# Про кино c русалками, отснятое лешими

Александр Грог

Что случилось? Как случилось? Почему случилось? Этим задаются на все лады. Но когда главное из событий, еще имеющее материальные подтверждения, превращают в необходимую власти легенду, когда с него, словно шелуху, сметают остатки достоверности, когда оно грозит превратиться в миф, хотя ему все еще есть живые свидетели, которым современность желала бы заткнуть рот, я, несмотря на угрозы, рискну описать события как они шли на самом деле, не приукрашивая своей роли в них...


ГРЕХИ КИНО

"Глава, утверждающая, что лавровые венки следует плести из фиговых листьев..."


...На заре лишения кинематографа девственности, что сейчас называют "периодом смены кинематографических эпох", когда фильмов снималось традиционно столько же, сколько месяцев в году (но уже обещался прорыв в ущерб качеству), когда на съемку, монтаж и озвучивание уходил примерно год, когда, в силу множества объективных, но и субъективных причин, не имеющих отношения к кинематографу, съемки фильма старались пробить в курортной зоне... Тогда же снимался и тот, о котором пойдет речь. Редкий случай, чтобы съемки соответствовали месту. Крым - последние дни гражданской войны. Некий приморский городок, который занимали то белые, то красные, то зеленые. Фильм был "проходным" или, как сейчас говорят - "малобюджетным". Фильм был "с претензиями" - его причудливую смесь составляли штрихи водевиля, вкрапления боевика с притязанием на героический эпос, пустоватые диалоги, обильно удобренные обязаловщиной - глубоко моральными, но до крайности нудными рассуждениями о преимуществе светлого будущего перед беспросветным "вчера". Но, как оказалось, в съемках негласно участвовала "четвертая сторона", это и сделало его явлениям. Нет, пожалуй, не так... - "Фильм, которому удалось объединить миры!" - так сейчас пишут, а несогласных нет. Впрочем, и здесь упреждаю. Когда мы говорим о грехах кино, начинать нужно с огрехов.


Штатное расписание нашего кинематографического балагана составило:

а) старого, спивающегося режиссера, который дошел до того градуса кипения, за которым обещался либо взрыв, либо пшик;

б) скотину-сценариста, от которого группа не могла избавиться, которому вметяшило портить настрой срочными правками, должными, как ему казалось, "улучшить восприятие", а на деле выбить, как ему казалось, дополнительный гонорар;

в) скучающих от безделья и неопределенности актеров (ни одного звездного имени!) тем не менее ни одного из местных, ни одного провинциального, спешно набранных на внезапно утвержденный проходничек по столичным театрам;

г) прохиндейскую команду заведующего постановочной частью, что, спевшись с директором, списывал реквизит и исходящие, словно съемки уже закончены - все это уплывало буквально из под рук;

д) смету, достойную поэмы, но уже бухгалтерской с плавным переходом в...

е) и т.д.


/"И-Т-Д", составляло такую бессмыслицу, что не рискну перечислять. Вы мне не поверите, но все что описываю - не фантастическая проза. Однако, не стоит и надеяться, что по подноготным тех событий когда-нибудь снимут непредвзятую документалку. Ваша пища агитки, что продолжают и продолжают штамповать, вешая лапшу на уши сегодняшним школьникам, вне зависимости от формы ушей и есть ли уши.../


Всем режиссерам на их творчество отводится лишь малая часть. Не одним лишь нам в том сезоне приходилось бороться за выживание. Кинопроизводство - это игрушка взрослых дядь, которые забыли чему служат. Творчество ворчало от необходимости расписывать и согласовывать каждое свое движение, но уже привыкло к тому, что должно подчиняться бюрократии, осуществляющей общий надзор и распоряжающейся двумя главными кнопками: начальной - "утвердить", конечной - "допустить". Все в смете! Никаких отклонений, никаких импровизаций!


Кинематограф стал проседать и по другим причинам; в нем образовались кланы, бурлили группировки, интриговали личности, желавшие отметиться участием. В нашем случае, и об этом печально и стыдно говорить, существовала и сверхзадача. Негласная, спущенная "сверху" и противная. Неписаным распоряжением, творческому коллективу было указано "топить режиссера". Да, того самого, что теперь у всех на слуху, прославленного Медалиста, Лауреата Всяческих Премий - на тот момент "крепкого середнячка", что звезд с неба не хватал, и лепил себе, не оглядываясь назад, по достойному фильму каждые три-пять лет. И вот, по мнению "кругов", зарвавшегося, посмевшего, как мне спешно нашептали по приезду, громогласно высказать очень "не то" и "не там" о том, кто сел на должность в цепочке "утверждающих решений".


Подобного рода месть (а это определенно была месть), лишь на первый взгляд смотрится бессмысленной, она отнюдь не тупа. Есть ли большее удовольствие, как расправиться с творческой личностью его же руками? Убить фильм после съемки, положив его на полку? И не такие фильмы, и даже не таких режиссеров, лежали на полках по причинам "несоответствия". Однако, актеры и режиссеры, пусть не сразу, но продолжали работать - претензий их талантам не выдвигалось. Напрашивался вывод - фильму предназначалась не полка, а "суд общественности". Пусть жесткие времена миновали, о них вспоминали лишь старички, но предстоящее страшило. Знание, о котором шептались, накладывало на съемки паутину безысходности.


Большого человека всегда приятнее есть. Главк включил его в меню на осень... Знали все. Вся съемочная группа. Думается, знал и режиссер, так как не выходил из запоя. От начала съемок, он взял такой темп в апробировании крымских напитков, словно решил загаллюцинироваться и оставить всех в дураках. Съемки не останавливались. В кинопроизводстве никто не считается пьяным, пока в состоянии попасть в рот горлышком бутылки. Кино снимается в той трезвости, какая необходима, при той подпитости, которой не избежать. И леший знает (простите черти!), чем бы все это кончилось, не составь мы, наша тройка, тот авантюрный план...


Душой заговора был старый оператор по прозвищу "Дядя Вано", таким его все запомнили, не буду даже называть правильные имя и фамилию. Кстати - они не грузинские и даже не еврейские, пусть это и был мудрый битый жизнью одессит, уставший бояться и внезапно решивший, что это будет его последний фильм...


Вторым по значимости был я - молодой, зеленый, непуганый - "Второй Помощник Режиссера", познавший теорию кинопроизводства в рамках двух курсов, а теперь отправленный в летнюю командировку, чтобы приобщиться к практике. Но что такое - помощник кинорежиссера? Звучное сочетание для непосвященных. Бесправнее лишь раб раба! Сим титулом можно козырнуть на пляже среди томных девиц, в расчете, что придвинутся на столько близко, что риск обгореть на солнце не будет угрожать. На деле же, на съемочной площадке, помощник режиссера - мальчик на побегушках, имя ему - "Подай-Принеси-Достань-Вон!"... Что тут говорить о "Втором Помощнике Режиссера", чьи права даже не птичьи? Но приезда "первого помощника" съемочная бригада так и не дождалась, я стал первым на подхвате, хотя и "вторым".


