# Тени мертвых

Himatahori Ikinaro

Предлагаю вашему вниманию мой новый сборник рассказов. Сюда вошли рассказы, написанные мною в 2005, 2006 и 2007 годах. На сайте представлена версия "Standard pochette".

Оглавление:


-1. Мое спасение (вне сборника) 2

0. Metamorphosis 1 3

1. Быть может? 7

2. Тебе, Кукарача! 9

3. Сейчас 14

4. Отравленный унисон 15

5. Незабудка 21

6. Интерлюдия 1 33

7. Метро 34

8. Колыбельная ветру 38

9. Прыжок перед ярким светом 49

10. Интерлюдия 2 58

11. Уснуть и никогда не проснуться 59

12. Мое медовое солнце 66

13. Обнаженная кровь 72

14. Тебе грустно? 77

15. Фотографии 81

16. Пепел воспоминаний 89

17. Une Petite Histoire 91

18. Тени мертвых 97

19. Metamorphosis II 103

Знатные мужчины и женщины,

Мне бы хотелось встретиться с вашими тенями,

Поговорить с вашими душами,

Которые исчезают,

Перекрещиваясь.


Милен Фармер, "За окнами"


Metamorphosis I


Иисус! Мне страшно

Иисус! Я умираю

От того, что сжигаю свое прошлое

И позволяю ему вновь стать собой...


Милен Фармер, "Перед тем, как тень..."


Как здорово жить сегодня

На одной земле с тобой!...

Как здорово жить сегодня,

Это ведь лучше, чем быть вечно мертвым,

Я набрал воздуха в легкие,

Я бы его еще на лет сто задержал!


Рафаэль, "Как здорово сегодня"


Рику плелся по вечерним улицам *****. На дворе стояла поздняя весна: был май, а сакура только начала цвести. Ее нежно-розовые цветы покрыли собой все некогда серые и невзрачные деревья.

Скажу вам немного о самом Рику.

Рику Асагава, а именно таково его полное имя, - чистокровный японец. Ему восемнадцать лет - совсем молодой еще. У него глубокие, но слегка мутноватые зеленые глаза и приподнятые брови. Лицо Рику - идеальный овал с крохотной ямкой на щетинистом подбородке. Волосы его перекрашены в ярко-рыжий цвет и очень коротко пострижены.

Рику недавно закончил школу и собирался поступать в Центральный Токийский Университет на литературный факультет. Он считал своим хобби создание рассказов. У него было много произведений, но большинство из них он не считал удачными. Нравились они ему только по своему замыслу и основной идее. Он говорил: "Я уважаю Толкиена за то, что он смог создать свой скучный мир. Но он создал его, что многим не под силу. Я глубоко ценю Харуки Мураками за умение выражать "человечное" через "нечеловечное". Прекрасен Басе за его краткость и предельную точность. Удивителен и русский Достоевский с его мастерским словом и способами выражения мыслей. Велик Лондон за свою увлекательность. А я - всего лишь их тень, клетка, и больше ничего! Я смог создать только полумир, в котором и живу. Я лишь умею выражать человечное человечным, а нечеловечное нечеловечным. Я всегда краток, но не предельно точен. Я - неувлекательность и серость".

Несмотря на занятость своим хобби, Рику удавалось довольно неплохо учиться. Впрочем, не это в жизни главное, вовсе не это.

Рику никогда не шел так медленно. Он замечал каждый камешек, каждую веточку у себя под ногами. Рику чувствовал себя Гулливером. Он смотрел на асфальт как на совершенно новый для него мир. Совершенно новый и ни на что непохожий.

"Подумаешь, камешки! - думал он в то время и с силой наступал на разбросанные по асфальту мелкие камешки. - На них можно наступать, не ощущая их боли и страдания. Впрочем, причиняя другим людям боль и страдания, мы не замечаем этого. Порой".

Его всегда посещали такие странные мысли. Он и сам не мог понять "почему?". Но, они посещали его, и все.

Юноша шел по дороге, не смотря по сторонам. Он срывал цветы сакуры, нюхал их, откидывал в сторону и наступал ногой.

Было около 22.00, когда Рику завернул за угол и увидел свою бывшую одноклассницу Аюми.

-Привет, Рику! - сказала белокурая стройная девушка и схватила парня за плечо.

-Здорово, Аюми! - непроизвольно выпалил Рику и посмотрел на девушку стеклянным взглядом.

-Рику, - обратилась она к юноше. - ты чего такой странный? Ты сам на себя не похож!

Юноша кивнул.

-Что ты киваешь? - улыбнувшись, спросила она.

-Теперь я вовсе не такой, каким был всегда...

Аюми засмеялась:

-Что ты такое говоришь? - продолжала смеяться она. - Ты сегодня, наверное, упал с кровати!!!

Рику засмеялся:

-Теперь я буду всегда падать с кровати.

Аюми перестала смеяться и серьезным взглядом посмотрела на юношу:

-Рику, ты что?

Юноша продолжал не сводить каменного взгляда с девушки.

-Понимаешь, со школой закончилась "масочная" пора. А в реальной жизни наступает реальная. Я решил попробовать пожить реальностью и проверить, к чему она приводит... Может, я открою что-то новое...

Но Аюми уже не стояла рядом с юношей. Она словно испарилась: исчезла и все. Рику начинал понимать всю истинность своего положения.

"Перейдя на новую жизненную ступень, я обязан потерять все мои ранние воспоминания и вещи: будь-то друзья, родные, животные, книги... и все...все, что было у меня до сих пор!!!".

Юноша пошел дальше. Внезапно из-за угла выскочила пара молодых людей и сильно толкнули Рику. Парень упал. Незнакомцы принялись бить его ногами. Кровь хлынула из его носа. Рику даже не думал сопротивляться: он просто лежал как охладевший труп и глупо улыбался.

Забрав деньги, воры скрылись, плюнув Рику в лицо.

-Жаль, - негромко проговорил юноша и встал с холодной земли.

"Думаю, многие хотели бы сделать тоже самое, если вообще не истребить меня с этого "Гулливерского мира"".

Отряхнувшись и вытерев кровь, Рику пошел вперед. На улицах стало совсем безлюдно: лишь Рику и сакура, скрытая густой темнотой.

"Интересно, - подумал Рику. - Есть ли аналог Солнцу? Думаю, да. Такой же яркий и красивый, только без темных пятен... Только вот "Ангелы", поджигая свои крылья о наше Светило, дают размах развития "Демонов", которые недавно затушили их и отрастили новые перья..." .

Ничего вокруг Рику, казалось, не изменялось. Дома словно оставались прежними. Такие же серые, странные и невзрачные...

Завернув еще за один угол, Рику столкнулся со своим одноклассником, который даже не протянул ему руку для приветствия. Убрав свою ладонь в карман короткого черного плаща, юноша пошел вперед.

Его путь должен был завершиться на уступе Асагава. Потом он собирался пойти обратно домой. . Там бы Рику, впрочем, как обычно, лег на свой матрац и принялся рассматривать потолок. Он считал, что многое можно узреть, глядя на эту "незримую вещь".

"Потолок - отображение моей жизни. Такой же пустой и однообразный. Смешно, - посмеялся он сам над собой. - какие глупые и смешные мысли... Странно, но "мой потолок живет" только за счет того, что я могу создавать себе миры...".

Юноша встал на уступ, о подножия которого рассекались чернильные волны, и посмотрел в даль. Там он не увидел ничего, кроме всепоглощающей душной темноты, окутывающей собой и все деревья, и море, и уступ, и Рику, и всю жизнь вокруг.

Было невыносимо душно, как будто кто-то рядом пожирал весь кислород рядом с Рику. Хотелось пить.

Рику посмотрел вниз, на море. Оно волновалось, суетилось, как будто хотело предупредить Рику о чем-то. О чем-то...

"Море, - проговорил юноша. - Ты такое большое и беспокойное, страшное и непонятное. Ты умеешь скрывать людские страхи, тревоги, невзгоды, ненастья и ... маски, сочетающие в себе все это. Вот почему ты так наполнено печалью... Интересно, а что будет, если я попробую слиться с тобой во единое целое?... Помочь тебе в очищении людей... Произвести некоторый метаморфоз из твердого состояния в жидкое. Стоит проститься со своим "белым потолком".

Юноша разбежался и прыгнул с уступа вниз. Он сразу почувствовал, как воздух принялся раздирать его лицо в клочья.

Еще мгновение, и Рику стукнулся головой об острый камень. Раздался треск, и череп треснул.

Утром полиция убрала с острых камней затвердевшее тело Рику, но вода в этом месте никак не хотела снова становиться темно-синего цвета, а навсегда осталась бордовой...


3 апреля 2003


Быть может?


Любовь нас ранит и убивает, она загоняет нас в углы, не дает выбраться и не предоставляет ни малейшего шанса на победу.

Когда фонари освещают наш путь, то становится ясно, что он не такой легкий, каким может нам показаться: тернистые ветви, лужи крови, треснувшие лепестки роз... Мы петляем среди преград, стараемся не поранить ноги, когда любовь убивает нас изнутри. Она испепеляет души, расслаивает сердца, замораживает легкие. Когда горло каменеет и дышать становится все труднее. Кислород не поступает в кровь, а розовый дым затягивает собой все спасительные маяки.

Как обреченные лани, мы пытаемся спрятаться за изящные стволы сосен, убегаем от безжалостных черных стволов смертельного оружия. Бьем копыта о тонкий февральский лед, разбиваем головы о бетонные стволы.

Изнуренные, измученные жаждой и переевшие, мы падаем под ближайшей сосной. Возле нас появляются первые ростки весенней травы. Она медленно окрашивает серую холодную землю в яркий салатовый цвет, а мы превращаемся в черное пятно на фоне этого великолепия. Когда оживут первые цветы, мы превратимся в кучу мусора, оставленную невежливой природой.

Где же вы, наши фонари? Неужели из вас выкрутили лампы? Неужели мы достойны жить в темноте, когда где-то далеко и так близко теплится мягкий свет... Я тяну к нему руку, но он не отвечает. Он холодный, хоть и такой горячий издалека. Но я продолжаю вытягивать свою руку... На ней проступают вены. Черные, как терновые ветви... Я тяну, вперед.

Быть может, кто-нибудь меня спасет? Быть может, жизнь - "подруга" иногда? А... ?


Тебе, Кукарача!


Когда звуки убивают тишину, когда стоны разносятся по комнате... когда дыхание почти покидает нас... когда ветер раскидывает наши души... когда мы ненавидим себя... нас... всех

Когда душа раскрывает свои двери, когда слезы обжигают наши щеки, когда ресницы срастаются от постоянного сна... когда мы верим... верим... верим

Когда ледяная душа становится прозрачной, когда нет сил больше врать, когда боишься... когда ждешь... когда хочешь... любить

Когда пена покидает наше сознание, когда пение очищает желания, когда рушатся опоры, крошится фундамент...

Когда вода покидает реки, когда огонь потухает на вечных могилах... что-то происходит


что-то рядом


где-то здесь


Когда кровь кипит в венах


Когда слезы становятся символом радости


Когда тебе надоедает жить


Тебе надоедает быть...


Будь собой...


Ничего не бойся...


Я дарю тебе...


Она зажгла свечи и медленно удалилась из комнаты. Она осталась одна. Совсем одна.


И что ей эти свечи?


Что ей эти огоньки?


Что ей это ничто???


Она стара. Она никому не нужна.


Ветер стучит в окна. Он хочет разбить стекла.


Разбить ее.


Потушить огонь.


Покончить с ней совсем.


Она завязывает длинные седые волосы в хвост. Она тяжело дышит. Она больше не может. Ей надоело.


Огонь ритмично танцует в темноте. Ему весело. Или, быть может, тревожно??


Она плачет. Она не такая сильная, какой кажется. И совсем не такая счастливая, какой может показаться на первый взгляд. Даже бессердечные плачут. А что уж говорить о ней?

Зачем вбивать в сердца колья? Зачем прятать людей в глубокие погреба, где они отвыкают от света? Где они погружаются во тьму... и живут лишь со своими тараканами!!!

Почему... зачем прятать их туда!!!??? Да позвольте им выбраться когда-нибудь... ведь это так несправедливо!! Почему? Зачем???

Но ведь эти слова, они ничего не меняют...

Она устала. Она смотрит на свечи. Сказала бы: "Какой идиот, навыдумывал что-то..." И посмеялась. Но она устала.

Устала, как загнанная лисица, ноги которой кровоточат от острого льда. Собаки грызут ее спину. А она... просто пытается увернуться и спрятаться в своей тараканьей норке.


Но ведь Фрейд, Ницше... они были рядом. Зачем???


Ты устала, я знаю.


Я понимаю, я вижу.


Но зачем???


Зачем Вы это делаете? Нет, зачем Вы это делаете.


Это ведь так нечестно. Это ведь так угнетает.


Ты всегда верила в цветы, пусть и мертвые. Но ты верила. Твоя вера, которая поражала меня, улетела. Ее больше нет. Она с тобой.

Почему ты не смеешься больше? Почему ты не веришь больше? Почему ты оставила мне их?? Они ведь твои! Это твоя заслуга.

Только ты... ты должна была это знать. Ты бы поняла. Посмеялась и сказала...

Впрочем, неважно... они все равно не поймут.

А знаешь, теперь она похожа на обезглавленную розу, из которой высосали всю ее душу, все ее самое ценное и дорогое. Самое доброе, мягкое и волшебное.

Теперь ты там. Там, куда вели твои рисунки.

Кто знает, может, тебе там правда лучше.


Ведь я...


Я ведь ничто.


Я ничто.


Я пустота.


Я ничего не могу.


Знаешь, я крошусь не по дням, а по часам.


Моя ниточка такая слабая, такая .... хрупкая.... Кто мне поможет?


Нет, никто.


