дверь, ведущую вглубь строения, и исчез в темноте.


Виктор оставшись один, принялся лениво перебирать клинки со стелажа. Через полминуты из той же двери вышел хозяин лавки - мэтр Оливье ла Рукс, коренастый, чернобородый мужчина лет пятидесяти и окинул гостя оценивающим взглядом. Одет он был в кожаный прожженый фартук поверх простой серой котты,видимо оторвали от работы в его мастерской.


- Оливье Рукс, - представился он склонив голову. - Вы спрашивали о доспехе? Прошу, господин, пройдите внутрь. Настоящий товар в лавке.


Виктор кивнул. Он обернулся и окликнул Пьера, который как раз слез с коня и разминал затёкшие ноги .


- Пьер идёшь со мной. Ты мне нужен.


Пьер без вопросов, шагнул под навес и последовал за Виктором в лавку. Внутри царил полумрак,но глаза, привыкнув к темноте, разглядели несколько грубых манекенов с доспехами. Вдоль стен стояли пехотные кирасы, бригандины .На одной из стоек, отдельно, высились образцы получше.


Виктор прошёлся вдоль рядов, скользя взглядом по представленному товару. Его внимание привлекла кираса, висевшая на деревянном манекене. Он снял её с манекена, взвесил в руках.


- Пьер примерь.


Пьер всё ещё не понимая зачем его позвали, послушно стянул свою старую кольчугу - ту самую пробитую спереди ещё в овраге и с тех пор кое-как стянутую в месте прорехи бечовкой - и с помощью мэтра Рукса облачился в кирасу. Она села на удивление хорошо: не жала, не болталась, плечи были свободны. Пьер сделал несколько движений - поднял руки, повернулся, сделал выпад воображаемым мечом.


- Удобно - признал он и тут же добавил. - Непривычно. И легче.


- Берём, - коротко сказал Виктор. - Твоя кольчуга своё отслужила. Пусть останется здесь - может, мэтр Рукс даст за неё скидку.


Пьер всё ещё ошарашенный, начал было возражать но Виктор лишь отмахнулся. Затем он выбрал пару небольших конных щитов - треугольных, лёгких,покрытых толстой кожей. Один для Пьера, второй для Готье. Пока Пьер возился с кирасой, крутясь в ней так и эдак, привыкая к новой тяжести, Виктор тем временем прошёлся вдоль ряда шлемов.


Дешёвые шапели - широкополые, как тазы, - он отверг сразу. Громоздкие бацинеты, тяжёлые и неуклюжие, тоже не привлекли его внимания. Он искал бургоньет - лёгкий, открытый шлем с гребнем и нащёчниками, - но таких здесь не было. Взгляд зацепился за интересный барбют с поднимаемым визором, но присмотревшись, Виктор сразу забраковал его смотровые прорези были слишком узкими, сводя обзор почти к нулю.


Наконец его взгляд упал на армэ. Шлем стоял на отдельной полке, и даже в полумраке было видно, что это вещь иного порядка. Забрало типа "воробьиный клюв" - чуть вытянутое вперёд , с крестообразными прорезями для глаз и множеством мелких отверстий для дыхания. Сталь была тёмной, воронёной. Виктор взял его в руки, взвесил на ладони. Тяжеловат. Но добротен.


Он примерил. Шлем сел плотно, обхватив голову мягкой кожей подшлемника. Виктор опустил забрало - мир сузился до узких прорезей. Плохой обзор. Он поднял забрало и зафиксировал его крючком сбоку. Вот так другое дело. Лицо открыто, можно дышать, можно видеть всё вокруг. А в нужный момент - опустить забрало и стать неуязвимым для стрел .


- Сколько? - спросил он, поворачиваясь к Руксу.


Хозяин всё это время стоявший рядом, назвал цену. Виктор покачал головой. Начался торг неспешный, со вкусом, как это делают все опытные покупатели. Пьер, уже освоившийся в новой кирасе, подключился к процессу, и вскоре цена снизилась больше чем на четверть. Ударили по рукам.


Через четверть часа Виктор вышел из лавки, неся в руках новый шлем. За ним шагал Пьер сиявший в своей кирасе, как медный грош, и тащивший три десятка новых болтов, перевязанных бечёвкой. Виктор подошёл к своему коню, отцепил от седла старый барбют и обернувшись, бросил его Жану-Длинному. Тот поймал шлем на лету глядя вопросительно.


- Носи - коротко сказал Виктор.


Жан-Длинный кивнул, молча принимая подарок. Виктор же приторочил новый армэ к седлу . Воронёная сталь не блестела на солнце с точки зрения Виктора преимущество. Хорошая покупка. Дорогая, но стоящая.


- А теперь на рынок - сказал он, забираясь в седло. - Нужно пополнить провиант.


И маленький отряд, покинув оружейный переулок, влился обратно в шумную, пёструю, пахучую реку рыночной площади, направляясь к рядам, где торговали снедью. До Лозанны еще несколько дней пути. До войны неизвестно сколько.


Дорога на Лозанну чем ближе к городу, тем сильнее напоминала не тракт, а гигантскую, растянувшуюся на многие лье ярмарку - или скорее муравейник, в который ткнули палкой. Чем ближе они подъезжали, тем больше путников, повозок, всадников и просто бредущих пешком людей попадалось им навстречу или обгоняло их. Воздух, ещё недавно пахнувший лесом и полем, теперь был густо насыщен пылью, конским потом, дымом кузнечных горнов и множеством других, куда менее приятных запахов.


- Ничего себе, - выдохнул Андре, привстав на стременах. - Я думал, в Безансоне людно. Но это...


- Это армия, - коротко бросил Готье, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. - Настоящая армия.


Повсюду насколько хватало глаз, раскинулись палатки, шатры, навесы, телеги. Вдоль дороги, прямо на вытоптанных полях, горели костры, над которыми висели закопчённые котелки. Люди сидели на траве, чистили оружие, пили, играли в кости, ругались на десятке языков. Мимо проехала колонна конных стрелков в одинаковых зелёных дублетах - судя по говору англичане или может, валлийцы. За ними прошёл отряд немецких пехотинцев с длинными алебардами на плечах.То и дело тут и там мелькали маркитантки с тележками, гружёнными бочонками пива и тюками снеди. Где-то правее на небольшом пригорке, итальянские конные рыцари в сверкающих доспехах гарцевали на тонконогих скакунах и их шлемы с пышными плюмажами сияли на солнце.


Смешение языков, наречий, говоров стояло в воздухе такое, что у Виктора голова шла кругом. Он слышал французскую речь и тут же через несколько шагов гортанные немецкие выкрики. Потом английскую брань, итальянскую певучую скороговорку, фламандский говор звучавший как неправильный немецкий.


- Куда нам теперь? - растерянно спросил Пьер оглядываясь по сторонам. - Здесь тысячи людей! Где искать наших? Где вообще ставить лагерь?


- Понятия не имею - честно ответил Виктор.


Сир Гийом ехавший рядом, тоже выглядел озадаченным.


- Вообще то, что для каждого отряда должен быть выделен участок - произнёс он вглядываясь в бескрайнее море палаток. - Но как найти того, кто этим ведает? Здесь похоже, никто ничем не ведает. Полный хаос. Герцог, конечно великий полководец, но его квартирмейстеры видимо не поспевают.


- Может спросить у кого-нибудь? - предложил Андре.


- У кого? - хмыкнул Готье. - У этих? - он кивнул на группу немецких наёмников, которые, судя по пустым бочонкам вокруг, уже давно никого не могли бы вразумительно ответить.


Они двинулись дальше, лавируя между палатками и телегами, переступая через спящих прямо на земле людей. Лагерь был огромен и разнообразен без всякого видимого порядка. Рыцарские шатры, украшенные гербами и вымпелами выстроенные в ряды,дальше на отшибе вперемешку убогие навесы из рогожи, под которыми ютились пехотинцы. Где-то дымили походные кузницы, где-то маркитантки разливали пиво и вино, где-то, судя по крикам и звону, вспыхнула драка между солдатами разных отрядов, не поделившими место.


- Однако, - пробормотал сир Гийом, - я ожидал увидеть армию, а вижу... ярмарку. Огромную, пьяную, разношёрстную ярмарку. Это не порядок. Это вавилонское столпотворение.

Гийом привстал на стременах, вглядываясь в бескрайнее море палаток, шатров и навесов, раскинувшееся до самого горизонта. Его лицо, обычно добродушное и спокойное, сейчас выражало растущее беспокойство - он хмурился, покусывал губу, и его пальцы, сжимавшие поводья, то сжимались, то разжимались.


- Где же здесь значки моего сеньора, - пробормотал он, скорее себе, чем спутникам. - Я надеялся найти их и примкнуть... Но... - Он осёкся и, помолчав, признал с несвойственной ему горечью: - Боюсь, это продлится долго. Очень долго.


- Почему? - спросил Виктор, придерживая коня и вглядываясь в лицо соседа.


- Потому что в мирное время я человек маленький, господин Виктор, - ответил Гийом, и в его голосе прозвучала не жалоба, а простая констатация факта. - Я взаимодействую с аббатом Сен-Поля, который формально руководит округой Люксей. Но в военное время он мне не командир. Мой непосредственный сеньор - сам герцог, потому что он совмещает титул графа Бургундского над Франш-Конте. Понимаете? Я держу землю напрямую от него, без промежуточных баронов и графов. А это значит, - он тяжело вздохнул, - что я должен искать либо самого герцога, либо его квартирмейстеров. И никому здесь, по большому счёту, нет дела до одинокого рыцаря с шестью людьми и старым бацинетом.


Виктор, ехавший рядом, молча кивал, переваривая услышанное. В голове его начинала складываться картина - сложная, замысловатая, как старый гобелен. Бургундское государство было лоскутным одеялом, и каждая его часть управлялась по-своему. В собственно Бургундии, во Франции, существовала стройная, веками отлаженная цепочка вассальной зависимости: король - герцог - граф - барон - рыцарь. Здесь же, в Франш-Конте, которое формально было частью Священной Римской империи, а не Франции, всё обстояло иначе. Герцог Бургундский владел этим графством напрямую, как личным доменом, и каждый мелкий дворянин вроде Гийома был его прямым вассалом, без посредников. А это значило, что искать его следовало лично - или, по крайней мере, искать кого-то, кто имел доступ к герцогским квартирмейстерам.


- Тогда давайте искать кого-нибудь из распорядителей, - предложил Виктор, оглядывая бескрайнее море палаток. - Капитана сбора, или герольда, или хотя бы знакомого дворянина, который подскажет, куда нам встать.


- Дельная мысль, - оживился Гийом, и его лицо на мгновение просветлело. - Я, признаться, знаю здесь кое-кого. Мой кузен из Безансона говорил, что здесь должен быть его свояк, некий Жан де Люр. Если найдём его, он, возможно, нам поможет. По крайней мере, укажет, в какой стороне искать.


Они двинулись вдоль бесконечных рядов палаток, то и дело спрашивая дорогу у встречных - пехотинцев, маркитанток, оруженосцев, - но ответы были противоречивы. Одни указывали на восток, другие - на запад, третьи вообще не понимали, о чём их спрашивают, и лишь пожимали плечами. Гийом несколько раз обращался к герольдам в расшитых гербами табардах - те были слишком заняты, уткнувшись в длинные списки, сверяя имена и названия отрядов, - и снова возвращался ни с чем.


- Мы, кажется, начали искать не с той стороны, - мрачно произнёс он, вытирая пот со лба. -Похоже, сир, мы с вами в одинаковом положении: два чужака в огромной, равнодушной армии.


Виктор уже собирался ответить, когда его взгляд зацепился за знакомый герб, развевавшийся над одним из шатров. Шатёр был богатым, но не крикливым - из плотной белой ткани с алыми полосами, цветами Бургундии. А над ним, на длинном древке, колыхался флаг с гербом, который Виктор видел всего один раз - на щите де Бьевра, - но запомнил накрепко. Поперечные красные полосы на золотом поле, а в центре - меньший щиток, разделённый на четыре части: на одной чёрный лев, на другой три топора, на третьей те же красные полосы, и наконец на четвёртой - красно-жёлтая диагональная шашечница.


- Де Бьевр, - произнёс Виктор, и в его голосе прозвучало явное облегчение. - Это шатёр де Бьевра. Я узнаю́ герб: он был на его щите, когда он приезжал в замок.


Гийом, проследив за его взглядом, оживился.


- Сеньор де Бьевр? Жан де Рюбампре? О нём говорят как о человеке весьма влиятельном при дворе. Если он вас знает, мессир, это может нам помочь.


- Он меня знает, - коротко ответил Виктор и, тронув коня, направился к шатру.


У входа стояли двое стражников в полных доспехах, с алебардами наперевес. Один из них, тот, что помоложе, шагнул вперёд, загораживая дорогу.


- Стоять! Кто такой? По какому делу?


- Доложите господину де Бьевру, - спокойно, но твёрдо произнёс Виктор, не делая попытки продвинуться дальше. - Прибыл Виктор де Москау.


Стражник колебался, но второй, тот, что постарше, бросил на Виктора оценивающий взгляд - задержался на его доспехе, на мече, на армэ, притороченном к седлу, - и, видимо решив, что этот посетитель не похож на просителя, скрылся в шатре. Через непродолжительное время он вернулся и молча предложил пройти.


В шатре его встретил Жан де Рюбампре собственной персоной. Он был без доспеха, в простом дублете, но при мече - привычка, от которой не отказываются даже в лагере. Его лицо, как и в прошлую встречу, было спокойным и внимательным, а в глазах мелькнула искра искреннего, хоть и сдержанного, удовлетворения - словно он ожидал этого визита.


- Господин де Москау! - произнёс он, и в его голосе прозвучала искренняя радость, хотя, возможно, то было лишь требование этикета. - Я рад вас видеть. Как добрались?


- Хорошо, - ответил Виктор, пожимая протянутую руку. - Но есть трудность. Мы не знаем, куда встать. Лагерь большой, порядок нет.

Де Бьевр усмехнулся - той самой понимающей усмешкой, которую Виктор уже видел в замке.


- Это обычное дело перед большим смотром. Квартирмейстеры сбились с ног, герольды завалены списками, а каждый мелкий дворянин ищет себе место. Армия собирается заново, и порядка ещё нет. - Он окинул взглядом отряд Виктора, стоявший у входа в шатёр, задержался на Гийоме. - Ваш спутник?


- Сир Гийом де Гранси, мой сосед, - представил Виктор. - Мы ехали вместе.


- Что ж, - произнёс де Бьевр после короткой паузы, - я, как баннерет, могу принять вас под своё знамя. По крайней мере, на время смотра. У меня есть немного свободного места слева от шатра. Располагайтесь там. Места хватит, вас не много. А вы, сир де Гранси, - он повернулся к Гийому, - пока тоже можете встать поблизости. Я замолвлю за вас слово перед квартирмейстерами, и они определят ваше место. Одинокому рыцарю в таком столпотворении несладко.


Гийом просиял и сердечно поблагодарил сиятельного рыцаря.


Они развернули коней и, сопровождаемые оруженосцами и слугами де Бьевра, двинулись располагаться на отведённом месте - небольшой, относительно ровной площадке у самого края расположения его роты, откуда открывался вид на дальние горы.


Через час люди Виктора уже обустраивались на отведённом им клочке земли - небольшой, относительно ровной площадке у самого края расположения роты де Бьевра. Земля здесь была вытоптана до каменной твёрдости, и лишь по краям участка ещё росла редкая, жухлая трава. Андре и Мишель, вооружившись топорами, срубили несколько тонких деревцев на опушке - прямых, как стрелы, - и вбили их в землю. Между ними растянули пару лёгких навесов из плотной, пропитанной воском ткани: не палатки, а просто тенты, защищавшие от солнца и возможного дождя. Под ними расстелили плащи, разложили поклажу. Лошадей привязали к коновязи, наскоро сколоченной из тех же деревцев и они опустив головы, принялись выщипывать траву - всё, что осталось от некогда густого покрова после тысяч копыт.


И над одним из навесов, на тонком, но крепком древке, трепетал его собственный флаг, который он заказал у монахов ещё зимой и который бережно вёз с собой через все эти земли: чёрный змей-дракон на белом поле - герб, который он, не мудрствуя лукаво, позаимствовал у древней Казани, далёкой и почти забытой родины его предков. Флаг хлопал на ветру, и этот звук странным образом успокаивал. Маленький островок порядка в море хаоса.


А где-то в этом море, среди тысяч людей, лошадей, повозок и пушек, готовился к смотру сам герцог.


Люди Виктора закончив располагаться, большей частью молчали и только смотрели по сторонам, оценивая шумных и блистательных соседей. Мимо, в каких-нибудь двадцати шагах, прохаживались итальянские кондотьеры в полных доспехах с золочёной насечкой. Дальше английские лучники, сидя кружком вокруг костра что-то обсуждали на своём наречии. Ещё дальше, под огромным алым шатром, расположилась группа рыцарей в одинаковых табардах люди которых сеньор пожелал привести к единообразному виду. Всё это мельтешило, гудело, звенело оружием и сбруей и от этого непрерывного движения рябило в глазах.


Готье и Жан-Длинный два старых вояки, знавшие цену отдыху, первым делом упали в тень под навесом и, завернувшись в плащи с головой, решили воспользоваться случаем и поспать . Остальные Пьер, Андре, Мишель - сидели под тентами и тихо переговаривались, обсуждая увиденное.


- Ты видел тех итальянцев? - спрашивал Андре. - У них доспехи как у принцев. И кони...


- У них и платят как принцам, - ворчал в ответ Пьер. - А мы тут с нашими бригандинами...


- Ничего - негромко произнёс Виктор, сидевший на свернутом плаще обхватив колени руками. - Доспех не главное. Главное - кто в нём сидит.

Ведь он знал что эти люди в золоченых доспехах через пару недель будут стемглав бежать под натиском простых,неблагородных горцев.

Так прошло около двух часов. Солнце скрылось за верхушками ближайшей рощицы, и длинные тени протянулись через лагерь. Шум понемногу стихал - люди устраивались поудобней в теньке, разводили костры, готовили пищу.


Наконец со стороны шатра де Бьевра показалась знакомая фигура. Сам баннерет в сопровождении одного лишь оруженосца, пересёк разделявшее их пространство и остановился перед Виктором. Он был без доспеха, в своем скромном дублете, но при мече, и его лицо, как всегда, было спокойным и приветливым.


- Я помню, как вы принимали меня в своём замке, - произнёс он. - Теперь мой черёд. Прошу, господин де Москау, разделите со мной трапезу. У меня найдётся кое-что получше походной похлёбки. Заодно познакомлю вас кое с кем.


Виктор, поколебавшись мгновение, поблагодарил за приглашение и шагнул в сторону палатки. Де Бьевр шагнул под полог, жестом пригласив гостя следом.


Шатёр внутри оказался обставлен с той сдержанной походной роскошью, которая была свойственна самому хозяину. Прямо на траве лежал толстый фландрский ковёр, приглушавший шаги. Походный раскладной стол, за которым могли бы поместиться десяток человек, если бы потеснились, был накрыт белой скатертью, и на нём уже стояли серебряные кубки и блюда с закусками - холодное мясо, нарезанное тонкими ломтями, сыр, хлеб и стеклянный графин с вином .В углу, на складном стуле, висел парадный шлем де Бьевра с плюмажем из крашеных перьев, а рядом стоял походный кофр-сундук из толстой тиснёной кожи, окованный медными уголками. По краям палатки всё было усеяно частями доспеха - нагрудник, наручи, поножи, - и различным оружием: пара мечей в ножнах, длинный кинжал, кавалерийское копье с большим наконечником.


За столом на крохотных раскладных стульчиках, уже сидели двое. Один - грузный, краснолицый с могучими руками, которыми он, казалось, мог бы гнуть подковы. При виде вошедшего Виктора он больше напоминал мясника с рынка, чем дворянина, но его дублет, богато расшитый золотой нитью, в зелёно-жёлтых тонах - цветах его рода, - и короткий, богато украшенный насечкой кинжал на поясе ясно говорили о статусе. Второй был полной противоположностью ему: худощавый и, судя по тому, как он сидел, высокий, с острыми, резкими чертами лица и холодными, ничего не выражающими глазами. Его одежда была темнее и строже - чёрный дублет без украшений, - но на пальцах блестело несколько перстней, причём на одном пальце подчас по два. Виктор отметил про себя, что он тут выглядит явно проигрышно.


- Позвольте представить, - произнёс де Бьевр, занимая своё место во главе стола. - Мессир Ги де Бриме, сеньор д'Эмберкур, - он указал на краснолицего, - и мессир Жан де Водре, сеньор де Шато-Грюйон, - он кивнул в сторону темноволосого. - Мои соседи по лагерю и старые товарищи. А также мои сослуживцы по роте, что мне досталась от кондотьера Джакомо Галеотто, - теперь я её командир. А это, господа, мессир Виктор де Москау, хозяин замка Шато-Нуар, о котором я вам рассказывал несколько дней назад.


- Будем знакомы, - прогудел д'Эмберкур и его густой бас, казалось, заставил стенки шатра завибрировать. - Наслышан, наслышан! Вы правда из Тартарии?


- Правда, - спокойно ответил де Бьевр, опередив Виктора.


Де Водре, в отличие от своего товарища, лишь коротко кивнул, сверля Виктора холодным, оценивающим взглядом. В его глазах не было ни враждебности, ни дружелюбия - только спокойное, почти профессиональное любопытство.


Виктор занял предложенное место и мысленно чертыхнулся. Он понятия не имел, кто эти люди. Имена "де Бриме" и "де Водре" ему ничего не говорили - ни ассоциативно, ни из учебников, ни из рассказов бывалых людей, с которыми он общался. Более того, он до сих пор не до конца понимал, кто такой сам де Бьевр. Ну, баннерет. Ну, соратник герцога. Ну, рыцарь. Но какое место он занимает в бургундской иерархии? Влиятелен ли? Богат ли? Или он просто один из многих? Ответов на эти вопросы у Виктора не было, и это раздражало. Всё равно что сидеть на шахматной доске, не зная, какие рядом стоят фигуры, а более того - что за фигура ты сам.


Он решил придерживаться старой, испытанной тактики, больше отмалчиваться, слушать, впитывать информацию. Но, как выяснилось, это было не так-то просто.


- Итак, мессир, - произнёс де Бьевр, разливая вино по кубкам, - вы здесь. Я рад, что вы приняли вызов его светлости. Признаться, я не был до конца уверен, что вы приедете.


- Почему? - спросил Виктор, принимая кубок.


- Мало ли. Вы человек новый, неизвестный. Многие на вашем месте, учитывая нюансы положения, предпочли бы отсидеться за стенами. Но вы здесь и это делает вам честь. - Он поднял кубок. - За ваше здоровье.


Все выпили. Вино оказалось превосходным - явно из личных запасов де Бьевра.


- Расскажите, - продолжил он ставя кубок на стол и чуть подаваясь вперёд, - как прошла дорога? Не было ли трудностей? Надеюсь, разбойники-раубриттеры вас не беспокоили?


В его голосе прозвучала лёгкая ирония и Виктор понял, что баннерет намекает на их общую историю.


- Дорога прошла спокойно, - ответил он. - Мы ехали вместе с сиром де Гранси. Он показывал путь.


- Ах, де Гранси, - кивнул де Бьевр, всем своим видом давая понять, что этот человек ему безразличен и он уже про него забыл. - Да, лучше в дороге следовать с опытным спутником, иначе исход может быть неясным.


- А что вы думаете о предстоящем походе? - спросил вдруг д'Эмберкур и его вопрос прозвучал скорее как вызов. - Готовы ли вы, московит, драться за нашего герцога?


- Готов, - коротко ответил Виктор.


- Но вы ведь даже не знаете, против кого мы идём! - д'Эмберкур хохотнул. - Или знаете?


- Против швейцарцев, - сказал Виктор. - Мне говорили.


- Говорили, - повторил де Водре, и его тонкий, молодой голос прозвучал так, словно он обвинял Виктора в чём-то. - А знаете ли вы господин, что такое швейцарская баталия?


- Вполне - твёрдо произнёс Виктор, не отводя глаз. - Швейцарская баталия - это есть ёж из пик и алебард. Во все стороны.


Де Водре на мгновение замер, а затем на его тонких губах мелькнула тень улыбки - первая за весь разговор.


- Смотри-ка, знаете - произнёс он и отпив вина, продолжил с видом словно он обвиняет в чем то: - Видели или рассказывал кто?