Третьим был Лева... О Леве, сегодня понаписано столь много, что кажется - уже ничего нового и добавить нельзя. Но тогда он был просто "Лева". В рабочее и внерабочее время, как мог, улучшал декорации, не давая Завпосту, которому, кстати, подчинялся, списать последнее, подменял "художницу по костюмам" - даму бальзаковского возраста, которую видели в последний раз на каком-то пляже, подмалевывал тональником лики актерам, чтобы те не отсвечивали в камеру, обмакивал салфетками, когда потели, разносил газировку, в общем - был на все свои "художественные руки". Что привлекало внимание и веселило всех - он не расставался с табуреткой, атрибутом до крайности ему необходимым, поскольку был метр с кепкой. Да и она сама, грузинского вида кепка, подчеркивала и усугубляла его парад "комедии положений". Виноват ли был "центр тяжести", или попросту размер, но она постоянно сваливалась вперед, из-за чего Лева мог видеть только свои ноги, а потому то и дело натыкался на людей. И я не сразу заметил, что в основе это были молоденькие актрисы второго плана. Лева тут же разворачивал кепку козырьком на спину, неспешно поднимал взор и принимался сконфуженно извиняться. Лева доставлял съемочной бригаде массу удовольствия, снимая напряжение одним своим видом. Он словно угадывал, когда ему выйти, чтобы предотвратить очередной взрыв. И я тогда еще не знал, что такова их порода-гибрид, что в нем кровь сатира, лешего и еще десятка представителей, что Лева-художник типично нетипичный выходец "Того Самого Мира", который и по сей день не огласил самоназвания, поскольку культуру раздавать названия считает оскорбительной и готов начать войнушку с теми, кто это себе позволяет.


При этом - не странно ли? - Леву, как личность, воспринимали всерьез, меня же, того, кто пытался держаться серьезно, ни во что не ставили. До поры, когда в силу возложенных на меня обязанностей, я уже мог испортить веселье всей съемочной бригаде.


Уже говорил, что Дядя Вано знавал о последних днях крымских событий не понаслышке? Это было его детство, а еще он прошел войну с камерой в руках - ему было что рассказать. О чем рассказывал Лева, пока придержу. Тогда я думал, что он блажит, разыгрывает. Это был наш общий вечерний "трипсих" парада фантазий, так мы его называли, и никто, кроме Главрежа, не был туда вхож. Но и при Главреже он оставался "трипсихом", поскольку я уходил за кадр благодарным слушателем, а "три психа со стажем" разыгрывали театр одного зрителя. Человек вне творчества счел бы это нерабочим временем, но это было категорически не так. Значимость происходящего вне съемок невозможно переоценить. Но кто, кроме меня этому свидетельствовал? Кто до утра заполнял блокноты, стараясь все записать, где главным были - ощущения? Доверились ли вы съемки студенту, что все впитывая, грезил шире?..


...Это происходило во времена, когда девичьи фигуры оставались сложными для моего понимания, их география еще не блистала глянцем со всех киосков, и приходилось чувствовать себя разведчиком на чужой территории. Обряд ухаживания был усложнен до крайности, вам не понять, к каким изощренностям нам приходилось прибегать, сколько усилий и сколько ресурсов тратилось, чтобы воспользоваться минутной слабостью "слабого пола". Существовала целая система убалтывания, а языки были подвешены не то, что сейчас! Мы понимали, что завоевывать следует не тело женщины, а ее душу, и тело раскроется. Женщины, открытые для интерпретаций, ценились не выше своей популярности. И сегодня, уже будучи философом, а значит - мудрецом, считаю, что все мы, ценители женской красоты, доморощенные эстеты незаконченных высших, считающие, что в ней есть возвышенная душа, в корне ошибались. В чем? Нельзя дозволять, чтобы они получали наслаждение от одних лишь глупцов!


И с какого-то времени... повелось! Мы, то есть - я, Лева и Вано, прихватив с собой объемный портфель, запирались в номере у Главного. О содержимом догадывались, но вряд ли кто-либо из съемочной бригады представлял, что происходило после того, как выгружались бутылки. Главный и раньше относился ко мне благожелательно - я умел красиво слушать. Но делиться идеями и давать советы он мог лишь под вино. После литра красного, потоком начинало идти то ценное, что не дают университеты, кроме уличных. Пусть большой частью шло не относящееся к производству, но главное - ощущения! Можно ли передать картине ощущения человека, вне сомнения великого, если это не удавалось ему самому? В моем мозгу возникали проекты от бессвязного. Дядя Вано чертил схемы, Лева делал наброски. Уже тогда я замечал в них оттенки чего-то потустороннего, никак не нашего мира. Главный говорил, я вникал. Случались и просветления, а с ними категоричные и дельные советы.


- Актер? Да, еще что-то там закончивший? Устыдитесь! Потерянное время. Вас испортили обучением! Актера лепит режиссер собственной "актерской школы". Ему нужен "нулевой актер" - актер-девственник! Есть, официально признаны, всего три путевые актерские системы, и все они, как одна, созданы на русской почве. Западу и в этом за нами пыль глотать! Первая, самая разрекламированная - Станиславского - верный путь в шизофрению, если актер проникнется на все сто. По счастью, это невозможно. Назвать фамилии, что застряли на полпути туда и уже не в состоянии выйти из образа? Тихонов стал вечным Штирлицем и даже в фильме про собаку ведет себя так, словно тоскует по Борману. Гамлет-Смоктуновский после "быть или не быть" не мог быть уже никем другим. Требовать мозгами и самой душой стать не тем, что ты есть, чревато. Вторая система - Мейерхольда, здесь все просто и на порядок лучше, поскольку построена на мышечной памяти. Но если такой памяти нет, то нет и актера. Как сподобить включить "мышечную память" столяра-плотника или сталевара, если ты, актёришко, по жизни своей, тяжелее хера и в руках-то ничего не держал?.. Отбрасываем и эту! Третья - сама путевая, система Павлова, он ее на собаках проверил. Условные и безусловные рефлексы. Вот это, други мои, и есть самое то! Гуманная и негуманная дрессура в нашей частно-государственной режиссуре - это все! И ты, студент, ее держись, коль дозволили порулить!


На следующий день группе объявлялось, что съемка очередных (незначительных!) эпизодов фильма, по распоряжению Главного, доверяется его помощнику. (Опять! Ха! Практиканту! Студенту аж второго курса института кинематографии!) Обыкновенно я брал в руки мегафон, некоторое время вертел его в руках, затем ставил на место и объявлял перерыв. В перерыве я договаривался. С актерами - чтобы играли, с осветителями - чтобы светили. Хотя нет, с осветителями и техниками, помнится, все проблемы улаживал дядя Вано - он выставлял свет вместо штатного "художника по свету", умудряясь, как и Лева, сорганизовать те десятки "обязательных условий", без которых в кинопроизводстве шагу нельзя шагнуть. Потом мы пытались хоть что-то снять. Хоть пару игровых минут...


И в самом деле, я и шага в сторону не ступал без того, чтобы все могли подметить - "Студент", буквально "от и до", руководствуется наставлениями Главного. По нескольку раз на дню, когда "тупил" (в самом деле тупил, без кавычек), мозолил глаза окружающим, сверяясь с "Его" заметками. Делая вид, что не могу разобрать почерк или понять мысль гения, обращался за помощью к оператору. Бывало, мы вообще останавливали съемку и шли в вагончик, чтобы "позвонить" Шефу.


