# Карр

Алексей Игоревич Ильин

Это было новое для него чувство: он был теперь не просто призрак, неразличимый и невычленяемый из окружающего тумана. Теперь его звали, и он был - Карр, кто-то мог бы позвать его: "Эй, Карр!" - и он бы откликнулся; кто-то мог бы рассказывать: "Это было тогда, когда в наших краях объявился Карр", - и всем было бы ясно, о каком времени идет речь.

Ильин Алексей Игоревич

Карр

Origin: http://samlib.ru/i/ilxin_a_i/karr.shtml

Создан: 01/03/2008, изменен: 15/04/2013, 175k

Повесть: Проза, Фэнтези, Постмодернизм

Series: Время воздаяния

Это было новое для него чувство: он был теперь не просто призрак, неразличимый и невычленяемый из окружающего тумана. Теперь его звали, и он был - Карр, кто-то мог бы позвать его: "Эй, Карр!" - и он бы откликнулся; кто-то мог бы рассказывать: "Это было тогда, когда в наших краях объявился Карр", - и всем было бы ясно, о каком времени идет речь.

____________________________________________________________

А. Ильин

## Карр

черт поселился в трюме рюмки

он не был упрямым

он был веселым чертом

В. Щукин

"Про черта"

- Отвори дверь и войди.

Так началось его бытие в этом, сперва показавшемся ему странным, мире, слишком маленьком, хрупком, подчинявшемся своим особенным и неведомым законам: их приходилось постигать сходу, чтобы хоть как-то сохранить себя в нем, в первый же миг не оказаться вытолкнутым обратно, в привычный и знакомый океан внешней тьмы, где, как он понимал, ждет его немедленное и тяжкое наказание - за то, что оказался негодным, не справился с тем, что было поручено, или на самом деле не поручено, а он только вообразил себе это, в безумии ужаса отползая, извиваясь меж темных громад древних каменных плит, прочь, прочь, как можно дальше от той, самой древней и громадной, где возвышалась скорбная тень того, чье раздражение он имел неосторожность вызвать; отползая, бесконечно бормоча слова раскаяния, верности, готовности исправить, искупить...

...Первое в его новом бытии понимание, пришедшее вскоре, состояло в том, что сила, неумолимо влекущая всё обретающееся в этом непривычном мире к громаде материи, вокруг которой он, собственно, и образовался, не дающая свободно перемещаться в любом направлении пространства - здесь естественна, привычна и потому никем не замечаема; что единственное направление, в котором она все же разрешает перемещаться без каких-либо усилий, называется "вниз"; однако увлекаться и тут не стоит, поскольку рано или поздно это приносит страдание даже его полупрозрачному, полупризрачному телу. О, это не шло ни в какое сравнение с тем вечным страданием, на которое он был бы, или уже, быть может, обречен в том, породившем его, привычном, но теперь чуждом, запретном до времени мире, однако же и оно было неприятно, что и говорить. Он также узнал, что сияние, часто исходящее со стороны, противоположной "вниз" имеет такое свойство, как "цвет", и он может быть "голубым", "синим" или, скажем, "серым". В этом меняющемся сиянии его окружали странные, молчаливые существа, одни из которых, однако, несли в себе горячую густую силу, которую он и пославшие его так не любили, силу, несущую беспокойство и беспорядок, постоянно изменчивую и постоянно же изменяющую все, к чему бы ни прикасалась; другие, напротив, были приятно мертвы и покойны внутри себя, там он ощущал привычный и понятный ему порядок кристаллических решеток, древних слоев материи, не менявшейся со дня ее сотворения и не сулившей никакого беспокойства. Все же он смутно сознавал, что не они пока главные в этом мире, они пока бесполезны для него, ему нужно больше проникать в те, первые, неприятно беспокойные, даже опасные, но несущие в себе то, что, как он также узнал вскоре, звалось: "жизнь". Он быстро постигал все это, погружаясь в них и сливаясь с их неподвижными, но кипящими "жизнью" телами, проникая в их медленно-медленно текущие мысли, пока не слишком задумываясь над значением и смыслом многого из того, что он узнавал, оставляя это на потом, до тех времен, когда массы известного ему будет достаточно, чтобы делать собственные выводы и строить планы: благо чем чем, а временем - которое здесь также было непривычно для него, неудержимо стремясь невидимой для обитателей этого мира, но почти материальной рекой все в одном направлении - он располагал в избытке. Он - привыкший к тому, что Время - всего лишь одно из названий прихотливой вязи причин и следствий, покрывающей каменные плиты бесчисленных и бесконечных сводов тех "потусторонних" (это слово он тоже узнал только здесь, но пока не понимал ясно, что оно означает) пределов мироздания, откуда он явился, узоров, вырезанных там скорее для украшения, чем с какой-то определенной практической целью - с трудом постигал значения "раньше", "сейчас", "будет потом", "возможно"  - особенно последнее было для него загадкой: как это "возможно", когда оно или есть в том месте, которое здесь называется "будущим", или нет его там, никогда не было, и не будет?! Мало-помалу он смирился с этим, так и не поняв до конца. Заметил лишь с приятным удивлением, что незаметно для себя употребил здешнее слово "никогда" - то есть начал по воле направивших его сюда понемногу внедряться в плоть этого мира, и вытащить его отсюда будет теперь не так просто.

Шли дни, голубое сияние наверху сменялось непроглядной чернотой - и в первый раз, когда это случилось, он испугался, что в чем-то все же снова ошибся, не справился, и что его вернули назад для неизбежного наказания. Но - обошлось. Спустя короткое время голубое сияние вновь вернулось - он теперь знал: это называется "небо" - и потом, когда все повторилось, он уже не пугался, нет, он с удовольствием вглядывался в серый сумрак, давая отдых своему измученному новыми впечатлениями и знаниями рассудку; теперь ему почему-то казалось: в это время, когда знакомый ему бескрайний сумеречный океан как бы приближается к нему и проглядывает сквозь тонкую стенку реальности, окружающей его теперь, он может довериться ему, и положиться на его защиту, и немного отдохнуть.

Так прошло много дней, затем месяцев. Он уже знал многое, почти все, об окружающем его материальном мире: например, он знал, что настала "зима" и что вокруг сейчас "холодно". Он почти не страдал от холода, в его призрачном теле просто не было ничего, что могло бы его ощущать, однако мысли его текли как-то вяло, иногда он замечал, что пока лежал, распластавшись на "снегу", задумавшись о чем либо, проходил не один, и не два, а много дней, и только тогда приходило какое-нибудь другое размышление, и он, повинуясь ему, перемещался на новое место, не оставив никакого следа там, где был прежде, и снова замирал, медленно ворочая мыслями, как ворочает плавниками речное чудище-сом, притаившееся под водяной корягой на самом дне черного, так похожего на породивший и извергнувший его мир, омута.

Однажды, прервав размышления, он заметил, что снег, на котором он поместился, почернел, прокис, стал ноздреватым; в окружавших его существах, среди которых он уже различал деревья, кустарники и травы, пробуждается уснувшая до поры и не тревожившая его всю зиму растительная кровь. По всем этим признакам он понял, что наступает первая в его жизни здесь весна. К этому времени он уже узнал не только деревья, но и существа, более похожие на него самого в умении передвигаться в пространстве, а не только лениво и безропотно плыть по течению реки времени. Впервые проникнув в одно из них, крошечное, еле видимое от земли, он чуть не лишился чувств - если бы был способен на такое - от нахлынувшего на него ливня мелких, как дождевые капли, но бесчисленных желаний, страхов, мелькающих образов, мчащихся с бешеной скоростью бессвязных мыслишек (их невозможно было бы назвать мыслями), сливающихся, в конечном итоге, в один, древний, как сама жизнь, исступленный крик - "ЖРАТЬ!". Долго он потом пребывал неподвижно, не в состоянии прийти в себя и восстановить утерянное, поначалу казалось - навсегда, равновесие мыслей и чувств; вот оно - что так чуждо и так ненавистно породившему его миру мрака с его утонченной красотой и гармонией, основанной на покое и вековечном порядке, и немыслимой в отсутствие оных; немыслимой в этом жарком водовороте низменных страстей и безумных стремлений, несомненной целью которых в конечном счете может быть только абсолютное саморазрушение и хаос. О, в этот момент он даже ощутил нечто вроде горделивого превосходства высшего по всем меркам существа, и ему стало казаться, что владыки его и впрямь поручили ему некую неведомую пока, но, несомненно, величественную миссию: величественную, как величественно все в его родном, "потустороннем" мире, сравнительно с этим - мелким, хрупким и безобразным. Несколько времени он почти ненавидел его, и незнакомые доселе силы и умения мало-помалу поднимались из глубин его призрачного существа, набухая грозным, всесожигающим огнем возмездия и уничтожения.

Однако же все проходит. Еще зимой он научился спать, забавы ради, и уснул, сам того не заметив. Он не знал сновидений и просто очнулся спустя несколько часов, ранним-ранним утром, вскоре после восхода солнца. Он не любил солнца и обычно уходил от него в тень деревьев, хотя солнечные лучи и не могли нанести ему никакого вреда, проходя насквозь почти свободно, почти не встречая препятствия, только становясь при этом какими-то неестественными, больными, от них жухла трава, и место, подвергшееся их воздействию - его "тень" - долго еще "хворало", покрываясь в конечном счете пятнами лишайников и каких-то жирных волосатых листьев, прижимавшихся к самой земле, как ожидающие пинка, безвредные, но неприятные животные, вроде жаб.

Долго после того случая он избегал слияния с этими мечущимися в своем вечном всепожирающем инстинкте существами - равно, ползающими по земле, или мелькающими в воздухе - отдыхая по временам в покойных телах сумрачных елей, печальных ив и - мшистых валунов, еще более покойных и гармоничных.

Так прошло несколько весен и зим, не принесших, впрочем, ничего существенно нового, кроме неожиданного для него знания, что все в этом мире имеет, помимо свойства цвета - а также и множества разных других - свойство имени. Иначе говоря, существует такое слово, которое как бы принадлежит кому-то (всем), каким-то таинственным образом обозначая его и выделяя из сотен тысяч ему подобных? Раньше самая мысль об этом не приходила ему на ум. Движимый недавно открывшимся и, следственно, новым для себя чувством любопытства, он стал пытаться узнавать имена того, что его окружало. Оказалось, что небо зовется просто "Небо", что деревья имеют свои труднозапоминаемые имена каждое, и вскоре он все их напрочь забыл, кроме одного - "Алоэваа" - но зато не мог вспомнить, кому именно оно принадлежало; что валун, на и в котором он особенно часто любил отдыхать, зовется и откликается на имя "Тоолбуус"... ну, и многое другое.

Однажды, ранним летом, когда он как раз и отдыхал на этом своем - привыкнув считать его таковым - валуне, низко простершаяся могучая лапа ближайшей к нему старой, всей в лишайниках, ели вздрогнула и чуть прогнулась под тяжестью невесть откуда залетевшей и тяжко плюхнувшейся на нее птицы. Птица была крупная и, что очень приятно, глубоко черного цвета, вся, от мощного клюва до кончика хвоста; черные же, бойкие глазки поблескивали, напоминая ему встретившееся однажды во время редких прогулок по лесу растение, именем которого он в ту пору не интересовался, с единственной черной ягодой в центре розетки из четырех светло-зеленых листьев.

- Как твое имя? - вдруг беззвучно спросил он у птицы, неожиданно для самого себя, то ли повинуясь какому-то безотчетному движению ума, то ли просто по привычке.

К его удивлению, также новому для него чувству, птица не ответила, как доселе отвечали, не задумываясь, все существа, к которым он обращался с этим вопросом. Она несколько времени созерцала его, то одним, то другим глазом, словно призрачность его тела нисколько не была для нее помехой.

- Кар-р! - наконец хрипло заключила птица, как-то неловко махнула крыльями и немедленно скрылась из виду со скоростью, еще раз вызвавшей его удивление - будто растаяла, затерявшись в верхушках соседних елей.

* * *

Долго затем размышлял он над этим событием - а что это именно событие, знак, он не сомневался и минуты.

Мысль о том, что это был вестник от направивших его сюда, он, немного поколебавшись, отбросил. В конце концов, если вестник - что за весть он принес? Никакой, если не считать прощального крика. Да и был этот вестник на редкость материален, веществен, не веяло от него никакой потусторонностью, а скорее дымом пожарищ, кровью, падалью... Нет, был он плоть от плоти этого еще не вполне знакомого и понятного мира, его беспорядка, суеты в единственно неизбывном его стремлении ЖРАТЬ...

Какой же знак явил он ему, не просившему и не ожидавшему ничего подобного?... Хотя... В этом мире, где всякая мошка и травинка имеют от рождения свое имя, он один был безымянным, он один не мог быть назван, окликнут, помянут добром, или худом. Исключая все заведомо нелепое и невозможное, оставалось предположить - то было последнее, чего не хватало ему и что оставалось получить, чтобы стать уже неотъемлемой частью этого доверчиво приютившего его мира - собственное имя.

- Карр... - произнес он, еще несмело, и впервые звук его бесплотного голоса потревожил тишину леса и разнесся картавым, щелкающим эхом.

- Карр, - повторил Карр, уже привыкая к звучанию этого слова и примеривая его на себя. Это было новое для него чувство: он был теперь не просто призрак, неразличимый и невычленяемый из окружающего тумана. Теперь его звали, и он был - Карр, кто-то мог бы позвать его: "Эй, Карр!" - и он бы откликнулся; кто-то мог бы рассказывать: "Это было тогда, когда в наших краях объявился Карр", - и всем было бы ясно, о каком времени идет речь.

* * *

Спустя еще несколько дней, а может, недель - Карр не обратил на это внимания - он задумался, что неплохо бы иметь также и какое-нибудь тело, более привычное и пригодное в этом мире, более вещественное и осязаемое; ну, и, в конце концов, все вокруг имели какие-нибудь такие тела, кроме, пожалуй, духов воздуха и воды, похожих скорее на него теперешнего, но, впрочем, совсем не беспокоившихся по этому поводу. Зачем ему такое тело, он не понимал еще ясно, но чувствовал, что одного лишь имени, нареченного ему новым пристанищем, недостаточно, что вещественная, тварная оболочка для его призрачной сущности еще пригодится и даже, быть может, окажется необходимой в исполнении миссии, с которой он здесь явился. Правда, суть этой миссии - изначально не вполне ясная ему - стала со временем и совсем расплываться, пока не превратилась в смутное ощущение, стремление приводить все вокруг к красоте и гармонии покоя и мрака.

Карр стал поначалу лениво, а затем все более и более настойчиво подыскивать себе такую вот вещественную телесную оболочку и, однако же, быстро убедился, что ни одно из встреченных им существ не обладало подходящей, такой, что могла бы во всех аспектах наилучшим образом отвечать возложенной на нее задаче. Не колеблясь долее, он решил скроить себе то, что было ему нужно, подобно портным, о существовании которых Карр, конечно же, не подозревал, и которые, правду сказать, едва ли могли существовать в те отдаленные времена.

Первым для этой цели он избрал здоровенного, почти черного волка, на свою беду рыскавшего уже пару дней неподалеку. Почуяв приближение Карра, волчина стал как-то странно припадать на мощные передние лапы, злобно щеря пасть с огромными желтыми, еще не стершимися клыками, но и жалобно поскуливая при этом. Карр легко просочился, влился в него; желтые, горящие ненавистью и страхом глаза потухли, полуприкрылись, стали какими-то мертвенно белёсыми, как у снулой рыбы, затем распахнулись, уже пылая мрачным черным пламенем отворенной бездны. Карр бросил волчиное тело с обрыва на крупные свежие осколки большой кварцитовой скалы, разбитой им для этой цели еще накануне. Он вынырнул из уже готовой обрушиться на них туши чуть позднее, чем следовало, и на мгновение все же успел почувствовать безумный ужас и боль разрываемого на куски тела. Прогнав это ощущение, он взглянул на то, что получилось, и остался доволен; все прошло, как было задумано - ошметки еще теплой, только что кипевшей живою силой плоти были раскиданы кругом, клоки шерсти облепили лезвия страшных орудий его, но большая часть волчиного тела сохранилась так, как это и было нужно - голова осталась почти нетронутой, конечности были отсечены чисто, как скальпелем, не нужные Карру кишки вывалились безобразной кучей, но их ничего не стоило отбросить в сторону, куда уже понемногу слетались крупные черные птицы. Он не торопясь наметил двух из них: для его цели нужны были самые крупные - и метнувшись к ним, в одно мгновение сдавил их мощные, специально приспособленные природой для неустанных хриплых проклятий глотки беспощадною судорогой ужаса. Стая разлетелась - хотя неохотно и недалеко - но две птицы, намеченные им, камнем рухнули на песок; побившись в конвульсиях удушья, они затихли. От них не было нужно ничего, кроме когтистых лап. Все же немного маловаты, - помыслил Карр, - но ничего, за пару месяцев подрастут. С минуту он задумчиво глядел на безжизненные обрубки, затем решил забрать также твердые, как гранит, черные клювы - пока еще не зная, как их использует. Мысль, что один из этих клювов, быть может, совсем недавно подарил ему его имя, совсем не тревожила его.

...Вскоре под обрывом уже никого не было, лишь валялись, терзаемые вернувшейся стаей, останки не нашедшей употребления плоти; кровь давно впиталась в песок, или просочилась тонкими ручейками меж камней, меж древних каменных плит, исчезла, испарилась, отдав заключенную в жилах еще недавно живых тварей горячую свою силу, добавила свой тихий голос к мириадам других, взывающих от лица земли к уже заметно вечереющему небу позднего нежаркого лета.

* * *

Той же ночью Карр принялся из добытых деталей складывать первое в своей жизни органическое тело. Чувство новизны этого занятия с лихвой восполняло неуверенность, и даже сознание того, что у него, в сущности, нет вполне четкого плана, что и как он собирается делать, не смущало его. Задуманное им было нелегко; ну как, в самом деле, будучи призраком бестелесным, свободно просачивающимся в толщу скал и не имеющим ни рук, ни когтей и зубов, ни клешней, ни клюва, наконец, какого ни на есть - ведь в обладании чем-то подобным он именно и нуждался! - хотя бы просто собрать вместе, во сколько-нибудь цельную конструкцию разрозненные куски еще продолжающей сочиться кровью плоти, костей, тех же самых когтей и клыков, не говоря уже о том, чтобы сплотить их в едином замысле, сделать единым целым, заставить действовать как единое целое, подчиняясь воле духа, населяющего и одушевляющего их, притом действовать целесообразно, безошибочно, гармонично...

Он заставил работать на себя сотни, а может, и тысячи мелких живых существ, к своей беде подвернувшихся ему в тот час - он не считал их, как некогда не считал своих рабов, изнемогающих под гнетом взваленного на них труда, древний властелин, большую часть своей земной жизни поглощенный одной лишь мыслью - успеть возвести себе грандиозное убежище, чтобы укрыться в нем, когда придет за ним рано или поздно общая хозяйка всех живущих, всех, в чьих жилах течет неистребимая сама по себе, но легко отнимаемая сила жизни.

Одни - стаскивали и, напрягая последние силы, удерживали вместе разрозненные части плоти, утопая и оставаясь погребенными в ней, когда Карр, подчиняя ее своей воле, смыкал рваные края, заставляя ткани, часто разнородные, срастаться и становиться единым целым, облекаться покровами, так что спустя некоторое время нельзя было даже угадать, что служили они когда-то частями порою даже разных организмов - он, готовясь к работе, прихватил еще пару-тройку, подумав, что некоторые их детали могут оказаться ему полезны. Другая масса его маленьких рабов - временных, кому повезло потом незаметно освободиться от его беспощадной леденящей воли, и уползти куда-нибудь подальше от того страшного места - помогала придавать определенную форму конечностям, выгибая и растягивая их, как виделось ему правильным для достижения вожделенной целесообразности и гармонии. Пальцы и когти на передних и задних лапах были еще, как он и предполагал, маловаты, но тут уж он был уверен, что сможет заставить их постепенно подрасти до нужных размеров.

