# Закон сохранения энергии

Аноним Архив

Завершено

-...Так что всё, профессор, мы с тобой здесь последний раз сидим! - подытожил Иван Петрович и залпом допил рюмку коньяку.

Виктор Эдуардович ничего не ответил. Он посмотрел в окно, по которому отчётливо стучал дождик, размазывая в серую кашу монохромный пейзаж ноября. Он привык - особенно в последние годы - сидеть за этим столом с простой белой скатертью и часами на подоконнике и вместе со старым, ещё с детства, другом забывать о плохом, запивая его рюмочкой - одной, второй, третьей... Теперь даже эта константа уходила из его жизни. Уходила, как работа, как почти ушла молодая жена, с которой Виктор Эдуардович, казалось, семь лет назад наконец-то нашёл своё счастье.

Иван, как ни в чём не бывало, вновь разлил коньяк (во всяком случае, так он назвал мутно-коричневую жидкость, которую он 'приберёг специально для этого случая') и продолжил:

- Дом, конечно, жалко продавать, а что делать! В Москве, брат, сила, туда все рвутся, ну и я там устроюсь как-нибудь. Это главное, попасть, куда надо, а там само уже выведет куда-нибудь!..

Виктор Эдуардович без всякой мысли в глазах поглядел через жидкость в рюмке на скатерть.

- ...А дом Нинка допродаст без меня, мы там поделим. Она продавца нашла уже, я тебе говорил или нет, он вчера как раз был, смотрел дом. Да, нерусский какой-то, ему не дом нужен - а территория. Небось магазин построит какой-нибудь. А что дом - кто в таком доме сейчас жить будет? - хмыкнул Иван Петрович. - Только как дачу, так он скоро завалится, если в нём постоянно не жить. Так что, - вздохнул он, - снесут, видно, хозяева новые, по-любому... - Иван подпёр рукой подбородок и посмотрел на залитое струйками воды окно.

- А ведь всё вокруг человека живёт, - произнёс Виктор Эдуардович, не отрывая взгляд от скатерти, - живёт вместе с человеком. Он душу вносит во всё вокруг себя. Вот как Бог в человека душу внёс, так человек в вещи чуть-чуть своей души вносит, - и он пригубил коньяку.

- Ага, - не поворачиваясь, промолвил Иван. - Правда. Если тырить вещи, как у нас на заводе было, всё себе хапать, то это что? Это не богатство. У нас все так делали, миллионерами стали? Нет, спились к хренам. А у меня вот машине 20 лет, так до сих пор на ходу. А почему? А потому что лишний раз масло с хлебом не жрал, чтобы в неё вложить! - и он хлопнул рукой по столу.

- Ты кого там бьëшь, дурак старый? - вдруг раздался из прихожей низкий хозяйский голос Нины Васильевны, жены Ивана. Мужчины оба разом вздрогнули. Иван резко выпил свою рюмку и полез под стол с графином с коньяком, чтобы спрятать его. Виктор Эдуардович, раскрыв рот, следил за ним, оторопев. Затем он начал озираться то на место, где сидел Иван, то на рюмку, то в сторону двери. Ещë через пару секунд Нина Васильевна, наконец, вошла. И как назло, только сейчас Виктор Эдуардович принял решение и опрокинул в себя рюмку водки. Но что-то пошло не в то горло, он поперхнулся и закашлялся выплеснув половину содержимого на пол. Иван, услышав, что дверь открылась, попытался вылезти из-под стола, но, ударившись головой, сделал это только со второй попытки.

- Твою мать! - закричал он, но, посмотрев на жену, растëкся в кисельной улыбке. - Ой, Ниночка, здравствуй. А мы тут это, убираемся в доме. Видишь, как Вите стало плохо от пыли... - он посмотрел на всë ещë кашлявшего Виктора Эдуардовича.

Нина Васильевна опëрла руки в крепкие бока и, прищурившись, смотрела на них двоих. На толстых губах еë играла злобная улыбка.

- Да вижу я, - сказала она тем же хозяйским тоном, в котором слышалось ещë и презрение, - вижу, как стараетесь. Мокрая уборка, да ещë спиртом дезинфицируете! А, Виктор Эдуардович?... - тот уже перестал кашлять и виновато глядел на неë исподлобья. - Только я уже вчера убиралась перед покупателем, а сегодня вы, две свиньи, уже всë загадили! Пошли вон отсюда!

Иван и Виктор Эдуардович, понурив головы, побрели к выходу, но Нина Васильевна вдруг остановила мужа:

- Ты, кстати, что будешь делать со своей 'пятеркой'? Ты покупателей искал?

- Ничего я не искал, - мрачно ответил Иван, не глядя на жену. - Не буду я еë продавать.

- Ах, вот как! Ты в Москву, что-ль, собрался на ней ехать?

- Да, собрался! - внезапно вскипел Иван. - И поеду!

- Нахрен мне твой металлолом там не нужен! Нас все родичи засмеют! В Москве такие машины только в музее показывают!

- Значит, будет у меня свой музей! - заключил Иван и уже решительной походкой пошëл к двери.

- Хорош придуриваться! - вновь окрикнула его жена. - Сейчас же ищи покупателей, или не поедешь со мной.

Иван остановился в дверях.

- Значит, сам поеду. На своей машине, - сказал он после недолгого молчания.

- Значит, тебе машина дороже жены?! - закричала Нина Васильевна.

- Нет, - спокойно ответил Иван, - это тебе, Нин, понты дороже мужа, - и он пошëл догонять Виктора Эдуардовича.

***

Они стояли на деревянном крыльце под дождëм - Иван в холщовой куртке и Виктор Эдуардович в потрëпанном лëгком пальто серого цвета - и курили, вдыхая смесь сигаретного дыма с запахом сырости от земли и деревьев. Тук-тук-тук - бились капли о шифер. Где-то вдалеке, но со всех сторон, переругивались вороны.

- Да я ещë колебался, - вновь заговорил после очередной паузы Иван, - брать машину или оставить, продать. А теперь, понял, из принципа - поеду! Думал, вернусь, приеду обратно, чтобы вещи захватить, переехать уже совсем... А тут пусть без меня едет сегодня! А мы с тобой, Вить, ещë отметим, - он положил руку на плечо Виктору Эдуардовичу.

- Да где ж мы отметим? - задумчиво отозвался тот, глядя на воду, лившуюся в бочку возле крыльца со стока.

- Так у тебя же ж! - воскликнул Иван. Но Виктор Эдуардович лишь покачал головой, пробормотав:

- По некоторым обстоятельствам... У меня сейчас дома среда неблагоприятная... Нельзя мне туда... - почти прошептал уже он.

Иван изумленно растопырил руки:

- Подожди... Это что, это тебя Лилька из дома выгнала! - он даже рот раскрыл от удивления.

- Не то что... - промямлил что-то Виктор Эдуардович, затеребив в пальцах докуренную сигарету, пока Иван безмолвно качал головой, изумлëнно уставившись на него.

- Как это, Витя!? - наконец нашëл он слова. - Это твой дом! Твоя квартира! Это ты еë должен был выгнать! И что она там, с ним?

Виктор Эдуардович кивнул.

- Охренеть, профессор, да ты с ума сошëл, я смотрю! Да как они... Да как ты... Ты себя хоть сколько-нибудь уважаешь?

- Нет, Ваня, совсем не уважаю... - тихо ответил Виктор Эдуардович и выбросил наконец сигарету.

- Да хватит тебе!.. Что ж ты совсем!.. - он спустился с крыльца, повернулся к другу, и вдруг его опять что-то осенило. - Подожди... Подожди! А жить ты где собираешься!?

- Да я вот, Вань, хотел у вас попроситься, ненадолго...

- Подожди, а потом? Как дом продадим?

Вместо ответа Виктор Эдуардович опустил глаза и пожал плечами.

- Что ж ты сразу не сказал! - закричал Иван. - Я выпил уже, давай такси вызывай, поедем квартиру твою отбирать, ну, возвращать!

- Не буду, - ответил всë так же, но уже отчëтливо. Иван увидел в серых глазах друга какую-то неземную, сверхъестественную смиренность и буквально опустил руки.

- Как знаешь, Вить, переубеждать тебя не буду. Всë равно пока я здесь... Но мы этот вопрос решим, понял?!

Звук бьющихся о крыше капель и запах сырости вроде бы успокаивали, но навевали какую-то нездоровую сонливость.

- Я помню, профессор, есть такой закон в природе... Закон сохранения энергии, - начал Иван. - В школе учили. Ты же знаешь такой закон?

