# С декабря до декабря

Кондрат Ленивович Хватилов

Гражданская война. Северяне воюют с южанами. Красные воюют с белыми. Казалось бы, очевидно, что это за войны... Или нет?

«Мы были как дети, которым хочется писать, но боятся запачкать пальцы, и потому ждут, пока кто-нибудь очинит им перья».

—Михаил Бестужев

ACHTUNG! В тексте МНОГО злостного детерминизма!


Город горел уже третий день. Горел долго и яростно. Казалось, что пожар никогда не утихнет.

Солнце заходило. Город был вторым солнцем, отбрасывающим ярко-оранжевые блики на окрестности.

Два человека стояли на холме и наблюдали за пожаром. Один из них был молодым человеком лет двадцати, нервно наблюдающим за ещё одним подожжённым южанами городом. Второй — заставший ещё Отечественную войну тридцатипятилетний мужчина — смотрел куда-то в сторону, будучи полностью погруженным в свои мысли.

Пламя разгоралось.


— Не правда ли, месье, ужасающая картина — спросил молодой с чувством легкого благоговения перед стихией

— Наверное… — безразлично ответил его спутник

— Бедная наша Родина, сжигаемая в огне братоубийственной войны…

— В сущности, вы были одним из винтиков, разжегших эту войну. В этом пожаре есть и ваша вина — холодно произнес ветеран

— Как и любого из нас, граф, как и любого из нас… Во всяком случае, я не служил красным.

— «Красные», «белые»... Бросьте эти глупые мальчишеские клички — брезгливо произнес второй

— А как же их величать? Южанами? Северянами?

— А хоть бы и так. Вы видите этот пепел? Это сожжён не город. Это сожжена Россия. Сорок — всего лишь сорок лет назад никто и подумать не мог о том, чтобы покуситься на священную персону монарха. Теперь же даже словосочетание «священная персона» вызывает смех у большинства. Топор палача рубит все правила, уставы и традиции. Ломает всё, что строилось веками. Топор — новый бог. Ему подвластно всё.

— Так уж ли всё? — с недоверием произнёс собеседник.

— Мир наполняют смыслом и меняют люди. Топор убивает людей.

— А гильотина?

— Важно не имя, а смысл. Гильотина, веревка, топор — не важно. Всё бренно, в конце концов.

— Можно ведь ещё спасти ситуацию или отсидеться…

— Нельзя. Механизм — запущен. Горит вся наша многострадальная Родина, не один город.

— Можно помочь государыне Марии Веймарской и вернуть старый порядок…

— Вы действительно думаете, что возможно вернуть старый порядок? Вернуть, помогая саксоно-тюрингской девчонке?

— Она внучка покойного Павла I и племянница последнего императора! Дочь герцога Саксен-Веймар-Айзенахского.

— И всё-таки у неё нет законных прав на трон. Да и порядок старый уже не вернуть. Он умер, истёк кровью вместе с Императором Всероссийским. Впрочем, разве то, что случилось с Николаем, не есть ли закономерное продолжение трагедии дома Бурбонов? Очнитесь: восемнадцатый век, прекрасный и романтичный, кончился. Наступил кровавый и мрачный век девятнадцатый. Оставьте своё притворное рыцарство, забудьте его.

— Тогда кого поддерживать? Северян?

— Не Марию I. Веймар-Романову почти не поддерживает дворянство. Она заняла слабую роль «крестьянской царицы», будучи не готовой к этой роли иностранкой. Её герцогство едва-ли отправит её нечто большее, чем уже отправленную полуроту ландвера. Герцог даже сына и наследника для этой авантюры пожалел. Северяне же.. Разве не они гильотинировали царскую семью? Разве не по их приказу террорист застрелил Николая?

— Тогда за нового Бонапарта — Пестеля?

— Пестель не Бонапарт. Бонапарт русской революции ещё не пришёл. Да и не придёт.

— Но за кого же? За Михаила Павловича, надвигающегося на штыках русских мстителей за покойную императрицу — дочь короля прусского? Или за конституционного короля Польши Константина Павловича, который законен, но мягок и фигура компромиссная?

— Тот, кто не воюет — не победит. Константин воевать не хочет.

— Тогда за Михаила II?