Ты никогда не лгала. Никогда. Ты просто пряталась. Но не лгала. И не старалась даже. Твои глаза... они мне все рассказали. Быть может, и ты все про меня знала. И ты прекрасно понимала меня. Но ты молчала. Ты молчала. Ты молчала.


Твое молчание заставляет плакать березки.


Те, в тетрадке.


И те, которые в книжке.


И всех твоих героев.


И все твои рисунки.


Иллюстрации.


И все буквы, написанные твоей рукой.


Все!!!!!!!!!!!!!!!!!!!


Твой пес тоже плакал, когда ты уходила.


Плачу и я....


Зачем


ты


ушла


???????????????????????????


Сейчас


Когда мы способны осознать, как дороги нам те, кого мы любим? Кто улыбается нам, смотрит на нас любящими глазами; С кем мы просыпаемся по утрам и ссоримся за обеденным столом из-за неправильно отрезанного кусочка хлеба; С кем мы гуляем в парках и наблюдаем за набухающими почками; С кем мы целуемся и восторгаемся музыкой. Они, кто рядом с нами всю жизнь, идут впереди, освещая фонарями черный путь. Неужели понять то, что они - самое ценное, что у нас есть, суждено лишь после того, как они покинут нас? Либо мы будем собирать свои чемоданы... Ну нет.

Люди, к сожалению, слишком глупые: считают, что знают все на свете, а на самом деле путают любовь с влечением, а ненависть с неприязнью. Впереди них - лишь серое самолюбие, отрешенность от момента настоящего и надуманное будущее. Они выбирают холодный красный теплому зеленому. "Потом", - их лозунг. А что, если "потом" не будет?

Цените каждый момент, который проводите с теми, кого любите. Цените каждый взгляд, каждую улыбку, каждое прикосновение и шепот их сердец. Прижмитесь к ним, обнимите их и не отпускайте. Не говорите "потом", живите "сейчас".

Я думал, ты не научишь меня ничему. А теперь я умею ценить. Спасибо.


Отравленный унисон


Окруженный величественными соснами, его старый деревянный домик ютился глубоко-глубоко в лесу.

Весной скрипучие сосны защищали его от холодных ветров и грустных дождей, летом - от ярких лучей солнца, осенью - от сырой непогоды, а зимой превращали это покинутое людьми место в настоящую сказку.

Промозглый ветер шатал величественные деревья из стороны в сторону, заставляя их петь грустную песню, взывающую о помощи и сострадании. Боль была такой привычной вещью для них. Уже с самого рождения, природа обрекала их на муки. Это пожизненное наказание - стойко выносить хлесткие удары ветров, терпеть солнечные ожоги, которые пузырятся в конце июля и начале августа, выносить тяжелый снежный покров и удары проливных дождей. Все это было чем-то, предначертанным судьбой. Чем-то, чего они даже не пытались избежать. Это крест. Анафема.

Домик старика был небольшим, с маленьким окошком, окаймленным прогнившей рамой, ставшей коричнево-черной с годами. Гнилая дверь, слетевшая с одной петли, увенчивала осевшее крыльцо, очерченное пожелтевшей осенней травой. Короткие порывы ветра, которым все-таки удавалось прорваться сквозь сосновый щит, терзали потрескавшийся шифер на крыше, шевелили умирающую траву и засохшие сорняки в небольшом садике на заднем дворе дома.

Когда-то этот домик был невероятно красивым: зеленая крыша, желтые доски, прекрасное крыльцо. Но время - самый страшный убийца, которого встречало человечество. Сначала оно облупило краску, потом иссушило доски, заселив в них гнойное дитя, втоптало крыльцо в глинистую почву, сорвало дверь с петли, разбило окно в прихожей, засушило всю растительность в саду.

Старик сидел в своем старом кресле, оперевшись на трость. Невероятно кривая, она походила на замученную змею, которую придушил собственный отец.

Он задумчиво смотрел в окно и наблюдал за сухими листьями клена, которые резво гонялись друг за другом, задевая грязные стекла окон.

Раньше возле его дома росло три огромных кленовых дерева. Но все они погибли, оставив после себя лишь одного наследника. Им оказался кривой больной клен, который постоянно капризничал и требовал больше внимания, чем бельчонок старика.

Второго он нашел три года тому назад, блуждая по лесу.

Стояла ужасная жара, и июль убивал всех и вся вокруг. Старик медленно пробирался сквозь чащу, временами присаживаясь под каким-нибудь деревом, чтобы отдохнуть и послушать пение измученных птиц. И тут он увидел, что кто-то трепещется в кусте папоротника неподалеку. Потянувшись за ножом в своем рюкзаке, он было намеревался вступить в схватку со змеей, но, приглядевшись, старик увидел бельчонка.

Его задняя лапка была натуго перетянута леской, которая прорывала кожу и оголяла кость. Бельчонок уже выбился из сил и лишь судорожно подергивал раненой конечностью.

Не задумываясь, старик подскочил на ноги и неуклюже подковылял к животному.

Испуганные глаза, тяжелое дыхание - казалось, бельчонок был готов отдать все, лишь бы только умереть в тот момент. Люди запугали его, измучили. И единственное, чего он теперь, быть может, хотел - покинуть этот мир. Он ведь такой жестокий, не правда ли??

Старик взял животное в свои жилистые руки. Его вены походили на змей, оплетающих кисти мумии.

Бельчонок затрепетался и попытался укусить назойливого старца. Несмотря на возраст, старик оказался достаточно ловким, чтобы не позволить маленькому гаденышу провернуть что-нибудь.

Он осмотрел рану.

-Наверное, это дети над тобой поиздевались, - произнес он, рассматривая гниющую на концах ранку. Ей было два или три дня.

Старик забрал бельчонка и выходил его. Первое время зверек не мог освоиться: ничего не ел, не пил, лишь лежал пластом на дне клетки. Старик уже подумывал о том, где бы его похоронить, когда вдруг бельчонок оклемался и согласился хоть на какие-то угощения своего спасителя.

Так они и зажили вместе: хворающий старик и раненое животное. Неделю спустя ранка на лапке бельчонка затянулась, но животное все равно прихрамывало и не могло свободно прыгать по жердям, установленным в клетке стариком. Как они теперь были так похожи: хромой старик и бельчонок.

День клонился к закату, и осеннее небо, с разбросанными по нему клочистыми хмурыми тучами, готовилось вступить в схватку с ночью.

Безликая и холодная, она каждый раз приходила насиловать его. Анафема. Вторая.

Окутывая его своими холодными змеиными пальцами, она останавливала всю жизнь на земле: суматошные листья замирали в смертном страхе, скрипучая дверь замолкала, словно услышав отголосок прошлого... И лишь ветер ничего не боялся. Его потерянная жизнь ничего не значила для него, и если однажды он все-таки проиграет этой коварной владычице, то никто не расстроится, и никто не придет на его похороны. Он испарится, как испарились все те, кто...

Перед тем, как опускалась ночь, старик всегда выходил на крыльцо, чтобы уловить запах уходящего дня, запомнить грустный взгляд неба, молящего о помощи и, быть может, проститься с этим миром. Но в тот вечер он никуда не выходил. Бельчонок, который прекрасно знал распорядок дня своего спасителя, нервно забегал по клетке. Он метался из стороны в сторону, затем останавливался, вставал на задние лапки, ухватившись передними за ржавые прутья, и удивленно смотрел на старика.

Тот продолжал изучать бесконечность. Казалось, его взгляд выходил далеко за пределы этого таинственного леса, и холмов, окружавших его, и города за ними... Он уже был далеко-далеко, где все наконец-то можно понять и разрешить... Где загадки становятся ясными, как день, как печаль утопает в ночи. Где же это, а?

Сильный порыв ветра внезапно распахнул окно. Рама с глухим стуком ударилась о стену.

Незваный гость, тем временем, облетел всю комнату. Он расшатывал картины на стенах, крест за спиной старика, напугал бельчонка. Ударив старика в лицо, он схватил с собой несколько листов бумаги со стола и исчез.

В комнате воцарилась тишина. Только стук двух сердец.

Одно - маленькое, разочарованное - билось быстро-быстро. Казалось, оно готовилось вырваться из груди и закричать. Второе - огромное, жилистое и синее. Отовсюду из него торчали иглы. Оно так устало...

Бельчонок подбежал к своей кормушке. Там было два кусочка сухой морковки и несколько орешков. Вода в поилке давно испарилась.

Животное принялось грызть орешек, как вдруг странное затишье остановило его.

Где оно, это медленное меланхоличное биение?? Где оно??

Засохшая змея глухо упала на пол.


Незабудка


Иногда случается так, что человеку внезапно что-то становится невероятно нужным. Это желание, которое изначально просто было несущественной мыслю, перерастает в потребность, а потом в страсть. Человек стремится к этому, перепрыгивает через неизмеримые барьеры, установленные жизнью, страдает от боли и мучений, но в итоге... останавливается у огромного валуна, с начерченной белым мелом надписью

"Разочарование".

В этот момент все ослепляющие огоньки в его душе и сердце угасают, и он становится похожим на восковую фигурку, которая застыла перед своим собственным изображением.


Жаклин никогда не считала себя красивой: низкого роста, правое веко чуть больше левого, тонкая верхняя губа, слишком плоский и короткий нос, веснушки на щеках и лбу, жидкие каштановые волосы, природная худоба, от которой никак не удавалось избавиться (черт возьми, так это же от природы!). В общем, была она далеко не красавицей.

Еще в школе дети то и дело дразнили ее коротышкой, веснушчатой, палкой, уродиной и прочими отвратительными прозвищами.

Жаклин никогда не говорила об этом своим родителям. Ее мать развелась с отцом, когда девочке было три года. С тех пор от него не было ни слуху, не духу. Жаклин даже не знала его полного имени. Лишь "Жан-Луи" всплывал на антресолях ее памяти.

Ей просто не хотелось расстраивать собственную мать, которая и так была слаба здоровьем: от сильного курения у нее начал развиваться туберкулез. Конечно, Жаклин и понятия не имела, что это такое. Но она всей душей и телом чувствовала, что творится что-то неладное. И ей так хотелось, чтобы она могла хоть как-то помочь!

Мать трудилась днем и ночью на трех работах, чтобы содержать дочь, себя, маленького ангорского кролика и оплачивать счета за квартиру, к тому же. Поэтому Жаклин с детства была самостоятельной девочкой: сама вставала в школу по будильнику (ибо матери зачастую не бывало дома в это время), убиралась в квартире, готовила себе кушать, ходила по магазинам, - словом, делала все, что и взрослые делают в этой забавной жизни.

Когда мать спрашивала у Жаклин, как у нее были дела в школе, девочка с улыбкой отвечала, что все было в полном порядке, и что сегодня она задержится в школе, чтобы сделать с девочками школьную газету.

Но на самом деле, она лгала. Все было далеко не так прекрасно. И ни с какими девочками она не могла остаться в школе или где-либо еще, потому что ее все ненавидели и презирали. Странно, но, порой, кажется, что от такого количества злобы, ненависти и презрения, человек сам может превратиться в чудовище. Но с Жаклин же все было наоборот: она становилась мягче и добрее, смотря на жестокое отношение сверстников и учителей. Последние тоже недолюбливали ее: что это за ученица такая, мать которой никогда не посещает родительские собрания?? Конечно, никаких претензий относительно учебы к ней у них не было: Жаклин была самой способной ученицей в классе, но никто этого просто не хотел признавать, поэтому девочку то и дело упрекали за очередную "помарку" или "отсутствие красной строки".

Но по вечерам она действительно могла задержаться в школе, только не за газетой или еще каким-либо внеклассным занятием, а в библиотеке. Жаклин обожала читать. Книги похищали ее из этого мира, погружали в бездонную тишь и темноту, где никто ее не видел и не слышал, и она сама обе всем забывала. Словно маленькая плюшевая игрушка, закинутая на чердак, она чувствовала себя счастливой и радостной. Вот бы маму туда с собой забрать!

Она читала Виктора Гюго и молилась, чтобы когда-нибудь за ней и ее матерью пришел Жан Вальжан. Он бы спас их, и они бы зажили счастливо. Но таких чудес не бывает. Жаны Вальжаны... Вероятно, они все перевелись. Умерли, вместе с самим Гюго.

Жаклин часами могла сидеть над какой-то энциклопедией и впитывать все, что она прочитала в ней. Она старалась как можно быстрее научить себя всему, зная, что ее матери нужна помощь, и, быть может, такой "квалифицированный работник", как Жаклин, смогла бы устроиться на какую-нибудь работу. А что? А что? Бывают же дети-вундеркинды? Почему бы и ей не стать? Ах да... Забыла. Она же из бедной семьи, и еще у нее нет отца - дороги закрыты, простите.

Она сидела перед старым зеркалом и вспоминала о своем прошлом.

Что... Ей удалось чего-то добиться.

Ей 23 года, она окончила школу и училище. Ну и что? Даже если она и подрабатывала проституткой целых два года... Ну и что?

Жила она совсем одна. Мать не выдержала таких нагрузок, и когда девочке исполнилось тринадцать лет, покинула этот свет. Девочку тогда забрали в приют, из которого в восемнадцать лет она благополучно сбежала. Ну... никто и не расстроился.

В девятнадцать она стала настоящей проституткой. Да кто бы мог подумать? Тонна пудры, килограмм губной помады и литр туши делали из нее невероятно привлекательную девушку: веснушки убирались, губы увеличивались в размерах, ресницы становились невероятно объемными и пушистыми, волосы, намазанные гелем и присыпанные цветной пенкой, смотрелись очень даже ничего. Более того, сутенер Жаклин убедил ее походить в тренажерный зал. Результат - прекрасная фигура, которой могла позавидовать любая девушка ее возраста.

