# Хорошего дня

Михаил Михайлович Хованский

Я проснулась за три минуты до будильника.


Это всегда приятно. Будто я победила маленькую круглую машинку, которая каждое утро орет на меня с тумбочки. Я лежала под одеялом и смотрела, как на потолке дрожит свет от проезжающих машин. Свет был теплый, медовый, и мне на секунду показалось, что я сплю внутри большой булочки.


Потом будильник все-таки зазвонил.


- Не успел, - сказала я и выключила его.


В квартире было тихо. За стеной никто не ругался, сверху никто не двигал шкаф, хотя людям сверху обычно почему-то обязательно нужно двигать шкаф в семь утра. Может, они наконец поставили его туда, куда хотели. Я была бы за них рада.


На кухне я включила чайник и открыла окно.


Во двор въехала мусорная машина. Она была огромная, оранжевая и смешная, похожая на толстого жука. Двое мужчин в жилетах катили к ней контейнер. Один что-то крикнул другому, и они засмеялись.


Хорошее утро.


Я насыпала в кружку две ложки кофе, потом подумала и добавила третью.


В шкафчике стояла маленькая баночка с нарисованными лимонами. В ней я хранила таблетки. Баночка была очень красивая. Я купила ее на распродаже просто потому, что лимоны на ней были веселые - желтые, с зелеными листиками, будто они собрались на какой-то праздник.


Я сняла крышку.


На дне лежала одна таблетка.


Нет, показалось.


Не таблетка.


Крошка.


Белая пыль и маленький обломок, который даже не стоило пытаться делить.


Я постучала баночкой по ладони. Вдруг там что-нибудь застряло в уголке.


Ничего.


- Ну и ладно, - сказала я.


Голос прозвучал бодро.


Я поставила баночку обратно.


Врач должен был вернуться через четыре дня. Или через пять. Я не помнила точно. В регистратуре мне сказали обратиться к дежурному врачу, но к дежурному врачу нужно было звонить, объяснять, называть фамилию, потом еще раз объяснять. А я не любила объяснять незнакомым людям, что со мной не так.


Они сразу начинали говорить медленнее.


Не всегда. Но часто.


Будто психиатрический диагноз означал, что я не понимаю человеческую речь без специального режима для идиотов блять.


Я решила позвонить вечером.


Вечером все делать проще.


Утренние дела похожи на огромные горы. А вечером смотришь - никакая не гора. Просто маленькая кучка земли. Можно перешагнуть.


Я пошла в душ.


Вода сначала была холодная, потом стала горячая, потом слишком горячая. Я вымыла волосы клубничным шампунем. Мне нравилось, когда ванная пахла клубникой. Будто у меня не съемная однокомнатная квартира, а маленькая кондитерская с кафельным полом.


Перед зеркалом я долго сушила волосы.


Люблю свои светлые волосы, почти золотые, если лампа хорошая. Не белые и не желтые. Обычные светлые волосы. Они немного пушатся у висков, поэтому я приглаживаю их щеткой и каплей масла.


Сегодня я выбрала голубую блузку.


Она была с маленькими перламутровыми пуговицами. Я застегивала их по одной и каждый раз думала, что пуговицы похожи на крошечные луны.


Темно-серая юбка.


Телесные колготки.


Черные туфли на невысоком каблуке.


Я всегда одевалась очень спокойно. Мне нравилось, когда все вещи хорошо ладили между собой, будто были маленькой командой. Я никогда не любила слишком яркую одежду. Мне казалось, гораздо лучше, когда сначала замечают человека, а уже потом - то, во что он одет.


Потом я села краситься.


Немного тонального крема. Консилер под глаза. Румяна. Тушь.


С первого раза испачкала веко.


- Ну ты даешь, - сказала я себе и засмеялась.


Стерла ватной палочкой.


Снова накрасила.


Получилось хорошо.


Я улыбнулась своему отражению.


Улыбка была милая. Не очень широкая, не натянутая. Такая улыбка нравилась людям. Она сообщала: со мной все в порядке, я вас не укушу, ваши документы будут распечатаны, вода заказана, курьер получит пропуск.


На тумбочке мигнул телефон.


"Не забудьте заказать картридж".


Я поставила сердечко напротив напоминания.


Мне нравились напоминания. Они заботились обо мне от лица меня вчерашней.


Перед выходом я полила фикус.


- Веди себя хорошо.


У фикуса пожелтел один лист. Я аккуратно его оторвала.


- Ничего страшного. У всех бывает.


В лифте ехала одна.


Это тоже было приятно.


Никто не смотрел на мое лицо через зеркало, делая вид, что рассматривает номера этажей.


На улице пахло мокрым асфальтом и пылью. Ночью прошел дождь. В лужах плавали кусочки неба.


Я шла к метро и считала красные машины.


Одна.


Три.


Пять.


Вторая оказалась бордовой и не считалась.


У входа стоял мужчина в серой куртке и курил. Он был широкий и рыхлый, словно его надули не воздухом, а вчерашним пивом. Шея вылезала из воротника складками, на подбородке темнела редкая щетина - не борода, а так, мелкий бытовой мох.


Он посмотрел на меня.


Потом еще раз.


Потом выпустил дым в сторону и улыбнулся.


- Девушка, огонька не найдется?


Я тоже улыбнулась.


- Простите, я не курю.


А у тебя, судя по роже, огонек уже лет двадцать как погас. Остался один коптящий фитиль и запах пепельницы из такси.


- Жалко, - сказал он. - Такая красивая и не курит.


Вот же ебаный парадокс. Нихуя себе!!!Красивая и не курит! Блять! Красивая - и легкие пока не цвета автомобильной покрышки. Где Нобелевский комитет, срочно сюда.


