# Писарь

Сергей Гранин

## Писарь


## Глава 1. На опушке


Сучья трещали так, будто сквозь кусты ломился сохатый.


Архип остановился, перехватил молот, служивший ему и костылём, и оружием. Декабрьский лес звенел от холода. Снег ещё не лёг, но земля уже схватилась коркой, и каждый шаг отдавался хрустом. Из чащи, с той стороны, где даже троп не водилось, шёл человек.


Не разбойник. Разбойник не станет так шуметь. Не крестьянин - те лесом ходят тихо, берегут силу. Чужак.


Он вывалился на опушку у дороги, зацепившись полой длинной одёжи за колючий куст. Рванулся, не глядя, освободил ткань и замер, упёршись взглядом в Архипа.


Одежда странная: шёлковый халат до щиколоток, расписанный заморскими знаками - не буквицы, не узоры, а что-то змеистое, непонятное. Мокрый, облепленный сухими листьями. На ногах - не сапоги, не лапти, а пушистые комки не то меха, не то шерсти, формой похожие на собачьи морды. Архип никогда такого не видел.


Лицо чужака - бледное, заострившееся от холода, но спокойное. Глаза не безумные, а какие-то слишком ясные. Смотрели не в ужасе, а изучающе. Как будто человек прикидывал расстояние, взвешивал угрозу - и не находил повода бежать.


Архип подошёл ближе. Чужак не шелохнулся.


- Ну, брат, - сказал кузнец глухо. - Видать, крепко тебя жизнь поломала.


Чужак моргнул. Несколько секунд смотрел мимо, словно разбирал звук на части, отделяя знакомое от чужого. Губы шевельнулись, пробуя слово, будто он не знал, подойдёт ли оно.


- Поломала. Да, - голос хриплый, сорванный. - Жизнь.


Архип хмыкнул. Оглядел его с ног до головы ещё раз - нет обуви, нет тёплой одежды, нет даже торбы. Пропадёт к ночи насмерть.


- Иди за мной.


Чужак кивнул - как-то дёргано, будто вспоминая, что так отвечают на такое предложение. И пошёл следом, оставляя на мёрзлой земле странные следы от пушистых тапок, похожие на отпечатки звериных лап. ---

## Глава 2. Кузня


Дом Архип поставил сам - на отшибе от деревни, так, чтобы ни дымом никому не мешать, ни грохотом. Две постройки: изба в три окна и кузня, крытая дранкой, с горном, что не гас и зимой.


Чужака он усадил на лавку у печи и, пока тот отогревался, сварил кулеш. Гость странно держал ложку - первые минуты рассматривал, будто забыл, с какой стороны за неё браться, а потом заработал быстро, аккуратно, не пролив ни капли. Ел молча, не жадно. Иногда замирал, прислушиваясь к словам Архипа - но не так, как прислушиваются глухие, а как человек, который понимает значение каждого слова по отдельности, но не всегда связывает их в речь.


- Как звать? - спросил Архип.


Пауза. Чужак нахмурился, потёр ладонью воздух перед лицом - жест, который Архип потом будет замечать каждый раз, когда тот пытается вспомнить. И тихо ответил:


- Не знаю.


- Откуда ты?


- Не помню.


Архип долго смотрел на него. Сказать бы: битый, больной, беглый. Но руки чистые, мозолей нет, а взгляд цепкий, не мужицкий.


- Ладно, - сказал он наконец. - Будешь... Алексашка. Вчера в церкви Алексия поминали, стало быть, твой день.


Чужак принял имя без спора. Только повторил беззвучно, пробуя на вкус: Алексашка.


Так он и остался.


Первые дни Алексашка отлёживался. Молчал, наблюдал. Иногда подходил к столу и брал в руки какой-нибудь инструмент - молоток, клещи, нож, - вертел долго, изучая не руками даже, а глазами. Архип не гнал. Захочет - спросит.


А потом начал помогать. Раздувал меха ровно, не сбиваясь, будто считал про себя ритм. Когда попросили разобрать завал старых заготовок - разложил их в ряды, по длине, по весу, по назначению, да так, что Архип только моргнул: в его кузне такого порядка не было никогда.


- Ты что, у кузнеца служил? - спросил Архип.


- Нет, - ответил Алексашка, и по лицу было видно: он сам удивлён тому, что сделал. ---

## Глава 3. Дрова и руда


Алексашка взялся колоть дрова на третий день.


Архип не просил - просто вышел утром и увидел: стоит у поленницы, вертит в руках колун. Не как мужик, который всю жизнь махал топором, а как человек, который знает теорию, но забыл практику. Осмотрел лезвие, попробовал баланс, прикинул вес. Потом поставил чурбак, размахнулся.


Первый удар вышел неловким - полено треснуло, но не развалилось. Алексашка замер, глядя на результат, будто записывая в уме ошибку. Второй удар - лучше. Третий - полено разлетелось ровно на две половинки. Дальше он вошёл в ритм. Ставил - бил - сбрасывал в сторону. Без лишних движений, без отдыха. Поленья ложились одно за другим, и вскоре рядом выросла гора дров - аккуратная, ровная, будто сложенная по чертежу.


