# Когда учителю было семнадцать

Борис Сергеевич Гречин

Семнадцатилетнюю Дарью Смирнову, ученицу выпускного класса Православной женской гимназии, никто не понимает. Одноклассницы считают её "блаженной Феодорой", учителя - маленькой и неразвитой сельской поповной; её опекун, сестра умершего отца, прочит девочке предсказуемое будущее православной матушки и сватает её к знакомому семинаристу. Единственный, с кем Дарья чувствует свою "единокровность", - учитель английского: умный, ироничный, нестандартный. В последний день работы Александра Азурова в школе девушка обратится к нему со странной просьбой... Этот роман - не о романтической любви между мужчиной и женщиной, а о поиске своего пути и трудностях духовного наставничества. "Когда учителю было семнадцать" - заключительная часть тетралогии, в которую также входят "Русское зазеркалье", "Евангелие Маленького принца" и "Последняя Европа".

Краткое предисловие Олега Поздеева


Дорофея (Дарья) Аркадьевна Смирнова, сама себя называвшая простой русской женщиной, круглый год одиноко, подобно монахине или, точнее, пустынножительнице изначального христианства, жила на своей даче, зарабатывала на жизнь изготовлением игрушек и умерла от внезапно развившейся болезни сердца в тридцать один год. В течение всей своей короткой жизни она настойчиво отказывалась от титулов вроде "гуру", "духовный наставник", "старица" и им подобных; даже "матушка Дорофея" вызывало у неё улыбку.

И между тем, конечно, она была настоящим духовным наставником - и моим, и тех людей, которым посчастливилось именно в этой удивительной женщине разглядеть источник живой воды. Об этом я уже рассказал в романе "Евангелие Маленького принца".

Читатели моего первого романа знают, что личные вещи покойной согласно её устной воле были распределены между её учениками. Юлии У. достался "Личный дневник", который его хозяйка вела в своём выпускном классе.

Совсем недавно Юлия связалась со мной и сообщила, что Дарья Аркадьевна - напомню, после её смерти прошло уже три года, - наконец дала разрешение на публикацию "Дневника".

Это "разрешение", якобы полученное с того света, - конечно, всего лишь способ теперешней владелицы рукописи (ведь что такое любой дневник, как не рукопись?) сказать, что она не против её публикации. Хотя... В конце концов, сама автор дневника при жизни доказала, что невозможного в духовном мире для неё почти не существует. Но для читателя, который с Дарьей Аркадьевной не был знаком лично, последнее утверждение покажется очень натянутым, а поэтому оставим его за скобками. Безусловно, у Юлии были свои собственные причины придумать благочестивую легенду.

Есть множество соображений как против, так и в пользу публикации этого замечательного документа, и последние соображения для нас, учеников Дорофеи Аркадьевны, перевешивают первые. Как минимум, оттого имеет смысл опубликовать "Дневник", что им окончательно разрешаются в благоприятную сторону сомнения о характере дружбы между нашим учителем и её собственным наставником, высказанные Ольгой Николаевной Смирновой, двоюродной сестрой покойной. (Боюсь, для Ольги Николаевны даже это не будет доказательством: она сможет при желании прочитать иные страницы так, как ей захочется, или вовсе заподозрит нас в том, что этот дневник мы сочинили сами.)

Наверное, я должен сказать о том, что рукопись прошла редакторскую правку (в первую очередь - рукой Каролины: именно она занималась расшифровкой почерка). Эта правка в основном касалась пунктуации (в самом дневнике очень скудной) и, в нескольких местах, орфографии. Также мы восстановили все английские фразы, которые Дарья Аркадьевна записывала порой не вполне точно, и добавили необходимые, как нам показалось, примечания. Стилистической правкой тоже ведала Каролина: степени серьёзности этой правки не знаю, но верю, что она выполнялась деликатно. Разумеется, мы по-своему расставили абзацные отступы и разделили текст на части, снабдив их нашими заголовками.

Искренне надеюсь на то, что повесть найдёт своих пусть и немногих, но верных читателей. Мы озаглавили её "Когда учителю было семнадцать". Мы, ученики Дорофеи Аркадьевны, думается, и не могли её назвать никак иначе.


О. В. Поздеев


июль 2026 года


Часть первая


В гимназии


30 января 2009 года, пятница

По случаю моих семнадцати лет я получила сегодня три подарка. Один - от Оли, моей двоюродной сестры: "Изречения египетских отцов". Издание новое, но книга очень старая, написана в третьем веке. Другой - от Сони: "Маленького принца" Сент-Экзюпери. Третий - от Ксюши Пастуховой: вот этот самый "Личный дневник", в котором сейчас пишу. Не будь этого третьего подарка, я бы и думать не стала про все эти словесные художества.

С Ксюшей мы вообще-то не дружим, но она богатая, ей ничего не стоит разориться на такую стильную штучку, ещё и с замком. Замочек лишний, наверное: кому только придёт в голову покушаться прочитать, кому могут быть интересны писания православной одиннадцатиклассницы...

Но использовать его я буду.

И он соблазняет: ему, такому крошечному, но с настоящим ключом, веришь; веришь, что можешь написать в этой тетрадке всё что угодно, даже самое тайное, даже самое бесстыдное...

Бесстыдного мне, конечно, писать не хочется: я не какая-нибудь Наташа Яковлева. (Вот, осудила ближнего - сразу, однако, и бесстыдное появилось.) Я не она. Но в семнадцать лет пора бы уже начать отвечать на этот вопрос, на который люди всю жизнь отвечают, да так и не получается у них.

Кто я такая?

Я - Дорофея Аркадьевна Смирнова, 1992 года рождения, несовершеннолетняя, пол - женский, ученица Православной женской гимназии "с проживанием" (ну то есть со спальнями на третьем этаже). Я сирота: мама ушла рано; папа, настоятель храма Святой Троицы в селе Троицкое, - год назад. Это до сих пор больно, но это было и облегчение: он тяжело болел последние два года жизни. (Я пишу, что думаю - и говорю тоже обычно то, что думаю: я как будто не замечена в грубости, но я "пугающе прямая", как сказала мне Оля.) Будущее моё примерно понятно: жена семинариста, потом матушка. Если честно, я мало об этом будущем беспокоюсь (а надо бы!). Если заполнять анкету или писать о себе "художественную прозу", то убей Бог, не знаю, что бы ещё я о себе могла сказать. Я совершенно заурядная, я "серая мышь", как обмолвилась обо мне та же самая Ксюша Пастухова (за глаза, а я подслушала). Ксюше, конечно, было приятно облагодетельствовать серую мышку. Слово "облагодетельствовать" я написала со словарём: мои успехи в учёбе очень средние, и это не "паче гордости", это правда. При этом сама про себя я верю, что я умна, умнее многих (только вот показать этого не могу). И это тоже не гордыня, это именно вера, как вера в то, что есть и жив Господь наш Иисус Христос от века до века. Просто мой ум - не про школьную премудрость, не про интегралы, не про логарифмы. Вот, даже не знаю, про что он и есть ли вообще, ведь верить ещё не значит знать...

Писать о себе очень трудно, примерно как идти через густые заросли колючих кустов. Сгораешь со стыда. Но продолжу.

Все эти случайные, пустые вещи, написанные выше, ничего обо мне не говорят, они от меня, настоящей меня, исчерпывают одну десятую, нет, одну сотую, тысячную. Подозреваю, что так с любым человеком. Нет, не с любым: многие люди слишком уж нравятся себе, поэтому живут почти полностью внешним собой. Даже в нашем классе есть такие - и среди учителей тоже есть.

Я внешней собой жить не могу, не оттого, что грех, - куда мне рассуждать о грехе! - а оттого, что скучно, бесконечно скучно, сводит челюсти от скуки.

Всю жизнь, едва не с самого детства, я чувствовала - сейчас начнутся большие слова, буду писать их наобум, не заботясь, - чувствовала присутствие жизни как великой тайны. Как это невнятно, как хочется зачеркнуть! Оставлю: других слов у меня нет. Кто я, чтобы говорить о великой тайне? Но всем позволено о ней говорить, и не чувствовать её значит перестать быть... хотела написать быть "человеком", но это неточно. Перестать чувствовать великую таинственность жизни означает перестать быть в лоне Бога. Никогда я, ни одной минуты, не сомневалась в том, что Бог есть. И одновременно как-то я рано поняла, что Он вовсе не обязан быть таким, каким мы Его себе воображаем. Могу даже точно сказать, когда именно мне пришло это понимание: в восемь лет.

Смешно, правда? Лучше бы в мальчика влюбилась...

Уже несколько страниц исписаны, и, если я так и дальше продолжу терзать бумагу своими бесполезными мыслями, мне этого дневника и на полгода не хватит. Буду на сегодня заканчивать и вернусь, когда будет новое. Надо жить жизнью, а не бесконечно копаться в себе, и жизнь сама приведёт куда нужно. Главное - не бояться идти, не бояться ни одной секунды.

А хорошо, что есть замочек! Было бы ужасно стыдно, если бы кто прочитал...


* * * * *


5 февраля 2009 года, четверг

За почти неделю ничего не случилось. У нас вообще мало что случается. Должно небо упасть на землю, чтобы в нашей Православной гимназии что-то приключилось.

Одноклассницы сплетничают друг о дружке: кого-то, мол, с кем-то видели под ручку, то ли с курсантом военного училища, то ли со взрослым мужчиной... Противно, и считаю ниже своего достоинства записывать, даже запоминать. Да ещё ходит по рукам петиция: разрешить девочкам по пятницам приходить в личной одежде. Я подписала тоже, но мне всё равно. Наши серые форменные платьица с белой косынкой меня полностью устраивают. Своей красивой одежды у меня всё равно нет, и никогда не было, сколько себя помню. Расти с отцом до шестнадцати лет - это расти такой... наполовину пареньком, что ли. (И слава Богу!)

Я дурнушка, кроме того: сколько ни хорошись, толку не будет. То есть не то чтобы совсем дурнушка - на вкус и цвет товарища нет, - а так. Вот если бы миру сияла внутренняя красота! А кто же мне сказал, что во мне непременно воссияет такая красота, что есть во мне чему воссиять...

Уроки катятся своим чередом, а я продолжаю читать подаренные мне книги, иногда прямо на уроках. Иногда даже и на литературе. Но это ведь интереснее, чем "Мастер и Маргарита"! Не знаю, насколько Булгаков хороший писатель, может, даже и гениальный, но Господь Иисус Христос в его романе - просто недоразумение. "Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты..." Тьфу! Нашли, тоже мне, что преподавать в Православной женской гимназии.

Он ведь ещё небось думал (Булгаков, то есть), что он нам, православным людям, благое дело делает! Вот уж спасибо, радость какая, светлый престольный праздничек: надели Христу юродский колпак на голову! Что ж я, однако, разворчалась, как древняя старуха, самой противно.

Нет, обе мои книги, с которыми мне так повезло, проще, честнее и важнее. О, какие это книги! Я бы с ними спала под подушкой, да и сплю частенько. Никому, никому не дам решать за себя, чт" мне важно. Бунт? Да ну разве ж это бунт, бунт - это ходить с черепом и костями на шее, как Наташа Яковлева. Какой-то монастырский череп, наподобие схимнического, но всё равно смешно. А у меня - такое благовоспитанное чтение, безопасное: Ольга из тех соображений и дала мне, наверное, в руки. Она ведь меня старше на целый месяц, и оттого считает себя "сторожем сестре своей". Дала, а сама небось не читала дальше первой страницы.

Великая книга, книга про безупречно честных людей. И сколько юмора в ней! Я во всех них уже заочно влюблена: и в авву Сысоя, и в авву Макария, и в амму Синклитику, и в двух безымянных братьев, которые хотели поссориться о кирпиче, да так и не поссорились. И "Маленький принц" ничуть не хуже: он звонкий, ясный, настоящий. Нет в нём никаких сладких весенних баккурот, и в "Изречениях" нет. Сказать об этом Виктории Денисовне? Нет, не скажу: зачем? Она умница, она прекрасный учитель. А то, что она живёт внешней собой, - так ведь она не амма Синклитика.

Замечательные книги. Читаю я их одновременно, и немножко они у меня сплавляются в голове: будто Маленький принц - отшельник, и будто отшельники - принцы. Да ведь и похожи они! Удивляюсь, как раньше этого никто не замечал.

Но меня тревожат обе. В них заложен взрывной материал, целые килограммы, и ни Ольга, ни Соня об этом, конечно, не догадываются.

Вот что меня мучает: если первые христиане были такими, как же мы так за это время испортились? Почему испортились? Я бы не смогла молиться всю ночь, с заката до восхода, словно авва Арсений. Или смогла бы? Хочется попробовать, да как же тут попробуешь! Я до своих восемнадцати - человек подневольный. Да и после, наверное, буду раба Божия и мужнина.

А ещё... но об этом писать так стыдно, даже под замком, даже с уверенностью, что никто при моей жизни не прочтёт никогда, во веки веков, аминь, что сегодня, пожалуй, об этом писать не буду. Нет: это серьёзное, пусть оно созреет, а когда созреет, надо будет в этом исповедаться. Вот в субботу, после исповеди, всё и расскажу подробно, дорогой дневник. Был бы ты человеком, я бы с тобой подружилась. Много же тебе ещё придётся краснеть по мою душу.


* * * * *


6 февраля 2009 года, пятница

Всё-таки произошло!

Не то, чего я стыдилась, а то, что я высказала свои мысли Виктории Денисовне, нашей литераторше. Пятница у нас интересный денёк: две литературы, а сразу после два английских. Дай Бог каждому денёк, ничего себе то есть. Но обо всём по порядку.

Итак, Виктория Денисовна проводила устный опрос. (Она - очень молодая женщина, пришла к нам сразу после вуза, незамужняя.) Ей хотелось знать, что, мол, мы вынесли из великого романа. Ну и заодно хочется ей, чтобы мы тренировали речь. Будто то же самое, что и на английском, - но не то же самое. Не умею объяснить, в чём разница. Может быть, и нет разницы.

Нет, есть: Александр Михайлович слушает, что ты скажешь, слушает внимательно, словно доктор. Виктория Денисовна слушает тоже, но терпения на внимательность у неё не хватает, а главное, заранее есть у неё готовый образ того, что она ждёт услышать. Линеечка из своих представлений, которую она приставляет к тебе и смотрит, сколько в тебе ценного продукта. У большинства учителей есть такая линеечка, чего уж притворяться. Она же именно притворяется, хотя и сама не знает, бедняжка, что притворяется. Она искренне верит, что она полностью демократична и непредвзята.

Меня спросили, и я ляпнула первое, что пришло в голову. Ну, не первое: я об этом почти неделю думала.

- Виктория Денисовна, впечатление моё вышло скомканное, и я, простите, вовсе не считаю "Мастера и Маргариту" великой книгой. Не моего ума дело, что это за книга: может быть, и великая, и огромная, и на века, как вы говорили. Но что вообще "на века"? Евангелие - оно на века, а вот про остальное я ни про что не уверена. Мне, во-первых, несимпатична чертовщина, которая самому Булгакову словно бы даже и нравится. Меня, во-вторых, пугает, что мы как-то пошли по нисходящей: в прошлом году изучали Достоевского, в этом Булгакова, чем закончим? Мне и Достоевский-то не очень симпатичен...

На этом месте за моей спиной кто-то засмеялся. Я сижу на первой парте, якобы из-за плохого зрения, но зрение у меня абсолютно нормальное, просто никто больше не захотел сидеть перед учительским столом. Я продолжала:

- ...Не очень-то симпатичен, и всё же, знаете, Раскольников у него говорит твёрдо, что верует во Христа и в воскресенье Лазаря, верует буквально. Это - серьёзно, это - литература. А чёрный кот, который раскачивается на люстре и палит в милицию из нагана, это, извините, какие-то комиксы для детей. Нет, сами посудите!

(На этом месте смех усилился, а я покраснела. Но всё-таки продолжила.)

- А самое убийственное в этом его романе - не Иешуа, конечно, который на настоящего Христа похож, как я - на Марию Египетскую, а эпиграф. "Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо". Ну, что это за дребедень?! Это Дьявол-то вечно совершает благо?! Покажите мне, покажите, много ли он совершил блага?! Как можно с умным видом нести такую ахинею?! То, что Сатана может и самим Господом Христом прикинуться, - это ведь не повод говорить, что он вечно совершает благо! Хоть бы Булгаков ваш наставления отцов-пустынников почитал, что ли... Семилетние дети о Дьяволе знают больше, чем он! Ну ладно, не семилетние, но в восемь лет я бы уже не совершила такой ошибки. А что это вы все, что я такого смешного...

Тут уже нельзя было остановить никого - все, что называется, лежали на партах влёжку. Виктория Денисовна округлила глаза, но улыбалась тоже. Улыбалась и бормотала:

- Потрясающе! Я не знала, что религиозный обскурантизм в стиле Победоносцева до сих пор настолько жив, энергичен, витален и безапелляционен. Бедная девочка... Садись, миленькая, садись. И никогда не бойся высказывать своё мнение, даже такое прямолинейное.

Я села, красная как варёный рак. На перемене только и было разговору о том, что "хоть бы ваш Булгаков отцов-пустынников почитал". Оля мной как будто даже немного гордится, как гордятся комнатной собачкой, которая учудила невесть что - забралась по шторе до самого карниза. Но говорит, что во всём надо знать меру.

В чём я должна была знать меру?! Что я сказала не так?!

С какой стати и давно ли мы, христиане, посчитали светского писателя Булгакова главней Евангелия?! И, если мы его посчитали таким, может быть, мы все хором ошиблись, а не я одна?!

А может быть, ларчик просто открывается: может, мы все - и не христиане вовсе, и от православия в нашей гимназии - одно название?!

Очень горделиво это писать, очень грубо, очень безжалостно. Да и кто мне давал право судить? В этом всём завтра тоже нужно будет покаяться. Но больше, чем покаяться, я от батюшки хочу услышать ответы на мои вопросы!

Заодно и то, другое, более серьёзное, дозреет.


* * * * *


7 февраля 2009 года, суббота

Только что вернулась с исповеди. Ох, она мне далась нелегко, а батюшке не легче!

В субботу у нас - уроки облегчённого типа: две истории Церкви и два Закона Божия. Оценок по ним почти не ставят, так как оба считаются факультативами. Ведёт оба предмета отец Вадим.

Исповедоваться ему можно в воскресенье, сразу перед Литургией утром, - но я этого не люблю: много желающих, очередь. Или можно это сделать в ту же субботу. После конца четвёртого урока я подняла руку и напросилась на исповедь. Снова были смешки, а ещё и шепотки о том, что наша блаженненькая снова выделывается. Никакого мне до этого дела нет - ни малейшего.

Мы поднялись в домовый храм. В здании нашей гимназии есть такой: было бы даже странно, если бы не было. Беда в том, что он тесноват. Окошечки маленькие, электрического света не зажигают. Здесь, в полутьме храма, я отцу Вадиму рассказала всё, что хотела рассказать.

Начала я, само собой, со вчерашних горделивых и грубых мыслей. А продолжила с более серьёзным. Пора признаться уже и дневнику, а не только батюшке.

Случилось вот что: на этой неделе меня посетило плотское томление. И произошло всё, кто бы подумал, из-за чтения "Изречений".

В "Изречениях" много мест о том, как монахи боролись со своей похотью. Я стала об этой борьбе думать, и нечаянно, через эти мысли, во мне и проснулось то, с чем нужно бороться. До того я об этой части жизни как-то и не особо думала... Нелепо, да? Нелепо и стыдно: чувствуешь себя злым ребёнком, которому дали дорогую, ценную игрушку, а он этой игрушкой разбил себе голову.

Плотское томление - сильная и страшная вещь. Неужели всю жизнь с ним воевать, до самой смерти? Как не хочется... "Меня, уже старика, до сих пор одолевают блудные видения", - рассказывает в "Изречениях" один авва. Вот, те люди одной ногой стояли в Царстве Божьем - а не стеснялись признаваться во всём этом! А мы притворяемся каждый день, будто святостью убелились - что, открыли нам двери в Царство? Смех один...

Думаю, мужчинам тяжелей, чем нам. Что ж, и то утешение.

Не помню, сказала ли об этом отцу Вадиму тоже. С меня бы сталось, с моим языком без костей. Но свои вопросы я ему задала, и не только про Булгакова. Вот мой самый главный на сегодняшний день вопрос.

Сказано, что женщина спасается чадородием. Дети без плотской любви не родятся. А с желанием-то именно и боролись египетские отцы, самые честные, самые твёрдые люди, каких знало христианство. Как же мне, юной девушке и христианке, относиться к плотскому желанию?

Тут мне, конечно, всякий скажет, что с венчанным мужем всё хорошо и непостыдно, "Исайя, ликуй", а только с другим - разврат. Такой ответ правильный; Оля бы мне дала такой ответ, если бы у меня хватило ума её спросить.

Не верю я этому ответу. Высокомерно, глупо, но не верю. Если бы так всё было просто, не бежали бы древние отцы в пустыню от жён, да и матери-пустынницы - от мужей!

Всё вот это я и вывалила на бедного отца Вадима. Ещё ведь: попросила его самоуправно, чтобы мы не стояли посредине храма, а присели на скамеечку. Скамеечка там есть, одна, перед службами её обычно выносят. Храм тесный, десять-двенадцать человек на Литургии помещается, и только.

Бедный батюшка! Долго он молчал и смотрел мимо меня куда-то в сторону. Я уж успела испугаться, что он, не дай Бог, вообразит, будто это про него посещают меня блудные мысли. Отец Вадим, кстати, красивый мужчина, и взгляд у него кроткий, нежный, почти как у женщины, и голос красивый, мягкий.

Но нет, так он не подумал. А если и подумал, не подал виду. Целую минуту спустя ответил мне:

- В вас, Дарьюшка, возможно, есть дар монашества.

- Нет во мне ничего такого...

(Пишу как диалог, что припоминаю.)

- Всё же, кто знает, есть, и не торопитесь отрицать его, не торопитесь решать про себя раньше времени.

Тут я вступила:

- Вы же сами знаете, батюшка, как нас толкают к тому, чтобы мы именно что решали, да поскорей. Если девочка - поповна, да и сирота, как я, у неё, кроме как быть матушкой, и будущего другого нет. Я... нагло, наверное, об этом рассуждаю?

- Нет-нет, вы говорите правду.

- ...Но об устройстве в жизни я не думаю. Ещё успею после окончания школы подумать. Меня беспокоит совсем другое: как правильнее? Как лучше?

- То есть выходить замуж или принять ангельский образ? Лишь Господь знает, как вам будет лучше. Лишь Господь да вы сами, в неисследованной глубине вашего сердца.

- Так я и знала, что вы так ответите!

- ...И вас не удовлетворяет мой ответ. Не спорьте: вижу ведь, что не удовлетворяет. Вот, вы и покраснели вся! О том признавались - не краснели, а сейчас краснеете. Ах, Дорофеюшка, вы - хорошая, наша, православная девушка...

(Помнит, что я Дорофея по паспорту. Приятно!)

- Я даже в этом сомневаюсь!

- Если сомневаетесь, то уж точно христианка... Хорошая, православная девушка с высокой требовательностью к себе, чуткой совестью, ясным умом, установленным на главное. С большой смелостью: томятся в вашем возрасте все, вы одна из вашего класса мне признались. А я для этой хорошей девушки - недостаточный духовник. Я, знаете ли, маленький священник.

- Как это - маленький?

- Так это: скромный, слабосильный. Вот прямо как тот сельский кюре, о котором пишет...

(Отец Вадим называет мне какое-то французское имя, которое я, конечно, не упомню.)

- Не читали вы его романа? Ну, ещё прочитаете - какие ваши годы... Как вот этот храм крохотный - видите, только Царские врата, без дьяконских, а думали вообще катапетасмой обойтись, - так и я сам в своём разумении крохотный. Вы же мне задаёте вопросы, которые если и не в самом сердце Православия, то проходят где-то очень близко к этому сердцу. Как мне вам ответить? Я надеюсь, вам однажды повезёт с более проницательным духовником. А до тех пор ищите, всматривайтесь внутрь себя, молитесь.

- Вы, может, маленький, но настоящий. Спасибо! Это дерзко? Простите!

- Нет, не дерзко, - тут батюшка улыбается. - Давайте уже прочитаю над вами разрешительную...

Так и закончилась исповедь. Облегчение, конечно, я испытала, и про "ум, установленный на главное", тоже было приятно слышать от другого человека. А ответов на мучающие меня вопросы - не нашла.

Или зря я так уж мучаюсь, или нечем здесь мучаться? Не в третьем веке мы все живём, в двадцать первом. Стану и я как все, нарожаю детишек, перестану притворяться, будто хоть чем-то похожа на амму Синклитику. Буду листать этот дневник и улыбаться, прямо как отец Вадим на мою наивность.

Или всё же - монашество? Большой крест, и - пугает. Не тяжестью пугает, тяжести я не боюсь, а - уж больно холоден.

Пустынножительство, моя первая любовь! Нет, похоже, в сем веке пустынножительства.


Ещё, о забавном: Лена Очагова, кажется, на меня обиделась, сказала мне за ужином пару ласковых. Она, подозреваю, влюблена в отца Вадима и думает, что я ему всё время исповеди показывала себя с интересной стороны, злоупотребляла таинством. Знала бы она...

Надо бы написать в этом дневнике про одноклассниц. Но сегодня уже нет сил. Напишу завтра.


* * * * *


8 февраля 2009 года, воскресенье

Сегодня, в воскресенье, мы должны были ехать в У., но поездку перенесли на новую неделю. Заняться совершенно нечем. Сижу и пишу дневник.

Как обещала, про наш класс. Одиннадцатый класс в гимназии небольшой: тринадцать человек. Все девочки. Не очень-то это умно: при мальчиках мы, может, больше следили бы за собой - имею в виду, что в нас было бы больше женственного и меньше чисто бабьего. Всерьёз так думаю, а вовсе я не по мальчикам сохну: мне, с моей внешностью, всё равно "нечего ловить", как об этом заявила Ксюша. Ксюша слишком уж многое воображает о себе: Аля Флоренская гораздо красивей, а ведь не выделывается!

Класс у нас как-то сам собой поделился на два лагеря: воцерковлённые девочки и те, что от веры в стороне. Хотя все должны быть в нашем лагере, из нас ведь едва не половина - поповны, иерейские дочки, а уж "из хороших православных семей" - это все без исключения. А вот поди ж ты...

Написала "нашем" и задумалась: а я точно в этом лагере? С одной стороны: где же мне ещё быть? С другой: достаточно ли я христианка? Сложно это всё, не для рассуждения подростка, а кто я ещё, как не подросток.

Подробно про всех писать не буду, а только про тех, кто мне или хоть чуть-чуть близки, или интересны.

Оля Смирнова, двоюродная сестра. Дочь Любови Сергеевны, моей тёти и, до совершеннолетия, опекунши. "Старшая", так сказать, сестра. (На месяц - смешно!) Я этого старшинства не признаю, но ей нет дела до того, признаю я его или нет. С Олей я общаюсь даже вынужденно, как с близким человеком. Хотя какой она мне, по сути, близкий человек? Рассуждать так очень дурно, но я ведь всё это запру на замок.

Оля - очень уверенная в себе, очень стойкая, очень прямая (это у нас в роду, что уж там), очень православная. Всем нашим "церковным крылом" внутри класса она верховодит. Хотела бы верховодить и всем классом, но должность старосты отдали, в обход её, Але Флоренской. Аля на этой должности делает ровно столько, сколько нужно, и никого не раздражает - кроме Оли, естественно. Очень православная Оля, сказала я. Очень ли христианка? Написав, сгораю со стыда: кто я, чтобы судить? Но я ведь сужу себя, не её. Судя себя, хочешь не хочешь, а сравниваешь себя с кем-то. Точно знаю, что не хочу и не могу быть такой же уверенной про вопросы веры, как она. Как про них вообще можно быть уверенной?! Церковь не армия, а Бог не верховный главнокомандующий. Обо всём этом я с Олей уже однажды говорила, но не нашла общего языка. Моя робость перед тайною жизни для неё не страх Божий, а "блажь". Вот, появилось недавно у девочек это модное словцо, употребляют его к месту и не к месту...

Соня Агапкина - моя единственная близкая подруга. Думаю, она евреечка: нос такой характерный, и волосы слегка вьющиеся. Соня высокая, худая, ей бы не мешало поправиться. Соня большая фантазёрка: не то чтобы она прямо врёт не краснея, этого нет, но обожает она воображать себя в разных невероятных ситуациях, или придумывает что-то на пустом месте, или сочиняет про других людей. (Из последнего было: "А вдруг мистер Азуров - британский шпион?" Вздор, конечно.) Соня восхищается тем, что я такая чистая и неиспорченная, такая "не от мира сего", и говорит, что, будь я мальчиком, она бы в меня влюбилась. Надо ей запретить эти глупости, только, чем больше я ей запрещаю, тем больше она хвалит меня и мою скромность. Иногда, правда, на неё находит шалый стих, и тогда держите её семеро. Ну ничего, я тогда тоже не лезу за словом в карман! Я не воздушная фея, как кто-то обо мне думает. Настолько не воздушная, что Ксюша считает, могла бы я и скинуть пару кило. Пусть сама и скидывает, если ей очень приспичило.

О Ксюше писать не буду - и так она уже мне испортила настроение. Легкомысленная девица, как и Лиза Чулкова. Разница только та между ними, что Лиза любит показывать себя и другим девочкам, и учителям с православной стороны, а Ксения даже не пытается.

Лена очень обидчивая, и в ней много чисто женского, будто ей не семнадцать, а все тридцать. Учится она так себе, даже хуже меня, а я-то ведь известная "отличница".

Евдокия - углублённая в себя, молчаливая, строгая: Дусей себя называть не разрешает. Однажды по глупости обратилась к ней как к Дусе - ох, боялась, прожжёт взглядом! У Евдокии есть неизвестная нам цель в жизни, но с Православием эта цель, похоже, никак не связана.

Рита - миленькая, но кроме того, что она миленькая, ничего о ней на ум мне и не приходит.

Катя - сущий ребёнок: ей только недавно исполнилось шестнадцать. Казалось бы, мелочь, но в нашем возрасте даже год важен. Я ей симпатизирую и порой говорю приятные словечки, а она меня пугается. Правда, она всех пугается.

Мария Сабанеева - это "мадам-танк", у неё не стой на пути. Рост высокий, голос низкий, грубый, челюсть тяжёлая. Оля и Маша терпеть друг друга не могут, если столкнутся - летят искры. Только мою сестру Мария и побаивается. Соня сплетничает, что Маша, мол, уже начала жить плотской жизнью. Какое мне дело! Но когда же она успела? И грех так говорить, но кто же позарился? Хотя на вкус и цвет... Наверное, иным мужчинам как раз и нравятся такие.

С Варей Седовой мы приятельствуем. Она такая же, как я, по-сельски прямая. Варя добрая, но грубовата. Папа у неё умер... Зато мама жива. Мы дружили бы и по-настоящему, но что-то мешает. Может, что у нас обеих есть своё горе, больно вспоминать, а может, просто мы не очень близки. С нею я своими задушевными мыслями не делюсь, а то тоже посчитает, как Оля, блажью, и будет в чём-то права.

Да ведь и с Соней не делюсь. Не потому, что стыжусь, а просто: самого-то важного никому не поведаешь. Вот только дневнику. Ладно уж, скажем Ксюше спасибо за её подарок.

Наташа Яковлева и Аля Флоренская всегда ходят парочкой, оттого обе - словно на отшибе от всего класса. Наташа похожа на Марию, но про неё не сомневаешься, что такие точно нравятся мужчинам. Православия... нет, зачеркну, христианства в ней нет ни на грамм, а есть как будто обида на целый свет и желание поквитаться. Наташа умна, но я бы подошла к ней, спросила бы ласково, как спрашивают ребёнка: "Что ты здесь, в православной школе, забыла, деточка? Пойдём, я тебя отведу в другую!" Никогда я так, конечно, не сделаю: кто я ей? Да и куда ей идти? Возможно, Наташа совершила какой-то тайный грех, но словно вынужденно, хоть её и никто не заставлял. Глядя на её лицо с высокими скулами, я вдруг однажды поняла, что почти любой грех происходит из боли. Зря я, наверное, об этом рассуждаю, не по моему уму такие вещи, и ни по чьему они уму, кроме святых старцев.

Аля, наверное, самая интересная девочка в нашем классе. Во-первых, самая красивая: фигурка точёная, волосы эти тёмно-русые с лёгкой рыжинкой - всё в ней гармонично. Во-вторых, она отличница, умница, скромница. Она начитанна, интеллигентна - единственная, кроме Евдокии. Аля со всеми приветлива, и ни с кем, кроме Наташи, не дружит. В ней есть какое-то тайное страдание, и мне хочется однажды взять её за руку, сесть с ней рядышком и начать внимательно её слушать, как слушают сестру, не двоюродную - родную. Очень хочется, но я боюсь так сделать: она меня к этому не приглашала. И ещё рядом с ней чувствую я её - звёздочкой, а себя - зелёной лягушкой.

Вот интересно, а меня девочки видят какой? Зеркало мне не показывает ничего, кроме самой заурядной русской девчонки, встретишь - пройдёшь мимо. И никому во всём свете неведомо, что эта девчонка... Что? Что я хотела написать, чем похвастаться? Нечем мне хвастаться. Некому открыться.


* * * * *


13 февраля 2009 года, пятница

Хожу весь день от радости сама не своя. Хотя ничего не случилось! И повода для радости нет, и никто моей радости не видит.

А случилось вот что: пятничный английский. Английский как предмет я люблю не очень, скорей, побаиваюсь. Во-первых, никогда я познаниями чужого языка не блистала, свой бы выучить. Во-вторых, на этих уроках с новым учителем приходится много думать. Хотя ведь зачем ещё и нужна школа, как не для того, чтобы думать? Чужой язык - чужой способ мысли, и этот способ мысли новый педагог с усилием вдвигает в нашу голову. Он вдвигает - мы сопротивляемся.

Домашним заданием было разобрать стихотворение, которое мы слушали на прошлой неделе, и ответить на вопросы к нему. Разбираем мы тему "Образование", стихотворение - "Среди школьников" Вильяма Батлера Йейтса.

"Среди школьников", да уж, только текст совсем не школьный. Пока продиралась через него, вспомнила Алексан-Михалыча пару раз "ласковыми" словами. После самой с себя смешно стало: ворчу будто древняя бабка, а ещё мне и восемнадцати нет.

Алексан-Михалыч работу устраивает так: катит по столу красный резиновый мячик, и перед кем мячик остановится, тот и отвечает. Парты в его кабинете составлены в один большой стол.

Итак, уже на четвёртом вопросе мячик остановился напротив меня. Сейчас, как вспоминаю, сердце немного убыстряется, и потому буду писать в настоящем времени.

Мячик останавливается напротив меня. Я отвечаю свою домашнюю заготовку. Сан-Михалыч слушает, но, кажется, не особенно заинтересован. И я не особенно заинтересована. Сложное, даже заумное стихотворение, но куда ему против книжек, которые я сейчас читаю!

Осмелев, я вдруг говорю - не уверена, грамотно ли:

- This poem has a problem. And the poet has a big problem, too.

- Which is . . . ?

Педагог улыбается углом рта. Он весь такой умный, стильный, не вполне русский, словно... словно Аля Флоренская.

- Which is that he is a pagan, - ляпаю я то, что давно хотела сказать.

Слово "язычник" я запомнила с какого-то урока, а не запомнила, посмотрела бы его в словаре.

Сан-Михалыч молчит, приоткрыв рот, и перебирает пальцами по столу. Я раскаиваюсь и предчувствую, что скоро снова, как давеча на уроке литературы, все начнут смеяться над моей христианской замшелостью.

- True, - наконец говорит он. - true enough. You have your reasons to call him that. Is there anything else you can say about W. B. Yeats, looking down at him from the shining hill of your irreproachable Orthodoxy?

Смеётся он надо мной, похоже. Вот и Аля Флоренская прячет улыбку. Хорошо хоть только она.

- He is a pessimist, - отвечаю я. - He is not a Christian, because he is a pessimist.

- You probably wanted to say `and therefore' rather than `because,' - поправляет меня педагог. - "Поэтому", а не "потому что".

Похоже, он и слушал меня всё это время, не только смеялся.

- Да, "поэтому", а не "потому что". Сан-Михалыч, я так много хочу сказать, а слов не хватает! Разрешите, я перейду на русский?

- Вот, вот: как говорить без слов? И это касается не только английского. Конечно, Долли, можно по-русски, если вам тройки достаточно.

- Никогда на большее не претендовала! Йейтс - не христианин всем сердцем, он учёный, ему греческий миф про Леду милее Господа Иисуса Христа. Именно поэтому он и пессимист! Блуждает в трёх соснах, не может принять своей старости, вспоминает про любимую девушку, которая стала бабушкой... Эка невидаль! Все состаримся, все умрём. Йейтсу не хватает мужества, а ещё доверия Богу - вот чего. Это мне напоминает историю трёх отшельников, которые пришли однажды к авве Сысою...

В классе раздаются смешки. "Мистер Азуров" не смеётся, даже не улыбается. Обведя класс взглядом, он негромко спрашивает:

- What are you laughing at, actually?

- Они смеются надо мной, Сан-Михалыч, - поясняю я. - Они считают меня наподобие юродивой, которая куда угодно приплетёт какого-нибудь авву. А вы - вы тоже так считаете?

- Quite the contrary: the story about the three hermits sounds intriguing. Go on, please!

- Но по-русски же, да? Так я продолжаю про авву Сысоя! Три монаха пришли к нему, и первый сказал: "Отче, как мне после смерти избежать Огненной реки?" Второй: "Как мне избежать скрежета зубовного и червя поядающаго?" Третий: "Отче, память о тьме внешней меня казнит!" Авва же послушал их всех и отвечал: "Я в голове, братцы, все эти ужасы не держу. Господь милосерд; верю, что и ко мне тоже будет Он милостив". Простите, что рассказываю своими словами...

В классе становится тихо. Педагог тоже молчит.

- Блаженная Феодора Троицкая, - бормочет себе под нос Ксюша. "Троицкая" - потому что мой папа служил иереем в Троицком, и это все знают. Сан-Михалыч отмахивается от неё:

- Xenia, what you're saying is downright insulting . . . А вам, Долли, я отвечу по-русски: это самое умное, что я когда-либо слышал про Йейтса. Ваша история невероятно к месту: и там, и здесь - мифология, то есть сочинительство, литература. И верно, её возможности ограничены. А выход за пределы литературы - не внутри неё самой, а в том, чтобы сказать: верю, что Господь милосерд. Я это запомню, спасибо. Как жаль, что вы всё то же самое не умеете сказать по-английски!

- Я ведь не собираюсь эмигрировать!

- Никто не знает, как повернётся жизнь... Кстати, про авву Сысоя: вы ведь знаете, что его звали немного иначе?

- Нет, да и с чего бы? - я подозреваю какую-то насмешку, вот и отвечаю грубовато. Он не обижается:

- С того бы, что Sisoes - просто латинская транскрипция его коптского имени. Оно в коптском звучит как "Джиджой". Верней, так - только в одном диалекте коптского, а в другом...

Сан-Михалыч - нет, это имя ему теперь не подходит - мистер Азуров пишет на доске ,,,, а после произносит какое-то слово, которое я не смогла бы за ним повторить, вроде "Дидёи", но с другими согласными, ни на что не похожими. В этом слове - древность, жар пустыни, сжатый в руке посох, молитва от заката до восхода. Я гляжу на него во все глаза:

- Откуда вы всё это знаете?!

- Я бывал в тех местах, - просто отвечает он. - В Коптском квартале Каира, да и не только. Да... Но мы с вами заговорились, Долли, виноват. Верните, мне, пожалуйста, мячик. Or simply pass it on to the next speaker. Xenia, with her miso-Christian attitude, now fully deserves it, I guess . . .

На этом всё и закончилось, и заняло-то минуты три - куда больше, чем я об этом писала, так тщательно подбирая слова, словно я какой писатель.

Что произошло? Чему я так рада? Отчего я сияю и с трудом прячу улыбку? (Мне можно и улыбаться невпопад, я ведь "блаженная".) Влюбилась я, что ли? Господи упаси! И нет, непохоже, не чувствую. Не влюбилась, а - чувство неожиданного товарищества. Даже это неверно, не товарищества. Случилось узнавание. Маугли поглядел на Багиру, Багира увидела Маугли, и оба поняли, что они - одной крови. Правда, если уж эту сказку брать, именно он - Багира, а я - Маугли...

Мы с ним, похоже, одной крови: пустынной.

Как жаль, что я не родилась пораньше, не знала его в его двадцать! Или нет, не жаль: у мальчишек в двадцать лет совсем иные вещи на уме. Эти иные вещи к Пустыне не имеют никакого отношения, и мне даже стыдно думать про эти иные вещи.

Вот интересно: могла бы я ему задать свои вопросы, и про Булгакова, и про... другое? А если бы задала, что бы он мне ответил?

Нет, нет, невозможно, просто неприлично: учитель английского - не исповедник. Что за нелепости мне лезут в голову!


* * * * *


15 февраля 2009 года, воскресенье

Класс наконец едет в У. Я бы лучше отдохнула, побездельничала... Но пусть.

Поездку оплачивают родители учащихся, и я надеялась, что тёте Любе не придёт в голову тратиться. Ей и правда в голову не пришло, но за меня как за сироту заплатили из какого-то специального фонда. Роза Марковна пояснила, что в школе есть такой, и велела держать язык за зубами, а то будет слишком много охотников воспользоваться.

Дорога длинная, меня слегка укачивает - не до тошноты, а приятно. Я дремлю и сквозь сон думаю о наших учителях. Какие они всё же разные! И мы разные, и они.

Как по-разному люди оказываются на месте учителя, какой разной вере следуют, как по-разному обращаются с учениками...

Помню, осенью на английском был урок, посвящённый докладам. Каждому нужно было подготовить сообщение. Подготовила и я, села на место докладчицы. И поняла, что ничего не могу сказать: боюсь говорить вслух на чужом языке, не умею. Слёзы так и посыпались у меня градом.

Сан-Михалыч со мной как-то удивительно гуманно обошёлся. Попросил вернуться на место и рассказал историю о том, как однажды, в далёком детстве, позвонил в дверь девочке, в которую был влюблён, а открыл её отец, - и он, мальчишка, не мог ни вымолвить словечка, ни двинуться с места. Ничего мне не поставил, хотя обычно отсутствие домашней работы на английском - это двойка, у него за этим не ржавеет.

Жестокая дрессировка - любая школа. Но нам ведь нужна эта дрессировка? Мы без неё станем круглыми, толстенькими, тупенькими, как тигр в зоопарке.

И всё же дрессировка - не самое благородное занятие. Надо или не любить детей, или уж очень любить их, чтобы работать учителем: любить их им вопреки. Звери-то недовольны, они порыкивают... Я разве сама не рычала, когда читала "Среди школьников"?

Но что я всё о нём? Он мне никто. (Или всё-таки - неузнанный товарищ? А я не вообразила всё себе?) Он идёт своей дорогой, я своей. Только началась моя дорожка. Куда она приведёт? Кем я хочу быть?

Школьной учительницей? Уж едва ли тогда английского: лучше начальных классов. Как раз по мне...

Нет, нет, не хочу быть учительницей. Только если Закона Божия, как отец Вадим, но к этому делу меня не подпустят. Потому не хочу, что идеал учителя, как его понимает мир, - это не Александр Михайлович Азуров. Это - Виктория Денисовна Королёва: женщина, которая вкладывает всю душу в свой предмет, которая на работе легко может сгореть, которая в своей литературе видит не иначе как откровение Божье. Ну да, и знаем мы, чем это кончается. Кончается "вчера мы ели сладкие весенние баккуроты". Кончается "Садись, деточка, садись! И никогда не бойся высказывать своё мнение, даже такое прямолинейное". Сама ты "деточка"! Я тебя на семь лет всего младше...

Сан-Михалыч не такой: он не считает, будто на английском языке свет клином сошёлся. Для него язык - как ключ к двери. Ключ отпирает дверь, а что за дверью? А за дверью - мир, огромный, полный. И где-то в этом мире есть Коптский квартал Каира, а ещё дальше него есть Пустыня... И именно поэтому, and therefore, мистер Азуров - белая ворона в нашей школе, в школе вообще. Оба мы - чуть-чуть юродивые, только он-то своё юродство научился прятать, а я пока нет.

Что меня ещё ждёт, что я умею, чего бы хотела? Выйти замуж за иностранца? Фу! Даже думать противно. Да и не нужна я никакому иностранцу, с моим жалким английским и моим носом картошкой.

Стать матушкой? Это уж само собой, это никуда от меня не убежит. А дальше что? "Чадородием спасается"? Тоже работа, не хуже всякой другой. Даже и многих лучше. А... Пустыня как же?

Вообще, я чувствую в себе огромный, неизрасходованный запас любви. Только не любви к мужчине - это слишком узко. К мальчикам я почти равнодушна, к тем мальчикам, которых изредка вижу или про которых слышу. Ужасно эти мальчики глупы, пока молоды, а когда взрослеют, умнеют, то уж, наверное, одинокими не останутся, найдут себе более перспективный вариант, чем блаженная Феодора Троицкая.

Постриг? Надо подумать о нём всерьёз, надо. Отец Вадим - батюшка "маленький", но настоящий. И храм его такой же: маленький, но самый настоящий. (Не обидела ли я его, слишком быстро согласившись с тем, что он "маленький"?) Не зря он то слово обронил про мой, "возможно, дар", и не обронил вовсе - долго над ним думал. Но уже сказала, чего боюсь в монашестве. А сейчас скажу ещё яснее: боюсь, что приду я в обитель, а там меня встретит знакомое мне лицо Оли Смирновой. Всё отглаженное, пронумерованное, одеяла заправлены, воротнички пришиты, ересь и блажь - в изолятор для иноверцев. Сапожками по плацу - гр-рум, гр-рум, гр-рум! Равнение на-пра-во!

Тут появляется на плацу отшельник в шерстяной накидке, с длинной бородой, с посохом в руке. "Ты кто такой?!" - кричит ему издали Ольга. "Я - Джиджой", - отвечает отшельник. "Диджей? Рэпер, что ли? Наркоман? Американский шпион? А ну, во-он отсюда!"

Ерунду какую-то пишу. Заболеваю, наверное.

Ещё один вариант будущего: стать, всем в пику, бизнес-леди, ходить в брючном костюме, кататься на авто с личным шофёром, подзывать мужчин наманикюренным пальцем. Но нет, не выдержу, сбегу. Скучно, мелко...

Вот занятие по мне: быть солдатом, женщиной-солдатом вроде Жанны д'Арк. Я бы выдержала, я бы смогла. Только вот грубость отталкивает... Я ведь не грубая, видит Бог, не грубая! Я бы так хотела быть тонкой, ласковой, нежной - вот как Аля Флоренская, например. И никто меня, никто не поддерживает в этом желании! Будущей матушке не нужно быть слишком уж тонкой. И инокине без надобности.


Автобус возвращается в гимназию, а я продолжаю.

В У. посетили мы два монастыря, в соборе внутри местного кремля послушали проповедь, после всем классом пошли в музей - "Палаты удельного князя". Здание двухэтажное, краснокирпичное, весёленькое, с выдумкой. Древнее: самое старое в нашей епархии.

Ну и что? Стыдно сказать, я к архитектуре почти равнодушна. Архитектура любого храма - для Христа. Архитектура ради себя самой - это "вчера мы ели сладкие весенние баккуроты". И не история меня трогает, а что-то личное внутри неё.

В музее привлекли меня не иконы убиенного Царевича, не фрески, не престольное место, не оружие. А застряла я напротив очень простенького экспоната на первом этаже. Тетрадь для записыванiя уроковъ ученицы IV класса Анны Суриной. 1910го года, 11го Января.

Вот, одна русская девочка в провинциальном городе сто лет назад тоже вела свой дневник. Хочется мне зачем-то верить, что это был именно дневник, хотя тетрадочка - совсем махонькая.

Над тетрадью имелась и фотография - выпуск женской гимназии. Кажется мне, нашла я ту Анечку Сурину, хотя подписей к фотографии никаких не было, а просто выбрала себе девочку и решила её считать хозяйкой тетради. Вот эта, четвёртая слева, в первом ряду. Личико округлое, выражение глаз сосредоточенное. Волосы зачёсаны на косой пробор. Белый кружевной воротничок. Форма - почти один в один наша. Да и вообще не изменились люди за сто лет: те же лица. Вот батюшка во втором ряду, третий слева - это был их местный отец Вадим. Вот рядом с ним педагог в двубортном сюртуке, со стоячим воротничком: стриженые усы, короткая борода, взгляд внимательный, словно у доктора. Интересно, преподавали английский в 1910 году? Это уж едва ли, латынь - скорее. Он тоже, наверное, знал, что Sisoes - латинская транскрипция коптского имени? Может, и в Каире тоже был проездом...


Заканчиваю поздним вечером. Я всё-таки поссорилась с Ксюшей.

Началось с сущего пустяка: Ксюша сидела от меня через проход, и я решила ещё раз её поблагодарить за подарок.

- Пожалуйста, - ответила она. - Я всегда рада поддержать... менее обеспеченных.

Не сразу я и поняла. А после сказала тихо:

- Я не бедная!

- Ты? - и Ксюша прям-таки вывалилась в проход, свесившись через подлокотник. Оглядела меня с головы до пят, выпучив глаза. - Да ты вообще нищая! Дашуля, не обижайся, что так говорю! Это ведь все знают, а на правду не обижаются!

Тут девочки притихли.

Ксюша права: я действительно почти нищая, и это правда все знают. В наследство я получила квартиру в двухквартирном деревянном доме в селе Троицкое, да и той я до своего совершеннолетия распоряжаться не смогу. Папа богатств не нажил, потому что, во-первых, был выдающимся человеком не от мира сего. Во-вторых, все силы его и все свободные средства уходили на реставрацию храма Святой Троицы, слишком большого для села, огромного, в два света. Заменили крышу, восстановили купола, но так полностью и не закончили реставрацию! А последние годы, своей болезни, и совсем ему было не до зарабатывания капитала.

Только я и сумела прошептать ей:

- Тебе однажды будет за это очень стыдно...

И услышала в ответ:

- Ой, а что это мы, обиделись? Что это у нас, глазки потекли? А я думала, Дашуль, тебя авва Сысой научил тому, что деньги - не самое главное в жизни.

Нет, глазки у меня не потекли, только заморгала я чаще обычного. Но ничего, справилась с собой. Авва Джиджой меня и вправду научил многому, а деньги - действительно в жизни не главное. Что бы он сказал мне прямо сейчас? "Плюнь на неё, мать Теодора". Или нет, мягче, ласковей: "Не волнуйся об этих вещах, сестрица". А ей бы он что сказал? Он бы её не стыдил, он бы нашёлся, что ответить, и со смирением, и с юмором! И Александр Михайлович тоже бы обронил что-нибудь про downright insulting со своим английским аристократизмом. Как жаль, что я - ни тот, ни другой; как жаль, что мне ничего не пришло в голову...

Соня попросила поменяться со мной местами и стала шёпотом выговаривать Ксюше. Та принялась защищаться: мол, наша блаженная сама везде суётся! Варя тоже вступила и гавкнула на Ксюшу, та огрызнулась. В общем, началась обычная девчоночья свара, ни секунды не православная. Я забилась в уголок у окна и затихла. Поймала ладошку Сони и с благодарностью её погладила. Та в ответ пожала мне руку.

Не узнаю я себя! Раньше бы и сама ответила не хуже Вари. С чего я такой ранимой стала? Засмотрелась на Аню Сурину, русскую девочку? Нельзя, нельзя, нельзя становиться хрупкой! А так хочется...

Не любви даже хочется, а узнавания, когда падают все преграды и несколько секунд говоришь с другим человеком полностью на его языке, а он - на твоём. Хочется полного, беззаботного доверия, как между Лисом и Принцем. Такое вообще - сейчас бывает?

Ещё, из мелкого: Оля-то за меня так и не вступилась! Считает, что поделом мне досталось? Раздражаю я её своим "юродством"?


* * * * *


18 февраля 2009 года, среда

Температурю, лежу в постели, не хожу на занятия. Простудилась в поездке, просквозило меня в автобусе.

Сегодня ночью мне (стесняюсь об этом написать) приснился Сатана. Ниже записала этот сон, как сумела.


От песка поднимается жар, и небо светится оранжевым, но солнца нигде не видно.

Прямо передо мной, метрах в пятидесяти, сидит на земле Враг. Он в точности такой, каким его изображают на иконах: чёрный, поросший шерстью, с двумя короткими крыльями и короткими рогами, с мордой вроде волчьей. Он высок - этажей десять - и страшен.

Меня он, правда, не пытается напугать - всего лишь глядит на меня, прищурив красные глаза. На его морде выражение презрительное, насмешливое, но умное. Глядит долго, словно на человека, которого когда-то знал.

Сатана заговаривает:

- Я тебя узнал, Теодора. Я тебя снова буду терзать, как и раньше.

Тут бы мне и проглотить язычок. Не проглочу: не на таковскую напал! Я не какая-нибудь безродная девка. Я дочь Аркадия Венедиктовича, русского иерея.

- Чем ты меня собираешься мучить?

- Похотью, как амму Сару, и другими дурными страстями, четырнадцать лет кряду.

- Соврал ты, Рогатый, - отвечаю я. - Тринадцать лет мучил ты амму Сару, не четырнадцать. Не верю ни одному твоему слову. А дальше что меня ждёт?

- Дальше умрёшь ты за свой большой грех. Жди огненную реку, и скрежет зубовный, и червя поядающаго, и пустоту, которая казнит.

- И снова тебе не верю, потому что Господь милосерд.

- Старому знакомому не веришь? Не всё солгал тебе. Одно из сказанного правда. Что будешь делать с этим?

- Что буду делать - не знаю, - говорю я. - Знаю одно, Лукавый: сколько мне ни отпущено, буду тебя бить. Терзай меня, мне не жалко! Буду тебя в ответ бить до последнего вздоха.

Сатана колеблется в воздухе, словно мираж, и я понимаю, что разговаривала с наваждением.


Проснувшись, одно время припоминала во всех подробностях и очень гордилась, что такой серьёзный сон мне приснился, словно матери-пустыннице, и ответами своими тоже гордилась. После пришло мне в голову: вдруг обман? Вдруг, чтобы гордость во мне распалить, затем он и приснился?

(Писать "он" про Врага с малой буквы странно, но с большой уж совсем нехорошо. Буду с малой.)

Конечно, ради чего ж ещё? Да и то: как Сатане верить? А всё же отличие от простого сна есть, хоть этого никому говорить и нельзя. Отличие - в ужасе. Ужас во сне был густой-густой.

Решила: отцу Вадиму в этом сне исповедоваться не буду. Во-первых, не ответственны мы за сны. Во-вторых, уж очень горделиво выходит...

Но едва не сделала другое: едва не написала про свой сон Александру Михайловичу, учителю английского, на его электронную почту.

Только то меня остановило, что потребовалось бы мне спуститься в компьютерный класс. Куда ж я пойду с температурой? Никто меня ещё и не пустит.

И что мне за идеи бредовые приходят в голову? Зачем педагогу по английскому языку знать мои сны? Дура я дурой...

А Врага я всё же бить буду, сколько бы мне лет ни было отпущено. Четырнадцать - так все четырнадцать.

Научиться бы ещё это делать...


* * * * *


20 февраля 2009 года, пятница

Перечитала последнюю запись с чувством лёгкой неловкости. Только болезнью её и объяснить.

Ни от чего написанного я не отрекаюсь, но всё-таки - неприлично семнадцатилетней девочке писать такие вещи! Не по чину.

Сегодня я почти полностью здорова и хожу на уроки. Сегодня же на английском приключилось небольшое происшествие. Вот как это было.


Дождавшись переменки между двумя уроками, я поднимаю руку и спрашиваю:

- Mr Azurov?

- Yes?

- Do you believe in Satan?

- What kind of a question is that! - он весело смеётся. - You've startled me, Dolly.

Я не смеюсь, даже не улыбаюсь в ответ, а продолжаю смотреть на него. Александр Михайлович тоже перестаёт улыбаться.

- You mean, do I believe that Satan exists? - спрашивает он. И после небольшой паузы прибавляет, не отводя от меня взгляда:

- Yes, I do. I absolutely do. I told you so in my improvised lecture about the Jabberwock, remember?

- Я помню вашу лекцию! - отвечаю я по-русски. - Но тогда мне было шестнадцать, а сейчас уже семнадцать.

- I see. May I ask why you're asking?

Я пожимаю плечами, строю какую-то гримасу. Не рассказывать же! Верней, я бы и рассказала, но... не при классе же! Половина девочек вышла, но половина-то осталась.

- I think you should consult Father Vadim about that, - говорит учитель медленно, вдумчиво.

- Я думала... но лучше не буду. И я вас очень прошу, Александр Михайлович, ему тоже не рассказывать.

Учитель некоторое время колеблется, прежде чем дать обещание, а я про себя думаю, словно ставлю зарубку: если он всё, что со мной происходит, воспринимает полностью всерьёз, ему, пожалуй, можно верить. И если, вопреки всему, он мне сейчас даст обещание, то посчитает меня совершенно взрослой, ответственной за свои поступки. Тогда ему можно верить особенно.

- I hope you know what you're doing . . . I won't tell him, - выговаривает он наконец. - I promise.

Я киваю - и у меня словно даже подступают слёзы к горлу оттого, что со мной сейчас впервые в жизни обошлись как c полностью взрослой. Ерунда, незачем. Всё-таки я встаю и выхожу в коридор. Перемена ещё не кончилась. Девочки провожают меня озабоченными и удивлёнными взглядами.


Соня мой диалог с учителем английского тоже и видела, и слышала. После она меня всю истормошила: что это такое? Пытаюсь я произвести впечатление на педагога? Так с Алей Флоренской всё равно не смогу соперничать...

Нет, ни с кем я не соперничаю! Не выдержала я и рассказала Соне про свой сон в ночь со вторника на среду.

Глупо, бесконечно глупо! Такие вещи нельзя рассказывать никому, ни-ко-му, кроме, пожалуй, духовника - да и про него надо сто раз подумать... Особенно же глупо было то, что не взяла я с подруги обещание помалкивать: просто не сообразила.

Ну уж, конечно, и дня не прошло, как все старшие классы, и одиннадцатый, и десятый, стали судачить о том, что к Дарье Смирновой во сне приходит Сатана. Б"льшая часть девочек из нашего класса на меня теперь смотрит как на настоящую блаженную, запостившуюся, замолившуюся, близкую к жёлтому дому, а меньшая часть - как на духовную подвижницу. Как мне им пояснить, что я ни та, ни другая? Соня, например, заявляет, что она мной восхищается. Ах, Сонька...


* * * * *


21 февраля 2009 года, суббота

Суббота у нас считается родительским днём. Ко мне приезжает Любовь Сергеевна, папина сестра, мать Оли, мой опекун до совершеннолетия. Тётя Люба - усталая женщина с добрым лицом, большими грубыми руками.

Мы сидим на моей постели, я с ногами ближе к подушке, она - в изножье, и говорим обо всяких пустяках. Меня расспрашивают о моей болезни, просят поберечь слабое здоровье. Не такое уж оно и слабое! Стоит прослыть блаженной, и начинают про тебя сочинять небылицы...

Дальше: можно ли ей пустить квартирантов в мою квартиру? Мне ведь она пока всё равно без надобности.

- Что за вопрос, тётя Люба, - отвечаю я. - Нужно так нужно. Лишняя копейка не повредит.

И прибавляю одну из наших сельских фразочек о том, что вовек буду помнить её доброту ко мне, сиротке. Тётя Люба умиляется моим ответом, смахивает несуществующую слезинку. Собирается уходить и вдруг спохватывается:

- Ах, да! Карточку тебе я привезла.

- Что за карточку? - не понимаю я.

- А мальчика, - бесхитростно поясняет она.

Мне показывают фотокарточку некоего Миши. На обратной стороне фотокарточки карандашом написан телефон. Миша худой, с узкими плечами, начинающими пробиваться усиками, оттопыренными ушами. Он смущённо улыбается в камеру.

Миша, поясняет моя тётя, - семинарист, четверокурсник. По благословению Владыки уже летом будет рукоположен во дьяконы, и ему, как всем семинаристам, до этого мига позарез нужна православная матушка. Что мне семнадцать - ерунда: дают и семнадцатилетним благословение на венчание, попустит Владыка.

- Я подумаю, - отвечаю я дипломатично.