- Закон сохранения энергии: 'В замкнутой системе...', - начал припоминать Виктор Эдуардович.

- Короче, где-то убавилось, где-то прибавилось, - срезал Иван. - Я вот знаешь, что думаю, почему люди не равны? Почему кто-то счастлив, а кто-то нет?

- Люди не равны, потому что неодинаковы. Немецкий философ Фридрих Ницше...

- Да хватит тебе с твоими фрицами! Тут проще всë: добра на всех не хватает, вот и дерут его друг с друга. У кого-то убавится, у кого-то прибавится. Во как!

- В таком случае, нужно принимать свою судьбу как есть, - голос Виктора Эдуардовича зазвучал громче и бодрее. - Нужно с достоинством принимать всë, что тебе даëт жизнь: например, этот замечательный дождь, это серое небо! Уже хорошо, что мы не плавимся от жары, не так, что-ль?

- Это хорошо, но сыро как-то, - вздохнул Иван. - Нехорошо на улице сейчас. Моя-то жена нас тоже выгнала. Ха!.. Но, слышь, профессор, я вот что придумал: давай щас в гараже и в погребе затаримся, да потихоньку к нам на чердак проберëмся, а?..

***

- Вы куда прëтесь, два остолопа? - Нина Васильевна стояла в такой же внушительной позе, как в тот раз, упëрши руки в боки, но слова эти она произнесла не гневно-внушительно, а устало-презрительно. Не обращая на неë внимания, Виктор Эдуардович раз за разом становился на первые ступеньки лестницы и передавал бутылку за бутылкой свешивавшемуся с чердака Ивану.

- Ты, Нин, знаешь, что такое закон сохранения энергии? - весело спросил Иван, принимая от Виктора Эдуардовича вишнëвую настойку.

- Знаю, - холодно, но грустно ответила ему жена. - Вы щас там нажрëтесь, вам весело будет, а потом, как спускаться начнëте, навернëтесь, и будет грустно.

- Нет, Нинка, оно иногда так работает, а иногда не работает, - сказал Иван, подмахивая Виктору Эдуардовичу, чтобы тот поторапливался. - Вот, смотри, значит, Витя - образованный человек, учëный фактически... Ага, давай, - прервался он, забирая запыленную бутылку самогона. - ...Натуральный ведь профессор, по званию! А вот смотри, что деется! Представляешь, его Лилька из дому выгнала! И теперь с любовником сидит в его же квартире! Заслужил это человек, а?

- Ах! - Нина Васильевна прижала ладонь ко рту. - Что ж это такое!?.. - оно помолчала, в изумлении покачиваясь. - Слушай, Виктор, не дело это, - сказала она наконец. Голос еë звучал уже тише и менее уверенно. - Ладно, этот балбес бестолковый, ты зачем в эту яму лезешь!? Бросай это дело, я тебе говорю! И Лильку, шлюху эту, тоже бросай... Конечно, это из-за твоего состояния тоже...

- Да знаю, сам виноват, - спокойно промолвил Виктор Эдуардович.

- Что ты еë слушаешь!? - воскликнул Иван. - Ну их, баб этих! И без них хреново, а с ними ещë хуже! Им повод дай, так сразу...

Нина Васильевна всплеснула руками.

- Вот и сидите двое на чердаке без баб! - крикнула она. - Чтоб не высовывался оттуда, дурень! - и она, хлопнув дверью, ушла в зал.

- Да пошла ты... - пробормотал Иван, поглядев ей вслед. - Слышь, профессор, всë?

- Всë, только керосинка осталась, - глухо ответил Виктор Эдуардович.

- Давай тогда керосинку и полезай сам.

***

Здесь, наверху, шум дождя был громким: будто молоточками быстро били по крыше капли. Били они и по маленькому окошку с помутневшим стеклом, плакавшим под дождëм. Но почему-то в этом маленьком тëмном пространстве эти звуки не досаждали, а успокаивали.

Иван зажëг керосинку, заставив отступить синеватый полумрак. Тëплый свет, разлившись, сразу согрел душу. Когда же была опрокинута первая рюмка, тепло внутри стало и физиологическим.

- ...За что пьëм, профессор? - вдруг спохватился Иван. - А то совсем уже...

- А то не совсем?... - беззлобно усмехнулся Виктор Эдуардович. - Ну давай за то, чтобы всем было также тепло, как нам сейчас здесь!...

- Что-то злой ты, Витя, - пожал плечами Иван. - Поддувает тут всë же, надо было куртку потеплее надеть... Хотя вот горючее у нас есть!

- Да не, - засмеялся Виктор Эдуардович. - Чтобы на душе было также тепло!

- А, ну тогда конечно! Тогда ты даже слишком добрый! - рассмеялся в свою очередь Иван. - Да ведь и правда слишком добрый... - уже тихо пробормотал он.

Они выпили. Виктор Эдуардович скривился, взял с тарелки дольку лимона, сунул в рот, и ещë больше скривился.

- Ха! - расхохотался Иван. - С закуской мы оплошали. Но вообще эта хрень ядрëной получилась, - он кивнул на бутылку с розовой жидкостью, - рано мы еë достали.

- Что ж эт такое? - кашляя, спросил Виктор Эдуардович.

- Рябинка прошлогодняя! - с гордостью воскликнул Иван. - А я ещë налью!

- И мне налей, а то не распробовал, - хрипло попросил Виктор Эдуардович, откашлявшись.

- Вот! Вот это дело! - с готовностью отозвался Иван.

***

- Знаешь, Иван, почему так? Потому что мы отучились нести ответственность! - разгоряченно кричал Виктор Эдуардович, хаотично тряся руками. - Один я несу ответственность, на мне всë держится!

- Да за что ты несëшь ответственность, родной? - заспорил Иван. - Да у тебя ж ни работы, ни дома! Что на тебе держится?

- И ты, Ваня, туда же! - уже горестно воскликнул Виктор Эдуардович. - Духовность, вот что главное! Это ведь всë преходяще!

- Знаю я этих духовных! - горячился Иван в свою очередь. - Самые совестливые, честные, а ближних топят, был бы повод. Это ж как закон: кто первым нарушил, тот и виноват! Что воры, что менты! Вот я ерунду делал, раздолбай по жизни, а никого не гасил, всех принимал!

- А я, Вань, разве кого-то утопил, а? - спросил Виктор Эдуардович тихо.

Иван замолчал и странно посмотрел на собутыльника.

- Да нет, Вить, - он обнял его за плечи. - Я ж не про тебя, это я так, о своëм... Давай ещë долбанëм, - он показал на наполовину пустую бутылку водки.

- Давай, - согласился, вздохнув, Виктор Эдуардович.

- Ну, за закон сохранения энергии! - воскликнул Иван и рывком осушил рюмку. - Чтобы у нас энергия сохранялась!

- Опять ты со своим законом, - улыбнулся Виктор Эдуардович. - Нет, так оно не работает. Энергия - она от одного к другому течëт.

- Ты ж давеча совсем другое говорил! - удивился Иван.

- Они вот сидят в квартире, им весело. А мы? Сидим здесь, и нам не очень весело... Ааа... - он махнул рукой и залпом выпил рюмку, но в глазах его читалась тоска.

- Знаешь, профессор, а мне и здесь весело! - вскрикнул Иван. - Хоть они там рябчиков с ананасами жуй! У них своя энергия, у нас своя, и наша ещë поборет!

- Да брехня это, Вань, - снова махнул рукой Виктор Эдуардович. - Это мы говорим все так.

- Ты, профессор, сам себе брешешь и на других примеряешь! - сорвался снова на ор Иван, так увлечëнно замахав руками, что чуть не задел керосинку. - Я ж тебе говорил всю жизнь: ты не святой, а зачем делаешь, как святой, как правильно тебе говорят!? Это ж говорят просто так, а никто не делает! Нет, делают, но это ведь всë рекомендации, а не инструкция по эксплуации... атации, чëрт тебя дери! Как вспомню, все ушли с последнего урока, и я тебе говорю: пошли, Витька, тоже гулять. А ты говоришь: 'Нет, не пойду, надо на урок остаться'. А я ж видел, что тоже хотелось убежать! И так всю жизнь, и что в итоге? Чуть в канаве не ночуешь, это разве святые так живут? Вот ты дьявола в узде держал, а он тебе и узду порвал и конюшню расхерачил в итоге! Ты бы когда это всë началось даже: ну изменила жена, и ты ей измени! Ну выкабенивается, так вон еë из дому! 'Нет, говорит, я не такой человек, я не могу'. А надо было смочь! Вот ты мне сам скажи, тебе нравится как оно всë обернулось? Может, позлее лучше было быть, а?

