# Невеста Ламмермура: Произведения сэра Вальтера Скотта» (автор Вальтер Скотт)

Вальтер Скотт

Содержание

СЭР ВАЛЬТЕР СКОТТ

Авторские права

Сэр Вальтер Скотт: Частичное издание

Содержание частичного издания

Невеста Ламмермура

Содержание

ЗНАКОМСТВО С ЛАММЕРМУРСКОЙ НЕВЕСТОЙ

ГЛАВА I

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

ГЛАВА IV.

ГЛАВА V.

ГЛАВА VI.

ГЛАВА VII.

ГЛАВА VIII.

ГЛАВА IX.

ГЛАВА X.

ГЛАВА XI.

ГЛАВА XII.

ГЛАВА XIII.

ГЛАВА XIV.

ГЛАВА XV.

ГЛАВА XVI.

ГЛАВА XVII.

ГЛАВА XVIII.

ГЛАВА XIX.

ГЛАВА XX.

ГЛАВА XXI.

ГЛАВА XXII.

ГЛАВА XXIII.

ГЛАВА XXIV.

ГЛАВА XXV.

ГЛАВА XXVI.

ГЛАВА XXVII.

ГЛАВА XXVIII.

ГЛАВА XXIX.

ГЛАВА XXX.

ГЛАВА XXXI.

ГЛАВА XXXII.

ГЛАВА XXXIII.

ГЛАВА XXXIV.

ГЛАВА XXXV.

Каталог Delphi Classics

Полное собрание сочинений

СЭР ВАЛЬТЕР СКОТТ

ТОМ 8 ИЗ 62


Невеста Ламмермура

Издание по частям

От Delphi Classics, 2015

Версия 7

OceanofPDF.com

Авторские права

"Невеста Ламмермура"

Сэр Вальтер Скотт: частичное издание (в 62 частях)

Впервые опубликовано в Соединенном Королевстве в 2017 году издательством Delphi Classics.

(C) Delphi Classics, 2017.

Все права защищены.  Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любой форме, отличной от той, в которой она опубликована.

ISBN: 978 1 78656 856 4

Классика Delphi

является отпечатком

Издательство Delphi Publishing Ltd

Гастингс, Восточный Сассекс

Великобритания

Контакт: sales@delphiclassics.com


www.delphiclassics.com

OceanofPDF.com

Сэр Вальтер Скотт: Частичное издание


Эта электронная книга является частью 8 издания "Delphi Classics" сэра Вальтера Скотта в 62 частях. В нем представлен без сокращений текст "Ламмермурской невесты" из бестселлера "Полное собрание сочинений автора". Зарекомендовав себя как ведущий издатель классической литературы и искусства, Delphi Classics выпускает издания индивидуальной обработки с превосходным форматом, при этом многие редкие тексты впервые публикуются в цифровой печати. Наши отдельные издания содержат оригинальные примечания и иллюстрации, относящиеся к жизни и творчеству сэра Вальтера Скотта, а также отдельные оглавления, позволяющие вам быстро и легко ориентироваться в электронных книгах.

Посетите здесь, чтобы купить полное издание сэра Вальтера Скотта по частям или Полное собрание сочинений сэра Вальтера Скотта в одной электронной книге.

Узнайте больше о нашем выпуске запчастей, который можно скачать бесплатно, по этой ссылке или просмотрите наши самые популярные запчасти здесь.

OceanofPDF.com


СЭР ВАЛЬТЕР СКОТТ


В 62 ТОМАХ

Содержание частичного издания

Романы

1, Уэверли

2, Гай Мэннеринг

3, Антиквар

4, Черный Карлик

5, Смертность в пожилом возрасте

6, Роб Рой

7, Сердце Мидлотиана

8, Невеста Ламмермура

9, Легенда о Монтрозе

10, Айвенго

11, Монастырь

12, Настоятель

13, Кенилворт

14, Пират

15, Судьба Найджела

16, Певерил с Вершины

17 лет, Квентин Дурвард

18, Колодец Сент-Ронан

19-летний Рэдгонтлет

20, Обрученный

21, Талисман

22, Вудсток

23-летняя Прекрасная Дева из Перта

24 года, Анна Гейерштейнская

25-летний граф Роберт Парижский

26, Опасный Замок

Короткая художественная литература

27, Хроники Канонгейта

28, Зеркало моей тети Маргарет

29, Комната с Гобеленами

30, Смерть спортсмена Лэрда.

31, Разные короткие пьесы

Пьесы

32, Goetz von Berlichingen

Халидон-Хилл, 33,

34, Макдаффс-Кросс

35, Гибель Деворгойла

36, Ашиндран

37, Дом Аспена

Поэтические сборники

38, Переводы и имитации немецких баллад

39, Менестрель с Шотландской границы

40, Песня последнего менестреля

41, Баллады и лирические произведения

42, Мармион

43-летняя Владычица озера

44, Видение Дона Родерика

45-летняя Невеста из Триермейна

46, Рокби

47, Поле Ватерлоо

48-летний Властелин островов

49 лет, Гарольд Бесстрашный

50, Разные стихотворения

Научная литература

51, Жизнь Джона Драйдена

52, Письма Павла к Своим родственникам

53, Дневник сэра Вальтера Скотта

54, Письма Малахии Малагроутера

55, Жизнь Наполеона Бонапарта

56, Рассказы дедушки

57, Письма по демонологии и колдовству

58-й, Суд над Дунканом Теригом, он же Клерк, и Александром Бэйном Макдональдом

59, Разные прозаические произведения

Критика

60, Критика

Биографии

61, Сэр Вальтер Скотт, Ричард Х. Хаттон

62, Сэр Вальтер Скотт, Джордж Сейнтсбери


www.delphiclassics.com

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Невеста Ламмермура


"Невеста Ламмермура" и "Легенда о Монтрозе" были опубликованы вместе в 1819 году; они образуют третью серию рассказов Скотта о моем домовладельце. Действие фильма "Невеста Ламмермура", действие которого происходит в Шотландии во времена правления королевы Анны, рассказывает историю трагической любви Люси Эштон и врага ее семьи Эдгара Рейвенсвуда. Скотт указал, что сюжет основан на реальном инциденте.

Написание "Ламмермур" является англизацией шотландского "Ламмермюр". Холмы Ламмермюр представляют собой гряду вересковых пустошей, которые отделяют Восточный Лотиан к северу от Бервикшира на границе с Шотландией на юге. Вымышленный замок “Волчья скала” был отождествлен с замком Фаст на побережье Бервикшира. Скотт заявил, что он “не компетентен судить о сходстве... я никогда не видел Быстрый Замок, кроме как с моря. Он одобрил это сравнение, написав, что обстановка в Быстром замке “определенно напоминает обстановку в Волчьем утесе так же, как и в любом другом”.

OceanofPDF.com


Первое издание серии

OceanofPDF.com

Содержание

ЗНАКОМСТВО С ЛАММЕРМУРСКОЙ НЕВЕСТОЙ

ГЛАВА I

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

ГЛАВА IV.

ГЛАВА V.

ГЛАВА VI.

ГЛАВА VII.

ГЛАВА VIII.

ГЛАВА IX.

ГЛАВА X.

ГЛАВА XI.

ГЛАВА XII.

ГЛАВА XIII.

ГЛАВА XIV.

ГЛАВА XV.

ГЛАВА XVI.

ГЛАВА XVII.

ГЛАВА XVIII.

ГЛАВА XIX.

ГЛАВА XX.

ГЛАВА XXI.

ГЛАВА XXII.

ГЛАВА XXIII.

ГЛАВА XXIV.

ГЛАВА XXV.

ГЛАВА XXVI.

ГЛАВА XXVII.

ГЛАВА XXVIII.

ГЛАВА XXIX.

ГЛАВА XXX.

ГЛАВА XXXI.

ГЛАВА XXXII.

ГЛАВА XXXIII.

ГЛАВА XXXIV.

ГЛАВА XXXV.


OceanofPDF.com


Виконт Стэйр (1619-1695), чья дочь послужила моделью для Люси Эштон

OceanofPDF.com


Обрывистый Быстрый замок, отождествляемый с “Волчьей скалой”

OceanofPDF.com


Ранняя иллюстрация о злополучных влюбленных

OceanofPDF.com

ЗНАКОМСТВО С ЛАММЕРМУРСКОЙ НЕВЕСТОЙ

Ранее Автор отказался назвать реальный источник, из которого он почерпнул трагическую тему этой истории, поскольку, хотя события происходят в отдаленный период, они, возможно, могут быть неприятны для чувств потомков участников событий. Но поскольку он находит отчет об обстоятельствах, приведенный в Примечаниях к Мемориалам Лоу его гениальным другом Чарльзом Киркпатриком Шарпом, эсквайром, а также указанный в его перепечатке стихотворений преподобного мистера Симсона, приложенных к Обширному описанию Гэллоуэя, как оригинала "Ламмермурской невесты", автор чувствует себя теперь вправе рассказать историю так, как он узнал ее от своих собственных знакомых, которые жили очень близко к тому периоду и были тесно связаны с семьей невесты.

Хорошо известно, что семья Дэлримпл, которая за два столетия произвела на свет столько талантливых гражданских и военных, а также выдающихся литературных, политических и профессиональных деятелей, сколько ни один дом в Шотландии, впервые прославилась в лице Джеймса Дэлримпла, одного из самых выдающихся юристов, когда-либо живших, хотя труды его могучего ума, к несчастью, были направлены на столь ограниченный предмет, как шотландская юриспруденция, о которой он написал замечательный труд.

Он женился на Маргарет, дочери Росса из Бэлнила, вместе с которым получил значительное состояние. Она была способной, политичной и благородно мыслящей женщиной, настолько успешной в том, за что бралась, что вульгарные люди, никоим образом не неравнодушные к ее мужу или семье, приписывали ее успех некромантии. Согласно распространенному мнению, эта дама Маргарет купила временное процветание своей семьи у Хозяина, которому она служила, при необычных условиях, о чем так повествует историк о ее внуке, великом графе Стэйре: “Она дожила до преклонных лет и после своей смерти пожелала, чтобы ее не опускали в землю, но чтобы ее гроб стоял вертикально на одном конце, пообещав, что, пока она остается в таком положении, Далримплы будут продолжать процветать. Каковы были мотивы просьбы старой леди или действительно ли она дала такое обещание, я не берусь судить; но несомненно, что ее гроб стоит вертикально на островке церкви Кирклистоуна, месте захоронения, принадлежащем семье. Талантов этой совершенной расы было достаточно, чтобы объяснить достоинства, которых достигли многие члены семьи без какой-либо сверхъестественной помощи. Но их необычайному процветанию сопутствовали несколько столь же необычных семейных несчастий, из которых то, что постигло их старшую дочь, было одновременно необъяснимым и печальным.

Мисс Джанет Дэлримпл, дочь первого лорда Стэра и леди Маргарет Росс, без ведома своих родителей обручилась с лордом Резерфордом, который не был для них приемлем ни из-за его политических принципов, ни из-за недостатка состояния. Молодая пара разломила золотую монету и самым торжественным образом поклялась в верности; и, как говорят, молодая леди навлекла на себя ужасные бедствия, если нарушит данное ей обещание. Вскоре после этого поклонник, к которому благоволил лорд Стэйр, а еще больше его супруга, стал ухаживать за мисс Дэлримпл. Молодая леди отказалась от предложения и, когда на нее надавили, призналась в своей тайной помолвке. Леди Стэр, женщина, привыкшая ко всеобщей покорности, поскольку даже ее муж не смел ей перечить, отнеслась к этому возражению как к пустяку и настояла на том, чтобы ее дочь дала согласие выйти замуж за нового поклонника, Дэвида Данбара, сына и наследника Дэвида Данбара из Болдуна в Уигтоншире. Первый любовник, человек очень высокого духа, затем вмешался письмом и настаивал на праве, которое он приобрел благодаря своей верности молодой леди. Леди Стэр послала его за ответом, что ее дочь, осознав свое недостойное поведение при заключении контракта, не одобренного ее родителями, отказалась от своей незаконной клятвы и теперь отказывается выполнять свою помолвку с ним.

Влюбленный, в свою очередь, категорически отказался получить такой ответ от кого бы то ни было, кроме своей любовницы лично; и поскольку ей приходилось иметь дело с человеком, обладавшим одновременно самым решительным характером и слишком высоким положением, чтобы с ним можно было шутить, леди Стэр была вынуждена согласиться на свидание лорда Резерфорда с ее дочерью. Но она позаботилась о том, чтобы присутствовать лично, и спорила по этому поводу с разочарованным и разгневанным любовником с упорством, равным его собственному. Она особенно настаивала на законе Левитов, который гласит, что женщина должна быть свободна от обета, с которым не согласны ее родители. Это отрывок из Священного Писания, на котором она основывалась:

“Если человек дает обет Господу или клянется связать душу свою узами; он не должен нарушать своего слова, он должен поступать согласно всему, что исходит из его уст.

“Если женщина также даст обет Господу и свяжет себя узами, находясь в доме отца своего в юности своей; и отец ее услышит ее обет и ее узы, которыми она связала свою душу, и отец ее промолчит о ней: тогда все ее обеты останутся в силе, и все узы, которыми она связала свою душу, останутся в силе.

“Но если отец ее откажет ей в день, когда услышит, то ни один из обетов ее, ни узы ее, которыми она связала душу свою, не останутся в силе; и Господь простит ей, потому что отец ее отрекся от нее”. — Числа xxx. 2-5.

Пока мать настаивала на этих темах, любовник тщетно умолял дочь высказать собственное мнение и чувства. Казалось, она была совершенно ошеломлена — немая, бледная и неподвижная, как статуя. Только по суровому приказу своей матери она собрала достаточно сил, чтобы вернуть своему обещанному поклоннику осколок золота, который был символом ее верности. На этом он пришел в неописуемую ярость, попрощался с матерью, осыпая ее проклятиями, и, выходя из квартиры, обернулся, чтобы сказать своим слабым, если не сказать непостоянным, любовницам: “Для вас, мадам, вы будете чудом света”; фраза, под которой обычно подразумевается какая-то значительная степень бедствия. Он уехал за границу и больше не вернулся. Если последний лорд Резерфорд был несчастливой партией, он, должно быть, был третьим, кто носил этот титул и умер в 1685 году.

Свадьба между Джанет Далримпл и Дэвидом Данбаром из Болдуна теперь состоялась, невеста не выказывала отвращения, но была абсолютно пассивна во всем, что приказывала или советовала ее мать. В день свадьбы, которую, как тогда водилось, праздновало большое собрание друзей и родственниц, она была такой же — печальной, молчаливой и, казалось, смирившейся со своей судьбой. Дама, очень близко связанная с этой семьей, рассказала Автору, что она беседовала на эту тему с одним из братьев невесты, в то время еще совсем маленьким мальчиком, который ехал в церковь впереди своей сестры. Он сказал, что ее рука, которая лежала на его руке, когда она обнимала его за талию, была холодной и влажной, как мрамор. Но, учитывая его новое платье и роль, которую он играл в процессии, это обстоятельство, о котором он долго потом вспоминал с горькой печалью и раскаянием, в то время не произвело на него никакого впечатления.

За свадебным пиршеством последовали танцы. Жених и невеста, как обычно, удалились, когда внезапно из брачной комнаты донеслись самые дикие и пронзительные крики. Тогда существовал обычай, чтобы предотвратить любые грубые шутки, которые, возможно, допускались в старые времена, что ключ от брачных покоев должен быть доверен жениху. Его позвали, но он сначала отказывался сдаваться, пока крики не стали настолько ужасными, что он был вынужден вместе с другими поспешить узнать причину. Открыв дверь, они увидели жениха, лежащего поперек порога, смертельно раненного и истекающего кровью. Затем начались поиски невесты. Ее нашли в углу большого камина, на ней не было ничего, кроме сорочки, и она была вся в крови. Там она сидела, ухмыляясь им, вытирая пол и косясь, как я слышал это выражение; одним словом, абсолютно безумная. Единственными словами, которые она произнесла, были: “Забери своего прекрасного жениха”. Она пережила эту ужасную сцену немногим более двух недель, выйдя замуж 24 августа и умерев 12 сентября 1669 года.

Несчастный Болдун оправился от своих ран, но строго запретил расспрашивать о том, каким образом он их получил. “Если бы леди, ” сказал он, “ задала ему какой-либо вопрос на эту тему, он бы не ответил ей и не заговорил с ней снова, пока был жив; если бы он был джентльменом, он счел бы это смертельным оскорблением и потребовал сатисфакции за то, что получил таковое”. Он недолго пережил ужасную катастрофу, получив смертельную травму в результате падения с лошади, когда проезжал между Лейтом и Холируд-Хаусом, от которой скончался на следующий день, 28 марта 1682 года. Таким образом, за несколько лет были удалены все главные действующие лица этой ужасной трагедии.

Об этом загадочном деле за границу ходили различные сообщения, многие из них были очень неточными, хотя вряд ли их можно было назвать преувеличенными. В то время было трудно познакомиться с историей шотландской семьи более низкого ранга, и там иногда происходили странные вещи, которые даже закон не расследовал скрупулезно.

Легковерный мистер Лоу обычно говорит, что у лорда-президента Стэра была дочь, которая, “будучи замужем, в ночь, в которую она была невестой, была похищена у своего жениха и пронесена по дому (как нам дали понять, духами), а затем умерла. Предполагалось, что другая дочь, - говорит он, - была одержима злым духом”.

Мой друг, мистер Шарп, приводит другую версию этой истории. Согласно его информации, ти был женихом, который ранил невесту. Брак, согласно этому сообщению, был заключен вопреки желанию ее матери, которая дала свое согласие в таких зловещих словах: “Ну, ты можешь выйти за него замуж, но, надеюсь, ты в этом раскаешься”.

Я нахожу еще один намек на это в нескольких крайне непристойных и оскорбительных стихах, оригинал которых у меня есть. Они помечены как написанные “Покойному виконту Стэру и его семье сэром Уильямом Гамильтоном из Уайтлоу". "Маргиналы” Уильяма Данлопа, писателя из Эдинбурга, сына лэрда Хаусхилла и племянника упомянутого сэра Уильяма Гамильтона. Между автором этой клеветы, имя, которого она вполне заслуживает, и лордом-президентом Стэром произошла ожесточенная личная ссора и соперничество; и пасквиль, написанный с гораздо большим ехидством, чем искусством, носит следующий девиз:

Шея, разум, жена, песни, внук Стэйра и все остальное - кривые, лживые, ведьмовские, вредительские, отцеубийственные, одержимые.

Этот злобный сатирик, рассказывающий обо всех несчастьях семьи, не забывает о роковой свадьбе Балдуна. Он, по-видимому, хотя его стихи столь же туманны, сколь и непоэтичны, намекает на то, что насилие, совершенное над женихом, было вызвано вмешательством мерзкого дьявола, которому молодая леди подчинилась на случай, если она нарушит свой контракт со своим первым возлюбленным. Его гипотеза несовместима с описанием, приведенным в примечании к Памятникам Лоу, но легко согласуется с семейной традицией.

Во всех отпрысках Стэйра мы не видим разницы,

Они поступают с самками так, как отдают самцы;

Итак, он после замужества одной из своих дочерей отдал подопечному,

Как истинный вассал лэрда Гленлюса;

Он знал, что она сделала со своим главным положением,

Если она ослабит свою веру в Резерферда,

Который, как и его собственный, из-за жадности он открыто сломал.

Ник высмеял заднюю правую часть Болдуна,

И, в качестве первой замены, действительно овладел невестой;

Что бы он ни сделал или ни сказал своей любовнице,

Он сбросил жениха с брачного ложа,

В дымоход это сделал его соперник молот,

Его ушибленные кости залечились только после падения.

Одно из примечаний на полях, приписываемое Уильяму Данлопу, относится к приведенным выше строкам. “Она обручилась с лордом Резерфордом под ужасными проклятиями, а затем вышла замуж за Болдуна, его невоя, и ее мать была причиной ее нарушения веры”.

На ту же трагедию намекается следующее двустишие и примечание:

Какую череду проклятий разносит этот низменный выводок, Когда юный племянник женится на супруге старого дяди.

Примечание к слову “дядя” объясняет его значение как “Резерфорд, который должен был жениться на леди Болдун, был дядей Болдуна”. Поэзия этой сатиры на лорда Стэра и его семью была, как уже отмечалось, написана сэром Уильямом Гамильтоном из Уайтлоу, соперником лорда Стэра на пост председателя Сессионного суда; человеком, намного уступающим этому великому юристу по талантам, и в равной степени подвергавшимся клевете или справедливой сатире своих современников как несправедливого и пристрастного судьи. Некоторые из заметок принадлежат любознательному и кропотливому антиквару Роберту Милну, который, будучи ярым якобитом, охотно приложил руку к очернению семьи Стэйр.

Другой поэт того периода, преследующий совсем иную цель, оставил элегию, в которой он мрачно намекает и оплакивает судьбу несчастливого молодого человека, чье весьма необычное бедствие Уайтлоу, Данлоп и Милн сочли подходящим сюжетом для шутовства и низкопоклонства. Этим бардом более мягкого настроения был Эндрю Симсон, до революции служивший священником в Киркиннере в Галлоуэе, а после своего изгнания из епископальной церкви после скромной профессии печатника в Эдинбурге. Он посвятил семье Болдунов, с которой, по-видимому, был близок, элегию о трагическом событии в их семье. В этом произведении он с таинственной торжественностью описывает скорбное событие смерти невесты.

Стихи озаглавлены “О неожиданной смерти добродетельной леди миссис Джанет Дэлримпл, леди Болдун-младшей” и дают нам точные даты катастрофы, которые в противном случае было бы нелегко установить. “Свадьба 12 августа. Domum Ducta August 24. Obiit September 12. Sepult. 30 сентября 1669 года”. Форма элегии представляет собой диалог между пассажиром и домашней прислугой. Первый, вспоминая, что он недавно проходил этим путем и видел, как все вокруг оживляется видимостью веселья и празднества, желает знать, что превратило столь веселую сцену в траурную. Мы сохраняем ответ слуги как образец стихов мистера Симсона, которые не отличаются высоким качеством:

Сэр, вы сказали правду.

Мы действительно очень веселились, но теперь, ах я!

Наша радостная песня превратилась в элегию.

Добродетельная леди, недавно ставшая невестой,

Был связан узами брака с подающим надежды растением,

И привели домой сюда.  Мы все радовались,

Даже ради нее.  Но сейчас наш голос

Был погружен в траур на это короткое время

Это бы ей понравилось: она увяла в расцвете сил,

Для Атропус, с ее беспристрастным ножом,

Вскоре перерезать ее нить, а вместе с ней и ее жизнь;

И на то время, пока мы будем это хорошо помнить,

Это было в несчастливом сентябре; .

Где мы должны оставить ее до воскресения.

Именно тогда Святые наслаждаются своим полным совершенством.

Мистер Симсон также излил свои элегические напевы на судьбу овдовевшего жениха, на эту тему после долгих и ворчливых излияний поэт приходит к здравому выводу, что если бы Болдун шел пешком, что, по-видимому, было его обычным делом, он избежал бы гибели, упав с лошади. Поскольку произведение, в котором это происходит, настолько редкое, что почти уникально, и поскольку оно дает нам наиболее полный отчет об одном из действующих лиц этой трагической истории, которую мы репетировали, мы, рискуя показаться утомительными, вставим несколько коротких отрывков из сочинения мистера Симсона. Он озаглавлен:

Похоронная элегия, посвященная печальной и оплакиваемой кончине этого достойного уважения и весьма образованного джентльмена Дэвида Данбара-младшего из Болдуна, единственного сына и очевидного наследника достопочтенного сэра Дэвида Данбара из Болдуна, рыцаря-баронета. Он ушел из жизни 28 марта 1682 года, получив ушиб при падении, когда накануне ехал верхом между Лейтом и Холируд-Хаусом; и был с честью погребен в церкви аббатства Холируд-Хаус 4 апреля 1682 года”.

Люди могли бы, и притом очень справедливо, заключить, что

Я виновен в величайшей неблагодарности,

Должен ли я молчать или мне следует воздержаться

По этому печальному случаю пролить слезу;

Слеза! сказал я? ах! это мелочь,

Очень скудное, хрупкое, изящное подношение,

Слишком подло, я уверен, для меня, к чему ты клонишь

Неожиданные похороны моего друга:

Стакан соленых слез наполнился до краев.

Этого было бы слишком мало, чтобы я мог пожертвовать ради него.

Поэт продолжает рассказывать о своей близости с покойным и постоянстве посещения молодым человеком публичных богослужений, которые были регулярными и оказали такое влияние на двух или трех других, на которых повлиял его пример:

Так что моя Муза, по словам Присциана,

Он, только он, БЫЛ моим прихожанином;

Да, и мои единственные слушатели.

Затем он описывает личность и манеры покойного, из чего следует, что в древности от прекрасного джентльмена ожидалось больше достижений, чем в наше время:

Его тело, хотя и не было очень большим или высоким,

Был бодрым, активным, да и при этом сильным.

Его телосложение было, если я правильно догадался,

Считается, что кровь смешивается с холерой лучше всего.

Жест, беседа, речь, рассуждение, одежда Ина,

Он практиковал то, чем до сих пор восхищаются мудрые люди,

Хвалить и рекомендовать.  Что это? скажете вы.

Дело вот в чем: он всегда выбирал срединный путь

Между двумя крайностями.  Самое главное во всем

Он сделал то же самое, на что стоит обратить наше внимание:

Скупой, но не скупердяй; либерал,

И все же не расточительный и не расточительный сын,

Как знание, когда тратить, а когда экономить;

И это урок, который преподают не многие

Знаком с.  Он был застенчив, но дерзок

Когда он увидел причину, и все же не пощадил ее;

Знакомый, но необычный, потому что он знал

Снисходить и при этом держаться на расстоянии.

Он мешал, и это чаще всего, уходить

Пешком; Я бы хотел, чтобы он все еще делал это.

Дела двора были ему хорошо известны;

И все же в то же время он не пренебрегал своими собственными.

Он прекрасно знал, как вести себя при дворе,

И все же лишь изредка прибегал к этому;

Но любил деревенскую жизнь, решил приучить к ней

Себя к прошлому ражу и сельскому хозяйству;

Проверка, улучшение, рытье канав, траншей, осушение,

Просмотр, рецензирование и с помощью этих средств получение прибыли;

Посадка, пересадка, выравнивание, возведение

Стены, камеры, дома, террасы; выступающие

Теперь это, теперь то устройство, этот осадок, эта мера,

Это могло бы увеличить его прибыль вместе с его удовольствием.

Быстр в сделках, честен в коммерции,

Просто в своих отношениях он был очень враждебен

Из юридических тонкостей, все еще готов сослаться

Его дело - честный деревенский арбитр.

Он был знаком с космографией,

Арифметика и современная история;

С архитектурой и подобными искусствами,

Которые я мог бы назвать конкретными науками

Достойный джентльмена; и, конечно же, он

Который их не знает, по крайней мере в какой-то степени,

Может не соглашаться на титул, но ему нужна вещь,

Это всего лишь тень, на которую едва ли стоит обращать внимание.

Он выучил французский, не стоит его хвалить,

Чуть более чем через сорок дней.

Затем следует полный взрыв скорби, в котором, вместо того чтобы много говорить самому, поэт сообщает нам то, что сказали бы древние по такому случаю:

Языческий поэт, без сомнения, услышавший эту новость,

Воскликнул бы и яростно закричал

Вопреки судьбам, предначертаниям и звездам,

Что? это эффект планетарных войн!

Мы могли бы увидеть, как он бушует, даже хуже,

Очень похоже, что мы могли слышать, как он ругался

Год, месяц, день, час, место,

Компания, пари и гонка;

Порицайте все развлечения с указанием названий

Об истмийских, Пифийских и Олимпийских играх;

Восклицайте против них все, как старые, так и новые,

И немейский, и летейский тоже:

Вынести приговор всем лицам, испытывая величайшую боль,

Всегда ходить пешком, а потом еще раз

Прикажите оседлать всех лошадей, чтобы мы

Возможно, никогда больше не увижу ничего подобного приключению.

Полагая, что с наших читателей хватит горя мистера Симсона, и не находя больше в его стихотворении ничего достойного переложения, мы возвращаемся к трагической истории.

Нет нужды указывать разумному читателю, что колдовство матери заключалось лишь в преобладании сильного ума над слабым и меланхоличным, и что суровость, с которой она проявляла свое превосходство в деликатных случаях, довела ее дочь сначала до отчаяния, а затем и до безумия. Соответственно, Автор попытался объяснить трагическую историю на основе этого принципа. Каким бы сходством леди Эштон ни обладала со знаменитой дамой Маргарет Росс, читатель не должен предполагать, что у кого-то была идея проследить портрет первого лорда виконта Стэра в хитром и подлом сэре Уильяме Эштоне. Лорд Стэйр, каковы бы ни были его моральные качества, несомненно, был одним из первых государственных деятелей и юристов своего времени.

Воображаемый замок на Волчьей скале был отождествлен каким-то любителем окрестностей с замком Фаст-Касл. Автор не компетентен судить о сходстве между реальной и воображаемой сценами, поскольку никогда не видел Быстрый замок, кроме как с моря. Но крепости, подобные этому описанию, расположены, подобно гнездам скопы, на выступающих скалах или мысах во многих частях восточного побережья Шотландии, и расположение Фаст-Касла, по-видимому, напоминает расположение Вулфс-Крэг не меньше, чем любое другое, в то время как его близость к горному хребту Ламмермур делает вероятной ассимиляцию.

Нам остается только добавить, что смерть несчастного жениха от падения с лошади была перенесена в романе на не менее несчастного любовника.

OceanofPDF.com

ГЛАВА I

Клянусь Кауком и килем, чтобы заработать себе на хлеб,

С клубами вигов для тех, кто им нужен,

Пока это действительно щадящее занятие

Продолжать габерлунзи.

Старая песня.

МАЛО кто был посвящен в мою тайну, когда я составлял эти рассказы, и маловероятно, что они когда-либо станут достоянием общественности при жизни их автора. Даже если бы это событие произошло, я не претендую на почетное звание digito monstrari. Признаюсь, что, если бы было безопасно лелеять подобные мечты, мне бы больше понравилась мысль о том, чтобы оставаться за занавесом незамеченным, подобно гениальному распорядителю "Панча" и его жене Джоан, и наслаждаться изумлением и догадками моей аудитории. Тогда я мог бы, возможно, услышать, как произведения малоизвестного Питера Паттисона хвалят рассудительные люди и восхищаются чувствующие, увлекая молодежь и привлекая даже стариков; в то время как критик связывал их известность с каким-нибудь литературным именем знаменитости, и вопрос, когда и кем были написаны эти рассказы, заполнил паузу в разговоре в сотне кругов и тусовок. Возможно, я никогда не получу удовольствия от этого в течение своей жизни; но я уверен, что дальше этого мое тщеславие никогда не заставит меня стремиться.

Я слишком упрям в привычках и недостаточно отточен в манерах, чтобы завидовать почестям, оказанным моим современникам-литераторам, или стремиться к ним. Я не мог бы быть ни на йоту более высокого мнения о себе, если бы счел себя достойным “занять место льва” на зиму в великом мегаполисе. Я не мог встать, повернуться и продемонстрировать все свои почести, от лохматой гривы до хвоста с кисточкой: “рычи ты, никакой ты не соловей”, - и поэтому снова улегся, как хорошо воспитанный выставочный зверь, и все это за дешевую плату в виде чашки кофе и тонкого, как вафля, ломтика хлеба с маслом. И я с трудом переваривал неприкрытую лесть, с которой хозяйка вечера потакает своим шоу-монстрам в таких случаях, когда она пичкает своих попугаев сахарными сливами, чтобы заставить их разговаривать в присутствии посторонних. Я не могу поддаться искушению “подняться наверх” ради этих знаков отличия, и, подобно заключенному в тюрьму Самсону, я предпочел бы остаться — если таковой должна быть альтернатива — всю свою жизнь на мельнице, молоть себе хлеб, чем быть выведенным на потеху филистимским лордам и леди. Это не проистекает из неприязни, реальной или притворной, к аристократии этих царств. Но у них есть свое место, а у меня - свое; и, подобно железным и глиняным сосудам из старой басни, мы едва ли можем столкнуться без того, чтобы я не оказался страдальцем во всех смыслах этого слова. С листами, которые я сейчас пишу, может быть иначе. Их можно открывать и откладывать в сторону по своему усмотрению; развлекаясь чтением, великие не будут возбуждать ложных надежд; пренебрегая ими или осуждая их, они не причинят боли; и как редко они могут беседовать с теми, чьи умы трудились ради их удовольствия, не делая ни того, ни другого.

В лучшем и мудром тоне чувства, которые Овидий выражает только в одной строке, чтобы отказаться от того, что следует далее, я могу ответить на эти вопросы —

Parve, nec invideo, sine me, liber, ibis in urbem.

Я также не разделяю сожаления прославленного изгнанника о том, что он сам не смог лично сопроводить том, который он разослал по рынку литературы, удовольствий и роскоши. Если бы в истории не было сотни подобных случаев, одного случая с моим бедным другом и школьным товарищем Диком Тинто было бы достаточно, чтобы предостеречь меня от поисков счастья в знаменитости, которая связывает себя с успешным знатоком изящных искусств.

Дик Тинто, когда писал "сам художник", имел обыкновение указывать свое происхождение от древней семьи Тинто из Ланаркшира, и иногда намекал, что он несколько отступил от своей благородной крови, используя карандаш в качестве основного средства существования. Но если родословная Дика верна, то некоторые из его предков, должно быть, имели более тяжелую наследственность, поскольку добрый человек, его отец, выполнял необходимую и, я надеюсь, честную, но, конечно, не очень выдающуюся работу портного в обычной деревне Лангдирдум на западе.. Под его скромной крышей родился Ричард, и к скромному ремеслу своего отца Ричард, в корне противоречащему его склонностям, рано присоединился по контракту. У старого мистера Тинто, однако, не было причин поздравлять себя с тем, что он заставил юный гений своего сына отказаться от своей природной склонности. Он вел себя как школьник, который пытается пальцем заткнуть носик водоема, в то время как поток, взбешенный таким сжатием, вырывается тысячью нерасчетливых струй и обливает его с ног до головы за его старания. Точно так же обстояли дела и у старшего Тинто, когда его подающий надежды ученик не только израсходовал весь мел, делая наброски на доске магазина, но даже нарисовал несколько карикатур на лучших клиентов своего отца, которые начали громко роптать, что слишком тяжело видеть, как их лица искажает одежда отца, и в то же время быть выставленными на посмешище карандашом сына. Это привело к дискредитации и потере практики, пока старый портной, уступив судьбе и мольбам своего сына, не позволил ему попытать счастья в профессии, для которой он был лучше подготовлен.

Примерно в это же время в деревне Лангдирдум жил странствующий брат кисти, который занимался своим призванием sub Jove frigido, объект восхищения всех деревенских мальчишек, но особенно Дика Тинто. Эпоха еще не приняла, среди прочих недостойных ограничений, ту нелиберальную меру экономии, которая, восполняя письменными знаками отсутствие символического представления, закрывает один открытый и легкодоступный путь обучения и заработка для изучающих изящные искусства. Тогда еще не разрешалось писать на оштукатуренном дверном проеме пивной или на вывеске постоялого двора “Старая сорока” или “Голова сарацина", заменяя этим холодным описанием оживленные изображения болтуна в перьях или хмурое лицо грозного солдана в тюрбане. В ту раннюю и более простую эпоху одинаково считались с потребностями людей всех рангов и изображали символы хорошего настроения так, чтобы они были очевидны для всех способностей; справедливо полагая, что человек, не умеющий прочесть ни слова, тем не менее мог любить кружку хорошего эля так же, как его более образованные соседи или даже как сам пастор. Руководствуясь этим либеральным принципом, мытари пока еще вывешивали раскрашенные эмблемы своего призвания, а художники-вывески, если и редко пировали, то, по крайней мере, не умирали с голоду.

К человеку, достойному этой пришедшей в упадок профессии, как мы уже упоминали, Дик Тинто стал ассистентом; и таким образом, что не является чем-то необычным среди рожденных небесами гениев в этой области изящных искусств, он начал рисовать еще до того, как у него появилось какое-либо представление о рисовании.

Его талант к наблюдению за природой вскоре побудил его исправлять ошибки и парить над указаниями своего учителя. Особенно он блистал в рисовании лошадей, что было излюбленным признаком в шотландских деревнях; и, прослеживая его успехи, прекрасно наблюдать, как постепенно он научился укорачивать спины и удлинять ноги этих благородных животных, пока они не стали меньше походить на крокодилов, а больше на кляч. Недоброжелатель, который всегда стремится к достоинствам соразмерно своему продвижению, действительно утверждал, что Дик когда-то давно нарисовал лошадь с пятью ногами вместо четырех. Я мог бы основать его защиту на вольности, дозволенной этой отрасли его профессии, которая, поскольку допускает всевозможные странные и нерегулярные комбинации, может быть расширена до того, что придаст излюбленному предмету второстепенное значение. Но дело покойного друга свято, и я презираю столь поверхностное отношение к нему. Я посетил упомянутый знак, который до сих пор высоко развевается в деревне Лангдирдум; и я готов подтвердить под присягой, что то, что по праздной ошибке или превратно представлено как пятая нога лошади, на самом деле является хвостом этого четвероногого, и, учитывая позу, в которой он изображен, образует обстоятельство, созданное и управляемое с большим и успешным, хотя и дерзким искусством. Поскольку кляча изображена в вздыбленной или вставшей на дыбы позе, хвост, вытянутый до тех пор, пока не коснется земли, по-видимому, образует point d'appui и придает фигуре устойчивость треножника, без которой было бы трудно представить, как всадник, поставленный так, как расположены ноги, мог удержаться на месте, не опрокинувшись назад. К счастью, эта смелая идея попала под опеку того, кто должным образом оценил ее; ибо, когда Дик, в своем более продвинутом состоянии мастерства, засомневался в уместности столь смелого отступления - изобразить самого трактирщика в обмен на это юное произведение, его рассудительный хозяин вежливо отклонил предложение, заметив, по-видимому, что, когда его эль не справлялся со своими обязанностями по умиротворению гостей, один взгляд на его вывеску, несомненно, приводил их в хорошее расположение духа.

Было бы чуждо моей нынешней цели проследить шаги, с помощью которых Дик Тинто совершенствовал свое прикосновение и исправлял, по правилам искусства, буйство пылкого воображения. Пелена спала с его глаз при просмотре набросков современника, шотландца Тенирса, как заслуженно называли Уилки. Он отбросил кисточку, взял цветные карандаши и, несмотря на голод и тяжелый труд, неизвестность и неуверенность, продолжил путь своей профессии под лучшими покровительствами, чем у его первоначального учителя. И все же первые грубые проявления его гения, такие как детские стишки Поупа, если их удастся восстановить, будут дороги товарищам юности Дика Тинто. Над дверью неприметной раздевалки на задворках Гандерклю нарисованы пивная кружка и решетка - но я чувствую, что должен оторваться от этой темы, иначе буду зацикливаться на ней слишком долго.

Среди своих нужд и борьбы Дик Тинто, подобно своим собратьям, прибегал к тому налогу на тщеславие человечества, который он не мог извлечь из их вкуса и щедрости — одним словом, он писал портреты. Именно на этом более продвинутом этапе мастерства, когда Дик воспарил над своим первоначальным занятием и в высшей степени презирал любые намеки на него, после нескольких лет разлуки мы снова встретились в деревне Гандерклю, я, сохраняя свое нынешнее положение, а Дик рисовал копии божественного человеческого лица по гинее за голову. Это была небольшая премия, но при первом всплеске бизнеса ее с лихвой хватило на все умеренные нужды Дика; так что он снял квартиру в гостинице "Уоллес Инн", безнаказанно отпускал свои шуточки даже над самим хозяином и жил в уважении и почтительности с горничной, конюхом и официантом.

Те безмятежные дни были слишком безмятежны, чтобы длиться долго. Когда его честь лэрд Гандерклю со своей женой и тремя дочерьми, священник, замерщик, мой уважаемый покровитель мистер Джедидая Клейшботэм и примерно дюжина феаров и фермеров были обречены на бессмертие кистью Тинто, обычаи начали ослабевать, и стало невозможно выжать больше крон и полукрон из жестких рук крестьян, чьи амбиции привели их в мастерскую Дика.

Тем не менее, хотя горизонт был затянут тучами, шторма в течение некоторого времени не было. Хозяин дома придерживался христианской веры по отношению к жильцу, который был хорошим казначеем до тех пор, пока у него были средства. И по портрету самого нашего хозяина, изображенному с женой и дочерьми в стиле Рубенса, который внезапно появился в лучшей гостиной, было очевидно, что Дик нашел какой-то способ обменивать искусство на предметы первой необходимости.

Однако нет ничего более ненадежного, чем ресурсы такого рода. Было замечено, что Дик, в свою очередь, стал точильным камнем остроумия моего хозяина, не осмеливаясь ни защищаться, ни мстить; что его мольберт был перенесен на чердак, где для него едва хватало места, чтобы стоять вертикально; и что он больше не осмеливался вступать в еженедельный клуб, жизнью и душой которого он когда-то был. Короче говоря, друзья Дика Тинто опасались, что он повел себя подобно животному по имени ленивец, которое, сорвав последний зеленый лист с дерева, на котором оно обосновалось, в конце концов скатывается с верхушки и умирает от истощения. Я осмелился намекнуть на это Дику, посоветовал ему перенести проявление своего неоценимого таланта в какую-нибудь другую сферу и отказаться от простыни, которую он, можно сказать, ел голой.

“Есть препятствие к моей смене места жительства”, - сказал мой друг, пожимая мне руку с торжественным видом.

— Боюсь, счет, причитающийся моему домовладельцу? — спросил я с искренним сочувствием. - Если хоть часть моих скудных средств может способствовать этому появлению...

“ Нет, клянусь душой сэра Джошуа! - ответил великодушный юноша. - Я никогда не стану вовлекать друга в последствия моего собственного несчастья. Есть способ, с помощью которого я могу вернуть себе свободу; и лучше пролезть даже через обычную канализацию, чем оставаться в тюрьме”.

Я не совсем понял, что имел в виду мой друг. Муза живописи, похоже, подвела его, и к какой другой богине он мог обратиться в своем горе, было для меня загадкой. Однако мы расстались без дальнейших объяснений, и я не видел его до трех дней спустя, когда он позвал меня отведать “фуа-гра”, которым хозяин предложил угостить его перед отъездом в Эдинбург.

Я застал Дика в приподнятом настроении, он, насвистывая, застегивал маленький рюкзак, в котором лежали его краски, кисти, тюбики и чистая рубашка. То, что он расстался с хозяином в наилучших отношениях, было очевидно по холодному бифштексу, поданному в низкой гостиной в сопровождении двух кружек превосходного коричневого стаута; и, признаюсь, мое любопытство было возбуждено относительно средств, с помощью которых положение моего друга так внезапно улучшилось. Я не подозревал, что Дик имеет дело с дьяволом, и какими земными средствами он выпутался таким счастливым образом, я был в полной растерянности.

Он заметил мое любопытство и взял меня за руку. “Друг мой, ” сказал он, “ я хотел бы скрыть, даже от тебя, то унижение, которому пришлось подвергнуться, чтобы с честью покинуть Гандеркло. Но что толку пытаться скрыть то, что должно обязательно выдать себя даже своим высочайшим совершенством? Вся деревня, весь приход, весь мир скоро узнают, до какой нищеты довел Ричарда Тинто”.

Тут меня осенила внезапная мысль. Я заметил, что в то памятное утро на нашем трактирщике были отрубные новые вельветовые брюки вместо его древних коренастых ботинок.

— Что, - сказал я, проворно протягивая правую руку со сведенными вместе указательным и большим пальцами от правого бедра к левому плечу, - ты снизошел до того, чтобы возобновить отцовское искусство, к которому тебя приучили, - длинные стежки, ха, Дик?

Он отверг это неудачное предположение, нахмурившись и фыркнув, что свидетельствовало о негодующем презрении, и, проведя меня в другую комнату, показал прислоненную к стене величественную голову сэра Уильяма Уоллеса, мрачную, словно ее отделили от туловища по приказу Эдуарда.

Роспись была выполнена на досках значительной толщины, а верхняя часть украшена скобами для подвешивания почитаемого изображения на указательном столбе.

“В этом, друг мой, — сказал он, - заключается честь Шотландии и мой позор; но это не так - скорее позор тех, кто, вместо того чтобы поощрять искусство в его надлежащей сфере, низводит его до этих неприличных и недостойных крайностей”.

Я попытался смягчить взъерошенные чувства моего оскорбленного и возмущенного друга. Я напомнил ему, что он не должен, подобно оленю из басни, презирать качества, которые помогли ему выпутаться из трудностей, в которых его таланты портретиста или пейзажиста оказались бесполезными. Прежде всего, я похвалил исполнение, а также концепцию его картины и напомнил ему, что он далек от того, чтобы чувствовать себя опозоренным из-за того, что столь великолепный образец его таланта выставлен на всеобщее обозрение публики, скорее ему следует поздравить себя с ростом своей известности, к которому обязательно приведет его публичная демонстрация.

“ Вы правы, друг мой, вы правы, - ответил бедный Дик, и глаза его загорелись энтузиазмом. “ Почему я должен избегать имени— э—э... (он запнулся, подбирая фразу) ... уличного художника? Хогарт представил себя в этом образе на одной из своих лучших гравюр; Доменикино или кто-то другой в древние времена, Морланд в наши дни, проявлял свои таланты именно таким образом. И почему восторг, который выставка произведений искусства должна вызывать у всех классов, ограничивается только богатыми и высшими классами? Статуи выставлены на открытом воздухе, почему Живопись должна быть более скупа на показ своих шедевров, чем ее сестра Скульптура? И все же, друг мой, мы должны внезапно расстаться; плотник приедет через час, чтобы установить ... эмблему; и, честно говоря, со всей моей философией и вашей утешительной поддержкой в придачу, я бы предпочел покинуть Гандерклю до начала этой операции.

Мы приняли участие в прощальном банкете у нашего радушного хозяина, и я сопровождал Дика на его прогулке в Эдинбург. Мы расстались примерно в миле от деревни, как раз когда услышали отдаленные радостные возгласы мальчишек, сопровождавшие установку нового символа - Головы Уоллеса. Дик Тинто ускорил шаг, чтобы его не услышали, - так мало ни ранняя практика, ни недавняя философия примирили его с профессией художника-вывески.

В Эдинбурге таланты Дика были обнаружены и оценены по достоинству, и он получал обеды и подсказки от нескольких выдающихся ценителей изящных искусств. Но эти джентльмены высказывали свою критику охотнее, чем наличные, а Дик думал, что наличные нужны ему больше, чем критика. Поэтому он отправился в Лондон, на универсальный рынок талантов, где, как это обычно бывает на обычных рынках большинства описаний, выставлено на продажу гораздо больше каждого товара, чем когда-либо может найти покупатель.

Дик, который, как всерьез предполагалось, обладал значительными природными талантами для своей профессии и чей тщеславный и жизнерадостный нрав ни на минуту не позволял ему сомневаться в конечном успехе, очертя голову бросился в толпу, которая толкалась и боролась за внимание и расположение. Он расталкивал локтями других, и его самого расталкивали локтями; и в конце концов, проявив бесстрашие, добился какого-то признания, написал картину для получения приза в Институте, выставил картины на выставке в Сомерсет-Хаусе и проклял комитет по повешению. Но бедный Дик был обречен проиграть поле боя, на котором он так доблестно сражался. В изобразительном искусстве вряд ли существует альтернатива между выдающимся успехом и абсолютным провалом; и поскольку усердие и прилежание Дика не смогли обеспечить первое, он впал в депрессию, которая в его положении была естественным следствием последнего варианта. Какое-то время ему покровительствовали один или двое из тех рассудительных людей, которые считают добродетелью быть необычными и противопоставлять свое собственное мнение мировоззрению в вопросах вкуса и критики. Но вскоре бедняга Тинто им надоел, и они свалили его с ног, как ношу, по принципу, по которому избалованный ребенок выбрасывает свою игрушку. Боюсь, несчастье поглотило его и сопровождало до преждевременной могилы, куда его перенесли из малоизвестной квартиры на Суоллоу-стрит, где квартирная хозяйка заперла его за дверьми, а судебные приставы наблюдали снаружи, пока смерть не пришла к нему на помощь. В углу "Морнинг пост" сообщалось о его смерти, великодушно добавляя, что его манеры демонстрировали значительную гениальность, хотя стиль был довольно схематичным; и ссылались на объявление, в котором сообщалось, что у мистера Лакнинга, хорошо известного продавца принтов, все еще есть в наличии очень мало рисунков и раскрасок Ричарда Тинто, эсквайра, которые те представители знати, которые, возможно, пожелают пополнить свои коллекции современного искусства, приглашаются посетить без промедления. Так закончился Дик Тинто! прискорбное доказательство великой истины, что в изобразительном искусстве посредственность недопустима, и что тому, кто не может подняться на самую вершину лестницы, лучше вообще не ступать на нее.

Память о Тинто дорога мне из-за многочисленных бесед, которые мы вели вместе, большинство из которых касались моей нынешней задачи. Он был в восторге от моих успехов и говорил о украшенном и иллюстрированном издании с заголовками, виньетками и кульминационными надписями, которые будут выполнены его собственным патриотическим и дружелюбным карандашом. Он уговорил старого сержанта-инвалида позировать ему в роли Босуэлла, спасателя Карла Второго, и коридорного из Гандерклю в роли Дэвида Динса. Но хотя он, таким образом, предложил объединить свои собственные силы с моими для иллюстрации этих повествований, он смешал много полезной критики с панегириками, которые мое сочинение временами имело счастье вызывать.

“Ваши персонажи, - сказал он, - мой дорогой Паттисон, слишком часто пользуются ящиком для слюнтяев; они слишком много болтают (изящная фразеология, которой Дик научился, рисуя сцены странствующей труппы актеров); на целых страницах нет ничего, кроме болтовни и диалогов”.

“Древний философ, - сказал я в ответ, - имел обыкновение говорить: ”Говори, чтобы я мог познать тебя“; и как это возможно для автора представить читателям своих драматических персонажей более интересным и действенным образом, чем посредством диалога, в котором каждый представлен как поддерживающий свой собственный характер?”

“ Это ложный вывод, ” сказал Тинто. “ Я ненавижу это, Питер, как ненавижу недопитую банку. Я действительно признаю, что речь - это способность, имеющая определенную ценность в общении между людьми, и я даже не буду настаивать на доктрине того пифагорейца, который придерживался мнения, что разговор за бутылкой портит беседу. Но я не допущу, чтобы у профессора изящных искусств была возможность воплотить идею своей сцены в языке, чтобы произвести на читателя впечатление от ее реальности и произведенного эффекта. Напротив, большинство твоих читателей, Питер, если эти истории когда-нибудь станут достоянием общественности, осудят меня за то, что ты не посвятил нам страницу разговора для каждой отдельной идеи, которую могли бы передать два слова, в то время как поза, манера и происшествие, точно нарисованные и выделенные соответствующей окраской, сохранили бы все, что заслуживало сохранения, и эти вечные "сказал, что он" и "сказала, что она", которыми ты с удовольствием загромождал свои страницы ”.

Я ответил, “что он путал работу карандаша и пера; что безмятежное и безмолвное искусство, как назвал живопись один из наших первых ныне живущих поэтов, неизбежно привлекало глаз, потому что у него не было органов, обращенных к слуху; тогда как поэзия или тот вид композиции, который приближался к ней, был вынужден поступать совершенно наоборот и обращался к уху с целью вызвать тот интерес, которого он не мог достичь посредством глаза”.

Дика ни на йоту не ошеломили мои аргументы, которые, как он утверждал, были основаны на искажении фактов. “Описание, ” сказал он, - было для автора романа тем же, чем рисунок и тонировка для художника: слова были его красками, и при правильном использовании они не могли не вызвать сцену, которую он хотел вызвать в воображении, так же точно, как табличка или холст представляют ее органам тела. Одни и те же правила, - утверждал он, - применялись к обоим, и изобилие диалога в первом случае было многословным и трудоемким способом композиции, который смешивал истинное искусство вымышленного повествования с искусством драмы, совершенно иного вида композиции, самой сутью которой был диалог, потому что все, за исключением используемого языка, было представлено глазу нарядами, лицами и действиями исполнителей на сцене. Но так как ничто, - сказал Дик, - не может быть скучнее длинного повествования, написанного по плану драмы, то там, где вы ближе всего подошли к этому виду композиции, предаваясь длительным сценам простого разговора, ход вашего повествования стал холодным и натянутым, и вы утратили способность привлекать внимание и будоражить воображение, в чем в других случаях, можно считать, вы сносно преуспели.