- Подумай, Дарьюшка, подумай, хотя и думать нечего: хороший мальчик, чистый. Твою карточку ему тоже отдала. Можете и сейчас начать встречаться, можете и после экзаменов. Только слишком уж не затягивайте, ладно?

После ухода тёти Любы я некоторое время креплюсь, а затем падаю лицом в подушку и рыдаю, по-бабьи, навзрыд.

Я не хочу!

Я не хочу выходить замуж без любви, пусть даже этот ушастый, с усиками - и "хороший, чистый мальчик", и человек, наверное, достойный, и будет отличным дьяконом, а в своё время - и батюшкой.

Не хочу - но всё, настигла меня моя судьба, некуда деваться. Куда ещё деться мне, сироте, нищей, как сказала Ксюша, бесталанной, нечестолюбивой, с самым заурядным лицом и с тройками в будущем аттестате?! Не один - так другой, стерпится-слюбится, "квадратного ни у кого нет", как однажды при мне брякнула Варя (надо попросить, чтобы рассказала подробней). Пусть тогда будет Михаил. На фото он вежливый, робкий, не урод. Уши - ну что уши? С лица не воду пить, я и сама не красавица, пора мне уже привыкать к нему, даже и сейчас можно начать встречаться, за ручку только держаться, конечно, до свадьбы ни-ни, и ещё отлично мы с ним поладим...

Нет, нет, Господи, нет! За что?!

И Пустыня как же? И авва Джиджой? И Маленький принц?

Долго-долго я лежу и реву в подушку. Приходит Соня и гладит меня по спине. Я, зарёванная, рассказываю ей всё про "карточку". Она возмущена, негодует, от гнева даже белеет. Соня начинает сочинять выходы со мной, за меня. Все её сочинения - фантастические.


* * * * *


26 февраля 2009 года, четверг

Я набираюсь смелости и решаюсь поговорить о том, что меня мучает, с Варей. Предупреждаю её заранее о том, что у меня есть к ней разговор.

Вечером мы накидываем она - пальто, я - курточку и выходим во внутренний двор гимназии, чтобы нас никто не подслушал. Я огорашиваю свою приятельницу вопросом:

- Варя, скажи мне честно: ты девушка?

Варя останавливается, хлопает глазами, раскрывает рот:

- Что это ещё за допрос такой? Отцы-пустынники не одобряют?

- Ах, как тебе не стыдно!

Волнуясь, я рассказываю ей всё: про Мишу; про то, что, скорей всего, выйду замуж за семинариста уже этим летом; что неопытна в одной всем интересной (а мне - ничуть!) области жизни, словно первоклассница; что знаний мне получить неоткуда... Нет, Варя, не хочу я идти в компьютерный класс и искать в сети голых мужиков! Убей меня Бог, не буду! Я боюсь, Варя... Это... больно? И потом, каждый раз, тоже больно?

Варя качает головой, дивясь моей наивности. Объясняет мне простыми русскими словами кое-какие физиологические подробности. Я слушаю через силу и борюсь с желанием закрыть уши ладонями.

- Тебе бы надо поговорить с Марией, - заканчивает она свой рассказ. - Или с Натальей. Они тебя обучат... премудростям.

- Они обе - уже?..

- Я у них под кроватью не сидела! Просто, Даш, как бы тебе объяснить... Они выглядят как женщины. Вырастешь - поймёшь.

И всё же под конец она не может удержаться от насмешки:

- Что, Дарья, не помогает авва Сысой в таких вещах? У грешниц приходится спрашивать, да?

Я, не отвечая, гляжу на неё с болью. Варя смущается, отводит глаза:

- Извини, зря сказала.

С Машей я, конечно, общаться об этом не соберусь, и с Натальей тоже не буду: не нужно мне никаких, спаси Господи, "премудростей". Больно только однажды, больше мне знать и не надо. Милосердно устроено.

Про Марию я и раньше догадывалась, да и не догадывалась - слышала, что говорят. Но Наташа? Она ведь вроде бы и не встречается ни с кем. Или...

Неприятная догадка закрадывается мне в голову, но я отмахиваюсь от этой догадки, как от мухи. Неправда! Всё я себе сочинила. Скверно я, скверно устроена, придумываю гадкое о людях. И туда же, погляди ж ты: решила с Сатаной сражаться четырнадцать лет подряд. Смех и срам, да и только.


* * * * *


28 февраля 2009 года, суббота

Последний день зимы. Летят густые мокрые хлопья снега - коснувшись земли, сразу тают.

Отец Вадим болеет, останемся мы завтра без Литургии.

Но без Закона Божьего и церковной истории сегодня не останемся. Прислали нам замену: отца Василия.

Отец Василий - мужчина тучный, сильный, крепкий, чернобородый, со звонким басом. На Законе Божьем он расхаживает между рядами, яростно клеймит язычников и взывает нас все силы, всё помышление положить на битву Православия с язычеством, с праздником Ивана Купалы и богомерзкими кришнаитами.

Я гляжу в окно на летящие хлопья снега, которые падают на плац. (Так называется асфальтовая площадка, на ней у нас проходят физкультурные занятия и торжественные построения.) На отца Василия мне глядеть не хочется.

Господи Боже, какая тоска!

Не ценим мы, что имеем! Только после такой дрессировки и начинаешь ценить кротость отца Вадима.

К празднику Ивана Купалы и прочим славянским игрищам я полностью равнодушна. Миску молока для домового я не наливаю. На святки тоже не гадала ни разу. Всё это глупости, кто бы спорил. Только сражаться с этими глупостями - глупость ещё в десять раз хуже.

Христос - Свет, Христос - Истина, Христос - Жизнь, Христос - Любовь. Это я знаю твёрдо. Но кому Христос - Свет, Жизнь, Истина и Любовь, тому уж не хочется ни через костёр прыгать, ни оставлять стопку водки на могилке. А кому не так, тому ведь насильно мил не будешь.

Про "богомерзких кришнаитов" я не знаю ровным счётом ничего. Только ведь, прежде чем в них кидать камень, надо бы их самих спросить, им самим позволить оправдаться? А у кого же я спрошу - неужели у отца Василия? Держи карман шире...

Ау, отец Вадим! Не надо нам этого шумного чернобородого батюшки, спаси Бог, не надо! Верните нам нашего, "маленького"!

Нет: пожалуй, и у отца Вадима про кришнаитов спрашивать не буду, и он мне про них не скажет правды.

Православие, понимаю я сегодня, бывает очень разное. Православие аввы Джиджоя - битва с Сатаной в жаркой пустыне. Православие моего папы - сельский храм на пригорке, и ясное голубое небо над ним, и тихое кладбище, и кусты сирени под окнами. Православие отца Вадима - это когда прекрасный человек в полутьме храма говорит тебе: "Я для этой хорошей девушки недостаточный духовник". Православие отца Василия - это мокрый снег, который падает на серый асфальт и сразу тает, никому не нужный.

Сколько в моей жизни будет голубого неба, и сколько - серого асфальта? Это сейчас зависит от таинственного Миши, от того, каким он человеком окажется. Его оттопыренные уши и маленькие усики ничего о нём как о человеке не говорят.

Но кое-что о нём говорит то, что он так легко пошёл на поводу у тёти Любы, так легко взял мою карточку, так легко увидел в незнакомой девочке свою матушку. А принеси моя тётя ему фотографию Али Флоренской, и в ней увидел бы. Или нет, не увидел бы: испугался, смекнул бы, что она - птица не его полёта. Лучше ведь синица в руке...

А сам мне до сих пор не позвонил ни разу! Мне бы, глядишь, одного-единственного звонка хватило, чтобы понять, что он за человек, можно ли ему довериться!

Мои мысли прерывает отец Василий. Показав на меня пальцем, он просит меня встать и перечислить основные опасности, которые для молодёжи исходят от язычества. Отец Вадим никогда себе такого не позволял и ни в кого не тыкал пальцами...

Встав, я с неудовольствием говорю:

- Батюшка, я очень плохо поняла материал урока, простите. Я знаю только, что египетские отцы-пустынники с язычеством не боролись. Они уходили в пустыню и молились о спасении души, иногда всю ночь напролёт. А с кем они боролись, так это с демоном блуда, и не в других, а в себе. - Тут я зачем-то гляжу ему в глаза и прибавляю: - До самой старости.

Мне тут же становится до ужаса стыдно, я, наверное, даже краснею. Не надо так, не надо! Даже и никудышный иерей - иерей, и вовсе ни с какими демонами женатый человек не борется. (Или борется? Не ответил мне отец Вадим на мои вопросы...)

В классе оторопь, шепотки. Сидящая на заднем ряду Наташа Яковлева издевательски хлопает в ладоши. Послал тоже Бог союзничка...

Соня, вскочив с места, что-то шепчет отцу Василию на ухо, косясь в мою сторону. Тот смягчается.

- Садись, девочка, - гудит он. - Замуж тебе надо, вот что. Тогда вся эта дурь из тебя и повылетит... Кто другой может ответить?


* * * * *


6 марта 2009 года, пятница

Весна уже в воздухе, но снег ещё не стаял. Дни тянутся тоскливые, пасмурные.

В начале недели я позвонила Мише первой. Голос в трубке - вежливый, приятный, чуть-чуть картавящий, в общем, точно такой же, как и сам Миша на фотографии. О встрече мы не договорились: я объяснила, что сейчас, в конце одиннадцатого класса, загружена занятиями, что мне из гимназии и на часок не вырваться. (Соврала, Господи прости, соврала!) А кроме того, с территории выпускают нас неохотно. (Отчасти правда: когда выходим, нужно докладываться на вахте, куда идём, и зачем, и почему. Но уж ради такого богоугодного дела выпустили бы.) Решили мы созвониться вновь недельки через две, обменялись приятностями.

Прекрасный мальчишка, наверное. Но неужели я за ним буду как за каменной стеной?

Моя собственная тоска делает меня более чуткой к тому, что происходит в чужой жизни. Верней, не чуткой, а приглядчивой. Я начинаю замечать - сегодня, например, - вещи, которых раньше бы не приметила.

Аля Флоренская странно держится в присутствии Александра Михайловича. Говорит мало, долго думает над тем, что говорит. Голос - словно у раненой птички. Мучительно жалко её.

После просмотра (на прошлой неделе) "Общества мёртвых поэтов" подготовила она тщательные ответы на вопросы по фильму, такие тщательные, что сегодня они, учитель и ученица, минут двадцать разговаривали друг с другом. По-английски, разумеется. Разговаривали, а мы слушали, не торопясь влезать: так хорошо по-английски, как она, из нас никто не говорит. Я же не столько слушала, сколько наблюдала за её лицом. Все эти двадцать минут ни разу прямо в глаза ему она не поглядела.

Влюблена девочка.

Ах, я бы на её месте тоже, может быть, в него влюбилась, с её-то внешними данными! Вру: и с её данными не влюбилась бы, и не оказалась бы я на её месте. А вообще девичья красота - это и дар, и наказание: сразу не о том начинаешь заботиться.

Аля, милая, как бы тебе помочь?

Теперь понимаю Сонино словечко о том, что, если хочу произвести впечатление на учителя английского, с Алей Флоренской всё равно у меня не получится соперничать. Да никогда и не мечтала! Но, как известно, куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй. На перемене снова я поднимаю руку и спрашиваю:

- Александр Михайлович, мистер Китинг был к судьбе своего ученика равнодушен - и взял ведь грех на душу, правда?

- Этого в вопросах не было, но... я, пожалуй, согласен. А отчего вы не хотите об этом порассуждать на уроке?

- Ну, проходили мы уже ваше "на уроке": буду говорить по-русски и заработаю тройку.

- Заработаете. Эта тройка как человека вас совсем не характеризует.

- Да, да, знаю... А я вот ещё про грехи хотела, хоть и не совсем по теме фильма... Выходить замуж без любви - это тоже грех? Не по-святоотечески, а по-вашему?

Долго, долго он смотрит мне в глаза:

- Так вы и не пообщались с отцом Вадимом, Долли?

- Болеет отец Вадим.

- Правда. Жаль.

- И мне жаль. Так что вы думаете?

- Думаю, что этого никогда, никогда не нужно делать.

- Спасибо!

- Было бы за что... Я бы очень хотел помочь вам, Долли, - вдруг говорит он. - Но ума не приложу, как.

- Уже.

- Уже?

- Да, уже. Вы уже помогли.

Краем глаза я ловлю на себе взгляд Али Флоренской. Она смотрит на меня с ужасом. Приревновала? Или знает, что со мной происходит, и ей меня жалко? Второе, наверное: конечно, знает, да кто не знает, я ведь две недели назад рыдала в подушку на всю гимназию!

Милая, ни ты мне не поможешь, ни я тебе. Слишком у нас разные судьбы.


* * * * *


8 марта 2009 года, воскресенье

Международный женский день в нашей гимназии не отмечают, хотя поздравление с праздником на первом этаже повесили. Светский праздник, по мнению отца Василия - так и вообще языческий.

Кстати, отец Василий, как рассказывают, сегодня служил в домовом храме и Литургию. Никакого обычного столпотворения и битвы за места не было. Ожидаемо, чего уж. Что он, у нас навсегда прописался?! Бегемот в посудной лавке... Дурно, надо зачеркнуть.

И меня на этой Литургии не было. В пятницу я подошла к Розе Марковне и чинно, благородно отпросилась на воскресенье в одиночную паломническую поездку. На севере областного центра, в районе под названием Горское, есть четыре стоящих близко друг к другу церквушки: Чуда Архангела Михаила, Успенская, Благовещенская и Троицкая. Как же мне, "Дорофее Троицкой", не побывать в Троицкой церкви? И на Литургию тоже успею... Разрешили.

Ехать до Горского долго. Храмы я и впрямь осмотрела - ничего, миленькие - и на Литургии в одном вправду постояла, но на Причастие не осталась: не исповедовалась же.

Вышла из храма и боролась с искушением сесть на автобус в центр города: они здесь редкие. Не села. Пошла куда глаза глядят.

Город скоро кончился, ведь Горское - это самый-самый его северный край. Дорога потянулась через снежное поле - снег уже рыхлый, осел, но ещё лежит. Я свернула с надёжной дороги и пошла к одинокому высокому тополю напрямик (на мне были резиновые сапоги, а и не было бы, не побоялась бы). Очень я люблю тополя! Жаль, в городах их что-то вырубать стали...

У самого тополя земля стаяла. Я села на колени на плотную холщовую сумочку, которая досталась от бабушки, и сидела долго-долго.

Хорошо мне было, хорошо, покойно. Слёзы налетели, закапали как весенний дождик, но уже и кончились.

Там, под этим тополем, я кое-что и поняла про себя. Бывают дни-предвестники. Сегодняшний день - моя будущая жизнь, то есть если я не провороню свою жизнь, именно свою, не сяду в первый попавшийся автобус. И это, если получится его выбрать, самое лёгкое, самое покойное, самое лучшее.

Войти в храм. Немного постоять в нём. Дальше пойти куда глаза глядят, одной; свернуть с протоптанной дорожки. Опуститься на колени на землю, коснуться земли руками. И так оставаться. Будет дождик, будет и вёдро.

Всё это, дай Бог, случится, неизвестно как, в каком образе, но случится. Лишь бы не спугнуть...

В гимназии Роза Марковна меня отругала: поздно вернулась. Я только молчала и лупала невинными детскими глазами. Уж коли прослыла я "блаженной", надо иногда и на пользу это обращать себе, а не только во вред.

Роза Марковна в итоге смягчилась: обняла меня, поцеловала в лоб; сказала, что с людей вроде меня и сам Господь не спросит. Дала мне свой личный телефон на случай, если я где-то буду задерживаться.


* * * * *


13 марта 2009 года, пятница

Ох, святые угодники, начались наши мытарства...

Сегодня - первая большая стычка между учителем английского и нашим классом.

Ну, к этому шло, конечно. Искрило-то и раньше: помнится, в декабре Наташа что-то уже отчебучила, но тогда обошлось. Слишком уж Александр Михайлович "не такой": не очень он "учительский", как мы все это слово понимаем, и не очень даже "русский". Каким ветром его надуло в нашу гимназию, ума не приложу. А мы как раз "такие", то есть все мы очень обычные, провинциальные. В оксфордах мы не обучались, по Коптскому кварталу Каира не хаживали. Ну и вот...

Распишу во всех подробностях, сколько бы страниц ни заняло.

На прошлой неделе задали нам делать доклады про особенности и проблемы образования в странах изучаемого языка. (Самое нелюбимое моё занятие! Ещё на прошлом докладе разревелась как дурочка. Уже писала об этом.) Всё же, с Божьей помощью да словарём, кое-что куцее я состряпала.

Большинство девочек ничего не подготовили. Помню ещё, Ксюша на перемене расхаживала по коридору, уперев руку в бок, и распространялась:

- Как хотите, я об этом писать не буду! В толчке на третьем этаже вода стоит неделю, и хоть бы кто почесался! Вы видели, девчонки? А что на обед давали, видели? А мы тут будем сидеть и квакать про проблемы американских школ из нашего болота! Ха! Три раза ха!

"Общество мёртвых поэтов", которое мы смотрели две недели назад, её не впечатлило: "Это старьё", "Сейчас совсем не так всё". Уж наверняка не так сейчас всё в американских школах, только почему-то думаю, что не лучше, а хуже...

У воцерковлённых девочек, включая даже и меня, задание тоже вызвало лёгкое раздражение. Чтобы подготовить его как следует, нужно поискать материалы в Интернете, идти в компьютерный класс, а рабочих компьютеров, между прочим, ровно шесть штук! (Правда, и Евдокия, и Аля Флоренская, в отличие от нас, в этом классе - частые гости. Девочки шепчутся, что не к урокам готовится Аля, а якобы пишет учителю английского любовные письма, за чем её будто бы однажды даже поймали. Как им не стыдно!) Шесть штук, а нас тринадцать, и класс выпускной, и при том английский - не наш главный предмет! Варвара Константиновна, которая вела английский в первой четверти, никаких таких докладов не задавала!

В общем, долго ли, коротко ли, не подготовили мы докладов. Дошла до них очередь на второй половине "пары". (В старших классах уроки сдваивают. Готовят нас к вузу, видимо.) Аля уж развернулась бы, но педагогу, наверное, было неловко за то, что он на прошлой неделе так долго с ней проговорил, и он начал спрашивать с другого крыла. "Не готова", "Не готова". Вот я лепечу что-то ради разнообразия. Мистер Азуров прерывает мои мучения и протягивает руку за моей тетрадочкой. Проглядев мой доклад-курам-на-смех и коротко хмыкнув, он ставит мне в тетрадь и обводит кружочком С+ - тройку с плюсом.

- That would be a `C plus.' You don't mind, Dolly, do you? If you still want to deliver your report in full, you are, of course, very welcome to do so.

- Нет, я совсем не still want, - быстро соглашаюсь я. - Спасибо.

И снова - "не готова", "не готова". А кто вообще готов? Аля робко поднимает руку. Александр Михайлович коротко мотает головой, показывая, что не будет её спрашивать; перебирает пальцами по столу. Я понимаю: от урока осталось ещё полчаса, надо эти полчаса чем-то занять. Нет, опасная профессия, непредсказуемая. Не хочу быть учителем.

- Fine! - говорит он наконец. - If you cannot prepare your own materials, you'll deal with mine. There you go . . .

Он достаёт из сумки и раздаёт нам распечатки газетной статьи из "Зэ Телеграф" под названием Sir, Are You Queer?, совсем свежей, от десятого марта. Нам нужно прочитать статью самостоятельно, выделить в ней самое важное и быть готовыми сказать, с чем мы согласны и с чем не согласны, а также что вообще мы думаем по этому поводу.

Я шепотом уточняю у Сони значение слова queer. Она, тоже шёпотом, поясняет: про содомитов. Варя, усмехнувшись, добавляет в голос: про пи....сов.

- I like your straightforward manner to call things by their names, Barbara, - замечает учитель. Сложно понять, говорит он серьёзно или иронизирует. Сложно. Но с темой он попал в точку. Разве можно сравнивать постные щи в нашей столовой или этот несчастный унитаз с тем, что где-то школьников гладят по головке за содомию? Сейчас только ещё по головке гладят, а скоро и обязательным сделают...

Проходят пятнадцать минут, которые нам дали на чтение статьи. Я выписываю новые слова: homosexual, lesbian, LGBT. Спрашиваю у учителя значение этих слов. (Девочки усмехаются: я одна, деревенщина, их не знаю.) Готовлю своё выступление, по-русски. На уроках английского есть правило: по-русски отвечать можно, если того, кто отвечает, устраивает тройка, а она меня вполне устраивает. Меня, боюсь, не спросят, даже если я и руку подниму: у меня уже есть оценка.

Меня действительно не спрашивают. Спрашивают мою сестру, Марию, Варю. Оля и Маша по очереди читают вслух и кое-как переводят назначенные им абзацы, а обсуждать статью отказываются. Варя и вовсе заявляет, что повадки голубой братии ей изучать противно, оттого она ничего не поняла и не перевела, даже не старалась. Нас эта беда не коснётся!

Тут кто-то нехорошо усмехается, кажется, Наташа. Я вспоминаю свою догадку про неё.

Учитель, пожав плечами, ставит Варе двойку недрогнувшей рукой и наудачу спрашивает Катю. Катенька, наша мышка, тоже не справилась. И тут от Наташи прилетает:

- Александр Михайлович, правда, зачем мы это читаем? Мы все здесь такие разные, а нам всем это неприятно! У кого-то даже есть гомосексуальные друзья, но они ведь об этом помалкивают! Они просто хотят, чтобы их оставили в покое! Чего вы хотели добиться? Зачем вы всем нам этой статьёй испортили настроение?

В её словах есть что-то совершенно бесстыжее, и больше всего бесстыжести - в том, что "гомосексуальные друзья" есть у неё самой. А может быть даже и... Не моё дело, но, Наташенька, зачем же ты в православную-то школу пошла учиться? Пощекотать нервы? И ещё символ схимничества со святой Афонской горы, череп с костями, носишь на шее! Вот это уж совсем позорно!

Всё это я порываюсь сказать, хотя лучше помолчать: неумные слова, страстные. Нам бы всем помолчать, остыть: все мы задеты. И учитель задет. Он встаёт, прохаживается по классу и наконец обращается к нам с речью, по-русски:

- Вы все неправы. И те, кто числит себя внутри Церкви, и те, кто собирается поскорей отряхнуть пыль родной веры со своих ног, не понимая, что это не пыль, а дорогая земля вашей Родины. Вы, первые: чт" вы скажете, если через двадцать лет ваша дочка придёт к вам и спросит: "Почему девочке нельзя ложиться в постель с девочкой?" - или, хуже, заявит: "Мама, знакомься, вот эта дамочка - мой муж!"? Ничего вы не скажете, нечего вам будет сказать, ведь вы не потрудились заранее осмыслить, отчего содомия - грех; ведь думать вам об этом было противно! А вы, вторые, кто тянет тощие шейки в сторону сияющего Запада: где вы услышали, что ваше настроение - святыня? Это не так, представьте себе! Напрягите всю силу своего ума и подумайте о том, что образование совершается совсем не для того, чтобы вам было "приятно"! Вы похожи на страусов, которые прячут голову в песок! Но голову нельзя прятать в песок - жизнь слишком часто подсовывает нам бетонный пол! Я очень недоволен вами, а вами, мадам Яковлева, особенно: это уже ваша вторая попытка заткнуть мне рот своими "оскорблёнными чувствами". Всем, кто не подготовил доклады, мне придётся поставить два: вы ничего больше не заслужили. Пожалуйтесь на меня Светлане Борисовне, если желаете! И не думайте, что я в этом случае задержусь у вас в школе хоть на минуту. Домашнее задание вы получите через старосту. До свиданья!

Он уходит, хотя звонок ещё не прозвенел. Мы, пришибленные, молча сидим минуту или две. После кто-то высказывает в Наташин адрес:

- Сумничала, да? Хорошо сделала?

Та, понятно, тоже не остаётся в долгу. Слово за слово, и достаточно быстро устраивается гвалт и склока, как в автобусе из У. Мария встаёт, большая, страшная, и рявкает на класс:

- А ну, заткнитесь, дуры! Правильно вам прописали! Правильно, только, вижу, мало!

Слушать всё это нет никаких сил, поэтому я выхожу из класса. Стою в коридоре, собираясь с мыслями.

Читать статью было неприятно, и причины злиться у девочек, пожалуй, имелись, но ведь и думать она заставила?

Неужели нужно сражаться, всегда сражаться? (Приходит мысль: да, мы одной крови с ним, потому что он точно так же не боится принимать бой.) Сражаться - и словами тоже, не только молитвой? Но как быть тем, кто, как я, умные слова произносить не умеет? Что же мы, уже заранее проиграли?

Война с Лукавым - разная, и А. М. в этой войне выступает против Врага. Выступает смело, не боясь запачкаться, не боясь пораниться. Других тоже нечаянно ранит... Но это война за сердце, и в ней слова - не главное оружие, ведь не слова убеждают, и не будешь мил насильно. Он в чём-то неправ, и мне нужно ему об этом сказать.


Сделаю паузу, отдохну немножко.

Сейчас, перечитывая, удивляюсь себе: как я только смелости, или нахальства, нашла в себе - поучать, во-первых, учителя, во-вторых, человека умнейшего, не чета отцу Василию? А так и нашла, что моя духовная единокровность с ним мне тогда вновь открылась. И не жалею: если бы нужно было повторить - повторила бы. Не ошиблась я: всё замечательно вышло.

Вот так, а теперь буду продолжать.


А. М. ещё не ушёл. Я нахожу его в учительской, в которую нам заходить нельзя, оттого я просто стучу в дверь и просовываю голову внутрь. Педагог сидит и невидяще смотрит перед собой. Поворачивает голову ко мне; на его лбу - хмурая складка.

- Долли, вы? Подождите секунду.

Он выходит в коридор:

- Вы из-за оценки? Я вам поставил тройку, не волнуйтесь.

- Нет, не из-за оценки, - на меня вдруг накатывает гнев. - Как вы вообще могли подумать, что я к вам подойду из-за оценки?! Какое значение имеют оценки?!

Я, кажется, его испугала. Он делает шаг назад, виновато улыбается, говорит извиняющимся голосом:

- Пожалуйста, не ругайте меня, Долли! Я и сам себя всего изругал. It seems I am a lousy teacher, you know . . .

"Пожалуйста, не ругайте меня"! Ребёнок, чистый ребёнок...

- Я не знаю слова lousy, - отвечаю я, - но что это мы: в проходе будем стоять? Пойдёмте поднимемся на третий этаж.

Мы поднимаемся в рекреацию и садимся на скамейку напротив входа на лестницу в домовый храм. А. М. морщится, увидев эту скамейку:

- Знали бы вы...

- Что такое?

- Нет, ничего... Наталья однажды пробовала меня соблазнить на этой скамейке. Я не должен был вам говорить, простите. Само вылетело.

- Как это - соблазнить?

- Так это: предлагала встретиться после занятий с недвусмысленными целями.

- Ну да, вы же ещё красавец-мужчина. Не достались ей, вот теперь и бесится. Ясно!

- Вы умилительно прямая, словно Варя.

- Нет, не словно... Александр Михайлович, мне кажется, я на вас и вправду сердита.

- Чем я вас обидел? - он заглядывает мне в глаза. - Вам тоже было противно читать про...

- Про "противно" вы нам сегодня справедливую отповедь дали, и я её усвоила. Нет, всё сложнее... Я всё думаю про ваши слова: "Мама, познакомься, эта дамочка - мой муж". Ужасная картина! Ножом по сердцу. И, если моя дочь мне такое скажет, это будет для меня значить, что умные слова уже бесполезны, что я как мать допустила ошибку гораздо раньше, что не вышло из меня хорошей матери! И даже другие слова - "Мама, почему девушке нельзя спать с девушкой?" - они...

Мне вдруг приходит в голову, что я так смело рассуждаю об этих материях со взрослым человеком, учителем, мужчиной, и я густо краснею. Он подбадривает меня:

- Не стесняйтесь и, пожалуйста, говорите всё, что думаете.

- А я уже и запуталась...

- Вы хотите сказать, Долли, что это сражение не выиграть словами. Оттого и проблемные темы поднимать не стоит?

- Темы поднимать стоит, особенно если вы бесстрашный человек. Вам эти двойки девочки ещё попомнят... Стоит, но эту войну и впрямь не выиграть словами.

- А чем?

- Молитвой...

Сказав последнее слово тихо-тихо, я хочу забиться в щёлку от стыда. Нашлась тоже египетская старица.

Но А. М. не спорит со мной, не удивляется и не сердится. Он лишь качает головой, вздыхает:

- Вы, возможно, правы! Только из меня плохой молитвенник.

- А из меня плохая мать, - неожиданно говорю я. - Сегодня поняла.

- Простите? А разве вы уже...

- Нет: просто единственное, к чему я пригодна, - быть православной матушкой. Мне ведь уже и жениха насватали, семинариста! Не могу, не хочу, не лежит душа...

- Ваш вопрос в прошлую пятницу - с этим был связан?

- С чем ещё!

- Бедная...

Мы сидим и какое-то время грустно молчим.

- Я не знаю, каким будет ваш путь, Долли, как вы его пройдёте, - заговаривает А. М. - Не знаю, что для вас, такой особой и удивительной, лучше, и где в нашем грубом мире разыскать это "лучше". Я только надеюсь, что вы сумеете пройти именно по своему пути, своему, а не чужому, и до самого конца.

- Я то же самое говорила себе в прошлое воскресенье! Послушайте... - я встаю. - Дайте мне благословение, хоть вы и не священник! Светское благословение идти только своим путём и больше ничьим!

- Устное или письменное? - он улыбается.

- Любое!

А. М. ненадолго задумывается. После достаёт учительский ежедневник. Открывает его на чистой странице. Пишет четыре строчки своим красивым, отчётливым почерком. Аккуратно вынимает этот листок и протягивает мне:

- Пожалуйста! Это - из поэмы женщины, которая чем-то была на вас очень похожа.

Я складываю листок вчетверо и прячу его в соединённых ладонях. Тихо прошу:

- Я пойду, можно? А то как бы про нас не начали сплетничать. ("Уж хватит, что про Алю сплетничают", - хочу я прибавить, но прикусываю язык.)

Учитель кивает.


Вот, добралась кое-как до конца сегодняшних событий. В жизни столько не писала! Умаялась - бесконечно. Но и надо было это сделать: не один раз и не два ещё перечитаю, передумаю написанное. Каждый у жизни учится как может. Я вот сейчас учусь из своего дневника.

Что-то предчувствую, что волнения не кончились, а только начинаются.

А теперь - минутка английской поэзии.


Does the road wind up-hill all the way?

Yes, to the very end.

Will the day's journey take the whole long day?

From morn to night, my friend.

Christina Rossetti

Далёкая-далёкая мне женщина написала это. А. М. меня старше на двадцать три года, а она - на век? на полтора? Никогда я её не увижу, никогда не поговорю с ней. А вот поди ж ты! Она мне уже сейчас ближе, чем многие мои одноклассницы. Чудны дела Твои, Господи.


* * * * *


17 марта 2009 года, вторник

В классе зреет недовольство учителем английского. Ползут шепотки, рассказываются сплетни, строятся козни. Большинство обижены на двойки, ровную колонку двоек, а ведь аттестат не за горами. Многие девочки оскорбились из-за "страусов". Мне кажется, именно моя сестрёнка мутит воду.

Вчера вечером у нас с Олей происходит разговор.

Разговор этот начинает она - неожиданно, с места в карьер. Долго рассуждает про мою наивность, церковную и политическую.

А после переходит к главному. Учитель английского вреден для школы; может, даже и опасен. Он слишком "не такой" (точь-в-точь мои слова, да недаром же мы двоюродные сёстры). Он открыл в нашей гимназии форточку, считая, что проветривает помещение, а из форточки сквозит, и многие могут заболеть. Зачем, в самом деле, будущим матушкам знать про "голубую братию"? Варя грубо об этом выразилась, но суть дела она схватила верно.

Я слушаю Олю и всё больше понимаю, что А. М. в чём-то прав - верней, в чём именно он прав. Словами не завоюешь чужой любви, не поправишь того, что выросло криво, здесь он ошибся. Но продуманными словами можно остановить чужое коварство или глупость. В плане моей сестры - и коварство, и глупость. А нужных слов, как назло, у меня почти нет...

План вот в чём. Мистер Азуров - большой умник, но не православный человек. Скорей всего, даже и вовсе неверующий. Надо поставить перед ним вопрос: "Како веруеши?" Во что веришь, какому Богу поклоняешься?

И... как бы не мне нужно поставить этот вопрос!

- С какой стати, Оля?!

- С той, что ты наша записная "блаженная"! Тебе всё сходит с рук! Даже диву даюсь, каким образом... В воскресенье шесть часов пропадала - и хоть бы хны! Только пожурили тебя, а другой бы сняли голову. Батюшке надерзила - и ей как с гуся вода!

- Я не дерзила...

- Дарья, пойми, я тебя не порицаю, - упрямо гнёт своё Оля. - Твои качества в этом деле очень даже пригодятся. Послужи и ты благу... коллектива, а не только своим фантазиям! Подними на английском руку, скажи: "Разрешите спросить, Александр Михайлович? А в Бога вы веруете? И в какого Бога? Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, или в своего, заморского? А Символ-то веры помните дальше?"

Если честно, вопрос о вере А. М. в Бога меня волнует и саму. Я почти разрешила его для себя в положительную сторону, почти - не совсем. Но то, что Оля предлагает, - ужасно. Наедине я, пожалуй, могла бы задать такой вопрос. А при всех, в классе? И этим обвинительным тоном? После его благословения, после Кристины Россетти? Немыслимо.

Я пробую пояснить, отчего вся затея нелепая:

- Оля, ты думаешь, будто ко Христу человека можно привести словами. Так не бывает...

- Глупая, Дарья, какая же ты глупая! Я не собираюсь его приводить ко Христу - вот ещё, удумала тоже! Я его хочу вывести на чистую воду, а после сделать, чтобы его попросили с вещами на выход! Муху, которая залетела в комнату, ты тоже будешь приводить ко Христу? Ты ей откроешь окошко!

- Муху, значит?

- Скажи спасибо, что не таракана!

- А меня хочешь сделать мухобойкой?

- Зачем так грубо!

- Оленька...

- Что?

- А иди-ка ты...

- Бессовестная! А мать ещё о тебе заботится!

Удивляюсь, как не схлопотала пощёчину от неё. Тут разговор, понятное дело, и закончился.

Надо предупредить А. М. об опасности. А надо ли? И велика ли опасность? Ему, который исходил весь мир, наверное, смешной кажется наша возня и маловажным - место учителя в провинциальной гимназии...


* * * * *


18 марта 2009 года, среда

Я решаюсь действовать. Может быть, я всё преувеличила, но сидеть сложа руки - позорно.

На перемене, поймав минутку, когда рядом никого нет, я подхожу к Але Флоренской:

- Аля, ты не дашь мне телефон Александра Михайловича? Я знаю, у тебя должен быть, ты староста.

Аля, хмурая, кивает, достаёт телефон из сумочки, начинает листать контакты. Я любуюсь ей вблизи. Она такая красивая! Словно древняя фреска.

Аля вдруг спохватывается:

- Зачем тебе?

- Ему грозит опасность, - объясняю я. - Плетутся интриги, а ты и не знаешь. Думаю, хорошо бы его предупредить. Вообще-то и ты могла бы... Может быть, ты хочешь позвонить?

Аля решительно мотает головой из стороны в сторону и протягивает мне телефон:

- Вот, нашла.


Вечером, выйдя во двор гимназии, я набираю номер учителя английского:

- Александр Михайлович, это Дарья, которую вы зовёте Долли. Здравствуйте! Вам угрожает опасность - вы это знаете?

"Долли? Как неожиданно... Какая же опасность мне угрожает?" - судя по голосу в трубке, он улыбается.

- Вас хотят выставить неправославным человеком и чуть ли не нехристем. Вас, возможно, будут спрашивать при всех, верите ли вы в Бога, и в какого именно. А кстати... вы в Него верите?

"Верую. Верую во Единого Господа Иисуса Христа. (У меня отлегает от сердца.) Пользуясь вашим собственным выражением: как вы вообще могли усомниться?! Только мне не хватает драматизма ваших семнадцати лет, увы..."

- Ну, не обижайтесь, пожалуйста... Вас хотят как-то опорочить и заставить уволиться - это тоже шуточки?

"Ух ты, ух ты! - ему всё нипочём. - Если бы вы не были таким цельным и, главное, нелитературным человеком, я бы решил, что вы перечитали детективных романов. Долинька, о чём угодно я буду сожалеть на пороге смерти, но едва ли о несостоявшейся карьере педагога английского языка".

- Я так и знала... - шепчу я убито.

"Нет, нет, подождите, не вешайте трубку! Простите за глупую шутку про вашу нелитературность. И правда: чт" вы сейчас читаете?

- Вам для чего?

"Беспокоюсь о вашем развитии в свободное от работы время, только-то и всего. Не хотите - не отвечайте".

- Нет, почему же. Читаю я мало, но недавно закончила "Изречения египетских отцов" и...

- "Apophthegmata! Восхищён. И?"

- ...И "Маленького принца".

Сейчас он, наверное, посмеётся над тем, что я из детства не выросла, - он ведь всё время надо мной смеётся...

Нет, А. М. не смеётся. После короткой паузы он задумчиво отвечает:

"Великая книга! Великая философская книга. Какие безупречные, хорошие книги вы читаете - и знаете, я вам немного завидую: вашим семнадцати, вашей строгой избирательности. Я-то в своё время был всеяден, тащил в рот что ни попадя... Кто вам ближе всех в "Маленьком принце"?"

- Лис, наверное, - говорю я прежде, чем успеваю подумать.

"Изумительный ответ! И полностью понятный: вы сами в точности как он... Помните, что Лису нужен кто-то не меньше Принца! Вы ведь помните? У нас вышел странный разговор, Долли, и простите за то, что задержал вас. Я живу один, мне бывает тоскливо... Что это вы смеётесь?"

Я действительно смеюсь и через смех поясняю:

- Не мне, которая вас спрашивала, верите ли вы в Сатану, жаловаться на странность наших разговоров! До свиданья! И это... поберегите себя по возможности, ладно?"

Мы прощаемся, и я возвращаюсь в спальню, чтобы сделать эту запись. Мне беспричинно весело. Я словно поговорила с далёким старшим братом, с земляком в чужой стране.

Грех, грех рассуждать про чужую страну! Живу я в России, самой замечательной стране мира. У меня прекрасные подруги (одна) и вполне сносные одноклассницы. А всё же чувство пустынности - его не отменишь.


* * * * *


20 марта 2009 года, пятница

Нет, не обмануло меня предчувствие про мытарства...

Али до сих пор нет, и вся школа стоит на ушах. А у меня дрожат руки, когда я пишу эти строчки. Но надо изложить всё по порядку. Пока пишу, заодно и успокоюсь - насколько вообще можно сегодня успокоиться...

Сегодня - очередь грамматики. Мы изучаем разницу между Past Simple и Present Perfect. Наташа вдруг поднимает руку.

Ещё до того, как она встала, на меня накатило чувство тошноты и ужаса. Ох, надо было выйти из класса!

- Александр Михайлович, можно? Я хотела вас поблагодарить за статью, которую мы разбирали на прошлой неделе. За ваше предложение не стесняться обсуждать проблемы сексуальных меньшинств.

- Thank you, even though it wasn't quite what I meant . . .

- Подождите! Именно благодаря мужеству, которое вы нам дали, я теперь могу вслух сказать, что являюсь лесбиянкой и живу половой жизнью с женщинами.

Наташа проговаривает каждое слово громко, чётко, презрительно.

Класс замирает. У меня сдавливает сердце.

Пришла беда - отворяй ворота. Не от Ольги, а совсем с другой стороны.

Кто же, бессовестная твоя душа, тебе давал мужество?! Тебе разве на то мужество давали?!

- Зачем вам этот скандал? - с состраданием и грустью спрашивает учитель.

- Чтобы быть честной! - бросает Наташа. - Можно сесть?

Александр Михайлович машет рукой - мол, "делай что хочешь!" Кое-как, не очень заботясь, доводит до конца урок; выходит из класса до звонка. Мне хочется выйти за ним следом, но не получается: я понимаю, что у меня и ноги стали как ватные.

- Что?! Это?! Такое?!

Это Оля, конечно.

Тут же, будто все только и ждали её сигнала, в классе устраивается бедлам. Наташа сидит, глядя прямо перед собой, сложив руки на груди. На её лице презрительная усмешка.

Я вдруг на секунду прижимаю ладони к ушам, а затем прячу в ладонях лицо. Мне мучительно стыдно, хоть я ни в чём и не виновата. Это тоже замечают: меня "поднимают на знамя" и кричат что-то вроде "Поглядите на Дашеньку! Она разве для того в православную гимназию поступала, чтобы на уроке про извращенцев слушать?!".

Цирк, цирк, кровавый цирк, как во времена древних христиан...


Моя сестра развивает кипучую деятельность и организует после уроков собрание класса в Комнате отдыха. Наташа на собрании отсутствует.

Обсуждается Наташино поведение. Принято решение объявить ей бойкот. Моё сердце не на месте. Негодование девочек понятно, но... уж больно всё смахивает на травлю из фильма "Чучело"! Да и как решать без той, про кого они решают?

И ещё: бойкот как способ врачевания греха? Что-то я за всю двухтысячелетнюю историю Церкви не помню такого... Я хочу об этом сказать, но язык меня не слушается. Да и сложно говорить в таком гвалте.

Аля, которая на этом собрании сидит белей мела, объявляет, что воздерживается. Я тоже не голосую. Решение о бойкоте принимают и без наших голосов.

Что же, мы можем разойтись?

Нет, разойтись мы не можем. Оля поднимает новый вопрос: отношение к учителю английского.

Ну да, это ведь уроки английского дают мужество содомиткам внутри нашего класса открыто говорить о своей содомии. Всё понятно.

"Зорко только сердце, - сказал Лис. - Самого главного глазами не увидишь". Но мои одноклассницы сейчас глядят именно глазами. И эти глаза видят картину, нарисованную Наташей. Далеко пойдёт Наташа, политиком, наверное, станет. Избави нас Боже от таких политиков...

Отовсюду несутся возмущённые выкрики и вопросы. "Кто вообще сказал, что будущей матушке нужен английский?", "Чему хорошему мы можем научиться от страны, премьер-министр которой в юности сношался со свиньями?" и прочее всё в том же духе. "Закрой уши", - советует мне кто-то. И я действительно на какое-то время закрываю уши.

Аля берёт слово - ей приходится немного повысить голос. Она пробует объяснить классу, что та злополучная статья была не злом, а прививкой от зла. Какая она умница! Её бы слова да Богу в уши. Только не в уши нашему классу.

- Ты говоришь, - возражает ей Варя, - что Александр Михайлович на стороне православных людей. Почему тогда на прошлой неделе нам дали статью про лесбиянок, а на этой твоя подруга себя объявила лесбиянкой? Никак одно с другим не связано? Случайно вышло?

- Это была провокация, Варя!

- А зачем ей понадобилась такая провокация?

- Из ревности, - шепчет Аля одними губами. В классе становится тихо-тихо.

Милая девочка! Бесстрашно, зажмурив глаза, карабкаешься ты на свою малую Голгофу. Может, и ты - из нашей породы?

- Ну, я не удивлена, - это вступает Оля. - Все давно знают, кроме пары человек, которые витают в облаках, - взгляд в мою сторону, - что Аля неровно дышит к педагогу по английскому... Но вот ревность - что-то новенькое. Аля, ответь-ка нам: ревность-то появилась сама собой? Или ты тоже дала... надежду своей подруге? Может, и не только надежду?

Алины глаза быстро наполняются слезами. Надо подойти и обнять её, немедленно! Обнять - и вывести вон отсюда. Но я вместо этого прячу лицо в ладони. Чувствительность - скверное качество, скверное! Там, где нужно немедленно помогать, это качество только льёт слезы, и потому мало в нём настоящей любви. Надо это заучить на всю жизнь, накрепко! Уж больно дорогой урок...

Снова выкрики со всех сторон, и враждебные, и сочувственные. Мне настолько плохо, что я даже не различаю, чт" говорят, кого теперь предлагают судить...

Вдруг меня словно ударяет обухом по голове: Аля Флоренская больше не в Комнате отдыха! Я не заметила, как она вышла. А эти всё каркают! Вороньё...

Я вскакиваю с места и, не обращая внимания на Ольгины окрики, выбегаю тоже.


В коридоре рекреации нашей старосты нет. Нет в домовом храме. Нет в спальнях. Нет ни в одном из классов. Нет в столовой, гардеробе и вообще нигде в здании. Нет на внутреннем дворе.

Я выбегаю на улицу, в свежий мартовский воздух. Стою, бесполезно крутя головой, опустив руки. Куда теперь бежать? Ах, какие же мы все остолопки! И я из них - самая главная. Нашла время заливаться слезами, словно кисейная барышня!

В соседнем с гимназией дворе, у наполовину вкопанной в землю шины, которыми обычно ограждают клумбы, я нахожу Алину заколку. Отчего-то всё внутри меня рушится от этой заколки. Я сажусь на ту же шину и плачу навзрыд.


Собрание вяло переругивается, а Варя строчит в углу протокол, когда я вхожу в Комнату отдыха и, держа в руках заколку, с ещё красными глазами, но твёрдым голосом объявляю, что Аля пропала. Нам нужно поставить в известность администрацию гимназии, во-первых, и милицию, во-вторых. Если никто этого не сделает, это сделаю я сама.

Все головы поворачиваются ко мне, и я вижу, как на лица девочек медленно спускается стыд и понимание, что они - мы - действительно сотворили не просто скверный поступок, а не настоящее ли злодейство?

Злодейство, написала я, и не отступлю от этого слова.


На часах около десяти вечера. Аля до сих пор не вернулась, и не берёт трубку. Время отбоя, но, конечно, никто во всей гимназии не спит. У директора и завуча нет сил настаивать: не до распорядка дня. Роза Марковна и Светлана Борисовна беспомощно ходят по первому этажу, словно тени самих себя. Родителям, кажется, уже кто-то позвонил, и милицию тоже кто-то наверняка вызвал.

Я пишу дневник. Оля несколько раз приглашает меня на разговор. Я не отвечаю раз, другой, третий. На четвёртый я поворачиваю к ней голову и, глядя ей в глаза, отвечаю:

- Я не хочу с тобой говорить. Поговорим потом, ладно? Когда она найдётся. Если найдётся.

Сестра отворачивается, спав с лица.

Жестокосердно, но я ведь не Господь Иисус Христос. Я - просто семнадцатилетняя русская девочка, и этой девочке больно, и стыдно, и страшно.

Гадала только что по Евангелию, и выпало: "Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? и ни одна из них не забыта у Бога. А у вас и волосы на голове сочтены". Ах, как хорошо! Всё ещё обойдётся. Я верю, что всё обойдётся.


* * * * *


21 марта 2009 года, суббота

Аля нашлась вчерашним вечером. А сегодня её уже забрали.

Нет, всё в порядке: забрали домой, живую и здоровую, родители, а не посторонние люди. Но вот сама история... Не знаю, что и думать.

Никогда моё сердце не было настолько не на месте!

Запишу просто события, продумывать их буду потом.

Вчера, уже закончив писать дневник, я поняла, что заснуть так и не смогу. Тогда поднялась в домовый храм, чтобы помолиться. Корю себя за то, что так поздно сообразила. Вообще, все мы хороши, курицы. Не паниковать надо в любой беде, а молиться! Какие мы православные!..

Находясь в храме, я услышала шум подъезжающей машины, прямоугольники света от фар проехались по потолку - и наитием поняла, что, кажется, всё уже устроилось.

Спустилась вниз. Пройти все наши лестницы до вестибюля первого этажа занимает минуты три, не меньше.

В вестибюле увидела я всю ту же толпу праздного народа, включая половину нашего класса, и милиционера, который читал Але (облегчение!) лекцию о вреде распития спиртных напитков и беспорядочных половых связей (что?!), а та слушала, по временам сглатывая слезинку. Тихо я ушла: христиане - не зрители в Колизее. Помочь я всё равно не могла. Почему не ушли другие - оставим на их совести.

После я узнала подробности - от Сони, от Вари. Обе рассказали одно и то же, поэтому нет причин им не верить.

По словам и той, и другой, Алла вернулась в гимназию в половине двенадцатого. Вошла - и немедленно столкнулась с толпой наших кумушек. Ольга тут же налетела на неё, крича о том, что "мы" обзвонили все больницы, все морги! Где же она была, так её и разэтак?

(А какое право Оля имела кричать, если она сама была первая всему причиной? По-человечески - понятное, морального - никакого. Но виновата, возможно, я. Я ответила ей жестокосердно, она это жестокосердие понесла дальше.)

Где она была?! И наша отличница и умница сказала, где: с любимым человеком. Поспешное слово... Иногда нужно и придержать при себе поспешные слова!

Несмотря на все подозрения в связи с Наташей, как-то все сразу вдруг поняли, что речь - именно про А. М. (Варя, правда, говорит, что уточнила, а та - подтвердила.) Светлана Борисовна, понятное дело, сразу осела на скамью, хватаясь за сердце. Девочки побежали в директорский кабинет за валокордином. Где-то тут и я появилась.

Потом, говорят ещё, был разговор один на один с Розой Марковной. После разговора Алю уложили спать не в общей спальне, а в Комнате отдыха, на раскладушке. Умно, милосердно.

Утром субботы, сметая всё на своём пути, в гимназию ворвалась мама "ребёнка". (Ах, ребёнка! Аля на девять месяцев старше меня, ей почти восемнадцать.) Ворвалась - закричала с порога, затопала ногами, грозясь судом, следствием, прокуратурой и карой небесной. Её увели в директорский кабинет, где она продолжила бушевать.

После прибыл и отец: он окормляет храм в дальнем селе с названием что-то на Л., неблизко от областного центра, хоть и поближе, чем Троицкое. Как-то не держала я раньше в голове, что Аля, такая начитанная, изящная, - тоже, как и я, простая сельская поповна. Отец прошёл прямиком к директору. Попросил свою матушку выйти, а не то, мол, он её за волосья вытащит. Ах, батюшка, что за умница! Спасение России придёт через русских иереев.

И Алин папа, рассказывают, со Светланой Борисовной договорился, "сторговался" о новых условиях. Родители не будут обвинять гимназию, писать заявления, тревожить инстанции. А гимназия в качестве ответной любезности разрешит ученице одиннадцатого класса Алле Флоренской последние два с небольшим месяца доучиться заочно.

Вот и всё, конец истории Аллочки. Сегодня её уже увезли, она еле успела собрать вещи. Ни с кем не попрощалась, кроме, кажется, Наташи.

Истории-то конец, а что думать про неё, не знаю. Вся я взбаламучена. Отчего-то почти каждая девочка в нашем классе убеждена, что между этими двумя, Алей и А. М., всё вчера было, всё случилось. "Почти", потому что у Вари, например, особое мнение на этот счёт, непопулярное. Варя мне сказала, что в Алиных глазах разглядела: хоть девочка и влюблена, словно кошка, но "мистер" её не тронул. Якобы те, кто стал женщиной, выглядят иначе. Хм! А что, можно это увидеть по чужим глазам?

Вообще, конечно, если и случилось, разве наше это дело?

Но горько, горько! Человек, которого я считала старшим братом, земляком на чужбине, оказался разбойником.

Хотя... он ведь, почём знать, её и спас? От самоубийства спас, которого я так устрашилась, найдя ту несчастную заколочку? А если спас, можно ли его винить: ведь лучше уж лишиться невинности, но живой остаться? И даже отцы-пустынники падали порой в борьбе с этим грехом, падали - но поднимались. Спросили авву Джиджоя: отче, пал я, что делать? Так поднимись, отвечал авва. И сколько раз подниматься? До самой смерти. (Надо остановиться, а то боюсь слезами искапать бумагу.)

"Джиджоя" ведь всё-таки, вопреки всему, пишу, не "Сысоя". И даже неведомо мне, правильно ли пишу. Ах, кто бы надоумил...


* * * * *


24 марта 2009 года, вторник

Жизнь идёт своим чередом. Но, конечно, пищи для сплетен и пересудов одиннадцатому классу теперь хватит до самого выпуска.

За три дня успели оформиться три версии событий, и у каждой - свои сторонницы. Что ж, напишу и я про эти версии, хотя не знаю, не мусор ли.

Версия первая. Это именно учитель английского всё подстроил, рассчитал и даже подговорил Наташу, чтобы та сделала своё безумное заявление. Вылетела Алла с судилища да прямиком ему в белы ручки. А у него уж и автомобиль стоял наготове, и торт, и шампанское. Невероятно, думаю. Как такое вообще можно просчитать? Откажись Ольга затевать суд, и не было бы ничего. Или он и её подкупил? Предел-то нужно класть даже и диким фантазиям!

Версия вторая. Аля хотела А. М. соблазнить, чтобы женить на себе, да только не рассчитала, что уже он женат. Как же он женат, если мне сказал, что холост? Или соврал? А то: человек, который свою ученицу в постель укладывает, может и соврать, конечно. Но как же я бесстыже пишу об этом: разве я там была, держала свечку?

Версия третья. После подозрения в содомии Аля захотела всему миру доказать, что вовсе она не содомитка, а нормальная девушка. Вот и доказала, из девушки да в женщину превратясь. А в третьей, думается мне, есть и доля правды... если было, конечно.

Итак, если случилось между ними, то доверять я А. М. не смогу. Как вообще могла доверять и раньше?! Как спрашивала про Сатану, про Бога, про жизненный путь?! И за Мишу замуж выйду, вот, чуть не позвонила даже ему сегодня, не поплакалась на судьбу, чуть не попросила совета. Решила отложить пока: он мне человек ещё не близкий, не надо никому заполошно на шею вешаться, словно... некоторые девочки. И четыре строки из Кристины Россетти тоже порву на мелкие части и выброшу.

Нет, нет, нет!

Как можно выбросить такое сокровище?!

Пишу - и снова борюсь со слезами. Какая я слезливая стала! Самой от себя противно...


* * * * *


25 марта 2009 года, среда

Терзаюсь желаниями поговорить с кем-то, как-то чуть-чуть заштопать эту дыру, утишить эту боль, которую мы, мы всем классом, глупостью своей бабской причинили.

Поговорить можно было бы с Наташей или с Ольгой.

Наташе объявлен бойкот. Уж даже после всего, что произошло, от бойкота своего нелепого, безумного они не отстали!

Мне этот бойкот не указ: сегодня в столовой во всеуслышание, громко попросила её:

- Наташа, передай соль, пожалуйста!

Та на меня поглядела удивлённо, испуганно, с болью. Ох, она страдает! Как тут не страдать. Сама всему виной, сама разрушила всё, что у неё имелось. Да, понимаю теперь, права была Аля. Из ревности всё было сделано, из ревности. Ах, люди... Как жить среди вас?

Но с ней я всё же разговаривать не собралась: не знаю, как, не понимаю, зачем. Судить её - я ей никто, чтобы её судить, да и без того она себя казнит. Утешить её - не найду верного тона. И гордая она, не нужны ей ничьи утешения.

И с Олей я не собралась разговаривать. О, ей я много могла бы сказать "ласковых" слов! Только вот зачем? Своей прозорливостью погордиться? Или надеюсь, что злое сердце умягчу? Так ведь не умягчу: сама доброю не сумею остаться. Слишком я в эти дни растревожена. И мудрости, мудрости у меня мало! И любви тоже, настоящей, деятельной любви. Что мне стоило на том судилище Алю обнять и с ней выйти, а не реветь, словно девчонка! Вот до веку и буду теперь кусать локти.

Ну, не погибла девочка - и то радость.


* * * * *


26 марта 2009 года, четверг

Хожу - и вся свечусь. Снова никто о моей радости не знает. И повод-то ничтожный; может, и фальшивый. Но - верю.

А случилось вот что. Истерзав себя всю своими сомнениями, вспомнила я, что есть ведь у меня номер его телефона, и отправила сообщение.


А. М., я не имею права Вас об этом спрашивать. Но прошу, умоляю ответить. 20 марта - было?! Не было? Вы знаете, о чём я. Долли


Подписалась английским этим именем, которым он меня крестил на первом занятии, будто овечку Долли, которая, говорят, была тупенькая и рано умерла. Кстати, Аллу он называл Алисой, Alice.

Дерзкое очень сообщение, не пишут такие учителям. Но что мне за дело, дерзкое оно или нет, что мне за дело до правил хорошего тона? Тут вся жизнь моя решается - не до хорошего тона. Я "блаженная"; все и так знают, что я не по этим правилам живу. Пусть двойку мне поставит, если оскорбится моей дерзостью.

Отправила, и телефон выключила. А сегодня утром увидела, что получила ответ.


Долли, в голове у каждого честного педагога есть табу. Оно столь же нерушимо, как для христианина Символ веры. И потому - не было. Верьте или не верьте, дело Ваше. Я Вам не солгал.


Какой камень с души!


Вот так я глупо, бесполезно прорадовалась всё утро, а потом шмякнуло меня по голове: но его, выходит, оклеветали? Слово неточное: сознательно-то никто не клеветал. Просто поверили неправде.

А что же я сижу без дела?!

На перемене нашла Соню, уединилась с ней и начала убеждать её нам вдвоём пойти к Светлане Борисовне или хоть к Розе Марковне, восстановить доброе имя честного человека. Соня меня слушала, слушала, а после помотала головой.

Нет, никуда она не пойдёт. Александру Михайловичу она не желает зла, и за "страусов" не в обиде. И коллективного ходатайства тоже она не подписывала. Что, не слышала я про коллективное ходатайство? Оля снесла его Светлане Борисовне в понедельник. Мне как "блаженной" даже и показывать ту бумагу не стали. (И верно сделали.) Содержание - "почтительно просим оградить коллектив класса от инсинуаций... влияния антиправославной западной морали...", точно она, конечно, не вспомнит. Запомнила только "почтительно просим". После ходатайства-то Светлана Борисовна и заболела, сейчас на больничном, а разве я не знала? Нет поэтому смысла ни к кому идти: Роза Марковна кадровых решений не принимает. И поздно идти: уже приняты все решения, учитель английского в тот же понедельник, позапозавчера, написал заявление "по собственному". Уж с отработкой двух недель или нет, ей неизвестно, но очень может быть, что и без отработки и что уже завтра не будет у нас английского.

А как же доброе имя? - не понимаю я. Соня пожимает плечами. Слабо улыбается:

- Да ведь уже неважно, говорю тебе... И потом, откуда ты всё-таки знаешь, что твоя версия правильная? Не хочешь говорить, откуда? А я вот считаю: всё как раз и произошло. Ну подумай, Дашенка, милая: встретились они наедине, за ручки подержались и разъехались по домам - так, по-твоему? Какая ты наивная, что за прелесть... Ты... ты ведь и не целовалась ни разу, да? Не думай, пожалуйста, что я осуждаю!

- Меня?

- При чём здесь "тебя"! Его и её. Это ведь так романтично, Даша! Похищение из гимназии! Меня бы кто похитил... Знаешь ли, три ночи подряд об этом мечтала, представляла во всех подробностях... Тебе не надо такое представлять, считай, не говорила я тебе ничего. Зря она только вернулась! Вот главная ошибка, которую она сделала!

Огорчил меня этот разговор, что там. "Три ночи подряд" она мечтала, ишь ты. "Не целовалась я ни разу". Конечно, не целовалась! Меня воспитывали: "Умри, но не давай поцелуя без любви" - и считаю правильным. Это разве что-то значит - то, что я ни разу не целовалась?

Заявление, говорят, и впрямь написано, и не завуч, правда, принимает кадровые решения. Но к Розе Марковне я всё равно пошла. Сложно будет писать о вечернем разговоре с ней. Переведу дух...


Со мной поначалу и разговаривать не хотели - я настояла. Тогда попросили зайти и заперли за мной дверь кабинета.

Выслушав мои сбивчивые объяснения, на которые, боялась, она рассердится, Роза Марковна тяжело вздыхает, ничего не говорит, сидит, не шевелясь, в своём кресле. После произносит:

- Девочка моя хорошая, замечательная, ты мне не открыла Америки. Я знаю, что он её даже не коснулся.

- Знаете?! - я не могу поверить тому, что слышу. Новое облегчение, но и ужас.

- Знаю.

- Но как же... А заявление всё-таки - он написал?

- Написал. Сам написал, никто его не неволил. Где сейчас, весной, мы найдём учителя-предметника...

- Но ведь... Розочка Марковна, не понимаю я, как так можно... (Слёзы начинают капать сами, сколько я ни сражаюсь с ними.)