Архип, проходя мимо, остановился. Посмотрел. Ничего не сказал, но бровь приподнял: работал новенький не как крестьянин, а как машина какая-то. Вроде и правильно, а вроде и странно. Мужик обычно рубит враскачку, с чувством, плюнет на ладони, передохнёт, поругается на сучковатое. А этот - как заведённый. Час махал и не присел ни разу. Только когда закончил всю гору, выпрямился, потёр поясницу и вдруг поднял глаза к небу.


Там, над лесом, разгорался закат. Зимнее солнце садилось в морозную дымку, и небо наливалось сперва золотом, потом розовым, а у самого горизонта - густым, почти кровяным багрянцем. Алексашка застыл. Колун опустился к ноге. Он смотрел на это светопреставление так, будто видел впервые - или будто вспоминал что-то важное, ускользающее. Лицо разгладилось, стало почти детским.


Архип проследил его взгляд. Закат как закат. К холоду. Но парень стоял и смотрел, не шевелясь, пока последняя полоса света не угасла за вершинами елей.


- Ты чего? - спросил Архип.


Алексашка вздрогнул, будто его разбудили.


- Красиво, - сказал он тихо. И добавил непонятное: - Давно не видел.


- Закатов-то? - удивился Архип. - Они каждую зиму такие.


- Не помню, - ответил Алексашка и понёс колун в кузню.


За рудой поехали через неделю.


Дорога заняла полдня. В соседнее село, где два раза в месяц разворачивался торг, приезжал рудознатец - мужик по имени Терентий, державший несколько ям в болотистой низине. Руды там добывали немного, больше болотной, но Архипу на простые поковки хватало.


Алексашка всю дорогу молчал, но смотрел по сторонам жадно. Впитывал: вот так запрягают сани, вот так подковывают лошадь, вот этими словами торгуются. Иногда шевелил губами, будто проговаривал про себя услышанное.


Терентий встретил их у склада - длинного, крытого дранкой навеса, под которым лежали груды породы. Рыжая, бурая, местами с зеленоватым отливом. Архип подошёл, поздоровался за руку, присел на корточки у ближайшей кучи. Взял горсть руды, повертел, поднёс к глазам. Алексашка стоял в двух шагах, но смотрел туда же. И вдруг нахмурился.


- Не бери эту, - сказал он негромко. - Она плохая.


Архип обернулся. Терентий удивлённо поднял брови.


- Чего? - переспросил торговец.


Алексашка шагнул ближе, присел рядом с Архипом, взял другой кусок - из соседней кучи.


- Эта лучше, - сказал он. - Видишь, структура плотнее, цвет ровнее. А в той полосы рыхлые и красный отлив - она рассыплется при плавке. Даст много шлака, мало железа.


Терентий выпучил глаза. Архип медленно выпрямился. Лицо его не выражало ничего - но это было то самое "ничего", за которым прячется буря.


- Ишь ты, - сказал Терентий с усмешкой. - Архип, ты гляди-ка, у тебя помощник за мастера разбирается. А ты говорил - ничего не помнит. Может, он у тебя и кузнец почище будет?


- Помощник он, - сказал Архип глухо. - Ещё и говорить толком не выучился.


Он взял мешок, сам отобрал руду - из той кучи, которую Терентий предложил изначально, - и заплатил сполна. Алексашка молчал, но видно было: не понимает. Он же правду сказал. Руда действительно плохая.


Всю обратную дорогу Архип молчал. Молчал, пока распрягали лошадь. Молчал, пока мешок с рудой лежал у входа в кузню. А когда вошли в дом, закрыл дверь и повернулся.


Лицо у него было не злое - усталое.


- Ты зачем рот открыл?


Алексашка смотрел прямо.


- Руда плохая. Ты сам видел.


- Видел, - отрезал Архип. - Я всегда у него такую беру. Потому что другой у него нет. Потому что хорошая руда через месяц будет, когда дорогу откроют и караван из Серпухова придёт. А сейчас - вот такая. И я её беру по дешёвке, потому что он понимает, что она худая, и цену сбавляет. Понял?


Алексашка моргнул.


- А теперь, - продолжал Архип, тяжело садясь на лавку, - теперь Терентий будет думать, что я перед ним выдрючиваюсь. Что это я тебя подослал цену сбить или его опозорить. Что я умный, а он дурак. И в следующий раз он мне цену вздует - за ту же худую руду. Потому что гордость у него, понимаешь? Потому что не любят люди, когда их в их же деле поучает чужой человек.


Алексашка помолчал. Потом кивнул.


- Я не подумал.


- Вот именно, - Архип вздохнул. - Ты всё про руду думал. А про людей не подумал. И то, что ты правильно сказал, значения не имеет. Здесь иначе выходит: ты правду сказал - а я в дураках остался.


Он встал, подошёл к печи, помешал угли.


- Я не в обиде, - сказал он глухо. - Ты не со зла. Но запомни: в чужой разговор лезть - только когда спросят. Даже если понимаешь больше всех. Особенно если понимаешь больше всех.


Алексашка сидел молча. Потом спросил:


- Из-за этого бывают неприятности?


- Из-за этого, - ответил Архип не оборачиваясь, - бывает, что и убивают. ---

## Глава 4. Чужой


Слухи по деревне поползли сразу.


Архип пришёл с неделю назад, покупал соль и муку и на вопрос целовальника "кого там у тебя в кузне поселили" ответил коротко: "Помощник". Больше ничего не сказал. Но деревенские всё видели сами.