Я поклонился в ответ на комплимент, который, вероятно, был брошен в качестве плацебо, и выразил желание, по крайней мере, один раз попробовать более прямолинейный стиль композиции, в котором мои актеры должны делать больше и говорить меньше, чем в моих прежних попытках подобного рода. Дик покровительственно и одобрительно кивнул мне и заметил, что, находя меня таким послушным, он хотел бы рассказать для пользы моей музы о предмете, который он изучал с целью создания собственного искусства.

“Эта история, - сказал он, - по традиции была признана правдивой, хотя, поскольку с тех пор, как произошли события, прошло более ста лет, могут быть обоснованы некоторые сомнения в точности всех подробностей”.

Сказав это, Дик Тинто порылся в своем портфолио в поисках эскиза, по которому он предполагал однажды написать картину размером четырнадцать футов на восемь. Искусно выполненный эскиз, если воспользоваться подходящим выражением, изображал старинный зал, обставленный в том стиле, который мы сейчас называем вкусом эпохи королевы Елизаветы. Свет, проникавший из верхней части высокого окна, падал на женскую фигуру изысканной красоты, которая в позе безмолвного ужаса, казалось, наблюдала за спором между двумя другими людьми. Одним из них был молодой человек в вандейкском костюме, обычном для времен Карла I. Он с видом оскорбленной гордости, о чем свидетельствовала манера, с которой он поднял голову и протянул руку, казалось, настаивал на праве, а не на благосклонности, к даме, чей возраст и некоторое сходство в их чертах лица указывали на то, что она мать более молодой женщины, и которая, казалось, слушала со смесью неудовольствия и нетерпения.

Тинто нарисовал свой эскиз с видом таинственного триумфа и смотрел на него, как любящий родитель смотрит на полное надежд дитя, предвкушая, какой фигурой ему предстоит стать в будущем и на какую высоту он поднимет честь своей семьи. Он держал его на расстоянии вытянутой руки от меня — он пододвинул его ближе — он положил его на крышку комода — закрыл нижние ставни окна, чтобы отрегулировать нисходящий и благоприятный свет — отступил на должное расстояние, таща меня за собой — заслонил лицо рукой, как бы отгораживаясь от всего, кроме любимого предмета — и закончил тем, что испортил детскую тетрадь, которую свернул так, чтобы она служила затемненным тубусом любителю. Полагаю, мое проявление энтузиазма было несоизмеримо с его собственным, потому что вскоре он с жаром воскликнул: “Мистер Паттисон, раньше я думал, что у вас есть глаз в голове”.

Я подтвердил свои претензии на обычное использование органов зрения.

“ И все же, клянусь честью, - сказал Дик, - я готов поклясться, что вы родились слепым, раз вам не удалось с первого взгляда разгадать тему и смысл этого наброска. Я не собираюсь хвалить свое собственное исполнение, я оставляю это искусство другим; Я осознаю свои недостатки, сознаю, что мой рисунок и колорит могут быть улучшены к тому времени, которое я намерен посвятить искусству. Но концепция, выражение, позы — все это рассказывает историю каждому, кто смотрит на эскиз; и если я смогу закончить картину, не умаляя первоначального замысла, имя Тинто больше не будет окутано туманом зависти и интриг ”.

Я ответил: “Что я чрезвычайно восхищен этим наброском, но для того, чтобы понять все его достоинства, я считаю абсолютно необходимым ознакомиться с предметом”.

“Это как раз то, на что я жалуюсь, - ответил Тинто. - вы так привыкли к этим вашим ползучим сумеречным подробностям, что стали неспособны воспринять ту мгновенную и яркую вспышку убежденности, которая пронзает сознание при виде счастливых и выразительных сочетаний одной сцены и которая по положению, позе и выражению лица в данный момент не только раскрывает историю прошлых жизней представленных персонажей и природу дела, которым они непосредственно занимаются, но и приоткрывает завесу будущего и позволяет проницательно угадать, что происходит в данный момент”. их будущее состояние“.

- В таком случае, ” возразил я, “ Пейнинг превосходит обезьяну знаменитой Гинес де Пассамонт, которая только вмешивалась в прошлое и настоящее; более того, она превосходит саму Природу, которая дает ей сюжет; ибо я заявляю тебе, Дик, что, если бы мне было позволено заглянуть в комнату Элизабет и увидеть, как люди, которых ты нарисовал, беседуют во плоти и крови, я был бы ни на йоту не ближе к разгадке сути их дела, чем сейчас, когда я смотрю на твой набросок. Но в целом, судя по томному виду юной леди и по тому, как вы позаботились о том, чтобы у джентльмена была очень красивая нога, я предполагаю, что между ними есть какой-то намек на любовную связь.

“ Ты действительно осмеливаешься строить такие смелые предположения? - спросил Тинто. “И возмущенная серьезность, с которой вы видите, как мужчина настаивает на своем ухаживании, безропотное и пассивное отчаяние молодой женщины, суровый вид непреклонной решимости у женщины постарше, чьи взгляды выражают одновременно сознание того, что она поступает неправильно, и твердую решимость упорствовать в избранном ею курсе ...”

- Если ее внешность выражает все это, мой дорогой Тинто, - ответил я, перебивая его, - то твой карандаш соперничает с драматическим искусством мистера Паффа из “Критик”, который втиснул целую сложную фразу в выразительное покачивание головой лорда Берли.

“Мой добрый друг Питер, - ответил Тинто, - я вижу, что ты совершенно неисправим; однако я сочувствую твоей тупости и не желаю, чтобы ты был лишен удовольствия понять мою картину и в то же время обрести тему для собственного пера. Тогда вы должны знать, что прошлым летом, когда я делал зарисовки на побережье Восточного Лотиана и Бервикшира, меня заманили в горы Ламмермура полученные мною сведения о некоторых остатках древности в этом районе. Больше всего меня поразили руины древнего замка, в котором когда-то существовала эта комната Елизаветы, как вы ее называете. Два или три дня я прожил на ферме по соседству, где пожилая хозяйка была хорошо знакома с историей замка и событиями, которые в нем происходили. Одно из них было настолько интересным и необычным по своей природе, что мое внимание было разделено между желанием нарисовать старые руины в пейзаже и представить в историческом произведении необычные события, которые в нем происходили. Вот мои заметки к этой истории, - сказал бедняга Дик, протягивая пачку разрозненных листков, частично нацарапанных карандашом, частично пером, где контуры карикатур, наброски башенок, мельниц, старых фронтонов и голубятен соперничали с его письменными заметками.

Однако я продолжил расшифровывать суть рукописи настолько хорошо, насколько мог, и включил ее в нижеследующий Рассказ, в котором, частично, хотя и не полностью, следуя совету моего друга Тинто, я попытался придать своему повествованию скорее описательный, чем драматический характер. Моя любимая склонность, однако, временами одолевала меня, и мои персоны, как и многие другие в этом говорящем мире, говорят сейчас гораздо больше, чем действуют.

OceanofPDF.com

ГЛАВА II.

Что ж, господь, у нас нет того, что есть;

Недостаточно того, что наши враги на этот раз обратились в бегство,

Будучи противоположностями такой восстанавливающей природы.

Генрих VI. Часть II.

В ущелье перевала или горной долины, поднимающейся с плодородных равнин Восточного Лотиана, в прежние времена стоял обширный замок, от которого сейчас видны только руины. Его древними владельцами были могущественные и воинственные кароны, носившие то же название, что и сам замок, - Рейвенсвуд. Их род уходил в далекую древность, и они породнились с Дугласами, Хьюмами, Свинтонами, Хейсами и другими влиятельными семьями в той же стране. Их история часто была связана с историей самой Шотландии, в анналах которой записаны их подвиги. Замок Рейвенсвуд, занимающий и в некоторой степени господствующий над перевалом между Бервикширом, или Мерсом, как называют юго-восточную провинцию Шотландии, и Лотианом, имел важное значение как во времена внешних войн, так и внутренних раздоров. Его часто горячо осаждали и упрямо защищали, и, конечно, его владельцы сыграли заметную роль в истории. Но в их доме, как и во всем подлунном, происходили свои революции: примерно в середине 17 века он сильно утратил свое великолепие; и ближе к периоду Революции последний владелец замка Рейвенсвуд счел себя вынужденным расстаться со старинным фамильным поместьем и переселиться в одинокую, избитую морем башню, которая, расположенная на унылом берегу между Сент-Эббс-Хед и деревней Аймут, выходила окнами на пустынный и бурный Немецкий океан. Черная область диких пастбищ окружала их новое жилище и составляла остатки их собственности.

Лорд Рейвенсвуд, наследник этого разорившегося семейства, был далек от того, чтобы смириться со своими новыми условиями жизни. В гражданской войне 1689 года он встал на сторону побежденных, и хотя ему удалось спастись, не лишившись жизни или земли, его кровь была пролита, а титул отменен. Теперь его называли лордом Рейвенсвудом только из вежливости.

Этот несостоявшийся дворянин унаследовал гордость и непокорность, хотя и не могущество своего дома, и, поскольку он приписывал окончательный упадок своей семьи конкретному человеку, он удостоил этого человека полной порции ненависти. Это был тот самый человек, который теперь стал, путем покупки, владельцем Рейвенсвуда и владений, которыми наследник дома теперь владел. Он происходил из семьи гораздо менее древней, чем семья лорда Рейвенсвуда, и которая достигла богатства и политического значения только во время великих гражданских войн. Сам он был воспитан в адвокатуре и занимал высокие посты в государстве, сохраняя на протяжении всей жизни характер искусного рыбака в неспокойных водах штата, разделенного фракциями и управляемого делегированными полномочиями; и человека, который ухитрился накопить значительные суммы денег в стране, где собирать было почти нечего, и который в равной степени знал цену богатству и различным средствам его приумножения и использовал его как двигатель увеличения своей власти и влияния.

Обладая такой квалификацией и талантом, он был опасным противником свирепого и неосмотрительного Рейвенсвуда. Был ли у него веский повод для враждебности, с которой барон относился к нему, - это вопрос, по которому люди рассуждали по-разному. Некоторые говорили, что ссора возникла просто из-за мстительности и зависти лорда Рейвенсвуда, который не мог терпеливо наблюдать, как другой человек, пусть и путем справедливой покупки, становится владельцем поместья и замка его предков. Но большая часть публики, склонная клеветать на богатых в их отсутствие, чтобы польстить им в их присутствии, придерживалась менее благожелательного мнения. Они сказали, что лорд-хранитель (ибо до этой высоты поднялся сэр Уильям Эштон) до окончательной покупки поместья Рейвенсвуд был замешан в обширных денежных сделках с бывшим владельцем; и, скорее намекая на то, что было вероятным, чем утверждая что-либо положительно, они спросили, какая сторона, вероятно, будет иметь преимущество в предъявлении и обеспечении исков, вытекающих из этих сложных дел, и более чем намекнули на преимущества, которыми хладнокровный юрист и способный политик обязательно должен обладать перед горячим, вспыльчивым и неосторожным человеком, которого он вовлек в юридические хлопоты и денежные разборки. ловушки.

Характер "таймс" усугублял эти подозрения. “В те дни в Израиле не было царя”. После ухода Якова VI. чтобы завладеть более богатой и могущественной короной Англии, в Шотландии существовали противоборствующие партии, сформированные среди аристократии, которые, по мере того как их интриги при дворе Сент-Джеймса одерживали верх, попеременно передавали верховные полномочия. Бедствия, сопутствующие этой системе правления, напоминали те, от которых страдают арендаторы ирландского поместья, находящегося в собственности отсутствующего лица. Не существовало верховной власти, претендующей на общие интересы с обществом в целом и обладающей ими, к которой угнетенные могли бы обратиться от подчиненной тирании либо за справедливостью, либо за милосердием. Пусть монарх будет настолько ленив, настолько эгоистичен, настолько склонен к произволу власти, насколько ему заблагорассудится, все равно в свободной стране его собственные интересы настолько четко связаны с интересами общества в целом, а пагубные последствия для его собственной власти настолько очевидны и неизбежны, когда проводится иной курс, что общая политика, а также общие чувства указывают на равное распределение справедливости и на установление трона в праведности. Таким образом, даже монархи, отличавшиеся узурпацией и тиранией, были признаны строгими в отправлении правосудия среди своих подданных в тех случаях, когда их собственная власть и страсти не подвергались риску.

Совсем другое дело, когда суверенные полномочия делегируются главе аристократической фракции, с которой соперничает и теснит в гонке амбиций враждебный лидер. Его краткое и ненадежное обладание властью должно быть использовано для вознаграждения его сторонников, расширения его влияния, угнетения и сокрушения его противников. Даже Абу Хассан, самый бескорыстный из всех вице-королей, во время своего однодневного халифата не забыл послать своему дому денежный приз в тысячу золотых монет; и шотландские наместники, пришедшие к власти благодаря силе своей фракции, не преминули воспользоваться тем же способом вознаграждения.

Отправление правосудия, в частности, было заражено самой вопиющей пристрастностью. Едва ли имело место важное дело, в котором не было бы каких-либо оснований для предвзятости со стороны судей, которые были настолько неспособны противостоять искушению, что поговорка “Покажите мне человека, и я покажу вам закон” стала столь же распространенной, сколь и скандальной. Одна коррупция проложила путь к другим, еще более грубым и расточительным. Нельзя считать, что судья, который в одном деле использовал свой священный авторитет, чтобы поддержать друга, а в другом - сокрушить врага, и чьи решения основывались на семейных связях или политических связях, не зависит от прямых личных мотивов; и слишком часто считалось, что кошелек богача бросают на чашу весов, чтобы перевесить дело бедного истца. Подчиненные служители закона не испытывали особых угрызений совести по поводу взяточничества. Осколки посуды и мешки с деньгами были отправлены в качестве подарков королевскому советнику, чтобы повлиять на их поведение, и, по словам современного писателя, они рассыпались по полу, как деревянные заготовки, без малейшего намека на приличия.

В такие времена было не так уж безжалостно предполагать, что государственный деятель, искушенный в судах и могущественный член победоносного заговора, мог найти и использовать средства получения преимущества над своим менее искусным и менее привилегированным противником; и если предполагалось, что совесть сэра Уильяма Эштона была слишком деликатной, чтобы воспользоваться этими преимуществами, считалось, что его честолюбие и желание увеличить свое богатство и влияние находили в увещеваниях его супруги такой же сильный стимул, как дерзкая цель Макбета в былые времена.

Леди Эштон происходила из семьи более знатной, чем у ее лорда, и это преимущество она не преминула использовать в полной мере, поддерживая и расширяя влияние своего мужа на окружающих и, если ей не сильно противоречили, свое собственное на него. Она была красива и обладала статной внешностью. Наделенная от природы могучей силой и неистовыми страстями, опыт научил ее использовать одно и скрывать, если не умерять, другое. Она была суровой и строго следила за внешними формами, по крайней мере, за набожностью; ее гостеприимство было великолепным, вплоть до показухи; ее обращение и манеры, соответствующие образцу, наиболее ценимому в Шотландии того периода, были серьезными, полными достоинства и строго регламентировались правилами этикета. Ее характер всегда был неподвластен клевете. И все же, несмотря на все эти качества, вызывающие уважение, леди Эштон редко упоминалась в терминах любви или привязанности. Интерес — интерес ее семьи, если не ее собственный — казался слишком очевидным мотивом ее действий; а там, где это так, придирчивую и злобную публику нелегко обмануть внешней демонстрацией. Было замечено и удостоверено, что в своих самых грациозных любезностях и комплиментах леди Эштон не более упускала из виду свою цель, чем сокол в своем воздушном круге отводит свой быстрый взгляд от намеченной добычи; и, следовательно, некоторое сомнение и подозрительность определяли чувства, с которыми равные ей принимали ее знаки внимания. К ее подчиненным этим чувствам примешивался страх; впечатление, полезное для ее целей, поскольку оно заставляло с готовностью выполнять ее просьбы и безоговорочно повиноваться ее командам, но пагубное, поскольку оно не может существовать при привязанности или уважении.

Говорят, что даже ее муж, на чью судьбу ее таланты и обаяние оказали такое сильное влияние, относился к ней скорее с почтительным трепетом, чем с доверительной привязанностью; и, по слухам, были времена, когда он считал свое величие дорого купленным за счет домашнего рабства. Однако об этом многое можно было подозревать, но мало что можно было точно знать: леди Эштон считала честь своего мужа своей собственной и прекрасно понимала, насколько это пострадает в глазах общественности, если он покажется вассалом своей жены. Во всех ее доводах его мнение приводилось как непогрешимое; к его вкусу взывали, а к его чувствам относились с почтением, которым, казалось бы, почтительная жена обязана мужу с таким высоким положением, как у сэра Уильяма Эштона. Но под всем этим скрывалось что-то фальшивое и пустое; и тем, кто наблюдал за этой парой с пристальным и, возможно, злонамеренным вниманием, казалось очевидным, что из-за надменности, более твердого характера, более высокого происхождения и более решительных взглядов на величие леди смотрела с некоторым презрением на своего мужа, а он смотрел на нее скорее с ревнивым страхом, чем с любовью или восхищением.

Тем не менее, основные и любимые интересы сэра Уильяма Эштона и его супруги оставались прежними, и они не смогли действовать согласованно, хотя и без сердечности, и при любых внешних обстоятельствах свидетельствовать о том уважении друг к другу, которое, как они понимали, было необходимо для обеспечения уважения общественности.

Их союз увенчался рождением нескольких детей, из которых выжили трое. Один, старший сын, отсутствовал в своих путешествиях; вторая, семнадцатилетняя девушка, и третий, мальчик примерно на три года младше, проживали со своими родителями в Эдинбурге во время сессий шотландского парламента и Тайного совета, в другое время в старом готическом замке Рейвенсвуд, к которому лорд-хранитель сделал большие пристройки в стиле 17 века.

Аллан лорд Рейвенсвуд, покойный владелец этого старинного особняка и пристроенного к нему большого поместья, некоторое время продолжал вести безрезультатную войну со своим преемником по различным пунктам, к которым привели их прежние сделки и которые последовательно решались в пользу богатого и могущественного конкурента, пока смерть не положила конец судебному разбирательству, вызвав Рейвенсвуда на более высокий суд. Нить жизни, которая долго иссякала, оборвалась во время приступа неистовой и бессильной ярости, с которой на него обрушилось известие о проигрыше дела, основанного, возможно, скорее на справедливости, чем на законе, последнего, которое он отстаивал против своего могущественного противника. Его сын был свидетелем его предсмертных мук и слышал проклятия, которые он изрыгал в адрес своего противника, как будто они передавали ему в наследство жажду мести. Случилось так, что другие обстоятельства обострили страсть, которая была и долгое время оставалась распространенным пороком в шотландском характере.

Было ноябрьское утро, и скалы, возвышавшиеся над океаном, были покрыты густым и тяжелым туманом, когда ворота древней и полуразрушенной башни, в которой лорд Рейвенсвуд провел последние и беспокойные годы своей жизни, открылись, чтобы его бренные останки могли переправиться в жилище, еще более унылое и одинокое. Пышность церемоний, с которой покойный в последние годы своей жизни был незнаком, возродилась, когда он был близок к тому, чтобы погрузиться в царство забвения.

Знамя за знаменем с различными эмблемами и гербами этого древнего рода и его связей скорбной процессией следовали друг за другом из-под низко нависшей арки внутреннего двора. Знатнейшее дворянство страны присутствовало в глубочайшем трауре и замедлило шаг своей длинной вереницы лошадей в соответствии с торжественным маршем, подобающим случаю. Трубы с прикрепленными к ним креповыми знаменами издавали свои протяжные и меланхоличные звуки, регулируя движение процессии. Огромный кортеж из плакальщиков и слуг низшего звена замыкал тыл, который еще не выехал из ворот замка, когда фургон подъехал к часовне, где должно было быть предано тело.

Вопреки обычаю и даже закону того времени, тело встретил священник шотландской епископальной общины, облаченный в свой стихарь, и приготовился прочесть над гробом покойного заупокойную службу церкви. Таково было желание лорда Рейвенсвуда во время его последней болезни, и оно было с готовностью исполнено джентльменами-тори, или кавалерами, как они любили себя называть, к фракции которых принадлежало большинство его родственников. Судебная палата пресвитерианской церкви, рассматривая церемонию как дерзкое оскорбление их власти, обратилась к лорду-хранителю, как к ближайшему тайному советнику, за ордером не допустить приведения ее в исполнение; так что, когда священник открыл свой молитвенник, служитель закона при поддержке нескольких вооруженных людей приказал ему замолчать. Оскорбление, вызвавшее негодование всего собрания, особенно сильно возмутило единственного сына покойного, Эдгара, которого в народе называли Хозяином Рейвенсвуда, юношу лет двадцати. Он похлопал рукой по своему мечу и, приказав официальному лицу на свой страх и риск воздержаться от дальнейших вмешательств, приказал священнику продолжать. Человек попытался выполнить свое поручение; но когда в воздухе одновременно сверкнула сотня мечей, он ограничился протестом против насилия, которому подвергли его при исполнении своего долга, и стоял в стороне, угрюмый и угрюмо наблюдающий за церемонией, бормоча, как человек, которому следовало бы сказать: “Ты пожалеешь о том дне, когда ошеломишь меня этим ответом”.

Сцена была достойна карандаша художника. Под самой аркой дома смерти священник, напуганный этой сценой и дрожащий за собственную безопасность, поспешно и неохотно отрепетировал торжественную службу в церкви и произнес речь “прах к праху и пепел к пеплу” о загубленной гордости и пришедшем в упадок процветании. Вокруг стояли родственники покойного, на их лицах было больше гнева, чем скорби, а обнаженные мечи, которыми они размахивали, составляли резкий контраст с их глубокими траурными одеяниями. Только на лице молодого человека, казалось, на мгновение отразилось негодование, подавленное глубокой агонией, с которой он смотрел на своего ближайшего и почти единственного друга, отправленного в могилу своих предков. Родственник заметил, как он смертельно побледнел, когда, поскольку все обряды теперь были должным образом соблюдены, долгом главного скорбящего стало опускать в склеп, где в истлевших гробах под изодранным бархатом и истлевшей обшивкой виднелась голова трупа, который должен был стать их соучастником в разложении. Он подошел к юноше и предложил свою помощь, которую Эдгар Рейвенсвуд безмолвным движением отклонил. Твердо, без единой слезинки, он исполнил свой последний долг. Камень был положен на гробницу, дверь придела была заперта, и юноша завладел ее массивным ключом.

Когда толпа покидала часовню, он задержался на ступенях, ведущих к ее готическому алтарю. “Джентльмены и друзья, ” сказал он, “ сегодня вы не выполнили общего долга перед телом вашего покойного родственника. В надлежащем соблюдении обрядов, которые в других странах допускаются как должное самому подлому христианину, в этот день было бы отказано телу вашего родственника — уж точно не из самого подлого дома в Шотландии, — если бы вы не заверили его в этом благодаря вашему мужеству. Другие хоронят своих умерших в печали и слезах, в тишине и благоговении; наши похоронные обряды омрачены вторжением судебных приставов и хулиганов, и наше горе — горе из—за нашего ушедшего друга - согнано с наших щек румянцем справедливого негодования. Но хорошо, что я знаю, из какого колчана вылетела эта стрела. Только тот, кто выкопал могилу, мог проявить подлую жестокость, нарушив погребение; и Небеса сотворят со мной то же самое и даже больше, если я не воздам этому человеку и его дому за разорение и бесчестье, которые он навлек на меня и моих близких!”

Значительная часть собрания приветствовала эту речь, как энергичное выражение справедливого негодования; но более хладнокровные и рассудительные сожалели о том, что она была произнесена. Состояние наследника Рейвенсвуда было слишком невелико, чтобы выдержать дальнейшую враждебность, которую, по их мнению, неизбежно должны были вызвать эти открытые выражения негодования. Однако их опасения оказались беспочвенными, по крайней мере, в отношении непосредственных последствий этого дела.

Скорбящие вернулись в тауэр, чтобы там, согласно обычаю, недавно отмененному в Шотландии, произнести здравицы в память об усопшем, наполнить дом скорби звуками веселья и разврата и уменьшить за счет большого и обильного угощения ограниченные доходы наследника того, похороны которого они столь странным образом почтили. Однако таков был обычай, и в данном случае он был полностью соблюден. Столы ломились от вина, чернь пировала во дворе, йомены - на кухне и в кладовой, а двухлетняя аренда оставшегося имущества Рейвенсвуда едва покрывала расходы на погребальное пиршество. Вино оказало свое действие на всех, кроме хозяина Рейвенсвуда, титул которого он все еще сохранял, хотя к титулу его отца была применена конфискация. Передавая по кругу чашу, которую сам он так и не попробовал, он вскоре выслушал тысячи восклицаний против лорда-хранителя и страстных заверений в привязанности к нему самому и к чести своего дома. Нахмурив брови, он слушал бурные выступления, которые, по его справедливому мнению, были столь же недолговечны, как малиновые пузырьки на краях кубка или, по крайней мере, как пары, которые его содержимое вызывало в мозгах окружающих его пирующих.

Когда была опустошена последняя фляжка, они удалились с глубокими протестами — чтобы быть забытыми завтра, если, конечно, те, кто их приготовил, не сочтут необходимым для своей безопасности более торжественное отречение.

Попрощавшись с ними с видом презрения, которое он едва мог скрыть, Рейвенсвуд наконец увидел, что его разрушенное жилище очистилось от скопления буйных гостей, и вернулся в опустевший зал, который теперь казался вдвойне пустынным из-за того, что прекратился тот шум, которому он так недавно вторил. Но его пространство было населено призраками, которые рисовало перед ним воображение юного наследника— запятнанная честь и пошатнувшееся состояние его дома, крушение его собственных надежд и триумф семьи, из-за которой они были разорены. Для ума, от природы мрачного, здесь было достаточно места для размышлений, и размышления молодого Рейвенсвуда были глубокими и непреднамеренными.

Крестьянин, который показывает развалины башни, которые все еще венчают утес жуков, и наблюдает за битвой волн, хотя никто из обитателей не спасся благодаря морским птицам и бакланам, все же утверждает, что в ту роковую ночь Хозяин Рэвенсвуда горькими возгласами отчаяния вызвал какого-то злого демона, под пагубным влиянием которого была соткана ткань будущих событий. Увы! какой дьявол может предложить более отчаянные советы, чем те, которые принимаются под руководством наших собственных неистовых и не поддающихся сопротивлению страстей?

OceanofPDF.com

ГЛАВА III.

По предзнаменованию Богов, тогда сказал король:

Что ты должен выстрелить в меня.

Уильям Белл, Клим о'Кью и др.

На следующее утро после похорон юрист, чьи полномочия были признаны недостаточными для прерывания траурных церемоний покойного лорда Рейвенсвуда, поспешил изложить Смотрителю сопротивление, с которым он столкнулся при исполнении своих обязанностей.

Государственный деятель сидел в просторной библиотеке, когда-то служившей банкетным залом в старом замке Рейвенсвуд, о чем свидетельствовали гербовые знаки, все еще украшавшие резную крышу, свод которой был отделан испанским каштаном, и витражное стекло створки, сквозь которое тусклый, но насыщенный свет падал на длинные ряды полок, прогибающихся под тяжестью юридических комментаторов и историков-монахов, чьи увесистые тома составляли главное и наиболее ценное содержимое шотландской исторической библиотеки того периода. На массивном дубовом столе и пюпитре для чтения лежала беспорядочная груда писем, прошений и пергаментов, работа среди которых была одновременно удовольствием и мукой жизни сэра Уильяма Эштона. Внешность у него была серьезная и даже благородная, вполне подобающая тому, кто занимал высокий пост в государстве; и только после долгой и задушевной беседы с ним на темы, представляющие насущный и личный интерес, посторонний мог обнаружить нечто колеблющееся и неуверенное в его решениях; отсутствие целеустремленности, проистекающее из осторожного и робкого нрава, который, поскольку он сознавал его внутреннее влияние на свой ум, он, как из гордости, так и из политики, больше всего стремился скрыть от других. Он с видимым спокойствием выслушал преувеличенный отчет о беспорядках, имевших место на похоронах, о презрении, брошенном его собственному авторитету, авторитету церкви и государства; казалось, его не тронул даже достоверный отчет об оскорбительных и угрожающих выражениях, произнесенных молодым Рейвенсвудом и другими и явно направленных против него самого. Он услышал также то, что этому человеку удалось собрать, в очень искаженной и усугубленной форме, о тостах, которые были произнесены, и угрозах, произнесенных на последующем приеме. В конце концов, он тщательно записал все эти подробности и имена лиц, которые в случае необходимости могли засвидетельствовать и подтвердить обвинение, основанное на этих жестоких действиях, и отпустил своего осведомителя, уверенный, что теперь он хозяин оставшегося состояния и даже личной свободы молодого Рейвенсвуда.

Когда дверь за блюстителем закона закрылась, лорд-хранитель на мгновение погрузился в глубокое раздумье; затем, вскочив со своего места, принялся мерить шагами комнату, как человек, готовый принять внезапное и энергичное решение. “ Юный Рейвенсвуд, - пробормотал он, - теперь мой, он мой собственный; он отдал себя в мои руки, и он согнется или сломается. Я не забыл решительного и упрямого упорства, с которым его отец отстаивал каждый пункт до последнего, сопротивлялся любым попыткам найти компромисс, втягивал меня в судебные тяжбы и пытался очернить мою репутацию, когда иначе не мог оспорить мои права. Этот мальчик, которого он оставил позади себя, этот Эдгар, этот вспыльчивый дурак с заячьими мозгами, разбил свое судно прежде, чем оно покинуло гавань. Я должен проследить, чтобы он не воспользовался каким-нибудь поворотным моментом, который может снова унести его прочь. Эти меморандумы, должным образом представленные тайному совету, не могут не быть истолкованы как бунт при отягчающих обстоятельствах, в ходе которого попирается достоинство как гражданских, так и церковных властей. Может быть наложен крупный штраф; приказ о препровождении его в Эдинбург или Блэкнесс-Касл не кажется чем-то неподобающим; даже обвинение в государственной измене может быть предъявлено за многие из этих слов и выражений, хотя Боже упаси меня возбуждать дело до такой степени. Нет, я этого не сделаю; я не прикоснусь к его жизни, даже если это будет в моей власти; и все же, если он доживет до смены времен, что за этим последует? Возмещение ущерба — возможно, месть. Я знаю, что Атоул пообещал свои интересы старому Рейвенсвуду, и вот его сын уже играет в банды и создает фракцию благодаря своему собственному презренному влиянию. Каким готовым инструментом он был бы для тех, кто наблюдает за падением нашей администрации!”

Пока эти мысли будоражили разум коварного государственного деятеля и пока он убеждал себя, что его собственные интересы и безопасность, а также интересы его друзей и партии зависят от максимального использования нынешнего преимущества против молодого Рейвенсвуда, лорд-хранитель сел за свой письменный стол и приступил к составлению для сведения тайного совета отчета о беспорядках, которые, вопреки его ордеру, имели место на похоронах лорда Рейвенсвуда. Имена большинства заинтересованных сторон, а также сам факт, как он прекрасно понимал, прозвучали бы отвратительно в ушах его коллег по администрации и, скорее всего, побудили бы их взять пример с молодого Рейвенсвуда, по крайней мере, в терроре.

Однако из деликатности следовало выбирать такие выражения, которые могли бы указать на виновность молодого человека, не настаивая на этом напрямую, что со стороны сэра Уильяма Эштона, давнего противника его отца, не могло не показаться отвратительным и оскорбительным. В то время как он сочинял, пытаясь найти слова, которые могли бы указать на Эдгара Рейвенсвуда как на причину переполоха, не выдвигая конкретно такого обвинения, сэр Уильям, прервав свою работу, случайно взглянул вверх и увидел герб семьи, для наследника которой он точил стрелы и избавлялся от тягот закона, вырезанный на одном из карнизов, из которых вырастала сводчатая крыша квартиры. Это была голова черного быка с надписью “Я выжидаю своего часа”; и повод, по которому она была принята, необычно и впечатляюще сочетался с предметом его нынешних размышлений.

Согласно постоянной традиции, некий Малисиус де Рейвенсвуд в 13 веке был лишен своего замка и земель могущественным узурпатором, который некоторое время спокойно наслаждался своей добычей. Наконец, накануне роскошного банкета, Рейвенсвуд, воспользовавшийся удобным случаем, явился в замок с небольшой группой верных слуг. Сервировки ожидаемого пира гости ждали с нетерпением, и временный хозяин замка шумно требовал этого. Рейвенсвуд, который по этому случаю переоделся канализационным стоком, ответил строгим голосом: “Я выжидаю своего часа”, - и в тот же момент на стол была положена бычья голова, древний символ смерти. Разгром заговора произошел по сигналу, и узурпатор и его последователи были преданы смерти. Возможно, в этой все еще известной и часто повторяемой истории было что-то такое, что сразу же нашло отклик в сердце и совести лорда-хранителя; ибо, взяв у него бумагу, с которой он начал свой отчет, и тщательно заперев подготовленные им меморандумы в шкаф, стоявший рядом с ним, он продолжил прогулку, как будто для того, чтобы собраться с мыслями и еще раз обдумать последствия шага, который он собирался предпринять, прежде чем они станут неизбежными.

Проходя через большую готическую прихожую, сэр Уильям Эштон услышал звуки лютни своей дочери. Музыка, когда исполнители скрыты, вызывает у нас удовольствие, смешанное с удивлением, и напоминает нам естественный концерт птиц среди покрытых листвой беседок. Государственный деятель, хотя и не привык давать волю эмоциям этого естественного и простого класса, все же был мужчиной и отцом. Поэтому он остановился и прислушался, пока серебристые нотки голоса Люси Эштон смешивались с аккомпанементом в старинной манере, к которой кто-то приспособил следующие слова:

“Не смотри ты на очарование красоты,

Сиди спокойно, когда короли вооружаются,

Не вкушай, когда кубок с вином блестит,

Не говори, когда народ слушает,

Приклони ухо к певцу,

Из красного золота держат они палец,

Пустое сердце, и рука, и глаз,

Легко живи и тихо умри”.

Звуки прекратились, и Смотритель вошел в квартиру своей дочери.

Выбранные ею слова, казалось, особенно соответствовали ее характеру, поскольку изысканно красивые, но несколько девичьи черты лица Люси Эштон были сформированы так, чтобы выражать душевный покой, безмятежность и безразличие к мишуре мирских удовольствий. Ее локоны, отливавшие тусклым золотом, рассыпались по лбу изысканной белизны, подобно отблеску ломаного и бледного солнечного света на снежном холме. Выражение лица было в высшей степени мягким, робким и женственным, и, казалось, оно скорее уклонялось от самого небрежного взгляда незнакомца, чем вызывало его восхищение. Что-то в этом было от Мадонны, возможно, результат хрупкого здоровья и проживания в семье, где нравы воспитанниц были более свирепыми, активными и энергичными, чем у нее самой.

Однако ее пассивность ни в коем случае не была следствием безразличного или бесчувственного ума. Предоставленная импульсу собственного вкуса и чувств, Люси Эштон была особенно доступна для тех, кто принадлежал к романтическому актерскому составу. Ее тайное восхищение вызывали старые легендарные рассказы о пылкой преданности и неизменной привязанности, перемежающиеся, как это часто бывает, странными приключениями и сверхъестественными ужасами. Это было ее любимое сказочное царство, и здесь она воздвигала свои воздушные дворцы. Но только втайне она трудилась над этой обманчивой, хотя и восхитительной архитектурой. В своей уединенной комнате или в лесной беседке, которую она выбрала для себя и назвала своим именем, она воображала, как распределяет призы на турнире, или изливала свое влияние на доблестных бойцов; или она бродила по пустыне с Уной в сопровождении великодушного льва; или она отождествляла себя с простой, но благородной Мирандой из "Острова чудес и очарования".

Но в своем внешнем отношении к вещам этого мира Люси охотно принимала руководящий импульс от окружающих. Альтернатива была, в общем, слишком безразлична ей, чтобы сделать сопротивление желательным, и она охотно нашла в мнении своих друзей мотив для принятия решения, который, возможно, напрасно искала бы в своем собственном выборе. Каждый читатель, должно быть, замечал в какой-нибудь знакомой ему семье человека с мягким и уступчивым характером, который, смешавшись с более сильными и пылкими умами, подчиняется воле других с такой же малой силой сопротивления, как цветок, брошенный в бегущий ручей. Обычно случается, что такой уступчивый и легкий нрав, который безропотно подчиняется руководству других, становится любимцем тех, чьим наклонностям, по-видимому, приносятся в жертву его собственные, без зависти и готовности. В высшей степени так было с Люси Эштон. Ее политичный, осторожный и светский отец испытывал к ней привязанность, сила которой иногда удивляла его, вызывая необычные эмоции. Ее старший брат, который шел по пути честолюбия более надменным шагом, чем его отец, также испытывал больше человеческой привязанности. Солдат, живший в распутный век, он предпочитал свою сестру Люси даже удовольствиям, военным заслугам и отличиям. Ее младший брат, в том возрасте, когда его мысли в основном занимали мелочи, посвятил ее во все свои радости и тревоги, в свои успехи в спортивных состязаниях и в свои ссоры со своим наставником. К этим деталям, какими бы тривиальными они ни были, Люси проявляла терпение и неравнодушие. Они тронули и заинтересовали Генри, и этого было достаточно, чтобы привлечь ее внимание.

Только ее мать не испытывала той исключительной привязанности, с которой остальные члены семьи лелеяли Люси. Она расценивала то, что называла слабодушием своей дочери, как явный признак того, что в жилах Люси преобладала более плебейская кровь ее отца, и в насмешку называла ее Ламмермурской пастушкой. Не любить такое мягкое и безобидное существо было невозможно; но леди Эштон предпочла своего старшего сына, на которого перешла большая часть ее собственного честолюбивого и неустрашимого характера, дочери, мягкость характера которой, казалось, сочеталась со слабоумием. Ее старший сын был более любим своей матерью, потому что, вопреки обычаю знатных шотландских семей, его назвали в честь главы дома.

“Мой Шолто, - сказала она, - поддержит незапятнанную честь дома своей матери, а также возвысит и поддержит честь своего отца. Бедняжка Люси не годится ни для судов, ни для переполненных залов. Ее мужем должен быть какой-нибудь деревенский лэрд, достаточно богатый, чтобы обеспечить ей все удобства без каких-либо усилий с ее стороны, чтобы ей не о чем было пролить слезу, кроме нежного опасения, как бы он не сломал себе шею в охоте на лис. Однако наш дом был возведен не для того, чтобы его можно было укрепить и приумножить. Достоинство Лорда-Хранителя еще ново; его нужно нести так, как если бы мы привыкли к его весу, были достойны его и стремились утвердить и поддерживать его. Перед древними авторитетами люди склоняются из обычного и наследственного почтения; в нашем присутствии они будут стоять прямо, если только их не вынудят пасть ниц. Дочь, годная для овчарни или монастыря, не имеет права требовать уважения там, где оно отдается с неохотой; и поскольку Небеса отказали нам в третьем мальчике, Люси должна была обладать характером, достойным занять его место. Счастливым будет тот час, когда она выйдет замуж за человека, чья энергия больше ее собственной или чьи амбиции столь же низменны”.

Так размышляла мать, которой душевные качества ее детей, а также перспектива их семейного счастья казались незначительными по сравнению с их рангом и мирским величием. Но, подобно многим родителям с горячим и нетерпеливым характером, она ошиблась в оценке чувств своей дочери, которая под видом крайнего безразличия взращивала зародыши тех страстей, которые иногда зарождаются за одну ночь, подобно тыкве пророка, и поражают наблюдателя своим неожиданным пылом и интенсивностью. На самом деле чувства Люси казались холодными, потому что не произошло ничего, что могло бы заинтересовать или пробудить их. Ее жизнь до сих пор текла равномерным и мягким потоком, и, к счастью для нее, разве ее нынешнее плавное течение не напоминало течение ручья, сбегающего к водопаду!

“ Итак, Люси, - сказал ее отец, входя, когда ее песня закончилась, - твой музыкальный философ учит тебя презирать мир прежде, чем ты осознаешь это? Это, конечно, что-то преждевременное. Или ты просто говорила в стиле прекрасных дев, которые всегда с презрением относятся к радостям жизни, пока их не принудит к ним какой-нибудь благородный рыцарь?

Люси покраснела, отказалась делать какие-либо выводы относительно ее собственного выбора, сделанные на основании того, что она выбрала песню, и с готовностью отложила инструмент в сторону по просьбе отца сопровождать его на прогулке.

Большой и густо поросший лесом парк, или, скорее, чейз, простирался вдоль холма позади замка, который, занимая, как мы заметили, перевал, поднимающийся с равнины, казалось, был построен в самом его ущелье для защиты лесного массива, возвышавшегося за ним в косматом величии. В этот романтический край отец и дочь проследовали, взявшись за руки, по благородной аллее, обсаженной раскидистыми вязами, под которыми вдалеке прогуливались группы ланей. Пока они медленно прогуливались, любуясь различными видами, к которым сэр Уильям Эштон, несмотря на характер своих обычных занятий, обладал немалым вкусом и чутьем, их обогнал лесничий, или смотритель парка, который, увлеченный лесными забавами, направлялся в глубь леса с арбалетом через руку и собакой, которую его мальчик вел на поводке.

- Подстрелишь нам кусочек оленины, норман? - спросил его хозяин, отвечая на приветствие лесника.

“ Сол, ваша честь, и это я. Вам будет приятно посмотреть на спорт?

- О нет, - сказал его светлость, взглянув на дочь, которая покраснела при мысли о том, что ей предстоит увидеть подстреленного оленя, хотя, если бы ее отец выразил желание, чтобы они сопровождали Нормана, она, вероятно, даже не намекнула бы на свое нежелание.

Лесничий пожал плечами. “Это было обескураживающе, - сказал он, - когда никто из благородных не спустился посмотреть на забаву. Он надеялся, что капитан Шолто скоро поправится или, может быть, совсем закроет свою лавочку, потому что мистера Гарри держали слишком близко к сердцу из-за его латинской чепухи о том, что, хотя он очень хотел быть в лесу с утра до ночи, там потеряется полный надежд парень и из него не получится мужчина. Он слышал, что во времена лорда Рейвенсвуда все было иначе: когда убивали оленя, мужчина и сын матери бежали посмотреть; а когда олень падал, рыцарю всегда вручали нож, и он никогда не давал меньше доллара за комплимент. И там был Эдгар Рейвенсвуд — Хозяин Рейвенсвуда, который сейчас — когда он идет в лес - лучшего охотника не было со времен Тристрема — когда сэр Эдгар выходит, олень падает, поверь. Но мы потеряли ощущение леса по эту сторону холма ”.

Многое в этой речи было крайне неприятно для чувств лорда-хранителя; он не мог не заметить, что его слуга почти открыто презирал его за отсутствие того вкуса к спорту, который в те времена считался естественным и незаменимым атрибутом настоящего джентльмена. Но хозяином игры во всех загородных домах является человек огромной важности, имеющий право пользоваться значительной свободой слова. Поэтому сэр Уильям только улыбнулся и ответил: “Сегодня ему было о чем подумать, кроме охоты на оленей”; тем временем, достав свой кошелек, он дал рейнджеру доллар для его поощрения. Парень принял его так, как официант фешенебельного отеля получает двойную причитающуюся ему плату из рук сельского джентльмена, — то есть с улыбкой, в которой удовольствие от подарка смешивается с презрением к невежеству дарителя. “Ваша честь - плохой казначей, ” сказал он, “ который платит до того, как дело сделано. Что бы вы сделали, если бы я упустил оленя после того, как вы заплатили мне за дрова?

“Я полагаю, - сказал Смотритель, улыбаясь, - вы вряд ли догадаетесь, что я имею в виду, если я скажу вам об condictio debiti?”

“ Клянусь моим солом, не я. Полагаю, это какая—то юридическая фраза; но подайте в суд на нищего, и - ваша честь знает, что за этим последует. Что ж, но я буду справедлив к тебе, и, если боу и брэк не подведут, ты получишь кусок дичи толщиной в два пальца в грудинке.

Когда он уже собирался уходить, хозяин снова окликнул его и спросил, как бы случайно, действительно ли хозяин Рейвенсвуда такой храбрый человек и такой хороший стрелок, как о нем говорят в мире.

“ Храбрый! — достаточно храбрый, ручаюсь вам, ” ответил Норман. “Я был в лесу в Тайнингхэме, когда с моим господином было что-то вроде галантной охоты; на моем соле был гнедой самец, который заставил нас всех попятиться — крепкий старый троянец с первой головой, десятизубыми ветвями и лбом, широким, как у вола. Боже, он бросился на старого лорда, и среди нападавших был бы инлейк, если бы Хозяин не сделал резкий выпад и не перерубил ему сухожилия своей абордажной саблей. Ему тогда было всего шестнадцать, благослови его господь!

- И он так же хорошо владеет ружьем, как и куто? - спросил сэр Уильям.

“ Он вытряхнет этот серебряный доллар у меня из пальца на расстоянии восьмидесяти ярдов, и я отдам его за золотой мерк; чего еще вам надо от глаза, руки, свинца и пороха? “ О, большего, конечно, и желать нельзя, - сказал лорд-хранитель, - но мы отвлекаем тебя от твоих забав, Норман. Доброго утра, добрый Норман.

И, напевая свой деревенский хоровод, йомен продолжил свой путь, звук его грубого голоса постепенно затихал вдали по мере увеличения расстояния между ними:

“Монах должен вставать, когда зазвонит заутреня,

Настоятель может спать под их звон;

Но йомен должен начинать , когда запоют горны

Пора, сердца мои, пора.

На Билхоуп-брэз есть баксы и ресы,

На Шортвуд-Шоу пасется стадо;

Но белая, как лилия, лань по саду идет,

Она того стоит”.

“ Этот парень, ” спросил лорд-хранитель, когда песня йомена затихла на ветру, - служил когда-нибудь народу Рейвенсвудов, раз он, кажется, так сильно интересуется ими? Я полагаю, ты знаешь, Люси, потому что считаешь своим долгом записать особую историю каждого хама в замке.

“ Я не такой уж добросовестный летописец, мой дорогой отец; но я полагаю, что Норман когда-то служил здесь, когда был мальчиком, и до того, как уехал в Ледингтон, откуда вы его наняли. Но если вы хотите узнать что-нибудь о бывшей семье, старая Элис - лучший авторитет.

- И какое отношение я должен иметь к ним, скажи на милость, Люси, - спросил ее отец, - или к их истории или достижениям?

- Нет, я не знаю, сэр; только то, что вы расспрашивали Нормана о молодом Рейвенсвуде.

“Тьфу, дитя мое!” - ответил ее отец, но тут же добавил: “А кто такая старушка Элис?" Я думаю, ты знаешь всех пожилых женщин в стране.

“ Конечно, знаю, иначе как я мог бы помочь старым созданиям, когда у них трудные времена? А что касается Старой Алисы, то она - настоящая императрица старых женщин и королева сплетен, насколько это касается легендарных преданий. Она слепа, бедняжка, но когда она говорит с тобой, можно подумать, что у нее есть какой-то способ заглянуть в самое твое сердце. Я уверен, что часто закрываю лицо или отворачиваю его, потому что ей кажется, будто она видела, как кто-то меняет цвет, хотя она была слепа эти двадцать лет. Ее стоит посетить, хотя бы для того, чтобы сказать, что вы видели слепую и парализованную старуху, обладающую такой остротой восприятия и достоинством манер. Уверяю вас, судя по ее языку и поведению, она могла бы быть графиней. Пойдемте, вы должны навестить Элис; мы меньше чем в четверти мили от ее коттеджа.

- Все это, моя дорогая, - сказал лорд-хранитель, - не является ответом на мой вопрос, кто эта женщина и как она связана с семьей бывшего владельца?

“ О, я полагаю, это было что-то вроде попечительства; и она осталась здесь, потому что двое ее внуков были наняты к вам на службу. Но, я полагаю, это было против ее воли, потому что бедное старое создание всегда сожалеет о смене времен и собственности.

“Я ей очень обязан”, - ответил лорд-хранитель. “Она и ее люди едят мой хлеб и пьют мою чашу, и все это время сокрушаются, что они больше не живут в семье, которая никогда не могла творить добро ни себе, ни кому-либо другому!”

“В самом деле, - ответила Люси, - я уверена, что вы несправедливы к Старой Элис. В ней нет ничего меркантильного, и она не приняла бы ни пенни на благотворительность, если бы это спасло ее от голодной смерти. Она просто разговорчива, как все старики, когда рассказываешь им истории об их молодости; и она говорит о семье Рейвенсвуд, потому что прожила под их началом так много лет. Но я уверен, что она благодарна вам, сэр, за вашу защиту, и что она предпочла бы поговорить с вами, чем с кем-либо другим в целом мире. Пожалуйста, сэр, приходите навестить старушку Элис.

И со свободой избалованной дочери она потащила лорда-хранителя в желаемом направлении.

OceanofPDF.com

ГЛАВА IV.

Сквозь верхушки высоких деревьев она разглядела

Немного дыма, чей пар, тонкий и легкий,

Воняющий ввысь, вознесенный к небу,

Какой жизнерадостный знак явился ее взору,

Что в том же самом случае сделал вонн с каким-то живым существом.

СПЕНСЕР.

ЛЮСИ выступала в роли гида своего отца, поскольку он был слишком поглощен своими политическими трудами или общением с обществом, чтобы быть в совершенстве знакомым со своими обширными владениями, и, более того, обычно был жителем города Эдинбурга; а она, с другой стороны, вместе с матерью прожила все лето в Рейвенсвуде и, отчасти из-за вкуса, отчасти из-за отсутствия каких-либо других развлечений, благодаря своим частым прогулкам научилась знать каждый переулок, лощинку или поросшую кустарником лощину,

И каждый боски мотается из стороны в сторону.

Мы уже говорили, что лорд-хранитель не был равнодушен к красотам природы; и мы добавим, справедливости ради, что он почувствовал их вдвойне, когда на него указала красивая, простая и интересная девушка, которая, повиснув на его руке с сыновней добротой, то звала его полюбоваться размерами какого-нибудь древнего дуба, то неожиданным поворотом, где тропинка, петляя из лощины или лощины, внезапно достигала возвышенности, откуда открывался обширный вид на равнины под ними, а затем постепенно уводила в сторону, теряясь среди скал и зарослей, и вела к пейзажам дикой природы. более глубокое уединение.

Остановившись на одной из этих обширных и впечатляющих панорам, Люси сказала отцу, что они находятся неподалеку от коттеджа ее слепой протеже; и, свернув с небольшого холма, тропинка, ведущая вокруг него, протоптанная ежедневными шагами немощной заключенной, привела их в поле зрения хижины, которая, стоя в глубокой и темной лощине, казалось, была расположена так намеренно, чтобы соответствовать мрачному состоянию ее обитателя.

Коттедж располагался непосредственно под высокой скалой, которая в какой-то степени нависала над ним, словно угрожая уронить какой-то оторвавшийся обломок со своего выступа на хрупкое жилище внизу. Сама хижина была построена из дерна и камней и грубо покрыта соломенной крышей, большая часть которой находилась в полуразрушенном состоянии. Тонкий голубой дымок поднимался от него легким столбом и вился вверх вдоль белой поверхности возвышающейся скалы, придавая пейзажу оттенок изысканной мягкости. В маленьком и запущенном садике, окруженном редкими кустами бузины, которые образовывали нечто вроде несовершенной живой изгороди, рядом с ульями, плодами которых она жила, сидела та “пожилая женщина”, которую Люси привела сюда навестить своего отца.

Что бы ни было катастрофического в ее судьбе, что бы ни было убого в ее жилище, с первого взгляда было легко судить, что ни годы, ни бедность, ни несчастья, ни немощь не сломили дух этой замечательной женщины.