- Так и можно, прекраснодушная моя. А как так нельзя? - видно, что она внезапно рассердилась. Роза Марковна встаёт, отступает на шаг. - Садись в моё кресло! Садись, посиди! Погляди: не жмёт? Не шатается под тобой? Посиди в этом кресле, рассуди сама, как нужно поступить, когда педагог православной гимназии проводит наедине вечер с ученицей и когда мамаша этой ученицы тебе угрожает тюремным сроком за пособничество в растлении несовершеннолетних! Как верно нужно сделать по христианскому уму и христианской совести!

- Роза Марковна, простите меня, пожалуйста...

- Да и ты меня прости. Иди сюда - обниму, поплачу с тобой немного. Думаешь, у тебя одной глаза на мокром месте? Девчонку больше всех жалко! Кто её, дуру, потянул за язык?


Не знаю, чем закончить сегодняшнюю запись. Пусть будет без всякого окончания.

Жизнь ужасающе несправедлива. Нет спасения, кроме как в Пустыне.

А в России нет пустынь...


* * * * *


27 марта 2009 года, пятница

Спускаясь по лестнице, я сталкиваюсь с А. М., который поднимается мне навстречу. Мы оба замираем.

- Так... английский всё же будет? - говорю я самое глупое, что можно сказать. И даже ведь не поздоровалась!

А. М. слабо улыбается:

- Будет: и сегодня, и третьего апреля. Ладно, недолго вам ещё меня терпеть...

- Зачем вы так... Я верю вам, верю, что вы мне правду написали. Единственная, может, из всего класса и верю.

- Спасибо.

- Сейчас посмотрела в ваши глаза и поверила. Мы ведь... ещё увидимся?

- Да, в следующую пятницу. Пойдёмте на урок, Долинька. А то меня, чего доброго, обвинят, что я соблазняю учениц массовым порядком.

У меня вырывается короткий грустный смешок.


Сегодняшний урок английского я, наверное, во всю жизнь не забуду.

А. М. по-английски приветствует класс и предлагает садиться. Ему не отвечает ни один человек.

- I'd like to start with your home assignments. Let's begin from the beginning of the register, for the sake of a nice variety. Sophie?

Соню он спрашивает потому, что она - Агапкина, то есть в самом деле стоит в начале списка. Соня упрямо мотает головой, плотно сжав губы, не глядя ему в глаза, и не произносит ни единого слова.

- As you wish . . . Eudoxie? Well, she is absent, apparently. Peggy?

Рита молчит, глядя прямо перед собой.

- Helen?

Никакого ответа. Я поднимаю руку.

- Александр Михайлович, можно я объясню, что происходит? Мне кажется, вам объявили бойкот. Это сделали без моего ведома, и я в нём не участвую, я с вами с радостью поговорю о чём угодно. И домашнее задание тоже расскажу, на троечку, как обычно. Только не знаю - стоит ли? И обо всём самом важном мы уже поговорили...

- So I am boycotted as a sexual predator! I see . . . Спасибо, Долли, - он переходит на русский. - Это всё объясняет. Я не уверен, что мы поговорили обо всём самом важном, но... не здесь же об этом говорить, верно? Что ж, - улыбается он, - если никто не хочет отвечать, давайте просто посидим. Посмотрим, как долго девочки выдержат свой бойкот.

Про "как долго выдержат" он сказал зря: теперь они первыми не уступят. И всё же этот человек - стальной. Ему бы в клетку с тиграми входить, поднимать взвод в атаку.

Мы молча сидим: минуту, вторую, десять, двадцать. Катя порывается что-то сказать. Нет, ничего важного: похоже, ей просто нужно в туалет, а для этого надо отпроситься. Она разрывается между страхом быть невежливой и страхом пойти против воли класса. Наконец у неё вырывается:

- Можно выйти?

А. М. молчит, слегка улыбаясь. Мол, как вы со мной, так и я с вами. Я тоже могу вас бойкотировать.

- Катенька, - говорю я усталым голосом, - иди в туалет, не смеши людей. А вы бы, Александр Михалыч, постыдились. Что вы мучаете девчонку?

- Да, Долли, - соглашается он. - Катя действительно ни в чём не виновата, кроме слишком быстрой покорности тому, что в английском языке называют groupthink. И бывают времена, когда даже такая молчаливая покорность может оказаться проступком. Но вы правы, глупо отвечать тем же. Они поймут позже - однажды, когда-нибудь. Kate, off you go.

Мы досиживаем до маленькой перемены. Звенит звонок. Не сговариваясь, весь класс встаёт и молча выходит.

- Я чувствую, что вторая половина урока пройдёт так же, - задумчиво говорит учитель.

- Так идите домой, - предлагаю я.

- Думаете, меня не уволят за отсутствие на рабочем месте?

- А какая уже разница? Некому вас увольнять: Светлана Борисовна болеет... Я расскажу, если что, как было дело. Знаете, мистер Азуров, я готова сейчас рычать, кусаться! Как думаете, мне стоит их облаять, когда они вернутся?

- Не надо ни на кого лаять, Долинька! Вам не идёт, и поберегите силы. - Он встаёт. - Miss Smirnov, madam! I most cordially thank you for the pleasure of today's conversation.

- Смеётесь, да?

- О, нет! - печально удивляется он. - Как вы могли подумать... Передайте, пожалуйста, что на следующий урок запланирована письменная контрольная на всё занятие.


Класс возвращается в пустой кабинет. Я объясняю, что учитель ушёл домой. Ольга просит меня ненадолго выйти в коридор.

В коридоре она больно хватает меня за оба запястья, приближает ко мне белое от гнева лицо:

- Какое ты право имела?! Как ты можешь идти против класса?!

Я хочу ответить, что бойкотом даже грех не врачуется, а здесь и греха нет, только их собственная глупость; что класс - это не Святая Церковь. Но не в эти уши, и вместо этого я говорю:

- Оленька, ты девочка поселковая, а я деревенская. Я с детства и козу доила, и траву косила, и дрова рубила. И на крышу храма с рабочими залезала. Я тебя физически сильнее. Так что пусти-ка ты меня, от греха! А то ведь я тебе, милая, пальцы сломаю...

Ольга неохотно разжимает руки. На запястьях у меня остались синяки. Не беда. Ничто не беда.

Вот мой урок, который я выучила сегодня: ничто, кроме смерти, не беда. И даже сама смерть, если подумать, не беда. У Бога все живы.


* * * * *


1 апреля 2009 года, среда

День дурака.

В дураках, конечно, останемся мы все после ухода учителя английского. И пусть. До выпуска всего два месяца, а главному он меня уже научил.

Или не научил?

Он идёт своим путём, я своим. Своим особенным, лисьим. Но надо ещё разведать этот путь, эту узкую тропинку. С Мишей стоило бы встретиться, дать ему хоть один шанс, не судить его поспешно по одной фотографии и одному телефонному разговору.

Приболела (по женской слабости, по "обыкновенному женскому"), сижу в спальне на кровати, перечитываю "Маленького принца".


Я охочусь за курами, а люди охотятся за мною. Все куры одинаковы, и люди все одинаковы. И живётся мне скучновато. Но, если ты меня приручишь, моя жизнь словно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовёт меня точно музыка, и я выйду из своего убежища.


Лису, сказал А. М., нужен Принц, не меньше. Но вот что странно! Принц мальчик. И Лис ведь - тоже мальчик?

И при том уверена я, что речь здесь совсем не про то, о чём перед классом похвасталась Наташа. Это не про любовь, а про приручение, узнавание, духовное братство, единокровность. Девочка в Сказке тоже есть - это Роза. Здесь ошибиться невозможно.

Я не Роза. Розой я никогда не была и никогда, пожалуй, не буду. Даже в свои семнадцать я тяну самое большее на огуречный цветочек, жёлтенький, невзрачный.

И не огуречный цветочек я даже. Я именно Лис, так я сказала по телефону в минуту полной искренности. А если я Лис, то Лису нужен Принц. Что такое Принц? Где бы мне найти своего Принца?

Вдруг мне приходит мысль, ясная как день, большая, словно снежная лавина, и я на несколько секунд перестаю дышать.

Мне не нужно его искать. Я с ним знакома. Его зовут Александр Михайлович Азуров.

Это именно Принц передал мне стихотворение далёкой сестры. Именно он знает правильное имя аввы Джиджоя - и ещё тысячу, тысячу самых важных на свете вещей, которым меня никто во всём свете, кроме него, не научит.

Ах, как просто!


Что это значит? Надо не торопиться. Надо очень тщательно осознать то, что я сейчас поняла. Не доверять это никому, ни одной живой душе. Даже дневнику не доверять подробности, а то нечаянно спугну, и вдруг не сбудется.


* * * * *


3 апреля 2009 года, пятница

Какой сегодня день!

Последний день А. М. в школе. Всем уже известно, что он уходит "по собственному".

Последние два урока с ним. Пишем контрольную в полном молчании. Никто не хочет обронить ни словечка на прощание, хотя бы простого человеческого "простите". Что там "простите"! Это ведь, для них, он виноват. Даже глаз на него не поднимают (кроме меня). Боятся?

Без пяти минут перед концом последнего урока в класс входит Роза Марковна. Всем велено идти в актовый зал. Приехал чин из МВД, он будет для всей школы читать "очень важную" лекцию. Присутствие обязательно. И хорошо, и прекрасно.

Все уходят. Я выхожу из класса со всеми, чтобы не привлекать внимания, недолго стою в коридоре и возвращаюсь. А. М. собирает сумку, и вот уже собрал. Раздумывает, брать ли с собой красный резиновый мячик или оставить его на столе.

Я подхожу ближе. Кровь шумит в ушах. Он поднимает на меня глаза.

- Кажется, пришла пора прощаться? - начинаю я.

- Да, кажется.

- Я очень благодарна вам, Александр Михайлович. Думала сказать раньше, просто не было случая. Я, конечно, самая бесталанная из ваших учениц...

- Да неправда, Долли, - он улыбается.

- Ну, судя по оценкам...

- Не судите по оценкам.

- Я очень рада, что вы по ним тоже не с"дите людей. Вот... - лепечу я. - Так многое хотела сказать вам, а сейчас стою, и ничего не говорится...

- Долинька, пишите мне, если нужно, - это, наверное, он так отвечает из вежливости. - Вы знаете мою электронную почту?

- У меня нет компьютера, но знаю. Вы всем давали.

- А у вас и телефон мой есть, если потребуется.

- Да, есть...

Очень мило, но я выдохлась. И как это я себя в начале дневника посчитала умной? Поспешно, голубушка, поспешно. Теперь вот и остатки ума растеряла. Он сейчас уйдёт, не век же ему тут стоять. Да и уходил бы уже. Он мне - не жених, не любимый, не близкий: посторонний человек.

Интересно, поймёт ли кто-нибудь когда-нибудь на всей земле то, что я ему сейчас скажу, и, главное, зачем скажу? Не поймут, и не надейся. Посчитают влюблённой дурой. Как объяснить, что это не о том? Невозможно.

Я делаю глубокий вдох. И говорю, глядя ему прямо в глаза:

- Ваше высочество! Я обращаюсь к вам с просьбой, про которую думала целую неделю. Разрешите мне быть вашей Лисой!


Мы оба замираем. Всё, жизнь повернулась. Я уже не села в тот первый попавшийся автобус. Я знаю это так же точно, как то, что у меня глаза - зелёные.

И в его глазах - какое-то особое выражение, которое мне говорит уже сейчас: да, да, всё получится!

- Это из "Маленького принца"? - на всякий случай уточняет он.

- Откуда ещё!

- А знаете, Долли, я ведь ждал чего-то такого. Именно от вас...

- Ждали - и молчали, дотянули до последнего!

- Но как же я мог навязываться, подумайте! Так, хорошо... А что вы понимаете под Лисой?

- Неужели вам не ясно?

- Ясно... почти. Но скажите сами!

- Я хочу, чтобы вы были моим учителем.

- А я ведь больше не учитель...

- Это неважно. Это не имеет никакого значения. Мне не уроки английского нужны. Мне нужны...

- Что?

- ...Уроки жизни.

Раз десять я накануне продумывала этот диалог, и вот он происходит наяву. Не полностью так, как я себе вообразила, но наяву, наяву!

- Я... Пусть! - вдруг решается Александр Михайлович. - Нам надо это обсудить.

- Но не в классе же!

- Во дворе? - предлагает он.

- Нет, не во дворе. На улице! Выходите за ворота и ждите меня: лучше бы нас не видели вместе. Мне нужны две минуты, чтобы взять из спальни кое-что самое нужное.

- Понимаю...

- Не понимаете: мой дневник! Вы обещаете, что не уйдёте?

- Я не уйду, - говорит он просто.


На улице А. М. с сомнением оглядывает меня, полностью "снарядившуюся". Мой рюкзак набит битком, словно я больше не вернусь в гимназию. Спрашивает:

- Что же, и куда теперь?

- Я полагаю, к вам домой!

- Вам известно, Долли, что я живу с...

- ...Женщиной?

- С мамой: она хворает, и ей бы лучше не оставаться одной очень надолго. Почти нашёл ей сиделку, да она отнекивается.

- А вы до сих пор спрашиваете у неё разрешения на то, чтобы водить к себе гостей?

- Какую я дерзкую приобрёл ученицу... Нет, не спрашиваю. И ещё меня останавливает то, что единственный раз, когда я пригласил ученицу к себе домой, всё кончилось моим увольнением, как вам, должно быть, хорошо известно.

- Но ведь вас уже уволили! - беспечно отвечаю я. - Вам теперь ничего не грозит.

Мы оба смеёмся.


Мы идём пешком, и смешливое - неверно, солнечное настроение меня не покидает.

- Что? - подзуживаю я его. - Свалилась вам как снег на голову?

- Ещё бы!

- Не знаете, как от меня избавиться?

- Не говорите глупостей... Только, Долли, повторюсь: I am a lousy teacher, даже английского, кольми паче жизни. Никогда у меня раньше не было духовных учеников. Вы - первый человек, кто меня об этом попросил, и, возможно, последний.

- А вы не гонитесь за количеством! Пусть даже единственный. В вашей квалификации я не сомневаюсь: про Жаберволка я слушала очень внимательно. И про авву Джиджоя, и про многое! Вы не примечали, а я слушала.

- Вот уж кто бы угадал, что мои дилетантские рассуждения военного переводчика про Jabberwocky послужат вам рекомендательным письмом...

- Так вы военный переводчик? Не знала! Рекомендательным письмом не ваши рассуждения послужили, а...

- А что?

- ...А ваша последняя СМС. Отвечайте мне сейчас как духу! Правда - не было?

- Правда, уже сказал вам.

- Вы просто подержались за ручки и разошлись? - вспоминаю я Сонино.

- Острый у вас язычок, погляжу...

- Да, я вообще не подарок!

- Отвечу вам, хоть вы того и не заслуживаете. Мы сидели, слушали музыку и говорили о возможном общем будущем. Которое, видимо, никогда не наступит...

- Верно, потому что Алю увезли в деревню и заперли под семь замков. Жалеете? Простите, - вдруг одёргиваю я себя. - Что-то я расшалилась. Это ведь нехорошо - вас дразнить этим, вы ведь тоже к ней могли привязаться...

- Оставлю последнее без комментариев. Надо уметь сдерживать чувства, Долли. Думаю, что Евгений Абрамович всё же ошибся.

- Кто такой Евгений Абрамович и в чём он ошибся?

- Боратынский. А ошибся он в том, что


Не властны мы в самих себе.


Без того чтобы не быть властным в себе, мы не станем вполне человеком.

- Я помню, помню эту строчку! Дальше ведь будет "...И в молодые наши леты // Даём поспешные обеты..."?

- "...Смешные, может быть, всевидящей судьбе", - заканчивает он. - А откуда вы её знаете, мисс?

- Из фильма, откуда ещё!

- Рад, что вы тоже смотрели "Доживём до понедельника".

- Вот только такие фильмы в детстве я и смотрела! И выросла "блаженной Феодорой"... Отдайте мне уже назад мой рюкзак!

- Не отдам: это не рюкзак, а перемётная сума Микулы Селяниновича. Вы что, решили съехать из общежития при гимназии?

- Там посмотрим... Отдавайте! Я сильная, крепкая. Не то что ваша Аля Флоренская! - не могу я удержаться от того, чтобы его не поддеть.

А. М. смеётся в голос.

Прекрасно, что он смеётся. Я могу сказать любую дерзость, любую нелепость, и он мне всё простит. Не из любви, не из той любви, которая бывает между мужчиной и женщиной. А потому, что сегодня произошло то, что в мире, бестолковом и жестоком, случается реже, чем даже пасхальная заутреня.

Лис нашёл Принца.


Часть вторая


До Пасхи


[3 апреля 2009 года, пятница - продолжение]

Остановлюсь, переведу дух.

Как быстро поменялась, перевернулась жизнь! За день. Что там за день! За три часа.


А. М. живёт в самой обычной "двушке" в многоэтажном доме. Когда мы входим, он просит моего разрешения зайти в комнату к маме на несколько минут. Забавный! А то бы я не разрешила! Правда, у человека с его манерами такая просьба - это просто способ поставить в известность. А я-то, деревенщина, манерам не обучена...

Я спрашиваю: не надо ли и мне зайти, сказать "здравствуйте"? Он недолго думает и отрицательно поводит головой:

- Не нужно. Моя мама слишком будет рада вас видеть...

- Да уж прям!

- ...В моём холостяцком жилье, и немедленно начнёт строить на вас планы, выполнять которые - не ваша задача. Как я объясню, что вы - Лис, а не Роза, что вы могли бы быть мальчиком? Не волнуйтесь, я передам ей от вас привет. Дайте мне четверть часа, хорошо? Поищите себе чего-нибудь на кухне, пожалуйста; сделайте себе чаю...

А. М. скрывается в маминой комнате. Я, пользуясь разрешением "поискать", иду на кухню. Вооружившись фартуком, стряпаю яичницу с овощами из того, что нахожу в холодильнике. Нескромно это, отругает он меня? Ну и пусть. Буду лупать невинными глазами "Феодоры Троицкой", и он не сможет на меня долго сердиться. Дома до самой смерти папы готовка лежала на мне. Это настоящая радость - делать простые вещи своими руками! В гимназии мы лишены этой радости...

Нет, меня не ругают, совсем наоборот, благодарят. Мы едим мой незамысловатый обед, правда, у меня кусок почти не идёт в горло. Переходим в его комнату.

- Что ж, - начинает он, - я готов принять ваше удивительное предложение...

- Ура!

- ...Но для начала хочу обсудить с вами, что мы будем изучать, как долго, в какой форме. Простите меня за это взрослое занудство! Чего именно вы хотите?

- Я хочу... Знаете, почти, правда, обиделась на вас за это "занудство", как вы сами назвали, а теперь понимаю, что да, обсудить надо. Я хочу узнать больше о чём-то самом важном, что стоило бы знать, что накопило человечество, ведь я почти ничего, ничего не знаю, кроме чинопоследования Литургии и церковной истории! Да и ту так, на троечку...

- Литература? - предлагает он.

- Д-да, но не Булгаков и иже с ним.

- Понял. Музыка?

- Немножко, пожалуй. Только не Бетховен, хорошо?

- ...И видимо, не Стравинский... Поэзия?

- Если в духе Кристины Россетти, то конечно.

- Философия?

- Ещё бы!

- Богословие?

- Д-да, если вы меня им не перегрузите. Делайте скидку на мои семнадцать и моё глубокое невежество. Ещё я хочу получить ответы на кое-какие жизненные вопросы. Да и вообще, я хочу перестать быть узкой!

- Вы не узкая, видит Бог, не узкая.

- Нет, я, наверное, почти никакая. Я недооформленная, бесформенная...

- Кажется, я понял ваши желания. Я попробую их выполнить, насколько смогу, - говорит он серьёзно.

- Прямо не верится! Большой, взрослый человек будет выполнять мои прихоти!

- Это не прихоти, Долли, - кстати, вы не против этого имени? Что угодно, но не прихоти.

- Про имя: хоть горшком назовите, только в печку не ставьте! Ах, я бы так хотела вам заплатить! Но мне нечем. Я нищая, как меня назвала Ксюша Пастухова...

- Какой вздор! - он смеётся. - Не думал хвастаться, но я скопил достаточно, чтобы прожить, не работая, несколько лет.

- Вот это да! Даже не верится. С зарплаты учителя, что ли?

- Не угадали! Вы ведь забыли, кто я по основной профессии...

- Верно, забыла.

- И это подводит нас ко второму вопросу. Меня ждёт - это почти решилось недавно - новая "командировка".

- На пару недель?

- На полгода минимум.

- Далеко? - спрашиваю я тревожно.

- Далеко - и вам лучше не знать, куда. Там тоже пески и много солнца.

- Ясно... Передайте привет авве Джиджою, если увидите. А скоро?

- Я должен выехать в Москву рано утром тринадцатого мая.

- Тринадцатого мая! - огорчаюсь я. - Это ведь меньше двух месяцев... И что ж вы раньше помалкивали!

- Я "помалкивал", как вы изволили выразиться, мисс, потому что ваша просьба поступила только сегодня. Нельзя же учить "о самом важном" без спросу!

- А мне показалось, что с нашим классом вы именно это и делали...

- В очень небольшой мере, - соглашается он. - Ну, и видите, чем всё закончилось!

- Всё закончилось именно так, как и было нужно! - прямолинейно и наивно возражаю я. - Теперь у вас будет больше времени... на меня. Ну, не смейтесь! Так, мы обсудили два вопроса. Что там ещё оставалось?

- Форма наших занятий.

- Квадратная или круглая?

- Не угадали: устная или письменная.

- Письменная - что это ещё за новости!

- Мы могли бы обмениваться электронными письмами...

- У меня нет компьютера!

- В гимназии есть, кажется, компьютерный класс.

- Я на "вы" с техникой... Мистер Азуров, вы меня без ножа режете! Нам осталось до вашего отъезда полтора месяца, нет, меньше, а вы мне про письменную форму!

- Неужели Роза Марковна позволит вам каждый день на несколько часов отлучаться из гимназии? - с сомнением спрашивает он.

- Гимназия - что такое эта ваша гимназия? Я из неё и вовсе уйду, если нужно!

- Нет!

- Да! Алексан-Михалыч, как, ради Христа, вы себе представляете, чтобы я по вечерам возвращалась в общую спальню! Тогда уж лучше совсем не начинать...

- Ну, не сердитесь же на меня! Я тоже вижу, что вам тесно в этой недоправославной оранжерее.

- Напротив, это я каждую секунду жду, что вы рассердитесь.

- Я-то за что?

- За то, - говорю я робко, - что я очень многого прошу.

- Вы пр"сите действительно немало, но вы - шанс, который большинству педагогов - что там педагогов, людей! - выпадает раз в жизни. Я буду олухом царя Небесного, если его упущу.

- А вы тоже знаете такие наши народные словечки, - хвалю я его. - А не только "ай кордиэлли сэнк ю фор зэ плэже..." Приятно!

Мы оба задумываемся. Положение, кажется, безвыходное. А. М. несколько раз будто хочет что-то предложить, но передумывает.

Думаю и я. Ах, как легко идти проторенной до тебя дорожкой, как сложно с неё свернуть! Как почти без труда устроились бы мои свидания с Мишей! И как встанут на дыбы и директор, и завуч, узнав, кого я собираюсь видеть каждый день...

Вдруг мне приходит в голову решение, такое очевидное, что я даже смеюсь от радости. Прошу, в ответ на его удивлённый взгляд, разрешения позвонить. Набираю номер Розы Марковны на своём потёртом, дешёвеньком телефоне.

- Вот и она, легка на помине! - приветствует меня завуч. - Ты зачем на вахте сказала, что я тебе позволила выйти в город? Соврала?

- Соврала, - легко соглашаюсь я.

И дальше вываливаю на неё свою придумку. Я - невеста семинариста, и сегодня переехала к нему. Школьные занятия я буду посещать так же, как и "городские" девочки. Нет, это не блажь, это... жизнь. Нет, Розочка Марковна, не сердитесь, не кричите! Я вас очень люблю, но я не отступлюсь. Вы ведь знаете, какая я, на каком тесте замешана, в каком горшке печена. Да, мне именно "приспичило". Нет, я не могу потерпеть два месяца, исключено. У нас... у нас слишком уже далеко всё зашло, чтобы мне ждать два месяца. Да, вот так. Да, в тихом омуте. Ну конечно, я предупрежу свою опекуншу. А вообще, после замужества она мне уже будет и без надобности. Да, тяжела наша женская доля. Да, ещё обсудим втроём с директором - и устроим по-моему: не хочет же школа рушить будущую православную семью?! Да, я буду осторожна...

Я заканчиваю разговор и поворачиваюсь к А. М. Виновато спрашиваю:

- Я... очень дурно поступила?

- Я узнаю в вас себя, Долли, - говорит он мне вместо ответа. - Я был в молодости таким же... таким же reckless, и я сделал бы то же самое, если бы мне достало... вашего ума.

- Вот уж не захваливайте меня!

- Нет, серьёзно. Дурно ли вы поступили, придумав эту невинную сказку, я не знаю: не мне судить вас. Принц не судит Лиса, если Лис нечаянно стащит курицу из курятника. Принц не с курицами дружит.

- Как вы это отлично сказали, и как меня утешили...

- Я только беспокоюсь: как вы им предъявите семинариста, когда они спросят? Ну ладно, сообразим до той поры что-нибудь... Мы оба немного безумны, знаете вы это?

- Знаю. Жалеете?

- Нет, взвешиваю риски. Ладно, были и веселей переделки. Жалею? Ни одной секунды! Пойдёмте!

- Куда? - пугаюсь я. - Назад в гимназию?

- Ну, не обижайте меня так сильно... Сейчас я отвезу вас на свою дачу, а с утра начну вам искать квартирку поближе к школе.

- Только не квартирку: мне комнаты достаточно!


Вот так мы и пришли к теперешнему моменту, когда я пишу этот дневник, забравшись с ногами в плетёное кресло. (Принц уехал домой.)

Дача - очаровательная. Сруб вроде избы, но меньше. Наверху настоящая мансарда, не простой чердак. Бревно сухое, крашеное. На окнах наличники. Печка имеется, поменьше русской, навроде шведки. Я сразу её и растопила, а он только диву давался моей сноровке. Нашёл чему удивляться!

Ближе к вечеру позвонила я тёте Любе и предупредила о том, что съехала к "семинаристу". Та была огорошена, конечно; всплакнула. Ну, что уж теперь. Не надо было ей отдавать мне Мишину карточку! А и то: не дала бы она мне той карточки - так бы я и не решилась.

Вообще, одно я сегодня поняла: при разговорах со "взрослыми", особенно теми, от кого зависит твоя судьба, нельзя сомневаться ни секунды! Нельзя просить. Просят - только у Принца, да и то только раз. Всем остальным говори: я делаю так, а не иначе, потому что так нужно. И так - нужно.

Нужно ли? Конечно, немного меня охолонуло, когда уже всё случилось. Что же я сотворила? Пути назад не будет. Если я разочаруюсь? Если, хуже того, А. М. мне соврал и всё-таки окажется "разбойником"?

Нет, нельзя питать такие мысли. Стоит начать сомневаться - и пропадёшь с головой. А я - верю. Жизнь покажет, права ли я была. Если я ошиблась, сама я за свою ошибку и заплач", никого другого винить не буду.

Сорок дней! Много это или мало? Ужасно мало. Но и прекрасно много.


* * * * *


4 апреля 2009 года, суббота

Ранним утром - я ещё сплю - приходит СМС. Не против ли я деревянного дома? Принц, наверное, имеет в виду вот эту самую дачу. Я коротко отвечаю: "Не против" - и засыпаю дальше. Сладкая возможность не идти на историю Церкви, которую будет читать отец Василий.

Звонок через сорок минут. Новое жильё мне найдено! Принц заедет за мной через час.

- Вот и славно, - отвечаю я, - а на чём это вы собрались за мной заезжать, А. М.? Небось мотоцикл купили? Ах, на такси? У вас денег куры не клюют? Не гневите Бога! Я сама превосходно доберусь, на автобусе.

Да, вопрос денег меня тревожит, что там говорить. Наутро, на холодную голову, многое меня тревожит.


Пасмурно, идёт мелкий дождь. Мы завтракаем в кафе недалеко от конечной остановки автобуса, который привёз меня в город. Принц рассказывает, как обзвонил десяток арендодателей, но всё его что-то смущало. И вот - отличный вариант: целая квартирка, в деревянном, правда, доме, но от гимназии - совсем близко. Он уже встретился с хозяйкой, милейшей души бабушкой, и заплатил за два месяца вперёд.

- Я очень смущена, Алексан-Михалыч, - говорю я со стеснением. - Я оказываюсь вашей должницей, а платить мне нечем.

- Нет, неправда! Верней, мы оба - должники друг друга.

- Вы-то мне чем задолжали?

- Ещё не успел, но скоро задолжаю. Чем? Сейчас расскажу. Я был слишком высокого, незаслуженно высокого мнения о своих педагогических способностях. Ваш класс мне с блеском доказал, что учитель из меня - как из, кхм, одного всем известного вещества пуля.

- Ну, не так же.

- Нет, в большой степени так. Лишь двум людям в классе моё преподавание принесло какую-то малую пользу, и этими двумя были...

- ...Я и Аля Флоренская.

- Верно. Алису родители забрали домой. Вы - единственный мой шанс доказать себе, что я не совсем негодный педагог. Этого ни за какие деньги не купишь.

- Так уж и быть, поверю вам... Но мне не нужно никакого соперничества, не хочу я, чтобы вы что-то доказывали! Мне просто нужно, чтобы вы были рядом и говорили о вещах, которые сами считаете важными, так, как умеете. Хорошо?


Мы осматриваем квартирку на втором этаже деревянного дома на тихой улице, с отдельным входом через сени сбоку. (Сени слегка покосились, "сползли". Лестница ещё ничего, крепкая.) В Троицком таких домов немало, удивлена я только тому, что в областном центре они тоже остались. Как бы там ни было, моё первое отдельное жильё, пусть и временное! У нас происходит шутливая стычка о ключах: Принц не хочет брать себе вторую связку ключей. Это, мол, моя квартира и ничья больше.

- Александр Михайлович, не говорите глупостей! - прекращаю я спор. - Свою щепетильность можете оставить для Лондона. Вы ведь и в Лондоне бывали, да? Оно и видно... Для Лондона, а не для девочки из деревни. Если со мной что случится - как вы внутрь попадёте? А? То-то же! Ку... куда это вы собрались? Вы торопитесь, у вас дела?

- Нет, я... хотел дать вам возможность попривыкнуть, а зайти уже вечером...

- Мне не к чему привыкать, - рублю я наотмашь. - Пол, потолок, четыре стены, как и везде. Давайте начнём учёбу, не откладывая. Наши сейчас сидят и слушают отца Василия, а я буду бездельничать?

- Как скажете! Только... - он робко улыбается. - Только я не готов к первому уроку. Не было времени...

- Ерунда, как-нибудь справитесь.

- Долли, если честно, мне даже немного страшно.

- А мне, думаете, не страшно?! Кому страшней?! Потому и хочу приступить сейчас. Присаживайтесь в ваше кресло, мистер Азуров! Вот так, а я сяду на полу, на колени, и в плед укутаюсь.

- Странная поза, и мне неловко...

- Странная не странная, а про свою позу мне решать. Я у себя дома хозяйка, как хочу, так и сижу. Мы... начнём с моих вопросов, которые я вам, хотела, видит Бог, задать ещё в феврале. Можно?


Итак, "первый урок" начинается. Мой первый вопрос: действительно ли Булгаков важней Писания, а если нет, зачем его изучать? Заодно уж я рассказываю про урок с Викторией Денисовной, про "Победоносцева" и "обскурантизм". Принц хмурится и сразу поясняет:

- Я озабочен не вами, а своей коллегой... бывшей коллегой. Говорить такие вещи - просто неприлично. Впрочем, простим: мы все были юны, мы все делали ошибки...

- Простим мне? - не понимаю я.

- Простим ей. Булгаков действительно опасно близок к тому, чтобы начать симпатизировать Воланду и его свите, правда, он не переходит этой грани. Или переходит, не мне судить. Зло порой бывает привлекательным...

- И это ужасно! Перебила, простите.

- Да, это ужасно! ...Бывает привлекательным для измученного человека. Привлекает, если быть точным, не зло, а дерзание, особенно на фоне беспомощного, слабосильного добра.

- Да, "дерзание" в духе Наташи - б-р-р! Но беспомощное добро - уже не добро? (Я вспоминаю свою слабость во время судилища.)

- Чистая правда! Иным людям нужно полжизни, чтобы это понять... Вообще, многие доживают до старости, но так и не понимают, что слова - это всего лишь слова. Не всё, что люди называют добром, - добро; что они зовут патриотизмом, - патриотизм, и...

- ...И не всё, что они зовут Православием, - Православие, так?

- Я не это хотел... но о Православии вы сказали удачно!

- Христос не был таким же беспомощным, как Его изображает Булгаков?

- Полагаю, Булгаков вовсе не Сына Божия изображает, а смертного человека Иешуа.

- А как они... нет, неважно. Зачем?

- Ах, "зачем"! - Принц слабо улыбается. - Тайна сия велика есть. Кто разгадает мысли писателя?

- Значит, у верующего человека нет обязанности читать "Мастера и Маргариту"?

- Обязанности и в самом деле нет, - соглашается он, - да и вообще глупо применять слово "обязанность" к чтению художественного текста. Такая "обязанность" - едва ли не чисто русское, точней, советское изобретение. Но у нас, Долли, есть обязанность играть по правилам мира, вовсе не вкладывая в эту игру всю душу. Если только мы не хотим быть юродивыми, конечно.

- Между прочим, мы двое сейчас эти правила как раз и нарушаем, - приходит мне на ум.

- I couldn't agree more, - соглашается он, улыбаясь только глазами. - What we are doing is indeed rather irregular.

- И чем же мы тогда отличаемся от... Наташи Яковлевой, например?

- Тем, что мы не причиняем другим вреда. И ещё нашей целью. Она хотела разрушить. Мы строим.

- Да, ведь верно! Вы... разрешите мне записывать наши беседы?

- Кто же вам запретит? Правда, они, возможно, того не стоят...

- Нет, стоят!


Я некоторое время просто сижу на коленях, осмысляя, проговаривая заново, укладывая в памяти. У меня хорошая память, дай Бог каждому. Меня никто не торопит.

Наконец, набравшись духу, я задаю свой второй, главный вопрос. Правда ли в супружеской жизни нет никакого греха, никакого, ни малейшего? Если нет, то зачем уходили в Пустыню египетские отцы?

Рассказываю я и про то, откуда взялся мой вопрос: в двух словах, без подробностей. И даже про эти два слова я думала, что со стыда сгорю. Нет, не сгорела. Как хорошо, что Принц - теперь не мой школьный учитель! Неловко писать, но как вовремя он уволился!

А. М. задумывается, и думает долго, минуту, наверное. Теперь уже я никуда его не тороплю.

- Ваш вопрос - не совсем про грех, - начинает он. - Греха нет ни там, ни здесь...

- Но ведь это не значит, будто греха вовсе нет?! - я и сержусь за себя на то, что перебиваю, и ничего не могу с собой поделать. - Может, и блуда не существует?!

- Нет, не значит, конечно, - соглашается он. - А блуда в нашем веке вокруг нас так много, что смешно притворяться, будто его нет. Всё же каким путём идти, мирским или монашеским, каждый выбирает сам. Но, думается мне, ваша интуиция вас не подвела. Монашеский путь - скорее.

- Скорее? - не понимаю я. - А мы куда-то спешим? Бежим наперегонки?

- Нет, не бежим... Но разве сами вы так не чувствуете?

- Чувствую! - соглашаюсь я. - Чувствую, конечно. Но хочу ещё и понять, ведь это... ведь это в вашем стиле! Кто нашему классу рассказывал, что лениться думать - позорно?

- Справедливо. А вы... вы не боитесь сложного материала, Долли?

- Нет, я ничего не боюсь. Не побоялась же я сбежать из гимназии! Уж меньше всего боюсь сложного материала.

- И даёте право относиться к вам - на время занятия то есть - как к человеку полностью взрослому?

- Даю.

- Тогда давайте штурмовать эту высоту вместе. Ваш вопрос о разнице между мирским и монашеским путём - это в действительности вопрос об отличии спасения от святости.

- Чем они отличаются? Я не спорю, я пытаюсь понять. И святой, и тот, кто спасся, будут в Раю до скончания веков. Пусть не одесную Христа, но... я скромная, мне многого не надо!

- Именно до скончания веков?

- А как же иначе!

- Иначе так, что - представьте себе, хоть это и будет сложно, но представьте! - что Рай для души может быть не вечен.

- Вы подрываете мою веру, - шепчу я. - Александр Михайлович, это даже нечестно. Вы предлагаете мне выбрать между верностью вам и верностью вере?

- Скорей, не вере, а Церкви? - отвечает он вопросом на вопрос.

- Церкви, пусть.

- Да и Церковь каждый век разная... Египетские отцы не утверждали вечности Рая. Воспользуюсь вашей собственной притчей: Господь милостив, сказал авва Джиджой.

- Это не одно и то же!

- Это, боюсь, буквально одно и то же, ведь несовершенной душе вечный рай будет мукой, а Господь не мучит людей понапрасну.

- Почему Рай будет мукой несовершенной душе?

- Потому что это как жениться или выйти замуж ещё ребёнком. Даже хорошее мучительно, если к нему не готов человек.

- Вот это образ! - шепчу я. - Вот это вы в яблочко попали... Я не ребёнок!

- Про вас и речи не было.

- А так вышло, что получилось про меня. Пусть, согласна. Несовершенная душа не вынесет полной славы Божией. Ей нужен не сияющий окончательный Рай, а какой-то маленький, промежуточный. Но что я такое говорю! Это же - против учения Церкви?

- Возможно, - соглашается он. - Но не против Христа.

- Как Христос вообще мог позволить, чтобы учение Церкви не содержало полной правды?!

- Это - часть более сложного вопроса, вопроса о том, почему Бог вообще допускает зло в этом мире. Боюсь, этот новый, сложнейший вопрос мы не можем штурмовать наскоком.

- Да и то я уже выдохлась...


Я прикладываю пальцы к вискам. Ум кипит. Я чувствую внутри головы почти физическую боль. А. М. заботливо спрашивает, не нужна ли мне таблетка анальгина. Нет, мне не нужна таблетка. Мне нужно время, чтобы всё это записать и, перечитывая, продумать ещё раз, несколько раз. Принц понимает это и, со своей обычной деликатностью, "вспоминает", что у него ещё есть сегодня дела. Я не возражаю.

На столе он оставляет деньги, а то на что же я буду завтракать и ужинать? Про это я подумать не успела, а он успел. Что за умница.

Тем не менее, наше прощание выходит немного неловким. Ну, или мне так кажется. Я просто устала.


Что ж, вот и состоялся первый урок. Я, наивное дитё, накинулась, не подумав, на вопросы, над которыми умнейшие мужи тысячелетиями ломали головы. Немудрено, что у меня теперь самой болит голова!

Получила ли я ответы? Получила, в избытке, грех жаловаться! А вместе с ними - десяток новых вопросов. Бывшая поповна, семнадцатилетняя девочка, к этим вопросам слабо подготовлена.

Что, если - чудовищная мысль, но уж, начав думать, надо писать, что там, бумага не краснеет - что, если А. М. не плотский соблазнитель, а духовный? Не Принц, а Волк? Мою уютную, "маленькую" веру, вот прямо как у отца Вадима, он разрушит, а ничего другого мне не оставит. Оставит меня стоять на холодном ветру и кутаться в философские умствования. Это мужчине можно кутаться в умствования, а я этими жалкими тряпочками даже срам не прикрою.

Страшно!

Страшно, но пути назад нет. Я уже не хочу обратно, в свою скорлупку. А что, у отцов-пустынников вера была - тоже явно не "скорлупочная", не крохотная?

Вечером долго молюсь. Решаю для себя, решаю крепко: если наши уроки приведут к возвеличению Сатаны, к хуле на Христа - уйду прочь. Вернусь в гимназию. Никто меня, по счастью, здесь не держит.

Но... ведь то, что Бог допускает зло в мире, - ещё не хула на Христа? Это - правда, и, когда на эту правду открываешь глаза, назад они уже не очень закрываются...


* * * * *


5 апреля 2009 года, воскресенье

Утром я иду на Литургию в Кафедральный собор. К причастию не подхожу. Не исповедовалась же! А если бы меня и попросили, я бы не знала, в чём. То есть буквально не знала бы: быть безгрешной и не знать, в чём грешна, - разные вещи.

А. М. приходит около часу (я успеваю многое передумать за это время). От обеда не отказывается - это приятно.

- Я рада, что вы пришли! - говорю я первое, что приходит на ум. - Вы... меня извините?

- Извинить вас? За что, Долли?

- Я дурно вчера о вас думала.

- Я это почувствовал...

- Он даже почувствовал! Какой позор мне! Нет, не гожусь я на роль ученицы!

- А я на роль богослова. Мы, наверное, слишком поспешили. Разбранил себя вчера самыми разными словами.

- Нет, это просто я - жадный птенец, который глотает больше, чем может съесть. Ну что, простили друг друга?

Мы смеёмся.

- Я хотела попросить вас, Александр Михайлович: можно мы отложим всё вот это... богословское на какое-то время? - спрашиваю я.

- А то и навсегда?

- Навсегда не нужно... Вчера я просто получила слишком большую дозу, и мне слегка нехорошо.

- Mea culpa.

- Я не понимаю латыни... Я и на русском-то пишу с ошибками. Сегодня - расскажите мне про себя. Вы не против?

- Checking my credentials, aren't we?

- Ну хватит, хватит уже иностранщины!

- Виноват, барышня, исправлюсь.

- Так-то лучше. Я просто хочу знать о вас - откуда вы, такой удивительный, к нам свалились!

- Уже не к вам...

- Жалеете, что ушли из гимназии?

- Ни в малейшей степени: я потерял медь, а нашёл золото.

- Хватит мне безбожно льстить!

- Молчу...

- Ох, мне очень стыдно за свой характер! Не молчите, пожалуйста!

- Тогда слушайте...


...В юности я был умственно всеяден, Долли: всё мне было интересно. Всё, кроме партийного официоза, само собой. Я был, как без этого, также высокомерен, горд, полон восхищения своими способностями и глубокого презрения к доживавшему последние годы советскому строю - в общем, нечто среднее между молодым диссидентом и бытовым ницшеанцем. Поверьте, самому неприятно вспоминать...

Неким чудом мне, провинциалу, удалось поступить на философский факультет ЛГУ. Ах, Ленинград! Рок-клуб, Витя, Сергей, Борис - ещё совсем молодые...

В поступлении сыграл роль отец и его связи. Отец был партийным функционером, причем искренне верующим "ортодоксом", и от краха Советского Союза так и не оправился, умер два года спустя.

Да и мало кто от него оправился! В 1991-м наша родина представляла собой грустное зрелище.

Как почти любой юный советский гражданин - Союз к моменту моего выпуска уже дышал на ладан, а через полгода приказал долго жить, - я глупыми широко раскрытыми глазёнками глядел на Запад, оттого, как только представилась возможность учёбы за рубежом, я этой возможностью воспользовался.

Я оказался сначала в бывшей ФРГ...

- Не поняла - где?

- Так называли тогда Западную Германию. Вам, наверное, и невдомёк, что Германий одно время было целых две?

- Помнила с уроков истории, но очень смутно. Ужасно стыдно быть такой неучёной дурой!

- Стыдно лишь упорствовать в незнании, а вам, Долли, стыдиться нечего. ...Сначала в ФРГ, а оттуда уже перебрался в Лондон, где действительно добросовестно учился в какой-то прохиндейской конторе, а про возвращение даже не думал.

- Чему вы учились?

- Философии, самую малость... Тому, в основном, какая невежественная страна - Россия, и какое счастье диким народам вроде нашего несёт западная демократия. Чему ещё могли британцы учить русского парнишку?

- Вы не находите, что это позорно?

- Конечно, нахожу, my dear.

- Значит, произошло что-то, если сейчас вы так не думаете?

- Уж разумеется. Не могу сказать, когда точно, не могу сказать, чт" стало последней каплей. Но чаша переполнилась. Русскость настоящий русский человек не может вытравить из себя, и не нужно её из себя вытравлять. Я...

- ...Вернулись на родину?

- Вернулся. Но ещё раньше я отправился в российское посольство и... предложил свои услуги.

- Какие услуги?

- Любые.

Я сижу, с трудом осмысляя, что я сейчас услышала. Да, я деревенская дурочка, но ошибиться сложно.

- Ничего себе! - шепчу я. - Так вы действительно были шпионом? Так Соня не ошиблась?

- Всё же ошиблась: я бы не назвал это именно так... Со мной связались позже и действительно дали мне небольшое поручение - ничего особенного, скорее, в исследовательском духе. Пожалуй, просто проверяли, не исчезну ли я, надёжный ли я человек. Ничего, и близко похожего на фильмы про Джеймса Бонда, поверьте. Поручение я выполнил. Вскоре после этого я вернулся в Россию по... причинам личного характера.

- Не расскажете о них?

- Сейчас, пожалуй, нет. Вернулся - и понял, что оба моих образования, русское и британское, в моей замечательной, любимой, нищей стране мало востребованы. Вся страна в то время словно превратилась в бандитов, с той разницей, что одни бандиты носили погоны, а другие их не носили. Выпускник философского факультета ЛГУ ни в один лагерь не вписывался.

- ...Прямо как я в гимназии не вписалась ни в один лагерь. Извините! Что было дальше?

- Я перебивался некоторое, даже неприятно долгое время случайными заработками, и переводческими, и учительскими, пока со мной вдруг не связались люди, которым... в общем, для которых я выполнил первое своё поручение. Так начались мои "командировки". Во время последней я повредил ногу и вернулся в Россию восстанавливаться, а чтобы не скучать, устроился в вашу гимназию.

- Да уж, с нами не соскучишься... Расскажите про "командировки" подробней!

- Подробней, увы, не могу - да и не очень имею права, - но побывал много где. Северная Африка и Ближний Восток стали своего рода моей специальностью.

- Вот это да! Вы и арабский знаете?

- Меньше, чем хотелось бы! Но среди евреев смогу при некотором усилии сойти за араба. А уж среди британцев и подавно.

- Скажите что-нибудь по-арабски!

Принц, улыбаясь, глядя на меня искоса, будто слегка поддразнивая, напевает что-то вроде


Ана ля хабиби у хабиби или

Язфура байда ла бха тхисали

Ла ятеб хада вала йзал хада...


- Что это значит?

- Это песня ливанской певицы Файруз, и поёт она о том, что... нет, я не буду вам переводить, простите. Вы Лис, а не Роза, вам не надо слушать такие песни. Простите ещё раз.

- Ладно же, ладно же... Уж если мы заговорили про... эти материи, то... можете вы мне рассказать про то, как были влюблены?

- Не уверен. Может быть, позже.

- Мне нужно это для дела! Я хочу понять, как вообще... влюбляются друг в друга люди. Только для этого! Вы ведь не вообразили себе, что я, например, в вас влюблена? - спрашиваю я немного более резко, чем хотела бы.

- Даже и не думал.

- Вот и отлично.

- Правда не думал, Долли. Наши отношения - совершенно особые, было бы глупо их запятнать такой банальной вещью.

- Я рада, - говорю я искренне. - Я очень рада!

- А зачем вам, простите за глупый вопрос, потребовалось знать, как влюбляются друг в друга люди?

- Затем, что... я ищу себя. Вы ведь помните, что мне насватали семинариста? Мы с ним уже созванивались, если честно.

- Значит, мысль о карьере матушки - уже не настолько противная?

- Ну, не иронизируйте над бедной сельской дурочкой! Может, я сопротивляюсь из гордости просто? Из того, что считаю себя совсем особенной, вот прямо как вы в молодости? А это ведь дурное качество! Вдруг я ещё его полюблю? Знаете, мистер Азуров или как вас там, смешно предлагать, но... давайте я приглашу его в столовую или кафе, а вы посидите за соседним столиком? Мне очень важно ваше мнение о нём!

Принц смеётся - весело, заразительно, почти до слёз. Сквозь смех говорит:

- Для такого дела меня ещё не использовали... Долли, это глупость! Не мне ведь выходить замуж за него, а вам! Но, как говорится, in for a penny, in for a pound. Я не откажусь по-дружески сказать вам, что думаю о вашем женихе.

- Уже и женихе!

- Ну, кого-то ведь вам нужно будет рано или поздно предъявить миру и граду... Не откажусь - но решать в итоге вам.

- Это уж конечно!

- Да я знаю, знаю, что вы зубастая! Лисы все зубастые - можете не доказывать мне это каждую минуту...

Не тратя времени зря, я звоню Мише - тот и рад, и удивлён. Мы договариваемся с ним о "свидании" в пятницу. Сегодня, по его словам, у него нет ни одной свободной минуты. Не может он подвинуть свои дела ради будущей матушки! Ладно же, Мишутка! Я тебе это ещё попомню...

Вскоре после этого Принц уходит. Говорить ни о чём, по его словам, приятно, но пора и честь знать, а ему нужно же ещё и подготовиться к нашим будущим занятиям. И так совпало, что ему нужно будет пропасть на два дня, съездить в Москву: подготовка к будущей "командировке". Я не очень в обиде?

Огорчительно, но что поделать!

После его ухода я некоторое время гуляю по своей квартирке, занимаясь всякой домашней ерундой. Напеваю себе под нос:


Ана ля хабиби...


Очень прилипчивая мелодия.

Боюсь сглазить, но, кажется, я в нём не ошиблась. А сглаза и прочей магической чертовщины православному человеку и вовсе не надо бояться.


* * * * *


6 апреля 2009 года, понедельник

Перед концом шестого урока Роза Марковна заходит в класс и просит меня пройти в кабинет директора. Девочки провожают меня взглядами.

В кабинете за мной запирают дверь.

Обе - директор и завуч - набрасываются на меня. Сначала грозно, с окриком. "Ну?! Где это тебя носило все выходные?! Что это мы ещё удумали?!" После - взывая к моему разуму: поспешно, неуместно в выпускном классе начинать жить с мальчиком, даже если и с женихом. Пробуют давить на чувства: сколько же я седых волос добавлю и Любовь-Сергеевне, и им самим!

Я не продавливаюсь. Я не сержусь, не спорю, продолжаю улыбаться. На всё у меня - один бронебойный довод: православная семья, даже будущая - это святое. И да, она важней даже чьих-то седых волос. Поспешно или нет - пусть Владыка о том решает, пусть он мне, юной, даёт или не даёт благословение на венчание. (И знаем же мы, все трое, что даст.)

Да, я вру, откровенно вру, но совесть моя спокойна. Я покрываю ложью - правду, более важную, более чудесную. Ну и что, что у меня самой до сих пор ещё остались сомнения? Небольшие, на пару граммов. Мои сомнения - моё личное дело. Про отца Василия у меня, к примеру, никаких сомнений нет. Лучше сомневаться, чем быть уверенной в жизни цвета серого асфальта.

Роза Марковна приводит последний аргумент. Я несовершеннолетняя. Я должна хвалить Бога на коленях за то, что моя тётя не написала заявления в милицию! Сделай она так, и ох как несладко пришлось бы и мне, и моему жениху!

И я в ответ привожу аргумент. Я ведь могу уйти из гимназии насовсем! Как? Да вот так. Словно Аля Флоренская, только навсегда, не на вечер.

Лица директора и завуча сереют. А я, пользуясь успехом, делюсь ещё одной мыслью:

- Розочка Марковна, Светланочка Борисовна, никакой другой судьбы, кроме судьбы сельской матушки, меня не ждёт, с моими-то оценками, с моей-то внешностью. Ведь так? Нет-нет, не говорите мне ничего: я и сама знаю, что так. Ну, куда ж теперь деваться! Но, прежде чем исполнится моя судьба, я хочу знать, верно ли я поступаю. Я хочу присмотреться к другому человеку, полюбить его, прежде чем покорствовать судьбе матушки. На расстоянии я этого сделать не могу. Я знаю, что брак бывает крепким и без любви. Но я не хочу так! Что ж, неужели это такой большой грех?

Светлана Борисовна, жена протопресвитера, отводит глаза, словно сглатывает ком в горле. На секунду мне открывается чужая тайна. Ох, как жаль её! Тоже она заслуживает того, чтобы подойти к ней и её обнять, обнять и немножко поплакать с ней вместе. Я этого не делаю, конечно...

Обе молча сидят какое-то время. Роза Марковна негромко говорит:

- Умней нас с тобой эта девочка...

Всё, что остаётся, - уже так, формальности. Меня просят десять, двадцать раз заверить их, что я и мой жених "будем осторожны". Конечно, будем, улыбаюсь я. Да и вообще зря они волнуются: мы с моим женихом оба - православные, воцерковлённые люди. А кто говорил, что "далеко зашло"? Я сама говорила? Неужели? Ну, я всего-то имела в виду, что мы уже обещались друг другу, разве обещаться - это не "далеко"? Обе умиляются моей наивности, улыбаются, обмениваются взглядами.

И ещё один сюрприз припасла я для наших директоров. На субботние факультативы я ходить не буду. Ну, зачем мне они теперь? Какой мне теперь Закон Божий? Мой будущий муж - вот кто мне будет Закон Божий...

Повздыхав, они соглашаются и с этим.

Уже выйдя из кабинета, я понимаю: самое удивительное - то, что не так уж я и соврала. Я ещё могу стать православной матушкой. С Мишей, кто знает, всё ещё и сложится. Но, чтобы с ним всё сложилось, мне нужна свобода: приглядеться, подумать, взвесить. Свобода, а ещё возможность ответить ему "нет". В гимназии у меня такой свободы не было. Сейчас, на моей маленькой квартирке и со старшим товарищем, который всегда неподалёку, она у меня появилась.


В коридоре у директорского кабинета меня ждёт Ольга:

- Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Мы глядим друг другу в глаза.

- Всё, что я должна была рассказать, я уже рассказала директору и завучу, - говорю я спокойно. - Поди и спроси их.

- А мне?! Это ведь я - твой самый близкий человек, а не Светлана Борисовна!

Снова мне приходится сражаться с приступом раздражения, да что там, с настоящим гневом. Но говорю я почти спокойно:

- В своё время, Оля. Не сегодня.

- Как это, понять не могу, из такой замухрышки ты сразу невестой стала?! Откуда что взялось!

- Оттуда и взялось.

- Оттуда? - она понимает по-своему. - Ой, Дашка, беспечная, дура! Ему же только этого и надо от тебя! Наплачешься ещё! Помяни моё слово, наплачешься!

- Жизнь покажет, - коротко отвечаю я. - Оля, дай мне пройти, пожалуйста.


Вечером я устраиваю генеральную уборку. Мою полы, стираю вековую пыль. Разбираю кладовку, в которой - один ненужный мусор, и, сложив весь мусор в мешок, отношу его под лестницу в сенях. Подо что бы использовать эту кладовочку?

На душе у меня хорошо, ясно. Да, положение моё необычное, и это самое малое, что про него можно сказать. Только я, "блаженная Феодора", могла обратиться к взрослому человеку с моей невероятной просьбой. Только он, объехавший полмира, привыкший к разным диковинам, не побоялся согласиться. Ну, и что же? Разве мы кому делаем какое зло? Разве от кого-то убудет?


* * * * *


7 апреля 2009 года, вторник

После уроков, уже на первом этаже, Соня ловит меня в коридоре. С ней Рита и Лена. Девчонки хотят "кое-что мне показать". Что именно? Нет, они мне не скажут... Я подозреваю какой-то подвох и со смешком упираюсь, а они, тоже весело, настаивают. Так, со смешочками и шуточками, меня заталкивают в Комнату отдыха. Рита прогоняет двух шестиклассниц, которые затеяли клеить аппликацию, что-то шепнув им на ушко. Соня "запирает" двери, продев швабру через дверные ручки. (Швабры в Комнате отдыха обычно не стоит - она её припасла заранее.) Поворачивается ко мне встревоженная:

- Даша, миленькая! Расскажи нам всю правду! Тебя заставляют идти замуж?!

Я почти смеюсь с них: они, все трое, сочинили, что родня жениха следит за каждым моим шагом, привозит и отвозит в гимназию на машине, а после сажает под замок; что меня неволят, пользуясь моей невинностью, наивностью и чувством долга; что тётя Люба, моя опекунша, задолжала отцу жениха крупную сумму денег, а мной "расплачивается"... Фантазии вроде тех, что сочинялись об Але Флоренской. Только когда фантазии начинают придумывать про тебя саму, и понимаешь, чего все эти фантазии стоят.

Но они меня спасут! Они разыскали в Москве какую-то организацию, шелтер для несовершеннолетних жертв домашнего насилия. Они отправят меня в Москву, прямо сегодня! Они даже деньги на билеты собрали!

Хорошие мои... Но надо что-то отвечать, а то, пожалуй, и впрямь они меня зашлют в Москву, да под конвоем!

Правду этим девочкам рассказать невозможно. Правде они не поверят - верней, поверят, но не поверят невинности наших с Принцем отношений. Я в их глазах сразу же превращусь в жертву опытного и хитрого хищника, вторую, то есть, уже жертву сряду. Ну, а тогда точно ждёт меня московский шелтер.

Правду рассказать нельзя, но и рассказать что-то нужно - они ведь меня иначе ещё и не выпустят! И я снова начинаю врать, самозабвенно, вдохновенно. Мой жених - совсем не Миша, нет! От Миши я убежала. А кто же?! Не знакомый им зрелый человек, бывший... (я вспоминаю рассказ Принца про Ленинградский рок-клуб) ...бывший рокер верхом на мотоцикле. Дерзкий взгляд одинокого волка, сигарета в углу обветренных губ. И, само собой, я в него влюблена по уши.

Девочки слушают меня, раскрыв рты. Это как раз то, что они хотели услышать, я угадала. Поделившись своей историей, я теперь прошу их, умоляю их держать язык за зубами. Не то - беда: меня вернут в семью, и ждёт меня замужество за нелюбимым лопоухим семинаристом. Вы обещаете, девочки?

Они обещают. Они желают мне счастья, и они мной восхищаются! Немножко завидуют... Швабру вынимают из дверных ручек.


Дурно я, пожалуй, сделала, соврав. Пойдут гулять сплетни, однажды вернутся ко мне в совсем уж чудовищном виде. Но вот мой сегодняшний главный урок: правда на этом свете - нежеланная гостья. Иная правда диковиннее и чудеснее любой придумки. И именно поэтому рассказать её некому.


Вечером, переделав все домашние дела, подготовив уроки, я тоскую. Что уроки, кому они сдались? Главные мои уроки только-только начинаются, и первый блин вышел комом, по моей, в основном, вине.

Хоть бы он написал, что ли...

Принц будто слышит мои мысли. От него мне на телефон приходит короткое:


Возвращаюсь завтра. Всё в порядке. Поездка подтверждается.


"Всё в порядке"! Лучше бы уж она не подтверждалась... А поласковее слов для меня у него неужели нет?

Удивительно, но и эту мысль он словно слышит. Мне приходит от него ещё одна СМС, на английском. Снова три очень коротких предложения.


Already missing you, Dolly. Please don't take this the wrong way. I know you won't.


Я отчего-то краснею и иду умыться холодной водой.

Молодым девушкам такие вещи писать не нужно. Даже в совершенно дружеском смысле: я знаю, что записка эта невинная, и невинным образом я её прочла. И всё равно писать такое девочкам моего возраста - словно кидать горящие спички в сухое сено. (Со мной он, конечно, в безопасности: я сухого сена не держу.) Будь он прямо здесь, я бы, пожалуй, отругала его за эту записку. Глупости всё!

И всё же спасибо...


* * * * *


8 апреля 2009 года, среда

В ночь со вторника на среду (снова!) мне приснился сон. На этот раз не Сатана. Две двери.


Передо мной - две двери, и обе полуоткрыты.

За первой - обычная такая деревенька вроде нашего Троицкого. Избы, церквушка, колоколенка. Бегают ребятишки, гуси переходят дорогу, кто-то развешивает бельё на верёвке.

А за второй - Пустыня.

Двери соединены механизмом, и я знаю: только я настежь отворю одну, вторая окончательно закроется.


Школьный день пролетает без событий. Принц приходит ближе к вечеру.

Когда он переступает порог, я едва не кидаюсь ему на шею. Так делать нельзя, конечно, и оттого я говорю почти сурово:

- Надеюсь, вы будете ужинать?


За ужином А. М. весело рассказывает, что все эти два дня не терял времени зря: подобрал для меня в московских магазинах прекрасные книжечки. С одной из них, "Поющего сердца", он предлагает начать прямо сегодня.