Незадолго до рассвета работа была окончена. Карр смотрел на получившееся страшилище; впрочем, в его представлении оно вполне заслуживало одобрения: он не просто был уверен, но знал, что эти глаза и уши будут видеть, слышать и сообщать ему о присутствии крошечной землеройки где-нибудь в ее норке, в поле, у края горизонта; ставшие после ухода прежней жизни белоснежными с чуть синеватым отливом клыки будут без труда превращать в песок камни и перекусывать пополам нетолстые деревья (лишь бы поместились в пасти); страшные когти со временем будут в состоянии разорвать пополам лошадь, или - если бы вдруг появилась такая фантазия - бережно, ничуть не повредив, выхватить из воздуха муху, чтобы затем аккуратно оторвать ей по очереди все лапки, крылья, а затем заняться волосками на теле - каждым по отдельности. Особенно его позабавила мысль приладить подобранные им тогда под обрывом клювы над ушами, наподобие небольших рожек - там они все равно не могли бы действовать, как положено, но Карр решил, что справится с этим позже. Самое же главное было то, что обескровленные жилы не будут теперь, более никогда не будут заливать его совершенное в своем роде сознание тем бессмысленным, безумным и всеразрушающим - "ЖРАТЬ!", способным в одно мгновение превратить его самого в такое же мечущееся ничтожное существо, рано или поздно обреченное, как и все в этом мире, лишь на саморазрушение и забвение в пучине хаоса.

Пока еще новое тело выглядело чуть помятым, вялым вытянувшимся мешком, но это был первый опыт творения в его скупом на созидание бытии, и он хорошо знал, что уже не расстанется с ним ни за что.

Торопясь до настоящего рассвета, Карр проделал все завершающие ритуалы, чтобы окончательно закрепить и придать устойчивость подвергшейся - он хорошо понимал это - чудовищному надругательству живой в прошлом материи. Немного опасаясь ее мести, еще помня тот свой первый, с непривычки ошеломивший его и надолго выбивший из равновесия, опыт, да и все последующие, вынужденные, но от того не более приятные, он приблизился к своему творению и - бросился в него, как тогда, с обрыва.

* * *

Вопреки его опасениям ощущение не было неприятным. Немного непривычным, да, ведь раньше он проникал в существа, прекрасно обходившиеся без его присутствия - они самостоятельно двигались, переваривали съеденное, гнали кровь по жилам, пугались резкого движения на самом краю поля их зрения и инстинктивно прятались где-нибудь под камнем, в тени... Даже деревья прекрасно существовали в своем почти совершенном покое, медленно перекачивая вверх и вниз соки и поворачивая листья к солнцу, к которому Карр так и не смог привыкнуть. Ну, и не говоря уже о камнях, скалах, которые вообще не нуждались ни в ком и ни в чем, кроме вечности.

Теперь за все отвечал он сам. Он должен был приказать лапе, чтобы та разжала когтистые пальцы, а затем обхватила ими ветвь ближайшего дерева, чтобы не дать всему телу упасть, когда то пошатнулось; он должен был приказать голове, безвольно опущенной на мохнатую грудь, подняться, чтобы он мог видеть что-то впереди себя и, самое главное, он - он сам - должен был теперь поддерживать внутри сотворенного как бы в насмешку над живою природой тела что-то взамен изгнанной им жизни, что-то, что давало бы ему силу, и славу, и державу ныне и во веки веков...

И он приказал голове своей подняться, и приказал глазам своим отвориться и зажечься черным негасимым пламенем извергнувшей его бездны; он приказал хребту выгибаться дугою, а ребрам - подниматься и опадать; и он поднял свою страшную неживую морду еще выше, к бледнеющей уже в рассветном сиянии луне, распахнул агатово-черную пасть с мерцающими жемчужинами клыков, и приказал своему, теперь уже новому, горлу и связкам впервые издать хриплый и леденящий душу всего, что ни есть живого окрест, рев, вложив в него всю скрытую до времени силу и вдруг охватившее его торжество: - К-а-а-р-р-р-р!..

* * *

...Уже к полудню место страшной вивисекции, опустевшее еще на рассвете, совсем утратило признаки жизни: трава и листья на деревьях даже не пожухли, но стали сухи и ломки, как стекло; при малейшем прикосновении, даже дуновении ветра, они рассыпались в почти невидимую глазом коричнево-серую пыль. Вскоре вся поляна поблекла, затем почернела, как пожарище; казалось, самая земля утратила свое естество и отказывалась давать новую жизнь хотя бы залетевшим случайно издалека семенам трав - мертвыми оставались они, ложась на эту поруганную, пережившую более, чем она могла выдержать, и оттого обезумевшую и потерявшую жизнь почву. Прошло лето, заморосили дожди, превратив ее в месиво серо-черной грязи, затем холод зимы сковал ее на время, и следующей же весною то место навсегда стало гиблым, его далеко обходили звери, и даже птицы старались не пролетать прямо над ним - черной, почти совершенно ровной язвой среди зелени деревьев летом, или белизны покрывающего их снега зимой - и забирать влево или вправо...

* * *

Карр после той ночи по укоренившейся уже у него привычке завалился спать в какую-то берлогу, выгнав из нее предварительно неведомого ему довольно крупного зверя; понадобился для этого один лишь только взгляд пылающих черным пламенем глаз. Все же показалось ему там тесновато и грязно; но чувствовал он себя, однако, таким уставшим - и это ранее было ему неведомо - что не стал обращать ни на что внимания, включая сюда явное отсутствие так необходимой ему доли гармонии и эстетики, и проспал, вернее, забылся бесчувственным сном без сновидений долгие трое суток.

Очнулся он от ощущения подступившей угрозы. Еще не открыв глаза, он понял, что, несмотря на все ухищрения, новое тело, оставшись без его присмотра и заботы, уже готово распасться и расползтись ошметьями быстро тухнущего мяса; не открой он глаза тогда - через несколько часов ему уж нечего было бы открыть. Однако сейчас не было еще поздно. Он поспешно выбрался из своего логова, пошатнулся, ибо сказывалось пока отсутствие привычки к такого рода передвижениям, но все же удержался и стал спешно приводить себя в порядок. Все было не так страшно, как ему сперва показалось. Он прошелся внутри себя по всем мышцам и связкам; особое внимание уделил тем, что были только недавно срощены из разнородных тканей и оказывались, таким образом, наиболее уязвимы. Бережно, но уверенно, как опытный музыкант, пробежался по нервам, успокаивая их поднимающееся гуденье. Он напоил свою новую оболочку, каждый ее теперь навеки безжизненный нерв, каждую мышцу и каждое сухожилие силою, спешно зачерпнутой в хорошо ему известных и от века питавших его призрачное существо далеких кладезях мрака, и от этого все внутри вновь пришло в тщательно соблюдаемый им порядок. Теперь от этого порядка, - подумал он, - зависит и сама его жизнь, ибо потеряв свою органическую оболочку, он будет извергнут отсюда - неизбежно и уже окончательно; о том, что последует за этим, ему и думать не хотелось.

Какое-то время (с десяток лет) пребывал Карр в некотором беспокойстве, полагая, что теперь слишком большая часть его внимания будет рассеиваться просто на поддержание целостности этой земной оболочки - при том, что с каждым годом она нравилась ему все более и более: тело налилось силой и грацией, каждое движение так и поражало своею плавностью и грозной красотой; члены и органы окончательно смирились друг с другом и своею участью и уже не помнили, что были некогда частями разных существ, подчас даже враждебных друг другу; стали дивно соразмерны, умелы и послушны его воле.

Однако же настал день, когда он ощутил пришедший издалека, из его прошлой жизни, от его темных повелителей, недоступный восприятию кого бы то ни было в этом мире, кроме лишь его одного, приказ - отправиться, притом немедленно, куда-то, тоже далеко от его нынешнего прибежища - куда-то, где плещется много соленой воды (он до той поры не знал, что ее может быть так много, и что она бывает соленою), и - просто стоять, смотреть вдаль и слушать. Как долго? Чего ждать? Ответа не было. Он заметался - было ясно, что в нынешнем своем, скроенном наобум, без расчета на дальние путешествия, теле ему не добраться куда приказано, тем более - немедленно. Тут надобно, отринув все земное, переноситься чрез время и пространство в прежнем его призрачном обличьи... бросив свое творение на невесть какое время?! Что будет с ним? То есть, ответ на этот вопрос он теперь знал  - ничего уже не будет, не найти будет даже следов его по возвращении. Можно было бы, конечно, начать тогда все сначала, но почему-то самая эта мысль показалась Карру ужасной. Опять? Сначала?!

Озарение пришло, как это обычно бывает, неожиданно: он рванулся к своему давнему знакомому валуну Тоолбуусу; тот по прошествии всех этих лет врос уже порядочно-таки в землю и весь был покрыт лишайником; однако же, найти его можно еще было без труда. Карр, зажмурив глаза, как был, в своем драгоценном, такою ценой сотворенном для себя воплощении, бросился к нему и в него, как делал некогда. К его неописуемому облегчению - еще одно сугубо земное чувство? - тело его последовало за ним, не совсем легко и охотно, но все же протиснулось в покойную и прохладную плоть камня и растворилось в ней, так же, как растворился и он сам. И дело, вероятно, было в том, что изгнанная из него жизнь более не мешала ему, безжизненное, оно легко становилось частью неживого. Здесь, был уверен Карр, оно может храниться неограниченно долго, пока он сам будет странствовать; вот только... удастся ли потом извлечь его отсюда? и не повредить при этом? С отчаянной решимостью он выпростал наружу лишь самого себя - призрачный контур, о который, однако же, спотыкается и в котором портится, как вода в грязном сосуде, солнечный свет. Затем он вновь погрузился в каменную плоть валуна; без труда, к своему удивлению, нашел растворенное в ней тело; погрузился также и в него. Затем попытался выбраться вместе с ним - это оказалось немного сложнее, чем он думал - тело все время соскальзывало - но все ж таки возможно. Карр возликовал.

* * *

Его путешествие не составило, как и можно было ожидать, ничего особенного. Карр поступил, как поступил бы любой, обладающий крупицею здравого смысла: преодолевая земное притяжение - он уже давно знал, как это называется - он поднимался все выше и выше, пока на ставшем сильно круглиться горизонте не разглядел полоску глади, судя по редкому блеску - водной. Он догадывался, что это и есть та цель, к которой его направляли - реки, даже крупные, он оставил без внимания, далеко под собою. Дальнейшее было делом нескольких часов. На рассвете следующего дня он уже находился (про себя он начинал думать - "стоял") на узкой полосе песка и гальки, омываемой холодным прибоем. Карр просто стоял и ждал; чего именно - ему не сказали, а самому ему было все равно. Он "простоял" так все утро; поднявшееся солнце даже в зените висело не слишком высоко, и почти не грело; это его также не заботило. Наконец подошел вечер, очень светлый, мало отличавшийся от утра, затем ночь, также какая-то жидкая, серая. И тут он вновь почувствовал, что устал. Он не стал размышлять об этом странном деле, а просто погасил взор свой и провалился в ставшее уже привычным забытьё.

И вдруг увидел сон, первый в его жизни.

Даже нет, конечно, не сон, а только фрагмент то ли сна, то ли какого-то видения, будто бы не стоит он на берегу, а выходит из волн, теплых, плещущих под пылающим прямо над головою жарким солнцем. Он имеет облик: багряная чешуя покрывает все его могучее и прекрасное тело, и семь гордых голов, возвышающихся на семи высоких, как колонны, и также могучих шеях, и десять острых, как осколки кварцита, рогов венчают их. И восседает почему-то на спине его странное двуногое существо - даже сквозь чешую ощущает он прикосновение нежной плоти к его перекатывающимся могучим спинным мышцам. Голова существа покрыта густой и очень длинной шерстью, спускающейся далеко вниз, и... - лицо? его обращено вперед, куда выходит Карр из теплых вод, и глаза на том лице пылают тем же черным негасимым огнем!

...Наутро все повторилось, как и накануне - солнце взошло, село, настала призрачная, чуть сероватая, ночь. Но спать ему уже не хотелось, и ничего особенного он уж не видел. Проведя так несколько недель, он решил, что более от него ничего не требуется, и вернулся назад, к месту своего, ставшего уже ему привычным, убежища. Достав из глуби валуна свое драгоценное тело, он влез в него, растянулся прямо посреди небольшой полянки, где мало-помалу врастал в землю валун, и уснул на несколько лет. За все это время никаких более снов или видений ему не было.

* * *

Так Карр обрел свое земное бытие и облик - в котором его знали, почитали и боялись на протяжении многих веков.

* * *

О существовании людей Карр узнал вскоре после своего пробуждения. Была осень, сухая и ясная, но прохладная. Он сидел на опушке в тени поросшей всякой растительной мелюзгой скалы, когда лес за его спиной застонал, затрещал выстрелами безжалостно и безо всякой осторожности ломаемого валежника, заголосил странными, незнакомыми Карру криками, брызнул во все стороны обезумевшими от собственного тарахтенья сороками. Карр не двигался, только с некоторым любопытством наблюдал. На опушку, кося налитым кровью и ужасом глазом, выскочил лось, пробежал еще, но вскоре упал, нелепо загребая длинными, сильными, хоть и нескладными на вид, ногами с острыми, как кремнёвые ножи, раздвоенными копытами, страшными в бою, однако уже, как сразу понял Карр, бесполезными. Он взглянул внимательнее и увидел торчащую из-под лосиной лопатки жердину, глубоко ушедшую в тушу животного и, вероятно, отсчитывающую последние мгновения жизни лесного громилы, которого и сам Карр не стал бы трогать без нужды и спроста. Лось последний раз как-то жалко вздрогнул и затих. Карр наблюдал. Из леса уже снова доносился треск шагов кого-то, идущего уже открыто, не таясь, звук каких-то странных, похожих на грубые птичьи, голосов. Вскоре опушка украсилась ватагой странных двуногих существ с головами, покрытыми длинной шерстью; Карр еще успел заметить, что в передних конечностях странные существа эти что-то держат, успел почувствовать какую-то смутную угрозу, прежде чем накрыло его будто соленой водяной горою воспоминание: вот он, неузнаваемый, громадный, бредет к берегу в омывающих мощные его лапы теплых волнах, а на спине его, касаясь ее багряной чешуи нежной плотью - такое же, двуногое, с такой же шерстистой головой, и только с полыхающими чернотой, точь-в-точь, как и у него самого, громадными глазами!

Хорошо, что он вспомнил про эти глаза, ибо вслед за тем тотчас же вспомнил, что у существ, вышедших из лесу, глаза-то были обычные - звериные. И немедленно морок воспоминаний рассеялся, а Карр увидел летящую прямо в его черную мохнатую грудь жердину, такую же точно, как только что у него на глазах лишила жизни могучего лося. Конечность - "рука", как он впоследствии выучил - существа, швырнувшая жердину, еще как бы замерла в воздухе неподвижно. Время послушно остановилось, вернее, Карр просто сделал шаг и вышел из его потока. Небывалая для него ярость поднялась из самой глубины, выплеснулась в глаза, те самые, бывшие волчьи, черное адское пламя рванулось из них, и когда он вновь вернулся в странную эту, невиданную нигде более реку Времени, жердина, которой оставалось до его открытой и беззащитной груди не более вытянутой руки, внезапно осыпалась почти невидимым глазу прахом.

Карр, верно, был в тот миг невиданно грозен. Но существа вместо того, чтобы бежать от этого ужаса что есть силы, только повалились ничком, кто где был, и застыли, будто умерли. Карр знал, что это не так: вечная уловка, хитрость слабого перед сильным, - он подошел к бросившему в него жердину, сам в первый раз встал на задние лапы, поднял несчастного когтистыми передними и попросту разорвал пополам. Кровь бросилась было бить из разорванных жил, но тут же на лету застывала и оседала тем же, почти невидимым коричнево-серым прахом; вскоре и все тело почернело и, грянув оземь, рассыпалось, как догоревшая в буйном лесном пожаре толстая сосновая ветвь.

Странные существа и тут не разбежались, как можно было бы ожидать от животных - казалось, даже малейшая искра здравого смысла была им неведома. Вместо этого они вновь завопили своими шальными голосами и стали то подниматься, воздевая свои ... руки? к небу, то снова бросаясь ниц. Карр равнодушно отвернулся и скрылся от них в скале.

Несколько дней после этого он почти не выходил оттуда, с удивлением размышляя о том, что странные эти существа немного позабавили его. За многие годы он привык к окружавшим его животным, птицам, растениям, камням и ручьям с населявшими их мелкими и слабыми духами; они уже не могли его удивить чем-то новым, и мало интересовали его. Но эти - люди? как прочел он в простых и медленных мыслях окружавшего леса - он чувствовал к ним интерес, сначала просто как к чему-то новому, диковинке, но затем стал догадываться, что они и дальше будут занимать его своею непонятностью, непредсказуемостью, абсурдностью своего поведения, своею непохожестью на окружавший его доселе мир, будто занесены сюда... будто занесены сюда, так же как и он, чьею-то могучей волею! чьим-то повелением, с какой-то, как и у него, быть может, великой миссией, в которой он не чувствовал ни капли гармонии или красоты, но которая, тем не менее, уже не была чужда ему  - но была забавна и занимательна!..

Он понял, что хочет увидеть людей вновь.

* * *

Его желание, как это часто бывает, исполнилось, и даже раньше, чем можно было ожидать.

Он еще проводил время, погрузившись в ту самую скалу, имя которой так и не потрудился узнать. Близились сумерки, когда в лесу вновь послышались шаги, не беспечно шумные, но и не крадущиеся: множество ног шло спокойно, без спешки огибая коряги и валуны, аккуратно наступая на сухие ветви и листву, не боясь издаваемого треска и шороха, но и не превращая их в оглушительный шум.

Наконец, люди вышли на опушку и стали неплотным полукругом перед скалой, в которой притаился Карр. Он жадно вглядывался в их серые в крадущемся сумраке фигуры: все - на задних конечностях, передние - свободно опущены вдоль тела, длинная шерсть на голове падает... красивыми! волнами до бедер... Он вглядывался в них и пытался понять, что сейчас нужно будет делать - например, нужно ли будет их убивать, спасая безжизненное существование своего, теперь уже поистине прекрасного тела, - и, пожалуй, впервые не мог понять этого наверное.

Тем временем выяснилось, что они пришли не с пустыми руками, а приволокли с собою какую-то колоду, то ли деревянную, то ли каменную, по виду очень древнюю и тяжелую. Как они, казавшиеся такими слабыми и хрупкими, сумели дотащить ее сюда, показалось Карру удивительным... затем он вспомнил летящую в его грудь жердину, и задумался, а не ошибался ли он на их счет. Показались также какие-то мешки, их бросили на увядшую и сухую уже траву. Колоду, надрываясь, установили между собою и скалой, ближе - к ней. Поближе к себе начали стаскивать и складывать сухой хворост, сучья, затем пару стволов потолще; при этом вокруг них в сгустившемся сумраке посверкивало что-то - Карр подумал было, что это какие-то ножи, но отбросил эту мысль, как заведомо нелепую.

И наконец Карр увидел земной огонь. Нет, он, конечно, видел много раз лесные пожары, когда от удара молнии, или вспыхнувшего под сгустившимся светом жаркого летнего солнца сухого мха, выгорали дотла целые леса; Карр иногда любовался этим зрелищем, бестелесно поднявшись повыше, откуда хорошо были видны длинные стелющиеся, или поднимающиеся колоннами вверх клубы дыма и объятые нечувствительным на такой высоте и расстоянии пламенем, ломающиеся, как прутики, сосны. То всегда была стихия, неподвластная никому в этом мире, кроме, быть может, самого Карра, но ему трудно было бы найти причину, чтобы захотеть властвовать над ней. Помимо нее он, разумеется, знал очень хорошо стихию черного всесожигающего пламени мира, который, породив, изгнал его сюда. Эта стихия, не затухая, бесновалась в черных его безжалостных глазах: он мог использовать ее мощь, но сказать, что властвует ею, не дерзнул бы.