Она занимала дерновое сиденье, расположенное под плакучей березой необычной величины и возраста, подобно Иуде, изображенному сидящим под своей пальмой, с видом одновременно величественным и унылым. Ее фигура была высокой, властной и лишь немного согнутой немощами преклонного возраста. Ее платье, хотя и крестьянское, было необычайно чистым, что составляло в этом отношении разительный контраст с большинством представителей ее сословия, и отличалось вниманием к опрятности и даже вкусу, что было столь же необычно. Но больше всего поражало зрителя выражение ее лица, которое побуждало большинство людей обращаться к ней с некоторой степенью почтения и вежливости, совершенно несовместимой с жалким состоянием ее жилища, и которое, тем не менее, она принимала с тем легким спокойствием, которое показывало, что она считала это своим долгом. Когда-то она была красива, но красота ее была смелой и мужественной, какой не бывает в расцвете юности; и все же черты ее лица продолжали выражать сильный ум, глубокую задумчивость и сдержанную гордость, которые, как мы уже говорили о ее одежде, казалось, свидетельствовали о сознательном превосходстве над людьми ее положения. Казалось невероятным, что лицо, лишенное такого преимущества, как зрение, могло так ярко выражать характер; но ее глаза, которые были почти полностью закрыты, своим незрячим видом не портили выражения лица, к которому они ничего не могли добавить. Она, казалось, пребывала в задумчивой позе, успокоенная, возможно, бормотанием суетящегося племени вокруг нее, чтобы отвлечься, хотя и не задремать.

Люси открыла щеколду маленькой садовой калитки и обратилась к пожилой женщине с просьбой уделить ей внимание. “Мой отец, Элис, пришел повидаться с тобой”.

- Добро пожаловать ему, мисс Эштон, и вам тоже, - сказала пожилая женщина, поворачиваясь и кивая головой в сторону своих посетителей.

“Это прекрасное утро для твоих ульев, мама”, - сказал лорд-хранитель, которому, пораженному внешним видом Алисы, было несколько любопытно узнать, соответствует ли этому ее разговор.

- Полагаю, что да, милорд, - ответила она. - Я чувствую, что воздух стал мягче, чем в последнее время.

“ Мама, - продолжал государственный деятель, - разве ты сама не берешь на себя заботу об этих пчелах? Как ты с ними управляешься?

“Делегатами, как короли поступают со своими подданными”, - продолжила Алиса. - “И мне повезло с премьер-министром. Держи, Малышка.”

Она свистнула в маленький серебряный колокольчик, который висел у нее на шее и которым в то время иногда пользовались, чтобы созывать слуг, и Бэби, пятнадцатилетняя девочка, появилась из хижины, одетая не так чисто, как, вероятно, была бы, если бы Алиса умела пользоваться своими "йис", но с большим видом опрятности, чем в целом можно было ожидать.

- Малышка, - сказала ее хозяйка, - поднеси немного хлеба и меда лорду-хранителю и мисс Эштон; они простят твою неловкость, если ты будешь соблюдать чистоту и действовать быстро.

Бэби выполнила приказ своей хозяйки с грацией, которой, естественно, следовало ожидать, двигаясь взад и вперед жестами, похожими на движения омара, ее ступни были направлены в одну сторону, в то время как голова, повернутая в другую сторону, была с удивлением устремлена на лэрда, о котором арендаторы и иждивенцы чаще слышали, чем видели. Однако хлеб и мед, намазанные на лист подорожника, были предложены и приняты со всей подобающей вежливостью. Лорд-хранитель, все еще занимавший место на гнилом стволе упавшего дерева, выглядел так, словно хотел продлить беседу, но не знал, как завести подходящую тему.

“ Вы давно живете в этом поместье? - спросил он после паузы.

“Прошло почти шестьдесят лет с тех пор, как я впервые познакомилась с Рейвенсвудом”, - ответила пожилая дама, чья беседа, хотя и была совершенно вежливой и уважительной, казалось, предусмотрительно ограничивалась неизбежной и необходимой задачей отвечать сэру Уильяму.

“ Насколько я могу судить по вашему акценту, вы родом не из этой страны? продолжил Лорд-хранитель.

“ Нет, я англичанка по происхождению. - И все же вы, кажется, привязаны к этой стране, как к своей собственной.

“Именно здесь, - ответила слепая женщина, - я испила чашу радости и печали, которую Небо уготовило мне. Я была здесь женой честного и любящего мужа более двадцати лет; я была здесь матерью шестерых многообещающих детей; именно здесь Бог лишил меня всех этих благословений; именно здесь они умерли, а вон там, у той разрушенной часовни, все они похоронены. У меня не было другой страны, кроме их, пока они были живы; у меня нет другой, кроме их, теперь, когда их больше нет”.

- Но ваш дом, - сказал лорд-хранитель, глядя на него, - находится в ужасном состоянии?

- Пожалуйста, мой дорогой папа, - сказала Люси нетерпеливо, но застенчиво, уловив намек, - прикажи сделать это получше, если, конечно, ты считаешь это уместным.

“Этого хватит на все мое время, моя дорогая мисс Люси, - сказала слепая женщина. - Я бы не хотела, чтобы милорд беспокоился по этому поводу”.

“Но, - сказала Люси, - когда-то у тебя был гораздо лучший дом, и ты был богат, а теперь, на старости лет, живешь в этой лачуге!”

- Это то, чего я заслуживаю, мисс Люси; если мое сердце не разбилось от того, что я выстрадала и видела страдания других, оно, должно быть, было достаточно сильным, и остальная часть этого старого организма не имеет права называть себя слабее.

- Ты, вероятно, был свидетелем многих перемен, - сказал Лорд-хранитель, - но твой опыт, должно быть, научил тебя ожидать их.

“Это научило меня терпеть их, милорд”, - последовал ответ.

“И все же вы знали, что они должны были появиться с течением лет?” - спросил государственный деятель.

“Да, поскольку я знал, что пень, на котором или рядом с которым ты сидишь, когда-то был высоким деревом, однажды должен был упасть от гнили или от топора; и все же я надеялся, что мои глаза не станут свидетелями падения дерева, осенявшего мое жилище”.

“ Не думайте, ” сказал лорд-хранитель, - что вы потеряете ко мне всякий интерес из-за того, что с сожалением оглядываетесь на те дни, когда моими поместьями владела другая семья. У вас, несомненно, были причины любить их, и я уважаю вашу благодарность. Я закажу кое-какой ремонт в вашем коттедже и надеюсь, что мы станем друзьями, когда узнаем друг друга получше. “ Люди моего возраста, - ответила дама, “ не заводят новых друзей. Я благодарю вас за вашу щедрость, несомненно, она благонамеренна; но у меня есть все, что я хочу, и я не могу принять большего из рук вашей светлости”.

“Что ж, тогда, - продолжил лорд-хранитель, - по крайней мере, позвольте мне сказать, что я считаю вас разумной и образованной женщиной, не зависящей от вашей внешности, и что я надеюсь, что вы будете продолжать проживать в этом моем доме всю свою жизнь без арендной платы”.

- Надеюсь, что так и будет, - сдержанно ответила пожилая дама. - Полагаю, это было оговорено при продаже Рейвенсвуда вашей светлости, хотя такое незначительное обстоятельство могло ускользнуть из вашей памяти.

“ Я помню— я припоминаю, ” сказал его светлость, несколько сбитый с толку. - Я вижу, вы слишком привязаны к своим старым друзьям, чтобы принять какую-либо выгоду от их преемника.

“ Отнюдь нет, милорд; я благодарен за те блага, от которых отказываюсь, и хотел бы заплатить вам за то, что вы их предложили, лучше, чем то, что я сейчас собираюсь сказать. Лорд-хранитель посмотрел на нее с некоторым удивлением, но не сказал ни слова. “Милорд, - продолжала она внушительным и торжественным тоном, - будьте осторожны в том, что вы делаете; вы находитесь на краю пропасти”.

“ В самом деле? - спросил лорд-хранитель, его мысли вернулись к политическим обстоятельствам в стране. — Вам что-нибудь стало известно - какой-нибудь заговор?

“ Нет, мой господин; те, кто торгует подобными товарами, не приглашают на свои советы старых, слепых и немощных. Мое предупреждение другого рода. У тебя непростые отношения с домом Рейвенсвудов. Поверь правдивой истории: это жестокий дом, и иметь дело с мужчинами, когда они впадают в отчаяние, опасно.

“Тише, - ответил Смотритель, - то, что произошло между нами, было делом закона, а не моих рук; и к закону они должны обратиться, если захотят оспорить мои действия”.

“Да, но они могут думать иначе и взять закон в свои руки, когда у них не будет других средств правовой защиты”.

“ Что вы имеете в виду? ” спросил лорд-хранитель. - Молодой Рейвенсвуд не стал бы прибегать к личному насилию?

“ Боже упаси меня сказать это! Я ничего не знаю о молодежи, кроме того, что благородно и открыто. Благородно и открыто, сказал я? Мне следовало бы добавить: свободный, великодушный, благородный. Но он все еще Рейвенсвуд и может дождаться своего часа. Вспомни судьбу сэра Джорджа Локхарта.

Лорд-хранитель вздрогнул, когда она напомнила ему о трагедии, такой глубокой и такой недавней. Пожилая женщина продолжила: “Чизли, совершивший это преступление, был родственником лорда Рейвенсвуда. В зале Рейвенсвуда, в моем присутствии и в присутствии других, он публично заявил о своей решимости совершить ту жестокость, которую впоследствии совершил. Я не мог промолчать, хотя говорить об этом плохо было в моем положении. ‘Вы замышляете ужасное преступление, ’ сказал я, ‘ за которое вы должны ответить перед судом’. Никогда не забуду его взгляда, когда он ответил: ‘Тогда я должен буду ответить за многое, и буду отвечать и за это’. Поэтому я вполне могу сказать: остерегайтесь давить на отчаявшегося человека рукой власти. В жилах Рэвенсвуда течет кровь Чизли, и одной капли ее было бы достаточно, чтобы уволить его в тех обстоятельствах, в которые он попал. Я говорю, остерегайся его.

Старая дама, намеренно или случайно, верно усилила страх перед лордом-Хранителем. Отчаянное и темное средство частного убийства, столь знакомое шотландскому барону в прежние времена, даже в нынешнюю эпоху слишком часто использовалось под давлением необычного искушения или там, где разум действующего лица был подготовлен к такому преступлению. Сэр Уильям Эштон знал об этом, как и о том, что молодой Рейвенсвуд получил травмы, достаточные для того, чтобы побудить его к такого рода мести, которая становится частым, хотя и страшным последствием частичного отправления правосудия. Он пытался скрыть от Алисы природу своих опасений, но настолько безуспешно, что человек даже менее проницательный, чем наделила ее природа, обязательно должен был догадаться, что эта тема волнует его. Его голос изменился в акценте, когда он ответил ей: “Что хозяин Рейвенсвуда был человеком чести; и, будь это иначе, судьба Чизли из Далри была достаточным предупреждением для любого, кто осмелится взять на себя роль мстителя за свои собственные воображаемые обиды”. И, поспешно произнеся эти слова, он встал и вышел, не дожидаясь ответа.

OceanofPDF.com

ГЛАВА V.

Она Капулетти?

О дорогой отчет! моя жизнь - долг моему врагу.

ШЕКСПИР

Лорд-хранитель прошел почти четверть мили в глубоком молчании. Его дочь, робкая от природы и воспитанная в понятиях сыновнего трепета и безоговорочного повиновения, которые прививались молодежи того периода, не осмеливалась прерывать его размышления.

“ Почему ты такая бледная, Люси? - Почему? - спросил ее отец, внезапно оборачиваясь и нарушая молчание.

Согласно представлениям того времени, которые не позволяли молодой женщине высказывать свои чувства по какому-либо важному вопросу без необходимости, Люси должна была казаться невежественной относительно значения всего, что произошло между Элис и ее отцом, и приписывала эмоции, которые он наблюдал, страху перед диким скотом, который пасся в той части обширной прогалины, по которой они сейчас шли.

Несколько особей этих животных, потомков диких стад, которые в древности свободно бродили по лесам Каледонии, ранее считалось государственным делом сохранить в парках шотландской знати. Образцы, оставшиеся в памяти человечества, хранились по крайней мере в трех известных домах — Гамильтоне, а именно в Драмланриге и Камберно. Они уступали древней расе в размерах и силе, если судить по рассказам старых хроник и по внушительным останкам, часто обнаруживаемым в болотах и трясинах при осушении и вскрытии. Бык утратил лохматую великолепную гриву, и скакун был маленьким и светлым, тускло-белого или, скорее, бледно-желтого цвета, с черными рогами и копытами. Однако они в какой-то мере сохранили свирепость своих предков, их нельзя было приручить из-за их антипатии к человеческой расе, и они часто были опасны, если к ним подходили неосторожно или беспричинно беспокоили. Именно эта последняя причина привела к тому, что они были истреблены в упомянутых нами местах, где, вероятно, в противном случае они были бы сохранены как подходящие обитатели шотландских лесов и подходящие арендаторы для баронского леса. Некоторые из них, если я не ошибаюсь, до сих пор хранятся в замке Чиллингем в Нортумберленде, резиденции графа Танкервилля.

Именно тому, что она оказалась поблизости от группы из трех или четырех этих животных, Люси сочла уместным приписать признаки страха, появившиеся на ее лице, по другой причине. Ибо она была знакома с внешним видом дикого скота во время своих прогулок на охоте; и тогда, как, возможно, сейчас, для юной леди не было обязательной частью поведения предаваться беспричинной нервной дрожи. Однако в данном случае она быстро нашла повод для настоящего ужаса.

Люси едва успела ответить отцу упомянутыми нами словами, и он как раз собирался упрекнуть ее в предполагаемой робости, когда бык, подстегнутый то ли алым цветом мантии мисс Эштон, то ли одним из тех приступов капризной свирепости, которым подвержен их нрав, внезапно отделился от группы, пасущейся на верхнем конце травянистой поляны, которая, казалось, затерялась среди перекрещивающихся и переплетающихся ветвей. Животное приближалось к незваным гостям на своем пастбище, сначала медленно, роя землю копытом, время от времени рыча и разрывая песок рогами, словно желая выплеснуть на себя ярость и насилие.

Лорд-хранитель, наблюдавший за поведением животного, понял, что оно вот-вот начнет проказничать, и, взяв дочь под руку, быстро зашагал по аллее в надежде убраться с глаз долой. Это был самый неразумный поступок, который он мог предпринять, поскольку, ободренный видимостью бегства, бык начал преследовать их на полной скорости. Перед лицом столь неминуемой опасности более твердое мужество, чем у лорда-хранителя, могло бы уступить. Но отцовская нежность, “любовь, сильная, как смерть”, поддерживала его. Он продолжал поддерживать и тащить вперед свою дочь, пока страх полностью не лишил ее способности бежать, и она опустилась рядом с ним; и когда он больше не мог помогать ей бежать, он повернулся и встал между ней и разъяренным животным, которое, двигаясь во весь опор, его звериная ярость, усиленная быстротой преследования, была теперь в нескольких ярдах от них. У лорда—хранителя не было оружия; его возраст и тяжесть не позволяли обойтись даже без обычного придатка в виде ходячего меча - мог ли такой придаток чем-нибудь ему помочь.

Казалось неизбежным, что отец или дочь, или оба пали жертвами надвигающейся опасности, когда выстрел из соседних зарослей остановил продвижение животного. Он был так сильно поражен между соединением позвоночника с черепом, что рана, которая в любой другой части его тела вряд ли помешала бы его карьере, оказалась мгновенно смертельной. Спотыкаясь, он двинулся вперед с отвратительным ревом, и поступательная сила его предыдущего движения, а не какая-либо работа конечностей, отнесла его на расстояние трех ярдов от изумленного лорда-хранителя, где он покатился по земле, его конечности потемнели от черного предсмертного пота и дрожали в последних мышечных конвульсиях.

Люси лежала без чувств на земле, не чувствуя чудесного избавления, которое она пережила. Ее отец был почти так же ошеломлен, настолько быстрым и неожиданным был переход от ужасной смерти, которая казалась неизбежной, к полной безопасности. Он смотрел на животное, ужасное даже в смерти, с видом немого и смущенного изумления, которое не позволяло ему отчетливо понять, что произошло; и настолько неточным было его представление о том, что произошло, что он мог бы подумать, что бык был остановлен на полпути ударом молнии, если бы не заметил среди ветвей чащи фигуру человека с коротким ружьем или мушкетоном в руке.

Это мгновенно напомнило ему об их положении: взгляд на дочь напомнил ему о необходимости заручиться ее помощью. Он крикнул мужчине, который, как он заключил, был одним из его лесничих, чтобы тот немедленно оказал внимание мисс Эштон, а сам поспешил позвать на помощь. Охотник подошел к ним, и лорд-хранитель увидел, что это незнакомец, но был слишком взволнован, чтобы делать какие-либо дальнейшие замечания. В нескольких торопливых словах он приказал стрелку, как более сильному и активному, чем он сам, отнести юную леди к соседнему фонтану, а сам вернулся в хижину Алисы за дополнительной помощью.

Человек, своевременному вмешательству которого они были так многим обязаны, похоже, не был склонен оставлять свою хорошую работу наполовину законченной. Он поднял Люси с земли на руки и, неся ее по лесным полянам тропинками, которые, казалось, были ему хорошо знакомы, остановился только после того, как положил ее в безопасности рядом с обильным и прозрачным фонтаном, который когда-то был покрыт, экранирован и украшен архитектурными орнаментами в готическом стиле. Но теперь, когда свод, покрывавший его, был разрушен и расколот, а готическая купель разрушена, ручей вырвался из углубления в земле под открытым небом и проложил свой путь среди разбитых скульптур и поросших мхом камней, которые в беспорядке лежали вокруг его истока.

Традиция, всегда стремившаяся, по крайней мере в Шотландии, украсить легендарной историей интересное место само по себе, приписывала этому фонтану причину особого почитания. Красивая молодая леди встретила одного из лордов Рейвенсвуда во время охоты неподалеку от этого места и, подобно второй Эгерии, завоевала расположение феодала Нума. Впоследствии они часто встречались, и всегда на закате, очарование ума нимфы довершало завоевание, начатое ее красотой, а таинственность интриги придавала пикантности обоим. Она всегда появлялась и исчезала недалеко от фонтана, с которым, следовательно, ее возлюбленный считал, что у нее была какая-то необъяснимая связь. Она наложила определенные ограничения на их общение, которое также отдавало таинственностью. Они встречались только раз в неделю — назначенным днем была пятница, — и она объяснила лорду Рейвенсвуду, что им необходимо расстаться, как только колокол часовни, принадлежащей скиту в соседнем лесу, ныне давно разрушенном, пробьет час вечерни. В ходе своей исповеди барон Рейвенсвуд посвятил отшельника в тайну этой необычной любви, и отец Захария сделал необходимый и очевидный вывод, что его покровитель был опутан кознями сатаны и находился в опасности разрушения как для тела, так и для души. Он указал барону на эти опасности со всей силой монашеской риторики и в самых ужасающих красках описал истинный характер и личность внешне прелестной Наяды, которую он без колебаний назвал частью царства тьмы. Влюбленный слушал с упрямым недоверием; и только когда упрямство отшельницы утомило его, он согласился подвергнуть состояние своей возлюбленной определенному испытанию и с этой целью согласился на предложение Захарии, чтобы при их следующей встрече колокол к вечерне звонил на полчаса позже обычного. Отшельник отстаивал и опровергал свое мнение цитатами из Маллеуса Малификарума, Шпренгера, Ремигиуса и других ученых демонологов, что Лукавая, соблазненная таким образом остаться после назначенного часа, примет свой истинный облик и, явившись своему перепуганному возлюбленному исчадием ада, исчезнет от него во вспышке сернистой молнии. Раймонд из Рейвенсвуда согласился на эксперимент, не будучи равнодушным к этому вопросу, хотя и был уверен, что это обманет ожидания отшельника.

В назначенный час влюбленные встретились, и их свидание затянулось сверх того, в которое они обычно расставались, из-за того, что священник опоздал объявить свой обычный комендантский час. Внешне облик нимфы не изменился; но как только удлиняющиеся тени дали ей понять, что обычный час вечернего звона прошел, она с криком отчаяния вырвалась из объятий своего возлюбленного, навсегда попрощалась с ним и, нырнув в фонтан, скрылась с его глаз. Пузыри, образовавшиеся при ее падении, по мере подъема окрасились кровью, что привело растерянного барона к выводу, что его необдуманное любопытство стало причиной смерти этого интересного и загадочного существа. Угрызения совести, которые он испытывал, а также воспоминание о ее прелестях доказывали покаяние в его будущей жизни, которого он лишился в битве при Флоддене несколько месяцев спустя. Но в память о своей Наяде он предварительно украсил фонтан, в котором она, по-видимому, жила, и защитил его воды от осквернения небольшим сводчатым зданием, фрагменты которого все еще были разбросаны вокруг. Предполагалось, что с этого периода дом Рейвенсвудов начал свой упадок.

Такова была общепринятая легенда, которую некоторые, кто казался более мудрым, чем простонародье, объяснили как туманное указание на судьбу красивой девушки плебейского происхождения, любовницы этого Раймона, которую он убил в припадке ревности и чья кровь смешалась с водами закрытого источника, как его обычно называли. Другие полагали, что эта история имеет более отдаленное происхождение в древней языческой мифологии. Все, однако, сходились во мнении, что это место было роковым для семьи Рейвенсвуд; и что испить воды из колодца или даже приблизиться к его краю было для потомка этого дома таким же зловещим, как для Грэхема надеть зеленое, для Брюса убить паука или для Сент-Клера пересечь Орду в понедельник.

Именно на этом зловещем месте Люси Эштон впервые перевела дух после долгого и почти смертельного обморока. Прекрасная и бледная, как сказочная Наяда в последней агонии разлуки со своим возлюбленным, она сидела так, чтобы опереться спиной о часть разрушенной стены, в то время как ее накидка, смоченная водой, которую ее покровитель обильно использовал, чтобы привести ее в чувство, облепляла ее стройную и прекрасно сложенную фигуру.

Первое воспоминание напомнило ей об опасности, которая овладела ее чувствами; следующее заставило вспомнить об отце. Она огляделась; его нигде не было видно. “Мой отец, мой отец!” - вот и все, что она смогла выдавить из себя.

— Сэр Уильям в безопасности, - ответил незнакомый голос. - в полной безопасности, адн будет к вам немедленно.

“ Ты уверен в этом? ” воскликнула Люси. “ Бык был совсем рядом с нами. Не останавливай меня: я должен идти искать своего отца!”

И она встала с этой целью; но силы ее были настолько истощены, что, не имея возможности осуществить свою цель, она, должно быть, упала на камень, на который опиралась, вероятно, не без серьезных травм.

Незнакомец был так близко к ней, что, фактически не дав ей упасть, не удержался и подхватил ее на руки, что, однако, он сделал с минутной неохотой, что очень необычно, когда молодость вмешивается, чтобы уберечь красоту от опасности. Казалось, ее вес, каким бы незначительным он ни был, оказался слишком тяжел для ее молодого и атлетически сложенного помощника, потому что, не испытывая искушения задержать ее в своих объятиях ни на одно мгновение, он снова поставил ее на камень, с которого она поднялась, и, отступив на несколько шагов, поспешно повторил: “Сэр Уильям Эштон в полной безопасности и будет здесь немедленно. Не заставляй себя беспокоиться на его счет: Судьба необыкновенным образом сохранила его. Вы, мадам, измучены и не должны думать о том, чтобы вставать, пока вам не окажут помощь, более подходящую, чем моя.

Люси, чьи чувства к этому времени пришли в себя более основательно, естественно, была вынуждена внимательно присмотреться к незнакомцу. В его внешности не было ничего такого, что могло бы вызвать у него нежелание предложить руку молодой леди, нуждающейся в поддержке, или что могло бы побудить ее отказаться от его помощи; и она не могла отделаться от мысли, даже в тот момент, что он казался холодным и неохотно предлагал ее. Охотничий костюм из темной ткани указывал на ранг владельца, хотя частично был скрыт большим и свободным плащом темно-коричневого цвета. Шапочка монтеро с черным пером опускалась на лоб владельца и частично скрывала черты его лица, которые, насколько можно было разглядеть, были темными, правильными и полными величественного, хотя и несколько угрюмого выражения. Какая-то тайная печаль или угрюмый дух какой-то мрачной страсти погасили легкость и простодушную живость юности в лице, удивительно подходящем для выражения того и другого, и нелегко было смотреть на незнакомца без тайного впечатления либо жалости, либо благоговения, либо, по крайней мере, сомнения и любопытства, связанных с обоими.

Впечатление, которое мы, по необходимости, долго описывали, Люси ощутила при мимолетном взгляде, и едва она встретилась с проницательными черными глазами незнакомца, как ее собственные опустились на землю со смесью застенчивого смущения и страха. И все же необходимо было заговорить, или, по крайней мере, ей так показалось, и дрожащим голосом она начала рассказывать о своем чудесном побеге, в котором, как она была уверена, незнакомец, под Небесами, был защитником ее отца и ее самой.

Он, казалось, уклонялся от ее выражений благодарности, в то время как резко ответил: “Я покидаю вас, мадам”, — глубокая мелодия его голоса придавала силу, но не резкость, чему-то вроде суровости тона. - “Я оставляю вас под защитой тех, для кого, возможно, вы в этот день были ангелом-хранителем”.

Люси была удивлена двусмысленностью его формулировок и с чувством бесхитростной и неподдельной благодарности начала отвергать саму мысль о том, что он намеревался нанести ее избавителю какое-либо оскорбление, как будто такое было возможно. — Мне не повезло, — сказала она, - что я попыталась выразить вам свою благодарность - я уверена, что так и должно быть, хотя и не могу вспомнить, что я говорила; но не могли бы вы остаться, пока не придет мой отец... пока не придет Лорд-хранитель; не могли бы вы только позволить ему выразить вам свою благодарность и спросить, как вас зовут?

— В моем имени нет необходимости, — ответил незнакомец. - Ваш отец - я бы предпочел назвать его сэром Уильямом Эштоном - узнает его достаточно скоро, несмотря на все удовольствие, которое это ему, вероятно, доставит.

“ Вы ошибаетесь в нем, ” серьезно сказала Люси. “ он будет благодарен за меня и за себя самого. Вы не знаете моего отца или обманываете меня рассказом о его безопасности, в то время как он уже пал жертвой ярости этого животного.

Осознав эту мысль, она поднялась с земли и попыталась направиться к аллее, на которой произошел несчастный случай, в то время как незнакомец, хотя и колебался между желанием помочь и желанием оставить ее, был вынужден из человеколюбия воспротивиться ей как мольбами, так и действиями.

“ Даю слово джентльмена, мадам, я говорю вам правду: ваш отец в полной безопасности; вы подвергнете себя опасности, если рискнете вернуться туда, где паслось стадо дикого скота. Если ты пойдешь, — ибо, однажды смирившись с мыслью, что ее отцу все еще угрожает опасность, она, несмотря на его сопротивление, двинулась вперед, — если ты пойдешь, прими мою руку, хотя, возможно, я не тот человек, который может наиболее пристойно предложить тебе поддержку.

Но, не обратив внимания на этот намек, Люси поймала его на слове. “О, если вы мужчина, - сказала она, “ если вы джентльмен, помогите мне найти моего отца! Ты не оставишь меня — ты должен пойти со мной; возможно, он умирает, пока мы здесь разговариваем!”

Затем, не слушая ни оправданий, ни извинений и крепко держась за руку незнакомца, хотя и не сознавая ничего, кроме поддержки, которую это давало и без которой она не могла бы сдвинуться с места, смешанная со смутным чувством предотвращения его побега от нее, она подгоняла и почти тащила его вперед, когда подошел сэр Уильям Эштон, сопровождаемый служанкой слепой Алисы и двумя дровосеками, которых он отвлек от их занятия, чтобы они помогли ему. Его радость оттого, что его дочь в безопасности, пересилила удивление, с которым в другое время он увидел бы, как она так же фамильярно повисла на руке незнакомого человека, как могла бы повиснуть на его собственной.

“Люси, моя дорогая Люси, ты в безопасности? — ты в порядке? - были единственные слова, вырвавшиеся у него, когда он в экстазе обнял ее.

“ Я здоров, сэр, слава Богу! и тем более, что я вижу вас таким; но этот джентльмен, - сказала она, высвобождая его руку и отстраняясь от него, - что он должен думать обо мне?” и ее красноречивая кровь, прилившая к шее и лбу, говорила о том, как сильно она стыдится той свободы, с которой она просила и даже вынуждала его помочь.

“ Я надеюсь, этот джентльмен, - сказал сэр Уильям Эштон, - не пожалеет о хлопотах, которые мы ему доставили, когда я заверю его в благодарности лорда-хранителя за величайшую услугу, которую один человек когда-либо оказывал другому, — за жизнь моего ребенка, за мою собственную жизнь, которую он спас своей храбростью и присутствием духа. Я уверен, он позволит нам просить...” “Ни о чем не просите МЕНЯ, милорд, — сказал незнакомец строгим и повелительным тоном. — Я хозяин Рейвенсвуда”.


Наступила мертвая пауза удивления, не без примеси менее приятных чувств. Хозяин закутался в плащ, надменно поклонился Люси, пробормотав несколько слов вежливости, столь же неразборчивых, сколь и неохотно произнесенных, и, отвернувшись от них, немедленно исчез в чаще.

“ Хозяин Рейвенсвуда! ” воскликнул лорд-хранитель, оправившись от минутного изумления. — Поспеши за ним, останови его, умоляй его поговорить со мной хоть минуту.

Соответственно, оба лесничего отправились в погоню за незнакомцем. Они быстро появились снова и в смущенной и неловкой манере сказали, что джентльмен не вернется.

Лорд-хранитель отвел одного из парней в сторону и более подробно расспросил его о том, что сказал хозяин Рейвенсвуда.

- Он просто сказал, что больше не вернется, - сказал мужчина с осторожностью благоразумного шотландца, который не хочет брать на себя неприятное поручение.

- Он сказал еще кое-что, сэр, - сказал лорд-хранитель, - и я настаиваю на том, чтобы узнать, что это было.

“Что ж, тогда, милорд, — сказал человек, опустив глаза, - он сказал ... Но вашей светлости не доставило бы удовольствия это слышать, поскольку, осмелюсь сказать, хозяин не имел в виду ничего дурного”.

- Это не ваше дело, сэр; я желаю услышать сами слова.

“Что ж, тогда, - ответил мужчина, - он сказал: ”Передайте сэру Уильяму Эштону, что в следующий раз, когда мы с ним встретимся, он будет наполовину таким же блайтом, как и при нашем расставании“.

“Очень хорошо, сэр, - сказал лорд-хранитель, - я полагаю, он намекает на пари, которое мы заключили на наших ястребов; это не имеет значения”.

Он повернулся к своей дочери, которая к этому времени настолько оправилась, что могла идти домой пешком. Но эффект, который различные воспоминания, связанные со столь ужасающей сценой, произвели на чрезвычайно восприимчивый ум, был более стойким, чем повреждение, полученное ее нервами. Ужасные видения, как во сне, так и наяву, напоминали ей облик разъяренного животного и ужасающий рев, которым оно сопровождало свой путь; и всегда образ Хозяина Рейвенсвуда с его врожденным благородством лица и фигур, казалось, вставал между ней и неминуемой смертью. Возможно, молодому человеку всегда опасно позволять воспоминаниям постоянно и со слишком большим самодовольством останавливаться на одном и том же человеке; но в ситуации Люси это было почти неизбежно. Ей никогда не доводилось видеть молодого человека с такой романтичной и поразительной внешностью, как у молодого Рейвенсвуда; но если бы она увидела сотню равных ему или превосходящих его в этих чертах, никто другой не был бы связан с ее сердцем сильными ассоциациями воспоминаний об опасности и спасении, благодарности, удивления и любопытства. Я говорю " любопытство", поскольку вполне вероятно, что необычайно сдержанные и несговорчивые манеры хозяина Рейвенсвуда, так сильно расходившиеся с естественным выражением его черт и изяществом его манер, поскольку они вызывали удивление контрастом, оказали свое действие, приковав ее внимание к воспоминаниям. Она мало знала о Рейвенсвуде или о спорах, которые существовали между ее отцом и его дочерью, и, возможно, по мягкости своего ума вряд ли могла понять те гневные и ожесточенные страсти, которые они породили. Но она знала, что он происходил из благородного рода; был беден, хотя происходил из знатных и богатых; и она чувствовала, что может посочувствовать чувствам гордого ума, которые побуждали его отказаться от предложенной благодарности новых владельцев дома и владений его отца. Стал бы он в равной степени уклоняться от их признаний и избегать их близости, если бы просьба ее отца была высказана более мягко, не так резко и смягчена тем изяществом, которое женщины так хорошо умеют придать своим манерам, когда они намереваются стать посредниками между безудержными страстями более грубого пола? Это был опасный вопрос для ее собственного разума — опасный как по самой идее, так и по ее последствиям.

Короче говоря, Люси Эштон была вовлечена в те лабиринты воображения, которые наиболее опасны для молодых и чувствительных. Время, это правда, разлука, смена обстановки и новые лица, вероятно, могли бы разрушить иллюзию в ее случае, как это было во многих других; но ее жилище оставалось уединенным, а разум - лишенным этих средств рассеять приятные видения. Это уединение было вызвано главным образом отсутствием леди Эштон, которая в это время находилась в Эдинбурге, наблюдая за ходом какой-то государственной интриги; лорд-хранитель принимал общество только из соображений политики или показухи и был по натуре довольно сдержанным и необщительным; и поэтому ни один кавалер, казалось, не мог соперничать или заслонять идеальную картину рыцарского совершенства, которую Люси представляла себе в "Хозяине Рейвенсвуда".


Пока Люси предавалась этим мечтам, она часто навещала старую слепую Алису, надеясь, что будет легко разговорить ее на тему, которая, как она так неосторожно призналась, в настоящее время занимает столь значительную часть ее мыслей. Но Алиса в данном конкретном случае не оправдала ее желаний и ожиданий. Она охотно и с трогательным чувством говорила о семье в целом, но, казалось, соблюдала особое и осторожное молчание по поводу нынешнего представителя. То немногое, что она сказала о нем, оказалось не совсем таким благоприятным, как ожидала Люси. Она намекнула, что у него суровый и неумолимый характер, он скорее готов возмущаться, чем прощать обиды; и Люси с большой тревогой соединила намеки, которые она теперь роняла на эти опасные качества, с советом Алисы своему отцу, который она так настойчиво дала: “остерегаться Рейвенсвуда”.

Но та самая Рейвенсвуд, в отношении которой возникли такие несправедливые подозрения, почти сразу же после того, как они были высказаны, опровергла их, спасая жизнь ее отцу и себе самой. Если бы он лелеял такую черную месть, на что, казалось, указывали мрачные намеки Алисы, то для полного удовлетворения этой порочной страсти не было бы необходимости в активном преступном деянии. Ему нужно было всего лишь на мгновение отказаться от своей незаменимой и эффективной помощи, и объект его негодования должен был погибнуть без какой-либо прямой агрессии с его стороны, смертью столь же страшной и верной. Следовательно, она предположила, что какое-то тайное предубеждение или подозрения, связанные с возрастом и несчастьем, привели Алису к выводам, пагубным для характера и несовместимым как с великодушным поведением, так и с благородными чертами лица Хозяина Рейвенсвуда. И в этой вере Люси оставила свою надежду и продолжала ткать свою волшебную паутину из волшебной ткани, такую же прекрасную и преходящую, как тонкая паутинка, когда она покрывается утренней росой и мерцает на солнце.

Тем временем ее отец, а также Хозяин Рейвенсвуда размышляли, не менее часто, хотя и более основательно, чем Люси, о происшедшем странном событии. Первой задачей лорда-хранителя, когда он вернулся домой, было удостовериться с помощью медицинской консультации, что его дочь не пострадала в результате опасной и тревожной ситуации, в которую она попала. Удовлетворившись этим вопросом, он приступил к пересмотру записок, которые он записал из уст человека, нанятого для прерывания заупокойной службы покойного лорда Рейвенсвуда. Воспитанный на казуистике и хорошо привыкший применять на практике двойную изобретательность адвоката, ему не стоило большого труда смягчить черты той суматохи, которую он поначалу так стремился преувеличить. Он проповедовал своим коллегам по тайному совету необходимость применения примирительных мер к молодым людям, у которых горячая кровь и темперамент, а жизненный опыт ограничен. Он без колебаний высказал некоторое порицание поведению офицера, сочтя его излишне раздражающим.

Таково было содержание его публичных депеш. Письма, которые он писал тем частным друзьям, в чье ведение, вероятно, попадал этот вопрос, носили еще более благоприятный характер. Он заявил, что снисходительность в этом случае была бы в равной степени политичной и популярной, тогда как, учитывая высокое уважение, с которым в Шотландии относятся к обрядам погребения, любая суровость, проявленная к хозяину Рейвенсвуда за защиту останков его отца от вмешательства, была бы со всех сторон истолкована крайне неблагоприятно. И, наконец, пользуясь языком великодушного и пылкого человека, он высказал свою особую просьбу о том, чтобы это дело было оставлено без строгого уведомления. Он деликатно упомянул о затруднительном положении, в котором он сам оказался с молодым Рейвенсвудом, поскольку добился успеха в долгой череде судебных разбирательств, в результате которых состояние этого благородного дома было так сильно подорвано, и признался, что для его собственных чувств было бы в высшей степени приемлемо, если бы он нашел какой-нибудь способ уравновесить неудобства, которые он причинил семье, хотя бы в отстаивании своих справедливых и законных прав. Поэтому он высказал свою особую и личную просьбу о том, чтобы это дело не имело дальнейших последствий, и намекнул на желание, чтобы ему самому досталась заслуга в том, что он положил этому конец своим благоприятным отчетом и ходатайством. Особенно примечательно, что, вопреки своей обычной практике, он не сообщил леди Эштон ничего особенного о беспорядках; и хотя он упомянул о тревоге, которую Люси получила от одного из диких коров, все же он не дал подробного отчета о столь интересном и ужасном происшествии.

Политические друзья и коллеги сэра Уильяма Эштона были сильно удивлены получением писем столь неожиданного содержания. Сравнив записи, один улыбнулся, другой поднял брови, третий кивнул, соглашаясь со всеобщим изумлением, а четвертый спросил, уверены ли они, что это ВСЕ письма, написанные лордом-хранителем по этому поводу. “Мне кажется странным, милорды, что ни один из этих советов не содержит сути дела”.

Но никаких секретных писем противоположного характера получено не было, хотя вопрос, по-видимому, подразумевал возможность их существования.

“Что ж, - сказал старый седовласый государственный деятель, который ухитрялся путем перестановок сохранять свой пост рулевого, несмотря на все изменения курса, которые судно совершало в течение тридцати лет, - я думал, сэр Уильям подтвердит старую шотландскую поговорку: ”Как только шкура ягненка поступает на рынок, так и шкура старого тапа“.

“Мы должны доставить ему удовольствие на его собственный манер, - сказал другой, - хотя это и неожиданно”.

“Своенравный человек может поступить по-своему”, - ответил старый советник.

“Смотритель пожалеет об этом раньше, чем истечет год и день”, - сказал третий. - “Хозяин Рейвенсвуда - тот парень, который сматывает ему удочку”.

“ А что бы вы сделали, милорды, с бедным молодым человеком? ” спросил присутствующий благородный маркиз. “У лорда-хранителя есть все его поместья; у него нет креста, которым он мог бы себя благословить”.

На что древний лорд Тернтиппет ответил:

“Если у него нет снаряжения для штрафа,

Он начал тосковать.

“И таков был наш путь до революции: Стать личностью, не иметь силы, не страдать. Хех, милорды, это латынь gude law.

“Я не вижу причин, - ответил маркиз, - которые могли бы побудить какого-либо благородного лорда продолжать настаивать на этом деле; пусть лорд-хранитель имеет право поступать с ним так, как ему заблагорассудится”.

“Согласен, согласен — передайте это лорду-хранителю, с любым другим человеком ради моды — лордом Хирплхули, который прикован к постели, - тот, кто будет в кворуме. Внесите вашу запись в протокол, мистер клерк. А теперь, милорды, нужно распорядиться штрафом этого молодого скаттергуда, лэрда Бакло. Полагаю, они достанутся моему лорду-казначею?

“ В таком случае, пусть позорится моя котлета с едой, - воскликнул лорд Тернтиппет, - и твоя рука в ней! Я отложил это на прощание между приемами пищи для себя”.

- Если воспользоваться одной из ваших любимых пил, милорд, - ответил маркиз, - вы похожи на собаку мельника, которая облизывается перед тем, как развязать мешок: человек еще не оштрафован.

“Но это стоит всего двух взмахов пера”, - сказал лорд Тернтиппет. - “И, конечно, нет ни одного благородного лорда, который осмелился бы сказать, что я, который подчинился всем требованиям, пройдя всевозможные испытания, заклинал все, от чего следовало отречься, и поклялся в том, что должен был поклясться, в течение этих тридцати прошедших лет, твердо выполняя свой долг перед государством с помощью хороших и плохих отчетов, не должен время от времени чем-то закрывать рот после этого". засушливый уорк? А?”

- Действительно, было бы крайне неразумно, милорд, - ответил маркиз, - если бы мы либо подумали, что у вашей светлости непреодолимая жажда, либо заметили бы, что у вас в горле застряло что-нибудь, требующее промывания.

И на этом мы заканчиваем рассказ о тайном совете того периода.

OceanofPDF.com

ГЛАВА VI.

Ради этого и пришли все эти воины,

Послушать досужую сказку;

И с нашими руками, привыкшими к смерти

Восторжествуют ли глупые слезы?

ГЕНРИ МАККЕНЗИ.

Вечером того дня, когда лорд-хранитель и его дочь были спасены от такой неминуемой опасности, двое незнакомцев сидели в самых уединенных покоях маленькой неприметной гостиницы, или, скорее, пивной, под названием "Логово Тода", примерно в трех-четырех милях от замка Рейвенсвуд и на таком же расстоянии от полуразрушенной башни Волчьего утеса, между которыми он находился.

Одному из этих незнакомцев было около сорока лет, он был высок и худощав в боках, с орлиным носом, темными проницательными глазами и проницательным, но зловещим выражением лица. Другой был лет на пятнадцать моложе, невысокий, плотный, с румяным лицом и рыжеволосый, с открытыми, решительными и веселыми глазами, которым беспечная и бесстрашная свобода и внутренняя отвага придавали огонь и выразительность, несмотря на светло-серый цвет. На стол была поставлена кружка вина (ибо в те дни его разливали из бочонка в оловянные кувшины), и перед каждым был поставлен свой куай-фай. Но праздничности было мало. Скрестив руки на груди, с выражением тревожного ожидания на лицах, они молча смотрели друг на друга, каждый погруженный в свои мысли и не общающийся со своим соседом. Наконец младший нарушил молчание, воскликнув: “Какой мерзкий дьявол может задерживать Хозяина так долго? Должно быть, он потерпел неудачу в своем предприятии. Почему ты отговаривал меня ехать с ним?

“Одного человека достаточно, чтобы исправить свою ошибку, - сказал более высокий и пожилой человек. - Мы рискуем своими жизнями ради него, раз зашли так далеко с таким поручением”.

“В конце концов, ты всего лишь трус, Крейгенгельт, — ответил младший, — и именно так многие считали тебя до сих пор”. “Но вот чего никто не осмеливался сказать мне, - сказал Крейгенгельт, кладя руку на рукоять своего меча, - ”и если бы я не считал поспешного человека не лучше дурака, я бы ...“ он сделал паузу, ожидая ответа своего спутника.

- А вы бы захотели? - холодно спросил тот. - а почему же тогда вы этого не делаете?

Крейгенгельт вытащил саблю на дюйм или два, а затем яростно вернул ее в ножны: “Потому что ставка здесь выше, чем жизни двадцати безмозглых гауков вроде тебя”.

“ Тут вы правы, ” сказал его спутник, “ ибо, если бы не эти конфискации и последний штраф, на который старый пройдоха Тернтиппет разевает рот и который, осмелюсь сказать, уже наложен, изрядно выгнали меня из дому, я был бы последним идиотом в придачу, если бы поверил вашим честным обещаниям обеспечить мне назначение в ирландскую бригаду. Какое отношение я имею к ирландской бригаде? Я простой шотландец, каким был до меня мой отец, а моя двоюродная бабушка, леди Гирнингтон, не может жить вечно.

- Да, Бакло, - заметил Крейгенгельт, - но она может прожить еще много долгих дней; а что касается твоего отца, то у него были земля и средства к существованию, он держался подальше от уодсеттеров и ростовщиков, платил каждому по заслугам и жил сам по себе.

“ А чья вина в том, что я тоже этого не сделал? — спросил Баклоу. - Чья, кроме дьявольской, вашей и таких, как вы, которые завели меня на самый край прекрасного поместья? И теперь я, полагаю, буду вынужден, как и вы, укрываться и перебиваться: одну неделю жить на основе секретных сведений из Сен-Жермена; другую - на основании сообщения о восстании в Горной Шотландии; получать завтрак и утреннюю порцию спиртного от старых дам-якобиток и отдавать им локоны моего старого парика вместо волос шевалье; поддерживать моего друга в его ссоре, пока он не выйдет на поле боя, а затем уклоняться от него, чтобы столь важный политический деятель не погиб по дороге. Все это я должен делать ради хлеба насущного, помимо того, что называю себя капитаном!”

“Вы думаете, что сейчас произносите прекрасную речь, ” сказал Крейгенгельт, “ и проявляете много остроумия за мой счет. Разве голод или повешение лучше той жизни, которую я вынужден вести, потому что нынешнее состояние короля не может в достаточной степени прокормить его посланников?” “ Честнее умирать с голоду, Крейгенгельт, а виселица - это все равно что конец. Но что ты собираешься сделать с этим беднягой Рейвенсвудом, я не знаю. У него не осталось денег, не больше, чем у меня; все его земли заложены, проценты съедают арендную плату и не удовлетворяются, и что ты надеешься получить, вмешиваясь в его дела?

“Будь спокоен, Баклоу; я знаю свое дело”, - ответил Крейгенгельт. “Помимо того, что его имя и заслуги его отца в 1689 году позволят такому приобретению хорошо звучать как в Версале, так и в Сен-Жермене, вам также, пожалуйста, будет сообщено, что хозяин Рейвенсвуда - совсем не такой молодой человек, как вы. У него есть роли и манера держаться, а также смелость и таланты, и он представит себя за границей как молодой человек с умом и сердцем, который знает нечто большее, чем скорость лошади или полет ястреба. В последнее время я потерял репутацию из-за того, что не привел никого, у кого хватило бы здравого смысла знать больше, чем о том, как распрячь оленя или взять и вернуть себе эйаса. Мастер обладает образованием, здравым смыслом и проницательностью”.

“И все же недостаточно мудр, чтобы избежать уловок похитителя, Крейгенгельт?” - ответил молодой человек. - Но не сердись; ты знаешь, что не будешь драться, и поэтому лучше оставь свой эфес в покое и расскажи мне трезво, как ты доверилась Мастеру?

“ Льстя его жажде мести, Бакло, ” ответил Крейгенгельт. “ Он всегда не доверял мне, но я не торопился и нанес удар, пока его гнев был раскален от чувства оскорбления и несправедливости. Теперь он идет обличать, как он говорит и, возможно, думает, сэра Уильяма Эштона. Я говорю, что если они встретятся и адвокат призовет его к защите, Хозяин убьет его, потому что в его глазах был тот блеск, который никогда не обманывает вас, когда вы хотите прочесть намерения человека. Во всяком случае, он устроит ему такую травлю, которая будет истолкована как нападение на члена тайного совета; таким образом, между ним и правительством произойдет полный разрыв. Шотландия будет слишком жаркой для него; Франция получит его; и мы все вместе отправимся в плавание на французском бриге ”Эспуар", который поджидает нас у Аймаута.

“ Я доволен, - сказал Бакло. - В Шотландии осталось мало того, что меня волнует; и если, взяв с собой Учителя, мы добьемся лучшего приема во Франции, что ж, да будет так, во имя Всего Святого. Я сомневаюсь, что наши собственные заслуги принесут нам небольшое преимущество; и я верю, что он отправит мяч в голову Вратарю, прежде чем тот присоединится к нам. Одного или двух из этих негодяев-государственных деятелей следует расстреливать раз в год, просто чтобы остальные вели себя хорошо”.

“Это совершенно верно, - ответил Крейгенгельт, - и это напоминает мне, что я должен пойти и проследить, чтобы наши лошади были накормлены и приведены в готовность; ибо, если такое дело будет совершено, трава не успеет вырасти у них из-под ног”. Он дошел до двери, затем обернулся с серьезным видом и сказал Бакло: “Что бы ни вышло из этого дела, я уверен, вы окажете мне честь и запомните, что я не сказал Хозяину ничего такого, что могло бы подразумевать мое участие в любом акте насилия, который ему взбредет в голову совершить”.

“Нет, нет, ни единого слова, подобного вступлению”, - ответил Баклоу. - “Вы слишком хорошо знаете, какой риск таят в себе эти два ужасных слова: ”искусство и роль". Затем, словно про себя, он процитировал следующие строки:

Циферблат ничего не говорил, но делал проницательные знаки И полностью указывал на место убийства.

“О чем это ты говоришь сам с собой?” - спросил Крейгенгельт, с некоторым беспокойством оборачиваясь.

“Ничего, только две строчки, которые я слышал на сцене”, - ответил его спутник.

- Бакло, - сказал Крейгенгельт, - иногда я думаю, что тебе самому следовало бы стать театральным актером; с тобой все так причудливо и забавно.

“ Я и сам часто так думал, ” сказал Баклоу. - Я полагаю, что это было бы

безопаснее, чем участвовать с тобой в Роковом заговоре. Но играй на выезде

выполняй свою часть работы и присматривай за лошадьми, как подобает конюху, каким ты и являешься. A

актер-постановщик! — повторял он про себя. - Это было бы

заслужил тычок, но этот Крейгенгельт трус. И все же я хотел бы

профессия достаточно хорошая. Подожди, дай мне посмотреть; да, я бы вышел в

Александр:

Таким образом, я восстаю из могилы, чтобы спасти свою любовь,

Обнажите все свои мечи и двигайтесь быстро, как молния.

Когда я помчусь дальше, уверен, никто не посмеет остаться:

Это любовь повелевает, а слава указывает путь”.

Словно с раскатом грома, положив руку на меч, Бакло повторил разглагольствующие куплеты "бедняги Ли", Крейгенгельт вернулся с выражением тревоги на лице.

“ Мы пропали, Бакло! Лошадь, которую вел Хозяин, запуталась в недоуздке в конюшне и смертельно захромала. Его наемный экипаж будет готов к дневной работе, а теперь у него нет свежей лошади; он никогда не выйдет”.

“Боже мой, в этом поединке не будет молниеносных движений”, - сухо сказал Баклоу. “Но останься, ты можешь отдать ему свою”.

“Что! и быть схваченным самому? Благодарю вас за предложение”, - сказал Крейгенгельт.

— Ну, - ответил Баклоу, - если бы с лордом-хранителем случилось несчастье, чего я, со своей стороны, предположить не могу, потому что Хозяин не такой юнец, чтобы стрелять в старого и безоружного человека, но если бы в Замке произошла драка, ты же знаешь, что и ты в ней не участвовал, так что тебе нечего бояться.

- Верно, верно, - смущенно ответил тот, - но подумайте о моем поручении от Сен-Жермена.

“ Многие люди считают, что это ваше собственное поручение, благородный капитан. Что ж, если ты не отдашь ему свою лошадь, черт возьми, пусть возьмет мою.

“ Твой? - спросил Крейгенгельт.

- Да, мой, - повторил Баклоу. - никогда не скажут, что я согласился поддержать джентльмена в маленьком деле чести и не помогал ему ни в нем, ни после него.

“ Ты отдашь ему своего коня? а ты подумал о потере?

“Потеря! серый Гилберт обошелся мне в двадцать якобусов, это правда; но его наемный экипаж чего-то стоит, а его Черный мавр стоил бы вдвое больше, будь он в порядке, и я знаю, как с ним обращаться. Возьмите жирного щенка сосущего мастифа, освежуйте и выпотрошите его, набейте тело черными и серыми улитками, поджаривайте в течение разумного времени и смажьте маслом из шиповника, шафрана, корицы и меда, смажьте каплями, втирая в ...

“ Да, Бакло, но тем временем, прежде чем вылечится растяжение связок, нет, прежде чем щенок будет поджарен, тебя поймают и повесят. Можешь не сомневаться, погоня за Рейвенсвудом будет нелегкой. Жаль, что мы не выбрали место встречи поближе к побережью.

“ Тогда, клянусь честью, - сказал Баклоу, - мне лучше всего прямо сейчас уйти и оставить ему свою лошадь. Стой —стой, он идет: я слышу лошадиный топот”.

“Вы уверены, что там только один?” - спросил Крейгенгельт. “Я боюсь, что там погоня; мне кажется, я слышу, как трое или четверо скачут вместе. Я уверен, что слышу больше лошадей, чем одну.