- Может, - неохотно проговорил он. - Может, да кабы, да во рту росли грибы, - сказал он громче и пошëл наливать себе ещë рюмку, но Иван вдруг придвинулся и прервал его.

- Ты не понял, что-ли? Я тебе ж говорю, что вот это вот ты насилу делаешь, против себя, ты ж сейчас это сам почти и признал! Херня, надрыв! Вот тебе и закон сохранения энергии! Ты эту энергию мог себе на благо людское использовать, а ты еë сдерживал! А энергия - куда она денется? Никуда и не делась, вот в грязь тебя бухим она завалит! Много святых бухие в грязи валялись? Вот то-то и оно! - он нравоучительно поднял палец вверх. - Нет, может быть и были юродивые, ну так ты ж не юродивый, ты целый профессор! Разве стал бы я вот это всë тебе, если б ты был юродивый? Нет, конечно! У тебя мозги есть, а раз есть, можешь нести ответственность. Не за духовность, а за вот, что есть! Кому нужна эта духовность? Она ж закон сохранения энерхии не учитывает! Ведь все грешны, да не все свиньями становятся!

- Прав ты, успокойся, - спокойно оборвал Виктор Эдуардович. Взгляд у него был задумчивый. - Всë, свиньëй и стал.

- Вот! - снова поднял вверх палец Иван Петрович. - Это жизнь, она всë к своему приводит! - и он в запале схватил бутылку водки и допил остаток на дне из горла...

***

Кажется, совсем стемнело. Если бы не продолжавшееся постукивание дождя, можно было бы подумать, что чердак этот - единственное, что есть в этой чëрной пустоте, а керосинка - последний источник света среди угасших звëзд.

За водкой последовал коньяк, затем снова настойки, которые много не пили ('ядрëные, завтра не проснëмся' - 'а надо ли?'), принялись, наконец, за самогон.

- Я его фамилию знаю, это сын директора нашего завода, вот он и мажор весь из себя, потому что батяня наворовал народной собственности! Кочевряжин, говоришь? Да, докочевряжятся! Надо было морду ему разбить сразу!

- Ага, конечно, - ухмыльнулся Виктор Эдуардович, - он молодой, а я развалина.

- А у меня у тëти, вернее, у дяди, но он помер уже десять лет как, Царствие ему Небесное, есть двустволка, ИЖик. Вот от неë не спасëт ничего, ни этот ваш спорт, ни баллончики, ни вся эта херь. Раз - и этого хахаля, раз - и батяньку его... Кхе-кхе-кхе, - вдруг закашлялся Иван и поднялся. Он откашлялся и помахал ладонью где-то наверху:

- Дует как, надо щели заделать, а то ведь и в дом задувает отсюда... А хотя!... - и он снова сел.

- Нет, Иван, так нельзя, - помолчав, ответил Виктор Эдуардович.

- Опять 'нельзя'! - закричал Иван и со страшной силой хлопнул себя ладонями по ногам, так что сам охнул. - Чëрт... Надоело твоë 'нельзя'! А что 'можно'? Терпеть и страдать? Давай тогда все будем терпеть и страдать! А кто жить будет?

- Да, может, это и есть жизнь, - ответил Виктор Эдуардович. - Тот самый закон сохранения...

Он проваливался в какое-то липкое забытьë, пахшее старым деревом и керосином. Вдруг где-то вдалеке зловеще раздался гром.

- Да пошли они, эти законы! - Иван вдруг впал в неистовство, он начал ходить туда-сюда и махать руками. - Какое мне до них дело! Им до меня нет дела, вот и мне на них плевать! Законы - природа, но и я сам - природа! Мало ли что будет завтра? Завтра эта халупа превратится во дворец, а мы с тобой будем счастливы, как цари! Вот что такое жизнь, профессор, а не вот эти твои законы!

- Не будет этого, Иван, - хмельно и сонно, но твердо сказал Виктор Эдуардович. - Потому что быть не может.

- Да пошли вы все к чëрту! - крикнул Иван, снова сверкнула молния и совсем рядом загремел гром. - А Лазарь воскрес, я верю!

'Он совсем пьян, - подумал Виктор Эдуардович, - да и я тоже... Надо бы угомонить его'.

Иван никак не унимался.

- Жизнь - это всë, всë, что есть! Ты в чердачок вот спрятался и сидишь, это ты от жизни сюда спрятался. А как ты от всего спрячешься? Где? Я сейчас покажу тебе, профессор, что есть жизнь!

Он схватил недопитую банку самогона. Вспыхнула молния и ледяной еë свет осветил чердак, легко затмив керосиновую лампу. Лицо Ивана в еë вспышке казалось жуткой гримасой, его исказила безумная усмешка.

- Иван! - крикнул Виктор Эдуардович и попытался встать, но не смог: его конечности вдруг страшно ослабели.

- Вот это жизнь! - безумно закричал Иван и метнул банку самогона в маленькое окошко чердака. Раздался треск стекла, грохот, и резкий порыв ветра из разбитого окна затушил керосинку. Стало абсолютно темно. Виктор Эдуардович инстинктивно сжался и заслонился руками от хлынувшего в их прибежище холода и дождя. Иван безумно хохотал.

Вдруг вновь вспыхнула молния и под аккомпанемент чудовищного грома Иван бросился к окошку и, неизвестно каким образом протиснувшись в него, выпрыгнул из него вниз. Виктор Эдуардович видел это отчëтливо в свете вспышек и закричал от страха, но крик его оказался совершенно не слышен посреди грома.

После этого стало тихо, только дождь всë так же барабанил по крыше. Мало-помалу Виктор Эдуардович пришëл в себя.

- Иван! Иван! Ваня! - звал он, но голос его был слаб и еле слышен. Почему-то он не мог закричать громче.

Снова молния и гром. Виктор Эдуардович собрался с силами и, наконец, встал на ноги. Подковыляв к окну, возле которого валялось множество осколков стекла, он выглянул в него.

Там, внизу, он через некоторое время смог разглядеть в темноте своего товарища. Его тело лежало в густых кустах малины возле дома, от которых теперь остались только голые ветки, но голова его неестественно лежала на бордюре возле дома. Виктор Эдуардович вдруг отчëтливо разглядел на бордюре кровавое пятно. У него закружилась голова.

- Иван! - вновь слабо позвал он, но тут ему стало плохо, он отошëл от окна и бессильно опустился на пол, прямо возле стеклянных осколков.

Он не мог ничего понять, всë спуталось в какой-то большой комок. Лиля, стол, чердак, безумие Ивана и его гибель - он ничего не мог понять. Он не чувствовал ледяного ветра и холодного дождя. Он был близок к тому, чтобы уже ничего не чувствовать.

Вдруг снова вспышка и гром - такой страшный, что Виктор Эдуардович почувствовал его в теле, как артиллерийский залп. Стало светло, но это уже не был свет молний: ослеплëнный и оглушëнный, он не сразу увидел причину. В одном из углов чердака стремительно разгоралось зарево пожара. Красный отсвет упал на лицо Виктора Эдуардовича.

В этот раз он вскочил быстро. Огонь в углу быстро плясал, захватывая всë больше места. В голову Виктору Эдуардовичу вдруг пришла мысль самому спастись через окно. Он отошëл к нему и снова выглянул вниз. Его сердце будто пронзило стрелой: всë было таким, как и раньше, но тело Ивана исчезло.

Виктор Эдуардович был настолько шокирован, что только и мог, тупо уставившись, смотреть на пожиравший чердак с довольным треском огонь.

- Хаха.. Ха! Хаха.. Ха! - вдруг раздался снизу очень громкий и заливистый, но какой-то вымученный прерывистый смех Ивана. Ледяная дрожь пробила Виктора Эдуардовича по всему телу, он снова ослабел и почти безучастно ждал развязки.

- Слышь, профессор, а я здесь! - закричал во всë горло Иван, откидывая крышку хода на чердак. - Ты небось думал, что избавился от меня, да это не так просто!

Он начал взбираться на чердак по лестнице, но та треснула и рухнула под ним: раздался грохот.

- Да пошло оно!... - воскликнул Иван и одним прыжком махнул на чердак. Его вид снова вызвал у Виктора Эдуардовича сдавленный крик: красное в свете огня лицо расплылось в безумной улыбке, он бешено вращал глазами то на пожар, то на своего приятеля, а справа из затылка у него торчал гвоздь, вокруг него на залысине была видна запëкшаяся кровь. В руках он держал ружьë - ту самую двустволку. Рядом, под ногами, стояла ещë одна банка самогона, непонятно откуда взявшаяся.