И никогда, никогда не предполагал он, что есть в этом мире кто-то, в чьей власти повелевать живым огнем. Подозрение, что это неспроста, что его недавняя догадка находит все новые подтверждения, усиливалось. И контуры смутного, не дающегося пока разуму знания, начинали мало-помалу проступать в его памяти, точно контуры древних руин под волнами неотвратимо мелеющего моря.

...Тем временем разожгли большой костер. Жаркое, яростное пламя встало торчком до середины стволов окрестных сосен, как живое, в диком и прекрасном в своей дикости танце. Карр увидел, что люди двинулись вокруг огня и начали издавать свои птичьи звуки, но на этот раз они были... или это только почудилось?.. Прекрасны? Он не верил более своим глазам, ушам и самому себе; он вышел из скалы, бесплотный, чтобы грубые чувства его земного тела не обманывали его. Люди, конечно же, не могли видеть его призрачного облика, изломанного в мечущихся сполохах рыжего сумасшедшего огня, однако почувствовали - тотчас, и их танец - он уже не сомневался, что это был именно танец - и пение стали еще более пылкими и - он уже не мог не признать этого - прекрасными, хотя и красота эта, и гармония были совершенно чужды ему, ибо рождались живою жизнью и принадлежали только ей. Тем не менее, он, исчадие безжизненного мрака, купался и тонул в этих чуждых, запретных для него доселе потоках и понимал, что не хочет, чтобы это прекращалось, хотел, страстно желал продлить, задержать эти новые для него ощущения.

Он стал без труда читать мысли поющих людей и вдруг понял, что они - разумны! Нет, это был не медленный и мудрый разум сосен, или живой земли, или, наконец, простой и беспокойный - птичий; нет, это был разум почти равный его собственному, правда, отчасти еще неоформленный и не совсем проснувшийся, но, несомненно, разум высших существ! Он продолжил поиски в их мыслях, только теперь куда более осторожно и уважительно; на него обрушилась лавина новых понятий: уже знакомые ему "руки", затем - "лицо", "волосы", "ладони". Его окружили слова, не совсем ему понятные - "сын", "мать", "род", "честь". "Муж", "жена", "женщина", "ребенок". "Добро" и "зло" он отложил в сторону как совершенно чуждые ему. Появилось имя для того, что сам он никак не мог определить в них - "душа". Чем-то заинтересовали, задели "сострадание" и "благодарность"; и врезалось навсегда, точно огненными кругами отпечатавшись в глазах, непонятное - "любовь".

Его поразило, как эта непонятная, какая-то абсурдная "любовь" крошечным язычком живого огня пылала в каждой людской "душе", что, по-видимому, и делало её - "душою", а разум - разумом высших существ, несмотря на явно животную природу его обладателей. Сравнивая их меж собою, он пришел к выводу, что разница, и огромная, определялась, главным образом, тем, в каком отношении сила этого огонька у каждого из них находилась к силе уже привычно для него рвущегося из самой глубины их естества того самого, древнего, исступленного крика - "ЖРАТЬ!". Он также сравнил их с собою и нашел, что если со всеми, само собою разумеющимися оговорками применить термин "душа" и к нему самому, то становится понятным его с этими существами сходство, ибо одинаково пылало в них скрытое, не до конца постижимое ими, могучее, дающее силу и разум пламя, вот только зажжено оно было некогда от разных источников - рыжее абсурдное пламя жизни и черное, убийственно строгое - мрака и забвения.

Вскоре он наполнился всеми этими новыми впечатлениями, понял, что с него пока хватит для размышления над ними, и, так и не замеченный, скрылся в скале.

Костер догорел. Люди, давно прекратившие танец, стащили мешки к древней колоде и вывалили их содержимое на нее и рядом. Там оказались ягоды, связки грибов, свежезабитые животные ("ягнята" - прочитал Карр в их усталых мыслях) - их кровью были вымазаны последовательно: верх колоды ("жертвенника"), а затем лица и руки людей. Были выложены какие-то узоры из цветных камешков... Кажется, все. Карр провалился в сон.

* * *

И страшен был сон его. Карр вспомнил и осознал все: все, что потонуло в его памяти за долгие годы существования здесь, и то, зачем его послали сюда, и даже то, что он сделал не так, неправильно, чем прогневал скорбную тень в могучем мрачном мире, породившем, укрепившем и направившем его, и давшем ему поручение, великую, по замыслу, миссию; она и была такой, пока он не провалил, не сделал ее бессмысленной, попросту опоздав к ее совершению, попросту задержавшись где-то по каким-то теперь совершенно забытым делам, и не стал ныне жалким подобием того, кем должен был явиться; посмешищем и почти преступником.

Он вновь увидел себя в волнах теплого моря; как под жарким солнцем он, Зверь, выходит из волн, багряно-красный в обжигающих лучах; одна из глав его поражена страшною раною, но исцелела. И все, кто видит шествие его, поклоняются ему, и пославшему его, и давшему ему силу, и державу, и власть над всяким коленом и народом на сорок два месяца[1].

И также видел он другого, подобного ему зверя, выходящего из земли. И тот заставлял все колена и народы поклоняться тому, кем Карр должен был стать, но не стал, а только лишь узнавал себя в своем видении; и чудесами, которые дано было творить тому, другому, тот обольщал живущих на земле, и заставлял поклоняться Зверю и сделать его образ, и дал его образу силу говорить и действовать от его имени, так чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу Зверя. И он сделал бы так, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам положено было бы начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя было бы ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его - если бы только Карр не опоздал, исполнил бы свою миссию, как должно.

И вновь видел он себя - как среди вод многих, омывающих его теплыми волнами, несет он на себе жену, облеченную в порфиру и багряницу, украшенную золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держит она в руках золотую чашу, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; волосы ее распущены и ниспадают красивыми волнами до пояса, лицо ее исполнено красотой неземною, и горят громадные глаза на лице ее негасимым бешеным черным пламенем бездны, и тайна начертана на челе ее. И черные смерчи кружатся над горящей от засухи и умирающей под солью вод морских землею, и мертвые же, высохшие тела людей и животных заполняют ее до края...

И вновь бился он в конвульсиях стыда и раскаяния за содеянное им, от страха перед неизбежным наказанием и, главное, перед полным непониманием смысла, конечной цели этой своей "миссии", детали которой стали ему теперь так ясны.

- Ты не понимаешь? - слышал он во сне резкий, неприятный голос. - Ты по-прежнему не понимаешь? Ты же слышал, - продолжал голос бесстрастно, - ты должен был заставить всех этих... людей,  - при этом слове говоривший, казалось, позволил себе легкую гримасу отвращения, - поклониться тебе и, конечно, пославшему тебя, чтобы рано или поздно род их извелся с лица этой, да и всех остальных земель, до которых они, к счастью, еще не добрались...

- Да, да, повелитель, сейчас я понимаю, но что же теперь делать? - стонал несчастный Карр во сне.

- Ничего, - безжалостно скрипел голос. - Быть жалким посмешищем, пародией, уроком для других... Время не существует для нас, найдется другой, более послушный и расторопный, и пусть ты сам вырвешь себе глаза, чтобы не видеть его в блеске славы и величия, которых ты лишил себя по своей глупости и небрежению...

Да... да... я понимаю... да... - снова стонал Карр...

* * *

Как ни тягостна была та ночь, как ни вымотан и ни раздавлен был Карр этим новым знанием, внезапно обрушившимся и не оставлявшим уже никакой надежды похоронить его когда-нибудь в глубинах памяти, все понемногу стало возвращаться к прежнему. Самое странное, что боль отчаянья, невыносимая в том поистине роковом видении, почти совершенно испарилась. Как-то ему стало все равно, что он там исполнил, или не исполнил, главное, что он, похоже, более не надобен и неинтересен никому, а значит, находится в относительной безопасности. Живи теперь, Карр, как знаешь. Кстати, - подумал он, - они ведь там даже и не знают, что его теперь так зовут, и это хорошо; для них он был и остался - просто "зверь", теперь уже не нужный.

Так прошло несколько времени. Карр отдыхал, размышлял, раскладывал приобретенные знания по порядку, сочетал их так и этак, делал новые выводы, учился выражать свои мысли в новых для него понятиях и на новом языке. Одна лишь мысль, одно лишь это знание, как ни старайся, безобразно выпирало и нарушало с трудом восстановленную гармонию. Он, кто прозывается теперь Карр, был некогда избран для славы и величия, избран, чтобы извести и уничтожить этот безобразный и слабый мир, в который его направили, а он не справился со своею задачей и обречен теперь быть жалким посмешищем, изгоем, в ожидании того, кто более него, и придет вслед, чтобы совершить-таки замышленное в мрачных провалах бездны, родившей и возвысившей их обоих. И что, - замирая, думал Карр,  - тогда?

Внешне же ничего не происходило. Капище перед его скалой не приходило в упадок: даже зимой, нет-нет, да забредет кто-нибудь, положить подбитую во время удачной охоты птицу. Ему все это было совершенно не нужно, и идоложертвенное растаскивали, главным образом, вороны да лисицы.

Весною возобновились огненные пляски с песнопениями. Карр заметил, что происходили они, как правило, в ночи, когда на небе светился диск полной луны. Он привык к ним, они забавляли его и продолжали приносить некоторое удовольствие. Ему пришло на ум, что люди не видели воочию того, кому поклоняются, уже довольно давно. Он поразмыслил над этим: - вероятно, нужно показаться им ненадолго, а то, как бы не забыли вовсе, - подумалось грустно. Карр понимал, что нынешнее, очень красивое с его точки зрения, тело не идет ни в какое сравнение с тем  - в котором он должен был бы явиться в своей славе и блеске, но тут уж было ничего не поделать.

И вот, в самый разгар очередного, но, по-видимому, праздничного ритуала, ближе к середине лета, когда полная луна, казалось, сейчас свалится с небес и сольется с бешено рвущимся пламенем костра, сквозь которое придумали прыгать бесстрашные плясуны, он вышел из своего убежища, поднялся на задние лапы, распрямился, развернул грудь и плечи и остановился, освещенный сполохами пламени и льющимся не смотря ни на что сверху лунным светом. Люди, окружившие костер, на минуту застыли, а затем вопль ликования сотряс ночной лес, так что уснувшие вороны раскаркались и, шумно снявшись, перелетели подальше. В следующее же мгновение все повалились ниц, подняв над головой сложенные вместе ладони. Карр поколебался немного, и решил добавить впечатления - он поднял морду и когтистые передние лапы к луне, и ночной лес снова, к полному ужасу ворон, огласился раздирающим сонное его молчание ревом:

- К-а-а-а-р-р-р-р!!!

- К-а-а-а-р-р-р-р!!! - подхватили два десятка здоровенных молодых глоток; восторгу их не было предела.

Карр еще потоптался на месте и, не зная, что делать дальше, счел за лучшее скрыться в скале.

* * *

Наутро он осторожно выбрался, чтобы немного размяться, порыскать по лесам, полюбоваться видом, открывавшимся с крутого речного берега, под которым некогда начал он кровавое сотворение своей нынешней плоти, дождаться заката, облечься его багряными лучами, как чешуею... Уже уходя, он обернулся и увидел на скале сделанный, видимо, второпях выхваченным из кострища углем рисунок - огромный черный, не то волк, не то человек с кривыми когтистыми лапами поднял морду к висящей над ним, также угольно-черной луне.

- Ну, вот, - горько сказал Карр вслух, - вот и образ Зверя теперь у них есть...

* * *

Так прошел не один десяток лет. Давно состарились и умерли те, кто первый раз пришел со своими, ненужными ему дарами к заветной скале. Дети их детей, уже взрослые, говорили: "Это было тогда, когда в наших краях объявился Карр", и всем было ясно, что речь идет о стародавней старине.

И вот, пришла засуха. Шесть раз подряд лето выдавалось жарким, осень сухой, зима - малоснежной, вёсны - все как одна дружными, бурными, сметавшими скудный снежный запас в три дня, не давая хотя бы ему напоить промерзшую землю. Первый год природа как бы даже радовалась такому обстоятельству - зелень, которая раньше едва успевала выгнаться из земли, да раскрыть скромные северные свои цветки, пораздалась, попышнела на жарком солнышке - однако уже на следующий год листья стали жухнуть и валиться с дерев еще до осени, трава вырастала сухая и колкая, будто нарочно не давая себя сжевать многочисленной копытной животине. Начался понемногу падеж. К концу второго лета начали тлеть, а затем и огнем гореть высохшие до дна торфяные болота, да так уже и не гасли совсем круглый год. Ветер стал жестким и горячим летом и безжалостно морозным, колючим зимой. Даже сам воздух, казалось, более не в силах был наполнить и напоить иссохшие живые легкие... Словом, невмоготу стало зверью, да и людишкам - не лучше. Сушь. Голод.

Карр, который в силу своего естества этого всего не замечал года три, стал, тем не менее, тревожиться: что-то повисло в воздухе такое, что стало вдруг каждый день напоминать ему видение его провалившейся миссии. На вечном фоне мыслей окружающих его тварей, к которому он уже успел привыкнуть, древнее "ЖРАТЬ!" стало возвышаться все более и более, превращаясь мало-помалу в крик жалости и отчаянья. Хуже всего было то, что и мысли людей, собиравшихся у его капища, со временем почти совершенно потонули всё в той же надрывно звенящей мольбе.

Шли месяцы. Их ритуальные песнопения становились все более сумрачными, исступленными, теряя постепенно свою былую странную красоту; на исхудавших лицах все яснее проступали знаки безумия и одержимости; пляска стала дикой и изуверской. На жертвеннике все чаще стала появляться жестоко растерзанная, драгоценная в эту голодную пору скотина. Карру это было все равно, однако странно тревожило.

И вот настала ночь, когда привели - и принесли - детей.

Кто-то из малышей орал, когда его укладывали на плоскую вершину жертвенной колоды с желобками для стока крови, кто-то тихо спал и сопел до самого конца, пока острый жертвенный нож не перерезал беззащитное тщедушное горлышко, и густая от недостатка влаги кровь не выплескивалась волною на уже скользкую от нее поверхность. Те, что постарше, прежде чем самим взойти на жертвенник, сухими и горящими глазами, с ненавистью, как чудилось Карру, смотрели на серую равнодушную поверхность скалы с его изображением, освещаемым сполохами пламени ритуального костра.

"Зачем они это делают?!" - не мог понять Карр. "Они, что - полагают, мне это зачем-то нужно? Я, что, буду ЖРАТЬ их дурно пахнущую и в любом случае ненужную мне плоть? или - тем более - плоть их детенышей? или пить их кровь?". "Что за нелепость", - удивлялся он и ловил себя на том, что начинает в чем-то понимать темных владык своих, задумавших его неудавшуюся миссию с ее конечной целью - извести этот род с лица земли, так чтобы даже духу его не осталось. Все это до такой степени оскорбляло его эстетическое чувство и нарушало сложившуюся, как ему уже казалось, гармонию, что он был готов даже появиться перед ними и собственными когтями растерзать, а затем попросту обратить в прах вообще всех до единого. Останавливало его лишь то, что такой его ответ - как он понимал - только укрепит людей в этом их странном заблуждении.

"Или, - продолжал размышлять он, пытаясь найти хоть какое-то, пусть абсурдное, объяснение действиям людей, продолжающих бессмысленно обрывать ими же самими зачатые жизни, - они полагают, что я, возбудившись от этого зрелища или зарядившись от него какой-то неведомой силой, соберу облака и пролью на них этот проклятый дождь? Но я бы и так мог это сделать, обрати я внимание и задумайся о причинах происходящего беспорядка раньше. Или же это они пытаются убедить самих себя, что они такие страшно могучие, раз могут творить подобные вещи, и природа убоится их и выдаст желаемое?"

"Или же, - вдруг подумал он, и сразу стал ощущать что-то вроде холода внутри, - они меня винят в том, что происходит, и так хотят показать мне, что готовы на все, чтобы... - он остановился, - чтобы я убрался отсюда и оставил их в покое?.."

Пока он размышлял таким образом, страшный ритуал завершился, и на опушке не осталось ни одной живой души; только несколько трупиков вокруг жертвенника и на нем мешали забыть о происходившем тут часом ранее; даже кровь успела уже впитаться в иссохшую и оттого жадно глотавшую ее землю, и слабый ее голос совсем стал неслышен. Было совершенно тихо, как никогда, даже во время бедствий, не бывает в лесу.

...Утром Карр вышел наружу, не торопясь, обратил в прах скорченные, уже совсем окоченевшие трупики - ему показалось неприятной мысль, что их растащит оголодавшее зверьё, - одним взглядом испепелил древний жертвенник, отчего на земле образовалась черная, выгоревшая до золы на локоть вглубь плешь, и навсегда покинул те края.

На прощанье он махнул когтистой лапой и будто что-то швырнул в небо, отчего оно сначала на миг посерело, затем стало затягиваться сперва редкими, потом все более густыми и тяжелыми тучами, и разразилось, наконец, такой бурей с ливнем и градом, бушевавшей кряду несколько суток, что старики много десятилетий спустя еще приговаривали: "Да-а, такой бури не бывало с тех пор, как Карр покинул наши края". Уже никто и не помнил, почему.

* * *

Удивительная река Времени знала лишь одно дело, но зато знала его крепко. Прошли века. Теперь уж давно сгинули последние, кто еще помнил и почитал Карра, и даже детей их и внуков не стало в той земле, и даже память о них изгладилась понемногу. Было их племя, и поклонилось Зверю, и не стало их; так что задуманное в темных пределах, бесконечно от них далеких и чуждых, до некоторой степени исполнилось.

Леса, широко и беспечно владевшие тем краем, поизвелись, поредели. Новые племена населили их, палили под пашни и пастбища, насыпали холмы, отводили воду из рек. Зазмеились овраги. Изменилась земля, почти стала неузнаваема. Высокий берег реки пообвалился, поосыпался, когда отошел от нее лес, да и сама река обмелела, не удержала свою силу и красоту, питая целую сеть рукотворных каналов и орошая окрестные поля. Слабым, чуть слышным стало дыхание ее и шепот, которым медленно и печально называла она в тихие лунные ночи имена давно живших здесь и сгинувших товарищей ее - чтобы совсем не забылись они, не изгладились, как узоры, оставленные птицами и улитками на песчаной отмели, которую лижет неустанно холодными и равнодушными языками вода Времени. Страшная, черная пустошь опоганенной некогда земли исчезла из виду, как-то спряталась в остатках непроходимых чащоб; кое-кто еще помнил, что хоронится она где-то там, далёко, за буреломами и обычными, живыми топями, но найти ее не мог уже никто. Да никто и не искал.

Скала на бывшей опушке бывшего леса, с двумя, скоро заплывшими зеленью пятнами гари - будто смежились веки черных бешеных глаз, яростно глядевших в равнодушное небо - долго еще держалась, тоже зарастая лишайником и камнеломкой; только и она не выдержала, выветрилась, приняла в себя за века пару страшных ударов молний, понемногу рассыпалась, расползлась, потонула в жадной по весне почве, укрылась зеленью, как покрывалом вечного забвения.

В продолжение всего этого времени о Карре не было нигде ни слуху, ни духу.

* * *

Отцы и учители, мыслю: "что есть ад?"

Рассуждаю так: "страдание о том,

что нельзя уже более любить."

Ф. М. Достоевский,

"Братья Карамазовы", том II

Далеко к югу от тех краев, вокруг огромного, как море, однако пресного озера и зима помягче, и лето подольше. Леса там стоят густые, пышные, больше лиственные, не найти в них ни царственных, но мрачных гигантов-елей, обвешанных пасмами лишайников, ни белых жердин тщедушных берез, чуть толще стебля травы. Всё дубравы - спасенье и отдохновение от горячего солнца летом, да восторг и упоение для глаза осенью; луга, орешники - забава и больные животы для ребятишек, вновь луга, вновь дубравы... Только сосны, надменные в своем постоянстве, где бы ни объявились, точно древняя высшая древесная раса, держатся вместе и поодаль, выбирая для себя почву посуше, с песочком, да и тянут бочками свежую благодатную влагу, проливая ее с высоты волнами волшебного аромата, но уж и не оставляя более никому, не давая расположиться и поселиться рядом.