Видели, как новый человек ходит по двору - не как мужик, враскачку и неспешно, а быстро, ровно, будто каждый шаг заранее отмерен. Видели, как он носит воду: не одно ведро, а два сразу, и не проливает ни капли, балансируя коромыслом, будто всю жизнь только это и делал. А потом - как он это коромысло уронил, когда сзади неожиданно каркнула ворона, и как дёрнулся всем телом, не по-людски, приседая и уходя в сторону, словно уклоняясь от невидимого удара.


Старуха Параскева, проходя мимо кузни, увидела в распахнутую дверь, как Алексашка разбирает уголь. Не складывает в кучу, а сортирует: крупный - к крупному, мелочь - к мелочи, ровными грядами, как огородные посадки. И лицо при этом отсутствующее, будто он не здесь, а в каких-то нездешних мыслях.


- Бесноватый, - сказала она вечером мужу. - Или юродивый. Но юродивые по-другому смотрят.


Тот пожал плечами. Но на всякий случай перекрестился.


Через две недели Архип взял Алексашку с собой в деревню - в лавку за железом, а заодно показать людям, что человек как человек, только странный.


Алексашка шёл рядом и смотрел. На избы, на кур, на заборы, на людей. Не так, как смотрят чужаки - с опаской или любопытством. Он смотрел как человек, который читает книгу на незнакомом языке, пытаясь угадать смысл слов по их форме. Иногда останавливал взгляд на чём-то простом - на колодезном журавле, на конской упряжи, - и в глазах на секунду вспыхивал живой интерес, а потом гас.


У лавки его окликнули. Двое парней, подвыпивших, хоть день был не праздничный. Один, Фомка, сын мельника, подошёл вразвалочку.


- Это что за птица, Архип? Говорят, у тебя немой бесноватый живёт?


- Помощник, - спокойно сказал Архип. - Не твоя забота.


- А чего он у тебя как нерусский? - Фомка шагнул ближе, заглядывая Алексашке в лицо. - Эй, ты! Покажи зубы. Может, ты татарин?


Алексашка не шелохнулся. Он смотрел на Фомку - и в этом взгляде не было ни страха, ни вызова. Расчёт. Чистый расчёт: дистанция, рост, положение рук.


Фомка, дурак, принял это за трусость. Протянул руку - схватить за ворот.


Дальнейшее произошло быстро.


Алексашка не отступил, а ушёл вперёд и влево, пропуская руку мимо себя. Его ладонь коротко ударила по локтю Фомки, выбивая равновесие. Второе движение - и мельников сын уже лежал на земле, целый, невредимый, но ошарашенный так, будто его молнией шарахнуло.


Алексашка стоял над ним, часто дыша, но лицо - растерянное. Он смотрел на свои руки так, будто они сделали это сами.


Второй парень отступил.


- Колдун! - выдохнул он.


Архип молча взял Алексашку за плечо и увёл.


В деревню они больше не ходили вместе. ---

## Глава 5. Отец Феофан


Месяц спустя пришёл священник. Отец Феофан, сухой старик с белыми пальцами и внимательными, недобрыми глазами. Пришёл не в кузню - на двор, когда Архип был в доме. Алексашка сидел на чурбаке и строгал палочку ножом. Движения были точными, отточенными, но палочка не превращалась ни во что полезное - просто срезалась стружка за стружкой, будто руки привыкали к работе.


- Здравствуй, раб Божий, - сказал священник.


Алексашка поднял глаза. Встал. Кивнул.


- Как зовут?


- Алексашка.


- Крещёный?


Молчание. Алексашка нахмурился, как всегда, когда вопрос упирался в пустоту. Отец Феофан перекрестил его - Алексашка не отшатнулся, но и не склонил головы, как положено. Просто стоял и смотрел на персты так, будто видел этот жест впервые.


- Откуда родом?


Молчание.


- Веруешь ли в Господа нашего Иисуса Христа?


Снова пауза. Алексашка перевёл взгляд на Архипа, ища подсказки. Архип стоял у дверей кузни, нахмурившись, но не вмешивался.


- Верую, - сказал Алексашка медленно. - Наверное.


Священник сузил глаза. Подошёл ближе, вгляделся в зрачки - нет ли бесовского блеска?


- Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, - зачастил он и осенил его крестом ещё раз. - Читай "Отче наш".


И тут Алексашка ошибся. Может быть, его разум, лишённый памяти, помнил только ритм, а не слова. Может быть, он никогда и не знал этой молитвы - в прошлой жизни, забытой начисто. Он начал бормотать, и несколько слов прозвучали правильно, но дальше - сбой, неловкая пауза, взгляд в сторону.


Отец Феофан отступил на шаг.


- Не знаешь молитвы Господней, - произнёс он тихо, но твёрдо. - Откуда ты, Алексашка? Я таких людей видел. Ты не юродивый. Юродивые блаженны, а у тебя глаза голые. Как у зверя.


Он повернулся к Архипу:


- Не держи его. Не наш он, не христианской души человек. Грех тебе будет, если беду на деревню наведёт.


И ушёл, оставив за собой запах ладана и холодного воска. ---

## Глава 6. Не сошлись


Разговор случился вечером.


Архип долго молчал, помешивая угли. Алексашка сидел напротив и смотрел в огонь. На его лице не было обиды - только усталость и что-то похожее на понимание.