Повисла неловкая пауза. Виктор чувствовал, что его изучают, испытывают, проверяют на прочность - и это было неприятно. Де Бьевр, заметив это, поспешил сменить тему:


- Оставим тактику до военного совета. Расскажите лучше, как обстоят дела в вашем замке? Удалось ли привести его в порядок?


- Удалось - ответил Виктор, радуясь перемене разговора. - Стены укреплены, мост починен, люди обучены.


- Прекрасно. Мост, значит, наконец починен! - Де Бьевр засмеялся этой шутке, как чему-то очень смешному, и его смех, искренний и заразительный, разнёсся по шатру. Его спутники посмотрели на него с явным непониманием - они не знали историю с "заклинившим" механизмом, - но переспрашивать не стали.


Виктор же воспользовавшись паузой, решил, что пора самому задать вопрос.


- Господин де Бьевр, - произнёс он, - я здесь, потому что пришёл посыльный. Собрали арьербан. Но мой статус... неясен. Посыльный сказал....как это....особо, что я особо должен явиться перед герцог. Но я не знать, кто я здесь.Кто я и кто герцог?. Я не часть какой-нибудь рота. К кому мне обращаться? К какому командиру? Я здесь чужой. Что мне делать?


Де Бьевр выслушал его и вдруг расхохотался - не обидно, а скорее по-доброму. Он по-дружески хлопнул Виктора по колену и выдал:


- Ах, мессир Виктор, ну и задали же вы задачку. "Кто я, а кто герцог?" Хороший вопрос. Я бы сказал - философский.


Д'Эмберкур тоже усмехнулся, на этот раз беззлобно. Даже де Водре позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.


- Что касается "кто я", - продолжал де Бьевр, - на этот вопрос узнаем ответ позже. А что до порядка действий... Вы правы, вы в неясном статусе. Но это не проблема. Вернее, теперь это не проблема. Вы - мой гость, вы стоите под моим знаменем, и я беру на себя ответственность за вас перед герцогом. Когда начнётся смотр, я представлю вас лично. Вы предстанете перед его светлостью в надлежащем порядке. Вы ведь не откажетесь сопровождать нас в предстоящем походе? Открою вам секрет: решение о нём уже принято, и мы снимаемся с места не позже чем через неделю. Его светлость ждёт, пока соберётся побольше народу.


- А какие у меня варианты? - произнёс Виктор пожимая плечами. - Мне нужно расположение герцог. Поэтому бьюсь за него.


- Превосходно. Почему-то я так и подумал. - Де Бьевр поднял кубок. - А теперь давайте просто сидеть и пить. Завтра будет тяжёлый день.Смотр - это всегда долго, утомительно и пыльно. А сегодня мы ещё можем позволить себе немного отдыха.


Виктор, чуть расслабившись, поднял кубок. Он всё ещё не знал, кто эти люди. Но, по крайней мере, он перестал быть одиноким чужаком в этом море палаток. И это уже было неплохо.Разговор как это часто бывает в мужской компании после нескольких кубков хорошего вина, упорно возвращался на военные темы. Д'Эмберкур, оказавшийся не таким уж простаком, каким выглядел, с жаром спорил на тему что была видимо поднята еще до Виктора,все крутилось вокруг швейцарцев.


Виктор слушая их, понемногу начал складывать картину. Он узнал, что под командованием де Бьевра находится двадцать пять копий. Копьё - это не просто один всадник, а целая боевая единица: сам рыцарь, его оруженосец, двое-трое конных стрелков, слуги, иногда пехотинцы арбалетчики и даже кулевринеры. В общей сложности, прикинул он в уме, выходит около двухсот пятидесяти человек - целая рота. И эта рота, как выяснилось, была не просто парадным эскортом, а закалённым в боях отрядом.


- Мы уже атаковали этого ежа, - произнёс де Бьевр,обращась к Виктору и его голос, только что весёлый, стал мрачнее. - два месяца назад при Грансоне. В конном строю,я сам вёл своих людей.


Виктор, подавшись вперёд, слушал, стараясь не пропустить ни слова.


- Мы ударили им во фланг, - продолжал де Бьевр, глядя куда-то мимо собеседников, словно снова видя перед собой то поле. - Копейным ударом. Я сам проткнул одного из этих мерзавцев - ланс прошел насквозь, древко хрустнуло. Мы смяли первую шеренгу, втоптали их в грязь. Я видел, как падали эти горцы, как ломались их пики, как они кричали. И я уже подумал: ещё немного - и их строй рассыплется. Но не тут-то было.


Он отпил вина и продолжил - тише, словно разговаривая сам с собой:


- Баталия это не просто строй. Это словно живое существо. Мы пробили брешь, но они сомкнулись снова. Из глубины строя вышли свежие люди злые, с длинными алебардами. Они перерубили древки наших копий и стащили моих людей с коней зацепляя их своими алебардами. Мой жеребец добрый конь,я за него пятьдесят франков отдал - получил удар алебардой по ногам ниже пейтраля и рухнул подо мной. Я едва успел выбраться из-под него. Если бы не мессир де Бримме... - он кивнул в сторону д'Эмберкура, - меня бы добили прямо там.


- Я помню, - прогудел д'Эмберкур. - Ты лежал в грязи, а вокруг тебя уже кружили эти стервятники. Я пробился с тремя людьми и оттащил тебя.


- А потом эти каналии осмелились перейти в контратаку, - подхватил де Водре, и в его голосе прозвучало не уважение, а презрение, смешанное с досадой. - Представляете? Мужичьё у которого ни герба, ни чести, ни понятия о благородном бое. Они двинулись вперёд пешими с этими своими дурацкими пиками. Мы перестраивались, а они лезли, как тараканы из щели.Оглушительно били барабаны,и выли их горны трубя атаку.Они перешли с шага на бег.


- Артиллерия произвела залп - продолжил де Бьевр, и его голос стал жёстче. - Выстрел - и падало по десятку. Просека! Дыра в их строю! Дай нам время что бы перестроится, и мы бы перебили их всех до единого. Но тут, видите ли,к нашему лагерю подошли их главные силы, а наши, - он скривился, - наши слишком растянулись ... Случайность, господин Виктор. Не более чем случайность.


- Разумеется, - поддержал его д'Эмберкур, и его бас зазвучал уверенно, почти весело. - Эти горцы - они, конечно, дерутся как черти, но только когда их прижмут к стене. В чистом поле, при правильном командовании, у них нет ни шанса. При Грансоне нам просто не повезло.Этот дождь,внезапность, дурацкая диспозиция... Но в следующий раз, - он сжал кулак, - мы им покажем .


- Вы когда-нибудь видели, мессир, как мужики бегут на пушки? - спросил де Водре, и в его холодных глазах мелькнула насмешка. - Это выглядит впечатляюще, признаю. Но это - тупая бычья храбрость. Они не думают. Они просто прут. А когда их начинают расстреливать с флангов прут ещё быстрее, лишь бы сократить дистанцию. Но против дисциплинированной кавалерии, - он позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, - у них нет приёмов.


- В следующий раз мы будем умнее, - подвёл итог де Бьевр. - Его светлость учёл ошибки. Теперь у нас больше пушек, больше пикинёров, и мы не будем атаковать вслепую. Эти горцы дорого заплатят за свою дерзость. За Грансон. За всё.


- Выпьем за это, - прогудел д'Эмберкур и поднял кубок. - За то чтобы мужичьё знало своё место. И за то чтобы благородные люди напомнили им об этом.


Виктор поднял кубок вместе со всеми - вино плеснулось о серебряные стенки, и он сделал большой глоток, чувствуя, как приятное тепло разливается по груди. Но даже сквозь хмель он отметил про себя: за их бравадой, за презрением и насмешками всё равно проглядывала тень того самого, непроизвольного уважения к врагу, которого они сами, возможно, не осознавали. Они презирали швейцарцев, да. Но они их помнили. Помнили слишком хорошо. И это уже говорило о многом.


Более того, Виктор знал то, чего не знали эти трое. Он помнил учебники. Он не помнил точной даты.Но он помнил что Грансон был только началом. Через считанные дни или недели швейцарцы преподадут бургундцам ещё один урок. При Муртене. С ещё большими потерями, с ещё более страшным разгромом. А потом будет Нанси. И конец. Конец всему. Но этого он не мог сказать вслух. Не сейчас. Не этим людям.


Предполагаемое дело принимало чертовски опасный оборот.


Один из гостей де Водре, этот худощавый аристократ с холодными глазами и перстнями на пальцах отставил кубок и, пристально глядя на московита прямо в глаза, слегка покачиваясь от выпитого, задал вопрос, который, видимо, давно вертелся у него на языке:


- Де Москау, вы из Московии. Это ведь где-то на самом краю света, за Польшей и Литвой? Расскажите нам - как воюют в ваших краях? Что за армия у Великого Князя Московского? Говорят, там одни дикари в звериных шкурах, которые никогда не видели рыцарского копья?


Д'Эмберкур хохотнул - его бас прокатился по шатру, заставив пламя свечей дрогнуть, - но Виктор спокойно выдержал взгляд де Водре. Поссориться всегда можно успеть, а сейчас он решил отвечать прямо, без обиняков.


- Дикарей там нет - произнёс он, старательно выговаривая слова и борясь с акцентом, который, как всегда, усилился от выпитого. - А воюют в основном легкой конницей. Главное оружие - лук. Конные лучники. Очень много, очень быстро. Тяжёлой конницы, как у вас, мало. Главный противник - конница лёгкая, монгольская.


- Монгольская? - переспросил де Водре, и его бровь поползла вверх. - Это те самые монголы, что когда-то разорили Венгерское королевство? Я читал хроники - говорят, они неслись как ветер и не знали пощады. Но это же было сто лет назад!


- Они самые, - кивнул Виктор. - Они вассалы турок на востоке. И их тактика - не вступать в ближний бой. Они кружат вокруг врага, осыпают его стрелами, отходят, снова налетают, снова осыпают. Изматывают. Прореживают строй. И только когда враг устанет, когда лошади и люди начнут падать от ран, когда строй смешается, - только тогда они атакуют по-настоящему. И тогда уже не берут пленных.


- Устаревшая тактика, - пренебрежительно бросил д'Эмберкур, и его красное лицо стало ещё краснее от выпитого вина и возбуждения. - Так воевали сто лет назад. Рыцарская конница сминает таких стрелков одним ударом. Мы это проходили при Креси - да, был конфуз, спору нет, французские рыцари тогда показали себя не лучшим образом, но с тех пор мы научились. Тяжёлая кавалерия, правильный строй, копейный удар в сомкнутом порядке - и никакие лучники не устоят. Раз - и нет их! - Он хлопнул ладонью по столу, едва не опрокинув кубок.


- При Никополе тоже так думали, - негромко заметил Виктор.


В шатре повисла тишина та особенная, звенящая тишина, какая бывает, когда кто-то говорит вслух то, о чём все предпочитают молчать. Д'Эмберкур, открывший было рот для очередной реплики, осёкся на полуслове, и его губы беззвучно зашевелились. Де Водре прищурился, и его холодные глаза блеснули в свете свечей.


- Вот как? - произнёс он, растягивая слова. - Вы напоминаете нам о Никополе, мессир де Москау? О самом позорном поражении христианского рыцарства за последние сто лет? Смело. Очень смело.


- Я не хотеть никого оскорбить, - примирительным тоном ответил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Но да. Я напоминаю. Французские рыцари атаковали турецкую пехоту, опрокинули первую линию, погнались за добычей - и попали в ловушку. Их перебили поодиночке. Султан Баязид не стал вступать в рыцарский бой - он просто выждал и ударил, когда враг устал и потерял строй. А монголы, которые были на его стороне, сделали то же самое, что делают всегда: измотали противника, засыпали стрелами и добили.


Он обвёл взглядом присутствующих - лицо д'Эмберкура, побагровевшее и растерянное, холодные глаза де Водре, спокойное, внимательное лицо де Бьевра - и продолжил:


- Я не говорю, что ваша тактика плоха. Она хороша для рыцарского боя.Когда равный против равный.Конный против конный. Но против швейцарцев, против их баталии, она может не сработать. Вы уже пробовали - при Грансоне. И при Куртре - я слышал об этой битве. Удар в лоб, копейная атака... и что вышло? Их строй устоял. Потому что баталия - это не просто толпа с пиками. И против неё нужны другие приёмы.


- Какие же? - спросил де Бьевр, и в его голосе прозвучал искренний интерес. Он сидел, подавшись вперёд, и его пальцы машинально постукивали по столу.


- В Московии, - ответил Виктор, - если бы нам встретилась такая баталия, мы бы первым делом перекопали всё поле канавами.Так что бы строй баталии сломался .....когда они будет переправлятся через канава. Врыли бы рогатки.Что бы разделить баталию на несколько мелких групп. Взобрались бы на вершину холма, прикрытые с боку река......Наконец ,построили бы обоз в вагенбург - укрепление из повозок, как делали гуситы в Богемии, - телеги связываются цепями, между ними ставятся пушки и лучники. И только потом, укрывшись за ним, начали бы расстреливать врага из луков и пушек. А конницу бы придержали.... До особый момент, когда враг дрогнет, когда его строй начнёт ломаться. И только тогда - удар.Сбоку.Сзади.


- Вагенбург? - переспросил д'Эмберкур и шумно отхлебнул из кубка. - Это то, что использовали эти еретики-гуситы? Мы слышали о таком. Но это оборонительная тактика. Она годится для того, чтобы отсидеться, но не для того, чтобы атаковать. А мы здесь не для того, чтобы отсиживаться! Мы здесь, чтобы раздавить этих мужланов!


- При Грансоне атаковали бернцы, - возразил Виктор и, осмелев от вина, ткнул пальцем в стол. - А баталия - она как ходячий вагенбург. Ёж с копьями во все стороны. И этот ёж сам идёт на вас.- Он помолчал и добавил - тише, словно размышляя вслух: - Мне кажется, его светлость не уделяет должного времени разведке. Он готовится к бою в последний момент, когда баталия уже идёт на приступ. А надо бы знать заранее, где враг, сколько его, куда он движется. Тогда можно выбрать поле. Можно подготовить ловушку. Можно не атаковать вслепую.


- Разведка - это не по-рыцарски, - пробормотал д'Эмберкур, но уже без прежней уверенности. - Мы не лазутчики, чтобы прятаться по кустам.


- Александр Великий, - произнёс Виктор, поднимая кубок и глядя на вино, - всегда говорил: "Пришёл, увидел, победил". Сначала - увидел. Потом - победил. Не наоборот. Сначала надо послать разъезды, дозоры, разведку. Понять, где враг, сколько его, какие у него силы, куда он идёт, где его слабые места. А потом уже ударить. Да и потом,зачем же самим ходить по кустам.У герцога есть много людей для это.


Де Бьевр, д'Эмберкур и де Водре переглянулись. В их глазах читалось сомнение - но не враждебность. Скорее, удивление, смешанное с невольным интересом. Этот московит, говоривший с акцентом и путавший падежи, рассуждал о тактике так, словно сам водил армии. И, что самое неприятное для их рыцарской гордости, в его словах была логика. Железная, неумолимая логика, которая не зависела ни от происхождения, ни от титула.


- Любопытно, - произнёс наконец де Бьевр, нарушая молчание. - Очень любопытно. Вы, милейший кажется, знаете больше, чем хотите показать. И цитируете Александра Великого, как заправский школяр из Сорбонны. Где вы учились, позвольте спросить? У кого?


- Дома, - уклончиво ответил Виктор, чуть пожав плечами. - У нас были хорошие хроники сражений. Очень подробные. И учителя, которые заставляли их читать.


- Должно быть, очень хорошие, - пробормотал де Водре и залпом допил свой кубок. Его холодные глаза на мгновение затуманились - то ли от вина, то ли от раздумий.


Гости уже были изрядно пьяны. Д'Эмберкур то и дело клевал носом, но всякий раз встряхивался, пытаясь сохранить достоинство. Де Водре, напротив, стал ещё более молчаливым, уйдя в свои мысли. Один только де Бьевр, казалось, сохранял ясность ума и слушал с неизменным вниманием.


И Виктор, чувствуя, что это, возможно, его последний шанс достучаться до их разума, сделал ещё одну попытку. Он подался вперёд, опёрся локтями на стол и заговорил - медленно, тщательно подбирая слова, стараясь, чтобы даже сквозь хмель они звучали весомо:


- Я напомню вам одну историю. Возможно, вы о ней слышали. Это было в Италии, лет пятьдесят назад. Миланские рыцари под командованием кондотьера Карманьолы столкнулись с баталией швейцарцев. Той самой, непробиваемой. И что, вы думаете, сделал Карманьола? Сначала он бросать своих жандармов в безумную лобовую атаку.Не вышло,потом он приказал им спешиться. . И взять в руки пики - такие же длинные, как у швейцарцев...... Даже длиннее. Представляете? Рыцари - спешились! Встали в строй! И в том бою, господа, победа была за миланцами. Они разбили швейцарскую баталию её же собственным оружием. Потому что их командир думал. Думал, а не просто бросался в атаку очертя голову.


Он замолчал, переводя дыхание, и обвёл взглядом собеседников.


- Англичане тоже любили спешиваться,и били так французов. А как уж они били.Пешком или нет.....Какая разница. Победителей не судят.


В шатре снова повисла тишина - на этот раз долгая, задумчивая, пропитанная винными парами и усталостью. Д'Эмберкур, казалось, пытался переварить услышанное, и его красное, лоснящееся от пота и вина лицо отражало напряжённую работу мысли. Брови его то сходились к переносице, образуя глубокую складку, то разъезжались в стороны, а толстые пальцы машинально тёрли подбородок. Он явно хотел возразить - по привычке, по рыцарской спеси, - но слова, сказанные московитом, застряли в его голове, как кость в горле, и не давали покоя. Де Водре молча вертел в пальцах пустой кубок, и его холодные, ничего не выражающие глаза были устремлены куда-то в стену шатра, словно он видел там нечто, недоступное другим. А де Бьевр смотрел на Виктора с выражением, в котором читалось что-то новое - удивление, словно он увидел говорящую собаку, которая вдруг заговорила стихами на латыни. Он ведь как ему показалось узнал этого человека,но сейчас перед ним сидел не просто странный чужак с востока, а тактик, мыслитель, человек, который явно читал те же книги, что и лучшие полководцы Европы. И это удивляло,но в то же время раздражало.


Гости расходились по своим шатрам уже глубокой ночью, когда костры в лагере почти догорели, превратившись в груды багровых углей и только часовые, опираясь на алебарды, лениво перекликались в темноте. Д'Эмберкур, обнявшись с де Водре и едва не уронив его, долго тряс ему руку, призывая "показать этим швейцарским каналиям, да так, чтобы они своих пик не досчитались". Де Водре, сам нетвёрдо стоящий на ногах, отвечал ему что-то неразборчивое, но судя по интонации, соглашался. А де Бьевр, провожая Виктора, ободряюще хлопнул его по плечу и жестом указал в сторону его лагеря. Там, в кромешной темноте, Виктор едва не врезался лбом в часового, который возник перед ним, как призрак, но вовремя сориентировался, пробормотал извинения на русском и побрёл в свою сторону, стараясь не выходить за ограду из натянутых верёвок и не споткнуться о колышки палаток.


Виктор вернулся к своему навесу, где его люди уже давно спали, завернувшись в плащи и подложив под головы сёдла. Лишь Пьер сидел, привалившись спиной к древку знамени, и дремал вполглаза, дежуря и следя, чтобы чего не стащили у них предприимчивые соседи , а в таком огромном лагере, где собрались люди со всей Европы, воровали всё что плохо лежит. Завидев господина, он встрепенулся, помог ему снять доспех - руки у Виктора после выпитого слушались плохо и устроил его на расстеленном плаще. Виктор лёг, чувствуя, как гудят ноги и ноет спина, положил меч под руку - привычка, от которой он не отказывался ни в замке, ни в походе, - и почти мгновенно провалился в тяжёлый, глубокий сон без сновидений. Такой, какой бывает только после долгой дороги, ярких впечатлений и нескольких кубков хорошего вина.


Утро наступило резко, безжалостно, как это бывает после хорошей попойки. Солнце ещё только показалось над вершинами далёких гор, окрасив их снежные шапки в нежно-розовый цвет, а лагерь уже гудел, как растревоженный улей. Где-то совсем близко ревели трубы, выкрикивали команды сержанты, ржали лошади, лязгало железо - начинался день большого смотра. Воздух, ещё прохладный после ночи, был напоён запахом дыма, конского пота и сырой земли, и в этом запахе уже угадывалось обещание долгого, жаркого дня.


Виктор проснулся с чугунной головой и пересохшим ртом, который, казалось, был набит золой. В висках стучало, а перед глазами всё плыло. "Никогда больше не пить с бургундцами, - мрачно подумал он, пытаясь сесть. - Никогда. Клянусь чем угодно. Чтоб мне сдохнуть, если я ещё раз..." Страдая таким образом и пытаясь разлепить глаза, он увидел Пьера своего верного оруженосца, который уже стоял рядом с флягой в руке и смотрел на господина с тем особым выражением, в котором смешивались сочувствие и лёгкая, едва скрытая усмешка.


- Мессир, выпейте. Полегчает. Я уже разбавил водой, как вы любите. Три части воды, одна - вина. Лучшее средство.


Виктор сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как живительная влага проливается в пересохшее горло, смывая горечь и принося облегчение. Потом, кряхтя, как старик, поднялся, ополоснул лицо из ведра, которое принёс Андре, растёр щёки ладонями - и только тогда окончательно проснулся и огляделся.


Лагерь бурлил. Всюду шли приготовления к смотру - такому, какого эти края не видели, пожалуй, со времён Филиппа Доброго. Люди облачались в доспехи, помогая друг другу застёгивать пряжки и подтягивать ремни, поправляли сбрую на конях, чистили оружие и разворачивали знамёна. Герольды и капитаны в расшитых гербами табардах носились туда-сюда с бумагами и восковыми табличками, выкрикивая имена и названия отрядов и их голоса, охрипшие от напряжения, перекрывали общий гул. Кто-то строился в колонны, кто-то спорил с квартирмейстерами, размахивая руками, кто-то на ходу дожёвывал завтрак. Виктор, предоставленный сам себе, решил не суетиться. Он велел своим людям готовиться не торопясь, но тщательно, проверяя каждую мелочь. Он знал сегодня точно решится его судьба, и встречать эту судьбу следовало во всеоружии.


Через час всё было готово. Рота де Бьевра выстраивалась перед его шатром - зрелище, от которого захватывало дух. Двадцать пять копий, каждое маленькая армия. Сам баннерет, облачённый в полный доспех, гарцевал на своём вороном жеребце, и его шлем с плюмажем сиял на солнце так, что больно было смотреть. Воронёная сталь, серебряная насечка, алая попона с гербом - всё говорило о богатстве и статусе. За ним, держа строй, выстроились его рыцари с копьями, направленными в небо, оруженосцы, конные стрелки - целая колонна закованных в железо людей и лошадей, и над ней колыхались флаги и вымпелы.


С правого фланга, в самом конце, где обычно ставят самых незначительных участников, примостился маленький отряд Виктора. Шестеро человек, включая его самого, на бездоспешных лошадях, без гербовых попон и знамён, среди блестящих рыцарских копий выглядели скромно, почти незаметно. Но Виктор не чувствовал себя униженным. Всё познаётся в сравнении. Год назад он был никем просто бродягой не понимавшим ни слова. Сегодня он стоял в строю одной из лучших рот бургундской армии, в собственном доспехе, с собственным флагом. За год прогресс был налицо. Главное - не останавливаться на достигнутом.


Он обернулся к своим людям. Пьер бледный и напряжённый, в новой кирасе и с конным щитом на руке, с длинной пикой в другой. Готье мрачный, как всегда, в полном доспехе Конрада выглядел солидно и надёжно. Андре и Мишель - с арбалетами, колчаны полны болтов. Жан-Длинный - в подаренном барбюте, который он уже успел начистить до блеска что заставлял зажмуриваться .


- Слушайте меня, - произнёс Виктор, и они придвинулись ближе, насколько позволяли кони. - Если будут какие-то вопросы, если к нам обратятся или вызовут перед герцогом - обращаться к нему только "ваша светлость". И клясться, что готовы умереть за него, если потребуется. Поняли?.... Умереть... За него.