- Я бы рада! - соглашаюсь я. - Я бы рада, но... можно мы отложим эту книгу на попозже? Мне приснились два сна, один - сегодня, а другой - в феврале. Вы не против, если мы начнём с них?

Мы переходим из моей крохотной кухни в комнату. Я усаживаюсь у его ног, закутавшись в плед, и рассказываю сегодняшний сон.

- Не нужно быть психоаналитиком, чтобы разгадать ваш сон, - задумчиво говорит Принц. - Смысл почти прозрачен...

- Да, - соглашаюсь я.

- А сделали вы выбор во сне?

- Нет - так я и наяву не могу его сделать!

- Что ж, вас никто не торопит. Этот выбор - из тех, что можно делать всю жизнь.

- Всю жизнь так мучиться! Б-р-р...

- Понимаю! - он улыбается одними глазами. - Вам не хочется всю жизнь быть вечным Петей Трофимовым.

- Кто такой этот Петя?

- Персонаж из "Вишнёвого сада" Чехова.

- Советуете мне прочитать?

- Именно вам - нет, пожалуй. Это не запрет, конечно! - оговаривается он будто с испугом (а я бы не против была и запретов: во мне нет его английской щепетильности). - Просто "Вишнёвый сад" - очень тоскливая пьеса. Как и весь Чехов тосклив для людей вашего возраста и особенно вашего склада.

- Какого моего склада?

- Героического. В Чехове много чуткости, деликатности, внимательности к людям, даже любви, и однажды вы его, кто знает, распробуете. Но вот полёта в нём маловато...

- Я так вам благодарна! (Это у меня сказалось само.)

- За что?

- За то, что вы ко мне так... не по-школьному относитесь, вот за что.

- Ну, мы и не в школе, к счастью... А второй сон, февральский, был о чём?

- Я почти уже и начала о нём! Подождите, соберусь только с духом...


Набравшись смелости, я рассказываю про Сатану в Пустыне. Принц слушает меня очень внимательно, пристально - мне даже неловко от этой внимательности, и я пару раз замолкаю, заканчиваю с трудом.

Закончив и побоявшись его похвал - а они, чувствую, почти наверняка у него на языке, - я поскорей выпаливаю:

- С чего бы Лукавый меня узнал?

А. М. долго смотрит на меня и отвечает не сразу. А когда отвечает, отвечает вопросом:

- По прошлой жизни? Может, вы ему уже и раньше насолили?

- По прошлой жизни?! Я не очень-то в них верю.

- Иные вещи существуют вне зависимости от того, верим мы в них или нет... Но мы снова подошли опасно близко к теологии, потому пока оставим в стороне всяческий метемпсихоз. А вообще, Сатане верить не надо, что бы он нам ни говорил.

- Я тоже так думаю! Так это был сам Сатана?

- Отчего бы нет?

- Оттого что не по чину мне во сне видеть Сатану, будто я невесть какая подвижница!

- Сатана не смотрит на чины... Его явление - если только оно не просто сон, что я тоже допускаю, - может говорить о вашей редкой чистоте и ясности...

- Перестаньте-ка!

- ...Или о скрытом даре.

- Даре к чему? - не понимаю я.

- К видениям. Стесняюсь спросить, но... никогда вы раньше, до февраля, не видели ничего похожего? Не пробовали погружаться в видения сами, путешествовать по разным невидимым областям?

Моё первое желание - ответить на эти странные вопросы твёрдое "нет". Но это "нет" не будет совсем честным. Я задумываюсь и наконец отвечаю:

- В детстве, лет в двенадцать, я представляла, что иду по дорожке, это было обычное начало, а дальше просто картинки появлялись сами собой, и я шла за ними. Встречала разных людей... Как бы сон, но наяву. В болезни обычно это случалось, когда делать всё равно было нечего...

- А ведь и Сатану тоже увидели в болезни!

- Так-то оно так... но я думала, что такие... грёзы у всех детей есть. Разве нет?

- Скорее нет, чем да. Вообще, зачаточные способности к самым разным удивительным вещам есть действительно почти у всех детей. Мы их не развиваем, и они угасают. Живя в миру, развивать их трудно.

- Понятно! Александр Михайлович, я боюсь...

- Чего?

- Прелести в православном смысле этого слова. Вы ведь его знаете?

- Конечно, знаю. Да вы - редкостная жемчужина, Долли! Ваш страх мне ясен, более того, он имеет основания. Многих я видел людей, которые видениями и, пардон, "духовными дарами" чего только не оправдывали! Вот, вспомнил забавное: Сирил Скотт в одной из книг пишет про мадам, которая свою супружескую измену извиняла тем, что заботится о духовном развитии любовника.

- Фу, гадость какая... И так я боялась, а теперь ещё больше боюсь. Может, ну его, мой скрытый "дар"? Запечатать его в коробочку да убрать в чулан, на самую дальнюю полку?

- Если вы будете жить обычной жизнью, оно и само так случится. Не могу ничего вам ответить! Вам духовная прелесть грозит, думаю, меньше, чем другим, но полностью никто не защищён от этой беды. И одновременно талант, любой, - вроде оружия. Если оружие может послужить для битвы, глупо зарывать его в землю.

- Ну да, да! "Лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал... Возьмите у него талант и дайте имеющему десять".

- Как здорово, что вы читали Евангелие, пока ваши сверстницы - записки от мальчиков.

- Хватит хвалить меня! Это уже просто неприлично... И что же, эти слова Христа применимы к таланту - любому?

- Откуда мне знать? Но люди вроде аввы Джиджоя наверняка ответили бы "да".

- Страшно, если именно так... Я должна подумать...


- Откуда вообще взялся Сатана? - спрашиваю я после паузы, без связи с прошлым. - Нет, не говорите пока: я знаю предание о любимом ангеле Господнем, который возгордился и пал. И всё же? Или снова я покушаюсь на то, что не по моему уму?

- Как я вам отвечу, Долли? Я всего лишь "читатель", а не мистик. Мистик из нас двоих - возможно, вы: будущий...

- Нет! - протестую я.

- Кто знает... Духовный мир трансцендентен в обе стороны, и вверх, и вниз.

- Что значит это слово?

- Непостижим.

- То есть закрыт. И всегда будет закрыт?

- Нет: я верю, что однажды, в далёком будущем, нам откроются все его тайны.

- Нам - человечеству?

- Нам, каждому - лично.

- А пока они не открылись, остаётся нам с ним воевать?

- Верно, и он принимает тысячу обличий. Знаете, о чём я думаю, Долли? - вдруг спрашивает Принц. - Снова вы отругаете меня за то, что хвалю вас - ну, пусть... Из всех ваших одноклассниц вы - единственная, кто желает сражаться с Сатаной. Что там из одноклассниц! Из тысячи православных девушек, да и юношей. Что не делает этих девочек и мальчиков никуда не годными православными. Нет, просто они - теплохладные, как в известном месте Откровения. А вы - горячая. О, Долли! Я... я восхищаюсь вами, - с чувством говорит он. - Как удивительно в девушке, да ещё семнадцатилетней, найти товарища по духу, и как бы не старшего...

Мои глаза быстро наполняются слезами.

- Наверное, вам нужно идти, - шепчу я.

- Я... вас обидел? - осторожно спрашивает Принц.

- Нет, нет, нет! Просто уже слишком много на сегодня. Если мы продолжим, я сломаюсь...

Принц садится рядом на колени и, протянув руку, несильно, словно боевому товарищу в госпитале, пожимает мою. Затем встаёт и без слов уходит.

Не обидела ли я его нечаянно? Но ведь я и впрямь больше не могла.

Нет, не так уж и много во мне смелости. Как хорошо, что третьего апреля я собрала всю свою смелость и не струсила!


* * * * *


9 апреля 2009 года, четверг

Читаем вместе "Поющее сердце" Ивана Ильина.

Читает, конечно, Принц, отдельные главы, из них - тоже не всё подряд, а я слушаю. Слушаю, и записываю то, что поразило: прошу его не спешить, продиктовать по словам.


Рассудка и пустого воображения для чтения недостаточно. Надо чувствовать сердцем и созерцать из сердца.


Нельзя человеку прожить без любви и потому, что она есть главная выбирающая сила в жизни. Надо выбирать: отказываться от очень многого ради сравнительно немногого.


Творящий человек должен научиться видеть любовью, уходить из своей малой личной оболочки в светлые пространства Божии, находить в них Великое - сродное - сопринадлежащее.


Гневная борьба с вредителями бывает необходима, и неспособность к ней может сделать человека сентиментальным предателем.


Ненависть исцеляется любовью и только любовью. Луч настоящей любви укрощает диких зверей; то, что по этому поводу рассказывают о святых - не фантазия, не благочестивая легенда.


Кто из нас свободен от небезупречных желаний и побуждений? Кто из нас прав от рождения и свят от утробы матери?


Если я хочу предметной победы, то я должен пренебречь лишениями и презирать угрозы.


Такого ещё много, много! Выбрала почти случайное, а так - хоть всё записывай.

Завела себе специальную тетрадочку для наших занятий. Да и то, пора бы.

А. М. читает с осторожностью, поглядывает на меня с беспокойством. Мол, не отталкивает? Не наскучило? (Беспокоится он зря.) После двух или трёх глав спрашивает:

- Какое ваше общее впечатление, Долли? Отзывается это всё, хоть немного? Что о нём думаете?

- Конечно, отзывается! Впечатление - как от встречи с близким человеком, родным братом. Много, много мыслей у меня...

- A penny for your thoughts.

- Не поняла вас.

- Говорю: поделитесь, если много!

- Да сколько угодно! Не знаю, правда, с какой и начинать... Вот одна: почему в школе изучают, к примеру, Достоевского, а Ильина не изучают?!

- Не очень-то вы любите Достоевского, похоже.

- Да, не очень, - признаюсь я.

- Что так?

- Он... истеричен, - это у меня как-то само выговаривается. Я тут же исправляюсь: - Очень грубо? Извините, пожалуйста! Но это ведь между нами...

- Про "грубо" не знаю, но - тонко, умно! - хвалит он меня, и я краснею от удовольствия. - Всё-таки однажды обнаружите вы, Долли, что Достоевский, к счастью, не только истеричен. И тогда охотно простите ему некоторую его нервность, как прощают слабости любимому человеку. Возвращаясь к вашему вопросу: думаю, оттого, что в школе вообще не изучают философию.

- Но ведь... но ведь школа - это место, где должны учить думать? Вы же сами нам об этом говорили! И философия - наука про то, как думать? Тогда почему?

- Вы задаёте очень точные, очень уместные вопросы, Долли! Но в действительности школа существует не совсем для этого.

- Для чего же?

- Собрать подростков вместе и поместить их под присмотр, чтобы они не шатались по городу... Простите, это очень цинично. Нет - в основном для того, чтобы сделать подростков взрослыми. "Материал" этого дела не так важен. Важно научить школьника справляться с большим объёмом скучной рутины, делать то, что большинство продолжит делать во взрослой жизни. И здравый смысл в этом есть! Если сделать выпускников слишком "летучими", слишком "воздушными", слишком утончёнными и умными, со взрослой жизнью в миру они не справятся. Я был, вопреки моим сорока, достаточно наивен, коль скоро не понимал этого.

- Всё к лучшему!

- Верно, - соглашается он. И неожиданно прибавляет: - Только Алису жаль... Ну, ничего: она преодолеет свою влюблённость, я почти в этом уверен.

У меня вертится на языке: "А вы?" Но я не спрашиваю: это неприлично. Да он ведь мне уже и ответил! "Евгений Абрамович ошибся".

Я продолжаю, кашлянув:

- Другая моя мысль вот какая: всё, о чём пишет Ильин, - так просто, так очевидно! Только он проговаривает что-то, как с удивлением думаешь: да, да, так и есть. Он словно находит имена для того, что я всегда знала. Вроде названий цветов, которые выучиваешь от родителей в детстве, но цвета - вот же они! Ещё одна: почему я, ученица русской православной гимназии, девушка на выданье, ничего не слышала об Ильине, вообще о русской православной философии, о науке мыслить смело, но оставаться православным человеком и не уменьшать сложность мысли? История Церкви - тоже важный предмет, пусть, но уж не настолько же важный, для будущей матушки особенно... Не мне судить, но... но обидно! Чувствую себя обокраденной...

Принц улыбается одними уголками губ и замечает, очень разумно:

- Что ж, глупо жаловаться на то, что жизнь вообще и образование в России в частности устроены именно так, а не иначе. Давайте лучше я попробую восполнить этот пробел и...

- Да! Ой, перебила... Да, и прямо сейчас, не откладывая!


Принц рассказывает мне о некоторых других русских религиозных философах. Вот Владимир Соловьёв, "северный Новалис", мечтавший поженить католичество и православие. (Я бы первая согласилась, если б Соловьёв предложил такое объединение с Московским Патриархом во главе, а так - глупость полная!) Вот Николай Фёдоров, с его "невероятной, но нежной" мечтой воскрешения всех умерших. (Нам ведь и места на земле тогда не хватит?) Вот отец Сергий Булгаков, этот грузный дядечка с картины Нестерова, и мысли у него немного грузные, и способ излагать их, но какие точные всё слова! Вроде того, что религия стремится сделать трансцендентное (вчерашнее словечко) имманентным (родственным). А верно же! Нашла я себе подходящего Булгакова... Вот отец Павел Флоренский, тонкий, как журавль, неожиданный, как молния, глубокий, как колодец. (Интересно, Аля может быть его праправнучкой или там внучатой племянницей? А ведь запросто...) Вот Толстой, создатель новой веры, вышедший из града христианства, чтобы прийти в град буддизма, да так и не дошедший, умерший в пути, на железнодорожной станции. Вот Достоевский... как, он - ещё и философ? Вот Даниил Андреев, изумительный православный мистик, "Данте сталинских лагерей". Я слушаю, полуоткрыв рот, и не замечаю, как бегут часы, один за другим.

- Вас можно заслушаться! - признаюсь я. - Прямо как... соловья летом!

- Как давно я не преподавал философии... Что там, вру: я ведь вообще, по сути, философии никогда не преподавал, это я-то, выпускник философского факультета ЛГУ! Первый раз в жизни, верите ли, нет, я работаю по своей специальности! - он смеётся.

- А я подумала о другом - не подумала, почувствовала. Может быть так, - хоть я ничего об этом не знаю, нигде не читала! - что до рождения тайный ангел запечатлевает в нашем уме самые важные моменты нашей жизни. Это ведь - не против учения Церкви? У меня один из таких моментов - моя учёба с вами.

- Наша учёба, Долли: я тоже из неё чему-то учусь, и многому.

- Наша, пусть, - соглашаюсь я. - Я будто рождалась - для этого.

- Надеюсь, не только для этого?

- Не только, конечно! Не только, но сейчас я чувствую, что делаю именно то, что нужно, что должна.

- И я, признаться... Что ж, скажем друг другу спасибо за возможность и не будем впадать в сентиментальность. Вы ведь не сентиментальны?

- Я себя горько корила за приступ сентиментальности двадцатого марта!

- Однажды расскажете про это, хорошо?


Мы спохватываемся в десятом часу. Принц шутливо извиняется за то, что задержался так поздно, и уходит.

Я слежу за ним из окошка своей комнаты: окна выходят на улицу. Он ведь, на первый взгляд, почти незаметный, дяденька, каких тысячи! Какой-нибудь фотограф, врач из клиники, инспектор пожарной службы. Как обманчива бывает внешность...


* * * * *


10 апреля 2009 года, пятница

Чуть не забыла про свидание с Мишей! Мы с Принцем спешим в кафе, которое обсуждали с моим "женихом" по телефону, и едва не опаздываем к пяти. А. М. весело. Мне, скорей, тревожно...

Я захожу в кафе через три минуты после него, дав ему возможность найти удобный для наблюдения столик.

Миша в жизни - один в один такой же, что и на фотографии. Он дарит мне одинокую белую гвоздику. Я благодарю, кладу гвоздику на стол. Заказываю чай и пирожное, заранее попросив раздельный счёт. Ещё неделю назад я бы не осмелилась так сделать - что-то новое, уверенное во мне появилось. Мой "жених", услышав про раздельный счёт, беспомощно хлопает глазами, но не возражает.

Вообще же, он милый... почти. Он улыбается мне, он не испуган моей простецкой внешностью. Он тактичный, деликатный. Ногти у него ровно пострижены, подрясник опрятный, обувь чистенькая. Его уши уже не кажутся мне такими уж отталкивающими. Усики можно сбрить. Нет, наверное, нельзя: дьякон и будущий иерей по традиции должен быть бородат. Не мне судить, но вообще - глупейшая традиция... Только традиция, правда, а не то чтобы строгое требование. Сказать ему, что ли...

Ничего такого я, конечно, не говорю: учусь его такту (или его робости). Попав в орбиту человека, особенно мужчины, невольно начинаешь вести себя как он. С Принцем ведь я совершенно другая...

И всё-таки я не пластилин! Что-то во мне уже изменилось. Лис - он должен быть и хитрым, отчасти. Никогда не думала, что буду упражняться в хитрости! А вот же...

Я рассказываю о себе: то, что рассказать можно и легко выговаривается. Про третье апреля, про то, что "съехала" из гимназии, молчу, конечно. Миша слушает и, кажется, умиляется картинке, которую видит. Сочувствует моему горю - потере родителей. Он добрый человек. Добрый, приятный. Голос у него нежный, почти женский, как у отца Вадима, только выше. Может, и впрямь подружимся?

Я прошу его рассказать о себе. Мишутка откликается - охотно, разговорчиво. Слишком уж даже разговорчиво... Мне не нужны портреты его однокурсников, название его дипломного сочинения - зачем, зачем? И многого другого мне не нужно - а он ведь убеждён, что я непременно должна знать всю его жизнь, что я эту жизнь уже почти с ним разделила... Да нет же, мой славный.

Ещё минут пятнадцать проходит, и я с грустью понимаю: Миша скучен. То ли он скучен потому, что робок, - не только со мной! - то ли потому робок, что скучен. Ни с одной девчонкой, например, он никогда не встречался: он пробует изобразить это как следование строгим нравственным правилам; смеясь, рассказывает историю про то, как его приняли за старообрядца. А по мне, просто духу у него не хватило, да и не предложил никто... Миша озабочен своим будущим рукоположением и вообще карьерой клирика; я минут пять слушаю тоскливые рассуждения о том, почему его могут не рукоположить, и истории о бедолагах, у которых рукоположение "не срослось". Да и больно-то мне горя об этом! Его огорчения - не мои огорчения, а его небольшие радости - не мои радости.

Миша боязлив не только в поступках, но и в мысли. Осторожно я спрашиваю про его отношение к Ивану Ильину, и он делает испуганные глаза: читать сомнительных философов без благословения нехорошо. Чем же Ильин сомнителен? Да вот, как будто фашистскими взглядами... (Что?!) Фашизм мне глубоко неприятен, но робость человека, который даже боится открыть книгу, а выбирает верить не книге - чужим словам про автора, мне тоже несимпатична. Может, и фашизм-то Ильина - такой же, как байки про Алю, которую Принц ждал на выходе из школы с тортом и шампанским; как моя сказка про бывшего рокера, которую я наврала Соне?

Да и не стал бы Миша читать Ильина, не до того ему. Он уже сейчас, в свой двадцать один год или сколько ему там, похож на деловитого бобра. Ах, как пройдёт защита; ах, ведь это, говорят важно для "распределения". Если его направят служить дьяконом в Еремеевское, то там "требами жить нельзя", а если, например, в Воздвиженье, - там "очень даже можно". Милый, симпатичный бобёр. Но ведь за бобров не выходят замуж!

Ещё про Ильина: дьяконом Миша окажется вполне сносным. (Голосок вот для пения слабоват у него...) И священником в своё время, "если сложится", станет, и проповеди читать будет, но будут это скучные проповеди, а скучными они будут из его страха перед самостоятельным думанием и чтением. Перед самостоятельным, рискованным, без благословения, и перед самостоятельными, рискованными выводами. (А давно ли я сама бунтовалась против такой самостоятельности, сама упрекала Принца, что он требует от меня выбирать между верностью ему и верностью Церкви?) Будут эти проповеди - чуть ли не главное дело его жизни - из вторых рук. И как же мне уважать человека, который главное берёт из вторых рук?

Все эти мысли мне приходят позже, вечером, а во время нашего свидания проносятся в моей голове только зачатки, заготовки таких мыслей. Вспоминаются, например, слова Ильина: в основе каждого настоящего брака лежит свободная, духовная дружба. Жар душевного тепла, который разгорается в одном и встречается ответным жаром. Что-то у меня ничего не разгорается и ни с чем не встречается...

- Мишенька, - прерываю я его речь, - у меня есть одна дальняя знакомая по имени Алла, старше меня всего на девять месяцев. Очень, очень красивая девушка! Скажи: ты бы стал с ней встречаться?

Миша открывает рот, растерянно хлопает глазами.

Мне становится жутко стыдно: зачем, зачем я его обидела попусту? Не стал бы он встречаться с Алей Флоренской, это видно по нему, тут и спрашивать не надо. Она - не его поля ягода, из боязни не стал бы. Так что ж, растоптать его за это теперь?

Я пробую извиниться. Я вижу, что его обидела - но нет, он "не обижен", он стесняется признаться, что обижен: признается - и, глядишь, не видать ему надёжной серой синицы в руках, которая целых полчаса напротив его высидела, ещё и улыбалась. Несчастье ты моё... Кое-как, спотыкаясь, мы договариваемся, что, "наверное, созвонимся", "хорошо, что встретились, посмотрели друг на друга". Просим счёт и платим каждый за себя. Миша предлагает проводить меня до гимназии. "Нет!" - отвечаю я быстро и почти грубо. Он испуганно прощается.

Выждав минуту, я пересаживаюсь за столик Принца. Говорю более резко, чем хотелось бы:

- Смеётесь?

- Даже и не думал!

- Конечно, думали, что уж там... Не говорите мне ничего! Я и сама всё вижу.

- А мне он, напротив, понравился, - просто отвечает А. М.

- Да неужто?!

- Понравился, но... вам в браке с ним будет тесно. Как в тесном платье или в тесных ботинках.

- Знаю! Вот если бы я год назад за него вышла замуж и если бы не стала вашей Лисой...

- Если бы вышли, точно не стали бы. С симпатизантами фашистским писателям без благословения Владыки дружить не разрешается.

- Перестаньте, перестаньте! Сейчас побью вас...

- Про "год назад": ну, и зачем в шестнадцать выходить замуж? Только если по большой любви.

- Тётя Люба замуж тоже выходила по большой любви, совсем молодая, - вдруг брякаю я. - И венчались даже. А росписи-то не было! "Муж" ей и помахал ручкой, и даже алиментов не взыскать! Вот отчего фамилия у неё добрачная... Ай, надоело, не могу здесь сидеть. Может, прогуляемся?


Мы идём по весеннему городу, обходя лужи, и я рассказываю Принцу об отце: конечно, я не могла не сравнивать будущего дьякона Мишу с моим папой, русским иереем.

Папа бывал разным. Он бывал нежным, бывал грубым. Бывал мудрым, бывал по-глупому задиристым. Бывал очень упрямым; бывал обессиленным, усталым. Бывал каким угодно, но он не был узким! И робким он тоже не был.

- Вы знаете, что один широко известный дьякон советует семинаристам никогда не искать жён среди иерейских дочек? - говорит А. М., как бы размышляя вслух. - Их, дескать, всё время будут сравнивать с отцом, и всё время - не в их пользу.

- Так что мне - позвонить ему, сказать: "Мишенька, прости, была неправа, бес попутал дуру грешную!"?

- Не сердитесь на меня! Вы ведь так не сделаете, и хорошо, что не сделаете. Я рад вашей строгой, настойчивой избирательности. Лишь бы...

- ...Лишь бы я не осталась бобылихой, с моей "настойчивой избирательностью"?

- "Бобылиха"! - улыбается он. - Какое слово очаровательное... Д-да, примерно это я и подумал.

- И вы меня тогда осудите? Разочаруетесь во мне?

- Ни в малейшей степени! Вот честное слово: ни в малейшей степени! Да у меня и права нет: "бобыль" не может судить "бобылиху".

Мы смеёмся. Мне хочется взять его за руку, по-дружески, по-детски. Я так не поступаю, конечно: незачем.

Доведя меня до моего дома, Принц сообщает, что, увы, будет занят все выходные. Я огорчена. У меня вырывается упрёк:

- Как, снова?! А дней-то всего сорок, и восемь уже прошли!

Он поясняет, что хочет показать маму одному медицинскому светилу из другого города. Лучше бы это сделать до его отъезда.

- А отчего меня вы не хотите взять с собой?! - не понимаю я. - Я ведь тоже могу быть полезной, даже хоть и сиделкой! Я не хочу только брать, Александр Михайлович! Я хочу и отдавать!

- Оттого, что это всё очень усложнит, особенно если она к вам привяжется, а это легко может случиться... Вы ещё будете отдавать: другим, позже. Простите! В понедельник я вернусь, обязательно.


Дописываю сегодняшнюю запись. Получилось много, но что уж делать. Замечаю, что в моих записях теперь есть какая-то форма, какая-то "литературность". Это, наверное, Ильин виноват! Он ведь очень хорош даже как писатель, его не стыдно было бы изучать в школе просто как писателя, если уж министерство образования так боится философии - словно один будущий дьякон!

"Поющее сердце" лежит на столе. Надеюсь, за выходные полностью его прочитаю.


* * * * *


11 апреля 2009 года, суббота

Перед утром мне снится сон. Чередой проходят великие русские философы; каждый меня приветствует лёгким наклоном головы. Один из них - Булгаков? Ильин? я пока не запомнила их лиц - говорит со вздохом:

- Как губят природу, братцы! Словно как Скинию.

Конечно, просто сон; ничего от Сатаны в Пустыне нет в нём. Но всё же поразительное словечко! Сама бы я не использовала такого. Может, и впрямь гости были в моём сне?

Природа - Скиния, Храм. Временный, походный, но Храм. Надо запомнить. Да я всегда ведь и чувствовала! Вот, и записала уже.


Лежу в постели и бездельничаю. Сладко побездельничать в выходной! Но от безделья всё дурное и заводится.

Приходят беспокойные мысли. Сначала небольшое подбирается: не сходить ли мне на Всенощную сегодня? И на исповедь остаться. А исповедоваться - есть в чём?

Есть. Меня беспокоит вчерашняя "рука": моё желание взять Принца за руку. Детское... но так ведь далеко можно зайти! Любое такое руководство, если оба не приняли пострига, будет искрить: обычным, человеческим. Даже и не постыдным, но для наставничества - нехорошим.

Вот такие нелепые мысли - от праздности, от ничегонеделания.


За завтраком я отправляю Принцу очень глупую СМС. Глупую, да как бы и не скверную!


А. М., знаю, вам не до того сейчас. Простите. Но меня очень, очень беспокоит, что духовный учитель и ученик в нашем случае - разного пола. Такое вообще когда-то бывало?


Дурно я поступаю, конечно. Своё волнение перекладываю на него. Он-то чем виноват?

Тут же я и раскаиваюсь. Раскаиваюсь - и даже лёгкий ужас испытываю. Он ведь человек безукоризненно честный, неволить других тоже не любит. Ответит мне ещё: "Да, Долли, и я об этом думал. Что ж, давайте остановимся, нечего смешить людей".

Нет, не ответит... наверное. Он старше, он умнее, ему надо бы проявить мудрость и потерпеть мои выходки. Надо бы, но ведь не обязан? И то, не обязан. Всё, что он мне даёт, - от щедрот, подарок. А я ещё вздумала быть придирчивой. Стыдно, стыдно!

Раскаиваюсь, да, но отправленного назад не воротишь. И потом... нельзя ведь сказать, что моё беспокойство - совсем пустое! (Или - совсем?)


Я отправляюсь за покупками, а заодно думаю, как бы мне загладить свою вину. Нет никакого "разного пола"! Принц - ребёнок, какой у него может быть пол?! И он - мне именно Принц, а не кто-то ещё. Что это я до сих пор думаю о нём словно о разбойнике?

Тогда же чудесная идея приходит мне в голову: жёлтый шарф! (Подаренную книжечку я перевезла на новую квартиру, и картинки из неё помню, конечно.)

Жёлтый шарф, ну само собой! Может быть, не ярко-жёлтый, а ближе к охровому, цвета Пустыни. Апрель ещё бывает холодным в наших краях, пригодится. В мае он ему, правда, будет уже без надобности. И там без надобности. Но этот подарок - не практический, символический. Я им безмолвно извинюсь за свой вопрос, глупый и не ко времени. Этим подарком я скажу: я признаю в тебе того, кем ты для являешься. Пусть только для меня - неважно! Ты - Мальчик с картинки из Сказки, и про этого мальчика глупо волноваться о том, о чём я волновалась. Тогда он меня простит, если сердился: не сможет не простить.

(Конечно, "ты" я ему говорю лишь в мыслях. Я хоть и "блаженная", но не настолько же, чтобы забыть все правила поведения в обществе.)

Я покупаю в Универсаме красивый песочный шарф (недешёвый!) и только после этого делаю основные продуктовые покупки. Беру чек: если отвергнут мой подарок, верну.


Почти сразу после мне звонит Ольга. Она начинает с маловажных вещей, а после сообщает, что хочет приехать ко мне, посмотреть на "моё житьё".

Я отказываю с шуточками и прибаутками, но Оля настаивает. Проговаривается:

- Мне нужно это сделать! Мне мама поручила это сделать! Мы тебя, несовершеннолетнюю, отпустили к незнакомому человеку на квартиру. Обязаны же мы поглядеть, как ты живёшь, не в клоповнике ли? Обязаны, понимаешь! А не то мама волноваться начнёт, и... всё может плохо кончиться!

("Несовершеннолетнюю"... А ты сама какая?!)

Я мямлю что-то про то, что мне надо получить разрешение от жениха. Обещаю скоро перезвонить. Вешаю трубку и немедленно набираю номер Принца. Номер недоступен. Да, понятно, он сейчас в клинике. (Или всё же обиделся на меня?)

Куда пригласить Олю: на мою квартиру на втором этаже или на дачу? Ключи от дачи у меня тоже есть: я отбояривалась от них; А. М. мне их, можно сказать, навязал: "на всякий пожарный". После долгих сомнений я решаю: на квартиру. Квартиру в самом худом случае можно будет бросить, переехать в другую. (Ох, как много хлопот я создаю Принцу! Как много со мной возни, словно со щенком, которого взяли с улицы!) А дача - последний рубеж, убежище. Оле не нужно знать про дачу.

С тяжёлым сердцем я отправляю сестре адрес.


Оля приходит ко мне домой около двух: весёлая, почти нарядная, в "мирском", а не в нашем форменном платье. (Что это она?) Осматривается. Бесцеремонно комментирует:

- Ожидаемо! Ожидаемо, что у твоего мальчика ни на что, кроме этой халупки, денег не хватило...

("Да, Мальчика, - думаю я про себя. - Мальчика, только с большой буквы".)

- Ну и ладно, я всё равно довольна, - продолжает Оля. - Довольна, что ты не в конуре ночуешь. Нет, недооценивала я тебя! Одного только понять не могу: спешка-то зачем была нужна? Я вот тоже познакомилась... с одним дьяконом. Выпускник, в отличие от твоего. Была у него невеста, да испарилась, а уже рукоположен, через икономию. Теперь требуется новая, срочно. Он мне ещё ноги целовать будет! Уже и целует... Но мы, в отличие от тебя, не бежим искать жильё сломя голову! Слушай-ка... а ты не беременна часом? Если да, то сразу всё и понятно...

- Ах, как не стыдно, Оля!

- Стыдно, когда видно... Ладно, ладно! А его вещи где?

Не успеваю я что-либо придумать, как бесцеремонные ручонки Ольги тянутся к пакету, который я забыла на кровати. Она достаёт и разворачивает шарф, примечает и чек. Восхищённо восклицает:

- Ух ты! Чистая шерсть, похоже. Какие тебе твой семинарист делает дорогие подарки!

- Не он мне, а я ему. Оставь, не твоё. Положь!

(Нарочно я говорю "положь", использую простонародное словечко, будто напоминаю ей, что деревенская девчонка кое в чём может дать фору поселковой.)

- Ты - ему? С каких это щедрот?! Нет, правда: что-то ты мне недоговариваешь... Где хоть учебники его, книжки? Ах, вон где!

Не успеваю я остановить её, как сестра уже держит в руках "Поющее сердце" Ильина. Удивляется, хмурится:

- Ильин? Это, кажется, эмигрант? Защитник РПЦЗ? С экуменизмом тоже заигрывал: странное чтение... Или это твой семинарист тебя так развивает? Переоценил же он твои способности, переоценил...

- Положь немедленно!

Но Оля не слышит меня, да и когда она меня слушала! Она - ужас! - листает книгу, будто хочет в ней найти что-то интересное. И найдёт, и вот уже находит. В книгу я спрятала записку Принца с четырьмя строчками из Кристины Россетти. Дорогую для меня записку! Я иногда засыпаю, а это стихотворение лежит рядом...

Оля разворачивает вчетверо сложенную бумагу. Долго смотрит на английский текст. Даже не пробует читать: важно то, что текст - английский. Ну, и почерк она могла узнать, конечно, это ведь отчётливый, характерный почерк. А. М. именно этим почерком писал на доске в классе.

У меня внутри всё холодеет. Оля поднимает на меня взгляд, суровый, осуждающий. Мы смотрим в глаза друг другу, и я понимаю, что она поняла или, как минимум, заподозрила. Ни тени улыбки теперь нет на её строгом лице.

- Во-он оно что... Во-он, значит, кто тебя просвещает иностранной премудростью... А Светлане Борисовне известно?

Светлане Борисовне?! Так ты, родная кровь, собираешься ещё донести на меня Светлане Борисовне?!

Я хватаю томик Ильина со стола и сжимаю его в руке как оружие. Не Бог весть какое оружие, но и такое сгодится.

- Уходи! Уходи немедленно!

- Ты с ума сошла?! Ты... ты не на наркотиках, случаем?!

- Уходи, говорят тебе!

Что-то, наверное, есть во мне в эту минуту, что говорит ей: Ильина я пущу в дело, и не только его, а и всё другое, что подвернётся под руку.

Не сказав мне ни слова, плотно сжав свои тонкие губы, Оля уходит.


Немедленно я горько каюсь. Хочу даже побежать за ней, но... нет, нет! Будет только хуже.

В волнениях и угрызениях совести проходит полдня. Что делать теперь? Как быть? Доказательств нет у неё, но Ольга способна действовать и без доказательств.

Вечером я отправляю сестре СМС, используя полный вариант её имени, и предлагаю ей поговорить завтра утром. Если не поговорить с ней утром, в понедельник меня, чего доброго, и из школы не выпустят. Александр Михайлович, бедный! И ему тогда достанется. Как я его подвела...

Ольга отвечает, сухо подтверждая, что будет свободна после Литургии.


Поздним вечером приходит наконец ответ от Принца. Я некоторое время боюсь его открывать: что ещё за испытание мне приготовилось? Одно к одному ложится. Что ж, выгонит он меня, и вернусь в гимназию...

Но нет, не испытание.


But of course, Dolly. Sri Aurobindo and the Mother. St Francis of Assisi and St Clare (even though yours truly in no way resembles St Francis, make no mistakes about that). Swami Vivekananda and Sister Nivedita. Sleep well.


Не сразу я и понимаю, что это - ответ на мой вопрос "Такое вообще бывало?". Бывало, оказывается, и не раз. Ну, камень с души. Какой он умница!

Завтра - тяжёлый разговор с Ольгой, но, не боясь ничего, я знаю, что спокойно засну, сделав сегодняшнюю запись. Мой ангел меня пока бережёт, и ему доверюсь.

Телефон и стихотворение Россетти будут лежать недалеко от подушки.


* * * * *


12 апреля 2009 года, Вербное воскресенье

Ольга не может, верней, не очень хочет уходить от гимназии далеко. Мы встречаемся в соседнем со школой дворе, у клумбы, ограждённой шинами: там, где Аля Флоренская двадцатого марта потеряла свою заколку.

Сухо здороваемся. Сколько-то времени молчим. Оля начинает первой:

- Ты сегодня же возвращаешься в гимназию, Дарья. Слышишь?

- Нет, - отвечаю я.

- Нет?!

- Нет.

- Тогда... тогда я сейчас же звоню маме и всё ей рассказываю. И в милицию тоже! Пеняй на себя!

Много, много мыслей и чувств проносится через меня. И короткое облегчение - тётя Люба ещё не знает, - и ужас, и гнев. И - "Отчего прямо вчера не позвонила? Чего боится?" И желание немедленно ответить резким словом, даже действием, о котором буду жалеть.

Нет: кто-то более мудрый, чем я, осторожно ведёт меня за руку, отводит от непоправимых глупостей в сторону. Ничего из того, что мне поблажилось, я не делаю. Только гляжу ей в глаза и тихо говорю:

- Звони. Звони. Ты уже разрушила одно счастье, а сейчас разрушишь ещё одно. Звони! Кто ж тебе запретит... На Страшном суде, Оля, я за тебя не заступлюсь.

Так мы продолжаем стоять и глядеть друг другу в глаза.

Что-то меняется в Олином лице: оно становится страдальческим, почти обиженным.

- Так ты... счастлива? - выговаривает она, словно не веря. - Так, как я думаю?

- Я не знаю, как ты думаешь, - отвечается у меня. - Я очень счастлива.

- Даже "очень"... И с кем!.. Гляди, снова говорю тебе: наплачешься!

- Может быть, - соглашаюсь я. - Значит, судьба. ("И не тебе, Оля, у которой мама родила в восемнадцать, быть мне сторожем", - хочется мне добавить, но я удерживаюсь.)

Удерживаюсь, но мысль, похоже, перекидывается: я словно вижу эту мысль в её глазах. Ольга устало вздыхает и вдруг подтверждает:

- И то: значит, судьба... Не могу я никак тебя остановить, ты ведь отчаянная! Мама, сама знаешь, только плакать горазда. Светлана Борисовна - та ещё клуша. А Розе Марковне я говорить не стану.

- Отчего?

- А не поверит мне она всё равно! Меня, сестрёнка, оклеветали.

Оля рассказывает мне, горько усмехаясь, какую-то странную историю о том, что Евдокия после третьего апреля пришла к Розе Марковне в кабинет и наплела той сорок бочек арестантов: мол, именно Оля Смирнова возвела напраслину на учителя английского и Алю Флоренскую; именно с её лёгкой руки одну затравили, другого уволили. А не встретились бы эти двое двадцатого марта, Аля бы, глядишь, и вовсе с собой покончила, и был бы грех до конца жизни на Ольгиной совести. И на этом Евдокия не остановилась, а всё то же самое ей, Оле, пояснила в письме. Подошла и вручила молча, с горящим взглядом. Не хочу ли я почитать? (Я не хочу: я не люблю читать чужих писем.) Вот ведь дикая фантазия! Как же у ней, мерзавки, язык повернулся! Теперь её, Ольгу, администрация не слышит, избегает, брезгует ей. Дивен мир! Ложь торжествует, а правда наказывается.

"А что, Дуся-то разве соврала? Дикая фантазия, говоришь?" - так и хочется мне спросить, но я не спрашиваю. В моих глазах этот вопрос и без того читается, несложно его прочитать.

Моя сестра отводит взгляд. Продолжает, будто почти извиняясь: не враг она моему... другу, не враг! Двадцать третьего марта она ведь его и пожалела - ну, точней, проявила снисхождение. Прежде чем отнести Розе Марковне коллективное ходатайство и протокол собрания класса, позвонила Але Флоренской и вытребовала телефон учителя английского как новая староста. После написала ему: так, мол, и так, не хотите ли заключить перемирие, мистер? Мы вас не трогаем, а вы не трогаете нас, отказываетесь от своих придумок, работаете по учебнику. Получила какой-то насмешливый ответ, непонятный, безобразный: перечитайте, что Аглая однажды продиктовала, а князь Мышкин записал в альбом. Откуда хоть это: из истории? Виктор Ильич не преподавал такого... (Я тоже не знаю.) Теперь сама посуди: как ей было поступить иначе? Невозможный он тип, невыносимый, не способный договариваться с людьми! Не на месте он в школе, незачем ему работать с молодёжью! Ни в чём она не раскаивается!

- Мне тебя винить не за что, - отвечаю я, и Оля смягчается. Осторожно улыбается, виновато моргает. А я ведь не договариваю: мне её потому не за что винить, что я - не Аля Флоренская, не мне от неё досталось. Но говорить это - лишнее, и пусть Аля с моей сестрой сама сводит счёты.

Оля берёт с меня обещание. Она ничего не расскажет тёте Любе, но я должна торжественно заверить её, что не натворю больших глупостей и, главное, что никогда, никогда больше её не прогоню. А то ведь... она вчера так испугалась за меня! (Кто знает, вдруг и впрямь испугалась?) Она мне не чужой человек! Мы должны держаться вместе, а не воевать!

Я даю ей такое обещание и заодно прошу прощения, если вчера ненароком обидела. Это её неожиданно трогает, она пытается сморгнуть слезинку. Ну надо же! Откуда что взялось. Неужели дьякон её подействовал, неужели под влиянием мужчины женщина добреет? Не буду спрашивать... Сегодня Вербное, и мы примиряемся, даже коротко обнимаемся.


На Всенощную я не иду - еду за город и долго гуляю по лесу. Продолжаю думать об Олиных мотивах. Отчего она, такая решительная, остановилась?

Конечно, рассказывать про меня ей никак не с руки: ну как испугаются наши директора, объявят осадное положение, запретят выходы в город, и пропадёт её дьякон, найдёт себе другую девочку. Вот не было бы счастья, да несчастье помогло. Но не в одном же дьяконе дело...

Поняла она, что чего-то не понимает? Что мир - шире её правильности? Нового дурного поступка устрашилась, достучалась Дуся до её ума? Просто скандала побоялась? А ведь скандал-то - внутри семьи, дурная слава будет про семью, чужих-то бить куда как веселей, чем своих, верно, Оля?

Ещё одно мне открывается: Оля, похоже, думает, что я начала жить плотской жизнью. (Как глупо!) Думает, но волнуется об этом меньше, чем хочет показать. Почему? Потому что и про Алю не так уж волновалась за чужую невинность. "Дело житейское, все молоды были". А бойкот учителя тогда зачем? Чтобы убрать его, конечно: он вредный, не такой, как нужно, не наш. Это бесчестно... но она ведь считала, что - для благого дела. То, что она обо мне вообразила, - грех, но обычный. А моё ученичество, настоящее, - вот для неё будет всем грехам грех. Значит, и хорошо, что ей не сказала, и не признаваться.


Возвращаюсь с тремя веточками вербы.


Вечером от Принца приходят ровно два слова:


Home safely.


Ну и слава Богу! Я перезваниваю и сердечно говорю, что очень рада. Еле сдерживаюсь от того, чтобы не пригласить его к себе домой прямо сейчас. Сдерживаюсь всё же: он устал с дороги. Да и я, если он надолго у меня задержится, буду завтра на уроках клевать носом. И неприлично, в конце концов. Нет, всё завтра. Всё хорошо.

С завтрашнего понедельника начинается Страстная.


* * * * *


13 апреля 2009 года, понедельник

Принц приходит в половине пятого. Он ест; я смотрю на него, сидя за кухонным столом напротив.

- Что же вы сами не едите? - спрашивает он.

- Спасибо, я уже обедала. Да и вообще... Ксюша, например, считает, что мне нужно скинуть пару кило.

- Верьте ей больше... Мне неловко есть в одиночку.

- Что поделать!

Но поделать кое-что можно: мы договариваемся, что "ужин" по будням будет в пять вечера. Тогда и я буду успевать проголодаться. Смешно: чувствую себя совсем взрослой женщиной, хозяйкой дома! Правда, и я раньше, до папиной смерти, так себя чувствовала. Это гимназия меня на короткое время превратила в дитё...


Мы переходим в комнату, и я, забыв все придуманные слова, просто говорю, вручая Принцу его шарф:

- Это вам. Чек в пакете, если захотите вернуть в магазин.

- Спасибо, я очень тронут! Не нужно было тратиться...

- Из ваших же денег! - смеюсь я.

- Я сегодня ещё оставлю.

- Я не к тому... А вы понимаете смысл моего подарка?

- Честно говоря, смутно...

Вместо ответа я открываю "Маленького принца" на нужной странице - восемнадцать - и показываю ему картинку. Герой пропалывает свою планету от ростков баобаба; жёлтый шарф развевается по ветру.

А. М. делает глубокий вдох. Признаётся:

- Не знаю, смеяться мне или плакать...

- Почему смеяться?

- Потому что вы - единственная из... вообще единственная, кому пришло в голову посвятить меня в... княжеское достоинство.

- Отчего княжеское?

- Оттого что "принц" - это по-русски "князь".

- Ах, да... А зачем плакать?

- От умиления. Я очень растроган, честно!

Принц немедленно повязывает шарф, перекинув один его конец за спину. Я хлопаю в ладоши:

- Замечательно! Не знаю, говорить вам или нет, но я... этим шарфом решила покаяться за свою глупую СМС, вчерашнюю.

- Она вовсе не глупая, - замечает А. М., опускаясь в кресло. - В ней есть и ум, и ответственность, и чуткость... Но она меня вчера напугала!

- Напугала? Вас? Арабского Штирлица?

- "Арабского Штирлица"! - смеётся он. - Надо же... Ещё бы не напугала! Я вообразил, что вы мне уже сегодня скажете: "Это всё неприлично, сударь, и не по-православному". Поминай вас тогда как звали!

- А я, отправив её, и сама испугалась - того, что вы мне что-то похожее скажете...

- Ну, попробуем дальше не пугать друг друга?

- Попробуем! Уж как получится... Я рада, что мы двое - не совсем белые вороны, если глядеть широко. Белые, то есть, но были и похожие на нас... чудаки. Из этих шести имён, что вы мне прислали, четверо - индуисты, конечно...

- Индуизм, - перебивает меня Принц, - это не одна религия, а целый океан разных вер, о котором вы, православная, почти ничего не знаете. Вовсе не в упрёк вам говорю, поверьте.

- Что там! Пусть будет и в упрёк. ...Четверо - индуисты, а двое - католики, то есть в общем-то так себе пример... (А. М. улыбается.) Нет, неправда, - вслух одёргиваю я себя. - Зря сказала. Не хочу быть такой же узкой, как Миша. Стоило его увидеть, стоило, чтобы это понять! Ничего ведь не знаю, недотыкомка; кто такой князь Мышкин, когда княжил, не знаю... Расскажите-ка мне про кого-нибудь из этих шестерых! Про сестру Ниведиту, например.

- Представьте себе, я именно этому хотел посвятить сегодняшний вечер!


Мы сидим в нашей обычной позе (я - на коленях, закутавшись в плед). А. М. рассказывает мне про Ниведиту, удивительную ирландку, которую поразил темнокожий гость в лондонских гостиных и его высокая цель - освобождение своей страны; которая в один миг с ужасом поняла: роскошь Лондона - от грабежа других наций; которая бросила всю привычную жизнь, чтобы в иной стране учиться заново - языку, бытовым подробностям, местному благочестию. Всё ради того, чтобы выплатить неподъёмный долг - просвещение целого народа.

Упоминает он и про самого Вивекананду, про его учителя, про Святую Мать. Снова я сижу, полуоткрыв рот:

- Откуда, откуда вам это всё известно?!

- Дело в том, что в Калькутте я тоже побывал, - поясняет он, - и не мог не заглянуть в Дакшинешвар: моя тогдашняя "задача" выполнялась совсем к нему близко. А заглянув, уже заинтересовался.

- Она была изумительная! Все они. Есть у вас её фото?

А. М. показывает мне два фото из английского издания мемуаров сестры Ниведиты - Маргарет Нобл - под названием My Master As I Saw Him. Одно - Ниведита в полный рост. Другое - Ниведита, вполоборота к камере, беседует с Сарададеви.

Я долго изучаю обе фотографии. На последнем она почти красива...

- A penny for your thoughts.

- Что я думаю? Что в её лице видна вся ограниченность англичан...

- Ирландцев, - поправляет он меня.

- А они сильно отличаются друг от друга?

- Сильно - и иные ирландцы британцев терпеть не могут.

- Вот почему уехала, значит! ...Ограниченность - но и достоинство маленького, стойкого народа. Как смело с её стороны было оставить всё - родину, культуру, даже веру, - чтобы последовать за своим Принцем! Я бы так не смогла... Или смогла бы? Если представить на минутку, что вы - не православный христианин... Кстати, - прерываю я сама себя, - кто вы, мистер Азуров? Я уже не та девочка, которая звонила вам по телефону в марте. Год, по ощущениям, прошёл. Не бойтесь, скажите! Я не убегу... теперь.

- Хм! Кто я?

Принц долго думает, прежде чем ответить:

- Я православный человек по рождению и внутреннему чувству. И одновременно я - человек, который теперь, в свои сорок, искренне верит, что Бог способен открыться всем верам, пусть и в неравной степени.

- Какой ответ! - шепчу я. - Видимо, он мне не оставляет выбора...

- Выбора?

- Выбора верить в то же самое.

- Я с трепетным уважением отношусь к вашим религиозным убеждениям, Долли!

- Даже узким?

- Даже у... то есть я не это хотел сказать.

- Да ладно! Я сама к любой узости отношусь без уважения. Да и не могу же я Ниведиту считать язычницей, как... отец Василий. А верите ли, нет, после первого урока я себе сказала: если он будет возвеличивать Сатану, хулить Христа, убегу от него немедленно. Признайтесь: вам стыдно быть учителем такой дуры?

- Нет, не стыдно. Вы двигаетесь огромными шагами, и я счастлив, что на старости лет могу, так сказать, быть conducive and instrumental . . .

- Вот, снова иностранщина пошла...


Принц немного читает мне из мемуаров Ниведиты, тут же переводя. Читает и из "Четырёх йог" Вивекананды. Этот текст от меня, пожалуй, далёк: прямолинейный, несколько газетный, настойчиво убеждающий, где-то грубоватый. Возможно, мешает чужой язык. Но одна притча, из "Карма-йоги", мне запоминается: о льве, который вырос в бараньем стаде и научился вести себя как баран.

- Это ведь один в один я! - не могу я удержаться. - Я была такою же овцою, и тут пришли вы и поставили передо мной зеркало!

- Нет же, Долли! Вы никогда не были овцой, и я говорю это вовсе не для того, чтобы вам польстить, - я вам, если хотите знать, вообще никогда не льстил. Рано или поздно всё, что в вас есть, вы обнаружили бы и сами.

- Да, обнаружила бы... может быть! Если бы не вышла замуж за Мишу или там за Васю, Петю, Вову...

- Вопрос замужества для вас пока открыт, - замечает он. - Дверь, которая в вашем сне вела к церквушке на пригорке, не закрыта, и я меньше всех людей способен вам сказать, какая дверь для вас - верная.

- Какую бы дверь я ни выбрала, я уже не буду прежней, и не притворяйтесь, что не имеете к этому никакого отношения! А знаете, что меня ещё огорчает?

- Что же?

- Вы так хорошо рассказываете о других, так умело, выразительно читаете! Неужели у вас нет ни одной своей книги? Неужели вы, выпускник ЛГУ, ничего не писали о философии или религии?

- Не припомню... - он смущён. - Так, наброски... В любом случае, Долли, вы - очень взыскательный читатель. Тот, чей круг чтения - Apophthegmata Patrum, "Маленький принц" и "Поющее сердце", будет очень строго судить любой текст.

- Смеётесь снова?

- Нет, я полностью серьёзен.

- И зря! Я бы так хотела, чтобы перед вашим отъездом вы бы написали что-то лично для меня! Хоть статейку, хоть проповедь, хоть стихотворение.

- Не обещаю вам этого... но обещаю над этим подумать.


Снова мы засиживаемся дотемна. Принц опять первым спохватывается о том, что уже поздно.

- Куда вы всё торопитесь от меня? - поддразниваю я его. - Боитесь, что после полуночи моя голова превратится в тыкву?

- Нет, но надо же дать вам и отдых... Как кстати ваш шарф! Вечера-то ещё холодные...

Он уходит. Я пишу дневник и заканчиваю едва не за полночь. Пока пишу, я продумываю всё, сказанное сегодня, заново. Оттого, наверное, мои слова на бумаге выглядят более причёсанными, чем в жизни. И пусть! Этот дневник - не дословная запись. Он нужен мне самой для учёбы, для работы понимания. Может, однажды и ещё кому тоже пригодится...


* * * * *


14 апреля 2009 года, вторник

Вечером Принц признаётся, что он кое-что мне приготовил.

- Тоже шарф? - я не могу удержать улыбки. - Небось, розовый? Или лисьи уши? Или хвост?

- Нет, не шарф и не уши... Не стихотворение, не проповедь и не лекцию. У меня даже названия нет для этого текста! Но вчера я уже написал две главы.

Принц читает вслух две главы своего удивительного безымянного сочинения - "О свите" и "О Розе". Заканчивает, и мы долго сидим, ничего не говоря. Он наверняка хочет спросить о моём впечатлении, но не решается.

Во второй главе, в рассуждении о "планете пьяниц", есть что-то жутковатое. Речь идёт про ад для распутников, конечно. Какое странное предостережение, если считать, что это было написано только для меня! Или - мне это напоминание тоже нужно? Всем нужно?

- Вы дадите мне их переписать? - выговариваю я наконец.

- Зачем переписать? Я оставлю вам весь текст целиком - свою рукопись. Я ведь ещё не завтра уезжаю!

- Спасибо! - благодарю я. - Скажите мне, хоть я и не должна спрашивать... Аля Флоренская была вашей Розой? Настоящей?

- You've put your finger on the sore spot, Dolly.

- Простите! (Я не знаю слова sore - поищу его в словаре потом, - но, кажется, читаю его мысли напрямую.) Простите. Это, наверное, до сих пор больно...

- Уже почти нет. Мне некогда грустить - у меня так много дел! И подготовка к поездке, и - одна молодая ученица.

- Да, я вам не дам отдыхать! Ещё хотела спросить вас: под "баранами" вы имели в виду весь наш класс?

Принц смеётся:

- Нет же, Долли! Во-первых, это было бы бестактно - называть их так. Во-вторых, слишком много чести.

- Вам?

- Им.

- Знаете, о чём подумала, мистер Азуров? Кстати, вот ещё беда: не знаю, как вас теперь звать! "Александр Михайлович" - очень громоздко.

- Зовите меня просто Бонд. Джеймс Бонд, - в шутку предлагает он.

- Это ещё откуда?

- Вы не смотрели ни одного фильма про Джеймса Бонда, невинная вы душа?

- Не смотрела. Много потеряла?

- Нисколько не потеряли... Тогда Максом.

- С чего бы? - не понимаю я.

- Первое имя Штирлица, his Christian name.

- Максом я вас звать не буду: это звучит, будто мы в пивной. Ну вас! Никак не буду вас звать - будете ходить без имени! Так вот, знаете, о чём я подумала, мистер? В вас есть задатки Льва Толстого.

- Вот это да! Вот это неожиданная мысль!

- И полностью моя! Не писательские, а религиозные. Вы, с вашими талантами, легко бы могли сочинить "писание", объявить его откровением и создать секту.

- ...Имени Александра Азурова, да? "Парк культуры имени отдыха"?

- Имени Джеймса Бонда.

- Надеюсь, Долли, вы не думаете, что я ради этого пишу свой текст?

Мне становится стыдно.

- Нет, - шепчу я. - Не думаю...

- Не робейте так: возможно, вы очень близки к истине. Философия всегда была сестрой религии, даже сестрой-соперницей...

- ...Вроде Оли. Простите, это я так, о своём. Продолжайте!

- ...Сестрой-соперницей - ведь не просто так казнили Сократа. А иные философы даже и в новом времени действительно претендовали на роль пророков - Ницше, например. Впрочем, ещё Шопенгауэра его последователи почти обожествляли...

А. М. рассказывает о Ницше и Шопенгауэре - долго, подробно, толково, увлекательно. Просит прощения за то, что не может цитировать дословно: их книг он с собой не захватил.

- Невелика беда! - отвечаю я. - Всё равно не буду читать ни того, ни другого.

- Что так?

- Я не хочу читать человека, для которого "Бог умер". Сам он умер!

Принц весело смеётся и хлопает в ладоши.

- Я не хотела говорить остроумные вещи, - пробую я оправдаться. - Извините.

- А нечаянно сказали, и как умело! Но ведь ницшеанское "Бог умер" - это способ позлить обывателя, это провокация, это, если хотите, дерзкая шутка.

- Провокация, провокация... - ворчу я. - Знаем мы эти провокации! Видали двадцатого марта! "Лес" Бианки. Я про "Лес" Виталия Бианки, а вы что подумали? А если шутка, то не хочу я дружить с людьми, у которых такие шуточки!

- А я вам и не предлагаю! Я уж давно им переболел...

- Вот! Если даже вы, вы, Александр Михайлович, умнейший из всех, кого я знаю...

- Вон как!

- Не волнуйтесь: я знаю мало кого, от деревенской дурочки это так себе комплимент. ...Если даже вы не избежали в молодости греха ницшеанства, то страшно подумать, как много юных людей заглотила эта чёрная дыра!

- Да, - соглашается он. - Думаю, многих. Мысль о своём "превосходстве над другими по праву" привлекательна для неокрепшего ума, а в юности, с крепкими мускулами и быстрым соображением, так легко "превосходить" других и думать, что это навсегда.

- Скажите, вы могли бы написать...

- ...Покаянное слово?

- Покаянного не надо. Ведь вы уже - покаялись?

- Не помню, если честно. И на всякий случай каюсь заново - перед вами.

- Ах, глупости! Я ж не батюшка! И даже не матушка...

- Нет, не матушка, но, если вы дочитали Ильина до конца, вы помните, Долли, что мы все виноваты. Все за всех и каждый перед каждым.

- Помню... Бог простит, Александр Михалыч.

- Спасибо!

- Про мою просьбу: нет, не покаянное - а предупреждение молодёжи об ужасе ницшеанства!

Он качает головой:

- Не работают такие предупреждения, и не умею я говорить с молодёжью. Пробовал целых полгода - не сумел.

- Тогда - только для меня? Почём вы знаете: вдруг я, когда стану старше, тоже притянусь к этой чёрной дыре? Мне нужно какое-то напоминание об её обмане, маленькое, но очень твёрдое, несокрушимое.

- Вы ставите передо мной почти невозможную задачу, Долли! Но я попробую её выполнить...


И снова продолжается лекция про Шопенгауэра. Шопенгауэр, оказывается, не был оригинален в своей эпистемологии (это слово я прошу продиктовать мне по слогам). Его эпистемология - вся от Беркли. Рассказ плавно перетекает в разговор о Беркли. Я слушаю, стараясь не клевать носом.

- Вы уже засыпаете!

- Нет-нет, - бодрюсь я. - Сна у меня ни в одном глазу. Это интересно, правда! В любом случае это важней, чем математика. Без логарифмов я в жизни обойдусь. А то, что мы всегда видим образы вещей, не их сами, - это неожиданно. Неожиданно, удивительно и многое заставляет передумать. Наташа на вашем уроке бросила в воздух такой образ, и все за него ухватились. А надо было смотреть в корень!

- Заходить в "Лес" Бианки?

- Да, в него. В то, что её заставило!

- Ревность...

- Нет: в то, что её заставило совершить изначальный грех!

- Тяжёлая работа - думать о таком, - замечает Принц. - И не всегда приятная.

- ...И нужная, даже если неприятная. Вот вам и Беркли. Ай да Беркли!

- Я поражён тем, как вы схватили самое важное в сложнейшем материале.

- Нет, тут нет моей заслуги, - честно признаюсь я. - Вы просто хорошо объясняете. Хорошо, правда.


И всё же глаза мои слипаются, клонит в сон: я не привыкла думать об этих сложных вещах так подолгу. Принц, заметив это, шутливо обещает поискать на завтра менее усыпляющий предмет. Мы прощаемся на сегодня.

Завтра - контрольная по математике, к которой я, конечно, не подготовилась и готовиться не буду. Пишу вместо этого дневник. Вот - моя математика.


* * * * *


15 апреля 2009 года, среда

За контрольную я, конечно, схватила пару.

Вот как это вышло: писали мы её все два урока. Включала она в себя шесть заданий. Из шести я решила ровно два и, сколько-то посидев, поняла, что ничегошеньки больше не сделаю.

На маленькой перемене между двумя уроками из класса никто не вышел. Подхожу только я к учительскому столу (мне до него - ровно шаг) и сдаю свой листочек.

- Как, Смирнова? - изумляется Надежда Степановна. - Всё?

Я киваю.