Это были незабываемые дни. Стоило производству зайти в тупик, как мысль тут же начинала бурлить, клокотать, пениться, судорожно ища выход. Идеи рождались "из ничего", всплесками. Все реже истуканом я застывал над чистым листом бумаги. Все откровеннее были вечерние рассказы Вано-оператора, сокровеннее мечты Главрежа, многозначительнее молчание Левы, но и фантастичнее его наброски. И что меня приводило в особенный восторг - все задуманное, пусть не моментально, но воплощалось!


Временно заместив Главного, я сам стал эксплуататором: быстренько обзавелся личными ассистентами. Местные мальчишки готовы были душу заложить; лишь бы их не прогоняли со съемочной площадки. Для них человек с мегафоном, распоряжающийся всеми, был сверхъестественным существом. А когда во время съемок одной из сцен я позволил им в лохмотьях пройтись на заднем плане, меня вообще забоготворили. Они смотрели мне в рот и, зная местные барахолки вдоль и попрек, могли по мановению брови приволочь что угодно. Примером - броневичок, числа захованных одесситами "до лучших времен". Кстати, местные энтузиасты уверяли что тот, который мы задействовали в съемках, и был тем самым историческим, обменянным в Питере у матросов на самогонку и сало. Я не верил. Но ведь кто-то же выцарапал на броне гвоздиком: "Здесь был Л..."?


Как-то, находясь под влиянием послепохмельного синдрома, Его Величество Режиссер появился на площадке и, приняв меня за одного из статистов, вынудил сыграть в одном мелком эпизоде. Это и оказалось тем самым переломным моментом, когда "фильму", что называется, "покатило". Фрагмент этот, когда руки у меня опять оказались развязанными, разросся. До степени, что мой эпизодический герой обещался в скором времени стать одним из главных персонажей. По счастью, к этому времени нам, всеми правдами-неправдами, удалось собрать на руках все рабочие сценарии фильма.


Оператор вздыхал, но не противоречил. И вечерами мы, выгрузив бутыли у мучавшегося жаждой Главного, тут же в его номере садились разрабатывать новую линию - моего героя... Не буду рассказывать, как определилось его прошлое, настоящее и будущее. Одно скажу, подобно своему герою, я наглел не по дням, а по часам. Нарушались каноны жанра. Напряжение боевика, как колода карт, перетасовывалась вкраплениями - смеховыми разрядками в самых, казалось бы, неположенных местах. В душе я считал себя последним гэгменом, одним, из того вымершего племени сдвинутых в мозгах джентльменов, которые на заре кинематографии, ее первых шагов, работая на киностудию Мака Сенетта, спасали смехом беззвучные киноленты.


Съемочная бригада по ходу съемок уже окончательно перестала ориентироваться, что мы снимаем: героику или комедию, историческую мелодраму или бурлеск? Я сам этого не знал, да и не желал знать. Главным было, чтобы процесс не останавливался. Чтобы игрушку не отняли! Все были охвачены каким-то лихорадочным возбуждением, которое присуще людям, знающим, что они вот-вот окажутся в эпицентре эпохального скандала.


Разумеется, от наиболее нетерпеливых сыпались доносы в Главк. Но там их копили, не давая делу хода, резонно рассчитывая, что "чем хуже, тем лучше". Перестройка только начиналась, и страна еще не свернула на рельсы, ведущие в тупик.


Я не думал о завтрашнем дне. Для меня фильм состоял из бега через препятствия, из трудностей, которые приходилось обходить или перемалывать. В среде актеров, и это понятно, я уважением не пользовался. И поначалу они лишь отбывали свой урок, жалея, что подписались. Приходилось восхищаться ими так обильно, что некоторым становилось стыдно, и они действительно играли. Точнее - лгали, как и положено актерам.


Актер лжет, и мы восхищаемся его ложью, зная, что это ложь. Банкир лжет, и мы отдаем ему свои деньги - он хороший актер и славный жулик. Я банковал, но поскольку казино было мое...


Пришлось помучаться с главной героиней. Не примадонной, и даже не близко, а находящейся на том неопределенном уровне актерской карьеры, когда качели могут качнуться в любую сторону. Не думаю, что одни лишь длинные ноги и отличная фигура позволили ей окончить театральное училище. Единственным и главным врагом женщины является ее разумность. Если женщина умна, она не должна показывать на сколько она умна, иначе ничего не добьется. В мире грез должно нести свою природу. Природа не разумна. Потому-то всякий разум стремился к ее покорению, а не сосуществованию. А в мире мужчин, которым принадлежит 90 процентов всего увлекательного (не буду перечислять), моя главная героиня обладала сносным разумом, но не актерским мастерством. Я сказал - "моя"?..


Актрисы обычно играют эпизодические роли в жизни режиссера, и да, вы правы - краткие, но углубленные, как положено быть "курортным романам". Чтобы спасти сцену, я готов был поднять свой уровень на любой подвиг во славу искусства, но Главная Героиня, согласно многолетним кинематографическим традициям, принадлежала Главному Режиссеру. Случись такая катавасия, он мог протрезветь и испортить мне все кино. Положение усложнялось тем, что "героиня" повадилась наталкиваться на меня в коридоре гостиницы, и между халатиком и ее телом не было ничего, кроме ночных мечтаний вечно голодного студента...


- Она что пиявка, - говорил Лева: - Прикормишь, не отлипнет, а отлипнет - кровь продолжит течь.


И хотя это уводит в сторону от нашего повествования, должен заметить - у женщин в ту эпоху было странное чувство собственности: если она позволяла увидеть свое "все", то по "логике ног", вы должны были отныне питаться с ее рук. Признаем честно, женщины либо добавляют сил, либо лишают их вовсе - среднего нет, поскольку оно не связано с понятием "все", а все - это любовь. Привычка лишает любви, но сохраняет уважение и согревается памятью. Одиночество измеряется не расстоянием, а теплом. Да пройдет мне мой третий пожизненный срок теплым пухом!.. Я доходчиво о бабах?


Продолжу, но без энтузиазма, не обессудьте. Центральный монолог, которым Героиня потчевала своего партнера (длинный, нравственный, ужасно нудный), я не посмел урезать или переписать. Она его вызубрила назубок, и любое из изменений внесло бы смятение. Я, чтобы оживить сцену, в очередной раз изменил обстоятельства - перенес чтение монолога в декорации, где она, весьма эмоционально, стремилась выпалить свой текст со скоростью пулемета, и главным уже оказывался не смысл, а его эмоциональная окраска. "Он и Она висят рядышком над пропастью..." Красота!


В ходе съемок актриса была убеждена, что страховка не слишком надежна. Я пытался ее переубедить, но столь фальшиво, что у самого зубы сводило. Получилось очень даже неплохо. Жизненно! Мало ли какую чушь несут люди, поставленные на грань между жизнью и смертью? Я надеялся для озвучивания фрагмента пригласить другую актрису, способную имитировать голос - не мог же, в самом деле, подвесить Главную Героиню под потолком звукооператорской и напустить на пол гадюк? Или мог? Теперь, пересматривая себя в собственном прошлом, не перестаю удивляться.


Овчинка того стоила - блестящий эпизод! Сегодня в качестве примера - "поведение в предлагаемых обстоятельствах" - включен в программу актерской подготовки.