- Священник прав, - сказал он тихо. - Я не ваш.


- А ты чей? - спросил Архип без гнева.


Молчание. Алексашка потёр ладонью воздух перед лицом - тот самый жест, который Архип уже знал.


- Не знаю.


Архип кивнул. Подбросил ещё полено. Долго смотрел на огонь, потом сказал:


- Мне священник не указ. Но в деревню тебе хода нет. Будут коситься. Поп наплетёт - могут и с вилами прийти. Дураки.


- Я уйду, - сказал Алексашка.


- Куда?


Ещё одна долгая пауза. И ответ - такой же бессильный, как всё, что он говорил о себе:


- Не знаю. Но я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности.


Архип хмыкнул. Встал, прошёлся до двери и обратно. Хромал сильнее обычного - сказалась долгая работа в сырости.


- Есть одно место, - сказал он наконец. - В Москве я знаю человека. Из бывших солдат, теперь служит при дворе какому-то иноземцу. Лефорт, что ли, фамилия. Говорят, набирает людей. Всяких. Даже таких, как ты.


Алексашка поднял голову.


- Когда?


- Весной. Перезимуешь здесь, а там посмотрим. К лету, может, и дорога наладится. ---

## Глава 7. Дорога


Весна пришла поздно и неохотно. Снег лежал до середины марта, а когда наконец сошёл, дороги превратились в русла рек. Архип выжидал ещё две недели, пока подсохнет, и только в начале апреля запряг лошадь.


Выехали на рассвете. Телега была старая, ещё времён его пушкарской службы, со сбитым задним бортом и рассохшимся колесом, которое он сам же и починил накануне. Алексашка сидел на доске, придерживая тощий узелок - смена одежды, краюха хлеба, кусок сала, нож, подаренный Архипом, и те самые "собачки", давно уже потерявшие пушистость и ставшие просто тряпичными обмотками, которые он почему-то хранил, хотя обут был уже в добротные сапоги.


Дорога шла лесом. Сосны стояли частоколом, и утренний свет пробивался сквозь них косыми полосами, в которых кружилась пыльца. Алексашка смотрел по сторонам и молчал, но не так, как молчат усталые путники, - он будто слушал. Как слушают музыку, которую слышал когда-то, но забыл название.


Птица запела где-то справа - он повернул голову. Трель была сложная, переливчатая, и его лицо на мгновение стало почти счастливым.


- Зяблик, - сказал Архип, не оборачиваясь.


- Зяблик, - повторил Алексашка беззвучно, пробуя слово.


Чуть позже он засмотрелся на ель, чья крона изогнулась под невидимым когда-то ветром. Дерево как дерево, но он разглядывал его с минуту, и Архип, покосившись, заметил, что парень прикидывает взглядом угол изгиба - будто чертёж читает.


У ручья остановились напоить лошадь. Вода была прозрачная, ледяная, и на поверхности плавали прошлогодние листья - тёмные, почти чёрные, с кружевом истончившейся плоти. Алексашка присел на корточки и долго смотрел на один такой лист: на то, как вода обтекает его края, создавая микроскопические водовороты. Потом опустил ладонь в ручей и дал воде стечь по пальцам, наблюдая, как капли срываются вниз и расходятся кругами. Лицо его было спокойным и сосредоточенным - так смотрят дети, ещё не знающие, что миру не нужно удивляться.


- Ты как будто воду впервые видишь, - заметил Архип.


Алексашка вытер руку о полу.


- Она холодная, - сказал он. - Я, наверное, знал это. Но сейчас... - он замялся, подбирая слово, - почувствовал заново.


Архип хмыкнул и забрался обратно на телегу. Парень странный. Но не опасный. Скорее - как слепой, который прозрел и теперь не может наглядеться.


К вечеру дорога вышла из леса и побежала вдоль реки. Здесь уже тянуло дымом - не лесным, а печным, жилым. Проехали деревню, потом ещё одну. Навстречу попадались возы, всадники, редкие пешие. Алексашка провожал каждого долгим взглядом и, кажется, что-то беззвучно проговаривал - запоминал, как люди здороваются, как держат вожжи, как сидят в седле.


Солнце село в облака, и закат получился слоистый: малиновый снизу, сизый сверху, а между ними - тонкая полоса чистого лимонного света. Алексашка замер и смотрел, пока телега не свернула к постоялому двору и картинка не скрылась за крышей. ---

## Глава 8. Москва


Москва началась с запаха.


Сначала потянуло гарью и навозом. Потом - рыбой, дёгтем, кислым хлебом, мокрой шерстью и чем-то сладковатым, как ладан, но тяжелее. Запахи накладывались друг на друга, сшибались, и в какой-то момент Алексашка закашлялся, хотя прежде не жаловался ни на что.


Земляной вал возник неожиданно - просто закончились поля и начались домишки, лепившиеся друг к другу как опята на пне. Дорога стала уже, телегу затрясло на деревянном настиле. Чем дальше ехали, тем плотнее становился город: высокие заборы, глухие ворота, церквушки с луковичными куполами, на которых кресты горели в утреннем солнце.


Алексашка смотрел.


Его взгляд скользил не по красотам - он не замечал ни резных наличников, ни богатых кафтанов. Его цепляло иное: водостоки, идущие от крыш; устройство колодца с воротом на четыре бадьи; то, как торговка раскладывает рыбу на прилавке - не как попало, а рядами, крупная к крупной, и это почему-то вызвало у него слабую одобрительную улыбку. Он кивнул, будто признавая в незнакомой женщине родственный подход к делу.