Сутенер Жаклин, Брюно Пинон, - сорокалетний гей, жизнь для которого была огромным лесом с мешком золота за каждым деревом. Будучи алчным, как смерть во время чумы, Брюно был очень добрым и понимающим человеком. Это Жаклин поняла сразу, как увидела его глаза: огромные, почти как хрусталик неба, наполненные теплом и уютом. Именно Брюно поселил Жаклин в своей квартире в центре Парижа, именно он дал ей еду, одежду и возможность заработать. Правда, за это она безвозмездно обслуживала его бисексуальных клиентов. Ну и что! За то у нее была надежда. Пусть и очень хрупкая.

Жаклин совсем не испытывала отвращение к этой работе: тело давно потеряло для нее значение. Все большее значение приобретала для нее душа, - то, что почти исчезло в человеческих телах. Ведь мы всегда стремимся отхватить самое ценное и редкое, так ведь?

Поэтому секс был чем-то неземным для нее, чем-то, что совсем не имело отношения к ней самой, к Жаклин, которая когда-то училась в школе.

Она проработала "уличной девкой" два года, простилась с Брюно, взяла у него взаймы денег и купила себе старую обветшалую конуру на чердаке одного из припарижских домов.

У стены стояла старая кровать с дырявым одеялом, на полу - керосиновая лампа, в углу, пошатываясь от тяжести книг, скрипел стеллаж. Жаклин всегда старалась содержать эту конуренку в уюте: сама сшила нежно-розовые занавески с зелеными ромашками. Это был единственный лучик света в серой комнате. И не только в комнате, стоит сказать, но и во всем доме: длинный каменный гроб с полусотней серых невзрачных окон. Нет, это ужасно.

В теплые майские деньки Жаклин часто сидела у этого окошка и смотрела сквозь розовую тюль на улицу. Люди. Деревья. Ветер. Улицы. Дома.

Все это - в розовом свете! Представляете, насколько красиво и сказочно это все выглядело!! Ведь она просто обманывала себя... Но эта ложь, которой она жила вот уже несколько лет, делала ее счастливой... и ей так хотелось жить!

Глубоко в ее сердце пели жаворонки, они пели ей, что нужно жить, смотреть перед собой, помнить о себе. Нужно бороться! Ведь люди рождаются, чтобы бороться, а не умирать!! Так ведь? А?

В тот же год Жаклин устроилась работать продавщицей в универмаг. Зарплата, конечно, была более, чем скромная, но она позволяла девушке существовать. Так, она однажды купила себе мобильный телефон.

Только вот зачем?? Она выбрала себе аппарат (в то время совсем недорогой), заплатила за него то, что накопила за три месяца и пришла к себе в комнату; она села на кровать, которая судорожно вскрикнула под тяжестью 50 килограммов, и распаковала пакет.

Она долго вертела черную трубку в своих хрупких руках, а потом улыбнулась: "И зачем она мне нужна? Кому я буду звонить-то?".

Ведь и вправду... У нее не было ни одного человека, которому она могла бы позвонить. "Ах, мама, если бы на небесах продавали сотовые...".

Но однажды, путешествуя по парижскому метро, Жаклин увидела рекламу: "Служба знакомств. Набери номер и стань счастливым!". Сначала она просто улыбнулась... Но потом записала номер и стремительно выбежала из вагона.

Жаклин отдала последние деньги на телефонную карточку и направилась к себе домой.

Зима. Снег мягко оседал на узкие парижские улочки и покорно приминался ногами людей. Жаклин поднялась к себе в конуренку и села на кровать.

Она долго смотрела на записанный на клочке бумаги номер, а потом, набравшись сил, отправила сообщение.

Через месяц она стояла под мостом через Сену и целовалась с невероятно красивым молодым человеком.

О его красоте можно было бы складывать легенды: четкие черты лица, широкие скулы, прищуренные плутовские глаза, короткая щетина и длинные русые волосы. Жаклин провалилась в бездонную пропасть. И она ждала падения. На розовые лепестки.

Они встретились через две недели после перебрасывания сообщениями и несколькими телефонными звонками. Его звали Кристоф, и он был немногим старше Жаклин - ей - 23, ему - 26. Жаклин, которая в своей жизни никогда еще не влюблялась, была просто поражена - какая же странная и могучая эта любовь - ей под силу сковать все и управлять всеми.

Но она не думала тогда. Не думала ни о чем... Просто любила. И была любима. Наверное.

Они встречались некоторое время. И каждый раз эти встречи заканчивались в постели. Жаклин это совсем не нравилось... Ведь она хотела, "как надо", "как правильно"... а тут... "Но, - думала она. - Быть может, секс тоже приводит к крепкой любви?". И она отдавалась ему.

Странно, но занимаясь любовью с Кристофом, она чувствовала совсем иное, нежели то, что ей приходилось ощущать с клиентами. Вернее, с ними она не чувствовала ничего. А тут... Тепло и ласку... Что-то, что ласкало не ее тело, а ее душу. И она была рада.

Однажды вечером, когда Жаклин закончила свою смену в универмаге, она вышла из огромных дверей магазина и была буквально ошеломлена: она увидела Кристофа. Своего Кристофа, который целовал другую девушку. Совсем другую. Не ее.

На нем было надето то же пальто, которое он надел на встречу с Жаклин, те же черные лакированные туфли, та же улыбка, тот же взгляд - словом, тот же Кристоф, только не ее. А быть может, он "ее" никогда и не был? Что ее.... ? Веснушки?

Слезы непроизвольно потекли из ее удивленных глаз. Она не могла ничего сказать, лишь задумчиво покачала головой и быстрым шагом направилась к своему дому. Кристоф увидел ее, хотел, было, что-то крикнуть, но промолчал. А она уже ничего и не слышала - бежала, как напуганный ветер.

Она примчалась к себе домой, упала на кровать и заревела. Вероятно, ее дикий рев слышал весь дом: "Пристрелите эту бешеную собаку!" - крикнул кто-то. Но Жаклин ревела и ревела. Казалось, она выплакивала все то, что накопилось в ней за двадцать три года: обиды в школе, обиды проституток, обиды на работе, обиды в метро, на почте, - везде, где бы она не появлялась, она становилась козлом отпущения. Везде! Даже на кладбище сторож прогонял ее прочь!

Она ревела, и ее подушка промокла насквозь. Казалось, ее облили кипятком из чайника, а потом посыпали горстью соли.

Жаклин плакала, и ее тело, крепкое и одновременно хрупкое, содрогалось от плача. Зеленые ромашки на розовых занавесках тоже вот-вот заревут.

Она сидела перед зеркалом и думала о своем будущем. Которого не было. Как не было той, которая сидела напротив нее.

Она потянулась за сотовым телефоном и прочитала полученное сообщение:

"И очень ты мне нужна. Прощай. Забудь меня, пугало".

А Вы... чтобы Вы сделали??


**


Зачем кричать о силе веры,

Взывать к волшебным лепесткам?

К чему хранить в душе пробелы,

Шептать слова любви моим слезам?

К чему все это представленье,

Зачем "Великий сладкий фарс"?

ТЫ, зародившись сновиденьем,

Исчезни побыстрей на Марс


***


Метро


Вы когда-нибудь задумывались о людях, которые едут с нами в метро? Счастливы они или нет, что творится у них на душе, о чем они мечтают, чего они хотят и боятся, что они скрывают и стараются продемонстрировать всем окружающим? Что скрывают их лица, взгляды, разговоры, движения рук и игра мышц лица?

Счастливы ли они? Кто они в жизни? Что их ждет дома? Вот эта влюбленная пара...

Они сидят справа от меня, тесно прижавшись друг к другу. Молодой человек, одетый в бежевую дубленку и темно-синие джинсы, внимательно слушает то, что ему рассказывает его спутница - ничем непримечательная женщина, лицо которой проецирует ее внутренние проблемы: неполадки дома, на работе; опять нет денег, не может чего-то купить... А он внимательно слушает. А я в этот момент пытаюсь разглядеть в его лице что-то, что выдаст его. И вот... его глаза... Они словно покинули этот мир. Унесли его в собственный укромный уголок, где он, накрывшись теплым пледом, размышляет. Он не думает о другой или о другом, нет. Он думает о ней - той, которая сидит слева от него и увлеченно повествует о чем-то. Вот поезд останавливается, и им пора уходить. Она заканчивает рассказ и словно будит своего спутника теплой улыбкой. Он отвечает ей тем же, и его взгляд вновь возвращается в наш мир. Серые и глубокие, его глаза наполнены горьким несчастьем... которое так сложно превратить в счастье.

Или вот эта женщина напротив меня: она сидит, гордо приподняв подбородок. Кажется, она считает себя "Королевой Вселенной". Все должны ей поклоняться. Но на самом деле... Сильная ли она? Кажется, ее так избила собственная жизнь: это почти как выйти замуж за мужчину, который будет колотить вас каждый день. Так и она: повелась с жизнью, которая, напившись, лупит ее день ото дня. Но она горда, эта женщина. Ей совсем не хочется показывать свои синяки, кровоподтеки и гематомы. Нет, она слишком горда для этого. Пусть даже она и плохая актриса: сжала тонкие бесформенные губы и уставилась на рекламу, приклеенную к стене напротив. Ее мысли где-то далеко-далеко: может, дома, где, кроме домашних животных ее, быть может, никто не ждет. Может, на работе... разбирает очередное упражнение или просто читает книжку на иностранном языке (мне на секунду показалось, что я ее уже где-то видел... и мне стало не по себе. Как-то грустно и одиноко).

Ее ресницы неаккуратно накрашены, лицо невероятно чистое - лишь морщинки пустили по нему свою неизбежную сеть. Но ведь она неизбежная, так ведь?

Недалеко от нее сидит девочка-подросток - лет пятнадцать, быть может. Она нервно покусывает нижнюю губу и листает какую-то бульварную книжку. Но ведь она тоже не тут!! Кто она? О чем она думает? Строчки давно исчезли из ее поля зрения - буквы превратились в картину ее жизни - странное произведение искусства больного художника, который однажды решил выплеснуть на холст все свои горечи и несчастья.

Рядом с ней сидит молодой человек - правильные черты лица, высокие скулы, аккуратные бакенбарды, полные губы. Он улыбается вечности. Его взгляд тоже относит его далеко за пределы этого душного метро. Он счастлив, потому что в его глазах подскакивает маленький розовый огонек, который вот-вот загорелся. Он улыбается, и свет от его улыбки ослепляет всех. А ему все равно. Даже не стыдно. Он достает из кармана своей куртки мобильный телефон и с улыбкой смотрит на экран: что там?? Может, время, он успевает куда-то... или я чего-то не понимаю??

Слева от меня, заняв всю лавку, лежит существо неопределенно пола: очевидно, это женщина, которая, напившись, совсем забыла о том, кто она и откуда она. Она лежит на грязном сидении и сопит. От нее исходит отвратительный запах и все пассажиры шарахаются куда-кто: конечно, это же БОМЖ!!! А ведь... если не БОМЖ она вовсе? Может, это просто женщина, которую придушила жизнь.. одиночество. Быть может, другая женщина, которая считает себя такой гордячкой, вскоре окажется на ее месте: она забудет о всем, забудет о Бодлере и феминизме, сдастся, продаст свою поломанную "Берету" и уляжется рядом с ней, с бомжихой... Быть может, вы тоже вскоре сдадитесь и, плюнув на все предрассудки, разляжетесь где-нибудь в парке или сквере. А?


Колыбельная ветру


Я вижу, глядя из-под моста,

Быть может, я просто не люблю дома,

Свою жизнь, оставленную мной,

Ее ведь нет уже давно...

Быть может, с лета.

Я не останусь больше здесь,

Я так хочу уйти,

Туда, где не будет хуже, а, по крайней мере, лучше,

Ведь ты всегда можешь помечтать.

Нет, нет, нет, нет,

Я так рад уйти,

Нет, нет, нет, нет,

Я надеюсь никогда не вернуться...


Рафаэль, "Баллада бедняка"


Холодным октябрьским вечером он вышел из дома, чтобы больше никогда туда не вернуться.

Октябрь был невероятно холодным, за свои восемнадцать лет Джон не припоминал ни одного подобного.

Он любил осень: пора множества цветов, оттенков, нежно-жестокого ветра и тоскливо-серого неба с покидающими этот мир птицами. Джон обожал бродить по осеннему лесу, где можно было побеседовать с тишиной, шепотом листьев, грустью земли. Там он мог быть самим собой, ни от кого не прятаться, скрываться, выдумывать для себя новые роли или переигрывать старые. Ведь, в конце концов, из него был отвратительный актер.

Еще в школе он записался в небольшую театральную труппу - шесть человек, включая его и преподавателя - странного человека, профессия которого, очевидно, уносила его далеко-далеко от земного мира, и, наверное, ему там было хорошо. Иногда он мог часами рассматривать дешевые декорации, которые участники его коллектива смастерили за две ночи. Джон тогда учился в шестом классе.

Единственное, что он ненавидел в школе - учебу. Она казалась ему абсолютно бесполезным занятием, просто средством для уничтожения времени, которого всегда не хватало. Ведь за шесть-восемь часов, потраченных в школе, можно было сходить на ручей с друзьями, полазить по деревьям, поиграть в салки, прятки, посочинять истории, поиграть в видеоигры, в конце концов. А эта учеба... Она отнимала самое ценное, что у него было: время.

Говорят, что время бесценно. И это так. Иногда пытаешься его убить, но потом понимаешь, насколько жестокое деяние ты свершаешь. Кажется, оно бесконечно, можно уничтожать его, потреблять, невзирая на его жалобные крики и стоны. Но нет, это не так. Как у любого живого существа, у времени тоже есть свой предел, отведенный ему... Кем?... Быть может, Богом?

Порой мне бывает так жалко время. Ведь на своем пути оно столько всего повидало: радости, печали, встречи, расставания, поцелуи и пощечины, слезы и улыбки, дождь и снег, жизни и смерти - столько всего, на что ни один нормальный человек не отважился бы даже взглянуть. Даже одним глазком.

Джон мало ходил на занятия: больше играл во дворе, сидел у друзей или просто рисовал дома. Лишь в шестом классе он тратил уйму времени на театр. Читать он тоже не любил - опять же, пустая трата времени, лучше уделить его живому человеку. Ведь кому-то, пока мы читаем книги, действительно нужна наша помощь.