В "эпоху перемен", когда я опустился до того, что стал ресторанным конферансье, меня разыскал бывший однокурсник и разговорились.


- Парад леших! До сих пор не понимаю - как ты это снял. Вот идет гвардия, следом ополчение, а вот они уже лешие и нежить. Откуда такие типажи? Кто был гримером? В титрах этого нет. Кто был в эпизодах? Куда исчезли? Я тебе о самых колоритных - кто, откуда, куда делись?. Когда в Крыму был, поездил по местам твоей славы, расспрашивал... Никто ничего не знает - колись!

Когда нечего сказать, человек пожимает плечами.

- Мне приводили - я снимал. Их не оформляли. Массовка. Знаешь, как с этими самодеятельными театрами рабочих или деревенских клубов? - сегодня есть, завтра нет. А в "нашем сегодня" нет уже ни одного. Не помню! - врал я. - Мы никого не искали и не обязывали. Массовка. Сами приходили. Рубль - съемочный день. А иногда и без этого обходилось, если через смету не удавалось провести. Завпост - сволочь!


- Они все такие. А еще тот финальный эпизод крупным планом? Как тебе удалось? В порту. Все бегут, торопятся... Она мельком смотрит на героя и вдруг узнает его... Что за гамма чувств! Все воспоминания сразу! Тут все-все-все, что произошло с ними. И ужас узнавания, и нечто брезгливое, ведь приключения у них были не из приятных, к тому же она белая кость, а он... Как все это видно! А потом вдруг до нее доходит комизм ситуации - во что нарядился герой, чтобы добраться до нее. Она сперва прыскает, а затем, не в силах удержаться, смеется. Как заразительно она смеется! Она смеется и тут... Она пугается за него! О боже, после всего, она еще и пугается! Как так можно сыграть?! Все крупным планом, одной камерой без монтажа, только лицо! Все-все - правда, ни грамма лжи! Гамма! Как играла! Как играла! Не знаю, что с ней потом случилось в следующих картинах. Будто черт сглазил!

- Яблоко.

- Что - яблоко?

- Она смотрит на яблоко. В тот день я заставил съесть ее больше килограмма зеленой Антоновки. А на эпизоде, неожиданно для нее, достал и сунул под нос еще одно. Это узнавание - ничто иное, как рефлекс-оскомина. Потом, через секунду другую, пришло понимание, что это розыгрыш, тогда-то и пошел смех. А после смеха страх, когда я сделал вид, что она испортила эпизод. Снято одним дублем, второй просто не мог бы получиться... Это не по системе Станиславского - система Павлова. Условные и безусловные рефлексы...

Я ткнул вилкой в тарелку. Сокурсник неожиданно встал, отпихивая стул назад.

- Ну, ты все-таки подонок! Не мог промолчать. Соврать что-нибудь. Теперь я буду видеть не ...

Тут он словно захлебнулся, будто не смог подобрать подходящего слова.

- А твое гребаное яблоко за кадром!..


Мог ли я мечтать, еще в тот, "догрибной период", что фильму суждено стать "предтечей" - культурным мостом меж мирами? Пусть не самым важным делом последующих лет, но фильм уже не вырвут из полузабытья, поскольку он никогда там не окажется. Но первая, самая начальная версия, которую затем улучшали, добавляли и переделывали несчетное число раз, вызвавшая столько споров в среде студентов и (ненавижу это словосочетание!) "творческой интеллигенции", что определила все - раздавая "направления", стала культовой. Поначалу обсуждались вопросы мелкие, но по тем временам, как ни странно, "животрепещущие", к примеру, может ли Главный Герой... Исключительно - положительный, "отрицательным" по тем временам не дозволялось быть "главными героями" ни при каких обстоятельствах! Может ли Главный Герой ходить с грязными волосами и чесаться от вшей? Или - еще более скандальное - вляпаться, простите, в говно? Или - совсем уж ни в какие ворота - дозволительно ли романтическому герою быть раненым в задницу, и можно ли ее перевязывать девушке, в которую он влюблен?..


Черт возьми (прости леший, что не ты!), а почему - нет? Уворачиваясь от пуль, падая и кувыркаясь, не на том будешь скользить, не то будешь обдирать, не в то падать! Будто бы, если герой положительный, у него из пор не пот должен выступать, а лосьон! И не до сантиментов, если ранен! Это в опере, если героя ранят в живот, он поет, вместо того, чтобы орать от боли и ужасаться произошедшему. Герой, на смертном одре к чему-то призывающий - не мой герой. Это был мой личный "нью-соцреализм", моя правда жизни, пусть еще лично не выстраданная, но предугадываемая... Ненавижу героев, что умудряются во всех их киношных передрягах не взлохматить прически!


Везет дуракам, неучам и блаженным, не ведающим стыда, страха, опасности и благостей цифрового кино. Вам известно, что в тот доцифровой период, до 60% отечественной цветной пленки шло в брак? Черно-белая была покачественней, но все равно опытные режиссеры поступали так - отснимут одну коробку, проявят, и по итогу судят о всей номерной партии. В свое время, это для меня прозвучало как громом среди ясного неба. Всем рулила "Свема" (до сих пор не знаю - как это расшифровывается), немецкую цветную "ORWO" можно было выбить лишь по большому блату. Именно по этим причинам, а вовсе не из вредности, режиссерами снималось столь много дублей...


Отснятую пленку я обязан был отправлять в Москву, но отправлял уже не всю, материал достойных, как мне казалось, дублей придерживал. Мы, частным порядком, создали параллельное производство. В отделы "распределения очередности" шло Голицинское шампанское, девочкам "цеха проявки пленки" - лучшие конфеты в коробках, а всей Одесской киностудии, где я завис - море обещаний. Транзит наладил Лева. И либо мы сделали невозможное, либо компания "Свема" пленку, что нам досталась, произвела не в конце месяца, но... Уф! Свезло!


Главный съехал монтировать в Москву, но так к этому и не приступил. Я монтировал наш "левый фильм" подальше от Главка - пусть на аппаратуре времен Иосифа Грозного, но бесконтрольно и без советчиков. Пригодились связи оператора. В монтажной поставили раскладушку. Те же мальчишки, которым всеми неправдами выбил пропуск на территорию, бегали за едой. Не помню, что ел тогда. Руки порой тряслись, меня лихорадило. Многие принимали меня за блаженного, но, возможно, в те дни и был таковым...


Местные самодеятельные актеры с восторгом озвучивали персонажей за "просто так", лишь бы услышать свой голос с большого экрана. Все, кроме моего героя, говорили "не своими голосами". И всех, даже меня, спешу предупредить, впоследствии переозвучил Лева, сделав голоса более глубокими. Он уже начал собирать в своем подвале на... Нет, не скажу где, не скажу - как и с кем - и даже сегодня то место заморочено, хотя и считается историческим - к нему, точнее - примерно к нему, водят экскурсии. Оно легендарно, пусть и остается таковым. Все-ж-таки, первая известная оборотная (на две стороны!) лазейка в "Тот Самый Мир", подобные проходы и сегодня можно по пальцам пересчитать.