Меж двух таких лесных царств, в долине, спускающейся из глубины зелени и через каменоломню выходящей широким устьем к озеру, прилепился не то большой поселок, не то маленький городок, с добротными, больше каменными домишками, главным образом, беленькими, но частью и желтыми, и розоватыми (просто уж кому какой камень достался, или - изредка - дорогая, привозимая с ярмарки, краска - хозяева бережливостью отличались, на украшательство тратиться не любили). Зато строили на совесть, чтобы нигде не текло, не сыпалось (еще на ремонт потом тратиться), не дуло, зимой не выстуживало (дрова-то, они денег стоят). Сами крепенькие, не то чтобы малорослые, но казавшиеся приземистыми от этой своей крепости, строили некрасивыми, задубевшими от работы с малолетства руками, как кому по душе пришлось, однако соблюдая все же некоторый порядок; за этим и начальство следило, понимая, что в пчелином улье или муравейнике - что налоги собирать, что драчунов разнимать - несподручно. Была поэтому одна, но просторная и относительно чистая главная улица - так и называлась: "Главная" - к ней примыкало сколько-то (никто не считал) улочек и переулков: там уж насчет чистоты и простора - где как придется, где хозяева побогаче, где и победнее; однако до совсем уж трущобного безобразия нигде не доходило  - не любили этого. Упиралась главная улица в "Набережную" (одно название: даже ограждения никакого не было - денег стоит; так - довольно свободная полоса ровной дороги между озером и первым рядом домов) и пристань - лодки держали, рыбку ловили.

По главной улице, конечно, - заведения, числом три; это солидные, дорогие. В боковых улочках - тоже, конечно, заведения, подешевле и поплоше; зато и повеселее - тут и пели погромче, не стесняясь даже начальства, и плясали, адски грохоча сапогами и поминутно тиская подружек за толстые попы. Ну и выбитых зубов, конечно, поутру выметалось поболе, не без того. На полдороге к пристани - базарная и всякого другого общественного назначения площадь, на нее также выходили: присутствие, казенный дом и церковь с простым, но таким же крепким и основательным, как и все вокруг, крестом. Церковь  - хорошая, красивая, прихожане на полезное, как они были уверены, дело-то не скупились.

* * *

Ну и не все, разумеется, жители маленького того, - не то городка, не то поселка, настолько мелкого, что даже имя его не сохранилось, слизанное жадным языком времени - далеко не все были такими вот одинаково крепкими, приземистыми, работящими да скуповатыми. Так, конечно же, никогда не бывает. Были среди них худые и почти высокие, были слабые здоровьем и духом, были строгие, педантичные и чопорные книгочеи, были бесшабашные бездельники и даже пьяницы; были они в большинстве своем не весьма далеки умом, и утонченностью чувств также не отличались, но были и такие, что запросто толковали Священное Писание и плакали на молитве. Словом, разные попадались, разные.

И все ж таки, большей гибкостью ума, большей чувствительностью, даже, подчас, мечтательностью отличалось молодое поколение. Так и обычно бывает, даже в природе - пока росток юн - он нежен и гибок, бурно текут по нему жизненные соки, охотно и легко повертывается он и в одну и в другую сторону, следуя за согревающим его солнцем; вырастет  - одеревенеет, покроется корою как броней, замрет в могучей своей неподвижности, будто оглохнет и ослепнет; одно слово - дуб.

Иначе говоря, молодое-то оно молодое, но дело это также преходящее. Подрастает оно, делается - средним; появляются у него новые заботы и хлопоты, на чувствительность, а равно и мечтательность не остается уж времени, да и кажется - к чему они? Думать, изощряя ум, тоже особенно незачем: что нужно доброму человеку для жизни, давно уже выдумано, а что не выдумано - так, может, оно-то и не нужно, вредно, может быть. Среднее поколение - старится, недолог век людской на этой земле, несравним он с веком деревьев, рек или скал, старикам уже совсем недосуг всякими глупостями голову занимать - у них мысли простые, спокойные, нужные: какая погода назавтра будет, чем сегодня кишечник порадует, в порядке ли дела у среднего поколения - детей, да и у младшего, - подрастающих внуков, - живот от лесных орехов не болит ли?.. Ах, да, внуки-то уже не ребята малые, во-он они под окном, - молодые люди, ходят, глаза мечтательные, о чем мечтают-то?.. - да тебе, дедушка, на что?.. - и то, правду сказать, ни на что, так просто; мне уж это все равно... Вот и поговорили.

И все-таки, несмотря на это вечное коловращение, а может быть, и благодаря нему, нет на земле ни одного леса, где не тянулся бы к солнцу хоть один зеленый росток, нет ни одного людского поселения, где не звучал бы хоть один молодой голос, что, запинаясь и поминутно вздыхая, первый раз произносит слова: "ты... ну, это, понимаешь... пойдешь сегодня со мною?.."

Молодой человек, произнесший только что именно эти самые слова и получивший утвердительный ответ радостно блеснувших из-под опущенных с полагающейся скромностью ресниц глаз, а также раскрасневшихся - трубку прикуривай - щек, выдающих, что скромность-то - напускная (вот, ужо-тко пойдет она сегодня с тобой! - ужо-тко покажет, каковы они в деле, скромницы-то!)... да, так вот - был он, конечно, вне себя от счастья. Тоже, кстати, привилегия, редко доступная среднему или уж, тем более, старшему поколению.

От дома возлюбленной своей отправился молодой человек сперва к себе домой, через две улицы  - переобуться (не топтать же целый-то день обувку новую, на ярмарке купленную и для визита к девушке надетую - снашивается!), голубей на радостях погонять, посвистеть; после, не удовлетворившись этим, решил он прогуляться за каменоломню, в конец долины, где она уже лощиною поднимается и теряется в летней зелени. А, - проветрить и остудить в лесной прохладе отчего-то - ух! - взмокшие шею и грудь, да собрать непременный букетик к вечеру, да и, вообще, дела там найдутся - сыном лесника он был. Путь, конечно, неблизкий, так ведь и ноги-то молодые, скорые; да и не привыкать ему было даже по два раза в день бегать туда-сюда, когда отец, например, ходил за лесом смотреть - обед ему отнести, то-се.

* * *

Уже поднявшись с пыльной дороги, тянущейся через всю долину, в прохладу и зеленый - со свету показалось: полумрак - лощины, ведущей теперь некруто вверх, к подошвам старых, самых старых, вероятно, в округе дубов, он почувствовал будто что-то изменилось с тех пор, как был он здесь в последний раз: странное, терпеливо напряженное ожидание разлилось в воздухе, среди разлапистых ветвей орешника - которым по большей части и заросла вся лощина - обвилось вокруг них невидимой паутинкою, отчего те стали удивительно покойны, задумчивы; казалось, ни один ветерок не смеет потревожить их сосредоточенное ожидание чего-то, совершенно неведомого в здешних краях.

Он двинулся дальше по тропинке меж этих, словно пребывающих в странном тягучем сне, ветвей, готовый ко всяким, как ему казалось, неожиданностям; он - сын лесника, сам выросший в лесу, знал в нем каждую былинку и с детства умел почувствовать малейшую перемену настроения леса, малейшую опасность для него, или от него. Но сейчас он ничего не чувствовал, кроме удивления и этого странного ожидания; он тряхнул головой, сбрасывая начавшее охватывать уже и его самого оцепенение, и перестал думать о нем.

Вернувшись мыслями к своему делу, он стал размышлять и представлять, как пройдет сегодняшнее свидание. Он уже достаточно остыл и успокоился; бешеная радость и восторг, охватившие все его существо утром, после долгого пути под палящим солнцем в дорожной пыли, после прохлады леса и этого  - вновь мелькнула мысль - странного, разлитого в воздухе и ветвях будто предчувствия, сменились покойной, только чуть волнующей радостью: вот он - красивый, в лучшем своем платье, подходит к возлюбленной, дарит ей цветы... Цветы! - он же тут с этими глупостями совсем забыл о них! Он торопливо стал собирать букет - в согласии со своими представлениями о прекрасном - попестрее и побольше. Он безжалостно рвал еще, казалось, влажные в глубине купальницы, неосторожно выглянувшие своими яично-желтыми головками на грань лесной тени и солнца, и равнодушно проходил мимо и даже наступал порою случайно на волшебные ночные фиалки, бескорыстно расточающие свой аромат в сумраке затесавшихся и сюда, на юг, невысоких елочек. Он присовокуплял к желтым купальницам такой же точно желтый лютик, не видя между ними никакой разницы для дела составления букета любимой девушке. Туда же шел и громадный голубой лесной колокольчик, и крошечные розовые гвоздички, случайно пригревшиеся на маленькой полянке у самого верха лощины, уже совсем вблизи древней дубравы.

Поднявшись, он критически осмотрел получившийся цветочный салат и остался им очень доволен. "Он ей понравится! - умиленно думал он, - Не может не понравиться - он же такой красивый!" Чуть ли не родившись в лесу, двадцать своих неполных лет проведя в нем и на окрестных лугах, где каждая травка, каждый крошечный цветок, если приглядеться, были истинным живым чудом, созерцая эти чудеса почти каждый день, он привык к ним, и не мог по-настоящему оценить, и не знал, что нужно делать со всей этой красотой; попадая к нему в руки, как и вообще в руки людей, она блекла, терялась, начинала казаться жалкой и от этого вяла, умирала. Вот и этот, собранный им безо всякого смысла, безо всякого представления о гармонии, "букет", был бы, в конце концов, поставлен на комод, в стеклянную вазу, столь же нелепую; спустя короткое время увял бы, вода бы протухла, а он продолжал бы еще стоять в ней, умирая окончательно; наконец, высох бы совершенно и, в зависимости от того, насколько ленива прислуга, был бы выброшен на помойку, или остался бы стоять в сухой уже, грязной вазе на комоде, покрываясь пылью и невесомой паутиной хоть до скончания времен...

Но влюбленный юноша не думал сейчас об этом; даже тень недавнего беспокойства оставила его. Бродя по знакомым ему лесным дорожкам, машинально поглядывая, что нужно будет сегодня передать отцу - где живой еще сук сломан ветром, и требуется смазать древесную рану варом; где проклятый жук-короед опять нашел-таки себе сухую лесину, которую следовало пометить и вместе с ним предать огню, чтобы не расползся он по всему лесу; а где и плесень пошла глодать еще месяц назад, казалось, здоровый ствол, - примечая все это, он в то же время представлял, как это все будет сегодня вечером (нравы здешних жителей были довольно свободны) и потом, как он надеялся, в другие вечера; как они, дождавшись положенного времени, повенчаются в их старой церкви, заживут своею семьей, сначала, как заведено, в отцовском доме  - он стал вдруг озабоченно представлять его себе и беспокоиться, достаточно ли там места - потом он выстроит свой собственный дом, переедет туда с семьей, у них будут дети... Тут он снова нахмурился, так как не вполне ясно представлял себе, как это у него будут его собственные дети, и начал было вспоминать, что с ними полагается делать, но вскоре и это беспокойство изгладилось с его чела, растворившись в безосновательной и не требующей никаких гарантий простой радости молодости и живой жизни, которою он был пока еще переполнен до краев.

Закончив эти свои приятные и полезные дела, засобирался он назад, чтобы успеть вернуться до вечера. Было примерно часа четыре пополудни, время, когда летнее солнце явственно уже начинает клониться к закату, однако светит еще и греет почти в полную силу - только как бы уже не всерьез, а мягко и ласково, будто ведя с землею ленивую любовную игру.

Он начал спускаться в лощину, тень из которой в это время дня уходила почти полностью, чтобы вернуться ближе к вечеру, когда солнце скрывалось за верхушками высоких дубов наверху. Пройдя примерно треть пути вниз, он вдруг остановился от внезапно вернувшейся к нему тревоги и пришедшей вслед за ней противной слабости. Тряхнув головою, он вновь попытался прогнать это чувство, но на сей раз помогло это мало. Он двинулся-таки вперед и вниз, еле переставляя ноги; чудный ласковый солнечный свет лился на мягкие листья орешника, на тропинку, которой он шел, и, по контрасту, усиливал ощущение тревожного ожидания чего-то неотвратимого.

Он не достиг еще середины пути, когда на раздвигавшейся впереди дорожке из кустов внезапно появилось жуткое видение: черный, чудовищных размеров - с молодого бычка - по виду волк, однако с какими-то получеловеческими, полуптичьими когтистыми лапами, пересек ему путь и буквально растворился в густых зарослях орешника на другой стороне. Не одна орешина не шелохнулась при этом.

Тревога, как ни странно, моментально исчезла, будто вынули занозу. По опыту он знал, что если зверь показался и не бросился сразу, значит сам хочет уйти, скрыться. Он утер со лба выступивший холодный пот, - надо будет рассказать отцу, что за пугало у нас тут объявилось, - и сделал еще шаг. Дальнейшее заняло, вероятно, всего несколько мгновений: солнечный свет, казалось, сгустился прямо перед ним и помутнел, как тухлая вода, зажелтел болезненной желтизною. Сгусток этот, смутно напоминая какую-то, виденную некогда в книжке тварь, причудливо менял свои черты, при этом оставаясь, однако, на месте. Наконец он странно изогнулся, словно замахнулся для удара и рванулся вперед. Бедный влюбленный парень даже не успел закрыть глаза.

* * *

Карр стоял на дорожке, ведущей вниз, в долину. Все в нем было напряжено - впервые за многие века он снова проник и взял власть над живым существом, того более, человеком, и не был уверен, как справится на этот раз; прежний его опыт не обещал приятных ощущений.

Века, однако, не были потрачены напрасно: Карр подолгу размышлял, десятилетиями исследовал природу жизни и свою собственную, сопоставлял их и искал пути овладения органическими существами, объединения их собственных жизненных сил и опыта со своим, как он считал, совершенным разумом и могуществом древнего нездешнего знания. Он не мог бы сказать, зачем это делал; опыты его были бесконечны и часто неудачны. Во всяком случае, они не приносили ему ни настоящей радости (он ее не знал), ни даже удовлетворения, однако он вновь и вновь веками возвращался к ним, вновь и вновь пытаясь понять, и не понимая ясно, что в его прежнем бытии подталкивает его к этому. Лишь раз, в одном из смутных своих ночных видений он не то услышал, не то увидел, как проплыло перед ним нелепой прозрачной рыбой выловленное им еще в годы общения с людьми и так и не понятое слово - "одиночество".

Мало-помалу он почти перестал покидать свое прекрасное, за века совершенствования ставшее в его глазах самим венцом творения, тело, почти перестал укрываться в камнях и деревьях - только в тех случаях, когда хотел скрыть себя от посторонних глаз. А поскольку обитал он в местностях по большей части диких и безлюдных, то и скрываться ему особой нужды не было. Скрывались, как правило, от него - да так, что неделями, бывало, собственному его черному взору не докучали даже насекомые.

Результатом было то, что он все больше и больше привыкал находиться во плоти - пусть и безжизненной - и все лучше и лучше понимал ее нужды и радости, преимущества и недостатки. Как следствие, ему все меньше и меньше нравилось быть прозрачным и призрачным "духом", как он сам начал это называть: бесплотность стала казаться ему неприятной, и он прибегал к ней почти исключительно в тех случаях, когда было необходимо быстро перемещаться на большие расстояния и - когда ставил свои опыты по переселению в других существ.

Но когда он принял решение овладеть - нет, теперь уже не просто телом, органической оболочкой, а самим человеком - чтобы побыть им, посмотреть на окружающий мир его глазами, поразмышлять его мыслями, над известными только ему вещами, побыть вместе с другими людьми и, возможно, наконец, понять что-то, что-то такое, всегда ускользавшее и не дававшееся ему раньше, несмотря на все совершенство его разума - у него появилась еще одна забота: его прежняя оболочка нуждалась в нем еще больше, чем он в ней, а он, в свою очередь, ни за что не хотел с ней расставаться; в то же время он понимал, что не сможет покидать свое предполагаемое новое - человеческое - воплощение, не потеряв власти над ним - если он действительно хочет добиться слияния своей сущности с человеческой, ее требовалось сохранить; для сохранения же власти над покинутым воплощением, человеческую сущность надобно было из него изгнать или уничтожить, что замыкало порочный круг. Наконец, он выдумал хитроумный план, в котором предполагались регулярные перевоплощения с регулярными же упрятываниями то одного, то другого тела в какую-либо подходящую для этого сохраняющую субстанцию - например, камень - каковая субстанция должна для этого быть все время... под рукою? - вдруг поймал он себя на этом человеческом выражении - а значит, место для всех указанных трансформаций следовало подыскивать, исходя из вот этого, последнего соображения.

Продумав и разработав вышесказанный план во всех деталях, он пришел в совершенное уныние:  - Ничего не получится, - сказал он вслух своим резким хриплым голосом. - Придется действовать без плана.

Чувствуя, что искомые люди должны обитать где-то недалеко от его нынешнего убежища в горах  - поинтересоваться именем которых он вновь не удосужился - Карр решил отправиться на поиски во плоти. Идя по запаху на воду - люди любят селиться возле воды, неизвестно почему - он дня через два понял, что вода та - большая, скорее всего, озеро, которое видел он сверху, поднимаясь некогда бесплотным духом - давно и по каким-то другим делам. Уже более не сомневаясь, двинулся он дальше; запах вперемежку с мыслями людей с каждым днем становился все сильнее. Наконец, он увидел как у себя... на ладони? долину, понемногу спускающуюся меж пышных вековых лесов, покрывающих пологие холмы, к большому, действительно, озеру, и в дальнем, расширяющемся ее конце - поселение, светлые, довольно красивые издалека строения, какие Карр также порою видел с высоты. Вся картина освещалась теплым утренним, еще нежарким весенним солнцем, которое раздражало и мешало. Карр углубился в тень лощины и стал неторопливо спускаться.

* * *

Для его цели нужно было подобрать подходящее человеческое существо; Карр некоторое время колебался в выборе пола - он уже знал, что многим земным тварям он зачем-то нужен для продолжения рода, но не слишком задумывался над этим - и, в конце концов, остановился на мужском, как более ему понятном, и физически сильном. Кроме того, человек должен быть не стар, лучше молод - век его короток, и Карр не смог бы продлевать его слишком долго; торопиться же он не привык. В то же самое время он должен быть уже довольно опытен, иметь какие-то знания  - словом, не ребенок. Все остальное Карра не интересовало; увы, он просто не подозревал о самой возможности существования остального.

Когда он выследил того, кто, как он считал, был ему нужен, то уж не терял из виду ни днем, ни ночью, по крайней мере, надолго. Это было не очень трудно, Карр просто переходил с места на место, скрываясь в мелколесье на теснящих город холмах, а иногда - по старой памяти - скорчившись в больших валунах, или, изредка, даже в пустующих домах на окраине. Человек часто и подолгу ходил в пределах поселения, но там Карр не хотел его трогать, да и не мог - нужно было иметь в относительной близи каменный монолит, достаточно большой, чтобы свободно вместить старое Каррово тело; все валуны были слишком малы и находились в опасной близости от жилья, людские же строения, большей частью, как, правда, выяснилось, каменные, для этого все же не подходили.

Однако человек также часто и надолго ходил вглубь долины к каменоломне и дальше, лощиной, к вершине пологого холма с древними дубами на ней. Это было очень хорошо: в каменоломне разрабатывалась и открывалась лишь часть громадного скального массива, уходившего под холмы; собственно, они и холмами-то были потому, что прикрывали толщей земли, как кожей, древние скалы под собою. Спрятаться и появиться оттуда было для Карра делом нескольких мгновений.

В решающий момент, когда Карр был уже полностью готов к совершению задуманного - он видел уже, что избранный им человек полностью растерян, чувствуя его, Карра, мощь и направленное на себя сосредоточенное внимание (и это было очень хорошо, потому что лишало его воли к занудному сопротивлению) - в этот последний момент Карру вдруг захотелось, чтобы тот сначала увидел его, воочию, прекрасного и могучего, чтобы он понял, пусть и не сразу, и не вполне - насколько счастлив жребий, отдающий его для служения высшей, недоступной никому из других людей силе... "Кстати, это может сделать его более покладистым", - подумал Карр, и на минуту показался на тропинке в лучах нелюбимого им солнца.