Он посещал театральные занятия несколько раз в неделю и засиживался в здании школы до самого позднего вечера. Ему там нравилось. А что?? Прекрасная команда, целиком состоявшая из друзей, которых он тоже уговорил посещать театральные занятия, творческий преподаватель (немного странный, конечно, но очень интересный), отремонтированный актовый зал, - словом, все. А роли?? Ему они тоже нравились. Правда, многих ему так и не удалось сыграть - на его счету их всего две: глупый гномик из какой-то не мене глупой сказки и мальчик на подпевке в каком-то патриотическом представлении. Вторую, кстати, с большим натягом можно отнести к роли. Но, тем не менее, на сцене, при исполнении гимна, стоял далеко не Джон. И даже не его дальний родственник.

А октябрь был действительно очень холодным и влажным: вместо шелкового шепота листьев под ногами слышалось отвратительное побулькивание и похлюпывание. А сами листья, вероятно, захлебнулись.

Лужи заполонили политый мраком и грязью асфальт, и теперь Джону приходилось искать маленькие островки, чтобы перебраться на другую сторону улицы.

Моросил мелкий противный дождик. Такой, который создает впечатление, что ты болен. Он покрывает мелкими капельками лицо, склеивает волосы и делает куртку отвратительно влажной.

Одиноко стоящий фонарь поливал желтым светом ребристые лужи. А вокруг - темнота.

Раньше Джон невероятно боялся ее. Думал, что где-то глубоко-глубоко таится страшное чудовище, "зубастик", какой-нибудь. И когда он поднимался с кровати, то с опасением опускал ноги на пол. Каждый раз он ожидал, что холодная волосатая лапа с черными острыми когтями схватит его за лодыжку и утащит под кровать, где кто-то разрежет его на мелкие части и с жадностью обглодает его тело. А потом, не следующий день, подметая комнату, его мама найдет несколько холодных окровавленных костей и отругает собаку за то, что та тащит домой всякую гадость.

Но сейчас он совсем перестал бояться темноты. Странно, но иногда те, кого мы страшно боялись, становятся самыми дорогими людьми на этом свете. А может, и на том тоже. Но иногда все происходит с точностью, да наоборот: те, кого мы крепко любим и кем дорожим, оказываются нашими злейшими врагами, которые отравляют наше существование, тайком сколачивают для нас гробы и, в один прекрасный день, когда мы спим или просто погружены в раздумья, заколачивают нас в эти самые жуткие ящики и зарывают в землю, где никто нас никогда не найдет. Ну нет, такого не произойдет...!!

А свет и тень... Это вообще такая сложная тема. Гораздо сложнее, чем "модуль числа" или "квадратные уравнения"!!

Джон добрался до другой стороны улицы и посмотрел назад: из-за плотной дождевой стены дом стал невидимым. Казалось, он был где-то вдали, где-то в другом мире.

Он достал из кармана куртки пачку сигарет и закурил. Не сразу - с третьей или четвертой попытки, - он отвратительно прикуривал, неумеха.

Джон быстро пошлепал по глубоким лужам. Его кроссовки зачерпнули столько воды, что можно было бы утопить любого человека, который бросил на улице собаку.

Он шел вперед, размышляя о том, куда он идет. Ведь и правда: он понятия не имел, куда придет и что с ним будет дальше. В его сумке лежало несколько долларов, флакон туалетной воды, книжка, порванные наушники для плеера и записная книжка с синей ручкой - все.

Джон прокашлялся, так как слишком сильно затянулся. Казалось, в его легкие пробрался майский жук.

Будучи маленьким, он нисколько не боялся насекомых. Наоборот, он обожал бабочек, майских жуков и гусениц. Но в четырнадцать лет все переменилось, и насекомые стали кем-то, кто некогда жил под его кроватью и готовился обглодать его кости. Лишь мысль о хоботке бабочки или тонких ветвистых лапках майского жука приводили его в ужас. Одно время, самой страшной пыткой он считал камеру с насекомыми. Вы сидите на стуле, с завязанными глазами. А насекомые медленно ползают по вам, ощупывают вас своими рецепторами. Ваши руки завязаны за спиной, вы бессильны - страх и отвращение сковали ваше тело. Вам хочется плакать, но тугая повязка на глазах не дает этого сделать.

Они ползают по вашему лицу, пробираются в ушные раковины, ноздри - а вы ничего не можете сделать, потому что это казнь. А казнь - значит справедливо. Вас приговорило общество, весь мир. Значит, вы ничего не можете сделать. Надо жить так, как живут в обществе. Пусть даже это общество - старая одноногая проститутка, которая считает себя "Королевой покинутой реки".

Джон быстро курил. Однажды, удивив своих знакомых очередной сигаретой, он выкурил пятнадцать штук за час. Не знаю, много это... или мало.

Дождь постепенно стихал, делая дорогу перед юношей все более отчетливой. Но ведь наши пути не всегда ясные, так?

Он вышел в центр города. Людей там было очень мало - все попрятались по конурам, легли под теплый плед и, накрывшись умной книжкой, уснули. Как всегда, впрочем.

Джон посмотрел по сторонам: его освещали фары проезжающих мимо машин. Вот их было много. От яркого света Джон не мог различить ни марок, ни тех, кто сидел за рулем. Да он вообще ничего уже не различал.

Иногда, когда стоишь на перепутье дорог, не знаешь, что делать дальше. Как люди поступают в такой ситуации? Ну, наверное, сначала пытаются решить все сами. А если ничего не выходит? Если пытаешься, пытаешься, но дверь все равно закрыта. Вернее, она открыта, но сам ты боишься в нее зайти. Вдруг там "зубастик"?

Потом, вероятно, обращаются к друзьям. Хм... А что делать, когда друзья есть, но они даже не знают о существовании такой двери?? Что делать, когда вообще никто, кроме тебя самого не знает о существовании этой странной и загадочной двери??

Да, задачка. Это вам не "поезд А выехал из города А , чтобы приехать в город Б за время Х", ну, или как там.

Джон закурил еще одну сигарету. Неужели у него появляется зависимость?? Да нет. Не может просто быть такого - ведь он курит очень редко и с большими интервалами. А может... Это периодическая зависимость?

В общем, какая, в конце концов, разница, какая это зависимость. Жал, что Грета Гарбо умерла. Жаль.

При этой мысли Джон почувствовал чье-то холодное прикосновение сзади. Казалось, кто-то просунул руку ему под кожу и хладнокровно мял его сердце.

Ему не было больно - ведь камни ничего не чувствуют (ах, простите меня, буддисты). Но так неприятно ему не было еще никогда. Кто-то пробрался в его крохотную церквушку (побоялся бы назвать это "монастырем", - нет, не дорос он еще), раскидал там все древние и священные для него книги, сжег иконы, и сломал свечи. Ах... Разве можно так делать?? Нет, скажи, можно??

По мокрым от дождя щекам Джона потекли слезы. Горячие, как топленый воск и грустные, как глаза уличной дворняги. Они прожигали его кожу, капали на куртку и оставляли на ней пепельные дорожки. Джон плакал: ах, когда это было в последний раз - вчера, нет??

А кто-то неустанно издевался над его сердцем - ведь оно каменное, с ним можно делать все, что угодно. Давайте выкинем его!

Очередная машина ослепила его светом фар. Белое пятно - все, что он видел несколько секунд. Он так любил этот цвет.

Но вот снова все черное, лишь несколько грустных фонарей, извергающих омерзительный желтый свет.

Внезапно что-то осенило юношу - он понял, куда нужно идти. Что-то или кто-то вел его вперед, туда, где и без фонарей все видно.

Он шел быстро, потом прибавил темпа и, в конце концов, начал бежать, как напуганный лисенок, разбивая отвратные лужи под собой. Осторожнее, смотри, не порежься об осколки!!


***


Дождь совсем прекратился. Он утопил землю, земляных червей, напугал птиц, людей - в общем, сделал то, что и мы делаем повседневно: травим наши жизни, топим сердца, прогоняем воробьев, изгоняем белых ворон и пугаем детей.

Кладбище некрасиво после дождя: кресты, шатающиеся в месиве.

Посмотрите на его глаза!! В них светится звездочка счастья. Он тут, рядом с тобой. Пусть ты и из дерева. Но он тут. Прости его.

А может... сказка про гномика не была глупой?


Прыжок перед ярким светом


Если я свершила эту ошибку,

Случайно,

Тогда... Отрекись от меня... Тут же

Просто знай -

Я кровью истекаю,

Живя только для тебя


Милен Фармер, "Быть может, ты"


Тесс сидела на лавочке в заснеженном парке и смотрела в одну точку перед собой - черный худой фонарь, орошающий больным желтым светом узкую аллейку, пронизывающую парк насквозь.

Сколько Тесс себя помнила, она всегда боялась заблудиться тут. Этот парк, как ей казалось, раскидывался по всему городу а, может, даже и за его пределами. Если взглянуть на него с высоты птичьего полета, то он будет похож на огромный снежный ком, изъеденный червями - аллеи сплетались в хитрый узор, оплетающий черной сетью заснеженный парк.

Тесс часто ходила сюда. Ведь именно тут ее отец рассказывал ей о всех видах деревьев, которые тут росли - липы, березы, ольхи, клены, рябины. Кусты жимолости, японские османтусы и вишни. Весной и летом парк превращался в цветущий сад, где ароматы тепла и утонченности витали во влажном летнем воздухе и погружали людей в амфитеатр рая.

Именно здесь, в партере, Тесс встретила Мишеля прошлой весной. На этой же лавочке, с той же помадой на губах и с тем же хрустальным кулончиком на шее. Она только что вышла из парикмахерской, которая расстроила ее до такой степени, что хотелось разреветься и утопить этих отвратительных парикмахеров в слезах. Сейчас она казалась себе как никогда похожей на мальчика - оставив свои длинные светлые волосы на полу в парикмахерской, Тесс напоминала подростка, который решил отслужить в армии. Ей хотелось плакать, но она просто не могла.

В 13 лет она решила, что убьет "старую Тесс". В мире, где люди лгут друг другу и покупают любовь, расплачиваясь нежностью; в мире, где сильные ненавидят слабых, а богатые надсмехаются над бедными нет места слезам, вызванных грустью и обидой. Ибо, полагала Тесс, если плакать каждый раз, когда оно того требует, человек просто засохнет от недостатка жидкости в организме.

И тогда она решила, что станет камнем, который ничего не будет чувствовать и которому не будет больно. Два года она приучала себя к этому и боялась, что у нее никогда не получится стать такой, какой она хочет быть. Но она ошибалась, и у нее все вышло. Она стала другой: холодной, бесчувственной, умеющей руководить всеми своими порывами и эмоциями. Вернее... Чувства, задушенные ей, все еще продолжали молить о спасении, но она приучила себя просто не обращать внимания на их предсмертные крики. Она решила, что умрет, если будет открытая, если позволит людям, которые все больше становятся похожими на монстров, рвать ее на части и опаливать ее душу. С нее хватит...

И тогда же она пообещала себе, что никогда больше не влюбится. Никогда... а влюблялась ли она вообще когда-то?

Но обещаем мы себе что-то или же нет - не нам решать, ибо мы пешки. А они не решают, ими делают ходы.

Она просматривала журнал, пытаясь выбрать фильм, на который она хотела пойти. Вернее, она не хотела никуда идти, просто ей нужно было отвлечься, а кино... это то, что нарисовал Бог на картине во снах братьев Люмьер.

Весна распустила набухшие на деревьях почки, разбудила спящие цветы. Люди тоже медленно пробуждались ото сна.

-Привет, - услышала она и оторвала взгляд от журнала.

Перед ней стоял молодой человек в голубых джинсах и черном пиджаке поверх белой футболки. Он улыбался широкой лучезарной улыбкой, и на его щетинистых щеках проглядывались маленькие ямочки.

-Привет, - улыбнулась Тесс, и в ее глазах на мгновение загорелся огонек. Но всего лишь на мгновение, - старая ведьма, живущая в хижине ее души, мигом вылила на него ведро помоев.

-Я могу присесть рядом? - спросил Мишель.

Тесс кивнула, и он сел слева от нее. От девушки пахло ландышами и чистой водой из горного озера.

-Меня зовут Мишель, а тебя как?

-Меня? - на губах девушки заиграла легкая улыбка. - Я - Тесс.

Вот так просто, по-детски наивно и мило состоялось знакомство Тесс и Мишеля.

Они встречались, целовались, обнимали друг друга, созерцали божественность природы и красоты людских лиц. Тесс начала ненавидеть себя. Ведь она сдалась. Она перестала контролировать себя и дала волю своим чувствам и словам. Она повторяла ему, что любит его двадцать три раза на день. Она думала о нем. Она жила им, и никого больше не существовало для нее в этом сером мире, который окрашивался лишь в минуты пребывания рядом с ним.

Они ходили в кино, на выставки, смеялись, просто любили друг друга.

Их жизнь текла как алмазная река, которая понятия не имела, что в конце пути ее ожидает смертельный водопад.

Самым страшным пороком для Тесс была Ложь - коварная владычица этого мира. И в глубине души она всегда боялась, что Мишель обманывает ее, что, говоря ей три заветных слова, он думал о другой. Что он просто не любил ее.

И однажды поздно вечером она поняла, что эти игрушечные отношения убивают ее. Растворяют ее. Рассеивают в воздухе. Она рыдала неделями, врала Мишелю, что все было в полном порядке. Но однажды она не смогла больше врать, не смогла больше рождать в себе это отвратительное существо... "Ложь".