Еще не зная, что в потустороннем мире Лева запланировал снять собственные добавления, нехватку съемочного материала я компенсировал весьма оригинально. "Сколько-то тому назад" пришлось снимать курсовую для своего приятеля, и я потратил кучу левого материала на какого-то типажного деда, который бродит в одном московском скверике, не видя, не замечая окружающих, живет в собственном мире, кормит голубей и говорит сам с собой - что-то бормочет. Мне, точнее Леве по моей просьбе, удалось перевести те 16 миллиметров в 35, после чего осталось вклеить эти куски и записать на них голос за кадром, придав ему старческую дребезжатость.


К моему очередному ужасу - а сколько их было уже перестал считать! - та пленка оказалась безнадежно испорченой - царапанной. Шалея от собственной наглости, такой ее и оставил. Сюжет в очередной раз изменился. Он словно нанизался на оправдывающий стержень - воспоминания старого человека. Причем, воспоминания получились сочными цветными, а реальность черно-белой и потрепанной. Смело, дерзко, но не придраться. Этот придало "плотность" фильму, добавило логики, в какой-то мере оправдывало рваный сюжет. Там, где последовательность рвалась, мы "включали старика". Мало ли какими путями бродит мысль в голове престарелого человека? Позже такой прием в узких кругах назовут неонеореализмом (именно так - с двумя "нео"), присвоив ему имя первооткрывателя - Главрежа. Какое-то время мода продержалась, но стали перебарщивать, пресытились и надоели. Но это уже не мое дело.


В ходе съемок, актеров - страшное дело! - уговорили импровизировать. Немыслимое дело в производствах планового государства. Фильму суждено было стать подозрительным. Он не рассказывал, не разжевывал, он задавался вопросами, которыми задавались мы. Некоторые вопросы и есть ответ. К форме было не придраться. Он заставлял домысливать. Этого еще не было, это лишь только закладывалось. Не знаю, что заставило наших противников сменить план, ускориться и использовать другие приемы. Фильму пытались навредить еще до моего приезда. С какой-то поры просмотр в Главке отснятого материала стал обязательным. Монтажные фрагменты, с которых должна была снять матрица для последующих копирований, после просмотров "терялись", затем находились, но оказывались безнадежно испорченными. Кто к этому приложил руку, не знаю. Не удивительно, и много раньше повеяло чем-то недобрым. Иначе, зачем негатив-матрицу и одну из копий, запаковав в яуфы, оставил с определенным наказом у своих ребят? Начальную монтажную, с которой все делалось, и не вошедшие дубли забрал Лева. Копию, предназначенную просмотрам, медленной почтой отправил Главрежу - на его домашний адрес. Но это были исходники моей парадной версии, они еще не были совмещены с тем, что сотворил и вклеил Лева, превратив фильм в двухсерийный...


Интуиция не обманула: первое, что узнал, когда вернулся в общагу, была новость об отчислении меня из института. Официально - "в связи с пропуском занятий". Будто не согласовали мою командировку! Неофициально - из-за "нездорового интереса, проявленного ко мне следственными органами". Интерес этих "органов" никогда не бывает здоровым, и даже не представляю с какой частью человеческого тела его можно умозрительно увязать...


2. ГРЕХИ КАЗЕННОГО ДОМА

"Глава, в которой гадкого утенка пытаются сделать козлом отпущения..."


Мир перемудрился!

Мой организм достойно перенес увольнение из съемочной бригады (ее все равно расформировали и предстояла нудная процедура передачи средств и отчетности), стоически исключение из ВГИК - всегда остается шанс на восстановления на курсе, когда пыль (в данном случае - не грибная) уляжется. От чего мне всерьез заплохело, так это от повесток к следователю. Кинематографическая Москва питается слухами - дошел слушок, что вся документация съемочной группы и даже пленка эпизодов, которые "не вошли", уже изъяты - как "вещественные доказательства", что на меня и причастных хоть каким-то боком к финансовой стороне обеспечения съемок, заведено дело. В вину вменялось неверное составление смет и документов "строгой отчетности", перерасход средств, использование их не по назначению и тому подобное, за что, если уйти в призрачный мир принципов, можно пересажать всех "священных коров", а именно - режиссеров-постановщиков всех картин, снятых от времен возникновения кинематографа. Фигур, как известно, неприкасаемых, потому-то и созданы должности "директоров" и "заведующих постановочной частью" - способных пробежать весь цикл кинопроизводства меж капельками бюрократического кислотного дождя, а равно скользнуть перышком по минному полю всех административных требований.


Перерасход средств?.. Признаю, пиротехникой я несколько переувлекся - с детства любил все взрывать! Пиротехники я израсходовал не меньше, чем самый мастистый из всех мастистых на съемках Бородино. Но у меня получилось лучше! С пиротехникой вышло занятно... До меня никто (и даже я сам) не знал, какого эффекта можно добиться, если последовательно заложить на суше ряд корабельных мин "третьего срока хранения", предназначенных утилизации. Наверняка припомните - такие металлические шары в полтора обхвата - смешные, похожие на образцы современного скульптурного искусства символистов, если бы те изображали скрутившихся ежиков. Взрывы должны были отображать удар главного корабельного калибра. А если это проделать в определенные музыкальные такты известного произведения Бетховена? И если выставить моего героя на холме, в своем порыве безумия как бы дирижирующим корабельной артиллерией? Пример бессмертной классики! Опять же моей, но под фамилией Главрежа. "Но мы-то знаем!.."


Фильм превзошел все, до него имеющееся, по количеству "режиссерских находок". Оркестр, аккомпанирующий взрывам, пока его окончательно не засыпает землей, а проходящий какое-то время спустя тем местом ребенок, прикладывает ухо к земле и слышит его. Усталый солдат сгребает ком снега и водит его к дулу винтовки. Шипит, тает, исходит паром, превращаясь в отлетающие души. Разумеется - бред! Трехлинейка не автомат - перегреться не может. Но ведь скушали? Восторгались! Подфартить эстетам кино не сложно, если есть фантазия... Моя была безудержной.


Я недолго блистал своим отсутствием в мире важнейшего из искусств. И вскоре, согласовав до мелочей свои действия с Левой (а мы пришли к согласию, что единственным способом в сложившихся обстоятельствах выбить фильму разрешение на прокат - это сдаваться на своих условиях, проведя перед тем остапбендерскую многоходовочку), чувствуя резь под ложечкой - не всем дано быть наглецами, вышел в люди. Люди провинций совсем не те, что люди столиц - где сто лиц, а всё прочее рожи хамские, - говаривал Лева. Со мной были два яуфа пленки - новой заново сверстанной версии фильма. География моей последующей деятельности должна была начаться с охвата городков в пределах Золотого Кольца России, где мое лицедейство (по первой неуклюжести, возможно, наводящее тоску не только на меня одного) в скором времени отшлифовалось - я талантлив, не говорил? - превратилось в раскрепощенное (в актерском смысле), и к моему приятному удивлению, доходное предприятие. У актеров это называется: "сделать чёс".


Самым сложным моментом лицедейства моего выездного спектакля (где, в случае фальши, можно было нарваться на просьбу предъявить сопроводительные документы) являлась сцена разыгрываемая у первого комсомольского секретаря. Покажется наивным, но на какой-то момент, поддавшись воображению, я всерьез опасался встречи с конкурирующей фирмой в лице какого-нибудь Шуры Паниковского. Но через какое-то время, заматерев, как все жулики, которые видят с кем имеют дело, и как легко это дается, обнаглел до встреч с партийными руководителями.