На Красной площади их телега встала в пробку - из тех, что здесь называли просто толчеёй. Телеги, всадники, разносчики, кликуши, стрельцы в цветных кафтанах. Алексашка вдруг подался вперёд и проводил взглядом отряд солдат, маршировавших мимо Лобного места. Он смотрел не на лица и не на оружие, а на ноги. На шаг. На ритм.


- Не в ногу, - сказал он тихо.


- Что? - не понял Архип.


- Идут не в ногу, - повторил Алексашка. - Если бы в ногу - быстрее бы проходили и меньше уставали.


Архип посмотрел на него долгим взглядом.


- Ты это брось, - сказал он наконец. - Здесь про такое не говорят вслух.


Алексашка кивнул и больше ничего не сказал. Но было видно: он не понял, почему об этом нельзя говорить. Просто принял к сведению.


Немецкая слобода встретила их тишиной. Здесь было чище, дома стояли ровнее, и запах дыма смешивался с запахом табака - непривычным, чужеземным. Архип остановил телегу у высокого забора с двускатной крышей и слез.


- Жди здесь, - сказал он. - Я узнаю, где сейчас господин Лефорт. Может, сразу к нему и пойдём.


Архип скрылся за воротами. Алексашка остался сидеть на доске, привалившись спиной к мешку с остатками снеди. Солнце поднялось выше, тени стали короче. Он смотрел, как ветер гонит по мостовой сухой лист - одинокий, прошлогодний, каким-то чудом не сгнивший за зиму. Лист катился, подпрыгивал, замирал, снова катился. Движение было хаотичным, но в хаосе проглядывал какой-то свой, ветровой порядок.


Он не заметил, как сзади подошёл парнишка лет двенадцати.


Тот возник бесшумно - уличный воришка, из тех, что в слободе промышляли по углам, пользуясь тем, что иноземцы не всегда сразу поднимают крик. Он скользнул вдоль борта телеги, приметил узелок, лежавший у ног Алексашки, и быстро, как ящерица, сунул руку к товару.


Алексашка не повернулся.


Его левая рука метнулась вниз и вбок, перехватила запястье парнишки на полпути - коротко, жёстко, точно в точку, где кость ближе всего к коже. Парнишка ойкнул, разжал пальцы. Алексашка отпустил его и продолжил смотреть на лист, который как раз подкатился к сапогу выходящего со двора человека.


Парнишка дунул прочь, прижимая ушибленную руку к груди.


Человек у ворот - высокий, с кружевным воротником, коротко стриженный - проводил воришку взглядом, потом перевёл глаза на Алексашку. Он видел всё: быстрый перехват, точный удар, полное отсутствие реакции после. И ещё он заметил, что человек на телеге даже головы не повернул.


Алексашка, словно только теперь заметив чужака, спрыгнул на землю и подобрал лист, остановившийся у его сапога. Повертел в пальцах, посмотрел на просвет - и отложил на край телеги, будто тот ещё мог пригодиться.


- Интересно, - сказал человек по-русски, но с сильным акцентом. - Ты даже не посмотрел на него.


Алексашка поднял глаза.


- А зачем? - спросил он. - Я знал, где его рука. Я слышал шаги.


Человек склонил голову набок. Смотрел изучающе, но без подозрения - скорее с любопытством, с каким разглядывают диковинный механизм.


- Ты служил?


- Не помню.


- Как это - не помнишь?


- Память отбило, - сказал Алексашка спокойно, как говорят о погоде. - Я ничего не помню про себя. Только то, что со мной Архип. И что я умею. Вот это умею, - он кивнул в сторону, куда убежал воришка. - А где научился - не знаю.


Человек вышел из ворот полностью. Теперь было видно: камзол дорогого сукна, при шпаге, лицо гладко выбрито. Он был явно из приближённых Лефорта, может, офицер из наёмников.


- А ещё что умеешь? - спросил он.


Алексашка подумал.


- Разное, - сказал он. - Больше - думать.


Человек усмехнулся.


- Думать - это хорошо, - сказал он. - Думающих у нас любят. Мало, правда, но любят. Я - Иоганн, капитан. Служу у Франца Яковлевича Лефорта. А ты, стало быть, тот самый парень от Архипа.


- Алексашка.


- Вот что, Алексашка, - Иоганн посмотрел на него с тем же цепким любопытством. - Ты заходи. Архип сказал, ты дело ищешь. А я скажу господину Лефорту, что ты не только думать умеешь, но и руки у тебя быстрые. Очень быстрые.


Он развернулся и двинулся обратно во двор, бросив через плечо:


- Телегу оставь здесь. Не украдут. После того, что ты показал, я бы на их месте поостерёгся.


Алексашка посмотрел на лист, всё ещё лежавший на краю телеги. Тот дрогнул под ветром и снова покатился, но теперь в другую сторону - прочь от ворот. Он проводил его взглядом, пока тот не застрял в щели меж камней, и пошёл за Иоганном. ---

## Глава 9. Лефорт


Иоганн провёл его через двор, мощёный камнем, к двухэтажному дому с высокими окнами. Внутри пахло табаком, свечным воском и ещё чем-то - сухим, травяным, как аптека. По коридору сновали люди: один нёс кипу бумаг, другой - поднос с оловянными кружками, третий сидел на лавке и чистил пистолет, даже не подняв глаз.