- Ну что, профессор, - мрачно усмехаясь, произнëс Иван. Глаза его блестели красным цветом, - пошли мочить их.

- К...Кого? - пролепетал Виктор Эдуардович, отстраняясь от него в стену.

- Всех! - заорал Иван. - И Лильку твою, и хахаля еë, и батька его, директора нашего. Щас позвоню ему, кстати, скажу, что валить его буду! - он дико расхохотался. - Отобьëтся ему горе народное, будет знать, как сотрудников ни за что выгонять! Всë, пусть они страдают, теперь и наш черëд пожить пришëл!

Виктор Эдуардович помотал головой. Огонь охватил всë вокруг Ивана, но тот этого не замечал. Усмешка на лице пропала и сменилась разочарованным выражением. Глаза всë так же блестели огнëм.

- А я думал, - раздосадованно сказал он, - ты сильный. Даже не то сильный: божья искра есть, раздуть еë в огонь можно. А никакой искры нет у тебя: лох ты педальный, профессор, вот и всë. Поэтому от тебя все ушли...

Он вдруг обратил внимание на банку самогона под ногами. Еë содержимое уже пылало, плавленое стекло разлилось по поверхности, но Иван, как ни в чëм не бывало, почесав затылок, схватил банку и двинулся на Виктора Эдуардовича. Тот, как заколдованный, не мог пошевелиться ни малейшим образом и издать ни малейшего звука.

- Но я тебе помогу, профессор. Ща мы разожжëм огонь, поддадим тебе энергии! - закричал он и опрокинул банку с горящей жидкостью за шиворот Виктору Эдуардовичу.

- Вот что такое жизнь! - орал Иван, безумно хохоча. Горящий спирт слизывал кожу, и наконец Виктор Эдуардович издал истошный крик...

***

Он проснулся и тут же отдëрнул руку, которой во сне коснулся керосинки: он обжëг еë. Сердце билось так, будто вот-вот выпрыгнет, как птица с клетки. Было очень плохо, голова была свинцовой. Потребовалось какое-то время, может, десять минут, может, час, прежде чем Виктор Эдуардович отвëл глаза от потолка, который был еле освещëн тусклым светом, и, подняв туловище, сел, упëршись руками в колени.

Керосинка почти погасла и еле давала свет. В полумраке на полу валялись пустые, недопитые и нетронутые бутылки, рюмки. На другом конце чердака сидя спал Иван, опëршись на здоровую банку самогона. Виктор Эдуардович рассеянно задержал на нëм взгляд. Он почувствовал облегчение, но тут же забыл об этом: гнетущая похмельная действительность оказалась не лучше адского сна. Ему нужно было на воздух, выбраться из этой маленькой, душной, пропахшей керосином и потом каморки: туда, наружу, на холод и мокрую грязь. Невероятным напряжением воли встав, преодолев лестницу и выйдя на крыльцо, Виктор Эдуардович закурил, не прячась от бесконечного дождя. Ему казалось, что он никак не выберется из этого сна, что вся жизнь его - и есть бесконечный нудный сон, который никому и не нужен.

***

Его внимание вдруг привлëк холодный свет неоновых фар за забором. Хлюпая грязью, почти бесшумно подкатила к дому машина (видимо, иномарка) и остановилась. В калитку аккуратно, но быстро постучали несколько раз. Бросив окурок, Виктор Эдуардович подошëл посмотреть.

Он открыл калитку. В первую секунду его ослепил свет неоновых фар, разливавшийся по потокам воды, но спустя несколько мгновений он разглядел стоявшую перед ним невысокую женщину лет 30 с распущенными каштановыми волосами, мокрыми под дождëм.

- Лиля? - изумился он. Что-то нежное дрогнуло в нëм, но в то же время он почувствовал в себе нечто невероятно злобное, желчное, вдруг поднявшее свою уродливую голову. Эти две силы (третьей было ещë похмелье) молча боролись в нëм, пока он смотрел на жену, не зная, что сказать.

- Витя, - тихо и с сочувствием сказала она, - поехали домой.

Он не отвечал. Он грустно смотрел на неё, сердце сжалось в комок, на глазах появились слёзы. Он почувствовал себя побитым псом, брошенным под дождём. На мгновение ему захотелось вернуть всё, как было, несмотря ни на что: обратно домой, провести вечер с женой и со своим кабинетом. Казалось, это было возможным, даже более реальным, чем когда-либо до этого...

- Родная... - проговорил наконец Виктор Эдуардович, но не смог больше ничего произнести: слёзы сдавили горло.

- Витя, вот ключи, мы тебя довезём до дома, - заботливо сказала она. - Всё будет у тебя хорошо...

Она протянула ему ключи, грустно улыбаясь. Он готов был разреветься. Виктор Эдуардович с дрожащей улыбкой протянул руку за ключами, смотря в глаза жене. Когда их руки соприкоснулись, он вдруг резко вырвал у неё ключи и, замахнувшись, развернулся и выбросил их вглубь двора. Когда он повернулся обратно к жене, в изумлении отступившей назад, его лицо было перекошено в какой-то злобно-страдальческой ухмылке.

- Да пошла ты нахуй, шлюха! - зло закричал он, не осознавая, что творит. Всё было как во сне, будто всё это делал не он (он сам был в ужасе), а нечто резко оформившееся и возникшее в нём, нечто невероятно жестокое, злобное, больное и вместе с тем намного более сильное, чем он сам, Виктор Эдуардович. И пока он пытался осознать происходящее, это нечто нанесло его рукой пощёчину оторопевшей от удивления и страха Лиле. Она вскрикнула и отошла, прикрываясь рукой.

Виктор Эдуардович, не понимая, что происходит, чувствовал частью души какой-то гнусный восторг. Пока другая часть его сжалась от боли и сострадания, вторая вдруг выцепила взглядом здоровенный лом, стоявший в углу между забором и домом.

Он взял лом и вышел из калитки - жена с ужасом отскочила в сторону, но он не обратил на неë внимания. Он подошëл к иномарке и - откуда только взялось столько силы! - парой ударов потушил горящие фары, превратив их в куски битого стекла.

Адское торжество одержало верх внутри Виктора Эдуардовича. Жуткий восторг переполнял его. Он знал, что поступает мерзко, ужасно неправильно, но в этом и была вся прелесть. Он не только бил ломом лобовое стекло, разделавшись с фарами: он будто втаптывал в грязь и себя самого. С каждым ударом в нëм росло зверение, а стекло превращалось в мягкую сетку осколков.

- Ты совсем оборзел, мудак старый! - Виктор Эдуардович не заметил, как из машины вышел Сергей, Лилин любовник, парень двадцати пяти лет, младше еë. Виктор Эдуардович лишь почувствовал сильный удар в печень, согнулся и ослабил хватку. Сергей вырвал лом у него из рук и толкнул его, свалив на землю.

- Вот тебе, сука! - с криками бил он ломом по ребрам и прикрывавшими туловище рукам пожилого человека. В Викторе Эдуардовиче почти погасло все чувства, он будто смотрел в полудреме телевизор, лишь какое-то злобное мрачное удовлетворение теплилось в его душе.

- Прекрати! - закричала Лиля и, подбежав сзади, схватила руки Сергея. Тот остановился, тяжело дыша. Виктор Эдуардович бессмысленно смотрел на них, лëжа в грязи, скрючившись и дрожа, но с злобной усмешкой.

- Поехали! - наконец произнëс Сергей, выкинув лом, и они направились к машине.

Всë продолжалось будто в полудрëме: они сели в машину, плавно уехали. Снова бесконечный дождь. Виктор Эдуардович не мог и может даже не хотел пошевелиться. Всë уснуло в нëм, лишь слëзы текли изредка по лицу, смешиваясь с дождëм.

В какой-то момент он услышал крики: его звал Иван. Он хотел подняться, откликнуться, но у него не было сил этого сделать. Он словно сам смешался с грязью, стал еë частью. Пьяный Иван горланил, искал его везде, но так и не нашëл. Ещë через некоторое время Виктор Эдуардович услышал звук открывающихся ворот и рык старого ВАЗовского движка. Затем всë затихло. Последней его мыслью перед забытьëм стало понимание, что теперь он заснëт навсегда...

Но утром он проснулся.

***

Да, он был ещë жив. Открыв глаза, он увидел небо - всë такое же серое, но хотя бы пропал туман и наконец кончился дождь.

