# 5. Дикарь

Александр Грог

Пятая глава. Кусочек пузли к роману "Мир Наизнанку"

Глава ПЯТАЯ.

Рассказывает Вит, Витька - "Лунный Свет", он же - "Дикарь" (специализация БИБЛИОТЕКАРЬ):


- Что такое зло? - спросили у дикаря.

- Зло - это когда горожанин убивает меня! - ответил Дикарь.

- Тогда, - что такое добро?

- Добро - это когда я убиваю горожанина!

Мы предмет насмешек. Но всегда за глаза - дикаря можно оскорбить только один раз. В университеты не берут представителей из дикарских племен. Даже изгоев. Были случаи, когда "дикарь" вырезал сокурсников за оскорбление, которое они не могли понять. Пришлось назваться иным именем и иным племенем.


Племена образуются разно. Дикари - потомки тех, кому выпала неудача оказаться в зонах доступности городов, когда все стало сыпаться. Нас обирали, обрекая на голодную смерть, мы - убивали. Все честно. Холод и голод - главнейшие налоговые того времени. Тараканов в деревнях когда-то изводили тем, что суровой зимой переселялись к соседям, оставляя избы открытыми. Мы же упрямо держались своей земли. Желе, в которые погрузили города, нас не коснулось, и едва ли изменило наш уклад. Когда города стали беззащитными, мы стали защищать города от служителей Мары. Почему-то приходят мстить те, кому досталось меньше.

Мир меняется? Есть признаки тому? Ответить можно лишь вопросом на вопрос. Первый Дикарь в среде Библиотекарей - это что-то значит?..


Отца едва помню - что-то большое, пахнущее дымом и рыбой... По сдаче первого урока, а это даже у последних из дикарей, происходит в 8-летнем возрасте, тебя спрашивают - кем хочешь жить? И ждут, что скажешь - хочу стать жизнью своего отца! И это правильно. Но случается, пусть редко, кто-то отвечает не так, как от него ждут. Я был неправильным ребенком неправильной вдовы. Вдовы не редкость, но редкость - женщины, желающие оставаться вдовами. Немыслимое дело, чтобы в нашей среде, при наших обычаях, женщина отказывалась от покровителя! И особо, если предыдущий доказал право называться Мужчиной. Подвиг "Быть Мужчиной", освещал женщину, что ему принадлежала, которую он оберегал, могли даже устроить состязания за право ее обрести, когда тот погибал, и она оставалась одна. Но такова была моя мать, она подвесила над входом пук сухих трав - знаком, что "суха", и никто не смел подступиться...


С восьми лет обретаешь право назваться подростковым именем, со второго восьмилетнего тебе подберут взрослое имя и назначат урок. Случаются неспособные его получить, но есть еще два года и две попытки. Но и здесь случаются слабые или неудачливые, то и другое плохо - племя не должно размножаться "плохими людьми" - они уходят или их убивают. Случаются неспособные пройти первым взрослым уроком, они составляют выселки - но их оскопят. А еще там живут те, у кого не растут волосы на теле - не проявилась мужская природа.


В восемь, после незатейливого обряда - а мне досталась змея в яме - войдя в ответственность, сбросив детское имя и обретя право носить нож на поясе, обычаем ответил на главный в жизни вопрос - "кем будешь жить". Ждали привычного, правильного, но я сказал, что хочу стать тем, что убило моего отца. Сказал, что хочу стать Наукой!


Когда моя мать была оскорблена, что случилось под нашей крышей виной чужака, пусть и гостя, отец достал честный нож, но Наука пустил искру из рукава, и та убила моего родителя. Потому я и сказал, что хочу стать Наукой, и не смог объяснить - почему. Но у нас не требуют объяснений, не переспрашивают, верят первому слову, а не тем, что идут следом неправильной привязью, расшатывая смысл.


Спустя четыре года, когда в яме было уже четыре змеи, и я справился со всеми, не получив укуса, спросили снова, и опять сказал, что желаю стать Дикарской Наукой - Неправильным Человеком! После этого меня стали учить иначе, поскольку знали, что отвечу в третий раз. В 16 достойно, хотя и тяжело, сбросив с себя оковы подростка - а мне достался "змеиный человек" - наградой покрыв погодку, чтобы семя мое множилось, в третий раз сказал, что хочу стать Дикарской Городской Наукой. Этого ждали, поняга была наполнена, и никто не провожал.


Детская память крепче взрослой, если за ней событие.

- Бог над нами, а мы боги для вас! - сказал Наука.

- Что такое "боги для вас"? - вежливо спросил отец, поскольку не следует оскорбляться на высказывания неумного гостя, его следует выслушивать и пытаться понять.

- Здесь и этого не знают? - пренебрежительно спросил "Еще Гость", и это было вторым неуважением.