Алексашка шагал за капитаном и смотрел. Не на лица - на расположение дверей, лестниц, окон. Прикидывал маршруты отхода. Сознание делало это само, без команды, и он уже не удивлялся.


Лефорт оказался в кабинете на втором этаже. Стоял у стола, заваленного картами и бумагами, и что-то быстро писал. Поднял голову, когда они вошли, и Алексашка впервые увидел человека, которому предстояло стать его судьбой.


Франц Яковлевич был молод - едва за тридцать. Подвижное лицо, живые глаза, быстрая улыбка, которая вспыхивала и гасла, как искра. Одет по-европейски, но без чрезмерной роскоши. Видно было, что этот человек привык не сидеть, а двигаться. Даже сейчас, стоя на месте, он покачивался с носка на пятку.


- А, - сказал он вместо приветствия, - тот самый парень от Архипа-кузнеца. Иоганн говорит, ты быстр руками. И умеешь думать. Это правда?


Алексашка чуть склонил голову. Жест получился коротким, точным - ни подобострастия, ни вызова.


- Я могу показать, - ответил он. - Если нужно.


- Нужно, - Лефорт обошёл стол, сцепил руки за спиной. - Мне всегда нужно. Людей, которые много говорят о себе, у меня полный двор. А вот тех, кто может показать, - он сделал паузу, - меньше. Идём.


Они спустились во двор. Там уже собралось несколько человек - видимо, из тех, кто служил у Лефорта в охране или по военной части. Кто-то стоял у коновязи, кто-то сидел на бочонке, покуривая трубку. Все повернули головы, когда Лефорт вышел, ведя за собой незнакомца.


- Господа, - объявил Лефорт весело, - этот человек говорит, что умеет. Я хочу посмотреть, что именно. Дайте ему что-нибудь. Для начала.


Один из солдат - крепкий, рыжеватый, с руками, привыкшими к тяжёлому, - отделился от коновязи. В руке он держал рогатину от снятого с петель воротного засова.


- Пусть возьмёт палку, - сказал он. - Посмотрим, как он стоит.


Алексашка взял протянутую дубину. Повертел в руках, оценил вес, баланс. Не как воин, а как мастер, проверяющий инструмент. Потом отступил на шаг, встал в стойку - и это вышло само.


Ноги сами нашли ширину. Тело слегка развернулось, уменьшая площадь поражения. Рука с дубиной ушла назад, вторую он выставил вперёд открытой ладонью. Рыжеватый присвистнул.


- Итальянец? - спросил он с сомнением. - Или немец?


Алексашка не ответил. Он смотрел на противника и ждал.


Рыжеватый шагнул вперёд и сделал выпад. Алексашка ушёл с линии атаки не назад, а вперёд и вбок, одновременно подбив дубиной древко рогатины. Движение было коротким, экономным. Ни замаха, ни ярости - только геометрия.


Противник попытался ударить второй раз. Снова мимо. Алексашка не блокировал, а уводил. И на третьем выпаде, когда рыжеватый чуть переложил вес, Алексашка перехватил его руку с оружием, крутанул - и дубина противника оказалась на земле.


Всё заняло меньше десяти секунд.


Лефорт смотрел. Глаза его задорно блестели, но за весельем чувствовался расчёт - так смотрят на лошадь перед покупкой: хороша ли? потянет ли?


- Неплохо, - сказал он. - Но руками махать у нас многие умеют. А что насчёт другого?


Он повернулся к Иоганну, что-то шепнул. Капитан исчез в доме и вернулся с бумагой - списком, густо исписанным с двух сторон.


- Вот, - Лефорт протянул лист Алексашке.


Тот взял. Пробежал глазами. Это был реестр: порох, свинец, фитили, сухари, подковы, сукно, гвозди... Всё вперемешку, без порядка, записанное как попало - где-то итог в деньгах, где-то в фунтах, где-то просто "два мешка".


- Что скажешь? - спросил Лефорт.


Алексашка поднял глаза от листа.


- Здесь ошибка.


- Где?


- Везде, - сказал он спокойно. - Не то чтобы неправильно. Просто... неудобно.


Он огляделся, увидел бочонок, на котором сидел солдат, кивнул на него:


- Можно?


Лефорт махнул рукой. Солдат уступил место. Алексашка положил лист на доску, попросил уголёк - уголь нашёлся тут же, у кого-то в кармане, - и начал переписывать.


Он работал молча. Сначала рассортировал всё по статьям: военное, продовольствие, инструмент, фураж. Потом разнёс в столбцы - что, сколько, цена за единицу, итог. Пересчитал итоги. Вывел общую сумму. Против каждой строки, где цифры не бились, поставил маленький крестик. Последний крестик вышел особенно жирным - как раз на самом дорогом пункте.


Всё это заняло около четверти часа. За это время вокруг собрались почти все, кто был во дворе. Солдаты, писарь, Иоганн - все следили, как под пальцами человека без прошлого хаос превращается в таблицу.


Закончив, Алексашка отодвинул лист.


Лефорт взял, всмотрелся. Веселье из глаз ушло. Теперь он смотрел по-настоящему - так, как смотрит капитан на карту перед боем.