Надежда Степановна, вооружившись красной ручкой, быстро просматривает первое задание и ставит напротив плюс. Напротив второго - минус. Объявляет:

- Одно задание из шести - это "два". Точно сдаёшь? Подумай, Дарья, подумай хорошенько! Даю тебе шанс: сядь, да посиди, да напиши ещё что-нибудь.

- Спасибо, Надежда Степановна, но я больше ничего не высижу, извините, - отвечаю я. - Голова мутная. Вчера не спала до часу ночи.

Девочки за моей спиной шепчутся, усмехаются вполголоса. Я сначала не понимаю, над чем они смеются, а когда понимаю, у меня от стыда начинают гореть уши.

- Постыдись! - слышу я за спиной гневный шёпот Оли. - Совсем совесть потеряла!

Надежда Степановна, сделав непроницаемое, строгое, почти злое лицо, принимает мою работу и разрешает мне выйти из класса.

Неприятно... Да больно-то мне горя! Уж как-нибудь выведут тройку за полугодие. Через два месяца всё равно никого из них больше не увижу - ни учителей, ни девчонок.

"И Принца не увижу, - сжимается сердце. - Долго, полгода".

Но как же им не стыдно?! А что, с другой стороны, должно им быть "стыдно"?! Я ведь сама сочинила про себя сказку - две сказки, про семинариста и про рокера. Вот и пожинаю ровно то, что посеяла.


Вечером я вываливаю на А. М. все свои заботы: и сегодняшнюю ерундовую историю, и примирение с Олей в Вербное воскресенье, и размолвку с ней же на день раньше, и её угрозу позвонить в милицию, и придумку, сочинённую для Сони. Принц слушает внимательно и не смеётся. Почти хмурится. У меня уходит в пятки сердце от его хмурости.

- Простите, что беспокою вас моими глупостями! - стыжусь я. - Просто я одна во всём свете! Мне не с кем больше посоветоваться...

- Каждый человек во всём свете один, - задумчиво отвечает он. - Я... не знаю, какой совет подать вам, Долли. Может быть, я на вашем месте не стал бы сочинять байку про рок-музыканта. Или стал бы - я ведь не был в ваших сапогах, меня три моих подруги не запирали в Комнате отдыха на швабру... Не мне, точно не мне судить вас! Постарайтесь по возможности просто не повредить себе.

- И вам? - вырывается у меня.

- О себе самом я беспокоюсь меньше всего. Оставшиеся до моего отъезда дни я смогу переждать и в Москве, если нужно.

- Пожалуйста, не уезжайте в Москву! - жалобно прошу я. - Времени у нас и так всего ничего! Конечно, я не имею права вас просить - кто я вам? Ровным счётом никто. И всё же...

Мои глаза наполняются слезами.

- Вы - мой Лис, - отвечает Принц, - и вы имеете на меня все права Лиса. Я никуда не уеду до даты, которую вам назвал. Пожалуйста, дайте мне знать, если дела в гимназии пойдут совсем скверно. Хорошо?

Я киваю, сглатывая слёзы.

Принц вдруг вынимает из своего ежедневника сдвоенный лист бумаги, складывает его в гармошку, разворачивает из этой гармошки веер и начинает меня обмахивать этим веером.

- Зачем? - не понимаю я. - Что это вы делаете?

- Чтобы слёзки быстрей высохли, - поясняет он.

Я смеюсь против своей воли.


Сегодня мы занимаемся поэзией. А. М. объявляет, что перегрузил меня вчера неподъёмной философией и оттого собирается сегодня устроить разгрузочный день. С какого поэта я хочу начать?

- С Кристины Россетти, конечно! - отвечаю я, и он кивает, улыбаясь одними кончиками губ.

Принц немного рассказывает мне о жизни Кристины. Милый и бесконечно близкий мне человек! (Она, не он. Правда, и он тоже.) После читает полную версию Up-Hill - стихотворения, четырьмя строчками из которых он однажды меня благословил. (Я храню эти четыре строчки!) Сначала - по-английски, затем - в переводе Виктора Топорова, с которым, по его словам, он был знаком одно время. После его чтения мы недолго молчим.

- Тут каждое слово - как гвоздь, - замечаю я.

- Тяжёлое? Острое? Или глубоко входит?

- И то, и другое, и третье. Ещё думаю: Кристина ведь была христианкой, безусловной христианкой, не то что Ниведита, которая в своей Индии вся обиндусилась. Но и она говорит, что мы после смерти найдём - как это?..

- `Of labour you shall find the sum.'

- Верно! Сумму своего труда. И эта сумма, конечно, будет разной для тех, кто просто прожил хорошую, честную жизнь, и для тех, кто избрал для себя монашество - так? Вот и ответ на мой старый вопрос, и не нужно никакого "промежуточного рая". Так же?

- Вы прекрасно всё это сказали.

- А что же вы мне этого не сказали в первую нашу субботу?

- Если бы и сказал, вы, возможно, не услышали бы меня, упрекнули бы в том, что подрываю вашу родную веру, - рассудительно отвечает Принц.

- Да, не услышала бы. Смешно: какая я была... Всё созревает вовремя. Что вы мне ещё припасли?


А. М. читает мне Пушкина. Неожиданно! Для любой русской школьницы Пушкин, которым нас в лошадиных дозах кормят с детства, - тоска смертная. Но это - совсем другой Пушкин, мне ничуть не знакомый.


Когда для смертного умолкнет шумный день,

И на немые стогны града...


И так дальше, всё стихотворение полностью. У него удивительный голос. Верней, голос-то самый обычный, но для меня его голос - как холодная вода для жаждущего человека.

По мне, пока он читает, одна за другой проходят мягкие волны какого-то сладкого ужаса.

- Про что это? - тихо спрашиваю я, когда он заканчивает.

- Про покаяние. А также, разумеется, про тайны вечности и гроба. Это стихотворение слегка opaque, непрозрачно. И хорошо, что так, потому что самого важного не высказать словами.

- Я это запомню...


Некоторое время мы молчим.

- Вы мне дали уже два подарка сегодня, а мне, глупой, всё мало, - это снова я. - Мне неловко спрашивать, но... может быть, есть и ещё?

- Есть, как не быть! Приготовил вам и третий.

- Ну, читайте же!

- Только вот не знаю, на каком языке. Перевод на русский имеется, но слабоват.

- Так переведите сами!

- Надеюсь, переведу однажды.

- Читайте по-английски!

- Это Рильке, - поясняет он. - Только если по-немецки.

- Я забыла, вы ведь жили в Западной Германии...

Принц начинает читать Рильке. Теперь это не просто волны. Я чувствую, что во мне, во всём теле, звенит электрический ток высокого напряжения.

И многое другое я чувствую. Чувствую, например, как у меня на руках поднялись все волоски. "Лис ощетинился". Почти забавно...

И ещё - стесняюсь написать об этом - ещё я понимаю каждое слово, пока оно звучит, будто когда-то давно я учила немецкий.

Стихотворение заканчивается. Мы молчим.

- Вот это да, - шепчу я. - Я теперь знаю, что произошло на Пятидесятницу.

- Что же?

- Вот это самое.

- Вы... поняли? - он спрашивает даже немного недоверчиво.

- Да, поняла. Это про Тайную Жизнь. То есть про Бога, конечно.

- И теперь мой черёд сказать: "Вот это да!" Вы мистик, Дарья Аркадьевна.

- Александр Михайлович, у меня две просьбы к вам, - тихо прошу я.

- Всё что угодно.

- Во-первых, никогда, никогда никому не рассказывайте, что я это стихотворение поняла на чужом языке. Хорошо?

- Само собой, - соглашается он. - Да мне и некому рассказывать.

- И вторая: запишите его, пожалуйста, мне в дневник!

А. М. присаживается к столу и делает то, что я его попросила. Поднимает голову, улыбается:

- Я предчувствую и вашу третью сегодняшнюю просьбу, Долли.

- Какую же?

- Мне уйти прямо сейчас.

- Нет! - выдыхаю я. И, подумав, добавляю: - Хотя да. О чём бы мы теперь ни говорили, это будет бледным.

Принц кивает и уходит. Никто из нас даже не вспоминает об ужине. Я раскаиваюсь позже: не накормила!

Я остаюсь со своей вечерней работой: ещё раз припомнить, прожить эти три стихотворения и написать дневник.

Пушкина он оставил на моём столе.

А теперь - минутка немецкого языка. Я осторожно вырезала тот лист и вклеила его в нужное место.


Geheimnisvolles Leben Du, gewoben

aus mir und vielen unbekannten Stoffen,

geschieh mir nur: Mein Sinn ist allem offen

und meine Stimme ist bereit zu loben.

Wenn du mir weh tun willst, so komm und schneide

mein Herz entzwei, das tausendfach empfindet,

blende mein Aug mit Brand, bis es erblindet;

ich glaube, dass ich wachse, wenn ich leide.

Und wachsen will ich nun um jeden Preis.

Reiß mich hinauf an meinen Haaren,

dr"ck mich der Erde in den Schoß!

Nur lass mich deinen Sinn erfahren,

denn ich vermute: Du bist groß.

Lass mich nicht sterben, eh ich weiß,

wie sich der Tod zu dir verh"lt.

Ist er ein Widerspruch der Welt?

Ist er ihr Heil?

Ist er ein Teil von dir, des Lebens Teil?

Weil ich ihn nur so denken kann - im Leben.

Du musst mir nicht sagen, wie alles ist.

Du musst mir nur einige Zeichen geben

und mich mit allen Dingen verweben,

darinnen du verwoben bist.


* * * * *


16 апреля 2009 года, четверг

Чистый четверг. Капель, апрельское солнце. Я мою окна в своей квартирке, стремясь успеть к приходу Принца. За этим занятием меня застаёт Мишин звонок. Как некстати! Но трубку я беру, конечно.

Миша просит меня встретиться сегодня, причём просит настойчиво.

- Миша, у меня уже планы, - отвечаю я почти сердито. - До завтра наша встреча никак не может подождать?

Нет, не может, потому что, поясняет он, завтра - Страстная пятница. В город его точно не выпустят. Сегодня-то он еле упросил, чтобы выпустили! Под личную ответственность отца Варлаама.

Вздохнув, я обещаю перезвонить через пятнадцать минут.

Разумеется, положив трубку, я немедленно набираю А. М. и бестолково рассказываю ему про звонок от своего жениха. Что мне делать? Хоть бы он меня отговорил...

"Всё в порядке, Долли, - слышу я в трубку. - Мы отменим сегодняшнее занятие. Всё нормально, честное слово! "Арлекин удаляется на цыпочках", как говорил незабвенный Жан-Поль в "Профессионале", только не Рихтер, а Бельмондо..."

Фраза про Арлекина вдруг меня задевает. Что там задевает! Я на секунду (стыдно писать) даже слов не могу найти от гнева. Выдыхаю:

- Какой вы Арлекин! Вы... вы - Петрушка! Как вам не стыдно!

"Но, Долли, подумайте: за что вы меня браните? Чего мне стыдиться? Вы строите личную жизнь - и это замечательно, прекрасно. Когда, как не в семнадцать лет, её строить! Разумеется, любая философия будет сегодня немного лишней..."

- Ничего я не строю! Я вынуждена, похоже, с ним встретиться, иначе он ещё нажалуется своим родственникам, они - тёте Любе, и раскроется весь мой обман с семинаристом!

"Разумно".

- Обещайте, что ещё зайдёте ко мне сегодня! - прошу я почти жалобно. - Часов в семь, восемь, хоть в девять. Пусть даже без "занятия", без всякого нового материала. Обещаете?

Принц обещает.


Миша ждёт меня в сквере неподалёку от семинарии, у высокой металлической колонны с двуглавым орлом наверху, которую большевики уничтожили, а нынешние власти четыре года назад восстановили. Снег в сквере уже стаял полностью; сухо. Скамейки ещё чуть влажные, но Мишутка заботливо припас для меня туристическое сиденье из "пенки". Он сам его частенько использует, когда здесь сидит. Бедный мальчишка! Не уйти ему далеко от семинарии, привязан он к ней поводком... "Отец Варлаам, случаем, не наблюдает за нами в окошко?" - так и подмывает меня спросить, но я сдерживаюсь.

Мы садимся. Миша, помолчав, кашлянув, начинает говорить.

Он разгадал мой давешний вопрос про красивую девочку. Это ведь была проверка, да? Ему не нужна никакая красивая девочка. Да и вообще никакая другая не нужна. Ему нужна я, Даша Смирнова.

И причины моего вопроса он тоже понял. Я на него за что-то обиделась. На его шутку о том, что наша гимназия для семинарии - "кузница кадров"? Он не думая сказал, да и что уж такого обидного... ("Нет, нет!" - возражаю я.) Тогда на шутку его про Владыку, про его "дерзание"? Но ведь он со всем почтением, даже с восхищением... (Я и не помню никакой шутки про Владыку.)

В общем, долго ли, коротко ли, помолвку он готов заключить хоть сегодня. Правда, Великий четверг... но не запрещается ведь даже и в Великий четверг друг другу обещаться. А венчаться он предлагает на Красную горку или, в любом случае, не поздней июня. Нужно ещё благословение Владыки на венчание несовершеннолетней, но отец Варлаам говорит, что он этим займётся... Вот.

Я смотрю в его лицо. Будь я тщеславной, как Ксюша, наверняка порадовалась бы, как быстро завоевала парнишку. Нет, не радоваться хочется, хочется плакать. Миша-то подготовился, продумал, не сробел сказать всё, что собирался. Замечательный мальчишка, замечательный! Что он во мне нашёл? Как же его угораздило! Как несправедливо устроена жизнь!

- Мишенька, - говорю я с острой жалостью, - за вопрос про Алю Флоренскую прости. Ни на что я не обижалась. Я ведь... ох, как тяжело. Я ведь не люблю тебя. Без любви хорошей-то семьи не построишь...

Вся кровь отливает от его лица, а он и без того не румяный. Недоедает парнишка: одним постным их кормят, видать... Мы сидим ещё минуту. Миша снова кашляет:

- Я... пойду? (Вот он уже и встал.)

- Нет, никуда ты не пойдёшь!

Я хватаю его за руку и усаживаю на скамейку обратно. Начинаю говорить - то, что он поймёт: то, что я прохожу духовное послушание. Оттого и из гимназии съехала на съёмную квартиру, сославшись на него: пусть он мне простит мою маленькую ложь и пусть не спешит опровергать, когда его спросят.

Про маленькую ложь у него, кажется, пролетает мимо ушей. Миша не понимает всё равно. Послушание? У... старца, что ли, какого?

- Да, что-то вроде, - подтверждаю я. И то: как мне иначе ему объяснить? Про Вивекананду, Россетти и Рильке Мише точно не нужно знать, так что уж пусть будет старец.

- А... какого монастыря?

("Имени Джеймса Бонда", - вертится у меня на языке.)

- Не могу ответить, не имею права.

- И что же, старец... не даёт тебе благословения на брак?

- Даёт, отчего ж! Но говорит, что у меня и к монашеству есть талант. Мне нужно выбрать самой, а я пока не выбрала. Не выбрала, но... знаешь, сильно склоняюсь к тайному монашеству, в миру. Так что не огорчайся, хороший мой. Видишь, не в тебе дело! Другим я, скорей всего, тоже не достанусь.

Миша недолго молчит и вдруг говорит что-то совсем непредсказуемое:

- У одной моей бабушки на подоконнике растёт лиана. ("Счастливчик, у него даже бабушки живы!") Лиана как лиана, ничего особенного, вроде девичьего винограда, только листья поменьше. Подпорки она для неё ставит и заплетает в кольцо. А раз в полгода эта лиана цветёт. И что за цветок, ты бы видела! Не то чтобы даже и красивый - розы красивей, - но ни на что не похожий, космический. Не ждёшь от такого невзрачного растения такого цветка. Ты, Дарья, вроде этого цветка. Растение называется пассифлорой.

Я так тронута, что еле могу сдержать слёзы. Нет, зря, зря я преждевременно предрекла, что будут у него скучные проповеди! Если такие же образы он сумеет находить, то выйдут они совсем не скучными.

Мы встаём и прощаемся, видимо, навсегда. Глядя прямо ему в глаза, я говорю:

- Пусть у тебя всё будет хорошо. Ты заслуживаешь лучшей девчонки на свете!


Принц приходит в девятом часу. Я рассказываю ему о встрече с Мишей. Он слушает внимательно, без обычной улыбки. Спрашивает:

- Значит, вы сделали свой выбор в пользу монашества?

- Нет, не сделала ещё... Но сегодня дверь в Пустыню чуть шире мне отворилась, а другая дверь призакрылась.

- Не спешите выбирать - и не позволяйте никому во всём свете решать за вас.

- Хорошо, не позволю. Думаю, выбор мой сделало сердце куда раньше, чем моя непутёвая голова.

- Как это?

- Так! Два духовника, два наставника у меня были в этом году: вы и отец Вадим. Отец Вадим - человек женатый, а вы - одинокий. Того мы ищем, у кого можем поучиться нужному для нас. Хотела бы я брака, по-настоящему хотела бы - слушала бы отца Вадима, чтобы тот меня наставил в обязанностях матушки. А вот, глядите, где он? Убежала из гимназии. Пробую слушать вас... а вы сами всё убегаете!

- Убегаю? - он поражён моим неожиданным обвинением; я и сама поражена. - Да нет же!

- Конечно, убегаете! Вспомните: вы и после первого моего свидания с Мишей в другой город сбежали!

- Я с врачом заранее договаривался...

- Знаю, знаю, что говорю глупости, а видите, не могу остановиться! Вы так неназойливы, так тактичны, будто я мимоза! Горюшко моё... Небось, и на эти выходные тоже придумаете предлог, чтобы меня не видеть!

Принц смотрит на меня, чуть улыбаясь, и, словно вдруг решившись, предлагает:

- Хотите на выходные поехать со мной в Загорск?

- Хочу, - отвечаю я, не успев и подумать. - Где это?

- Сергиев Посад, - поясняет он. - Старое советское название.

- В Сергиев?! В Лавру, в ночь на Пасху?! Конечно, хочу!

- Я тогда куплю билеты сегодня...

- Как вы их купите без моего паспорта, бестолковый вы человек?!

Я кладу перед ним свой паспорт. А. М. садится за стол и переписывает в свой ежедневник мои паспортные данные, напевая вполголоса:

- "По дороге в Загорск..."

- Что это вы поёте?

- Романс на стихи Евгения Блажеевского.

- Отчего я никогда его не слышала? Спойте его полностью, пожалуйста!

- Тот из меня ещё певец...

- Это не имеет значения! Мы не на концерте, а в... келье, где совершается духовное наставничество! (За что-то я, видимо, сержусь на него.) Нашли время думать о том, какой вы певец! Ну пожалуйста...

Принц негромко поёт. Голос у него обычный, но мелодию он передаёт точно.


По дороге в Загорск понимаешь невольно, что время -

Не кафтан, и судьбы никому не дано перешить.

То ли водка сладка, то ли сделалось горьким варенье,

То ли осень для бедного сердца плохая пора...

И слова из романса - "Мне некуда больше спешить!" -

Так и хочется крикнуть в петлистое ухо шофёра.


Я встаю и расхаживаю по комнате. Наконец у меня выговаривается:

- Я не согласна! Не согласна!

- С чем? - изумляется он.

- С вашим настроением! Где вы съели грустинку? С чего это вы решили, что не вернётесь из вашей "командировки"? Вернётесь как миленький, и мы будем дружить, долго, долго! И другие духовные дети у вас будут - со мной вы только начали, ну, лиха беда начало! Понимаете?

- Может быть... - Принц слабо улыбается. - Из меня плохой учитель сегодня, я именно "словил грустинку", как вы точно сказали, так что вы уж не ругайте меня сильно, Долли! Я скоро пойду. Простите за то, что сегодня я не очень в форме. Я исправлюсь, обещаю. У вас... не будет стакана воды?

Я немедленно приношу воду. (Запить таблетку, конечно.) С беспокойством спрашиваю:

- Что это с вами?

- Нога снова заныла. Старая травма.

- Отчего же наше государство не бережёт своих ценных специалистов... Вызвать вам такси?

- Нет, я дойду сам.

- Я пойду с вами! Мало ли...

Весь путь до его квартиры мы проделываем вместе; он прихрамывает. Я возвращаюсь домой затемно, на такси, которое он вызвал мне, не слушая никаких моих возражений. Глупо!

Вернувшись, я ставлю табурет в кладовку, закрываюсь там, выключив свет, и жду, пока улягутся чувства. Я недовольна собой. Я слишком прямолинейна, слишком рублю сплеча, слишком во мне до сих пор много "деревенщины". "Не согласна!", надо же! Нашлась тоже... сивилла Кумская! Возможно, я его всё-таки задела. Не скажи я про грустинку сегодня, он бы, как знать, не посчитал себя плохим учителем, и занятие бы ещё состоялось.

Я шлю Принцу СМС:


А. М., вы на меня не сердитесь?


И почти сразу получаю ответ:


For God's sake, Dolly, what an idea! No. A smiley goes here.


Сажусь писать дневник, тоже улыбаясь. Всё будет хорошо, я знаю.


* * * * *


17 апреля 2009 года, Страстная пятница

Принц читает мне новую главу - "О достоинстве" - из своей притчи.

Он заканчивает. Я ничего не говорю, лишь прошу его перечитать ещё раз, медленнее.

После мы снова молчим, не торопясь обсуждать. С ним даже молчать приятно.

- Много мыслей... Я теперь вижу, что вы пишете не просто сказку, а... вероучительный текст?

- Д-да, пожалуй, - он явно смущён. - Это... нескромно с моей стороны?

- Понятия не имею... Знаю только, что ваша новая глава и впрямь мне даёт оружие против врагов Христа. Пространство нельзя разрушить, и это здорово. Спасибо! Но только Христос... в самом деле пространство?

- Христос - всё, чем мы можем Его помыслить, и ещё нечто сверх того. Вы знаете мысли Кешаба о Христе?

- Нет! - признаюсь я. - Я и имя-то в первый раз слышу.

- Это был знакомый учителя Вивекананды. Кешаб сказал однажды: ему кажется, что кротость буддистов, мудрость ведантистов, мужество магометан - от Христа. Разве не чудесно, если это и правда так?

- Но если так, то... в мире совсем нет нехристиан?

- Отчего же! Те, кто отвернулся от добра полностью.

- Причудливый Символ веры! И как он сочетается с Никео-Цареградским? Простите, что задаю вопрос в духе Оли.

- Не возьму греха на душу, сказав: "Легко", и всё же думаю, что сочетается.

- А... тайна Распятия?

- Тайна Распятия - тайна, как и тайна Боговоплощения, тайна Сошествия во ад и множество других тайн.

- Которые мы никогда не раскроем?

- Которые мы раскроем непременно, непременно! Однажды... Ах, Долли! - он слабо улыбается. - Вы ожидаете от меня знания о том, отчего Царь Царей избрал нашу скромную землю и земную личность парнишки из Галилеи, будто это знание - моя собственность, будто сам я - Царь Царей или крылатое существо из Его свиты! Я всего лишь принц, да к тому же маленький...

Я негромко смеюсь.


Принц рассказывает мне о самых разных ранних ересях, об иных пониманиях Христа, которые в Церкви, оказывается, тоже были - да и не было тогда единой Церкви; были группы людей, спорящих друг с другом до хрипоты. Христос как "весь Бог", без человека (монофизиты). Христос как не-совсем-Бог (ариане). Христос как просто хороший человек и учитель... как соединение двух полностью разнородных частей... От всего этого голова идёт кругом, и я прошу:

- Подождите, пожалуйста, подождите! Я перестала понимать, чем они все друг от друга отличаются!

- Может быть, они и сами этого не понимали до конца, Долли? Может, они все в чём-то были правы и одновременно в чём-то ошибались? Для человека, слабого, смертного и грешного человека, верить в то, что он сказал о Христе нечто такое окончательное, - немного наивно, разве нет?

- Ещё бы...

- К вашему вопросу о тайне Распятия: думаю, её невозможно понять. Её можно попробовать прожить - насколько, то есть, человек к ней может приблизиться.

- А это... наверное, больно.

- Да, пожалуй, - соглашается он. - Хотите посмотреть фильм под названием "Страсти Христовы"?

- Как посмотреть?

- На моём ноутбуке. Я захватил его с собой.

- О... последних часах жизни Христа?

- Да, начиная с Гефсиманского сада.

- Нет, нет, не хочу! Я не выдержу - разревусь и после прореву полночи. Вот какая из меня... слабая христианка!

- Мы все, Долли, все без исключения - только слабые христиане.

- Даже святые?

- Святые меньше всех согласятся себя считать могучими христианами. Напомните мне при случае, чтобы я принёс вам несколько житий женщин-святых. Вы с симпатией приняли Ниведиту, но Вивекананду - без большого энтузиазма, и я связываю это с тем...

- ...Что я девочка?

- Именно.

- А вы и впрямь меня считаете девочкой? - не могу я его не поддразнить. - Только девочкой?

- Я считаю, что в понимании Тайной Жизни, в прислушивании к ней вы искушены не хуже любого семинариста - куда там до вас среднему семинаристу! А в смысле вашей невинности и чистоты вы - девочка, конечно. Лишь девочка третьего апреля могла ко мне подойти с вашей поразительной просьбой. И прекрасно, что так!

- И вы... хотите мне дать благословение остаться всегда такой же?

- Не в моих силах дать вам такое благословение, - отвечает А. М. - Дать такое благословение означает заступить в область свободы вашей воли.

- Узнаю мистера Азурова во всей красе! А вы... со всеми обращаетесь так же осторожно, как со мной?

Принц улыбается углами губ:

- Я к этому стремлюсь. Но из всех, кого я знаю, вы, пожалуй, больше всех этого заслуживаете.


Мы решаем пойти на службу. Кажется, такая служба называется Утреней Великой субботы, хоть и начинается в пятницу. Хочется больше мне; Принц, наверное, соглашается по долгу учителя.

В храме душно, много народу. От духоты я чуть не падаю в обморок. А. М. осторожно выводит меня на улицу, усаживает на скамейку. Пропадает куда-то на пять минут; возвращается с водой и таблеткой кофеина.

- Глупо-то как! - вслух стыжусь я. - Никогда раньше со мной не было такого. Уж сколько служб я, поповна, выстояла...

Мы не спеша возвращаемся ко мне домой. Принц просит меня лечь спать пораньше. Он зайдёт за мной утром, ещё затемно.

Я так и делаю, только черкнув для успокоения совести пару строк в дневнике. Дописываю я пятничную запись уже в поезде, утром субботы.


* * * * *


18 апреля 2009 года, Страстная суббота

А. М. интересуется моим дневником - я дописываю вчерашнюю пятницу. (Пишется в поезде не очень. Временно перешла на печатные буквы.)

- Это просто "путевой журнал", хроника, - поясняю я. - Верней... если вы попросите его почитать, я не откажу, конечно! Но я со стыда сгорю.

- Тогда не попрошу.

- Да вас и отвлечёт от своей работы. Вы ведь пишете притчу о Принце, верно?

- А как же.

- Я рада, что... сподвигла вас на сочинительство. В своей грубой, простецкой и деревенской манере, конечно. ("А вот Аля, со всей своей утончённостью, не сподвигла!" - думаю я в той же самой деревенской манере. Но молчу: я ей не соперница, никогда ей не была и не буду.)

Принц искоса глядит на меня, сдерживая улыбку: возможно, он прочитал мою мысль. Если и так, он молчит тоже.


Сергиев - святая земля России, сказочный город. Дома здесь, конечно, из того же кирпича, что везде, и крашены той же краской. А что-то всё равно неуловимо другое.

Мы гуляем по городу. Я полностью, безоблачно счастлива. Даже как будто и неприлично быть такой счастливой в Великую субботу?

Я спрашиваю об этом Принца и получаю ответ:

- Думаю, Спаситель умирал ещё и для того, чтобы мы могли быть счастливы.

- ...Как умирали наши деды в Великую отечественную. Да, а ведь это очевидно. Только мы не очень-то и счастливы! Нам дан огромный дар, а мы продолжаем жить, как муравьи, как серые мыши. Неловко за всех нас.

- Ну, вы не серая мышь.

- Какая же ещё? - смеюсь я. - В этом платье особенно...

- Разрешите мне однажды купить вам пару платьев - ладно? В качестве жеста ответной любезности за шарф.

- Нет, не разрешу. Шарф для Принца - необходимость, так сказать, "канон", а Лисе хватит её шерсти. Да и вообще... зачем деньги тратить! Заплатите лучше за обед! Сказка-то сказкой, а денежки они возьмут, не постесняются! Туристический город, дорогой...


После обеда мы идём к неприметной избе, в которой жил отец Павел. На избе закреплена мемориальная табличка, красивая, с выдумкой, но дом - частный, не музей, и внутрь попасть нельзя. Мне немного обидно: не за себя - за нашу родину, которая находит на строительство новых храмов миллиарды, а эту избушку у теперешних владельцев до сих пор не выкупила.

Моё огорчение проходит, пока я слушаю - по дороге в Гефсиманский скит - новый рассказ Принца об отце Павле, об этом неожиданном, чудесном, ярком уме, который, вооружившись своей верой, посмотрел на весь мир в обратной перспективе. Мысль про обратную перспективу икон - такая очевидная, что я изумляюсь, как не видела её раньше.

- Знаете, мистер Азуров, это ведь очень похоже на ошибку, которую сделал весь наш класс, меня не исключая! Мы глядели на вас в прямой перспективе: что нам может дать этот чудак, зачем он показывает фильмы, один из которых уже устарел, а другому - вообще сто лет в обед; зачем он притащил эту глупую пропагандистскую статью про содомитские нравы как новое откровение? А надо было в обратной!

- В обратной - как?

- А так! Надо было спрашивать: что все его - ваши - материалы говорят о нас самих? Как они на нас смотрят и нас судят? Какой ответ мы им дадим? Вообще, это ведь не студент - зритель, а учитель - не кино и не пейзаж. Учитель - это образ с обратной перспективой. Почему, почему вы нам этого не сказали?!

- Я пытался, Долли, пытался, честно!

- Да, вы начали пытаться! "Образование - не затем, чтобы вам было приятно". Начали, но слишком поздно начали! А отчего вы просто не рассказали нам про отца Павла?

- Не было повода на уроке английского... И вы не поняли бы меня, скорее всего. А к жалобам на меня добавилась бы ещё жалоба на посторонний материал.

- Не поняли бы - потому что не поехали с вами в Сергиев?

- Нет, не только, ведь любой поездке в Сергиев предшествует то, что бывшая школьная ученица подходит к бывшему школьному учителю и говорит ему: "Ваше высочество!" Это не случается в нашем мире часто. Школьный учитель старших классов - одно из самых невозможных существ на свете, Долли. Он призван учить Добру, Красоте и Истине почти взрослых, скучающих людей, большинство из которых - и в этом вся трагедия - его вовсе не выбирали. Учиться чему угодно означает проходить через боль и болезни роста, а они не хотят никакой боли - они всего лишь хотят, чтобы их не трогали. И кто их в этом обвинит?

- Никто... А можно было бы перестроить школу по-другому?

- Если б знать! Я ведь не педагог по профессии...

- И очень жаль! Или нет, не жаль: если бы вы были только педагогом, вы стали бы Викторией Денисовной в штанах. "Сладкие весенние баккуроты..." Фу!

Принц смеётся:

- Забудьте уже про несчастную Викторию Денисовну - ей и так, наверное, икается! И, если серьёзно: отчего вы на её материал не можете посмотреть с обратной, "флоренской" перспективы?

- Оттого, что он не образ, а пейзаж.

- Гомосексуалисты в британских школах - тоже не икона.

- Не икона, уж куда там! Просто Иешуа - безопасен. Он - не Христос; он - Христос одной из ранних ересей: милый, добрый человек. Он просто лечит Пилата, и тебя вылечит, если у тебя зуб заболит. Он тебя не судит, не требует решить, с кем ты. А гомосексуалисты требуют.

- А Воланд?

- Воланд - такой причёсанный, что в нём почти не видно Чёрта. Вот если бы вы нам рассказывали про Воланда, он бы ещё мог стать...

- ...Иконой?

- Анти-иконой. Хотя Сатана есть и на иконах тоже. И он там такой, как нужно: гадкий.

- Вы удивительно умеете думать, Долли! Быстро, метко, о главном. И я из нашего разговора учусь, пожалуй, не меньше вашего. Учусь тому, что, вероятно, должен был сказать вашему классу и что сказал слишком поздно, слишком плохо...

- А я бы хотела поучиться вашему такту, потому что это очень бестактно - мне говорить вам, что вы что-то сделали не так. И - не обидно?

- Нет, не обидно: неравнодушие - лучший комплимент учителю.

- Не знаю, не знаю... Если так судить, то лучший комплимент вам преподнесла Наташа! Вот она точно не осталась неравнодушной! Правда же?

Принц коротко усмехается. Задумавшись, отвечает:

- Возможно, я отчасти виноват и перед ней, ведь её просьба встретиться со мной после занятий могла быть не только попыткой соблазнения - чем она явно была, тут я не строю себе иллюзий, - но и, в известном смысле, криком о помощи, даже просьбой об ученичестве, просто высказанной криво и неумело, - такой, про которую она и сама не знала, что её просьба содержит, чего она действительно хочет. Я оттолкнул её слишком решительно...

- Хватит, хватит! Ничего не хочу слышать! Давайте уж возложим на вас все грехи мира, что там! Может, вы и отца Павла лично расстреляли? Мужчины - удивительные существа: то они совершенно предсказуемые, а то впадают в юродство. Это моя профессия - быть "блаженной" нашего класса! Моя, а не ваша!

Принц весело смеётся. Я с раскаянием думаю, что веду себя почти как сварливая жена. Надо всё ж быть поскромнее чуток...


В Скиту мы недолго стоим на службе, после разыскиваем могилы двух великих русских - Василия Розанова и Константина Леонтьева. "Великих" пишу я со слов учителя: сама я раньше даже не слышала их фамилий. Но, конечно, близкие ему, они уже и мне чем-то близки. Розанов - защитник Эроса, стремившийся его облагородить (сложно, не для меня). Леонтьев - человек, попробовавший показать современнику привлекательное лицо консерватизма.

Кресты над могилами деревянные, ветхие...

А. М. находит у надгробья Розанова маленький камушек и берёт его с собой.

- Вы возьмёте его туда? - догадываюсь я. - В Пустыню?

- Да, и там оставлю.

- Серьёзно?

- Серьёзно.

- А скучать по родине не будете?

- Буду, разумеется. Будет ли она по мне скучать? Вот в чём вопрос. Боюсь, Долли, моя родина - астероид. Принц прибыл с другой планеты и не должен этого забывать.

- Да, - печально соглашаюсь я. - Иногда и впрямь кажется, что вы - с другой планеты.


Мы едем в гостиницу и немного отдыхаем. Я прошу Принца зайти в мой номер часа через два. (Он снял два номера! Чудак... Даже немного обидно. То обидно, что он мог подумать, что я дурно о нём подумаю. Правда, он мог и не подумать ничего - это всё я себе насочиняла...)

А. М. немного читает мне из отца Павла, из "Метафизики имени" - главы, посвящённые Ольге и Софье. Жутко интересно! Правда, не совсем про Соню - про кого-то другого. Соня, моя подруга, ещё не стала Софьей. Про Олю, однако, многое совпадает. Как он всё разглядел? Не человек - беркут.

- Как жаль, что он ничего не писал о моём имени, о Дарье!

- Но ведь вы не Дарья.

- Вот здравствуйте!

- Вы Дорофея, то есть Феодора...

- Ай, верно! А я и забыла.

- ...А самым близким к Фёдору из всех, о ком он писал, является, пожалуй, Михаил.

- Не может быть! Нет, это я хорошо сделала, что не вышла за Мишу! - смеюсь я. - Два Михаила в одной семье - ну, куда годится?


После мы идём в Лавру на Повечерие. Выстаиваем и Пасхальную утреню, конечно. Яблоку негде упасть, но стоять легко, радостно. А. М. шёпотом спрашивает, хорошо ли мне. Мне - очень хорошо.


На обратном пути в гостиницу я беру его за руку. (Принц чуть вздрагивает, но оставляет свою руку в моей.) Это ничего не значит и ни к чему не приглашает! Просто раз в году, после "Христос воскресе!", человек безгрешен, и о такой малости можно не думать.

Сладко я засыпаю. Эту запись я сделаю уже в воскресенье.


Часть третья


Светлая седмица


19 апреля 2009 года, Светлое Христово воскресение

Утром за завтраком в кафе мы съедаем два крашеных яйца и маленький кулич. Принц рассказывает мне легенду о Марии Магдалине и императоре Тиберии, которую я, конечно, слышала и раньше.

- Ну, от отца, конечно, - соглашается он.

- Нет, не от папы. Хотя кто ж знает... Вообще, мне древность ближе, чем современность или там девятнадцатый век, по которому все так сходят с ума, школьные учителя особенно. Мир не очень-то ушёл вперёд после третьего века, как я погляжу! Что, "по-обскурантистски" это звучит? В духе Победоносцева?

Вместо ответа А. М. рассказывает о Константине Петровиче Победоносцеве и его переписке с Достоевским. Умнейший, оказывается, был человек! А изображают его сейчас... вот прямо как меня после урока с Викторией Денисовной. "История пишется победителями, история мысли - тоже" (от Принца). Одна из причин, по его словам, малоизвестности другого Константина - Леонтьева, могилке которого мы вчера поклонились.

- И это очень обидно! - вырывается у меня.

- Ещё бы!

- Но кроме массовой, официальной истории есть ведь и потаённая? То, что вы передаёте мне, - разве это не потаённая история мысли? А ваша книжечка, которую вы пишете?

- Может быть...

- Я её сохраню, - обещаю я. - Это будет моя история. Моя личная, ничья больше.


Сегодня мы не делаем и не изучаем ничего важного. Продолжаем гулять по городу. Я чувствую себя школьницей на каникулах. Рассказываю Принцу всяческие смешные байки из деревенской жизни, вроде слуха о том, что в сельпо наконец-то завезли "задние", "мясистые" куриные лапы, а не передние - и нашлись ведь те, кто купился! Изображаю деревенских старух - бабу Гелю, бабу Манефу - и их вопросы батюшке вроде того, можно ли "крестить кошочку", а то ведь она все половицы обо...ла. Мы вместе смеёмся. Наверное, мне должно быть стыдно за то, что я так бесполезно провожу время? Должно быть, но мне не стыдно. У всех бывают выходные, в том числе и у духовных учеников.

Я прошу А. М. тоже рассказать мне что-нибудь забавное, случай из "командировки". Он вспоминает, как его в Каире каждую ночь ровно в два часа будил азан - призыв к намазу, - и напевает его, мастерски, со сложными переливами, прямо как настоящий муэдзин. Какая-то православная бабушка шарахается от нас. Мы снова смеёмся.

Я прошу спеть его ещё - только не такое тоскливое, как "По дороге в Загорск", и по возможности духовное, не Файруз, чтобы не пришлось потом извиняться. Он, улыбаясь, отнекивается. Я настаиваю. Принц вполголоса поёт:


There is no rose of such virtue,

As is the rose that bare Jesu.


Слова - христианские, но мотив - ближневосточный. Мистер Азуров вообще виртуозно воспроизводит арабские мотивы. Подслушал он эту мелодию где или сам сочинил, на месте?

- Как странно в вашей песне соединяется христианство и Ближний Восток! Какое непривычное сочетание!

- Действительно... Вот бы авва Джиджой, родом из Египта, удивился.

- Ну вас! Вечно оставляете меня в дураках... Ещё думаю: Богоматерь - единственная Роза во всём свете, которая расцвела полным женским цветом, но осталась невинной. Наверное, никому больше это не под силу.

- Верно.

- Хотела узнать от вас о...

- ...О романтической любви и её опасностях?

- Как вы угадали?

- Тут несложно было угадать, - признаётся он. - А сама тема - тяжёлая и... грустная. Пожалуй, отложим её до завтра.

- Ещё бы не грустная! Вы - человек Пустыни...

- Это слишком лестно для того, чтобы быть правдой, - замечает Принц.

- Нет, всё же. ...Пустыни, а глаза Пустыни совсем иначе смотрят на то, что мир считает самой большой радостью в жизни. И это замечательно. Кто бы мне ещё сказал, что эта тема - тяжёлая и грустная? Даже отец Вадим не сказал бы...

- Я рад, что вы именно так тоже готовы на неё поглядеть. А то я уж... вы не обидитесь, если скажу?

- И не думала.

- ...А то я вчера самую малость перепугался, когда вы меня взяли за руку.

("Перепугался"! Конечно, ведь я тот ещё монстр!)

- Вы вечно боитесь, вам вечно мерещатся ужасы на пустом месте! - насмешливо отвечаю я. - Не волнуйтесь за меня так: если б я собралась "строить личную жизнь", по вашему выражению, я бы не вас выбрала, а Мишу. Да и как же я вас отниму у вашей... красавишны!

Принц смеётся, отмахиваясь рукой.


Мы сидим на скамейке в Лавре и пьём горячий сладкий шиповник, который купили в "Архондарике" - местном кафе. Опрятный улыбчивый старичок останавливается напротив. Возможно, это местный блаженный, не такой, как я, а настоящий. Весело глядит на нас чистыми голубыми глазами:

- Никак, батюшка с дочкой? Или... духовной дочкой?

Я киваю, улыбаясь.

Старичок меж тем вглядывается в А. М.: смотрит тому не в глаза, а в лоб или чуть повыше.

- Никак... в дальнюю дорогу собирается батюшка?

Мне становится не по себе.

- Совершенно справедливо, - отвечает Принц. - Благословите, милый.

Поставив стакан на скамью, он складывает руки лодочкой, но старичок не даёт своей руки, а благословляет его издали - троекратным крестным знамением, медленным, торжественным. Без слов уходит.


В поезде А. М. вполголоса, чтобы не мешать другим пассажирам, читает мне отрывки из "Уединённого" Розанова. Рассказывает, кроме прочего, об одной из главных трагедий жизни философа. Аполлинария Суслова, роковая дама девятнадцатого века (вот мерзкая тётка!), уже разойдясь с тем, не давала ему развода. Со своей второй женой, любимейшей, кроткой, верующей женщиной, Розанову пришлось венчаться тайно.

- Несчастная, несчастная, - бормочу я. - Его мне, конечно, жалко, но её - жальче. И батюшка ведь тоже взял тяжесть на душу, обвенчав женатого. Папе, помнится, однажды предлагали такое... Б-р-р!

- Осуждаете?

- Куда мне осуждать? Я - семнадцатилетняя дурёха, которая в жизни почти ничего не видела! Малый грех может прекратить большой, а её на тайное венчание, как вы сказали, сам преподобный старец Амвросий благословил. Куда мне против старца Амвросия! Нет, а - ужас. Как любовь между мужчиной и женщиной ломает и рвёт человека! Я в этом смысле невинна, я, кажется, "романтический дальтоник", и слава Христу, что так! А всё же Мишутке от меня досталось. Стыдно...

- Но не из жалости ведь жениться и рожать детей, правильно?

- Думаю, многие так и делают - из жалости. Я бы... я бы сама так сделала. Я ведь в Чистый четверг чуть не дрогнула. Не подойди я к вам третьего апреля, была бы уже помолвленной невестой. Я за них помолюсь сегодня! И за Василия Васильевича, и за Варвару Дмитриевну.


И я вправду молюсь, уже дома. Молюсь, после пишу дневник сразу за оба дня. Недолго сижу в своей тёмной кладовке: она - моя маленькая Лавра, моя тихая радость. Уехала из большой, так пусть останется у меня маленькая.


* * * * *


20 апреля 2009 года, понедельник

Дождливый день.

Принц приходит в обычное время, около пяти. Он менее разговорчив, чем обычно, будто даже немного испуган. После ужина мы проходим в комнату.

- Видимо, сегодняшняя тема - романтическая любовь? - начинает он.

- Верно.

- Та самая, которую я хотел отложить или вовсе не подступаться к ней...

- Уж извините! Считайте меня пареньком, кем-то вроде старшего товарища, и будьте, пожалуйста, со мной откровенны, как были бы откровенны с ним, - говорю я заранее запасённую фразу.

- Да, действительно, `in for a penny . . .' Да и нехорошо разрушать наше товарищество моим страхом, может быть, надуманным. Но помимо того, что сама тема вызывает у меня оторопь, я по этой теме - самый малопригодный учитель.

- Потому что её не изучали в ЛГУ? - невинно интересуюсь я, включив "блаженную Феодору".

- Нет, не потому. Потому что ни одна из моих... симпатий к другому полу не завершилась счастливо.

- Включая последнюю... Извините, это грубо. Но к кому же ещё мне обращаться? И, может быть, именно такой "негодный", как вы говорите, учитель мне и нужен, потому что я - негодный ученик. Я "романтический инвалид"! Уже говорила об этом вчера.

- Вы наговариваете на себя.

- Нет, нисколько.

- Неужели у вас никогда не было девичьих мечтаний, таких естественных для девочки в пятнадцать - шестнадцать - семнадцать? - осторожно спрашивает Принц. - Неужели вы не увлекались Печориным, Андреем Болконским, Вячеславом Тихоновым или кем там сейчас увлекаются девочки?

- Кем-кем, но уж точно не Печориным и не Вячеславом Тихоновым... Кем они увлекаются? Я и сама не знаю! Не было у меня таких мечтаний, представьте себе. Чистая правда. Может быть, я и мечтала о принце... только Маленьком. А это, как вы знаете, совсем другое.

- Удивительно.

- И мне удивительно. Может, я... не совсем здорова? Только не смейтесь!

- Не мне делать такие предположения, Долли! Я не психолог, хотя в одной стране успешно выдавал себя за него. Вещь нехитрая, и у меня там даже клиентура была! Думаю, вас просто отталкивает то, что вам самой кажется не вполне честным. Романтическая любовь - очень бесчестная тема. Что ж, приступим, перекрестясь и со страхом душевным...


Принц читает мне отрывки из "Мод" Теннисона - на русском, в переводе Кружкова. Здесь, по его словам, нет ничего, что требовало бы напряжения всех духовных сил. Теннисон - не Рильке.


Выйди в сад поскорее, Мод!

Уже ночь - летучая мышь -

Ускользнула в свой чёрный грот;

Неужели легла ты и спишь?

Роза мускусная цветёт,

И луна глядит из-за крыш.

Видишь, стало в саду светать,

И звезда любви в вышине

Начинает меркнуть и угасать

На заре, как свеча в окне, -

И в объятиях солнечных исчезать,

Тая в нежном его огне.


И сказал я лилии: "Лишь с одним

Она может быть весела;

Гомон бала ей больше невыносим,

Болтовня толпы тяжела".


Роза алая у ворот

Жарко вспыхивает, как в бреду;

Вот она идёт, моя Мод,

Чтоб утишить мою беду;

Роза белая слёзы льёт;

Шпорник шепчет: "Она в саду";

Колокольчик сигнал даёт,

И жасмин отвечает: "Жду!"


Вот она идет сюда - ах!

Слышу: платье шуршит вдали;

Если даже я буду остывший прах

В склепной сырости и в пыли,

Мое сердце и там, впотьмах,

Задрожит (пусть века прошли!) -

И рванётся в рдяных, алых цветах

Ей навстречу из-под земли.


(Переписала из книжки, которую он мне оставил. Мог бы и не оставлять, могла бы и не переписывать. Ничего, тоже ведь - материал.)

Он заканчивает, и мы молчим. Это не то молчание, как после Пушкина или Рильке. Это молчание неловкости. Что ж, меня предупреждали.

- Отчего вы не взяли Шекспира? - спрашиваю я наконец, чтобы сказать что-нибудь. - Из "Ромео и Джульетты", например?

- Оттого, что Шекспир честнее. Теннисон в этом отрывке - просто эталон бесчестности. Невинной, пожалуй: той, что люди считают простительной...

- ...Но врать без необходимости всегда плохо, да?

(Спросив это, я краснею. А сама? Правда, у меня именно по необходимости.)

- Верно. Что вы здесь услышали? Поделитесь мыслями!

- Сейчас, сейчас... Вот, для затравки: все эти цветы вместе не цветут. Шпорник - это, случаем, не дельфиниум? Наш дельфиниум цвёл в середине лета. А жасмин - в начале.

- Точно! Я и не сообразил, признаться... А в оригинале там ещё есть и страстоцвет: это страстоцвет уронил свою "блестящую слезу", a splendid tear, а не белая роза. Пассифлора - цветок вообще прихотливый...

- Пассифлора, моя знакомая! И, кстати, ночью цветы спят, уж лилии - точно. С кем он там разговаривал ночью? "Наркоман", как бы сказала баба Дуня... Цветы вообще не говорят. Верней, это очень грубо. Они говорят, конечно! Но они не так говорят...

Принц весело смеётся.

- Но это мелочи, наверное, - продолжаю я. - А вот что меня сильно задело: его сердце, даже если он превратится в прах, "рванётся" к этой самой Мод "из-под земли". Разве его любимая - Христос, чтобы воскрешать мёртвых? Разве вообще можно любого человека ставить на место Христа? Ведь тогда мы тем самым Христа ставим на место любого среднего человека! "Баккуроты..."

- Изумительно сказано. Видите, Долли, как пьянящий аромат романтической любви полностью лишает нас соображения, так что временное кажется вечным, а вечное - временным, человеческое - божественным, а божественное - человеческим? А ведь здесь речь ещё даже не идёт о половом влечении: мы вынесли его за скобки, но далеко его за скобки не вынести, этот зверь всегда бродит где-то неподалёку от костра романтической любви.

- Вижу. Сложно не увидеть! Да, именно зверь, и я его рычание тоже знаю... Но мне, Александр Михайлович, хотелось бы понять... понять механику. Как один рычажок зацепляется за другой. Как происходит это ослепление? Я хотела бы, чтобы вы потратили своё драгоценное, без шуток, время на большую глупость, - и, конечно, я пойму, если вы откажетесь...

- Ну, спросите же, чтобы мне понять, отказываться мне или нет!

- Прочитайте мне, пожалуйста, "Асю", - прошу я. - Медленно, с чувством, с вниманием к каждой фразе, как вы умеете.

- "Асю" Тургенева? Поразительная просьба! Ведь её читают в девятом, что ли, классе?

- В восьмом. В восьмом она пролетела мимо моих ушей.

- Я не захватил с собой Тургенева...

- Я принесла! Взяла в школьной библиотеке.


Принц читает мне "Асю" - полностью. Я слышу эту повесть будто в первый раз. Мучительная повесть, мучительная! Ах, как жаль людей!

Так я винила Мишу, что у меня нет по отношению к нему этого "угара"? Какое счастье, что его не было!

Когда Принц доходит до


- Что мы делаем!.. - воскликнул я и судорожно отодвинулся назад,


я встаю и, шепнув: "Большое спасибо, хватит", начинаю ходить по комнате, приговаривая:

- Как она могла! Как она могла!

- Она - Ася?

- Она - Лидия Григорьевна! Наша учительница литературы в восьмом классе Троицкой школы. Как она могла так нас обманывать! Ведь она спрашивала нас: "Отчего герой отказался от своей любви?"! Подводила вопросами: оттого, что об их любви знал кто-то третий, и это знание "спугнуло робкую птицу чувства". Что за ерунда! Что за чушь! Любить знание не мешает! Оттого он отказался, что жениться на девочке он и не думал, так и брату её сказал! Это не "хрупкая птица чувства"! Это, извините, грех, потому что грех - спать с семнадцатилетней девочкой без намерения на ней жениться, да и ещё и с больной девочкой в придачу!

- Как хорошо, что двадцатого марта моё табу меня удержало! - замечает Принц. - А то бы у меня сейчас со стыда уши горели...

- Извините, я не хотела...

- Всё в порядке. Продолжайте! "...С больной девочкой в придачу".

- Да, с больной! Ася больна. Герой на её болезнь летит, словно шмель на цветок. Не мне говорить, с моим дальтонизмом - тоже ведь болезнь, - но... Как это странно - желать больного, несчастного человека! Если б он её по-настоящему любил - задумался бы на минутку, что именно ей нужно! Может быть, и не брак совсем...

- Признаться, и я сам об этом при чтении думал: хорошо, что мы вместе перечитали. Что ещё вы заметили?

- Герой труслив, - брякаю я. - Ему не времени не хватило, а смелости. "Посудите сами, могу ли я теперь..." А почему нет?! Не "не мог" он, а не хотел! Что ж, дело-то хозяйское. Кому мил поп, кому попадья. Но тогда какое право у него было её желать? Зачем вообще на свидание пошёл?! Передал бы через брата записку... И отчего учителя по всей России год за годом умиляются его трусости?! Ах, "повесть о первой любви"! О первом предательстве!

- Не все согласятся с вами, и я не судил бы Н. Н. так уж строго, но...

- Но вы-то согласны?

- Полностью. Моё суждение, хочу заметить, стоит мало. Я сам - человек неблагополучный, больной и...

- А зверь! - перебиваю я. - Пока не забыла: зверь плотской любви, о котором вы сказали! Ведь он и впрямь всё время ходит неподалёку! О, какой я слепой была в восьмом классе!

Я хватаю книжку, зачитываю выборочное:

- "Они молили, эти глаза, они доверялись, вопрошали, отдавались..." "Ваша! - прошептала она еле слышно". "Уже мои руки скользили вокруг её стана..." Каким бесконечно наивным человеком надо быть, чтобы давать это восьмикласснику!

- Вы, однако, в вашем восьмом классе этого всего не заметили.

- И слава Богу! Ещё не хватало - замечать такое в четырнадцать лет! И это меня девочки называют "блаженной"! Нет, никогда я не пойму взрослый мир с его глупостью... Ужасно грустная повесть, Александр Михайлович. Повесть о несчастных, лишённых храбрости, обманутых людях, о дурмане, который всему миру кружит голову до старости.

- Ах, Долли... - Принц слабо улыбается. - А технику, то есть, извините, механику самообмана, которую вы так хотели понять, - её вы поняли?

- Поняла. Посмотреть на другого через розовое стекло. Увидеть в нём достоинства, которых у него нет. Закрыть глаза на изъяны, проявить глухоту к чужой боли. Глухоту - это прямо обязательно. Горячо пожелать счастья, личного счастья лишь для себя. Что тут не понять! Лучше бы не понимала...

Мы некоторое время сидим молча.

Мои глаза вдруг наполняются слезами.

- Александр Михайлович, - говорю я срывающимся голосом, - я - правда духовный инвалид, если я не вижу красоты этой трижды распроклятой романтической любви? Что ж теперь, и женского счастья в жизни мне тоже не видать? Скажите мне! Скажите мне честно!

А. М. медленно качает головой:

- Вы не духовный инвалид. Вы - невероятно редкий аскетический цветок, и сами того не знаете. Прилягте на диван! Я укутаю вас в плед, принесу вам воды и немного посижу рядом.

Я послушно соглашаюсь. Принц делает это всё. Участливо спрашивает:

- Может быть, и чаю тоже согреть?

- Нет, просто посидите со мной! - прошу я. - Я и так успокоюсь. Авось и засну...

Ещё мы сидим, и я почти полностью успокаиваюсь. Принц вполголоса, едва ли не шёпотом напевает какую-то песню, на английском. Кажется, про младенца-Христа.

- Что это? - спрашиваю я, заинтересовавшись.

- Это Cradle Song Уильяма Блейка, из "Песен невинности".

- А звучит как колыбельная...

- Это и есть колыбельная.

- Ой! - умиляюсь я. - Кто бы вообразил: мистер Азуров поёт мне колыбельную! Видела бы это Оля, да вообще кто угодно из нашего класса! Колыбельная, значит...

К глазам снова подступают слёзы. Только что их не было, и вот - нате пожалуйста. Я не могу их удержать - они льются ручьём. Откуда хоть взялись? Наверное, от этой неожиданной нежности, от него, человека не очень-то сентиментального. Или всё-таки, втайне? Мало я о нём знаю: он, наверное, хотел однажды ребёнка, дочку, которую можно вот так укутать и колыбельную ей спеть, а ни с одной женщиной ничего не вышло...

Об этом тоже больно думать. Я несколько раз шумно всхлипываю (Принц терпеливо сидит рядом). Но и облегчение приходит: как проплачешься, становится легче. Я закрываю глаза, думая, что вздремну буквально минутку, но засыпаю: от переживаний, от усталости.

Когда я просыпаюсь, Принца уже нет. На столе его записка:


I didn't want to wake you up. I will come tomorrow around 5 p. m., as usual.


Ниже прибавлены четыре рукописные строчки.


Sweet babe once like thee,

Thy maker lay and wept for me.

Wept for me, for thee, for all,

When he was an infant small.

W. Blake


И эти четыре строчки я обязательно сохраню. Тоже: какие это строки! Такие простенькие, такие мучительно-нежные, такие глубокие, с великой загадкой нашей христианской веры. В класс А. М. ничего подобного никогда не приносил. Конечно, не приносил - хотя с него, экспериментатора, "оригинала", сталось бы! Но слава Богу, что не додумался. Эти вещи не читают, а поют кому-то, кому очень больно, тогда они и доходят до сердца. А в классе говорить о них? Какая глупость...


* * * * *


21 апреля 2009 года, вторник

В середине шестого урока завуч заходит в класс и просит меня выйти. (Наверное, они, преподаватели, уже молча решили, что мне всё равно не в коня корм. То-то меня аж с прошлой среды ни на каких уроках не поднимают, не спрашивают.)

По коридору она ведёт меня за руку, как ребёнка. Свой кабинет, как уже повелось, запирает изнутри на ключ.

- Ну?! Рассказывай!

- Что рассказывать, Роза Марковна?

- Правду, чистую правду! Не хочешь мне правду рассказать?

- Если честно, совсем не хочу.

- Тогда я тебе кое-что скажу!

Р. М. поясняет, как она меня "вычислила" и что именно "вычислила". Оля сдержала слово, смолчала. Всё вышло иначе.

Её, Розы Марковны, подозрения начались с Надежды Степановны, которая в прошлую среду ворвалась к ней в кабинет, вся кипя, - от неё только пар не валил! "Это просто неприлично! Почему вы ученицам выпускного класса разрешаете жить супружеской жизнью?" За "супружескую жизнь" она, ясное дело, приняла мой недосып.

Кое-как успокоили математичку, но червячок сомнения закрался.

В Страстную же пятницу позвонила ей Любовь Сергеевна, которую Миша через ещё одну родственницу просил избавить от всякого нового сватовства. (Прослушал он мою просьбу! Да разве и обязан был исполнять? Не обязан, но бестолков мальчишечка...)

Тётя Люба её, завуча, спросила, не как обвинение, а женским, бабьим плачем: как же вы позволили девочке съехать и жить на съёмной квартире? "Как же вы разрешили? - вернула ей Роза Марковна. - Это ведь вы - законный представитель!" - "Так я ведь разрешила ради благого дела, ради будущей семьи! А она Мишеньку бросила, на мальчишке теперь лица нет..."

Что ж, Роза Марковна сложила два плюс два. Если "Мишеньку бросила", то уж явно не с семинаристом "живёт супружеской жизнью". Тогда вызвала к себе Соню - вчера - и надавила на мою подругу, а та почти сразу, в слезах, и раскололась про моего не то "мага" (с чего хоть "мага" - оттого, что "приворожил"?), не то "металлиста". Приехали, называется, святые угодники. Вот уж точно "в тихом омуте..." Ну?! А мои какие объяснения на этот счёт воспоследуют?

- Говори, девочка, говори! И, если ты ничего мне не расскажешь, выйдешь ты через эту дверь или с Любовью Сергеевной, или с людьми из органов опеки!

Я не очень боюсь её угроз - хотя кто знает, что с неё станется? Но так утомительно врать... Что же, теперь сочинять третью сказку?

- Вы точно хотите знать правду, Роза Марковна? Всю?

- Она ещё спрашивает! Не ходи вокруг да около со своими загадками!

- Тогда... присесть мне разрешите?

Я сажусь и рассказываю всю правду - про авву Джиджоя, про третье апреля, про духовное ученичество, про мою съёмную квартирку, про жёлтый шарф. Я говорю спокойно, ровно, бесхитростно, не сводя с неё глаз. В каком-то месте моего рассказа Роза Марковна даже не краснеет - у неё лицо идёт пятнами. Она порывается меня перебить, но сдерживается. Я заканчиваю.

Мы сидим молча, не могу сосчитать сколько времени. Кто-то дёргает дверь кабинета. Роза Марковна не трогается с места. Звонит телефон. Она берёт и сразу кладёт трубку.

- Вы мне не верите? - спрашиваю я участливо.

- Я тебе... верю, потому что такого... бреда в страшном сне не увидеть. Да, это всё в характере... этого затейника! И в твоём тоже. Одного понять не могу: влюблён он в тебя, что ли? Уж на что прельстился... Извини, конечно.