- Хорошего дня, - сказала я.


Я всегда говорила людям "хорошего дня".


Иногда из вежливости.


Иногда как проклятие.


В метро было много людей. Утро собирало их из квартир, как пылесос собирает крошки: сонных, мятых, раздраженных, пахнущих шампунем, потом, кофе и чужими духами.


Я встала у двери.


Передо мной был мужчина в костюме. Лысина у него блестела так чисто, будто ее отполировали для выставки. Над воротником лежал розовый валик шеи. От него пахло дорогим парфюмом и потярой как-будто он месяц жрал сало с чесноком.


Он стоял слишком близко.


Когда вагон качнулся, его рука коснулась моей руки.


Я отодвинулась.


Он тоже чуть сдвинулся.


Снова оказался рядом.


Ну конечно. Магнитный хуй. Его отталкиваешь, а он снова ползет, как таракан из-под холодильника.


Я посмотрела на него.


Он сделал лицо человека, который вообще не понимает, как оказался в метро, что такое тело и почему у него есть локти и как ими блять шевелить.


- Извините, - сказала я мягко. - Можно чуть-чуть подвинуться?


- Здесь тесно, - ответил он.


Да неужели, Колумб потного вагона. А я думала, это твоя личная гостиная и ты просто решил прижаться ко мне яйцами от большой душевной щедрости.


- Понимаю, - сказала я.


Он все-таки подвинулся.


На следующей станции вошел парень в черном пуховике. Пуховик был расстегнут, под ним - белая футболка с золотым орлом. Лицо у парня было узкое, прыщавое, с тонкими усиками над губой. Усики выглядели как две дохлые гусеницы, которые не сумели встретиться посередине.


Он сразу заметил меня.


Я почувствовала это еще до того, как подняла глаза.


Иногда мужской взгляд ощущается как удар потной ладошкой по лицу.


Он встал напротив.


Посмотрел на ноги.


На грудь.


На лицо.


Снова на грудь.


Нормально осмотрелся, мамин рентген. Может, еще фонариком в ебло мне посветишь? Проверишь, нет ли кариеса, раз уж у нас полный техосмотр.


Я достала телефон.


Он продолжал смотреть.


Я открыла заметки и начала писать:


"Картридж. Вода. Бумага А4. Позвонить врачу".


Последний пункт я подчеркнула.


- Девушка.


Я сделала вид, что не услышала.


- Девушка, у вас выпало.


Я посмотрела вниз.


Ничего не выпало.


Парень улыбался.


Зубы у него были мелкие, влажные и желтые, как-будто этот пиздюк курил батины папиросы.


- Что упало?


- Мое сердце.


Он засмеялся собственной шутке.


Блядь. Выпало сердце. Подними и засунь обратно через задницу, откуда ты, видимо, извлекаешь весь свой репертуар.


Вслух я сказала:


- Забавно.


Он расцвел.


- А номер дадите?


- Нет, спасибо.


- Почему?


Вопрос "почему" мужчины задавали так, будто отказ без пояснительной записки не имел юридической силы.


- Я не знакомлюсь.


- Вообще?


- Вообще. - улыбнулась я.


- Даже со мной?


Особенно с тобой, чемпион. С тобой даже бактерии на поручне не знакомятся, хотя у них требования к партнерам довольно низкие.


Я улыбнулась.


- Извините.


Двери открылись, и я вышла.


Он что-то сказал мне вслед.


Я не разобрала.


Или разобрала, но решила, что не разобрала.


На эскалаторе я почувствовала, что кто-то стоит слишком близко сзади.


Не оборачивалась.


Сделала шаг вверх.


Человек тоже сделал шаг.


Еще один.


Он снова приблизился.


Я повернула голову.


Сзади стояла женщина лет шестидесяти с зеленой сумкой.


Она смотрела на рекламу.


- Простите, - сказала я.


- Ничего, - ответила она.


Я отвернулась.


Сердце стукнуло сильнее.


Глупость.


Просто показалось.


На улице было светло. Я купила в кофейне капучино. Девушка за стойкой нарисовала на крышке улыбку маркером.


Я улыбнулась ей в ответ.


- Спасибо большое.


- Хорошего дня!


- И вам!


Кофе был горячий, сладкий и пах корицей.


Все было хорошо.


Конечно, все было хорошо.


До офиса я дошла за семь минут.


Наш бизнес-центр был стеклянный, с вращающимися дверями, в которых взрослые люди каждый день теряли координацию и начинали семенить, будто их затягивало в турбину.


На проходной сидел Виктор Петрович.


Он был хороший.


Толстый, краснолицый, с белыми бровями, похожими на маленькие щетки. От него всегда пахло мятными леденцами. Иногда он говорил мне комплименты, но делал это так по-отечески, что мне не хотелось вымыть после него кожу.


- Доброе утро, Анна Сергеевна!


- Доброе утро!


- Сегодня солнышко.


- Я заметила. Очень красивое.


Он улыбнулся.


- И вы как солнышко.


- Спасибо, Виктор Петрович.


Это было приятно.


Я поднялась на третий этаж.


В офисе еще почти никого не было.


И вот это я любила больше всего.


Пустой офис был добрым.


Столы стояли ровно. Мониторы молчали. Никто не звал меня из другого конца коридора. Никто не спрашивал, почему принтер не печатает, не проверив, включен ли он.


Я сняла пальто и повесила его в шкаф.


Поставила сумку под стол.


Включила свет в переговорной.


Открыла жалюзи.


Солнце легло на стол длинными светлыми полосами.