Он опять провалился в забытьë. Потом снова очнулся. Это повторилось несколько раз. Наконец, уже где-то под вечер, судя по грязно-оранжевым тучам на западе, он нашëл в себе силы сначала сесть, а потом и встать на ноги.

Физически ему было очень плохо. Голова, туловище, - всë это превратилось в какой-то тяжëлый монолит. Дышать было трудно. Левая рука онемела - должно быть, была сломана. Но всë же идти получалось: маленькими кривыми шажками, постоянно кланяясь и качаясь, как болванчик.

Он не сразу нашëл дом Виктора Эдуардовича. Он чуть не заблудился, не вполне понимая, куда он идëт, хотя он был совсем рядом. К моменту, когда он подошëл к калитке, ему казалось, будто он пробродил целый день. Без всякой мысли, просто по привычке, он дёрнул калитку... и она открылась.

Не сумев в своём состоянии даже удивиться этому, он зашёл в двор, который сегодня выглядел не мрачно, а просто пусто и бессмысленно. Казалось, всё тут заполнилось какой-то пустотой: сырое крыльцо, голые кусты, гараж, также оставшийся открытым. Свинцовые лужи тупо смотрели в небо.

Виктор Эдуардович подошёл к крыльцу. Запах сырого дерева навевал теперь не просто бытовую томную тоску, а тяжёлое отчаяние. Он открыл дверь, догадавшись, что и дом не заперт.

Повсюду виднелись следы спешки: многое было пусто, а что осталось, валялось в беспорядке. В зале, где они вчера выпивали, на столе, он нашёл тетрадный лист в линию, где аккуратным чётким почерком было написано:

'Иван и Витя! Вы достали уже со своим пьянством! Ваня, хочешь езжай в Москву, хочешь - не езжай, хоть перед родственниками не буду позориться! Но чтобы дом продал, а не разгромил!

Витя, пожалуйста, возьмись за ум, у тебя-то он есть! Ты вспомни, что мужчина, возьми вон денег на дорогу от нас с Ваней и возвращайся в свой дом! Решайся уже!

Нина.

Да, Ваня, не дай Бог ты на своей телеге в Москву приедешь! Ты в ней жить и останешься! На порог не пущу!'

Под листом лежала купюра в пятьсот рублей. Виктор Эдуардович хмыкнул и со вздохом взял её в карман: да, он должен был на что-то решиться... Но сначала следовало хотя бы закрыть дом.

Потратив около двадцати минут на поиски ключей (которые, как оказалось, лежали тут же, недалеко от письма, на подоконнике), он, выходя из дома, заметил белый клочок бумаги под дверью. Виктор Эдуардович, стараясь сильно не сгинаться, на коленках подсел и взял вырванный из блокнота грязный листок, на котором сумасшедшим почерком было выведено:

'Витя! Прости, дружище, что я тебя покидаю! Я искал тебя везде, мне чес слово, жалко тебя оставлять, тем более, так! Но я думаю, что всё у тебя хорошо, ты уже дома всё порешал, пока я спал пьяный! А это я пишу, если ты вдруг в доме здесь остался, я тебя не нашёл! Прости, дружище! Я вот чуть слезами не обливаюсь, и дом бросать обидно, и тебя! Да дом уже никак не удержать, а без жены я тоже не могу, хоть её догоню! И без ласточки моей не могу, так что плевать на её вот это всё... Понты! Короче, еду в Москву на всех парах! А ты бери деньги, что Нинка оставила, бери, я разрешаю! Что найдёшь, всё бери, мне ничего не жалко! И выгоняй к херам эту Лильку, пусть своё место знает! И директору мы ещё ого-го! Покажем всем! Жить надо! Всё, короче, свидимся обязательно! Я к тебе через месяц приеду, проведаю! Вот если ток не помру, ток тогда не проведаю! Всё, давай!

Иван!'

Виктор Эдуардович грустно покачал головой, улыбнулся, вернулся в зал, положил письмо Ивана, разгладив его, к письму Нины Васильевны, затем более бодрым шагом, хоть и совсем не твёрдым, вернулся к двери, вышел и закрыл её ключом.

- Вот и всё... - с грустной улыбкой произнёс он, глядя в темневшее небо. Ему стало так одиноко и плохо, что он забыл о физической своей боли: впору было лечь в грязь и уже более никогда не вставать, смешаться с ней окончательно... Но он решил оттянуть своё решение: он всё в своей жизни оттягивал, он хорошо помнил это. В последний раз он надел свою маску успешного и уверенного в себе человека, хоть от неё почти ничего не осталось, даже лучше бы прикрывать своё лицо лишь только ладонями.

Как ни в чём не бывало, он постучался к соседке, как всегда вежливо и обстоятельно, несмотря на своё состояние, объяснил ситуацию и отдал ключи. Та, несмотря, на внешний вид гостя, узнала его и доверилась ему. Сделав единственное оставшееся у него на руках дело, Виктор Эдуардович потихоньку зашагал в сгущавшихся сумерках куда-то прочь по лужам и грязи.

***

Иван уже долго сидел, упёршись головой в руль. Он и правда готов был уже ночевать в машине. В Москве погода была не лучше: да везде она была одна и та же. Бесконечная серость, грязь, голые ветки. Чёрное, серое, чёрное, серое...

Он с трудом выехал из города: пьяный, он чуть не убился на пустой дороге, в конце концов переночевал где-то в полях, весь вымазавшись в грязи. После ночёвки стало как будто только хуже, но хоть голова заработала. Потом дорога: такая нудная, такая противная, что сначала хотелось выть, а потом - просто помереть на обочине. Он гнал как сумасшедший, обгоняя фуры, но убиться в аварии ему оказалось не суждено, либо водительский стаж оказалось не так-то просто пропить. Как бы то ни было, он здесь, в Москве. Такая же серость и тьма - пусть под ней всё разноцветное и яркое. 'Даже если в дерьмо блёстки добавить, оно останется дерьмом', - подумалось вдруг Ивану. 'Какой чёрт я сюда приехал, кто меня здесь ждёт?' - думал ещё он. Всё теперь будет не так, и жена его уже не та, а может и не жена ему уже никакая... Наконец, отогнав от себя усталость и уныние, он вышел из машины, как мог, отряхнул ботинки и пошёл к подьёзду ярко разукрашенного, но такого же тоскливого, как и всё вокруг, человейника...

Он долго стоял у двери квартиры, ожидая, пока ему откроют. Наконец, дверь открылась - и из неё вышел Санёк, брат Нины.

- Здаров, Вань, - грустно сказал он.

- Привет, Саш, - ответил Иван. - А где Нина?

Тот махнул рукой:

- Не иди... Не ждёт она тебя... Сейчас. Она злая очень, а вокруг неё эти сёстры, тётушки, всё кости тебе моют - одним словом, женщины! Хотя и ты, брат, кадр тот ещё... Ты зачем нажрался в день отъезда?

- Знаю, что кадр, - глухо сказал Иван. - Долбоёб тот ещё. Но видишь, приехал-таки...

- Да это подвиг, - кивнул Санёк, - только подвиг этот нахер никому не упал, уж извини, говорю как есть.

- Да я знаю, - шмыгнув носом, ответил Иван.

Они помолчали. Наконец Иван потихоньку поковылял по лестнице вниз.

- Ты куда? - окликнул Санёк. - Тебе комнату может найти?.. Вань! Да я бы...

Но Иван, не останавливаясь, скрылся под лестничным пролётом, лишь покачав головой...

***

'Во-о-рдс... Донт кам изи ту ми, зис из зе о-о-онли вэй ту сэй ай лав ю...' - раздался в дверях магазинчика на окраине частного сектора испитый до хрипоты мужской голос, в котором, однако, всё ещё сохранялось какое-то благородство от прежнего ровного баритона. Продавщица тётя Глаша и прибывший на ревизию хозяин магазинчика Армен Арсенович как по команде обернулись.

Они прекрасно знали, за счёт кого существует их заведение, но такого типа они видели впервые. Но зашедший алкаш (а это явно видно было по виду посетителя) поразил их не своим рваным грязным пальто, превратившимся в тряпьё, не пухлым умученным лицом и не дёрганой неестественной походкой, а своим, при всём при том, взглядом и видом вообще. Он шёл с улыбкой, не пьяной тупой улыбкой, а осознанной, понимая, чему он улыбается. И улыбка эта была мечтательной очень грустной, так что даже не то что сердобольную тётю Глашу, но даже и Армена Арсеновича пробрало какое-то странное чувство. Впрочем, менять свой привычный тон он по этому случаю не стал:

- Чё пришёл? Мы в 9 открываемся. Ещё 20 минут ещё! Давай, пшёл!