Действо, разыгранное мной, опиралось всего на три ключевые фразы:

Первая - "Разрешите представиться - представитель кинематографической Москвы..."

Вторая - "Вы, разумеется, знакомы с творчеством такого-то весьма известного режиссера?"

Третья, самая длинная, которую потом я научился выговаривать не только на одном дыхании, но и с кучей многозначительных интонаций:

"В Москве наслышаны о ваших успехах в деле воспитания молодежи, потому мне поручено показать отличившимся комсомольцам и партийному руководству города новый фильм, который еще только вот-вот выйдет на экраны столицы..."

Далее детали, чуть различающиеся нюансами:

"Только один сеанс, может быть... два, ну хорошо - три, так и быть, из уважения к вашим славным традициям..."

Итог?

Итог - это не просто два-три полузакрытых сеанса для местной богемы в центральном кинотеатре, деловым выходом на сцену "представителя кинематографической Москвы" с анекдотами из истории съемок, дабы создать у присутствующих эффект причастности. И лестное купание в аплодисментах после сеанса. Как же, как же - узнан! Тот самый актер, что с наганом! И не автографы (имею ввиду - мои автографы). Главное - это выслушивание хвалебных речей представителей интеллигенции. Главное - здоровенный альбом тисненой кожи, который, пока зрители не остыли, подсовывал наиболее красноречивым авторитетам; и уже там, на глянцевой бумаге рукой секретаря, местной знаменитости, начальника милиции... Писали! Писали с усердием, роняя слюни на бумагу. Захваливали и расписывались. Красиво расписывались. С указанием должностей.

Позже, как приятное добавление (без протокола), вечер за "счет заведения", а если уж совсем свезло, то и баня с комсомолками на закрытой территории...

На следующий день, страдая головной болью, дожидался лишь первых оттисков местной газеты с обещанной хвалебной рецензией - "о деле патриотичного и нравственного воспитания фильмом". Бывало, что даже на весь разворот, бывало и с фотографией Главрежа, где он принимает награду от Секретаря известного на всю страну. Как обязательный стандарт, к статье следовала привязочка; по фразе от каждой (утвержденной на эту должность) знаменитости города и всякого рода представителей - а ля: студент, доярка, рабочий, воспитательница детсада...

Е-к-л-м-н!..

Забирая хлеб, соль и сувениры для передачи лично в руки мастистого, ощущая его богом, а себя едва ли не Христом, несущим свет просвещения, я на 'перекладных' отчаливал в следующий культурный центр необъятной России...


...Повязали меня в родном городе. Мой бывший однокашник, бывший друг, а тогда уже - ни хухры-мухры! - Секретарь-Куратор Культмассовой Работы, подтвердив народную мудрость, что "друга нельзя купить, его можно только продать", не уверовав в меня из-за ревности, сделал пару звонков, радостно изумился и сдал меня со всеми потрохами.

Утешали меня две вещи.

Первое: буквально перед этим (опять интуиция!) одну упаковку газет (по экземпляру от каждой) и заветный альбом с коллекцией "знаменитых подписей" отправил Главрежу. Второе: когда меня уводили, мой однокашник остался лежать на пороге хватая воздух и с выражением рыбы-телескоп.


Следователя не столь интересовала финансовая и иная деятельность самовольного И.О. Главрежа (т.е. моя), как то - где находится оригинал-матрица, с которой был откопирован фильм, что я демонстрировал. Мимоходом мне и припоминали мелкие и не мелкие грехи, от разовых ставок и суточных статисткам, до..

И вот, скажите, какое мне до этого дело? Я не бухгалтер! Я всего лишь предполагал, что платить следует не по факту участия, а по наличию таланта, и исключительно в счет этого, одним следует выписывать больше, другим меньше. А что же до моей подписи под подобными документами, то мало ли что я подмахнул - подпись моя не имела силы в виду того, что я лицо не материально ответственное. Что же касается организации пьянок в рабочее время и многочисленных нарушений техники безопасности, то к делу, как вы сами видите, приложено заявление душевно пострадавшей актрисы. Душевно, а не физически! И потому это спорный вопрос, здесь без консилиума не обойтись, и я знаю парочку.


Но на все это, что мне категорически не нравилось, пришлось отбрехиваться в письменной форме, писать объяснительные по каждому пункту. Примером: "...что же касаемо стрельбы настоящими патронами по артисту, то стрелял действительно я, но..."

Мда... Он полз, а я саднил рядом. Зато пули крошили камушки и высекали искры! Получилось красиво. Актер вжимался в гальку очень правдоподобно, и взгляд у него был затравленный, и потел он своим потом... Дядя Вано снял замечательный крупный план!


Все время съемок я не расставался с наганом. Он даже в постели был со мной - согревал душу и придавал уверенности. Если честно, владение наганом хотя бы на тот краткий период придавало ощущение власти, которая завораживает... и позволяет снять фильм! Я не стал делиться этим со следователем - это дело мое и старика Фрейда. Но наган дал мне возможность понять тех мальцов, которые считали, что они вправе распоряжаться человеческими судьбами и жизнями. Наган подарил образ!


Безуспешно объяснять следователю, что с такой дистанции и слепой положит пули будто рукой - а я, потренировавшись, просчитывал даже рикошет, после четвертого дубля галька весьма красиво подпрыгивала. Выразил готовность на проведения следственного эксперимента на местности...


Следователь смотрел на меня как на идиота. Чем больше раскручивался маховик следствия, тем чаще он на меня так смотрел. В принципе, он был не плохим мужиком, но, по неким косвенным, можно было заметить, что на него здорово давят. Иначе не было бы таких неоправданных срывов...


Казенный дом замечательно быстро избавляет от иллюзий, что наша власть самая гуманная в мире. Что дяди милиционеры и следователи разоблачают преступников в два-три приема (можно сказать - левой ногой), а, пройдя путь логических размышлений, по-отечески их журят. Позже, когда дело зашло в тупик, я получал и левой ногой, и правой, а два-три оригинальных приема, что провели мне в камере, отправили организм отдохнуть на пару дней в больничку. Что поделаешь, никакой боевишный киношный спецкурс, никакой герой, в образ которого ты вжился, не поможет, когда с тобой сидят знатоки, как "взять на понт фраера с апломбом".


Хотя статья, как меня просветили еще в предбаннике, была, по мнению всех сидельцев, ерундовой и тянула максимум на пятерик, а поскольку шел я по первому кругу, верхний предел вообще не должен рассматриваться, меня это как-то не утешало. Вызывали слишком часто, неоправданно часто, иногда словно затем, чтобы еще раз посмотреть на меня.


У них была потертая копия - наша с Левой прокатная версия фильма, но не было негатив-матриц и первого монтированного оригинала с которого мы их сняли. Я не мог сдать оригинал, не сдав Леву. Но мог и использовать одну из матриц в качестве рычага на свое освобождение или смену набора статей серии "растраты", на "халатность". И я еще был на столько был наивен, что обещал сделать это всего лишь за встречу с Главрежом, на помощь которого рассчитывал - за разговор с ним с глазу на глаз. Не знаю причин, по которым они сочли это невозможным.