- Я знаю по именам пять богов и трех богинь, - сказал мой отец, и это не было хвастовством.

Беседа становилась нехорошей, но гость не умолкал. И когда восьмым неуважением Наука оскорбил богинь моей матери, он перестал быть гостем. Мой отец достал нож, чтобы надрезать руку, испачкать в крови свой нож, ибо нельзя пачкать его кровью того, кто находится под твоим кровом, хотя нож того требовал... И тут Наука трусливо и подло пустил искру из рукава...


- Наука победил, и это все, что могу рассказать о себе, - сказал я, тот которого прозвали "Лунный Свет" и обозначили неправильным склонением - Витька. Но понял, что сказал неправду и поправился: - Все, что вам стоит знать обо мне прежнем.


Когда кому-то назначен "час правды", неумные торопятся с вопросами. Но не в среде тех, кто дожил до восьмого курса. На восьмом уже понимаешь, что иные вещи лучше не знать. Знать больше других, не означает - понимать больше других. Если это не сроднилось с тобой к месту и времени, которые того потребовали, то большие знания не дают преимуществ. Мастера делает преданность своему делу, сосредоточенность на предмете, отрешенность от постороннего. Нельзя быть мастером всего, нельзя идти во все стороны разом, и нельзя отрешиться, когда имеешь все. Когда я, Вит, решил стать Наукой, то не понимал, что наука - это ВСЕ. А имея все, видя десятки чистых путей, сотни захламленных ответвлений и тысячи едва проходимых троп, что рвутся на множество ответвлений-вариаций, каждая из которых может стать той самой, единственной верной, что и приведет к цели, сложно сделать первый шаг. Ведь даже он, шаг в определенную сторону, все именит.


По поступлению, после вступительного ритуала с пробегом, который показался легким, но который, и это странность, прошли не все, меня спросили - кем хочу стать. Наукой? Значит - Библиотекарем! Вся наука сосредоточена в библиотекарях, они ее держатели. Но стать им невозможно - Библиотекарей выращивают с детства прямо здесь в городе, а потому мне следует искать тех, кому буду полезен, надеждой, чтобы со временем слиться в Восьмерку и попытать счастья стать хоть кем-то в самом великом из дней, когда придет время...


- Бог над нами, а мы боги для вас! - сказал в тот день, проклятой матерью, Наука.

Что ж... Теперь я знаю, что небо, согласно поверьям старых лапландцев - это задница бога Юбинала. Что логично - с таким имечком только жопой к людям, а погодка в их мире и в ту эпоху по большей части была еще та! Богов питает воображение. Вообрази они себе в те годы иного бога, может, и погода бы улучшилась. Мы за себя не отвечаем. Воображаемый мир - если воображение крепко и устойчиво - рано или поздно получает "материальные" подтверждения. Частное воображение, переключаясь с предмета на предмет, не в состоянии их увязать и дополнить, чтобы создать целое - если и нащупает, то завязнет. Главный признак группового воображения - оно больное. Впрочем, здорового воображения не бывает, оно отклонение от нормы, считается, что у животных его нет вовсе - те здоровы. Если вы способны на фантазии, вы - человек. Нравственность не предполагает большого воображения, безнравственность питает себя все большим и большим. Следует ли предположить, что Боги суть есть безнравственные предприятия, поскольку в угоду себе заставляют погружаться и сосуществовать в огромном групповом воображении?..


Я не верю в богов. Дикарь верит лишь в то, что видит сам. А то, что об увиденном он составляет неправильные представления, в этом его счастье. Несчастных дикарей не существует. Я стал несчастным, когда перестал быть дикарем. Мне пришлось верить в то, чего не видел сам. Добро бы, только в то, что произошло до меня, но вдобавок и в то, что произойдет после меня. Я стал на это влиять, меня научили этому, и правда дикарской наглядности окончательно исчезла.


Последние столетия мы, меняя прошлое, усиленно меняли свой мир. Но еще до нашего вмешательства, с исчезновением всех видов промышленности и городов-паразитов, стал меняться климат. Одновременно, но не следствием. Так совпало, что планетарная система вошла в систему галактического "Гольфстрима" - движения космических льдов. Бомбардировка большей частью прошлась по южному полушарию, обеспечив северному вечную весну. Но пробуждение вулкана Йеллоустоун, но цунами... А если вулкан такого размера становится величиной постоянной, а если гигантские цунами на столетия становятся нормой? Льды заполировали убежища сверхбогатых в Новой Зеландии, лишь только они там собрались. Совпадение? Совпадение? Божий промысел? Требование Земли на которое откликнулся космос? Любопытно - выжил ли там кто-нибудь, пробился ли на поверхность? Чем закончили? Каннибализмом? Вне сомнений. Моральные зачатки тому были выработаны задолго до начала времени "икс". А иначе не стать сверхбогатеем. Чтобы у кого-то было много, оно должно быть отнято у других. Когда отнимают у людей, отбрасывая их за черту, лишая их самого элементарного - это одно, но когда, вдобавок, борясь за уровни неприкасаемости, это отнимают у Природы, у самой Земли?.. Диво ли, что та принимает меры? Дивно ли, что она, разочаровавшись в людях, вновь создала богов?