- Иоганн, - сказал он тихо. - Это ты ему дал?


- Я принёс то, что лежало у вас на столе, - ответил капитан. - С того края. Чистый лист. Он его не видел раньше.


Лефорт кивнул. Прошёлся взад-вперёд, всё ещё держа лист.


- Ты читаешь? - спросил он у Алексашки.


- Да.


- И пишешь.


- Да.


- И считаешь. Быстро. Как дьяк, только лучше. - Он хмыкнул. - Архип сказал, ты из простых. Но простые так не умеют.


Алексашка промолчал. На этот раз он не сказал "не помню". Он просто стоял и ждал.


Лефорт посмотрел на него ещё раз - долгим, оценивающим взглядом. Потом, видимо, что-то для себя решил.


- Ладно. Прошлое - дело тёмное. У нас тут пол-Москвы с тёмным прошлым ходит, я привык. Но если ты можешь то же самое делать с интендантскими книгами, с обозными реестрами, со складскими ведомостями, - ты будешь полезен. Очень полезен.


Он повернулся к Иоганну.


- Определи его в обозную службу. Пока писцом, на пробу. Жалованье - как рядовому. Посмотрим, что он ещё может, кроме таблиц и драк.


И, уже уходя в дом, бросил через плечо:


- А того рыжего тоже в обоз. Пусть месяцок поработает, подучится. А то махать дубиной всякий дурак может, а порядок в хозяйстве - это по-настоящему трудно.


Рыжеватый крякнул. Солдаты засмеялись. Напряжение ушло.


Алексашка остался стоять у бочонка. Ветер подхватил с земли ещё один прошлогодний лист, закружил, бросил к его ногам. Он наклонился, поднял, посмотрел на просвет. И почти улыбнулся - не миру, а чему-то своему, скрытому даже от него самого. ---

## Глава 10. Чернила


Обозная служба Лефорта располагалась в длинном приземистом строении за конюшнями. Внутри пахло бумагой, плесенью и старым сукном. Три комнаты, заваленные свитками, мешками с образцами, связками ключей и какими-то деревянными бирками, назначения которых Алексашка поначалу не понимал.


Его посадили в углу дальней комнаты, за колченогий стол у подслеповатого оконца. Выдали чернил, пяток гусиных перьев (он сломал три, пока не приноровился) и кипу бумаг - приходно-расходные книги за последние полгода.


- Разбери, - сказал Иоганн. - Господин Лефорт велел навести порядок. Если что-то не сойдётся - скажешь мне.


И ушёл.


Алексашка остался один. Он оглядел бумажное море, вздохнул и начал.


Работа шла медленно. Почерк у писарей был разный - где-то бисерный и чёткий, где-то размашистый, с завитушками, где-то такой, будто писала курица. Чернила выцветшие, цифры путались. Но Алексашка методично, лист за листом, переносил записи в новую ведомость, которую разграфил сам, по своему разумению: дата, приход, расход, остаток, примечания, кому выдано, на каком основании.


Он работал и не замечал, что за ним наблюдают.


В дверях, прислонившись к косяку, стоял человек. Лет сорока пяти, сухой, с длинным носом и маленькими глазами, близко посаженными к переносице. Одет неброско, но добротно. В руке - чётки, которые он перебирал непрерывно, будто отсчитывая ритм.


Звали его Демьян Лукич. Он был старшим дьяком обозной службы - вторым человеком после Иоганна по хозяйственной части. И он не любил нового писца ещё до того, как тот переступил порог. Потому что новый писец означал проверку. А проверка означала вопросы.


- Усердствуешь, - произнёс он, и голос был как масло: гладкий, холодный, без интонации.


Алексашка поднял голову. Посмотрел на вошедшего - и в этот раз его взгляд задержался дольше обычного. Он читал человека: поза, пальцы на чётках, как стоит, как дышит. Что-то в этом чтении было неприятным.


- Работаю, - ответил он и вернулся к таблице.


Демьян Лукич подошёл, заглянул через плечо. С минуту разглядывал колонки, крестики, подбитые итоги. Чётки в его пальцах ускорились.


- Где учился? - спросил он.


Алексашка пожал плечами и продолжил писать.


- Не хочешь говорить, - констатировал дьяк. - Значит, есть что скрывать.


Он обошёл стол, остановился напротив.


- Ты, я слышал, память потерял. Красивая сказка. Удобно - никакого прошлого, никакой ответственности. Но я скажу тебе, парень, по-доброму. Не ищи лишнего. В этих книгах всё чисто. Я их проверял. Если тебе что-то кажется - это тебе кажется. Понял?


Алексашка поднял глаза. В них не было ни страха, ни вызова. Только то же спокойное внимание, с которым он смотрел на воду в ручье.


- Если чисто, - сказал он, - то я ничего и не найду.


Дьяк поджал губы. Чётки щёлкнули в последний раз и замерли.


- Вот именно, - сказал он. - Не найдёшь.


И вышел.


Находка обнаружилась на третий день.


Сначала мелкая - фунт сукна, записанный дважды. Потом партия подков, которых по книгам было сто двадцать, а по факту, как помнил Иоганн, - меньше сотни. Наконец упёрся в крупное: порох.