- Доброе утро, - сказала я комнате.


Потом пошла на кухню.


Помыла две кружки, оставленные со вчера.


Протерла стол.


Пересыпала сахар в стеклянную банку.


Поставила новые салфетки.


Это были хорошие дела. Понятные. Чашка грязная - я ее мою, и она становится чистой. Банка пустая - я ее наполняю. Здесь у каждого действия был результат, который можно потрогать.


Я полила цветы на подоконнике.


У одного вырос новый лист.


- Какой молодец.


Проверила переговорные.


Разложила маркеры по цветам.


Вставила бумагу в принтер.


Заказала воду.


Позвонила поставщику картриджей.


- Доброе утро! Это компания "Альтаир". Подскажите, пожалуйста, сможете сегодня привезти картридж для нашего принтера?


Мужчина на другом конце жевал.


Я слышала, как что-то хлюпает у него во рту.


- Модель?


Я назвала.


- Повторите.


Я повторила.


- Еще раз.


Ты там картридж ухом ебешь, жующий ублюдок? Выплюнь свою шавуху, очисти канал связи от лаваша и запиши четыре ебаные цифры.


- Конечно, - сказала я. - Записывайте.


Он записал.


К девяти начали приходить сотрудники.


Сначала бухгалтерия.


Потом отдел продаж.


Потом юристы.


Офис ожил, закашлял, зазвенел ложками.


- Анечка, доброе утро!


- Доброе!


- Аня, у нас кофе кончился?


- Нет, в верхнем шкафу новая пачка.


- А почему там?


Потому что нижний шкаф забит кружками, которые вы, сука, размножаете почкованием и не моете.


- Чтобы всем было удобнее, - сказала я.


- А-а.


Марина из бухгалтерии была маленькая, сухая и быстрая. Волосы она красила в густой черный цвет, из-за чего лицо казалось серым, как мякоть старого гриба. Она была не злая. Просто разговаривала так, будто каждое слово у нее пытались спиздить.


- Ань, курьер будет?


- В одиннадцать.


- Точно?


- Точно.


- А то вчера тоже говорили.


Вот доебалась, старая манда. Я не управляю пространством и временем, Марина. Я не выращиваю курьеров в подсобке и не выпускаю их по расписанию.


- В 11 приедет, - сказала я и улыбнулась.


Потом появился Артем из продаж.


Артем был молодой и уже начинал толстеть той особой офисной полнотой, которая сперва появляется под подбородком, потом над ремнем, а потом захватывает человека целиком. На висках у него были выбриты две полоски. Наверное, они должны были сообщать окружающим, что Артем опасен, современен и способен купить кальян без меню.


- Анечка, кофейку организуешь?


- Конечно. Какой вам?


- Как обычно.


Как обычно - это когда взрослая детина с руками, ногами и дипломом не может нажать кнопку на кофемашине?


- Двойной эспрессо без сахара?


- Умница.


Он подмигнул.


Ну конечно, "умница". А если бы сказала "нет", сразу стала бы "капризной бабой". У тебя мудака, блядь, две кнопки на пульте и обе давно западают.


Я сделала кофе.


Не потому, что он не мог.


А потому, что это входило в мои обязанности - встречать гостей, следить за кухней, помогать руководителю и сотрудникам.


Мне нравилось быть полезной.


Мне просто не нравилось, когда мою помощь воспринимали как природную функцию, вроде течения воды из крана.


В десять написал начальник.


"Зайдите".


Сергей Валерьевич всегда писал без приветствия.


Его кабинет был в конце коридора. Большой, светлый, с кожаным креслом и фотографией семьи на полке.


На фотографии Сергей Валерьевич стоял рядом с женой и двумя дочерьми. Все были в белом. Жена красивая, темноволосая. Девочки держали одинаковые букеты.


Сергей Валерьевич в жизни выглядел хуже, чем на фотографии.


Там ему удачно поймали подбородок.


В реальности у него было крупное мясистое лицо, маленькие влажные глаза и губы, которые он постоянно облизывал перед тем, как сказать что-то особенно неприятное. Волосы у него редели, но он зачесывал их с одного бока на другой, словно укрывал лысину одеялом.


- Вызывали?


- Заходите, Анечка.


Я вошла.


Он указал на стул.


- Присядьте.


Я села.


- Как настроение?


- Хорошее, спасибо.


- Вы сегодня очень свежо выглядите.


А ты сегодня выглядишь как вареная свиная голова, которую какого-то хуя повязали галстуком.


- Спасибо.


- Блузка новая?


Он смотрел на блузку.


Не на воротник.


Ниже.


- Нет, ей уже несколько месяцев.


- Вам идет голубой.


- Спасибо.


Он облизал губы.


На столе рядом с ноутбуком лежала его обручальная рука. Короткие пальцы, золотое кольцо, темные волосы на костяшках.


- Слушайте, у нас в пятницу партнеры приезжают. Нужно заказать ресторан. Хороший. Уютный. Можно с отдельными кабинетами.


- На сколько человек?


- Пять-шесть.


- Есть пожелания по кухне?


- Главное, чтобы тихо было. И чтобы официантки симпатичные.


Он усмехнулся.


Я улыбнулась.


Конечно. Деловой ужин же не состоится, если суп принесет женщина, которую твоему члену не хочется назначить заместителем.


- Я подберу несколько вариантов.


- Вот и умница.


Еще раз вякнешь "умница", старая ты канистра с человеческим жиром, я тебя мысленно так нахуй пошлю, что даже навигатор дорогу не найдет.


Он посмотрел на меня еще раз.


- Вы с кем-нибудь встречаетесь, Ань?


- Простите?