Предполагается, что процесс климатических изменений, последовавших за сменой полюсации, еще не завершен. В Австралии устойчивый ледниковый период, но мамонтов не предвидится. Кенгуру, став матерыми и плотоядными, сбежали по первому льду и размножились на континенте, что когда-то звался Южной Америкой. Сейчас они на порядок крупнее, развили передние хватательные, используют предметы для охоты и проповедуют культ вожака. Это уже не зачатки разума - это ступень! Перешейка пока еще не преодолели, стен, его перегораживающих, не сосчитать, но штурмуют дважды в год. Следствием, у индейцев культ войны. Что дальше? Дожрут последнего южанина, научатся строить суда, откажутся от ближней цели - нас будут ждать проблемы...


Я сижу в цирке у пятой стены.

Гостям лгать нельзя. Это нарушает законы гостеприимства - общие для всех. Оскорбление одного гостя равно оскорблению всего его племени. Лгать нельзя, но можно замалчивать. Можно лишать подробностей и не пояснять то, что имеет двойное, а порой и тройное толкование.

- Это правда, что здесь могут вернуть руку?

Спрашивает естественно однорукий, и он тоже намерен участвовать в забеге - поступить в Университет.

- Да, - осторожно отвечаю я. С некоторыми ответами, дающими надежду, надо быть осторожнее.

- Это будет живая рука? Не чужая?

Два непростых вопроса. И на них следуют два простых и честных ответа.

- Полностью твоя и живая.

- Это хорошо.

Я замалчиваю, что это будет в некотором роде "псевдо-рука", что она не будет обладать прежними способностями, будет слаба, и этого уже не изменить никакими упражнениями и тренировками. Не говорю, что она не будет чувствовать боль, а это значит, что не совсем живая. Лишь живое способно испытывать боль. Но это будет его рука, и из нее будет течь кровь, если ее поранить. Некоторым этого достаточно, ему - нет, но это разочарование придет нескоро. А скорее всего и не придет. Ему не поступить!

- Сразу?

- Нет, только через четыре года.

- Я подожду.

- Нужно пробежать, уложиться до заката.

- Я пробегу!

- И поступить!

- Справлюсь.


Бежать однорукому тяжелее. Поступить, когда мозг закостенел, пройти тесты проверок на эластичность памяти, реакций, которые необходимы будущему студенту? Я бы на него не поставил - не тот возраст и образ жизни. Что-то необходимое развил, но еще больше утерял, и речь не о руке. У соискателя не вид землепашца, не похож он на собирателя и уж точно не рыбак. Он не варага, но навыки не вызывают сомнения. Межплеменных столкновений не было несколько столетий, крупных стычек тоже, иначе я бы о них знал. Значит, утеря руки - это частное дело, а сам он принадлежит тому, редко встречающемуся в наших местах, клану, что живет сопровождением караванов. Либо наоборот. Возможно он кавара, а поймав поставили перед выбором. Оружия при нем нет, в город никого не пропустят с оружием - нельзя пронести даже нож. Если он тебе необходим, берешь у разделочного стола - он соединен с ним цепью. Гость-соискатель пришел издалека - с юга - лишь там сохранились гнезда разбоя. Лишь там нужны охранники. Горы навязывают иные формы деятельности, когда население перерастает рубеж довольства. Спускаясь в долины, они видят, на сколько те богаче, и это создает зуд желаний. В другое время обязательно бы его расспросил, но мне нужно найти свою жертву. Того, чье место займу.


Четыре дороги пронизывают четыре стены, и все они перетекают через небольшие цирки. Можно двигаться по дорогам, накапливаться в цирках, превращающихся в эти дни в обменные торговые площади, но куда-либо еще без сопровождающего не пропустят. И здесь расчет такой: один гость - один сопровождающий. Не получится и группой. Недалекие умы становятся дерзкими, когда сбиваются в кучи, и сколько бы сопровождающих им не сопутствовало, конфликт неизбежен - часть вернется на носилках, но все с порушенными эго. Не стоит накапливать злую память, что начнет вспухать на дрожжах за стенами.


- Хочешь проведу по закулисью? - неожиданно для себя спрашиваю я.

- Нет! - категорически отказывается он. - Если не получится, не хочу знать - что потерял.