Виктор Эдуардович (а посетителем был, увы, он самый) остановился и развёл руками.

- Да мне водочки бы... - тихо сказал он, вопросительно смотря то на тетю Глашу, то на Армена Арсеновича.

- Деньги есть? - отрезал тот.

- Да осталось кое-что, - тихо засмеялся Виктор Эдуардович и вытащил из кармана мятую пятидесятирублёвку и пригоршню мелочи. Одна из монеток выпала из трясущейся руки и зазвенела, ударившись о пол. Армен Арсенович нахмурился и оглядел полки.

- Вон 'Пять озёр' ему дай, - показал он куда-то продавщице. Та, с беспокойством посмотрев на Виктора Эдуардовича, всё же выполнила поручения, взяла деньги и, вздохнув, вложила в трясующиеся руки чекушку.

- Спасибо! - сказал Виктор Эдуардович. Тётя Глаша встретилась с ним глазами, и у неё чуть не сжалось сердце. - А в другом месте меня бы погнали, как собаку...

- И правильно, - проворчал Армен Арсенович.

- И правильно! - уже чуть более громким и окрепшим голосом подтвердил Виктор Эдуардович, но тут же вновь сбавил тон совершенно. - Ну правильно... - закивал он, глядя на встревоженную продавщицу. - Я вот думаю теперь, что всё человеку в жизни даётся по тому, чего он заслуживает. Вот сколько вложила в него жизнь, столько он и отдаёт. И наоборот, чем больше отдаёт, тем больше и получает. У каждого цена своя есть, как вот у бутылочки этой.

- Да что ж вы так! - запричитала тётя Глаша, скрестив ладони на груди. - Человека с бутылкой сравниваете!

- Есть люди такие, меньше этой бутылки стоят... - отозвался Армен Арсенович. Виктор Эдуардович повернул голову в его сторону.

- Да, - легко согласился он, - вот я сам, например, - он вновь обратился к продавщице. Та с печальной тревогой не отрывала от неё глаз. Её поражала необычайная ясность во взгляде посетителя, которая совершенно не вязалась с его внешним видом. Взгляд этот был кротким, но твёрдым, словно собеседник её обладал каким-то высоким знанием. Так не смотрели обычно местные пьяницы, иногда тоже приходившие поныть. - Вы знаете вот, от меня недавно жена ушла... И лучший друг уехал, покинул меня... И я понял, что именно этого-то я и заслуживаю! Раз так случилось, значит, никому не нужен я был. Только я не злюсь из-за этого. Разве кто-то в этом виноват?

- А вот я щас разозлюсь! - вдруг заорал Армен Арсенович. - И ты будешь виноват! Харе ныть, пошёл отсюда!

Виктор Эдуардович горько усмехнулся.

- И то верно, - кивнул он как бы себе, - разнылся. Извините, всего хорошего, спасибо вам большое, - он слегка поклонился, с трудом подсогнув спину, и поковылял к выходу.

***

У пруда было зябко и ни одного рыбака: середина рабочего дня, да, впрочем, уже и сезон заканчивался. От воды веяло неприветливым холодом, поверхность её покрылась мелкой рябью от дождя. Виктор Эдуардович сидел прямо на листьях у крутого обрыва к пруду, поросшего полностью камышом. Внизу была лишь холодно-прозрачная вода, по которой вальсировали гнилые листья.

Он допивал такую же холодную и прозрачную водку, дававшую иллюзию тепла. Этого было достаточно - он знал теперь, что всю жизнь довольствовался иллюзиями, а новую жизнь начинать не планировал.

Он, согнувшись, что-то писал на коленках огрызком карандаша, который он вместе с полностью промокшим блокнотом нашëл в карманах истерзанного пальто. Снова и снова он тщëтно пытался что-то написать на очередном мокром листе, при этом не разорвав его, но терпел неудачу.

'В этом завещании я, Виктор Эдуардо...'

'Лиля, Бог с тобой, я тебя не виню...'

'Лиля, извини что появился в твоей жиз...'

'Иван, прости друга своего никудышного, потому что сам я себя не про...'

'Иван и Лиля, простите, что я был...'

'Простите мне все, что я был...'

Очередной листок превратился в мокрую труху. Надоело. Водка кончилась, становилось зябко. Уже скоро Виктор Эдуардович весь дрожал, пьяная рука не слушалась совершенно и разжала карандаш. Тот скатился с обрыва и с негромким всплеском упал в воду, поплыв по ней среди стаек упавших листьев и веток.

Ему становилось всë хуже и хуже. Он уже пару раз терял сознание за эти дни. Когда ему удавалось очнуться, он лишь удивлялся этому. Всë, что происходило за эти дни, уже не относилось к нему. Он будто смотрел дрянный скучный бессмысленный сериал. Но и то, что было раньше, уже не относилось к нему: всë это время это был не он, это был кто-то другой, тот, кого Виктор Эдуардович отчаянно пытался играть. Но не смог: роль оказалась слишком тяжела.

А сам Виктор Эдуардович ни на что не годился. Даже как актëр он не сгодился для выбранной роли. Виктор Эдуардович был ошибкой, помехой, иллюзией в жизни окружающих. Он всех обманул, и себя тоже.

Он что-то чувствовал в себе, но не мог ни на что решиться: он никогда не мог решиться. Однако даже сейчас случай помог ему. Ему захотелось вдруг встать, вдруг резкий порыв ветра взвил полы пальто. Он оступился и по пьяни запутался в них ногами. Ещë через пару мгновений борьбы со своей же одеждой он потерял равновесие и под шум камышей полетел в воду, не издав ни звука.

Он не пытался выплыть и вообще удержаться на воде, не звал на помощь. Всë было кончено менее, чем за 10 минут. И в тот момент, если бы кто проходил чуть поодаль, он едва бы что-либо заподозрил.

***

- А у него вроде всë хорошо: я жене бывшей его звонил пару раз. Вроде ничего, живут, собираются разъезжаться, - Иван Петрович высунулся вперëд, пригнувшись к рулю, выглядывая, нет ли справа машин.

- А ему самому? - взволнованно спросила пассажирка такси, женщина лет тридцати.

Иван, молча проехав перекрëсток и уже жалея, что начал этот разговор, наконец ответил ей через пару минут.

- Ну я звонил ему, он трубку не брал, телефон потерял конечно в той передряге! Так что я ему на домашний звонил... Человек нашего поколения, старая школа, так и не отключил его... - он смотрел вперëд на дорогу.

- И что ж вы, вот так его бросили, в таком положении, а потом с ним и не разговаривали! - всплеснула руками пассажирка.

Иван не отвечал. Он вëл теперь такую, 'правильную' жизнь. В этой жизни неправильно было переживать о чëм-то лишний раз. Он позвонил Лиле и поверил ей, а то, что он чувствовал, он игнорировал ('мало ли что мне кажется, старому тëмному дурню'). Он работал, вращался, вписался в московскую жизнь, но что-то необыкновенно глубокое и неувядавшее выло в нëм и звало к прежней жизни.

'А Витя всегда так жил', - думал он. - 'Ну и правильно, что всë так решилось. И сам я за ум взялся, и профессору больше мешать не буду'.

Но на душе не скребли кошки,: по ней будто бы лязгали тигриные когти. Это было слишком непривычно, слишком тяжело для Ивана Петровича. Всë всегда в жизни для него было просто и понятно, но не теперь, и это его глодало.

- Приехали, - наконец сказал он, снова за эти десять часов пробравшись к месту назначения через бесконечные лабиринты машин. Оставалось ещë два часа смены. Он вышел из машины и открыл дверь пассажирке - видной женщине в норковой шубе. Она улыбнулась и поблагодарила его. Он же долго смотрел ей вслед, глядя, как она растворяется в снежной метели и людской толпе.

Наконец он вернулся в автомобиль. Несколько пропущенных вызовов - это были заказы. Плевать. Сообщение от дальнего родича: 'Тëть Маша умерла'.

Иван усмехнулся. Он единственный наследник тëть Маши, так что теперь у него есть хороший предлог перед женой. Наконец пришло время бросить арендованную у конторы 'Гранту', сесть в родную пятëрку и вернуться назад, в родной город.