- Да просто интересно. Молодая девушка. Красивая.


На полке жена. Две дочери. Семейная фотосессия в белом. А в голове у папочки все равно круглосуточная ярмарка блядства.


- Я стараюсь не обсуждать личную жизнь на работе.


Я сказала это очень мягко.


Почти ласково.


Сергей Валерьевич улыбнулся.


- Правильно. Загадка должна быть в женщине.


Да нет во мне загадки. Я просто не хочу сообщать тебе, с кем сплю, старый ты офисный кабан. Это не загадка. Это санитарная дистанция.


Загадка блять...


Вот тебе загадка века. Это сколько же, нахуй, надо было жрать, чтобы к сорока годам разъесться до состояния "мебель под заказ", и при этом каким-то чудом не отъехать от инфаркта? Ты что, бессмертный, жирный ублюдок, или у смерти есть лимит по весу?


- Что-нибудь еще?


- Пока нет.


Когда я встала, он сказал:


- Юбка тоже очень удачная.


Я почувствовала, как между лопаток стянуло кожу.


- Спасибо.


В коридоре я продолжала улыбаться.


Зашла в туалет.


Закрылась в кабинке.


Постояла.


Не села. Просто стояла и смотрела на белую дверь.


Из вентиляции шел ровный шум.


Ш-ш-ш-ш.


Потом в нем появилось что-то похожее на шепот.


Я подняла голову.


Шум исчез.


Нет.


Не исчез.


Снова стал просто вентиляцией.


Я вышла, вымыла руки.


В зеркале лицо выглядело нормально.


Только глаза были слишком широко открыты.


- Все хорошо, - сказала я отражению.


Женщина у соседней раковины посмотрела на меня.


Я улыбнулась.


- День сумасшедший.


Она засмеялась.


- Это точно.


Слово осталось в воздухе.


Сумасшедший.


Я вернулась за стол.


Телефон лежал экраном вниз.


Я была уверена, что перед уходом оставила его экраном вверх.


Наверное, перевернула машинально.


Открыла список дел.


Врач.


Позвонить врачу.


Я нажала на номер клиники.


Потом сбросила до соединения.


Сейчас рабочее время.


Позвоню в обед.


В одиннадцать приехал курьер.


Он был высокий и очень худой. Кожа на лице серая, под глазами фиолетовые полукружья. Нос длинный, острый, с красной точкой на кончике. Куртка висела на нем, как на проволочной вешалке.


- Накладные куда?


- Давайте мне, пожалуйста.


Он протянул конверт.


Его ногти были длинные, с черной грязью по краям.


Ты эти накладные в земле выращивал, что ли? Или шел сюда на четырех лапах?


- Распишитесь тут.


- Конечно.


Я расписалась.


- А телефончик свой не дадите?


Он сказал это без улыбки.


Совершенно буднично.


Как будто номер телефона был частью процедуры получения конверта.


- Нет, спасибо.


- Чего?


- Я не знакомлюсь на работе.


- Я же не на работе предлагаю.


Нет, блядь, ты предлагаешь прямо на лесной поляне под пение соловьев как в мультике Диснея. Просто вокруг какого-то хуя ресепшен, пропускная система и твоя сумка с накладными...ну что за неудача.


- Хорошего дня.


Он не ушел.


- А во сколько заканчиваете?


- Извините, меня ждут дела.


Я посмотрела в монитор.


Он постоял.


Потом фыркнул и ушел.


В стеклянной двери я увидела, что он обернулся.


Возможно, не на меня.


Но он обернулся.


Я слышала его шаги еще долго после того, как дверь закрылась.


Слишком долго.


Как будто он ходил по коридору туда-сюда.


Я встала и посмотрела.


Коридор был пуст.


- Ань, ты чего? - спросила Марина.


- Показалось, курьер вернулся.


- Нет.


- Понятно.


Я села.


В обед я пошла в кафе рядом с офисом.


Обычно брала суп и салат.


Сегодня суп выглядел странно. На поверхности плавали маленькие зеленые круги масла. Они соединялись, расходились, снова собирались вместе. Будто разговаривали между собой без слов. Я взяла ложку. Но так и не донесла ее до рта.

Кружочки продолжали двигаться. Один вытянулся. За ним второй. Потом третий.

Они вдруг стали похожи на позвоночник.

Тонкий. Изогнутый.


Нет...


Не позвоночник. На змею. Маленькую зеленую змею. Она будто свернулась кольцом. Подняла голову. Я замерла. *...

Да откуда, блядь, в супе змея?* Я моргнула.

Фигура сразу распалась. Опять обычные жирные пятна. Я выдохнула. Ложка тихо звякнула о край тарелки. Я посмотрела по сторонам. Люди спокойно ели. Кто-то смеялся. Вся очередь смотрела на меня, блять. Никто не смотрел в суп так долго, как я. Я снова перевела взгляд в тарелку. Масло опять собиралось в узоры. Только теперь я уже не знала. Оно действительно двигалось.

Или я просто слишком долго смотрела.Я осторожно провела ложкой по поверхности.

Узор исчез. Я смотрела на них слишком долго.


- Девушка, будете брать? - спросила женщина за стойкой.


- Да. Простите.


Я села у окна.


За соседним столом ели двое мужчин.


Один был рыжий, с воспаленной кожей и пухлыми губами. Он жевал с открытым ртом. На языке мелькали куски еды.


Второй был широкоплечий, с короткой шеей. Рубашка натянулась на животе, и между пуговицами виднелась полоска белой майки.


- Сейчас такие бабы пошли, - сказал рыжий. - Вообще не понимают, чего хотят.


- Они понимают, - ответил второй. - Денег хотят.