Мне он нравится. Есть в нем что-то от меня. Возможно ли, что убитый в зародыше библиотекарь? Но как лишился руки? Было ли это следствием исполнения долга или все же наказанием? Кавара наказывают именно так - увечьем. Мне он этого не расскажет, никому не расскажет - такое остается известным лишь друзьям и врагам. Университет списывает все грехи, а студенчество предоставляет убежище.


Я сижу в конечном, малом цирке, и до сих пор никого не выбрал... Цирки календарны. Четыре раза в год три цирка одной из линий времени: весны, лета, осени или зимы, предоставляются во владение гостям и претендентам. На каждой из линий первым встречает Большой цирк, он прилегает к внутренней части второго крепостного жилого кольца - владений второго курса. Но проход на обе стороны огорожен - прямая короткая дорога между первым и вторым кольцом обнесена стенами. Она достаточно широка, чтобы не создавать заторов, волокуши торговцев-менял, вставлены концами в скользкие щели, а те обеспечивают прохождение в несколько рядов. Единственное, к чему так и не удалось приручить, это то, что часть из них должна служить одному направлению, а другая - обратному.


К кольцу третьего курса, и тоже внутренней его части, прилегает Средний цирк. Дорога остается прямой, она уже не огорожена, но нужно пройти туннель на ширину кольца. Он сам ловушка. Здесь нет ворот, но есть решетки, убирающиеся вверх. Поднимаются они медленно, но сорваться вниз могут мгновенно. Рассечь проход на несколько частей. Малый цирк полное повторение предыдущих. Цирки различаются размерами, но количество зрительских рядов то же самое. Они точные копии цирков других трех линий. На каждой из линий по три цирка. Так обозначил Первый Ректор. Первый и единственный. После его добровольного ухода или насильственного исчезновения, ректорат был отменен. К чему столь строгая символическая симметрия трудно сказать. Все университеты созданы по одному проекту. Каждый город выглядит так, словно надрезан на восемь частей, но четыре линии, доступные всем, широки, а четыре линии узки. Но они также ведут из города. Пусть не к воротам, но выходам. Университетский город календарен. Каждый из выходов посвящен какому-либо богу-хранителю. Четыре из них - древние, широко известные, мы знаем что от них ожидать, четыре - молоды и трудно предсказать в каком образе закостенеют. К Всебогу же, которого считаем великим путаником, относимся с иронией.


Все отлито из камня. Странно, что научившись отливать свои жилища из бетона, люди городов так и не открыли, не освоили технологии "пенить камни". А ведь та была перед глазами. Люди резали блоками достаточно легкий ракушечник, знали о кораллах, но создавать кораллы, создавая им ограничения, чтобы те заполняли объем, не додумались. Мы научились вспенивать камни, научились их "гладить", придавать им изящную форму, пока они не застыли, Все, что нас окружает - легкое, прочное, гладкое, не впитывающее влагу, пористое внутри, удерживающее тепло, но и сохраняющее прохладу в летнюю жару... Все экскременты, включая мочевину, выносятся. Результатом из обводного канала, подпитанного вдобавок родниками, можно пить, вода выдавливается и процеживается пластом, на котром стоит город, река Веретеница и малая речка Верятка, которую заставили еще больше изогнуться, обводной проточный канал и искусная сеть рисовых полей, использующих ту же воду, рыбные пруды со шлюзами - все это составляет общий водораздел. Изначального осталось мало - все, включая деревья (большей частью это плодовые), было высажено, всего много, все дает продукт, вокруг Университета раскинулась выставка Природы, того лучшего, что у нее есть. Но это отголоски и древнего, не нарушающего природного равновесия, собирательства, только уже наглядно показывающие, что собирателям теперь нет нужды странствовать, прокладывать миграционные пути вслед за уходящим от них урожаем...


- Хочешь повысить шансы? - спрашиваю однорукого.

- Если бесчестно, то нет.

- В рамках разрешенного.

- Как?

- Краткий подгруз.

- Что это?

- Обмен опытом. Быстрый и честный.

- Магия?

- Да, - соглашаюсь я, чтобы не вдаваться в объяснения - для тех, кто не учился в университете, едва ли не все, что в нем делается, магия. - Не все решаются, - говорю я, не поясняя, что далеко не всем подобное и предлагают. - Но будет на пользу тебе и мне. Равный обмен.

- Уверен?

- Все знания полезны. Вопрос точек приложения.

- Не думаю, что мой опыт кому-то подойдет - он не отсюда.

- Здесь все немножко "не отсюда"...