“Пух, пух, это хозяйка дома топает к колодцу в своих домашних туфлях. Клянусь моей верой, капитан, вы должны отказаться и от своего капитанства, и от своей секретной службы, потому что вас так же легко напугать, как дикого гуся. Но вот идет Хозяин один, и вид у него мрачный, как ноябрьская ночь.

Хозяин Рейвенсвуда вошел в комнату, кутаясь в плащ, скрестив руки на груди, с суровым и в то же время удрученным видом. Войдя, он сбросил с себя плащ, бросился на стул и, казалось, погрузился в глубокую задумчивость.

“ Что случилось? Что вы сделали? - поспешно спросили Крейгенгельт и Баклоу в один и тот же момент.

- Ничего! - последовал короткий и угрюмый ответ.

“ Ничего! и покинул нас, полный решимости призвать старого негодяя к ответу за все обиды, которые вы, мы и страна получили от его руки? Вы видели его? “Видел”, - ответил хозяин Рейвенсвуда.

— Видели его - и ушли, не сведя счеты, которые были так давно причитающимися? - спросил Бакло. - Я бы не ожидал такого от хозяина Рейвенсвуда.

- Чего бы вы ни ожидали, - ответил Рейвенсвуд, - я не собираюсь объяснять вам, сэр, причины своего поведения.

“ Терпение, Бакло, ” сказал Крейгенгельт, прерывая своего собеседника, который, казалось, собирался гневно ответить. - Какой-то несчастный случай помешал Мастеру осуществить его замысел, но он должен извинить тревожное любопытство друзей, которые преданы его делу, как вы и я.

“ Друзья, капитан Крейгенгельт! - надменно возразил Рейвенсвуд. - Я понятия не имею, какие дружеские отношения установились между нами, чтобы дать вам право употреблять это выражение. Я думаю, наша дружба сводится к тому, что мы договорились вместе покинуть Шотландию, как только я должен был посетить отчужденный особняк моих отцов и побеседовать с его нынешним владельцем — я не буду называть его владельцем.

“ Совершенно верно, хозяин, ” ответил Баклоу. “ и поскольку мы думали, что вы намереваетесь предпринять что-то, что подвергнет вашу шею опасности, Крейги и я очень вежливо согласились задержаться ради вас, хотя в результате это могло привести к некоторому риску для нас. Что касается Крейги, то, действительно, это не имеет большого значения: в час своего рождения у него на лбу была начертана виселица; но я не хотел бы дискредитировать свое происхождение, придя к такому концу за дело другого человека ”.

“Джентльмены, ” сказал хозяин Рэвенсвуда, - я сожалею, если причинил вам какие-либо неудобства, но я должен заявить о своем праве судить, что лучше для моих собственных дел, без каких-либо объяснений кому бы то ни было. Я передумал и не собираюсь покидать страну в этом сезоне”.

“Не покидать страну, хозяин!” - воскликнул Крейгенгельт. “Не переправляться туда после всех хлопот и расходов, которые я понес, после всего риска обнаружения, расходов на фрахт и простой!”

“Сэр, - ответил хозяин Рэвенсвуда, - когда я намеревался покинуть эту страну в такой спешке, я воспользовался вашим любезным предложением снабдить меня средством передвижения; но я не припоминаю, чтобы я давал себе слово уехать, если представится случай изменить свое решение. Мне жаль, что вы беспокоитесь из-за меня, и я благодарю вас; ваши расходы, ” добавил он, засовывая руку в карман, “ требуют более солидной компенсации: фрахт и простой - это вопросы, с которыми я не знаком, капитан Крейгенгельт, но возьмите мой кошелек и расплачивайтесь сами по своей совести. И соответственно он протянул так называемому капитану кошелек с небольшим количеством золота.

Но тут в свою очередь вмешался Баклоу. “ Твои пальцы, Крейги, кажется, чешутся к тому самому куску зеленой сети, ” сказал он. “ но я даю клятву Богу, что, если они попытаются схватиться за нее, я отрублю их своим нытиком. Поскольку Хозяин передумал, я полагаю, нам больше нет необходимости оставаться здесь; но прежде всего я прошу разрешения сказать ему ...

“Говорите ему все, что хотите, - сказал Крейгенгельт, - если вы сначала позволите мне указать на неудобства, которым он подвергнет себя, покинув наше общество, напомнить ему о препятствиях, мешающих ему остаться здесь, и о трудностях, связанных с его надлежащим представлением в Версале и Сен-Жермене без поддержки тех, кто установил полезные связи”.

- Помимо потери дружбы, - добавил Баклоу, - по крайней мере, одного человека, обладающего духом и честью.

“ Джентльмены, ” сказал Рейвенсвуд, - позвольте мне еще раз заверить вас, что вы с удовольствием придали нашей временной связи большее значение, чем я когда-либо предполагал. Когда я отправлюсь к иностранным дворам, мне не понадобится представлять интригующего авантюриста, и мне не нужно придавать значения дружбе вспыльчивого хулигана. С этими словами, не дожидаясь ответа, он вышел из комнаты, снова сел на лошадь и, как было слышно, ускакал.

“Мортблу! - воскликнул капитан Крейгенгельт. - мой рекрут потерян!”

“ Да, капитан, - сказал Баклоу, “ лосось сорвался с крючка и все такое. Но я последую за ним, потому что натерпелся от его наглости больше, чем могу переварить”.

Крейгенгельт вызвался сопровождать его, но Баклоу ответил: “Нет, нет, капитан, присмотрите за камином, пока я не вернусь; хорошо спать на шкуре из града.

Маленькая кенш, старая жена, которая сидит у огня,

Как свистит ветер в бурлящем болоте”.

И, напевая на ходу, он вышел из квартиры.

OceanofPDF.com

ГЛАВА VII.

А теперь, Билли Бервик, сохраняй доброе сердце,

И о том, что они говорят "оставь меня в покое";

Но если ты мужчина, а я в этом уверен,

Перелезай через плотину и сражайся со мной.

Старая баллада.

Хозяин Рейвенсвуда, узнав о несчастье, случившемся с его ведущей лошадью, сел в неторопливый наемный экипаж, на котором он ехал до этого, и, для удобства животного, медленно двинулся от Логова Тода к своей старой башне на Волчьей Скале, когда услышал позади себя топот лошади и, оглянувшись, увидел, что его преследует молодой Бакло, который на несколько минут задержался в погоне из-за непреодолимого соблазна дать конюху в Логове Тода рецепт лечения захромавшей лошади. . Эту короткую задержку он восполнил быстрым галопом и теперь догнал Хозяина там, где дорога пересекала пустынную пустошь. “ Стойте, сэр, — крикнул Баклоу. - Я не политический деятель, не капитан Крейгенгельт, чья жизнь слишком важна, чтобы рисковать ею, защищая его честь. Я Фрэнк Хейстон из Бакло, и ни один мужчина не причинит мне вреда ни словом, ни делом, ни знаком, ни взглядом, но он должен дать мне за это отчет”.

“ Все это очень хорошо, мистер Хейстон из Бакло, ” ответил хозяин Рейвенсвуда самым спокойным и безразличным тоном, - но я не имею с вами никаких претензий и не желаю их иметь. Наши дороги домой, как и наши дороги по жизни, лежат в разных направлениях; нам нет никакого повода пересекаться”.

“ Разве нет? ” порывисто спросил Баклоу. “ Клянусь Небом! но я говорю, что это все же так: вы назвали нас интригующими авантюристами.

- Будьте точны в своих воспоминаниях, мистер Хейстон; этот эпитет я применил только к вашему спутнику, а вы знаете, что он ничуть не лучше.

“И что тогда? Какое-то время он был моим компаньоном, и ни один мужчина не смеет оскорблять моего компаньона, правильно это или нет, пока он находится в моем обществе ”.

- В таком случае, мистер Хейстон, ” ответил Рейвенсвуд с тем же хладнокровием, - вам следует получше выбирать свое общество, иначе вам придется немало потрудиться в качестве его защитника. Ступайте домой, сэр; поспите, и завтра у вас будет больше оснований для вашего гнева.

“Не так, хозяин, ты ошибся в своем человеке; высокомерие и мудрые пилы не приведут к такому результату. Кроме того, ты назвал меня хулиганом и должен взять свои слова обратно, прежде чем мы расстанемся.

- Честное слово, вряд ли, - сказал Рейвенсвуд, - если только вы не укажете мне более веские причины считать себя ошибающимся, чем те, которые вы сейчас приводите.

- Тогда, хозяин, - сказал Баклоу, - хотя мне было бы жаль предлагать это человеку вашего положения, но если вы не оправдаете свою невежливость, не откажетесь от нее и не назовете место встречи, вам придется выслушать грубое слово и жестокий удар.

“ Ни в том, ни в другом нет необходимости, - сказал Рейвенсвуд. - Я удовлетворен тем, что сделал, чтобы избежать романа с вами. Если вы настроены серьезно, это место подойдет не хуже любого другого.

“ Тогда спешивайся и вытаскивай оружие, ” сказал Баклоу, подавая ему пример. “Я всегда считала и говорила, что вы симпатичный мужчина; мне было бы жаль сообщать о вас иное”.

- У вас не будет никаких оснований, сэр, - сказал Рейвенсвуд, выходя из машины и принимая оборонительную позу.

Их мечи скрестились, и бой начался с большим воодушевлением со стороны Бакло, который был хорошо знаком с делами подобного рода и отличался ловкостью обращения с оружием. В данном случае, однако, он не использовал свое мастерство с пользой, ибо, выйдя из себя из-за холодной и презрительной манеры, в которой хозяин Рейвенсвуда долго отказывал ему и, наконец, даровал удовлетворение, и побуждаемый его нетерпением, он с бесцеремонным рвением принял роль нападающего. Мастер с таким же мастерством и гораздо большим самообладанием оставался в основном в обороне и даже отказался воспользоваться одним или двумя преимуществами, предоставленными ему рвением его противника. Наконец, в отчаянном выпаде, за которым последовала попытка защититься, нога Баклоу соскользнула, и он упал на невысокий травянистый дерн, на котором они дрались. “Лишите себя жизни, сэр, - сказал хозяин Рейвенсвуда, - и исправьте ее, если сможете”.

“ Боюсь, это будет всего лишь грубая работа, - сказал Бакло, медленно поднимаясь и подбирая свой меч, гораздо менее смущенный исходом боя, чем можно было ожидать, учитывая порывистость его характера. “Я благодарю тебя за мою жизнь, учитель”, - продолжал он. - Вот моя рука; я не держу на тебя зла ни из-за моего невезения, ни из-за твоего лучшего владения мечом.

Учитель мгновение пристально смотрел на него, затем протянул ему руку. “Баклоу, ” сказал он, “ ты великодушный парень, и я поступил с тобой несправедливо. Я искренне прошу у вас прощения за выражение, которое вас оскорбило; оно было произнесено поспешно и неосторожно, и я убежден, что оно совершенно неправильно использовано”.

- Вы в самом деле, хозяин? - спросил Бакло, и его лицо сразу же приняло свое естественное выражение беззаботности и дерзости. - Это больше, чем я ожидал от вас, потому что, хозяин, люди говорят, что вы не готовы отказаться от своего мнения и своих высказываний.

“Нет, когда я хорошенько обдумаю их”, - сказал Учитель.

“ Тогда ты немного мудрее меня, потому что я всегда сначала удовлетворяю своего друга, а потом объясняю. Если один из нас падет, все счеты сведены; если нет, люди никогда не будут так готовы к миру, как после войны. Но чего хочет этот крикливый мальчишка? ” сказал Бакло. “Молю Небеса, чтобы он пришел на несколько минут раньше! и все же когда-то это должно было закончиться, и, возможно, этот способ так же хорош, как и любой другой”.

Пока он говорил, мальчик, о котором он упоминал, подошел, изо всех сил ударив дубинкой осла, на котором он сидел, и, подобно одному из героев Оссиана, возвестил ему: “Джентльмены, джентльмены, спасайтесь! ибо хозяйка велела нам сказать вам, что в ее доме есть люди, которые видели капитана Крейгенгельта и ищут Бакло, и что вам надлежит отправиться туда верхом. ” “Клянусь честью, и это чистая правда, дружище, - сказал Бакло, - и вот вам серебряный шестипенсовик за ваши новости, и я дал бы любому вдвое больше, кто сказал бы мне, в какую сторону мне ехать”.

“ Я так и сделаю, Бакло, - сказал Рейвенсвуд. - поезжай со мной домой, в Волчий Утес. В старой башне есть места, где ты мог бы спрятаться, если бы тебя искали тысячи человек.

- Но это навлечет неприятности на вас самих, хозяин; и если вы еще не попали в якобитскую переделку, мне совершенно незачем втягивать вас в это.

- Ни капельки; мне нечего бояться.

- Тогда я беззаботно поеду с тобой, потому что, по правде говоря, я не знаю места встречи, на которое Крейги должен был привести нас этой ночью; и я уверен, что, если его схватят, он расскажет всю правду обо мне и двадцать ложей о тебе, чтобы спастись от уизи.

Они вскочили в седла и отправились в путь целой компанией, свернув с обычной дороги и держа путь дикими мавританскими тропами, с которыми джентльмены были хорошо знакомы по практике охоты, но по которым другим было бы очень трудно проследить их путь. Некоторое время они ехали молча, ускоряя шаг настолько, насколько позволяло состояние лошади Рэвенсвуда, пока, когда вокруг них постепенно не сомкнулась ночь, они не сбавили скорость, как из-за трудности обнаружить дорогу, так и из надежды, что они были вне досягаемости преследования или наблюдения.

- А теперь, когда мы немного натянули поводья, - сказал Бакло, - я бы хотел задать вам вопрос, хозяин.

- Спрашивайте и добро пожаловать, - сказал Рейвенсвуд, - но простите, что не отвечаю, если только не сочту нужным.

“Ну, дело просто в следующем, - ответил его покойный противник. - Что, во имя старого Сатана, могло заставить вас, столь дорожащего своей репутацией, хоть на мгновение подумать о том, чтобы заключить союз с таким негодяем, как Крейгенгельт, и таким негодяем, которого люди называют Бакло?”

“Просто потому, что я был в отчаянии и искал отчаянных партнеров”.

- И что заставило вас оторваться от нас на ближайшей? - снова спросил Баклоу.

“Потому что я изменил свое мнение, - сказал Учитель, - и отказался от своего предприятия, по крайней мере на данный момент. А теперь, когда я честно ответил на ваши вопросы, скажите мне, что заставляет вас общаться с Крейгенгельтом, который настолько ниже вас как по рождению, так и по духу?”

“ Проще говоря, - ответил Баклоу, “ потому что я дурак, который в свое время проиграл в азартные игры свою землю. Я думаю, моя двоюродная бабушка, леди Гернингтон, выбрала новый жизненный путь, и я могла надеяться только на то, что добьюсь чего-нибудь со сменой правительства. Крейги был кем-то вроде знакомого по азартным играм; он видел мое состояние и, поскольку дьявол всегда рядом, наврал мне пятьдесят раз о своих рекомендательных письмах из Версаля и о своем интересе в Сен-Жермене, пообещал мне чин капитана в Париже, а я оказался таким ослом, что засунул большой палец ему за пояс. Осмелюсь сказать, к этому времени он рассказал правительству дюжину милых историй обо мне. И это то, чего я добился вином, женщинами, игрой в кости, петухами, собаками и лошадьми”.

“Да, Бакло, - сказал Учитель, - ты действительно взрастил в своей груди змей, которые сейчас жалят тебя”.

- Это так же верно, как и то, что ты дома, хозяин, - ответил его спутник. - Но, с твоего позволения, ты вынашивал на своей груди одну большую добрую змею, которая проглотила всех остальных и с такой же уверенностью сожрет тебя, как полдюжины моих собратьев сожрут все, что осталось от Бакло, то есть то, что лежит между шляпой и каблуком ботинка.

“Я не должен, ” ответил хозяин Рэвенсвуда, - бросать вызов свободе слова, в которой я подаю пример. Как, выражаясь без метафор, вы называете эту чудовищную страсть, в разжигании которой вы обвиняете меня?

“ Месть, мой добрый сэр, месть; которая, если это такой же мягкий мужской грех, как вино и другие напитки, столь же нехристианская и не такая бескровная. Лучше в парке понаблюдать за оленихой или девицей, чем застрелить старика”.

“Я отрицаю эту цель”, - сказал Хозяин Рейвенсвуда. “Клянусь душой, у меня не было такого намерения; я имел в виду только встретиться лицом к лицу с угнетателем, прежде чем покину свою родину, и упрекнуть его в его тирании и ее последствиях. Я бы изложил свои проступки так, чтобы они потрясли его душу”.

“ Да, ” ответил Баклоу, “ и он схватил бы вас за шиворот и закричал бы ‘Помогите’, и тогда вы, я полагаю, вытряхнули бы из него душу. Сам ваш вид и манеры напугали бы старика до смерти.

“ Подумайте о провокации, — ответил Рейвенсвуд, - подумайте о разорении и смерти, вызванных его жестокосердием— разрушен старинный дом, убит любящий отец! Ведь в наши старые шотландские времена тот, кто спокойно переносил такие обиды, считался бы недостойным ни поддержать друга, ни встретиться лицом к лицу с врагом ”.

“Что ж, учитель, я рад видеть, что дьявол поступает с другими людьми так же хитро, как и со мной; ибо всякий раз, когда я собираюсь совершить какую-нибудь глупость, он убеждает меня, что это самый необходимый, галантный, джентльменский поступок на земле, и я оказываюсь по уши в болоте, прежде чем вижу, что земля мягкая. И вы, мастер, могли бы устроить убийство, просто из чистого уважения к памяти вашего отца.

“ В твоих речах больше смысла, Бакло, ” ответил Учитель, - чем можно было ожидать от твоего поведения. Это слишком верно, наши пороки подкрадываются к нам в формах, внешне столь же прекрасных, как у демонов, которых суеверные считают заигрывающими с человеческой расой, и не обнаруживаются в их природном уродстве, пока мы не заключим их в свои объятия ”.

— Однако мы можем избавиться от них, - сказал Баклоу, - и именно об этом я подумаю на днях, то есть когда умрет старая леди Гернингтон.

“ Вы когда-нибудь слышали выражение "английский богослов”? Рейвенсвуд сказал: ””Ад вымощен благими намерениями", — то есть они чаще формируются, чем исполняются".

- Хорошо, - ответил Баклоу, - но я начну с этой благословенной ночи и решил не выпивать больше кварты вина, если только ваш кларет не будет исключительного качества.

“В Волчьем Утесе тебя мало что соблазнит”, - сказал Учитель. “Я не знаю, что могу обещать вам больше, чем приют под моей крышей; все, и даже больше всего, наши запасы вина и провизии были исчерпаны во время последнего мероприятия”.

- Может пройти много времени, прежде чем для подобной цели понадобятся припасы, - ответил Бакло, - но вам не следует допивать последнюю флягу во время панихиды; в этом есть плохая примета.

“Я думаю, что всему, что принадлежит мне, не везет”, - сказал Рейвенсвуд. - Но вон там Волчий Утес, и все, что там еще есть, к вашим услугам.

Рев моря уже давно возвещал об их приближении к утесам, на вершине которых, подобно гнезду какого-нибудь морского орла, устроил свое гнездо основатель крепости. Бледная луна, которая до сих пор боролась с бегущими облаками, теперь выглянула и открыла им вид на одинокую голую башню, расположенную на выступающем утесе, нависавшем над Германским океаном. С трех сторон скала была отвесной; с четвертой, обращенной к суше, она первоначально была огорожена искусственным рвом и подъемным мостом, но последний был разрушен, а первый был частично засыпан, чтобы дать возможность всаднику проехать в узкий внутренний двор, окруженный с двух сторон низкими служебными помещениями и конюшнями, частично разрушенными, и закрыт со стороны суши низкой укрепленной стеной, в то время как остальная сторона четырехугольника была занята самой башней, которая, высокая и узкая, и построенный из сероватого камня, он стоял, мерцая в лунном свете, словно закутанный в покрывало призрак какого-то огромного великана. Более дикое или безутешное жилище, пожалуй, трудно было себе представить. Мрачный и тяжелый шум волн, последовательно набегавших на каменистый берег на большом расстоянии внизу, был для слуха тем же, чем пейзаж был для глаза — символом неизменной и монотонной меланхолии, не лишенной примеси ужаса.

Хотя ночь еще не наступила, в этом заброшенном жилище не было никаких признаков жизни, за исключением того, что в одном, и только в одном, из узких окон со стоечками, расположенных на разной высоте и расстоянии в стенах здания, слабо мерцал свет.

“ Там, ” сказал Рейвенсвуд, - сидит единственный слуга мужского пола, оставшийся в доме Рейвенсвудов; и хорошо, что он остается там, поскольку в противном случае у нас было мало надежды найти ни свет, ни огонь. Но следуйте за мной осторожно; дорога узкая, и впереди может идти только одна лошадь.

По сути, тропинка вела вдоль своего рода перешейка, на полуостровной оконечности которого была расположена башня, с тем исключительным вниманием к прочности и безопасности, отдавая предпочтение любым удобным обстоятельствам, которые диктовали шотландским баронам выбор их местоположения, а также стиля постройки.

Соблюдая осторожность, рекомендованную владельцем этого дикого холда, они благополучно вошли во внутренний двор. Но прошло много времени, прежде чем усилия Рейвенсвуда, хотя и громкие, когда он стучал в невысокий вход и неоднократно кричал Калебу, чтобы тот открыл ворота и впустил их, получили какой-либо ответ.

“Старик, должно быть, скончался, - начал он, - или с ним случился какой-нибудь припадок, потому что шум, который я поднял, разбудил бы семерых спящих”.

Наконец робкий и неуверенный голос ответил: “Мастер... мастер Рейвенсвуда, это вы?”

- Да, это я, Калеб, быстро открой дверь.

“ Но это ты по крови и телу? Ибо я скорее встретился бы с пятьюдесятью дьяволами в качестве врага моего господина или даже его призрака; а потому, поверь мне, будь ты хоть десять раз моим господином, если только ты не придешь в телесной форме, теле и конечностях. “Это я, старый дурак, - ответил Рейвенсвуд, - в хорошей физической форме и живой, если не считать того, что я полумертвый от холода”.

Свет в верхнем окне исчез, и, медленно переводя взгляд с бойницы на бойницу, можно было понять, что носильщик с большой осторожностью спускается по винтовой лестнице, занимающей одну из башенок, украшавших углы старой башни. Медлительность его спуска вызвала несколько нетерпеливых восклицаний у Рейвенсвуда и несколько ругательств у его менее терпеливого и более вежливого спутника. Калеб снова помедлил, прежде чем отпереть дверь, и еще раз спросил, не являются ли они людьми определенного толка, требующими входа в такое время ночи.

- Будь я рядом с тобой, старый дурак, - сказал Баклоу, - я бы предоставил тебе достаточные доказательства СВОЕГО физического состояния.

- Открой ворота, Калеб, - сказал его хозяин более успокаивающим тоном, отчасти из уважения к древнему и верному сенешалю, отчасти, возможно, потому, что он думал, что гневные слова будут отброшены, пока Калеб находится за прочной, окованной железом дубовой дверью между ним и говорившими.

Наконец Калеб дрожащей рукой отодвинул засовы, открыл тяжелую дверь и предстал перед ними, демонстрируя свои редкие седые волосы, лысый лоб и резкие высокие черты лица, освещенные дрожащей лампой, которую он держал в одной руке, а другой прикрывал ее пламя. Робкий, вежливый взгляд, который он бросал по сторонам, эффект, который производил слабый свет на его седые волосы и освещенные черты лица, могли бы стать хорошей картиной; но нашим путешественникам слишком не терпелось укрыться от надвигающейся бури, чтобы позволить им побаловать себя изучением картины. “Это вы, мой дорогой хозяин? — неужели это вы сами?” - воскликнул старый слуга. “ Я жду вас, сулдан, у ваших ворот, но как вы могли подумать, что увижу вас, саэ сун, и незнакомого джентльмена с— (Тут он воскликнул, так сказать, в сторону и обращаясь к кому-то из обитателей тауэра голосом, не предназначенным для того, чтобы его услышали те, кто находится при дворе) — Майси, Майси, женщина! помешивай изо всех сил и разожги огонь; возьми старую трехногую табуретку или что-нибудь самое готовое, из чего можно приготовить барбекю. Я сомневаюсь, что мы хорошо обеспечены, не ожидая от вас этого несколько месяцев, когда, несомненно, вы были приняты в соответствии с вашим рангом, как и положено; но, тем не менее...

“ Тем не менее, Калеб, ” сказал Хозяин, “ мы должны привести в порядок наших лошадей, да и самих себя тоже, как можно лучше. Надеюсь, вы не сожалеете, что увидели меня раньше, чем ожидали?

“ Простите, милорд! Я уверен, что вы все будете моим господином с честным народом, каким были ваши благородные предки все эти триста лет и никогда не спрашивали разрешения у вигов. Жаль видеть лорда Рейвенсвуда во всех его замках! (Затем снова в сторону, обращаясь к своему невидимому коллеге за ширмой.) Мизи, убей наседку, не раздумывая дважды; пусть они позаботятся о том, чтобы потом прийти. Нельзя сказать, что это наше лучшее жилище, — добавил он, поворачиваясь к Бакло, - но просто сила для лорда Рейвенсвуда, чтобы бежать, пока ... то есть не БЕЖАТЬ, а отступать до тех пор, пока в смутные времена, подобные нынешним, когда ему было неудобно жить дальше за городом, в одном из своих лучших и наиболее важных поместий; но из-за своей древности жители мейста считают, что внешняя сторона Волчьего Утеса достойна пристального изучения.

“И вы твердо решили, что у нас будет время сделать это”, - сказал Рейвенсвуд, несколько удивленный тем, как старик держал их без дверей, пока его сообщница Мизи не закончила свои приготовления внутри.

— О, не обращайте внимания на внешнюю сторону дома, мой добрый друг, — сказал Баклоу. — Давайте посмотрим изнутри, и пусть наши лошади увидят конюшню, вот и все. — О да, сэр ... Да, сэр ... несомненно, сэр ... милорд и все его достопочтенные спутники...

— Но наши лошади, друг мой, наши лошади; они погибнут, если будут стоять здесь на холоде после тяжелой верховой езды, а мои слишком хороши, чтобы их можно было испортить; поэтому еще раз - наши лошади! - воскликнул Бакло.

“Верно - да — ваши лошади — да - я позову конюхов”; и Калеб так яростно ревел, что старая башня снова зазвенела: “Джон — Уильям — Сондерс! Парни отключились или спят, ” заметил он после паузы в ожидании ответа, который, как он знал, у него не было никаких человеческих шансов получить. - Мы поссорились, когда хозяина не было дома, но я сам позабочусь о твоем скоте.

- Я думаю, вам так будет лучше, - сказал Рейвенсвуд, - иначе я не вижу никаких шансов, что им вообще окажут помощь.

— Тише, милорд, тише, ради Бога, - сказал Калеб умоляющим тоном, обращаясь отдельно к своему хозяину. - Если вы не заботитесь о своей репутации, подумайте о моей; нам будет трудно провести приличную ночь, насколько я могу судить.

“ Ладно, ладно, не обращай внимания, ” сказал его хозяин. “ иди в конюшню. Надеюсь, там есть сено и кукуруза?

“Да, много сена и кукурузы”, - это было произнесено смело и вслух, и, понизив голос, добавил: “после похорон осталось несколько центнеров и несколько пучков лугового сена”.

- Очень хорошо, - сказал Рейвенсвуд, беря лампу из неохотно протянутых рук своего слуги. - Я сам провожу незнакомца наверх.

“ Я не могу об этом думать, милорд; если бы у вас было всего пять минут, или десять, или, в крайнем случае, четверть часа терпения и вы могли бы любоваться прекрасным видом на залив Басс и Норт-Бервик-Лоу, освещенным луной, пока я разбираю лошадей, я бы привел вас в порядок, поскольку есть причина, по которой вы должны быть приведены в порядок, ваша светлость и ваш достопочтенный гость. И я запираю на замок подсвечники siller, а лампа не подходит ... ”

- Пока все будет в порядке, - сказал Рейвенсвуд, - и у вас не возникнет проблем с отсутствием света в конюшне, потому что, насколько я помню, половина крыши сорвана.

“Совершенно верно, милорд”, - ответил верный приверженец и тут же с готовностью остроумно добавил: “И ленивые болваны склейтера никогда не приходили сюда, чтобы заняться этим, ваша светлость”.

“ Если бы я был расположен шутить над бедствиями, постигшими мой дом, - сказал Рейвенсвуд, поднимаясь по лестнице, - бедный старина Калеб обеспечил бы меня достаточными средствами. Его страсть состоит в том, чтобы представлять вещи в нашем жалком хозяйстве не такими, какие они есть, а такими, какими, по его мнению, они должны быть; и, по правде говоря, меня часто забавляли ухищрения бедняги снабдить нас тем, что, по его мнению, было необходимо для репутации семьи, и его еще более великодушные извинения за нехватку тех предметов, которым его изобретательность не могла найти замены. Но хотя башня не самая большая, мне будет нелегко без него найти квартиру, в которой пожар.

Говоря это, он открыл дверь в холл. “Здесь, по крайней мере, - сказал он, - нет ни очага, ни гавани”.

Это действительно была сцена запустения. Большая сводчатая комната, балки которой, скомпонованные, как и в Вестминстер-холле, были грубо вырезаны по концам, сохранилась почти в том же состоянии, в каком она была после представления на похоронах Аллана лорда Рейвенсвуда. Опрокинутые кувшины, кружки, оловянные стопки и графины все еще громоздились на большом дубовом столе; бокалы, эти более скоропортящиеся принадлежности веселья, многими из которых гости добровольно пожертвовали, с энтузиазмом произнося любимые тосты, усеивали каменный пол своими осколками. Что касается столовых принадлежностей, одолженных для этой цели друзьями и родственниками, то они были тщательно изъяты, как только закончилась показная демонстрация праздника, столь же ненужная и странно рассчитанная по времени. Короче говоря, не осталось ничего, что указывало бы на богатство; все указывало на недавнюю расточительность и нынешнее запустение. Черные матерчатые портьеры, которые по последнему скорбному случаю заменили потрепанные, изъеденные молью гобелены, были частично спущены и, свисая со стены неровными гирляндами, обнажали грубую каменную кладку здания, не обработанную ни штукатуркой, ни резцом. Опрокинутые или разбросанные в беспорядке сиденья свидетельствовали о небрежной суматохе, завершившей скорбное веселье. — Эта комната, - сказал Рейвенсвуд, поднимая лампу повыше, - эта комната, мистер Хейстон, была буйной, когда должна была быть печальной; это справедливое возмездие, что теперь она печальна, когда должна быть веселой.

Они покинули эту безутешную квартиру и поднялись наверх, где, безуспешно открыв одну или две двери, Рэвенсвуд провел их в маленькую, застланную циновками прихожую, в которой, к их великой радости, они обнаружили довольно хороший камин, в который Мизи, воспользовавшись каким-то способом, предложенным Калебом, снабдила достаточное количество топлива. Обрадованный в глубине души тем, что увидел больше уюта, чем, казалось, мог предложить замок, Бакло от души потер руки над огнем и теперь с большим самодовольством выслушивал извинения, которые приносил хозяин Рейвенсвуда. “Утешение, ” сказал он, “ я не могу обеспечить вам, потому что у меня его нет для себя; эти стены уже давно не знали его, если, конечно, они когда-либо были знакомы с ним. Кров и безопасность, я думаю, я могу тебе обещать.

- Превосходные блюда, хозяин, - ответил Баклоу, - и с полным ртом еды и вина - это, пожалуй, все, что мне нужно сегодня вечером.

“Боюсь, - сказал Хозяин, “ ваш ужин будет невкусным; я слышал, как этот вопрос обсуждают Калеб и Мизи. Бедняга Болдерстоун, помимо прочих своих достоинств, в чем-то глух, так что многое из того, что он имеет в виду, если говорить в сторону, подслушивает вся аудитория, и особенно те, от кого он больше всего стремится скрыть свои личные маневры. Слушайте!”

Они прислушались и услышали голос старой прислуги, которая разговаривала с Мизи о следующем:

“Просто делай все, что в твоих силах, женщина; это легко — выглядеть привлекательно”.

“ Но старая наседка? Она будет такой же прочной, как тетивы для лука и кожа для изгиба!

— Скажи, что ты совершила ошибку, скажи, что ты совершила ошибку, Мизи, - ответил верный сенешаль успокаивающим и приглушенным голосом. - сделай это за свой счет; никогда не позволяй пострадать репутации дома.

- Но курица—выводок, - возразила Мизи, - она сидит где-то за калиткой под возвышением в холле, и я боюсь заглядывать туда в темноте в поисках собачки; и если бы я не увидела привидение, то с таким же успехом смогла бы разглядеть курицу, потому что там темно, и в доме нет другого света, кроме той самой благословенной лампы, которую Хозяин держит в правой руке. И если бы у меня была курица, она должна была бы готовить, рисовать и одеваться; как я могу это делать, когда они сидят у единственного костра, который у нас есть?”

- Ну-ну, Мизи, - сказал дворецкий, - подожди там немного, а я попробую убрать от них лампу.

Соответственно, Калеб Болдерстоун вошел в квартиру, даже не подозревая, что там было слышно так много его подыгрываний. “Ну, Калеб, мой старый друг, есть ли шанс поужинать?” - спросил хозяин Рейвенсвуда.

“ НЕ желаете ли поужинать, ваша светлость? ” спросил Калеб, подчеркнуто презирая подразумеваемое сомнение. “ Как об этом может идти речь, да еще о нас в доме вашей светлости? Действительно, есть шанс поужинать! Но вы не будете за мясом? Вот и "Уолт оф жирная птица", готовая либо к запеканию на вертеле, либо к запеканию в духовке. Жирный каплун, Мизи! ” добавил он, выкрикивая так смело, как будто такое существо существовало на самом деле.

- Совершенно излишне, - сказал Баклоу, который счел себя обязанным из вежливости хоть немного облегчить растерянность встревоженного дворецкого, - если у вас есть что-нибудь холодное или кусочек хлеба.

“Лучшие из лепешек!” — воскликнул Калеб с большим облегчением. - “А что касается котлет, которые мы называем ”котлетами", то, как бы то ни было, большая часть котлет и сдобы была роздана беднякам после церемонии погребения по вполне разумной причине; тем не менее..."

“ Пойдем, Калеб, - сказал Хозяин Рейвенсвуда, - я должен покончить с этим делом. Это молодой лэрд Бакло; он скрывается, и поэтому, вы знаете...

- Ручаюсь, он будет ничуть не любезнее, чем ваша светлость, - весело ответил Калеб, понимающе кивнув. - Мне жаль, что джентльмен в бедственном положении, но я рад, что он не может сказать, что у нас все в порядке с ведением хозяйства, потому что я думаю, что его щепетильность может сравниться с нашей; нет, слава Богу, мы в затруднительном положении, - добавил он, отказываясь от признания, которое сделал в своем первом порыве радости, - но не сомневаюсь, что мы более состоятельны, чем были, или должно быть. А что касается еды — что означает говорить правду? вот только задняя часть бараньего окорока, который был на столе всего три раза, и чем ближе отрава, тем слаще, как мы знаем, ваши чести; и ... вот пятачок кеббука из овечьего молока с кусочком хорошего масла, и ... и ... это то, на что можно положиться. - И с большой готовностью он достал свой скудный запас провизии и с большой церемонностью расставил их на маленьком круглом столике между двумя джентльменами, которых не смутил ни домашний вид, ни вкус мяса. или ограниченное количество угощения мешает отдать ему должное в полной мере. Калеб тем временем прислуживал им с серьезной официальностью, как будто стремился своим собственным почтительным усердием восполнить недостаток всех остальных присутствующих.

Но, увы! как мало форма в таких случаях, какой бы заботливой и скрупулезной она ни была, может восполнить недостаток сытной еды! Бакло, который с аппетитом съел значительную порцию бараньего окорока, приготовленного в три приема, теперь начал требовать эля.

“Я бы не осмелился рекомендовать наш эль”, - сказал Калеб. - “Маут был плохо сварен, и на прошлой неделе был отличный ”гром"; но сикканскую воду, какую есть в тауэрском колодце, ты сам увидишь, Бакло, и я за нее заплачу".

“Но если ваш эль плох, вы можете позволить нам выпить вина”, - сказал Баклоу, скорчив гримасу при упоминании о чистом элементе, который так настойчиво рекомендовал Калеб.

“ Вина! ” неустрашимо ответил Калеб. “ Много вина! Прошло всего два дня с тех пор, как я участвовал в этом деле — в этом доме было выпито столько вина, сколько хватило бы на катер. В Волчьей скале никогда не было недостатка в вине.

“Тогда принеси нам немного, - сказал учитель, - вместо того чтобы говорить об этом”. И Халев смело удалился.

Каждый опорожненный бочонок в старом погребе он наклонял и встряхивал в отчаянной надежде собрать достаточно гущи кларета, чтобы наполнить большую оловянную меру, которую держал в руке. Увы! каждый из них был слишком основательно осушен; и, несмотря на все выжимания и маневрирования, которые предполагало его ремесло дворецкого, он смог собрать только около половины кварты, которая казалась презентабельной. И все же, однако, Калеб был слишком хорошим полководцем, чтобы покинуть поле боя, не разработав стратегии для прикрытия своего отступления. Он бесстрашно швырнул пустую бутыль, как будто споткнулся при входе в квартиру, позвал Мизи вытереть вино, которое так и не пролилось, и, поставив другой сосуд на стол, понадеялся, что там еще осталось достаточно для их чествования. Действительно, так оно и было, ибо даже Бакло, заклятый друг винограда, не нашел в себе сил возобновить свою первую атаку на урожай Wolf's Crag, а удовольствовался, пусть и неохотно, глотком чистой воды. Теперь были сделаны приготовления к его упокоению; и поскольку для этой цели была отведена потайная комната, она принесла Калебу первоклассные и наиболее правдоподобные извинения за все недостатки мебели, постельных принадлежностей и т.д.

“Для чего, - сказал он, - понадобился бы секретный чомер?” Им не пользовались со времен Заговора Гоури, и я никогда не осмелился бы позволить женщине узнать о входе в него, иначе ваша честь подтвердит, что это не было тайной чаумер ланг.

OceanofPDF.com

ГЛАВА VIII.

Камин в холле был черным и потухшим,

Внутри в беседке не было ни одной доски,

Ни веселой чаши, ни желанной постели;

“Вот вам и сочувствие”, - сказал Наследник Линне.

Старая баллада

Чувства блудного Наследника Линне, выраженные в этой замечательной старой песне, когда, промотав все свое состояние, он оказался покинутым обитателем “одинокого домика”, возможно, имеют некоторое сходство с чувствами хозяина Рейвенсвуда в его заброшенном особняке Волчий Утес. Мастер, однако, имел то преимущество перед расточителем из легенды, что, если бы он был в подобном бедственном положении, он не мог бы приписать это своей собственной неосторожности. Его нищета досталась ему в наследство от отца, и в сочетании с его высоким происхождением и титулом, который вежливые могли дать, а грубые - лишить по своему усмотрению, это было все наследство, которое он унаследовал от своих предков. Возможно, это меланхоличное, но утешительное размышление пришло в голову несчастному молодому дворянину с дуновением утешения. Благоприятное для спокойных размышлений, а также для Муз, утро, хотя и рассеяло ночные тени, оказало успокаивающее действие на бурные страсти, которыми накануне был взбудоражен хозяин Рейвенсвуда. Теперь он почувствовал, что способен проанализировать различные чувства, которые его волновали, и преисполнился решимости бороться с ними и подавить их. Утро, вставшее тихим и ясным, произвело приятное впечатление даже на пустынные вересковые пустоши, которые открывались из замка, если смотреть в сторону суши; и великолепный океан, покрытый тысячей серебристых волн, простирался по другую сторону в устрашающем, но самодовольном величии до самого края горизонта. При виде таких сцен спокойного величия человеческое сердце проникается сочувствием даже в самом расстроенном настроении, и их величественное влияние вдохновляет на поступки чести и добродетели. Разыскать Бакло в уединении, которое он ему предоставил, было первым занятием Учителя после того, как он выполнил с необычайно суровым тщанием важную задачу самоанализа. “Ну, как, Бакло?” — было его утренним приветствием. “Как тебе ложе, на котором изгнанный граф Ангус когда-то спал в безопасности, когда его преследовала вся энергия королевского негодования?”

“Умф!” - отозвался спящий, проснувшись. - “Мне не на что жаловаться там, где до меня квартировал такой великий человек, только матрас был жесточайшим, свод несколько сыроватым, крысы гораздо более взбунтовались, чем я мог ожидать, судя по состоянию кладовой Калеба; и если бы на том зарешеченном окне были ставни или занавеска на кровати, я бы подумал, что в целом это улучшило ваше жилище”.

“Здесь, конечно, довольно убого, - сказал Учитель, оглядывая маленькое хранилище. - но если вы встанете и покинете его, Калеб постарается приготовить вам завтрак получше, чем ваш вчерашний ужин”.

“ Прошу вас, пусть это будет не лучше, — сказал Бакло, вставая и пытаясь одеться так хорошо, как только позволяла темнота этого места. - Пусть это, говорю я, будет не лучше, если вы хотите, чтобы я сохранил задуманное мной преобразование. Само воспоминание о напитке Калеба сделало больше, чтобы подавить мое страстное желание начать день утренним глотком, чем сделали бы двадцать проповедей. А ты, господин, смог ли ты доблестно сразиться со своим закадычным змеем? Ты видишь, я нахожусь на пути к тому, чтобы душить своих гадюк одну за другой”.

“По крайней мере, я начал битву, Бакло, и у меня было прекрасное видение ангела, который спустился мне на помощь”, - ответил Учитель.

“Горе мне! ” воскликнул его гость. - Я не могу ожидать никаких видений, если только моя тетя, леди Гринингтон, не сойдет в могилу; и тогда я буду рассматривать как поддержку моих благих намерений не появление ее призрака, а саму суть ее наследия. Но этот самый завтрак, хозяин, — олень, из которого готовят паштет, все еще бежит пешком, как говорится в балладе?

“Я расследую этот вопрос”, - сказал его собеседник и, выйдя из комнаты, отправился на поиски Калеба, которого после некоторых затруднений нашел в темном подземелье, которое в прежние времена служило кладовой замка. Здесь старик был усердно занят сомнительной работой по полировке оловянной бутыли до тех пор, пока она не приобрела оттенок и подобие серебряной тарелки. “Я думаю, это может сойти ... Я думаю, это могло бы пройти, если бы они не принесли это как следует при свете из окна!” — таковы были восклицания, которые он время от времени бормотал, как бы подбадривая себя в своем начинании, когда его прервал голос его хозяина.

“Возьми это, ” сказал хозяин Рейвенсвуда, “ и купи все необходимое для семьи”. И с этими словами он отдал старому дворецкому кошелек, который накануне вечером так чудом избежал клыков Крейгенгельта.

Старик тряхнул своими серебристыми и редкими кудрями и с выражением глубочайшей тоски посмотрел на своего хозяина, когда тот взвесил в руке хрупкое сокровище и сказал печальным голосом: “И это ”то, что осталось?"

“Все, что у нас осталось в настоящее время, - сказал Учитель, изображая больше жизнерадостности, чем, возможно, чувствовал на самом деле, - это только зеленый кошелек и немного маринованных огурчиков, как поется в старой песне; но однажды у нас получится лучше, Калеб”.

“Прежде чем этот день наступит, ” сказал Калеб, - я сомневаюсь, что придет конец старому сангу и старому слуге в придачу. Но мне не пристало говорить об этом в вашу честь, когда вы так побледнели. Верните кошелек и сохраните его, чтобы выставить напоказ перед публикой; ибо, если бы ваша честь только согласилась на торг, а потом вынула бы его перед людьми и снова повесила, никто не отказал бы нам в доверии, потому что "это еще не пришло и не кончилось ”.

“Но, Калеб, - сказал Учитель, - я по-прежнему намерен очень скоро покинуть эту страну и хочу сделать это с репутацией честного человека, не оставив после себя долгов, по крайней мере, по моему собственному контракту”.

“И поступи правильно, ты должен уйти, как настоящий мужчина, и так и будет; ибо старый Калеб может взять на себя все расходы по дому, и тогда это будет тяжким бременем для мужчины; и я буду жить в толбутте так же хорошо, как и вне его, и репутация семьи будет ”в целости и сохранности".

Хозяин тщетно пытался заставить Калеба понять, что принятие дворецким ответственности за долги в его собственном лице скорее усугубит, чем устранит возражения, которые у него были против их заключения. Он беседовал с премьер-министром, слишком занятым разработкой путей и средств, чтобы ломать голову над опровержением аргументов, выдвинутых против их справедливости или целесообразности.

“Вот Эппи Сма'траш доверит нам эль”, — сказал себе Калеб. - “Она прожила свою жизнь в кругу семьи — и, может быть, с бокалом бренди для супа; насчет вина не могу сказать - она всего лишь одинокая женщина и пьет свой кларет по капле за раз; но я добьюсь от нее маленького глотка честным или нечестным путем. Для доос есть дукот; для арендаторов будет домашняя птица, хотя Лаки Чирнсайд говорит, что она заплатила каину вдвое больше. Мы изменим ситуацию, если это понравится вашей чести — мы изменим ситуацию; храните свое сердце в покое, ибо дом будет гордиться тем, что на первом месте стоит старый Калеб ”.

Угощение, которое старик благодаря разного рода усилиям позволял ему устраивать молодым джентльменам в течение трех или четырех дней, конечно, нельзя было описать великолепно, но легко поверить, что оно не предназначалось для критически настроенных гостей; и даже огорчения, оправдания, увертки и перестановки Калеба позабавили молодых людей и добавили своего рода интереса к беспорядочной сервировке их стола. У них действительно была возможность ухватиться за каждое обстоятельство, которое могло бы разнообразить или оживить время, которое в противном случае проходило так тяжело.

Баклоу, лишенный возможности заниматься своими обычными полевыми играми и веселыми кутежами из-за необходимости скрываться в стенах замка, стал безрадостным и неинтересным собеседником. Когда Хозяин Рейвенсвуда больше не фехтовал и не играл с лопатой; когда он сам начистил до блеска шкуру своей лошади щеткой, гребнем для карри и платком для волос; когда он увидел, как она съела свой корм и спокойно улеглась в своем стойле, он едва мог не позавидовать очевидному согласию животного с такой однообразной жизнью. “Это тупое животное, - сказал он, - не думает ни о ипподроме, ни об охотничьих угодьях, ни о своем зеленом загоне в Бакло, но наслаждается таким комфортом, когда его приковывают к дыбе в этом полуразрушенном склепе, как если бы оно там жеребилось; и я, у которого есть свобода заключенного на свободе, чтобы бродить по темницам этой жалкой старой башни, едва ли могу в промежутке между насвистыванием и сном ухитриться скоротать час до обеда”.

И с этими безутешными размышлениями он направился к бартизану, или зубчатым стенам башни, чтобы понаблюдать, какие предметы могут появиться на далеких вересковых пустошах, или забросать камешками и кусочками извести морских птиц и бакланов, которые неосторожно обосновались в пределах досягаемости праздного молодого человека.

У Рейвенсвуда, обладавшего умом неизмеримо более глубоким и могущественным, чем у его компаньона, были свои собственные тревожные темы для размышлений, которые причиняли ему то же несчастье, что его компаньону причиняли явная скука и отсутствие занятий. Первый взгляд на Люси Эштон произвел меньшее впечатление, чем ее образ получился при ближайшем рассмотрении. По мере того как глубина и неистовство той мстительной страсти, которой он руководствовался, добиваясь свидания с отцом, начали постепенно утихать, он стал вспоминать о своем поведении по отношению к дочери как о грубом и недостойном женщины высокого положения и красоты. Ее благодарные взгляды, ее слова, полные нежной учтивости, были встречены с отвращением, близким к презрению; и если хозяин Рейвенсвуда пострадал от рук сэра Уильяма Эштона, его совесть подсказывала ему, что они были нанесены некрасиво по отношению к его дочери. Когда его мысли приняли такой оборот самобичевания, воспоминание о прекрасных чертах Люси Эштон, ставших еще более интересными благодаря обстоятельствам, при которых произошла их встреча, произвело на него впечатление одновременно успокаивающее и болезненное. Сладость ее голоса, деликатность выражений, яркий свет сыновней привязанности ожесточили его сожаление о том, что он грубо оттолкнул ее благодарность, и в то же время они нарисовали в его воображении картину самой соблазнительной сладости.

Даже сила нравственных чувств и прямота намерений молодого Рейвенсвуда сразу же увеличили опасность лелеять эти воспоминания и склонность к ним. Твердо решив, по возможности, подавить преобладающий порок в своем характере, он с готовностью признал — нет, вызвал в своем воображении — идеи, с помощью которых этому пороку можно было бы наиболее действенно противодействовать; и, пока он это делал, осознание собственного сурового поведения по отношению к дочери своего врага, естественно, побудило его, как бы в качестве компенсации, наделить ее большим изяществом и красотой, чем, возможно, она могла на самом деле требовать.

Если бы кто-нибудь в то время сказал хозяину Рейвенсвуда, что он совсем недавно поклялся отомстить всему роду того, кого он не без основания считал виновником разорения и смерти своего отца, он, возможно, сначала отверг бы это обвинение как грязную клевету; однако, серьезно проанализировав себя, он был бы вынужден признать, что когда-то оно имело под собой некоторое основание, хотя, судя по нынешнему тону его чувств, было трудно поверить, что это действительно было так.

В его груди уже зародились две противоречивые страсти — желание отомстить за смерть своего отца, странным образом подкрепленное восхищением дочерью его врага. С первым чувством он боролся до тех пор, пока ему не показалось, что оно идет на убыль; против второго он не использовал никаких средств сопротивления, ибо не подозревал о его существовании. О том, что так оно и было на самом деле, свидетельствовало главным образом то, что он вновь принял решение покинуть Шотландию. И все же, хотя такова была его цель, он день за днем оставался на Волчьей скале, не принимая мер для приведения ее в исполнение. Это правда, что он написал одному или двум родственникам, проживавшим в отдаленной части Шотландии, и особенно маркизу А., намекая на свою цель; и когда Баклоу настаивал на этом предмете, он обычно ссылался на необходимость дождаться их ответа, особенно ответа маркиза, прежде чем принимать столь решительные меры.

Маркиз был богат и влиятелен; и хотя его подозревали в том, что он питал чувства, неблагоприятные правительству, установленному во время революции, он, тем не менее, обладал достаточной известностью, чтобы возглавить партию в шотландском тайном совете, связанную с фракцией Высшей Церкви в Англии, и достаточно могущественную, чтобы угрожать тем, к кому примыкал лорд-хранитель, вероятным подрывом их власти. Консультация со столь важной персоной была вполне оправданной мерой, которую Рейвенсвуд использовал для Баклоу и, вероятно, для самого себя за то, что тот продолжал жить в Вулфз-Крэг; и это стало еще более очевидным после того, как начали поступать общие сообщения о возможной смене министров и мерах в шотландской администрации. Слухи, которые одни настойчиво утверждали, а другие столь же решительно опровергали, как того требовали их желания или интересы, дошли даже до полуразрушенной башни Волчьего Утеса, главным образом через Калеба, дворецкого, который, помимо прочих своих достоинств, был ярым политиком и редко совершал экскурсию из старой крепости в соседнюю деревню Волчья Надежда, не сообщив оттуда, какие новости ходят в округе.

Но если Бакло не мог выдвинуть никаких удовлетворительных возражений против задержки отъезда Хозяина из Шотландии, то тем не менее он с нетерпением переносил состояние бездействия, к которому оно его приковывало; и только власть, которую приобрел над ним его новый компаньон, побудила его подчиниться образу жизни, столь чуждому его привычкам и склонностям.

“Вас привыкли считать волнующим и деятельным молодым человеком, хозяин”, - часто увещевал он. “Но здесь вы, кажется, полны решимости жить дальше, как крыса в норе, с той незначительной разницей, что более мудрые паразиты выбирают убежище, где они, по крайней мере, могут найти пищу; но что касается нас, оправдания Калеба становятся длиннее по мере того, как его рацион становится все более скудным, и я боюсь, что мы поймем истории, которые рассказывают о ленивце: мы почти съели последний зеленый лист на растении, и нам ничего не остается, как упасть с дерева. и свернем себе шеи”.

“Не бойтесь этого, - сказал Рейвенсвуд. - Судьба следит за нами, и мы тоже заинтересованы в революции, которая сейчас надвигается и которая уже встревожила многих”.