Это я сейчас понимаю, что тот следователь, который ломал мой характер через колено, просто не понимал, что он, в смысле мой характер, невозможно сломить, ведь актер способен гнуться на все стороны разом и подстраиваться под игру. Он даже не был злым, он играл. Если страна требует, злым будешь не для себя, а для страны. А если начальство требует, злым будешь ради карьеры.

- Где коробки с фильмом?!

Вопрос один, а ответов ноль. Вернее, много, но не по существу. Я бы рад был ответить, но память заклинило, а приоткрыть ее мог только Главреж, ради которого все и делалось. Только ему обещал отдать первосклейку. Только на него была моя надежда. С его связями, его кругом знакомств, его именем... И да, мне очень хотелось посмотреть ему в глаза. Стоило ли оно того? Не разочарует ли?..


Следователь развернул газету. В ней на центральной странице была фотография Главрежа в траурной рамке. И статья. И соболезнования и сожаления Мастистых, и даже Самых Мастистых. Даже кое-кто из Членов подписался под некрологом. Короче, надул он всех. Умерших осуждают, но не судят. И я сдался. Если быть объективным - расплакался в кабинете у следователя. Но чего даже я не ожидал, что мальчишки из Одессы, которым оставил матрицу с копией, станут держаться со стойкостью "красных дьяволят". Ничего не знаем, дяденьки!.. и т.д. Договор - отдать яуфы лишь мне в руки - они блюли свято.


Со следователем мы заключили соглашение. В Крым я выехал в купе с двумя пожилыми сотрудниками. Первое время они не спускали с меня глаз. Но потом мы разговорились, и на станциях я даже бегал для них за пивом. Яуфы с пленкой ушли в Москву уже самолетом. Меня же, основательно завшивевшего, пересылками доставили туда только спустя два месяца...


Следователь бы не обманул. Мне так думается, что не обманул бы. Но инсульту, что и его нашел прямо в кабинете, до меня не было никакого дела. Уже должно было бы выясниться, что я лицо попросту "материально безответственное", в некотором роде прилипала, которому можно инкриминировать лишь крохи на празднике жизни акул. Дело было все еще открыто, а наша правоохранительная не ошибается. Пусть главным растратчиком назначен директор фильма (кстати, он и по сей день в титрах, а меня там нет), пусть, "ввиду вновь открывшихся обстоятельств", удалось прищучить удивительно скользкого налима - завпоста, пусть наличие 'преступного сговора и действия уже группы' так и не было выявлено, пусть при прежнем следователе уже оговаривалось, что меня выпустят под подписку о невыезде... Но случилось то, что случилось.


Не знаю, сколько и кому отстегнули директор с завпостом, чтобы их ответственность стала моей. Но она должна была быть подкрепленной моим собственноручным чистосердечным признанием. Иначе не получалось. Новый следователь был чужд сентиментальностей и доходчиво объяснил - что будет, акцентируя на том - "как это будет", если не соглашусь. Я не судья извращениям, а ему было неважно, виновен я или нет. Все было перерешено. Мое упорство считалось временным, хотя и раздражающим.


Меня перевели из следственного изолятора в общую камеру. Воображение самое подлое из чувств. В "предбаннике" (изоляторе) ты боишься камеры, со многими неизвестными факторами, потом боишься вызова к следователю, боишься его угроз о переводе в камеру, где прессуют... Но когда и это произошло, я уже не знал, чего еще можно бояться, и вот странность - страх куда-то ушел.


В том возрасте на мне заживало как на собаке. Я терпел и улыбался. Смотрел, не отводя взгляд. Утешал себя фантазиями - тем, что мысленно, по несколько раз в день, вырубаю своих сокамерников. Даже при самом сложном киношном раскладе на это выпадало не более сорока секунд. Я просчитывал множество вариантов, строил кадр, "атаковал" с немыслимо красивых положений. Но это были лишь мои фантазии, мои мечты. Ясно было, что вожжи отпущены, и дело времени, когда всерьез возьмутся за отбивание почек или, хуже того, - опустят. Смотря - какой будет спущен заказ. Камера, в которую меня перевели, держалась за свои льготы лишь тем, что четко выполняла заказы. Своими разговорами, в которых смаковалось - "что и как" будет проделано со мной, они напугали меня до той усрачки, что я уже опасался сесть на толчок. Я уже, предвосхищай будущность "клипового кино", просчитывал вариант, в котором на отключку каждого персонажа уходило по три секунды и еще пять, чтобы утереться. Меня, ставшего злостным садистом, уже не грызло интеллигентное опасение превысить меры допустимой самообороны, не рассчитать усилий и убить кого-нибудь, например - себя. Во мне не хватало христианства, и уверен, как всякий эгоист-атеист, в раю или аду, горевать на том свете стал бы не по их душам, а о своей потерянной душе. Казалось, и это было физическим ощущением, что на плечи наползает какая-то тень.


Страшна неизвестность, то, что может произойти в воображаемом будущем. Но когда событие, что воображение рисует липким страхом, происходит, наступает какая-то легкость, дух внезапно успокаивается, выставляя вперед себя тело с кулаками. Но мои кулаки были хоть и решительны, но слабы.


"Взрыв" произошел, когда сокамерники, раздраженные моим внешним безразличием, решили сыграть "в пятый угол". Я сорвался подобно сжатой пружине и даже успел в фейерверке движений кого-то зацепить... Но тут вдруг все замедлилось и застыло - из стены выпластался Лева. Именно так - выпластался. И до сих пор не знаю, как ему это удается, что за борцовский стиль вдруг начался. Головой в причинное, затем подхват, пронос ноги кверху, и в стену, из которой вышел. Шмяк! И опять - никакого разнообразия: подхватит, несет, а самого даже не видно из-под тела, ростом не вышел, и туда же - шмяк! Шмяк за шмяком...


Меня отпустило, и я начал пугаться. Как ни странно, меня нисколько не удивило, что здесь вдруг появился Лева. Подумалось - как появился, так и исчезнет, оставив меня все это расхлебывать. Я слишком быстро очухался и начал просчитывать последствия. Можно ли оставить все как есть? Ведь теперь, и это уже определено, "сидеть мне на перьях". В смысле - зарежут, если кто-то не понял мой не французский. Какое-то время можно будет перетусоваться в карцере, если успеют предоставить те хоромы. По слухам, поганейшее место, выйдя оттуда, человек еще долго передвигается, придерживаясь рукой о стены. Но что будет, когда меня вернут в камеру? Пусть не эту, так другую?


Но Лева, должно быть знакомый с обычаями нашего непарадного мира не понаслышке, все устроил так, чтобы, озадачив всех до крайности, превратить меня в местную легенду, и тем самым в корне пресечь повторы покушений на тело и душу (не знаю - что важнее).


Прелюбопытнейшее зрелище должно быть открывалось в глазок камеры. Наш оператор бы душу заложил за такой кадр. Наплыв на металлическую дверь, затем фокусировка на зрачке и нырок в камеру, где открывалось зрелище посильное разве что перу Франсуа Рабле.