***

Голая плитка на полу, обваливавшаяся штукатурка на стене и потолке, холодный равнодушный безжизненный свет ламп, падавший под фонарями снег, видный сквозь деревянное окно и железные решëтки, - кухня в квартире тëть Маши производила впечатление совершенно далëкое от уюта и от обжитого помещения вообще. Даже в сарае со скотиной было бы уютнее, как подумал Иван, зайдя сюда. Но сейчас ему было не до этих мыслей. Скрючившись на табурете над рюмкой коньяка, он уставился куда-то в точку на тëмном вздувшемся покрытии деревянного стола. Взгляд его был гораздо более безжизненным, чем даже эта кухня, это даже немного пугало его гостя, хоть он и видал всякие виды.

- Вот так вот... Да могли долго искать, да оно одновременно совпало: Лилька хватилась его, в отделение пошла, а тут как раз со службы очистных сооружений позвонили... Дня два лежал... Да если б так не совпало, ещë бы лежал, наверное...

Последние слова Степан Аркадьевич уже наскоро бормотал, а не проговаривал нормально. Он чувствовал себя виноватым.

Степан Аркадьевич был участковым частника, где когда-то жили Иван с женой, и тоже знал его почти с детства. Когда Иван, без проблем разобравшись с квартирой, начал названивать на квартиру Виктору Эдуардовичу, на его звонки сначала отвечала Лиля, как-то отмазываясь, а потом она вообще стала их сбрасывать. В тревоге он начал обзванивать знакомых и быстро перешëл к Степану Аркадьевичу, который наконец сказал ему правду.

Иван даже не пошевелился после последней его фразы. Он был убит с самого начала, просто смерть наступила только сейчас. Последних сил хватило лишь сесть за стол и выпить первую рюмку.

- Да я ж... - растерялся Степан Аркадьевич. - Тебе звонил, Нинка ответила, сказала ничего тебе не говорить, а то ты работаешь, тебя не беспокоить. Мол, сама скажет.

Иван вдруг криво, как-то искажëнно усмехнулся. Это движение, однако, лишь больше испугало Степана Аркадьевича.

- А с домом что? - вдруг глухо спросил Иван. Степан Аркадьевич даже вздрогнул.

- С каким? А, с вашим... Да снëс его, гад этот, магазин там заделал.

Иван ещë больнее усмехнулся и ничего не ответил.

Они молчали, молчание становилось всë более напряжëнным. Слышны были лишь порывы ветра снаружи да трескот одинокой лампочки на потолке: она одна висела на массивной металлической люстре, что ещë более создавало ощущение пустоты.

- Ладно, Ваня, я пойду, - тихо сказал Степан Аркадьевич.

Иван кивнул.

Степан Аркадьевич встал:

- Вань, ты бы закрылся...

Иван потихоньку, опëршись на стол, встал, так и не притронувшись ко второй рюмке.

Они подошли к двери.

- Да ты держись, Вань... - пробормотал Степан Аркадьевич, сам опустив глаза. - Если что, он у нас на районе похоронен, там... Рядом с Лосëм... Помнишь Лося?.. Лиля памятник поставила, всë хорошо устроила...

Иван кивнул и молча пожал ему руку.

Закрывшись, Иван постоял, будто бы соображая, что бы ему сделать - если бы он был в состоянии соображать. Ничего не хотелось, даже пить. Жить не хотелось, умирать тоже. Он предал Витю, а все остальные предали самого Ивана.

Наконец, он поплëлся в комнату и лëг на протëртый диван. Из незаклееных окон дуло, но он и не искал, чем укрыться. Он просто лежал и смотрел, как за окном падает под оранжевым фонарëм снег, пока не уснул.

Когда утром он был разбужен свежими лучами рассветного красно-оранжевого солнца, он почувствовал, что не хочет более думать ни о чëм: это было слишком непривычно ему и больно. Ему хотелось, как всегда: решить и сделать. И решение пришло сразу же, будто так оно и должно было быть.

***

Утром он снял с чешской дубовой стенки напротив дивана двуствольное ружьë - тот самый дядин ИЖ. Он стоял в центре шкафа, за стеклом, и напоминал прежде тëть Маше о муже. Снял утром, а закончил всë лишь под вечер. Пришлось пересобирать ружьë, а потом и шкаф: чтобы найти патроны. Он как чувствовал: патроны, на удивление, нашлись. Дробь, тройка.

Была половина четвëртого, когда Иван, выпив стоявшую со вчера рюмку коньяка, вышел во двор, пряча ружьë в новенькое пальто, купленное в Москве. Сегодня было солнечно, но теперь уже заходящее светило красило небо на западе в зимний нежный персиковый цвет. Снег отливал усталой синевой. Шла из школы редкая детвора, бросаясь снежками и борясь в сугробах. Он вспомнил и своë детство, как всë было просто... Да и потом было просто. До того, как мир так изменился. Вспомнил, как ждал в школе окончания уроков, как выглядывал в окно, смотрел на такое же декабрьское вечернее сизоватое небо... Он мотнул головой и аккуратно сунул ружьë в салон, положив на заднее сиденье.

Он поехал на бывшую квартиру Виктора.

***

Виктор Эдуардович жил в сталинке ближе к центру города. И дом, и сама квартира всегда очень нравились Ивану. В уютном дворике всегда росло множество цветов, но сейчас там виднелась лишь заснеженная проволока кустов и деревьев.

Он поставил машину недалеко у какого-то магазина, в углу стоянки. Потихоньку достав ружьë и спрятав его в пальто, он проскользнул во двор. Там не было ни души, кроме какой-то старушки, чистившей в снегу ковëр. Иван решил подождать еë, встав на въезде во двор. В груди горел азарт и какой-то страх, но это было лучше, чем ничего, чем то, что было вчера. Он должен был сделать своë дело, и больше думать было не о чем.

Вдруг во двор въехал чëрный начищенный до блеска лексус, остановившийся у дома напротив. Иван сразу обратил на него внимание и проводил глазами до ближнего дома, где тот остановился.

Из машины вышел высокий молодой человек, брюнет, с большим красным букетом цветов - Иван не разглядел, каких именно. Но сам человек Ивану сразу не понравился.

Прошло ещë минут пять. Солнце посылало последние прощальные лучи. Вдруг из подъезда вышла женщина в роскошной норковой шубе и бросилась в объятия ожидавшему еë мужчине. Это была Лиля.

Иван вышел из своего укрытия и направился к ним, одной рукой придерживая ружьë.

***

Ему оставалось до них шагов десять, когда Лиля заметила его. Она в ужасе охнула и отшатнулась. Парень же смотрел на неë и Ивана озадаченно.

- Здравствуй, Лиля, - произнëс Иван, поравнявшись с ними. - Не хочешь ты со мной по телефону говорить, я вот сам к тебе приехал.

- Извините, а кто вы? - нахмурился парень, выступив вперëд, всё ещё держа букет в руках. 'Всё-таки розы, - почему-то подумал Иван. - Как-то даже неинтересно, уж мог бы что поэкзотичнее придумать'.

- Давайте знакомиться, - просто ответил Иван. - Иван Петрович.

- Сергей Олегович, - представился парень. - А вы, Иван Петрович, извините, кто?

Иван помедлил. Лиля уже с каким-то ужасом смотрела на неë. Глаза были широко раскрыты, на распущенные волосы намело снежной пыли. 'И чего она боится? Женское чутьë или сама виноватой себя считает?' - нервно подумалось Ивану.

- Я бывший работник цементного завода нашего, - ответил тот. - А директор, Кочевряжин Олег, вам отцом не приходится?

- Приходится, - вновь нахмурил брови парень, ещё больше озадачившись. - А что?

Иван посмотрел вправо, на накрытую снежным покрывалом лавочку.

- А я знаю тебя, получается, - кивнул он как-то себе и цокнул губами. - Вот таким тебя помню, - он сделал какой-то неопределённый жест. - Витальич, он на печи стоял, тогда тебе деревянный свисток-скворца подарил.

- Да, помню, была у меня такая игрушка, - удивился Сергей. Лицо Лили выражало какую-то суматоху между изумлением и ужасом. Казалось, ей хотелось крикнуть, но она не могла.

Иван снова кивнул как бы про себя, сунул вторую руку в пальто и продолжил.

- Хороший мальчишка был, помню. Вот и вырос. Стал такой же, как батя: красивый, богатый... - он резко повернулся и посмотрел Сергею в глаза. - А по жизни - гондон.

Тот успел лишь изумиться: Иван резко раскрыл пальто, вскинул ружьё и выстрелил в грудь Сергею почти в упор из одного ствола. Лиля закричала и зарыдала, застыв от страха.