* - * - *


'...В вечер просочились - тихо, по одному. Ждем. К ночи совсем сгадило - моргоза! - вроде самое время, а приказа нет. Сидим, нахохлившись, что сычи, ждем. Под утро, как высветливать стало, туман пошел - хороший туман - самое бы время! - а никто команды не дает. Жди! Нет дурнее ожидания. Тут еще повылазило, пошла мошка выедать глаза. Чуть шевельнешься, стронешь кустик, так не только сыростью обдаст, но из-под каждого листочка хрень болотная - гневливая! - во все, что не прикрыто, в каждую щелку, жалить, сосать... Видать, всю ночь уговаривалась, как скопом кидаться на самые живые места. Настрой перед атакой создала - готовый я на все, лишь бы быстрее. Нет команды. Жди!

Нет хуже сидения на таком месте. Болото - не болото, лес - не лес. Вроде все обросло густо, а чахлое, кривое, так и не укорневилось. Дернешь какое-такое - легко выйдет, а корень даже не метелка - ну, совсем никакой! - и ямка откроется, и вода в ней. Потопчешься на одном месте, чавкать начинает - грязь выдавливается. Хорошее время, чтобы в живых остаться уже пропустили - ушел туман. Солнце заискрило - хорошее время умирать.

Когда мины пошли сыпать, сообразил, почему ротный на этот участок напросился, чпокают они, фонтаны грязи вверх, а осколков нет. Одна упала, едва ли не по маковке, рядом пузырь вздула и приподняла, а из разрыва только ошметками обдала, грязюкой. Уделала с ног до головы. В ином месте собирали бы меня по кусочкам, тут только уши заложило. Мягко минам падать, глубоко входят, вязнут, и осколкам уж той силы нету. А которые только - чпок! - вошли, и гулу нема, не иначе лешак заглотил.

От своей мины шарахнулся, да веткой в глаз: горит, слезится - не проморгаться. Пропустил команду, чую только, что все бегут уже. Хотя какое тут беганье, семенят промеж коряг, продираются. Я и так черней черного, еще, как бежали, месили грязюку, упал. По пуду на сапоги набрал, думал сердце разорвется от напряга. Тишком бежим, без крику. Но уж когда ворвались, тут уж волю глоткам дали...

Свалился в окоп за остальными, тесно, не разойтись, бежим гуськом. Первым не помочь, как остановился кто, так под себя его подминаешь. Ранен - не ранен, жив - не жив, уже на их, и через их, лишь бы в глотку кому вцепиться, а как вцепишься, так задние уже по тебе, вдавливают в жижу обоих. Я своего первого на той атаке даже не удавил, утопил в грязи - захлебнулся он. Отдышался на нем лежачи. Хорошо! Очухался маленько, огляделся, вроде как один остался? Нехорошо... Стал наверх карабкаться, помнил, что наказывали, в первых траншеях не усиживаться, не обживаться, сразу же вторую очередь брать, иначе кранты всем - выбьют. Карабкаюсь-карабкаюсь, а никак, высоко и скользко. Окоп на горке, и задний край много выше. Там сунулся, здесь... Соскальзываю. Его ети! До чего обидно стало! И подставить нечего. Взял за ворот, подтащил "того на этого", двоих мало оказалось, тогда еще одного взвалил поверх, а он зашевелился, вяленько руками отмахиваться принялся. Дорезать бы его... Нож сам собой в руку прыгнул. Сердце зашлось. Понимаешь - надо, а душа не лежит. Может, сам дойдет? Посмотрел - туда-сюда - ну, нет больше мертвых немцев. Искать не стал, его попользовал. Нож воткнул в землю, на руках подтянулся, ноги перекинул, откатился подальше от края... и чуть не заорал. Нос к носу с Лехой Копнинским улегся, а он не живой совсем, лежит на боку, коленки к груди, рук не видать, а лицом чист. Все извалялись, а он лицом чистый. И глаза удивленные. Я еще сдуру подумал, что все наши, как помирают, сразу чистыми становятся. Хотя и не первый бой, а мысль откуда-то такая странная.

Переполз через Леху, ему все равно, он не обидится, поймет, потому как, вижу, что в полный рост стоит гад в не нашей шинели, белым шарфом у него горло замотано, и свинцом окоп поливает - сверху вниз, прямо под ноги себе. Опустошил магазин, бросил, и второй из своей круглой коробки тянет, вставляет так припокойненько, не торопясь, словно кажний божий день у него с этого начинает. И опять поливать - стволом водит со стороны в сторону. Я как был на четвереньках, так и пошел на него. И не вспомнил, что человек я, до самых его сапог... Только о ноже помнил, что в руке, а про винтовку свою вовсе забыл, будто не было ее никогда. Как понимаю, ее еще раньше забыл - в окопе, когда немцев складывал - прислонил к стеночке, чтоб не мешала.