Ромашка ромашке рознь, и больше в эту игру я играть не буду даже мысленно. В каждой заднице было воткнуто по горящей свече (Лева, кстати, настаивал на петардах), а я на коврике в сторонке совершал не то намаз, не то волховал, готовясь к жертвоприношению...


И вот изумленный возглас, шум удаляющихся шагов, еще чьи-то возгласы, топтание у двери и лязганье затвора...


Озадаченные обыкновенно ходят на цыпочках вокруг объекта, что их озадачил, и не спешат что-либо предпринимать. И вот меня берут под руки и за ноги, и вот меня уносят, а я изображаю ступор, рассчитывал (в хорошем раскладе) на мед-отсек и психиаторов, (в худшем, но тоже не плохом) на карцер. Что не думал, так ппосле двухчасовом лежании наа полу, тщательно зафиксированном, так это возвращения в следственный изолятор. Хотя Лева меня уверял, что так и будет. Лева нарисовался и там, но поскольку я был не один, и никто не покушался, то не сам лично, а своей аурой. Я раньше считал, что привидений не существует, а если существуют, то они неконтактные отражения уже умерших людей, случившиеся скорее причинами химическими, чем психическими.


Оказалось, ни то, ни другое, ни третье. В ночи, когда все храпели, ко мне явился бестелесный, просвечивающийся насквозь, облик Левы и... ущипнул! И еще раз ущипнул, когда я попробовал дать ему в ухо, чтобы проверить догадку - на сколько мы оба спятили, и что получится.


Лева извинился, что не принес свежих газет (впрочем, в них про меня ничего не было) поделился последними новостями кинопроизводства, в том числе и общемировые, клятвенно обещаясь посещать даже в психушке, не то, что в этом монастыре (он упорно называл мое сидение монастырским и считал его стратегически необходимым).


Меня не трогали, ни о чем не расспрашивали, лишь кому-то показывали, не выводя из камеры, и шептались, а затем перевели. До сих пор мне удалось побывать в камере, где содержались шакалы, но теперь я попал в камеру волков. Должно быть меня ждали, не пришлось назваться, был выделен, пусть не лучший, но угол (к этому времени я уже отличал места), а в руки заботливо вложена кружка с чифиром.


На мой взгляд, человек, имеющий свыше десяти судимостей, больше не является преступником, а скорее коллекционером. И он, кроме собственной коллекции, весьма благожелательно начинает относиться к тем начинающим, кто выделяется редким подбором. Меня не расспрашивали, но обо мне все знали. Когда я более-менее оклемался, мне объяснили, что та камера, где меня прессовали, была ссученная. Тюремный телеграф сработал. Я стал местной достопримечательностью. Ха! Экспонатом. Студентом, что одним разом "опустил" четырех ссученных.


Кому интересна действительность! И кто в нее поверит! Закосить под полного психа не удалось. Пришлось возвращаться к роли скромного героя. Прежние значения словно растворились. Те четверо скатились на самый низ иерархической лестницы, в табеле о рангах они заняв последнее место и с ужасом ожидая отправки на зону. А поскольку сроки на них висели порядочные, а интерес следователей, в качестве последнего аргумента дознания, потеряли, то лежал бедолагам путь туда, где им предстояло сгинуть, либо построить карьеру в петушиных бараках. Зрелище зарегистрировал черпак, мовки разнесли по всем камерам, а сопровождалово было подготовлено. В новой камере мое погоняло "Студент" было заменено на - "Тот Самый Студент", мне прочили достойную воровскую карьеру. Я не возражал, и даже начал строить планы, но...


Меня выпустили! Не знаю кто, но обо мне хлопотали на самом высоком уровне. Впрочем, еще немного, я попал бы под амнистию. Когда государству не по средствам наказывать преступников, оно, к какой-нибудь знаменательной дате, объявляет о том, что дает им возможность исправиться на принципах условно-досрочного. Жизнь идет даже тогда, когда мы сидим. Наступала череда пышных похорон. Чтобы достойно встретить ее, не получив запрета по 101-ему километру, я вернулся в Город Мечты Провинциалов, чтобы устроить свои дела. Перед этим, а он уже не рисковал появляться лично, получил весточку от Левы, к которой был приложен чертеж - как до него добраться. Столица заждалась, и я решил рискнуть поставить ва-банк то немногое, что у меня осталось.


Когда мечтаю, то ни в чем себе не отказываю. Но, на первых порах, действительность превзошла все мои самые смелые мечты. Я был на свободе. Меня узнавали на улицах. Фильм вышел, пробился! И хотя (согласно разнарядке) шел он вторым экраном, на него ломились. Просочилась, разошлась по творческим кухням скандальная молва, и даже та наша первая с Левой "сглаженная версия" выглядела столь необычно... что фильм моментально стал культовым и растащен на цитаты. Кто-то западал на "грезы". Грезы отснял и вклеил Лева. Кто-то млел от диалогов. Диалоги слепил я, они были афористичны, иногда даже слишком, словно персонажами говорило некое "эксцентрическое евангелие", и в окультуренной среде стало признаком хорошего тона ввернуть в разговоре пару фраз из него. Это сейчас никого не удивляют - простенькие управляющие коды на сочетании слов.


И вот фильм проник в центральные кинотеатры. Мастистый умер, и активно позавидовать ему было уже нельзя. Были отдельные попытки укусить от "традиционников", поклонников проверенного штампа, но они особо не усердствовали. Все-таки режиссер умер, а у нас тогда еще не вошло в моду навешивать на покойников всех собак. Фильм указывал на странную будущность, но тогда это еще не распознали...


Лева отнесся ко мне так, словно расстались вчера, и я тут же включился в работу. Во время моего вынужденного отпуска, когда я плакал следователю в жилетку и клялся, что больше никакого кино, Лева пополнил запасы пленки, уже "ORWO", и не спрашивайте меня, где он ее раздобыл - пленку особой отчетности, но что-то уже отснял сам, проявил, и даже пытался сортировать "материал норы" (как он его называл) по значимости.


И как вы сами считаете - думаете легко снимать фильму в мире, что понятия не имеет о кинокамерах и даже списанных? Под все эти: "Что это такое?", "Дай посмотреть!", "Каково оно, да и сам ты на вкус?".. А нам предстояло сколотить целую бригаду, способную постоять за себя и не задающуюся вопросами, кроме творческих...


Наш мир так и не изобрел "вечного двигателя", зато преуспел в создании "вечных тормозов" - сколько их еще будет! Мучаюсь ли я ностальгией по временам, когда вурлаки не имели своего представительства в ООН, молодые лешаки не жаждали стать "нормальными пацанами", детям упырей не ставили замковые скобы, чтобы те могли посещать общеобразовательные школы?.. В историю, как доходчиво напел какой-то лапландский бард, можно войти, можно вляпаться, но еще она может сесть на тебя задом, что бог-Юбинал, а виной тому школьный учитель, сумевший втемяшить, будто бы кратчайшим расстоянием между двумя точками является прямая, что в корне неверно, и никогда не было верно. Но ошибки геометрий античности - архимеда-пифагора-мать! - повлекли ошибки физики, та - химии и биологии, затем произошло неправедное использование угля и нефти, что породило войну землян с землянами за воду.... Вот я разогнался, и все на одном дыхании без рифмы. Ненавижу лапландский!..


- - - - - - - -