“Какая судьба — какая революция?” - спросил его спутник. “Я думаю, у нас и так было слишком много одной революции”.

Рейвенсвуд прервал его, сунув ему в руки письмо.

“О, - ответил Баклоу, “ моя мечта сбылась. Мне показалось, я слышал, как Калеб сегодня утром уговаривал какого-то несчастного выпить холодной воды и уверял его, что утром это полезнее для его желудка, чем эль или бренди.

“ Это был курьер милорда А., - сказал Рейвенсвуд, - которому было суждено испытать его показное гостеприимство, которое, как я полагаю, закончилось прокисшим пивом и селедкой. Прочтите, и вы увидите, какие новости он нам принес”. “Я постараюсь как можно быстрее, - сказал Баклоу, - но я не великий писарь, а его светлость, похоже, не первый из писцов”.

Через несколько секунд читатель с помощью книги "Типы" нашего друга Баллантайна ознакомится с тем, что заняло у Бакло добрых полчаса на чтение, хотя ему и помогал Мастер Рейвенсвуда. Тенор был следующим:

“ДОСТОПОЧТЕННЫЙ НАШ КУЗЕН:

“Исходя из наших сердечных выражений признательности, мы хотим заверить вас в нашей заинтересованности в вашем благополучии и в вашем стремлении к его приумножению. Если мы были менее активны в проявлении нашей эффективной доброй воли по отношению к вам, чем, как любящий родственник, мы бы охотно желали, мы просим вас приписать это отсутствию возможности проявить наше расположение, а не какой-либо холодности нашей воли В отношении вашего решения путешествовать по чужим краям, поскольку в настоящее время мы считаем то же самое нецелесообразным, поскольку ваши недоброжелатели могут, согласно обычаю таких людей, приписывать мотивы вашего путешествия, о которых, хотя мы знаем и верим, что вы так же ясны, как и мы, все же без малейшего намека. их словам могут поверить там, где вера в них может сильно повредить вам, и на что мы должны смотреть с большим нежеланием и неудовольствием, чем с помощью средств исправления.

Таким образом, как и подобает нашему роду, изложив вам наше скудное мнение по поводу вашего путешествия за пределы Шотландии, мы охотно добавили бы веские доводы, которые могли бы принести материальную пользу вам и дому вашего отца, и таким образом решили бы вам остаться в Волчьей Скале до окончания сезона сбора урожая. Но как гласит пословица, verbum sapienti — слово значит больше для того, кто обладает мудростью, чем проповедь для глупца. И хотя мы написали этот жалкий свиток собственной рукой и вполне уверены в верности нашего посланника, как того, кто многими путями дарован нам, все же так оно и есть, что скользкие пути требуют осторожного хождения, и мы не можем подвергать опасности бумажные материалы, которыми мы с радостью поделились бы с вами из уст в уста. Поэтому нашей целью было от всего сердца умолять вас приехать в эту нашу бесплодную высокогорную страну, чтобы убить оленя и обсудить вопросы, о которых мы сейчас с большей болью рассказываем вам. Но товар в настоящее время не подходит для такой нашей встречи, которая, следовательно, будет отложена до определенного времени, поскольку мы можем со всем весельем отрепетировать те вещи, о которых мы сейчас храним молчание. Тем временем мы молим вас думать, что мы были и останемся вашими добрыми родственниками и доброжелателями, ожидая лишь тех времен, когда мы, так сказать, рассматриваем призрачную перспективу, появляемся и надеемся также быть вашими действенными благотворителями. И в этой надежде мы от всего сердца пишем сами себе,

“Достопочтенный,

“Твой любящий кузен,

“А ...“ Дано из нашего бедного дома в ...” и т.д.

Надпись сверху: “Достопочтенному и нашему досточтимому родственнику, Хозяину Рейвенсвуда — Сие, с поспешностью, с поспешностью после поспешности — скачите и бегите, пока это не будет доставлено”.

- Что ты думаешь об этом послании, Бакло? - спросил Учитель, когда его собеседник изложил весь смысл и почти все слова, из которых оно состояло.

“ Воистину, смысл слов маркиза - такая же великая загадка, как и его рукопись. Ему действительно очень нужен Переводчик Вита или Грамотный автор писем, и на вашем месте я бы отправил ему копию на предъявителя. Он очень любезно просит вас продолжать тратить ваше время и ваши деньги в этой мерзкой, глупой, угнетенной стране, даже не предложив вам поддержку и кров в своем доме. По моему мнению, у него на уме какой-то план, в котором, как он полагает, вы можете быть полезны, и он хочет держать вас под рукой, чтобы использовать вас, когда он созреет, сохранив за собой право бросить вас на произвол судьбы, если его план провалится.

“ Его заговор! Значит, вы полагаете, что это дело государственной измены, - ответил Рейвенсвуд.

- А что же еще это может быть? - спросил Бакло. - Маркиза давно подозревали в том, что он положил глаз на Сен-Жермена.

“Ему не следовало бы опрометчиво вовлекать меня в подобную авантюру, - сказал Рейвенсвуд. - Когда я вспоминаю времена первого и второго Карлов и последнего Якова, я действительно не вижу особых причин, по которым я, как мужчина или патриот, должен обнажать меч за их потомков”.

- Хм! - ответил Баклоу. - значит, вы решили оплакать собак с обрезанными ушами, с которыми честный Клэверс обошелся так, как они того заслуживали?

“Сначала они дали собакам дурную кличку, а потом повесили их”, - ответил Рейвенсвуд. “Я надеюсь увидеть день, когда правосудие будет открыто для вигов и тори, и когда эти прозвища будут использоваться только среди политиков кофейни, как ”шлюха" и "нефрит" среди женщин Apple, как банальные термины праздной злобы".

- Так будет и в наши дни, учитель: железо слишком глубоко вошло в наши бока и души.

“Однако однажды это произойдет, - ответил Учитель. - люди не всегда будут вздрагивать при этих прозвищах, как при звуке трубы. Поскольку общественная жизнь будет лучше защищена, ее удобства станут слишком дорогими, чтобы рисковать ими без каких-либо более веских причин, чем спекулятивная политика ”.

- Приятно говорить, - ответил Бакло, - но сердце мое со старым

песня —

Чтобы увидеть хорошую кукурузу на полях,

И виселица, построенная для повешения вигов,

И право восстановлено там, где оно должно быть.

О, это то, что могло бы распутать меня”.

“Ты можешь петь так громко, как захочешь, cantabit vacuus ...” - ответил Учитель. - “Но я полагаю, маркиз слишком умен, по крайней мере, слишком осторожен, чтобы взваливать на тебя такую ношу. Я подозреваю, что он намекает на революцию в шотландском тайном совете, а не в британских королевствах.

“О, путаница в ваших государственных уловках!” - воскликнул Баклоу. — “Ваши холодные расчетливые маневры, которые пожилые джентльмены в ночных колпаках и отороченных мехом мантиях проводят, как многие партии в шахматы, и смещают казначея или лорда-комиссара, как берут ладью или пешку. Теннис - мой вид спорта, а битва - моя цель! И у вас, учитель, такого солидного и внимательного, каким бы вы ни казались, есть то, что внутри вас заставляет кровь закипать быстрее, чем соответствует вашему нынешнему настроению морализаторствовать о политических истинах. Вы один из тех мудрых людей, которые смотрят на все с большим хладнокровием, пока у них не закипает кровь, а потом — горе тому, кто напомнит им об их собственных благоразумных принципах!” “ Возможно, ” сказал Рейвенсвуд, - вы понимаете меня более верно, чем я сам. Но справедливое мышление, несомненно, в какой-то мере поможет мне действовать так же. Но послушайте! Я слышу, как Калеб звонит в колокольчик к обеду.

- Что он всегда делает с более звучным изяществом по сравнению со скудостью доставляемого им веселья, - сказал Бакло, - как будто этот адский лязг, от которого однажды рухнет со скалы колокольня, может превратить голодную курицу в жирного каплуна, а баранью лопатку - в окорок оленины.

- Я бы хотел, чтобы у нас все было так хорошо, Бакло, как можно предположить по твоим худшим предположениям, судя по чрезвычайной торжественности, с которой Калеб ставит на стол это единственное блюдо, накрытое крышкой.

“ Откройся, Калеб! откройся, ради Бога! - взмолился Бакло. - Дай нам то, что ты можешь дать, без предисловий. Что ж, оно стоит вполне прилично, приятель, - продолжал он, нетерпеливо обращаясь к древнему дворецкому, который, не отвечая, продолжал переставлять блюдо, пока, наконец, не поставил его с математической точностью в самую середину стола.

“Что у нас здесь, Калеб?” - в свою очередь спросил Учитель.

“ Гм! сэр, вы должны были знать раньше, но его честь лэрд Бакло так нетерпелив, - ответил Калеб, все еще держа блюдо одной рукой, а крышку другой, с явным нежеланием раскрывать содержимое.

— Но что это, имя Бога - надеюсь, не пара чистых шпор, как в старые времена на Границе?

“ Гм! гм! ” повторил Калеб. “ Вашей чести приятно пошутить; тем не менее, я мог бы осмелиться сказать, что это была удобная манера, и использовалась, как я слышал, в почтенной и процветающей семье. Но, коснувшись вашего нынешнего обеда, я рассудил, что, поскольку это канун дня Святой Магдалины [Маргариты], которая в свое время была достойной королевой Шотландии, ваши чести могли бы счесть его приличным, если не для того, чтобы полностью поститься, то только для того, чтобы подкрепить природу каким-нибудь легким блюдом, например, соленой селедкой или чем-то подобным ”. И, открыв блюдо, он выложил четыре упомянутые им пикантные рыбки, добавив приглушенным тоном, “что это была и не обычная сельдь, поскольку она постоянно тает и обжаривается с необычайной тщательностью экономкой (бедняжкой Мизи) специально для употребления его милости”.

- Приношу свои извинения! - сказал Хозяин. - Давайте съедим селедку, раз уж ничего вкуснее не нашлось; но я начинаю думать вместе с вами, Бакло, что мы съедаем последний зеленый лист и что, несмотря на политические махинации маркиза, нам определенно следует сменить лагерь из-за нехватки фуража, не дожидаясь его выдачи.

OceanofPDF.com

ГЛАВА IX.

Да, и когда охотники затрубят в веселый рог,

И из его укрытия выходит страшная добыча,

Который, согретый кровью юности в своих набухающих венах,

Бы, как безжизненный комок, распростертая ложь,

Отказываетесь от всех предложений fair creation?

Этвальд, Акт I. Сцена 1.

ЛЕГКИЕ закуски способствуют легкому сну; и поэтому неудивительно, что, учитывая пищу, которую совесть Калеба или его необходимость, предполагающая, как это иногда случается, маскировку, уготовили гостям Волчьего Утеса, их сон должен был быть коротким.

Утром Баклоу ворвался в квартиру своего хозяина с громким воплем, который мог бы разбудить мертвого.

“ Вверх! вверх! во имя Небес! Охотники ушли - единственное развлечение, которое я видел за этот месяц; а ты лежишь здесь, хозяин, на кровати, которая мало чем может быть полезна, за исключением того, что это может быть что-то более мягкое, чем каменный пол в склепе твоих предков.

- Жаль, - сказал Рейвенсвуд, раздраженно поднимая голову, - что вы так рано отказались от шутки, мистер Хейстон; в самом деле, Бакло, мне неприятно терять очень короткий покой, которым я только начал наслаждаться, после ночи, проведенной в размышлениях о судьбе, гораздо более тяжелых, чем моя постель.

“ Тьфу, тьфу! - ответил его гость. - Вставай, вставай; собаки сбежались. Я сам оседлал лошадей, потому что старый Калеб звал конюхов и лакеев и никогда бы не двинулся дальше, не выслушав двухчасовых извинений за отсутствие людей, которые были в сотне миль отсюда. Вставай, хозяин, я говорю, что гончие на свободе — вставай, я говорю, охота окончена.” И Бакло убежал.

“ А я говорю, ” сказал Хозяин, медленно поднимаясь, “ что ничто не может волновать меня меньше. Чьи гончие подбираются к нам так близко?

- У достопочтенного лорда Бриттлбрейнса, - ответил Калеб, который последовал за нетерпеливым лэрдом Бакло в спальню своего хозяина. - И, право же, я не знаю, почему они должны выть в рамках свобод и иммунитетов, предусмотренных правом вашей светлости на бесплатное ведение лесного хозяйства.

- Я тоже, Калеб, - ответил Рейвенсвуд, - за исключением того, что они купили и землю, и право на лесное хозяйство и могут считать себя вправе пользоваться правами, за которые они заплатили свои деньги.

“ Может быть, и так, милорд, ” ответил Калеб, “ но с их стороны не подобает джентльмену приходить сюда и пользоваться подобным правом, а ваша светлость живет в своем собственном замке на Волчьей Скале. Лорду Бриттлбрейнсу не мешало бы вспомнить, каким был его народ.

“И каковы мы сейчас”, - сказал Учитель с подавленной горечью. “ Но подай мне мой плащ, Калеб, и я порадую Бакло зрелищем этой охоты. Эгоистично приносить удовольствие моего гостя в жертву своему собственному.

“ Жертвовать! ” повторил Калеб тоном, который, казалось, подразумевал полную нелепость того, что его хозяин пошел на малейшую уступку из уважения к кому—либо. - Действительно, жертвовать! — но я прошу прощения у вашей чести, а какой камзол вам угодно надеть?

- Все, что пожелаешь, Калеб; мой гардероб, я полагаю, не очень обширен.

“ Не слишком обширно! ” эхом откликнулся его помощник. “ Когда есть серое с серебром платье, которое ваша светлость подарили Хью Гильдебранду, вашему наезднику, и французский бархат, который шел к милорду, вашему отцу, — будьте милостивы к нему! — старый гардероб вашего отца, милорд, для лучших друзей семьи; и драп-де-Берри ...

- Которое я подарила тебе, Калеб, и которое, я полагаю, единственное платье, которое у нас есть, если не считать того, что я надевала вчера; прошу, отдай мне его и больше не говори об этом.

“Если у вашей чести есть прихоть, - ответил Калеб, - а это, несомненно, костюм печального цвета, и вы в трауре; тем не менее, я никогда не примерял драпировку - я бы не хотел, чтобы она мне шла — а у вашей чести сейчас нет сменного белья — и оно гладко причесано, а поскольку там, внизу, есть карнизы ...”

- Леди! - воскликнул Рейвенсвуд. - и какие дамы, скажите на милость?

“ Что я знаю, ваша светлость? Глядя на них с Башни Стража, я мог только видеть, как они сияют, позвякивая уздечками и развевая перья, как при дворе Эльфландии.

“Ну, ну, Калеб, ” ответил Учитель, “ помоги мне надеть плащ и подай перевязь с мечом. Что это за грохот во дворе?”

- Просто Бакло выводит лошадей, - сказал Калеб, бросив взгляд в окно, - как будто в замке совсем нет людей или как будто я не могу услужить тем, кто находится за воротами.

“Увы! Калеб, мы бы мало в чем нуждались, если бы твои способности соответствовали твоей воле”, - ответил Учитель.

“ И я надеюсь, что ваша светлость не захочет этого макла, ” сказал Калеб, - потому что, учитывая обстоятельства, я надеюсь, что мы поддерживаем репутацию семьи настолько хорошо, насколько позволяют обстоятельства, — только Бакло всегда очень откровенен и дерзок. И вот он вывел скакуна вашей светлости без того, чтобы седло было украшено расшитой попоной! и я могла бы расчесать их за минуту.

“Все в порядке”, - сказал его хозяин, убегая от него и спускаясь по узкой и крутой винтовой лестнице, которая вела во внутренний двор.

- Может быть, это и “очень хорошо”, - несколько раздраженно сказал Калеб, - “но если ваша светлость немного задержится, я скажу вам, что будет НЕ очень хорошо”.

- И что же это такое? - нетерпеливо спросил Рейвенсвуд, но тут же остановился.

- Да просто, чтобы вы пригласили единственного джентльмена поужинать; ибо я не могу поститься в праздничный день, как в тот, когда я приехал в Баклоу с королевой Маргаритой; и, по правде говоря, если вашей светлости угодно будет пожертвовать собой, чтобы пообедать с лордом Биттлбрейнсом, я гарантирую, что я буду бодрствовать до утра; или если вместо этого вы захотите пообедать с ними в раздевалке, вы могли бы попросить твоя смена для “трепета”: ты мог бы сказать, что забыл свой кошелек, или что ты арендуешь "карлайн трепет", и что ты разрешил бы это в поселении ".

“ Или любая другая ложь, которая, я полагаю, преобладает? ” спросил его хозяин. “ Прощай, Калеб; Я высоко ценю твою заботу о чести семьи. И, вскочив на коня, он последовал за Бакло, который, явно рискуя своей шеей, пустился галопом вниз по крутой тропинке, ведущей от Башни, как только увидел, что Рейвенсвуд вставил ногу в стремя.

Калеб Болдерстоун с тревогой посмотрел им вслед и тряхнул своими жидкими седыми кудрями: “И я верю, что с ними ничего плохого не случится; но они достигли равнины, и люди могут только сказать, что лошади бодры и в хорошем расположении духа”. Воодушевленный природной порывистостью и пылкостью своего нрава, молодой Баклоу помчался дальше с беззаботной скоростью вихря. Рэвенсвуд едва ли был более умеренным в своем темпе, ибо его ум неохотно пробуждался от созерцательной бездеятельности, но который, будучи однажды приведен в движение, приобретал дух стремительного прогресса. Не во всех случаях его рвение соответствовало побуждению, но его можно было сравнить со скоростью камня, который с одинаковой яростью несется вниз по склону, независимо от того, был ли он впервые приведен в движение рукой великана или рукой мальчика. Таким образом, он в необычной степени испытывал безудержный порыв погони, времяпрепровождения, столь естественного для молодежи всех рангов, что это кажется скорее врожденной страстью нашей животной природы, нивелирующей все различия в ранге и образовании, чем приобретенной привычкой к быстрым упражнениям.

Повторяющиеся звуки французского рожка, который тогда всегда использовался для подбадривания и направления гончих; низкий, хотя и отдаленный лай стаи; еле слышные крики охотников; едва различимые фигуры, которые появлялись то из лощин, пересекавших пустошь, то неслись по ее поверхности, то прокладывали себе путь там, где ему мешали трясины; и, прежде всего, ощущение собственного быстрого движения, наконец-то на мгновение оторвало Хозяина Рэвенсвуда от воспоминаний о более болезненном характере, которым он был обязан. он был окружен. Первое, что напомнило ему об этих неприятных обстоятельствах, было ощущение, что его лошадь, несмотря на все преимущества, которые он получал от знания седоком местности, не могла поспевать за погоней. Когда он натягивал уздечку с горьким чувством, что бедность лишила его любимого развлечения его предков и, по сути, их единственного занятия, когда они не были заняты военными делами, к нему подошел незнакомец на хорошем коне, который, никем не замеченный, держался рядом с ним на раннем этапе его карьеры.

“ Ваша лошадь сдулась, ” сказал мужчина с любезностью, редко используемой на охоте. - Могу я просить вас оказать мне честь воспользоваться моей?

“ Сэр, ” сказал Рейвенсвуд, скорее удивленный, чем обрадованный таким предложением. - Я действительно не знаю, чем заслужил такую милость от незнакомца.

“Никогда не задавайте вопросов об этом, хозяин”, - сказал Баклоу, который с большой неохотой до сих пор сдерживал своего бравого скакуна, чтобы не обогнать хозяина и артиста. “ Бери то, что дают тебе боги, как сказал великий Джон Драйден; или оставайся — вот, мой друг, одолжи мне этого коня; я вижу, ты был озадачен, как обуздать его за эти полчаса. Я выну из него дьявола ради тебя. А теперь, хозяин, оседлай мою лошадь, которая понесет тебя, как орел.

И, бросив поводья своей лошади хозяину Рэвенсвуда, он вскочил на ту, которую незнакомец уступил ему, и продолжил свой путь во весь опор. “Он всегда был таким легкомысленным существом!” - сказал Хозяин. “А ты, мой друг, как ты мог доверить ему свою лошадь?”

“Лошадь, - сказал мужчина, - принадлежит человеку, который окажет вам честь или любому из ваших достопочтенных друзей самый радушный прием во плоти”.

- А владельца зовут?.. - спросил Рейвенсвуд.

“ Ваша честь должна извинить меня, вы узнаете это от него самого. Если ты соблаговолишь взять лошадь твоего друга и оставишь мне своего гэллоуэя, я встречу тебя после падения оленя, потому что я слышал, что они загоняют его в угол.

- Я полагаю, друг мой, что это будет лучшим способом вернуть вам вашего доброго коня, - ответил Рейвенсвуд и, вскочив на клячу своего друга Бакло, со всех ног помчался к тому месту, где звук рога возвестил о том, что карьера оленя близка к завершению.

К этим веселым звукам примешивались крики охотников: “Хайк Тальбот! Хайк Тевиот! живо, мальчики, живо!” и подобные ликующие крики старых охотничьих угодий, к которым присоединился нетерпеливый вой гончих, теперь находившихся совсем близко от объекта своей погони, живым и неумолчным хором. Разрозненные всадники начали теперь собираться к месту действия, собираясь из разных точек к общему центру.

Баклоу продолжил начатое и первым добрался до того места, где олень, неспособный выдержать более длительный полет, бросился на собак и, по выражению охотника, был загнан в угол. Со склоненной величественной головой, с белыми от пены боками, с глазами, полными ярости и ужаса, загнанное животное теперь, в свою очередь, стало объектом устрашения для своих преследователей. Охотники подходили один за другим и ждали возможности напасть на него с некоторым преимуществом, что в таких обстоятельствах можно сделать только с осторожностью. Собаки стояли в стороне и громко лаяли, выражая одновременно нетерпение и страх, и каждый из охотников, казалось, ожидал, что его товарищ возьмет на себя опасную задачу напасть на животное и искалечить его. Местность, представлявшая собой лощину на пустоши, давала мало преимуществ для незамеченного приближения к оленю; и всеобщим был крик триумфа, когда Бакло с ловкостью, присущей опытному кавалеру того времени, спрыгнул с коня и, внезапно и стремительно бросившись на оленя, свалил его наземь, рассек заднюю ногу своим коротким охотничьим мечом. Стая, бросившаяся на своего искалеченного врага, вскоре прекратила его мучительную борьбу и своим криком отпраздновала его падение; охотники своими рожками и голосами улюлюкали и трубили в "морт", или предсмертную записку, которая далеко разносилась над волнами соседнего океана.


Затем охотник отвел собак от задушенного оленя и, опустившись на колено, протянул свой нож прекрасной женской фигуре на белой лошади, чей ужас или, возможно, сострадание до сих пор удерживали ее на некотором расстоянии. На ней была черная шелковая маска для верховой езды, которая тогда была в моде, как для защиты лица от солнца и дождя, так и из соображений приличия, которые не позволяли леди появляться с открытым лицом, когда она занята шумным спортом и находится в неразборчивой компании. Однако богатство ее наряда, а также храбрость и телосложение ее лошади, вкупе с комплиментом, сделанным ей лесным охотником, указали Баклоу на нее как на главного человека в этой области. Не без чувства жалости, близкого даже к презрению, этот восторженный охотник наблюдал, как она отказывается от охотничьего ножа, подаренного ей для того, чтобы сделать первый надрез на груди оленя и таким образом обнаружить оленину. Он был более чем склонен засвидетельствовать ей свои комплименты; но, к несчастью Бакло, его жизненные привычки не позволили ему близко познакомиться с высшими слоями женского общества, так что, при всей его природной дерзости, он чувствовал себя робким и застенчивым, когда возникала необходимость обратиться к знатной даме.

Набравшись храбрости (по его собственному выражению), он, наконец, набрался достаточно решимости, чтобы уделить прекрасной охотнице доброе время суток и поверить, что ее охота оправдала ее ожидания. Ее ответ был выражен очень вежливо и скромно и свидетельствовал о некоторой благодарности доблестному кавалеру, чей подвиг так ловко прекратил погоню, когда гончие и егеря, казалось, несколько растерялись.

“ Что касается кинжалов и ножен, мадам, ” сказал Баклоу, которого это замечание сразу же заставило встать на свою сторону, “ в этом деле вообще нет никаких трудностей или достоинств, так что человек не слишком боится, что у него в кишках окажется пара оленьих рогов. Я охотился изо всех сил пятьсот раз, сударыня, и я еще ни разу не видел загнанного оленя ни на суше, ни в воде, но я осмелился напасть на него с разворота. Все это полезно и привычно, мадам; и я скажу вам, мадам, что, несмотря на все это, делать это нужно с большой осторожностью; и вам не помешает, мадам, иметь свой охотничий меч как следует острым и обоюдоострым, чтобы вы могли наносить удары как передней, так и тыльной стороной руки, как вам заблагорассудится, потому что ранение оленьим рогом - дело опасное и несколько ядовитое.

- Боюсь, сэр, - сказала юная леди, и ее улыбка была едва скрыта визором, - мне будет мало пользы от такой тщательной подготовки.

“Но джентльмен говорит совершенно правильно, миледи, — сказал старый охотник, который выслушал речь Баклоу с немалым назиданием. - и я слышал, как мой отец, который был лесничим в Кабрахе, говорил, что костлявость дикого кабана исцеляется легче, чем рана от оленьего рога, ибо так гласит старый стишок лесничего:

Если тебя ранят оленьим рогом, это приведет тебя к гробу;

Но клык вепря исцелит пиявок, их нужно меньше бояться”.

- И я мог бы посоветовать, - продолжал Баклоу, который теперь чувствовал себя в своей стихии и желал взять на себя все управление, - поскольку собаки устали, в награду им следует отрезать голову оленю; и, если я осмелюсь выразиться, охотнику, который должен загнать оленя, следует выпить за здоровье вашей милости добрую порцию крепкого эля или рюмку бренди; ибо, если он загонит его, не напившись, оленина не сохранится. что ж.

Это весьма приятное предписание, как легко поверить, было принято охотником, который в отместку сделал бакло комплимент в виде его ножа, от которого молодая леди отказалась.

Это вежливое предложение было поддержано его любовницей. - Я полагаю, сэр, - сказала она, выходя из круга, - что мой отец, для развлечения которого сегодня были выпущены гончие лорда Биттлбрейна, с готовностью передаст все заботы по этим вопросам джентльмену с вашим опытом.

Затем, грациозно склонившись с лошади, она пожелала ему доброго утра и в сопровождении одного или двух слуг, которые, казалось, сразу же захотели ей услужить, удалилась с места сражения, на что Бакло, слишком обрадованный возможностью продемонстрировать свое искусство обращения с деревом, чтобы заботиться о мужчине или женщине, не обратил особого внимания; но вскоре он был раздет до камзола с засученными рукавами и обнаженными по локоть руками в крови и жиру, рубя, кромсая и рубя с точностью самого сэра Тристрема, и ссорится со всеми вокруг по поводу косточек, грудинок, фланкардов и вороньих костей, то есть обычных терминов искусства охоты или мясорубки, как читателю заблагорассудится это назвать, которые сейчас, вероятно, устарели.

Когда Рейвенсвуд, следовавший на несколько шагов позади своего друга, увидел, что олень упал, его временный пыл к охоте уступил место тому чувству отвращения, которое он испытывал, встречая в своей рухнувшей судьбе взгляды равных или подчиненных. Он остановил свою лошадь на вершине пологого холма, откуда наблюдал за оживленной сценой внизу и слышал крики охотников, весело смешивавшиеся с лаем собак, ржанием и топотом лошадей. Но эти веселые звуки печально звучали в ушах разорившегося дворянина. Охота, со всей ее чередой развлечений, с феодальных времен считалась почти исключительной привилегией аристократии и издревле была их главным занятием в мирное время. Сознание того, что его положение не позволяло ему заниматься лесными видами спорта, которые его ранг считал особой прерогативой, и ощущение, что новые люди теперь упражняются в них на холмах, которые его предки ревниво приберегали для собственного развлечения, в то время как он, наследник владений, предпочитал держаться на расстоянии от их компании, пробудили размышления, рассчитанные на то, чтобы глубоко угнетать ум Рейвенсвуда, который от природы был созерцательным и меланхоличным. Его гордость, однако, вскоре сменила это чувство уныния, и оно уступило место нетерпению, когда он обнаружил, что его непостоянный друг Бакло, казалось, не спешит возвращаться со своим одолженным скакуном, которого Рейвенсвуд, прежде чем покинуть поле, пожелал вернуть услужливому владельцу. Когда он собирался направиться к группе собравшихся охотников, к нему присоединился всадник, который, как и он сам, держался в стороне во время падения оленя.

Этот персонаж казался состарившимся. На нем был алый плащ, высоко застегнутый на все пуговицы, а шляпа была надвинута на глаза, вероятно, для защиты от непогоды. Его лошадь, сильная и уравновешенная кобыла, была рассчитана на всадника, который хотел стать свидетелем спортивного состязания дня, а не участвовать в нем. Служащий ждал на некотором расстоянии, и все оборудование принадлежало пожилому джентльмену высокого положения и моды. Он обратился к Рейвенсвуду очень вежливо, но не без некоторого смущения.

- Вы кажетесь галантным молодым джентльменом, сэр, - сказал он, - и все же кажетесь таким равнодушным к этому отважному виду спорта, как будто на ваших плечах груз моих лет.

“В других случаях я следил за этим видом спорта с большим энтузиазмом, - ответил Мастер. - В настоящее время последние события в моей семье должны служить моим извинением; и, кроме того, - добавил он, - в начале этого вида спорта я был всего лишь безразличен к седлу”.

“Я думаю, - сказал незнакомец, - у одного из моих слуг хватило ума снабдить вашего друга лошадью”.

“ Я был в большом долгу перед его вежливостью и перед вами, ” ответил Рейвенсвуд. “Мой друг - мистер Хейстон из Бакло, которого, осмелюсь сказать, вы обязательно найдете в гуще самых заядлых спортсменов. Он вернет лошадь вашего слуги и возьмет взамен моего пони; и добавит, - закончил он, отворачивая голову своей лошади от незнакомца, - свою наилучшую благодарность мне за оказанное содействие.

Выразив таким образом свое мнение, хозяин Рейвенсвуда направился домой с видом человека, распрощавшегося со своим обществом. Но незнакомец был не настолько, чтобы от него можно было избавиться. В то же время он повернул лошадь и поехал в том же направлении, так близко к Хозяину, что, не опередив его, что официальная вежливость того времени и уважение, обусловленное возрастом незнакомца и недавней вежливостью, сделали бы неприличным, он не мог легко ускользнуть от его общества.

Незнакомец недолго хранил молчание. “Значит, это, - сказал он, - древний замок Волчий утес, часто упоминаемый в шотландских летописях”, - глядя на старую башню, затем потемневшую под влиянием грозовой тучи, которая образовывала ее фон; на расстоянии короткой мили погоня, будучи кружной, привела охотников почти обратно к тому месту, которого они достигли, когда Рейвенсвуд и Бакло отправились вперед, чтобы присоединиться к ним.

Рейвенсвуд ответил на это замечание холодным и отстраненным согласием. - Как я слышал, - продолжал незнакомец, ничуть не смущенный его холодностью, - это было одно из самых ранних владений достопочтенного семейства Рейвенсвуд.

“Их самое раннее владение, - ответил Учитель, - и, вероятно, самое позднее”.

“ Я— я— я бы надеялся, что нет, сэр, ” ответил незнакомец, несколько раз прокашлявшись и пытаясь преодолеть некоторую нерешительность. “ Шотландия знает, чем она обязана этому древнему роду, и помнит их частые и почетные достижения. Я почти не сомневаюсь, что, если бы ее Величеству было должным образом доложено о том, что столь древняя и благородная семья подверглась упадку — я имею в виду упадок, — были бы найдены средства для восстановления древнего дома ...

“ Я избавлю вас от необходимости, сэр, обсуждать этот вопрос дальше, ” надменно прервал его Учитель. “ Я наследник этого несчастного дома— я хозяин Рейвенсвуда. И вы, сэр, который, по-видимому, светский и образованный джентльмен, должны отдавать себе отчет в том, что следующее унижение после того, как вы несчастливы, - это быть обремененным нежеланным сочувствием.

— Прошу прощения, сэр, — сказал старший всадник. — Я не знал ... Я разумен, что не должен был упоминать ... ничто не могло быть дальше от моих мыслей, чем предположить...

- Нет необходимости в извинениях, сэр, - ответил Рейвенсвуд, - поскольку здесь, я полагаю, наши дороги расходятся, и уверяю вас, что с моей стороны мы расстаемся совершенно спокойно.

Произнося эти слова, он направил голову своего коня к узкой дороге.

дамба, древний подход к Волчьему утесу, частью которого она могла бы быть

истинно сказано, словами Барда Надежды, что

Покрытая травой дорога,посещаемая немногими,

Там, где ступали охотник на оленей и воин,

К его холмам, которые окружают море.

Но прежде чем он успел отстраниться от своей спутницы, молодая леди, о которой мы уже упоминали, подошла к незнакомцу в сопровождении своих слуг.

- Дочь, - обратился незнакомец к девице без маски, - это хозяин Рейвенсвуда.

Было бы естественно, если бы джентльмен ответил на это представление; но в изящной фигуре и сдержанной скромности женщины, которой его таким образом представили, было что-то такое, что не только помешало ему поинтересоваться, кому и через кого было сделано это сообщение, но и на какое-то время лишило его дара речи. В этот момент облако, которое долгое время опускалось над возвышенностью, на которой расположен Вулфз-Крэг, и которое теперь, по мере приближения, растекалось более темными и плотными складками как над сушей, так и над морем, скрывая отдаленные объекты и затемняя те, что были ближе, окрашивая море в свинцовый цвет, а вересковую пустошь в темно-коричневый, одним или двумя отдаленными раскатами стало возвещать о грозах, которыми оно было чревато; в то время как две вспышки молний, следовавшие друг за другом очень близко, высветили вдалеке серые башни Вулфз-Крэг, а затем те, что были ближе. , точнее, вздымающиеся океанские волны, внезапно озарившиеся красным и ослепительным светом.

Лошадь прекрасной охотницы проявляла признаки нетерпения и норовистости, и для Рейвенсвуда, как мужчины или джентльмена, стало невозможным внезапно оставить ее на попечение престарелого отца или ее слуг. Он был, или считал себя обязанным из вежливости взять ее за уздечку и помочь ей справиться с непокорным животным. Пока он был занят этим, старый джентльмен заметил, что буря, казалось, усиливается; что они были далеко от дома лорда Биттлбрейнса, гостями которого они пока были; и что он был бы обязан хозяину Рейвенсвуда указать ему дорогу к ближайшему месту, где можно укрыться от бури. В то же время он бросил задумчивый и смущенный взгляд в сторону башни Волчьего Утеса, которая, казалось, делала почти невозможным для владельца отказать старику и леди во временном пользовании своим домом в такой чрезвычайной ситуации. Действительно, состояние молодой охотницы делало эту любезность необходимой, ибо в ходе оказания услуг он не мог не заметить, что она сильно дрожала и была чрезвычайно взволнована, несомненно, из-за своих опасений надвигающейся бури.

Я не знаю, разделял ли Хозяин Рейвенсвуда ее страхи, но он не был полностью свободен от чего-то похожего на нервное расстройство, поскольку заметил: “Башня Волчьего Утеса ничего не может предложить, кроме укрытия под своей крышей, но если это может быть приемлемо в такой момент —” он сделал паузу, как будто остальная часть приглашения застряла у него в горле. Но старый джентльмен, его самопровозглашенный компаньон, не позволил ему отказаться от приглашения, которое он скорее допускал как подразумеваемое, чем прямо выраженное.

“Гроза, - сказал незнакомец, - должно быть, извиняет отказ от церемоний; здоровье его дочери было слабым, она сильно пострадала из-за недавней тревоги; он надеялся, что их посягательство на гостеприимство хозяина Рэвенсвуда не будет совсем непростительным в данных обстоятельствах: безопасность его ребенка должна быть для него дороже церемоний”.

Отступать было некуда. Хозяин Рейвенсвуда шел впереди, продолжая держать леди под уздцы, чтобы ее лошадь не вздрогнула при каком-нибудь неожиданном раскате грома. Он был не настолько сбит с толку собственными торопливыми размышлениями, но заметил, что смертельная бледность, покрывавшая ее шею и виски, и те черты лица, которые оставляла открытыми маска для верховой езды, уступили место глубокому румянцу; и он со смущением почувствовал, что румянец от молчаливого сочувствия появился на его собственных щеках. Незнакомец с настороженностью, которую он маскировал опасениями за безопасность своей дочери, продолжал наблюдать за выражением лица Хозяина, когда они поднимались на холм к Волчьей Скале. Когда они стояли перед этой древней крепостью, эмоции Рейвенсвуда поддавались очень сложному описанию; и когда он повел их в грубый внутренний двор и крикнул Калебу, чтобы тот присутствовал, в голосе звучала суровость, почти свирепость, которая казалась несколько чуждой вежливости того, кто принимает почетных гостей.

Пришел Калеб; и ни бледность прекрасной незнакомки при первых раскатах грома, ни бледность любого другого человека при любых других обстоятельствах не могли сравниться с той, которая покрыла худые щеки безутешного сенешаля, когда он увидел, как в замок прибывают гости, и свидетельствовала о том, что час обеда быстро приближается. “Он что, с ума сошел?” — пробормотал он себе под нос. “Он что, совсем с ума сошел, раз привел сюда лордов и леди, а за ними толпу народа и двухчасовой чаепитие?” Затем, подойдя к Хозяину, он попросил прощения за то, что разрешил остальным своим людям пойти посмотреть на охоту, заметив, что “Они и подумать не могли, что его светлость вернется до глубокой ночи, и что он боялся, что они могут прогуливать”.

“ Замолчите, Болдерстоун! ” строго сказал Рейвенсвуд. “ Ваша глупость несвоевременна. Сэр и мадам, ” сказал он, поворачиваясь к своим гостям, “ этот старик и еще более старая и слабоумная прислуга составляют всю мою свиту. Наши средства подкрепить вас более скудны, чем, казалось бы, могут обещать вам даже такая жалкая свита и такое ветхое жилище; но какими бы они ни были, вы можете ими командовать ”.

Пожилой незнакомец, пораженный разрушенным и даже диким видом Башни, еще более удрученный низким и мрачным небом и, возможно, не совсем равнодушный к серьезному и решительному голосу, которым обратился к ним хозяин, с тревогой огляделся вокруг, как будто наполовину раскаивался в готовности, с которой принял предложенное гостеприимство. Но теперь не было никакой возможности выйти из положения, в которое он сам себя поставил.

Что касается Калеба, то он был настолько ошеломлен публичным и безоговорочным признанием своим хозяином наготы страны, что в течение двух минут мог только бормотать в свою еврейскую бороду, которая уже шесть дней не чувствовала бритвы: “Он чертовски чистый, чертовски рыжий парень и настоящий остряк! Но, черт возьми, Калеб Болдерстоун, ” сказал он, собрав всю свою изобретательность и находчивость, “ если бы семья потеряла доверие, если бы он был таким же безумцем, как семь мудрых учителей! Затем он смело приблизился и, несмотря на хмурый вид и нетерпение своего хозяина, серьезно спросил: “Не подать ли юному ледди чего—нибудь легкого и бокал токайского, или олд сэк ... или...”

- Прекратите эту несвоевременную глупость, - строго сказал Хозяин. - отведите лошадей в конюшню и не мешайте нам больше своими нелепостями.

— Вашей чести угодно, чтобы вам повиновались во всем, — сказал Калеб. - Тем не менее, что касается сакэ и токайского, которые не доставляют удовольствия вашим благородным гостям...

Но тут голос Бакло, слышный даже сквозь стук копыт и рев рогов, с которыми он смешивался, возвестил, что он поднимается по тропинке к Башне во главе большей части свиты доблестных охотников.

“Да пребудет во мне бог, ” сказал Халев, приободрившись, несмотря на это новое нашествие филистимлян, “ если они еще побьют меня! Чертов бездельник! привести сюда такую команду, которая ожидает найти бренди в таком же изобилии, как и воды в канаве, и он понимает, что это абсолютно так, пока мы стоим на своем! Но я думаю, что если бы я мог избавиться от этих разинувших рты лакеев, которых хэ победил во дворе позади тех, кто лучше, поскольку каждый мужчина получает преимущество, я мог бы еще сделать ”правильно ".

О мерах, которые он принял для выполнения этого бесстрашного решения, читатель узнает в следующей главе.

OceanofPDF.com

ГЛАВА X.

С непролаканным горлом, с запекшимися черными губами,

Разинув рты, они услышали его зов;

Грамерси они от радости оскалились,

И вдруг у них перехватило дыхание,

Как они все выпили!

"Иней древнего моряка" КОЛЬРИДЖА.

ХЕЙСТОН из Бакло был одним из тех легкомысленных людей, которые никогда не колеблются между другом и шуткой. Когда было объявлено, что главные участники охоты направились к Волчьему Утесу, охотники из вежливости предложили отнести оленину в этот особняк; предложение, которое было с готовностью принято Баклоу, который много думал о том изумлении, которое их прибытие в полном составе вызовет у бедного старого Калеба Болдерстоуна, и очень мало о дилемме, перед которой он собирался поставить своего друга Хозяина, оказавшегося в столь неподходящих обстоятельствах для приема такой компании. Но в лице старого Калеба он имел дело с хитрым и бдительным противником, быстро находившим в любой чрезвычайной ситуации отговорки, соответствующие, как он считал, достоинству семьи.

“Хвала всевышнему!” - сказал себе Калеб. - “Створка ворот макла распахнулась на ветру йестрина, и я думаю, что смогу закрыть их”.

Но он, как благоразумный губернатор, желал в то же время избавиться, по возможности, от внутреннего врага, и в свете этого рассматривал почти каждого, кто ел и пил, прежде чем принять меры по исключению тех, кто, по их веселому шуму, теперь находился поблизости. Поэтому он с нетерпением ждал, пока его хозяин проводит двух своих главных гостей в Башню, а затем приступил к своим действиям.

“Я думаю, - сказал он незнакомым слугам, - что, поскольку они со всеми почестями приносят голову оленя в замок, мы, местные жители, должны встретить их у ворот”.

Не успели неосторожные конюхи поспешно удалиться, повинуясь этому коварному намеку, как одна створчатая дверь древних ворот уже была закрыта ветром, и, как уже было сказано, честный Калеб, не теряя времени, захлопнул другую с лязгом, который разнесся от свода донжона до зубчатой стены. Обезопасив таким образом проход, он немедленно побаловал исключенных охотников короткими переговорами через маленькое выступающее окно, или отверстие для выстрела, через которое в прежние времена надзиратели обычно наблюдали за теми, кто появлялся перед воротами. В короткой и сочувственной речи он дал им понять, что ворота замка ни в коем случае не открывались во время трапезы; что его честь, хозяин Рейвенсвуда, и несколько высокопоставленных гостей только что сели обедать; что у жены конюха в Вулфз Хоуп, внизу; и он сделал какой-то неясный намек на то, что расчет будет произведен Хозяином; но это было произнесено с очень сомнительной и пророческой интонацией, ибо, подобно Людовику XIV, Калеб Болдерстоун не решался проявлять утонченность. постольку, поскольку это была прямая ложь, и довольствовался обманом, по возможности, без прямой лжи.

Это сообщение было воспринято одними с удивлением, другими - со смехом, а изгнанными лакеями - с тревогой, которые пытались продемонстрировать, что их право на повторный прием с целью прислуживать своему хозяину и хозяйке было, по крайней мере, неоспоримым. Но Калеб был не в том настроении, чтобы понимать или признавать какие-либо различия. Он придерживался своего первоначального предложения с той упрямой, но удобной настойчивостью, которая вооружена вопреки всякому убеждению и глуха ко всем доводам рассудка. Баклоу подошел к ним с тыла и очень сердитым тоном потребовал впустить его. Но решимость Калеба была непоколебима.

“Если бы король на троне стоял у ворот, - заявил он, - его десять пальцев никогда не открыли бы их вопреки установившемуся обычаю семьи Рейвенсвудов и его долгу как их главного слуги”.

Баклоу пришел в крайнюю ярость и, разразившись таким количеством клятв и проклятий, что нам не хочется их повторять, объявил, что с ним обошлись самым недостойным образом, и безапелляционно потребовал поговорить с самим хозяином Рейвенсвуда.

Но и к этому Калеб остался глух. “ Он скоро выдохнется, как мотылек пакли, этот паренек Бакло, ” сказал он. “ но дьявольское лицо своего хозяина он будет видеть, пока не заснет и не проснется. На следующее утро он будет лучше себя чувствовать. Это ему нравится - приводить сюда команду пьяных охотников, когда он знает, что там почти нет подготовки к тому, чтобы ослабить его айнскую засуху. И он исчез из окна, оставив их всех переваривать свое исключение так, как они только могли.

Но другой человек, о присутствии которого Калеб в разгар дебатов не подозревал, молча слушал их ход. Это был главный слуга незнакомца — человек доверенный и влиятельный — тот самый, который на охоте предоставил Баклоу в пользование свою лошадь. Он был в конюшне, когда Калеб добился изгнания своих товарищей-слуг, и таким образом избежал той же участи, от которой в противном случае его личная значимость, конечно, не спасла бы его.

Этот человек заметил маневр Калеба, легко оценил мотивы его поведения и, зная намерения своего хозяина по отношению к семейству Рейвенсвудов, без труда определил линию поведения, которой ему следовало придерживаться. Он занял место Калеба (незамеченный последним) на посту аудиенции, который он только что покинул, и объявил собравшимся слугам, “Что его хозяину угодно, чтобы свита лорда Биттлбрейна и его собственная отправились в соседнюю раздевалку и заказали все, что им понадобится, а он должен позаботиться о том, чтобы выполнить требования закона”.

Веселый отряд охотников удалился от негостеприимных ворот Волчьего Утеса, проклиная, спускаясь по крутой тропинке, скупой и недостойный нрав владельца и проклиная, с более чем лесной вольностью, как замок, так и его обитателей. Бакло, обладавший многими качествами, которые при более благоприятных обстоятельствах сделали бы его достойным и рассудительным человеком, был настолько пренебрежителен в плане образования, что был склонен думать и чувствовать в соответствии с представлениями спутников его удовольствий. Похвалы, которыми недавно осыпали его самого, он противопоставил общей брани, теперь обрушивавшейся на Рэвенсвуда; он вспомнил скучные и однообразные дни, проведенные им в башне Волчьего Утеса, по сравнению с веселостью его обычной жизни; он с большим негодованием ощутил свое изгнание из замка, которое считал грубым оскорблением, и все смешанные чувства побудили его разорвать союз, который он заключил с Хозяином Рэвенсвуда.

Подъехав к раздевалке в деревне Волчья Надежда, он неожиданно встретил знакомого, который как раз сходил с лошади. Это был не кто иной, как очень респектабельный капитан Крейгенгельт, который немедленно подошел к нему и, не подавая виду, что сохранил какие-либо воспоминания о безразличных условиях, на которых они расстались, пожал ему руку самым теплым образом, на какой только был способен. Теплое пожатие руки было тем, на что Баклоу никогда не мог не ответить сердечностью, и как только Крейгенгельт почувствовал пожатие его пальцев, он понял, на каких условиях тот с ним.

- Долгих лет жизни тебе, Бакло! - воскликнул он. - Честным людям еще есть чем пожить в этом злом мире!

Следует отметить, что якобиты в тот период, с какой пристойностью, я не знаю, использовали термин "ЧЕСТНЫЕ ЛЮДИ" для характеристики своей собственной партии.

- Да, и, кажется, не только для других, - ответил Баклоу. - В остальном, как вас занесло сюда, благородный капитан?

“Кто — я? На Мартинмас я свободен как ветер, не платя ни арендной платы за землю, ни годовых; все объяснено - все улажено с честными старыми бродягами из Старого Рики. Пух! пух! они не посмели продержать меня неделю в неволе. У определенного человека есть друзья получше, чем ты думаешь, и он может услужить другу, когда это менее всего вероятно”.

“Тьфу ты!” - воскликнул Хейстон, который прекрасно знал характер этого человека и глубоко презирал его. “Никакой твоей зубодробительной тарабарщины; скажи мне правду, ты на свободе и в безопасности?”

“Свободен и в безопасности, как судебный пристав-вига на дамбе в своем собственном районе или как пресвитерианский священник, склоняющий головы за своей кафедрой; и я пришел сказать вам, что вам больше не нужно скрываться”.

- Тогда, я полагаю, вы называете себя моим другом, капитан Крейгенгельт? - спросил Баклоу.

“Друг! ” ответил Крейгенгельт. - Мой член из преисподней! да ведь я сам твой Ахатес, человек, как я слышал, говорят ученые: рука и перчатка, кора и дерево — твои на жизнь и на смерть!”

“ Я попробую это через минуту, ” ответил Баклоу. “ Ты никогда не останешься без денег, как бы они тебе ни достались. Одолжи мне две монеты, чтобы для начала смыть пыль с глотки этих честных парней, а потом ...

“ Две штуки! Двадцать к твоим услугам, мой мальчик, и двадцать в придачу.

“ Да, вы так считаете? ” переспросил Баклоу, делая паузу, поскольку его природная проницательность заставила его заподозрить, что за избытком щедрости скрывается какой-то экстраординарный мотив. “Крейгенгельт, ты либо честный парень по-настоящему, и я едва ли знаю, как в это поверить; либо ты умнее, чем я думал, и я тоже едва ли знаю, как в это поверить”.

“L’un n’empeche pas l’autre,” said Craigengelt. “Потрогай и попробуй; золото такое же хорошее, как когда-либо взвешивалось”.

Он вложил в руку Бакло несколько золотых монет, которые тот сунул в карман, не пересчитывая и не глядя на них, только заметив, “Что у него такие обстоятельства, что он должен завербоваться, хотя дьявол предлагал деньги прессе”; а затем, повернувшись к охотникам, он крикнул: “Идемте, ребята; все за мой счет”.

- Да здравствует Бакло! - закричали участники погони.

“И смятение для того, кто принимает участие в охоте и оставляет охотников сухими, как барабанная перепонка”, - добавил другой в качестве вывода.

“Дом Рейвенсвудов когда-то был хорошим и почетным домом в этой стране, - сказал один старик, - но сегодня он потерял свой авторитет, а Хозяин показал себя не лучше жадного забойщика скота”.

И с этим выводом, с которым единодушно согласились все, кто его слышал, они шумно ворвались в увеселительный дом, где пировали допоздна. Жизнерадостный нрав Бакло редко позволял ему быть вежливым в выборе своих товарищей; и в данном случае, когда его веселый разгул приобрел дополнительную остроту благодаря вмешательству необычного пространства трезвости и почти воздержания, он был так счастлив руководить пирушками, как если бы его товарищи были сыновьями принцев. У Крейгенгельта были свои собственные цели, чтобы одурачить его до предела; и, обладая некоторым низким чувством юмора, большой наглостью и способностью петь хорошую песню, кроме того, прекрасно понимая характер своего вновь обретенного партнера, он стремительно преуспел в том, чтобы вовлечь его по уши в праздничную атмосферу собрания.

Тем временем в Башне Волчьего утеса разворачивалась совсем иная сцена. Когда хозяин Рейвенсвуда покинул двор, слишком занятый собственными невеселыми размышлениями, чтобы обратить внимание на маневр Калеба, он проводил своих гостей в большой зал замка.

Неутомимый Болдерстоун, который по собственному желанию или привычке работал с утра до ночи, мало-помалу очистил это заброшенное помещение от беспорядочных остатков похоронного банкета и навел здесь некоторый порядок. Но все его умение и труд, приложенные к тому, чтобы выгодно расставить немногочисленную оставшуюся мебель, не могли устранить мрачный и безутешный вид этих древних стен, лишенных мебели. Узкие окна, обрамленные глубокими углублениями в стенах, казалось, были сделаны скорее для того, чтобы не пропускать веселый свет, а тяжелый и мрачный вид грозового неба еще больше усугублял темноту.

Когда Рейвенсвуд с грацией галанта того времени, но не без некоторой скованности и смущения, проводил молодую леди в верхний конец комнаты, ее отец остался стоять ближе к двери, словно собираясь снять шляпу и плащ. В этот момент послышался лязг открываемой двери, звук, от которого незнакомец вздрогнул, поспешно подошел к окну и с тревогой посмотрел на Рейвенсвуда, увидев, что ворота двора заперты, а его слуги исключены.