Пьер кивнул,напряженно сжимая древко пики. Готье ухмыльнулся нижней половиной лица, видной из-под салада. Андре, нервно сглотнув, пробормотал что-то вроде "я готов, мессир". Виктор наклонился к ним и добавил - тихо, почти шёпотом, так чтобы слышали только свои:


- Умирать не обязательно. Клясться обязательно, а умирать - по возможности избегать. Лучше пусть они умирают.


Готье издал короткий, сухой смешок. Пьер, не удержавшись, усмехнулся из-под своего салада. Даже суровый Жан-Длинный позволил себе лёгкое, едва заметное подобие улыбки.


- Поняли, мессир, - сказал Пьер. - Клянёмся. Умираем. Но не сильно.


- Вот и хорошо, - кивнул Виктор.


Они стояли так на жаре и ждали. Солнце поднималось всё выше, накаляя доспехи и заставляя пот заливать глаза. Лошади переминались с ноги на ногу, отмахивались хвостами от слепней. Соседи справа - итальянские кондотьеры в сверкающих миланских латах - похоже, тоже не понимали, чего именно ждут, и их капитан, пожилой синьор с седыми усами, то и дело посылал оруженосца узнать новости. Соседи слева были не видны - кажется, тоже какая-то ордонансовая рота. Где-то впереди, в центре колонны, развевались флаги и вымпелы, и оттуда доносилась музыка - трубы и барабаны, - но самого герцога пока не было видно.


- Долго ещё? - шёпотом спросил Мишель, утирая пот со лба рукавом стёганки.


- Столько, сколько потребуется, - ответил Виктор, не оборачиваясь. - Терпи. Жди. Это армия. Здесь всё долго.


И они терпели. Ждали. Готовились к тому, что должно было случиться. А лагерь всё гудел и гудел, и тысячи людей вокруг них ждали того же, чего ждали они: герцога. Смотра. А некоторые, возможно, - приговора.


Наконец, когда солнце уже начало припекать всерьёз и даже самые терпеливые лошади начали проявлять признаки беспокойства, со стороны центра лагеря донеслись усиленные трубные звуки и гул приветственных криков. По рядам пронеслось оживление - передавали друг другу: "Герцог! Герцог едет!"


Карл Смелый появился не так, как ожидал Виктор - не в сверкающем доспехе, не на боевом коне с парадной попоной. Он ехал верхом, но был одет подчёркнуто просто: в чёрном бархатном дублете, без доспеха, лишь с неизменной золотой цепью ордена Золотого Руна на груди - единственным знаком его высочайшего статуса. Черная же небольшая цилиндрическая шапочка под чуть усеченный конус была надета чуть небрежно, как у человека, которому некогда думать о моде. Лицо его было спокойным, даже усталым, но глаза - те самые глаза, о которых говорили, что они видят всё цепко скользили по рядам, подмечая каждую мелочь. Его сопровождала многочисленная свита - советники, секретари с восковыми табличками в руках, слуги, пажи, герольды, - но все они держались на почтительном расстоянии, и только Оливье де ла Марш, капитан гвардии, да ещё несколько ближайших приближённых ехали сразу за ним. Секретари то и дело что-то записывали - герцог бросал короткие фразы, которые они ловили на лету.


Он начал осмотр роты с левого фланга, откуда было лучше видно построение. Проезжая вдоль закованных в сталь рыцарей, он то и дело останавливался, обращался к кому-то по имени он знал многих из них лично, задавал короткие вопросы, иногда кивал, иногда хмурился. Когда он поравнялся с де Бьевром, выехавшим вперёд, чтобы приветствовать сюзерена, на его лице мелькнуло что-то похожее на одобрение.


- Хорошая рота Жан, - произнёс он и его голос, негромкий, но привыкший повелевать, разнёсся во внезапно наступившей тишине. - Я вижу, ты держишь её в порядке. Люди выглядят готовыми к делу. Это радует. После прошлого раза я особенно ценю тех, кто не потерял боевого духа.


- Благодарю ваша светлость, - ответил де Бьевр склоняя голову, и в его голосе прозвучала искренняя гордость. - Мои люди не подведут.


Герцог уже собирался двинуться дальше, когда его взгляд упал на правый фланг туда, где в самом конце строя примостился маленький отряд Виктора. Он нахмурился. Шестеро всадников на обычных лошадях, без гербовых попон, в скромных, хотя и добротных доспехах, с чужим, незнакомым флагом - чёрный дракон на белом поле, - явно выбивались из общей картины. Герцог придержал коня и повернувшись к де Бьевру спросил - негромко, но с той особой интонацией, которая не предвещала ничего хорошего:


- Жан кто эти люди? Почему они здесь? Твоя рота - не богадельня для случайных проходимцев. Я не припомню, чтобы утверждал их включение.


- Ваша светлость - де Бьевр выпрямился в седле, - это не случайные люди. Это тот самый дворянин, о котором я докладывал вам в Дижоне. Виктор де Москау, из Московии. Хозяин замка Шато-Нуар. Вы изволили послать ему отдельный вызов на смотр. Он прибыл по вашему велению, но не зная куда приткнуться, обратился ко мне. Я счёл возможным на время смотра включить его в свою роту под мою ответственность.


- Ах, вот оно что, - произнёс герцог и его брови, до того нахмуренные, разгладились. - Тот самый московит. О котором ты рассказывал. Помню.


Он тронул коня и медленно, не спеша проехал вдоль строя к самому флангу, где стоял Виктор. Свита повинуясь негласному приказу, остановилась поодаль. Виктор, чувствуя, как сердце начинает биться где-то у горла, выпрямился в седле и, когда герцог остановился прямо перед ним, склонил голову в поклоне ровно настолько, насколько это позволял сделать доспех. Его люди, следуя примеру господина, тоже поклонились, хотя и не так ловко.


Карл Смелый вглядывался в него долго, пристально, не говоря ни слова. Его глаза серые, холодные, с тяжёлыми веками, изучали Виктора, как изучают незнакомую карту или донесение разведки. Он задержал взгляд на его армэ с откинутым забралом воронёной сталью, на мече у пояса, на длинном немецком клинке, притороченном к седлу. Виктор, помня наставления де Бьевра, не отводил взгляда. Он смотрел прямо в глаза герцогу - спокойно, с достоинством, не выказывая ни страха, ни дерзости.


- Значит, это и есть тот самый человек, который убил барона и теперь сидит в моём замке, - произнёс Карл наконец. Его голос был ровным, почти задумчивым. - Что ж по крайней мере, он не побоялся явиться. Уже неплохо.


Он обернулся к де Бьевру.


- В таком случае, дорогой Жан, тебе и отвечать за это копьё в составе твоей роты. Я надеюсь, ты понимаешь, что берёшь на себя ответственность.


- Вполне ваша светлость, - спокойно ответил де Бьевр. - Я ручаюсь за этого человека.


Герцог уже собирался тронуть коня, но вдруг задержался и, наклонившись к де Бьевру - так, чтобы слышал только он, - произнёс негромко:


- Вечером, после смотра, зайдите ко мне вдвоём. Ты и он. Я хочу поговорить с ним лично. В моём шатре, после вечерней молитвы.


- Будет исполнено ваша светлость, - ответил де Бьевр кланяясь.


Герцог выпрямился в седле и, не оглядываясь на маленький отряд, тронул коня и последовал дальше, к следующей роте. Его свита, ожидавшая поодаль, тут же пришла в движение, и через минуту процессия скрылась за рядами палаток.


Де Бьевр, проводив герцога взглядом, повернулся к Виктору. Его лицо, только что хранившее выражение официальной почтительности, теперь озарилось чем-то средним между облегчением и азартом. Он бросил на Виктора красноречивый, многозначительный взгляд, который яснее всяких слов говорил: "Держись, студент. Твой экзамен ещё впереди. Вечером, у герцога. И там уже всё будет по-настоящему".

Рота расходилась. Команда, возвестившая об окончании смотра, прокатилась над рядами, и строй, ещё минуту назад застывший в торжественном напряжении, начал рассыпаться на отдельных людей. Рыцари спешивались, потягивались, разминали затёкшие плечи, передавали шлемы оруженосцам. Кто-то, не теряя времени, уже направлялся к маркитантским палаткам, кто-то - к коновязям, кто-то - просто в тень, подальше от палящего солнца. Гул голосов, ржание лошадей, лязг разбираемого оружия - всё смешалось в привычный, будничный шум военного лагеря.


Де Бьевр проезжал мимо Виктора, направляясь к своему шатру. Его вороной жеребец, усталый после долгого стояния на жаре, всхрапывал и мотал головой, но баннерет, казалось, не замечал этого. Он придержал коня, бросил на Виктора короткий взгляд и произнёс - негромко, так, чтобы слышал только он:


- Готовьтесь. Вечером, после вечерней молитвы, вы приглашены на аудиенцию к его светлости. Приведите себя в порядок. Будьте при оружии, но без шлема . И ради всего святого, постарайтесь не коверкать слова так сильно, как вы это делаете, когда волнуетесь. Герцог ценит прямоту, но не терпит небрежности.


И не дожидаясь ответа, он уехал.


Виктор остался стоять, глядя ему вслед. Земля под ногами вдруг показалась ему зыбкой как болотная трясина. Он медленно на негнущихся ногах, побрёл к своему навесу. Там он опустился на расстеленный плащ, прислонился спиной к воткнутому в землю древку флага и попытался собраться с мыслями. Но мысли разбегались, как испуганные зайцы.


Он лихорадочно вспоминал всё, что когда-либо читал или слышал о том, как следует вести себя с коронованными особами. Этикет. Поклоны. Формулы обращения. Что можно говорить, что нельзя. Но его знания были катастрофически скудны. Учебники истории описывали битвы и договоры, а не то как именно дворянин должен стоять перед герцогом. Оставалось надеяться на де Бьевра - но де Бьевр словно сквозь землю провалился.


Выждав около часа и так и не дождавшись баннерета, Виктор решился на отчаянный шаг. Он подошёл к его шатру тому самомугде он пил вино и разглагольствовал о тактике и стратегии и стараясь говорить как можно вежливее, обратился к часовому:


- Я хотел бы видеть господина де Бьевра. По срочному делу.


Часовой, тот самый, что вчера провожал его внутрь, покачал головой.


- Нет,господин. Монсеньор уехал к герцогу. Будет только к вечеру. Что-то передать?


- Нет, - глухо ответил Виктор. - Ничего не нужно.


Он развернулся и побрёл обратно. Оставалось только ждать.


Время тянулось медленно, как сосновая смола,но в то же время быстро как летящая стрела. Виктор пытался чем-то занять себя - проверял доспех,поправлял ремень и перевязь,даже перебирал болты в колчане, но мысли его были далеко. Он прокручивал в голове возможные сценарии: что скажет ему герцог, что ответит он сам, как держать руки, как кланяться. Стоять? Сидеть? Опускаться на колено? Он не знал. И это незнание сводило его с ума.


Пьер видя состояние господина, молча сидел рядом и только иногда подсовывал ему флягу с разбавленным вином. Больше он ничем не мог помочь.


Наконец, когда солнце уже начало клониться к закату и длинные тени протянулись через лагерь, к их навесу подошёл человек - молодой, подтянутый,чисто выбритый, одетый в ливрею цветов де Бьевра. Видимо один из его слуг или младших оруженосцев. Он оглядел людей, сидевших под тентом, и громко спросил:


- Кто здесь де Москау?


Никто не ответил. Пьер, Готье, Андре - все молча переглянулись. Они не сразу поняли, о ком идёт речь, - фамилия "де Москау" всё ещё была для них чужой, непривычной, словно принадлежащей кому-то другому. Посыльный нахмурился и повторил громче:


- Де Москау! Мне нужен господин де Москау! Он здесь? Его желает видеть монсеньор герцог!


- Это я, - запоздало поднялся Виктор, поднимаясь с плаща. - Я де Москау.


Посыльный уставился на него с явным облегчением.


- Следуйте за мной господин. Монсеньор ждёт.


Ноги у Виктора подгибались, когда он шёл за провожатым через лагерь. На нём был его полудоспех - нагрудник, набедренники, защиту руки он снял,как ему показалось тут могут не понять такую ассиметрию, на голове бордовый берет, на поясе верный полутораручник. Без шлема как и велел де Бьевр. Он старался идти ровно, но земля под ногами всё равно казалась ему неестественно мягкой.


Они миновали долго миновали шатры и палатки, прошли мимо коновязей, пересекли участок, где расположились итальянские кондотьеры, и наконец вышли к группе самых больших и богатых шатров, стоявших особняком. Шатры эти были украшены герцогскими гербами, флагами золотых и желтых цветов,лилии и полосы. Вокруг них стояла усиленная стража - алебардисты в трехчетвертных доспехах, замершие как статуи. Воздух здесь был напоён запахом дорогого вина, благовоний и власти.


Провожатый остановился перед одним из шатров, откинул полог и жестом пригласил Виктора войти. Оттуда, изнутри, доносились голоса и мягкий, дрожащий свет свечей. Виктор перевёл дыхание, расправил плечи и шагнул вперёд. Навстречу своей судьбе.Виктор откинул полог и шагнул внутрь и на мгновение замер. После сумерек лагеря, после вечерней прохлады, шатёр герцога обрушился на него теплом, светом и многолюдьем. Десятки свечей горели в массивных серебряных канделябрах, отбрасывая дрожащие блики на стены из плотной, богато расшитой ткани. Пол был устлан толстыми коврами, приглушавшими шаги. В глубине шатра, не высоком походном кресле восседал герцог. Он был один, но вокруг него полукругом сидели приближённые ближнего круга советники, военачальники,дальше, вдоль ткани стен, стояли прочие, двое секретарей склонились над походными бюро с бумагами и чернильницами.Тут же у ног герцога лежалили две собаки .Все они смотрели на вошедшего - кто с любопытством, кто с холодным, оценивающим безразличием.Виктор узнал одного лишь де Бьвра.


Виктор на мгновение растерялся, но быстро сориентировался. Он сделал несколько шагов вперёд и остановился на почтительном расстоянии. Затем, точно следуя правилам этикета, которым его наспех обучил по пути посланец от де Бьевра, поклонился - глубоко, в пояс. Правая рука коснулась груди, левая осталась на рукояти меча - жест, означавший, что он явился как воин, а не как проситель.


- Ваша светлость, - произнёс он, выпрямляясь. - Я Виктор де Москау. Вы желали меня видеть.Я прибыл.


Герцог до этого что-то негромко обсуждавший с Оливье де ла Маршем, поднял голову и окинул вошедшего долгим, изучающим взглядом. Он чуть наклонил голову, принимая поклон, но не предложил гостю сесть. Виктор и не ожидал этого - он остался стоять, выпрямив спину, глядя прямо на герцога.


- Итак, - произнёс Карл и его голос, негромкий, но властный, разнёсся по шатру, - вы и есть тот самый человек, что занял мой замок и удерживает его до сих пор. Объясните нам как это вышло. По какому праву вы там находитесь?


Виктор перевёл дыхание. Он знал, что этот вопрос прозвучит и подготовился к нему. Он заговорил - медленно, тщательно подбирая слова:


- Я был при караване, ваша светлость. Я сопровождать купца из Фландрии, что вёз товар через эта земля. На нас напал прежний барон. Он попытался ограбить караван. Мы защищались. Барон пал в бою. Его люди тоже. Замок остался пуст. Я занял его, чтобы он не стал гнездом новых разбойников. С тех пор я удерживаю его и поддерживаю порядок на этих землях.


- Вы убили моего вассала - холодно заметил герцог. - Барон был дрянью, это я знаю. Но он был моим вассалом. Вы чужак, убили его и заняли его место. Что вы на это скажете?


- Он напал первым, - спокойно ответил Виктор. - Я защищался. И защищал тех кто был со мной. Вдова купца которого он убил в том бою, может подтвердить мои слова,если вы найдёте её в Генте. Соседи - сир де Гранси и аббат Сен-Поля - могут подтвердить, что с тех пор грабежи на тракте прекратились.Я не искал этого замка, ваша светлость.Он сам пришёл ко мне.


Герцог молча выслушал его. Затем словно вспомнив о чём-то, подозвал к себе секретаря тихо что то сказав тому . Тот, поклонившись, быстро нашёл нужный документ.


- Позвольте, ваша светлость, - произнёс секретарь - У нас есть несколько писем от епископа Бургундского. Вот это - полугодовой давности. Епископ сообщает о самозахвате замка неизвестным лицом. Но вот это, - он подал другой лист, - датировано тремя месяцами позже. Епископ пишет, что новый хозяин замка, именующий себя де Москау, восстановил порядок на тракте, прекратил разбои. Он также передаёт прошение от аббата Сен-Поля, который подтверждает эти сведения. И, наконец, вот это, - он извлёк третий документ, - прошение от графини де Брюэ. В нём говорится о том, что прежний барон, упокой Господь его душу, виновен в смерти её дочери и она требует справедливости. О новом хозяине она не упоминает.


Герцог взял письма,быстро пробежал их глазами по диагонали и отложил в сторону. Он поднял голову и обвёл взглядом присутствующих.


- Итак, господа, - произнёс он, - перед нами человек, который называет себя дворянином де Москау. Он занял мой замок, но, судя по этим сведениям, не разбойничает, не грабит, не воюет с моими подданными. Напротив - он прекратил безобразия, которые творил прежний барон. Есть ли у нас причина отказать ему в подданстве?


В шатре повисла тишина. Первым заговорил Оливье де ла Марш.


- Ваша светлость, - произнёс он, выходя вперёд, - этот человек занял замок мечом. Это факт. Но прежний барон был позором для нашего государства. Теперь этот человек сделал то, что должны были сделать мы. Я считаю, что в этом есть не только правда, но и польза.


- А что скажете вы Жан? - герцог повернулся к де Бьевру.


- Я узнал этого человека лично, ваша светлость, - ответил тот. - Он безусловно дворянин,хотя из дальних земель. Он искусный воин. Он правоверный католик.И он готов служить вашему дому и лично вам.


- А вы? - герцог повернулся к угрюмому Филиппу де Кревкёру который до этого молчал.


- Мне всё равно, из Московии он или из Пруссии, - сухо произнёс тот. - Главное - умеет ли он держать меч и будет ли держать слово. Если да - пусть служит вашему высочеству.Нам нужны люди, а не грамоты.


Д'Эмберкур стоявший рядом,закивал при этих словах, всем своим видом показывая согласие.


Герцог помолчал обдумывая услышанное. Потом поднял голову и заговорил - теперь уже тоном, не допускающим возражений:


- Я выслушал всех. Я вижу что этот человек достойный. Так же видно что он хочет служить мне. И я не нахожу причин отказать ему в этом.


Он поднялся из-за стола и в шатре воцарилась та особая, торжественная тишина, которая предшествует важным церемониям. Оливье де ла Марш быстро принёс Евангелие в богатом переплёте.


- Подойдите де Москау, - произнёс герцог.


Виктор сделал шаг вперёд и опустился на колено перед герцогом. Тот протянул ему руку, и Виктор вложил в неё свои ладони - жест, древний, как само рыцарство. Ладонь герцога была сухой и твёрдой.


- Повторяйте за мной, - сказал Карл.


И Виктор, запинаясь от волнения, но старательно выговаривая каждое слово, повторил:


- Я Виктор де Москау, становлюсь вашим человеком. Отныне и впредь я буду вам верен и предан. Жизнь моя и честь моя - в ваших руках. Я обязуюсь служить вам советом и мечом, не щадя живота своего.


Затем он положил руку на Евангелие и поклялся - в верности, в службе, в том что не предаст.


Герцог выслушав клятву положив руку на плечо, поднял его с колен.


- Встаньте, сир де Москау, - произнёс он. - Отныне вы мой вассал. Владейте замком Шато-Нуар по праву данному мной. Служите мне верно и я не оставлю вас своей милостью. А что касается вашего участия в походе, - добавил он уже деловым тоном, - останетесь пока в роте де Бьевра. Он за вас поручился ему и отвечать.


- Слушаюсь ваша светлость - ответил Виктор.


Де Бьевр стоявший в стороне, позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Всё прошло именно так, как он и предполагал. Даже лучше.

После того как церемония оммажа завершилась и секретари, поклонившись, убрали Евангелие и бумаги, атмосфера в шатре стала заметно менее напряжённой. Приближённые только что стоявшие торжественно и неподвижно, позволили себе расслабиться. Герцог, вернувшись в своё кресло, жестом указал Виктору на стул напротив - теперь после принесения присяги, он был не чужаком, а вассалом и это меняло его статус.


- Садитесь де Москау, - произнёс Карл. - Раз уж вы теперь мой человек, расскажите мне о своей Московии. Я слышал о ней много разных небылиц. Говорят, там почти все время зима, а люди ходят в медвежьих шкурах. Это правда?


- Почти ваша светлость, - ответил Виктор, осторожно опускаясь на край предложенного стула. - Зима действительно длинная и холодная. Но медвежьи шкуры носят только в лесах. В городах одеваются иначе,почти как здесь.


- Я читал в воспоминаниях одного из рыцарей,что московиты спасаются от холода в банях? - переспросил де ла Марш, стоявший рядом. - У вас есть римские термы?


- Не совсем, - покачал головой Виктор. - Это деревянные дома, где топят печь, а потом льют воду на раскалённые камни.Горячий пар стоит такой густой, что не видно собственной руки. А потом люди выбегают на снег и валяются в нём.


- В снегу? - герцог изобразил всем своим видом изумление. - Должно быть, вы очень крепкий народ.


- Мы привыкли, ваша светлость.


Беседа потекла дальше - о политиеке московского князя,как воюют на востоке. Виктор отвечал коротко, но ёмко,герцог слушал внимательно, хотя и не высказывал своего мнения - только иногда хмурился или задумчиво кивал.


Наконец, когда разговор начал затихать и гости уже поглядывали на выход, Виктор решился. Он поднялся со стула и, выждав паузу, произнёс:


- Ваша светлость, позвольте мне преподнести вам скромный дар. В знак моей благодарности и... - он замялся, подбирая слово, - ...моей верности.


Герцог уже собиравшийся отпустить его, замер. Все взгляды обратились к московиту. Виктор, не говоря больше ни слова, достал припасенные заранее часы,которые он приготовил как последнее, самое верное средство задобрить герцога. Протянул их герцогу на раскрытых ладонях в почтительном полупоклоне.


- Вот, - сказал он. - Часы. Я знаю, таких не делают здесь. Примите их, ваша светлость.


Карл взял часы в руки бережно, как берут хрупкую драгоценность. Поднёс к глазам, вгляделся в циферблат, в тонкие римские цифры, в бегущую по кругу секундную стрелку.


- Де Бьевр говорил, мне о них - произнёс он, и в его голосе прозвучало почти детское удивление. - Но я не верил до конца.


- Верно, ваша светлость. Вот здесь, сбоку, маленькая головка, - Виктор шагнул ближе и осторожно, почтительно показал пальцем, - её можно потянуть и вращать. Так выставляется время? Если вращать сюда - стрелки пойдут вперёд. Если туда - назад. А заводить их нужно раз в несколько день.... дней - Он поропливо обьяснял суть ухода за часами. - Если забудете, они остановятся.Если вы пришлете мне своего человека я расскажу ему как делать это правильно.Что бы часы не испортить.


- И всё? - герцог смотрел на часы, как на чудо. - Никакого колдовства?


- Никакого, ваша светлость. Только механика. Очень тонкая.


Карл ещё некоторое время вертел часы в руках, заворожённый их тиканьем. Потом, словно приняв решение, расстегнул ремешок и надел их на своё запястье - прямо поверх дублета. Ремешок был чуть длинноват, но герцог не обратил на это внимания. Он поднял руку, посмотрел на циферблат - и вдруг улыбнулся. Скупо, одними уголками губ, но улыбнулся.


- Это достойный дар, - произнёс он. - Клянусь я не видел ничего подобного ни во Франции,ни в Брабанте,ни в империи.Я даже не слышал о таком при дворах европейских государей.


- Я рад что вам понравилось, ваша светлость.


- Если бы у меня были такие мастера, я бы носил часы на каждой руке. - Он помолчал и добавил: - Благодарю вас, де Москау за ваш дар. Я принимаю его.


И он протянул Виктору руку для поцелуя . Виктор, чуть поколебавшись, прикоснулся губами.Это был сигнал что аудиенция окончилась.


- А теперь ступайте, - сказал герцог. - На этой неделе мы выходим в поход. Отдыхайте, пока есть время. Ваша рота следует в авангарде - де Бьевр вам всё объяснит.