Он беззвучно выслушал ее, и она печально наблюдала за едва заметным движением его ноздрей. Его глаза смотрели в одну точку на полу, а ее скользили по его красивому лицу, гладили щеки с короткой щетиной, проскальзывали по скулам. Еще мгновение, и она была готова обнять его, поцеловать в губы и зарыдать. Так, чтобы услышали все счастливые влюбленные этого странного мира. Ну нет!! Свое слово не нарушают дважды. Иначе превращаешься в ничтожество: не можешь сдержать слово для себя, что же тогда оно значит для окружающих?!

-Мишель, - сказала она тихим голосом. Таким тихим, что гомон людей, сидящих за столиками вокруг них, почти заглушал ее. - Прости меня. Прости меня за то, что встретил тогда в парке. За то, что слышал мои "я люблю тебя". За то, что думал и мечтал обо мне, о нас, о наших путешествиях. За то, что обожал меня, а я, быть может, сомневалась.

Я не могу так больше жить. Твоя любовь уничтожает меня, она расслаивает мою сущность. Она растворяет меня в этом мире. Я так слаба... я так слаба. Я стараюсь быть сильной. Я стараюсь сражаться, идти в бой, я живу в противостоянии этому страшному и несправедливому миру! Мне больно... от того, что я люблю. "Ведь когда любишь, даже не замечаешь, что ранишь друг друга".

Она замолчала и еще раз посмотрела на Мишеля. В этот раз ей показалось, что голубой свитер, надетый на нем, необычно грустный и печальный. Что он накопил в себе слезы и игрушечные улыбки, которые ткешь, когда хочется бежать и плакать, но некоторое время еще нужно держаться, казаться сильным и не быть сопляком в глазах других.

Мишель поднял на нее глаза. Он походил на брошенного щенка, которому хозяин только что заявил, что выставит его скоро на улицу. В чистоте его глаз Тесс отчетливо видела надпись


"НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ, БЕЗ ТЕБЯ Я УМРУ".


Тесс отвернулась. Еще мгновение, и слезы потекут по ее щекам. Еще мгновение, и она умрет от страдания, от того, что вынуждена говорить.

-Мишель, прости меня, нам надо расстаться...

Сказав это, у Тесс возникло странное чувство... как будто бы она только что кого-то убила. Вонзила нож в самое сердце.

Мишель сжал губы и понимающе кивнул. Он как-то отрешенно посмотрел направо, и Тесс еще раз смогла насладиться его мужественным профилем.

Мишель достал деньги, положил их на стол и проговорил:

-Все в порядке. Я не виню тебя. В конце концов, ты правильно поступила. Еще бы месяц, и я бы умер у тебя на глазах. И потом, нам ведь действительно не суждено быть вместе.

Он встал из-за стола, поцеловал Тесс в щеку и ушел. Девушка долго смотрела на воздух в кафе, который Мишель рассек своим телом, продвигаясь к выходу. Она заказала себе бутылку коньяка и, напившись до такой степени, что мир вокруг нее стал таким, каким хочешь, уехала на такси домой.

Лишь через два дня Тесс поняла, что совершила непростительную ошибку, что два дня назад она обрекла себя на погибель, что испугалась настоящей любви, что испугалась заботы, что струсила перед ярким светом. Она звонила Мишелю днем и ночь, но его мобильный был отключен. Она звонила домой, но никто не брал трубку и тут. В конце концов, она прибежала к двери его квартиры и забарабанила так сильно, что дверь была готова рухнуть под напором этой слабой девушки. В отчаянии она написала ему записку и просунула ее под дверь: "Мишель, прошу тебя, вернись. Я буду ждать тебя в парке в полдень. Приходи, прошу".


***


Тесс сидела на лавочке в заснеженном парке и смотрела в одну точку перед собой - черный худой фонарь, орошающий больным желтым светом узкую аллейку, пронизывающую парк насквозь.

Сколько Тесс себя помнила, она всегда боялась заблудиться в этом парке, который, как ей казалось, раскидывался по всему городу и, может, даже за его пределами. Если взглянуть на него с высоты птичьего полета, то он будем похож на огромный снежный ком, изъеденный червями - аллеи сплетались в хитрый узор, оплетающий черной сетью заснеженный парк.

Ее лицо исчертили морщины. Короткие волосы соревновались в белизне со снегом.

Она сидела, и на ее губах проглядывалась улыбка. Быть может, она надеялась вновь почувствовать вкус губ Мишеля? Быть может, она вновь хотела почувствовать запах его тела и насладиться красотой его лица? А?

Ей 68 лет и она просто ждет, когда за ней вернется Мишель... быть может, в образе смерти.


***


Вы все ушли, оставив свету мрак,

Отчаянье, любовь и море слез,

Вы все ушли, погиб ваш прежний враг,

Забыв стремленье погребенных грез.

На свете больше нет Великих Будд,

Иисусов, Кришн и... может быть, Иуд?

Остались только Нюкты, Геры, Фебы -

Прости, но не смогли мы одержать победы.

Мне надоело жить,

Потому что жизнь несправедлива.

Мне надоело жить,

Когда любовь невосполнима.

Мне надоело жить,

Когда я не могу любить,

Мне надоело жить,

Боясь себя забыть.

Мне так не хочется дышать,

Потому что воздух злобою пропитан.

Мне так не хочется дышать,

Когда души с ненавистью слиты.

Мне так не хочется дышать,

Когда все стремятся только врать.

Мне так не хочется дышать,

Когда ложь спешит ко мне в кровать.

Вы бросили любовь, которой нет,

Забыли все обиды и печали,

Простили свет прошедших лет,

Вдали, за вашими плечами.

Я знал ведь все и я хотел помочь,

Бежал к крестам, ломая ноги,

Я знал, что лучший друг ваш - ночь,

Способная убить тревоги.


***


Уснуть и никогда не проснуться


Я написал этот рассказ в январе 2007 года на французском языке и решил перевести его совсем недавно... Надо сказать, что получился, скорее, не перевод, а вольная интерпретация. Многое тут изменено. Несколько утрачена эмотивная сторона текста, которую мне удалось достигнуть в оригинальном варианте при помощи моих замечательных французских друзей, Лорена Пинона и Брюно Бломма, которые любезно согласились провести правку рассказа.

Я надеюсь, что мне удалось сделать русский вариант текста не менее эмоциональным, пусть и использовал я при этом несколько иные средства.


Она сняла свой халат и уселась на кровать. Одна. Глаза, покрасневшие от плача.

За окнами завывал ветер, а на кладбище выли люди. И она тоже плакала.

Ветер шатал печальные деревья, срывал листву с их крон, распускал их жизнь, как старый поношенный свитер. Мертвые листья оседали на землю и застывали там на вечность.

Она вытерла носовым платком свое лицо, красное от слез и боли. Она едва дышала.

Она посмотрела на свой сотовый телефон, и ее лицо исказила невыносимая боль. Он не звонил. Он был мертв, ее телефон...

Когда она впервые увидела его, он ей совсем не понравился. А, ну да! Он был красивый, стройный и милый. Но стоило ему открыть рот, она сразу отметила его невоспитанность и грубость. Однако, всякий раз, как она хотела уйти, ее что-то останавливало. Что? Хм... Может, его голос?

Он был таким тихим, таким нежным и чувственным, что она чуть-чуть его не поцеловала.

Он говорил и говорил, прерывался, чтобы ответить на телефонный звонок, а затем начинал говорить снова. Его непристойные слова вызывали у нее смех, и она смеялась без остановки. Он тоже смеялся.

Он рассказывал ей какие-то глупости, но они ей так нравились! Как и жизнь когда-то.

Когда она набирала сообщение на телефоне, он сказал ей: "У тебя руки от мороза потрескались. У меня тоже". Он взял ее за руку и поднес ее к своим губам. Она вздрогнула от теплоты его дыхания. Телефон чуть не выпал из ее рук. Она покидала реальность, находясь рядом с ним... два часа.

Они гуляли в самом красивом парке города. Он был небольшим, но очень уютным. Узкие витиеватые аллейки уводили прохожих куда-то далеко, очень далеко от этого печального мира, заставляя их забывать все: жизнь, эмоции... собственные страхи...

Но для нее все же было наоборот. В этом парке она ощущала, как чувства внутри нее пробуждались к жизни, как маленькое розовое зернышко внутри ее сердца, в глубине ее глаз и голоса, давало свои ростки. Ее опьянило что-то невероятно знакомое и хорошо изученное. Она вздрогнула. В ее сознании промелькнула мысль: "Ну неееет!", - протянула она.

"Да чтобы я влюбилась в него? Ну неееет, ни за что на свете!".

Но она прекрасно осознавала, что лжет себе. Она всегда себе лгала. Всю свою жизнь.

Они проходили вдоль старого кладбища. Господи, да о каком кладбище может идти речь в парке?? Кладбища повсюду. Вы их просто не замечаете. Тысячи мраморных крестов слышали их разговор.

-А ты... Ты чем занимаешься?

Она помолчала перед ответом в надежде, что ветер принесет ей нужные слова.

-Я? - сказала она тихо. - Я студентка. Приехала сюда из Д. Чтобы учиться.

Ее голос слегка дрожал. Все, что она могла сделать, чтобы скрыть свое волнение и страх, это начать кашлять. А он... он улыбнулся. Просто улыбнулся. Она была сражена. Он поглотил ее.

Бедная девочка. Она была такой счастливой! И вот... Глядите, как жизнь может все испортить, если она того желает.

Она вздрогнула. Ее мечтания разбились в дребезги и усеяли осколками асфальт.

Ей было так плохо, что-то сжигало ее тело, душу и чувства. Она ничего не могла сказать, она не могла ни о чем вспомнить, когда слезы наполнили ее глаза. Она думала лишь о боли, которая прожигала ее красные глаза.

Она никогда не курила. Она, как обычно, говорила всем и вся, что никогда в жизни не поднесет сигарету к губам. Ей казалось это неопровержимым утверждением. Однако... как мы узнаем позже, жизнь иногда нас обманывает. Она ставит нам палки в колеса, а мы вынуждены выносить ее злодеяния. Вот так.

В итоге, забыв свои собственные слова, девушка встала с кровати и подошла к окну. На подоконнике лежала пачка сигарет. "Парламент". "Классические".

Она подошла к ночному столику и вытащила из пачки сигарету.

"А я? Нет, я больше не курю", - в ее памяти все еще воскресали некоторые фразы из их разговора. Она не могла от них избавиться.

Она вздохнула и вновь подошла к окну. Щелчок зажигалки, и от сигареты заструился дымок. Она курила и получала от этого неописуемое удовольствие. Да кто бы мог подумать, что сигарета может так успокоить рыдающее горе? Наверное, никто.

Она курила и смотрела в окно. На улице было темно, улицы пустынны. Ветер продолжал мучить бедные деревья, которые казались абсолютно безразличными к своему собственному горю.

"Если бы этот ветер мог унести с собой мои воспоминания о нем!", - подумала она. Но она, как никто другой, понимала, что никто и ничто не сможет ей помочь. Она сама должна преодолевать трудности. Но она так устала...

Жизнь надсмехалась над ней, она медленно убивала ее. И рядом не было никого.

Она смотрела на свое отражение в окне: некрасивая, с проблемной кожей, совсем непривлекательная. Она ненавидела свою внешность. Она казалась себе самой уродливой девушкой в мире. И никто не хотел ее любить, так как она была отвратительной. Слишком худая или толстая (она никогда не могла следить за своим весом), рот - очень маленький, губы - постоянно обветренные. Ей хотелось плюнуть на стекло, которое показывало ей отражение. Но она всего лишь улыбнулась. Она ненавидела себя.

Она была почти уверена, что принадлежит к самым скучным людям на этой планете. Она была слишком замкнута, слишком робкой и забитой. И все это видели... все.

В детстве она была совсем иной девочкой: полная радости, эмоций, всегда готовая поболтать и посмеяться. Но потом... как будто в ее жизни произошло что-то страшное... Но никто не знает, что. Кроме нее. И она об этом никогда не расскажет. Это уже предопределено.

В тот вечер она позволила себе побыть слабой, она влюбилась в мальчишку, который ей понравился. "Мдяяяяя", - скажите вы. "Так ведь это здорово, нет??! Ведь, когда любят - счастливы!". Ну... не совсем так. Это глупость. Как она поет: "Любовь ничто!". О, Милен, как ты права!

Она скучала, и ее утомление медленно убивало ее. Она выкинула сигарету в окно и улыбнулась. Ее сотовый телефон был мертв... Как жалко!

Она прилегла на кровать. Ветер пел фальшивую песню за окном. Но ей было все равно. Все почти закончилось... Она так рада!

Она закрыла глаза и улыбнулась.

Темнота.

Тишина. Очень нежная.

Она еще раз улыбнулась. Но ее больше не было там. Уже.


Мое медовое солнце


В этот день в небе светило медовое солнце, улицы были залиты ярким солнечным медом, а на лицах прохожих сверкали улыбки. Редко когда такое встретишь в Москве в середине недели. Обычно картина вырисовывается несколько иная: солнце, конечно, может светить, но вот люди блуждают какие-то угрюмые: кто-то, хмурясь, перебегает через дорогу, чертыхаясь на старушку, которая неуклюже ковыляет на другую сторону; кто-то нервно кричит по телефону, а потом оказывается, что разговаривал он с "любимым человеком"; некоторые недовольно примостились на лавках, изо всех сил пытаясь повернуть свою голову на 180 градусов, чтобы не видеть ни своего соседа, ни того, что сидит на лавке напротив. Вот эта картина была бы более реальной.

Но, как я сказал, день был совершенно иным. Как будто ангел решил сделать людям подарок и показать им, как прекрасна жизнь на самом деле! Ведь, как оказалось, чтобы быть счастливым, не нужно быть богатым, хорошо одетым или занимать уважаемую должность на работе. Для этого достаточно любить и заботиться, восхищаться прекрасным и любить то, для чего ты создан, не пытаясь вылепить военного из художника. Или наоборот.

Я медленно брел по направлению к институту и щурился от ярких лучей солнца. Пот струился по мне тоненькими ручейками, и я злился на себя за то, что утром надел черную футболку.