- Не за что. Нет, даже и близко нет. Да и я не влюблена.

- А не боишься того, что он на тебя посмотрит - как на женщину?

- Не боюсь. Уж сотня возможностей у него была "на меня поглядеть как на женщину". Вот хотя бы в Сергиеве...

- Вы и в Сергиев ездили?! Зачем?

- "Зачем"! На пасхальную службу.

- Да, конечно... Ах, какая ты... вот уж правда, странная. А если бы всё же поглядел он на тебя так?

- И думать не хочу... Плакала бы, конечно! Покорилась бы.

- Ах, девочка, девочка... Горькая наша доля...

Роза Марковна прячет лицо в ладони, приговаривая:

- Зачем, зачем?!

- Я ведь уже объясняла: он хочет себе доказать, что он не самый плохой учитель.

- В Макаренко, значит, решил поиграть мужик на старости лет...

- Пусть будет по-вашему.

И снова мы молчим. Светлая мысль вдруг приходит мне в голову.

- Розочка Марковна, разрешите, я кое-что покажу вам?

- Что это?

- Это мой дневник, личный. Беру иногда с собой в гимназию, перечитываю. Вот, сегодня тоже взяла. Он не для чужих глаз! Вам показываю первой. Я знаю, что вы мне до сих пор полностью не поверили. Но уж своему дневнику я не совру, правда?

Я осторожно снимаю замочек, открываю дневник на третьем апреля.

Роза Марковна, вздохнув, придвигает его к себе и читает. Проходит полчаса и больше, а она всё читает. Листает страницы, улыбается над одними, хмурится над другими. Я жду - терпеливо, но с замершим сердцем.

Завуч закрывает дневник. Несколько раз моргает и произносит не своим голосом:

- Девочка, ты вправду блаженная. Вроде Ксении Петербуржской.

Встряхнувшись, она добавляет своим обычным, "завучевым" тоном:

- Я этого дневника не читала, а ты мне ничего не рассказывала. Любови Сергеевне позвоню сегодня и скажу ей, что ты потому живёшь сейчас одна, - одна, слышишь? - что проходишь духовный кризис, самоопределяешься в вере. И я ей не совру, потому что очень может быть, что это всё и есть - кризис. Уж как ты там с ней договоришься, смотри сама.

Вместо ответа я подхожу к ней и просто её обнимаю.

- Ну, ну, брось эти свои штуки! - требует она. - Брось, слышишь! Брось... у меня же тушь потечёт, дура...


От всех этих новых волнений я обескровлена. Долго гуляю по городу и еле успеваю предупредить Принца, что приду домой позже. Хорошо, что у него есть второй ключ.

- Простите, я не приготовила ужин! - спохватываюсь я на пороге.

- Ужин сегодня приготовил я, - объявляет он, улыбаясь глазами. - For the sake of a nice variety. Ничего сложного: вареники с сыром, да салат порезал.

- Ой, как мне стыдно...

- Вам было не до того, - он усмехается. - Роза Марковна мне звонила недавно. Наши показания, видимо, совпали, оттого она немного успокоилась.


На "полноценный урок" сил у меня нет, оттого мы просто слушаем музыку с его ноутбука: ноктюрны Шопена.

- В вас... откликается? - осторожно спрашивает меня Принц.

- Да, - подтверждаю я. - Похоже на кружевную скатерть. Очень красиво, очень. Но это хрупкая красота, вроде платья на выпускной. В поле в таком платье не выйдешь. А у человека, каждого, есть своё полё, в котором нужно работать. И нам для этого поля нужна одёжка попроще. Но не думайте, я Шопену не враг! Хорошо его изредка послушать: поглядеть, как снежинки кружатся...

- Сегодня и кружились, утром.

- Да, а сейчас снова капель... Если слушать Шопена слишком много, то, сталкиваясь с миром, с пошлостью мира, оказываешься беззащитным. Вот я сегодня столкнулась...

- Долли, разве это пошлость! Это естественная, почти материнская забота в грубых рукавицах администратора. Вы и не знаете настоящей пошлости... И к счастью.

- Или к несчастью. Я бы хотела "отправиться на Хитровку", словно великая княгиня Елизавета Фёдоровна. Помните, вы рассказывали о ней в Сергиеве? Я хотела бы знать...

- ...Пределы человеческой низости?

- Да, что-то вроде, потому что вы уедете, и надолго, а жизнь меня будет сводить с разными людьми. Но так, чтобы не нырять в омут с головой, а как бы постоять на бережку. Так вообще можно? Сложные задачи ставлю, да?

- Непростые, верно. Знаете, Долли, у меня есть один знакомый, верней, одноклассник. Преуспевающий человек; он сейчас владеет баром под названием "Ша_Love_ы", причём Love в названии написано по-английски. Он с самой осени, когда услышал, что я вернулся, порывается со мной встретиться, а я всё отказываю под разными предлогами. Я мог бы его пригласить в гости. Думаю, он доставит материал для урока, и даже с лихвой.

- Приглашайте!

- Только... может быть, на дачу? Мне будет неловко, если он явится к вам домой.

- Почему?

- Вы увидите.

- Может, вы меня и вообще спрячете, когда он придёт? Там, в шкаф, из которого можно подслушать?

(Говорю я это с юмором, конечно.)

- Я бы спрятал, - серьёзно отвечает Принц. - Я только за вас и беспокоюсь.

- Вон как! Значит, прямо совсем хищный зверь?

- Прямо совсем хищный.

- Дайте мне подумать... Нет, не буду думать: звоните и приводите, только предупредите меня, чтобы я заранее скрылась с его глаз. И давайте здесь, не на даче. Я не хочу, чтобы он знал адрес дачи!

- А я не хочу, чтобы он знал ваш.

- Про меня ему знать и совсем не обязательно! И про дачу никому не надо знать. Дача - последнее убежище.


Вечером, уже после ухода Принца, мне звонит тётя Люба (а что ж не раньше?) и плачется в трубку. Ах, как же... Как же так... Какой хороший мальчик...

Это продолжается достаточно долго, пока я наконец не "гавкаю" на неё:

- Хватит! Хватит, тётя Люба! Ничего не хочу слышать! Не пойду я за вашего "хорошего мальчика", не пойду! ("Сама иди за него замуж, если он такой хороший!" - чуть не срывается у меня с языка. Этого я не говорю, конечно. Так вообще-то в её жизни и случилось: тоже ведь она венчалась с "хорошим мальчиком", который через год, неизвестно почему, сделал ноги. Уже писала об этом. Ах, взрослые! Удивительная ваша черта - приглашать нас повторять ваши собственные ошибки!)

Тётя Люба просит встретиться со мной, для чего она специально приедет в город. Скрепя сердце я соглашаюсь на пятницу. И на дольше бы отложила...


Пишу дневник. Ты меня сегодня спас, мой миленький.

Показалось, или девочки на меня теперь как-то странно поглядывают?


* * * * *


22 апреля 2009 года, среда

А. М. договорился с Геннадием, владельцем заведения "Ша_Love_ы", на сегодняшний вечер. Я прихожу домой пораньше и раскидываю на столе книжки, чтобы имитировать творческий, "мужской" беспорядок. Прячу все следы моего присутствия в кладовку. В ней же я и сяду: у меня там уже и стульчик припасён. Кладовка отделяется от комнаты только дверью. Мне будет слышно каждое слово.

Я сажусь в своё укрытие минут за двадцать и успеваю немного посидеть в тишине. Кажется, я засыпаю.


Мне снится лестница, по которой я спускаюсь вниз, куда-то очень глубоко, где плещется чёрная вода.


Я просыпаюсь от звука мужских голосов и звона стаканов.

Геннадий, судя по его голосу, - тучный, "мясистый" мужчина, жизнерадостный весельчак ("Весельчак У", - всплывает в памяти откуда-то из детства). Я могла бы посмотреть на него в щёлку, но отчего-то брезгую. Голоса мне достаточно.

И чт" говорит этот голос, Господи Боже святый!

"Ша_Love_ы" - это, как я и думала, притон под видом питейного заведения (точнее, полупритон). Смакуя, с деталями, его хозяин обсуждает цены на ........у второй свежести в наши дни (это слово я не хочу расшифровывать: оно означает женщину, на которую смотрят как на телятину или свинину, причём видят в ней только один орган).

"Ша_Love_ы" - ещё и съёмочная площадка для съёмок "фильмов для взрослых". Если это - взрослость, дай мне Боже никогда не становиться взрослой! Принц глубоко в душе - такой же, как и я, ребёнок, с облегчением понимаю я, что понимала и раньше. Одно только и есть мне облегчение в моём чулане...

За полчаса я узнаю столько гадких подробностей о "взрослых фильмах", сколько в жизни бы не узнала (и дай Бог, больше не узнаю). Во всех этих подробностях ужасна рутина, повседневность греха, деловитого, наглого и такого же бесстрашного, как бесстрашны, например, мясники в своём деле. Да и то, чего им бояться? ........а почти никогда не ропщет. Правда, иногда они, "хозяева", "боги", проявляют и выдумку.

Нет, даже здесь мне незачем писать всё, что я слышу. Но забыть того, что я слышу, я не могу: мерзкие картинки выжигаются в моей памяти.

Стаканы звенят; владелец "Ша_Love" хмелеет и всё больше распускает язык. Принц, кажется, не пьёт; отвечает ему иронично, сдержанно. Меня мутит; мне хочется выйти и спустить с лестницы этого "крокодила Гену". (Про "крокодила Гену" я написала зря: этот тип позорит честное имя любого крокодила.) Так делать нельзя: я с ним не справлюсь. Милый мой! Разбей уже бутылку о его голову!

Наконец хозяин притона, спотыкаясь, бредёт к выходу. На пороге он последний раз спрашивает Принца, почему тот отказывается от щедрого предложения подогнать ему двух роскошных тёлочек почти даром. Импотент? Или больше по мальчикам? Дверь закрывается. Выждав три минуты, я выхожу из чулана.

Принц собирает остатки закуски в пакет для мусора. Поворачивает ко мне виноватое лицо:

- Мне очень неловко... Плохая была идея!

- Я сама просила... Б-р-р! Хоть дом после него освящай!

- Хорошо бы открыть окна настежь и уйти на прогулку, - предлагает он. - Только подождите, пока его такси отъедет. Всё в порядке - уже!

(Мои окна выходят на улицу.)


На улице я одно время молчу, а после набрасываюсь на Принца с вопросами:

- Александр Михайлович, высказывать своё "Фи!" глупо: никто ведь не просит поглядеть в микроскоп на бактерию, только чтобы потом рассуждать: "Экая гадость!" Никто меня не тянул за язык. Я хочу осмыслить это, понять, откуда берётся такой склад ума, такое бесстрашие во грехе, такая слепая уверенность, что после смерти для него всё кончится?

- Проще говоря, откуда берётся зло в мире?

- Нет, не совсем... "Ша_Love_ы" - это не всё зло мира! Но, кстати: как он даже чистейшее слово испоганил! То же самое слово, про которое апостол Павел говорит: любовь долготерпит, милосердствует... Ему... мама не читала сказок на ночь?

- Возможно, не читала, - Принц грустно улыбается. - Вообще, цинизм в обращении с другим полом часто исходит из недостатка материнской или отцовской любви, Долли.

- И, может быть, любой цинизм - от недостатка любви?

- И, может быть, любой.

- А что, Наташа... тоже в своей семье от этого пострадала?

- Не могу сказать с уверенностью: чужая душа потёмки.

- Может, она в вас отца искала, а не любовника? - вдруг озаряет меня.

- Если и так, она не сумела об этом сказать, увы.

- Кто вообще в семнадцать лет умеет говорить такие сложные вещи?

- Вы сумели. Оттого я сейчас отвечаю на ваши вопросы, а не на её. И вопросы ваши - сложнейшие! "Зло в мире" оставим на другой раз, но про "Ша_Love" я скажу вам...

Принц некоторое время идёт рядом молча, собираясь с мыслями.

- Вы помните ваш сон о Сатане, Дарья Аркадьевна? - начинает он. - Сатана не обязательно рогат и мохнат. У него - тысяча ликов, и самое точное, что про него можно сказать, - это слова абсурдистского стихотворения, которые выскальзывают из пальцев, потому что мы не знаем, что они значат...

- Хотела попросить вас записать вашу лекцию о Жаберволке, чисто для меня! Перебила, извините.

- Я попробую. Думаю, один из ликов этого Существа, одна из крупных демониц в его иерархии - тот самый дух, который вдохновляет хозяев "Ша_Love" и подобных им людей. Это дух Вавилонской блудницы Откровения, облечённой в порфиру и багряницу, украшенной золотом и драгоценными каменьями. Это дух Анти-Розы. А если быть точным, дух Анти-Богоматери.

- Как-как? - я покрываюсь гусиной кожей от этого жуткого названия.

- Анти-Богоматери - твёрдо повторяет Принц. Вы ведь помните, что there is no rose of such virtue, // As is the rose that bare Jesu? Точно так же there is no thorn of such depravity, // As is the thorn that will bear the Enemy. (Я не знаю половины английских слов, которые он произносит, но с ужасом понимаю каждое.) Богородица целомудренна. Анти-Мадонна презирает целомудрие. Богородица потрудилась матерью. Анти-Мадонна презирает труд беременности и деторождения - и всем людям на земле хотела бы внушить то же презрение. Богородица родила Спаса. Анти-Мадонна родит Антихриста.

- Как она его родит, если не хочет рожать?!

- Засеяв умы людей развратом и подготовив их к его приходу.

И снова мы идём молча. Сердце у меня стучит; стучит кровь в висках.

- Вы... напишете об этом в своей притче? - робко спрашиваю я.

- Боюсь, что нет: писать об этом слишком страшно. Так же не нужно об этом писать в притче о Принце, как записывать пьяные Генины признания in full letters. Да и кто я, Долинька, чтобы писать о таком? Отец Павел Флоренский? Может быть, мейстер Экхарт или Якоб Бёме? Я - отставной козы барабанщик, неудавшийся педагог православной гимназии, пародия на "арабского Штирлица". Не мне возвещать миру об Анти-Мадонне.

- А я вам верю, - вырывается у меня. - Знайте, что я вам верю!

- Спасибо.

- Тяжко, ваше высочество, тяжко! Сегодня...

- ...Измучил вас Гена сегодня?

- Что там Гена! Сегодня заглянула я в один из ликов Сатаны, снова. Или в первый раз. Вы... дадите мне благословение всю ночь молиться?

- Долинька, только не всю ночь, ладно? Завтра обычный будний день, и у вас уроки с утра.

- Да, обычный. Тяжело наша учёба сочетается со школьной... Только не вздумайте исчезать! Вы ведь придёте завтра около пяти, к ужину? Вы не пропадёте?

Принц кивает, слабо улыбаясь.


Вечером я и впрямь долго молюсь, на чётках, которые купила в Лавре. После полчаса вглядываюсь внутрь себя в кладовке - и, только увидев, что полностью отошла от ужаса, сажусь писать дневник.


Видит Бог, не знаем мы, чего хотим. Как умело меня Принц подвёл к самому краю, какую бездну показал мне! И как крепко всё время держал меня за руку!

Христе Боже наш, защити нас от Вавилонской блудницы.


* * * * *


23 апреля 2009 года, четверг

Нет, мне не показалось. Сегодня на обеде девочки собрались в кучку, о чём-то смеялись; когда я вошла в столовую, примолкли. Глядят на меня, будто что-то замыслили.

Хотела подойти и спросить у них прямо: в чём дело? Махнула рукой...

Соня, пожалуй, могла бы сказать. Болеет Соня, узнать не у кого.


Принц вечером приносит три толстенные книги. Чувствую, урок предстоит непростой.

- Кем вы сегодня будете меня потчевать? - спрашиваю я. Он юмористически поджимает губы:

- Для начала тем, кто у вас заслужил имя истерика. Вашим тёзкой, Дорофея Аркадьевна!

- Достоевским?

- Им самым. Мы будем штурмовать высоты теодицеи. По крайней мере, совершим первое наступление.

А. М. делает небольшое предисловие. Достоевский, говорит он, - точно не враг вере. Это - христианский, христианнейший писатель. Для создания благого образа Православия вообще и монашества в частности он сделал больше, чем иные митрополиты. И между тем именно в "Карамазовых" он собирает воедино едва ли не все возможные обиды светского образованного человека на веру - на Бога! - и предъявляет Богу такой "иск", которому бы любой атеист позавидовал. Зачем он это делает?

- И правда, зачем? - не понимаю я.

- Полагаю, затем же, зачем я принёс в класс статью о гомосексуалистах в британских школах! Он приглашает думать. Не буду вас пытать "Инквизитором", но "Бунт" мы изучим.


Принц читает мне главу "Бунт". Иван желает вернуть Господу Богу билет. "Остановите землю, я сойду". Как знакомо...

Когда он заканчивает, я не спешу ничего говорить, только зябко кутаюсь в плед.

- Ну, что же? - подбадривает он меня. - Что бы вы ответили Ивану?

- Я бы с ним и говорить не стала, - я пересаживаюсь на стул. - Больной человек. Его лечить надо, а не говорить с ним.

- Метко, умно! Но, Долли, неужели с больными совсем не нужно разговаривать? Его брат, так многим на вас похожий, им не побрезговал.

Мне становится неловко:

- Да, конечно, нужно! Только такие болезни не разговорами лечатся.

- Помню, помню! Мы возвращаемся к нашей беседе на лавочке третьего этажа. К тому, что вы тогда мне сказали: они лечатся молитвой. И в этом - большая правда. Но, будь в этом вся правда, мне не нужно было бы писать о том, что Христос есть пространство. О, если бы душа верующего всегда была защищена от сомнений!

- При сомнениях тоже надо молиться, а не умствовать... Хорошо, - сдаюсь я. - Хорошо, допустим. Попробую сказать кое-что, чтобы не выглядеть словно Наташа или Варя, которым материал неприятен, и на этом точка. Истеричен, наверное, не сам Достоевский, а его герои. Иван, например. Иван ведёт себя как ребёнок, но капризный, злой ребёнок. Ах, мир не по мне! Ах, добрый боженька не сошёл с неба и не построил нам Царства Божия на земле! Ах, мне, дитяте, не дали в руки спички, молоток и пистолет!

- Отлично сказано, отлично... И всё же: за что маленькую девочку на всю ночь заперли в отхожем месте?

- За то, что она... а вообще, не ему бы говорить, умнику! Сколько вашему Ивану в романе лет?

- Двадцать четыре, кажется.

- И что, он в двадцать четыре хоть одного ребёнка на ноги поднял? Ночи не спал? Это он, бездетный, собрался судить её родителей?

- Грубый аргумент, но весомый. А что сказать матери сына, которого растерзали собаками? Что мать скажет обидчику на Страшном суде?

- А что, это Господь Бог мальчика терзал собаками?

- Нет, конечно. Отчего Бог допустил?

- А как бы Он мог не допустить? Люди так устроены, что сами решают.

- Великий аргумент о свободе воли, который вы открываете самостоятельно... Что же, Господь не всемогущ?

- Всемогущ, конечно.

- Почему Он тогда не остановил злого барина?

- Потому что... (Я расхаживаю по комнате.) Потому что из боли мы тоже учимся. Из полной меры боли, а не из игрушечной.

- Не слишком ли много боли?

- Для кого - для ребёнка? Он умер и в Рай попал. Для вашего Ивана Рай и Ад, видимо, пустой звук! Он всё меряет земной справедливостью. А на земле жизнь не заканчивается!

- Нет, но для матери?

- Пусть он окажется на месте матери, - упрямо говорю я. - Пусть окажется, и пусть сам тогда решает, сколько боли он готов перенести. Что он-то сделал для матери, умник? Развязал её кровавые бинты и стал ими размахивать словно красным знаменем, точь-в-точь некоторые наши девочки после Наташиной выходки. "Ах, поглядите, как страдают настоящие православные!" - про меня, про то, что я лицо спрятала в ладоши. А до меня им и дела не было! И Ивану ни до кого нет дела, кроме своей обиды.

Принц шутливо поднимает ладони вверх, будто показывает, что сдаётся:

- Вас не сбить!

- А хотели сбить?

- Хотел испытать.

- Опасное испытание, Александр Михайлович! В начале нашей работы я бы от вас убежала после него. Подумала бы, подрываете мою веру.

- Но... не совсем бесполезное?

- Нет, наверное, не совсем...


Принц рассказывает мне о теодицее - "оправдании Бога" - и о том, как "Бога оправдывали" великие мужи Церкви и светские философы. Я слушаю и изумляюсь: разве Бога вообще нужно оправдывать? Все эти рассуждения можно, при усилии, понять умом, но моего сердца они не зацепляют.

- Знаете, Алексан-Михалыч, - не выдерживаю я, - похоже, не гожусь я в богословы! Уж ведь предупреждала... Не верю ни тому, ни другому, ни третьему.

- Не верите их логике?

- Да при чём тут логика?! Красивая логика, и спасибо им тоже нужно сказать за то, что потрудились они все ради веры. Только... только знаете, на что это похоже? На то, как если бы вас спросили: вправду ли ничего не было между вами и Алей вечером двадцатого марта? Это не очень бестактно?

- Оставим такт в стороне ради дела. Продолжайте!

- ...Спросили бы, а вы бы принялись доказывать, что не было. Один бы довод привели, другой... Да больно-то проку! Ведь не видел вас вдвоём никто, кроме Бога! Ну кого бы вы убедили из тех, кто вам не верит? Я - верю. Мне и доказательства не нужны.

- Умнейшие вещи вы говорите, чистое удовольствие беседовать с вами... А если - представим себе! - если Алиса, уже став взрослой женщиной, захочет написать мемуары и в них откроет всю правду? Мне и тогда не поверят? Применительно к Богу это подобно доводу ad mysticum, не ad rationalem.

- У меня плохо с латынью, но я поняла. Боже мой, какой вы наивный, милый человек! Не поверят, конечно! И мистику вашему тоже не поверят, хоть он увидит Христа лицом к лицу. Когда это иваны верили мистикам? Скажут, что Аля защищает любимого, а мистик льёт воду на свою религиозную мельницу.

- Что же, бессмысленна вся теологическая учёность?

- Бес... нет, не спрашивайте меня об этом! Я не Кумская сивилла, чтобы о таком рассуждать. Я девочка, Александр Михалыч, и мне семнадцать лет. Куда мне рассуждать о нужности богословия! Богословие - как высшая математика, а я и по школьной математике недавно пару схлопотала...

- Понимаю! - он словно слегка огорчён. - Но мне будет так жаль, если всё, что религиозная философия сказала о Боге, покажется вам просто скучным делом Ивана.

- А неужели у вас нет чего-нибудь ещё кроме Ивана и этих... Божьих адвокатов?

- Представьте себе, есть. Одна... проповедь.

- Ваша?

- Нет, не моя. Попробуем?

- Жаль, что не ваша! Уж конечно, попробуем.


А. М. читает мне "Возвышенное поучение, заключённое в мысли о том, что пред Богом мы всегда не правы".

Это удивительное, удивительное поучение! Несколько раз я останавливаю его и прошу повторить ту или другую фразу. К концу встаю и иду умыться холодной водой: меня даже немного разожгло. Возвращаюсь.

- Вы и приободрились, и посвежели! - хвалит меня учитель.

- Да, посвежела. Вот, нашёлся же кто-то... Я так рада! Кто этот замечательный батюшка?

- Этот "замечательный батюшка" - Кьеркегор, датский философ XIX века.

- Запишите его имя в мой дневничок. И оставьте мне книгу на ночь, хорошо? Я перечитаю. Знаете, он будто прямо про меня сказал: если мы любим кого-то, мы в споре с ним не хотим оказаться перед ним правыми, нам это будет больно. Вот и я весь вечер чувствовала, что оказываюсь в споре с Иваном и другими умниками правой, и мне это было, из-за вас, почти больно...

Я краснею, сообразив, чт" сказала. Но А. М. только улыбается:

- Let's call it a day, Dolly. Я действительно раз за разом ошибался сегодня, давая вам малопригодную для вас пищу, пока не подобрал к вам "датский ключик".

- Отличный ключик... Вы, может быть, слегка во мне разочарованы? Вам было бы интересней учить мальчика?

- Я вами восхищён, как и почти всегда.

- Вы не поняли ничего... в дурном смысле?

- О, нет! Вас нельзя было понять в дурном смысле.

- Завтра мы начнём позже часа на два: приедет тётя Люба, я должна буду с ней встретиться, - вспоминаю я с досадой. - Это ничего? На выходные вы никуда от меня не сбежите? Нет? Ну и славно...


Принц похож на маленького стойкого солдатика. Он поставил перед собой цель оправдать передо мной Бога - милый, забавный - и в итоге её достиг, разыскал слова для моей веры. Вооружил меня умным именем. Если спросят меня теперь: "Чья теодицея кажется тебе наиболее убедительной?" - могу смело отвечать: "Кьеркегора, датского философа XIX века". Только кто же меня об этом спросит? Глупая, Дашка, глупая...


* * * * *


24 апреля 2009 года, пятница

Серый сегодня какой-то день, серый, беспросветный.

Тянутся уроки, никому не нужные. Вместо английского (замену А. М. пока не нашли) нам временно воткнули в расписание ОБЖ. Ведёт его Виталий Степанович, бывший военный. В. С. диктует скучнейшую лекцию громким командным голосом. Я не пишу; не таясь, перечитываю Кьеркегора.

- Дарья! Дарья Смирнова! Встань, будь добра! Два вопроса к тебе. Вопрос первый: что это ты такое читаешь? Вопрос второй: то, что ты читаешь, важнее приёма Геймлиха, да?

Я встаю, оправляю платье. Говорю, глядя в глаза учителю, спокойно, ровно:

- Ответ первый, Виталий Степаныч: я читаю "Возвышенное поучение, заключённое в мысли о том, что пред Богом мы всегда не правы" датского философа Кьеркегора. Ответ второй: а Бог его знает, что на самом деле важней...

В. С., кашлянув, отводит глаза и разрешает мне сесть. Приятно быть "юродивой", хотя бы в масштабах класса. Только вот с шепотком за спиной ничего не сделать...


Соня появилась сегодня. За обедом на большой перемене я спрашиваю её напрямую:

- Сонечка, ты не знаешь, отчего на меня все косятся и говорить со мной не хотят? Бойкот, что ли, мне объявили?

- Ох, как неприятно... Нет, Дашенька, не бойкот. Тебе объявили порицание.

- Серьёзно?! - я даже привстаю на месте, обвожу взглядом одноклассниц. - Вы объявили мне порицание? Можно узнать, за что?

- Соня тебе расскажет, - ехидно отвечает Ксения. Все остальные молчат, уткнувшись в свои тарелки.

После обеда мы поднимаемся в рекреацию и садимся на скамейку напротив лестницы в храм.

Я узнаю от Сони подробности. Оказывается, стоит только провести хоть одно "собрание класса", и дальше трудно остановиться. Новое собрание позавчера созвала Ксюша; Оля как новая староста могла бы сказать "нет", но не захотела. Ксюша-то здесь при чём? - изумляюсь я. - Какой зуб она на меня имеет? Какое я ей зло причинила?

Соня поясняет: зуб - не на меня лично, а на "православный лагерь" в целом. Оказывается, Ксюша симпатизировала Але Флоренской (надо же, ты подумай!) и особенно её "смелому лесбиянству" (чушь собачья!). Прошлое собрание она посчитала атакой "патриархального большинства" на "сексуальное меньшинство" нашего класса. В её картине мира сразу стало ясно, на чьей стороне правда. Вот ей и захотелось нанести "большинству" урон, ну, а я известное "знамя" этого большинства, оттого мне и досталось.

Но так совпало, что девочки мной и вправду недовольны: не прямо чтобы злы, а недовольны. На меня сердятся. Я слишком много себе позволяю ("Вот хоть сегодня!"), мне слишком многое спускают учителя. Я выторговала себе у директоров поблажки, которых больше никому, никому не разрешили. Я не посещаю историю Церкви и Закон Божий, а это, между прочим, даже неприлично для православной девушки, и не нужно ссылаться на семинариста, который будто бы меня всему научит: отец Вадим - выдающийся клирик, а не какой-то забитый, бесправный, никому не известный семинарист, может быть, ещё и малограмотный! Я беспардонная. Я хвастаюсь своими "бессонными ночами" прямо на уроках. Всем хочется так же! Каждая хотела бы после уроков не в унылых репетициях школьного театра участвовать, играя "Добродетель" или "Коварство", а лежать в постельке с мальчиком из семинарии, который, как кое-кому известно, вовсе и не мальчик! Я, такая смелая, могла бы возглавить движение за права старшеклассниц! А мне и дела до чужих страданий нет... В общем, вынесли вопрос на голосование и решили мне на первый раз погрозить пальцем. (А дальше что, интересно, будет - объявят бойкот?) Хочешь узнать, кто голосовал "за"?

Я отказываюсь: спасибо, не нужно. Соня, похоже, не голосовала "за". Но и "против" она тоже почти наверняка не голосовала.

"Порицание", надо же. "Большинство", "меньшинство", "самоуправление", "движение за права"... Политическая жизнь, оказывается, у нас тут кипит. Серая, ничтожная возня...

И нечего, вдруг обижается на меня Соня, нечего на неё так смотреть! То, что она рассказала Розе Марковне про моего "чародея", - так, извините, имела право! Я - ещё несовершеннолетняя, я сама - не знаю, что для меня хорошо, а что плохо!

Пожав плечами, не вдаваясь в спор, я прощаюсь и ухожу. Осталась, похоже, в прошлом моя подруженька.


Любовь Сергеевна подходит к концу уроков, сидит в вестибюле. Мы идём в дешёвое кафе. ("Как, Дарьюшка, а не к тебе домой?" - "Нет, тётя Люба, в кафе". - "А почему же..." - "Потому".)

В кафе тётя Люба уже не упрекает меня за Мишу - она меня корит за другое. Я бестолковая, беспечная. Как-то я сдам ЕГЭ? (Плохо, наверное, сдам. Ну, а я не волнуюсь.) Что это ещё за "духовный кризис", что за "поиск веры"? Почему её поколение жило без всяких духовных кризисов? (Я пожимаю плечами.) Диву она даётся: как я живу, на что, чем зарабатываю? Ах, за квартиру за два месяца вперёд плочено? Так ведь кончатся два месяца! (Уж лучше бы ты не напоминала, родная...) Мишеньку, значит, выгнала и царюю в своё удовольствие: нехорошо, Дарьюшка, нехорошо... В какой вуз я собралась поступать? Хотя куда мне в вуз, с моими-то будущими баллами... Где я собираюсь жить после выпуска из школы?

Тут я впервые оживляюсь: а что, нельзя попросить жильцов из "моей" квартиры в Троицком? Тётя Люба пугается: нет-нет, как можно! Они только заехали: неудобно... Такая хорошая семья... Да и неужто я наметилась назад в деревню? Что я там забыла?

(А и вправду, что? Всё равно до самого совершеннолетия, до января нового года, я своей деревенской квартирой распоряжаться не смогу.)

Тётя проговаривается: пусть я, мол, не держу на неё зла, кто старое помянет... но потому ещё она меня сватала к Мишеньке, что всё бы сразу устроилось. Сейчас же у меня - ни жилья (она права), ни перспектив (ещё раз права). "Дарьюшка, тебе бы найти какой техникум с общежитием? Вот, заходила я намедни в швейный..."

Я пожимаю плечами: пусть будет швейный техникум. Да, конечно, я подам документы после выпуска. Её лицо разглаживается. Ну, вот и поговорили. Ещё немного она рассказывает мне новости и сплетни, пока не спохватывается: автобус!

Отчего, в самом деле, настолько я мало думаю о будущем? Справедливы тёти-Любины вопросы, надо бы подумать об этом всём - но не могу: просто тошнит. Может, и я, как и Принц, с другой планеты?


Принц приходит вечером на два часа позже, чем мог бы. (Правда, я же и сама пригласила его на семь, не зная, насколько затянется встреча с тётей Любой. Эх, дурная голова!) Я порываюсь рассказать ему обо всех своих мелких бедах. Порываюсь - и не рассказываю. Он - мой духовный наставник, а не карьерный консультант. Что ему мне посоветовать, если я сама не знаю, чего хочу от жизни, а я особо и не хочу ничего, кроме Пустыни? И потом, он ведь мне уже посоветовал: четырьмя строчками Россетти посоветовал идти по своему пути, а не по чужому, идти до самого конца.

А. М. между тем приглядывается к моему молчанию, видит мою грусть.

- Я... ничем не обидел вас вчера? Вы не поверили, что я на стороне Ивана?

- Нет, нет... Скажете тоже! Обычные школьные неурядицы. Я завтра вам расскажу, ладно? А вы... может, написали ещё главку?

- Написал, а как же!


Принц читает мне "Главу о путешествии к другим планетам". Я слушаю внимательно и даже рисую в дневнике лесенку: Пьяница - Деловой человек - Географ (он же "Иван") - Фонарщик - Лис - Принц. По меркам его притчи совсем не так низко я стою! И не так мало ст"ю. А по меркам мира - я просто ничтожество...

- Ну вот - теперь и вы словили грустинку! - замечает он.

- Да, потому что до тринадцатого мая - две недели с половиной, потому что кое-кто уезжает, а кое-кто остаётся... Ваша глава про путешествия - это на самом деле о росте души, да? Очень она мне нравится, только бы об этом и думала! Просто Лису, когда вы уедете, нужно будет копать себе норку, а земля твёрдая...

- Ну, или отыскать себе пару: вдвоём норку копать веселее.

- Уже пробовала.

- "Лиха беда начало", как вы сами любите говорить! Да и то, иные полжизни ищут.

- Вот уж чего не хочу, так это искать полжизни! Путешествия, путешествия... В вашем путешествии совершенно случайно не требуется бесталанная русская девочка, которая ничего не умеет, кроме как варить обед?

- Увы, Долинька, увы.

- Это я так, наудачу спросила: и сама понимаю, что нет. А я вот тоже завтра собираюсь в небольшое путешествие!

- Куда же?

- В Троицкое, - поясняю я. - Утренним автобусом уеду, а вечерним вернусь. Хочется мне поглядеть: действительно ли мне в деревне после выпуска нечего делать? Может, зайду в сельсовет, спрошу о вакансиях... Хотелось бы попасть на Всенощную! Но тогда уж точно на вечерний автобус не успею.

- Такси после Всенощной? - вдруг предлагает он.

- Вот ещё...

- Нет, серьёзно: я могу заказать вам междугороднее такси, когда вы закончите со всеми делами и мне позвоните.

- А вы со мной не поедете?

- Я боялся показаться навязчивым...

- Глупый человек, глупый!

Так мы договариваемся о завтрашней поездке. Настроение у меня улучшается, и до ухода Принца мы ещё весело болтаем о всяких пустяках.

Я, пожалуй, впрямь "беспардонная", как сказала сегодня Соня. Я бессовестно пользуюсь его знаниями, его деньгами, его временем; не возражаю, когда платят за моё междугороднее такси, и только что не пробую повесить на него свои проблемы, будто у него собственных нет. Стыдно, голубушка.

Только и есть у меня извинение, что это не навсегда. Слегка горчит на вкус это моё извинение.


* * * * *


25 апреля 2009 года, суббота

Мы выезжаем в Троицкое с городского автовокзала дневным автобусом. (Автобусов всего три: утренний, дневной, вечерний.) С некоторым запозданием я понимаю: только я появлюсь в селе, где меня все знают, вместе с неизвестным мужчиной, пойдут слухи. Ну, и что мне за дело? Тётя Люба живёт в Гурьеве - городке в пяти километрах от села. Слухи до неё дойдут не вдруг. Когда дойдут - тогда и будем думать. Не всю ведь жизнь бояться!

По дороге я не удерживаюсь - рассказываю о вчерашнем "порицании" от класса и о встрече с опекуншей. Принц в ответ осторожно, деликатно расспрашивает меня о том же, о чём спрашивала она: о моих планах на будущее. Чем бы он, к примеру, мог мне помочь, если я решу поступать в университет? Правда, его возможности более чем ограничены...

- Перестаньте, Алексан-Михалыч! - обрываю я его. - И без того вчера извелась: повесилась вам на шею, как хомут, прилипла как банный лист! Уже в долгу перед вами - не увеличивайте! Да и не нужен мне никакой институт, честное слово!

- Что ж тогда? - он улыбается углами губ. - Поискать вам нового Мишу?

- Ах, жаль нельзя бить духовного наставника! А то бы уж я вам прописала...


Вот она, моя родная, любимая деревенька! ("Село", так-то, но от "села" ласкового слова не образовать.) Бедненькая, тоскливенькая... Я захожу в Администрацию, которую по старинке все зовут сельсоветом. Глава сегодня не принимает, и в любом случае принимает только по записи. Секретарь таращится на меня через очки. Вакансии? Как вам вообще пришла в голову идея о вакансиях, девушка?

Идём мы и в детский сад. А. М. просит меня теперь позволить ему попытать счастья: он, по легенде, ищет места для племянницы. Я остаюсь на улице. Принц возвращается через полчаса:

- У них нехватка младших воспитателей, заведующая дала мне свой номер. Я приложил все умения, чтобы её очаровать! Правда, ваш возраст их смутил, и зарплата копеечная, но... хотите попробовать?

Подумав - думаю долго, - я в ответ качаю головой. Спохватываюсь:

- Телефончик её оставьте мне, пожалуйста! Глядишь, ещё и соглашусь.


Делать в Троицком до службы совершенно нечего: даже кафе у нас в селе нет. (Было одно - закрылось.) Мы с Принцем гуляем по знакомым улицам. К моему удивлению, со мной мало кто здоровается, и уж никто не провожает нашу странную пару глазами. Я так изменилась за год? Пожалуй, и изменилась: девочки в моём возрасте быстро меняются. Я очень, до боли в сердце люблю эту деревеньку, этот уголок земли! А погляди ж ты - прошло меньше года, как этому уголку я стала почти чужая. Я бесконечно ему близка, - кто, как не я? - и так же от него далека. Я бездомная. В буквальном смысле слова: в моём доме теперь живут чужие люди, попросить которых съехать будет "неудобно". Но, пожалуй, я бездомная на всей планете! И старший мой друг, мой учитель, тоже, наверное, бездомный. Вот ему и не сидится на месте.


Мы идём на кладбище при церкви: там ведь, по обычаю, есть лавочки и столики. Проходим через калитку в оградке и садимся у могилы мамы. Я рассказываю о маме, вообще о своей родне: бесхитростные, простые рассказы. Принц, на удивление, слушает внимательно. Хвалит меня за то, что я знаю по именам почти всех прадедушек и прабабушек (а что, у городских - не так?). Что-то помечает в своём ежедневнике. (Зачем бы?)

- Вот и берёза выпустила свои листочки, - вдруг улыбается он. - Зелёные клейкие листочки, которые так радовали одного нашего... общего знакомого. Вы любите жизнь больше её смысла, Долли?

- Жизнь больше её смысла? - отвечаю я. - Ох, сложные вы вопросы ставите... Я очень люблю малые земные вещи, те, которые можно потрогать руками, неназойливые, простенькие, как... я сама. Наш храм, вот даже это кладбище. Кажется, если жить среди тихих вещей, можно и смысл жизни тоже расслышать. А в городе - почти невозможно. Город - очень громкий, пёстрый; он изукрасился, словно Блудница, о которой вы говорили. Страшное учение! И правдивое, похоже: у нас в Троицком нет заведений вроде "Ша_Love", недаром же их и нет. Город опустошает. Он манит своими возможностями, а все эти возможности - просто побрякушки, фальшивки, вроде вот кладбищенских цветочков, которые не пахнут, и мёду от них не допросишься. Разве город знает главное? Вы меня корите - и тётя Люба, и вы даже - за то, что я не думаю о будущем, а как думать о нём, если любое будущее, любая моя "карьера" - такая вот побрякушка? Важное делается внутри. Я цвету прямо сейчас, невидимо для других. Цвету, как пассифлора, странный цветок, от воды и света ваших знаний, теперь, пока вы не уехали. Вы уедете - я закрою лепестки, опадёт мой бутон; начнётся другая жизнь: швейный техникум, какой-нибудь ухажёр, съёмное жильё, так-себе-работёнка... Разболталась я, редко так много говорю; о чём говорю - и сама не знаю. Что это, милый: я вас растрогала? - у вас будто слёзы. Нашли, по какому пустяку плакать, кого жалеть! Пойдёмте, уже скоро служба. Вы ведь не обиделись, что я вас "милым" назвала? Я это бесхитростно, без всякой задней мысли...


Мы выстаиваем Всенощную. Народу в храме немного. Служит молодой батюшка, видно, недавно после семинарии. Служит ничего, добросовестно. Куда ему против папы, конечно!

Стены так ещё и не побелили... Наверное, до сих пор надеются найти реставраторов (в храме были раньше фрески, не то чтобы очень ценные). Дай Бог найдут однажды.

В конце службы я подхожу под исповедь, исповедуюсь в мелких своих грешках: раздружилась вчера с подругой, соврала ей же, злилась на человеческую глупость, хотела одного крокодила спустить с лестницы (за дело, впрочем). Мне быстро отпускают грехи. Дочку прошлого батюшки новый священник во мне не признал. Да и откуда ему знать? И к лучшему, наверное.

Интересно: могла бы я исповедоваться А. М.? Он ведь вроде как мой духовник... Нет, кажется, нельзя: только священнику можно. Да и неинтересны ему мои проступочки: Принц не будет считать, сколько куриц Лис утащил из курятника.

Как мне совместить моё православие и вот - моё ученичество? Никак, похоже. Мешают ли они друг другу? Нет, не мешают. Что же тогда совмещать? И совмещать нечего.


В такси по дороге домой мы молчим.

- A penny for your thoughts, - шутливо говорю я А. М. фразу, которой научилась у него же.

- О чём я думаю? О том, как бы сделать так, чтобы ваш цветок продолжил цвести дальше.

- Едва ли что тут можно придумать... Монашество только? Но боязно...

- От казарменности боязно?

- Д-да... Съездим однажды в женский монастырь, Алексан-Михалыч? Хочу присмотреться.

- В любой день, в какой скажете, Долли.


Дописываю эту запись уже за полночь. Зачем я расчувствовалась сегодня? Иван Карамазов в юбке, честное слово... Ладно, не буду ругать себя слишком. Господь простит.


* * * * *


26 апреля 2009 года, Красная горка

Утром, ещё ранёхонько, я шлю Принцу СМС о том, что собралась на Литургию. Просто на всякий случай: вдруг он решит зайти, а меня и нет...

Он перезванивает почти сразу и предлагает мне отправиться в главный храм Введенского женского монастыря. (До недавнего восстановления Кафедрального собора, взорванного большевиками, этот главный храм был самым большим собором в центре города.) Заодно и "присмотреться к монашеству" я бы могла...

Так мы и поступаем.


Батюшка - кажется, его зовут отец Вениамин - перед причастием два раза настойчиво спрашивает меня, исповедовалась ли я накануне. Про исповедь в Троицком принимает недоверчиво, но до причастия допускает. Я-то его знаю - мы не раз ходили на экскурсии в монастырь, и в работе Катехизического центра при монастыре участвовали, и трудническое послушание порой исполняли после уроков, - а вот он меня не помнит. Всё это досадно и почти обидно. Я-то думала, исповедь - на совести каждого... Зачем Церковь превращать во вторую милицию? Неужели им обычной мало?

После службы мы ловим во дворе монастыря молоденькую сестру и просим её сказать нам, как нам пройти к матушке настоятельнице.

Сестра, невысокая, с белым личиком, красивая словно куколка, оглядывает Принца живыми глазёнками, слегка улыбается. Проводит нас к кабинету и просит подождать. Через двадцать минут нас принимают.

Принц рассказывает легенду: его племянница, девушка благочестивой жизни, задумалась о монашеском пути. (Почему легенду? Правду! Вот только "племянница" на "дядю" совсем не похожа. Наверное, мы вместе смотримся как породистый гончий пёс и безродная дворняжка.)

Матушка Евфросиния, оглядев меня с головы до пят, быстро теряет ко мне интерес. ("С этой всё понятно". А что ей понятно?!) Ей больше интересен А. М.: видно, что она хочет его разгадать. Что он за птица? Откуда взялся? Хочет - и не может: нет в ней зрения старичка из Лавры. Оттого и не знает, как с ним держаться. Вежливо, отстранённо она перечисляет требования: шесть лет вновь поступившие девочки числятся послушницами, лишь после совершается постриг в монахини. "Так почти везде". Ах, да: и вступительный взнос крайне желателен. Взнос немаленький. Правда, и от семейных обстоятельств тоже зависит. Сёстры живут по двое, обычно опытная вместе с молодой; исполняют такие-то и такие-то послушания...

Мы обещаем тщательно обдумать всё, что нам сказали; благодарим за то, что для нас нашли время. А. М. и матушка Евфросиния обмениваются улыбками, приятными фразами. Со мной прощаются одним еле заметным кивком головы.


В кафе при монастыре ("монашествующим - скидка 50%") мы обсуждаем то, что увидели и услышали. Начинает Принц:

- Вам эта обитель... не очень нравится, похоже?

- Эта - нет, - признаюсь я. - И вроде бы грех жаловаться, но... боюсь, здесь меня превратят в солдатика. Причём, знаете, пустого солдатика, бесполезного, только для почётного караула. Буду ухаживать за монастырскими розами, - клумбы у них роскошные, вы видели? - подстригать кустики, мыть окна, работать "смотрительницей при музее".

- У них нет музея.

- Я образно! Они сами - музей! Улыбаться гостям. Вы видели, как та, первая сестра, молоденькая, вам улыбалась? А как смотрела на вас?

- Как же?

- Оценивающим взглядом. Таким, каким смотрят на мужчину.

- Мы все грешные люди...

- Верно, мы все грешные люди, ничего уж такого, да и вы, наверное, привыкли... Но в ангельском образе дурно. Конечно, она себя в чистоте держит - просто ей до сих пор это весело, ей хочется порой "девочкой" себя чувствовать. А значит, Александр Михалыч, с Сатаной она каждый день не сражается. Никто от неё этого не требует и не ждёт. А ведь это - главная, главная же цель пострига! Потому и говорю: сделают меня здесь пустым солдатиком. Ужасно рассуждаю, горделиво, да? Какое у меня право судить, кто я такая, ничтожество...

- Вы, Дорофея Аркадьевна, смею вам напомнить, - дочь русского иерея и девушка, в семнадцать лет прочитавшая Apophthegmata Patrum, - отвечает Принц. - Оттого хоть и не публично, но в личном разговоре судить вы, конечно, можете. Что ж... неподалёку от города есть ещё обитель.

- Знаю, знаю! Проходной двор для туристов. Мне бы, Александр Михайлович, нужен совсем маленький монастырёк, скит, чтобы было в нём сестёр десять-двенадцать... Есть такие?

- Есть даже и сейчас. Выживают они с трудом, правда... Поискать вам?

- Нет, хороший мой, спасибо: мне самой и надо искать. А то выйдет как с детским садом: вы уж почти меня просватали туда, а я нос ворочу. Мне самой... И можно полную правду скажу? Прямо в кабинете матушки Евфросинии почувствовала: не хочу. Вот как после карточки Мишиной, которую получила от тёти Любы. Сильнейшее "Не хочу!", чуть не до слёз. Это временное, наверное, это пройдёт...

- Или не пройдёт.

- Или не пройдёт, - соглашаюсь я. - Да ну их! Не хочу думать о монастыре, пока вы не уехали. Ведь даже если найду я какой малый скит, они меня, думаю, сразу в оборот возьмут, предложат на службы к ним ездить каждый день, трудничать, чтобы им ко мне присмотреться. А тогда - всё: плакали наши занятия! Собираюсь сейчас поехать за город, прогуляться по лесу. Видите, даже рюкзачок с собой взяла, а в нём - сапожки. Составите мне компанию?

- А как же учёба?

- А природа как же? Выходной день!

- Голос здравого смысла... Разумеется, составлю.


Мы гуляем по весеннему лесу, я - в своих любимых резиновых сапожках, в которых порой и в школу хожу, которые выглядят, конечно, бедненько, простецки: девочки при их виде снисходительно улыбаются. (Завтра назло им снова надену. Хотя в городе улицы ведь уже высохли...) Ни о чём не думаем, почти ни о чём не говорим, кроме разных пустяков. Вот, например, А. М. спрашивает, слегка улыбаясь:

- Как вы себя чувствуете, фрау Заурих?

- Кто такая фрау Заурих? - отвечаю я вопросом на вопрос.

- Персонаж из "Семнадцати мгновений весны". Пожилая леди, которую Штирлиц вывозил за город "насытиться кислородом".

- Пожилая, значит?

- Без шуток: вы мне вчера показались очень зрелой, Дарья Аркадьевна. Будто вам - лет пятьдесят.

- Да не может быть.

- Правда. В вас - огромное бесстрашие и цельность, которые редко связываешь с юным возрастом. Вот хоть это "милый", которое вы так легко обронили, словно какая-нибудь бабушка. Вы уже сейчас - более цельный, чем я, человек...

- Ничего не хочу слышать!

- ...И это мне у вас впору учиться. Да вспомните: сколько раз уже вы меня и поучили...

- Прекратите немедленно! Я ничего не заслуживаю из того, что вы сказали. Просто мы, деревенские, в другом ритме живём, другим воздухом дышим. "Милый" у меня случайно вырвалось. Вот и сейчас у меня, на мою беду, случайно вырвется, что...

- Что?

- ...Что я очень вас люблю, только не по-женски. Вы мне это не поставите в упрёк? Не будете от меня шарахаться?

- Нет, не буду. И я вас тоже, фрау Заурих, и я вас тоже! И уж, конечно, не по-мужски.

Мы оба негромко смеёмся.

- Какое странное объяснение, - замечаю я.

- Не-объяснение, - отвечает он. - Верней, не знаю, как его и назвать. Греки назвали бы это "филиа" или "сторге", а современный мир все эти слова утратил.

- Мы ведь никому не расскажем об этом?

- Нет, да кто бы ещё понял... Пожалуй, запишите в свой дневничок.

- Вот только разве...


Из леса мы выходим к дачам. А. М., к счастью, захватил ключи от своей.

В кухне я быстро растапливаю печь. В конце апреля не то чтобы без неё нельзя обойтись, а всё же с живым огнём уютнее. Огонь виден через стеклянную жаропрочную дверцу. В деревнях-то не до такого баловства: у нас печные дверцы из обычного чугуна. Но красиво...

От плетёного кресла я отказываюсь. Прошу разрешения подняться на мансардный этаж и обнаруживаю там толстый ковёр. Вдвоём мы вытряхиваем этот ковёр на улице от пыли и расстилаем поближе к печи. Я сажусь прямо на ковёр. А. М., посомневавшись, следует моему примеру, хоть и держится от меня на достаточном расстоянии.

- Не бойтесь, не укушу! - смеюсь я.

- От вас, Дарья Аркадьевна, меньше всего боюсь, что укусите...


Принц рассказывает о девяностых - годах его молодости, его возвращения в Россию, страшных годах, по которым он совсем не тоскует.

- Вообразите: я даже думал разбрасывать листовки, воскресить работу "Белой розы" на русской земле! Но что бы я в них написал? "Голосуй против предателя Ельцина!"? Не в Ельцине было дело или, как минимум, не только в нём. "Олигархия душит народ!"? Будто кто-то этого не знал... "Проснитесь, люди русские!"? Но люди русские, включая даже и меня, олуха, в конце восьмидесятых выбрали капитализм добровольно. Вовсе не злой барин травил нас собаками, словно мальчика из монолога Ивана, а мы сами себя травили... Да и вообще - "Белая роза"? There is no rose of such virtue, и по сравнению с ней все остальные розы маловыразительны.

- Даже Аля Флоренская? - не удерживаюсь я.

- Ах, какая вы! Да, пожалуй, даже и она.

Разговор о "Белой розе" перетекает в разговор о Софи Шолль: мужественной девочке - участнице антифашистского подполья в Германии сороковых годов.

- Вот и третий путь, - замечает А. М. - Не мир, не монашество, а политический подвиг.

- ...И мученичество. Да, но не в России же! Я не хочу воевать против своей страны. Ведь, вспомните, и вы не хотели! Не власти - самый главный Сатана. А девочка - девочка замечательная, - соглашаюсь я. - Помолюсь за неё сегодня. Или ей: может, это уже ей впору нас спасать, а не нам за неё молиться...


Вечером А. М. вызывает мне такси. Полчаса я сижу в своей кладовочке.

Поискать ли малую обитель летом?

Да, Софи в полной мере раскрыла значение имени "Софья" по отцу Павлу! А я своё имя - два своих имени - когда раскрою? Где мой дар, в чём он? Никто во всём свете, даже Принц, не знает ответа. Никто, и уж точно не матушка Евфросиния.


Часть четвёртая


Фомина неделя


27 апреля 2009 года, понедельник

При выходе из гимназии, почти у самой вахты, меня догоняет Варя:

- Ты далеко?

- Домой, - отвечаю я.

- Я тебя провожу немного. Не против? Проводить подругу! - кричит она вахтёрше. - Можно?

("А мы подруги?" - хочется мне спросить, но я молчу. Варя мне не враг. Да и нельзя мне разбрасываться подругами, после того как Соня оказалась пятнадцатилетним ребёнком.)


Мы идём по городу. Варя начинает первой:

- Многое о тебе говорят, Дарья...

- Бог им судья.

- А что: всё - неправда?

- И рядом нет.

- А мне сказать можешь, что с тобой происходит?

Я пожимаю плечами. Взвешиваю: рассказать, нет? Доверять тому, что Варя будет молчать, не стоит: всё же не близкая она мне подруга, а и близкие не молчат. Но и скрывать глупо. Что ужасного может случиться, если скажу: узнают директора? Роза Марковна и так знает...

- Могу, - отвечаю я. - Живу я одна.

(И это ведь, между прочим, правда!)

- А мужчина?

- Нет мужчины. Есть учитель.

- Учитель?

- Да, учитель. Александр Михайлович.

- Александр Михайлович?! Тот, который...

- Ничего между ними не было, если ты о той истории! - перебиваю я.

- А я разве с тобой спорю? Я и сама думаю, что не было. Да уж... И что же... английскому ты у него учишься?

- Зачем английскому? Куда нам с тобой, сельским поповнам, английский? Философии: он выпускник ЛГУ. Богословию. Жизни.

Варя замолкает, и ещё сколько-то времени мы идём вместе.

- А я ведь предчувствовала, Дарья, что с тобой что-то такое произойдёт, - спокойно говорит она. - Хоть и поразила ты меня, конечно... Думаю, глупость ты делаешь.

- Глупость - это потому, что ты считаешь, будто...

- Нет, нет! - отмахивается она. - Я тебя в этом никогда не подозревала, потому что вы оба... чудики, что ты, что он. Не поэтому.

- А почему?

- Обидишься ведь... Видишь ли, Дарья, тяжело девчонке без отца. Ты себе и нашла такого... лжеотца. И он бездетный - бездетный ведь? Вот и играетесь в отца и дочку. Глупо, глупо! Человек-то чужой.

Я открываю рот: мне неудержимо хочется рассказать про фрау Заурих, про не-объяснение. К счастью, я вовремя прикусываю язык. Этого никто, никто не должен знать. А без этого - как мне объяснить, что он - не чужой? Что она поймёт про пустынную породу?

Мы кое-как прощаемся: Варе нужно в магазин, она просто уж кстати вышла.


Лжеотец! Почти как "Лжедмитрий". Овца сыскала лжеотца...


Когда Принц приходит - в обычное время, - я огорошиваю его прямо со второй или с третьей фразы:

- Александр Михалыч, что бы вы сказали Варе Седовой, которая считает, что я в вас нашла себе лжеотца, но настоящего отца всё равно не заменить?

- Что бы сказал? - он будто испуган, но быстро собирается с мыслями. - Сказал бы, что она и права, и ошибается. Отца не заменить, но я даже не лжеотец вам. Я вам, Долли, ровным счётом никто.

Мне становится стыдно до краски в лице.

- Простите, - шепчу я. - Как же никто? Не хотела про неё говорить. Вот, и вас задела...

- Я всё понимаю: вас саму ранили...

- Да, я как телёнок, которого жирный слепень укусил, и он побежал, не разбирая дороги. Ну, простите же! Ещё намаетесь вы со мной. Далеко мне до фрау Заурих...

- Нет, недалеко, просто тяжко зрелой душе в юности.

- Как вы это отлично сказали...


После ужина мы переходим в комнату, и мой учитель (а вовсе не лжеотец, придумала тоже!) сразу берёт быка за рога:

- Времени у нас остаётся не так много, Долли, оттого пора осмыслить, что мы сделали и чего ещё не сделали. Долго думал над этим вчера. Я был вам до сих пор не совсем бесполезен, и всё же двигались мы почти наугад. Но, кажется, кое-что нашли даже и таким движением, вслепую. В мир, в обычную жизнь, вы идти не хотите...

- А может, ещё придётся! - перебиваю я.

- Пожалуй, как и всякому, - соглашается он. - Но это вопрос, как многое отдать кесарю, и хочется, чтобы вы ему не отдали слишком много. ...Не хотите, но обычное монашество, возможно, не по вам.

- Если только не в маленьком скиту.

- Да, если. Сейчас мы примерно видим, что - не ваше. Остаётся понять, что - ваше, ваше собственное.

- Вы умница! Такого добросовестного учителя у меня ещё не было, наверное...

- Умница я или нет, увидим в конце: цыплят по осени считают. Предлагаю вернуться немного назад. Сон о Сатане, февральский. Ваши детские "сны наяву". Снилось ли вам с тех пор что-то особенное?

- Почти ничего, кроме спуска в тёмную воду перед приходом вашего "крокодила". Но тут каждому бы приснилось... Приснилось, кстати, в кладовке. В ней я всё-таки сижу иногда, выключаю свет. Просто чтобы подумать, успокоить мысли.

- Очень хорошо. Не бросайте, пожалуйста, эту практику - продолжайте!

- Продолжу... Но ведь одним вглядыванием в себя много не насидишь, не наглядишь... Или всё же? Знаете, я до сих пор чувствую какую-то... скованность. Как сложно говорить о том, для чего у нас и слов-то нет, и органов чувств почти нет! Что-то мне мешает. Будто я цыплёнок, который хочет вылупиться, который уже делал поклёвки, который знает, что скорлупа-то - слабенькая, но до сих пор сидит в яйце. И всю жизнь, глядите, ещё просидит.

- Спасибо: это важно.

- Вы... хотя бы примерно понимаете, о чём я?

- Примерно, сквозь слова, насколько могу. Видимо, я должен помочь вам разбить эту скорлупу, хотя я понятия не имею, как. Я ведь первый раз пробую себя в роли духовного наставника! Так что простите мне, что иду, не зная дороги. И при этом я не мистик. Но я вижу, что возможный мистик - вы, и я хотел бы, насколько у меня получится, стать повивальной бабкой этого будущего мистика. Может быть, этим на том свете только и оправдаюсь...

- Не знаю, кто вы, но вы бесстрашный человек - это точно. Вы уже очень многое мне дали, Александр Михайлович, и я уже перед вами в огромном долгу.

- Да, но хочется больше. Будем думать... Что ж, оставим пока за скобками скорлупу. Что бы вам хотелось изучить умом, продумать?

Я задумываюсь и через какое-то время отвечаю:

- Философов, но не современных: про современных всё ясно. Чем старее, тем лучше. Времени египетских отцов. Не обязательно всех! Парочку, на ваш выбор. Ещё - ереси оставили след, даже сама не ожидала. Конечно, очень уж углубляться в ереси не стоит, на то они и ереси. Но я вижу, что - говорю плохо, неудачно, не хватает слов - что Церковь когда-то была шире. А сейчас съёжилась... В ней, например, существовало и монашество, и пустынножительство, а теперь осталось только первое, да и то больше в виде музея. Я бы хотела - только не смейтесь, пожалуйста! - найти до-католического и до-православного Бога.

- ...Что, кстати, совпадает с вашим интересом к древности.

- Да. Ну, и женщины-подвижницы: вы их сами предложили, а я согласна.

А. М. делает пометки в свой ежедневник - умилительно, как тщательно, "по-взрослому" он к этому относится! - и обещает как следует подумать. Готового материала на сегодня у него пока нет. Почти нет: так, пустяки, прошлые заготовки.

Прошлые заготовки - это музыка. Отрывки по пять-семь минут каждый. Мы слушаем их вместе. Принц пробует определить мои музыкальные вкусы и пристрастия. Пристрастия (смешное слово) мои самые простые. Монтеверди мне ближе, чем Бах. Чайковский мне люб и дорог, пока не буйствует. От Дебюсси и Делиуса меня мутит. Двадцатый век, всяких шёнбергов, стравинских и иже с ними, я и слушать без отвращения не могу: будто ведут гвоздём по стеклу.