“ Вам нечего бояться, сэр, ” серьезно сказал Рейвенсвуд. “ эта крыша сохраняет средства защиты, хотя и не является желанной. Думаю, ” добавил он, - пришло время мне узнать, кто они, оказавшие столь высокую честь моему разрушенному жилищу!” Молодая леди оставалась безмолвной и неподвижной, а отец, к которому был обращен более прямой вопрос, казался в положении исполнителя, который отважился взять на себя роль, которую он не в состоянии представить, и который делает паузу, когда от него больше всего ожидают, что он заговорит. Хотя он пытался скрыть свое смущение внешними церемониями благовоспитанного поведения, было очевидно, что, отвешивая поклон, он выставил одну ногу вперед, как бы собираясь наступать, другую назад, как бы намереваясь убежать; и когда он расстегнул плащ и убрал с лица бобровую шапку, его пальцы дрожали, как будто один был окован ржавым железом, а другой весил не меньше свинцового камня. Темнота неба, казалось, усилилась, словно для того, чтобы восполнить недостаток тех шарфов, которые он отложил в сторону с такой явной неохотой. Нетерпение Рейвенсвуда возрастало также пропорционально задержке незнакомца, и он, казалось, был взволнован, хотя, вероятно, совсем по другой причине. Он с трудом сдерживал желание заговорить, в то время как незнакомец, судя по всему, не находил слов, чтобы выразить то, что считал необходимым сказать.

Наконец нетерпение Рейвенсвуда перешло границы, которые он сам на него наложил. “Я вижу, - сказал он, - что сэр Уильям Эштон не желает объявлять о себе в замке Волчий утес”.

“Я надеялся, что в этом нет необходимости”, — сказал лорд—хранитель, освобожденный от своего молчания, словно призрак, голосом экзорциста, - “и я признателен вам, мастер Рэвенсвуда, за то, что вы сразу растопили лед, когда обстоятельства - несчастливые обстоятельства, позвольте мне назвать их - сделали самопредставление особенно неловким”.

- Значит, - серьезно сказал хозяин Рейвенсвуда, - я не должен считать честь этого визита чисто случайной?

“ Давайте немного разберемся, - сказал Смотритель, напуская на себя видимость непринужденности, которая, возможно, была чужда его сердцу. “ это честь, которой я страстно желал в течение некоторого времени, но которой я никогда бы не получил, если бы не случайная буря. Мы с моей дочерью одинаково благодарны за эту возможность поблагодарить храброго человека, которому она обязана своей жизнью, а я своей”.

Ненависть, разделявшая знатные семьи в феодальные времена, мало утратила свою горечь, хотя больше не выражалась в актах открытого насилия. Ни чувства, которые Рейвенсвуд начал питать к Люси Эштон, ни гостеприимство, проявленное к его гостям, не смогли полностью подавить, хотя они горячо сопротивлялись, глубокие страсти, возникшие в нем при виде врага своего отца, стоявшего в холле семьи, гибель которой он в значительной степени ускорил. Его взгляд переводился с отца на дочь с нерешительностью, дожидаться завершения которой сэр Уильям Эштон не счел нужным. Теперь он освободился от костюма для верховой езды и, подойдя к дочери, расстегнул застежку ее маски.

- Люси, любовь моя, - сказал он, поднимая ее и ведя к Рейвенсвуду, - сними маску и давай открыто выразим нашу благодарность Учителю.

“ Если он снизойдет до того, чтобы принять это, ” вот и все, что произнесла Люси; но таким нежным тоном, который, казалось, одновременно подразумевал сочувствие и прощение холодного приема, которому они подверглись, что ее слова, исходящие от столь невинного и прекрасного создания, ранили Рейвенсвуда в самое сердце за его резкость. Он пробормотал что-то удивленное, что-то смущенное и, закончив теплым и нетерпеливым выражением своей радости от того, что может предоставить ей приют под своей крышей, поприветствовал ее, как предписывал церемониал того времени в подобных случаях. Их щеки соприкоснулись и тут же отдернулись друг от друга; Рейвенсвуд не отпустил руку, которую он пожал в знак любезности; румянец, придававший гораздо больше значения подобной церемонии, чем обычно, все еще играл на красивой щеке Люси Эштон, когда комнату внезапно озарила вспышка молнии, которая, казалось, полностью поглотила темноту прихожей. Каждый предмет можно было бы на мгновение увидеть отчетливо. Хрупкая и полусогнутая фигура Люси Эштон; хорошо сложенная и статная фигура Рейвенсвуда, его смуглые черты лица и пламенное, но нерешительное выражение глаз; старинные гербы и гербовницы, висевшие на стенах квартиры, на мгновение были отчетливо видны Смотрителю в ярком красном свете. За его исчезновением почти мгновенно последовал раскат грома, потому что грозовая туча была совсем рядом с замком; и раскат был таким внезапным и ужасным, что старая башня покачнулась до основания, и все обитатели решили, что она обрушивается на них. Сажа, которую не трогали веками, осыпалась по огромным дымоходам, прорытым туннелями; известь и пыль облаками летели со стен; и то ли молния действительно поразила замок, то ли из-за сильного сотрясения воздуха несколько тяжелых камней были сброшены с полуразрушенных зубчатых стен в ревущее внизу море. Могло показаться, что древний основатель замка оседлал грозу и выразил свое неудовольствие примирением своего потомка с врагом его дома.

Всеобщий ужас охватил всех, и потребовались усилия как лорда-хранителя, так и Рейвенсвуда, чтобы удержать Люси от обморока. Так Учитель во второй раз был занят самой деликатной и опасной из всех задач - оказанием поддержки прекрасному и беспомощному существу, которое, как уже было замечено ранее в подобной ситуации, уже стало любимицей его воображения, как наяву, так и во сне. Если гений заведения действительно осуждал союз между Хозяином и его прекрасной гостьей, то средства, с помощью которых он выражал свои чувства, были выбраны столь неудачно, как если бы он был простым смертным. Череда небольших знаков внимания, абсолютно необходимых для того, чтобы успокоить ум юной леди и помочь ей собраться с духом, неизбежно привела хозяина Рейвенсвуда к такому общению с ее отцом, которое было рассчитано, по крайней мере на данный момент, разрушить разделявший их барьер феодальной вражды. Выражаться грубо или даже холодно по отношению к старику, чья дочь (и ТАКАЯ дочь) лежала перед ними, охваченная естественным ужасом, — и все это под его собственной крышей, было невозможно; и к тому времени, когда Люси, протянув каждому руку, смогла поблагодарить их за доброту, Хозяин почувствовал, что враждебные чувства к лорду-хранителю ни в коем случае не были преобладающими в его душе.

Погода, состояние ее здоровья, отсутствие сопровождающих - все это не позволяло Люси Эштон возобновить поездку в Битлбрейнс-Хаус, который находился в добрых пяти милях отсюда; и хозяин Рейвенсвуда не мог не предложить из вежливости приютить ее под своей крышей на остаток дня и на ночь. Но румянец менее мягкого выражения, гораздо более привычный для его черт, вновь стал преобладать, когда он упомянул, как скудно его снабдили для развлечения гостей.

“ Не упоминайте о недостатках, ” сказал лорд-хранитель, желая прервать его и помешать ему возобновить тревожную тему. “ Вы готовитесь отправиться на Континент, и в вашем доме, вероятно, в настоящее время нет мебели. Все это мы понимаем, но если вы упомянете о неудобствах, вы обяжете нас искать жилье в деревне”.

Когда хозяин Рейвенсвуда собирался ответить, дверь зала распахнулась, и в комнату ворвался Калеб Болдерстоун.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XI.

Дай им вдоволь мяса, женщина, — половину курицы;

Если есть старые подгнившие сардины — их тоже отложите;

Это всего лишь небольшое новое помазание для них,

И острый лук, который портит вкус.

Паломничество любви.

Удар молнии, ошеломивший всех, кто находился в пределах слышимости, лишь пробудил смелый и изобретательный гений "цветка мажордома". Почти до того, как прекратился грохот, и хотя еще не было уверенности, стоит замок или рушится, Калеб воскликнул: “Хвала Небесам! это само идет в руки, как бутылка пива ”. Затем он запер кухонную дверь перед носом слуги Лорда-хранителя, который, как он заметил, возвращался с вечеринки у ворот и бормотал: “Как, черт возьми, он сюда попал? — но, черт возьми, может быть не все равно. Мизи, чего ты сидишь, трясешься и здороваешься в дымоходе? Иди сюда — или оставайся там, где стоишь, и крутись как можно громче; это то, к чему ты готов. Я говорю, старая дева, крутись— крутись — громче-громче, женщина; пусть джентльмены услышат тебя в зале. Я слышал тебя так же далеко, как басы, за меньшие деньги. И не лезь с этой посудой ...

И размашистым ударом он сбросил с полки несколько предметов из олова и фаянса. Он возвысил свой голос среди грохота, крича и ревя таким образом, что истерический ужас Мизи перед громом превратился в опасения, что ее старый товарищ по работе сошел с ума. “Он также испачкал "поросячьи потроха’ - единственное, что у нас осталось, чтобы приготовить молоко для супа, — и он пролил шляпный хит, который был на обед Хозяину. Помилуй, спаси нас, гаен старого человека чист и непорочен с громовержцем!”

“Придержи свой язык, ты, сука!” — воскликнул Калеб в порывистом и властном триумфе удачной изобретательности. “Теперь все готово - обед и прочее; ”громовержец" все приготовил одним хлопком в ладоши!"

- Старина, он немного сбился с пути, - сказала Мизи, глядя на него со смесью жалости и тревоги. - Я бы хотела, чтобы он когда-нибудь снова вернулся в хисселл.

“ Эй, ты, старый добряк, ” сказал Калеб, все еще ликуя от того, что ему удалось разрешить дилемму, которая казалась непреодолимой, - не пускай постороннего человека на кухню; клянусь, что громовержец спустился по дымоходу и испортил лучший обед, который ты когда—либо готовил: говядина— бекон, козлятина, жаворонок, зайчонок— дикая птица, оленина и еще много чего. Кладите его толстым слоем и не обращайте внимания на расходы. Я отправлюсь в Лос-Анджелес. Внесите путаницу, какую только сможете, но убедитесь, что не впускаете постороннего слугу ”.

Отдав эти распоряжения своему союзнику, Калеб направился в холл, но, остановившись, чтобы посмотреть через отверстие, которое время проделало в двери для удобства многих слуг подряд, и увидев положение мисс Эштон, у него хватило благоразумия сделать паузу, как для того, чтобы не усиливать ее тревогу, так и для того, чтобы привлечь внимание к своему рассказу о катастрофических последствиях грома.

Но когда он увидел, что дама пришла в себя, и услышал, что разговор зашел об удобствах и закусках, которые предлагал замок, он решил, что пришло время ворваться в комнату способом, описанным в предыдущей главе.

“Уиллавины! — Уиллавины! Такое несчастье постигло дом Рейвенсвудов, и я дожил до того, чтобы увидеть это.

- В чем дело, Калеб? - спросил его хозяин, в свою очередь несколько встревоженный. - обрушилась ли какая-нибудь часть замка?

“Замок фаан! нет, но это фаан сута, и ”громовержец" прошел прямо по кухонному коридору, и все это "лежит здесь", "там", как на землях лэрда Хот-поча; и с отважными почетными гостями, которых нужно развлекать (низкий поклон сэру Уильяму Эштону и его дочери), и в доме не осталось ничего, что можно было бы подать к обеду или даже на ужин, насколько я вижу!

“ Я очень верю тебе, Калеб, ” сухо сказал Рейвенсвуд. Тут Болдерстоун повернул к своему хозяину наполовину укоризненное, наполовину умоляющее лицо и, придвинувшись к нему, повторил: “Это не было серьезной подготовкой, но просто кое-что добавилось к обычному рациону вашей чести - небольшая накладка, как говорят в Лувре, — три блюда и фрукты”.

- Держи свой невыносимый вздор при себе, старый дурак! - сказал Рейвенсвуд, оскорбленный его назойливостью, но не зная, как возразить ему, не рискуя вызвать еще более нелепые сцены.

Калеб увидел свое преимущество и решил улучшить его. Но сначала, заметив, что слуга лорда-хранителя вошел в комнату и отдельно поговорил со своим хозяином, он воспользовался той же возможностью, чтобы шепнуть несколько слов на ухо Рейвенсвуду: “Придержи язык, ради всего святого, сэр; если мне доставляет удовольствие рисковать своей душой, рассказывая лису о чести семьи, это не твое дело; и если ты позволишь мне продолжать спокойно, я буду умерен в своем пиршестве; но если ты будешь мне противоречить, черт возьми, но я приготовлю тебе обед, достойный герцога!”

Рейвенсвуд, по правде говоря, счел за лучшее позволить своему назойливому дворецкому продолжать, и тот принялся перечислять на пальцах: “Ничего особенного... можно подать четырем почетным особам: первое блюдо — каплуны в белом бульоне, жареный козленок с беконом с благоговением; второе блюдо — жареные крабы в сливочном масле, телятина по—флорентийски; третье блюдо — тетеревятина — теперь ее подают в черном соусе с соте, — сливовый соус, — пирог, — фламбия, — и еще какие—нибудь сладости. конфитс — и это ”а“, — сказал он, видя нетерпение своего хозяина, — ”это просто "а" было", если не считать яблок и груш".

Мисс Эштон постепенно собралась с духом настолько, что обратила некоторое внимание на происходящее; и, наблюдая сдержанное нетерпение Рейвенсвуда, контрастировавшее со странной решительностью, с которой Калеб описывал свой воображаемый банкет, все это показалось ей настолько смешным, что, несмотря на все усилия сдержаться, она разразилась приступом неудержимого смеха, к которому присоединился ее отец, хотя и более сдержанно, и, наконец, сам хозяин Рейвенсвуда, хотя и сознавал, что шутка была за его счет. Их веселье — ибо сцена, которую мы читаем без особых эмоций, часто кажется зрителям чрезвычайно нелепой, — заставило старое хранилище снова зазвенеть. Они прекратили — они возобновили — они прекратили - они снова возобновили свои взрывы смеха! Калеб тем временем стоял на своем с серьезным, сердитым и презрительным достоинством, что значительно усилило насмешливость сцены и веселье зрителей.

Наконец, когда голоса и почти вся сила смеха иссякли, он воскликнул без всяких церемоний: “Черт побери, джентльмены! они завтракают так роскошно, что потеря лучшего ужина, который когда-либо готовила пэт Фингерс, делает их такими веселыми, как если бы это была лучшая шутка в "Джордже Бьюкенене". Если бы в ”ваймсе вашей чести" было так же мало, как в "Калебе Болдерстоуне", то менее щепетильный комок послужил бы вам для обсуждения столь серьезной темы ".

Прямое выражение негодования Калеба снова вызвало веселье в компании, что, кстати, он расценил не только как посягательство на достоинство семьи, но и как особое презрение к красноречию, с которым он сам подвел итог их предполагаемым потерям. “Описание ужина, - как он потом сказал Мизи, - от которого человек проголодался, а они сидели и смеялись над этим!”

- Но, - сказала мисс Эштон, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, - неужели все эти деликатесы настолько уничтожены, что невозможно собрать ни кусочка?

“Собрано, моя леди! что ты собрала из сута и осла? Вы можете спуститься со своего прилавка и заглянуть в нашу кухню — кухарка в ”трепещущих одеждах“ — повара с почтением готовят говядину, каплунов и белый бульон — флорентийский и фламинго, бекон — и "сладкие кондитерские изделия и приправы — вы их увидите", моя леди, — поправился он, - то есть, — вы ничего из этого сейчас не увидите, потому что кухарка, как и следовало ожидать, их приготовила; но вы увидите вкуснейшие блюда. белый бульон там, где он был пролит. Я обмакиваю в него пальцы, и на вкус он такой же кислый, как и все остальное; если это не эффект "громовержца", я знаю, что это такое. Этот джентльмен не мог не услышать звон наших тарелок, фарфора и серебра, когда мы приближались?

Слуга лорда-хранителя, хотя и был слугой государственного деятеля и, конечно, приучен сохранять невозмутимость при любых обстоятельствах, был несколько смущен этим обращением, на которое он ответил только поклоном.

— Я думаю, мистер Батлер, — сказал лорд-хранитель, который начал опасаться, что продолжение этой сцены в конце концов вызовет неудовольствие Рейвенсвуда, - я думаю, что, если вы уйдете на покой с моим слугой Локхардом - он много путешествовал и вполне привык к несчастным случаям и непредвиденным обстоятельствам любого рода, и я надеюсь, что вы сможете найти какой-нибудь способ восполнить их в этой чрезвычайной ситуации.

- Его честь кенс, — сказал Калеб, который, как бы безнадежен ни был в достижении желаемого, скорее, подобно резвому слону, умер бы в попытке, чем принял помощь брата по поручению, - его честь кенс считает, что мне не нужен советник, когда речь идет о чести дома.

“Я был бы несправедлив, если бы отрицал это, Калеб, “ сказал его хозяин, - но твое искусство заключается главным образом в том, чтобы приносить извинения, на которые мы можем рассчитывать не больше, чем на меню нашего потрясающего обеда. Теперь, возможно, талант мистера Локхарда может заключаться в том, чтобы найти какую-то замену тому, чего определенно нет и, по всей вероятности, никогда не было.

“ Вашей чести приятно пошутить, ” сказал Калеб, “ но я уверен, что ради войны, ради прогулки до Волчьей Надежды, я мог бы пообедать на сорок человек - нет, тамошний народ заслуживает обычая вашей чести. Я не стану отрицать, что они поступили опрометчиво в вопросе пошлины на яйца и масло”.

“Пойди посоветуйся вместе, - сказал Учитель. - спустись в деревню и сделай все, что в твоих силах. Мы не должны позволить нашим гостям остаться без угощения, чтобы спасти честь разоренной семьи. И вот, Калеб, возьми мою сумочку; я думаю, она окажется твоим лучшим союзником.

“ Кошелек! действительно, кошелек! - воскликнул Калеб, с негодованием выбегая из комнаты. - Что мне делать с кошельком вашей чести, клянусь вашим сердцем? Я надеюсь, нам не придется платить за наши услуги?”

Слуги вышли из зала; и не успела закрыться дверь, как лорд-хранитель начал извиняться за грубость своего веселья, а Люси - надеяться, что она не причинила боли или оскорбления добросердечному верному старику.

- Мы с Калебом оба должны научиться, мадам, с добрым юмором или, по крайней мере, терпеливо переносить насмешки, которые повсюду сопровождают бедность.

“ Вы несправедливы к себе, хозяин Рейвенсвуда, клянусь честью, - ответил его старший гость. “Я полагаю, что знаю о ваших делах больше, чем вы сами, и я надеюсь показать вам, что я заинтересован в них; и что— короче говоря, что ваши перспективы лучше, чем вы предполагаете. В то же время я не могу представить себе ничего более респектабельного, чем дух, который поднимается над несчастьем и предпочитает почетные лишения долгу или зависимости”.

То ли из боязни оскорбить деликатность, то ли пробудить гордость Хозяина, лорд-хранитель делал эти намеки с видом пугливой и нерешительной сдержанности и, казалось, боялся, что заходит слишком далеко, осмеливаясь коснуться, пусть и легкомысленно, такой темы, даже когда Хозяин сам завел ее. Короче говоря, его, казалось, одновременно подталкивало желание казаться дружелюбным и сдерживало опасение вторжения. Неудивительно, что Хозяин Рейвенсвуда, мало знакомый в то время с жизнью, должен был отдать должное этому непревзойденному придворному за большую искренность, чем, вероятно, можно было найти в десятке его актеров. Однако он сдержанно ответил, что он в долгу перед всеми, кто может быть о нем хорошего мнения; и, извинившись перед своими гостями, он покинул зал, чтобы устроить их развлечение так, как позволят обстоятельства.

Посоветовавшись со старой Мизи, мы без труда подобрали жилье для ночлега, поскольку выбор действительно был невелик. Хозяин сдал свои апартаменты в пользование мисс Эштон, и Мизи, некогда важная персона, одетая в черное атласное платье, которое некогда принадлежало бабушке Хозяина и появлялось на придворных балах Генриетты Марии, отправилась прислуживать ей в качестве камеристки. Затем он осведомился о Бакло и, узнав, что тот находится в раздевалке с егерями и несколькими товарищами, попросил Калеба зайти туда и рассказать ему, как он оказался на Волчьей скале; намекнуть ему, что было бы удобнее всего, если бы он смог найти постель в деревушке, поскольку старшего гостя обязательно нужно разместить в потайной комнате, единственной свободной спальне, которую можно приспособить для его приема. Хозяин не видел ничего трудного в том, чтобы провести ночь у камина в зале, завернувшись в свой походный плащ; и для шотландских слуг того времени, даже самого высокого ранга, нет, для молодых людей из семьи или общества, всегда было хорошо переночевать на любой щепотке чистой соломы или сухом сеновале.

Что касается остального, Локхард получил приказ своего хозяина принести немного оленины из гостиницы, и Калебу оставалось положиться на его смекалку ради чести своей семьи. Хозяин, действительно, во второй раз протянул свой кошелек, но так как он находился на виду у незнакомого слуги, дворецкий счел себя обязанным отказаться от того, за что у него чесались руки. “Неужели он не мог осторожно вложить его мне в руку?” - спросил Калеб. “Но его честь никогда не научится терпеть его продажу в сикканских делах”.

Тем временем Мизи, согласно общепринятому обычаю в отдаленных уголках Шотландии, предлагала незнакомцам продукты своей маленькой молочной фермы, “пока готовилось мясо получше”. А согласно другому обычаю, еще не совсем утратившему силу, поскольку шторм теперь перешел с подветренной стороны, Хозяин отнес Сторожа на вершину своей самой высокой башни, чтобы полюбоваться широким и необъятным видом и “притомиться к обеду”.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XII.

“Итак, сударыня, - сказал он, - вы не должны этого делать,

Если бы у меня не было ничего, кроме печени каплуна,

И от твоего белого хлеба ничего, кроме дрожи,

А после этого - жареная свиная голова

(Но я не знал, чтобы для меня ни один зверь не был мертв),

Тогда я испытал с тобой домашнее страдание”.

ЧОСЕР, "Летняя сказка".

Не без тайных опасений Калеб отправился в свою исследовательскую экспедицию. На самом деле, это было сопряжено с тройными трудностями. Он не осмеливался рассказать своему хозяину об оскорблении, нанесенном Бакло утром, просто ради чести семьи; он не осмеливался признаться, что слишком поспешил отказаться от кошелька; и, в-третьих, он несколько опасался неприятных последствий своей встречи с Хейстоном под впечатлением оскорбления и, вероятно, к тому времени также под воздействием немалого количества бренди.

Надо отдать ему справедливость, Калеб был смел, как лев, когда дело касалось чести семьи Рейвенсвудов; но он отличался той рассудительной отвагой, которая не находит удовольствия в ненужном риске. Это, однако, было второстепенным соображением; главное заключалось в том, чтобы скрыть бедность домашнего хозяйства в замке и оправдать его хвастовство тем уютом, который его ресурсы могли обеспечить без помощи Локхарда и без поставок от его хозяина. Для него это было таким же первостепенным делом чести, как и для великодушного слона, с которым мы уже сравнивали его, который, будучи перегружен работой, проломил себе череп в результате отчаянных усилий, которые он прилагал для выполнения своего долга, когда увидел, что ему на помощь приводят другого.

Деревня, к которой они теперь приближались, часто предоставляла попавшему в беду батлеру ресурсы в подобных чрезвычайных ситуациях, но в последнее время его отношения с ней сильно изменились.

Это была маленькая деревушка, тянувшаяся вдоль берега ручья, образованного впадением небольшого ручейка в море, и скрытая от замка, придатком к которому она была в прежние времена, уступом холма, образующим выступающий мыс. Он назывался Wolf's Hope (то есть Волчья гавань), и немногочисленные жители добывали себе скудное пропитание, нанимаясь на две или три рыбацкие лодки в сезон ловли сельди и контрабандой джина и бренди в зимние месяцы. Они оказывали своего рода наследственное уважение лордам Рейвенсвуда; но, несмотря на семейные трудности, большинство обитателей Вулфз-Хоуп ухитрились получить феодальные права на свои небольшие владения, свои хижины, конюшни и права общинности, так что они были освобождены от цепей феодальной зависимости и свободны от различных поборов, которыми шотландские землевладельцы того периода, сами пребывавшие в крайней бедности, имели обыкновение притеснять своих еще более бедных арендаторов под любым возможным предлогом или вообще без всякого предлога по своему желанию. В целом их можно было бы назвать независимыми, и это обстоятельство особенно раздражало Калеба, который имел обыкновение пользоваться над ними такой же неограниченной властью при взимании взносов, какой пользовались в прежние времена в Англии, когда “королевские поставщики, совершая вылазки из-под готической опускной решетки, чтобы закупать провизию с властью и прерогативой, а не за деньги, привозили домой награбленное на сотнях рынков и все, что можно было захватить в улетающей и скрывающейся стране, и складывали свою добычу в сотне пещер”.

Калеб любил это воспоминание и возмущался падением этой власти, которая в ничтожных масштабах имитировала огромные пожертвования, взимаемые феодальными монархами. И поскольку он наивно льстил себя мыслью, что ужасное правление и справедливое превосходство, которые возлагали на баронов Рейвенсвудов первостепенную и наиболее действенную заботу обо всех произведениях природы в радиусе пяти миль от их замка, только дремлют, а не покинули их навсегда, он время от времени пытался немного взбодрить память обитателей каким-нибудь мелким побором. Сначала жители деревушки подчинились им с большей или меньшей готовностью, ибо они так долго привыкли рассматривать нужды барона и его семьи как наличие титула, который должен быть предпочтительнее их собственного, что их действительная независимость не давала им немедленного ощущения свободы. Они напоминали человека, долгое время находившегося в оковах, который, даже находясь на свободе, ощущает в воображении хватку наручников, все еще сковывающих его запястья. Но за пользованием свободой быстро следует естественное осознание ее неприкосновенности, поскольку увеличенный в размерах заключенный, свободно используя свои конечности, вскоре избавляется от ощущения стеснения, которое они приобрели, когда были связаны.

Обитатели Вулфз-Хоуп начали роптать, сопротивляться и, наконец, решительно отказались подчиняться требованиям Калеба Болдерстоуна. Напрасно он напоминал им, что, когда одиннадцатый лорд Рейвенсвуд, прозванный шкипером из-за своего увлечения морскими делами, поощрял торговлю в их порту, построив пирс (бастион из грубо сложенных камней), который защищал рыбацкие лодки от непогоды, было решено, что он получит первую порцию масла после отела каждой коровы в баронстве, а первое яйцо, получившее название понедельничного, снесенное каждой курицей в каждый понедельник в году.

Фейары выслушали и почесали в затылках, кашлянули, чихнули, а когда их потребовали ответа, в один голос ответили: “Они не могли сказать” — универсальное убежище шотландского крестьянина, когда его заставляют признать утверждение, которое его совесть или, возможно, чувства и интересы склоняют его отрицать.

Калеб, однако, снабдил знатных людей Вулфз-Хоуп распиской о реквизиции масла и яиц, которые, как он утверждал, являлись задолженностью по вышеупомянутой субсидии, или любезной помощи, подлежащей выплате, как указано выше; и, намекнув, что он был бы не прочь дополнить то же самое товарами или деньгами, если им неудобно платить натурой, оставил их, как он надеялся, обсуждать способ расчета с этой целью. Напротив, они твердо решили сопротивляться поборам и были в нерешительности относительно способа обоснования своего сопротивления, когда бондарь, очень важная персона на рыбацкой станции и один из отцов-призывников деревни, заметил, “Что их куры наколачивали по нескольку монет в день для лордов Рэвенсвуда, и им пора было снова наколоть для тех, кто давал им насесты и ячмень”. Единодушная ухмылка означала согласие собрания. “И, - продолжал оратор, - если это ваша воля, я просто сделаю шаг в сторону Дэви Дингуолла, писателя, который приехал с Севера, чтобы поселиться у нас, и он исправит эту работу, я ручаюсь за него”.

Соответственно, был назначен день для проведения большого разговора в Wolf's Hope на тему требований Калеба, и с этой целью его пригласили в "Гамлет".

Он отправился с распростертыми объятиями и пустым желудком, надеясь наполнить один за счет своего хозяина, а другой - за свой собственный счет, за счет фейаров из Wolf's Hope. Но смерть его надеждам! когда он въехал на восточную окраину разбросанной деревни, ужасная фигура Дэви Дингуолла, хитрого, сухого, с жесткими кулаками, проницательного сельского адвоката, который уже выступал против семьи Рейвенсвуд и был главным агентом сэра Уильяма Эштона, промчалась с западной оконечности, оседлав кожаный чемодан, набитый уставами деревни, и надеясь, что он не заставил мистера Болдерстоуна ждать, “поскольку он был проинструктирован и полностью уполномочен платить или получать, компаундировать или компенсировать ущерб и , короче говоря, состариться в соответствии с соглашениями, уважающими все взаимные и какие бы то ни было неурегулированные претензии, принадлежащими достопочтенному Эдгару Рейвенсвуду, обычно называемому Хозяином Рейвенсвуда...”

- Достопочтенный Эдгар ЛОРД РЕЙВЕНСВУД, - произнес Калеб с большим ударением, ибо, хотя и сознавал, что у него мало шансов на преимущество в предстоящем конфликте, он был полон решимости не поступиться ни на йоту честью.

“В таком случае, лорд Рейвенсвуд, — сказал деловой человек, — мы не будем спорить с вами по поводу титулов вежливости, обычно называемых лордом Рейвенсвудом или хозяином Рейвенсвуда, наследственным владельцем земель и баронства Вулфз Крэг, с другой стороны, и Джону Уайтфишу и другим феодалам города Вулфз Хоуп в пределах вышеупомянутого баронства, с другой стороны”.

По печальному опыту Калеб сознавал, что с этим корыстным защитником он вел бы борьбу совсем по-другому, чем с самими отдельными фейарами, на чьи старые воспоминания, пристрастия и привычки мышления он мог бы повлиять сотней косвенных аргументов, к которым их заместитель представителя был совершенно нечувствителен. Тема дебатов подтвердила реальность его опасений. Напрасно он напрягал свое красноречие и изобретательность и собирал в одну кучу все аргументы, вытекающие из старинных обычаев и наследственного уважения, из добрых дел, совершенных лордами Рейвенсвуда общине Вулфз Хоуп в прежние дни, и из того, чего можно было ожидать от них в будущем. Писатель придерживался содержания своих фельетонов; он не мог этого видеть: этого не было в облигации. И когда Калеб, решив попробовать, что может сделать маленький дух, осудил последствия отказа лорда Рейвенсвуда от своей защиты в городе и даже намекнул, что использует активные меры возмездия, служитель закона усмехнулся ему в лицо.

“Его клиенты, ” сказал он, “ решили сделать все возможное для своего города, и он подумал, что у лорда Рейвенсвуда, раз уж он лорд, может быть достаточно забот, чтобы присматривать за собственным замком. Что касается любых угроз жестокого угнетения, на основании эмпирического опыта или фактически, как это называется в законе, он хотел бы, чтобы мистер Болдерстоун вспомнил, что новые времена были не такими, как старые; что они жили к югу от Форта и далеко от Хайлендс; что его клиенты думали, что способны защитить себя; но если они обнаружат, что ошибаются, они обратятся к правительству за защитой капрала и четырех красных мундиров, которые, - сказал мистер Дингуолл с усмешкой, - были бы вполне в состоянии обеспечить их от лорда Дингуолла. Рейвенсвуд и все, что он или его последователи могли бы сделать с помощью сильной руки”.

Если бы Калеб мог сосредоточить все молнии аристократизма в своих глазах, чтобы сразить насмерть этого презирающего верность и привилегии, он бы метнул их в его голову, невзирая на последствия. Как бы то ни было, он был вынужден повернуть обратно к замку; и там он оставался добрых полдня невидимым и недоступным даже для Майзи, запертый в своей особой темнице, где он сидел, начищая до блеска единственную оловянную тарелку и насвистывая “Мэгги Лаудер” шесть часов без перерыва.

Из-за этой злополучной реквизиции Калеб лишился всех ресурсов, которые можно было получить в Вулфз Хоуп и ее окрестностях, Эльдорадо, или Перу, откуда во всех предыдущих случаях крайней необходимости он мог получить некоторую помощь. Он действительно в некотором роде поклялся, что дьявол приберет его к рукам, если он когда-нибудь снова оставит отпечаток своей ноги на этой дамбе. До сих пор он держал свое слово; и, как ни странно, это отделение, как он и предполагал, в какой-то степени подействовало как наказание на непокорных феуаров. Мистер Болдерстоун был в их глазах человеком, связанным с высшим классом существ, чье присутствие обычно украшало их маленькие праздники, чьи советы они находили полезными во многих случаях и чьи связи делали их деревне своего рода честь. Заведение, по их признанию, “выглядело не так, как раньше и должно было выглядеть, поскольку мистер Калеб тщательно следил за замком; но, несомненно, что касалось яиц и масла, это было в высшей степени неразумным требованием, как справедливо заявил мистер Дингуолл”.

Так обстояли дела между сторонами, когда старый дворецкий, хотя для него это было желчью и полынью, оказался вынужден либо признаться перед незнакомым знатным человеком и, что было гораздо хуже, перед слугой этого незнакомца в полной неспособности Вулфз-Крэга приготовить обед, либо положиться на сострадание фейаров из "Надежды Уофла". Это было ужасное унижение; но необходимость была столь же властной и беззаконной. С этими чувствами он вышел на улицу деревни.

Желая как можно скорее отделаться от своего компаньона, он направил мистера Локхарда к раздевалке Лаки Сма-трэша, где шум, доносившийся от пирушек Бакло, Крейгенгельта и их компании, доносился с середины улицы, в то время как красный свет из окна пересиливал серые сумерки, которые уже сгущались, и отражался на куче старых кадок, бочонков и бочонков, сваленных в кучу на бондарном дворе по другую сторону улицы.

“ Если вам, мистер Локхард, ” сказал старый дворецкий своему спутнику, “ будет угодно пройти в раздевалку, откуда льется этот свет и где, насколько я понимаю, сейчас поют ‘Колд Кайл в Абердине’, вы можете выполнить поручение вашего хозяина насчет оленины, а я выполню свое по поводу постели Бакло, когда вернусь за остальными блюдами. Дело не в том, что оленина на самом деле нужна, - добавил он, удерживая своего коллегу за пуговицу, - чтобы украсить обед; но, как вы понимаете, в качестве комплимента охотникам; и, мистер Локхард, если они предложат вам выпить чего-нибудь, или чашу вина, или бокал бренди, вы поступите мудро, если примете это, на случай, если "громовержец" испортит нам жизнь в замке, в то время как этого следует опасаться.

Затем он позволил Локхарду удалиться и с тяжелой, как свинец, ногой, но с гораздо большей легкостью на сердце зашагал дальше по неравномерной улице разбросанной деревни, размышляя о том, на кого ему следует напасть первым. Ему было необходимо найти кого-то, для кого давнее признанное величие имело бы большее значение, чем недавняя независимость, и кому его заявление могло бы показаться актом высокого достоинства, сразу смягчающим и успокаивающим. Но он не мог припомнить обитателя столь устроенного разума. “Наш кейл тоже похож на коулд энью”, - подумал он, когда припев "Коулд Кейл в Абердине” снова достиг его ушей. Министр — он получил представление от покойного лорда, но они поссорились из-за денег; жена пивовара — она давно доверяла, и счет был уже оплачен, и, если этого действительно не требует достоинство семьи, было бы грехом огорчать вдову. Никто не был так способен — но, с другой стороны, никто, вероятно, не был менее готов — поддержать своего друга в данном случае, чем Гибби Гердер, уже упомянутый торговец кадками и бочонками, возглавивший восстание по поводу субсидий на яйца и масло. “Но, по-моему, бывает, что люди становятся на правильную сторону”, - процитировал Калеб про себя. “И однажды я имел несчастье сказать, что он всего лишь Джонни, недавно приехавший в наш город, и с тех пор карл питал к семье неприязнь. Но он женился на хорошенькой юной квиане, Джин Лайтбоди, дочери старого Лайтбоди, того, кто был хозяином Луп-Дайка; а старый Лайтбоди был женат на Мэрион, которая была примерно миледи в семье сорок лет назад. Я целый день дурачился с матерью Джин, и они говорят, что она ждет их. У карла есть Якобусы и георгиусы в придачу, любой мог бы до них добраться; и, конечно, это делает ему честь, которую он или его сообщники никогда не заслуживали от наших рук, этот нелюбезный самф; и если он проиграет из-за нас хоть что-то, он не продешевит: он может смело обойтись без этого. Поэтому, отбросив нерешительность и сразу же развернувшись на каблуках, Калеб торопливо зашагал обратно к дому бондаря, церемонно поднял щеколду и через мгновение оказался за “халланом”, или перегородкой, откуда он мог, никем не замеченный, осмотреть внутреннюю часть “но”, или кухонной квартиры, особняка.

Напротив печального зверинца в замке Волчья Скала в дымоходе "бондаря" с ревом бушевал огонь. Его жена, с одной стороны, в своих перламутровых платьях и рукавах для пудинга, добавляла последний штрих к своему праздничному наряду, в то время как она рассматривала очень красивое и добродушное лицо в разбитом зеркале, установленном на “бинке" (полках, на которых расставлены тарелки) для ее особого удобства. Ее мать, старая Лакки Луп-Дайк, “кэнти карлайн”, жившая в радиусе двадцати миль от нее, согласно единодушному сообщению “каммеров”, или сплетниц, сидела у камина во всем великолепии грограмского платья, ламмерских бус и чистого кокернони, попыхивая тугой трубкой табака и наблюдая за кухонными делами; зрелище более интересное для встревоженного сердца и жаждущих внутренностей унылого сенешаля, чем пышнотелая дама или кэнти Каммер на вышеупомянутом потрескивающем огне булькал огромный котел, или, скорее, казан, в котором дымилась говядина и браги; а перед ним вращались два вертела, которые вращал каждый из подмастерьев бондаря, сидевших в противоположных углах камина; на одном была четверть баранины, а на другом - жирный гусь и пара диких уток. Вид и запах такой изобильной земли почти полностью подняли настроение Калеба. Он на мгновение обернулся, чтобы осмотреть “бен”, или гостиную часть дома, и увидел зрелище, не менее трогавшее его чувства, — большой круглый стол, накрытый на десять или двенадцать персон, уставленный (по его собственным любимым выражениям) белоснежной скатертью, большие оловянные кувшины вперемешку с одним или двумя серебряными кубками, в которых, вероятно, было что-то достойное блеска их внешнего вида, чистые подносы, изящные ложки, ножи и вилки, острые, полированные и быстрые в действии, которые, по всей вероятности, не вызывали у него отвращения. разложите все на видном месте, как для особого праздника.

“Дьявол в торговом чане-куперничающий Карл!” - пробормотал Калеб с завистливым изумлением. - “Стыдно видеть, как такие, как они, с такой скоростью выпивают свою болтовню. Но если хоть что-то из этого веселого веселья не доберется до Волчьей Скалы этой ночью, меня зовут не Калеб Болдерстоун.

Приняв такое решение, он вошел в квартиру и со всей учтивостью поприветствовал мать и дочь. Волчий Утес был двором баронства, Калеб был премьер-министром в Волчьем утесе; и всегда было замечено, что, хотя субъект мужского пола, который платит налоги, иногда рычит на придворных, которыми они взимаются, упомянутые придворные, тем не менее, продолжают приветствовать прекрасный пол, для которого они обеспечивают светскую беседу по последнему слову моды. Таким образом, обе дамы сразу же бросились на шею старому Калебу, подставляя друг другу горло в знак приветствия.

“ Да, господа, мистер Болдерстоун, это вы? Один ваш вид - благо для сэра ина. Садитесь— садитесь; хозяин будет рад вас видеть — вы никогда в жизни не видели его таким занудой; но мы собираемся окрестить нашего малыша этой ночью, как вы, наверное, слышали, и, несомненно, вы останетесь и увидите таинство. Мы убили оленя, и один из наших парней ходил с ружьем по мху; раньше вы любили дичь.

— Нет, нет, милая, — сказал Калеб, - я просто зашел пожелать тебе радости, и я был бы рад поговорить с хозяином, но... - Он сделал движение, словно собираясь уйти.

“Этот негодяй тебе в компанию не годится”, - сказала пожилая дама, смеясь и крепко прижимая его к себе с непринужденностью, присущей их старым знакомым. - “Интересно, какое зло это может принести ребенку, если ты увидишь его в этих воротах?”

“ Но я очень спешу, хозяйка, ” сказал дворецкий, без особого сопротивления позволяя усадить себя на стул. “ А что касается еды, - он заметил, как хозяйка дома суетится, расставляя для него поднос, — что касается отсутствия еды в течение дня, мы там просто убиты с утра до вечера! Это постыдный эпикуризм, но это то, что мы получили от английских пудингов с рябиной ”. - Но, не обращайте внимания на английские пудинги из рябины, - сказал Лакки Лайтбоди. - Попробуйте наши пудинги, мистер Болдерстоун; есть кровяная колбаса и беляши; пробуйте, что вам больше нравится.

“ Вкус хороший, вкус превосходный, лучше и быть не может; но сам запах напоминает мне, что я недавно ужинал (верующий негодяй постился с рассвета). Но я не хотел бы оскорблять ваших хозяек, хозяйка; и, с вашего позволения, я заверну их в салфетку и съем к ужину дома, потому что мне надоели пирожные Майзи и всякая чепуха; вы знаете, сухопутные деликатесы понравились мне больше всего, Мэрион, и сухопутные девушки тоже (смотрит на жену бондаря). Ничуть, но она выглядит гораздо лучше, чем тогда, когда выходила замуж за Гилберта, а тогда она была самой красивой девушкой в нашем приходе. Но корова гаузи, славный теленок.

Женщины улыбнулись комплименту, адресованному каждая себе, и снова улыбнулись друг другу, пока Калеб заворачивал пудинги в полотенце, которое принес с собой, как драгун несет свою сумку с провизией, чтобы собрать все, что попадется ему на пути.

“ А какие новости в замке? что слышно от доброй жены.

“Новости! Самая потрясающая новость, которую вы когда-либо слышали — лорд-хранитель там, наверху, со своей прекрасной дочерью, он готов швырнуть ее милорду в голову, если тот не вырвет ее из его объятий; и я ручаюсь, что он пришьет наши старые земли Рейвенсвуд к подолу ее нижней юбки.

“ Эх! господа, да! — и вы с ней познакомитесь? и хорошенькая ли она? и какого цвета у нее волосы? и носит ли она рясу или рейтузик?” таковы были вопросы, которыми женщины засыпали дворецкого.

“ Привет! чтобы ответить на твои вопросы, требуется целый человек в день, а у меня едва хватает минуты. Где ”гудеман"?

- Пошли за священником, - сказала миссис Гердер, - драгоценный мистер Питер Байд-Бент, из Мосхеда; у честного человека ревматизм, он лежит в горах во время преследований.

“ Да! Виг и горец, не меньше! - сказал Калеб с раздражением, которое не смог подавить. “Я видел тот день, Лаки, когда достойный мистер Каффкушион и служебная книжка послужили бы тебе (пожилой даме) или любой другой честной женщине при подобных обстоятельствах”.

“ И это тоже правда, ” сказала миссис Лайтбоди, “ но что может сделать тело? Джин Мон бэйт поет свои псалмы и наяривает петушиный налет на ворота, которые нравятся гудеману, и не на другие ворота; потому что он хозяин в хейме, могу вам сказать, мистер Болдерстоун.

“Да, да, и снаряжением он тоже управляет?” - спросил Калеб, чьим проектам мужское правление не сулило ничего хорошего. - Илька не платит ни копейки, но, как видите, он оденет ее нарядно, как маргаритку, так что у нее нет причин жаловаться: где лучше, там и дешевле.

“ Привет, гудвайф, ” сказал Калеб, удрученный, но не обескураженный, “ ты не так вела своего гудемана; в стране илка есть свой айн-лаух. Я могу объединиться в банду. Я просто хотел зайти в ”гудеманс луг", чтобы услышать, как они там говорили на прощание, что Питер Панчен, который был бондарем королевских запасов в бирже Тиммеров в Лейте, мертв; поэтому я подумал, что, может быть, слово милорда лорду-хранителю послужило бы Гилберту; но поскольку он не здоров ...

“О, но вы могли бы задержать его приход”, - сказала дама. - Я, конечно, сказал этому парню, что ты желал ему добра, но он ловит зазывалу на каждом мало-мальски красноречивом слове.

- О, боже, я останусь до последней минуты, насколько смогу.

“ Итак, ” сказала красивая молодая супруга мистера Гердера, “ вы считаете, что эта мисс Эштон обаятельна? Верно, и ей следовало бы позаботиться о нашем юном лорде с лицом, руками и седлом на его коне, который мог бы стать королевским сыном. Знаете ли вы, мистер Болдерстоун, что он всегда сердито поглядывает на мое окно, когда собирается прокатиться по городу? Поэтому я имею право знать, какой он, такой же крепкий, как и все мое тело”.

“ Я прекрасно это знаю, - сказал Калеб, - потому что я слышал, как его светлость говорил, что у жены бондаря самый черный глаз во всем баронстве; и я сказал: "Хорошо, пусть так и будет, милорд, потому что до нее это был глаз ее матери, насколько я знаю на свой счет’. А, Мэрион? Ha, ha, ha! Ах! это были веселые деньки!”

“ Не смей, старая карла, ” сказала пожилая дама, “ говорить глупости молодежи. Но, Жан-фи, женщина, ты что, не слышишь, как ребенок здоровается? Я ручаюсь, что этот унылый вейд снова не вернулся.

Мать и бабушка вскочили и умчались, толкая друг друга на бегу, в какой-то отдаленный угол многоквартирного дома, где был спрятан юный герой вечера. Когда Калеб увидел, что берег довольно чист, он взял понюшку бодрящего табаку, чтобы укрепить свое решение.

“Каков будет мой бросок, - подумал он, - если кто-нибудь из Байд-Бента или Гердера попробует сегодня вечером эту брошку из дикой птицы”; а затем, обращаясь к старшему тернспиту, мальчику лет одиннадцати, и вкладывая ему в руку пенни, он сказал: “Вот тебе два пенни, дружище; отнеси этот цветок миссис Сма'траш и прикажи ей наполнить мою мельницу снедью, а я тем временем переверну для тебя брошку; и она даст тебе джин”. -хлебушек перекуси за свои старания“.

Как только старший мальчик отправился выполнять это поручение, Калеб, серьезно и пристально глядя в лицо оставшемуся вертелу, снял с огня вертел с дичью, приготовление которой он взял на себя, нахлобучил шляпу на голову и решительно зашагал прочь с ней, он остановился у дверей раздевалки только для того, чтобы сказать в нескольких кратких словах, что мистеру Хейстону из Бакло не следует рассчитывать на ночлег в замке в этот вечер.

Если это сообщение было передано Калебом слишком кратко, то в устах домовладелицы из пригорода оно превратилось в абсолютную грубость; и Бакло, как мог бы быть более спокойный и умеренный человек, пришел в ярость. Капитан Крейгенгельт под единодушные аплодисменты всех присутствующих предложил накормить старого лиса (имея в виду Калеба), прежде чем он доберется до укрытия, и завернуть его в одеяло. Но Локхард властным тоном намекнул слугам своего хозяина и слугам лорда Биттлбрейнса, что малейшая дерзость по отношению к хозяину дома Рейвенсвуда нанесет сэру Уильяму Эштону величайшее оскорбление. Сказав это таким образом, чтобы предотвратить любую агрессию с их стороны, он покинул трактир, взяв с собой двух слуг, нагруженных провизией, какую только смог раздобыть, и догнал Халева как раз в тот момент, когда тот миновал деревню.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XIII.

Должен ли я что-нибудь предпринять по отношению к тебе?  Это правда, что я умолял сейчас;

И что еще хуже, я украл доброту;

И, что хуже всего, я заблудился в этом.

Остроумие без денег.

Лицо маленького мальчика, единственного свидетеля нарушения Калебом законов собственности и гостеприимства одновременно, составило бы хорошую картину. Он сидел неподвижно, как будто стал свидетелем каких-то призрачных явлений, о которых, как он слышал, рассказывали зимним вечером; и поскольку он забыл о своем долге и оставил свой вертел неподвижным, он усугубил несчастья вечера тем, что позволил баранине подгорать черной, как уголь. Впервые он был выведен из транса изумления сердечным подзатыльником, нанесенным дамой Лайтбоди, которая, в каких бы других отношениях она ни соответствовала своему имени, была женщиной сильной личности и искусной в обращении со своими руками, что, как говорят некоторые, ее покойный муж знал себе цену.

- В каком гараже ты позволил жареному подгореть, ты, никчемный клерк?

“Я не знаю”, - сказал мальчик.

- И где же этот злополучный парень, Джайлс?

“Я не знаю”, - всхлипнул изумленный рассказчик.

“ А где мистер Болдерстоун? — и наконец, и во имя совета и церковной сессии я должен спросить вас, где брошь с дичью?” Когда вошла миссис Гердер и присоединилась к восклицаниям своей матери, крича в одно ухо, в то время как старая леди заглушала другое, им удалось так сильно сбить с толку несчастного мальчишку, что он некоторое время вообще не мог рассказывать свою историю, и только когда вернулся старший мальчик, истина начала доходить до их сознания.

- Ну, господа! - воскликнула миссис Лайтбоди. - Что вы подумали о Калебе Болдерстоуне, играющем старого знакомого в роли плиски!

“ Ох, как он устал! ” воскликнула супруга мистера Гердера. “ и что же мне сказать хозяину? Он размозжит мне мозги, если в ’Надежде Волка” не было другой женщины.

“Эй, глупый квин, - сказала мать. - нет, нет, дело дошло до макла, но до этого тоже не дошло; если он размозжит тебе мозги, он размозжит и мне, и я заставлю тех, кто лучше его, отойти в сторону. Хэндс-афф - это честная игра; мы не должны обращать внимания на небольшие промахи ”.

Топот лошадей возвестил о прибытии бондаря со священником. Не успели они спешиться, как направились к кухонному очагу, потому что вечер после грозы выдался прохладным, а в лесу было мокро и грязно. Молодая домохозяйка, сильная в своем воскресном платье и биггонетах, встала на пути первой атаки, в то время как ее мать, подобно ветеранскому подразделению римского легиона, оставалась в тылу, готовая поддержать ее в случае необходимости. Обе надеялись оттянуть раскрытие случившегося — мать, встав своей суетливой персоной между мистером Гердером и огнем, и дочь, благодаря чрезвычайной сердечности, с которой она приняла священника и своего мужа, и тревожным опасениям, которые она выразила, как бы они не “попали в котел”. “Колд!” угрюмо процитировал мужа, поскольку он не принадлежал к тому классу лордов и повелительниц, жены которых являются их наместницами: “Я думаю, нам не поздоровится, если вы не пустите нас в огонь”.

С этими словами он прорвался через обе линии обороны; и поскольку он внимательно следил за всем своим имуществом, он с первого взгляда заметил отсутствие вертела с его пикантной начинкой. “Какого черта, женщина...”

- Тьфу, как мне не стыдно! - воскликнули обе женщины. - и перед мистером Байд-Бент!

— Я осужден, - сказал бондарь, - но...

“Произносить на устах имя великого врага наших душ”, - сказал мистер Байд-Бент—

- Я осужден, - сказал бондарь.

“ ... Подвергаем себя его искушениям, — продолжал преподобный наставник, - и приглашаем или, в некотором роде, принуждаем его оставить другие свои связи с несчастными людьми и прислуживать тем, в чьей речи часто встречается его имя”.

“ Ну, ну, мистер Бид-Бент, может ли человек сделать что-нибудь еще, кроме как терпеть упреки? - но позвольте мне спросить женщин, - сказал бондарь, - для чего они приготовили дичь перед нашим приходом?

— Они разбиты, Гилберт, — сказала его жена. — Но... но несчастный случай...

“ Какой несчастный случай? ” спросил Гердер, сверкнув глазами. “ Надеюсь, я не приду за ними? Э-э?

Его жена, которая благоговела перед ним, не осмелилась ответить, но ее мать поспешила поддержать ее, расставив руки так, словно при следующем ответе они собирались стать кимбо. - Я отдал их своему знакомому, Гибби Гердеру; и что теперь?

От избытка ее уверенности Гердер на мгновение онемел. “ И ТЫ подал дичь, лучшее завершение нашего ужина в честь крещения, своему другу, старый рудас! И как бы ЕГО звали, скажите на милость?

— Достойный мистер Калеб Болдерстоун - фрейр Вулфз Крэг, - быстро ответила Марион, готовая к битве.