...Теперь же фонтан, водопад человеческих сил и чувств заливал его, грозя смести, потопить, увлечь за собою в бездну присущего всем этим тварям хаоса. Однако в этот раз он уже ощущал, что способен справиться с ним, направить этот поток в уготовленное для него русло, заставить работать, давать новые грани его, Карра, сущности, отдавать ему, Карру, накопленный опыт и знания, управлять телом от его имени и по его приказанию, исполняя роль послушного наместника при мудром и могучем монархе.

Итак, что же? - начал обследование Карр - и на лице, сохранявшем вполне человеческие и узнаваемые черты, раскрылись и заполыхали темным пламенем нездешние его глаза. Первым долгом стал он осторожно проверять надежность связи человеческого сознания со своим собственным - крепка ли? не нарушится ли установленное им владычество превосходящего разума, пав жертвою какой-либо случайности, какого-то внешнего, неучтенного, быть может, влияния? Вскоре он понял, что все сделал верно - человеческая сущность, личность, а вместе с нею составляющие ее опыт, знания, привычки и связи с внешним миром, отныне и навеки скованы его несгибаемой волей и неведомым этой земле могуществом. Далее он стал, уже не торопясь, пробовать управлять новым телом, двигать конечностями, поворачивать голову, но это получилось не очень хорошо - у него не было опыта, и тело задергалось, точно тупая кукла-марионетка, раз виденная Карром на ярмарке, куда он пробрался для наблюдений за людьми; Карр не любил вспоминать о том случае. Тогда он решил поступить иначе - теперь он немного отпустил бразды, державшие в порядке и повиновении человеческое естество, предоставил ему действовать самостоятельно, только по временам давая направление и следя, чтобы оно не нарушалось. Карр, конечно, не мог знать, что так, скажем, поступает и всякий опытный возница, отпуская вожжи и давая лошади самой потихоньку идти, находить правильную дорогу, выходить к жилью... Результат превзошел все его ожидания: человек сам, нисколько не подергиваясь и не шатаясь, как это было только что, плавно провел рукою по лицу, по глазам, развернул поникшие было плечи, вздохнул полной грудью, и вслух произнес задумчиво - не резким и хриплым  - а молодым и чистым голосом:

- Теперь я - человек по имени Карр...

Карр, спрятавшись в самой глубине его существа, с удовлетворением наблюдал.

Умение владеть им и направлять по своей воле, не напрягая даже сотой доли разума и сил - в точности, как это было с прежней неживой, не имеющей ничего своего, оболочкой - приходило с поразительной быстротой. Карр уже довольно бодро шагал дальше, вниз по тропинке, ведущей прочь из проклятой лощины, по возможности избегая все еще не ушедшего оттуда солнца; человеческая рука без всякой видимой цели шевелила ветви орешника и приглаживала волосы - Карр не препятствовал, хотя и не понимал; пусть ее. Выйдя из лощины окончательно и ступив в пыль ведущей к людскому поселению дороги, Карр решил остановиться и продолжить прерванную на время инспекцию своего нового обиталища. Было, вероятно, часов около шести - всё доселе небывалое под этим небом превращение заняло какие-то полтора часа.

Он обнаружил, что хорошо представляет теперь обратную дорогу к... своему? выходит, что - своему - жилищу, без труда может вызвать в памяти образы отца, матери, младшей сестры - на фоне вечереющего леса, видеть который он продолжал при этом прекрасно, они появлялись совершенно, как будто наяву, словно - показалось сперва - какие-то призраки; однако потом он понял, что это лишь только особенность людской памяти, и подивился ее неожиданной силе; он даже попытался убедиться, что это точно - не настоящие призраки, которые он и сам с легкостью мог вызывать и развеивать - и убедился. Он начал гораздо лучше и тоньше понимать людскую речь, что они хотят сказать, когда говорят совершенно, на прежний его взгляд, абсурдные, противоречащие логике вещи. Начал глубже и яснее переживать их чувства, и они перестали казаться ему примитивными, но - неожиданным образом - и понятными; Карр осознал, что люди сами по большей части не осознают и не понимают до конца своих чувств и именно это отличает их чувства от мыслей.

Но наконец взгляд его упал на пучок растений - "букет", услужливо подсказала слово человеческая память - который он все еще машинально сжимал в левой руке; Карр подивился его нелепости и хотел бросить, но что-то удержало его от этого, и он не бросил. Вместо этого мысль побежала к цели сегодняшнего рокового похода в лес; он почувствовал, что волна новых, совершенно незнакомых ему ощущений поднимается откуда-то из глубины, казалось, покоренного им человеческого существа, но уже ничего не мог с ней поделать, надеясь только, что как-нибудь сумеет обуздать, если будет нужно, и ее, не позволит ей затопить его совершенно, заставить потерять власть над собой, увлечь в тот, уже памятный ему неотвратимый путь к хаосу и саморазрушению. Буря ярчайших образов закружилась перед ним, на сей раз заслонив даже окружающее; он будто двинулся вспять по реке Времени - вот он быстро и легко шагает, почти бежит по дороге, мимо каменоломен: горячее полуденное солнце печет его макушку, но он почти не замечает его и оно даже ему приятно; вот получасом ранее он выходит из города, переполненный радостью... - Карр запнулся на этом воспоминании, он никогда не испытывал ничего подобного - и теперь неистовая молодая радость, ведомая одним лишь чадам этого странного хрупкого мира, будто наяву затопила его, так что он даже терял - почти терял! - с таким трудом обретенную власть над своим новым воплощением и уже не мог провести четкую границу между ним и собою, даже более, не хотел этого - он хотел... страстно желал! чтобы продолжалась эта доселе неведомая ему радость, восторг молодого человека, который... Который, - далее Карр стал уже спокойнее разматывать клубок событий не скупившегося на них дня, - вышел сегодня из города, проветриться, переполненный радостью от - чего? А, - он вышел проветриться и собрать "букет" - зачем? И для  - кого?

Внезапно он "вспомнил" все это. Для чего, для чего я здесь?! Уже вечер, мне нужно, я должен спешить, - бросившись громадными нечеловеческими прыжками по дороге, почти ничего не видя перед собою, не упав, не переломав себе конечности только благодаря соединенным вместе: земному животному инстинкту и совершенной мудрости предвидения сверхъестественного существа, он продолжал подымать из памяти - пунцовые от той же, что и у него, молодой радости щеки, тугую, манящую девичью грудь (прежнему Карру всегда было непонятно назначение этих мешков у человеческих особей женского пола), блеснувшие под ресницами глаза, ее имя... - Имя!.. Её имя! - закричал, не слышимый никем Карр, вновь чувствуя ни с чем не сравнимый запах юного ее крепкого тела, пробуждающегося для... - Любви!.. - почти заревел он на бегу, - любви... - повторил он, уже тише. Таково было первое из открывшихся Карру значений этого слова.

* * *

Ближе к городу он перешел на быстрый, затем на обычный шаг; и вот, остановился в нерешительности. Прилив радости спал, сдержанный, наконец, его разумом, оставив после себя лишь легкое, приятное воспоминание и сознание того, что - начало постижению человеческих тайн им положено. Но - что следует делать дальше? Идти в город, к ней, играть до конца эту роль - готов ли он к этому прямо сейчас? да и хочет ли с самого начала затевать игру по чужим, как ни взгляни, правилам? - довольно и того, что несколькими минутами ранее он был чуть ли не погребен под волной еще незнакомых, а потому не подвластных ему до конца чувств.

Был уже настоящий вечер; солнце давно скрылось за чуть видневшимися вдалеке дубовыми кронами на холмах, однако небо еще полыхало и над ними, и в противоположной стороне, где облака оставались пока ярко освещены снизу; было еще довольно светло. Карр вновь, медленным шагом, так не похожим на стремительное движение его прежнего могучего тела, двинулся к видневшимся уже совсем близко окраинным улочкам, разбегавшимся от места, прозванного, почему-то, "торчком", где единственная грунтовая дорога от каменоломен переходила в мощеную брусчаткой главную улицу, плавно заворачивающую далее к базарной площади.

Оттуда, из-за поворота, уже появилась маленькая девичья фигурка; завидев его, еще не чувствуя настоящей беды, она бросилась чуть ли не бежать навстречу:

- Боже, что-то случилось? Я знаю, случилось - что-то нехорошее, да? - предательски ломким голосом стала она спрашивать, еще не дойдя до него. Карр не двигался с места, молчал, не зная, что предпринять.

- Что с тобою, ты ранен? - вспомнила она фразу из единственной, прочитанной ею когда-то книжки. - Или... ты разлюбил меня? - подходя ближе, почти лукаво потребовала она ответа на сакраментальный вопрос, который от сотворения мира женщины задавали мужчине в подобных обстоятельствах. Она хотела, вероятно, и еще что-то сказать, спросить, но, приблизившись, вдруг запнулась и уставилась на него во все глаза; попыталась улыбнуться, даже хихикнуть, будто глупой шутке  - но это у нее не получилось. Она попятилась, затем вновь остановилась, продолжая шарить испуганным взглядом по его лицу. Карр решился, наконец, чуть ослабить хватку, которой он сдерживал бьющегося внутри юного, первый раз влюбленного мальчика, что постепенно терял разум от этой сцены и железных пут, сковывавших его, не дававших сказать ни слова, сделать даже вдоха. Он, наконец, шагнул, и руки его поднялись и протянулись вперед, чтобы обнять, быть может, погладить, успокоить ее - но она немедленно отшатнулась, также выставив перед собою ладони, не то защищаясь, не то умоляя, качая как-то укоризненно головою и не отрывая становящегося болезненным взора от его лица и - пылающих на нем чернотою адской бездны - глаз! - без намека на зрачки и белки, темнеющих, будто провалы в раскаленную топку, в которой сгорают, исчезая без следа, целые миры.

- Ты... - не прежним чистым девичьим, а неожиданно сиплым, будто простуженным голосом начала она и остановилась. - Ты!.. - повторила она с какой-то опасной интонацией, - ты не... Кто ты?!! - вдруг сорвалась она на крик, хриплый и безумный, разнесшийся вокруг коротким, ломающимся эхом.

- Карр. - Неожиданно для самого себя глухо выговорил он, будто признаваясь в преступлении, и протянул ей цветы, уже изрядно поникшие и помятые. - Возьми, - добавил Карр, - он собирал их для тебя, когда...

Она опустила взгляд, уже совершенно дикий, и механически взяла в руки ставший совсем жалким пучок. Затем поднесла его к самым глазам, прижала к груди и захохотала. Карр, знавший, что эти звуки означают у людей веселье и радость, глядел на нее и не мог понять - чему она радуется? однако стал было успокаиваться, полагая, что все, наконец, приходит в столь ценимый им порядок.

Вокруг них, держась, впрочем, поодаль, собирались люди. Из ближайших окон также высунулось две или три головы.

Девушка хрипло хохотала, уже почти совсем лишенным всего человеческого, больным хохотом помешанной; затем слезы покатились из ее глаз - Карр! Карр!!! стала кричать она все громче и громче; она принялась колотить ему в грудь кулаками, в одном из которых все еще были зажаты собранные для нее цветы, - Ка-арр!.. К-а-а-арр!!! уже рычала она, сквозь дикий хохот и рыдания. Затем замолчала внезапно, сделала неуверенный шаг назад и, резко повернувшись - бросилась вниз по главной улице.

Никто не остановил ее.

Карр, ничего не понимая, но чувствуя, что случилось что-то непоправимое, опустился прямо в дорожную пыль, закрыв, как это делают люди, лицо руками.

* * *

На следующее утро, уже после службы, с церковной колокольни понесся медленный, долгий и печальный звон.

Что? Кто? Где? Да, говорят, девушка какая-то утопла, не знаю, правда, или нет. Какая девушка? Да вот я - я ее знаю, соседская дочка: с парнем своим поссорилась, бежала вчера через весь город, как сумасшедшая, вот, видать, на набережной-то как-нибудь и не удержалась, сколько раз уж голове говорили, огородить чем - скотины-то одной сколько так-то потопилось - а теперь вот, видать, и она, бедная... Может, того... сама? Может, и сама... кто теперь ее, молодежь-то, поймет. В церковь теперь-то редко ходят, вот и придумывают невесть что...

Ее нашли утром, на мелком месте, ребенку по колено, лицо застывшее, глаза открыты... В скрюченных пальцах запутались - решили, какие-то водоросли - но это, конечно, были те самые злосчастные цветы, нелепый с самого начала букет, уже совсем раскисший и неузнаваемый - первый и последний дар их невзначай погубленной любви.

(История эта, конечно же, наделала много шуму во всем городе и впоследствии рассказывалась заезжим - вернее заплывавшим изредка - путешественникам, перевираясь при этом немилосердно; так, спустя время, достигла она чуть ли не другого конца земли: известный в тех краях поэт вставил ее даже в свою пьесу, еще немного приукрасив - принимали, говорят, очень хорошо; многие плакали.)

...Карр продолжал сидеть, как сидел недвижимо со вчерашнего вечера - там же, на "торчке", закрыв лицо руками; он не слышал всех этих разговоров, но уже и сам догадывался, в чем дело; он не знал, почему так тоскливо и заунывно звонит колокол, и зачем он вообще нужен, но звук этот пробудил в нем какое-то глубоко скрытое внутри и дремавшее доселе неприятное знание, как-то связанное с тем, зачем он оказался здесь, теперь уже много веков назад.

Наконец он почувствовал некую неясную угрозу, сгустившуюся вокруг, поднял лицо, опущенное на руки, и огляделся. На "торчке" вновь собирался народ, подходя по главной улице и стекаясь из выходящих на него проулков - главным образом, молодые парни и мужики; многие - с оружием. Вновь, как и давеча, высунулось несколько любопытных голов. Толпа была небольшой, но угрожающей. Все молчали. Карр также молча и спокойно, не делая резких движений, поднялся и двинулся в сторону главной улицы, прямо на толпу. Никто не решался заступить ему дорогу, и толпа расседалась перед ним, давая пройти, но затем вновь смыкалась сзади.

- Да что вы все смотрите! - наконец услышал он чей-то голос за спиной. Как и тогда, века назад, на опушке перед его скалой, время остановилось для него: он, не торопясь, обернулся и увидел здоровенные вилы, пущенные ему в спину. Карр устало закрыл глаза, а когда через мгновение открыл, вилы уже рассыпались почти что невидимым человеческому глазу прахом, точно кто-то пустил темное облако спор из созревшего гриба-дождевика. Он высмотрел в толпе, кто их кинул - оказалось, какая-то баба. "В прошлый раз был хотя бы мужчина-охотник", - подумалось невесело. Карр подошел к ней - снова никто не смел препятствовать ему; сама баба глядела нагло и с обреченной ненавистью. Он поднял руку и небрежно толкнул ее в грудь; баба свалилась навзничь, будто ей отказали ноги, стукнулась затылком об утоптанную землю, но уже испуганно крутила головой, силясь подняться. Никто не подумал помочь ей; все как оцепенели. Карр повернулся и уже никем не преследуемый двинулся прочь по улице.

Волна страха и ненависти стала распространяться по городу быстрее, чем он шел. Все уже шарахались от него, как от чумного, даже те, кто еще ничего не знал о случившемся. Ворота и ставни захлопывались прежде чем он достигал их; матери утаскивали ревущих малышей; даже собаки вместо того, чтобы нести свою службу с честью, старались забиться в любую дыру, скаля уже оттуда зубы и тоскливо рыча. Так он прошел мимо базарной площади, бросив взгляд на церковь, с колокольни которой еще несся печальный звон, последовательно - мимо всех заведений и наконец достиг пристани и набережной. Он сразу понял, где это случилось. Тело давно, еще утром, увезли; он просто стоял и смотрел на озеро: оно казалось тихим и совершенно безмятежным. Лодки и баркасы все стояли привязанные к пристани, никто не захотел выйти на лов сегодня.

Он обернулся и взглянул на ряд домов, ближе всех стоявших к набережной. Он понимал, что кто-то непременно видел, что произошло вчера, но понимал также и то, что конечно же, не станет никого расспрашивать; никто и не захочет разговаривать с ним. Он мог бы принудить - но не видел в этом никакого смысла; в сущности, все это было ему неинтересно.

Постояв так какое-то время и чувствуя направленные на него со всех сторон, из самых неожиданных укрытий любопытные и боязливые взгляды, Карр отпустил "поводья" и дал себе медленно брести, куда глядят его проклятые глаза. Он шагал не спеша, задумчиво поглядывая себе под ноги, по запутанному, хотя и не весьма обширному лабиринту мелких улочек и переулков, время от времени выходя к окраине, к взбиравшимся невысоко на холмы, или просто притулившимся к ним бедным домишкам, снова уходил вглубь, несколько раз в разных местах пересекал главную улицу и, коротко говоря, вскоре совсем потерял представление, где находится; собственно, его это почти и не заботило.

Наконец, бродя так, он оказался перед домом, который, как он понял, был "его собственным" - Карр для простоты решил называть это так,  - домом, где он родился, вырос, где жила его немногочисленная семья - отец, мать, он сам, его младшая сестра; домом, куда он еще недавно собирался привести свою молодую жену, которая лежала теперь бездыханная, страшная, приготовляемая к своему последнему пути вызванной для этой цели специальной бабкой... По прежнему не вполне сознавая, что делает, он машинальным движением толкнул калитку и вошел.

Отца не было, он с ночи ушел в лес и, вероятно, даже не знал о произошедших событиях. Младшая сестра тихо играла в какую-то сложную игру в глубине внутреннего дворика, малочисленная прислуга, почуяв его, попряталась кто куда еще когда он стоял в переулке, напротив. В нескольких шагах перед ним, растерянно остановившись, и глядя на него широкими от ужаса глазами, стояла только обо всем уже знавшая мать. Он ожидал повторения вчерашней сцены, или скорее - сегодняшней, на входе в город, но, тем не менее, повинуясь безотчетному человеческому порыву, подошел к ней и неожиданно для никогда не делавшего так Карра стал перед ней на колени. Она было отпрянула; но затем положила руки ему на плечи, стала гладить его волосы, лицо, его трижды проклятые, ненавидимые уже им самим глаза:

- Сыночек мой, - все повторяла она, - мальчик мой, бедный мой мальчик...

Карр понял, что если сейчас же, немедленно, он не погасит сознание человеческого существа, тело и разум которого занял, не погасит его полностью, не скует бесчувственным сном мертвой материи, камня - человеческое сердце его разорвется, волна еще не виданной им ни здесь, ни даже по ту сторону его здешнего бытия безрассудной и сметающей все на своем, не разбираемом ею, пути силы поднимется и затопит его навсегда; разум его, выйдя из-под контроля, взорвется новой чудовищной черной звездой и истребит навсегда не только себя, но и самого, неуязвимого во всех других случаях Карра. Во всех других, - мелькнуло у него в мыслях, - но не в этом, нет.

Однако и что-то иное, не имеющее ничего общего с простым страхом исчезновения из ткани бытия, поднималось в нем. Карр представил, что должен испытывать сейчас этот несчастный, как он уже понимал, мальчик, если сознает, что с ним произошло и происходит, если вот прямо сейчас он это поймет  - и содрогнулся, и сделал ранее для себя странное - стал изнутри успокаивать человека, как испугавшуюся лошадь, баюкать его, как проснувшегося от страшного сна ребенка: - Не волнуйся, милый, не бойся, это всего лишь сон: вся жизнь, и прошлая и будущая - всего лишь сон, не плачь, успокойся, усни... - и человек поверил, рассудок его смежил уже затрепетавшие было вежды, предпочел погрузиться в безумие спасительной сейчас лжи, навсегда расставшись с чудовищной, противоестественной правдой выпавшего ему жребия.