Я опаздывал на первую пару. Наверное, одну из моих любимых. На ту, где я набираюсь, скорее, не знаниями, а красотой. Где невероятный человек раскрашивает мои будни в яркие краски: желтые, зеленые, оранжевые, салатовые. И для этого ему требуется лишь кисточка, которую ему удалось сохранить, не запачкав ее временем и соблазнами.

Этот человек - моя преподавательница.

Невысокого роста, с жиденькими крашеными в баклажан волосами, аккуратно зачесанными назад и закрепленными двумя милыми заколочками, белоснежное лицо с невероятно мизерным количеством морщин - такое ощущение, что она однажды сделала мимическую подтяжку. Тонкие губы, заключенные в складочки - результат многолетней практики французского языка. Это моя преподавательница - хрупкая и ранимая. Каждому под силу обидеть такое божественное существо.

Ей уже, как мне кажется, лет 65 (хоть это и неприлично - обсуждать возраст женщин). Заранее прошу прощения, если накинул несколько лет, - я плохо определяю возраст людей.

Когда я пришел в первый раз к ней на занятие, мы с ней сидели вдвоем минут пять. Она кропотливо копалась в своих бумажках, перекладывала закладки. Потом достала две или три газеты и пробежалась по заголовкам. Я никогда не забуду ту неподдельную улыбку, которая озарила ее лицо, когда мы поздоровались с ней. Никогда не думал, что улыбки могут так согреть человека. В тот день мне было очень плохо. Мне казалось, что моя жизнь сыпется по крупицам, что мне недолго осталась - ветер разносил меня по воздуху, оставляя мельчайшую частичку моей души и тела на каждом кленовом листике, которых... которых зимой просто не было. Я думал, что скоро уйду. Сам. Или мне помогут. И знаете... это так здорово, когда в черный тоннель, заросший плесневыми грибами и усеянный улитками, проникает луч света. Вы хватаетесь за него и молите Бога, чтобы он не отнял его у вас. Ведь это последний шанс перед финальным прыжком.

Я подумал: "Быть может, мне показалось все это. Показалась улыбка, свет в глазах, нежный взгляд...". И я блуждал неделю, пытаясь расшифровать это послание. Этот знак, посланный мне кем-то... Кем? Быть может, кафедрой?

И лишь через месяц я понял, что таких людей, как моя преподавательница, осталось так мало. Время уносит все самое лучшее, что нам дано, а мы не умеем исправлять свои ошибки. Куда уж говорить о том, чтобы стать лучше.

Знаете, я никогда не думал, что человек может жить в прямом симбиозе с чуткостью, красотой и искусством. Что человек может существовать за счет того, что создали великие: музыка, картины, оперы, пьесы, дома...Но она... моя преподавательница... перевернула мое мнение. Вселила в меня силу. Вернула мне равновесие и уверенность в завтрашнем дне. Вытащила меня из сундука, в который я сам себя, дурачок, закрыл... И пусть она не может заживить мои раны... она загадала мне загадку, разгадать которую, я все же смогу сам. Теперь все зависит от меня.

Вернусь к началу рассказа.

Я зашел в аудиторию. Мне приветливо улыбнулись, и я сел за парту. Кроме меня на занятие пришло еще пять человек.

Моя преподавательница, как всегда, выглядела очень мило и ухоженно - черные штанишки и белая блузка. Она рассказывала что-то, а я смотрел на нее с правой стороны.

-Вы знаете Рихтера? А вот этого? Ну а этого?

Она перечисляла имена великих. Там были виолончелисты, пианисты, художники... И когда она спросила нас, знали ли мы их, я осознал нашу никчемность. Ведь никто, кроме нее, этих имен не знал. А я вот их даже не запомнил. Ну, на что я гожусь?

Она начала нам рассказывать про них с таким воодушевлением, с таким энтузиазмом, что из ее груди вот-вот вырвалась бы стая белокрылых голубушек, которые бы устремились ввысь, в голубое небо, к меду и улыбкам. И она бы подняла свое доброе лицо к небу, которое бы восхитилось ее улыбкой, взглядом и добротой.

Потом мы принялись переводить статью из журнала - ее любимое занятие, перевод с русского на иностранный.

В статье говорилось о развитии нанотехнологий в России.

"Вы представьте, какое это открытие! - поражалась она, и в ее глазах вспыхивал розовый восторг - Это же все! Это же все! До какой мысли дожил человек, что он может взять под контроль все! Ведь эти технологии - это что-то невероятное! Это весь мир!".

Она говорила, а я летал где-то в другом пространстве. Мною завладели восхищение и преклонение. Уважение переливалось через мои легкие, и я задыхался от зависти, радости, грусти и восторга.

Она рассказывала и рассказывала нам, забывая про предмет, учебник. Уносила меня из аудитории в далекие страны нанотехнологий. Это так забавно, и так хочется плакать.

Многие в университете считают ее сумасшедшей. Смеются над ней, но не могут не признать, что она один из милейших людей на свете... Это уже хорошо. Но жаль... жаль, что мало кто может понять, насколько ценен этот человек на самом деле. Это сирень в черной комнате, которую многие не видят, но ароматом которой восторгаются все.

Занятие уже подходило к концу, когда моя преподавательница, сверкая улыбкой, наполненной радостью, произнесла, как можно веселей эту фразу. Но где-то вдали, словно приближающаяся гроза, нашептывалась грусть. Она просто затаилась.

"Представляете, что вы сможете увидеть!?". И мне стало так грустно, слезы сдавили мне горло, и я стал плохо видеть. Впереди сверкал лучик света. Он хочет гореть вечно. И он будет. Будет гореть вечно! Ничто его не остановит!

Я горд. Я горжусь. Я великий. Потому что Вы - моя преподавательница.


Обнаженная кровь


Он познал, когда сдавило горло,

Что жизнь открывает врата в ад,

А там, наверху, сокол, широко расправив крылья,

Защищает его мир и выбор.


Смотря перед собой,

Нужно видеть себя!

Ведь жизнь не всегда такова,

Какой мы ее видим.

Хочу жить - гордо глядя вперед.

Предо мной - судьбы и насмешки.


"Перед собой", Милен Фармер


Рене лежала на ковре, сотканном из лепестков цветков вишни. Солнце медленно утопало за линией горизонта, и небо покорно окрашивалось в нежные фиолетовые тона: от розового до темно-пурпурного. Белопенные облака, неторопливо двигаясь на запад, сгустились над девушкой и кружили как обиженные ястребы, которые не могут разглядеть своей добычи.

В воздухе стоял легкий и сонный запах - запах улетающей молодости и приходящего забвения. Хрустальные лепестки чутко подрагивали при каждом дуновении мимолетного ветерка, который каким-то образом заблудился в нескончаемой вишневой чаще.

Деревья росли друг от друга на ничтожно малом расстоянии - таком, что даже похудевшая нимфа не смогла бы просочиться между ними. Они заключали Рене в ловушку, выход из которой подсказать смог бы только сам Бог.

Небо все плотнее и плотнее затягивало тонкими облаками, завитушки которых солнце щедро осыпало золотистыми звездочками.

Рене лежала на спине и наблюдала за всей этой картиной: она никогда еще так пристально не наблюдала за природой. Она всегда считала ее незаурядной: что красивого в цветущем лугу и в прозрачной голубой воде горного озера? Что очаровательного человек может найти в одурманивающем запахе цветущей вишни? Это ведь ничто, думала она. Ну... все мы думаем. Ведь жить чувствами, как кричат многие, глупо.

Рене уже второй час истекала кровью, медленно сочившейся из ее открытых ран и оставлявшей яркие красные пятна на белоснежном кимоно. Ветер моментально налетал на них, как на падаль, и окрашивал их в темно - бордовый. Кровь питала лепестки, которые упивались ее ароматом и забывали о том, что когда-то были невесомы.

Левой рукой, хрупкой, как хрусталь и эластичной, как ненависть, Рене лениво перебирала холодные лепестки. Они такие нежные и приятные на ощупь, что она подумывала нырнуть в них с головой. Но ведь это просто невозможно.

Кто из Великих был готов продать свою жизнь Дьяволу, чтобы почувствовать себя счастливым? Кто хоть раз отважился позабыть о себе и пожертвовать всем самым сокровенным ради простого поцелуя, молчаливого рукопожатия, ласкового, пусть наигранного, взгляда, обескураживающего дыхания и момента забвения? Кто забывал о том, что есть "Я", что есть "мне" и "я хочу"? Кто придавался "Ты" и "Ты хочешь?"? Неужели только Филипп и его жена? Или... Паучиха, спасая Лулию?

Рене умирала. Жизнь покидала ее. Ведь в ней нету больше вкуса, ее цвета давно потускнели. Мелодии слишком монотонны.

Когда не ощущаешь больше пьянящего запаха, когда "любовь" становится лишь набором звуков, которые не волнуют сердце, когда забываешь взгляд любимых, их дыхание и прикосновение; когда хочешь бежать от всего, оставив позади мир; когда улыбаешься, рисуя погребенных тараканчиков; когда веришь, что "там" хорошо и готов ко всему... нужно бежать... Нужно улетать. Нужно просить, чтобы увезли!!! Не оставайтесь на месте. Бегите. Бегите. Вперед. Смотрите вперед и не оглядывайтесь... просто погрузитесь в забвение... На минутку, быть может... навсегда.

Недовольные облака грустно смотрели на свое отражение в глазах Рене, устеленных тоненькой пленкой из слез, которые не осмеливались проявить слабость и покатиться вниз, к крови. Они ненавидели свою внешность. Как жаль, что кто-то когда-то выдумал зеркало... Наверное, его придумали, чтобы раздражать людей и заставлять рождаться слезы.

И вот Рене расплакалась. Ну что ты, рева! Не плачь.

Она не могла остановиться. Слезы лились из ее глаз таким потоком, что у любого могло сложиться впечатление, что она и не плакала вовсе никогда. И теперь, прожив в щедрых трущобах времен, слезы вырвались наружу, ощутив вкус свободы. А это так. Рене почти никогда не плакала. Каждый раз, когда она чувствовала, что вот-вот брызнут слезы, она прилагала все свои усилия, чтобы удержать их, чтобы не дать себе казаться слабой. Не только окружающим, но и себе самой. Ведь второе - самое главное для человека - заставить поверить в то, что ты можешь. В то, что ты должен.

Облака продолжали медленным течением плыть на запад, оставляя после себя фиолетовый газовый шлейф. Иногда в небе проносились птицы. Своим печальным криком они словно призывали Рене к здравому смыслу, к тому, чтобы она еще раз попыталась найти вкус в жизни. К тому, чтобы она вспомнила о том, что было, и задумалась над тем, что может произойти. Но их взывания были напрасны... Рене уже оглохла, и в ее сознании лишь тихо звучала "Innamoramento".

Девушка медленно, но уверенно покидала этот мир. Оставляла дыхание ветра, шепот цветов, ласковые песни волн и ревы прибоя; бросала влюбленных и любивших, поклоняющихся и склонившихся. Позади нее остался огромный красочный мир, который лишь на мгновение показался ей черной комнатой. Посмотрите вокруг себя: не будьте Рене. Идите вперед.


Тебе грустно?


-Тебе грустно?

-Угу...

За окнами потухает немой закат. Снег медленно заволакивает своей пеленой засыпающие улицы.

-Ну не грусти!

-Не грущу...

Тишина. Глубокая и задумчивая. "Вы любите тишину?" - "Скорее, тишина любит меня". Тишина может любить только фей. А дружить? С ушедшими из мира сего?

-Ну, правда, не грусти! Зачем грустить?

-Чтобы поплакать.

-Зачем плакать? Это ведь грустно.

-Почему это? Неужели слезы могут путешествовать лишь в карете грусти?

-Ну нет, не только. Но в твоем случае... это всегда так. Ты испытываешь странное преклонение перед грустным и тоскливым. Но прекрасным. Хватит быть такой.

-Да замолчи! Замолчи! Слышишь? Надоела уже. Я и сама разберусь, какой мне быть. Ты ведь мне не указ.

-Обидно.

-Прости.

-Ничего, я привыкла. "Мы даже не замечаем, когда раним друг друга".

Молчание. Пурпурное. Хромое.

-Ты любишь грусть?

-Не знаю.

-Не ври.

-Да, люблю. А что?

-Ничего. Просто.

-Ясно. Знаешь, хочу иногда испариться. Стать пылью звезд, разносимой ветром по шапкам заснеженных гор. Хочу исчезнуть.

-То есть как?

-То есть так: ты есть, и вдруг тебя нет.

-Совсем?

-Не нет... ненадолго.

-На год?

-Меньше.

-На сколько?

-На день. Два. Максимум, тринадцать.

-А зачем?

-Отдохнуть.

-Отдохнуть в небытии? Просто хочешь понаблюдать за кем-то, и чтобы этот кто-то тебя не заметил?

-Нет. Не хочу ни за кем наблюдать. Хочу вообще никого не видеть. Хочу просто исчезнуть на миг секунды, спрятаться в канавку между двумя минутками. И все.

-Тебе одиноко?

-Нет, но я несчастлива.

-Ты капризничаешь.

-Нет, я объективна.

-Ну...возможно. Ты хочешь побыть одной?

-Наверное. Хочу испариться на мгновение, говорю.

-Ничем не могу помочь. Я бессильна.

-Понимаю, я тоже. Пройтись погулять?

-Там холодно.

-Ну и что?

-Ты простынешь и умрешь.

-Испарюсь?

-Да, но не на мгновение. На вечность.

-На век, то есть?

-Нет, навсегда.

-Да как же так? А переселения душ там всякие? Страшный Суд?

-Нет. Ты исчезнешь навсегда.

-Почему?

-Потому что. Все, отстань со своими дурацкими вопросами.

-Прости.

-Ничего, я привыкла.

-Что мне делать?

-Я тебе не советчик.

-А кто же?

-Понятия не имею.

-Обидно.

-Прости.

