# Охота

Кирилл Артемович Гуревский

Охота - это место, где тело расстаётся с душой. Где убийство становится гордостью, а спасение - невозможной роскошью. Я шёл вдоль своего дома, и город был моим лесом. Фонари - глазами ночных хищников. Асфальт - тропой, ведущей к добыче.


Я увидел их у мусорных баков. Стая. Серые тени, почти незаметные в сумерках. Но она... она была другой. Волчица стояла чуть поодаль, и шерсть её отливала серебром. Я выбрал её. Не знаю почему - так охотник всегда выбирает самую красивую, самую сильную, ту, чей взгляд не отпускает.


Ружья у меня не было. Только настрой. И слова.


Я подошёл вплотную. Она смотрела на меня без страха. Я опустился на колено, коснулся её и прошептал:


- Это новый патрон.


И в ту же секунду я увидел, как маленький чёрный комок вонзается ей в шею. Прямо в то место, где бьётся жилка, где дыхание встречается с жизнью. Она рухнула на бок, и из горла хлынула кровь - густая, тёмная, неостановимая. Она задыхалась ею, пыталась вздохнуть, но каждый вздох захлёбывался.


Я не стрелял. Я просто сказал. И слово оказалось тяжелее пули.


Я гладил её дрожащими руками, просил прощения, шептал что-то бессвязное, а слёзы капали на её шерсть. И сквозь пелену слёз я стал замечать, что морда её искажается, становится почти человеческой. Женской. Неясной, но до боли знакомой. Это были мгновения, но длилось вечность.


Я не мог смотреть, как она мучается. Надо было закончить. Унести подальше от людей, от глаз, от света, который становился всё ярче, будто солнце решило спуститься и застать меня на месте преступления.


Я взвалил её на плечи. Она была тяжёлой - тяжелее всей моей вины. Я нёс её вдоль дома, а мимо проходили люди. Они смотрели сквозь меня, сквозь неё, сквозь кровь, которой не видели. Я боялся их равнодушия больше, чем крика.


И вдруг я почувствовал, как тяжесть меняется. Становится другой. Я повернул голову и вздрогнул.


На моих плечах была не волчица. Была Она. Моя жизнь. Моя любовь. Обнажённая, стройная, с кожей, светящейся в лучах приблизившегося солнца. Её лицо было спокойным, почти неземным. И только на боку, под рёбрами, чернела та самая рана - туда ушёл мой "патрон". Из шеи, где я убил её словом, кровоточащая дыра переместилась в бок, прямо в сердце.


Я нёс её, и каждый шаг отдавался во мне стыдом. Я хотел опустить её, хотел бежать, но ноги сами несли к реке, которая уже блестела впереди, среди закатных лучей.


- Как здесь красиво, - сказала она.


Голос был тихим, чистым. Она соскользнула с моих плеч и пошла к воде. Легко, будто не чувствуя раны. Будто рана была не на ней, а во мне.


Я стоял на берегу и смотрел. Она обернулась, улыбнулась - и я понял, что плачу.


- Я так не могу, - выдохнул я. Но она не слышала.


Она вошла в реку. Вода принимала её, как принимают домой. Она смеялась, плескалась, была счастлива - той свободой, которую я подарил ей своим выстрелом. Каждый взмах её руки вонзался мне в грудь ножом, но улыбка её растворяла глаза, и боль становилась сладкой.


Она остановилась на середине реки, повернулась ко мне в последний раз. Посмотрела, долго-долго. Улыбнулась. И упала в воду.


Река сомкнулась над ней. И не стало ничего - только закат, только тишина, только я на берегу.


Я проснулся. Сердце колотилось так, будто я сам тонул. В комнате было светло, и перед глазами всё ещё стояла её улыбка.

И рана. Которая теперь навсегда в боку. В моём боку.