Гнев Гердера пересилил всякую сдержанность. Если и было какое-то обстоятельство, которое могло усилить негодование, которое он испытывал, так это то, что это экстравагантное пожертвование было сделано в пользу нашего друга Калеба, к которому по причинам, известным читателю, он питал решительную неприязнь. Он поднял свой жезл для верховой езды на старшую надзирательницу, но она стояла твердо, взяв себя в руки, и бесстрашно размахивала железным половником, которым только что “обжаривала” (Anglice, поливая) жаркое из баранины. Оружие у нее, конечно, было лучше, а рука не самой слабой из двух; так что Гилберт счел за лучшее напасть на свою жену, которая к этому времени разразилась чем-то вроде истерического хныканья, что очень тронуло священника, который на самом деле был самым простым и добросердечным созданием на свете. “ А ты, бездомная нефритка, будешь сидеть спокойно и смотреть, как мое имущество отдают праздному, пьяному, нечестивому, изъеденному червями слуге, только потому, что он бьет глупую старую жену бесполезными ножницами и каждое слово на вес золота? Я представлю тебя как гуда ...”

Тут священник вмешался, как голосом, так и действиями, в то время как дама Лайтбоди бросилась к своей дочери и взмахнула половником.


- Разве я не должен наказывать свою жену? - с негодованием воскликнул бондарь.

“Вы можете наказывать свою бывшую жену, если хотите, ” ответила дама Лайтбоди, “ но вы никогда и пальцем не прикоснетесь к моей дочери, и пусть вас поймают”. “ Как вам не стыдно, мистер Гердер! - воскликнул священник. - Вот уж чего я никак не ожидал от вас увидеть, так это того, что вы даете волю своим греховным страстям по отношению к своим близким и дорогим вам людям, да еще в эту ночь, когда вы призваны к исполнению самого торжественного долга христианского родителя; и ’для чего? Ради избытка земных удобств, столь же бесполезных, сколь и ненужных.

“ Никчемный! ” воскликнул бондарь. “Лучшая гусыня никогда не ходит по стерне; две более изящные дикие утки никогда не поливают перышко”.

“Будь по-твоему, сосед, ” возразил священник, - но посмотри, какие излишества еще вертятся у тебя в камине. Я видел день, когда десять лепешек, лежащих на этой доске, были бы приемлемым лакомством для стольких же людей, которые голодали на холмах, болотах и в пещерах земли ради Евангелия”.

“И это-то меня больше всего и раздражает”, - сказал бондарь, стремясь вызвать у кого-нибудь сочувствие к его не совсем беспричинному гневу. - “Если бы дело касалось только страдающего санта или только тела авы, но этот грабитель, лживый, угнетающий негодяй-тори, который участвовал в порочном отряде ополчения, когда им командовал против сантов на Босуэлском бриге старый тиран Аллан Рейвенсвуд, который на своем месте, я бы меньше возражал против этого. Но отдать главные роли в пиршестве таким, как он ... !

“Здорово, Гилберт, ” сказал священник, “ и разве ты не видишь в этом высокого суждения? Не видно, чтобы потомки праведников просили милостыню у себя на хлебе: подумайте о сыне могущественного угнетателя, которому приходится содержать свою семью за счет вашей полноты ”.

“И, кроме того, - добавила жена, - это было и не для лорда Рейвенсвуда, потому что он мог слышать только слова тела: это было сделано для того, чтобы развлечь лорда-хранителя, как они его называли, вон там, на Волчьей скале”.

- Сэр Уильям Эштон на Волчьей скале! - воскликнул изумленный мастер обручей и шестов.

- И рука с перчаткой от лорда Рейвенсвуда, - добавила дама Лайтбоди.

“Конченый идиот! этот старый, клеверный снекдрайвер, который показывает тебе луну, сделан из зеленого сыра. Лорд-хранитель и Рейвенсвуд! они кошка и собака, заяц и гончая.

- Говорю вам, они муж и жена, и поживают лучше, чем некоторые другие, - возразила теща. — Да, Питер Панчен, купер из королевских запасов, умер, и это место нужно заполнить, и...

“Будьте добры вести нас, придержите свои болтливые языки!” — сказал Гердер, поскольку мы должны отметить, что это объяснение прозвучало как подхват двух голосов, и дама помоложе, очень воодушевленная таким поворотом дискуссии, подхватила и повторила более высоким тоном слова так же быстро, как их произносила ее мать.

“Продавщица не говорит ничего, кроме правды, мейстер”, - сказал бригадир Фермера, подошедший во время драки. - Я видел, как слуги Лорда-Хранителя пили и водили “цветок” у Лакки Сма'Траша, прощай, цветок.

- А их хозяин наверху, на Волчьей скале? - спросил Гердер.

“Да, это он”, - ответил его доверенный человек.

-А друзья с Рейвенсвудом?

“Это похоже на сэя, - ответил бригадир, - раз он с ним мирится”.

- И Питер Панчен мертв?

“ Да, да, наконец-то Пунш просочился наружу, старина карл, ” сказал бригадир. “ В свое время через него пропустили разве что капельку бренди. Но что касается броши и дичи, то седла на вашей кобыле пока нет, хозяин, и я мог бы последовать за ней и вернуть ее, потому что мистер Болдерстоун еще недалеко от города.

“Сделай это, Уилл; и иди сюда, я скажу тебе, что делать, когда ты заберешь его”.

Он освободил женщин от своего присутствия и дал Уиллу свои личные инструкции.

- Как мило, - сказала теща, когда бондарь вернулся в квартиру, - посылать невинного паренька за вооруженным человеком, когда вы знаете, что мистер Болдерстоун всегда носит рапиру и в придачу еще и кинжал.

“Я надеюсь, - сказал министр, - что вы хорошо обдумали то, что сделали, чтобы не послужить причиной раздора, о котором я считаю своим долгом сказать: тот, кто допускает материю, хотя сам и не наносит ударов, никоим образом не является невиновным”.

“ Никогда не ерошьте бороду, мистер Байд-Бент, ” ответил Гердер. “ Здесь, между женами и министрами, они не могут перевести дух. Я лучше всех умею переворачивать айн-бисквит. Джин, подай ужин и не беспокойся об этом.

И больше он не упоминал об этом недостатке в течение вечера.

Тем временем надсмотрщик, оседлав коня своего хозяина и получив его особые приказания, быстро пустился в погоню за мародером Калебом. Можно себе представить, что этот персонаж не задержался на этом пути. Он прервал даже свою горячо любимую болтовню, чтобы поторопиться, и только заверил мистера Локхарда, что велел жене поставщика несколько раз перевернуть дичь перед огнем на случай, если у Мизи, которая была так сильно встревожена раскатами грома, не будет кухонной решетки в полном блеске. Тем временем, сославшись на необходимость как можно скорее оказаться на Волчьей скале, он двинулся дальше так быстро, что его спутники едва поспевали за ним. Он уже начал думать, что спасся от погони, поднявшись на вершину возвышенности, отделяющей Волчий Утес от деревни, когда услышал отдаленный топот лошади и голос, который время от времени выкрикивал: “Мистер Калеб, мистер Болдерстоун, мистер Калеб Болдерстоун, поприветствуйте меня!

Можно с уверенностью сказать, что Калеб не спешил отвечать на вызов. Сначала он не хотел принимать это близко к сердцу и заявил своим товарищам, что это всего лишь эхо ветра; затем он сказал, что ради этого не стоит останавливаться; и, наконец, неохотно остановившись, когда фигура всадника показалась в вечерних сумерках, он вложил всю свою душу в задачу защиты своей добычи, принял достойную позу, выставил косу, которая в его руках могла бы со своей тяжестью показаться и копьем, и щитом, и твердо решил скорее умереть, чем отдать ее.

Каково же было его удивление, когда бригадир бондаря подъехал верхом и, обращаясь к нему с уважением, сказал ему: “Его хозяин был очень огорчен, что его не было, когда он приехал к себе домой, и сокрушался, что не смог задержаться на обеде в честь крещения; и что он позволил себе прислать немного мешковины и бутылку бренди, поскольку он знал, что в замке гости и что они ничего не приготовили”.

Я где-то слышал историю о пожилом джентльмене, которого преследовал медведь, вырвавшийся из намордника, до полного изнеможения. В порыве отчаяния он обернулся к Бруину и поднял свою трость; при виде которой инстинкт дисциплины возобладал, и животное, вместо того чтобы разорвать его на куски, встало на задние лапы и немедленно начало тасовать сарабанду. Не меньшим радостным удивлением старшего, полагавшего, что находится в крайней опасности, от которой он был таким неожиданным образом избавлен, было удивление нашего замечательного друга Калеба, когда он обнаружил, что преследователь намеревался увеличить свою добычу, вместо того чтобы лишить его ее. Однако он мгновенно обрел свободу действий, как только бригадир, наклонившись со своей клячи, где он сидел, примостившись между двумя бочонками, прошептал ему на ухо: “Если бы можно было донести до них хоть что-нибудь о заведении Питера Панчона, Джон [Гибби] Гердер предложил бы это хозяину Рэвенсвуда получше, чем пару новых перчаток; и что ему было бы приятно поговорить с мистером Болдерстоуном по этому поводу, и он нашел бы его податливым, как ива в обручем”. а"этого он мог бы от него пожелать".

Калеб выслушал все это, не дав никакого ответа, кроме как от всех великих людей, начиная с Людовика XIV. ниже, а именно: “Мы посмотрим на это”; а затем добавил вслух, в назидание мистеру Локхарду: “Ваш хозяин вел себя с подобающей вежливостью и вниманием, разнося спиртные напитки, и я не премину должным образом доложить об этом милорду Рейвенсвуду. И, мой мальчик, - сказал он, - ты можешь ехать дальше, в замок, и если никто из слуг не вернется, хотя этого следует опасаться, поскольку они делают это день и ночь, когда их не видно, ты можешь поместить их в сторожку привратника, которая находится по правую руку от главного входа; привратнику разрешено навестить своих друзей, если ты не встретишь никого, кто мог бы тебя направить.

Бригадир, получив приказ, поехал дальше; и, поставив бочки в заброшенную и полуразрушенную сторожку привратника, он вернулся, никем не вызванный. Выполнив таким образом поручение своего хозяина и сняв шляпу перед Халебом и его компанией, когда он проходил мимо них по пути в деревню, он вернулся, чтобы принять участие в праздновании крещения.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XIV.

Как под звуки горна осеннего бриза,

Разнообразные и расплывчатые сухие листья кружатся в танце;

Или, из кладовой, на переносном эфире,

Мякина отлетает в сторону от провеянного зерна;

Такой расплывчатый, такой коварный, под дыханием небес,

От их фиксированной цели ведут советы смертных.

Аноним.

МЫ покинули Калеба Болдерстоуна в состоянии крайнего триумфа от успеха его различных достижений в честь дома Рейвенсвудов. Когда он собрал и расставил по местам всевозможные блюда, оказалось, что более королевской провизии в Волчьем Утесе не видели со времен поминок его покойного хозяина. Велика была слава слуги, когда он “украсил” старый дубовый стол чистой скатертью и расставил на нем оленину в карбонаде и жареную дичь, время от времени поглядывая, как бы в упрек недоверчивости своего хозяина и его гостей; и в тот вечер Локхарда потчевали множеством историй, более или менее правдивых, о древнем величии Волчьего Утеса и власти его баронов над окрестностями.

“Вассал едва ли держал в руках теленка или ягненка, пока не спросит сначала, согласен ли лорд Рэвенсвуд принять их; а в те дни они были обязаны спрашивать согласия лорда, прежде чем жениться, и об этом праве они рассказывают веселые истории не хуже других. И хотя, - сказал Калеб, - нынешние времена не похожи на старые времена, когда власть имела свое право, все же это правда, мистер Локхард, и вы, возможно, отчасти заметили, что мы, члены дома Рейвенсвудов, всеми справедливыми и законными усилиями нашей баронской власти стараемся поддерживать должную и подобающую связь между настоятелем и вассалом, в то время как существует некоторая опасность впасть в запустение из-за всеобщей распущенности в нынешние несчастливые времена.

“ Гм! ” сказал мистер Локхард. “ И если мне будет позволено поинтересоваться, мистер Болдерстоун, скажите на милость, вы находите своих людей вон в той деревне сговорчивыми? ибо я должен сказать, что в замке Рейвенсвуд, который теперь принадлежит моему хозяину, лорду-хранителю, вы оставили после себя не самых сговорчивых арендаторов.

-Ах! но, мистер Локхард, - возразил Калеб, - вы должны учитывать, что произошла смена хозяев, и старый лорд может ожидать, что они сменятся, когда новоприбывший не сможет ничего сделать. Они были суровыми и капризными людьми, арендаторы Рейвенсвуда, и им было тяжело жить, когда они не знали своего хозяина; и если ваш хозяин свел их с ума, вся страна их не усмирит ”.

- Право, - сказал мистер Локхард, - в таком случае, я думаю, самым мудрым для нас было бы заключить брак между вашим юным лордом и нашей очаровательной юной леди, которая там до свидания; и сэр Уильям мог бы просто пришить ваше старое баронство к рукаву ее платья, а другое он мог бы выудить у кого-нибудь другого, такая уж у него голова.

Калеб покачал головой. “ Хотел бы я, — сказал он, - хотел бы я, чтобы это дало ответ, мистер Локхард. Есть старые пророчества об этом доме, которые я бы очень хотел увидеть исполненными с моим старым другом, который уже повидал немало зла ”.

“ Тьфу! не обращай внимания на фрейтса, - сказал его брат батлер. - Если бы молодым людям что-то нравилось, из них получилась бы очаровательная пара. Но, по правде говоря, в нашем зале сидит леди -нойк, маун приложила к этому руку так же хорошо, как и к любой другой работе. Но нет ничего плохого в том, чтобы выпить за их здоровье, и я налью миссис Мизи чашечку ”канарейки мистера Гердера".

Пока они таким образом развлекались на кухне, компания в холле была занята не менее приятным делом. Как только Рейвенсвуд решил оказать лорду-хранителю такое гостеприимство, какое только мог предложить, он счел своим долгом принять открытый и учтивый вид довольного хозяина. Часто замечалось, что когда человек начинает с того, что разыгрывает персонажа, он часто заканчивает тем, что принимает его всерьез. В течение часа или двух Рейвенсвуд, к собственному удивлению, оказался в положении человека, который откровенно делает все возможное, чтобы развлечь желанных и почетных гостей. Насколько эта перемена в его расположении духа была обусловлена красотой и простотой мисс Эштон, готовностью, с которой она приспосабливалась к неудобствам своего положения; насколько плавной и правдоподобной беседой лорда-хранителя, замечательно одаренного теми словами, которые покоряют слух, пусть догадывается изобретательный читатель. Но Рейвенсвуд не был равнодушен ни к тому, ни к другому.

Лорд-хранитель был опытным государственным деятелем, хорошо знакомым с дворами и кабинетами министров и близко знакомым со всеми различными поворотами государственных дел в последние насыщенные событиями годы 17 века. Исходя из собственных знаний, он мог говорить о людях и событиях так, что это не могло не привлечь внимания, и обладал особым искусством, никогда не произнося ни слова, которое давало бы обязательства, в то же время убеждать слушателя, что он говорит без малейшей тени скрупулезной осторожности или скрытности. Рейвенсвуд, несмотря на свои предубеждения и реальные основания для негодования, слушая его, почувствовал себя одновременно забавным и наставленным, в то время как государственный деятель, чьи внутренние переживания поначалу так сильно препятствовали его попыткам заявить о себе, теперь вновь обрел всю непринужденность и беглость красноречия юриста самого высокого класса.

Его дочь говорила мало, но улыбалась; и то, что она говорила, свидетельствовало о покорной мягкости и желании доставить удовольствие, что для такого гордого человека, как Рейвенсвуд, было более очаровательным, чем самое блестящее остроумие. Прежде всего, он не мог заметить, что, то ли из благодарности, то ли по каким-то другим мотивам, он сам, в своем пустынном и необорудованном зале, был таким же объектом почтительного внимания своих гостей, каким был бы, окруженный всеми приборами и средствами гостеприимства, подобающими его высокородию. Все недостатки оставались незамеченными, а если и не ускользали от внимания, то только для того, чтобы похвалить заменители, которые Калеб изобрел, чтобы восполнить недостаток обычных удобств. Там, где улыбка была неизбежна, она была очень добродушной и часто сопровождалась каким-нибудь хорошо продуманным комплиментом, чтобы показать, как высоко гости ценят достоинства своего благородного хозяина, как мало они думают о неудобствах, которыми их окружают. Я не уверен, что гордость оттого, что благодаря его личным заслугам все невзгоды судьбы оказались перевешенными, не произвела такого благоприятного впечатления на надменное сердце хозяина Рейвенсвуда, как разговор отца и красота Люси Эштон.

Настал час отдыха. Смотритель и его дочь удалились в свои апартаменты, которые были “оформлены” более должным образом, чем можно было ожидать. Делая необходимые приготовления, Мизи действительно воспользовалась помощью сплетницы, которая приехала из деревни с исследовательской экспедицией, но была задержана Калебом и втянута в вечернюю рутину по дому; так что вместо того, чтобы вернуться домой и описать наряд и внешность величественной молодой леди, она оказалась вынужденной принимать активное участие в домашнем хозяйстве Волчьего Утеса.

Согласно обычаю того времени, хозяин Рейвенсвуда проводил лорда-хранителя в его покои, сопровождаемый Калебом, который со всеми церемониями, подобающими восковым факелам, поставил на стол две сальные свечи в грубых рамах, какими в те дни пользовались только крестьяне, скрепленные жалкими проволочными зажимами, служившими подсвечниками. Затем он исчез и вскоре появился с двумя глиняными кувшинами (фарфором, по его словам, мало пользовались со времен миледи), один из которых был наполнен канареечным вином, другой - бренди. “Канареечный мешок”, не обращая внимания на вероятность обнаружения, заявил он, пролежал двадцать лет в подвалах Вулфс—Крэга, "хотя не ему было выступать перед их благородиями; бренди - это был хорошо приготовленный напиток, мягкий, как мед, и крепкий, как Сэмпсон; он находился в доме с тех самых пор, как достопамятный пир, во время которого старый Миклстоб был убит на верхней ступеньке лестницы Джейми из Дженклебра, за честь достопочтенной леди Мьюиренд". , который был в некотором роде союзником семьи; тем не менее ...

“Но, чтобы покончить с этим делом, мистер Калеб, - сказал Сторож, - может быть, вы окажете мне любезность и дадите кувшин воды”.

- Боже упаси вашу светлость пить воду в этой семье, - ответил Калеб, - к позору столь благородного дома!

“Тем не менее, если у его светлости есть прихоть, - сказал Хозяин, улыбаясь, - я думаю, вы могли бы потакать ему; ибо, если я не ошибаюсь, здесь не так давно пили воду, и к тому же с большим удовольствием”.

- Конечно, если у его светлости есть фантазия, — сказал Калеб, возвращаясь с кувшином “чистого элемента”, — Он вряд ли где—нибудь найдет такую воду, какую берут из колодца на Волчьей скале; тем не менее...

- Тем не менее, мы должны оставить лорда-хранителя почивать в нашей бедной комнате, - сказал хозяин Рейвенсвуда, прерывая своего словоохотливого слугу, который немедленно повернулся к двери с глубоким почтением, готовый проводить своего хозяина из потайной комнаты.

Но лорд-хранитель помешал отъезду своего воинства.— - Мне нужно сказать всего одно слово хозяину Рейвенсвуда, мистер Калеб, и я думаю, он извинит вас за ожидание.

Со вторым почтением, более низким, чем первое, Калеб удалился, а его хозяин застыл неподвижно, с немалым смущением ожидая, чем завершатся события дня, полного неожиданных происшествий.

- Хозяин Рейвенсвуда, - сказал сэр Уильям Эштон с некоторым смущением, - надеюсь, вы слишком хорошо понимаете христианский закон, чтобы позволить солнцу закатиться над вашим гневом.

Учитель покраснел и ответил: “В тот вечер у него не было возможности исполнить долг, возложенный на него его христианской верой”.

“Я бы думал иначе, - сказал его гость, - принимая во внимание различные споры и тяжбы, которые, к несчастью, возникали чаще, чем это было желательно или необходимо, между покойным достопочтенным лордом, вашим отцом и мной”.

- Я бы хотел, милорд, - сказал Рейвенсвуд, взволнованный подавляемыми эмоциями, - чтобы упоминание об этих обстоятельствах прозвучало где угодно, только не под крышей моего отца.

“Я бы оценил деликатность этого обращения в другое время, - сказал сэр Уильям Эштон, - но сейчас я должен продолжить то, что хочу сказать. Я слишком много страдал в душе из-за ложной деликатности, которая мешала мне искренне просить о том, о чем я действительно часто просил, о личном общении с вашим отцом: это могло бы предотвратить большие душевные страдания для него и для меня ”.

- Это правда, - сказал Рейвенсвуд после минутного раздумья. - Я слышал, как мой отец говорил, что ваша светлость предложили мне личную встречу.

“ Сделал предложение, мой дорогой учитель? Я действительно сделал это предложение; но мне следовало просить, умолять, умолять об этом. Мне следовало бы сорвать завесу, которую заинтересованные лица натянули между нами, и показать себя такой, какая я есть, готовой пожертвовать значительной частью даже своих законных прав, чтобы примирить чувства, столь естественные, какими, надо признать, были его чувства. Позволь мне сказать за себя, мой юный друг, ибо так я буду называть тебя, что, если бы мы с твоим отцом провели вместе то время, которое моя удача позволила мне провести сегодня в твоем обществе, возможно, страна все еще наслаждалась бы одним из самых респектабельных представителей своей древней знати, и я был бы избавлен от боли враждебного расставания с человеком, общим характером которого я так восхищался и почитал ”.

Он приложил носовой платок к глазам. Рейвенсвуд тоже был тронут, но молча ждал продолжения этого необычного сообщения.

“Необходимо, - продолжал лорд-хранитель, - и правильно, чтобы вы поняли, что между нами было много разногласий, в которых, хотя я и считал правильным точное подтверждение моих законных прав постановлением суда, все же в мои намерения никогда не входило выходить за рамки справедливости”.

“ Милорд, ” сказал хозяин Рейвенсвуда, “ нет необходимости развивать эту тему дальше. Вы наслаждаетесь тем, что закон даст вам или уже дал вам, или вы будете наслаждаться; ни мой отец, ни я сам не получили бы ничего в виде милости ”.

“ Одолжение! Нет, вы меня неправильно поняли, - продолжал Смотритель, - или, вернее, вы не юрист. Право может быть закреплено в законе и признано таковым, но все же человек чести не во всех случаях может захотеть им воспользоваться ”.

“Я сожалею об этом, милорд”, - сказал Учитель.

“ Нет, нет, ” возразил его гость, “ ты говоришь как молодой советник; твой дух важнее твоего остроумия. Многое еще предстоит решить между нами. Можете ли вы обвинять меня, старика, стремящегося к миру, находящегося в замке молодого дворянина, который спас жизнь моей дочери и мою собственную, в том, что я желаю, страстно желаю, чтобы все было улажено на самых либеральных принципах?” Старик крепко держал безучастную руку Хозяина, пока тот говорил, и сделал невозможным для него, каким бы ни было его предначертание, ответить чем-либо иным, кроме уступчивого ответа; и, пожелав своему гостю спокойной ночи, он отложил дальнейшую беседу до следующего утра.

Рейвенсвуд поспешил в холл, где ему предстояло провести ночь, и некоторое время ходил по нему беспорядочным и быстрым шагом. Его смертельный враг находился под его крышей, но его чувства к нему не были ни чувствами феодального врага, ни чувствами истинного христианина. Он чувствовал, что не может ни простить его в одном образе, ни осуществить его месть в другом, но что он создает низкую и бесчестную композицию между своим негодованием на отца и своей привязанностью к дочери. Он проклинал себя, расхаживая взад и вперед в бледном лунном свете и еще более красноватых отблесках угасающего костра. Он с яростью распахивал и захлопывал решетчатые окна, как будто ему в равной степени не терпелось впустить и не впускать свежий воздух. Наконец, однако, поток страсти сменился безумием, и он бросился в кресло, которое предложил в качестве места своего отдыха на ночь.

“Если на самом деле, - таковы были более спокойные мысли, последовавшие за первой бурей его страсти, — если на самом деле этот человек не желает большего, чем позволяет ему закон, если он готов уравнять даже свои признанные права на справедливой основе, то в чем может быть причина недовольства моего отца?" — а что мое? Те, у кого мы отвоевали наши древние владения, пали от меча моих предков и оставили земли и средства к существованию завоевателям; мы падаем под властью закона, который теперь слишком силен для шотландской кавалерии. Давайте вести переговоры с победителями дня, как если бы мы были осаждены в нашей крепости без надежды на облегчение. Этот человек, может быть, и не такой, каким я его представлял; и его дочь — но я решил не думать о ней”.

Он завернулся в плащ, заснул, и ему снилась Люси Эштон, пока сквозь решетки не забрезжил дневной свет.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XV.

Мы, мирские люди, когда видим друзей и родственниц

Прошлые надежды утонули в их судьбе, они не протягивают руки

Поднять их, а лучше поставить на ноги

Им на головы, чтобы прижать ко дну,

Поскольку я должен уступить вам, я практиковал это;

Но теперь я вижу, что ты способен подняться,

Я могу и буду помогать вам.

Новый способ выплатить старые долги.

Лорд-хранитель перенес с собой на ложе более жесткое, чем то, на котором он привык растягиваться, те же честолюбивые мысли и политические затруднения, которые прогоняют сон с самого мягкого пуха, когда-либо покрывавшего государственную постель. Он достаточно долго плавал среди борющихся приливов и течений того времени, чтобы осознавать их опасность и необходимость подгонять свое судно к преобладающему ветру, если он хотел, чтобы оно избежало кораблекрушения во время шторма. Природа его талантов и связанная с ними робость характера заставили его предположить уступчивость разносторонне развитого старого графа Нортгемптона, который объяснял искусство, с помощью которого он удерживал свои позиции во время всех государственных перемен, начиная с правления Генриха VIII. к елизавете, откровенно признав, что он родился от ивы, а не от дуба. Соответственно, политикой сэра Уильяма Эштона во всех случаях было следить за изменениями на политическом горизонте и, прежде чем конфликт был разрешен, договариваться о каких-то своих интересах с той партией, которая с наибольшей вероятностью окажется победительницей. Его склонность к отсидке была хорошо известна и вызывала презрение наиболее смелых лидеров обеих фракций в государстве. Но его таланты были полезными и практичными, а его юридические знания высоко ценились; и они настолько компенсировали другие недостатки, что власть имущие были рады использовать их и вознаграждать, хотя и не испытывали к нему абсолютного доверия или большого уважения.

Маркиз А. использовал все свое влияние, чтобы добиться перемен в шотландском кабинете министров, и его планы в последнее время были так хорошо продуманы и так умело поддержаны, что появились очень большие шансы на то, что в конечном итоге он окажется успешным. Однако он не чувствовал себя настолько сильным или уверенным в себе, чтобы пренебрегать любыми средствами привлечения новобранцев под свои знамена. Приобретение лорда-хранителя было сочтено важным, и друг, прекрасно знакомый с его обстоятельствами и характером, стал ответственным за его политическое обращение.

Когда этот джентльмен прибыл в замок Рейвенсвуд с визитом, истинная цель которого была замаскирована под обычную вежливость, он обнаружил, что превалирующим страхом, который в настоящее время одолевал лорда-хранителя, была опасность для его собственной персоны со стороны Хозяина Рейвенсвуда. Язык, которым пользовалась слепая сивилла, Старая Алиса; внезапное появление Мастера, вооруженного, в его пределах сразу после того, как он был предупрежден об опасности с его стороны; холодный и надменный ответ, полученный в обмен на благодарность, которой он осыпал его за своевременную защиту, - все это произвело сильное впечатление на его воображение.

Как только политический агент маркиза выяснил, насколько успокоился ветер, он начал внушать страхи и сомнения другого рода, едва ли менее рассчитанные на то, чтобы повлиять на лорда-хранителя. Он с видимым интересом поинтересовался, было ли разбирательство по сложному судебному разбирательству сэра Уильяма с семьей Рейвенсвуд внесудебным и урегулировано ли оно без возможности обжалования. Лорд-хранитель ответил утвердительно, но его собеседник был слишком хорошо информирован, чтобы поддаваться на уговоры. Неопровержимыми аргументами он указал ему, что некоторые из наиболее важных вопросов, которые были решены в его пользу против дома Рейвенсвудов, согласно Союзному договору подлежат пересмотру Британской палатой пэров, судом справедливости, которого лорд-хранитель испытывал инстинктивный страх. Этот курс был принят вместо обращения к старому шотландскому парламенту, или, как это технически называлось, “протеста против пересмотра закона”.

Лорд-хранитель, после того как он некоторое время оспаривал законность такого разбирательства, был вынужден, в конце концов, утешить себя невероятностью того, что молодой хозяин Рейвенсвуда нашел друзей в парламенте, способных вмешаться в столь важное дело.

- Не тешьте себя ложной надеждой, - сказал его коварный друг. - возможно, что на следующей сессии парламента молодой Рейвенсвуд обретет больше друзей и расположения, чем ваша светлость.

- На это стоило бы посмотреть, - презрительно сказал Смотритель.

“И все же, - сказал его друг, - подобные вещи наблюдались и раньше, причем в наше время. Даже сейчас во главе дел стоят многие, кто несколько лет назад скрывался, спасая свою жизнь; и многие люди сейчас обедают на серебряном блюде, которые были рады съесть свою порцию без пререканий; и многие высокопоставленные лица были полностью опущены среди нас за столь короткий промежуток времени. ”Ошеломляющее положение шотландских государственных деятелей" Скотта из Скотсарвета, рукопись любопытных мемуаров которого вы показали мне, в наше время превзойдено".

Лорд-хранитель ответил с глубоким вздохом, “Что эти мутации не были чем-то новым в Шотландии и были засвидетельствованы задолго до появления автора сатиры, которого он цитировал. Прошло много долгих лет, - сказал он, - с тех пор, как Фордан процитировал древнюю пословицу: ‘Не дай бог нырнуть, не дай бог укрепиться, не дай бог сапиенс Скотус, прадоминанте инвидия, диу дюрабит на терре”.

“ И будьте уверены, мой уважаемый друг, ” последовал ответ, “ что даже ваши долгие заслуги перед государством или глубокие юридические знания не спасут вас и не укрепят ваше состояние, если маркиз А... войдет с партией в британский парламент. Вы знаете, что покойный лорд Рейвенсвуд был его ближайшим союзником, поскольку его супруга была пятой по происхождению от рыцаря Тиллибардина; и я твердо уверен, что он возьмет молодого Рейвенсвуда за руку и станет его очень добрым лордом и родственником. Почему бы и нет? Учитель - активный и вдохновляющий молодой человек, способный помочь себе языком и руками; и именно такие, как он, находят друзей среди своих сородичей, а не тех безоружных и неспособных Мемфивосфеев, которые, несомненно, будут обузой для каждого, кто возьмет их к себе. И поэтому, если дело Рейвенсвуда будет рассмотрено в Палате пэров, вы обнаружите, что маркизу будет что ощипать вместе с вами.

- Это было бы жестоким возмездием, - сказал лорд-хранитель, - за мою долгую службу государству и за то древнее уважение, с которым я относился к достопочтенной семье и личности его светлости.

“Да, но, - возразил агент маркиза, - напрасно оглядываться назад на прошлые заслуги и былое уважение, милорд; в эти скользкие времена такой человек, как маркиз, ожидает настоящей службы и немедленных доказательств уважения”.

Теперь лорд-хранитель полностью осознал суть аргументации своего друга, но был слишком осторожен, чтобы дать какой-либо положительный ответ.

“Он не знал, - сказал он, - о службе, которую лорд маркиз мог ожидать от человека с его ограниченными способностями, который не всегда был в его распоряжении, все еще сохраняя свой долг перед королем и страной”.

Ничего не сказав таким образом, хотя, казалось, он сказал все, поскольку исключение было рассчитано на то, чтобы охватить все, что он впоследствии сочтет нужным подвести под него, сэр Уильям Эштон сменил тему и больше не позволял затрагивать ту же тему. Его гость отбыл, не заставив хитрого старого государственного деятеля взять на себя обязательства или посвятить себя какой-либо будущей линии поведения, но с уверенностью, что он самым разумным образом развеял его опасения и заложил основу для будущего и дальнейшего договора.

Когда он изложил маркизу отчет о своих переговорах, они оба согласились, что Хранителю не следует позволять возвращаться к безопасности и что ему следует доставлять новые поводы для беспокойства, особенно в отсутствие его супруги. Они прекрасно понимали, что ее гордый, мстительный и властный дух, вероятно, придаст ему мужества, которого ему так не хватало; что она была непоколебимо привязана к партии, находящейся сейчас у власти, с которой поддерживала тесную переписку и союз; и что она без страха ненавидела семью Рейвенсвуд (чье более древнее достоинство дискредитировало недавно приобретенное величие ее мужа) до такой степени, что поставила бы под угрозу интересы своего собственного дома, если бы имела перспективу полностью сокрушить интересы своего врага.

Но леди Эштон сейчас отсутствовала. Дело, которое надолго задержало ее в Эдинбурге, впоследствии побудило ее отправиться в Лондон, не без надежды, что она сможет внести свою лепту в расстраивание интриг маркиза при дворе; ибо она пользовалась большим расположением знаменитой Сары герцогини Мальборо, на которую по характеру она была очень похожа. Необходимо было сильно надавить на ее мужа до ее возвращения, и в качестве подготовительного шага маркиз написал хозяину Рейвенсвуда письмо, которое мы отрепетировали в предыдущей главе. Оно было осторожно сформулировано, чтобы оставить во власти автора в дальнейшем проявлять настолько глубокий или настолько слабый интерес к судьбе своих родственников, насколько этого может потребовать осуществление его собственных планов. Но как бы ни не желал маркиз, как государственный деятель, связывать себя обязательствами или изображать из себя покровителя, пока ему нечего было отдавать, к его чести следует сказать, что он испытывал сильное желание действительно подружиться с хозяином Рейвенсвуда, а также использовать его имя как средство вселить ужас в лорда-хранителя.

Поскольку гонец, доставивший это письмо, должен был проезжать мимо дома лорда-хранителя, он получил указание, чтобы в деревне, примыкающей к парковым воротам замка, его лошадь потеряла подкову, и чтобы, пока ее заменит местный кузнец, он выразил глубочайшее сожаление по поводу вынужденной потери времени и в пылу своего нетерпения дал понять, что везет послание от маркиза А... хозяину Рейвенсвуда по вопросу жизни и смерти.

Эта новость, с преувеличениями, быстро дошла из разных источников до ушей лорда-хранителя, и каждый репортер подробно рассказывал о крайнем нетерпении курьера и удивительно коротком сроке, за который он совершил свое путешествие. Встревоженный государственный деятель выслушал молча; но наедине Локхард получил приказ следить за курьером по его возвращении, подстеречь его в деревне, по возможности напоить спиртным и использовать все средства, честные или подлые, чтобы узнать содержание письма, которое он доставил. Но так как этот заговор был предвиден, гонец вернулся другой и дальней дорогой и таким образом избежал расставленной для него ловушки.

После того, как его некоторое время напрасно ожидали, мистер Дингуолл получил приказ особо расспросить своих клиентов из Вулфз Хоуп, действительно ли в соседний замок прибыл такой слуга, принадлежащий маркизу А. В этом было легко убедиться, потому что однажды утром Калеб был в деревне около пяти часов, чтобы одолжить “две кружки эля и копченую рыбу” для подкрепления посыльного, и бедняге сутки было плохо у Лакки Сма'Траша из-за того, что он поужинал “сот сомон и кислым напитком”. Таким образом, существование переписки между маркизом и его попавшим в беду родственником, к которому сэр Уильям Эштон иногда относился как к пугалу, было доказано вне всяких дальнейших сомнений.

Тревога лорда-хранителя стала очень серьезной; поскольку Право обжалования решений гражданского суда в сословиях парламента, которые ранее считались некомпетентными, было заявлено во многих случаях, а в некоторых и разрешено, и у него были немалые основания опасаться этого вопроса, если английская палата лордов будет склонна принять решение по апелляции хозяина Рэвенсвуда “о пересмотре дела в судебном порядке”. Это превратилось бы в справедливый иск и, возможно, было бы решено на основе общих принципов правосудия, которые были не столь благоприятны для правительства. Лорд-хранитель как человек строгого закона. Кроме того, судя, хотя и крайне неточно, по судам, которые он сам знал в несчастливые времена, предшествовавшие Объединению Шотландии, Хранитель мог иметь слишком много оснований полагать, что в Палате, куда должны были быть переданы его судебные иски, может возобладать старая максима, которая была слишком хорошо известна в Шотландии в прежние времена: “Покажите мне человека, и я покажу вам закон”. Высокий и беспристрастный характер английского судопроизводства в то время был мало известен в Шотландии, и распространение его на эту страну было одним из самых ценных преимуществ, которые получил Союз. Но это было благословением, которое лорд-хранитель, живший при другой системе, не мог предвидеть. Теряя свое политическое влияние, он предвидел проигрыш своего судебного процесса. Тем временем каждое доходившее до него известие делало успех интриг маркиза еще более вероятным, и лорд-хранитель начал считать необходимым осмотреться в поисках какой-нибудь защиты от надвигающейся бури. Робость его характера побудила его пойти на компромисс и примирение. Он полагал, что дело с диким быком, организованное должным образом, могло бы способствовать личному общению и примирению между ним и Хозяином. Затем он узнал бы, если возможно, каковы его собственные представления о масштабах своих прав и средствах их обеспечения; и, возможно, дело можно было бы привести к компромиссу, при котором одна сторона была бы богата, а другая очень бедна. Примирение с Рейвенсвудом , вероятно , дало бы ему возможность сыграть в свою собственную игру с маркизом Э ... “И кроме того, - сказал он себе, - это будет актом великодушия - вырастить наследника этой бедствующей семьи; и если новое правительство окажет ему теплую и действенную поддержку, кто знает, может быть, моя добродетель сама по себе окажется наградой?”

Так думал сэр Уильям Эштон, прикрывая свои заинтересованные взгляды обычным самообманом оттенком добродетели; и, достигнув этой точки, его фантазия зашла еще дальше. Он начал задумываться о том, “что если Рейвенсвуду суждено занять выдающееся положение, пользующееся властью и доверием, и если такой союз удовлетворит большую часть его нескорректированных притязаний, то для его дочери Люси могут найтись партии и похуже: хозяин может быть привлечен к ответственности за растление. Титул лорда Рейвенсвуда был древним, и этот союз в какой-то мере узаконил бы его собственное владение большей частью добычи Хозяина и сделал бы отказ от остального предметом менее горьких сожалений.

В то время как эти запутанные и разнообразные планы занимали его голову, лорд-хранитель воспользовался неоднократным приглашением милорда Кусачих Мозгов посетить его резиденцию и таким образом оказался всего в нескольких милях от Волчьего Утеса. Здесь он обнаружил отсутствие хозяина особняка, но был вежливо принят дамой, которая ожидала немедленного возвращения своего мужа. Она выразила свою особую радость при виде мисс Эштон и распорядилась вывести собак для особого развлечения лорда-хранителя. Он с готовностью согласился на это предложение, поскольку оно давало ему возможность осмотреть Вулфз-Крэг и, возможно, познакомиться с владельцем, если охота соблазнит его покинуть свой заброшенный особняк. Локхарду, со своей стороны, было приказано попытаться завязать какое-либо знакомство с обитателями замка, и мы видели, как он сыграл свою роль.

Случайная гроза способствовала осуществлению плана лорда-хранителя завязать личное знакомство с молодым Рейвенсвудом больше, чем можно было ожидать от его самых оптимистичных ожиданий. Его страх перед личным негодованием молодого дворянина значительно уменьшился с тех пор, как он счел его столь же грозным из-за своих юридических притязаний и средств, которыми он мог располагать для их приведения в исполнение. Но хотя он не без основания полагал, что только отчаянные обстоятельства толкают людей на отчаянные меры, не обошлось без тайного ужаса, который потряс его сердце, когда он впервые почувствовал себя запертым в заброшенной башне Волчьего Утеса - месте, столь хорошо подходящем по уединенности и мощи для того, чтобы стать ареной насилия и мести. Суровый прием, оказанный им поначалу хозяином Рэвенсвуда, и трудности, которые он испытывал, объясняя этому оскорбленному дворянину, какие гости находятся под защитой его крова, не успокоили этих тревог; так что, когда сэр Уильям Эштон услышал, как за ним с грохотом захлопнулась дверь во внутренний двор, в его ушах зазвенели слова Элис, “Что он слишком жестоко обошелся с такой свирепой расой, как Рэвенсвуды, и что они будут ждать своего часа, чтобы быть отомщенными”.

Последующая откровенность гостеприимства Хозяина, проявленная по мере расширения их знакомства, развеяла опасения, которые были рассчитаны вызвать эти воспоминания; и от сэра Уильяма Эштона не ускользнуло, что переменой в поведении хозяина он обязан грации и красоте Люси.

Все эти мысли нахлынули на него, когда он завладел потайной комнатой. Железная лампа, квартира без мебели, больше похожая на тюрьму, чем на место обычного отдыха, хриплый и непрекращающийся шум волн, разбивающихся о подножие скалы, на которой был основан замок, опечалили и смутили его разум. Во многом разорение семьи было вызвано его собственными успешными махинациями, но его нрав был хитрым, а не жестоким; так что на самом деле наблюдать за опустошением и бедствиями, которые он сам причинил, было для него так же болезненно, как было бы для гуманной хозяйки семьи лично наблюдать за казнью ягнят и домашней птицы, убитых по ее собственному указанию. В то же время, когда он думал об альтернативе - вернуть Рейвенсвуду большую часть своей добычи или принять в качестве союзника и члена своей семьи наследника этого обедневшего дома, - он чувствовал себя, как паук, когда вся его паутина, хитросплетения которой были спланированы с таким искусством, разрушается случайным взмахом метлы. И затем, если бы он зашел слишком далеко в этом вопросе, это породило бы опасный вопрос, который многие хорошие мужья, испытывая искушение действовать по собственной воле, задавали себе, не имея возможности дать удовлетворительного ответа: “Что скажет моя жена... что скажет леди Эштон?” В целом, он, наконец, пришел к решению, в котором так часто находят убежище умы более слабых людей. Он решил наблюдать за событиями, извлекать выгоду из обстоятельств по мере их возникновения и соответствующим образом регулировать свое поведение. Руководствуясь таким духом выжидательной политики, он, наконец, решил отдохнуть.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XVI.

У меня есть небольшая записка обо мне для вас, для доставки которой

вы должны извинить меня.  Это предложение, которого требует от меня дружба

делать, и никоим образом не оскорблять вас, поскольку я не желаю ничего, кроме

прямо с обеих сторон.

Король и без короля.

КОГДА Рейвенсвуд и его гость встретились утром, мрачность духа Мастера отчасти вернулась. Он также провел ночь скорее в размышлениях, чем во сне; и чувства, которые он не мог не испытывать к Люси Эштон, должны были привести к серьезному конфликту с теми, которые он так долго питал к ее отцу. Дружески пожать руку врагу своего дома, принимать его под своей крышей, обмениваться с ним любезностями, свойственными домашней фамильярности, было унижением, на которое его гордый дух не мог смириться без борьбы.

Но поскольку лед был однажды сломан, лорд-хранитель решил, что он не успеет замерзнуть. Частью его плана было ошеломить и запутать идеи Рейвенсвуда сложным и техническим изложением вопросов, которые обсуждались между их семьями, справедливо полагая, что юноше его возраста было бы трудно следовать объяснениям юриста-практика, касающимся действий по счету и подсчету, а также множественных назначений, судебных решений и стопок, правильных и ненадлежащих, определения места действия и заявлений об истечении срока действия законного права. “Таким образом, ” подумал сэр Уильям, “ у меня хватит такта казаться предельно общительным, в то время как мои собеседники извлекут очень мало пользы из того, что я могу им сказать”. Поэтому он отвел Рейвенсвуда в сторону, в глубокую нишу у окна в холле, и, возобновляя беседу о продолжающемся вечере, выразил надежду, что его юный друг наберется терпения и выслушает, как он подробно расскажет о тех прискорбных обстоятельствах, при которых его покойный достопочтенный отец поссорился с лордом-хранителем. Магистр Рейвенсвуда сильно покраснел, но промолчал; а лорд-хранитель, хотя и не очень одобряя внезапное покраснение лица своего слушателя, начал рассказывать историю залога на двадцать тысяч мерков, выданного его отцом отцу Аллана лорду Рейвенсвуду, и перешел к подробному описанию судебных процедур, в результате которых эта крупная сумма была переведена в debitum fundi, когда его прервал Магистр.

“Не в этом месте, - сказал он, - я могу услышать объяснение сэра Уильяма Эштона по поводу спорных между нами вопросов. Не здесь, где мой отец умер от разбитого сердца, я могу порядочно или сдержанно расследовать причину его горя. Я мог бы вспомнить, что я был сыном, и забыть обязанности хозяина. Однако должно наступить время, когда эти вещи будут обсуждаться в месте и в присутствии, где у нас обоих будет равная свобода говорить и слышать”.

“Любое время, ” сказал Лорд-хранитель, “ любое место было одинаково для тех, кто не искал ничего, кроме справедливости. И все же, по правде говоря, он, похоже, имел право на некоторое предчувствие относительно оснований, на которых Учитель предложил оспорить весь ход судебного разбирательства, которое было так хорошо и своевременно рассмотрено в единственных компетентных судах ”.

“Сэр Уильям Эштон, - с жаром ответил Учитель, - земли, которые вы сейчас занимаете, были пожалованы моему отдаленному предку за заслуги, оказанные его мечом против английских захватчиков. Как они ускользнули от нас в результате череды разбирательств, которые, похоже, не являются ни продажей, ни закладной, ни судебным разбирательством по долгам, а представляют собой невзрачную и запутанную смесь всех этих прав; как годовая арендная плата накапливалась на основную сумму долга, и ни один уголок или монета юридического преимущества не оставались незанятыми, пока наш интерес к нашей наследственной собственности, похоже, не растаял, как сосулька при таянии, — все это вы понимаете лучше, чем я. Я готов, однако, предположить, исходя из откровенности вашего поведения по отношению ко мне, что я, возможно, в значительной степени ошибся в вашем личном характере и что вам, искусному и практикующему адвокату, все могло показаться правильным и подобающим, что в моем невежественном понимании мало чем отличается от несправедливости и грубого угнетения ”.

“ И вы, мой дорогой хозяин, ” ответил сэр Уильям, - вас, позвольте мне заметить, представили мне в таком же ложном свете. Меня учили считать вас свирепым, властным, вспыльчивым юношей, готовым при малейшей провокации бросить свой меч на весы правосудия и прибегнуть к тем грубым и насильственным мерам, от которых гражданское устройство издавна защищало народ Шотландии. Тогда, поскольку мы взаимно ошибались друг в друге, почему бы молодому дворянину не захотеть выслушать старого юриста, пока он, по крайней мере, объясняет им, в чем разница между ними?

“ Нет, милорд, ” ответил Рейвенсвуд, “ мы должны вести переговоры в палате британских пэров, честь которых должна соответствовать их рангу— в суде последней инстанции. Опоясанные лорды Британии, ее древние пэры, должны решить, если на то будет их воля, что дом, не наименее благородный из их членов, должен быть лишен своего имущества, награды за патриотизм поколений, подобно тому, как пешка жалкого механика становится достоянием ростовщика в тот момент, когда час искупления миновал. Если они уступят алчной суровости кредитора и гложущему ростовщичеству, которое разъедает наши земли, как моль одежду, это будет иметь более пагубные последствия для них и их потомства, чем для Эдгара Рейвенсвуда. У меня по-прежнему будут мой меч и мой плащ, и я смогу следовать профессии воина везде, где зазвучит труба.

Произнося эти слова твердым, но меланхоличным тоном, он поднял глаза и внезапно встретился взглядом с Люси Эштон, которая, сама того не подозревая, украдкой наблюдала за их беседой, и заметил, что ее взгляд прикован к ним с выражением восторженного интереса и восхищения, которые на мгновение избавили ее от страха разоблачения. Благородная фигура и тонкие черты лица Рейвенсвуда, воспламененные гордостью происхождения и чувством внутреннего достоинства, мягкие и выразительные интонации его голоса, плачевное состояние его судьбы и безразличие, с которым он, казалось, переносил и отваживался на худшее, что могло случиться, делали его опасным объектом для созерцания для девушки, уже слишком склонной зацикливаться на воспоминаниях, связанных с ним. Когда их глаза встретились, оба густо покраснели, осознав какое-то сильное внутреннее волнение, и снова избегали встречаться взглядами друг с другом. Сэр Уильям Эштон, конечно, внимательно следил за выражением их лиц. “Мне не нужен страх, - сказал он про себя, - ни парламент, ни протест; у меня есть эффективный способ примириться с этим вспыльчивым молодым человеком на случай, если он станет грозным. Настоящая цель состоит, во всяком случае, в том, чтобы не брать на себя никаких обязательств. Крючок закреплен; мы не будем натягивать леску слишком рано: лучше оставить за собой привилегию ослабить ее, если мы не найдем рыбу, достойную того, чтобы ее вытащить ”.

В своих эгоистичных и жестоких расчетах на предполагаемую привязанность Рейвенсвуда к Люси он был настолько далек от мысли о том, какую боль он может причинить первому, играя с его чувствами, что даже не подумал о риске вовлечения собственной дочери в пучину несчастной страсти; как будто ее пристрастие, которое не могло ускользнуть от его внимания, было подобно пламени свечи, которое можно зажигать или гасить по своему усмотрению. Но Провидение уготовило ужасную расплату этому проницательному наблюдателю за человеческими страстями, который потратил свою жизнь на то, чтобы добиться преимуществ для себя, искусно воздействуя на страсти других.

Пришел Калеб Болдерстоун, чтобы объявить, что завтрак готов; ибо в те дни сытного питания остатки ужина просто составляли утреннюю трапезу. Не забыл он и с большим почтением преподнести лорду-хранителю утренний напиток в большой оловянной чашке, приправленный листьями петрушки и цинготной травой. Он, конечно, просил прощения за то, что не подал его в большом серебряном кубке на подставке, как положено, поскольку в настоящее время он находится в мастерской серебряных дел мастера в Эдинбурге, где его покрывают позолотой.

- В Эдинбурге вроде бы достаточно, - сказал Рейвенсвуд, - но в каком месте и с какой целью, боюсь, ни вы, ни я не знаем.

“ Ого! ” раздраженно воскликнул Калеб. “ Сегодня утром у ворот уже стоял мужчина — это единственное, что я знаю. Знает ли ваша честь, будете ли вы говорить с ним или нет?

- Он хочет поговорить со мной, Калеб?

- Меньшее ему не поможет, - сказал Калеб, - но тебе лучше взглянуть на него через калитку, прежде чем открывать ворота; это не каждый, кого мы можем впустить в этот замок.

“ Что? вы полагаете, это посыльный, пришедший арестовать меня за долги? ” спросил Рейвенсвуд.

“ Посыльный арестовал вашу честь за долги и в вашем замке Волчий Утес! Сегодня утром ваша честь шутили со старым Калебом. Однако, выходя вслед за ним, он прошептал ему на ухо: “Мне бы не хотелось наносить ущерб хорошему мнению вашей чести ни одному порядочному человеку, но я бы посмотрел, как выглядит этот парень, прежде чем впустить его в эти стены”.

Однако он не был блюстителем закона; будучи не меньшей личностью, чем капитан Крейгенгельт, с носом, настолько красным, насколько это возможно после стаканчика бренди, в расшитой кружевом треуголке, сдвинутой чуть в сторону поверх черного парика для верховой езды, со шпагой на боку и пистолетами в кобурах, в костюме для верховой езды, отделанном потускневшими кружевами, — сама мораль того, кто сказал бы: “Держись за настоящего мужчину”.

Когда Хозяин узнал его, он приказал открыть ворота. “Я полагаю, - сказал он, - капитан Крейгенгельт, между вами и мной нет таких важных вопросов, которые можно было бы обсудить в этом месте. В настоящее время у меня в замке гости, и условия, на которых мы расстались в прошлый раз, должны извинить меня за то, что я прошу вас принять в них участие.

Крейгенгельт, хотя и обладал совершенной наглостью, был несколько смущен таким неблагоприятным приемом. “У него не было намерения, - сказал он, - злоупотреблять гостеприимством хозяина Рэвенсвуда; он нес почетную службу, доставив ему послание от друга, иначе у хозяина Рэвенсвуда не было бы причин жаловаться на это вторжение”.