Виктор поклонился и попятился к выходу. Уже у самого полога он бросил короткий взгляд на герцога - тот всё ещё смотрел на часы на своём запястье, и на его лице блуждала задумчивая, почти мальчишеская улыбка.Гора упала с плеч.Теперь он имел законный статус хозяина Шато-Нуара.И официальное имя барон де Москау.


Герцог Карл Смелый готовился ко сну. Слуга молодой паж с бесстрастным, словно высеченным из мрамора лицом, помог ему снять дублет и облачиться в длинную, до самого пола, ночную рубаху из тончайшего шелкового полотна . Другой слуга, постарше, убирал со стола бумаги, сворачивал карты и расставлял по местам кубки и бокалы. В углу шатра горели свечи в двух серебряных канделябрах отбрасывая дрожащие, шевелящиеся тени на тканевые стены.


Кроме слуг здесь же находились двое,шамбеллан двора господин Бодуэн де Ланнуа, доверенное лицо герцога, стоявший у входа с таким видом, словно он был не человеком, а частью обстановки неподвижной, но всё замечающей, - и Жан де Рюбампре, сеньор де Бьевр. Баннерет стоял тут же, чуть поодаль, и с меланхоличным видом разглядывал огонь свечи, словно видел в нём нечто, недоступное прочим смертным. Он давно избавился от доспеха и был просто в дублете.


Карл освободившись наконец от дневных забот, опустился в кресло кожанное,раскладное с резными деревянными подлокотниками - и, не глядя ни на кого, поднял левую руку. Часы блеснули на запястье в свете свечей. Он всё ещё не снял их. Герцог любовался, наблюдая, как секундная стрелка замыкает свой круг - неустанно, неумолимо, словно маленький солдат на вечном параде.


- Жан - произнёс герцог не отрывая взгляда от циферблата, - объясни мне одну вещь. Зачем тебе понадобился весь этот балаган? Мало ли проходимцев борется за никому не нужные замки на отшибе? Я понимаю, конечно, что ты хотел развлечься на обратном пути из Савойи. Но зачем было просить за него передо мной? Я уж молчу про то, что ты кажется, специально подсунул его в самый конец, когда я уже утомился после целого дня на ногах.


Де Бьевр оторвал взгляд от свечи и чуть усмехнувшись в усы ,ответил:


- Ваша светлость во-первых, это была моя маленькая месть. За то что вы, отправляя меня в Савойю, мимоходом приказали заехать в эту глушь, в аббатство Сен-Поль, и разобраться с этим делом. Знаете ли, не слишком приятно делать крюк в три десятка лье по лесным дорогам, когда основное посольство уже ушло далеко вперёд.


- Ах, вот как - герцог усмехнулся, и в его глазах мелькнул огонёк. - То есть ты лис, решил отомстить мне, заставив меня разбираться с этим делом лично? Вместо того чтобы разобраться самому и просто доложить?


- Именно ваша светлость, - подтвердил де Бьевр с самым серьёзным лицом, за которым скрывалась улыбка. - Это была моя месть. Покорнейше прошу прощения. Я смиренно принимаю любую кару, какую вы сочтёте нужной.


Шамбеллан стоявший у входа, позволил себе чуть заметное движение губами - он был слишком хорошо воспитан, чтобы засмеяться при своём господине, но оценил шутку по достоинству. Де Бьевр тем временем продолжил, уже без иронии и его голос стал спокойнее и весомее:


- А во-вторых я признаться и сам не ожидал, что всё так обернётся. Когда я въехал в Шато-Нуар, я ожидал увидеть либо разбойничий притон с перепившимися наёмниками, либо полное запустение - выбитые двери, пустые кладовые, вороньё на стенах. А увидел хозяина, который говорит с сильным акцентом, но держится с достоинством. Я с ним попробовал учебный бой для развлечения он силён и быстр. Поговорил с ним и понял, если он и лжёт, то по крайней мере не в главном. И чутьё - де Бьевр чуть пожал плечами, - чутьё мне подсказало, что он не пустышка. А моё чутьё ваша светлость, редко меня обманывает.


- Чутьё - повторил герцог задумчиво, всё ещё глядя на часы. - Что ж, твоё чутьё тебя не подвело. Хотя бы в этом.


Он снова поднял руку и посмотрел на циферблат.


- Признаю - произнёс он, - я удивлён. Не самим де Москау - таких как он, ищущих службы, ко мне приходит дюжина в неделю, и многие из них оказываются либо беглыми должниками, либо самозванцами. Но этот его подарок... - Он повернул запястье и циферблат блеснул, поймав отблеск свечи. - Это нечто. Я никогда не видел ничего подобного. Ни в Париже, ни в Брюгге, ни в землях империи. А ты?


- Я тоже ваша светлость, - ответил де Бьевр, понимая настроение своего сеньора. - Когда я впервые увидел эти часы в замке, я не поверил своим глазам. Ранее услышав о них от монахов из Сен-Поля, я подумал - пустая болтовня, плод монашеской экзальтации. Однако реальность превзошла все ожидания. Вот они, эти часы, у вас на руке.


Герцог опустил руку и, откинувшись на спинку кресла, позволил себе лёгкую, почти довольную улыбку - ту самую, которую его приближённые видели нечасто и высоко ценили.


- И всё же - сказал он, - получилось хорошо. Мои люди увидели, что я справедлив. Что я не караю без разбора, но и не оставляю самоуправства безнаказанным. Что я слежу за порядком в своих землях - даже в тех, о которых, положа руку на сердце, почти забыл. - Он помолчал и добавил: - А этот московит... посмотрим, чего он стоит в бою. Если он так же хорош с мечом, как с часами, - из него выйдет толк.


- Сражение покажет, - вставил де Бьевр со спокойной уверенностью. - Кроме того,ваша светлость замок можно как дать, так и забрать обратно. Это всецело в вашей власти.


- Убедил - ответил Карл и вдруг, широко зевнув, прикрыл рот ладонью и махнул рукой. - Ладно, Жан, довольно на сегодня. Ты своё дело сделал. Теперь иди спать. Завтра снова смотр - ещё столько войск нужно оглядеть и пересчитать. Люди всё прибывают и прибывают, и конца этому не видно.


- Имею честь откланяться, ваша светлость, - ответил де Бьевр кланяясь с тем особым изяществом, которое вырабатывается только за многие годы придворной службы. - Спокойной ночи.


- Спокойной - бросил герцог, уже протягивая руку слуге, который терпеливо ждал с серебряным кувшином воды для умывания.


Де Бьевр вышел в ночь, мимо расступившихся стражников, и остановился на мгновение у входа в шатёр, вдыхая прохладный, напоённый вечерней свежестью воздух. Лагерь ещё не спал ,слышался смех у костров, где то вдали пели песню. Над головой, в чёрном, бездонном небе, мерцали звёзды, равнодушные ко всем земным делам. Всё прошло хорошо,герцог доволен, получив свою диковинку, а он Жан де Рюбампре, поднялся на несколько ступенек вверх по невидимой, но такой реальной лестнице фаворитов его светлости. Искусство, которым де Бьевр владел в совершенстве.


Виктор возвращался к своему навесу медленно, едва переставляя ноги. Усталость накрыла его, как морская волна, - тяжёлая, свинцовая, высасывающая последние силы. Эта аудиенция, эти долгие минуты под пристальными взглядами вельмож, этот суд, этот оммаж - всё это казалось ему теперь сном. Но сном, который стоил ему всех жизненных сил. Голова была пустой и лёгкой, как после долгой болезни, когда жар наконец спадает и остаётся только слабость. Он миновал ряды чужих палаток, где ещё горели костры и слышались голоса, пересёк участок, где итальянские кондотьеры пели песни у своего огня - их протяжные, мелодичные голоса разносились над лагерем и наконец вышел к знакомому месту .


Его ждали. Пьер сидел у догорающего костра, помешивая деревянной ложкой в подвешенном на треноге котелке. Готье как всегда, дремал, завернувшись в свой плащ . Андре и Мишель сидели по другую сторону костра и тихо переговаривались, обсуждая впечатления сегодняшнего дня их голоса, приглушённые, доносились до слуха Виктора обрывками. Жан-Длинный возился с лошадьми у коновязи и что-то тихо наговаривая им, как он всегда делал.


Когда высокая фигура Виктора выступила из сгущающихся сумерек, Пьер вскочил так резко, что едва не опрокинул котелок с варевом.


- Мессир! - выдохнул он и в его голосе прозвучала вся тревога, накопившаяся за эти часы. - Ну что? Как всё прошло? Что сказал герцог?


Виктор остановился перед ним. Его лицо, освещённое пламенем костра, было непроницаемо, словно маска. Он смотрел на Пьера долгим тяжёлым взглядом, и в этом взгляде не было ни радости, ни гнева - только усталость.


- Как стоишь - произнёс он ледяным, почти металлическим голосом, - перед господином де Москау? Перед твоим бароном?


Пьер замер. Лицо его побледнело, в глазах мелькнуло недоумение. Он открыл рот, но не смог выдавить ни слова.


- М-мессир?.. - пролепетал он наконец.


Виктор шагнул к нему, схватил за плечи - и вдруг легко, как ребёнка, подбросил в воздух. Пьер вскрикнул от неожиданности, взметнув руками, ложка выпала из его ладони и улетела в траву. Виктор поймал его, но не удержал равновесия, и оба рухнули в траву, хохоча, как мальчишки, которые только что стянули яблоки из чужого сада.


- Барон! - выдохнул Виктор, лёжа на спине и глядя в облака, проплывавшие над ними. В этих облаках он видел небесные замки - те самые, которые он теперь имел на земле. - Теперь я - барон! Законный! С замком, с землёй, с гербом! Всё! Герцог принял присягу!

Пьер, всё ещё не веря своим ушам, сел на траву и уставился на господина. Потом его лицо, медленно расплылось в широченной улыбке.


- Барон! - произнёс он, и в этом слове было столько благоговения, сколько не было во всех молитвах, которые он когда-либо произносил. - Наш мессир - барон!


Готье, проснувшийся от шума, непонимающе смотрел по сторонам, всё ещё не сообразив, что произошло. Андре и Мишель, переглянувшись, заулыбались, и их улыбки были широкими и искренними, как у детей. Даже Жан-Длинный, оставив своих лошадей, двинулся на общее оживление .


- И вы все, - Виктор приподнялся на локте и обвёл взглядом своих людей, - теперь не просто бродяги. Вы - люди барона. Солдаты законного владельца замка. А ты, Пьер, - оруженосец барона. Слышишь? Оруженосец!


- Слышу, мессир! - Пьер, всё ещё сидя на земле, стукнул кулаком по траве. - Клянусь святым Мартином, это случилось. А я не верил. До последнего не верил.


Напряжение ушло. Весь страх, всё волнение, копившееся в них с того самого момента, как они въехали в этот гигантский, чуждый, враждебный лагерь, - всё это схлынуло разом, как вода в отлив. Костер снова разгорелся. Пьер полез в походную суму и извлёк оттуда флягу с вином - ту самую, которую берёг для самого крайнего случая. Кожаные кружки наполнились, пошли по кругу. Где-то вдали, у соседних палаток, тоже слышались смех и разговоры, но здесь, у их костра, царила особая, доверительная тишина, нарушаемая только треском поленьев.


- За барона де Москау! - провозгласил тост Пьер, поднимая кружку.


- За барона! - подхватили остальные.


Виктор принял кружку, но лишь пригубил. Он сидел у костра, смотрел на пламя и больше не пил. Его люди - его свита, его маленькая армия - пили, смеялись, хлопали друг друга по плечам. А он просто смотрел в огонь.


Радость уже улеглась, уступив место холодному, расчётливому размышлению. Он добился того, к чему шёл целый год. Неожиданно сложно - и неожиданно легко. Он - законный барон. У него есть земля, замок, имя. Но впереди была война. Та самая война, которую он помнил по учебникам. Муртен. А потом - Нанси. Конец великой Бургундии. Конец Карла Смелого.


"Как грамотно улизнуть?" - думал он, глядя, как языки пламени лижут почерневшее дерево.


Вариантов было несколько. Можно было попытаться избежать участия в самом сражении - сказаться больным, отпроситься в резерв, найти предлог. Можно было в бою держаться позади, не лезть в самое пекло. Можно было, наконец, просто бежать, если дело примет совсем дурной оборот. Он знал, что рыцари так поступают. Ведь не зря же армия Карла при Грансоне почти не пострадала - просто разбежалась, рассыпалась по лесам, как стая вспугнутых воробьёв. В том бою они потеряли обоз и пушки, но сохранили людей. К тому же он не был рыцарем - бароном, но не рыцарем. Всё усложнялось тем, что он был человеком из другого мира. Он играл роль. Играл пока что хорошо. Но умирать за чужого герцога в чужой войне он не собирался.


- Мессир, о чём вы думаете? - спросил Пьер, заметив его задумчивость и то, как он хмурится.


- О том, как не пострадать в драке, - честно ответил Виктор, не отрывая взгляда от огня. - И сохранить наши жизни.


Пьер, уже изрядно захмелевший, поднял кружку. Его лицо раскраснелось от вина и радости.


- Выживем, мессир! Вы же у нас живучий. Как кошка. И мы с вами.


Готье, сидевший напротив, кивнул - коротко, скупо, по-солдатски. Андре и Мишель, переглянувшись, тоже подняли кружки. Даже Жан-Длинный, помедлив, кивнул.


Виктор посмотрел на них - на этих пятерых человек, которые пошли за ним через полстраны, которые верили ему, которые назвали его своим бароном, - и отложил все решения на потом. На завтра. На начало битвы.


"Александр Великий говорил: сначала увидеть, потом победить, - подумал он. - Вот и увидим. А там - посмотрим".


Он отставил кружку, откинулся на расстеленный плащ и закрыл глаза.Скоро выступать. Впереди - война. Но это будет потом. А сегодня он - законный барон. Это уже немало. Это уже почти всё.

Прошло несколько дней. После того как герцог осмотрел ордонансовые роты - самую боеспособную и дисциплинированную часть своей армии, - смотр пошёл заметно быстрее. Наёмников оглядывали уже не так придирчиво отдав детальную проверку на откуп герцогским капитанам, артиллерию - и того скорее: герцог проехал вдоль рядов бомбард и кулеврин, задал несколько вопросов пушкарям, кивнул и двинулся дальше. А последние знамёна - те, что принадлежали призывным дворянам, явившимся по арьербану, - и вовсе были осмотрены мельком, почти на ходу. Герцог лишь скользил по ним взглядом, иногда даже не останавливая коня.


Наконец настал день, когда пришла команда выступать. Трубы протрубили сигнал - резкий, пронзительный, перекрывший обычный лагерный гул и гигантский лагерь, ещё вчера казавшийся незыблемым, как скала, пришёл в движение. Тысячи людей, лошадей, повозок, пушек - всё это одновременно снялось с места и двинулось на восток, к далёким горам, за которыми лежала цель похода.


То что началось вслед за этим, напоминало не военный марш, а гигантскую ярмарку, внезапно решившую переехать в другое место. Люди мешали друг другу, возникли многочисленные заторы. Телеги, гружённые провиантом, ядрами, палатками и бочонками с порохом, сцеплялись колёсами и перегораживали дорогу. Возницы орали друг на друга, размахивая кнутами. Пехотинцы, пытавшиеся обойти затор, натыкались на всадников, а всадники - на стадо быков, которое гнали за армией на убой. Где-то впереди, судя по звукам, уже вспыхнула драка между фламандскими пикинёрами и английскими лучниками, не поделившими место в колонне.


Виктор посмотрев на всё это, принял единственно верное решение , он велел своим людям оставаться на месте и ждать, пока самые нетерпеливые освободят дорогу. Они простояли так несколько часов, наблюдая, как мимо них тянется бесконечная процессия. Наконец, когда поток немного поредел, отряд барона де Москау тронулся по обочине, обгоняя бесчисленные телеги, медленно, но верно продвигаясь вперёд.


Виктор сидя на своём коренастом жеребце, смотрел на это зрелище и не мог скрыть недоумения. Перед ним разворачивалась картина, которую он не ожидал увидеть. Армия герцога Бургундского как он помнил из учебников одна из самых могучих и дисциплинированных в Европе двигалась не стройными колоннами, а бесконечной, хаотичной процессией. Обозы сотни, если не тысячи телег, гружённых провиантом, палатками, ядрами, порохом, личным имуществом рыцарей растянулись на многие лье, превратившись в длинную, медленно ползущую змею. Между ними, обгоняя друг друга и поднимая тучи густой, удушливой пыли, проносились всадники. Пехотинцы брели по обочинам, ругаясь, отплёвываясь от пыли и то и дело отскакивая, чтобы не попасть под копыта или колёса. Никакого видимого порядка не было и в помине.


- Всегда так - произнёс Готье, заметив выражение лица своего господина. - Обычное дело. В походе главное дойти. Остальное приложится.


- Скорость пешехода, - пробормотал Виктор, провожая взглядом очередную телегу, которая намертво застряла в колдобине и теперь отчаянно скрипела, пока возница хлестал лошадей. - Мы так до Берна до следующей зимы не дойдём.


- Дойдём де Москау, - усмехнулся один из рыцарей отряда де Бьевра, с которым Виктор успел сблизиться за эти дни. Это был сир Жак де Круа опытный воин, успевший повоевать и при Монлери, и при Грансоне. - Герцог упрям. Если он решил, что мы идём на Берн, - мы идём на Берн. И не важно, сколько из нас дойдёт.


Он отсалютовал перчаткой Виктору и пришпорив коня, двинулся вперёд, лавируя между телегами. Виктор проводил его взглядом и покачал головой. Он всё ещё не мог привыкнуть к этому странному сочетанию блестящей организации, которую он видел на смотру, и полного хаоса, царившего на марше. "Впрочем - подумал он - может быть, именно так и выглядит настоящая война. Не та, о которой пишут в книгах, а та которая происходит здесь и сейчас. Грязная, пыльная, неудобная. И в ней главное - дойти". Он тронул коня и, бросив короткий приказ своим людям, двинулся дальше. Впереди была долгая дорога. День за днём, лье за лье. По утрам - холодный туман над полями, такой густой, что в двадцати шагах не разглядеть всадника. К полудню - палящее солнце и тучи пыли, поднимаемой тысячами копыт и колёс, от которой першило в горле и слезились глаза. Вечером - короткий привал, костёр, скудный ужин, сон под открытым небом, завёрнутым в пропахший дымом плащ. И снова - в путь, с рассветом, под звуки труб, с ноющими от усталости ногами и отупляющей монотонностью движения.


Армия ползла, как гигантская гусеница, и Виктор, глядя на эту бесконечную процессию, всё больше мрачнел. Он видел то, чего не видели другие - или не хотели видеть. Растянутые обозы, перемешанные колонны, отсутствие боевого охранения на марше. Он понимал: если швейцарцы ударят сейчас, на марше, - от этой гусеницы останутся одни ошмётки. Но швейцарцы пока не ударяли. До Берна было ещё далеко, и его жители, видимо, ещё не знали о приближении врага. И армия продолжала свой путь - день за днём, лье за лье, увязая в грязи и ругаясь на всех языках христианского мира.


Армия подошла к Муртену на исходе второй недели похода - запыхавшаяся, растянувшаяся до самого горизонта, измученная долгими переходами под палящим солнцем и внезапными летними ливнями, превращавшими дороги в реки жидкой грязи. Замок Муртен - точнее, укреплённый городок, обнесённый стеной, - стоял на холме над озером, и его стены, сложенные из желтоватого песчаника, казались не такими уж грозными. Но гарнизон под командованием Адриана фон Бубенберга - старого, опытного вояки, прошедшего не одну кампанию был полон решимости обороняться до последнего.


Началась осада. Впрочем, не полная - по озеру в замок то и дело приплывали лодки с подкреплением, провиантом и боеприпасами, и перерезать эту тонкую, но живучую нить снабжения у герцога не было возможности: флота на озере у него не было. За неделю земляных работ сапёры герцога подвели бомбарды - те самые, что везли через всю страну со скоростью черепах, - наконец были установлены на позиции. Их окружили деревянными щитами, сколоченными из толстых досок, для защиты от ответного огня. И медленно, но верно их каменные ядра - каждое весом в полцентнера - начали методично крушить кладку. Грохот стоял такой, что земля дрожала под ногами, а воздух стал горьким от порохового дыма, который накрывал позиции бургундцев непроницаемой пеленой после каждого выстрела. Со стен швейцарцы пытались вести контрбатарейную стрельбу, но без особого эффекта - опытных артиллеристов среди них не было. Наконец одна из южных стен крепости, не выдержав обстрела, рухнула, подняв тучу пыли. Войска под барабанный бой и пение горнов начали подтягиваться на исходные позиции. Под обстрел из арбалетов и ручниц со стороны обороняющихся штурмующие пошли на приступ. С той стороны немедленно возникла цепь защитников с алебардами наперевес.


Виктор наблюдал за штурмом со стороны, находясь в составе конной роты де Бьевра.Сидя в седле в строю своей роты, он видел, как бургундская пехота, выставив алебарды, поллэксы и копья, двинулась к пролому. Видел, как первые ряды, добежав до груды камней, сцепились с защитниками. Как завязалась яростная, беспорядочная схватка на обломках стены, где невозможно было развернуться и где каждый удар казалось находил цель. Видел, как швейцарцы те самые, о которых он столько читал стояли насмерть, истекая кровью, но не отступая ни на шаг. Защитники, отчаянные, ведомые своим несгибаемым командиром, после нескольких часов сражения среди каменной крошки и гор трупов каким-то чудом отбили атаку. Приступ захлебнулся в крови, штурмующие откатились, оставив множество тел лежать у подножия стены. Герцог наблюдавший за штурмом издали, развернул коня и молча уехал в свой шатёр. Его лицо было мрачнее тучи, и советники старались не попадаться ему лишний раз на пути.


В лагере повисло тяжёлое, гнетущее молчание. К ночи когда крики раненых немного стихли, по рядам поползли слухи, мол штурм отбит, потери велики, а главные силы бернцев уже на подходе. Виктор, сидя у костра в окружении своих людей, слушал эти разговоры и мрачнел ещё больше. Он знал, что слухи правдивы. Знал, что швейцарцы уже близко. И знал, что если герцог не изменит свою диспозицию, всё кончится так же, как при Грансоне. Но он ничего не мог с этим поделать. Оставалось только ждать. Ждать - и надеяться, что его час ещё не пробил. "Скоро", - подумал он, глядя в огонь. - "Уже совсем скоро".


Следующие несколько дней тянулись бесконечно, словно само время замедлило свой ход. Армия герцога расстроенная неудачным штурмом, заняла вершину холма к югу от Муртена позицию, с которой открывался вид и на озеро и на далёкие леса, и на тонкую цепочку дыма над вражеским лагерем где-то за горизонтом. Лагерь бурлил угрюмой, нервной деятельностью,люди рубили деревья, копали рвы, вбивали в землю заострённые колья палисада. Плотники сколачивали деревянные щиты для бомбард, кузнецы чинили доспехи и оружие, маркитантки почуяв скорую битву, взвинтили цены на вино и хлеб. В воздухе висел тот особый, тягучий запах ожидания, какой бывает только перед большим сражением смесь азарта и страха.


Разведка докладывала, что главные силы бернцев уже недалеко, идут на выручку осаждённым. Герольды, носившиеся по лагерю, передавали приказы. Жаку Савойскому, графу де Ромонту, с его савойским корпусом отвели роль блокировать крепость с севера, чтобы гарнизон не мог ударить в спину, когда начнётся полевое сражение. Остальные войска - ордонансовые роты, наёмники, артиллерия, ополчение - расположились на холме и вокруг него, укрепляя лагерь. Позиция казалась надёжной с одной стороны крутой склон, с другой - озеро. Герцог наученный горьким опытом Грансона, не хотел повторять ошибок.


Виктор проводил время то в седле в составе своей роты,чего то ожидая,но команда всё не поступала, то в лагере где его люди маялись от безделья и неизвестности. Часами он сидел на своём немецком жеребце, вглядываясь в горизонт, за которым виделись близкие,невысокие еще в этих краях горы. Временами ему казалось, что он различает вдали движение - вспышку металла, облачко пыли, - но всякий раз это оказывалось обманом зрения. Они снова возвращались назад в лагерь без какого либо смысла.