— Не знаю, поручик, не знаю. Я знаю только одно. Этот пожар -— только прелюдия к грядущему. Все эти муравьёвские «синие», как вы их называете, северяне, провеймарские «белые», Михаил Павлович, «красные» Пестеля — они ещё добьют Россию… И в этом новом поджаре сгинет много народу. Сгинем и мы с вами…


Шёл год 1826 от Рождества Христова и год 1 от основания Республики. Страшный, кровавый год.


*****

Мария нервно смотрела на вестового. Солдат молчал. Императрица всея Руси была, мягко говоря, не в духе. Не сулящим ничего хорошего голосом императрица в двадцать первый раз спросила:

— Так значит, взвод веймарского ландвера покинул дворец?

— Да, Ваше Величество!

— Говоришь, der mushik прорвался?

— Да, Ваше Величество…

— Говоришь, у меня из верных войск только второй взвод ландвера и сводная рота под командованием Фредерикса?

— Да, Ваше величество.

— Лгун! Повесьте его!


Солдат побледнел. На лице его выступил пот. Он вскинул штуцер и выстрелил в императрицу. Лицо одной из самых красивых девушек Саксонии превратилось в кровавое месиво…


Москва пала час спустя.


*****

Пётр стоял и мрачно осматривал Берлин. Предатели, треклятые северные предатели! Как жаль, что он не доехал до Пестеля. Как жаль…

Его связали в тверском трактире месяц тому назад. Северяне-предатели были готовы на всё ради того, чтобы отменить или хотя бы отложить интервенцию прусских душителей свободы. Дочь кайзера, видите ли, гильотинировали. Жаль, что не он это сделал, а соратники с юга. Он просто из пистолета в лоб чудовищной, лицемерной усатой коронованной сволочи в лоб выстрелил. И за это даже успел пару часов отсидеть в Петропавловке. Но для тиранической прусской военщины убийца мужа покойной дочери кайзера тоже подходил. И вот предатели святого дела народной свободы выдали его. Выдали подло и мерзко. Выдали вместе с Жемойтией. Русские земли раздают, собаки. Русские. Он взглянул в лицо палачу-саксонцу. Настоял потерявший дочь саксен-веймар-эйзенахский герцог.


Зачитали приговор. Каховский оглядел толпу и последний раз в своей жизни выкрикнул польский лозунг, который кричали ещё солдаты Костюшко тридцать лет тому назад:

— За нашу и вашу свобо…


Окровавленная голова скатилась в корзину.


***

На Петербург опускались тучи. Шёл дождь. Осенний дождь смывал кровь с улиц города. Колонна имперских войск маршировала по городу. Их строй был ровным, над головами сверкали штыки. Они маршировали по грязи и лужам. По Невскому проспекту. Ещё вчера тут были трупы… Оркестр маршировал в стороне, играя на барабанах, трубах и новомодных аккордеонах. Ноябрь 1829 года выдался прохладным. Колонны шли. Шли куда-то за горизонт…

А в это время в Варшаве заговорщики убивали Константина Романова.

Ветеран вздохнул, маршируя вместе со своим батальоном по брусчатке Дворцовой площади. Александрийская колонна. Символ победы. Со вмятинами от пушечных ядер, увенчанная безголовым ангелом. Ненамного же хватило этой победы. Всего на десять лет. Изменится ли что-то в России? Вернётся ли она к старому образу жизни? Нет. Если толпа видела кровь дворян, если толпа видела, что царь простой человек из плоти и крови, если толпа видела казнь монаршьей семьи — процесс запущен. Разрушение монархии уже не остановить. Кровь царя снова прольётся на мостовую. Россия никогда не будет прежней. Слишком многое изменилось. Слишком многое…

Немало народу забрала война. Как и того парня. Как его звали? Кажется, Владимир. Они вместе смотрели какой-то на горящий город… Кажется, что это было так давно — десятилетия назад, а вовсе не чуть меньше трёх лет. Война многое изменила. Интересно, что с ним стало? Какое-то чутьё подсказало ему: командир одной из рот северян. Разбитая красными рота при отступлении наткнулась на интервентов-михаилистов и была полностью уничтожена три недели назад.

Парень лежал в овраге, уткнувшись лицом в грязь. Не повезло. Как и многим другим солдатам этой войны. Дождь усиливался. Ветер бил в лицо. Колонна продолжала марш. Армия императора уходила в закат.

Граф застрелился вечером, достав из секретера свой любимый старый пистолет.