Развернулся он, когда почувствовал, что рядом встаю в рост, тут его и ударил снизу. Вряд ли он тот нож увидел. Сам его ножом поднимаю, и кажется мне, что это он куда-то вверх уходит, обидно уходит. Не понимаю, что я это делаю. Перехватил его левой рукой за загривок, к себе тяну, чтобы не соскочил, не улетел под небеса. Нельзя их в небеса отпускать, небеса для Лехи. Он выгибается, я к себе, духи учуял от шарфа... и так меня это озлило - сломил, зубами в шарф вцепился. Ноги скользят, разъезжаются. Обмякли оба, разом, будто воздух из нас выпустили. Так на коленях и замерли, обнявшись. Так и помер он. И я не понимаю, помер, али нет.

Не знаю, сколько времени прошло, только понимаю - немца у меня отнимают. Зубы разжать не могу, отрезали кусок шарфа подле лица. Отняли немца, сняли с ножа, ногой спихнули. Ладонь с рукояти не разжать, закостенела. Покричали что-то в уши, не понять, потеребили, разбежались. Сижу.

Видеть стал. Вижу, ротный поверху ходит, как тот фриц. Опять ротный живой, никакая холера его не берет. Где-то карманной пукалкой разжился, ходит постреливает, не понять кого. Может и наших, тех, кому уже край - кишки наружу. Таков уговор был, ежели ноги отдельно валяются, либо кишки по грязи размотаны - пособить. Он больной на голову, ему война в радость, все знают, потому самые дела поручают. Где другим могила, с него как с гуся.

Сижу, кусок шарфа в зубах - рот не разжать - ни проглотить, ни выплюнуть. Вниз смотрю, грызу кусок до крови в деснах, орать хочется, выть, а слезы не текут. Там у блиндажа, стоймя, друг дружку подпирая, товарищи мои мертвые все, и немца того товарищи - всех он их, без разбора.

Сижу, не хочу больше ничего. Наработался. Пульки стали пошлепывать в грязь. Чпок-чпок. А мне то не интересно, равнодушен стал. Ударило в бок. Не пулей, это ротный с налету толканул, прямо на головы, и сам сполз. Ох, нехорошо! Стали мы по этим головам ползти и дальше ползти, лишь бы подальше. Нож потерял, а винтарь где-то в первых траншеях оставил. Чистый трибунал. Ничего нет, кроме куска шарфа в зубах. Схватил первую железку - отчитаться - волоку. Тяжелая, не наша. Ротный обернулся, обрадовался, перехватил, в первом удобном месте пристроил, и ну поливать - громкая хреновина. Опорознил всю, опять мне сунул. Волоки дальше, пригодится! Коробки стал собирать, обвешался. Так и бредем по окопу, он место выберет, приладится и отводит душу, пока целиком не расстреляет. Потом так же.

Идем, я уже и о ствол руку ожег - хватанул неловко. В очередной раз мне это дело поручил - наладил, привалился спиной к окопной стене.

- Давай, - говорит. - Жарь гадов!

Высунулся - ничего не видать, нет живых.

- Зажигай, - говорит, - какая разница. Пусть думают, что мы тут живы.

Сам голову запрокинул - в небо смотрит. И я посмотрел, потом опять на ротного. Первый раз вижу, чтобы ротный настолько заморился.

Стреляю, раню землю поодаль. Какая-то трассером идет, зарывается, потом вверх взлетает. Отторгает ее земля, не держит. Как и нас к себе не приняла... Мало шрамов ей, что ли, понаделали? Стреляю...

Думаю, никого на всем белом свете не осталось, кроме меня и ротного. Так и пойдем мы по этому окопу до самого Берлина...

А тут стали сползаться на шумовище. И Митяха, из тех Лешенских, что родней мне по дядьке двоюродному приходится - живой, и даже не раненый, и братья Егорины по окопу приковыляли, друг дружку поддерживая - бинты спросили. Еще Кузин-младший сполз - улыбка до ушей - зубы белые...'


* * *


Однорукий спит. А я не могу прийти в себя. Оглядываюсь. Мы на самом верху, в последнем ряду трибун, внизу - на площадке цирка и первых рядах, кипит рынок. Чувство времени утеряно. Когда осуществляешь обмен, нужно знать несколько вещей. Потеря сознания в процессе и отсутствие связей с реальностью. Ты будешь ощущать - что происходит с твоим телом, но на ложных посылах - они свяжутся с картинкой происходящего и повлияют на нее. Удобно для лечения душевнобольных, но и способно сделать таковыми. Второе - ограничь себя во времени. Реальном времени. В укромных уголках университета приходилось находить высохшие мумии обменщиков. Обмен иссушает и очень быстро. С чем это связано, спорят до сих пор, и несколько теорий весьма оригинальны.


Спускаюсь, отыскиваю дежурного.

- Знаешь меня?