-Ничего.

Молчание. Шепот снега за окнами. Грустная баллада зимы и тоскливая колыбельная ветра.

-Я пойду спать.

-Пока.

Она встала из-за комода, еще раз посмотрела на свое отражение в зеркале, улыбнулась и медленно развернулась в сторону двери. Этот прекрасный халат, с узорами, вышитыми золотыми нитками, привез ей ее папа из Китая. Она сделала глубокий вдох и шагнула вперед.


Фотографии


Рассказы почти как дети:

рождаются, когда их никто не ждет и не предвидит.


Мы так часто несправедливы по отношению друг к другу: хамим, оскорбляем, унижаем, обижаем, огорчаем, недооцениваем, - можно найти множество слов, которые бы выражали то страшное чувство, которое иногда возникает внутри нас - чувство обиды. Оно похоже на испуганного щенка, глаза которого налиты слезами. Он хочет заплакать, но понимает, что его хозяину это совсем не понравится. Поэтому он изо всех сил сжимает зубки и ложится у его ног. Так и мы: когда нам обидно, мы иногда просто молчим. Потом, когда метель вокруг стихает, мы тихо плачем перед сном, или когда смотрим на свое отражение в зеркале вечером в ванной, или когда просто оказываемся одни. Вы никогда не плачете просто так? Хм... может, я сумасшедший??


Анна сидела за столом и рассматривала старые фотографии, сделанные во времена второй мировой войны. На них была изображена ее бабушка: стройная черноволосая девушка с красивыми крупными глазами. Загадочная улыбка, которая одновременно светится великодушием и простотой. Аккуратная прическа и элегантное платье. Да, это ее бабушка, - самая красивая из всех женщин, запечатленных на пожелтевшей фотографии.

Иногда попадались совсем испорченные временем и войной снимки: надорванные, склеенные, переклеенные по нескольку раз, сожженные наполовину. Но везде была бабушка.

Анна собрала все снимки сразу после ее смерти. В тот день что-то кардинально поменялось внутри нее: как будто-то нищий внезапно стал богатым, как будто фривольная и высокомерная актриса поняла на самом деле, кто она есть. Или что она есть.

А вот она со свом дедушкой - невероятно красивый мужчина - брови, щетина, узкий с горбинкой нос, соблазнительная улыбка и длинные русые волосы - все то, что нравится Анне в мужчинах. Он боязливо приобнял ее бабушку за узенькие, но стойкие плечи и слегка наклонил голову.

Жаль, но Анна никогда не видела своего деда. Да и ее мать, и та не застала его. Он умер совсем молодым. Сначала ей говорили, что в могилу его свело пьянство, но год назад она узнала, что он повесился. Это был невероятный шок для нее... Что-то, что ударило ее по затылку и заморозило время на секунду. Ее дедушка? Повесился?

А вот бабушка с ее отцом. Он тут еще совсем маленький, поэтому ничего похожего на то, что уже выросло, тут нет. У нее любящий взгляд, но она все равно держится отчужденной перед объективом фотоаппарата. Почти как Грета Гарбо, которая спрятала свой прекрасный и загадочный внутренний мир внутри себя.

А вот ее бабушка постарше - немного набрала веса, платья уже совсем простенькие - "мешок с прорезанными четырьмя дырками". А на коленях у нее она, Анна. Она улыбается милой детской улыбкой и крепко держит свою бабулю за руку - сильную, готовую защитить ее в любой момент. Она смотрит в объектив и ничего не боится - ведь рядом бабушка, а она не даст ее в обиду.

Анна глубоко вздохнула, улыбнулась и взялась за очередную пачку фотографий.

На самом деле, их не так уж и много было - штук сорок-пятьдесят. Но сейчас они были настоящим сокровищем для Анны. Она бы свою жизнь отдала за то, чтобы увеличить это количество вдвое. Но Бог не расплачивается фотографиями. И жизни тоже не принимает. Забирает - да.

Здесь уже и ее братик - лупоглазый забавный человечек. Бабушка души в нем не чаяла. Она держит его на руках и широко улыбается ослепительной улыбкой. Счастье переполняет ее, и Анна в этом уверена. Господи, как она в этом уверена!

А тут она уже постарела: появилась седина в волосах, а в глазах открыто читается надпись: "Не фотографируйте старую корову". Она располнела, перестала следить за своими платьями. Но не оттого, что она превратилась в неряху, а оттого, что все ее силы и любовь уходили на двух ее проказников-внучат, из которых выросло два отвратительных отродья: демон "О" и демон "А".

Анна никогда не забудет, как на старости лет ее бабушка уже рвала фотографии, потому что считала, что нечего ей портить пленку. Ах, бедная девочка тогда не придавала этому никакого значения! Нет, никакого. Дура.

Она сделала глоток из чашки на столе.

Посмотрев на собачью мордочку на чашке, Анна сразу вспомнила свою бабушку. О да!! Она была еще той чаевницей! Могла гонять чаи круглые сутки, при этом ей было все равно, как это скажется на ее организме. Как-то раз бабушка, а ей тогда было уже восемьдесят два года (вам тут поклониться надо), решила попить чаю в два часа ночи. Слух у нее был просто отвратительный, и Анна никогда не забудет ее слова: "Я как муха, а вы все слышите". Анна встала с кровати и с криком набросилась на бабушку. Она кричала, ее лицо покраснело, а глаза утонули в злобе. Господи, какая страшная картина! Бабушка, конечно, допила чай и пошла спать.

Но как только Анна улеглась в постель, ей стало невероятно грустно. Как будто она подпилила лесенку на гнилой стремянке. Ах... как мы несдержанны.

А вот фотография Анны в детском саду... А как она сюда попала? Ах, да... Забыла она. Это была любимая фотография ее бабушки. Обожала рассматривать ее в своих забавных больших очках (на них частенько что-нибудь висело) и говорила, что Анна - самая красивая девочка в группе. Но ведь это было совсем не так, ты же знаешь, бабушка!

Анна заплакала. Воспоминания о том, сколько боли она причинила своей бабушке, разорвали ее глаза. Теперь они текли по ее румяным щекам. В прокуренной комнате. С фотографией бабушки в черной рамке на столе.

Ее Бабушка умерла от инсульта в восемьдесят два года. Она совсем испортилась, ее сознание помутилось. Однажды, вставая с кровати, она сломала себе ногу. Этим ее состояние значительно ухудшилось. Но сознание несколько пришло в норму. Нельзя сказать, что она стала как прежде, ибо она могла два часа разговаривать с человеком, а потом спросить "Кто это был?" - нет, все было не так жизнерадостно. И об Анне она вспоминала тогда, когда та говорила ей, кто она такая.

Но только тогда Анна поняла, как бабушка любит ее, и как она любила бабушку. Только тогда она поняла, что это был единственный человек, который понимал ее и мог простить ей все!! Только тогда какая-то добрая птица сообщила ей, что этот человек поможет ей в любой ситуации, что он бросится за ней в самый страшный овраг, в клетку с самыми опасными хищниками. Но ведь люди... Они глупы...

Когда что-то теплится рядом с ними, они всегда смотрят вдаль, за горизонт, ожидая чего-то большего, чего-то лучшего, не осознавая, что самое лучшее у них уже есть... Оно смотрит на них и изнывают от того, что вы обделяете их теплом, вниманием, заботой.

В тот день Анна готовилась к серьезному экзамену в институте: болезнь бабушки сделала жизнь для их семьи невероятно тяжелой. Бабушка оставалась лежать в комнате, где Анна делала уроки, а ей пришлось перебраться на кухню. Родители оставались спать в спальне.

Отвечая на последние вопросы, Анна никак не могла сконцентрироваться на них. В голову неустанно заползали мысли о бабушке... Она предвидела конец. Видела кресты.

Она вспоминала каждый момент, каждую минуту своего времени, проведенного вместе с бабушкой. Она плакала и смеялась, ведь каждый из этих моментов был наполнен лучами радости... Но радость, на которую смотрят через гробовую крышку, никогда не может быть наполнена лучами солнца и пушистым снегом.

За окном забарабанил дождь, и Анна закрыла форточку. В комнате воцарилось затишье. До Анны доходили лишь хрипы покидающей ее бабушки. Отец Анны закрыл в комнату дверь и приказал дочери не заходить туда.


Хр-р-ип, хр-р-ииип, хр-р-ииип...


Анна уже привыкла к этим страшным звукам приближающейся смерти. Они были резкие и прерывистые, как скрежет когтей отчаявшейся птицы. Они заползали в ее голову через уши и соскребали со стенок черепа мелкие белые звездочки. Анна медленно писала ответы на вопросы. Яркие фиолетовые чернила неспешно промакивали нежные листы бумаги. Анна посмотрела на горящую на столе лампу - огонек был похож на восходящее солнце.

...хрииип... хриииип... тишина.

Тик-так, тик-так, тик-так...

Прозрачный лист моментально стал мокрым от слез. Фиолетовые чернила превратились в кривые озера.


Пепел воспоминаний


Привет, Джуд!

Я пишу в предсмертной агонии, но лишенная страха и озаренная мужеством. Мое тело вот уже скоро станет холодным, но огонек в моих глазах не потухнет еще вечность. Как путеводный маяк, он будет вести заблудших любовников по верному пути, чтобы дать им возможность избежать провала и поражения.

Проводив тебя, я уехала из Лондона. Согласись, ведь наше расставание получилось весьма романтичным: легкий летний ветерок, цветочница, уставившая витрину своей лавки розами всех сортов, яркое солнце, ослеплявшее нас и делавшее беззащитными перед волей Всевышнего.

Я никогда не хотела поцеловать тебя так сильно, как хочу этого сейчас. Но ведь каждому, кто понимает, что солнечный свет вскоре перестанет с ним дружить, а воздух вообще забудет о его существовании, свойственно мечтать о прекрасном! Ты всегда был для меня самым лучшим, и я изо всех сил пыталась показать тебе это. Мне не нужно было денег твоего отца, ни твоих собственных богатств; мне не нужны были украшения, которые ты мне подарил; ни наряды, ни великолепная пища, которой ты угощал меня в своем доме. Ничего из перечисленного не стоит твоего нежного взгляда, твоей мягкой улыбки и теплого прикосновения. Я была готова бежать с тобой на край света, на Северный полюс, на Корсику, где бы мы с тобой, как два старика, жили вечно. Но ведь мы с тобой так никуда и не съездили...

Вода вот-вот поглотит меня, и писать становится все сложнее и сложнее. А так трудно собрать все то, что было порождено твоей душой, за пять минут и перенести это на бумагу.

Наш корабль тонет, его пожирает и вода, и огонь одновременно. Пассажирам и жарко и холодно, и грустно и радостно. Глубокой ночью не видно страха даже собственных соседей по каюте.

Моя голова заполнена лишь мыслями о тебе. Помнишь нашу первую встречу? А помнишь, как ты в первый раз поцеловал меня? Твой первый букет цветов, моя первая улыбка, залитая счастьем и теплотой.

Джуд, я покидаю этот мир. Когда-то, до встречи с тобой, мне самой хотелось умереть. Я всеми силами надеялась на то, что простужусь зимой... что Бог заставит воздух испарить меня, как каплю дождя, изнывающую от лучей раскаленного солнца. Но Бог был прав - мне нельзя было уходить. Поэтому я осталась, чтобы встретить тебя и на мгновение вдохнуть терпкий аромат мимолетного счастья. И мне удалось это сделать.

Джуд, я заканчиваю тут... Писать больше нету сил. Я люблю тебя и надеюсь, что однажды, когда-нибудь, ты найдешь эту бутылку и прочитаешь мое письмо, преодолевшее мили, чтобы попасть в твои руки. Я тебя люблю.


Маргарита, 15 мая, 1843 год


Une Petite Histoire


Весна осушила свои воды. Почки давно превратились в листья, трава разбила земляные оковы и теперь колышется на странном июньском ветерке.

Небо в июне такое непредсказуемое. Оно почти как человеческие чувства и эмоции, как фрукт со сладкой кожицей и кислой сердцевиной. Мы кусаем, улыбаемся, а потом, почувствовав кислый - прекислый вкус плачем...как будто потеряли что-то или кого-то.

Так вот небо... оно такое странное и непонятное...встаешь утром и видишь розово-оранжевую палитру восхода. Медленно, неторопливо и как будто опасаясь чего-то, солнце выныривает из глубин сумрачного горизонта... Эта тонкая линия становится все более отчетливой, ясной и понятной.

Потом, в полдень, небосвод атакуют армии облаков. Иногда они бывают миролюбивые, защищая нас от палящих лучей солнца, а иногда и не очень, поливая землю нескончаемыми ливнями и призывая вспышки молнии, которые заставляют влажные дорожки на щеках искриться в темноте.

Первоклассники уже закончили свой скучный учебный год, и все разъехались кто куда: к бабушкам, на море, в лагеря... кто-то просто спрятался в своих грезах и мечтаниях.

Эту историю мне рассказала маленькая фея в нежно-фиолетовом платье и с хрупкими розовыми крылышками.

Ее зовут Мишель, и она настоящая француженка. Нет-нет, правда! Она родилась в Париже... но кто-то все-таки утверждает, что она из Пьерпона. Да неважно кто она: канадка, бельгийка, француженка или еврейка...главное вовсе не это.

Она умеет чувствовать...умеет видеть человеческие чувства, как коряво это и не звучит. Мишель словно рентгеновский луч: пролетает сквозь тебя и все прекрасно понимает, ничего и рассказывать не надо. И Вы не услышите от нее ни утешений, ни слов ободрения... -ничего. Просто она посидит с Вами и будет долго-долго на Вас смотреть, страдая где-то глубоко в своей душе. Так глубоко, что Вы об этом никогда и не узнаете.

Так вот история, которую она мне поведала.

Она произошла в Москве несколько дней тому назад. Мишель пролетала над Храмом Христа Спасителя. Солнечные лучи начали прожигать ее крылья, и лететь становилось просто невыносимо.