Мать все стояла, бессильно прикрыв сухие бесслезные глаза, уже ничего не говоря, только губы ее чуть еще шевелились, возможно, произнося слова молитвы. Карр понял, что ему лучше уйти прямо сейчас и навсегда. Он лишь не смог сдержать любопытства и подошел ко все игравшей невдалеке и, казалось, не обращавшей никакого внимания на происходящее младшей сестре. Приглядевшись, он понял, что игра ее изображала похороны, она укладывала в маленькую деревянную коробку тряпичную куклу и закапывала ее в песок; затем, изобразив, как могла, положенную скорбь, прочитав также что-то вроде молитвы, выкапывала, и все начиналось сызнова. Карр заметил, что глаза у куклы сделаны из больших, иссиня-черных бусин. За те несколько минут, что он провел рядом с ней, девочка так и не подняла на него взгляда, казалось - даже не заметила, увлеченная своею жутковатой игрой.

Он уже прикрывал калитку, готовясь уйти, как снова услышал тихий спокойный голос матери:

- Спасибо тебе, - проговорила она ему в спину, - кто бы ты ни был...

Карр быстро зашагал прочь.

* * *

Таково было страшное и окончательное постижение им слов человеческого языка: "любовь", "милосердие" и - "благодарность".

* * *

Устремившись скорым поначалу шагом и скоро затерявшись в проулках, местами просто перетекавших друг в друга, а местами - ветвящихся, Карр почувствовал вдруг необычную, незнакомую ему раньше усталость: ноги уже не были налиты прежней силой и подрагивали, он шел все медленнее, снизу поднималось какое-то гложущее чувство, похожее на боль; наконец Карр понял, что человек попросту голоден - древняя, глубоко укоренившаяся внутри потребность ЖРАТЬ, свойственная - вспомнил он - всякому живому существу в этом мире, постепенно пробивалась снизу, подмывая даже поставленные - из впервые пережитого им сострадания - плотины сна и забвения, даже заслоняя тот ужас, который им вместе, хотя и по-разному, пришлось пройти за последние сутки. Карр понял, что должен немедля накормить это, почти утратившее разум существо, иначе оно потеряет и свою, теперь уже жалкую, жизнь - мысль об этом после всего пережитого была для него невыносима. Но как это сделать - Карр не знал.

Ему пришлось вновь отпустить немного узы, связывающие человеческое существо, надеясь, что если не разум, то хотя бы инстинкт и память подскажут ему, что нужно делать. Он не ошибся. Стопы его направились к ближайшему угловому дому, освещенному гаснущим уже к тому времени вечерним светом; к какой-то двери - к ней еще вели несколько спускающихся чуть вниз ступенек.

Он отворил дверь и вошел.

Чад и шум окружили его, чувства его раздвоились: бессмертному нездешнему существу эта обыкновенная для места, где много людей едят, пьют и галдят, атмосфера была скорее неприятна, но для измученного и усталого от свалившихся на него испытаний голодного человека - привычна, желанна, а в ту пору - жизненно необходима. Впрочем, удерживалась она недолго - пока он спускался по еще трем скрипящим деревянным ступенькам в общий зал трактира, его заметили; шум, как-то вдруг сломавшись, стих, и даже чад, все делавший расплывчатым на уровне глаз и уж совсем скрывавший низкий потолок, стал, казалось, медленно рассеиваться.

В воцарившемся наконец полном молчании подошел он к занятому еще минуту назад, но теперь волшебным образом оказавшемуся свободным столу, и тяжело уселся на единственный стоящий возле табурет - остальные два валялись, опрокинутые в явной спешке. Из-за его спины, привычно склонившись, показался хозяин - если бы не некоторая, присущая всем тамошним жителям - трактирщикам в особенности - грузность, можно было бы сказать, что он дрожит как лист; даже полные щеки его, цветом обыкновенно походившие на вареную свеклу, были теперь почти бледны и заметно тряслись. Карр внимательно следил, как добывает у себя из кармана несколько металлических кругляков, как произносит какие-то слова, из которых понял только "всего" и "побольше"; хозяин, напротив, все понял, казалось, прекрасно, потому что уже через несколько минут на столе появилась дымящаяся человеческая еда, кружка и кувшин с какой-то жидкостью. Карр не мог знать, что общая стоимость принесенного чуть ли не втрое превышала уплаченную трактирщику сумму: тот, умудренный опытом, знал, что потеряет в сто раз больше, начнись какое-нибудь безобразие, которое, как он опять-таки понимал, медленно готовится, сгущаясь из тяжелой, враждебной тишины и косых взглядов, бросаемых на его нового посетителя.

Человек стал есть. Карр вопреки своему обыкновению не стал наблюдать - он съежился где-то в самом дальнем уголке их общего сознания и впал в задумчивость.

Дождавшись, пока человек насытится - спустя некоторое время (довольно малое: оголодав, тот ел жадно и быстро) - Карр вновь стал укутывать постепенно его уже совсем ослабевшее от пережитого и покорное, как сонный ребенок, сознание пеленой милосердного забвения, сковывая так, чтобы оставить лишь некоторую свободу, чтобы более походил он на живого человека, чем на механическую куклу. Наконец он решил, что должное равновесие между ними достигнуто: Карр встал из-за стола, твердым неторопливым шагом поднялся по скрипнувшим ступенькам и вышел вон.

Уже совсем стемнело. Пройдя несколько вперед по необыкновенно для здешних мест прямому переулку, он скорее почувствовал, чем увидел, выскользнувшие вслед ему тени. Карр горько усмехнулся и замедлил шаги. Человек временно прекратил свое существование. По переулку двигалось древнее нездешнее существо, не имевшее даже земного имени, и не нуждавшееся ни в глазах, чтобы видеть, ни в ушах, чтобы слышать. Почувствовав, что тяжелая, окованная железом дубинка уже готова опуститься на его голову, он устало - в который раз - шагнул из реки Времени и остановился в стороне.

...Минуту он созерцал растянувшуюся от самых дверей трактира процессию: вот - он сам; вслед за ним - его несостоявшиеся убийцы; снова он сам, уже почувствовавший их за своею спиной; снова они, крадущиеся за ним, как им кажется, ловко, но на самом деле неуклюже, неумело - обычные жители обычного людского, не то маленького города, не то - большого поселка, движимые всего лишь страхом перед ним, неведомым - тем, что они никак не могут понять; и еще - обидою, что страх этот лишает их воли, решимости противостоять ему и покончить с ним открыто, лицом к лицу, глаза - в глаза... Вот, наконец - самый, вероятно, отчаянный из них, опускающий на его голову дубинку: если бы она, движимая привычной к тяжелой физической работе рукою, достигла цели, голова его неизбежно разлетелась бы от удара, как глиняный горшок...

Карр пошел вдоль этой удивительной процессии, неумело притрагиваясь человеческою рукою - как шел он совсем еще недавно, притрагиваясь и легонько теребя ветви орешника в той злополучной лощине - к лицам и плечам застывших во времени, скованных им людей; наконец он приблизился к последнему из них, отставшему, прикрывшемуся, вероятно, чтобы подбодрить себя, длинным черным плащом, полагая его зловещим, но на самом деле придававшим коренастому и простому лицом работяге дурацкий театральный вид. Подумав мгновение, Карр отобрал у него этот плащ, завернулся в него сам и побрел дальше по переулку и затем за угол - все так же, вне существующего и всемогущего только лишь для здешних смертных тварей, Времени. Скрывшись за углом, он сделал шаг, вернулся в его текучие струи и немедленно услышал отдаленный хряск выбившей искры из дорожной брусчатки дубины, а затем - приглушенную яростную ругань опешивших людей. В непредставимо для них далеких пределах бесконечного мрачного мира крошечный, еле видимый осколок отделился от самого края древней каменной плиты и с еле слышным звуком упал на уже усыпанный такой же каменной крошкой и пылью пол; рисунок покрывающей плиту вязи чуть заметно изменился. Невредимый Карр, слившись с темнотой в своем нелепом черном плаще, стремительно шел прочь из города.

* * *

Он не стал отходить далеко, укрывшись пока в окружавших город холмах. Со временем он становился все более и более задумчив, иногда подолгу совсем не замечая, что происходит вокруг. Карр не боялся попасться на глаза кому-либо, однако и не желал этого; он просто был совершенно уверен, что никто не станет искать его здесь намеренно, а случайно разглядеть, как ближе к вечеру он покидал громадный скальный монолит в глубине одного из холмов - будто появляясь из-под земли - чтобы посидеть где-нибудь на пологой вершине под кронами старых деревьев, поглядеть на закатное небо и предаться медленным, но упорным и напряженным размышлениям о вещах таких же далеких от приютившей его ныне земли, как это, наливающееся темнотой и открывающее свою истинную глубину и бесконечность небо, или столь же бесконечные угрюмые каменные катакомбы, породившие его и ставшие теперь такими, казалось, чужими и враждебными. Лишь пару раз он выбирался дальше - за каменоломни, где оставил свое прежнее, долго и верно служившее ему тело, плод его многовековых упорных трудов и предмет тайной гордости; в первый раз он немного беспокоился, но затем, убедившись, что оно тихо и покойно спит невредимым в древних скалах, глубоко под неугомонной в своих суетливых проказах землею, перестал тревожиться и впоследствии возвращался к нему, больше для порядка, только раз в два, или даже три месяца.

Тем временем погода стала понемногу портиться. Сразу после его ухода из города мелкий колючий дождик стал сначала накрапывать, а затем затянул необычными для этой, летней еще поры долгими набегами. Ветер, как это часто бывает в таких случаях, стал редок и вял, что придавало всему делу какую-то безысходность. Озеро посерело, налилось свинцом, отражая склонившееся над ним хмурое, без единого просвета небо; покрылось гусиной кожей от уколов холодных дождевых капель. Рыбаки, все же сперва выходившие несколько раз на лов, ругались, плевались, однако сети приносили только какую-то мелкую рыбную дрянь, а иной раз и вовсе ничего, кроме обычного в таких случаях мусора. После этого их лодки уж так и качались, привязанные у пристани, поливаемые тонкими, но назойливыми струями дождя. Солнца совершенно не стало видно, и только изредка и ненадолго, рано утром, или совсем к вечеру его лучи все же чудом пробивались из-под низко нависших туч и освещали их снизу багряным светом, наводя на мысль, что где-то там, далеко, они, благодатные, расточаются беспрепятственно, и только этот несчастный край спрятан от царственного взора великого светила точно серой ватной повязкой в опасении оскорбить его видом какой-то беды, ненароком поселившейся здесь.

Птицы и звери стали понемногу исчезать, кто - прячась от непогоды и хандры в норах и укрывищах, кто - просто уходя навсегда из этих мест, точно из пораженных какою-то болезнью. Голуби и мелкие птахи совсем исчезли из города, сменившись стаями черных большеголовых воронов, которых даже и не видано было прежде в этом краю. Нахальнее стали шебаршиться крысы. Бездомные собаки, прежде беспечные и игривые, стали беспокойными, чаще скалили клыки по каким-нибудь совершенным пустякам и начинали мало-помалу сбиваться в стаи. Матери уже запрещали своим ребятишкам играть с ними как раньше.

Карр по обыкновению своему ничего этого не замечал, вернее, полагал происходившие перемены чем-то обычным и вполне естественным.

* * *

Однако раз, возвращаясь с долгой своей прогулки к каменоломням, Карр еще издали ощутил, как что-то изменилось на поляне, раскинувшейся по склону холма, в котором он обыкновенно проводил многие, порою, дни, а то и недели - укрываясь от беспокойства наружного мира, - и который начал как-то незаметно для себя называть "домом". Было раннее утро, редкие теперь солнечные лучи, проникавшие из-за горизонта неким противоестественным образом - как бы снизу вверх, - кой-где подкрашивали нависшие облака розовой хмарью, но поляна и весь холм тонули в еще не успевшем рассеяться сером сыром сумраке; воздух наполняла тусклая тишина, какая обыкновенно и бывает ранним непогожим утром, но тогда казалось - здесь и нет никого, совсем ни одного живого существа, даже вездесущих насекомых, чтобы нарушить ее.

Подойдя, он рассмотрел, что ближе к верхней границе леса безобразно чернеет выжженная плешь большого кострища - угли уже полностью погасли, подернулись золою и даже успели немного отсыреть; прямо посредине поляны каким-то немыслимым образом взгромождена довольно большая известняковая плита, явно привезенная издалека - с каменоломен; это - учитывая, что ее еще нужно было втащить сюда (снизу тянулась уродливая, прежде немыслимая в этих краях полоса безжалостно развороченного леса) и воздвигнуть - составляло огромный и нелепый в своей бессмысленности труд.

Между кострищем и плитою виднелась также притащенная откуда-то колода жертвенника, темная и скользкая от покрывавшей ее - вероятно, крови; вокруг колоды, впрочем, было пусто. А на самой плите, на этот раз уже в две или три краски, был довольно умело изображен поднявшийся на задние, похожие на птичьи, с огромными страшными когтями лапы, воздевший передние, такие же неестественно когтистые, и подъявший оскаленную пасть к белому пятну луны - чудовищный черный рогатый волк!

* * *

...Страшным криком, мешая человеческие и нечеловеческие слова, мучительно кричал и ревел по-звериному Карр, ломясь через заросли, не разбирая пути, оставляя за собою еще одну безобразную просеку покореженного леса, прочь, прочь, от ставшего в единый миг ненавистным ему места, от воздвигнутого нечеловечески тяжелым и бессмысленным трудом алтаря во славу и хвалу - ему - проклятию здешней земли.

Наконец, остановившись, он понял, что устал. Он безмерно устал от всего этого веками длящегося и веками повторяющегося действа, несущего бесконечно все то же, и обрывающегося все тем же, чтобы спустя то или иное время, в том или ином краю, возобновиться и продолжиться с прерванного места...

Он пойдет, - решил он, - к самому главному, самому могущественному их божеству - Карр уже смутно чувствовал, что капище того находится в здании на площади, хотя и рукотворном, но источающем невидимую и неощущаемую - в полной мере - здешними жителями могучую силу; силу, что весьма, однако же, ощутима и внушает трепет сверхъестественному существу, которым он был и по-прежнему оставался.

Он пойдет и поклонится ему - Карр неожиданно для себя, с ужасом осознал, что - рожденный и посланный свергнуть и низринуть его - сделает это с радостью и благоговением, - и спросит - что? о чем? А... вот - спросит. Он найдет, о чем спросить.

* * *

Утренняя служба уже подходила к концу, когда церковные двери растворились, и в них показалась человеческая фигура, укутанная в черный, глядевшийся в ту минуту и вправду зловеще суконный плащ.

Повисло молчание; даже старик-священник, монотонно читавший что-то положенное на тот день из Писания, закашлялся и умолк.

Не обращая внимания ни на кого, Карр двинулся прямо к алтарю, к укрепленному там громадному, ладно сработанному сосновому кресту, на котором повисла, бессильно уронив голову на грудь, фигура человека, почти голого и почти жалкого; однако именно от этой фигуры и веяло той самой могучей силой, что почуял Карр еще в своих метаниях по ночным переулкам города, жизнь которого он, как теперь начинал понимать, разрушил - нечаянно, и навсегда. "Нет - не разрушил, - вдруг словно кто произнес у него в голове, чуть ли не насмешливо, - даже тебе это теперь не по силам; но изменил, действительно, навсегда, и более не быть ей такою же безмятежной и, в сущности, счастливой, как прежде - отныне и во веки веков".

- Боже, - закричал не стесняющийся и даже не замечающий никого и ничего, кроме этой распятой фигуры, человек по имени Карр, - зачем, для чего это все? Для чего ты принес сюда, на эту прекрасную и жестокую землю существ, которых сотворил - я знаю! не отпирайся! - для лучшей, высшей участи, зачем позволяешь им уподобляться животным, делать эти непотребные дела, которые они делают - так что даже мне, исчадию черного, во всем враждебного им мира, посланному сюда для их попрания и уничтожения, вместе - слышишь меня! - вместе с тобою, их создателем и пастырем - даже мне мерзости их кажутся ужасными... - его пытались схватить, оттащить, но он легко сбрасывал неумело наваливающихся с разных сторон ремесленников и рыбаков и продолжал: - ...в то время как образом и заключенной в них силою они подобны богам - богам! - слышишь! - зная уже тебя, и твое могущество, они пытались поклониться - мне! - ничтожному безжизненному орудию, созданному с единственной целью - уничтожить их, истребить их род с лица земли, на которую ты привел их, так, чтобы и памяти не осталось о них, а заодно и о тебе самом!

Они убивали чад своих в знак поклонения мне! Резали, как скот! Они, наконец, как я теперь начинаю понимать, предали страшным, жестоким страданиям и смерти тебя самого!!! - не отдавая себе отчета, для чего это делает, он, так же как и тогда - перед матерью - пал на колени: - Для чего, для чего ты терпишь все это! для чего не вмешаешься, не исправишь их - или не уничтожишь их сам, своею рукою, если ничего другого нельзя поделать; или не заткнешь, наконец, проклятые щели, через которые такие, как я и подобные мне или направившим меня, могут проникать сюда и разрушать этот прекрасный, этот, полный неведомой нигде более живой гармонии мир, не уничтожишь, наконец, меня самого, не рассеешь как дым?

Хотя, - продолжал он уже тише, - ведь теперь даже я, страшное и, возможно, недостойное порождение мрака преисподней, познал значение, как мне кажется, главного, что ты заповедал им и что составляет вашу силу...  - И я тоже... - вдруг неожиданно даже для самого себя продолжил он, - хочу - любить... и быть... любимым... - Тобою, - добавил он уже чуть слышно.

Последние его слова прозвучали в почти совершенной уже тишине. Никто из прихожан не смел не только нарушить воцарившееся безмолвие - не говоря уже о том, чтобы подступиться ко все еще коленопреклоненной фигуре - но, казалось, даже дышать. Только священник, укрепляемый и движимый силою простой веры своей и косности, вместе придававших ему мужества в сознании долга перед Господом и вверенной ему паствой, шептал, указывая дрожащим перстом: - Еретик... Еретик!..

Карр встал с колен, повернулся спиною к алтарю и, глядя в пол, тяжелым, почти грузным шагом направился к оставшимся открытыми дверям. Никто и не подумал остановить его.

- Еретик!!! - наконец закричал старик ему в спину тонким, срывающимся голосом, - изыди, сатана!!! Именем Господа нашего заклинаю тебя - изыди!!!  - выцветшие глаза его расширились и стали совсем прозрачны. - Пожалуйста... - уже не сознавая, что несет, прошептал он в конце концов.

Крик его повис в тишине. Лишь странное, брошенное им слово - "Еретик!"  - пугливой птахой проносилось то здесь, то там, отражаясь, почти видимо, в круглых от ужаса и изумления глазах собравшихся в церковном покое.

Уже стоя в дверях и готовясь затворить их, Карр бросил было прощальный взгляд обратно, к алтарю, и ему почудилось будто распятый, ничуть не двинув опущенной в смертном оцепенении головой, глянул на него, не грозно и строго, а - печально и как бы с пониманием, сделал попытку улыбнуться разбитыми и запекшимися губами и вдруг - подмигнул...

* * *

Был уже конец осени, больше похожий на начало зимы. Лес сбросил листву как-то поспешно, в несколько бритвенно-холодных ночей, и давно уже стоял совершенно голый, прозрачный, и казался от этого совсем беззащитным. Буйства осенних красок, которым славились здешние места, в этом году не случилось.