- Вас все знают!

- Видишь однорукого?

- С которым вы обменивались?

Дежурному положено видеть все.

- Здесь что, есть еще однорукие?

Дежурный тушуется. Лишнословие не в чести, и чем старше курс, тем строже к этому относится.

- Участник. Пометь его моей рекомендацией.

- Если добежит.

- Этот добежит. Сейчас пометь - при мне.


Дежурный вынимает липуна. Прокалываю палец, капаю на него кровью - щедро, с запасом. Однорукий еще спит и проспит долго - первый подгруз выматывает. Любопытно, что из моего видел он? Направленных обменов не существует - это всегда лотерея. Дежурный поднимается наверх. Даже отсюда видно, что липун приживляется легко. А еще нужно сказать однорукому, чтобы больше не подгружался - это право, но не обязанность. Я не сообщаю дежурному, ни кому-либо еще, то, что должен строго-на-строго доложить. Однорукий принадлежит не нашему миру-времени!


Люди технологичных эпох обыкновенно опасны тем, что не могут забыть, а следствием этого и отказаться от зоны комфорта, что сопровождала всю их жизнь. Они родились в ней, впитали и, как никто, развили знания "комфортно убивать". Технологично! Причем, что подло, на все увеличивающихся расстояниях. Они - люди Науки, они не перекидываются даже словом с тем, кого намериваются убить! Порой они его даже не видят! Само подозрение о подобном дикарстве обязывает докладывать немедленно. Всех и всегда, без исключения. Я - не все. А он похож на меня. Он - дикарь технологичного мира, я - дикарь мира природного. Как и меня, его следует предоставить собственной судьбе. Когда-нибудь это откроется, и тогда его сотрут, не выясняя - совершил ли он преступление против нашего времени. А возможно, что кто-то увидит то, что увидел я, и тогда он станет учебным материалом или даже педагогом. Но это, если им заинтересуются. Если его судьба покажется любопытно-полезной, и тогда для начала, на курсе подготовки оперативников ее "обкатают", а сам он, если не пожелает быть списанным, стертым, подпишет контракт на обязательства закалять характеры собственным примером. Не знаю. Мне не хотелось бы костенеть в подвигах, пусть даже и живым учебным материалом, и думается, здесь мы схожи...


Мы хранители собственного смысла жизни. Можно разжевывать та и этак, но опять и опять возвращаемся к этой формуле самоопределения: "мы - хранители культуры собственных знаний смысла жизни". И это при том, что то, что вы сами называете культурой и знаниями, никакого отношения к ним не имеет. Все ваше, включая информацию, которую поглощаете в неимоверных количества, и фиговые листочки культуры, которой прикрываетесь - все это единовременные культы, что идут сплошной чередой, и уже никто из вас не в состоянии остановиться, чтобы критически осмыслить, что подсунули, как тут же в ваше поле лезет новый культ - жри! Наше же восприятие строится на осмыслениях, а те на сравнениях. Все наглядно, все вечное, ему нет препятствий - вы это верно подметили. В нас нет страха перед будущностью. Мы создаем надежное, понятное, простое. Основой всякой надежности служит простота.


Подражая, можешь стать настоящим - один из вернейших принципов подготовки. В залах, где занимаются "Три-Си", на стенах, выше тренажеров, висят золотые доски, каждая покрыта рунами и посвящена отдельному роду мужества. Примером, такая: "12 октября 1706 году Преображенского полку сержант Михаил Щепотев, бомбардир Автон Дубасов, флотские офицеры Скворцов и Синявин с 48 солдатами на пяти лодках в туман напали на адмиралтейский военный бот 'Эсперн'. Побили 5 офицеров и 73 солдата, прочих же заперли пол палубу. Бой был жестоким и отчаянным, по окончании его, в живых остались лишь Синявин и 4 солдата..."

Событие сутью ни на что не повлиявшее. А с точки зрения истории, мелкое, малозначащее, и потому, в ряду других, нашим универом используемое лишь в рамках подготовки оперативников. Причем - исключительных случаев. Я не знаю, почему Степка, Славка и Санька урочно выбрали именно его. Задача - повторить подвиг, участвуя в нем, и остаться в живых. Оказаться в числе тех самых четырех солдат. Они, вернувшись, ничего об этом не рассказывали, но определенно стали другими. Напрочь исчезло юношество, пусть они и пытались, в рамках игры "в себя прежних", подшучивать над собой. И здесь, во всем этом, я увидел будущих атавитов. Когда-нибудь. Но если они ступят на эту стезю, придется сменить урок, само поприще - уйти в "святость" или "скоморошничать". Первым лечат совесть, синоним души, вторые ее заряжают.