- Господи, да шо ж это деется! - завопила бабушка во дворе, так и не успев дочистить ковёр. - Люди добрые! Милиция!

- Заткнись, мать! - бросил ей Иван и, стараясь не смотреть на отброшенное выстрелом тело, рядом с которым лежали рассыпавшиеся из пышного букета розы, посмотрел на Лилю. Она уже не кричала, не визжала, а плакала. По её симпатичному лицу текли слёзы, она не могла пошевелиться. Иван почувствовал страшную тяжесть на душе, но он уже не мог остановиться.

- Лиля, вот зачем ты врала? - он старался говорить таким же ровным тоном. - Ты видишь, до чего довело твоё враньё? У тебя вроде хорошие родители, я их знаю чуть-чуть, что ж они тебя не научили?..

- Да, врала!.. - навзрыд отвечала она. - Да, дура я!.. Но он меня простил, я знаю!.. Он не мог бы иначе, не мог!.. Любила я его!.. А вы убийца!.. Кто вас просил?!.. Вы ж ничем не лучше меня, вы же тоже предали его!..

Иван не мог этого вынести. Отвернувшись, он выстрелил из второго ствола и, не оборачиваясь, пошёл прочь. Когда до него дошло, что он больше не слышит плач Лили, а только вой старухи, его словно ударило обухом по голове. Всё стало как в тумане. Он хотел зайти на квартиру Виктора, но у него не было сил на это. Это бы причинило бы ему такую боль, что он предпочёл бы смерть, а в душе смерть у него уже наступила. К тому же, из домов во двор уже начали выбегать люди.

***

Чудом он добрался до машины, чудом добрался до кладбища. Он нарушал правила, не смотрел на дорогу, ему гудели вслед машины. Он бродил по кладбищу совершенно без всякого направления, надеясь на удачу. Где похоронен Лось, он вспомнить был не в состоянии. Но и здесь ему повезло, и он очень быстро набрёл на хороший гранитный памятник, на котором была изображена фотография Виктора Эдуардовича десятилетней давности. С неё смотрел на Ивана зрелый, успешный, уверенный в себе мужчина, в жизни которого будто бы не может быть никаких теней. Под памятником пестрели в снегу красные и жёлтые искусственные цветы. Иван же, опустошённый болью и виной, просто упал и сел на снег, закрыв лицо руками.

Он так сидел долго, несмотря на ледяной ветер. Сегодня было ясно, ярко загорелись первые звёзды. Засветился лунный серп, посинел болезненно снег в сумерках. Сгорбленная фигура Ивана была единственной живой душой в этой части кладбища, а может и на всём кладбище. И здесь было тихо. Совсем, мертвенно тихо, только безразлично свистел порывами ветер.

'Я даже ничего не привёз, ни рюмки не налил, ни конфет, ни даже блюдца с водой. Не по-людски совсем. Да зверь я и есть', - подумал Иван Петрович. Порывшись в карманах, он нашёл пару леденцов. Не найдя на могиле блюдца ('Молодые, не подумали об этом'), он снял шапку-котелок, положил в неё конфеты и оставил у надгробия. Надо было сходить в церковь, поставить свечу, но он бы туда уже просто не смог бы зайти сам. 'Грешник за грешника не молится... Или, наоборот, надо молиться друг за друга? Не знаю...'

- Прости, Вить... - растерянно начал он, но прервал себя так же внезапно, как и начал. - Нет, не надо, не заслужил я прощения... - он огляделся и махнул рукой.

- Я во всём виноват, но я уже нихрена не сделаю. Я никому помочь не смогу. Вроде всю жизнь что-то делал, а это всё хрень, только хуже делал. Потому что головы на плечах не было. А раз не было, зачем бояться, что её оторвут? Может я только зло делал. А ты ничего не делал, и зла не делал. Трудился себе там и всё. Наверное, это лучше, только я так не могу. Никогда не мог. Я дурной человек, но ничего уже с этим не поделаю. Бог мне судья, и он накажет меня за всё. Ты хоть пытался святым быть... Вот тебе и энергия: что ни сделал, всё отзывается, не сделал - не отзовётся. А чем отзовётся, кто знает...

Он тяжёло встал, последний раз улыбнулся другу и, весь поджимаясь от холода, пошёл прочь.

***

На лестничной площадке его уже ждали. Ивана нисколько это не удивило и не испугало. Было плевать.

- Ваня, блядь, ты совсем сдурел!? - горько и зло закричал Степан Аркадьевич, возле которого стояло двое рослых мужиков: видимо, опера. - Я смотрю, ты остаток жизни в тюрьме захотел провести? Зачем ты это натворил?

Иван посмотрел Степану прямо в глаза, и тот увидел во взгляде старого знакомого бесконечную, смертельную усталость.

- Слушай, начальник, дай я хоть в сортир схожу, и делайте со мной, что хотите, - сказал Иван.

Степана Аркадьевича покоробило от 'начальника', но он махнул рукой:

- Давай, чтоб через 15 минут был здесь как штык! И без фокусов!

- Да куда я от вас здесь денусь? - мрачно сказал Иван, входя в квартиру.

Было уже совсем темно, но фонарь, светивший прямо в окно, чуть-чуть рассеивал мрак. Не включая свет, Иван поставил греться жестяной чайник. Вспыхнул мёртвым пламенем синий цветок газа.

Кошмар всё усиливался. Он понял, как это работает. Чтобы отвлечься, он что-то делал, и выходило ещё хуже. Так произошло и в эти дни. И теперь ему было ещё хуже, поганее, тоскливее, чем вчера. Но это был уже предел: ни на какое действие сил не осталось. Да и что мог он сделать дальше? Предел достигнут. Хотя...

Выпив чаю, густо намешанного с коньяком, он вышел в комнату. Где-то в стенке он видел бечёвку. Свет включать не хотелось, поэтому поиски шли с трудом. Наконец, перерыв очередной шкафчик, он нащупал верёвку: достаточно длинную и прочную. Очередная удача. В тот же момент он услышал яростный стук в дверь и крики Степана:

- Иван, быстро открой! Открой, тебе говорят!

Надо было торопиться.

***

Прошло уже не 15 минут, а почти полчаса. Степан Аркадьевич рвал и метал, но на душе становилось всё тревожнее.

- Где он!? Поверил, ему, собаке! Натворил, блядь, делов, теперь я его под суд должен сдать... Пошли, Лёх, - он обратился к одному из оперов, - посмотрим, может, он через окно ушёл, тут первый этаж.

- Там решётки, - зевнул Лёха.

- Всё равно пошли, знаю я этого дьявола! - Степан Аркадьевич тем больше бесился, чем более жутко у него было на душе.

Окна были нетронуты. Степан попробовал постучать в оба окна.

- Иван! - тщётно звал он. - Иван!

Он заглянул в окна, но ничего не смог разглядеть. Везде был выключен свет. Чертыхаясь, Степан достал телефон и включил фонарик на нём.

В комнате всё было перерыто, ничего вроде не было. На кухне тоже сперва было непонятно. Он поводил фонариком. Чайник, дыры на штукатурке, коньяк, люстра, 'это что ещё...'.

- Твою мать! - смачно проговорил Степан Аркадьевич. Он смотрел в окно, как замороженный несколько секунд, затем отключил фонарик и отвернулся, не в силах что-либо сказать.

- Видно, придётся всё-таки ломать дверь, - произнёс Лёха.

***

Нина Васильевна лежала на диване в темноте и разговаривала с кем-то по телефону, уставившись на телевизор, где шёл какой-то турецкий сериал. Звук был выключен. Лицо у неё было очень усталое, заплаканное.

- Нет, Валя, - сказала она горько. - Да, он непутёвый, да, дурак он, но он не злой, он не со злости это всё... Он видишь какой чувствительный был, загорался как спичка. Да, дурак. Попил мне крови, да. Жизнь поломал? Ну да, я ж сама всегда вот это и говорила. А всё-таки он мой муж. Был... И человек он, а не зверь, как ты говоришь... И не надо про дружков его, у него другом был целый профессор!.. И Витю тоже так жалко была, я ж не дура бесчувственная, я просто дура... Надо было ему сразу всё сказать... Да лучше б мы там все остались, ничего б этого не было! Да, у себя бы там лучше гнили, зато жили б все!.. Тьфу, не хочу тебя слушать, Валя, у меня горе, а ты тут... - она бросила трубку. Было тихо, но обычного уюта не ощущалось. Даже в уютную московскую квартирку проникла ледяная пустота.

Вздохнув, она посмотрела на фотографию супруга с чёрной лентой и снова горько заплакала.