Он чувствовал себя пешкой в чужой игре - и это чувство, унизительное и гнетущее, с каждым днём становилось всё невыносимее. Ему привыкшему самому принимать решения, самому вести, самому выбирать путь, теперь приходилось просто ждать. Ждать, пока кто-то - герцог, де Бьевр, кто угодно - решит, что ему делать. А он знал, что должно произойти. Знал с той неумолимой, ледяной ясностью, которая была доступна только ему одному. Знал, что швейцарцы ударят неожиданно - не так, как ждёт их герцог. Знал, что форхут и гевальтхуфен - авангард и главные силы - атакуют лагерь в лоб, отвлекая внимание. Знал, что их нахут - арьергард - обойдёт бургундцев с тыла, через лес, который все считали непроходимым и на который не обращают внимания. Знал, что всё кончится катастрофой - резнёй, паникой, бегством.


И он ничего не мог с этим поделать.


Это знание жгло его изнутри, как медленный, невидимый огонь. По ночам когда налетал внезапный дождь он лежал без сна под тентом,и глядя на близкие струи воды, прокручивал в голове возможные варианты. Пойти к герцогу? Упасть на колени, рассказать всё, предупредить? Но кто бы ему поверил? Чужак, мелкий барон, только что принятый на службу - да ещё и с подозрительным прошлым. Его подняли бы на смех, а то и обвинили в трусости или паникёрстве. Может быть, даже изгнали бы из лагеря с позором. Нет, к герцогу идти было нельзя. Попытаться поговорить с де Бьевром? Он уже сделал это однажды - и что вышло? Его выслушали, покивали, но ничего не изменилось. И потом - де Бьевр, при всей его проницательности, был человеком своей эпохи. Он мыслил в рамках рыцарской чести, а не тактической хитрости. Он презирал швейцарцев - этих мужиков с алебардами, а презирать врага означает недооценивать его. А недооценивать швейцарцев смертельная ошибка.


Наконец, не выдержав, он отыскал де Бьевра. Баннерет сидел на складном стуле у своего небольшого шатра,размером в несколько раз меньше чем на смотре.Сейчас он задумчиво играл в шахматы с одним из своих людей - пожилым, седоусым рыцарем, который, судя по выражению лица, безнадёжно проигрывал. Шахматы были небольшие походные, с фигурками из резной кости и де Бьевр, казалось, целиком погрузился в партию. Его длинные пальцы, унизанные перстнями, зависли над доской, выбирая между ходом конём и продвижением пешки. Это занятие - игра в шахматы было тем редким удовольствием, которому он предавался в минуты раздумий, когда нужно было отвлечься от тягостных мыслей о предстоящем сражении.


Виктор подошёл и остановился в двух шагах, ожидая, когда баннерет заметит его. Он знал, что перебивать невежливо, но ждать больше не мог. Каждая минута промедления приближала катастрофу, о которой знал только он один.


- Монсеньор, - произнёс он стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, - прошу простить, что отвлекаю. Я хочу провести разведку. Взять своих людей и пройти вперёд. Узнать где враг, сколько его, куда он движется.


Де Бьевр поднял голову от доски и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Сначала в его глазах мелькнуло раздражение - лёгкое, едва заметное, как тень от облака. Новоиспечённый вассал, только на днях принятый на службу, лезет с инициативой, когда старшие по званию решают, что делать. Он даже открыл рот, чтобы отчитать его, произнести что-то вроде "вы забываетесь, де Москау" или "это не ваша забота" но вдруг замер. Его пальцы всё ещё сжимавшие шахматного коня, застыли в воздухе.


Он вспомнил. Вспомнил их разговор в шатре во время смотра, когда этот странный московит проявил нешуточные знания из истории битв - Никополь, Грансон, тактика швейцарцев, манёвр Карманьолы. Вспомнил, как тот говорил о разведке, о том, что Александр Великий сначала увидел - потом победил. Вспомнил его слова о том, что нельзя атаковать вслепую. Тогда, в ту ночь, де Бьевр подумал, что этот человек знает больше, чем хочет показать. И теперь этот же человек стоял перед ним и просил разрешения сделать то, что он сам, де Бьевр, предлагал герцогу.


- Хорошо - произнёс он наконец, и его голос звучал спокойно, но тяжело. Он опустил шахматного коня обратно на доску, не глядя. - Действуйте. Но учтите: вы - сила малозначительная в моём отряде, и ваша гибель, при всей её печальности, ничего не изменит в общем ходе вещей. Поэтому - он повернулся и подозвал к себе одного из своих дизанье, угрюмого бретонца по имени Ив, который стоял у входа в шатёр - я придаю вам несколько моих стрелков. Для усиления.


Ив шагнул вперёд коренастый,невысокий с руками, привыкшими к древку алебарды и лицом, изуродованным старым шрамом через лоб и левую щёку. Шрам этот, оставленный ударом фальшиньона ещё при Монлери, стягивал кожу и придавал его лицу выражение вечной, застывшей угрюмости. Он молча ждал приказа.


- Ив - де Бьевр понизил голос и, наклонившись к дизанье, шепнул так, чтобы слышал только тот - следи за бароном. В оба. Если он попытается бежать ты знаешь, что делать. Это приказ. Но... - он сделал короткую паузу, - если он действительно найдёт врага и начнёт действовать, тогда слушайся его. Ты понял?


Ив перевёл взгляд своих тёмных, ничего не выражающих глаз с баннерета на Виктора и обратно. Затем коротко, по-солдатски кивнул.


- Будет исполнено господин.


Через четверть часа Ив вернулся с пятью стрелками - такими же угрюмыми бретонцами, как и он сам. Все они были в лёгких бригандинах,в сюрко с бургундским крестом, с арбалетами у седла и короткими мечами у пояса. Вид у них был бывалый, уверенный - не новобранцы, не ополченцы, а профессиональные солдаты, прошедшие не одну кампанию. Они молча выстроились у шатра и ждали.


Виктор оглядел своё пополнившееся воинство. Шестеро его людей - Пьер, Готье, Андре, Мишель, Жан-Длинный и он сам. И пятеро бретонцев Ива. Одиннадцать человек - не армия, конечно ,маленький, мобильный отряд, способный передвигаться быстро и незаметно.


- Выдвигаемся - коротко скомандовал он, забираясь в седло. - Держаться вместе. Без нужды не шуметь. Арбалеты держать наготове. Ив, твои люди замыкают колонну. Я иду вперёд с Пьером.


Ив молча кивнул и маленький отряд, выехав из лагеря мимо лениво зевающих часовых, углубился в сторону противника. Солнце висело в зените. Впереди была неизвестность.

В это время Карл, наученный горьким опытом Грансона, приказал своей армии занять позицию за недавно возведённым частоколом - длинной линией заострённых кольев и плетёных щитов, которые должны были стать непреодолимой преградой для швейцарской пехоты. Люди, ворча и поминая недобрым словом и герцога, и швейцарцев, и собственную судьбу, выбрались из палаток, облачились в доспехи и простояли в строю большую часть ночи, вглядываясь в темноту и вздрагивая от каждого шороха. Но враг не появился. Под утро, продрогшие и злые, они получили приказ возвращаться в лагерь. Тревога оказалась ложной.


Затем последовала вторая. И третья. Слухи о приближении врага возникали из ничего, как болотные огни, и каждый раз армия, как гигантский, неуклюжий зверь, поднималась, строилась, ждала - и ничего не происходило. Люди изматывались, их нервы были на пределе.

Двадцать первого июня Карл, чьё недоверие ко всем приходящим донесениям о передвижениях врага возросло до предела, принял решение, которое показалось ему единственно верным. Ложные тревоги, изматывавшие армию последние дни, сделали своё дело, герцог больше не верил ни дозорным, ни разведчикам, ни даже собственным командирам. Он решил увидеть всё сам.


Ближе к полудню он, сопровождаемый блестящей свитой конных жандармов теми самыми, что составляли гордость его ордонансовых рот выехал из лагеря. Кавалькада растянулась на добрую сотню шагов: впереди сам герцог в своём знаменитом великолепном доспехе, рядом Оливье де ла Марш, чуть позади несколько рыцарей из ближнего круга, оруженосцы,лучники тела. Кони, застоявшиеся в лагере, шли резвой рысью, всхрапывая и косясь на лес.


Карл поднявшись на невысокий холм и обозрев с большого расстояния позиции швейцарцев, увидел лишь часть их лагеря - передовые отряды .Основные силы были скрыты от его взгляда. Герцог вернулся в лагерь в сумерках, и выражение его лица, как рассказывали потом очевидцы, было спокойным, почти удовлетворённым. Он немедленно созвал совет и отдал приказ: основной массе войск возвращаться в лагерь и отдыхать. За частоколом, этой наспех возведённой линией из заострённых кольев и плетёных щитов, он оставил лишь заслон - две тысячи лучников и стрелков при поддержке тысячи двухсот всадников.


Герцог был уверен, что швейцарцы не пойдут на штурм хорошо укреплённого лагеря такими силами. Он полагал - и эта уверенность дорого ему обойдётся ,что они пошлют лишь небольшую колонну, маячащую вдали, с единственной целью: отвлечь его от осады города. А основными силами, думал он, они попытаются деблокировать Муртен, ударив с севера, где стоял корпус графа Ромонтского. Эта мысль разрывала его. Он не знал как поступить: пойти на соединение с Ромонтом, ослабив собственный лагерь? Или выждать за палисадами, в случае если здесь основное направление удара? Он колебался - и это колебание парализовало его волю.


В лагере воцарилась обманчивая тишина. Люди, вымотанные ночными бдениями и ложными тревогами, наконец-то получили возможность отдохнуть.


В это же самое время в швейцарском лагере, укрытом в лесу, тоже не спали. Там, в большой, холщовой палатке, шёл военный совет. Ханс фон Холлвил опытный военный прошедший Грансон и посвященный там в рыцари склонился над импровизированной картой. Рядом с ним стоял Ханс Вальдман молодой, амбициозный, уже успевший прославиться в стычках,он был в прошлом крестьянином,учеником сапожника,однако командовал самым крупным отрядом конфедератов. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, сидели их союзники - Ренатус Лоррейнский герцог Лотарингии, чьи земли были захвачены Карлом, и Освальд фон Тирстейн, чьи владения тоже пострадали от бургундской экспансии.


- Мы не можем позволить им бежать, - произнёс Холлвил, и его голос, глухой и низкий, разнёсся по палатке. - При Грансоне мы ударили в лоб, смяли их и заставили отступить. Но они ушли, почти без потерь, сохранив армию. В этот раз всё будет иначе. В этот раз мы их окружим.


- Как? - спросил Вальдман, хотя в его глазах уже блестел азарт.


- Основные силы форхут и гевальтхуфен, нападут на лагерь с фронта, - Холлвил провёл пальцем по карте. - Они отвлекут внимание. Их задача сковать врага, заставить его думать, что главный удар наносится здесь. А в это время нахут арьергард - при поддержке рыцарской конницы обойдёт их с фланга, через лес. И ударит в тыл. Когда они поймут, что окружены, - он сжал кулак,будет поздно.


- Рыцарская конница через лес? - уточнил Ренатус,поморщившись представляя как продираться мимо деревьев через кустарник.


- Вы и поведете, - кивнул Холлвил. -Всадники будут прикрывать нахут от осаждающих Муртен рыцарей. Удар должен быть внезапным. Бургундцы ждут нас с фронта. Они не ждут удара с тыла. И в этом наш шанс на победу.


Совет длился ещё некоторое время. Обсуждали детали: время выступления, маршруты, сигналы. Но главное решение было принято. Швейцарцы не повторят ошибку Грансона. Они не дадут врагу уйти.


Его крошечный отряд уже вторые сутки рыскал по вершинам холмов, то взбираясь на гребни, чтобы обозреть окрестности, то ныряя в низины, где можно было укрыться от чужих глаз. Местность здесь была пересечённой, заросшей густым лесом, и каждый новый подъём давался тяжелее предыдущего. Вдали то и дело мелькали далёкие разъезды - небольшие группы всадников, - но на таком расстоянии невозможно было разобрать, свои это или чужие. Виктор приказывал уходить в тень, пережидать, и они снова двигались дальше.


Шли налегке, без поклажи и запасов, взяв с собой лишь самое необходимое: арбалеты, болты, фляги с водой и запас сушёной трески на три дня. Треска была твёрдой, как фанера, так что её приходилось разрубать кинжалами на мелкие куски, а потом рассасывать на ходу, сидя в седле. Разжевать её, не рискуя сломать зубы, казалось невозможным. Андре однажды попытался и потом долго плевался, держась за челюсть. Пьер мрачно шутил, что этой рыбой можно отбиваться от врага не хуже, чем мечом. Но другой еды не было, и люди жевали, морщась и запивая водой из фляг.


Кони, измученные постоянными подъёмами и спусками и вынужденным переходом на подножный корм, всхрапывали и тяжело водили боками. Жан-Длинный, проводивший с лошадьми всё свободное время, хмурился и качал головой, но не говорил ни слова.


Виктор помнил - не из донесений, не из слухов, а из учебников, которые читал в прошлой жизни, - что швейцарцы наступали тремя колоннами. Форхут, гевальтхуфен, нахут. Авангард, главные силы, арьергард. Одна из них, та, что называлась нахут, должна была зайти далеко в обход. Он пытался угадать её маршрут, смещаясь то вправо, то влево, то снова возвращаясь на прежние позиции. Его люди не понимали смысла этих манёвров.


- Мессир, - не выдержал Пьер, когда они в очередной раз меняли направление, разворачивая коней и двигаясь обратно по собственным следам, - мы ищем что-то конкретное? Мы то идём на восток, то на север, то кружим на месте. Мы уже дважды были на этом холме.


- Да, - коротко ответил Виктор, не оборачиваясь. - Я ищу их арьергард. Он должен быть где-то здесь. Должен обходить нас с фланга.


- Откуда вы знаете? - недоуменно произнёс Пьер.


Виктор промолчал. Сказать о своём источнике не было никакой возможности - ни здесь, ни сейчас, ни когда-либо. Он просто продолжал ехать вперёд, вглядываясь в горизонт.


Они ночевали в лесу, под проливным дождём, который начался внезапно, как это бывает в предгорьях. Небо затянуло серой пеленой, и вода обрушилась сплошным потоком, превращая землю в хлюпающую грязь. Развести костёр не удалось - всё вокруг промокло насквозь. Люди сидели, завернувшись в плащи, под самыми раскидистыми деревьями, пытаясь укрыться от потоков влаги. Капли барабанили по листве, по шлемам, по спинам лошадей. Ив, бретонский дизанье, не сводил с Виктора угрюмого взгляда, но помалкивал. Его стрелки тоже молчали. Они привыкли выполнять приказы, даже если не понимали их смысла. Люди де Бьевра были прекрасно выучены и не пытались лезть со своим мнением. В отличие от Пьера.


- И что мы тут делаем, мессир? - снова спросил он, стуча зубами от холода.


- Ждём, - ответил Виктор. - И смотрим.


На следующий день, ближе к полудню, когда туман наконец рассеялся и первые лучи солнца пробились сквозь кроны, один из людей Виктора - молодой Андре, у которого было самое острое зрение в отряде, - заметил движение на противоположном склоне.


- Всадники! - крикнул он, указывая рукой. - Много! Там, на холме!


Виктор прищурился и вгляделся. С такого расстояния трудно было разобрать, кто это - свои или чужие. Но через несколько минут наблюдения, когда отряд на том холме развернулся и стали видны значки, сомнений не осталось: это была разведка герцога. Баннеры и вымпелы говорили сами за себя - бургундский крест, золотые лилии, гербы ближайших советников. Кроме того, отряд выглядел слишком богато и внушительно: сверкающие на солнце доспехи, парадные попоны, плюмажи на шлемах. Это был сам герцог со своей гвардией, который решил разведать диспозицию своими глазами. Пара сотен всадников стояла сейчас на вершине холма напротив далёкого лагеря швейцарцев - ровно там, где отряд Виктора побывал в первый день.


Виктор смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри у него всё сжимается в тугой, холодный ком. Герцог - тот самый человек, что всего несколько дней назад принял у него присягу стоял сейчас на холме и видел только то, что ему позволяли видеть. Только авангард, только часть сил - ту самую демонстративную колонну, которую швейцарцы намеренно выставили напоказ. Карл не знал, что главные силы конфедератов укрыты в лесу. Не знал, что нахут возможно уже движется в обход, пробираясь по заросшим лесом склонам, которые он, герцог, вероятно, счёл непроходимыми. И он вернётся в лагерь с ложной, губительной уверенностью, что враг не готовит серьёзного удара.


Виктор перебирал в уме всё, что знал о предстоящем сражении. Знания его были отрывочны, почерпнуты из лекций, которые он слушал вполуха, и книг, пролистанных наспех. Но даже этих обрывков хватало, чтобы понять: катастрофа неизбежна. Главные силы швейцарцев - форхут и гевальтхуфен - прошли сквозь бургундские порядки, словно нож сквозь масло. Они лишь ненадолго задержались у рва и палисада - той самой полевой фортификации, которую герцог приказал возвести. А потом хлынули дальше, сминая всё на своём пути.


Почему? Как им это удалось? Виктор не мог понять этого до конца. Он помнил, что в грядущих Итальянских войнах, которые начнутся через пару десятилетий, швейцарские баталии,эти ощетинившиеся пиками квадраты , будут успешно сдерживать именно с помощью полевой фортификации. Рвы, палисады, заранее подготовленные позиции - всё это станет стандартным приёмом против грозной швейцарской пехоты. При Мариньяно, при Бикокке, при Павии - везде, где у обороняющихся было время окопаться и выставить заграждения, швейцарцы несли чудовищные потери и не могли прорвать строй.Изнемогая под огнем артиллерии и стрелков,пусть не обращаясь в бегство,но по крайней мере без этой всеполамывающей неизбежности.


Так почему здесь, при Муртене, этот приём не сработал?


Возможно, дело было в том, что герцог просто не успел. Ложные тревоги измотали его людей, а когда настоящая атака началась, значительная часть армии ещё не вышла из лагеря и не построилась. Те, кто стоял за палисадом - две тысячи лучников и тысяча двести всадников, - оказались предоставлены сами себе, без поддержки главных сил. Их просто смели. Смяли числом, задавили массой. А когда строй обороняющихся дрогнул, нахут ударил с тыла, вызвав общую панику. И тогда началась резня.


"Вот оно, - подумал Виктор. - Ключевое слово паника. Не тактика, не численное превосходство, не качество оружия. Паника. Армия, которая не верит в своего командира, бежит, даже если у неё есть все шансы устоять. А Карл... Карл к тому моменту уже, возможно, потерял управление. И его солдаты, увидев врага со всех сторон, просто побежали".


Он вспомнил Грансон битву, о которой ему рассказывали де Бьевр и его товарищи. Там тоже всё началось с внезапной атаки швейцарцев, а кончилось паническим бегством, в котором бургундцы потеряли обоз и пушки, но сохранили армию. Здесь, при Mуртене, швейцарцы учли этот урок. Они намеренно окружили лагерь, чтобы никто не ушёл.


- Мессир, - окликнул его Пьер, заметив, что Виктор уже несколько минут стоит неподвижно, глядя на далёкий холм с людьми герцога. - Что-то не так?


- Всё не так, - глухо ответил Виктор. - Все сильно не так.


Он развернул коня и начал спускаться с холма. Его люди последовали за ним, всё ещё не понимая до конца, что происходит. Но Виктор знал история, которую он помнил по учебникам, разворачивалась прямо перед его глазами.Но деваться некуда нужно проводить разведку,если уж он взялся за это дело.Ночью опятьвсе повторилось,снова шел дождь.Снова они вымокли,и сам Виктор стал покашливать,видимо простудившись.Спутники смотрели на него все более недоверчиво,люди Ива какзалось даже враждебно,но продолжали выполнять его взаимоисключающиее команды.Он думал о позиции врага с точки зрения бургундцев, смотревших на юго-восток, в сторону леса. Но его собственный отряд смотрел с другой стороны. Для него "слева" было то, что для герцогского лагеря - фланг, возможно, даже тыл. Он смещался не в ту сторону. Нужно было идти левее, вдоль холмов, туда, где поросший густым лесом склон спускался к озеру. Именно там, если верить его памяти, должен был появиться нахут.


- Сворачиваем! - скомандовал он резко. - Идём левее. Вдоль холма.


- Но, мессир, - начал было Пьер, - там ничего нет. Мы уже проверяли вчера.


- Значит, проверим ещё раз.


Отряд Виктора продолжал свой путь вдоль кромки леса, стараясь держаться в тени деревьев. Кони, уставшие от многочасового перехода, шли шагом, опустив головы. Люди молчали - недосып, холод и постоянное напряжение сделали своё дело. Виктор ехал впереди, то и дело привставая на стременах и вглядываясь в просветы между деревьями. Его не покидало чувство, что они что-то упускают. Форгут и гевальтхуфен - авангард и главные силы - должны быть где-то там, впереди, готовясь к лобовой атаке. Но нахут, арьергард, та самая третья колонна, которая должна была обойти бургундцев с фланга, - где он?Такую прорву людей невозможно провести незаметно и совсем бесшумно,за короткое время.


Они двинулись в указанном направлении, продираясь сквозь густой подлесок. Ветки хлестали по лицам, кони спотыкались о корни. Прошло около часа. Лес постепенно начал редеть, и впереди показался просвет. Виктор поднял руку, останавливая отряд, и спешился. Дальше он пошёл пешком, пригибаясь, стараясь не хрустеть ветками под ногами.


То, что он увидел, заставило его замереть на месте.


Внизу, на противоположном склоне поросшего лесом холма, двигалась колонна. Но это был не разъезд, не небольшой отряд, не дозор. Это была целая армия. Тысячи людей, выстроенных в походный порядок, шли через лес, огибая бургундский лагерь с левого фланга - того самого, который считался прикрытым естественной преградой. Они двигались молча, без барабанов, без труб, без обычного шума, какой сопровождает войско на марше. Только мерный, тяжёлый шаг тысяч ног да редкое позвякивание оружия.


- Нахут, - прошептал Виктор одними губами. - Вот он.


Пьер и Ив, подкравшийся следом, замерли рядом.


- Матерь Божья, - выдохнул он. - Они заходят нам в тыл. Прямо через холм. А мы и не знаем.


- Мы уже знаем, - глухо ответил Виктор. - Теперь знаем.


Он смотрел на эту бесконечную, ощетинившуюся пиками и алебардами колонну, которая мерным, неумолимым шагом выползала из-за поросшего лесом холма, и понимал: часы бургундской армии сочтены. Нахут уже построен и скоро походным шагов утремится в тыл армии. Сейчас он выйдет из леса и ударит в тот самый момент, когда форгут и гевальтхуфен атакуют лагерь с фронта. И тогда начнётся резня.


Виктор сглотнул. В горле пересохло, хотя воздух был влажным после недавнего дождя.Он не мог изменить ход истории.Но он мог попытаться спасти хоть кого-то.


- Возвращаемся, - произнёс он и сам удивился тому, как твёрдо прозвучал его голос. - Быстро. Нужно предупредить де Бьевра. Может быть, ещё не поздно спасти хоть кого-то.


Он повернулся к Иву. Бретонец, всё это время молчаливо следовавший за ним, стоял рядом и ждал приказа.


- Ив, слушай меня внимательно. Ты своими людьми летишь во весь опор к лагерю. Найдёшь де Бьевра - и передашь ему: главные силы швейцарцев атакуют в лоб. Пусть готовятся. Пусть предупредит герцога, если ещё не поздно. Ты понял меня?

Ив, будучи совсем не дураком, сразу сообразил, что от него требуется. Старый приказ - следить за странным де Москау и не дать ему сбежать терял силу. Уж это он понял мгновенно. Дело принимало такой оборот, что ни о каком бегстве речи уже не шло. Речь шла о выживании всей армии.

- А мы, - произнёс Виктор - едем в другую сторону. К графу Ромонтскому. Нужно попытаться перехватить эту колонну на марше. Если она зайдёт в тыл основным силам герцога - всё. Конец. Мы должны попробовать задержать их. Дать герцогу время подготовиться. Поняли?


- Передам все в точности, господин - коротко ответил он и, не теряя ни секунды, развернулся в глубь леса где были его люди с конями .Через пятнадцать минут пятеро бретонских стрелков уже неслись вниз по противоположному склону, загоняя лошадей, перепрыгивая через поваленные стволы и хлеща поводьями по крупам.


Виктор проводил их взглядом и повернулся к своим.


- А мы, - произнёс он, - едем в сторону Муртена. К графу Ромонтскому.Поняли?


- Поняли, мессир, - ответил за всех Пьер, и в его голосе не было и тени сомнения.


- Тогда вперёд.