Долго мы сидим, перебирая разных композиторов, словно рассматривая разные цветы, пока А. М. не спохватывается, что пора бы и честь знать. Прощаемся на сегодня.


Продолжаю наблюдать за собой в кладовке - моё теперь любимое занятие.

Что-то сдвинулось. Что-то новое хочет теперь во мне открыть Принц. Не слишком ли мы спешим? Надо бы такие вещи делать без спешки... Он торопится до отъезда, всё ясно. Но ведь после его "командировки" жизнь-то не кончается! Или это у нас так - короткий "педагогический роман", а после найдёт он себе новую ученицу?

Но и я-то сама - где ещё я буду через полгода? Ну как выйду замуж за молодого офицера и уеду с ним в Благовещенск? Что, не может такого быть? Да запросто! Оттого уж ладно, попробуем...


* * * * *


28 апреля 2009 года, вторник

Последние два урока по вторникам - история. На последней истории затевается скандал с моим, грешной рабы Божией, участием.

Виктор Ильич работает по старинке, вызывает отвечать к доске. Ксюша рассказывает о предреволюционной обстановке в Российской империи:

- ...Многие дамы высшего света тянулись к так называемому святому старцу. Конечно, не из благочестия...

Тут она нагло глядит мне в глаза и, ухмыляясь, отчётливо проговаривает:

- Под видом духовных упражнений эти "честные христианки" предавались самому разнузданному распутству. Не брезговал Распутин и свальным грехом: с двумя "духовными ученицами" и больше.

Вся кровь отливает у меня от лица. Я зачем-то встаю, не помня себя. Хватаю воздух ртом.

- Дарья, ты хочешь дополнить? - Виктор Ильич хоть и недалёкий человек, но, переводя взгляд с меня на Ксюшу и обратно, он наконец соображает, что я совсем не "хочу дополнить". Испуганно приоткрывает рот. Садится. Да и то, что ему ещё делать?

Откуда?! Неужели Варя? Варя Ксюше, наверное, не сказала напрямую - не дружат они, - но кому-то, видать, проговорилась, и пошло, само собой, гулять по классу, и дошло до Ксении через испорченный телефон: каждый что-то присочинил.

Но как же ей не стыдно?! Что я ей сделала?!

Сама я совершила глупость, конечно: не нужно было вставать, и отвечать на её взгляд тоже было не нужно. Никогда не надо отвечать на такие взгляды. Но сейчас-то я в глазах всего класса себя опозорила, да и расписалась в своём "разнузданном распутстве под видом духовных упражнений" - так ведь они думают?

За меня заступается не Оля, не Варвара и уж не Соня, конечно. За меня заступается - вот бы не вообразила! - Наташа: она встаёт, подходит к Ксении и отвешивает ей звонкую оплеуху.

Тут же устраивается драка, первая в этой школе на моей памяти, точней, "девчоночья драка". Ксюша хотела бы вцепиться Наталье в волосы, но та заламывает ей руку: она сильная. Ксюша визжит от боли и сыплет ругательствами. Подскочившие девочки уже их разнимают. Да, интересные у нас нравы в православной гимназии...

Виктор Ильич под шумок исчез. Наверное, пошёл докладывать директорам. А что ещё он может сделать, бедный? После ухода А. М. три учителя-мужчины у нас только и остались: Виктор Ильич, Виталий Степанович да отец Вадим, на факультативы к которому я больше не хожу. Так, поглядишь, скоро ни одного не будет: все уйдут по собственному...

Я не участвую в общей склоке, а выхожу из класса. Небось не обойдётся без нового "собрания", прямо сейчас и начнут. Что, девочки, помогли прошлые-то, помог ваш "бойкот"? Курицы вы, одно слово, и я тоже курица: кто меня потянул за шкирку?

Поднявшись в рекреацию, я нахожу Наташину постель и кладу под её подушку записку с одним словом: "Спасибо". Затем ухожу домой. Урок истории после драки явно не продолжится. А и продолжится, моё отсутствие на нём - самое малое, о чём у учителей и директоров будет болеть голова.


К моему изумлению, Принц, которому я рассказываю про скандал, смеётся: весело, по-детски. (Я обескуражена его смехом, я почти возмущена.)

- Значит, меня у вас теперь считают новым Распутиным? "С двумя и более"? Лестно...

- Не вижу повода для веселья!

- А я вижу. Эх, сгорел сарай, гори и хата... Долли, миленькая, вы среагировали как честная, добропорядочная, но насквозь буржуазная девушка. Неужели путь настоящего юродства вас ничуть не привлекает?

- А как должна была поступить настоящая юродивая?

- Подтвердить все обвинения, конечно! Со всем, в чём вас облыжно обвинят, всегда соглашайтесь. Терять всё равно нечего! Пусть я не много мудрости скопил к своим сорока, но это выучил твёрдо. А всего лучше - не обращать внимания.

- Что же вы на мою смс, мартовскую, ответили правду, а не согласились, что было?

- Потому что вы не обвиняли, а честно спрашивали, и в этом - огромная разница. Да вы мне и... не посторонний человек, всё-таки.

- А вчера уверяли, будто посторонний...


Сегодняшняя тема - "Мейстер Экхарт". Принц рассказывает мне о его жизни, а после читает мне одну из его проповедей - "О свершении времён" - целиком. Заканчивает. Тряхнув головой, я объявляю:

- Я ничего не поняла!

- Повторим? - спрашивает он, не опуская рук.

- Да, если только вам не надоела моя редкостная тупость.

- Не вините себя! Просто временн"я дистанция - большая: между нами и Экхартом - почти тысячелетие. Ещё не античность, но уже неплохо для первого заплыва в древность. Да и я тоже сделал ошибку: я прочитал вам всё сразу, не останавливаясь. Давайте теперь не спеша, абзац за абзацем, and let each paragraph sink in . . .

Мы переходим к медленному чтению. Я записываю себе поразившие меня мысли, и прекрасные, и дикие, ни на что не похожие. Они все прекрасны и все дики.


Если бы душа имела что-либо общее со временем, никогда бы Бог не мог родиться в ней.


Малейшие силы моей души выше высокого неба.


В сущности, ангел Гавриил так же мало назывался Гавриилом, как Конрадом. Никто не может знать имени ангела; туда, где находится его имя, не проникал никогда ни один мудрец, ни один человеческий помысел. Может быть, он вообще не имеет имени!


...Я указываю вам на писание, которое говорит: "Я сказал, вы боги!"


Знаете, отчего Бог есть Бог? Оттого что Он без творений.


Благодать не действует... Благодать не совершает никакого дела.


Хорошо бы знать, каким он был! Высоким, худым? Низеньким, плотным? Гравюра в книге есть, невыразительная: немец как немец, типичный немец, который сейчас сядет в свою "Ауди" и поедет в гипермаркет. Этот типичный немец у меня не соединяется со смелыми словами проповеди. Как мало остаётся от человека! И как, в его случае, много.

В паре мест ("Благодать не действует" - одно из них) мои волосы начинают шевелиться от электричества, которое я уже когда-то чувствовала раньше; от восхищения тем, насколько прямо всё это сказано. С той же откровенной прямотой, с какой Ксюша, поглядев мне в глаза, объявила про "святого старца". Но разница есть, конечно: это - не чужая постель, это - тайна того, как рождается Бог в человеке. И ещё разница: Ксюша ведь соврала. (А Экхарт - ни в чём не обманывает?) Насколько он неправославный всё-таки, насколько это не похоже на обычную приходскую проповедь! (Ох, и лезли небось на стену его прихожане! Воображаю его в Троицком, да хоть в домовом храме при гимназии...) Может, не "не", а "до"? Именно так, как я и хотела.

- Что думаете, Дарья Аркадьевна? Вы как-то подзатихли.

- А что, уже закончилось? Ум закипел, не успеваю за мыслями... Мейстер Экхарт - это анти-Вадим.

- Анти-Вадим?

- Анти-отец-Вадим, в смысле "анти-Закон Божий", который тот преподаёт. А ведь отец Вадим - прекраснейший человек! Это не закон - сплошное беззаконие. Всё, что я знала, что выучила, Экхарт взял и легко так, походя сломал. Душа сильнее неба. Люди - боги. У ангела Благовещения не было имени. Бог без творений. Благодать не действует.

- Последнее нужно понимать мистически...

- Я поняла! Поняла, что не для моего ума. Сколько он эту проповедь в своём храме читал по времени - минут пятнадцать? Ещё бы минут пятнадцать поговорил - договорился бы до того, что и Приснодева не Приснодева, и Христос не рождался, "в мистическом смысле".

- Вы на него - сердитесь? Или больше: вы заподозрили, что он - лжеучитель?

- Ага, а вы лжеотец. Хватит этих словечек! Я - не Варя. Нет, не сержусь. Боюсь... Есть основания моей детской православной веры, и они очень твёрдые. Тут приходит этот мистер - думаю, он был чем-то похож на вас, тоже в ЛГУ учился, в их средневековом немецком ЛГУ - и отвешивает с улыбочкой: "Ах, Долинька, это же всё просто метафора! Мы знаем о вере лишь то, что мы ничего не знаем, а Гавриил, видать, вовсе был Конрадом..." Вижу, вы активно стучите по моей скорлупе, так?

- Ещё бы! - А. М. смеётся. - Но я ведь только начал.

- Только начали, а мне уже страшно. Может, стоит чуть-чуть сбавить темп? Я не выгляжу неблагодарным чудовищем?


Остаток урока мы посвящаем "примирению" между Экхартом и отцом Вадимом. Принц терпеливо сшивает два куска полотна: показывает мне, как оба могут быть правыми и отчего каждый хорош на своём месте.

В самом конце дня мы ещё раз "проигрываем" ситуацию с Ксюшей. А. М., встав у воображаемой доски и изображая мою одноклассницу, - у него не так плохо получается, в нём пропал актёр! - повторяет гадости про "разнузданное распутство". Я и ухом не веду. Он провоцирует меня: "Что скажешь, Дашенька?" "Дура ты, Ксюшенька", - спокойно отвечаю я. Мы смеёмся.

Всё это забавно, мило, но ведь это игра, не жизнь. В бою, как ни крути, сложней, чем в учении. Поглядим, что будет завтра.

После ухода Принца я валюсь в сон, просыпаюсь около десяти вечера, чтобы сделать сегодняшнюю запись.

Сон ровный. Мне ничего не снится.


* * * * *


29 апреля 2009 года, среда

Уроки проходят без происшествий. Ксюша отсутствует.

Во время обеда я сажусь рядом с Наташей и немного говорю с ней. Скомканный, сдержанный разговор, ни о чём, о пустяках. Чтобы поговорить с ней всерьёз, нужно очень многое вытаскивать на свет Божий, в том числе и двадцатое марта, а это тяжело, больно, и мне, и ей. Всё-таки я успеваю сказать ей спасибо ещё раз. Она отвечает, что нашла мою записку под подушкой. Протягивает через стол руку и коротко, осторожно гладит мою. Я не отдёргиваю своей. "Лес" Бианки? Ну, пусть. Все грешны. Да и не симпатична я ей: куда мне до Али.

Вот интересно, что она обо мне думает? Какой версии верит? Тоже считает бунтаркой? Поди разбери человека.

Сидящие рядом девочки глядят на нас молча, с удивлением, робостью, может, и с раздражением. Глядите, мои хорошие, глядите. Мне не жалко.


В конце шестого урока в класс входит Роза Марковна.

- Звонок для учителя, а не для вас! Все сели! - голос её звенит.

Зоя Александровна, сухонькая старушка, быстро собирается, не желая мешать администрации. Миг - и нет её.

Мы втягиваем головы в плечи. Ух, сейчас нам, похоже, достанется на орехи...

И нам достаётся.

- Хватит! Всё! Гиря до полу дошла! Никаких больше нет сил терпеть ваш отвратительный класс! Учителя английского вытравили! Самую умную девчонку в классе тоже затравили, чуть до петли не довели! Вчера устроили... спарринг! "Самоуправление"! "Ходатайства"! Самоуправления хотите? Собирайте манатки и дуйте в Америку, к неграм! Там вас быстро самоуправят! Кончилась демократия, матушки! По струнке у меня будете ходить! "Отче наш" читать перед едой! Отбой полдесятого! Серьги снять! Кулоны снять! Особенно этот, с черепом, Наталья знает, о чём я! Увижу помаду - сама умою, своими руками, не побрезгую! За хвосты ваши нечёсаные возьму и в раковине умою! Никаких выходов в город теперь! Никаких, сказала! Без разговоров! Без исключений! Что, прокладки? Прокладки возьмёте у медсестры в кабинете! Братья, женихи, мужья, любовники - всё, нет их в вашей жизни! Не выросли для женихов, если на уроке дерёмся! Позор-то какой, позорище! "Православные", ей-богу! Не нравится? Не слышу: кому-то не нравится? Кому не нравится, собирает манатки и катится отсюда в пять минут на все четыре стороны! Вон без аттестата, марш на завод! Дарья, а ты куда собралась? Я непонятно выразилась?

Я останавливаюсь в проходе. Мне нужно было переждать шторм, не попадаться под горячую руку. Нет во мне мирской мудрости, глупая я, неловкая. Но ведь... нечестно прятаться? Нечестно. Нет, не подготовишься к жизни: готовилась я вчера к одному, а выпало другое. Но, что бы я ни выбрала, нельзя предавать свой выбор. Сердечко моё стучит, и голосок мой подрагивает, когда я говорю:

- Роза Марковна, я вас не виню. Не вините, пожалуйста, и вы меня. Вы от меня просите решить: или здесь взаперти, или вон без аттестата. Но я ведь уже решила, третьего апреля решила... Простите!

На вахте меня никто не останавливает: то ли ещё не сказали тёте Зине о новом распоряжении, то ли про запрет выхода в город завуч брякнула сгоряча, чтобы нас попугать. Меня, Розочка Марковна, пугать нельзя. Я ведь "блаженная", я слова в их полном весе принимаю...


Дома я немного успокаиваюсь. Ничего страшного пока не случилось. Жалко, правда, будет выйти в жизнь без аттестата. Да ну! В техникум и с девятью классами возьмут, если что. А может, всё ещё и образуется. Тётя Люба? Да, вот это неприятность. И что же: вернут меня в гимназию насильно, милиционера ко мне приставят? Поглядим, как у них получится...


Тема вечернего занятия - "Боэций". Из высокого средневековья мы спускаемся глубже, в позднюю античность. Удивительный мужчина, умница, талант и христианский мученик. Католикам удобно считать, что пострадал он за веру, но по-настоящему, говорит Принц, дело было сложнее: он, христианин, осмелился на службе у языческого государя Теодориха давать тому советы не из "здравого политического смысла", а по своей христианской совести. (Урок - мне: никогда не подниматься высоко, стараться не иметь никаких дел с властями, не попадаться им на глаза.)

Мы читаем "Утешение философией" - редкостную книгу, написанную в тюрьме, в ожидании казни. Вот был философ, если философией мог утешиться! Куда до него Ницше... Принц многое пересказывает - книга большая, - но зачитывает отдельные абзацы. Я пишу идеи в свою тетрадочку для уроков с ним, покрываю своим почерком страницу за страницей. Пишется весело, мысли Боэция ложатся в меня легко, плотно, кирпичик к кирпичику. Мысль про равнодушие к мирским благам - славе, богатству, доброму имени - отзывается особенно радостно. Прочитать бы об этом чуть раньше!

Боэций - не откровение, не гений-мистик, не "хулиган", как Экхарт. Он похож на учителя начальной школы, и этот учитель объясняет давно тебе когда-то рассказанное, но забытое, заново, с терпением, ясностью, мягкостью и любовью. Ах, какая нужная книжечка! Начиная с четвёртого класса нужная и до самой смерти.

- У вас хорошо идёт мой римский друг, правда? - замечает А. М.

- И мой теперь тоже.

- Ничто не царапает вас?

- Нет - а что-то должно царапать?

- То, например, что Бог - неподвижный центр вращающегося мира. Заметьте, это почти буквально та же мысль, что и у Экхарта! "Благодать не действует".

- Ой, и правда! Я и не заметила... Та же, но он это мягче сказал.

- Верней, ему мы больше прощаем отступление от догмы, потому что не затвердели догмы в его время. А теодицею его вы оценили?

- То, что злые люди наказывают себя сами, удаляясь от Бога, а Бог не вмешивается? Я это и всегда знала! Просто не знала слов.

- С ним всегда так: всё уже известно душе, но всё сказано так изумительно, так отточенно, что хочется выучить наизусть. Свойство поздней античности, частью уже христианской. Вас не смущает то, что он был не только христианином, а ещё и неоплатоником?

- Что такое неоплатоник?

- Последователь неоплатонизма.

- А что такое неоплатонизм?

- Религия, точнее, "философская религия".

- Смущает ли меня его двоеверие? Ну, католиков ведь не смущает...

- Иных смущало.

- Иных и Ильин смущает, но уж Ильина я никому не отдам! Когда изучу неоплатонизм, тогда вам и отвечу. Но, думаю, не смутит. Знаете, почему? Потому что это один в один моя история. Я ведь христианка, православная. И одновременно...

- Кто?

- ..."Азуровианка".

Мы смеёмся. А. М. с удовольствием записывает в ежедневник это новое слово.


Ближе к концу занятия я решаюсь рассказать Принцу о том, что ушла из гимназии "насовсем". Он хмурится. Массирует виски.

- Вы... очень мной недовольны? - робко спрашиваю я.

- При чём здесь "недоволен"? Я пытаюсь понять, что делать... Ваша тётя вам пока не звонила?

- Нет ещё... Думаю, Роза Марковна и сама не спешит ей звонить. Тут... хвастаться-то нечем. Ещё думаю, она считает, что я её просто "на испуг взяла".

- А вы не взяли её на испуг?

- Я выбрала, Александр Михайлович. Я выбрала вас, а не аттестат.

- Девочка моя хорошая, как же это неразумно!

- А вы бы выбрали по-другому?

- В моей юности не было Принца; правда, с Учителем жизнь однажды свела... Нет. Выбрал бы точно так же. Я... позвоню ей, позвоню сам. Странно, что она мне до сих пор не позвонила. Авось мы вдвоём о чём и столкуемся...

- Только не о том, чтобы меня запереть в гимназии!

- Нет-нет. This option is not on the table, I promise.


Что бы я без него делала!


Вечером, уже после ухода Принца, я пробую в своей кладовке увидеть Боэция или Госпожу Философию.

У меня, признаться честно, ничего не получается. Зато приходит в голову простая, радостная мысль. Госпожа Философия - не языческое божество. Это просто София Премудрость Божия.

Вот так-то, и не о чем волноваться.


* * * * *


30 апреля 2009 года, четверг

Последний день апреля. Тикают часики...

В гимназию не иду: надо же отвечать за слова. Да и то, ещё запрут и не выпустят. Сегодня начнут выставлять мне прогулы. Если прогулов будет много, то и впрямь меня не аттестуют.

И что же? И ничего. Уже всё решила вчера.

Вместо школы я иду в магазин "Художник" и покупаю глину. В Троицком я бы просто в овраг спустилась с ведром да накопала себе глины. Ах, городские, за всё у вас плати...

Дома сажусь за лепку. Выходит фигурка Принца и Лисы у его ног. Лепила я в своей жизни мало, но у меня не так плохо получается! И огромное удовольствие это приносит: глина - тёплая, живая, это вам не логарифмы и не "весенние баккуроты".

Вот, наверное, моё призвание: делать с любовью маленькие земные вещи. Ну, пусть не призвание - профессия? Швейный техникум, пожалуй, пригодится. Или кулинарный: варить борщи я тоже умею. После выпуска подам документы в оба, и куда возьмут. Если, понятное дело, не найду небольшой обители раньше.

Обитель, обитель... Самой надо, по уму-то, создавать обитель, а не ждать, пока её тебе поднесут на блюде. (Смешно: семнадцатилетняя дурёха, а метит в игуменьи.)


Вечером с Принцем на его ноутбуке смотрим фильм The Song of Bernadette. Фильм старый, чёрно-белый, о юной девушке, увидевшей Богоматерь, а после ставшей известной на всю Францию. Половину фильма - по-русски, после я прошу А. М. переключить звуковую дорожку: я хочу слышать голос актрисы, а понимание слов мне не так важно. Но, кстати, английский я, оказывается, через слово, через два на третье, а понимаю. Вот уж не думала... Уроки-то не прошли даром! А. М. - учитель от Бога, конечно.

Мои глаза к концу фильма совсем красные.

- Сделать для вас снова веер? - шутливо предлагает Принц.

- Нет, спасибо, сами высохнут... - я иду умыться и возвращаюсь. - Я не стыжусь этих слёз. Я вообще рядом с вами ничего не стыжусь, кроме того, что по-настоящему стыдно.

- Вдохновляет она, правда?

- Что, и вас тоже? - смеюсь я.

- Вообразите себе, и меня. Посмотришь такой фильм - и спрашиваешь себя: отчего я не юная девчонка из деревни? Где моя жизнь не туда свернула?

- Не завидуйте юным девчонкам из деревни, Алексан-Михалыч, у них жизнь-то не больно сладкая... Вот и ей пришлось несладко.

- И всё же Пресвятую Деву лицом к лицу увидела.

- Одна из тысячи. Ей явилось через скромность, через чистоту её. А во мне какая скромность, какая чистота?

- Наговариваете на себя, Дарья Аркадьевна.

- Нет же, нет же! Хотела вчера в кладовке Боэция увидеть, совсем даже не Приснодеву, куда там - и ничего. Не заслужила пока, не по чину. Ну впрямь, какая я святая?

- Будущая.

- Молчите, типун вам на грешный язык! Не очень грубо? Нет, ну вправду... Переоцениваете меня. По одёжке протягивай ножки.

- А Сатана?

- Что - Сатана?

- Сон про Сатану. А понимание Рильке без знания языка?

- Ну, мало ли диковин на свете... Разыщете вы мне её портрет, иконочку, а лучше фотографию? Буду ей иногда молиться. Две деревенские девчонки авось уж поймут друг друга.


Мы говорим о других святых женщинах. Кто-то мне очень по сердцу, кто-то от меня далёк. Грешно писать такое, но святая равноапостольная княгиня Ольга, к примеру, мне не близка. Она - словно моя двоюродная сестра, а от той я не то чтобы много ласки видела в жизни. Мне ближе святые - простые, милые, "неправильные", вроде Ксении Блаженной. И великая княгиня Елизавета Фёдоровна, матушка преподобномученица, тоже ведь была "неправильной", хоть я, думая о ней, и слегка робею. К такой игуменье я бы пошла.

Может, мне прямая дорога в Марфо-Мариинскую обитель?


Перед самым уходом Принца звонит тётя Люба - настроение сразу падает - и просто плачет в трубку. "Как я могла?! Хорошо, что Аркаша не дожил до этого позора..."

А. М. жестом просит передать ему телефон. Я повинуюсь с лёгким ужасом. Хуже-то, правда, уже не будет.

Принц называет своё имя и отчество, представляется педагогом гимназии, который прямо сейчас пробует решить вопрос с её подопечной. (Что ж, он и не соврал, просто слово "бывший" забыл.) Почти уже решил. Они с Розой Марковной якобы договорились, что пару недель ученице одиннадцатого класса Дорофее Смирновой можно будет учиться дома, заочно. Не волнуйтесь, Любовь Сергеевна, не беспокойтесь, я держу руку на пульсе. (Голос у него мягкий, обволакивающий, словно у врача.) Не за что.

Он нажимает на кнопку отбоя. Я недоверчиво гляжу на него:

- Что, правда?

- Правда. Пару недель я для вас выторговал. А там уже уеду...

- И-и-и-и!

- Дарья Аркадьевна, что это за визги, недостойные православной девушки?

- Это визги радости, глупый!

- Ну вот, теперь ещё мне на шею повесилась...


Принц пробует немного охладить мою радость: разрешение учиться заочно будет действовать ровно две недели, "в виду особых обстоятельств". Розе Марковне немного неловко за свою вспышку, точней, за то, что я подвернулась под руку: целилась-то она вовсе не в меня. Сдавать задания по всем предметам я буду в пятницу, тетради могу оставлять на вахте. Проверять их будет лично Р. М., чтобы не нагружать учителей лишней работой, но оценку выше тройки она, не имея знаний по всем предметам, поставить не имеет права. Ах, подумаешь! Выше тройки мне всё равно почти ни по одному предмету ничего не светит.

Ещё одно: мне строго-настрого запрещено говорить одноклассницам о том, что ради меня сделали исключение. Пусть они считают, что их безобразные выходки стали причиной моего отчисления, и пусть их помучает совесть! А она умная тётка, однако...


Вечером в кладовке чувствую что-то вроде мурашек, бегущих по поверхности тела. Сосредоточиться на них не выходит: как начнёшь присматриваться к ним внимательно - сразу пропадают.

Всё же куда мне до Бернадетты! Пропасть, пропасть между мной и ею.


* * * * *


1 мая 2009 года, пятница

Государственный праздник, выходной. "Вихатной", как написал на картонке дядя Ашот, обувных дел мастер, а картонку выставил в окошко киоска. Не починить мне сегодня ботиночки! (Каблуки стёрлись.) А резиновые-то на что? Вот в них пока и буду ходить, если ботинки совсем развалятся.

Утром делаю домашние задания на эту неделю, не особенно стараясь, и оставляю их на вахте гимназии. После занимаюсь уборкой, стиркой, глажкой.


Принц по случаю праздника мог бы прийти и пораньше! Но и в обычное время его нет. Я волнуюсь, даже немного сержусь. Почти собираюсь ему звонить. Одёргиваю себя: кто я такая, чтобы его разыскивать? У меня нет на него никаких прав.

Наконец он приходит.

- Вы пропустили ужин, Александр Михайлович, - я стараюсь, чтобы мой голос звучал строго. - Теперь останетесь голодным.

(Это неправда, конечно: уж, само собой, я бы разогрела для него суп.)

- Это к лучшему, - отвечает он. - Я принёс вам такой текст, что у вас кусок не полезет в горло.

- А я уже поела. Не ждать же вас было!

- Вы смешно сердитесь...

- Нарочно теперь не буду сердиться, чтобы не доставлять вам удовольствия!

Мы проходим в комнату.

- Учитывая, что позавчера мы уже заговорили о неоплатонизме, Дарья Аркадьевна, я решил не ходить вокруг да около, а принести сразу первоисточник, - А. М. достаёт из сумки новую книгу.

Платон.

- Боюсь, это очень сложно, Алексан-Михалыч... - робко говорю я. - Я не пойму. Куда мне, в самом деле, замахиваться на Платона!

(Всё моё насмешливое настроение разом испарилось при виде этого "кирпича".)

- Вы прекрасно поймёте, Долли! В вас есть сердце, которому всё будет ясно.

- То есть, проще говоря, надежда только на сердце, потому что моего мозга для Платона, похоже, недостаточно...

- Какая вы ироничная... Я вас не неволю! Давайте отложим его, поговорим о чём-нибудь другом.

- Нет, не отложим. Некуда откладывать... Простите!

- Не на чем. Что ж, мы готовы?


Принц рассказывает мне про Афины и про суть выдвинутых против Сократа обвинений. Обращает моё внимание на непривычность жанра: не проповедь, не размышление, а почти точная запись настоящего судебного процесса, такая же точная, как мой дневник, то есть не дословная, но в самом главном - без всяких ошибок.

Затем он читает "Апологию Сократа", полностью.

Какая это жгучая книга! Какая современная! И какая страшная.

Сократ - образец того, как стоять перед судом мира: твёрдо, мужественно, с улыбкой, успевая не только ответить на обвинения, но и сказать свою правду. Я не буду таким, как он: у меня для этого просто ума не хватит. Самое большее, что я сумею, - юродствовать, принимать всю вину, которую мне ложно припишут. Но эту картинку - смелый невысокий человек перед лживым судилищем - я запомню. Я её уже видела...

Я закуталась в плед, но меня пробирает дрожь. Как я ещё час назад могла шутить о всяких глупостях вроде его ужина!

У меня по щекам катятся слёзы. Кто бы мог представить, что меня так зацепит...

- Это ведь именно то, что случилось с вами, - вдруг шепчу я. - Вас оклеветали, как его, и вас обвинили в том же самом. В том, что вы развращаете молодёжь своими идеями! Врача, который лечит, обвинили в том, что он заражает...

- Очень лестно для меня, - А. М. улыбается одними кончиками губ. - Правда, не очень точно: меня никто не казнил, вот он я, перед вами, живой!

- Да, только люди не вечны... Хотя что я... Я вам обещаю и клянусь, что вы для меня будете всегда живой.

Он качает головой:

- Не создавайте из меня мумии для поклонения, Дарья Аркадьевна. Никогда не мечтал лежать в Мавзолее.

- Я не создаю, - живо отвечаю я. - Ей-богу, нет! Но разве это грех - думать о человеке как о всегда живом? Сократ ещё до Христа знал, что смерти нет, что у Бога все живы. Иначе откуда его мужество?

Принц кивает.

- Смотрите, как вы ухватили в "Апологии" самое важное! - замечает он. - А боялись, что не поймёте. Платон и платоники - не враги Христу: теперь вы видите?

- Вижу... Как и многие из тех, кого нам отец Василий рисовал Его врагами, - Ему, наверное, совсем не враги, да ведь?


После мы говорим о разном. Я наконец-то показываю ему кладовку, которую так часто поминала. Кратко сообщаю о своих пока очень скромных результатах. Принц хвалит мою придумку; советует в виде эксперимента изолировать ножки стула керамикой или стеклянными банками: где-то он читал, что это может быть полезно для сосредоточения, для отсечения лишних энергий, а где, уже не вспомнит. Задумчиво произносит:

- Вам, пожалуй, нужны пособия по медитации.

- Меня, если честно, пугает слово "медитация".

- Слово пугает, а дело не пугает? - ему забавно меня слушать. - Вы как хозяйка, которая испекла уже сотню караваев, но боится вслух сказать "тесто".

- Не сотню, самое большее десяток. Да, представьте себе! Я же всё-таки христианка.

- Боэций не стеснялся рассуждать о медитации, а он тоже был христианином. "Пусть созерцатель истины обратит взгляд внутрь и, не блуждая умом, найдёт сокровище в собственном сердце, пусть разгонит тёмные тучи сиянием солнца разума" - помните?

- Ах, да...

- Как думаете, - спрашивает А. М., - Теодорих не мог казнить Боэция именно потому, что тот слишком много медитировал? А учитывая, что Теодорих был вашим тёзкой, понятна и ваша воинственность...

Смерть мученика - не повод для смеха, но мы оба негромко смеёмся. Этот смех - не о Боэции: он именно про мою "воинственность".

Забавно: и Теодорих тоже был моим тёзкой! Не держала в голове.

- Хорошо, - сдаюсь я. - Не хочется быть такой же злобной и тупой, как Теодорих. Я посмотрю ваши "пособия по медитации", одним глазом. Но, пожалуйста, не ждите, что я буду поклоняться восточным идолам!

- Идолам вообще не нужно поклоняться, - отвечает Принц, словно думая вслух. - Ни восточным, ни христианским.

- А разве и христианские идолы тоже существуют? Это что-то новенькое!

- Существуют, Долли, увы! Чем дольше вы будете жить, тем больше будете их замечать.

В этом - какая-то мудрость, и я её пока не понимаю полностью. Нужно ещё над ней подумать... Но, если всерьёз над этим думать, от обычного христианства много ли останется?


Мы прощаемся. Принц уходит. Я слежу за его фигурой в окно, щуря глаза против заходящего солнца.

А про завтрашнее-то время не договорились! Я распахиваю настежь створки окна.

- Александр Михайлович! - кричу я ему. - Александр Михайлович!

Он слышит и возвращается. Встаёт под моим окном и поднимает ко мне голову.

- Александр Михайлович, забыла сказать: напишите мне завтра с самого утра! И приходите, если можно, с утра, а не как сегодня, ладно? Да и вообще... Вы ко мне можете приходить в любое время, слышите? В любое время!

(Что это, однако, я говорю такое?)

Принц немного виновато улыбается мне:

- Долли, голубушка, завтра есть несколько дел, которые не терпят отлагательств... Да и к занятию ведь надо подготовиться. Я приду завтра в обычное время. Ну хорошо, на час раньше - годится?


Вечером я подвергаю себя тщательному, строгому суду. Что это было сегодня? Зачем я распахиваю окно и высовываюсь из него, словно какая-то неприличная дамочка? Неужели всё-таки влюбилась? Вот несчастье... Если так, надо сказать ему прямо и не водить его за нос.

Ага, ага! Он со мной после этого и общаться не захочет...

Нет, нет. Неправда. Это просто благодарность, это избыток нежности. И делают же девочки глупости в семнадцать лет, им простительно.


В кладовке - всё те же мурашки. Слабое ощущение тепла. Ничего по-настоящему нового.


* * * * *


2 мая 2009 года, суббота

Принц приходит около четырёх. Он не терял времени зря: потратил часть дня на поиск "пособий по медитациям". У него слова не расходятся с делом. Что за умница! Правда, я и сама такая.

Нашёл он, признаться, маловато. На мой стол ложатся две тоненькие книжечки, обе - на английском.

- Как жаль, что на английском! - огорчаюсь я вслух. - Я ведь еле читаю на нём. Полгода буду их мусолить.

- Хоть сколько: это подарок. Про "еле читаю": кто ж вам мешал учиться! - смеётся он. - Видите, язык не сам по себе важен. Язык - окно в мир. Без этого окна мы сидим в своей уютной скорлупке и верим, что её очертания совпадают с границами земного шара.

- А вы по моей скорлупке, гляжу, и так постучите, и этак... Даже слегка занудствуя!

- Грешен, Дарья Аркадьевна, грешен...


Чтение этих двух книг, которые всё равно выглядят несолидно, мы оставим на потом. Принц садится в кресло и начинает просто рассказывать, предупреждая, что знания его бессистемные, отрывочные: не медитатор ведь он, и никогда себя в этом не пробовал.

Медитатор или нет, а знает он поразительно много. Восьмиступенчатая йога Патанджали, которая начинается с правильной жизни и не обходится без пранаямы - управления дыханием. (Никогда этого не делала. Нет ли в этом какой-то фальши, магии?) Буддийские медитации шаматха и випашьяна: наблюдение одного и внимательность ко всему. Ближневосточные упражнения вроде вращения на одном месте: А. М., смеясь, уверяет меня, что где-то их подглядел или подслушал, а как они относятся к суфизму (ещё новое слово), понятия не имеет. Исихазм. Иоанн Лествичник (новое для меня, хоть и православной, имя). Иисусова молитва (как, и это тоже медитация?!).

Я исписываю страницу за страницей. Беспощадно тереблю его вопросами, на большинство из которых он шутливо поднимает ладони в жесте "сдаюсь": откуда же ему знать? Никто не знает подробностей, пока сам не попробует...

И одновременно чувство беспокойства нарастает. Принц наконец замечает это:

- Вас подавляет... бессистемность моего материала?

- Д-да, - я краснею, сказав это. Пытаюсь исправиться: - Не столько бессистемность, сколько огромность. Этому ведь можно всю жизнь посвятить?

- Можно.

- И всё такое разное...

- Ваше собственное чутьё вам однажды скажет, что именно вам нужно, если вообще нужно.

- Или не скажет... А ещё всё это - из разных вер, с миру по нитке.

- Боэция это не смущало.

- Но я ведь не Боэций! Да и мир изменился.

- Вы... Христа боитесь обидеть своими медитациями или Церковь? Церкви о них знать не обязательно. В кладовке - только вы, без второго.

- Только я и Бог, без третьего.

- Ваша правда.

- Да, Он, пожалуй, в укор не поставит... Я помню, что однажды мы уже говорили об этом всём! Я боялась прелести, а вы мне советовали не зарывать талант в землю. Как много времени прошло с тех пор, уму непостижимо... Я бы и хотела его не зарывать! Я только ума не приложу, как это совместить с жизнью, любой! Даже сёстры в монастыре живут в келье по двое: не спрячешься. А в миру - дети, муж. Как, наверное, много времени отнимают мужчины...

- Вот я у вас, например.

- Как вам не стыдно! Это я безбожно краду ваше время. Боюсь, Александр Михалыч, я похожа на пятилетнюю девочку, которая что-то там накалякала, а родители ей умиляются, предсказывают ей будущее великой художницы. Вот и вы так же умиляетесь моему "детскому мистицизму" или как там его назвать...

- Нет, нет, честное слово, нет. У меня, вот вам крест, нет оснований вам умиляться, словно девочке в розовом платьице. Вы не девочка, то есть девочка только внешне. Вы сосредоточенный, сильный, мужественный и упрямый человек, и это такая же очевидность, как то, что трава зелёная, а небо голубое.

- Небо сегодня в тучках, но всё равно спасибо... Интересно, будет гроза?

- Ещё одно предостережение, Долли: какую бы медитативную практику вы ни избрали - если вообще изберёте что-то: на медитациях свет клином не сошёлся, - не ждите быстрых результатов. Наберитесь терпения.

- "Быстрых"! - вздыхаю я. - Хоть бы каких дождаться...


После почти трёхчасовой работы я вдруг спохватываюсь, что на Всенощную мы опоздали. А. М., улыбаясь, достаёт свой ноутбук: в одном смысле опоздали, а в другом нет. У него с собой - "Всенощное бдение" Рахманинова.

Мы слушаем эту изумительную музыку. Я порой делаю глубокие вдохи, еле сдерживая слёзы. Как пронзительно красиво! В церкви так не спеть, это не служба - концерт, но и концерты душе нужны.

- Вам ведь тоже нравится, - шепчу я. - Нравится же, да? Значит, вы тоже русский, где-то в глубине души русский! А совсем не мистер. Я так рада...

- Я всеобщий, Долли, - отвечает он мне негромко. - Я вездейный и ничейный.

- Это другое... Вы не чужой, это главное. Почему вы девочкам не сказали, что вы - русский?

- Они бы не поверили...


В восемь вечера я спохватываюсь, что не накормила его ужином (опять!), и что-то стряпаю на скорую руку. Никудышная я хозяйка и никудышная ученица. Буду одинаково никудышной женой и никудышной монахиней.

Около девяти Принц уходит. Я недолго провожаю его, пока он, смеясь, не настаивает, чтобы я шла домой. Мы договариваемся, что, возможно, завтра утром съездим в женскую обитель за городом, особенно если проснёмся и созвонимся не поздно.

Вечером в кладовке пробую пару методов из тех, что записала сегодня. Слежу за дыханием на счёт. Необычно... но как-то однообразно. Словно доишь козу с огромным выменем, а молоко всё не кончается, и никогда не кончится.

Как я, православная девушка, дошла до этих странных упражнений?

И, кстати, всё же: не грех ли?

Сидит птенец в своей скорлупе и пищит: "Не грех ли? Не грех ли?" Смешно и грустно.


* * * * *


3 мая 2009 года, воскресенье

Пишу, а руки до сих пор дрожат. Помоги, Господи.

Полвосьмого утра я уже жду его звонка, и жду до десяти, теряя терпение. Так, на Литургию мы уже не успели. Обидно!

В одиннадцать я не выдерживаю - звоню Принцу сама. Слышу от него:

"Долинька, я помню о вас! Дайте мне, пожалуйста, ещё полчаса: справиться с тем, что пришло; записать. Я буду у вас к полудню".


Появляется А. М. не в полдень, а где-то в половине первого. Глаза у него странно блестят, да и весь он выглядит, словно... словно его пыльным мешком по голове ударили. Что с ним такое?! Здесь бы мне и спросить, но я слегка рассержена и не спрашиваю. Странно, но... может, выпил? Я плохо определяю, когда человек пьяный, а когда нет: нет у меня ни нюха, ни сноровки; в семье у нас не было принято. Плохо определяю, а пьяных не терплю с детства.

- В обитель мы, наверное, опоздали, - говорю я грубее, чем хотела бы.

(Да и сдалась мне, так-то, эта обитель! Мне всего лишь хотелось выехать за город, прогуляться после с ним по лесу. Правда, в такой дождь всё равно не погуляешь...)

- Правда? Мне ужасно жаль.

- Ну ладно, - смягчаюсь я. - Вы ведь что-то писали, похоже. Новую главу? Я готова слушать.

- Две главы, - поясняет он. - Одна появилась раньше, а вторая - сегодня.


Принц читает главу "О хищниках пустыни". Я еле дослушиваю её до конца. Встаю и начинаю ходить по комнате. Объявляю:

- Как хотите, Алексан-Михалыч, а мне это не нравится. Особенно часть про гиен, которые обгладывают кости мёртвых гигантов. Мы, большинство, - скромные христиане. Мы в ЛГУ не учились. Да, мы зависим от Церкви, от священного предания! Святые прошлого уже умерли, новых не появилось. Что ж нас теперь - с грязью смешивать? И не кости это, а мощи, и никто их не обгладывает...

- Вы ведь... не совсем это хотели сказать, Дарья Аркадьевна.

- А что именно?

- Я не знаю, но вы, похоже, мной недовольны.

- Конечно, недовольна: я вас в девять ждала! Да, извините, вы мне никто, и я вам никто, и всё такое прочее. Но написать-то можно было?

- Простите. Я могу удалить абзац про гиен.

- Нет, не нужно: из своей-то головы всё равно не удалите.

- Вы... усомнились во мне, Дарья Аркадьевна?

- Ни в ком я не усомнилась! Имею я право и сказать, что думаю, разве нет? - мне очень, очень не нравится то, как я веду себя с самого утра, но я не могу остановиться, будто лечу на санках с горки. - Читайте вторую... пожалуйста!


Принц читает главу "О встрече со Змеёй", и она меня откровенно пугает. Не могу понять, чем. Отчасти из этого испуга я спрашиваю, едва он заканчивает:

- Что это: вы славите смерть?

- Вовсе нет.

- Это Сатана - Ангел смерти?

- Да нет же! Я полагаю, нас после смерти встречает особый ангел, который помогает нам совершить переход.

- Вы полагаете? А доказательства этому есть? У святых отцов или хоть у ваших мистиков?

- Честно говоря, не встречал...

- Ах, не встречали...

- Да, но я поговорил со Змеёй, сегодня.

Я пропускаю это мимо ушей. Отвечаю, очень в деревенском духе:

- Уж не знаю, с кем вы там говорили... Извините, пожалуйста, но - не с бутылкой?

А. М. вздрагивает.

- Просто с детства не люблю пьяных, - добавляю я извиняющимся тоном.

- Я уверяю вас, Дарья Аркадьевна, что нет.

- Ладно, ладно... С кем бы вы ни говорили, мне эта глава не понравилась тоже, совсем. "Ангел смерти, будь ко мне милосерден!" Не Христос, не Богоматерь, а именно Ангел смерти! Хорошо придумали! Да и вообще... Это ведь не глава о смерти. Это, извините, глава о бегстве.

- Бегстве?

- Да, бегстве! И это, между прочим, ваш собственный портрет. Вы всё время убегаете. Из России убежали в Лондон. Потом из Лондона назад в Россию. Но и после всё время сбегали туда-сюда. От нашего класса - убежали. Вы даже...

(Я понимаю ведь, что говорю дурные вещи! Некому меня притормозить.)

...Даже от Али, которую вы называете Алисой, тоже убежали! Вы её не удержали, а это, считайте, то же самое. Чт" вас там остановило двадцатого марта - ваше "табу"?

А. М. смотрит на меня с ужасом и болью.

- Ах, какая важность! - продолжаю я. (Забавно: это я же, в марте, использовала слово "разбойник". Будто полжизни прошло с тех пор.) - Вы её просто не любили. Вот, а сейчас и от меня тоже сбегаете... в фантазии! А скоро и совсем убежите.

Долго никто из нас не произносит ни слова. Наконец Принц грустно выговаривает:

- Возможно, вы правы. (Откуда у него этот блеск в глазах?!) В огромной мере правы: я её действительно недостаточно любил, верней, не поверил её любви до конца...

- Очень жаль. Теперь кусайте локти.

- Вам... будто приносит удовольствие меня ранить. Знали бы вы, как...

- Ничего не хочу знать, - перебиваю я его. - Какой вы ранимый!

- Что ж, Дарья Аркадьевна, и снова вы правы, - соглашается он. - Я ранимый и, значит, в качестве учителя сегодня негоден. Мне сегодня лучше уйти.

Молча он собирается и уходит. Мы даже не прощаемся.


После его ухода я хожу по комнате. Я понимаю, что сделала много дурного, но прямо сейчас не могу остыть. Злюсь. Язычество, чистое язычество! Его книга поощряет язычество. И сам он хорош! Вот уж вправду, нашёлся маг! Факир! Собеседник со змеями!

Стоп.

А ведь тот Принц - из книжки - тоже говорил со змеёй. Да, и мы помним, чем это кончилось.

В горле пересыхает. Не очень послушными пальцами я нахожу в книге нужное место.


- А у тебя хороший яд? Ты не заставишь меня долго мучиться?


Такими же деревянными пальцами я набираю номер Принца:

- Александр Михайлович, вы... могли бы вернуться? Это важно.

"Вы не очень хотите сегодня видеть меня, Долли, так что оставим эту идею".

- О Господи, - шепчу я. - Так и знала, что вы мне это ответите. Поделом мне, заслужила... А если... если я сейчас сама за вами побегу? А я ведь побегу, даром что льёт как из ведра...

Посомневавшись несколько секунд, Принц соглашается вернуться.


Снова он проходит в комнату, оставив раскрытый зонт в прихожей, но на этот раз даже не садится, показывает всем видом, что зашёл на минутку.

- Расскажите, - я избегаю глядеть ему прямо в глаза, - расскажите мне про ваш разговор со Змеёй. Во сне? Сегодня утром?

Он кивает. Добавляет:

- Странно, учитывая то, что я ни разу не мистик. Похоже, каждому достаются свои три минуты мистицизма. Я ни о чём не просил, Долли. Я не стремлюсь убегать: вы ко мне несправедливы. Мне просто объявили сроки.

- И... когда?

- Месяца через три-четыре. Я ещё успею быть полезным. Видите, то, что вы приняли за опьянение, - это просто лёгкий испуг обычного смертного человека. Но при этом я рад, что знаю. This is a privilege.

Ноги у меня подкашиваются. Не держат совсем.

Как я могла, как я могла! И в день, когда он узнал, особенно!

Я падаю на колени, прячу лицо в ладони и реву навзрыд, как простая русская баба. Глотаю воздух ртом, как рыба: его не хватает, дышать тяжело. У меня даже нет сил сказать: "Простите!" За всё, что я ему сегодня наговорила, нет прощения. Я не догадывалась, что во мне, глупой, помещается так много слёз, и они всё не кончаются.

Принц осторожно, как ребёнка, укутывает меня пледом. Садится на колени напротив. Я не понимаю головы, боюсь посмотреть ему в глаза. Я знаю, что будет в его глазах: прощение и любовь, только. И это очень, очень больно.

Он шепчет мне какие-то утешения. У меня не получается их расслышать: голова словно обложена ватой.

Наконец я успокаиваюсь, не полностью, но так, что уже могу без препятствий дышать, могу поглядеть на него. Только тогда у меня выговаривается:

- Прости меня, прости, пожалуйста...

Новая дерзость, конечно, ведь он не разрешал мне называть его на "ты". Принц отвечает:

- Ты ни в чём не виновата. Всё хорошо.

Как будто он мог что-то другое ответить...

Долго, долго мы так остаёмся: вездейный и ничейный человек, побеседовавший со Змеёй, и грубая, жестокая русская девчонка из деревни.

Принц негромко говорит мне разное. Одно я запоминаю: только жизнь - мера нашей философии, и пришла пора приложить к жизни позавчерашний урок. Сократ знал, что смерти нет, знал твёрдо, несокрушимо. Какие же мы христиане, если даже не усвоили умом и сердцем учение дохристианского мудреца?

Да. Да, конечно.

Мне вдруг становится важной тысяча разных подробностей, и я начинаю задавать вопросы, но он, оказывается, уже обо всём подумал. Оттого и опоздал сегодня. И он, в свою очередь, начинает меня спрашивать о мелких, никому не нужных вещах: телефон тёти Любы, например. Зачем? Но я безропотно его даю.

И ещё о чём-то мы говорим, но говорить становится всё трудней. Я уже спокойна, но меня неожиданно начинает бить дрожь, и плед не помогает. А. М. приносит мне горячий чай, укладывает на диван и настойчиво предлагает дать мне на сегодня отдых. Уходит.


После его ухода я молюсь: на чётках, лёжа прямо на диване, глядя в потолок. До кладовки дойти нет сил. Заставляю себя встать, пойти на кухню и что-то приготовить. Заставляю себя сделать эту запись.

Хочу, уже вечером, позвонить Принцу снова, но... ведь и ему надо дать отдых. До чего же я бессовестная...

Всё же поздним вечером я пишу ему СМС:


Две новые главы - замечательные!


Да и то, они вправду замечательные. "Полюби Пустыню, если можешь жить в ней!" - разве не прекрасно? Почему я этого сразу не услышала?

От него приходит ответ:


Oh yes, you clearly like them, Dolly dear.


Улыбочки в конце не стоит, но она, наверное, имелась в виду. Как это ни абсурдно, я не могу не рассмеяться. Сквозь слёзы, конечно.


Часть пятая


Дни до отъезда


4 мая 2009 года, понедельник

Утром путешествую от храма к храму и ставлю свечи разным святым: и святому Сергию, и святому Николаю Чудотворцу, и святому Димитрию Солунскому. Наверное, не отменить того, что уже предрешено... но вдруг? Если бы сидела дома, чувствовала бы себя совсем бесполезной.

Между двумя храмами - Варин звонок. Девочки хотят со мной встретиться. Неожиданно.

Накрапывает дождик - мелкий, не как вчера, - потому я назначаю встречу в том же самом дешёвом кафе, где общалась с тётей Любой, на двадцать минут после начала большой перемены. Спохватившись, спрашиваю:

- Как же вас выпустят?

Варя загадочно обещает, что "ради такого дела" их выпустят.


Девочек - трое: сама Варя, Маша и Соня. Варвара и Мария отводят глаза. У Сони глаза совершенно круглые:

- Даша, расскажи нам всю правду! Ты готовишься к монашеству?! Ты проходишь послушание у святого старца из Лавры?!

Я смеюсь, качаю головой, не подтверждаю и не отрицаю. Вопросами выведываю, откуда появился этот приятный для меня слух.

После моего ухода во всей гимназии, конечно, только и было разговоров, что обо мне. "Девочка пожертвовала аттестатом ради любви!" На этом фоне версия про "свальный грех" немного поблекла. Какой там свальный грех, если такая любовь! Да и вообще, кто нас просил заглядывать под чужое одеяло?

(Ах, миленькие, что ж вам раньше такая простая мысль не пришла в голову?)

Бывшего учителя английского тоже теперь никто не считал моим суженым всерьёз. Такая страсть - к сорокалетнему дядьке с сединой в волосах? И он ведь ещё гомосексуалист, кажется? А если нет, зачем принёс на урок статью о своих "братьях"? Или просто ни к чему не способен как мужчина? - то-то он Алю в гимназию вернул тем же вечером...

Находились, конечно, и те, кто до самого воскресенья верил в Ксюшину версию, но они оказались в явном меньшинстве. Варя, чувствуя стыд за то, что с её лёгкой руки версия об А. М. пошла гулять по классу, да ещё и обросла присочинёнными подробностями, её тоже активно опровергала.

На саму Ксюшу все, ясное дело, ополчились, и та заболела, то ли всерьёз, то ли притворно, заявив, что "буллинг" класса довёл её до "нервного срыва". Ксюша - девочка "городская", живёт не в гимназии, а с родителями. Сегодня на занятия она не пришла. Поговаривают, что и вовсе хотят её родители перевести в другую школу. (За месяц-то до выпуска?! Правда, всё в жизни бывает.)

А в воскресенье отец Вадим во время короткой проповеди поставил всем девочкам "одну их одноклассницу" в пример как девушку, которая не тратит драгоценное время зря, а уже сейчас, в юном возрасте, жертвенно готовится к иноческой жизни. Сам отец Вадим узнал о моём посещении матушки Евфросинии от отца Вениамина, а тот - от кого-то из сестёр Введенской обители: земля слухами полнится. После службы назвал батюшка и имя одноклассницы.

Тут откуда-то прилетел и новый слух - о том, что на Пасху я была в Лавре, - и у девочек всё совпало. Конечно, не может быть такого, чтобы Дашенька, наша блаженная, была в плотском общении с семинаристом, а тем более с рокером или этим английским п......ом. Оговорила она себя, приняла на себя подвиг юродства! Ангельский образ ей дороже всего на свете - аттестата, карьеры, доброго имени!

А мы... А из-за нас...

Утром сегодняшнего дня составилась маленькая делегация к Розе Марковне с просьбой разрешить мне, в виде исключения, жить в городе. Завуч послушала про моё юродство, улыбнулась, про Лавру подтвердила, про разрешение же спросила: зачем вы просите об этом меня? Это поведение вашего класса стало причиной запретов. Ступайте к той, кого вы обидели, тем же составом, и её просите вернуться. Вот зачем они, собственно, и пришли...

- Дашенька, хочешь, я перед тобой на колени встану? (Это Соня с её фантазиями, конечно.)

Я смеюсь, встаю, подхожу к Соне и целую её в лоб. Картинка для воскресной школы, честное слово. Все тронуты: в глазах девочек, даже Марии, блестят слёзы. (Мария сегодня меня несколько раз басом назвала "Дашенькой, лапушкой".) Я и сама тронута.

Я соглашаюсь: не хочется их разочаровывать. Соглашаюсь с условием, что Роза Марковна по-прежнему разрешит мне жить в городе. Делегация кричит наперебой: "Она уже разрешила, уже!"

Ну вот и славно. Всё хорошо, что хорошо кончается. Придётся вновь сидеть на тоскливых уроках... но на уроках можно заниматься чем-нибудь другим. Читать Платона, например. Зато не придётся делать "заочные" задания, а на обычные домашние задания я давно рукой махнула: не до них. Нет худа без добра.


Самое важное происходит вечером, после ужина, за которым я робею и не смею поднять на Принца глаза.

- ...Я думал и думал, Дарья Аркадьевна: что я ещё могу сделать для вас? Какой новый инструмент применить для вашей "скорлупы"? Много мыслей вчера пришло мне в голову, но все - негодные...

(Сегодня мы по-прежнему на "вы". И это неплохо. В конце концов, должно быть и уважение к учителю, и не любовница же я ему.)

- Господи, вы ещё и думаете о таком?! После всего, что случилось вчера?!

- А что случилось вчера? - он улыбается уголками губ. - Лёгкое недоразумение, которое мы, кажется, уже успешно разрешили. Или вы по-прежнему на меня сердитесь?

(Я прячу лицо в ладони и, наверное, от стыда становлюсь вся пунцовая.)

- ...Негодные, - продолжает Принц, - но всё же одна идея мне показалась не совсем скверной. Правда, и она может не сработать... Да и не знаю: как вы отнесётесь?

- К чему?

- Если бы вы согласились...

- На что?

- Послушать от начала до конца один из балетов Стравинского, композитора, которого, заметьте, вы терпеть не можете.

- Удивительный вы человек... Думала, вы мне предложите надеть власяницу и идти до Лавры пешком, как бы не на коленях.

- Нет, это больше в духе отца Василия, and we somehow differ in our methods. Так что скажете про Стравинского?

- Согласна ли я? Согласна. Я на всё согласна. Я буду, Александр Михайлович, до вашего отъезда послушной, как собачка.

- Зря, зря, и жаль, если так случится!

- У меня к вам только одна просьба будет взамен, небольшая. Давайте, может, откажемся от "Дарьи Аркадьевны"? - прошу я. - "Долли" так хорошо звучало. А "Долинька" - ещё лучше...

- Как скажете! - улыбается он. - Что ж, если вы согласны, извольте сесть на диван, а то и прилечь, а я на вас надену наушники.

- Вы не будете со мной слушать?

- Я "Жар-птицу" знаю почти наизусть. Я боюсь помешать вашей соседке внизу... и ещё хочу, чтобы вы с этой музыкой остались наедине. Я бы и шторы задёрнул.

Вздохнув, я покорно ложусь на диван и позволяю надеть на себя наушники. Послушание как послушание. Сущее наказание, конечно, но за вчерашнее мне ещё и мало. И то: власяница небось была бы неприятней.


Через пять минут я уже сомневаюсь в том, что власяница была бы неприятнее.

Это не просто набор звуков: к любому набору звуков можно привыкнуть. Это сложная, умная, жуткая музыка. Тихая вначале, словно крадущийся волк, но уже в самом начале грозная.

Язычества в ней очень много, но это не безобидное язычество каких-нибудь кришнаитов, о которых я, правда, не успела ничего узнать (да и ну их совсем). Куда кришнаитам до такого! Они - дети перед Стравинским, и пусть идут в детский сад. Это наше, русское, нутряное язычество. Тёмные леса; рожок пастуха, который, наверное, рогат и с копытами; кикиморы на болотах...

Любая обычная музыка рядом с этой - словно урок отца Вадима рядом с уроком А. М.; словно наставление "Бойся блуда" рядом с "Существует Анти-Богоматерь". Здесь - беспредельная открытость во все стороны, и от неё страшно.

Тревога нарастает, затем сменяется нежным напевом - нежным, но тоже беспокойным. Жар-птица развернула крылья?

Какие-то трещинки бегут внутри меня в разных направлениях.

А вот Птица перепархивает с ветки на ветку - или это её птенцы, жар-птенята? Как их много...

Ещё одна спокойная картина, чисто наша, народная. Да ведь он - красивейший композитор! Как я раньше не замечала?! Картина разворачивается во всю ширь, и я чувствую, как по всему телу бегут мурашки.

Враг вторгается в этот мир, который я уже узнала, уже полюбила. Звуки беспорядочно сталкиваются. Мне хочется снять наушники. Нет, нельзя. Это - как покинуть бой. Надо стоять до конца.

Короткая первая стычка. Затишье. Громкий смех злобной кикиморы, разноголосица, толпа.

И вот - главный бой. Схватились существа, описать которых невозможно: нет таких слов в русском языке, и в английском нет, и все придуманные тоже не годятся. Я вздрагиваю от каждого удара. Безумное сражение, в котором не знаешь, кому сочувствовать, за кого воевать. Стороны разошлись; поле усеяно мёртвыми костями.

Новый тягучий напев, который будто родила сама земля. Тучи расступаются, и в них на короткий миг виден сияющий небесный город. У меня подходят слёзы к глазам и встаёт ком в горле.

Враг не дремлет - он ползёт гадюкой, вспархивает коршуном, даёт последний бой. Он повержен, сбит одним ударом. И снова из маленького семечка растёт, распускается огненный цветок - Жар-птица - и разгорается на полнеба.

Что-то звенит - наверное, колокола в храмах Небесной Руси и колокольчики троек на её дорогах. Нет, не только: это скорлупка, внутри которой я жила, осыпается, со звоном падает вниз. Всё, её больше нет. Её больше не будет.


Я снимаю наушники и открываю глаза. Принц осторожно раздвигает шторы. Оборачивается ко мне:

- Ну вот, я снова заставил вас плакать...

- Это другие слёзы...

(Надо бы пойти умыться, но я не хочу шевелиться. Так бы и лежать на спине весь вечер.)

Принц присаживается рядом и полушёпотом говорит, что мне не нужно спешить: лучше всего дать моей душе впитать всё пережитое. Он не будет меня тревожить сейчас.

И он вправду уходит, закрыв дверь своим ключом.


Я почти ничего не делаю весь остаток вечера, только не торопясь, взвешивая слова, припоминая увиденное, пишу этот дневник. Что именно случилось, я буду продумывать после - завтра, послезавтра. Сейчас нужно сохранить свежий отпечаток.

Около девяти я отправляю Принцу СМС из трёх слов:


Спасибо. Спасибо! Спасибо...


Как у него это получилось?


* * * * *


5 мая 2009 года, вторник

Утром, перед пробуждением, мне снова снится Пустыня.


В Пустыне - стена. За стеной - несколько финиковых пальм (оазис?). В стене - дверь.

У двери - авва Джиджой. Хоть я и не видела его ни разу, я узнаю его безошибочно, как это всегда бывает во снах. Борода у него чёрная, с лёгкой проседью, мягкая, чуть волнистая; глаза тёмные, но ласковые. Он ещё не стар: ему лет сорок, не больше.

Авва Джиджой, улыбаясь одними кончиками губ, проворачивает в двери ключ и открывает мне дверь.