Оба засмеялись.


Я ела суп.


Конечно, блядь. Женщины хотят денег. А вы двое здесь сидите исключительно потому, что обсуждаете Пруста и духовное взросление личности. Не потому что у каждого в голове круглосуточный канал "Кому бы присунуть", а потому что вы, сука, тонкие ценители человеческой души. Жуйте уже молча, академики хуевы.


- Я одной написал, - продолжал рыжий. - Нормально написал. Комплимент сделал. А она мне "не интересно".


- Надо было дожимать.


"Дожимать", блядь... Ты сначала научись свой стояк до конца дожимать, герой-любовник столовки, а потом уже про женщин рассуждай. Для вас же любое "нет" - это не отказ, а уровень сложности. Дебилы ебаные.


Я подняла глаза.


Рыжий смотрел на меня.


- Девушка, а вы как считаете?


- Простите?


- Если мужчина нормально знакомится, зачем сразу отказывать?


Я улыбнулась.


- Наверное, у каждого человека могут быть свои причины.


- А вы бы отказали?


Тебе? Я бы отказала даже в донорстве органов, если бы ты был последним совместимым человеком на планете.


- Я сейчас обедаю, - сказала я.


- Мы видим.


Они засмеялись.


Я взяла поднос.


- Приятного аппетита.


Ушла за другой стол.


Позади они что-то говорили.


Я услышала слово "королева".


Потом "ебаная".


Или мне показалось.


Нет, не показалось.


Но я не обернулась.


Я достала телефон.


Номер клиники.


Нажала вызов.


Гудок.


Еще один.


- Медицинский центр, здравствуйте.


- Здравствуйте. Я пациентка Елены Андреевны Воронцовой. Она сейчас в отпуске, а у меня закончился препарат.


- Фамилия?


Я назвала.


- Дата рождения?


Назвала.


- Какой препарат?


Я сказала.


За соседним столом засмеялись.


Мне показалось, что рыжий повторил название лекарства.


Я повернула голову.


Он ел.


Не смотрел на меня.


- Повторите, пожалуйста, - сказала женщина в телефоне.


Я повторила тише.


- Вам нужно записаться к дежурному психиатру.


- Сегодня можно?


- Сегодня мест нет. Завтра в восемь сорок.


Завтра.


- Хорошо.


- Записываю?


Я посмотрела на суп.


Зеленые круги на поверхности собрались в форму глаза.


Нет.


Просто масло.


- Да. Запишите, пожалуйста.


- Приходите за пятнадцать минут.


- Спасибо.


Я сбросила.


Стало легче.


Завтра.


Всего один день.


Когда я вернулась в офис, на моем столе лежала конфета.


Красная, круглая.


Я спросила:


- Кто положил конфету?


Никто не ответил.


Артем сидел за монитором.


Марина говорила по телефону.


Наверное, кто-то угостил.


Я положила конфету в ящик.


В этот момент пришел доставщик воды для кулера.Он поставил бутыль на пол так, будто только что спас человечество.


Вытер лоб рукавом.


Улыбнулся.


- Девушка здравствуйте, меня Сархан зовут.


- Очень приятно, давайте накладную.


- Знаете, что означает?


- Нет.


- Тигр.


Я улыбнулась.


- Красивое имя.


Тигр, блядь... Ну конечно. По ночам охотишься, а таскать девятнадцатилитровые бутылки, это так...для души. Отъебись уже, тигровый рулет из "Пятерочки". У тебя харизмы меньше, чем у этой бутыли, а она хотя бы молчит.


Шерхан, значит... Ну да, конечно. Только знаешь, почему Шерхан был крутым, мудила? Потому что он хотя бы соответствовал своему имени. Он в джунглях людей жрал и с упоением рассказывал, как охотится. А ты подкатываешь свои яйца к офис-менеджерам между кулером и счетом-фактурой. Хотя откуда тебе это знать... Для этого книжки читать надо. А ты, судя по всему, после азбуки решил, что образование закончено. И то не факт, что дочитал ее до конца.


- А вас как зовут?


- Анна.


- Красивое имя...


Все, тигр пошел по методичке. Следующий пункт - спросить, есть ли парень. Потом сказать, что ему "просто пообщаться". Потом обидеться на отказ так, будто я украла у него пенсию. Удачной добычи...только в другом месте...


- Можно как-нибудь кофе?


- Спасибо, но я не знакомлюсь на работе.


- Жалко...


Не тебе жалко. Жалко, что ни один из вас не допускает мысль, что женщина может существовать без квеста "выдай свой номер первому встречному". Забирай свои бутылки, полосатый хищник отдела доставки, и отползай в закат.


Через час открыла ящик чтобы съесть конфету.


Конфеты там не было.


Я перебрала ручки, скрепки, стикеры.


Ничего.


Может, съела ее.


Но я не помнила.


На языке вроде бы был сладкий привкус.


Или это кофе.


- Аня.


Я подняла голову.


Никто на меня не смотрел.


- Аня.


Голос был тихий.


Мужской.


Из коридора.


Я встала.


- Да?


Ответа не было.


Я вышла из-за стола.


В коридоре стоял Сергей Валерьевич.


Он разговаривал с юристом.


Оба посмотрели на меня.


- Вы меня звали?


- Нет, - сказал Сергей Валерьевич.


Юрист улыбнулся.


Не дружелюбно.


Так мне показалось.


- Простите.


Я вернулась.


Соберись. Просто кто-то сказал "Аня". В офисе три Ани. Не все в мире про тебя.


- Она слышит.


Я замерла.


Голос прозвучал совсем рядом.


У левого уха.