Она грациозно спикировала на купол Храма и осмотрелась.

Москва редко бывает такой красивой. Наверное, в этот день на улицах было слишком много счастливых людей.

Все сверкало и искрилось. Казалось, кто-то осыпал столицу щедрой горсткой замороженных капелек крови. Нежно-вишневые, они пропускали через себя лучи солнца и слепили глаза маленькой феи.

`Тут так высоко, - подумала Мишель. - Неужели отсюда можно дотянуться до звезды?'

Мишель спустилась еще ниже и встала на поручень моста за Храмом...

Хочу извиниться, что я не могу точно назвать этот мост, поскольку мои знания о достопримечательностях столицы слишком скудны. Но когда Мишель спросила меня, знаю ли я этот мост... я сказал "да". И это действительно так. Примерно год назад моя подруга и я гуляли в этом районе. Ходили вокруг Храма, обсуждали религию, веру, любовь... И на этот мост тоже выходили. Я даже переборол себя и посмотрел вниз, на поток воды. Хотя я этого так боюсь.

Она рассказывала мне о себе, о своих проблемах и скитаниях. И мне было ее жаль. Даже больше, чем себя... Тогда. А сейчас я сей завидую. И невероятно рад, что она, может быть, наконец-то нашла то, что искала. Хочется верить, что это на самом деле так...

Так вернусь к Мишель.

Она стояла на поручне моста и смотрела на Кремль. `Он совсем не такой красивый, как Храм, - думала она. - Хотя... это ведь тоже храм?'.

И правда... почему все Храмы на нашей земле такие разные... некоторые...- красивые. А некоторые -...не очень.... Это ведь не от человека зависит? А может, и от нас... В конце концов, наши чувства тоже живут сами по себе, и поэтому очень часто отравляют нашу жизнь. Иногда... сладко. А иногда...и не очень.

Ветер ласкал ее волосы и длинные фиолетовые ресницы. Ее уставшие крылья мирно покоились на хрупкой спинке и лишь слегка поддавались дуновению ветерка. Такой хрупкой, что pansy показался бы просто силачом.

И тут Мишель услышала...

-Знаешь, - приносил ветер. - Мы ведь совсем разные... совсем-совсем... ты...такая, а я-такой! И с этим надо смириться!

Мишель пошатнулась.

-Мы не можем быть...вместе. И я не могу быть вообще вместе...

Хрупкое создание почувствовало запах слез. Он был настолько наполнен грустью, что Мишель ощутила холодную слезинку на своей щеке.

-Долго думал... не знал, как тебе это сказать. Знаешь, я обычно просто молчу и не отвечаю на SMS... но к тебе я решил приехать...

-Спасибо, - услышала Мишель ранимый шепот.

-Эй, ну не плач, - проговорил юноша. И Мишель почувствовала, как он обнял кого-то. - Не плач... Я ведь не единственный парень на земле... и я ведь не один такой, правда???

Он улыбнулся. Кто-то ударил Мишель в сердце.

Фея почувствовала, как кто-то резко замотал головой. Его волосы рассекали ветер и могли рассечь любого, кто подошел бы ближе.

-Да ничего ты не понял! - услышала Мишель...шепот, срывающийся на крик. - Ничего... я ведь... я ведь никто...просто девчонка, которая просит ее любить. И ничего большего... хотя, что БОЛЬШЕЕ есть в нашей жизни?

Фея почувствовала, как она улыбнулась и, опустив голову, вытерла правой рукой левую щеку. Ей удалось даже услышать звук соприкосновения руки с щекой... а Вы так можете?

-Эй, эй... ну не надо...

Он провел рукой по ее щеке. Причем тут хруст... ах, кто-то сломал стебелек ландыша. Ну и Бог с ним...

-Не трогай меня, - прошептала она. Неужели и вправду можно захлебнуться в слезах, а??? - Не трогай... лучше револьвер возьми...это будет лучше.

Мишель почувствовала, как она вздохнула...

-Ладно, я пошла... - проговорила она. И Мишель услышала нотки надежды в ее голосе.... но нет, ей послышалось.

Купола Храма сверкали при свете яркого июньского солнца...


Тени мертвых


О том, что любовь существует, живет, дышит и может, как люди, умирать, мы вспоминаем лишь тогда, когда приходим на ее похороны.

Неважно, какая любовь: любовь матери к ребенку, отца к сыну, брата к сестре, племяннице к дяде, бабушки к внуку, влюбленного к влюбленной, мальчика к юноше, старушки к своей соседке, хозяина к собаке, начальника к подчиненному, - любой росток этого существа, способный поселиться на нашей гибнущей планете.

"Я оптимист", - говорит себе реалист, глядя на то, как земной шар потопает в океане лжи, обманов, измен, недоговорок, искусственных улыбок, денег и зависти. Но что это? Что это за огромная густая тень, которая издалека наблюдает за происходящим?! Почему она не плачет?

Молодой глупый реалист, который был рожден оптимистом, но превратился в пессимиста, медленно идет по нескончаемому цветочному лугу. Такому просторному, что он, кажется, вот-вот устелет своим ковром весь мир.

Посмотрите, какое яркое солнце светит над его головой! А этот дурачок ничего не видит. Вокруг него лишь тени, которые неустанно шепчутся тут и там, здесь и тут.

Их глубокие и грустные голоса, полные мудрости, доброты, горечи и печали, ласкают шелковые лепестки беззаботных цветов. Они едва колышутся при дуновении ленивого ветерка. Он приходит с юга, принося с собой улыбки галлов и теплоту греков. Он прикасается к нашим сердцам, топит в них лед, заставляет задуматься о дне прошедшем. О дне испарившемся.

Этот дурачок все идет и идет, и он ведь даже не понимает, что путь впереди него бесконечен. Тени заливают разноцветный луг. Все становится невероятно черным и теплым.

Когда солнце окончательно убило способность юноши видеть, вдали показалась маленькая черная точка. Она была темнее всех остальных теней, которые устелили собой землю.

Реалист приближается, а точка растет. Сначала она превратилась в утонченную розу, потом в робкую березку, которая спрятала свои глаза он пытливых прохожих. И лишь сейчас, подойдя к ней так близко, можно понять, что это счастливая старушка. Ее морщинки, посаженные печалью и слезами, теперь светятся счастьем. Потому что ее помнят. Ее любят. И почему вдруг пессимист всплакнул? (Потому что она никогда не хотела, чтобы он плакал по усопшим. Они несут нам мудрость. Их нужно благодарить за это. Улыбкой).

Юноша задумался, улыбнулся старушке и побрел дальше.

В воздухе запахло философией. Странно, но описать этот запах невозможно. В нем чувствовалась любовь, непонимание, обида, отрешенность, забитость, одиночество и доброта. Да-да, такой набор ощущений. Странно, но этот запах на самом деле существовал. И никакому "Парфюмеру" не под силу его повторить.

А вот и его источник: невысокая фигурка в черной курточке и с сумкой на плече. Она стоит, обращенная лицом к заходящему солнцу. Оно напоминает ей о картинах художников-импрессионистов и творениях философов Нового времени. По ее левой щеке катится едва заметная слезинка. Фигура надеется, что ее никто не видит. Да она почти уверена в этом: если несколько лет тому назад, когда она захлебывалась в слезах, никто ничего не заметил, то чего говорить об этой мелочи сейчас. Действительно!

Оптимист встал рядом с ней и прошептал что-то на ухо. Фигура улыбнулась и глубоко вздохнула. Юноша еще никогда не встречал такого скромного смущения. Это неповторимо. Забудь, Гийом.

Оптимист, который есть реалист на самом деле, продолжает вести свой неминуемый путь. Он бредет, слушая мудрые шепоты, впитывая все, о чем ему сообщают тени. Он прислушивается к их мольбам, он выучивает их поэзию.

Вот луг заканчивается. А он казался таким бесконечным, таким ярким, таким цветочным и солнечным. Тени медленно оставляют этот мир, возвращаясь в свои потайные комнаты, где им тепло и уютно. Они не спеша заходят в домики, усеявшие берег узкой алмазной реки, садятся у окошка и наблюдают за всеми нами. Кто-то читает, кто-то поет, кто-то вяжет... но они всегда видят нас.

А что же с реалистом?

Он размеренно поднимается по высокому холму, как будто надеялся запомнить дуновение здешнего ветерка. Таких холмов вы не встретите ни на одной планете. Внутри него словно кипела кровь. Ноги реалиста покрылись волдырями от ожогов. Но он идет, закрываясь руками от яркого света. Позади него уже ничего не видно - тени закрыли ему дорогу в свой мир, теперь они лишь отдаленные советчики.

И вот свет ослабевает, а почва под ногами становится мене раскаленной. Юноша убирает руки от лица - они испачканы пеплом.

Он смотрит вперед - невысокая худая фигурка смотрит на него и улыбается. В ее глазах он уловил надежду, шанс на спасение. Быть может, ему никогда больше и не придется обращаться к теням? Быть может, он оставит их, наконец, в покое? Фигурка протягивает ему руку, и реалист, который теперь вновь стал оптимистом от природы, перешагивает резной порог, оставляя за собой улыбающиеся тени.


Metamorphosis II


Рику ехал в вагоне метро.

Он смотрел на лица улыбающихся людей, сидевших напротив него.

Желтый свет проникал в его раскрытую душу и растапливал многовековые осколки льда некогда треснувшей льдины.

Рику улыбался.

Его волосы вновь обрели свой первоначальный цвет, позабыв о ярко-оранжевом. Его тело вновь обернулось в одежду, которую ему действительно хотелось носить.

Рику шмыгнул носом. Все места вокруг него были заняты. Каждый, кто заходил в вагон, во что бы то ни стало старался сесть неподалеку от этого парня.

Двери закрывались, и поезд продолжал свой вечный путь. Только, наверное, путь странствий, а не скитаний.

Двигаясь в темных туннелях, его тело светилось желтым пламенем, растворяя всех тварей темноты и ослепляя падших ангелов.

Рику улыбался. Люди напротив него пристально смотрели в его глаза. Они видели там что-то, в чем они так долго ошибались,

в чем он когда-то так сильно ошибался сам...

Рику поднял голову. Над собой он увидел крышу вагона, обклеенную разноцветными рекламными плакатами. Они были такими яркими, что Рику вновь непроизвольно улыбнулся.

"Когда ты чувствуешь это...

Когда тебя вытягивают из болота, когда протягивают руку... все становится совершенно иным. Замерзает холодное пламя, и разгорается яркий огонь. Он сжигает тебя, но эта боль - как наркотик. Тепло, которое она нам приносит, стоит нескольких дней, проведенных в Аду.

Почему люди не умеют быть счастливыми? Почему их мирки боятся распахнуть свои врата и впустить в душу как можно больше лучей света, осветить каждый укромный уголок своего Я..."

Рику вновь вынырнул из своих размышлений и заметил на себе чей-то пытливый взгляд.

Он посмотрел вперед и заметил пожилую женщину, которая широко улыбалась и вытирала слезы, смачивавшие ее изрезанные морщинами щеки. Эти капельки светились радостью. Казалось, она видела перед собой чудо, таившее в себе то, на что старушка не могла наглядеться.

Рику улыбнулся ей в ответ, и язычок пламени вновь обжег его. А потом холод сковал его сердце...


Но это ведь ненадолго, правда?


(обещания существуют, чтобы их выполнять )

"Как горестно расставаться со старыми прогнившими листьями... С тем, что тебе было так дорого и важно".

"Побочные эффекты" наших дней растворяются при виде нее. Они пугаются и улетают, забирая с собой осколки утра и протыкая кинжалом милую Мэй Асакаву...


(о, бедняжка...)


Все наши "Великие Сражения" непредсказуемы. У каждого своя дорожка, которую кто-то на досуге для него начертил на старом листе ватмана в сарае.

Рику посмотрел на свои запястья. Сквозь слезы и множество улыбок он увидел следы от оков. Эти тонкие браслетики из засохшей крови скоро исчезнут... Как только ее пламя доберется до них... Совсем скоро.


Когда поезд остановился, юноша медленно встал со своего места и покинул вагон. Никто не двигался. Казалось, жизнь в метро решила подружиться со смертью. Хотя бы на время.


Рику остановился в центре зала и осмотрелся...


Темнота.


Поднимаясь по эскалатору, он увидел яркий свет. Юноша пошел быстрее. Все быстрее и быстрее. Как кровь, вытолкнутая из сердца.

Это маленькое пятнышко света двигалось к нему. Оно двигалось туда, где видело то, чего ему так долго не хватало.


Этим чем-то была любовь...


Спасибо


-- Моей бабушке, Анне Алексеевне, которая открыла мне глаза;

-- Ксюше Кирисик, которая открыла для меня запертые двери;

-- Брюно Бломму и Жан-Полю за то, что всегда готовы выслушать и дать совет;

-- Анечке Гержан, которая выслушала, обняла и поняла;

-- Моим родителям, без которых этого сборника бы не было. Без которых я не писал бы вовсе;

-- Ирочке из Сургута, которая понимает и любит меня.

-- Костяшке-деревяшке, который любит меня как брата, хоть и ругается:)

-- Вадиму Суслову за то, что кардинально изменил этот сборник;

-- Лине Самуиловне Лимарь, которая подарила мне частичку своего оптимизма;

-- Чипсику и Нюху за то, что ждали этот сборник;

-- Милен Фармер, которая далеко и всегда рядом;

-- Анне Гавальде за добрую улыбку;

-- Рафаэлю за его поэзию;

-- Чатам www.mail.ru за убийство одиночества;

-- Беляевой Галине Сергеевне за то, что разукрасила черно-белые странички;

-- Лорену Пинону за то, что ругает меня с неизменной периодичностью;

-- Мой университет

...и всех тех, кто рядом со мной, кто меня любит, понимает и пытается понять.


Ikinaro Himatahori


Raphael "La ballade du pauvre", перевод автора


37