В гимназии ничего нового. По-прежнему шепотки за спиной, но теперь шепотки одобрительные, даже восхищённые. Мне улыбаются, на меня глядят умилёнными глазами. В моих простых, глупеньких словах ищут какое-то особое значение. Смешно это всё, конечно, и долго не продлится. "Колесо фортуны повернулось", как сказал бы Боэций. И снова оно может повернуться, и после ещё много-много раз в жизни повернётся...

Соня, которой вечно не сидится на месте, хочет организовать сбор средств для моего "приданого" в монастырь. Или впрямь мне съездить в Марфо-Мариинскую обитель?

Приятно, что прекратился бойкот, объявленный Наташе. Напротив, на неё глядят с новым уважением: это ведь она меня защитила! И ещё до воскресной проповеди. Пошёл теперь новый, лестный для неё слух: мол, вовсе и не лесбиянка Наташа, а то, что оговорила себя, - так это ещё один, неузнанный, как и в моём случае, подвиг юродства: ради класса постаралась, ради изгнания зловредного английского содомита. Не все верят, но те, кто не верит, до поры помалкивают. Даже и Оля молчит: ей, если смотреть так, прозорливости хоть и не достало, но решимость в борьбе со злом она проявила, оттого ей выгодно не противоречить общему настрою.

Разговор с Олей на перемене. Она сдержанно хвалит меня за то, что я наконец перестала общаться с учителем английского - этим авантюристом, этим скрытым содомитом, этим надувным клоуном (вот так словечко!), от которого никто ничего хорошего никогда не дождался. "И чем он тебе отвёл глаза? Ладно, многие в нашей семейке по молодости чудили..." (Я молчу, не подтверждаю и не спорю.) Она озабочена моим "решением" поступать в обитель и выговаривает мне: как мимо неё всё прошло? Почему к ней я не обратилась за помощью? Я бестолковая, не от мира сего, а уж она бы за меня договорилась! Не чужой ведь она мне человек! Ох, сколько раз я уже слышала эту фразочку... А по мне, так именно чужой, хоть и грех писать такое. Временно успокоила её тем, что окончательно ещё не решила, что, если и соберусь принимать постриг, точно не во Введенском монастыре.


- Как я вам благодарна! - мои самые первые слова, которыми я встречаю Принца вечером, ещё до всяких "здравствуйте".

- За что же? - улыбается он (мы проходим на кухню).

- Вы сами знаете, за что.

- Скорлупка-то треснула?

- Какое "треснула"! Рассыпалась! Как вы только подобрали ко мне этот ключик? Мастер, честное слово!

- Вот, только вы меня и оц"ните... В чём выражается то, что она рассыпалась? Пожалуйста, расскажите подробней! Я словно ребёнок, который сделал что-то важное, но сам полностью не понял, как и что.

- В чём выражается, спрашиваете? В том, что во мне появилось... бесстрашие. Я готова верить своему чутью, больше, чем - страшно такое говорить, но это только вам на ушко - чем всей Церкви с головы до пят. Не Христу, заметьте, а Церкви! И ещё я теперь ничего не боюсь. Не боюсь мира, не боюсь замужества, не боюсь монашества... кстати, может, мы съездим в Марфо-Мариинскую обитель?

- Обязательно. Куплю билеты на субботу.

- Ой, здорово! ...Не боюсь даже умереть на улице. И это всё вы сделали.

- Нет, не принимаю чести: сделали именно вы, а я только стоял рядышком, - Принц смеётся. - К странному результату я вас привёл! Не сказали бы мне за него спасибо ваши родители.

- Напротив, сказали бы. Кстати, я даже думаю, что могла бы...

- Что?

- ...Их увидеть, если бы захотела, однажды. Но об этом пока рано думать.

- Значит, вы настолько верите в себя?

- Да, именно настолько.

- Ай да Стравинский!

- Вот уж правда. Но всем подряд я бы его не посоветовала и в ближайшее время слушать его точно не хочу. Уши от него в трубочку сворачиваются! Вчера и сегодня - это горка на моём пути. Наверное, будут ещё спуски. Может, я подзабуду про свою смелость... Но это неважно. Полностью я этого никогда не забуду. Спасибо! А почему, интересно знать, я до сих пор не кормлю вас ужином, а вы не напоминаете?


Ничем серьёзным заниматься не хочется, оттого наша сегодняшняя тема - "Сказки". Принц уверяет меня, полушутя, полусерьёзно, что в каждой глубокой, хорошей сказке не только для детей, но и для взрослых сокрыта масса поучений.

- Как в "Маленьком принце"! - соображаю я.

- "Маленький принц" - и вовсе философская книга, то есть даже не тайно, а явно, и я удивлён тому, что его до сих пор не включили в учебные планы философских факультетов. Нет, возьмите любую другую, попроще.

- "Буратино"?

- Испытания души, не хуже "Пути паломника" Джона Беньяна.

- "Красная шапочка"?

- Обман пошлого мира, который притворяется доброй бабушкой, а уже скалит на нас волчьи зубы.

- Как я это понимаю... "Алиса в стране чудес"?

- Философский трактат, о смыслах которого написаны целые тома. Нет, не улыбайтесь: честно! Принесу вам после парочку статей, если не забуду.

- "Винни-Пух"?

- О, это вообще моя любимая!


Принц развивает свою теорию. Английская сказка о плюшевом медвежонке - это на самом деле образ религии. (Не могу понять, шутит он или нет. С него бы сталось кому угодно заморочить голову...) Он приводит свои ключи к толкованию "Винни-Пуха": сам Винни-Пух - верующий мирянин, простачок, "всякий человек"; Пятачок - рядовой священник; Кролик - богослов, профессор духовной академии; Сова - мудрец, точней, обманный мудрец, "мирской гуру". С этими ключами в руках он предлагает мне подумать над смыслами отдельных глав.


- ...Вспомните самую первую, Долли! Винни-Пух пробует добыть мёд у диких пчёл, вооружившись воздушным шариком и напевая: "Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь!" Обыватель желает сладости Тайного Знания и, взяв на вооружение пару модных методов, вычитанных в книжке Meditation for Dummies, пробует притвориться Духовным Практиком - тем, кем он вовсе не является. Конечно, дикие пчёлы - стражи Истинного Знания обнаруживают его, и ему достаётся: он летит со своей воображаемой высоты вверх тормашками.

- А со мной такого не случится?

- Думаю, нет.

- Отчего?

- Оттого, что вы не медведь, Долли, а именно тучка. В вашей природе - подниматься вверх, и, если вы будете петь эту песню, вы никого не обманете.

- Но ведь тучке и мёд не нужен? - вдруг соображаю я.

- Справедливо! Она всё, нужное ей, носит внутри себя.


- ...То, что Пятачок, крохотное существо, живёт в огромном доме, ничего вам не говорит?

- Я поняла! Это напоминает мне отца Вадима - его фразу о том, что он - "маленький священник"!

- Да, и я меньше всех прочих собираюсь кидать в него камень за эту честную фразу. Я, если бы меня рукоположили, возможно, был бы совсем крохотным.

- Ах, как жаль, что вы отказались от сана!

- Да ведь мне всерьёз-то никто и не предлагал, а мой флирт с этой идеей так и остался романтическим флиртом, поэтому о чём уж жалеть... Мы все - не вровень величию своей веры, мы все живём в огромном доме с табличкой "Посторонним В." - но мы пренебрегаем грозным смыслом этого торжественного запрета и влечёмся в храм, часто именно посторонние ему, да ещё и тащим с собой целый ворох мирских забот в придачу. Мы уже разучились читать скрижали, на которых нам был принесён Завет; разучились видеть их простой, ясный смысл - и начинаем фантазировать о том, что "Посторонним В." - имя нашего родственника.


- ...Или возьмите эту прелестную историю про Пятнистого Щасвирнуса, когда Кристофер Робин оставляет на чьей-то двери записку: "Я ушол. Щасвирнус", и из этого слова создаётся никогда не бывший зверь! Бог общается с нами, но мы не можем прочитать Его письмена, и священство, теологи, мирские гуру - все подряд толкуют Его знаки вкривь и вкось.


- ...А Тигра в "Винни-Пухе" - кто это? - интересуюсь я. (Я листаю заходеровский перевод и рассматриваю картинки.)

- Тигра? Это Tiger, tiger, burning bright Блейка и сам Блейк, разумеется. Это Вивекананда, бенгальский тигр. Это визионеры, которые бродят в джунглях рядом с деревенькой Церкви, но способны одним прыжком поломать все представления, обрушить все порядки. Это вы, Дарья Аркадьевна.

- Вот, договаривались же про "Долли"... Какой из меня Тигра?! Ничего не хочу слышать об этом. Тигра - это, скорее, вы.

- Помилуйте, куда мне... Я, который всю жизнь ходил вокруг да около религии, - разве я визионер? Я в этой сказке, самое большее, Кенга: не ахти насколько умная мать-одиночка с длинным хвостом старых грехов и ошибок.

- Тогда я - ваша Крошка Ру! - смеюсь я и ожидаю, что он рассмеётся вслед за мной, но с удивлением вижу в его глазах слезинку, которую он быстро смахивает. Молча кивает мне, будто стыдясь согласиться вслух.


Со сказок - о домовых - разговор сворачивает на духов человеческого жилища и вообще духов природы. Принц убеждён, что все они существуют; что поклоняться им смысла нет, но общаться с ними вполне можно. Меня так и тянет рассказать ему, как бы его отец Василий пропесочил за такое "язычество"! Но я не рассказываю: жалко тратить время на одного из жирных пятачков нашей родной веры и их желание видеть следы Бяки и Буки где угодно.


Под самый вечер мы смотрим "Приключения домовёнка Кузи" на ноутбуке А. М. Очаровательный мультфильм - и как он в детстве мимо меня прошёл? Какой это приятный отдых после Стравинского! Как раз по мне, мне сложнее-то и не надо...


Замечаю (в кладовке), что ничего специального мне, похоже, делать не нужно. Нужно просто остаться наедине с собой и дать себе время. Волны приходят и уходят сами. Тело будто прозванивает себя, включая и выключая в разных местах звоночки.

Если кто-то когда-то будет читать это всё, едва ли он поймёт, о чём я... Или наоборот, поймёт сразу.


* * * * *


6 мая 2009 года, среда

Сегодня снова слушаем музыку, но тема - не музыка, а "Выдающиеся женщины": одна из них.

А. М. рассказывает мне биографию Жаклин дю Пре, британской виолончелистки. Прожила она недолго, в свои двадцать восемь оказалась прикована к инвалидному креслу, умерла в сорок два года.

- ...Видите, Долли, короткая жизнь - вовсе не обязательно пустая.

- Я бы так никогда и не подумала, - отвечаю я. - Боэцию ведь в момент смерти тоже было что-то сорок четыре?

- Совершенно верно.

(Я молчу об ещё одной короткой жизни - его. Не надо об этом говорить, и лучше бы не думать. Мог ведь он и ошибиться!)

- И заметьте, - продолжает Принц, - замужняя жизнь - часто тоже совсем не бесполезная. Она и Баренбойм были чудесной парой, правда?

- Вы всё пытаетесь меня просватать к моему будущему жениху! Как трогательно... Да, но у неё была её виолончель. От неё остались записи, эти записи служат людям. А от меня что останется - пара глиняных свистулек?

- Не всякая жизнь состоит из великих побед! Но мне самому не нравится играть адвоката дьявола: невольно выходит, что я вас отговариваю от вашего, сугубо вашего, а это ужасно.

- А что - моё, сугубо моё? Кладовка? Где бы ещё соорудить эту кладовочку...

- Я обеспокоен этим не меньше вашего, поверьте.

- Ну и зря, наверное. Не вечно, мама Кенга, я буду сидеть в вашем кармане и высовывать из него робкие уши!


Мы слушаем и смотрим записи дю Пре. Вначале - вторую часть Geistertrio (попросила А. М. записать для меня слово) Бетховена. Первая и третья, по его словам, - слишком буйные, будут не по моему вкусу. Принц признаётся, что эта срединная часть - среди самой любимой его классической музыки.

- Да, она в вашем духе, - соглашаюсь я.

- В каком моём духе?

- Она строгая, сдержанная, стыдливая и неожиданно глубокая, но это слышишь не сразу.

- Боюсь, это всё не про меня. Я человек поверхностный и весёлый.

- Кому другому это расскажите. "Из самой любимой классической", значит! А из неклассической музыки что вы любите?

- Что я люблю из неклассической музыки, вас почти наверняка оттолкнёт, моя замечательная Крошка Ру. Я был одним из завсегдатаев Ленинградского рок-клуба, если вы помните. Кстати же, один тибетский мудрец советовал духовным ученикам не уподобляться сопревшим полушубкам, к которым золото не пристаёт, а пристаёт только грязь. Будет плохо, если к вам пристанет музыкальный мусор из моей глупой юности.

- Ага! А про Алю Флоренскую небось иначе думали... Расскажите-ка мне, какую музыку вы с ней слушали двадцатого марта?

- Цоя, Гребенщикова, "Наутилус"...

- Вот видите!

- Но вы не она - и к счастью, для вас к счастью! Неужели БэГэ сравнится с Бетховеном?

- Нет, наверное... А всё же - расскажите мне ещё немножко о... двадцатом марта.

- Непредсказуемыми путями, воистину, идёт женская мысль.

- Но вы ведь сами меня спровоцировали, упомянув небесполезность замужней жизни! - поддразниваю я его. - Теперь терпите. Итак, мама Кенга, вы с ней сидели на вашей даче...

- ...В плетёных креслах.

- То-то они мне сразу не понравились! Слушали песни вашей юности...

- Да.

- И... боролись с желанием? (Я краснею, проговорив это.) Извините, что спрашиваю. Я не осужу вас в любом случае. Я - не та православная скромница, которая в марте писала вам: "Было?! Не было?!"

- Нет, не с желанием, верней, вы грубовато это определили. С романтическим притяжением, которое в её случае могло быть простой благодарностью.

- Вы ничего не понимаете в девочках, мистер. "Арабский Штирлиц", живший в Лондоне, побывавший в Каире и Калькутте, - и простая благодарность. Ну конечно!

- Или простая глупость, что ещё хуже. Под самый конец Алиса спросила меня, может ли она остаться до утра. Я ответил: лишь если наутро мы пойдём в ЗАГС, но сейчас у неё не примут заявления из-за её возраста.

- Сейчас уже примут!

- Что, простите?

- Сейчас уже примут: ей в апреле исполнилось восемнадцать.

- Дарья Аркадьевна, Долинька, не бередите старые раны! Какое это, ради всего святого, имеет значение теперь?

- Хотите, я её привезу? - вдруг срывается у меня.

- Что?!

- Я серьёзно. Не делайте таких круглых глаз!

- Нет, нет, пожалуйста, не нужно!

(По тому, как энергично он протестует, я понимаю, что рана и впрямь ещё не зажила.)

- Простите! - винюсь я. - Это было бестактно с моей стороны.

- Нет... Вы - самая удивительная женщина из всех, что я встречал, Долли.

- Вы всё-таки ошиблись, мама Кенга. Крошка Ру - не женщина, а девушка. ("И такой она, наверное, и останется", - мысленно заканчиваю я.)

- Это Бетховен, наверное, вас так встряхнул, что вас потянуло на вопросы о двадцатом марта...

- То-то я его не люблю!


После Бетховена идёт Сезар Франк, Соната для скрипки и фортепьяно, которую дю Пре исполняет на виолончели. Изумительная соната! Она переливается цветами от лазоревого до густого синего.

- Сестрёнка, что ты за умница... - шепчу я.


За сонатой приходит черёд короткому фильму - интервью с дю Пре в последний год её жизни. Всё интервью - на английском. Принц переводит вполголоса. Спрашивает меня, когда фильм заканчивается:

- Что вы думаете?

- Думаю, она святая, - говорю я просто.

- Образно?

- Нет, буквально. Чтобы с такой стойкостью, мужеством и любовью к людям переносить физическую боль, надо быть святой. Её болезнь отняла от неё её инструмент, но открыла ей дверь в Пустыню. Четырнадцать лет Пустыни - это очень много! У меня у самой, может, есть только четырнадцать лет - вдруг не соврал Сатана... О, спасибо вам!

- За что, Крошка Ру?

- За то, что я теперь вижу, как важно не растрачивать попусту ни одного года, ни одной недели, ни одной секундочки! На замужество - так просто неприлично...

- Решайте это сами, только сами, без оглядки на других.

- Я уже почти решила... Поставьте сонату заново!


И ещё раз мы переслушиваем эту замечательную музыку.


Из радостного: мы окончательно договорились о поездке в Москву в Марфо-Мариинскую обитель в субботу, а с субботой прихватим и воскресенье. Билеты уже куплены.

Из огорчительного: его не будет всю пятницу. Он записан на приём к нотариусу в другом городе. (Не спросила, почему в другом городе. Наверное, потому, что в областном центре перед майскими очередь.) Ну что же, не могу ведь я везде ходить за ним, словно комнатная собачка.


Дурно ли я поступила сегодня, расспрашивая о двадцатом марта? Не моё ведь дело... Но, может, стоит мне позвонить Але? Шесть ведь дней только до его отъезда...

Не буду торопить эту мысль. Пусть созреет.


* * * * *


7 мая 2009 года, четверг

Ужасный сон. Не вещий, надеюсь, а самый обычный.


Мне снится, что А. М. что-то утаил от государства, и вот меня допрашивают люди из его Ведомства. Они ищут: то ли какие-то записи, то ли чёрный коптский крест. Я плачу и божусь, что ничего не знаю. Дома у меня проходит обыск; всё переворачивают вверх дном. Наконец сотрудники Ведомства успокаиваются. "Ну ладно... Он ведь был патриотом... У всех есть грешки..." Уходят.


Уже после пробуждения мне приходит в голову: то, что они искали, - я сама, моё существование.

Это их гадкое "был", как говорят о покойнике...

Вина моя в том, что меньше надо задавать глупых вопросов. Приглашаем ими дурные мысли.


Сегодня по моей просьбе (ещё вчерашней, кстати; интересно совпало) говорим о бесах. Времени-то осталось - считанные дни, самые важные темы некуда дальше откладывать. А эта, похоже, важнейшая.

В начале занятия мне достаётся. Мама Кенга справедливо прописывает Крошке Ру за вчерашнюю бестактность. Вот как это происходит.

- ...Скажите, Долли, бесов вы понимаете мистически или святоотечески? Иначе говоря, для вас они - реальные существа с собственной злой волей или просто символы наших дурных побуждений, вроде блудных мыслей, например?

Он глядит на меня и - я давно знаю эту насмешливость, этот огонёк в глазах! - добавляет:

- Вроде тех блудных мыслей, от которых вы вчера так трогательно пытались меня защитить, спрашивая, не с ними ли я боролся двадцатого марта?

- О Господи! - я краснею до корней волос. - Как вы можете! Неужели вы подумали, что я буду вас судить? И вообще, если бы вы с ней наутро пошли в ЗАГС, то это даже и не распутство...

Принц весело смеётся.

- Простите мне эту шпильку! - винится он. - Я не хотел, но не смог удержаться. Я ничего, ничего не скрываю от вас и в марте вам не солгал. Просто вы именно девушка, как прекрасно вчера сказали, да ещё и почти готовая пустынножительница. Вам лучше не думать о таком...


Меня интересуют обе разновидности, но настоящие бесы - больше. А. М. подробно рассказывает о нечистой силе: какой её видели на Руси до крещения, в Европе в средние века, в арабских странах, в Индии; что говорит современность. Я не ленюсь конспектировать... но это всё - не совсем то. Это - занятная мифология, может, и вовсе чьи-то фантазии, а хочется узнать о реальности.

- Александр Михайлович, а вы сами в каких бесов верите? Сколько их видов для вас настоящие?

Принц отвечает не сразу:

- Думаю, есть мелкие "умственные вши", которые даже и имени бесов не заслуживают. А есть мощные, сильные враги, и видов этих сильных я бы насчитал три: демоны патологической воли и интеллекта, влечения - слуги Анти-Мадонны - и, наконец, гордости на уровне сатанинской. Есть, вероятно, и больше - я упрощаю картину. Как они выглядят воистину, я не знаю, Долли, и не знаю, где точно они обитают. Визионеры прошлого и настоящего, от Иоанна Богослова до Блейка и Даниила Андреева, описывают их внешность, дают им имена... Верить ли этим описаниям? Не больше, чем записке "Пятнистый Щасвирнус", оставленной Кристофером Робином. Записка-то правдива, но каждый её прочитает по-своему. Я верю здесь не мистическим трактатам, а искусству. Именно искусство иногда - очень нечасто, правда - способно поймать чёрта за хвост. Я предполагал ваш вопрос и подготовил для вас художественные отрывки, два прозаических и два стихотворных. Вы... хотели бы их послушать?

- Если вы считаете, что они мне не навредят.

- Вы - человек большой стойкости... но полностью бесследно они и для вас не пройдут: вечером вам, думаю, придётся молиться дольше обычного. Не жалейте бесов ни одной секунды, и ни одной секунды им не верьте! Если будете помнить об имени Христа, вы достаточно защищены. Попробуем?

Я киваю.


Принц читает мне хищный монолог Петра Верховенского из "Бесов" Достоевского. "Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат..." Я зябко кутаюсь в плед.

- Это пример одержимости, да? - спрашиваю я, когда он заканчивает.

- Нет, вы чуть-чуть ошиблись.

- Ошиблась?

- Не одержимости: сознательного демонослужения.

- О-о-о... Какая жуткая вещь - революция! Я готова ко второму.


Страшная беседа между Тамарой и Демоном из Лермонтова. "А наказанье, муки ада?" - "Так что ж? Ты будешь там со мной!" Теперь я не подрагиваю, а дрожу крупной дрожью. Две страницы кромешного ужаса и лжи от первого до последнего слова, но Тамара хочет верить. Бедная! Так вот как оно происходит! А всего только хотела мужской любви, крепких мужских рук...

- Вам не очень хорошо, - замечает Принц. - Давайте здесь и закончим?

- Нет, нет! - прошу, почти умоляю я. - Не жалейте меня. Вы воспитываете не девочку, а солдата - сами же мне это говорили! Сейчас вы меня пожалеете, а потом, без вас, они меня не пожалеют.


И на меня обрушивается Блок, "И опять открыли солнца // Эту дверь". Стихотворение настолько ужасное, что записывать его полностью нельзя. Может, и первую строчку вычеркнуть?


Минуту после окончания чтения я ничего не говорю.

- Я зря его прочитал, да? Вы какая-то совсем белая.

- Нет, не зря... Да, это и впрямь в духе Сатаны: это ведь Сатана видит мир вверх ногами. Блоку надоело скучное, постное добро и хочется весёлого зла; вы уже рассказывали, почему так бывает; я помню. А если раз сто это прочитать, можно себя заворожить, наверное. Как чёрной молитвой. Знаете, Александр Михайлович, будь моя воля, я бы все книги, которые это стихотворение содержат, сожгла. Все до единой.

- Вы не полностью правы: вирусы нужно сохранять, чтобы создавать вакцины от вирусов.

- Но не в школе же!

- В школе такого Блока, к счастью, не изучают.

- Да, к счастью.

- Что ж, у меня остался монолог Чёрта из "Доктора Фаустуса" с его знаменитым "Ты не сможешь любить"...

- Нет, нет, хватит на сегодня! С четырьмя не справлюсь. Вы... помолитесь со мной вместе? - вдруг прошу я.

- Я и сам хотел предложить, только не знал, как вы воспримете...


Я зажигаю лампадку перед маленьким образом Богоматери. Мы садимся на колени. Я несколько раз читаю вслух "Отче наш" и "Богородице дево" (по памяти), а после девяностый псалом (по Псалтирю), отчётливо, твёрдо, и ещё - сколько-то Иисусовой молитвы, на чётках, шёпотом. Ещё некоторое время мы молчим, пока я, вздохнув, не говорю:

- Пошла ставить чай.

- Не возбраните посидеть с вами на кухне?

- Какие глупые вопросы вы задаёте, мама Кенга!

- Мама Кенга видит, что никакой Крошки Ру больше нет. Вместо маленькой деточки перед ней стоит зрелый и красивый зверь, настоящий солдат духовной войны, и в этой войне он будет посильнее меня. Какое, думаю, бесполезное вышло сегодня занятие!

- Неправда.

- Неправда?

- Неправда.

- Что ж, я рад, если неправда. Ваша подготовка окончена, рядовой Смирнова. "Арабскому Штирлицу" больше нечему вас учить.

- Что-то не верится...

- А вы поверьте.

- Александр Михайлович, вы меня не бросите до вашего отъезда? - с болью спрашиваю я. - С вас ведь станется...

- Нет, нет, обещаю! Меня не будет только завтра. Откуда, кстати, вы знаете про девяностый псалом?

- Я дочь сельского батюшки, вы забыли. Вы... после чая разрешите проводить вас до дому?


Мы идём по городу; Принц негромко напевает There is no rose of such virtue на арабский мотив. Мне хочется плакать, и после, вернувшись домой, я весь вечер борюсь с этим желанием.

Ничего. Это пройдёт.

Молюсь действительно дольше обычного.


* * * * *


8 мая 2009 года, пятница

Предпраздничный день. В честь этого уроки сокращённые. У всех весёлое настроение. Что ж, и я стараюсь не грустить, незачем другим знать о моей тоске. Разве они в ней виноваты?

Есть и хорошее в праздниках: 11 мая, предпоследний день Принца, будет выходным.


Прихожу в гимназию неожиданно рано и пробую до уроков выяснить у Наташи Яковлевой телефон Али Флоренской. Та ощетинивается:

- Зачем?

- Я хочу, чтобы она попрощалась... сама знаешь, с кем. Он уезжает далеко, надолго, и, может быть, не вернётся.

- Я не дам тебе её телефона!

- Не давай: я тебя не неволю... А ты сама не хочешь с ним попрощаться? - вдруг выговаривается у меня.

- Я?!

- Именно ты.

- Как тебе вообще... С какой стати?! Разве я должна?

- Нет, не должна. Но лучше примиряться с людьми, чем враждовать с ними.

Наташа вздёргивает плечами:

- Это что-то из Евангелия. Дашенька, извини: не моя настольная книга.

- Ты, похоже, так его и не простила...

- Нет, не простила. Он всё у меня отнял! С чего бы мне его прощать?!

"Ты сама у себя всё отняла", - хочу я сказать. Хочу, и молчу: и грубо, и сейчас - не в её уши. Говорю вместо этого:

- А он тебя простил...

- Очень рада за него! Пусть возьмёт с полки пряник. Там их два - пусть возьмёт средний.

- ...И он просит прощения у тебя - не за то, в чём ты его винишь, а за то, что он в своё время не сумел услышать твоего крика о помощи.

- Дарья, иди ты знаешь куда?!.

Так и заканчивается наша беседа. Я знаю, как сражаться с бесами, а как говорить с нераскаявшимся человеком, своей сестрой по человечеству, - не знаю...


На литературе все читают свои собственные сочинения - это было домашним заданием, а я его пропустила мимо ушей. Сочинения в прямом смысле: художественные тексты, будь они неладны. Стихи или рассказы. Виктория Денисовна настаивает, что обычного рассуждения или анализа не примет, что текст должен быть именно художественным - ну, то есть, по-русски, выдуманным. Я такие не пишу.

Доходит очередь и до меня. Я встаю и честно объявляю:

- Виктория Денисовна, ставьте два: я ничего не подготовила.

- А отчего, можно спросить? - литераторша улыбается с насмешечкой. - Церковь считает литературное творчество грехом?

- Нет, не считает, хотя грехом литература тоже может быть... Вчера один близкий человек читал мне стихотворение Блока, после чего я сказала, что я бы сожгла все книги, в которых напечатано это стихотворение.

(В классе смешки.)

- Дарья, ты в своём репертуаре! Неужели твоя вера делает тебе литературу ненавистной? Может быть, что-то не так с верой, если это происходит?

- Мы говорим о разном, и про Блока я зря вспомнила. Творчество ведь - добровольное дело, правда?

- Для писателя или поэта - да, а для вас, школьниц, оно может быть упражнением, полезным для вашего развития.

- Скажите, Виктория Денисовна, а рождение ребёнка может быть упражнением?

Учительница даже делает шажок назад, в её глазах - почти испуг:

- Я не понимаю твоего вопроса.

- Тогда я поясню. Для меня глубокий, серьёзный и умный текст кажется таким же важным, как ребёнок. Но ведь ребёнка нельзя родить по заданию государства или потому, что это полезно для женского здоровья! Рождение - таинство, и творчество - таинство. А таинства из-под палки не бывает.

Класс молчит. Молчит и педагог - но нет, не сдаётся, делает последнюю попытку вовлечь меня в общую работу:

- А я ведь, Дарья, слышала от Розы Марковны, что ты пишешь дневник, и очень интересный! Может быть, ты хотела бы нам почитать из твоего дневника?

- Пишу. Виктория Денисовна, я скорее умру, чем буду перед вами и перед классом читать свой дневник, да ещё как "образец творчества", как задание на оценку! И не потому, что в нём есть неприличные подробности, как до сих пор кто-то думает! Совсем наоборот. Учитель не Бог, даже духовный, а я даже своему духовному наставнику свой дневник не показала. Я лучше останусь неаттестованной, и, конечно, останусь в ваших глазах обскурантисткой и поклонницей Победоносцева. С которым, кстати, переписывался сам Достоевский, мой тёзка по паспортному имени. Запишите и его в компанию двоечников, пожалуйста.

Снова все с неловкостью молчат.

- Ты очень выросла, Дарья, и неожиданно, за эти три месяца, очень поумнела, - отвечает педагог. - Знать бы ещё, откуда... Мне жаль, что ты продолжаешь относиться к светской литературе с неприязнью, и к этой неприязни недавно добавилась неприязнь ко мне лично.

- Нет, Виктория Денисовна, вы ошибаетесь! - спокойно отвечаю я. - Вы - симпатичная молодая женщина, которая наверняка счастлива со своим любимым человеком: по вам заметно. Я глуха к этому виду счастья, Бог не дал, но я точно не завистлива. Дай вам Бог всякого счастья! А мне... вы разрешите уйти прямо сейчас? Боюсь опоздать на автобус до Лютово.


Я не завистлива, видит Бог, не завистлива! Именно это я и твержу в автобусе. Я всего только хочу, чтобы близкий мне человек в последние дни перед отъездом был счастлив. Разве это такой большой грех? Сама я этого счастья ему дать не могу, с моей слепотой к романтической любви и с моим носом картошкой. Не я - его Роза, и я ему привезу его аленький цветочек. Придётся на последние дни отойти в сторонку, даже и поездку в Москву придётся тоже отменить (обидно!), но ведь "ваша подготовка окончена, рядовой Смирнова", разве нет? Ничего, с меня не убудет...


Лютово - село не больше Троицкого. Расспросами у местных бабушек я узнаю, где мне искать дом батюшки.

Вот он, этот дом, я стою от него метрах в десяти. Изба как изба, такая же, как и другие в ряду. Правда, с пластиковыми окнами и спутниковой тарелкой. Тарелка - тарелкой, а один угол как будто начал заваливаться. Поднимать бы надо фундамент...

Где-то в этой избушке Аля, аленький цветочек, сейчас сидит и готовится к сдаче экзаменов... Вот именно, готовится и меня не ждёт. Только здесь, на деревенской улице, я понимаю, как, по сути, нелепа моя затея.

Нет, не отпустят её родители, эту чистую, домашнюю, умненькую девочку. Даром что в восемнадцать лет уже можно бы и не спрашивать родителей... Не отпустят, да, пожалуй, не поедет она и сама - ведь, если бы любила его по-настоящему, уже давно приехала бы.

Во мне поднимается что-то вроде гнева. Почему я, кто Принцу - всего только ученица и друг, исхитрилась, как видеть его эти сорок дней, а она дала себя увезти и запереть?!

"Ах, почему, почему..." Потому что Роза - не Лис. У Лиса есть четыре крепеньких лапки, он перепрыгнет забор - и был таков. И зубки он тоже умеет скалить. А Роза - растение нежное, её на ночь нужно укрывать стеклянным колпаком. Вот так-то, Дарьюшка, и нечего на неё сердиться.

Да и главное же, потому обречена моя затея, что для счастья нужны двое. Не будет Принц счастлив с девочкой, которая дала себя уговорить, которая приехала к нему из чувства долга или вины.

Я разворачиваюсь и иду на остановку автобуса. Правда, автобуса я не жду, а выхожу на трассу и ловлю попутку.


Вечером Принц, вернувшийся из другого города, ненадолго заходит ко мне. Завтрашняя поездка в Москву подтверждается.

Не удержавшись, я выбалтываю о своей глупой неудавшейся затее. (Ясное дело, мне хочется похвастаться своим бескорыстием, своей жертвенностью.) Принц цокает языком, вздыхает, качает головой:

- Крошка Ру не перестаёт меня удивлять... Долинька, дайте мне, пожалуйста, честное слово, что до самого моего отъезда вы воздержитесь от новых попыток!

- Даю, - соглашаюсь я. - И даже с радостью! А взамен хочу у вас попросить: напишите, пожалуйста, девочке прощальное письмишко, ладно?

- Вам?

- Ей! Если она после вашего отъезда всё же спохватится, начнёт вас искать, я ей его отдам. Глядишь, ей будет не так горько.

- Или, наоборот, очень горько.

- Или очень горько, да. Но мы учимся из боли, правда?

- В вашем предложении, Долинька, нет ни грамма злорадства?

- Нет, ни грамма! Ей-богу, нет! Я ей желаю только счастья! А вечное счастье - в спасении, а спасение - через рост души, а рост души - от понимания, кого мы потеряли...

Улыбнувшись углами губ, Принц присаживается за стол и минут за пятнадцать пишет прощальное письмо Але. Я тактично выхожу на кухню и возвращаюсь, когда он складывает лист бумаги вчетверо. Принц протягивает его мне:

- Вы можете его прочитать!

Я мотаю головой:

- Я не читаю чужих писем. Вы... сказали ей о разговоре со Змеёй?

- Нет, только намекнул, что могу не вернуться. Дал ей слабую надежду на то, что через год приеду: якобы я не знаю, что меня ждёт. Не хочу, чтобы её полжизни терзала совесть.

- Вы добрый человек...


Уже после его ухода снова строго сужу себя. Правильно ли я поступила, не постучав в калитку? Наверное, да. Тогда зачем вообще ездила в Лютово? Погордиться собой, покрасоваться в своих глазах, зачем иначе!

Хоть и "закончена тренировка", долгий путь передо мной, высокая лестница, а я - на самой нижней её ступенечке.


* * * * *


9 мая 2009 года, суббота

На Литургию мы, конечно, опаздываем, да и не можем успеть с нашим поездом. И всё же нас ждут: А. М. договорился заранее. Нас проводят в кабинет матушки Натальи.

Матушка Наталья - ещё не старая женщина; глаза у неё ласковые, выражение лица сосредоточенное. Принц рассказывает обо мне, и рассказывает куда больше, чем матушке Евфросинии: и про "Изречения египетских отцов", и про мою первую стычку с Викторией Денисовной. Они вместе смеются, но этот смех - не обидный, не смех взрослого над ребёнком. Говорит и матушка: о большом социальном служении обители, о планах работы детского дома для девочек с синдромом Дауна; о том, что нужно уметь быть труженицей и не брезговать человеческой болью, некрасотой, жестокостью. Мне задают вопросы, внимательно слушают, кивают. А. М. и матушка настоятельница обмениваются телефонами.

Мы не спеша проходим по тихому дворику, любуемся храмом снаружи (очень красивый, необычный!), стоим у памятника преподобномученице. Выходим за ворота. Принц вопросительно смотрит на меня. Я отрицательно повожу головой. Поясняю:

- Замечательное место! Может быть, лучшее в России. Месяц назад, две недели назад согласилась бы, не думая. А что-то со мной случилось: даже здесь мне тесновато... Я скверная, дурная ученица, да? Неблагодарная, не умеющая ценить заботу умных, хороших людей. Так много вашего времени отняла...

- Я рад был потратить это время, Долли. Значит, не монастырь, окончательно нет?

- Не знаю... Как сложно, сложно, и хоть бы кто мне подсказал! Если не монастырь, что тогда? Где лисица выроет свою нору? Назад, в Троицкое? Нянечкой в детский сад? Нянчить чужих детей, мучиться тем, что нет своих?

- Вы так неприязненно настроены к детям? - поддразнивает он меня.

- Ну что вы лепите из меня злобную старую деву! Дети - благословение Божье. Просто рядом с ними мне придётся быть взрослой, а не ребёнком: маленьким таким сержантом, который всех строит в шеренгу. Утомительно... И, наверное, далеко от того, что движется у меня внутри. А ещё ведь детей не бывает без... вы сами знаете! Зависть-то, глупую человеческую зависть к чужому личному счастью - её куда деть? Ах, как я вас, должно быть, измучила! И себя тоже измучила...


Принц должен заехать по делам, связанным с предстоящей командировкой, в свою контору. Я удивляюсь тому, что какие-то государственные ведомства работают девятого мая. Его ведомство, поясняет он, работает всегда. Это не главный корпус, а неприметный двухэтажный флигель с высоким забором, но без всякой таблички: увидишь - пройдёшь мимо. Скучаю на улице...

Когда он, закончив все дела, выходит ко мне, спрашиваю, неожиданно для себя:

- Скажите, Александр Михайлович, вы никаких записей не утаивали от нашего государства?

- Что за вопрос, Долли! - он смеётся. - Только разве притчу, которую сейчас пишу. Не думаю, что им она интересна.

- Так... А чёрный коптский крест?

А. М. смотрит на меня долго, пристально, будто не веря:

- Поразительна ваша интуиция, даже не интуиция - тут другое слово нужно... Я вам скажу однажды, потом.

- Какое "потом"! - не выдерживаю я. - Очень скоро не будет никакого "потом"!

- Ну вот, что за глупости! Не вам, христианке, так говорить. "Потом" есть всегда.


А. М. чувствует себя в Москве как рыба в воде - не то, что я, провинциалка. Какими-то улочками, переулками мы выходим к Хоральной синагоге. Посещаем её (ничего особенного). В неприметном магазине старых книг Принц с восхищением листает "Три разговора".

- Смотрите, в 1937-м они издавали Беркли! Как идеологического врага, но всё же... Как хотите, а я покупаю эту книжечку.

- Зачем?

- Вам в подарок.

- Вы удивительный мальчишка... Но от вас я с радостью приму любую, даже телефонный справочник. Спасибо!

- Не на чем. "Страшное время, страшное время..." Да, страшное, кто ж спорит! Но полное возможностей. А сейчас почти единственная возможность - утонуть в низкопробных развлечениях и успокоенности мещанства. Согласны?

- Согласна. Только вам, мой хороший, это не грозит. ("И даже обидно! - вдруг думаю я с острой жалостью. - Что бы ему не жениться на Але, жить нормальной семьёй, как все? И дети у них были бы замечательные - им бы и рассказывал про Беркли...")

- Слышу грустинку в вашем голосе. Не жалейте меня, Крошка Ру! Каждый проживает ту жизнь, какую заслуживает, да и какую хочет.


Мы едем до Коломенского на метро и долго гуляем по его садам, любуемся старыми храмами. У стены одного из них Принц подбирает ещё один небольшой камушек.

- Жаль, вы не захватили камушка из Троицкого! - срывается у меня.

- Отчего не захватил? Захватил! Вы просто не заметили...


Вечером, в гостинице, Принц читает мне две последние главы своей притчи - "О битвах" и "О живой воде". Теперь глав восемь. Увы, он не успеет написать больше.

- Вы... передадите мне рукопись, как обещали? - робко спрашиваю я.

- Обязательно: как только вернёмся домой. Пока не хочу, чтобы вы таскали лишнюю тяжесть в своём рюкзачке.

- Уж прям тяжесть... Мне... нужно попробовать издать её?

- Зачем? Хотя, пожалуй, и издайте, если вдруг соберётесь и сумеете... Она - для вас, вы - её главный читатель; возможно, даже и единственный. Вы же и автор.

- Я - автор?!

- Кто же ещё? Не меньше моего. Без вас она бы не родилась, понимаете? Без вчерашней молитвы, без нашей прогулки по кладбищу в Троицком, без вашего самого главного вопроса, третьего апреля.

- Как хорошо, что я его задала... Как мы её назовём?

- Предлагайте!

- "Евангелие Маленького принца"? - смеюсь я.

- Дерзкое название! Я думал о чём-то попроще: For Dorothy, например.

- Кто такая Дороти?

- И действительно, кто же?

- Ну вас!..

- Нет, про "Евангелие...": не слишком нескромно? Вы потом, когда-нибудь, меня не упрекнёте в амбиции создать новую секту своего имени? И вообще в... теологической дерзости?

- Глупый! Дайте вашу руку!

- Зачем?

- Дайте, дайте! Я её поцелую.


Я вдруг тоже решаюсь прочитать А. М. отрывок из своего дневника: вчерашний день, когда его не было рядом. Пусть судит меня, и пусть осудит, если хочет.

- Вы могли бы стать писателем, - задумчиво замечает Принц, когда я заканчиваю и поднимаю на него робкий взгляд. - Вы хорошо пишете.

- Ни в коем случае! (А услышать это было всё равно приятно, отмечаю я в уме. Не для этого ли и читала?) Я не пишу неправды, выдуманного. А для этого ремесла - нужно.

- И ещё подумал: а чем уж моё задание вашему классу высказать свои мысли о статье про гомосексуалистов так сильно отличалось от задания Виктории Денисовны? Вы просто ко мне пристрастны.

- Так именно же этим! Именно этим! Вы просили нас написать правду! А она - рассказ о том, чего не было.

- Не обязательно же рассказ? В стихотворении или эссе можно выразить настоящие, подлинные чувства, свои.

- Да, взять их и превратить их в красивость, для общего удовольствия! Я так не умею. А про... содержание что скажете? - спрашиваю я, замерев. - Очень меня ругаете за бестактность? Или, наоборот, за то, что так её и не привезла?

- Я? Вас? Не за что вас ругать: вы ведь правы в том, что пишете. Вы - изумительная, Долли. И здесь воистину больше нечего говорить.

А я втайне надеялась, наверное, что он прокомментирует мою мысль о том, что я - не Роза... Но комментировать её нечего, и нечего, правда, больше об этом говорить. Я бы сама почувствовала себя ужасно неловко, если бы оказалось по-другому.


Ещё долго мы беседуем о всяком разном, пока Принц, ни к селу ни к городу, не вспоминает старый, довоенный американский фильм под названием It Happened One Night.

- Вы же помните, как герои решают вопрос ночёвки в одном номере?

- Я не смотрела.

- Персонаж Гейбла - забыл, как его зовут, - натягивает между ними верёвку и вешает на неё простыню. Признаться, я именно это и собираюсь сейчас сделать. У меня совершенно случайно два самореза и моток бечёвки с собой.

- Вот наверняка ведь не случайно! Да пожалуйста, сколько угодно... Вы, с вашей старомодной вежливостью тридцатых годов! - ворчу я, укладываясь спать. - Уж наверное, не собралась бы я вас соблазнять, если Алю Флоренскую вам привезти хотела...

- Вы очаровательно рычите... Спокойной ночи, Крошка Ру!

- Спокойной ночи, мистер!


* * * * *


10 мая 2009 года, воскресенье

Выходной день. Почти ничего важного не происходит. Мы гуляем по Красной площади, посещаем собор Василия Блаженного. (Покупать билеты для того, чтобы войти в храм? Ну, такое... Чисто московская затея, конечно.) Часа три проводим в Третьяковской галерее. По мне пробегает дрожь, когда я замираю напротив врубелевского "Демона поверженного".

- Позавчерашний, - шепчу я. - Это ведь позавчерашний! О, какая могучая тварь, какая даже красивая... Куда там бедному лисёнку с ним воевать... Но ничего, ничего! Ничего. Будет и на нашей улице праздник...

После просто гуляем по городу. Заглядываем в большой торговый центр: в таких центрах можно поесть дешевле, чем в обычных кафе.

Принц настаивает на том, чтобы купить мне кое-какую обновку, одежду и обувь, потому что моё форменное платье - "цвета вечной тоски", а мои ботиночки уже каши просят. Неправда, они ещё крепкие! - вот только каблуки стёрлись... Я шутливо отнекиваюсь, но он не хочет слышать возражений:

- Там, куда я поеду, мне не пригодятся рубли!

Мы оба молчим, но думаем, наверное, об одном и том же: там, куда он переедет после, ему не только рубли, а вообще никакие деньги не пригодятся.

Со вздохом я соглашаюсь и кое-что действительно выбираю для себя: летнее платье, туфли. День ясный, тёплый, можно и в платье ходить. Прихорошимся, так и быть, если он хочет сделать мне приятное. Суетное, конечно, глупость, почти грех, но... ведь, может, единственный раз в жизни!

Принц шутливо всплескивает руками, когда я выхожу из примерочной:

- Да вы просто королевишна!

- Ага, ага, рассказывайте! Скажем честно: далеко мне до вашей Али...

Эта шутливая фраза оставляет во мне какую-то занозу, и заноза болит. Мне не заменить Алю Флоренскую... или всё-таки? Просто долг благодарности требует, чтобы я предложила, и мой долг огромен.

На улице, у фонтанов, я прошу его присесть на лавочку, сажусь рядом и, волнуясь, начинаю:

- Александр Михайлович, я должна вам сказать кое-что! Это будет сложно, и это вас смутит, но... потерпите немного! Я не влюблена в вас, как вам известно; я настаиваю на этом по-прежнему. Не корите меня за это: я этого просто не умею. И всё же, если ваша командировка каким-то чудом отменится... если Змея, с которой вы разговаривали, ошиблась... и если бы вы вдруг поняли, что вам всё-таки нужна жена... я готова ей быть. Просто знайте.

Сердце стучит; я боюсь поглядеть ему в глаза. Принц после недолгого молчания негромко отвечает:

- Моя командировка не отменится. We are using the Unreal Conditional. Я счастлив послужить своей стране, даже и в такой странной форме. Что до ваших "если", Дарья Аркадьевна, вы забыли ещё одно "если": если бы вы не были человеком аскетического склада! А вы - именно такая, и я за эти без малого сорок дней в этом полностью убедился. Конечно, люди любого склада выходят замуж и рожают детей, можно и драгоценный прибор использовать не по назначению; можно, как говорит пословица, и микроскопом заколачивать гвозди - но жаль будет разменять ваш дар на такую банальность. А между тем, если бы не было всех этих "если", особенно последнего, я был бы счастлив и горд принять ваше удивительное предложение. Ну вот... зачем плакать?

- Я всё, я уже всё... Какой приятный отказ! - невольно смеюсь я (и, кстати, испытываю странное облегчение). - Кто бы мог подумать, что отказы бывают такими приятными... Вы ведь не сердитесь на меня?

- Скажете тоже...


В поезде я, сначала немного полистав номер "Фомы", который утащила из какого-то храма, с лотка для бесплатной раздачи, сладко засыпаю. Завтра я снова сменю это красивое летнее платье на серое форменное или на джинсы и ковбойку, в которых хожу дома. Стоит одеться как красотка, к чему у меня ни ума, ни таланта, как нелепейшие мысли лезут в голову! Зачем я его смутила? Правда, он и не смутился. Облегчение, да, тут сомнений нет! И всё же про "счастлив и горд" услышать было приятно...

Ещё про джинсы: в том же самом номере "Фомы" увидела статью с заголовком: "Могут ли джинсы помешать спасению?" Читать не стала. Совсем они там, в Московской патриархии, очумели, вот что.


* * * * *


11 мая 2009 года, понедельник

Всё ещё выходной: девятое выпало на субботу, оттого выходной перенесли на одиннадцатое.

Принц звонит утром и предлагает мне прогулку в лесу. Это не нескромно с его стороны? Я не откажусь? Где - ума палата, а где не понимает простейших вещей: того, что я не откажусь! Или это снова - лондонская деликатность, к которой я не приучена?

Мы повторяем тот же маршрут, которым шли на Красную горку.

- Помните, вы здесь назвали меня фрау Заурих? - улыбаюсь я.

- Как не помнить...

- И вы ведь будете помнить, что я вам тогда сказала? Спасибо! И я тоже...

Снова мы выходим к его даче, но не идём в дом. Принц проводит меня по участку и подробно рассказывает о "питомцах". Здесь - старые яблони, здесь - туи, здесь - высокий, выше дома, можжевельник. У этого дерева можно по весне обрезать сухие ветки. Эти, ещё молоденькие посадки, летом надо укрывать от солнца. Эти - изредка подкармливать минеральными удобрениями.

Мог бы и не рассказывать мне, деревенской! (Хотя мы в деревне к растениям проще относимся, что там: над каждым кустом не дрожим.) И, главное, мне-то зачем это знать?

- А ведь прекрасный участок, Дарья Аркадьевна, верно?

- Прекрасный, - соглашаюсь я.


Странный инструктаж продолжается в доме. Здесь, по его словам, можно жить круглый год: дом пригоден для постоянного проживания. Я и сама вижу, что пригоден, я и сама почти всю жизнь жила в таком же, только больше в несколько раз, и чердак у нас был пониже... И уж, конечно, я соображу, как выдвинуть вьюшки, где хранить дрова! (Электрические обогреватели здесь тоже есть.) Зачем, зачем?!

- Что происходит, Александр Михайлович?!

- Что происходит? Я подготовил вам небольшой подарок. Собственно, потому-то меня и не было почти всю пятницу: такие вещи несовершеннолетнему невозможно дарить без согласия опекуна. Извольте поглядеть...

Он кладёт передо мной на стол бумагу с гербом. Я, даже не читая, догадываюсь, чт" это: дарственная на дом и участок.

- Ой, дайте присесть, ноги не держат... Я не могу принять такого подарка, Александр Михайлович!

- Можете, Дарья Аркадьевна, можете. Любовь Сергеевна считает, что можете. Пояснил ей, что переезжаю в другую страну на... постоянное место жительства, и пришлось соврать ей о том, что я вам родственник, очень дальний. Почти, считайте, и не соврал: тётку одной из ваших бабушек звали бабой Гутей, а одну из моих бабушек, вообразите, тоже Августой! Тот ли самый это человек, не выяснил и не очень старался. Пожалуй, просто совпадение, хотя имя редкое...

- Надо же - баба Гутя, кто бы подумал... Значит, я вам на кладбище говорила о прабабках, а вы слушали да на ус мотали... Нет, нельзя, нехорошо.

- Можно, хорошо. Вы потому можете и даже должны принять мой подарок, что это предсказано в Евангелии.

- "Маленького принца"?

- Нет, самом настоящем. "Иисус сказал ему: лисицы имеют норы, и птицы небесные - гнёзда". Лисицы имеют норы, слышите? Что же вы, будете спорить со словами Спасителя, Дарья Аркадьевна?

Я смеюсь сквозь слёзы: слёзы огромной благодарности, слёзы радости. Да, со Спасителем действительно не поспоришь.

- А ещё я думал, помня о вашем интересе к керамике, купить вам печь для обжига, - продолжает А. М. - Но цены кусаются, а ещё требуют такие печи промышленного напряжения в электросети, не бытового, и нужно их заказывать сильно заранее...

- Прекратите, прекратите немедленно! Прекратите, а то я вас побью! Нет, милый, правда: вы меня до глубины души устыдили. Мне нечем вас отблагодарить, совершенно нечем.

- Как же нечем! А то, что я вами на том свете оправдаюсь за разные свои некрасивые дела и делишки, - разве мало?


Проходит обычный день, можно сказать, безмятежный. Я готовлю обед из скудных припасов, которые обнаружила в доме. Выливаю в раковину (спросив, правда, согласия владельца) початую бутылку красного вина. "Пусть этого безобразия здесь не будет! Гену, небось, потчевали, или ещё какого собутыльника?" А. М. смеётся и хлопает в ладоши.


Принц наконец рассказывает мне пару историй о своих "увлечениях" до Али. Все эти истории короче, чем могли бы быть, и все они невыразимо грустные. Настолько грустные, что даже не буду их записывать. Зря и спрашивала. Нет, не по мне мирская жизнь с этим вечным блужданием в потёмках! Не хочу, не желаю, и как замечательно, что он вчера мне отказал!


- Когда вы хотите, чтобы я поехала домой? - спрашиваю я ближе к вечеру.

- Нет, это когда вы хотите намекнуть гостю, что пора и честь знать? Это вы здесь теперь хозяйка! - смеётся он.

- Давайте договоримся, Александр Михалыч, что я буду просто сторожем этого домика, - ладно? - прошу я его. - Я верну его вам, как только вы вернётесь, обещаю.

Принц медленно мотает головой:

- Я не вернусь, Долли. I am certain about that much.


Мы уезжаем в город вечером на одном такси.


Тётя Люба наверняка тоже огорошена, вот почему до сих пор, с пятницы, мне не позвонила. Я звоню ей сама и благодарю за то, что она не стала препятствовать. В её голосе - смущение, непонимание, робость. Чувствую, она боится совсем не того, чего нужно бояться, и чувствую, хочет меня спросить напрямую, полностью ли невинна моя дружба с моим вдруг объявившимся дальним родственником ("...Который, конечно, такой порядочный мужчина, но всё же... Ах, Дарьюшка, Христом-Богом прошу тебя, будь осторожней! Ведь грех - обижать сиротку..."). Хочет - и не решается. Так, наверное, никогда и не решится.

Удивительно, как можно полжизни прожить в робости! А чему я удивляюсь? Не будь в моей жизни третьего апреля, я бы и сама, кто знает, в робости всю жизнь прожила.

Сделаю из мансарды молельную комнатку, мою личную домовую часовню. Глупо? Дерзко? Какое мне дело!

Радость, и боль, и обе вместе. Завтра - последний день.


* * * * *


12 мая 2009 года, вторник

Писать тяжело, оттого напишу сколько смогу.

Принц приходит около полудня. Жду я его, конечно, с самого утра, не иду в гимназию. Какая гимназия!

Мы приступаем к последнему занятию. Как добросовестный учитель, А. М. делает тщательный обзор всего нашего "курса", проговаривает, что мы изучали, что сумели осмыслить.

А ведь это и был курс, настоящий! Особенный курс, ни на что не похожий, для одного человека, придуманный, подобранный только для меня одной. Царский подарок.

Вот интересно: если бы Аля Флоренская догадалась просить об ученичестве, если бы хватило у неё ума увидеть в А. М. не любимого, а наставника, какой курс он бы ей прочитал? Наверное, совсем другой. А я, где бы я была тогда? Помешала бы я её учёбе? Или ничего - сидели бы за одной партой рядышком? Уж небось не поссорились бы. Не узнать теперь: жизнь не поменяешь, не переиграешь...

Принц даёт мне подробный список книг, которые я ещё смогу прочитать; фильмов, которые мне однажды захочется посмотреть. Я всё послушно записываю. Едва ли, правда, руки дойдут до фильмов, да и про книги - не книжный я человек, нелитературный. Или уже? Похоже, приохотил он меня к чтению, незаметно. Нет, не к чтению: читала я и раньше. К готовности не ждать подарка от других, а искать самой, и не пугаться громких имён, и не смеяться над неизвестными.

Надо будет сказать Соне спасибо за её январский подарок: он ведь поменял мою жизнь, без него бы и не решилась задать свой третьеапрельский вопрос. Нет, решилась бы и так. Ну, не "ваше высочество" было бы в моей просьбе, а что-то иное - разве важно?

Я спрашиваю всё, что хотела спросить, и Принц отвечает, подробней, чем в любой другой день; делится всем, чем ещё успевает поделиться. Он рассказывает мне о том, чему научился у меня: простоте, искренности, полноте веры; знанию о том, что не всё решается словами; доверчивости в общении с другим человеком, умению не ждать от друга подвоха и верить в его честность; умению прощать и просить прощения; настоящему, безоглядному бескорыстию. Слышать это всё и сладко, и отчего-то мучительно.

Мы вспоминаем едва ли не каждый день вместе: нам есть что вспомнить. Нам помогает мой дневник: я читаю отрывки из него, ничего не стыдясь, и Принц то улыбается, то смахивает слезу.

Мы сидим и никак не можем наговориться обо всём на свете, как старые друзья после долгой разлуки. Только не после - перед.

Уже третий раз он глядит на часы и наконец поднимается на ноги:

- Что же, "кажется, пришла пора прощаться", как вы мне сами однажды сказали этой весной?

Я упрямо мотаю головой:

- Нет, мы не прощаемся. Когда завтра ваш поезд?

- Рано утром, но я очень прошу вас не провожать меня. "Долгие проводы - лишние слёзы". Свою связку ключей от этой квартиры я оставил на столе.

- И всё равно мы не прощаемся!

- Почему?

- Потому что... потому что у Бога все живы.

- Ну вот, Крошка Ру, снова у вас глаза на мокром месте...

- Нет, нет, всё в порядке... Милый мой, дай хоть я тебя обниму!

И я обнимаю его, и мы стоим так, долго, долго.

Вопрос, который я хочу задать, замирает у меня на языке. Незачем его спрашивать. Во-первых, оттого, что грех. Правда, Господь простит... но зачем? Во-вторых, я точно знаю, чт" он мне ответит. То же, что ответил одной нашей общей знакомой.

Принц мягко отпускает меня и уходит. Я слежу за ним, идущим по улице, из раскрытого настежь окна, но в этот раз его не окликаю.


* * * * *


13 мая 2009 года, среда

Уроки в гимназии идут своим чередом. Получаю лёгкую взбучку за вчерашние прогулы.

В классе только и разговоров, что о выпускном: кто будет в чём, и кто кого встретит после. Что же, жизнь идёт дальше, глупо на это сердиться. Пожалуй, на выпускной не пойду. Есть и у меня красивое платье, но пока его надевать не хочется.

(Сегодня закончу дневник: на обложке написано "Личный дневник для девочки", а какая же я девочка? Что-то поменялось, и окончательно.)


На перемене ко мне подходит Наташа и глухим, бесцветным голосом спрашивает меня: она могла бы попрощаться с... я сама знаю, с кем?

- Он уехал сегодня утром, - спокойно отвечаю я. Внутри у меня, конечно, радостно: хоть не скоро, а меняется человек! Не скоро, слишком порой не скоро...

- Вот как... Ты хорошо держишься... А... ты можешь передать, что я... что мне неловко за то, что случилось, в этом роде?

- Я передам, Наташенька! - обещаю я. - Передам обязательно.

Как передам? Моё утреннее сообщение ему не доставилось. Уже, наверное, отключил А. М. свой русский телефон. Но ничего! Передам как-нибудь - однажды.


После уроков я не возвращаюсь на съёмную квартиру, а иду на остановку пригородного автобуса.

Стоят яблоньки, и можжевельник стоит тоже, ничего с ним не сделалось за два дня. Надо бы обновить спинки у скамеек... Не беда, сама справлюсь. Я и с деревом умею работать, научилась от папы; не боюсь ни молотка, ни пилы, ни стамески.

Трава уже высокая, скоро, глядишь, надо будет косить её. Авось в сарае для инструментов сыщется и коса. А то привезу из Троицкого свою: моя лёгкая, по руке. Не к спеху, не к спеху. Пусть постоит пока и нескошенная, ни от кого не убудет.

Я сажусь прямо в траву и касаюсь земли рукой, как когда-то рядом с высоким тополем. Сижу так очень долго, застыв, не чувствуя холода. Это моя земля, я с неё не сойду. Здесь, пожалуй, можно и жизнь прожить, и я её проживу.

Я проживу жизнь, короткую ли, длинную, не знаю. Всё что угодно поместится в мою будущую жизнь - тихую, невзрачную для любого, кто поглядит со стороны: радости и огорчения, хорошие и плохие люди, душевный мир и война, открытия и беды. Не буду горевать над бедами, не буду очень уж радоваться радостям: каждый вечер заходит солнце, каждое утро восходит.

Всё что угодно, но замужество, дети? Едва ли (хотя и зарекаться не надо). Монашество? Да, но не узнанное миром: вот - моя пустынь, моя малая обитель, мне и не нужно искать никакой другой.

Я проживу жизнь, длинную ли, короткую ли, но, хочу верить, для Бога и людей не вовсе бесполезную. А после встречусь со Змеёй. У неё будет хороший яд, и я не буду долго мучиться, я это знаю.

И, может быть, - можно же помечтать иногда? - первым человеком, которого я увижу в том мире, будет Принц. Такой же, как в жизни, - или такой же, как на картинке из книжки, неважно. Я его в любом случае узнаю. По жёлтому шарфу, например: это я его подарила.

Мне думается, я увижу его со спины и тихо окликну:

- Ваше высочество!

А когда он обернётся, добавлю, слегка смутившись, в своей глуповатой, деревенской манере:

- Вот... Ваша Лиса уже здесь. Не ждали?


7 июня - 17 июля 2026 года