Я резко повернулась.


Позади была перегородка.


На ней висел календарь.


Июль. Голубое море. Белая лодка.


Никого.


Сердце било в горло.


Я взяла стакан воды.


Рука дрожала, и вода плескалась о края.


- Ты в порядке? - спросила Марина.


- Да. Не выспалась.


- У тебя лицо белое.


- Сейчас пройдет.


Марина посмотрела на меня внимательнее.


Мне не понравился ее взгляд.


Не потому, что он был злой.


Потому что он был понимающий.


Как будто она уже знала.


Знает что?


Ничего.


Она ничего не знала.


Я никому не рассказывала.


Только отделу кадров. Медосмотр. Документы.


А если они сказали?


Нет.


Не должны.


Но могли.


Сергей Валерьевич мог знать.


Поэтому и вызывал.


Проверял.


Смотрел.


Юрист улыбался.


Курьер обернулся.


Мужчины в кафе говорили громче специально.


Я прижала ладони к столу.


Он был гладкий и холодный.


Стол настоящий.


Руки настоящие.


Монитор.


Клавиатура.


Розовый стикер.


На стикере моим почерком:


"Врач. Завтра 8:40".


Все хорошо.


До конца рабочего дня оставалось два часа.


Я отвечала на письма.


"Добрый день! Направляю вам счет во вложении".


Голос:


- Они знают.


Я печатала.


"Благодарю!"


Голос:


- Они видят.


Я поправила ошибку.


"С уважением, Анна".


- С уважением, Анна, - повторил кто-то.


Я перестала печатать.


Тишина.


Клавиатуры.


Телефон.


Кофемашина на кухне.


Обычный офисный шум.


- С уважением, Анна, - снова произнес голос.


Он звучал как Сергей Валерьевич.


Я посмотрела в его кабинет.


Дверь была закрыта.


Это симптом.


Я знала это слово.


Не "знак".


Не "они".


Симптом.


Мне нужно было удержать его в голове.


Симптом.


Как температура.


Как кашель.


Мозг может ошибаться.


Мозг - орган. Он тоже может болеть.


Я открыла телегу и написала сестре:


"Привет. Ты сегодня дома?"


Она ответила почти сразу:


"После восьми. Что-то случилось?"


Я написала:


"Нет, просто соскучилась".


Потом стерла.


Написала:


"У меня закончились таблетки. Завтра к врачу".


Три точки появились.


Исчезли.


Появились снова.


"Тебя забрать после работы?"


Я посмотрела на сообщение.


Хотела ответить "да".


Но стало стыдно.


Мне было двадцать девять лет.


Я умела оплачивать счета, организовывать корпоративы, вызывать сантехника, покупать продукты, оформлять визы руководству.


Меня не нужно было забирать.


"Не надо. Я нормально. Позвоню дома".


Сестра отправила сердечко.


В пять сорок Сергей Валерьевич снова вышел из кабинета.


- Анечка, задержитесь сегодня?


- Насколько?


- Часик. Нужно подготовить переговорную к завтрашней встрече.


Переговорная уже была готова.


- Конечно.


- Вот и замечательно.


Он ушел.


Конечно, блядь. Потому что у меня вместо жизни запасной часик, пришитый к юбке. Дернул - и он твой.


Остальные начали собираться.


Артем натянул куртку.


- Пока, Анечка. Не скучай.


Да я сейчас умру от тоски по твоему двойному эспрессо и лицу контрабандиста дешевых вейпов.


- Хорошего вечера.


Марина ушла последней.


Перед дверью она остановилась.


- Точно все нормально?


Нет не точно. Иди в пизду.


- Точно.


Она кивнула, но не поверила.


Когда офис опустел, стало хуже.


Утром пустой офис был добрым.


Вечером он стал настороженным.


Столы стояли слишком ровно.


Черные мониторы отражали куски комнаты.


Из вентиляции шел шепот.


Я включила свет во всех кабинетах.


Поставила в переговорной воду.


Разложила блокноты.


Проверила маркеры.


Один маркер оставил на доске красную линию.


Линия была похожа на рот.


Я стерла ее.


Она осталась.


Провела губкой еще раз.


Исчезла.


За стеклянной стеной кто-то прошел.


Я обернулась.


Коридор пустой.


- Хватит, - сказала я.


Слово прозвучало громко.


И тут из кабинета Сергея Валерьевича донесся смех.


Я замерла.


Он еще был здесь.


Конечно.


Это он попросил задержаться.


Я подошла к двери.


Она была приоткрыта.


Внутри никого.


Кресло пустое.


Но я слышала смех.


Тихий, сдавленный, словно кто-то смеялся в шкафу.


- Сергей Валерьевич?


Смех прекратился.


На полке стояла фотография семьи.


Мне показалось, что жена на фотографии осуждающе смотрит прямо на меня.


Не в камеру.


На меня.


Ее улыбка была натянутой.


Девочки держали букеты.


У одной из них лицо стало похоже на мое.


Я моргнула.


Обычная девочка.


Темные волосы.


Совсем не похожа.


На столе лежала записка.


"Аня, зайдите".


Я не знала, была ли она там утром.


Почерк Сергея Валерьевича.


Или мой.


Я не стала трогать бумагу.


Вернулась к своему столу.


Надела пальто.


Выключила компьютер.


Не стала выключать свет.


В лифте зеркало показало мне женщину с бледным лицом и слишком яркими губами.


Я не сразу поняла, что это я.


- Хорошего вечера, Анна Сергеевна, - сказал Виктор Петрович внизу.


Я вздрогнула.


- И вам.


- Вы что-то задержались.


- Работа.


- Берегите себя.