По книгам выходило, что за осень на склад поступило шестьдесят бочонков. Расход был расписан подробно: учебные стрельбы, выдача караульным, передача в полк. Но когда Алексашка свёл поступление и расход, у него получился остаток в двенадцать бочонков. А по последней описи остатка значилось только семь.


Пять бочонков исчезли.


И подпись под последней расходной ведомостью стояла та же, что и на многих других листах: "Д. Л.", Демьян Лукич.


Алексашка отложил перо и долго смотрел в окно. За мутным стеклом моросил дождь, барабанил по доскам двора, стекал каплями по наличнику. Он смотрел, как капли собираются на нижней кромке, как набухают и падают - не все сразу, а по одной, достигнув определённого веса. Простая физика. Но красиво.


Он поднялся, вышел в коридор и нашёл Иоганна.


- Пять бочонков пороха, - сказал Алексашка. - Примерно на сорок рублей. И ещё мелочи на пятнадцать. Итог - полсотни с лишком недостачи.


Иоганн выслушал молча. Потом взял ведомости, пролистал, сравнил. Лицо его, обычно добродушное, закаменело.


- Это Демьян, - сказал он. - Ты понимаешь, на что попал?


- Понимаю.


- Он здесь служит шесть лет. До Лефорта - ещё при старом хозяине. У него связи. Если ты ошибся...


- Я не ошибся.


Иоганн посмотрел на Алексашку долгим взглядом.


- Ладно. Пойдём к Францу Яковлевичу.


Лефорт читал новую ведомость минут десять. Сверял старые записи, потом новые, потом снова старые. Отложил бумаги и посмотрел на Иоганна.


- Позови Демьяна Лукича.


Дьяк явился быстро - видимо, ждал вызова. Вошёл с достоинством, перекрестился на образа в углу (Алексашка снова не перекрестился в ответ, и Лефорт это заметил), поклонился.


- Слушаю, Франц Яковлевич.


- Вот, - Лефорт указал на стол. - Новый писец говорит, недостача. Пять бочонков пороха. И разная мелочь. Что скажешь?


Демьян Лукич даже не взглянул на бумаги. Он смотрел на Алексашку - и в этом взгляде было всё: и предупреждение, которое тот не услышал, и обещание, и что-то ещё, тёмное, как вода в старом колодце.


- Ошибка, - сказал он спокойно. - Человек без памяти, без прошлого, а туда же - проверять. Я эти книги веду с основания службы. Если где-то и не сошлось, так то описка писарская. Но не воровство.


- Описка на пять бочонков? - уточнил Лефорт.


- Может, на склад не доложили. Может, в расходе напутали. Проверим - найдём. Но сейчас этот... - он запнулся, подбирая слово, - ...новый человек меня винит. А вина - она доказательств требует.


Лефорт перевёл взгляд на Алексашку.


- Что скажешь?


Алексашка встал. Подошёл к столу, взял расходную ведомость, перевернул к Демьяну.


- Здесь ваша подпись, - сказал он. - И здесь. И здесь. Восемь накладных, где цифры не бьются с описью склада. Я могу показать каждую.


Демьян Лукич побагровел. Чётки в его пальцах замерли.


- Это поклёп, - процедил он. - Я двадцать лет служу верой и правдой...


- Двадцать лет - это много, - перебил Лефорт, и голос его был уже без веселья. - Тем более странно, что в твоих книгах недостача на полсотни рублей.


Повисла тишина. Дождь за окном усилился, забарабанил громче.


- Я проверю склад, - сказал Лефорт. - Прямо сейчас. Иоганн, бери людей. Если пороха не хватает - будем разбираться. А ты, Демьян Лукич, пока свободен от должности.


- Как это - свободен? - голос дьяка дрогнул впервые. - Меня, старшего дьяка, по слову безродного пришлого...


- Свободен, - повторил Лефорт, и это прозвучало точкой.


Демьян Лукич вышел, не поклонившись. В дверях он обернулся и посмотрел на Алексашку. Теперь в его глазах не было угрозы - там было обещание. Медленное, холодное, как зимняя вода.


Алексашка выдержал взгляд и ничего не сказал.


Пороха не хватало. Двенадцать бочонков по описи обернулись семью на деле. Ещё месяц ушёл на дознание: выяснилось, что Демьян продавал порох через третьи руки стрельцам, которых готовил некий недовольный капитан. Дьяка разжаловали и выгнали. Капитана - под стражу.


Когда Алексашка вечером вышел из приказа, дождь наконец кончился. Небо над слободой очистилось до звезды, и воздух был промытый, свежий, как после грозы. Он постоял на крыльце, глядя вверх. Звёзды были незнакомые - рисунок созвездий тот же, но расположение иное, чем он почему-то ожидал. Или не ожидал, а помнил. Или не помнил, а просто чувствовал: что-то не так.


- Красиво, - сказал он едва слышно.


- Что? - Иоганн стоял рядом, закуривая трубку.


- Небо. Оно сегодня близкое.


Иоганн поднял глаза, пожал плечами:


- Как всегда.


Алексашка не ответил. Он смотрел на звёзды, пока шея не затекла, и думал о том, что где-то за этими звёздами - или под ними - осталось то, чего он не помнит, но что иногда, вот в такие минуты, почти проступает сквозь пелену.


Из соседнего переулка на него смотрел Демьян Лукич. Смотрел долго, не мигая, перебирая в пальцах порванные чётки. Потом шагнул в темноту и исчез - до поры.


---