Пара месяцев, прошедшие с того памятного для всего города дня, когда Карр явился в церкви и устроил там большой переполох, были заполнены слухами и сплетнями. Кто-то говорил, как о доподлинно известном, что в сына лесника вселился сам Сатана и вскоре тот начнет бродить ночью по городу, ловя зазевавшихся прохожих, и выпивать из них кровь. Почему упомянутый нечистый дух должен был утолять жажду таким, вообще-то, несвойственным ему образом, рассказчик затруднялся ответить; вероятно, сюда примешались дошедшие недавно другие слухи о некоем не то князе, не то графе, объявившемся якобы относительно недалеко отсюда, за горами: молва приписывала ему всяческие зверства, в том числе выпивание человеческой крови. Кто-то, напротив, говорил, что ничего, мол, особенного не произошло, а просто повредился бедный парень умом, узнав о страшной кончине своей возлюбленной. Кто-то обвинял во всем его самого, утверждая, что девушка покончила с собою, так как была беременна, а подлец, узнав это, отказался на ней жениться. В доказательство приводилась бурная сцена, произошедшая между ними еще летом, свидетелями которой было, наверное, около дюжины горожан; впрочем, поскольку хорошей памятью на что-либо, не относящееся к их собственным делам напрямую, достопочтенные горожане, как правило, не отличались, то и вспомнить, что там точно происходило, никто из них не мог - так, выдумывали всякую ерунду. Те, кто знал правду, или, по крайней мере, догадывался о ней  - ведь кто-то же изобразил на воздвигнутой в лесу известняковой плите рогатого волка с птичьими лапами - почему-то помалкивали, как воды в рот набрали; вероятно, опасались раскрытия своих похождений, а затем - обвинения в ереси и язычестве; связываться с хоть и далекими, но могущественными церковными властями было отнюдь не безопасно.

Все это время Карр, не зная, конечно же, ничего обо всех этих небылицах, да и совершенно не интересуясь ими, провел в мрачных раздумьях, укрывшись в дальних холмах, за каменоломней, поближе к своему схороненному в камне прежнему телу - так, на всякий случай. Холм, на котором вновь объявившиеся почитатели его попытались возродить давно, казалось, сгинувший во тьме веков культ, был ему ненавистен. Он совершенно осознанно принял руку здешнего, как он это понимал, верховного божества и - говоря попросту - боялся его гнева. Помимо всего он понимал, что стал, таким образом, уже окончательным отступником, также своего рода еретиком и в обманчиво далеком, отправившем его сюда, в эту землю, мире, но тут уж ничего было не поделать. От одного берега он отплыл, а до другого - на который должен был выйти в блеске славы и могущества, - грустно подумал он, - даже не добрался.

- Может, это и хорошо, - произнес он вслух.

Однако уже зимою он почувствовал смутное желание вновь явиться пред очи могучего покровителя этой земли и людей, живущих в ней. Он почувствовал, что вновь хочет задать ему свои вопросы - ведь он так и не получил ответа на них. Только теперь он понимал, что это нужно делать в отсутствие людей - они вновь испортят все дело, опять устроят беспорядок, шум, он ничего не добьется, если они опять будут рядом. Иначе говоря, идти ему придется ночью.

...Ночь была не слишком морозной, и для истинного Каррова существа ничем не была страшна; однако для человека пребывание в течение нескольких часов на таком, даже несильном холоде могло, как прекрасно понимал Карр, окончиться плохо. Он вновь завернулся в плащ и стал изнутри согревать человеческое тело жаром, подымаемым из глубин своего прежнего призрачного существа, жаром, который пылал в его проклятых глазах, и которым он мог испепелить скалу. Теперь его впервые надобно было употребить не на разрушение и уничтожение, а на то, чтобы согреть страдающее от холода человеческое существо - раздувая осторожно, не давая ему превратиться во всесожигающий вихрь. После нескольких попыток это удалось, более того, теперь Карр был уверен, что сможет поддерживать такой несмертельный огонь - пусть даже черный и мрачный - сколько потребуется.

В который уже раз преодолев, оставляя следы в неглубоком снегу, дорогу до города, а затем до городской площади, Карр наконец остановился перед церковными дверьми. Он опасался, что они будут заперты, но опасение его не подтвердилось.

Отворив дверь, он вошел.

Было темно и тихо. И холодно. Тихо, холодно и темно.

- Я пришел, - молвил Карр негромко. Несмотря на это, звук его голоса разнесся по всему, довольно большому помещению и защелкал осколками эха в лепнине потолка.

- Вижу, - голос раздался откуда-то из-за его правого плеча. Карр, если и ожидавший ответа - то скорее со стороны алтаря, сверху, где чернел почти невидимый в темноте деревянный крест с совсем уже неразличимой фигурой, висящей на нем - вздрогнул и повернулся к говорившему.

Он увидел просто человека, небольшого роста, совсем не величественного, не похожего на бога или даже на какое-либо другое высшее существо, держащего в руке какой-то светильник, дававший неяркий, но теплый живой свет. У него было довольно молодое узкое лицо, покрытое рыжеватой - скорее щетиной, чем бородой. Длинные - до плеч - также рыжеватые волосы. Грубая одежда. Босые ноги - казалось, он совсем не замечает холода.

Глаза его были совершенно неуловимыми, как и он весь - вот только что он стоял перед Карром, и вот - уже ходит, зажигает свечи в дальнем конце церковного зала, у алтаря.

- Ты... - начал Карр и умолк, не зная, как закончить вопрос.

- Я буду отвечать тебе, если ты об этом. Это тебе подойдет?

- Но...

- Ты сомневаешься? - с чуть заметной улыбкой проговорил, - не спросил, - а именно проговорил его собеседник.

Карр понял, что нет - не сомневается. Он закрыл лицо руками, как тогда на дороге, и опустился на колени; затем, почувствовав бесконечную усталость, медленно склонился ниц.

- Встань, я не вижу твоего лица, - услышал он над собою. Карр, не распрямляясь, поднял голову, убрал с лица руки.

- Все же встань... я не могу сказать, что хотел бы видеть твои глаза - они слишком напоминают мне, кто ты и откуда - но так разговаривать неудобно. Встань.

- Я пришел вновь,  - повторил Карр, подымаясь, но продолжая чувствовать безмерную усталость.

- Это мы уже обсудили, - с той же неуловимой улыбкой ответил собеседник. - Это все, что ты хотел сообщить?

Карра прорвало. Он вновь, сбиваясь и повторяясь, стал говорить все о том же, о чем уже говорил - кричал - в этом же зале, в тот безумный день. Он понимал, что речь его превратилась в сплошной поток перемешанных между собою вопросов, восклицаний, упреков, вновь вопросов, жалоб и наконец мольбы, бесконечной мольбы все об одном, об одном, все о том же - и ничего не мог с собою поделать, словно человеческая часть его существа вырвалась, наконец, на свободу и торопится смять, разрушить все плотины и преграды, рухнуть, будто с обрыва, не глядя на неизбежные внизу камни, и - будь, что будет... Однако умом он понимал, что это не так - крепки запоры, плотины высоки и надежны, и ничто уже не сможет их нарушить; просто слишком исстрадалась его человечья душа, настолько, что, раскаленная, стала просвечивать сквозь его высший сверхъестественный разум, как пламя свечи сквозь грязное, закопченное стекло.

- Господи, - лихорадочно пытался он подобрать и выстроить людские слова, вновь ставшие своенравными и непослушными, - я не могу понять, я ничего не могу понять!.. Я появился бесконечно далеко отсюда, меня... меня создали, чтобы послать сюда, чтобы я разрушил здесь все, чтобы принес на эту землю кого-то, я не знаю кого; что она? - сама не могла прийти сюда, без меня, и совратить, и растлить здесь - или что она там должна была сделать - всех; я не знаю, я опоздал тогда к назначенному сроку, я опоздал, все пошло не так, как они... у-у-у, - завыл, застонал Карр по волчьи, - хотели, они, они, я ненавижу их, они все же послали меня сюда, несмотря на то, что я тогда опоздал, это уже было поздно, не нужно, бессмысленно, но они послали, послали меня, чтобы я мучился здесь - мне так и сказали! - чужой для всех, без цели, без пристанища... Ждал, когда придет тот, кто более меня, кто наконец исполнит здесь все, чего они хотели, когда свершится все, что должно было свершиться:[2] сняты будут семь печатей с книги, столь древней, что я даже не знаю и не могу понимать истока ее, пронесутся по всей земле четыре всадника, на белом, рыжем и вороном конях, и еще каком-то бледном - и я - безжалостный некогда черный дух, восставший из бездны - боюсь даже представить его себе; когда возопят замученные и убиенные - за тебя! за тебя - Господи, когда солнце ваше, которое я не люблю, станет мрачно, как вот эта твоя власяница, а луна сделается как кровь, и звезды небесные падут на землю, хоть я и не знаю, как это возможно, и небо скроется, свернувшись, как свиток, и всякая гора и остров двинутся с мест своих! И - помнишь? - цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скроются в пещеры и ущелья гор и скажут горам и камням: - Падите на нас и сокройте от лица, - Тебя, - Сидящего на престоле, и гнева, - Тебя, - Агнца, ибо пришел великий день гнева Твоего, и кто может устоять?!

Карр перевел дух. Собеседник его внимательно слушал, время от времени бросая еле заметный взгляд куда-то в сторону, в непроглядную тьму близ алтаря, освещенного слабым живым светом зажженных им тоненьких свечей, и по-прежнему чуть улыбался, будто выслушивая ребенка и сочувствуя жалобе его.

- И - помнишь? - вострубили одна за другою семь труб, - продолжал Карр уже хриплым горячечным полушепотом, - и сделались град и огонь, вся трава зеленая сгорела, и гора, пылающая огнем, пала в море, и оно сделалось кровью, и умерло сколько-то там - я сейчас не помню точно, сколько - тварей, живущих в море - ибо нельзя же, в самом деле, жить среди крови! - голос его на мгновение возвысился, но тотчас вновь упал до шепота: - И низверглась с неба звезда Полынь, подобная светильнику, на реки и на воды, и многие люди умерли  - умерли! - от тех вод, потому что они стали горьки; затмилась совсем, повредилась часть солнца, луны и звезд - и слышал я, как творящие все это говорили: "горе, горе живущим на земле!"; и верно говорили: - горе, потому что другая звезда, падшая с неба, отворила бывшим у нее ключом кладезь бездны, и вышел дым из нее, из бездны, как из печи, и помрачилось то, что осталось от солнца и воздуха, и из дыма вышла саранча, и дана ей была власть, какую имеют ваши земные скорпионы - и сказано было ей, чтобы делала она вред только лишь одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих - что за печать-то?! - и не убивать их, а только мучить, мучить пять месяцев; царем же своим имела она подобное же мне самому исчадие бездны по имени Губитель. И конное войско, бесчисленное, освобожденное, и пришедшее от великой реки, губило язвами множество людей.

А которые же прочие не умерли от всего этого - те так и не раскаялись в делах рук своих! так, чтобы не поклоняться бесам, и золотым, и серебряным, медным, каменным и деревянным идолам - идолам! - которые не могут, это же ясно, ни видеть, ни слышать, ни ходить! И вот, и не раскаялись они в убийствах своих, ни в чародействах своих - хотя я, например, вот этого за ними не замечал - ни в блуде своем, ни в воровстве своем...

Голос его пресекся. Удивительный слушатель его терпеливо молчал и явно ждал продолжения.

- И когда Жена, облеченная в солнце, - снова, совладав с голосом, начал Карр, но уже спокойно и грустно, - кричала от мук при рождении твоем, и когда страшный красный семиглавый дракон явился, чтобы пожрать тогда тебя, и разразилась страшная война с драконом на далеких, к счастью, отсюда рубежах, и повержен был дракон, и возвеселились небеса и обитающие на них, а живущие на земле и в море, напротив, тогда опечалились, потому что, - сказали им, - сам Диавол сошел к ним, в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени. И стал преследовать он Мать с тобою на руках, но она скрывалась от него, ибо всё помогало ей, даже сама земля.

И тогда-то должен был явиться - я - в блеске проклятой славы моей, и даны были бы мне от дракона сила, и престол, и великая власть, будь они неладны. Но... я был бы тогда на своем месте, был бы зачем-то нужен, а не метался бы, как теперь, меж бездной и небом, которое - та же бездна, только перевернутая вверх дном; не метался бы, умножая мои и так многоразличные и тяжелые прегрешения и причиняя одно лишь горе и страдание живущим здесь - хотя отнюдь и не стремлюсь к этому - а просто потому, что я не знаю и не понимаю законов этого бытия, я не был создан для него и подготовлен к нему; все здесь мне чужие, и я чужой всем, все бегут меня... Почему, зачем я опоздал тогда к своему времени, - повторил Карр тоскливо, - не принял своего - пусть и страшного - предназначения... Чем лучше мое теперешнее?..

- Почему ты опоздал? - усмехнулся его собеседник, и усмешка эта уже не показалась Карру весьма дружелюбной. - Ты все еще не понял?

Карр ошарашенно молчал, только глядел во все глаза.

- Я, конечно же, задержал тебя тогда, окутал твой разум облаком забвения, даже, - тут говоривший позволил себе чуть заметную гримасу, - подсунул тебе эту... как же ее звали? А! Я совсем позабыл - так же, как и тебя - никак! - он, похоже, почти издевался. - Я, как ты, надеюсь, понимаешь, совершенно не собирался допустить всего того, что ты так красочно - и довольно верно - изобразил. Да, и что ты такое говоришь - опоздал, не успел, - продолжил он уже мягче, - сам ведь знаешь, это категории Времени, а никакого времени для тебя, тем более там, существовать не может и не существует... - так, узоры на бесконечно тянущихся каменных плитах; мало ли, что там еще выбито - кстати, мог бы и сам, тогда же, взглянуть...

- Ты?! - выдохнул Карр, - тебя же тогда... еще...

"Но я-то, как ты мог бы и сам догадаться, тогда уже был? - знакомый насмешливый голос прозвучал у Карра прямо в самом мозгу. - Или ты опять сомневаешься?"

Собеседник стоял напротив него, безмолвно, поглядывая прищуренными непроницаемыми глазами.

- Стало быть, - не верил своим ушам Карр, - уже тогда?.. Уже было известно?.. Значит, им  - тоже?..

- Конечно. Ты был тогда вроде пугала, что-то вроде отвлекающего маневра - страшная военная хитрость! - говоривший рассмеялся, - а на самом-то деле - просто игрушка, вроде как мальчишки выпускают кошку перед собачьей сворой - а вот, что будет? удерет она, или порвут ее белые собачьи клыки на лоскуты... жестокие шалости... Я их, как правило, наказываю потом... через много лет... - голос его становился все более и более задумчивым, как бы даже сонным.

- Но как же, ведь все, что записано в книгах, должно случиться - не тогда, так после когда-нибудь? И потом - вне зависимости от того, чем бы кончилось, кто бы тогда победил, или... еще победит - я уже не так уверен, как прежде: кто именно - людей-то, чад-то твоих сколько бы погибло, или погибнет еще - ужасной, мучительной смертью - женщин, детей - они-то чем успели провиниться?

Страшный, пылающий гневом взгляд уперся ему в лицо и заставил в ужасе замолчать.

- Ну, - медленно начал его собеседник, мало-помалу укрощая эту вспышку, - не все, что должно случиться - случается. Запомни это. Многое из того, что ты сейчас наговорил - уже случилось, а что-то будет еще случаться, многократно повторяясь; ты ведь не будешь снова утверждать, что все это так же подвластно несущей свои волны все вперед и вперед реке несуществующего Времени, которая и здесь была придумана лишь затем, чтобы привести здешние дела хоть в какой-то порядок - просто с чего-то же нужно было начать.

Что же до детей, - продолжал он вновь задумчиво, опустив взор, - не говоря о женщинах... Дети часто бывают дурны, жестоки - как правило, бессмысленно; сразу от рождения они мало чем отличаются от животных - да, да, с этой их, ненавистной тебе, идущей, между прочим, из самой глубины их естества потребностью - ЖРАТЬ... Что они и будут делать, не зная ни меры, ни жалости, если в них - с самого детства - не вложить разум высшего существа и душу живого бога. Непременно вместе, и в нужной пропорции, иначе ничего не получится. Мне все время приходится исправлять результаты... ошибок. - Он помрачнел. - Когда удается... - добавил он после паузы уже совсем хмуро и неожиданно оказался далеко в противоположном углу зала, поправляя оплывавшие свечки.

- Но тогда, - возвысил голос Карр, обращаясь к этой, видневшейся теперь вдалеке, повернувшейся к нему спиною фигуре, - если они, созданные и одушевленные тобою - ведь, как я понял, в каждом из них есть душа, вложенная тобой? - не поворачиваясь, фигура молча кивнула, - образом своим и этой душою подобные высшим существам, зная об этом, и зная уже, кому этим обязаны, продолжают с удовольствием уподобляться скотам, делать все эти свои дела, которые они делают: лгут, убивают друг друга, блудят, снова лгут, отравляя этой ложью и свою, и чужую жизнь, всю эту землю - я уже спрашивал тебя тогда, но ты мне не ответил - зная уже тебя, поклоняются идолам: я уже говорил, они пытались поклониться мне! Они убивали своих детей - сколь бы плохи они там у них ни были, и сколь бы ни были они сами сведены с ума обрушившимися на них невзгодами - безжалостно убивали в знак поклонения мне - зачем! Они же предали жестоким страданиям и мучительной смерти тебя самого! - и кроме тебя самого, только, может быть, я один на этой земле понимаю, почему ты сейчас стоишь, невредимый, и лишь образ твой там, в темноте наверху - чтобы вечно напоминать об этом им, да и, похоже, тебе самому!

И вот, если так, почему ты не вмешаешься, не устроишь все как-то иначе, не исправишь, не накажешь их, наконец?!

- Да ты прав, Зверь из бездны, - тяжело начал его собеседник, снова приближаясь; Карр заметил, что тот впервые назвал его так, и внутренне напрягся, - я уже не раз наказывал их за это. Несть числа тем, что я истребил с этой земли.

- Но зачем, зачем тогда это все? почему ты просто не уничтожишь их без лишней жестокости, всех этих падающих звезд и скорпионов, своею рукою?

- Затем, что я люблю их.

Повисла пауза.

- За что?!

- Ни за что. Я их для этого создал.

Карр помолчал.

- Ты любишь их всех? - наконец спросил он тихо.

- Да.

- Даже тех, кого ты уничтожил за их безобразия? или собираешься это сделать?

- Да.

- Но...

- Позволь мне объяснить тебе, - Карр закрыл рот и оставил вопрос невысказанным. - Представь, что ты задумал построить здание. Есть у тебя его план, или нет - в данном случае неважно. Когда ты возвел фундамент, ты еще можешь, увидев ошибку, перенести его на более удобное место, хотя это уже не так легко, как просто указать в землю пальцем. Пока ты возводишь на заложенном тобою фундаменте главные, несущие стены, ты также можешь многое изменить, сделать их выше или ниже, но это еще немного труднее. По мере того, как ты начинаешь заниматься внутренними покоями, желобами для слива воды и нечистот, покрывать все здание черепицей - вносить всякие изменения становится все труднее и труднее, но самое главное - что делать это возможно, только отсекая и выбрасывая неудачные и испорченные детали, заменяя их новыми, годными, а иногда - оставляя так, безо всего. И по мере того, как ты все дальше и дальше совершенствуешь свое здание, всякого рода переделки неудачных или недоброкачественных деталей становятся все труднее, и с каждым шагом еще труднее, пока не делаются уже совершенно невозможными. Обычно тогда и говорят, что работа достигла совершенства.

Заметь - ты в любой момент можешь внести какие тебе угодно изменения даже в фундамент, или кладку несущих стен, ты вполне волен в этом, и никто не может тебе помешать, но для этого - тебе придется сперва разрушить все здание, все, что ты успел построить к тому времени. Это  - знаешь ли, непростое решение.

- Но тогда... послушай, - несмело начал Карр, - если дальнейшее совершенствование твоего здания требует мучительной, жестокой смерти женщин и детей - может быть, можно больше его не совершенствовать?..

Тяжкий, проникающий в самую душу - если бы она была у Карра - взгляд светлых глаз надолго будто пригвоздил его к месту, где он стоял. Безмолвие все больше густело и напряженно растекалось по залу; наконец даже трещины в самых дальних стенах наполнились, казалось, сосредоточенной тишиною.

- Можно. - прозвучал ответ, а за ним вновь последовала пауза. - Я за этим и здесь.

Наступило долгое-долгое молчание.

- Довольно об этом, - наконец нарушил тишину собеседник. - Уходи. Скоро утро.