Я посмотрела на него.


Он сказал это обычно.


Добро.


Но внутри фразы было что-то еще.


Предупреждение.


Нет.


Не было.


- Обязательно.


На улице стемнело.


Люди шли навстречу, и лица появлялись из темноты одно за другим.


Мужчина с длинными усами.


Подросток в капюшоне.


Старик с красными веками.


Все смотрели.


Не все.


Некоторые.


Может быть.


У остановки стоял парень и говорил по телефону:


- Да, она идет.


Я остановилась.


Он посмотрел на меня.


- Она идет, говорю. Сейчас будет.


Я пошла быстрее.


Он не про тебя.


- Да куда она денется.


Не про тебя.


Я спустилась в метро.


Турникет пикнул слишком громко.


Женщина впереди обернулась.


Полицейский возле рамки посмотрел на меня.


Я приложила карту второй раз, хотя проход уже открылся.


Сзади кто-то сказал:


- Ну что встала?


Я прошла.


На платформе было много мужчин.


Почему-то я замечала только мужчин.


Широкие спины.


Темные куртки.


Шеи.


Руки.


Рты.


Один чесал ухо мизинцем.


Другой облизывал губы.


Третий ковырял ногтем трещину на чехле телефона.


Они были неприятные, но теперь неприятность перестала быть смешной, и стала казаться просто охуительно страшной.


Раньше я могла разобрать человека на недостатки, как игрушку: вот жирный воротник, вот жидкие усы, вот самодовольный рот.


Теперь детали не складывались обратно. Они как-будто бы жили отдельно от тела.


Усы жили отдельно.


Рты двигались отдельно.


Глаза поворачивались ко мне раньше голов.


Поезд пришел.


Я вошла.


Напротив сел мужчина с желтоватым лицом. На носу у него были расширенные поры, в каждой темная точка. Под нижней губой блестела капля слюны.


Он смотрел на меня.


Чего уставился?


- Чего уставилась? - сказал он.


Я вздрогнула. Блять на его зубах столько камня, там типа горы нахуй. Я присмотрела б и увидела как по ним ползет Том Круз из Миссия Невыполнима 2.


Он не открывал рот.


Или открыл?


- Я не смотрю, - прошептала я.


Женщина рядом повернулась.


- Вы мне?


- Нет. Простите.


Мужчина улыбнулся.


Теперь точно.


Зубы у него были серые.


- Она разговаривает, - сказал голос.


- Сама с собой.


- Уже совсем.


Голоса шли со всех сторон.


Я закрыла уши.


Но это привлекло внимание.


Теперь люди действительно смотрели.


Я опустила руки.


Улыбнулась.


Так было хуже.


Я чувствовала, как улыбка растягивается на лице отдельно от меня.


На следующей станции вышла.


Хотя это была не моя станция.


Я поднялась наверх.


Не знала, где нахожусь.


Достала телефон.


Карта дрожала в руке.


Позвонила сестре.


Она ответила:


- Ань?


- Ты дома?


- Еду. Что случилось?


Я хотела сказать правду.


Но рядом стоял мужчина в кепке.


Он слушал.


Конечно, слушал.


- Ничего. Просто спросила.


- Аня, ты где?


Я посмотрела на название станции.


Буквы двигались.


- Не знаю.


- Что значит не знаешь?


- Я сейчас домой доеду.


- Скажи станцию.


Мужчина в кепке приблизился.


Нет, просто подошел к схеме.


- Не могу.


- Почему?


- Они услышат.


Пауза.


Сестра заговорила медленнее.


Не как с идиоткой.


Осторожно.


- Кто услышит?


Я посмотрела на мужчину.


Он изучал карту метро.


Скажи: никто. Это симптом.


- Никто, - сказала я.


- Останься на месте. Я приеду.


- Нет.


- Аня.


- Я сама.


Я сбросила.


Сразу пожалела, но как я останусь на месте? Мне через 10 минут уже просто пиздец будет.


Телефон зазвонил.


Я отключила звук.


Домой я добралась не помня как.


Ключ долго не попадал в замок.


Коридор за спиной был пустой, но я чувствовала, что кто-то стоит на лестнице выше.


Не смотрела.


Открыла дверь.


Вошла.


Заперла один замок.


Второй.


Цепочку.


Прислонилась спиной к двери.


Квартира была темная.


Фикус стоял на подоконнике.


Я включила свет.


На полу лежал желтый лист.


Утром я оторвала один.


Теперь лежал другой.


- Ты же обещал, - сказала я фикусу.


Он молчал.


Я сняла туфли.


Одна упала набок.


Звук прокатился по квартире и вернулся из кухни.


Телефон звонил в сумке.


Я не доставала.


На кухне стояла кружка.


Утром я ее помыла.


Но на дне был кофе.


Черный круг.


Я не помнила, чтобы оставляла его.


В квартире кто-то был.


Нет.


Не был.


Цепочка целая.


Окна закрыты.


Я проверила ванную.


Пусто.


Шкаф.


Пусто.


Под кроватью.


Никого.


- Она проверяет, - сказал голос.


Я выпрямилась.


Он был в комнате.


- Она думает, мы прячемся.


- Замолчите.


- Она добрая.


- Очень добрая.


- Хорошего дня.


Голоса засмеялись.


Они повторяли мои слова голосами мужчин из метро, курьера, Сергея Валерьевича.


- Хорошего дня.


- Спасибо большое.


- Конечно.


- Извините.


- Умница.


Каждое вежливое слово звучало грязно.


Будто его облизывали перед тем, как вернуть мне.


Я прижала ладони к ушам.


- Завило хайло.