Но вот событие, которое повлияло на многое, стало переломным: "Решающая атака началась 2 декабря... Нескольким нашим подразделениям все-таки удалось проникнуть на окраины Москвы, но там они были встречены толпами рабочих с заводов и фабрик, которые, не имея оружия, шли на нас с молотками и лопатами..."


И это тоже на доске, одной из тысяч. Но параллельно и единовременно? Если рассматривать человечество, отстраняясь от него, можно видеть, как все мельчало. Богов заменяли Герои. Героев - люди. Затем скопища, толпы. Героев переставали выращивать. Произошло дробление. А что такое специализации, как не измельчание? Все подвиги универсальны, но на подвигах больше не воспитывали, и со временем о них забывали. А вот с внезапного (с исторической точки зрения) исчезновения городов, обезлюдивания огромных площадей, появления Диких земель - по-настоящему диких! - началось обратное движение. Человек универсальный опять становился героем, а затем, уже в памяти следующих поколений, словно богом, на которого желали равняться. Подвиги ширились мифами, и планка подвига задиралась, хотя он по-прежнему все еще выступал делом случая. Необычайных обстоятельств. А вот, уже в наше время, подвиг стал Уроком - ему стали учить, и его, если выражаешь готовность, совершать. Как тот, которым прошли Степка, Санька, Славка. Мы изыскиваем подвиги, и золото разрешено использовать лишь для их описания...


Линейная история бедна, но пишется быстро. Объемная история богата, но запутана. Хакка предоставили собственное понимание времени, по всем примеркам - лучшее. Они поделили его на участки, называемые "превратность".

С первого курса мы начали с простых вещей. Понимание давалось не сразу. Где педагогика мудра, образное обучение лучшее ее подспорье. Помню, как нас вывели на дорогу. Ту самую, по которой мы недавно бежали и вернулись, замкнув круг. Помощник педагога, один из секуторов, держал в руках круглый пенал, заполненный прутьями.

- Это - река времени, - сказал педагог, указывая на дорогу. - Движение ее неостановочное.

Он взял протянутый прут.

- Это история народа, - сказал он, держа прут в руках. - Она откуда-то произошла, но вы видите ее отрезанной. Она крепка, но затем истончается. Ей приходится быть гибкой и мудрой, чтобы расти. Вопрос породы имеет не меньшее значение.

Он бросил прут на дорогу.

- Смотрите - как он лег! Ни одна история народа не ложится вровень со временем. А вот другие...

Он разбросал прутья по дороге.

- Какие-то начинаются позже других, другие раньше. Какие-то соприкасаются, а то и ложатся поперек и мешают движению - им суждено гнуться или ломаться. Какие-то народы создали союз, но их истории не равны, как не равны сами прутья...

Он подержал связку в руках.

- Одни из них длиннее и крепче, но вот короткий. Союз-связка его оберегает, однако история его хотя и благополучна, но непродолжительна.

Он еще раз показал на дорогу и даже топнул по ней.

- Вот общая река времени. Но она, как вы, сделала круг, чтобы начать новый. Вы бежали "посолонь" - по течению времени. Но здесь вас будут учить ходить встречь его и вопреки ему.

- А города? - решился спросить кто-то.

Педагог помрачнел. Взял прут, изломал-измочалил его в руках, спутал и бросил под ноги.

- Вот он - город и его народ!


И я уничтожаю липуна-обменника прямо на месте. Пусть и есть искушение сохранить информацию для себя, чтобы еще раз пересмотреть, либо передать этот подгруз кому-то, чтобы обсудить. Но тогда сунул бы липуна в спиральную раковину, да еще шуганул, чтобы тот забрался поглубже. У нас не одно ведро раковин накопилось с любопытной инфой - большей частью до востребования, до момента, когда на кого-то или на что-то потребуется повлиять. Слышали про коллекционные наборы восьмикурстников? Нижние курсы, да и сами педагоги, многое бы за них отдали! Потому каждая сложившаяся восьмерка хранит собственное на принципе: подальше положишь - подольше проживешь.


Мы обменивались на видном месте. Так безопаснее. Все тайное следует делать явно, не скрываясь. И сутью что происходит? Выпускник доил на информацию кого-то из пришельцев. Знаний не бывает слишком много. Другое дело, что такая процедура не всегда выгодна, но всегда опасна. Равный обмен? Обмены не бывают равными. Можно прикупить расплыв мозга в рассрочку, а может попасться катагаоз - заразный носитель, и тогда сад библиотекарей, которого так боятся, покажется мелочью.


Глава ШЕСТАЯ.

Рассказывает Катька - 'Вороний Глаз' (специализация 'ТРАВНИЦА'):


Алиска - штатная девственница, Валька - штатная блядь. А кому легко? Мне? Той, что, занимает середину и которой предназначено быть незаметной?..