И маленький отряд, развернув коней, понёсся в противоположную сторону - туда, где на северном берегу озера стоял корпус графа Ромонтского, всё ещё блокировавший Муртен и ничего не знавший о том, что враг уже совсем близко. Ветер свистел в ушах, ветки хлестали по лицу когда они проносились в коридоре из ветвей, кони хрипели, но Виктор не сбавлял темпа. Он знал, что времени почти не осталось.


Виктор прискакал к лагерю графа Ромонтского на загнанных, взмыленных лошадях. Кони хрипели, бока их тяжело вздымались, с губ срывалась пена. Сами всадники выглядели не лучше: забрызганные грязью, с осунувшимися лицами, в одежде промокшей после ночного дождя.


У полевых укреплений их остановили. Часовые - савойские пехотинцы в лёгких бригандинах разглядывали их выставив алебарды над частоколом,дорга была прегорожена рогатками. Старший из них, угрюмый сержант с седыми усами, окинул прибывших подозрительным взглядом.


- Стоять! Кто такие? По какому делу?


- Барон де Москау! - выкрикнул Виктор, с трудом переводя дыхание. - У меня срочное донесение к графу Ромонтскому! От герцога! Пропустите!


- От герцога?А грамота с печатью имеется? - сержант нахмурился и спросил строго,впрочем сам он был не грамотен.


- Нет у меня грамоты! - рявкнул Виктор, чувствуя как внутри закипает ярость. - Некогда было! Враг уже рядом! Если ты меня сейчас не пропустишь, здесь к обеду будут швейцарцы! Ты этого хочешь?!


Сержант колебался. Он перевёл взгляд на Пьера, на Готье, на остальных - все они выглядели как люди, которые только что вырвались из ада. Что-то в их лицах заставило его решиться.


- Ждите здесь, - бросил он и скрылся за частоколом.


Время тянулось бесконечно. Виктор мерил шагами пятачок под стенами , сжимая и разжимая кулаки. Каждая потерянная минута приближала катастрофу. Наконец сержант вернулся - уже не один. С ним шёл молодой оруженосец в цветах Ромонта, который пригласил Виктора следовать за ним.


Их провели к шатру графа - простой палатке из плотной ткани. Граф Жак де Ромонт, высокий, худощавый мужчина с резкими чертами лица и усталыми глазами, сидел за походным столом,на котором были остатки утреннего завтрака в перемешку с деталями доспеха. Рядом стояли двое его капитанов в железе,но без шлемов. Все трое подняли головы, когда Виктор, всё ещё в грязном плаще и шагнул вперёд и поклонился.


- Граф - начал он стараясь говорить чётко и спокойно - прошу простить мою дерзость, но дело не терпит промедления. Я только что своими глазами видел крупный отряд швейцарцев. Он движется в обход основного лагеря герцога. Они заходят во фланг. Если мы ничего не предпримем...


- Постойте - перебил его Ромонт поднимая руку. - Кто вы такой? По какому праву вы являетесь ко мне с такими заявлениями? Вы утверждаете, что посланы герцогом. Где ваш документ?


- У меня его нет - честно ответил Виктор. - Я действую по собственной инициативе. Я барон де Москау, приписан к роте господина де Бьевра. Я был послан в разведку. И я видел их лагерь.Потом я решил проехаться дальше посмотреть что там.Так сегодня утром я увидел крупный отряд швейцарцев,тысячи людей с пиками и алебардами. Они уже обходят лагерь с фланга,в промежутке между позицией герцога и вами. Скоро они ударят.


- И вы хотите, чтобы я поверил вам на слово? - Ромонт прищурился. - Человеку, у которого нет ни грамоты, ни свидетелей известных мне лично? Вы понимаете, что можете оказаться лазутчиком, подосланным, чтобы увести мои войска от крепости?


- Понимаю - ответил Виктор, глядя ему прямо в глаза. - Но у вас нет времени на проверку. Если вы мне не поверите - через несколько часов всё будет кончено. Вы слышите? - Он указал рукой куда-то в сторону далёкого горизонта. - Там, в основном лагере, ещё тихо. Но это ненадолго. Когда начнётся атака, будет поздно.


В шатре повисла тишина. Ромонт молчал, и его лицо оставалось непроницаемым. Он перебирал в уме варианты. С одной стороны риск попасть в ловушку, снять блокаду с Муртена и дать гарнизону возможность ударить в спину. С другой проигнорировать предупреждение и обречь всю армию на окружение. Наконец он заговорил медленно, взвешивая каждое слово:


- Хорошо. Я рискну. Я разделю свои силы. Пехота останется здесь и будет блокировать крепость. Конница - жандармы и конные стрелки - выступит со мной. Мы попытаемся перехватить эту колонну на марше. Но вы - он ткнул пальцем в Виктора, - поедете с нами. Вы будете под надзором моих людей. Если ваши сведения подтвердятся - я принесу вам извинения. Если нет... - Он не закончил фразу, но Виктор понял.


- Я поеду с вами, граф - ответил он. - Мне скрывать нечего.


Ромонт кивнул и, резко повернувшись к своим капитанам, начал отдавать приказы. Голос его, привыкший перекрывать шум битвы, звучал как удар хлыста - коротко, властно, не допуская возражений. Капитаны, выслушав, бросались исполнять, и в лагере мгновенно поднялась та особая, лихорадочная суматоха, какая бывает только перед боем. Жандармы спешно облачались в оставшиеся части доспехов. Пажи и коневоды надевали доспехи на коней - огромных, мощных дестриэ, всхрапывающих и косящих налитыми кровью глазами, чуявшими близкую сечу. Сержанты выкрикивали команды, и по рядам прокатывалось эхо. Знамёна - савойские кресты, золотые львы на алом - разворачивались, хлопая на ветру, как крылья гигантских птиц. Лагерь в мгновение ока превратился в растревоженный муравейник .


Он видел сборы армии перед Лозанной, видел суету перед смотром, но это было другое. Там была парадная пышность, здесь - суровая, скупая деловитость людей, которые знают, что через час им, возможно, суждено умереть.


Через полчаса отряд - несколько сотен всадников, цвет савойского рыцарства, усиленный стрелками, - уже выезжал из лагеря, оставляя за спиной частокол, ров и пехоту, которая осталась блокировать Муртен. Впереди, во главе нескольких рот тяжёлой кавалерии, скакал сам граф Ромонт - прямой, надменный, в великолепном нюрнбергском доспехе, украшенном тонкой чеканкой. Его шлем с плюмажем из павлиньих перьев сиял на солнце, и вся его фигура дышала той особой, врождённой уверенностью, которая свойственна людям, привыкшим повелевать.


Рядом с ним, под пристальным надзором двух дюжих савойских латников ехал барон де Москау. Его собственные люди остались в лагере, под надзором, и это тревожило Виктора, но он понимал: спорить бессмысленно. Он здесь чужак, ему оказали доверие, но не до конца. И всё же где-то в глубине его души, помимо страха и напряжения, теплилась слабая, робкая надежда: может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, они успеют.Он даже не задумался что он словно актер в чужой пьесе, полностью включился в процесс повествования.


Они вышли на швейцарскую колонну примерно через час пути. Нахут арьергард конфедератов шёл походным шагом через широкое поле, расстилавшееся между лесом и озером. Это была та самая колонна, которую Виктор видел с холма и которая с тех пор не выходила у него из головы, тысячи людей, выстроенных правильным квадратом, ощетинившимся пиками и алебардами во все стороны. Пики первого ряда пока с торчали вверх, готовые в любой момент опуститься. Алебарды, эти страшные гибриды топора и копья, мерно покачивались в такт шагам. Они двигались без суеты, без криков, без барабанного боя - только тяжёлый, размеренный шаг тысяч ног, от которого, казалось, дрожала земля. Над строем колыхались значки десятки баннеров в середине строя - простые, грубо раскрашенные полотнища с медвежьими головами, с бычьими рогами и прочей геральдикой лесных и горных кантонов, чуждой и непонятной бургундскому глазу.


Теперь, когда их обнаружили, горцы отбросили всякую скрытность. Команды передавали горнами и барабанами, идти в тишине потеряло смысл. Звук рогов разносился над полем, низкий и протяжный, и от этого звука у Виктора мурашки бежали по спине.


Баталия была похожа на гигантского дикобраза, который полз через поле, и со стороны казалось, что нет такой силы, которая могла бы его остановить.


Граф Ромонт, придержав коня, оценил обстановку. Он был опытным военачальником, проведшим не одну кампанию, и понимал, что бросать кавалерию в лобовую атаку на ощетинившийся пиками строй - верный способ понести ненужные потери. Но и ждать, пока эта колонна выйдет в тыл основному лагерю, он не мог. Решение пришло быстро, почти мгновенно.


- Жандармов - в две линии! - скомандовал он, и его приказ, подхваченный сержантами, разнёсся по колонне. - Первая рота атакует левый фланг. Вторая - ждёт сигнала и бьёт в правый. Конным стрелкам рассыпаться и обстреливать врага с дистанции по готовности!


Рыцари пришли в движение. Тяжёлая кавалерия жандармы в полных доспехах, на мощных боевых конях, защищённых броней, выстраивалась в две линии. Первая под командованием самого Ромонта, должна была ударить в левый фланг баталии. Всадники поправляли тяжелые боевые копья, зажимали их под мышкой,прилаживая на фокры готовясь к таранному удару. Вторая, под началом одного из его капитанов, заходила правее, чтобы атаковать с другой стороны, когда первая уже свяжет врага боем. Конные стрелки, вооружённые арбалетами рассыпались по полю и приблизившись на расстояние выстрела, начали осыпать швейцарскую колонну болтами. Те отвечали скупо ,нечастые залпы из арбалетов и ручниц, но продолжали идти, переступая через падающих товарищей,и смыкая ряды.


Ромонт, оглядев строй заметил Виктора, бросил короткий взгляд на его доспех - простой,явно не рыцарский, не приспособленный для конной сшибки.


- Вы, барон, останетесь здесь - произнёс он. - Под охраной моих людей. Ваш доспех и конь для конной атаки не годятся. И не вздумайте никуда исчезнуть.Я вижу что вы были правы,но будьте пока при моем штабе.


Виктор молча кивнул. Спорить было бессмысленно,да он и не рвался в атаку,это было чревато мгновенной гибелью. Он остался на небольшом возвышении, откуда открывался отличный вид на поле, в окружении резервной группы латников среди которых были пажи,лекарь и несколько стрелков.


Граф Ромонт опустил забрало, поднял руку и резко опустил её. Лейтенант протрубил в рог низкий, протяжный звук перекрывший шум битвы и первая линия жандармов, пришпорив коней, пошла в атаку. Сначала шагом, потом быстрой рысью, наконец за несколько десятков шагов до баталии - галопом. Тяжёлые кони разогнавшись до полного хода, врезались в левый фланг ощетинившийся пиками баталии с грохотом, сравнимым разве что с ударом камнепада в горах. Земля казалось содрогнулась. Первый ряд швейцарцев был буквально смят,пики ломались с треском, люди падали под копыта, и жандармы, прорвав внешнюю линию, врубились вглубь строя, как нож в масло. Началась вязкая, жестокая рубка. Рыцари рубили сверху, их длинные мечи описывали смертоносные дуги. Швейцарцы отвечали снизу, целясь алебардами в коней - в незащищённые ноги, в брюхо прикрытой плейтнером, в шею. Один за другим жандармы падали,кого-то стаскивали с коня крюками на алебардах, цепляя за доспех, кого-то отгоняли десятком пик, кого-то добивали люцернскими молотами, когда конь, раненный в живот, рушился на землю, придавливая ногу всадника.Высокие седла играли сейчас против рыцарей,обеспечивая устойчивость в седле в момент удара копья,теперь на земле они затрудняли освобождение от упавшей лошади.Швейцарцы рубили молотами и алебардами как дровосеки,мешая друг дургу и сцепляясь древками.Доспехи были хороши,произведения миланских,нюрнбергских,пасаусских мастеров выдерживая десятки ударов прежде чем удар острия молота попадая в слабое место пробивал доспех.


И в этот момент вторая рота жандармов ударила в правый фланг. Ещё один сокрушительный натиск,ещё одна брешь. Но швейцарцы, собравшись, уже перестраивались, заполняя бреши новыми рядами, выходя из глубины строя. Их командиры, стоявшие в центре квадрата, под флагами, выкрикивали приказы. Барабаны отбивали ритм,горны ревели дурными голосами. Строй гнулся, но не ломался. Он был как упругая сталь.


Первая линия, потрёпанная и поредевшая, отошла чтобы перестроиться. Всадники отступали, уводя раненых коней, помогая спешенным рыцарям взобраться на крупы чужих лошадей. Граф Ромонт, забрало которого было забрызгано кровью - чужой или своей, готовился ко второй атаке. Но Виктор видел: ещё одна-другая такая, и у него не останется жандармов, способных атаковать. Потери были страшны,из роты в пару сотен рыцарей разом выбыло около пятидясяти людей ранеными и убитыми.В основном ранемыми ,но тенденция уже была видна.


Он пришпорил коня и не обращая внимания на окрики охраны, которая тут же пустилась следом, подлетел к графу.


- Монсеньор! - крикнул он перекрывая шум боя. - Вам нужна пехота! Вы не сможете разбить их одной конницей! Их слишком много, и они держат строй! Нужно сковать их с фронта, а конницей бить с флангов! Вызовите хотя бы тысячу пехотинцев из лагеря!


Ромонт, осматривавший поле боя, резко обернулся. Его лицо, видневшееся под поднятым забралом, было искажено яростью.


- Не учите меня воевать, барон! - рявкнул он так, что Виктор невольно отшатнулся. - Я знаю что делаю! Я командовал войсками, когда вы ещё...


Он осёкся. Потому что чёрт возьми, этот наглый барон был прав. Граф Ромонт старый вояка, проведший на полях сражений больше лет, чем этот выскочка вероятно, жил на свете, видел то же, что и Виктор. Он словно бил молотком по тесту - оно прогибалось, но потом, возвращало себе прежнюю форму. Швейцарская баталия была именно таким тестом. Каждый удар оставлял дыру, но тут же она исчезала, заполненная новыми рядами.


Ромонт выругался сквозь зубы длинно, грязно, от души помянув всех светых и архангелов и бросив ещё один взгляд на поле боя, на поредевшие ряды своих жандармов, на ощетинившуюся пиками баталию, которая продолжала стоять перестраиваясь, кивнул.


- Хорошо! Этьен! Скачи в лагерь! Поднять тысячу копейщиков и алебардщиков! Бегом! И пусть захватят еще стрелков!


Гонец молодой оруженосец с бледным, но решительным лицом умчался, хлестнув коня.


А на поле боя тем временем бойня приостановилась. Жандармы больше не атаковали они нависали угрозой, держась на расстоянии, перестраиваясь, готовясь к новому натиску. Швейцарцы тоже стояли на месте, закрывая бреши в обороне, оттаскивая раненых в центр каре, туда, где колыхались флаги и находилось командование. Арбалетчики тем временем осыпали горцев последними болтами колчаны пустели, но те стояли. Их строй, ощетинившийся пиками, был всё так же грозен.


Виктор смотрел на это и прикидывал,вероятно в это время форхут и гевальтхуфен уже ударили по лагерю Карла. Наконец швейцарские капитаны, видя, что кавалерия противника больше не атакует, а лишь держится на расстоянии, отдали команду. Горны протрубили сигнал и строй баталии этот гигантский, ощетинившийся железом квадрат медленно, словно нехотя, начал наступать на первую роту. Пики первого ряда до того торчавшие вверх , одновременно как по команде опустились, образовав смертоносную стену. Первые ряды сделали шаг. Вторые ещё один,третьи подхватили. По квадрату людей прошла волна и он двинулся вперед.


- Держать дистанцию! - закричал Ромонт и его приказ, подхваченный сержантами, разнёсся по колонне. - Не вступать в бой!


Первая рота жандармов, повинуясь команде, начала отступать. Это был странный, противоестественный манёвр, тяжёлая кавалерия гордость рыцарской армии, пятясь отходила перед пехотой. Кони чуявшие напряжение, всхрапывали и мотали головами, но всадники удерживали их. Конные стрелки полностью исчерпавшие боезапас, держались позади, демонстрируя готовность атаковать, но не осмеливаясь приблизиться к ощетинившемуся пиками строю. Их колчаны были пусты, и теперь они могли лишь изображать угрозу,сменив однако свои арбалеты на обнаженные мечи.


Граф послал гонца ко второй роте с приказом: "Не вздумайте атаковать до прибытия пехоты. Держитесь в отдалении. Ждите сигнала". Вторая рота стоявшая на правом фланге баталии, тоже отступила, сохраняя строй. Рыцари переглядывались, но дисциплина держалась,потери первых атак остудили наиболее горячих бойцов.


Прошло не менее двух часов Виктор не считал, но чувствовал это каждой клеткой своего измученного тела. Солнце уже начало ощутимо припекать,в доспехах было неистерпимо жарко,фляги притороченные к седлам пустели. Где-то там, за холмами, возможно гремела главная битва, но здесь, на этом фланге время словно застыло. Две армии кавалерия и баталия медленно шли как два затаившихся хищника, ожидая кто первым совершит ошибку.


Наконец вдали, на дороге, ведущей от лагеря, показались ряды людей. Сначала тёмная полоса у горизонта,потом колышущиеся знамёна,затем уже отдельные фигуры, различимые глазом.


- Копейщики - выдохнул кто-то рядом.


Но Виктор, прищурившись, вглядывался в приближающуюся колонну с тревогой. Что если это не свои? Что если швейцарцы успели прислать подмогу?Он помнил что швейцарские баталии были весьма мобильны не пике своих усилий.


- Монсеньор осмелюсь дать добрый совет - обратился он к Ромонту - нужно послать разведку. Убедиться, что это бургундцы, а не ещё одна баталия швейцарцев.


Граф раздражённый долгим ожиданием и бездействием, резко обернулся.


- Кто ещё это может быть, кроме нашей пехоты? - бросил он. - Я посылал за ними они идут. Что тут проверять?Что за неумеренная осторожность?


- Проверить, что это именно они - настойчиво повторил Виктор. - И что за ними не идёт никто другой. Мы не можем рисковать. Если это враг, мы попадём в клещи.


Ромонт хотел возразить, но поразмыслив нехотя кивнул. Он был слишком опытен, чтобы позволить гордости взять верх над осторожностью.В словах этого скверно говорящего барона был здравый смысл.


- Хорошо - проворчал он и повернувшись к своему лейтенанту произнес. - Этьен пошлите разведку. Пусть убедятся. И быстро.


Посыльный один из легко экипированных оруженосцев умчался, пригнувшись к седлу. Его конь, отдохнувший за время ожидания, шёл резвой рысью. Все взгляды были прикованы к нему, маленькая фигурка, приближающаяся к неумолимо надвигающейся колонне. Виктор, затаив дыхание, ждал. Если это враг - всё пропало. Они зажаты между двух баталий.


Но вот посыльный развернул коня и хлестнув его поводьями, поскакал обратно. Он кричал что-то ещё издали, размахивая рукой. Всадники у штаба подались вперёд.


- Свои! - донеслось до них. - Это наши! Копейщики из лагеря!


По рядам прокатился вздох облегчения. Ромонт, не скрывая удовлетворения, кивнул.


Наконец пехота приблизилась. Это была масса копейщиков и алебардщиков и стрелков - тех самых, что оставались блокировать Муртен. Они шли быстрым маршем, взмокшие, запыхавшиеся, но полные решимости. Их капитан будучи на лошади и вырввавшись вперед, подъехал к Ромонту и отрапортовал о прибытии.


- Строй своих людей напротив этих мерзавцев! - скомандовал граф указывая рукой в латной перчатке на вражесткий строй,находящийся не более чем в пятистах метров от них. - Вытянутым прямоугольником! Фронт - к баталии! Живо!

Капитан дав знать что он понял задачу припустил к своим войскам тащившимся вдали.


Виктор обозревал как невольный хронист этой битвы как неровная толпа вдали повинуясь командам, начала перестраиваться. Их строй был не таким безупречным, как у швейцарцев, но вполне достаточным для того, чтобы связать врага боем. Копья выставили вперёд, алебарды - на изготовку. Огроманая толпа бойцов, готовых идти в бой.


И вот две линии - бургундская пехота и швейцарская баталия , начали сближаться. Швейцарцы заметив новую угрозу, казалось снизили шаг. Их строй до того двигавшийся неумолимо, теперь замедлился. Противников у них стало больше. Их окружали с трёх сторон, с левого фланга нависала первая рота жандармов, с правого вторая, а с фронта надвигалась свежая пехота. Виктор смотрел на это и чувствовал, как в груди, помимо страха, разгорается что то наподобие азарта. Может быть. Может быть, они сумеют.

Линии пехоты начали сближаться,сначала сотня метров,потом пятьдесят,потом словно нерешительно остановились. Два прямоугольника - бургундский вытянутый, неровный и швейцарский плотный, ощетинившийся пиками, двигались навстречу друг другу через поле. Земля гудела от мерной поступи тысяч ног.И тут вдруг как будто произошел фазовый переход,после короткой остановки горцы бросились вперед. Сначала быстрый шаг. Потом почти бег трусцой. Барабаны до того отбивавшие мерный ритм, забились всё быстрее и быстрее, превращаясь в сплошной грохот, похожий на учащённое сердцебиение гигантского зверя. Пики первого ряда, опущенные горизонтально, образовали стену из заточенного железа. За ними, из глубины строя, выглядывал лес алебард, готовыех обрушиться на головы противника, как только тот приблизится. Рауслоферы не кричали - они бежали молча, и эта тишина была страшнее любого боевого клича. Только топот ног, только бой барабанов, только мерное позвякивание оружия.


Бургундская пехота выставив копья и алебарды, держала строй, но было заметно, как люди нервничают. Многие из них ещё утром стояли под стенами Муртена, не ожидая, что им придётся встретиться с главными силами конфедератов в полевом сражении. Передние ряды самые опытные, самые стойкие сжали зубы и приготовились к удару.


И удар произошёл. Два строя врезались друг в друга с глухим, утробным звуком, который был слышен, наверное, на много лье вокруг. Ломались пики, трещали щиты, крики раненых смешались с лязгом железа. Передние ряды обеих армий были неплохо одоспешены, и теперь сойдясь вплотную, они кололи друг друга пиками, не имея возможности отступить стиснутые со всех сторон плечами товарищей. Швейцарцы пользуясь длиной своих исполинских пик наносили уколы, целясь в лица, в шеи, в сочленения доспехов. Из задних рядов мелькали алебарды, опускаясь на головы бургундцев, пробивая шлемы и калеча плечи.


Казалось армии, уперевшись друг в друга застыли на месте. Но вот Виктор привстав на стременах, заметил то, отчего у него внутри всё оборвалось. По рядам бургундской пехоты словно прошла волна едва заметная, но неумолимая. Первые ряды дрогнули. Кто-то попятился, кто-то упал, и его место не сразу заняли. Строй ещё минуту назад казавшийся монолитным, начал медленно, неотвратимо прогибаться. Швейцарцы почуяв слабину, усилили натиск. Их барабаны били всё громче, всё яростнее. Первые ряды бургундцев не выдержав, подались назад. Ещё немного и начнётся паника,а за паникой - резня.


- Монсеньор! - закричал Виктор обращаясь к графу. - Пора! Ваш выход! Атакуйте! Сейчас или никогда!


Ромонт чьё лицо под поднятым забралом было бледным от напряжения и сам уже видел всё. Он не стал спорить или отвечать назойливому незнакомцу. Он резко поднял руку и опустил её.Горны протрубили сигнал общей атаки. Тяжёлая кавалерия, застоявшаяся в ожидании, пришла в движение. Первая рота ударила в левый фланг баталии, вторая - в правый. Кони разогнавшись до галопа, врезались в строй швейцарцев и снова началась та же вязкая, кровавая рубка, что и прежде. Но теперь швейцарцы были скованы с фронта пехотой. Они не могли свободно маневрировать, не могли перестраиваться.К тому же строй бургундской пехоты более вытянутый по флангам стал заворачиваться охватывая швейцарцев по флангам.Те увидев атаку своей конницы казалось воспряли и бросились в бой с новым пылом.


Виктор оставшись без дела, проводил взглядом атакующих жандармов и вдруг словно молния, его осенило. Он пришпорил коня и поскакал туда, где держались конные стрелки ,те самые, что уже час назад исчерпали боезапас и теперь лишь демонстрировали угрозу. Он нашёл их капитана и крикнул ему, перекрывая шум боя:


- Капитан! У вас есть ещё болты? Хотя бы несколько?