- Умница, - сказал Сергей Валерьевич.


- Заткнись!


Я схватила кружку и бросила в стену.


Она разбилась.


Стало тихо.


На белой стене осталось коричневое пятно, или красное блять, или фиолетовое...


Осколки лежали на полу и блестели.


Я смотрела на них.


Один осколок отражал мой глаз.


- Все хорошо, - сказала я.


Глаз в осколке моргнул позже меня.


Я закричала и отступила.


Телефон снова зазвонил.


Из сумки.


Но одновременно звонок шел из спальни.


И из кухни.


И из стены.


Я достала телефон.


На экране было написано "Сестра".


Потом имя изменилось.


"Сергей Валерьевич".


Потом:


"ОНИ".


Я швырнула телефон на диван.


Экран погас.


Стук в дверь.


Три раза.


Я застыла.


- Аня! - крикнула сестра. - Это я!


Я не отвечала.


- Аня, открой!


Голос был похож.


Почти.


Но они могли подделать.


Они уже подделывали всех.


- Позвони мне! - сказала сестра за дверью.


Телефон на диване загорелся.


"Сестра".


Я смотрела на дверь.


- Скажи что-нибудь, что знаем только мы, - крикнула я.


За дверью стало тихо.


Потом сестра сказала:


- Когда тебе было восемь, ты спрятала хомяка в шкаф, потому что боялась, что мама отдаст его соседям. А он прогрыз твою зеленую кофту.


Я вспомнила кофту.


Зеленую, с белым воротником.


Хомяка звали Персик.


Он действительно прогрыз рукав.


Я подошла к двери.


Но голоса за спиной зашептали:


- Она знает.


- Они все знают.


- Не открывай.


- Она не сестра.


- Не открывай.


- Аня, - сказала сестра. - Я вызвала врача. Я рядом. Открой хотя бы верхний замок.


- Ты одна?


- Сейчас одна. Помощь едет.


Слово "помощь" испугало сильнее голосов.


Я представила людей в форме.


Соседей в дверях.


Сергея Валерьевича, который узнает.


Марину с понимающим взглядом.


Курьера.


Мужчин в кафе.


Все будут знать.


Все увидят.


- Уходи.


- Не уйду.


- Пожалуйста.


- Не уйду, Ань.


Она сказала это сердито.


По-настоящему.


Не осторожным голосом для больного человека.


Обычным сестринским голосом, каким говорила, когда я крала ее вещи или опаздывала.


Я открыла верхний замок.


Потом нижний.


Цепочку оставить не смогла - пальцы не слушались.


Сестра вошла быстро.


Она была растрепанная, без шапки, в расстегнутом пальто. Тушь под одним глазом размазалась. Она увидела осколки и остановилась.


- Не наступи, - сказала я. - Там кружка.


- Вижу.


- Она сама.


Я знала, что это неправда.


Сестра тоже знала.


Но не спорила.


Она сняла обувь.


Подошла ко мне очень медленно.


- Можно тебя обнять?


Я кивнула.


Она обняла.


Пахла холодным воздухом, шампунем и метро.


Настояще.


Я прижалась лбом к ее плечу.


Голоса не исчезли.


Они продолжали шептать из кухни.


Из вентиляции.


Из моего собственного рта.


Но теперь между ними был еще один голос.


Сестра говорила:


- Я здесь.


Я закрыла глаза.


- Они весь день на меня смотрели.


- Я знаю, что тебе страшно.


- Начальник мерзкий.


- Верю.


- И курьер.


- Хорошо.


- И тот в метро с усами. У него усы были как дохлые гусеницы.


Сестра неожиданно засмеялась.


Коротко.


Я тоже засмеялась.


Потом заплакала.


Сначала тихо.


Потом так сильно, что заболело горло.


Снаружи я весь день была аккуратной, доброй и собранной.


Я заказывала воду.


Мыла кружки.


Улыбалась мужчинам.


Желала им хорошего дня.


Теперь лицо распухло, тушь текла, голубая блузка вылезла из юбки, а на полу лежали осколки.


Сестра держала меня обеими руками.


За дверью послышались шаги.


Я напряглась.


- Это помощь, - сказала она. - Я никуда не уйду.


- Они будут говорить медленно?


- Возможно.


- Ненавижу, когда говорят медленно.


- Тогда я скажу им, чтобы говорили нормально.


В дверь постучали.


Голоса зашипели.


Я закрыла уши.


Сестра положила свою ладонь поверх моей.


- Смотри на меня.


Я посмотрела.


- Сейчас откроем вместе.


Я кивнула.


Она шагнула к двери, не отпуская мою руку.


И я пошла за ней.


За окном горели окна других квартир. В них люди ели, ругались, смотрели телевизор, укладывали детей, мыли чашки. Город продолжал жить, не зная, что весь сегодняшний день я удерживала его обеими руками, пока он не вырвался и не рассыпался у меня под ногами.


Перед тем как сестра открыла дверь, я почему-то вспомнила утро.


Медовый свет на потолке.


Веселые лимоны на баночке.


Новый лист у цветка.


Все это тоже было настоящим.


Не только голоса.


Не только страх.


Я сжала сестрину руку.


- Завтра мне к врачу в восемь сорок, - сказала я.


- Да.


- Я записалась сама.


- Умница.


- Только не говори так.


- Как?


- Как будто я собака, которая принесла палку.


Сестра снова засмеялась.


- Хорошо. Ты не умница. Ты злобная ебаная бабища, самостоятельно записавшаяся к врачу.


Я улыбнулась.


В этот раз улыбка была кривая, мокрая и совсем не милая.


Зато моя.

- Вот так лучше, - сказала я.