- Но я могу... прийти еще? - спросил Карр, чувствуя, что усталость уже попросту валит его с ног.

- Возможно, - послышалось вновь от алтаря, где уже еле теплились последние два огарка сгоревших за ночь свечей.

* * *

Прийти еще получилось только ближе к весне.

Зиму, прошедшую между этими двумя событиями, Карр, вернее его человечье тело, а еще вернее, они вместе - хворали, не выдержав все-таки холода и душевного напряжения той ночи. Едва передвигая ноги от навалившейся на них неестественной усталости, приплелись они вдвоем "домой" за каменоломни, в уютное и мирное каменное убежище под холмом, и погрузились в пучину болезненного бреда. От него остались только смутные воспоминания пожарищ, застилающего солнце дыма и коричневой пыли, толп людей и нелюдей, воздевающих руки к черному от копоти небу в какой-то неведомой мольбе.

Карр оправился от наваждения довольно скоро, но начал понимать, что человек, скорее всего, умрет, если ему немедленно не помочь.

Как лечить людей, Карр, созданный и посланный с целью их извести, конечно же, не знал. Но он просто продолжал осторожно вдувать в человеческое тело жар далекой, уходящей в бесконечную глубину мироздания бездны, надеясь, что ее мрачное пламя хотя бы своим стихийным родством поможет поддержать слабеющий светлый огонек, будто потухающая свечка теплившийся в живой покуда человеческой душе. Дни сменялись ночами, но Карр, для которого время не имело значения, терпеливо продолжал свое странное врачевание. Не однажды казалось, что слабеющий огонек, мигнув последний раз на прощанье, тихо угаснет, но всякий раз Карр осторожно и настойчиво удерживал его на этой зыбкой грани, будто ограждая ладонями от сквозняка. Прошли недели, и его усилия были вознаграждены: медленно, но неуклонно человечья душа - пусть почти расставшаяся с разумом - стала освещаться и согреваться все увереннее, и Карр, не прекращавший своей заботы, теперь уже был уверен, что все обойдется.

И вот, только, как уже было сказано, ближе к весне появилась уверенность, что они выздоровели совершенно; пошатываясь от слабости, Карр поплелся в город, чтобы, наконец, накормиться - как он и прежде, конечно, делал: кормили его теперь почти всегда задаром, хотя и плохо (Карр этого не понимал) - только бы убрался поскорее; еще Карр обратил внимание, что сильно оброс волосами, которые теперь даже мешали - например, есть - и решил обратиться к цирюльнику (Карр невольно подумал, что с волчьим телом таких неудобств он не испытывал).

Ввалившись к цирюльнику, Карр охрипшим за время болезни голосом потребовал - он уже привык, что так его понимают лучше всего - подстричь ему волосы. Дрожащий от страха - и не скрывающий этого - цирюльник усадил его на табурет перед зеркалом и принялся точить ножницы. "Вот возьмет он сейчас, да и воткнет их сзади в шею! - подумалось было Карру; но, увидев, как тот дрожит, он успокоился. - Нет, не воткнет. Трус". Кроме того, Карр был уверен, что даже ослабший, сумеет вовремя перехватить и раздробить руку, дерзнувшую исполнить такую затею.

Карр обратил взор на зеркало перед собою и стал рассматривать в нем лицо юноши, с которым были они теперь почти что единым целым. Он с какой-то тихой печалью думал, что опыт, задуманный им несколько веков назад, к исполнению которого было приложено столько усилий, удался вполне. Удовлетворения от этого он, однако же, не чувствовал. Карр вгляделся в лицо, которое видел всего-то лишь прошлым летом - освещенное солнцем, и само светящееся здоровьем и радостью живой любви... Сейчас оно было усталым и будто постаревшим, под глазами - тени, от крыльев носа к углам рта залегли горькие складки, еще неглубокие, но уже заметные, в волосах появились странные серые пряди... У Карра что-то сжалось внутри.

Цирюльник поработал ножницами, и неопрятная шевелюра, торчащая во все стороны и спускающаяся чуть не до лопаток, исчезла, сменившись жестким сероватым ежиком, покрывавшим довольно правильный округлый череп. Редкую светлую бороденку и такие же усики, начавшие пробиваться лишь недавно, Карр, подумав, решил оставить: так ему больше казалось похожим на волчью морду. Он поднялся и, не говоря более ни слова, вышел, оставив на столе последние монеты. "Придется теперь раздобывать где-то", - подумал он досадливо. Он ошибался.

* * *

Следующей же ночью Карр вновь направился в город.

Все совершилось почти так же, как и в прошлый раз.

- Я пришел, - вновь негромко проговорил он. И вновь звук его голоса постепенно затих, запутавшись в церковной тишине.

- Вижу, - вновь раздался тот же голос из-за его правого плеча. - Ты уверен, что знаешь, зачем это сделал?

Это сразу смутило Карра: он не был уверен. Более того: совершенно не представлял, что ему говорить, или какие вопросы задавать - кроме одного-единственного. Но начать прямо с него он не дерзнул.

В нерешительности он повернулся направо - но никого не увидел; казалось, он в церкви один. Молчание снова затягивалось.

- Я устал, - наконец, первым нарушил его Карр, своим, по-прежнему хриплым и срывающимся после болезни голосом. - Я устал быть один между небом и преисподней, между этим вашим добром и злом, которых я не понимаю, причиняя живущим здесь одно лишь горе и страдание - но я же не хочу этого, нет! - он заговорил громче и горячее, - что мне делать? Вот, ты - могучий Бог этого мира, к тебе, осознанно или нет, не только стремится каждая душа на этой земле, но... даже и я!.. я... исчадие черной бездны, посланное ею, чтобы могла она насмеяться над тобою и твоими "чадами"!..Ты!.. Ответь мне, лишь ничтожному мелкому духу пред твоими очами, готовому целовать камни, по которым ты ступал когда-либо!.. - За что мне это все?.. Что я сделал?!...

- Что ты сделал?  - прозвучало в ответ, и голос говорившего сделался неожиданно сухим и резким, как бы металлическим - Карр похолодел, потому что ему почудилось, он уже слышал эти интонации - и не раз; последний - в том, оставившем по себе неизгладимую память, видении его неудавшейся "миссии".

- Что ты сделал?  - повторил его, теперь уже, казалось - судия: - Ты пришел сюда, куда тебя никто не звал, и - больше из любопытства и от скуки - так надругался над живою плотью, что сама земля не перенесла этого, скрылась в пучине безумия; ты смутил чад моих возлюбленных и прельщенные твоим - мнимым, поверь мне - могуществом они поклонились тебе и тяжко согрешили предо мною - столь тяжко, что даже ты понял это и содрогнулся; и за то стерлись они с лица земли - я извел их, понимая, что семя мрака, брошенное в их души, взойдет потом растением зла; земля их, которую ты посетил, реки и леса, некогда суровые, но могучие и плодородные, измельчали и поредели, населились другими племенами, вполовину не столь прекрасными и сильными, как то первое, павшее от наших с тобою рук. Теперь ты пришел сюда и - смотри, сколько горя и доселе неведомых здесь мучений ты принес - бедной, случайно попавшейся тебе на пути девушке, что предпочла грех предо мною безумному страху перед тобой; матери этого, также случайно подвернувшегося тебе мальчика, в чьем образе ты стоишь сейчас здесь, но чья душа скитается и будет теперь уже во веки веков скитаться в мрачных призрачных долинах забвения, так что даже я не могу вернуть ее оттуда; наконец, смотри - даже природа вокруг начала хворать и вырождаться, леса  - редеть, почва - истощаться; доброе зверье уходит, или погибает и сменяется вороньем и крысами, даже собаки дичают и сбиваются в разбойничьи шайки - за осень и зиму пострадали уже два ребенка; девочка, боюсь, не выживет, придет ко мне до срока. Уже было в городе два убийства, не в пьяной кабацкой драке, а тщательно и сознательно спланированных и исполненных - один убийца, пожилой, кстати, солидный в прошлом человек, все же попался, другого пока ищут...

Беду ты несешь туда, где появляешься, Карр, таким и для того уж ты создан... - голос перестал быть резким, обрел глубину и вместе с нею - искреннюю печаль. - Уходил бы ты отсюда, - закончил он почти просительно.

В продолжение всей этой речи бедный Карр застыл, ошеломленный. Зачитанный ему перечень деяний, совершенных им на этой земле, потряс его - он никогда не давал себе труда задуматься и посмотреть на вещи таким образом, окинуть всю историю своего появления и бытия здесь одним взглядом.

- Я не виню тебя,  - вдруг продолжил его судия, - не ожесточай своего...  - он помолчал мгновение - сердца... Просто уходи.

Это был приговор. Карр закричал уже окончательно сорванным голосом, еще в отчаянной надежде, но уже понимая, каким будет ответ:

- Но я не хочу!.. Я хочу быть здесь, с тобою!.. видеть тебя, повиноваться тебе... Хочешь, я стану пауком, раскинувшим свою паутину в каморке, где стоят метлы и лопаты, камнем у дверей этого храма...

- Об этот камень все прихожане будут спотыкаться и ломать себе ноги, Карр, - был ответ. - Уходи с миром.

Наконец говоривший показался, освещенный слабым, но живым лучом своего светильника, с которым, вероятно, никогда не расставался:

- Ты не вырос из зерна, посеянного мною, не тянулся хрупким побегом к солнцу, зажженному мной, чтобы освещать и согревать его, не был подчас орошаем слезами моими и не принял - не мог принять - частицу меня, чтобы быть тебе спасенным в царстве моем... К сожалению, бедный Карр, к сожалению. Ты пришел низвергнуть меня и моих людей; ты опоздал, не по своей вине... Я сострадаю тебе, зверь, ибо не могу иначе, но принять тебя также не могу, ибо даже я не властен заменить черное бушующее пламя смерти и хаоса, составляющее твою глубинную сущность, вечным теплым огоньком жизни, так похожей на эту лампаду, - он приподнял свой светильник. - Дунь - и огонек погаснет. Но непременно найдется кто-то, кто зажжет его вновь - рано, или поздно ... Как и твой черный пламень, зверь, - вздохнув, добавил он.

Карр безмолвствовал.

- Но я всегда буду помнить тебя, - также помолчав, вновь заговорил удивительный его собеседник, встреча с которым, как Карр понимал, в этот раз была последней. - Ты будешь вечным невиданным доселе примером того, что даже мрачное порождение хаоса и зла, даже самой смерти, соприкасаясь с жизнью достаточно долго, может принять на себя ее благодатный отсвет - и... во всяком случае, способно что-то понять. Ты велик и славен, Карр...

Но теперь - уходи. Только... последняя просьба...

- Да, повелитель,  - прошептал Карр.

- Этот юноша... Он уже довольно намучился, благодаря тебе - отпусти ты его.

- Да, повелитель...

- Благодарю тебя... кто бы ты ни был... - послышалось уже из темноты.

* * *

И сие, точно, было исполнено им немедленно после того, как навсегда закрыл он за собою церковные двери. Быстрым шагом двинулся Карр к выходу из города, известному "торчку", а затем дальше - к каменоломням, и еще дальше - туда, где в безмятежном каменном сне покоилось его, все же любимое, хотя и сотворенное столь страшным путем, прежнее обличье.

Строго исполняя повеление, Карр покинул тело и сознание бедного малого и некоторое время грустно глядел на него своим бесплотным покуда взглядом - на его руки, сильные и умелые, с ловкими пальцами, которые он уже привык считать своими, на его крепкие ноги, столько носившие его по земле, лицо, усталое нездоровой от всего пережитого усталостью, рот, говоривший от его имени сильным молодым голосом, глаза, которыми он увидел так много - сделавшиеся теперь светлыми и пустыми, как у рыбы; уши - благодаря которым он за это короткое по его меркам время столько услышал и узнал, что хватит теперь на еще одну многовековую жизнь... Парень, отвыкнув за эти месяцы делать что-либо самостоятельно, лишь стоял и таращился в пространство взглядом умственно слабого ребенка. Карр не стал долее рисковать, почти что впрыгнул в свое волчье тело, тотчас благодарно - если это слово применимо к неживой материи, которой оно стало - откликнувшееся на его присутствие. Кое-как, перебросив, как мешок, погрузил он на спину парня, разум которого отнял из милосердия - тот совсем не сопротивлялся, даже, казалось, чуть прижался к жесткой черной шерсти - и бросился огромными прыжками по дороге, к городу. Была глухая пора ночи, когда половина мира погружена в непроглядную, но благодатную тьму, все живое в ней, по мнению Карра, должно спать, а неживое его не беспокоило. Так и остался он в памяти запоздавшего пьяницы да случайно вышедшего на двор - по делу - мастерового: громадная, летящая над самой землей когтистая тень с чуть поблескивающими в пасти страшным блеском клыками. (Оба потом дали зарок от пьянства, часто ходили в церковь и молились; однако ночью из дому не выходили ни при каких обстоятельствах уже до конца своих дней.)

Достигнув города и знакомой ему калитки, Карр лег на брюхо, осторожно сгрузил свою ношу; поднявшись на задние лапы, взял парня за плечи, поставил как следует на ноги и подтолкнул вперед. Парень некоторое время неуверенно пялился на калитку, затем, к удивлению Карра, уже знакомым ему привычным движением толкнул ее и вошел. Карр повернулся и бросился прочь; он был уверен, что о бедняге, послужившем-таки высшему разуму, пережившем по его милости столько мук и лишившемся в конце концов своего собственного рассудка - ушедшего в покойные призрачные сны, откуда нет возврата - теперь будет, кому позаботиться, и будет, кому утешить его в вечной отныне скорби; это было все, что Карр мог теперь для него сделать.

То, что благодаря остаткам его памяти и личности связывало Карра с кругом живых, было потеряно навсегда. Карр понял, что остался в этом, глубоко привязавшем его к себе мире совершенно, абсолютно один.

* * *

Городок после всех этих странных и жутковатых событий, пережитых им, начал было понемногу приходить в себя, но так уже и не мог выздороветь окончательно. Умерло сразу много стариков, срок которых к тому времени подошел (лесник в том числе), но детей стало родиться меньше, да и рождались они какими-то слабыми: больше их стало умирать в первый же год жизни; молодежь стала понемногу уходить - словом, стал пустеть городок; старые заброшенные дома, особенно на окраинах, где больше чувствуется жадное дыхание дикого леса, пообвалились; теперь уже, точно, был это скорее не слишком большой поселок, чем пусть и маленький, но городок.

Однако более никаких особенных происшествий уже не случалось. Только однажды, ровно через год, летом, на закате уже, пошла купаться в озере всем известная гулящая девка - да и не то, чтобы по-настоящему гулящая, а так  - отказать приятным кавалерам частенько бывало ей трудно, никак невозможно; вот они уж у нее и не переводились. Скольким из них жены потом ребра скалкой считали - про то история умалчивает. Значит, пошла, разделась и полезла; и место ведь мелкое-то было, да то ли солнце заходящее глаза заслепило, то ли - как еще говорили - пьяная была, а вот возьми она, да на ровном-то месте и оскользнись. Мелко-мелко, а стала тонуть, захлебывается. Не успел кто что сообразить, и вот, рассказывали, огромный зверь, с блестящей, не то чешуею, не то шерстью, весь, как есть, озаренный багрянцем заката, подхватил бедную голую девку на спину и просто вышел вместе с нею из волн на берег - торжественно так. После того сверкнул на собравшихся зевак - числом человека три - черным аспидным взором и скрылся громадными скачками невесть куда. Вроде, вспоминали потом, на волка был похож; может, врали.

И вскоре уже после того случая и началось настоящее медленное запустение благодатного ранее места, так что в конце концов даже имени его не сохранилось, изгладилось оно, точно смытое набегающими волнами озера, точно слизанное жадными прозрачными языками реки Времени.

* * *

Карр, несмотря на свою безусловную нынешнюю покорность полученному повелению, не сразу ушел из тех мест; но все же, когда убедился, что они и впрямь приходят в запустение, усмотрел в этом свою вину и, уже не мешкая, перебрался в прежнее убежище в горах, оставленное им, в сущности, совсем недавно - всего два года назад; "А будто два тысячелетия прошло", - думалось ему. Там губить было почти что и некого. Горы опустели, разумеется, леса на них поредели да посохли немного, но тем и закончилось. Только грозы зачастили в те места, да молнии били чаще и яростнее, чем бывает обыкновенно. Сами горы, однако же, будучи по происхождению своему мертвым солидным камнем, держались крепко. Он обосновался, залег в громадной скале на самом дне глубокого ущелья, пересекавшего весь небольшой горный массив примерно с севера на юг (эту скалу свою он - снова не спросясь - назвал "Тоолбуус", в честь своего старинного друга, давно погребенного в толще глиняных пластов на севере), и погрузился в спокойное размышление.

Он, - размышлял Карр, - порождение того мрачного, но знакомого и понятного - насколько может быть знакомой и понятной бездна - мира, где у него, как ни поверни, есть свое место и предназначение - связи, наконец - торчит один-одинешенек, ныне и во веки веков, в каком-то захолустном, крошечном и хрупком мире, совершенно, как выясняется, незнакомом ему и непонятном, не враждебном прямо - но тут уже он и сам по самой своей природе враждебен ему.

Не лучше ли бросить, а еще лучше взорвать, разворотить до основания это свое одинокое убежище, вернуться, молить о пощаде, возможно прощении, ползти туда, где на древней - древнее этих гор и вообще всего этого нелепого мирка - каменной плите возвышается скорбная тень того, чьим повелением он много веков назад был брошен в проклятый этот "отвлекающий маневр": подползая, бесконечно бормотать слова раскаяния, верности, готовности исправить, искупить... Быть прощенным, возможно, еще через пару-другую веков, когда он вновь понадобится наконец зачем-либо, для какой-нибудь новой "миссии", измышленной изощренным в подобных проказах умом одного из его владык...

Бывших, - вдруг подумал он, - бывших.

Нет, он не тронется с этого места, из этого укрывища в горах и из этого чудного живого и вечно прекрасного, даже несмотря на его, Карра, присутствие, мира по своей воле. Ни за что.

Он будет обитать здесь в своем вечном одиночестве, размышлять, вспоминать и знать при этом, что над его горами проплывают облака, которые дальше, на востоке, прольются благодатным дождем на раскинувшиеся леса и пашни; что птицы беспечно вьют гнезда и выводят своих птенцов по весне, а старые люди, мирно и покойно сидя на теплом весеннем солнышке и рассеянно следя за ползающими возле их ног правнуками, никогда уже не вспомнят, когда это из их краев навсегда пропал Карр... И никто, уже никто здесь, в глубоком ущелье более не увидит освещенного луною рогатого черного волка, поднявшегося на задние, похожие на птичьи, лапы с огромными когтями, воздевшего к ней передние, такие же неестественно когтистые, и подъявшего оскаленную пасть с мерцающими в лунном свете жемчужинами клыков.

Он понимал, что это не может и не будет продолжаться вечно - он в действительности теперь беззащитен, как никто в этой вселенной, несмотря на свою вековую мудрость и сокрушительную силу; рано или поздно - ведь время для них не существует - за ним пошлют и неизбежно найдут, где бы он ни спрятался; резкий, бесстрастный голос прикажет ему:

- Войди и затвори дверь!

И он в первый раз совершит немыслимое - ослушается этого голоса. Что будет тогда, Карр не знал.

Но ему уже было все равно.


[1] Этот и два следующих абзаца представляют неточное изложение стихов 13 1-8 и 11-17, а также 17 3-5 Откровения Святого Иоанна Богослова.

[2] Далее идет выборочное и также неточное изложение текста Откровения, 6 1-12, 8 1-13, 9 1-21, 12 1, 3, 7, 12, 13, 16, 13 1-3.


No Copyright: Алексей Каа Ильин, 2007

Свидетельство о публикации ?2608250233

____________________________________________________________

© Ильин Алексей Игоревич. Карр

Origin: http://samlib.ru/i/ilxin_a_i/karr.shtml

Создан: 01/03/2008, изменен: 15/04/2013, 175k

Повесть: Проза, Фэнтези, Постмодернизм

Series: Время воздаяния