- Ни одного, - мрачно ответил тот. - Всё расстреляли.


- Тогда атакуйте! - Виктор указал на швейцарскую баталию, которая сейчас, скованная с трёх сторон, отчаянно отбивалась. - Ударьте им в тыл! Где нет пик! Они вас не ждут! Ваши люди всё ещё при оружии - пустите его в ход! Мечи, кинжалы, что угодно! Главное - ударьте!


Капитан колебался лишь мгновение. Потом видимо поняв, что этот странный рыцарь прав, кивнул и развернув коня гаркнул на своих людей:


- Стрелки!Бургундия!С нами святой Андрей! Бей этих ублюдков в спину!


И конные стрелки ,лёгкая кавалерия не приспособленная для таранного удара, но вполне способная на фланговый охват, пришпорили коней и понеслись в обход баталии, заходя ей в тыл. Виктор, не раздумывая, пристроился к ним,он выхватил притороченный к седлу свой немецкий трофей и наравне со всеми летел в строю обтекая огромный квадрат бьющихся людей. Его доспех был не для конной сшибки, но сейчас это не имело значения. Сейчас имело значение только одно, ударить. Ударить так, чтобы швейцарцы, зажатые с четырёх сторон, наконец дрогнули. Или хотя бы замедлились. Или хотя бы перестали наступать.


Но не всё оказалось так просто. Тыл баталии та сторона квадрата, что была обращена к лесу, состоял из самых бедных, самых никчемных жителей лесных кантонов. У них не было ни доспехов, ни даже завалящей стёганки - только грубые серые котты, заплатанные и выцветшие. Но у них были алебарды. Тяжёлые, двуручные, с широкими лезвиями напоминавшими лемех плуга и крюками на обухе, способные и доспех пробить, и всадника стащить, и коню ноги подсечь.


Конные стрелки врезались в этот строй с ходу, рассчитывая на лёгкую добычу. На мгновение им это удалось,первые ряды швейцарцев, застигнутые врасплох, были смяты, и всадники, рубя направо и налево, прорвались вглубь. Но горцы быстро опомнились. Алебарды взметнулись в воздух, и сразу несколько коней рухнули на землю с перебитыми ногами, с распоротыми животами, заливая всё вокруг кровью. Всадники летели через головы, падали под копыта и их тут же добивали короткими мечами и кинжалами.


Лошадь под Виктором тоже была убита. Тяжёлое лезвие алебарды, описав дугу врубилось ей в шею и конь захрипев, рухнул на бок, придавив ногу всадника. Виктор не выпуская меча,чудом выдернул ногу из стремени, откатился в сторону и вскочил на ноги. Голова гудела, но времени приходить в себя не было,прямо на него замахиваясь алебардой, бежал швейцарец - молодой, светловолосый, с перекошенным от ярости лицом,в смешном колпаке с рожками.Виктор во всех подробностях разглядел белый швейцарский крест нашитый на его котту.


Виктор перехватил меч обеими руками. Длинный нюрнбергский клинок тот самый, что он взял у немца, был хорош для пешего боя. Первый удар он принял на боковую поверхность клинка,просто отвёл алебарду в сторону и шагнув вперёд,переводя клинок коротко ткнул остриём в лицо. Швейцарец упал, даже не вскрикнув. Второй размахивая коротким мечом,скорее кинжалом попытался ударить сбоку, Виктор ушёл с линии атаки, перехватил клинок в позицию полумеча, одну руку на рукоять, вторую на середину лезвия и точным, экономным движением вогнал остриё ему в горло, чуть выше ключицы. Третий замахнулся алебардой сверху Виктор нырнул под удар, оказавшись в мёртвой зоне и нанёс короткий удар рукоятью меча по зубам. Швейцарец взвыл, выпуская оружие, и тут же получил колющий удар в живот.


Виктор двигался в гуще схватки, как акула. Длинный меч в его руках мелькал, оставляя за собой кровавый след. Он не рубил широко - он бил коротко, точно, экономно, целясь в лица, в шеи, в животы. Алебарды грозные на дистанции, в тесноте ближнего боя мешали друг другу, цеплялись древками и он использовал это. Он нырял под них, уклонялся, отводил в сторону и наносил укол за уколом.


Конные стрелки, заметив его успех и увидев как швейцарцы начали пятиться, с рёвом бросились в пробитую брешь. Спешившись потому что в такой тесноте конь был обузой, они схватились за мечи, кинжалы, чем попало и врубились в расстроенные ряды горцев. Началась резня. Швейцарцы атакованные с тыла в самый неподходящий момент, когда их главные силы были скованы с фронта и флангов, дрогнули. Кто-то бросил оружие и побежал. Кто-то, наоборот, попытался перестроиться, но было уже поздно. Паника, как искра, перекинулась с задних рядов на средние.


И в этот момент, словно почувствовав слабину врага, жандармы Ромонта усилили натиск. Горны протрубили сигнал, и тяжёлая кавалерия, перегруппировавшись, снова ударила с флангов. Бургундская пехота, ещё минуту назад готовая побежать, воспрянула духом и выставив копья, двинулась вперёд. Швейцарская баталия, зажатая с четырёх сторон, начала разваливаться. Их строй, ещё недавно казавшийся несокрушимым, теперь рассыпался на отдельные островки сопротивления, которые одно за другим гасли под натиском бургундцев которые теперь брали числом.


Виктор тяжело дыша и вытирая кровь с лица, остановился. Вокруг него лежали тела его работа, но он не чувствовал ни торжества, ни радости. Только усталость. И странное, горькое удовлетворение. Они сделали это. По крайней мере, здесь, на этом фланге. Может быть, это ничего не изменит в общей картине битвы. Может быть, основная армия герцога уже разбита. Но здесь и сейчас они выиграли. И это было важно.


Швейцарцы бежали. Их строй ещё недавно казавшийся несокрушимым, рассыпался на глазах, как карточный домик. Задние ряды, прорванные конными стрелками дрогнули первыми и бросая оружие, устремились к спасительному лесу, темневшему на склоне холма. За ними словно волна, захлестнувшая всё, побежали остальные. Паника вспыхнувшая в тылу, докатилась до передних рядов и те кто ещё минуту назад отчаянно рубился с бургундской пехотой, теперь поворачивались спиной и бежали не разбирая дороги.


Конница рубила их. Жандармы, разгорячённые долгим, изматывающим боем теперь с холодной, безжалостной методичностью настигали бегущих и их длинные мечи взлетали и опускались, оставляя за собой кровавую жатву. Тяжёлые кони врезались в толпу, сминая людей, топча упавших. Преследующая бургундская пехота едва поспевала за всадниками добивая раненых и собирая немногих пленных. Полем боя ещё недавно оглашавшимся лязгом железа и криками, теперь властвовали совсем другие звуки, стоны умирающих, хриплые команды сержантов, топот копыт и далёкий, затихающий шум бегства.


Виктор тяжело дыша стоял над телом убитого им швейцарца. Длинный меч в его руке был по самую гарду залит кровью, которая уже начинала подсыхать и темнеть на стали. Всё тело болело он не заметил, когда именно получил удар по плечу, - но кости, кажется, были целы.На его кирасе теперь диднелись пара новых вмятин. Он огляделся. Вокруг него поле было усеяно телами и в серых коттах прямыми и в бургундских с косыми крестами. Конные стрелки конные и пешие добивали последних сопротивляющихся на этом участке битвы.


Ему нужна была лошадь. Его собственный конь лежал где-то там у кромки баталии с перебитой шеей. Виктор не выпуская меча, зашагал через поле, переступая через тела и обломки оружия. Первый конь, которого он попытался поймать, шарахнулся и умчался прочь. Второй гнедой с пустым седлом стоял понурив голову пугаясь запаха крови противавшей траву. Виктор осторожно приблизился схватил поводья и ухватившись за луку седла с трудом взобрался наверх. Нога придавленная упавшим конём, болела,но слушалась.


Он тронул коня и поскакал через поле, лавируя между группами бургундцев, обыскивающих убитых, и редкими, ещё сопротивляющимися швейцарцами. Его глаза выискивали одну-единственную фигуру: высокий шлем с павлиньим плюмажем, дорогой доспех с чеканкой, прямая надменная осанка. Граф Ромонт. Наконец он увидел его, граф в окружении своих оруженосцев и капитанов отдавал приказы, направляя преследование.


- Монсеньор! - закричал Виктор, подлетая и вздергивая поводья. - Монсеньор!


Ромонт обернулся. Его лицо под поднятым забралом было всё в крови, но это была чужая кровь.Плюмаж прежде великолепный ,сейчас был обломан и выглядел хвостом общипанного петуха. Он смотрел на Виктора с тем же выражением, что и до этого,смесь раздражения,но к нему теперь добавилось и невольное уважение.


- Что ещё, барон? - спросил он,тем не менее более учтиво,добавив чуть иронии. - Вы опять будете меня учить?


- Нет, монсеньор, - Виктор придержал коня, переводя дыхание. - Сейчас не время. Смотрите, враг рассеян. Они бегут в лес, как стадо баранов. Вы можете гнать их хоть до самого Берна ,это ничего не изменит. Там, он выбросил руку в сторону далёкого горизонта, там решается всё. Главные силы герцога, возможно, ещё держатся. Если мы пойдём туда - мы можем переломить ход сражения. А эти бродяги, - он кивнул на бегущих на кромке леса швейцарцев, - пусть бегут. Трофеев с них всё равно не возьмёшь.


Ромонт хотел возразить. Его лицо всё в крови и поту, исказилось - видно было, что он разрывается между желанием довершить разгром врага и пониманием того, что этот наглый барон опять говорит дело. Он бросил взгляд на бегущих швейцарцев. Потом на своих жандармов, уставших, но готовых драться. Потом на далёкий горизонт.


- Чёрт с вами, - сказал он наконец. - Вы уже дважды были правы сегодня. Будь по-вашему. Пехота пусть дожимает этих, а конница идёт на помощь герцогу.


Он повернулся к капитанам и, поднявшись в стременах, рявкнул:


- Общий сбор! Трубить сигнал! Все способные к маршу за мной! Идём к основному лагерю!


Горны трубили. Сначала один ближайший к графу, потом другой дальний, потом третий и звук этот резкий, повелительный, разнёсся над полем, перекрывая стоны раненых и далёкий шум бегства. Жандармы прекратив преследование, начали стекаться к графу. Сначала единицы те кто был ближе всех. Потом подгоняя уставших коней подтягивались остальные. Горнист молодой парень в помятом доспехе уже красный от натуги, всё продолжал трубить и звук его рога хриплый и надрывный, летел над полем, над холмами, над лесом. И всё больше людей откликаясь на этот зов привывали под знамя графа Ромонтского.


Виктор смотрел на них и видел что их отряд поредел - из тех нескольких сотен, что выехали из лагеря, вернулись в строй далеко не все. Многие остались лежать там на поле у подножия холма, где ещё недавно стояла ощетинившаяся пиками баталия. Уцелевшие потеряли свой лоск, мятые, иссечённые доспехи и щиты, уставшие, взмыленные кони, лица покрытые коркой крови и грязи. Но всё это потрёпанное, усталое, поредевшее всё ещё представляло собой грозную силу. Силу которая только что разбила швейцарский нахут. Силу которая ещё могла драться.


Через четверть часа колонна несколько сотен всадников всё что осталось от конницы Ромонта,уже двигалась шагом через поле, оставляя за спиной поле боя и многие сотни павших людей. Тела в серых коттах и в бургундских бригандинах лежали вперемешку и над ними уже кружили первые вороны, почуявшие добычу. Пехота оставленная добивать разбежавшихся швейцарцев, постепенно скрылась из виду.


Виктор скакал рядом с графом чувствуя, как боль в плече нарастает с каждым шагом коня. Удар древком алебарды или может быть, это было падение с лошади? давал о себе знать, рука плохо слушалась, пальцы левой руки сжимали поводья через силу. Но он не обращал на это внимания. Он даже не думал об этом. Все его мысли были там, впереди, где за холмами гремела главная битва.


Он не мог объяснить себе что им движет. Какая-то дурацкая, иррациональная упрямость та самая, что заставляла его когда-то, в прошлой жизни, тренироваться в зале сквозь усталость. "Я дерусь, потому что дерусь". Эта фраза, невесть откуда всплывшая в памяти, была до смешного простой и до смешного верной. Он мог бы остаться там на поле, и никто бы его не осудил. Мог бы развернуть коня и уехать в лагерь к своим людям. Но он ехал вперёд.Но какая то дурацкая уверенность гнала его вперед.


В то самое время в главном лагере герцога Бургундского творилось то чего Карл Смелый боялся больше всего. Вчера он вернулся с разведки где, по его мнению лично убедился в слабости врага. Армия отдыхала. Сам он раздражённый непонятной диспозицией развернувшейся пред ним сидел в шатре совещаясь со своим штабом, когда вбежал запыхавшийся гонец.


- Ваша светлость! Швейцарцы! Они атакуют палисады!


Карл вскочил. Этого не могло быть. Он сам видел,там лишь небольшой отряд, демонстрация. Ложная тревога? Снова? Но гонец был бледен, и в его глазах стояла неподдельная тревога.


- Трубить общий сбор! Строить войска на поле! - рявкнул герцог и его приказ, подхваченный ординарцами, вихрем пронёсся по лагерю.


Началась страшная суета та самая что всегда бывает, когда армия застигнутая врасплох пытается в считанные минуты сделать то, на что обычно уходят часы. Люди ещё недавно спавшие,пившие вино или игравшие в кости хватались за оружие, натягивали доспехи, искали своих капитанов. Многие не верили, сколько раз за последние дни их поднимали по ложной тревоге! Кто-то ворчал, кто-то чертыхался, кто-то вообще не спешил, полагая, что и на этот раз всё обойдётся. Но нарастающий гул, доносившийся от палисадов южного говорил о том, что на этот раз всё всерьёз.


А тем временем первые ряды форхута авангарда конфедератов уже миновали открытое пространство и неумолимо приближались ко рву и палисаду.Идя в тишине они забили в барабаны только тогда когда ух заметили дозорные на палисаде. Передний отряд под развевающимся знаменами горных кантонов вёл амбициозный капитан Ханс Вальдман,сам он в центре баталии в окружении штабных офицеров сигнальщиков и трабантов шел бодрым шагом. Его люди двигались плотным, ощетинившимся пиками квадратом, и мерный бой их барабанов наконец разнесся над полем. Сзади под углом к авангарду,соблюдая небольшую дистанцию в несколько сотен шагов, такими же несокрушимыми рядами надвигался гевальтхуфен,огромный квадрат в десяток тысяч бойцов, главные силы ведомые старым опытным Хансом фон Холлвилом.


Наёмные английские лучники оставленные за палисадом, встретили врага первыми, благо их старые добрые тисовые луки, ростом почти с человеческий рост, позволяли стрелять по площадной цели залпами с дальней дистанции. Их командир седоусый ветеран, прошедший ещё французскую кампанию , выкрикнул команду и сотни стрел взвились в воздух. Серая дымка, на мгновение затмившая небо, с шелестом описала дугу и обрушилась на головы швейцарцев. И тут же без остановки как автоматы, лучники выпустили следующие залпы, один, другой, третий. Воздух зазвенел, запел, словно самим голосом смерти, приближающейся сверху.


В плотной, стиснутой со всех сторон плечами товарищей баталии невозможно было уклониться, невозможно было поднять щит,потому что щитов просто не было. Кто-то падал сразу, сражённый стрелой в лицо или в шею. Кто-то раненный в ногу или плечо, спотыкался и исчезал под ногами идущих следом. Но остальные словно не замечая потерь продолжали идти. Капитан Вальдман шагавший в центре баталии даже не обернулся. Его люди переступали через павших ,через тех кто ещё шевелился, через тех кто уже затих смыкали ряды. Путь баталии стал заметен по дорожке из лежащих или вяло шевелящихся тел, оставленных позади.


Тогда заговорили бомбарды. На холме, позади линии палисада, расположилась часть бургундской артиллерии несколько тяжёлых орудий и пара дюжин кулеврин поменьше. Канониры деловито суетились вокруг своих орудий с той особой, мрачной занятостью какая бывает у людей знающих своё ремесло.


- Заряжай! - рявкнул старший канонир, пожилой фламандец с лицом покрытым частичками порошинок застрявшими под кожей при неудачном затяжном выстреле.


Его подручные двое молодых парней с длинными банниками засуетились с удвоенной скоростью. Зарядный ковш с порохом скользнул в ствол бомбарды,затем пук тряпья,плотно утрамбованный, за которым последовало каменное ядро. Канонир приник к орудию, чуть подправил угол возвышения деревянными клинышками, прищурился и убедившись что навёл верно махнул рукой.


- Огонь!


Металлический штырь раскаленный в жаровне коснулся запального отверстия. Бомбарда взревела выбросив клуб густого, удушливого дыма тут же затмившее позицию. Тяжёлое каменное ядро с грохотом вырвалось из ствола и понеслось над полем, прочертив в воздухе едва заметную дугу.


- Попал! - крикнул молодой подручный привставая на цыпочки и вглядываясь вдаль где в ощетинившейся пиками колонне на мгновение образовалась прореха. - Глядите прямо в строй!


Но радость его была недолгой. Прореха тут же затянулась, как рана на живой плоти, - задние ряды просто переступили через павших и сомкнулись снова.


- Заряжай! Снова! - скомандовал канонир и работа закипела опять.


Кулеврины стоявшие по бокам тоже дали залп. Их ядра поменьше и полегче, с визгом пронеслись над головами лучников и запрыгали по полю поднимая фонтаны земли. Одно ядро ударившись о твёрдый грунт, подскочило и врезалось в ряды швейцарцев на уровне пояса там где не было ни доспехов, ни щитов. Несколько человек упали разом, но остальные, словно не заметив этого, продолжали идти.


- Смотри, смотри! - кричал молодой канонир, хватая за рукав своего старшего товарища. - Мы их косим, как траву! Ещё залп - и побегут!


Старший канонир сам отец троих сыновей молчал глядя вдаль. Его лицо, покрытое сеткой морщин, оставалось непроницаемым, но в глазах, прищуренных от яркого солнца, читалось нечто иное не азарт, не торжество, а глубокое, почти суеверное недоумение. Он видел то, чего не видел его юный подручный. Он видел, как швейцарцы, оставляя за собой дорожку из трупов, не замедляются ни на шаг. Как их строй пробитый в одном месте, смыкается в другом. Как они идут не кланяясь ядрам, не оглядываясь на павших.


- Не побегут, - пробормотал он и его голос потонул в грохоте очередного залпа.


Ядра продолжали свою кровавую жатву. Вот одно, выпущенное из тяжёлой бомбарды, ударило в самую гущу строя и там, где только что шли люди, образовалась куча из разорванных тел, оторванных рук и ног. Кровь брызнула фонтаном, крики ужаса и боли взметнулись над полем. Канониры видевшие это на мгновение замерли ,даже они привыкшие к мощи своих орудий не могли смотреть на такое без содрогания. Но швейцарцы даже не остановились. Задние ряды, переступая через павших, через ещё живых, заполнили брешь и двинулись дальше.


- Пресвятая Дева - прошептал канонир и его рука, сжимавшая банник дрогнула. - Они вообще люди? Из плоти и крови?


Вопрос повис в воздухе без ответа. Строй швейцарцев, ощетинившийся пиками, продолжал наступать, словно сама смерть была для этих людей лишь досадной помехой, а не окончательным приговором. И с каждой минутой, с каждым залпом, с каждым павшим горцем в сердцах канониров нарастало то самое чувство,чувство, от которого холодеет в груди и слабеют руки. Чувство, имя которому - ужас.


Английские лучники, привыкшие к тому, что после нескольких залпов враг обычно замедляется или отступает, смотрели на это с нарастающим ужасом. Они стреляли и стреляли, пока пальцы не начинали кровоточить, пока тетивы не начинали рваться, пока колчаны не пустели. Но швейцарцы всё шли и шли, и расстояние между ними и палисадом неумолимо сокращалось. Три сотни шагов. Двести. Сто пятьдесят. Капитан лучников, видя, что враг уже почти у рва, крикнул отступать - но было поздно.

Первые ряды форхута достигли рва. С ходу, не замедляясь, они начали карабкаться вверх по осыпавшимся склонам, цепляясь за колья палисада, подсаживая друг друга. Защитники - те немногие, что были оставлены в заслоне, - встретили их копьями и алебардами. Завязалась яростная схватка на гребне укреплений. Но заслон был слишком мал. Слишком мало людей поставил герцог, уверенный, что швейцарцы не пойдут на штурм.

Паника, как огонь по сухой траве, перекинулась на защитников палисада. Кто-то побежал первым, за ним - второй, третий..

Путь был открыт. Швейцарцы, перевалив через палисад и ров потоком хлынули внутрь бургундских позиций. Барабаны гремели, заглушая крики умирающих. И где-то впереди, на холме, герцог Карл, ещё не до конца осознавая масштаб катастрофы, пытался построить свои войска для контратаки. Но время похоже было упущено.


Швейцарцы, перевалив через палисад и ров, хлынули на внутреннюю сторону укреплений, но их строй ещё недавно казавшийся несокрушимым был расстроен. Преодоление препятствия, пусть даже оставленного защитниками, неизбежно разорвало ряды. Тысячи людей, только что шагавших плечом к плечу теперь перемешались. Форхут и гевальтхуфен наступавшие друг за другом, сбились в одну огромную колышущуюся массу, которая пыталась восстановить стройность.


Это было непросто. Квадраты баталий насчитывали по многу тысяч человек каждый, и перестроить их под огнём и в виду приближающегося врага было задачей почти невозможной. Капитаны Вальдман, фон Холлвил надрывая глотки выкрикивали команды. Значки колыхались над головами, указывая места сбора. Барабаны отбивали ритм, но в общем шуме они смешались в один невнятный ритм. Люди метались,искали свои ряды набранные по цеховой или местной принадлежности, натыкались друг на друга. Кто-то, раненный стрелой или ядром, падал и его затаптывали. Другие потеряв строй, просто бежали вперёд но это было уже не управляемое движение а хаотичный порыв.


В этот критический момент когда швейцарцы ещё не успели восстановить свои знаменитые квадраты герцог Карл бросил в контратаку первые подоспевшие части. Это были ордонансовые роты, те самые, что ещё утром стояли на смотру в блеске доспехов и вымпелов. Они ударили с холма конные их пытались поддержать пешие, пытаясь смять врага пока тот не оправился. Завязалась свалка та самая скварная рубка, где нет ни строя, ни порядка, ни тактики, а есть только ярость и отчаяние. Бургундцы вводили свои части по очереди, по мере того как они прибывали на поле,одна рота, ещё не развернувшись до конца, уже бросалась в бой, за ней другая. Они накатывались как волны на скалы, но волны эти были разрозненны, лишены единого командования. У швейцарцев же был набран темп. Их авангард ещё не до конца перестроившийся, всё равно шёл вперёд, увлекаемый инерцией атаки. Они не ждали пока строй восстановится ,они просто бежали на врага и их напор был страшен.


Бургундцы застигнутые врасплох и не успевшие построиться, вступали в бой по частям и это была их главная беда. Одна рота жандармов атаковав левый фланг швейцарцев на мгновение смяла передовые ряды и тут же была отброшена, потому что с фланга по ней ударили свежие силы гевальтхуфена. Другая рота, пытавшаяся зайти с правой стороны, завязла в рукопашной и была почти полностью вырублена. Командиры гибли один за другим, и управление войсками таяло на глазах.


Но было и то, что спасло бургундцев от полного разгрома в первые же минуты,хотя никто из них,даже сам Герцог об этом даже не подозревали. Нахут та самая колонна которую Виктор и Ромонт остановили ценой невероятных усилий, не пришёл по плану на помощь своим. Вальдман и Холлвил завязавшие в схватке и ожидавшие удара с тыла по бургундцам, напрасно всматривались в сторону леса. Их арьергард который должен был замкнуть окружение и довершить разгром так и не появился. Это дало бургундцам драгоценную передышку, которой они, впрочем пока не сумели воспользоваться.


Тем временем на левом фланге, где располагался корпус прикрытия основного лагеря, завязался свой бой. Швейцарская конница - рыцари из союзных Лотарингии и Австрии, ведомые герцогом Ренатусом Лоррейнским и Освальдом фон Тирстейном врезалась в ряды бургундцев. Тяжёлая кавалерия союзников уступавшая в численности отчаянно рубилась с жандармами герцога пытаясь прорваться к лагерю. Бой шёл с переменным успехом, лотарингцы разгорячённые ненавистью к Карлу, захватившему их земли дрались с удвоенной яростью. Бургундцы, защищавшие лагерь стояли насмерть.Тут все шло по принципу рыцарской сшибки,роты жандармов врезались друг в друга на полном ходу,копьями вынося противника из седла,проверяя прочнотсь щитов и доспехов.И пока тут царила шаткая ничья.


Весь этот хаос, разрозненные отчаянные атаки бургундцев,слегка расстроенные, но всё ещё грозные ряды швейцарцев, отчаянная рубка конницы на левом фланге, где лотарингские рыцари сшибались с бургундскими жандармами, создавал картину боя в которой никто уже не понимал что происходит. Пороховой дым накрыл поле удушливым, горьким покрывалом хотя артиллерия уже была неэффективна так как войска смешались. В этом мареве мелькали тени, вспыхивали блики на доспехах, слышались крики, которые тут же тонули в общем гуле. Командиры, охрипшие от крика, выкрикивали приказы, но их никто не слышал. Солдаты дрались не за победу,за выживание. Каждый удар сердца, каждый взмах меча, каждый шаг назад или вперёд был продиктован не тактикой, а инстинктом. И всё больше и больше людей, поддавшись этому древнему, животному страху, отступали с поля боя.


А где-то там на холме, в окружении свиты герцог Карл кусая побелевшие губы, смотрел на поле боя и понимал. управление армией ускользает из его рук, как вода сквозь пальцы. Его лицо, обычно замкнутое и высокомерное, сейчас было бледным, а на виске билась тонкая, предательская жилка. Он видел как его пехота не успев построиться тает под натиском горцев,готовая побежать. Видел как его превосходные жандармы на которых он потратил столько денег откатываются после каждой атаки. Видел, как всё больше людей бежит. И надеялся он только на одно,что его военачальники, те кому он доверил свои роты, сумеют сделать то, что не сумел он сам. Удержать строй. Остановить бегство. Выиграть время.


Напряжение нависло над полем боя такое, что казалось сам воздух звенел, готовый вот-вот лопнуть как перетянутая тетива арбалета. Швейцарцы хоть и притормозившие после штурма палисада и отчаянных, разрозненных контратак бургундцев, всё равно продвигались вперёд. Их строй хоть и потерял форму давил, как медленный, неумолимый ледник. Каждый их шаг стоил крови но они его делали. Бургундская пехота, так и не успевшая толком построиться, пятилась, огрызаясь, но теряя одного бойца за другим. Жандармы, пытавшиеся атаковать с флангов, были отброшены с тяжёлыми потерями и теперь перестраивались где-то позади. Раненые, хромая, брели в тыл. Убитые лежали вповалку. И всё больше и больше людей бросая оружие, бежало с поля боя грозя вызвать лавинообразный эффект.


Казалось что вот-вот и строй бургундцев посыплется окончательно. Что ещё один натиск, ещё одно усилие горцев и начнётся то чего все боялись,паническое бегство,а за ним резня. В реальной истории так оно и случилось. Строй действительно посыпался. Бургундская армия, зажатая между авангардом и главными силами швейцарцев побежала и в большом числе была просто перебита и сброшена в озеро. Спастись смогли только конные те. что вовремя отступили. Части графа Ромонтского вообще не участвовали в битве и после просто отошли назад туда откуда пришли.


Но здесь сейчас, в этой версии реальности, история сделала едва заметный, но решающий изгиб.


Именно в этот миг, когда первые ряды бургундской пехоты уже дрогнули и готовы были обратиться в бегство, с тыла в швейцарцев врезалась конница графа Ромонта. Они возникли из-за холма как призраки, как ожившие мертвецы, в чьих глазах горел огонь возмездия. Сначала звук, низкий нарастающий гул сотен копыт, бьющих в землю, подобный отдалённому грому. Потом знамёна, савойские кресты, золотые львы на алом поле, хлопающие на ветру. Потом - сами всадники, лавина из мятых, иссечённых доспехов, уставших, но гонимых вперёд неумолимой волей комндиров и перекошенных яростью лиц. Они не замедлились, не стали перестраиваться. С ходу, на полном скаку, они врезались в тыл швейцарцев.


Удар был страшен. Задние ряды горцев самые бедные и лишенные доспехов были буквально смяты.Страшные копья расчитанные на пробивания доспехов и щитов просто протыкали тела по нескольку за раз,прежде чем сломаться. Кони втаптывали людей в землю. Мечи рубили направо и налево. Паника, та самая, что только что грозила бургундцам, теперь, словно перекинувшись по воздуху, начала расползаться по рядам швейцарцев. Их строй, зажатый с фронта остатками бургундской пехоты и атакованный с тыла, дрогнул.


Герцог Карл, наблюдавший с холма за агонией своей армии, увидел это. Его лицо, ещё минуту назад бывшее маской отчаяния и злости, на мгновение осветилось проблеском надежды. Это был последний шанс. Он понял это мгновенно. Если сейчас не поддержать Ромонта, если сейчас не ударить всеми оставшимися силами, всё будет кончено. Вся кампания. Вся его армия. Вся его честь.


- Бургундия! - рявкнул он, опуская забрало своего знаменитого армэ. - За мной!


И он бросился в бой сам, лично. Во главе своей гвардейской роты господина де ла Марша, элитной роты Бургундии, закованных в сталь с головы до ног, на мощных, застоявшихся конях, что всхрапывали и рыли копытами землю, чуя близкую сечу. Эта атака была не просто военным манёвром это был жест отчаяния. Личный пример государя, решившего погибнуть или победить вместе со своими людьми. И гвардейцы, видя своего сеньора впереди, с опущенным забралом и копьем наперевес взревели и устремились за ним.


Они врезались в тот же фланг, что до этого протаранила конница роты господина Росано. Удар был подобен девятому валу. Швейцарцы зажатые с трёх сторон дрогнули. Ещё мгновение и казалось их строй посыплется как карточный домик.


Но нет. Они не побежали. Гауптман тот самый Ханс Вальдман чьё знамя всё ещё колыхалось над рядами выкрикнул команду. И барабаны до того отбивавшие ритм наступления сменили дробь. Горны протрубили сигнал не паники, не бегства, а организованного отхода. И швейцарцы повинуясь этому сигналу начали отступать. Не бежать ломая строй и бросая оружие, а отходить медленно, шаг за шагом, не теряя порядка, ощетинившись пиками во все стороны.


Это было страшное и величественное зрелище. Огромный квадрат баталии израненный, залитый кровью, но всё ещё грозный отступал. Бургундцы воодушевлённые появлением Ромонта и атакой самого герцога пытались преследовать их. Отважные рыцари на могучих дестрие раз за разом бросались вперёд прорывали первые ряды, рубя и топча отстающих. Но каждый раз, когда казалось, что брешь пробита упрямые горцы снова смыкали строй и лес пик опускаясь встречал бургундцев. Кони напарываясь на острия, падали с перебитыми ногами. Всадники летели на землю. А швейцарцы продолжали отступать под развёрнутыми знамёнами под бой барабанов не оставляя врагу ни одного трофея, ни одного пленного.


Пыл бургундцев постепенно иссяк. Их кони выдохлись после многочасового боя. Люди измученные и обескровленные больше не могли атаковать. Один за другим рыцари натягивали поводья останавливаясь. Герцог чей конь хромал после удара пикой, тоже остановился. Его гвардейцы столпились вокруг него. И все кто был на поле и бургундцы, и швейцарцы, вдруг поняли: Всё.


Дистанция между армиями разорвалась. Швейцарцы оставив на поле горы трупов, медленно, неотвратимо как прилив, отходили к холму. Бургундцы стояли и смотрели им вслед. Никто не отдавал приказа преследовать. Да и какой был в этом смысл? Враг уходил непобеждённым.


Битва была проиграна и не проиграна. Ничья. Кровавая страшная ничья, в которой обе стороны потеряли тысячи людей, но ни одна не достигла своей цели. Швейцарцы не уничтожили бургундскую армию как планировали не сняли осаду с Муртена. Бургундцы не разгромили швейцарцев и не взяли Муртен .Поле боя осталось за ними но какой ценой? Тысячи убитых. Ещё больше раненых. Армия, которая ещё утром была одной из сильнейших в Европе, теперь стояла истекая кровью и не могла двинуться с места.


Виктор сидя на чужом захваченном коне посреди этого кровавого поля не чувствовал ни радости, ни торжества. Только пустоту и безмерную усталость. Но в тое время почти прозрачное ,странное облегчение.Во первых он выжил. Он сделал всё, что мог.И даже больше,он сделал то о чем не подозревал никто в этом мире,то есть он сделал больше чем вообще было возможно сделать,он всего лишь изменил историю. Совсем немного,на один день,на одну битву,но изменил. А что будет дальше - он не знал.И что теперь делать с этим он тоже не знал.


Прошло несколько дней. Армия герцога Бургундского, ещё недавно казавшаяся несокрушимой, покидала поле под Муртеном. Карл Смелый чьё лицо за эти дни осунулось и потемнело, отдал приказ снимать осаду. Лагерь сворачивали в мрачной, угрюмой спешке - не так как наступали, с барабанами и развёрнутыми знамёнами, а молча, избегая глядеть друг другу в глаза. Раненых, способных передвигаться, везли на телегах, кого то оставляли в монастырях и у местных жителей, уповая на милосердие Божье и небольшую плату.


Когда последние бургундские отряды уходили из-под стен Муртена со стен крепости доносился смех. Адриан фон Бубенберг старый, несгибаемый командир гарнизона стоял на надвратной башне и уперев руки в бока хохотал. Его голос хриплый и злой, разносился над озером.


- Что, герцог, уходишь? - кричал он по-немецки. - Не понравилось у нас в гостях? В прошлый раз ты оставил нам свои пушки, в этот раз - своих покойников! Приходи ещё! Мы всегда рады!


Бургундцы, слышавшие это скрипели зубами. Только арбалетчики пребрасывались болтами,но лениво,для порядка,болты тоже стоили денег,а война была окончена. Армия просто уходила, оставляя за спиной дымящиеся руины лагеря, разбитые палисады и сотни непогребённых тел тех что был навысокого рода.На телегах везли знаменитых рыцарей погибших в битве,торопять доставить их в фамильные склепы.


Отступление к Лозанне было долгим и мучительным. Ополчение те самые дворяне что явились по арьербану, разъезжалось даже не спрашивая разрешения. Их отряды таяли на глазах,утром в лагере стояло сто человек, к вечеру оставалось пятьдесят, а наутро - и того меньше. Люди просто разворачивали коней и уезжали домой к своим семьям к своим полям. Никто их не останавливал. Смысла не было.


При Карле остались только ордонансовые роты , те самые что были костяком его армии. Они сохранили дисциплину, сохранили верность, но и они были измотаны до предела. Люди нуждались в отдыхе, лошади - в фураже, оружие - в починке.Казна в пополнении. Герцог замкнувшийся в своём шатре, почти ни с кем не разговаривал. Он понимал, армия не способна дальше наступать. Нужен перерыв ,может быть несколько месяцев,может быть год.


Виктор с трудом нашёл своих спутников уже после того, как лагерь свернули. Пьер, Готье, Андре, Мишель и Жан-Длинный - все они пропустили "веселуху" под Муртеном, просидев под надзором в лагере Ромонта. Когда Виктор в помятом доспехе , на чужом коне, подъехал к ним, Пьер бросился к нему, едва не плача.


- Мессир! Живой! А мы уж думали...


- Живой, - коротко ответил Виктор, сползая с седла. - Всё.Отвоевались. Едем домой.


Он отыскал своего командира де Бьевра в тот же день. Баннерет сидел на складном стуле у своего шатра и молча пил вино,пока вокруг его люди снимались с места и грузились в телеги. Его лицо осунулось под глазами залегли тени. Когда Виктор подошёл и попросил разрешения отбыть в свой замок, де Бьевр даже не стал спорить. Он лишь кивнул и помедлив, произнёс:


- Вы хорошо дрались, де Москау. Я слышал, от Ива что это вы привели Ромонта на помощь. Не ожидал от вас такой прыти. - Он на мгновение замолчал. - Поезжайте. Вы своё дело сделали.


- Благодарю, монсеньор, - ответил Виктор поклонился и не оглядываясь пошел к своим.Впрочем де Бевр то же не смотрел ему вслед словно забыв о его существовании.


Наконец выехали. Впятером,без помпы, без прощаний почти тайком. Маленький отряд барона де Москау двинулся на север, к родным лесам и с каждым пройденным лье настроение Виктора улучшалось. Он поиздержался в дороге, серебро взятое с собой, почти всё ушло на еду и фураж,доспех.В боях он тоже ничего не заработал,не взял ни каких трофеев, но это его не заботило. Главное было сделано.


Он возвращался домой. Он был хозяином замка ,теперь законным, признанным, утверждённым самим герцогом. У него были люди которые пошли за ним в огонь и в воду. У него была земля, небольшая, бедная зато своя. И впервые за долгое, очень долгое время он чувствовал, что всё это не случайность. Не подарок судьбы. А результат его собственных усилий.


Впереди была дорога долгая, но теперь она вела домой. И Виктор, сидя в седле и глядя на убегающую под копыта ленту тракта, позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Он добился того, к чему шёл целый год.Несмотря на болевшее плечо,на мятый доспех.


- Мессир, - окликнул его Пьер, ехавший рядом, - а расскажите ещё раз, как вы того швейцарца алебардой...


- Потом, - перебил его Виктор. - Хватит войны.Когда нибудь расскажу. У камина. С вином.


- Дома, - повторил Пьер, пробуя слово на вкус. - Звучит хорошо.


- Звучит отлично, - ответил Виктор де Москау.


И маленький отряд пришпорив коней, двинулся дальше туда, где за холмами и лесами их ждал замок Шато-Нуар.


Ставка герцога Бургундского в Лозанне была погружена в уныние. Ордонансовые роты разъезжались по своим городам что встать на квартиры, но их командиры, советники, штаб все оставались при Карле. В большом зале епископского дворца, где временно расположился герцог, было сумрачно и прохладно, несмотря на лето. Тяжёлые своды давили на плечи и даже пламя свечей в массивных канделябрах, казалось, горело тусклее обычного.


Карл проводил беседы с каждым из своих военачальников. Он вызывал их по одному,командиров рот,капитанов,своих приближенных советников , де Бьевра, де Кревкёра, де ла Марша других и мучительно, дотошно, словно следователь, пытался восстановить последовательность событий. Почему? Почему всё пошло не так? Почему швейцарцы которых он, Карл, видел своими глазами во время разведки, жалкий передовой отряд! ,вдруг обернулись лавиной которую он не мог остановить? Почему его армия, лучшая в Европе, едва не побежала? Почему погибли лучшие люди? Почему он, герцог Бургундский, снова, снова! стоит на грани катастрофы?


Он задавал вопросы резким, жёлчным тоном и его приближённые, привыкшие к вспышкам гнева своего государя, отвечали осторожно, взвешивая каждое слово. Мало-помалу из обрывков докладов, из показаний выживших капитанов из донесений, поступивших за последние дни, Карл начал складывать картину. И в этой картине всё яснее проступала одна ключевая фигура. Фигура, которая не входила в его планы.


Граф Ромонтский, всё ещё находившийся в Лозанне, был вызван одним из первых. Карл встретил его почти тепло,насколько вообще был способен на теплоту в эти дни.


- Жак - произнёс он, когда граф вошёл, - я рад, что ты жив. Твой удар с тыла спас положение. Скажи мне, как ты сумел так точно выбрать момент? Ты словно знал, где и когда ударить. Само провидение направило тебя?


Ромонт уставший и всё ещё не оправившийся после битвы, смотрел на герцога с лёгким недоумением.


- Ваша светлость - ответил он - я действовал по вашему приказу. Я лишь исполнил то, что вы мне велели.


Карл нахмурился.Он не помнил ни о каких персональных приказах на этот счет.


- По моему приказу? Какому приказу? Я не посылал тебе приказа атаковать швейцарцев. Я вообще не знал, что ты снял блокаду с Муртена. Я думал ты стоишь там до сих пор!


- Как же так? - Ромонт, в свою очередь, нахмурился. - Ведь ко мне приехал человек от вас. Он сказал что главные силы швейцарцев атакуют ваш лагерь, а мимо меня, в обход, движется ещё одна колонна их арьергард. И что вы приказываете мне оставить пехоту у Муртена, а с конницей выдвинуться на перехват этой колонны и разбив её идти к вам на помощь. Я так и сделал. Всё вышло именно так, как он говорил.


- Человек от меня? - Карл подался вперёд, и его голос зазвенел,герцог начал закипать. - Какой человек? Кто он?


- Он назвался де Моска... Или де Москви... я не запомнил точно. Иностранец, говорит с акцентом.


В комнате повисла тишина. Де Бьевр, стоявший у стены, почувствовал, как у него холодеет в груди.


- Де Москау? - медленно словно пробуя слово на вкус, произнёс герцог и повернул голову к баннерету. - Жан, это ведь твой человек, не так ли? Объясни мне, какого дьявола он действует от моего имени? Что за самоуправство?


Де Бьевр понял, дело принимает скверный оборот. Одно неверное слово - и он может потерять если не всё,то многое. Но он не зря был одним из лучших дипломатов при бургундском дворе.Он отлично знал что Карл любил читать о великих воинах и битвах древности,в том числе о подвигах Александра Великого с которым он сравнивал и себя. Он выпрямился расправил плечи и заговорил - спокойно, чётко, глядя герцогу прямо в глаза:


- Ваша светлость, я отправил де Москау в разведку за два дня до битвы. Вы помните как говорил Александр Великий,"пришел,увидел ,победил"так вот сначала увидел, а потом победил? Я счёл, что надо провести разведку. Я придал де Москау людей и велел выяснить, где враг и сколько его. Он выяснил. Он обнаружил ту самую третью колонну швейцарцев - их как они его называют- нахут,по нашему -арьергард, который скрытно выдвигалась нам во фланг. Он разделил свой отряд: одну часть послал ко мне, чтобы предупредить, а сам со второй частью поехал к графу Ромонту. - Де Бьевр перевёл дыхание. - Ту часть, что он послал ко мне,я выслушал и потом я утром перед битвой говорил вам о наступлении врага. Вы отмахнулись. Вы не поверили, что швейцарцы решатся атаковать.


Герцог стиснул зубы. Он помнил. Теперь он вспомнил, как де Бьевр пытался ему что-то сказать, а он, раздражённый и уставший после ложных тревог, только отмахнулся. Сказал что-то вроде "это слухи,неверные сведения". И вот теперь это "слухи" аукнулось ему самым страшным образом.


- А сам де Москау - продолжил де Бьевр,выкручивая следующую часть вины на де Москау - поехал к графу Ромонтскому и убедил его атаковать эту колонну, выдав себя за вашего посланника. У него не было выбора. У него не было времени. Если бы он не сделал этого, нахут вышел бы нам в тыл в самый разгар битвы. И тогда, ваша светлость, - де Бьевр сделал паузу, - все могло бы быть еще хуже.


Герцог перевёл взгляд на Ромонта. Тот молча кивнул.


- Да - подтвердил граф. - Именно так всё и было. Этот де Москау... он прискакал на взмыленном коне, без грамоты от вашей светлости, и потребовал, чтобы я снял блокаду и атаковал швейцарцев. Я ему не поверил. Я принял его за лазутчика. Но он говорил так... - Ромонт запнулся, подбирая слово,вся эта история внезапно стала ему нравится еще меньше. - Так убедительно, словно от этого зависела судьба всей кампании. И я все взвесив , рискнул. Я дал ему шанс. И он оказался прав.


Карл молчал. Его лицо было непроницаемо,в неверном отблески свечей. Потом он заговорил медленно, с горькой, желчной усмешкой:


- Что же получается? Какой-то выскочка, которого я только что принял на службу, решил исход битвы? Причём в нашу пользу? Получается так, что я обязан ему?


- Получается так, ваша светлость - тихо ответил де Бьевр,он видел что буря еще не миновала,но все еще можно повернуть.


- И этого молодца остаётся только наградить? - Карл обвёл взглядом присутствующих,глаза его смотрели недобро. - Что скажете, господа?


Оливье де ла Марш, сидевший тут же, откашлялся.


- Ваша светлость, - произнёс он спокойно - я должен заметить, что если бы не вмешательство этого... самозванного гонца... всё могло бы быть хуже.


- Хуже? - переспросил Карл с горечью. - Куда уж хуже, Оливье? Мы потеряли больше трёх тысяч человек. Моя армия едва не разбежалась как при Грансоне. Меня осмеяли со стен Муртена. Это не победа. Это даже не Пиррова победа. Это почти поражение.


- Могло быть хуже - настойчиво повторил де ла Марш. - Если бы в самый ответственный момент нам в тыл вышла ещё одна баталия швейцарцев, мы бы не удержали и того, что удержали. Мы потеряли бы всё. Всю армию. Весь обоз. Мы бы повторили Грансон, только вдесятеро страшнее. А этого не случилось. Благодаря этому де Москау.Все же вышла как ни крути ничья.


Филипп де Кревкёр стоявший рядом, угрюмо кивнул, соглашаясь.


- Тогда получается, что этот барон кругом молодец, - резюмировал Карл, и в его голосе прозвучала не радость, а скорее раздражение. - Но почему скажите мне, почему мне помогает какой-то выскочка, которого я и видел-то всего один раз? Где были вы все? Где были мои маршалы, мои советники, мои прославленные военачальники? Почему никто из вас не увидел того, что увидел этот де Москау?


Приближённые отводили глаза. Никто не решался ответить.Хотя все понимали что причина в плохой разведке,в недооценке противника,в невезении,в чем угодно ,но только не в них. Лишь де ла Марш, всегда сохранявший присутствие духа, нарушил молчание:


- Ваша светлость, я полагаю, что этого де Москау следовало бы вызвать ко двору. В Дижон. И побеседовать с ним лично. Он похоже, толковый малый. Возможно, из него выйдет прок.Во первых понять как он размышлял,как пришел к таким выводам.


Граф Ромонт, наступая на шею собственной гордости, нехотя кивнул.


- Да, - буркнул он. - Этот малый... он мне всё время пытался советы давать. Даже в бою. Представьте себе - мне! Графу Ромонтскому! Я ему чуть не высказал за дерзость. Но... - Он запнулся. - Его советы были дельными.Весьма дельными.


- Хорошо, - произнёс герцог, принимая решение безвольно садясь в кресло. - Значит, наградить. Вопрос чем? Что мы можем дать этому человеку? Денег? Землю? Титул?

Герцог был в скверном расположении духа и не хотель никого награждать ни землей ни титулом,тем более како го то выскочку.


Все молчали, раздумывая. Де Бьевр, почувствовав, что гроза миновала и теперь самое время закрепить успех, произнёс:


- Ваша светлость земли барона де Москау худые, а людей у него мало. Если бы вы пожаловали ему что-то к его владениям - еще какой нибудь фьеф, или доход с какой-нибудь деревень,мельниц это было бы весьма кстати. И, возможно... - он замялся,но тут сказал более уверенно. - Возможно, его следовало бы посвятить в рыцари. Он заслужил.


- Рыцари? - Карл приподнял бровь,этот вариант нравился ему откровенно говоря больше,так как не нужно давать денег которых вечно не хватало.Но для порядку он все же спросил. - А он достоин?


Ромонт, всё ещё борясь с собой, кивнул,он все же был человек чести,а странный незнакомец тут показал себя с хорошей стороны.


- Достоин ваша светлость - коротко сказал он. - Я видел его в бою. Когда мы атаковали нахут, он лично участвовал в схватке. Возглавил атаку арбалетчиков с тыла, чем расстроил ряды врага. Я потом его видел, он был в мятом доспехе и в крови с ног до головы. И это была не его кровь.


Герцог помолчал, обдумывая услышанное,личную отвагу он уважал и ценил,когда она направлена на службу ему. Поэтому он поднял голову и заговорил тоном, не допускающим возражений:


- Что ж. Если всё так, как вы говорите... - он обвёл взглядом присутствующих, - значит, так тому и быть. Вызвать де Москау в Дижон. Для награды. И... для беседы. Я хочу с ним поговорить.


Он повернулся к секретарю, который уже стоял наготове с восковой табличкой.


- Запиши. И отправь гонца.