“Пусть это будет покороче, сэр, ” сказал Учитель, “ ибо это будет лучшим извинением. Кто этот джентльмен, которому посчастливилось воспользоваться вашими услугами в качестве посыльного?

“ Мой друг, мистер Хейстон из Бакло, ” ответил Крейгенгельт с сознанием важности и той уверенностью, которую внушало признанное мужество его доверителя, - который считает, что вы обошлись с ним не с тем уважением, которого он имел основания требовать, и поэтому полон решимости потребовать удовлетворения. Я принес с собой, - сказал он, доставая из кармана листок бумаги, - точную длину его шпаги; и он просит вас встретиться с ним в сопровождении друга и при таком же вооружении в любом месте в радиусе мили от замка, когда я буду присутствовать в качестве судьи или секунданта, по его поручению.

“Удовлетворение! и равное вооружение! ” повторил Рейвенсвуд, у которого, как помнит читатель, не было причин предполагать, что он нанес хоть малейшее оскорбление своему покойному другу. “ Честное слово, капитан Крейгенгельт, либо вы выдумали самую невероятную ложь, которая когда-либо приходила в голову такому человеку, либо ваш утренний глоток был крепчайшим. Что могло убедить Бакло послать мне такое сообщение?”

“В связи с этим, сэр, - ответил Крейгенгельт, - я хотел бы сослаться на то, что по долгу перед моим другом я должен назвать вашим негостеприимством, заключающимся в том, что вы не пустили его в свой дом без объяснения причин”.

“Это невозможно, - ответил Учитель. - Он не может быть таким глупцом, чтобы истолковать действительную необходимость как оскорбление. Я также не верю, что, зная мое мнение о вас, капитан, он воспользовался бы услугами такой незначительной личности, как вы, для такого поручения, поскольку я, конечно, не мог ожидать, что ни один человек чести не будет выступать с вами в качестве судьи.

— Я легкомысленный и незначительный? — спросил Крейгенгельт, повышая голос и кладя руку на кортик. - Если бы ссора моего друга не требовала первенства и не зависела от моей собственной, я бы дал вам понять...

“ Я ничего не могу понять из ваших объяснений, капитан Крейгенгельт. Будьте довольны этим и сделайте мне одолжение своим отъездом.

“Черт возьми!” - пробормотал задира. - “и это ответ, который я должен отнести на почетное послание?”

- Скажите лэрду Бакло, - ответил Рейвенсвуд, - если вы действительно посланы им, что, когда он пришлет мне причину своего недовольства через человека, подходящего для выполнения такого поручения между ним и мной, я либо объясню это, либо поддержу.

- Тогда, хозяин, вы, по крайней мере, добьетесь, чтобы я вернул Хейстону его имущество, которое остается в вашем распоряжении.

“Какое бы имущество Бакло ни оставил после себя, сэр, - ответил Хозяин, - оно будет возвращено ему моим слугой, поскольку вы не предъявили мне никаких его удостоверений, дающих вам право на его получение”.

“ Что ж, мастер, ” сказал капитан Крейгенгельт со злобой, которую не мог подавить даже его страх перед последствиями, “ сегодня утром вы причинили мне вопиющую обиду и бесчестье, но гораздо больше себе. Воистину замок! ” продолжал он, оглядываясь по сторонам. “ Да ведь это хуже, чем дом-купе, где принимают путешественников, чтобы отнять у них их имущество.

- Ты наглый негодяй, - сказал шкипер, поднимая трость и хватаясь за уздечку капитана, - если ты не уйдешь, не произнеся ни единого слова, я забью тебя дубинкой до смерти!

При приближении Хозяина к нему хулиган развернулся так быстро, что с некоторым трудом удержался от того, чтобы не сбросить свою лошадь, копыта которой выбивали огонь из каменистой мостовой во все стороны. Однако, взяв его под уздцы, он выехал за ворота и резко поскакал обратно в направлении деревни.

Когда Рейвенсвуд повернулся, чтобы покинуть двор после этого диалога, он обнаружил, что лорд-хранитель спустился из зала и стал свидетелем, хотя и на расстоянии, предписанном вежливостью, его беседы с Крейгенгельтом.

— Я видел, — сказал лорд-хранитель, - лицо этого джентльмена, и не очень давно; его зовут Крэг... Крэг... что-то вроде этого, не так ли?

“Крейгенгельт - это фамилия этого парня, - сказал Учитель, - по крайней мере, та, под которой он сейчас проходит”.

“Крэйг-в-вине”, - сказал Калеб, делая ударение на слове “крэйг”, которое по-шотландски означает горло. - “Если он сейчас Крэйг-в-вине, то, скорее всего, он будет Крэйгом-в-опасности, каких я никогда не видел; у гагары на самом лице написано ”вуди", и я готов поспорить на это и на то, что его галстук все еще заплетен в коноплю".

- Вы разбираетесь в физиономии, добрый мистер Калеб, - сказал Смотритель, улыбаясь. - Уверяю вас, этот джентльмен и раньше был близок к такому завершению, ибо я отчетливо помню, что во время поездки, которую я совершил около двух недель назад в Эдинбург, я видел, как мистер Крейгенгельт, или как там его зовут, подвергался суровому допросу в тайном совете.

“ По какому поводу? - спросил хозяин Рейвенсвуда с некоторым интересом.

Вопрос немедленно привел к истории, которую лорд-хранитель очень хотел рассказать, когда ему представится удобный случай. Он взял Учителя за руку и повел его обратно в зал. “Ответ на ваш вопрос, - сказал он, - хотя это и нелепое дело, достоин только ваших ушей”.

Когда они вошли в холл, он снова отвел Учителя в сторону, в одну из ниш у окна, где, как можно легко поверить, мисс Эштон больше не осмеливалась вмешиваться в их беседу.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XVII.

Теперь у меня есть отец,

Отправит свою дочь в иностранное предприятие,

Сделать ее промежуточным звеном в какой-нибудь язвенной вражде,

Или бросить ее, как Иону, рыбам,

Чтобы максимально умиротворить море.

Аноним.

Лорд-хранитель начал свою речь с виду беззаботно, однако очень тщательно отметив эффект, произведенный его сообщением на молодого Рейвенсвуда.

“Вы знаете, ” сказал он, - мой юный друг, что подозрительность - естественный порок нашего неспокойного времени, и она подвергает лучших и мудрейших из нас воздействию коварных негодяев. Если бы я был расположен выслушать подобное на днях, или даже если бы я был коварным политиком, верить которому вас учили, вы, хозяин Рейвенсвуда, вместо того, чтобы быть на свободе и с полной свободой требовать и действовать против меня, как вам заблагорассудится, в защиту того, что вы считаете своими правами, были бы в Эдинбургском замке или какой-либо другой государственной тюрьме; или, если бы вы избежали этой участи, то, должно быть, бежали в чужую страну и рисковали быть приговоренным к бегству ”.

“Мой господин хранитель, - сказал Учитель, - я думаю, ты не стал бы шутить на подобную тему; и все же кажется невозможным, чтобы ты говорил серьезно”.

- Невинность, - сказал Лорд-хранитель, - тоже самоуверенна, и иногда, хотя это и вполне оправданно, самонадеянна.

“Я не понимаю, - сказал Рейвенсвуд, - как сознание своей невиновности может в любом случае считаться самонадеянным”.

“По крайней мере, это можно назвать неблагоразумным, - сказал сэр Уильям Эштон, - поскольку это может привести нас к ошибке, заключающейся в предположении, что для других достаточно очевидно то, что, на самом деле, осознаем только мы сами. Я знал мошенника, который именно по этой причине защищался лучше, чем это мог бы сделать невиновный человек при тех же обстоятельствах подозрения. Не имея уверенности в своей невиновности, такой человек использует все преимущества, которые может предоставить ему закон, и иногда — если его адвокаты талантливы — преуспевает в том, чтобы заставить своих судей признать его невиновным. Я помню знаменитое дело сэра Кули Кондиддла из Кондиддла, которого судили за кражу по доверенности, в которой весь мир знал его виновным, и все же он был не только оправдан, но и остался жив, чтобы судить честных людей ”.

“Позвольте мне просить вас вернуться к сути дела, - сказал Учитель. - вы, кажется, сказали, что я попал под некоторые подозрения”.

“ Подозрение, господин! Да, действительно, и я могу показать вам доказательства этого, если только они окажутся у меня при себе. Сюда, Локхард. ” Подошел его слуга. - Принеси мне маленькую частную почту с висячими замками, которую я порекомендовал твоему подопечному, слышишь?

- Да, милорд. - Локхард исчез, а Хранитель продолжил, словно разговаривая сам с собой.

“Я думаю, что документы со мной - я так думаю, потому что, поскольку я должен был находиться в этой стране, для меня было естественно взять их с собой. Однако они у меня есть в замке Рейвенсвуд, в этом я уверен; так что, возможно, вы могли бы снизойти ...

Тут вошел Локхард и сунул ему в руки кожаный шкаф, или почтовый ящик. Смотритель предъявил одну или две бумаги, касающиеся информации, представленной тайному совету относительно беспорядков, как это было названо, на похоронах Аллана лорда Рейвенсвуда, и активного участия, которое он сам принимал в пресечении судебного разбирательства против Хозяина. Эти документы были подобраны с особой тщательностью, чтобы возбудить естественное любопытство Рейвенсвуда к подобному предмету, но не удовлетворить его, а показать, что сэр Уильям Эштон в том трудном случае сыграл роль защитника и миротворца между ним и ревнивыми властями того времени. Снабдив хозяина подобными предметами для изучения, лорд-хранитель направился к столу за завтраком и вступил в непринужденную беседу, адресованную отчасти старому Калебу, чья неприязнь к узурпатору замка Рейвенсвуд начала смягчаться благодаря его фамильярности, и отчасти его дочери.

Просмотрев эти бумаги, хозяин Рейвенсвуда минуту или две оставался, прижав руку ко лбу, в глубоком раздумье. Затем он еще раз торопливо пробежал глазами по бумагам, словно желая обнаружить в них какой-то глубокий умысел или какой-то признак фальсификации, который ускользнул от него при первом прочтении. Очевидно, второе чтение подтвердило мнение, которое сформировалось у него при первом, поскольку он встал с каменной скамьи, на которой сидел, и, подойдя к Лорду-хранителю, взял его за руку и, сильно пожимая ее, неоднократно просил прощения за несправедливость, которую тот ему причинил, когда оказалось, что он испытывает от его рук пользу защиты для своей личности и оправдания своего характера.

Государственный деятель принял эти признания сначала с хорошо притворным удивлением, а затем с наигранной сердечностью. При виде этой неожиданной и трогательной сцены из голубых глаз Люси уже потекли слезы. Видеть Учителя, в последнее время такого надменного и сдержанного, которого она всегда считала обиженным человеком, умоляющим ее отца о прощении, было переменой одновременно удивительной, лестной и трогательной.

“Вытри слезы, Люси, ” сказал ее отец. “ Почему ты должна плакать из-за того, что твой отец, хотя и юрист, оказался справедливым и благородным человеком? За что вы должны благодарить меня, мой дорогой хозяин, ” продолжал он, обращаясь к Рейвенсвуду, “ чего бы вы не сделали в моем случае? "Suum cuique tribuito" - так называлось римское правосудие, и я усвоил это, когда изучал Юстиниана. Кроме того, разве вы не переплатили мне в тысячу раз за спасение жизни этого дорогого ребенка?

“Да, - ответил Учитель со всем раскаянием в самообвинении, - но та маленькая услуга, которую я оказал, была актом простого звериного инстинкта; ваша защита моего дела, когда вы знали, как плохо я думал о вас и как сильно я был расположен стать вашим врагом, была актом великодушия, мужественности и рассудительной мудрости”.

“ Тьфу! ” воскликнул лорд-хранитель. - Каждый из нас действовал по-своему: ты как доблестный солдат, я как честный судья и член тайного совета. Возможно, мы не могли бы поменяться ролями; по крайней мере, я бы очень огорчил тауридора, а вы, мой добрый хозяин, хотя ваше дело столь блестяще, сами могли бы выступить в нем, возможно, хуже, чем я, который защищал вас перед советом.

“ Мой великодушный друг! ” сказал Рейвенсвуд; и этим кратким словом, которым Смотритель часто одаривал его, но которое он сам произнес впервые, он оказал своему феодальному врагу полное доверие надменного, но благородного сердца. Мастер был известен среди своих современников своим чувством и остротой, а также своим сдержанным, настойчивым и вспыльчивым характером. Соответственно, его предубеждения, какими бы упрямыми они ни были, были таковы, что уступали место любви и благодарности; и подлинное очарование дочери, соединенное с предполагаемыми заслугами отца, перечеркнуло в его памяти клятву мести, которую он так глубоко дал накануне похорон своего отца. Но они были услышаны и занесены в книгу судеб.

Калеб присутствовал при этой необычной сцене и не мог представить себе никакой другой причины для столь необычного поступка, кроме союза между домами и замка Рейвенсвуд, выделенного в приданое молодой леди. Что касается Люси, то, когда Рейвенсвуд горячо оправдывался за свою неблагодарную небрежность, она могла только улыбнуться сквозь слезы и, протягивая ему руку, прерывистым голосом заверила его в восторге, с которым она наблюдала полное примирение между своим отцом и ее избавителем. Даже государственный деятель был тронут пламенной, безоговорочной и великодушной самоотверженностью, с которой хозяин Рейвенсвуда отказался от своей феодальной вражды и без колебаний попросил у него прощения. Его глаза заблестели, когда он посмотрел на пару, которая явно привязалась друг к другу и, казалось, была создана друг для друга. Он думал о том, как высоко мог бы подняться гордый и рыцарский характер Рейвенсвуда при многих обстоятельствах, в которых он оказывался “переполненным”, по выражению Спенсера, и сдерживался своей короткой родословной и робким нравом. Тогда его дочь — его любимое дитя, его постоянная подруга по играм — казалось, была создана для того, чтобы жить счастливо в союзе с таким властным духом, как Рейвенсвуд; и даже изящная, хрупкая фигурка Люси Эштон, казалось, нуждалась в поддержке мускульной силы Хозяина и мужественного характера. И сэр Уильям Эштон не просто в течение нескольких минут рассматривал их брак как вероятное и даже желанное событие, ибо прошел целый час, прежде чем в его воображении промелькнули воспоминания о бедности хозяина и явном неудовольствии леди Эштон. Несомненно, что весьма необычный поток добрых чувств, которым был так удивлен лорд-хранитель, был одним из обстоятельств, которые молчаливо поощряли привязанность между Хозяином и его дочерью и ясно дали обоим влюбленным понять, что это была связь, которая была бы для него наиболее приятной. Предполагалось, что он сам фактически признал это, когда спустя долгое время после катастрофы их любви предостерегал своих слушателей от того, чтобы позволять своим чувствам брать верх над их суждениями, и утверждал, что величайшее несчастье в его жизни произошло из-за очень временного преобладания чувствительности над своекорыстием. Следует признать, если это было так, то он был долго и сурово наказан за правонарушение, длившееся очень недолго.

После некоторой паузы лорд—хранитель возобновил разговор. -

“В своем удивлении, обнаружив, что я более честный человек, чем вы ожидали, вы потеряли интерес к этому Крейгенгельту, мой добрый хозяин; и все же ваше имя было упомянуто и в ходе этого дела”.

“ Негодяй! ” воскликнул Рейвенсвуд. “Моя связь с ним носила самый временный характер из возможных; и все же я был очень глуп, поддерживая с ним вообще какие-либо отношения. Что он сказал обо мне?”

“ Этого достаточно, - сказал Хранитель, - чтобы внушить ужас некоторым из наших мудрецов, которые выступают за то, чтобы преследовать людей просто на основании подозрений или корыстной информации. Какая-то чушь о вашем предложении поступить на службу Франции или Претенденту, я не помню, кому именно, но которую маркиз А., один из ваших лучших друзей, и еще один человек, которого некоторые называют одним из ваших злейших и наиболее заинтересованных врагов, почему-то не смогли заставить выслушать.

— Я обязан моему достопочтенному другу; и все же, - он пожал руку лорду-хранителю, - и все же я еще больше обязан моему достопочтенному врагу.

—Враждебный друг, — сказал лорд—хранитель, отвечая на пожатие, — но этот джентльмен ... этот мистер Хейстон из Бакло ... Боюсь, бедный молодой человек ... я слышал, как парень упоминал его имя... находится под очень плохим руководством.

“Он достаточно взрослый, чтобы управлять собой”, - ответил Учитель.

“ Возможно, достаточно взрослый, но вряд ли достаточно мудрый, если он выбрал этого парня своим fidus Achates. Да ведь он представил информацию против него, то есть такие последствия могли бы возникнуть в результате его допроса, если бы мы не обратили внимания скорее на характер свидетеля, чем на содержание его показаний ”.

“Мистер Хейстон из Бакло, - сказал учитель, - я полагаю, в высшей степени благородный человек и не способен ни на что низкое или позорное”.

“ Однако способен на многое неразумное; ты должен это допустить, учитель. Смерть скоро передаст ему во владение приличное состояние, если оно у него еще не есть; старая леди Гирнингтон — превосходный человек, за исключением того, что ее закоренелый дурной характер сделал ее невыносимой для всего мира, — вероятно, к этому времени уже мертва. Шесть наследников-наследниц последовательно умерли, чтобы сделать ее богатой. Я хорошо знаю поместья; они соседствуют с моим собственным — благородным имуществом.

“ Я рад этому, - сказал Рейвенсвуд, - и был бы рад еще больше, если бы был уверен, что Баклоу изменит компанию и привычки со своим состоянием. Это появление Крейгенгельта, действующего в качестве своего друга, является самым гнусным предзнаменованием для его будущей респектабельности”.

“ Это, конечно, птица дурного предзнаменования, - сказал Сторож, - она каркает в тюрьме и на виселице. Но я вижу, мистеру Калебу не терпится дождаться нашего возвращения к завтраку.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XVIII.

Сэр, оставайтесь дома и прислушайтесь к совету старика;

Не стремись погреться у чужого очага;

Наш собственный голубой дым теплее их огня.

Домашняя еда полезна, хотя и невзрачна,

А иностранные лакомства ядовиты, хотя и приятны на вкус.

Французский куртизан.

Хозяин Рейвенсвуда воспользовался возможностью оставить своих гостей готовиться к отъезду, а сам сделал краткие приготовления, необходимые перед своим отсутствием в Волчьей Скале на день или два. По этому случаю было необходимо связаться с Калебом, и он нашел этого верного слугу в его закопченной и разоренной берлоге, очень довольного отъездом своих посетителей и подсчитывающего, как долго при хорошем управлении нерастраченными запасами провизии можно было бы накормить стол Хозяина. “Он не бог живота, это благословение; а гейн Бакло, который мог бы съесть лошадь за седлом. Кресс-салаты или водяное пюре, а также немного айт-кекса могут подойти Хозяину на завтрак так же хорошо, как и Калебу. Потом на ужин — в ”спулебейне" не осталось ни крошки; но он будет ветвистым - очень хорошо ветвистым.

Его торжествующие расчеты были прерваны Хозяином, который не без колебаний сообщил ему о своем намерении проехать с лордом-хранителем до замка Рейвенсвуд и остаться там на день или два.

- Боже упаси! - воскликнул старый слуга, бледнея, как скатерть, которую он сворачивал.

— А почему, Калеб? - спросил его хозяин. - почему милость Небес должна запрещать мне отвечать на визит лорда-хранителя?

“ О, сэр! ” ответил Калеб“ — О, мистер Эдгар! Я твой слуга, и мне не подобает говорить; но я старый слуга — служил твоему отцу и невесте и не забыл повидать лорда Рэндала, твоего прадеда, но это было, когда я был ребенком.

- И что же из всего этого следует, Болдерстоун? - спросил Учитель. - какое отношение это может иметь к тому, что я оказываю обычную любезность соседу?

“ О, мистер Эдгар, то есть милорд! ” ответил дворецкий. - Ваша чистая совесть подсказывает вам, что сыну вашего отца не подобает соседствовать с такими, как он; это не идет на пользу репутации семьи. Если бы он когда-нибудь пришел к соглашению и вернул вам вашу семью, и хотя вы должны были бы чтить его дом своим союзом, я бы не сказал "нет", ибо юная леди - обаятельное милое создание. Но держи с ними себя в руках — я хорошо знаю их расу — они будут думать о тебе плохо ”.

“Ну что ж, теперь ты становишься отцом больше, чем я, Калеб”, - сказал Учитель, заглушая некоторую степень осознанности натянутым смехом. “Ты за то, чтобы выдать меня замуж за члена семьи, которую ты не позволишь мне посещать, как это? и к тому же ты выглядишь бледной как смерть.

“О, сэр, ” снова повторил Калеб, - вы бы только посмеялись, если бы я это сказал; но Томас Рифмоплет, у которого язык не поворачивался, произнес слово вашего дома, которое впоследствии подтвердится, если вы сегодня отправитесь в Рейвенсвуд. О, если бы это исполнилось в мое время!”

- И в чем дело, Калеб? - спросил Рейвенсвуд, желая успокоить своего старого слугу.

Калеб ответил: “Он никогда не повторял эти строки живому смертному; их рассказал ему старый священник, который был духовником отца лорда Аллана, когда семья была католической. Но в какой-то момент, - сказал он, - я почувствовал, что эти мрачные слова расцветают в моем сознании, и - ну и денек! вот уж не думал я о том, что они придут в себя в этот день”.

“Прекрати нести чушь и дай мне послушать, что за чушь вбила тебе в голову”, - нетерпеливо сказал Учитель.

Дрожащим голосом и с побледневшими от дурного предчувствия щеками Калеб, запинаясь, произнес следующие строки:

“Когда последний лэрд Рейвенсвуда прискачет в Рейвенсвуд И добьется, чтобы мертвая девушка стала его невестой, Он поставит своего коня в приток Келпи, И его имя будет потеряно для эвермоу!”

“Я достаточно хорошо знаю течение Келпи”, — сказал Учитель. — “Я полагаю, по крайней мере, ты имеешь в виду зыбучие пески между этой башней и Волчьей Надеждой; но зачем человеку в здравом уме ставить там коня...”

“ О, что бы вы ни говорили об этом, сэр, — Боже упаси нас узнать, что означает пророчество, — но просто подождите вас в хейме, а незнакомцы пусть сами едут в Рейвенсвуд. Мы многое сделали для них, и это было бы скорее против репутации семьи, чем в ее пользу”.

“Что ж, Калеб, ” сказал Хозяин, “ я отдаю тебе должное за твой добрый совет по этому случаю; но поскольку я еду в Рейвенсвуд не для того, чтобы искать невесту, живую или мертвую, я надеюсь, что выберу для своей лошади конюшню получше, чем зыбучие пески Келпи, и особенно потому, что я всегда испытывал особый страх перед ней с тех пор, как десять лет назад там пропал драгунский патруль. Мы с отцом видели с башни, как они боролись с надвигающимся приливом, и они пропали задолго до того, как к ним добралась какая-либо помощь ”.

“ И они это вполне заслужили, южные гагары! ” воскликнул Калеб. “ Чего они натворили, прыгая по нашим пескам и мешая одному честному человеку принести на берег немного бренди? Я видел, что они были так заняты, что я бы выстрелил в них из старой кулеврины или демисектора, которые есть на южном бартизане, только я боялся, что они могут взорваться в общей суматохе ”.

Мозг Калеба был теперь полностью занят оскорблениями английской солдатни и акцизных инспекторов, так что его хозяину не составило большого труда сбежать от него и присоединиться к своим гостям. Теперь все было готово к отъезду, и один из конюхов лорда-хранителя оседлал Хозяйского коня, и они сели во дворе.

Калеб с большим трудом открыл двойные двери внешних ворот и остановился там, стараясь своим почтительным и в то же время важным видом, который он напустил, компенсировать своей изможденной и худой фигурой отсутствие целого баронского сословия носильщиков, надзирателей и ливрейной прислуги.

Смотритель ответил на его глубокое почтение сердечным прощанием, одновременно сойдя с лошади и вложив в руку дворецкого денежное вознаграждение, которое в те дни отъезжающий гость всегда раздавал слугам семьи, где его принимали. Люси улыбнулась старику со своей обычной любезностью, попрощалась с ним и вручила свой гердон с изяществом движений и мягким акцентом, которые не преминули бы завоевать сердце верного слуги, если бы не Томас Рифмоплет и успешный судебный процесс против его хозяина. Как бы то ни было, он мог бы перенять язык герцога в "Как вам это нравится":

Ты бы больше порадовал меня этим поступком, если бы рассказал мне о другом отце.

Рейвенсвуд держал леди под уздцы, поощряя ее робость, и осторожно вел ее лошадь по каменистой тропинке, ведущей к пустоши, когда один из слуг сзади объявил, что Калеб громко зовет их вслед, желая поговорить со своим хозяином. Рейвенсвуд чувствовал, что было бы странно пренебречь этим вызовом, хотя про себя проклинал Калеба за его дерзкую назойливость; поэтому он был вынужден уступить мистеру Локхарду приятную обязанность, на которую тот был возложен, и вернуться верхом к воротам внутреннего двора. Тут он начал, несколько раздраженно, спрашивать Калеба о причине его шума, когда добрый старик воскликнул: “Что вы, сэр! — уишт, и позволь мне сказать одно слово, которое я не мог произнести при людях; вот (вкладывая в руку своего господина деньги, которые он только что получил) — вот три золотые монеты; и ты захочешь, чтобы силлер был там до свидания. Но останься, уишт, сейчас же! - ибо Учитель уже начал возмущаться такому переносу. - Никогда не говори ни слова, но просто проследи, чтобы их поменяли в первом же городе, через который ты проедешь, потому что они только что с мяты и немного с крапинками.

“Ты забываешь, Калеб, — сказал его хозяин, пытаясь силой вернуть деньги своему слуге и вырвать уздечку из его рук, - ты забываешь, что у меня самого осталось несколько золотых монет. Держи это при себе, мой старый друг; и еще раз желаю тебе хорошего дня. Уверяю тебя, у меня их предостаточно. Ты знаешь, что добился того, что наша жизнь не должна стоить нам ничего”.

“Хорошо, ” сказал Калеб, “ это послужит тебе в другой раз; но смотри, чтобы не опоздать, потому что, несомненно, к чести семьи, со слугами нужно быть вежливым, и тебе нужно чем-нибудь показать себя, когда они скажут: ‘Хозяин, поставишь крупную монету?’ Затем вы можете вытащить свой кошелек и сказать: ”Мне все равно, соглашусь ли я"; и не хотите соглашаться по статьям пари, а просто снова положите свой кошелек и ...

- Это невыносимо, Калеб; мне действительно пора уходить.

“ Значит, ты пойдешь? ” спросил Калеб, ослабляя хватку на плаще Учителя и меняя свой назидательный тон на патетический и скорбный“ — И ты пойдешь, потому что я рассказал тебе о пророчестве, и мертвой невесте, и зыбучих песках Келпи? Уилл! своенравный человек может идти своим путем: тот, кто хочет Победить, должен победить. Но, пожалейте свою жизнь, сэр, если вы охотитесь на дичь или стреляете в парке, остерегайтесь пить из колодца Русалки — Это гейн! он спускается по тропинке, со скоростью полета стрелы преследуя ее! Голова у семьи Рейвенсвудов сегодня такая же чистая, как у меня у сибо!”

Старый дворецкий долго смотрел вслед своему хозяину, часто смахивая росу, когда она попадала ему в глаза, чтобы как можно дольше отличать его величественную фигуру от фигур других всадников. “ Поближе к ее уздечке— Да, поближе к ее уздечке! Мудро говорит святой человек: ”Из этого также ты можешь узнать, что женщина имеет власть над всеми мужчинами"; и без этой девушки наша гибель не свершилась бы".

С сердцем, полным таких печальных предзнаменований, Калеб вернулся к своим обязанностям на утесе Уофла, как только он больше не мог различать объект своего беспокойства среди группы всадников, которая уменьшалась вдали.

Тем временем отряд радостно продолжал свой путь. Однажды приняв решение, хозяин Рейвенсвуда был не из тех, кто колеблется или делает паузу в его выполнении. Он отдался удовольствию, которое испытывал в обществе мисс Эштон, и проявил усердную галантность, которая была настолько близка к веселости, насколько позволяли его душевный склад и положение его семьи. Лорд-хранитель был очень поражен глубиной его наблюдений и необычными улучшениями, которые он извлек из своих занятий. Профессия сэра Уильяма Эштона и его привычки в обществе позволяли ему превосходно разбираться в этих достижениях; и он хорошо знал, как оценить качество, которому сам был совершенно незнаком, — кратковременную и решительную бесстрашие хозяина "страха Рейвенсвуда". В глубине души лорд-хранитель радовался тому, что сумел примирить столь грозного противника, в то время как со смесью удовольствия и тревоги предвкушал великие свершения, которых мог бы достичь его юный спутник, если бы благосклонность двора наполнила его паруса.

“Чего она могла желать, - думал он, его разум постоянно вызывал в воображении противодействие в лице леди Эштон его новому преобладающему желанию. — чего женщина может желать в браке больше, чем удовлетворения очень опасных притязаний и союза с зятем, благородным, храбрым, одаренным и с большими связями; уверенным в том, что он всплывет, когда волна направит его в нужное русло; сильным именно там, где мы слабы, по происхождению и нраву фехтовальщика? Конечно, ни одна разумная женщина не стала бы колебаться. Но, увы...! Тут его доводы были остановлены сознанием того, что леди Эштон не всегда была разумной в его понимании этого слова. — Предпочесть какого-то шутовского лэрда на Мерсе галантному молодому дворянину и надежному владению Рейвенсвудом на условиях легкого компромисса - это был бы поступок сумасшедшей!

Так размышлял опытный политик, пока они не добрались до дома Биттлбрейнов, где, как было заранее решено, они должны были поужинать и отдохнуть, а после обеда продолжить свое путешествие.

Они были приняты с избытком гостеприимства; и самое заметное внимание было оказано хозяину Рейвенсвуда, в частности, их благородными артистами. Истина заключалась в том, что лорд Биттлбрейнс получил звание пэра благодаря большому правдоподобию, искусству создавать мудрый образ на основе очень избитого стиля банального красноречия, постоянному наблюдению за изменениями времени и умению оказывать определенные политические услуги тем, кто мог наилучшим образом их вознаградить. Его супруга и он, чувствуя себя не совсем легко от оказанных им новых почестей, к которым привычка не приспособила их чувства, очень желали снискать братское расположение тех, кто родился жителями тех краев, в которые они были возведены из более низкой сферы. Чрезвычайное внимание, которое они уделяли хозяину Рейвенсвуда, имело свой обычный эффект, превознося его значимость в глазах лорда-хранителя, который, хотя и испытывал разумную степень презрения к общим качествам лорда Биттлбрейнса, был высокого мнения об остроте его суждений во всех вопросах, касающихся личных интересов.

“Жаль, что леди Эштон этого не видела, - размышлял он про себя. - Ни один мужчина не знает так хорошо, как Остряк, с какой стороны намазан его хлеб маслом; и он подлизывается к Хозяину, как нищий к повару. И миледи тоже, выставляя вперед своих нахмуренных мисс, чтобы покружиться и поиграть с девственницами, как будто она говорила: ‘Выбирай’. Они сравнимы с Люси не больше, чем сова с лебедем, и поэтому они могут унести свои черные брови на более дальний рынок сбыта ”.

Когда представление закончилось, наши путешественники, которым предстояло еще отмерить самую длинную часть своего путешествия, снова сели на лошадей; и после того, как лорд-хранитель, Магистр и слуги выпили doch-an-dorroch, или "кубок у стремени", из напитков, подобающих их различным рангам, кавалькада возобновила свой путь.

Уже стемнело, когда они въехали на аллею замка Рейвенсвуд, длинную прямую линию, ведущую прямо к фасаду дома, по бокам которой росли огромные вязы, вздыхавшие на ночном ветру, словно сострадая наследнику своих древних владельцев, который теперь вернулся в тень в обществе и почти в свите своего нового хозяина. Какие-то чувства того же рода угнетали разум самого Хозяина. Постепенно он замолчал и немного отстал от дамы, у уздечки которой он до сих пор ждал с такой преданностью. Он хорошо помнил тот период, когда в тот же вечерний час он сопровождал своего отца, когда этот дворянин уезжал, чтобы никогда больше не возвращаться в особняк, от которого он получил свое имя и титул. Обширный фасад старого замка, на который, как он помнил, часто оглядывался, был тогда “черным, как траурная трава”. Тот же фасад теперь переливался множеством огней, некоторые отбрасывали далеко вперед, в ночь, неподвижное пламя, а другие перебегали от одного окна к другому, намекая на суету и напряженную подготовку, предшествовавшую их прибытию, о чем сообщил авангардный курьер. Этот контраст так сильно тронул сердце Хозяина, что пробудил некоторые из самых суровых чувств, с которыми он привык относиться к новому хозяину своих отцовских владений, и придал его лицу выражение суровой серьезности, когда, сойдя с лошади, он стоял в зале, который ему больше не принадлежал, в окружении многочисленной прислуги его нынешнего владельца.

Лорд-хранитель, собиравшийся приветствовать его с сердечностью, которая, казалось, была подобающей их недавнему общению, осознал перемену, воздержался от своих намерений и лишь обозначил церемонию приема глубоким почтением к своему гостю, казалось, деликатно разделяя чувства, царившие на его лице.

Двое старших слуг, неся каждый по паре огромных серебряных подсвечников, провели компанию в большой салон, или гостиную, где новые изменения произвели на Рейвенсвуда впечатление превосходства нынешних обитателей замка. Ветхий гобелен, который во времена его отца наполовину покрывал стены этого величественного помещения, а наполовину свисал с них клочьями, уступил место отделке деревянными панелями, карниз которых, так же как и рамы различных отделений, были украшены гирляндами цветов и птиц, которые, хотя и были вырезаны из дуба, казалось, - таково было искусство резца - на самом деле раздували горло и трепетали крыльями. Несколько старых семейных портретов вооруженных героев дома Рейвенсвудов, а также пара старинных доспехов и кое-какое военное оружие уступили место портретам короля Вильгельма и королевы Марии или сэра Томаса Хоупа и лорда Стэра, двух выдающихся шотландских юристов. Можно было также увидеть портреты отца и матери лорда-хранителя; последняя - кислая, сварливая и торжественная, в черном капюшоне и тесных пинетках, с молитвенной книгой в руке; у первой из-под черного шелкового женевского капюшона, или тюбетейки, которая сидела так близко к голове, как если бы она была выбрита, - заостренные, сварливые, пуританские черты лица, заканчивающиеся голодной, рыжеватой, торчащей бородкой, образующей в целом выражение лица, в котором, казалось, угадывался лицемер. бороться со скрягой и лжецом. “И именно для того, чтобы освободить место для таких пугал, - подумал Рейвенсвуд, - моих предков снесли со стен, которые они воздвигли!” он снова посмотрел на них, и по мере того, как он смотрел, воспоминание о Люси Эштон, поскольку она не вошла в квартиру вместе с ними, казалось менее живым в его воображении. Были также две или три голландские забавы, как тогда называли картины Остаде и Тенирса, с одной хорошей картиной итальянской школы. Кроме того, там был благородный лорд-хранитель в полный рост, в своей служебной мантии, рядом со своей супругой в шелках и горностае, надменной красавицей, несущей в своей внешности всю гордость дома Дугласов, из которого она происходила. Художник, несмотря на свое мастерство, ошеломленный реальностью или, возможно, из-за подавленного чувства юмора, не смог передать мужу на холсте ту атмосферу ужасного господства, которая указывает на полное обладание домашней властью. С первого взгляда было очевидно, что, несмотря на булаву и золотых лягушек, лорд-хранитель был в некоторой степени подкаблучником. Пол этого прекрасного салона был устлан дорогими коврами, в двойных каминах пылал огромный огонь, а десять серебряных канделябров, отражая своими яркими пластинами поддерживаемый ими свет, делали все вокруг сияющим, как днем.

- Не желаете ли чего-нибудь освежающего, хозяин? - спросил сэр Уильям Эштон, не желая нарушать неловкое молчание.


Он не получил ответа, поскольку Хозяин был так занят описанием различных изменений, произошедших в апартаментах, что едва расслышал, как к нему обратился лорд-хранитель. Повторение предложения перекусить с добавлением, что семейный обед сейчас будет готов, привлекло его внимание и напомнило ему, что он вел себя слабовато, возможно, даже нелепо, позволяя обстоятельствам, в которых он оказался, одолевать себя. Поэтому он заставил себя вступить в разговор с сэром Уильямом Эштоном, стараясь выглядеть как можно более равнодушным, насколько это было в его силах.

“Вы не удивитесь, сэр Уильям, что меня интересуют изменения, которые вы произвели к лучшему в этой квартире. Во времена моего отца, после того как наши несчастья вынудили его жить на пенсии, она почти не использовалась, за исключением моей комнаты для игр, когда погода не позволяла мне выезжать за границу. В этой нише была моя маленькая мастерская, где я хранил несколько плотницких инструментов, которые старый Калеб раздобыл для меня и научил пользоваться ими; там, в том углу, под красивым серебряным подсвечником, я хранил свои удочки и охотничьи шесты, луки и стрелы”.

“ У меня есть молодой берки, ” сказал лорд-хранитель, желая сменить тон разговора, “ почти такого же склада. Он всегда счастлив, только когда находится в поле. Я удивляюсь, что его здесь нет. Сюда, Локхард, пошли Уильяма Шоу за мистером Генри. Я полагаю, он, как обычно, привязан к шнурку от фартука Люси; эта глупая девчонка, хозяин, тянет за собой всю семью, когда ей заблагорассудится.

Даже этот намек на его дочь, хотя и искусно брошенный, не напомнил Рейвенсвуду о его собственной теме. “Мы были вынуждены оставить, - сказал он, - кое-какие доспехи и портреты в этой квартире; могу я спросить, куда их перевезли?”

“ Ну, ” ответил Смотритель с некоторым колебанием, “ комната была обставлена в наше отсутствие, а, как вам известно, закон об оружии - это правило юристов: боюсь, здесь оно соблюдалось слишком буквально. Я надеюсь... я верю, что они в безопасности, я уверен, что отдавал приказы; могу ли я надеяться, что, когда их найдут и приведут в надлежащий порядок, вы окажете мне честь принять их из моих рук в качестве искупления за их случайное увечье?

Хозяин Рейвенсвуда чопорно поклонился и, скрестив руки на груди, снова принялся осматривать комнату.

Генри, избалованный пятнадцатилетний мальчишка, ворвался в комнату и подбежал к отцу. - Подумай о Люси, папа; она вернулась домой такая сердитая и капризная, что не пошла в конюшню посмотреть на моего нового пони, которого Боб Уилсон привез из Малл-оф-Гэллоуэй.

“Я думаю, вы поступили очень неразумно, пригласив ее”, - сказал Смотритель.

“Тогда ты такой же сердитый, как и она, - ответил мальчик. - но когда мама вернется домой, она вцепится когтями в обе твои варежки”.

- Прекрати свою дерзость, маленький нахальный чертенок! - сказал его отец. - Где твой учитель?

“Уехал на свадьбу в Данбар; надеюсь, к обеду у него будет хаггис”; и он начал петь старую шотландскую песню:

“В Данбаре, Фал-де-Рале и так далее был хаггис. Всем лучше и немногим лучше” и т.д.

- Я очень признателен мистеру Кордери за его внимание, - сказал лорд-хранитель. - И скажите на милость, кто присматривал за вами, пока меня не было, мистер Генри?

“Норман и Боб Уилсон, простите меня за то, что я сам”.

“ Конюх, егерь и ваши собственные глупые самоуверенные опекуны для молодого адвоката! Да ведь вы никогда не узнаете никаких законов, кроме тех, которые запрещают отстрел благородного оленя, убийство лосося и ...

- Кстати, о красной дичи, - сказал юный пройдоха, перебивая отца без малейших колебаний. - Норман подстрелил самца, и я показал ветки Люси, и она говорит, что за них дают всего восемь тайн; и она говорит, что ты убил оленя с гончими лорда Биттлбрейнса, когда был на западе, и, знаешь, она говорит, что за них было десять тайн; это правда?

“ Насколько я знаю, Генри, там могло быть и двадцать, но если ты пойдешь к этому джентльмену, он сможет тебе все рассказать. Пойди поговори с ним, Генри, это Хозяин Рейвенсвуда.

Пока они беседовали таким образом, отец и сын стояли у камина; а Мастер, пройдя в верхний конец комнаты, стоял к ним спиной, очевидно, занятый рассматриванием одной из картин. Мальчик подбежал к нему и дернул за полу куртки с непринужденностью избалованного ребенка, говоря: “Послушайте, сэр, если вам угодно, скажите мне —” но когда Учитель обернулся, и Генри увидел его лицо, он внезапно пришел в полное замешательство; отступил на два-три шага назад и все еще смотрел на Рейвенсвуда со страхом и изумлением, которые полностью стерли с его лица обычное выражение дерзкой живости.

“Подойди ко мне, юный джентльмен, - сказал Хозяин, - и я расскажу тебе все, что знаю об охоте”.

- Иди к джентльмену, Генри, - сказал его отец. - Ты не привык быть таким застенчивым.

Но ни приглашение, ни увещевания не произвели на мальчика никакого эффекта. Напротив, он обернулся, как только закончил свой осмотр Учителя, и, ступая так осторожно, словно наступал на яйца, скользнул обратно к отцу и прижался к нему как можно ближе. Рейвенсвуд, чтобы не слышать спора между отцом и избалованным мальчиком, счел самым вежливым еще раз повернуться лицом к картинам и не обращать внимания на то, что они говорили.

- Почему ты не поговоришь с Хозяином, маленькая дурочка? - спросил Лорд-хранитель.

- Я боюсь, - сказал Генри очень тихо.

“Боишься, гусак!” - сказал отец, слегка встряхивая его за воротник. “Чего ты боишься?”

“Тогда почему ему так нравится портрет сэра Мэлиза Рейвенсвуда?” - шепотом спросил мальчик.

“Что за картина, ты натуралист?” - спросил его отец. “Раньше я думал, что ты всего лишь козел отпущения, но я верю, что из тебя получится прирожденный идиот”.

- Говорю вам, это портрет старого Мэлиза из Рейвенсвуда, и он так похож на него, как будто сошел с холста; и он находится наверху, в зале старого барона, где служанки стирают одежду; и на нем доспехи, а не камзол, как у джентльмена; и у него нет бороды и бакенбард, как на картине; и на шее у него что—то другое, и нет завязок, как у него; и...

- А почему бы джентльмену не быть похожим на своего предка, глупый мальчишка? - спросил лорд-хранитель.

“Да, но если он пришел выгнать нас всех из замка, - сказал мальчик, - и у него за спиной двадцать переодетых людей; и он пришел сказать глухим голосом: ”Я выжидаю своего часа“; и он убьет тебя у очага, как Мейлиз убил другого человека, кровь которого все еще видна!”

“ Тише! чепуха! - сказал лорд-хранитель, которому самому было не очень приятно слышать, что на него обратили внимание на эти неприятные совпадения. - Хозяин, вот идет Локхард сказать, что ужин подан.

И в тот же миг в другую дверь вошла Люси, успевшая переодеться после возвращения. Утонченная женственная красота ее лица, теперь затененная только буйством солнечных локонов; фигура сильфиды, освобожденная от тяжелой юбки для верховой езды и укутанная в лазурный шелк; изящество ее манер и улыбки - все это с быстротой, удивившей самого Мастера, рассеяло все мрачные и неблагоприятные мысли, которые в течение некоторого времени омрачали его воображение. В этих чертах, таких просто милых, он не мог проследить ничего общего с изможденным лицом остробородого пуританина в черном колпаке или его накрахмаленной, увядшей супруги, с коварством, выраженным на лице лорда-хранителя, или с надменностью, преобладавшей в лице его супруги; и, когда он смотрел на Люси Эштон, она казалась ангелом, сошедшим на землю, не связанным узами брака с грубыми смертными, среди которых она соизволила пожить некоторое время. Такова власть красоты над юношеской и восторженной фантазией.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XIX.

Я слишком плохо разбираюсь в этом,

И не должны думать, что жалоба родителя

Заставит небеса излиться страданиями

На голову непослушания.

И все же разум подсказывает нам, что родителей больше нет,

Когда их держат в слишком жестких уздечках, они все-таки держатся

Привязанность своего ребенка и контролировать эту любовь,

Которым их вдохновляют высшие божественные силы.

Свинья потеряла свою Жемчужину.

Пир в замке Рейвенсвуд был столь же примечателен своим изобилием, как пир в Волчьем Утесе - своей плохо скрываемой нищетой. Лорд-хранитель мог испытывать внутреннюю гордость от такого контраста, но у него было слишком много такта, чтобы позволить этому проявиться. Напротив, он, казалось, с удовольствием вспоминал то, что называл холостяцкой трапезой мистера Болдерстоуна, и испытывал скорее отвращение, чем удовольствие от того, что было выставлено на его собственном скрипучем столе.

“Мы делаем это, - сказал он, - потому что это делают другие; но я вырос простым человеком за скромным столом моего отца, и я был бы рад, если бы моя жена и семья позволили мне вернуться к моим свиноматкам и моей баранине”.

Это было немного чересчур. Учитель только ответил: “Что разные звания — я имею в виду, - сказал он, поправляясь, ” разные степени достатка требуют разного стиля ведения домашнего хозяйства”.

Это сухое замечание положило конец дальнейшему разговору на эту тему, и нет необходимости записывать то, что было заменено на его место. Вечер был проведен непринужденно и даже сердечно, и Генри настолько преодолел свои первые опасения, что назначил вечеринку для охоты на оленя с представительным и живо напоминающим мрачного сэра Мэлиза из Рейвенсвуда по прозвищу Мститель. В назначенное время наступило следующее утро. Оно было посвящено активным спортсменам и успешному спорту. Банкет был в порядке вещей; было дано и принято настоятельное приглашение задержаться еще на один день. Рейвенсвуд решил, что это последнее его пребывание здесь; но он вспомнил, что еще не навестил древнюю и преданную служанку своего дома, старую Элис, и было всего лишь любезно посвятить одно утро удовлетворению столь древней приверженки.

Таким образом, для посещения Алисы был выделен целый день, и Люси была проводником Учителя в пути. Генри, это правда, сопровождал их и придал их прогулке вид беседы тет-а-тет, хотя на самом деле это было ничем иным, учитывая разнообразие обстоятельств, которые помешали мальчику уделять хоть малейшее внимание тому, что происходило между его товарищами. Грач сел на ветку в пределах досягаемости выстрела; внезапно им на пути попался заяц, и Генри со своей борзой сбились с пути, преследуя его; затем ему пришлось долго беседовать с лесничим, что задержало его на некоторое время позади товарищей; и снова он отправился исследовать землю барсука, который унес его на порядочное расстояние впереди них.

Тем временем беседа между Учителем и его сестрой приняла интересный и почти доверительный оборот. Она не могла не упомянуть о том, какую боль, должно быть, испытывает он, посещая места, столь хорошо ему знакомые, которые теперь предстали в столь ином свете; и так мягко было выражено ее сочувствие, что Рейвенсвуду на мгновение показалось, что это полное возмездие за все его несчастья. Что-то в этом роде вырвалось у него, и Люси услышала это скорее со смущением, чем с неудовольствием; и ей можно простить неосторожность выслушивать подобные высказывания, учитывая, что ситуация, в которую ее поставил отец, казалось, позволяла Рейвенсвуду использовать их. И все же она попыталась перевести разговор, и ей это удалось, потому что Учитель тоже зашел дальше, чем намеревался, и его совесть немедленно остановила его, когда он оказался на грани того, чтобы заговорить о любви с дочерью сэра Уильяма Эштона.

Теперь они приблизились к хижине Старой Алисы, которая в последнее время стала более удобной и имела вид, возможно, менее живописный, но гораздо более опрятный, чем раньше. Пожилая женщина сидела на своем обычном месте под плакучей березой, греясь в лучах осеннего солнца с вялым наслаждением, свойственным старости и немощи. При появлении посетителей она повернула к ним голову. “Я слышу ваши шаги, мисс Эштон, - сказала она, - но джентльмен, который сопровождает вас, не мой лорд, ваш отец”.

“ А почему ты так думаешь, Алиса? - или как вам удается так точно судить по звуку шагов на этой твердой земле и под открытым небом? - спросила Люси.

“Мой слух, дитя мое, обострился из-за моей слепоты, и теперь я могу делать выводы по малейшим звукам, которые раньше достигали моих ушей так же незаметно, как теперь достигают ваших. Необходимость - суровая, но превосходная школьная учительница, и та, кто потеряла зрение, должна собирать информацию из других источников”.

“Ну, я допускаю, что ты слышишь мужские шаги”, - сказала Люси. “Но почему, Алиса, это не могут быть шаги моего отца?”

“Поступь старости, любовь моя, робка и осторожна: нога медленно отрывается от земли и неуверенно ступает по ней; сейчас я слышу торопливую и решительную поступь юности, и — если бы я мог поверить столь странной мысли — я бы сказал, что это была поступь Рейвенсвуда”.

“Это действительно, - сказал Рейвенсвуд, - острота органа, которой я не мог бы поверить, если бы не был свидетелем этого. Я действительно Хозяин Рейвенсвуда, Элис, сын твоего старого хозяина.

“ Вы! — воскликнула старуха, едва не вскрикнув от удивления. — Вы хозяин Рейвенсвуда — здесь, в этом месте, и вас сопровождают! Я не могу в это поверить. Позволь мне провести своей старой рукой по твоему лицу, чтобы мое прикосновение свидетельствовало о моих ушах”.

Учитель сел рядом с ней на земляной вал и позволил ей коснуться его лица дрожащей рукой.

“Это действительно так!” — сказала она. — “Это черты лица, а также голос Рейвенсвуда - высокие линии гордости, а также смелый и надменный тон. Но что ты здесь делаешь, хозяин Рейвенсвуда? — что ты делаешь во владениях своего врага, да еще в обществе его ребенка? Когда Старая Алиса заговорила, ее лицо просияло, как, вероятно, могло бы просиять у древнего феодального вассала, в присутствии которого его юный сеньор проявил некоторые признаки вырождения духа своих предков.

- Хозяин Рейвенсвуда, - сказала Люси, которой не понравился тон этого упрека и которой хотелось сократить его, - находится в гостях у моего отца.

- В самом деле! - удивленно воскликнула слепая старуха.

- Я знала, - продолжала Люси, - что доставлю ему удовольствие, проводив его в ваш коттедж.

“Где, по правде говоря, Элис, - сказал Рейвенсвуд, - я ожидал более радушного приема”.

“Это в высшей степени чудесно!” - сказала пожилая женщина, бормоча что-то себе под нос. - “Но пути Небес не похожи на наши пути, и их суды вершатся средствами, лежащими далеко за пределами нашего понимания. Послушайте, молодой человек, ” сказала она. “ ваши отцы были неумолимыми, но честными врагами; они старались не губить своих врагов под маской гостеприимства. Какое отношение вы имеете к Люси Эштон? почему ваши шаги должны идти в одном направлении с ее шагами? почему ваш голос должен звучать в одном тоне с голосом дочери сэра Уильяма Эштона? Молодой человек, тот, кто стремится отомстить бесчестными средствами...

“ Замолчи, женщина! ” строго сказал Рейвенсвуд. “ Это дьявол подсказывает тебе говорить? Знайте, что у этой юной леди нет на земле друга, который отважился бы спасти ее от увечий или оскорблений”.

- И это действительно так? - спросила старуха изменившимся, но печальным тоном. - Тогда да поможет вам Бог обоим!

“Аминь! Алиса, ” сказала Люси, которая не поняла смысла того, на что намекала слепая женщина, “ и пошлю тебе твои чувства, Алиса, и твое хорошее настроение. Если вы будете говорить на этом загадочном языке, вместо того чтобы приветствовать своих друзей, они будут думать о вас так же, как другие люди ”.

- А что думают другие люди? - спросил Рейвенсвуд, поскольку ему тоже начало казаться, что старуха говорит бессвязно.

“Они думают, - сказал Генри Эштон, который подошел в этот момент и прошептал Рейвенсвуду на ухо, - что она ведьма, которую следовало сжечь вместе с теми, кто пострадал в Хаддингтоне”.

“Что ты говоришь?” - спросила Алиса, поворачиваясь к мальчику, ее незрячее лицо пылало страстью. “Что я ведьма и должна была страдать вместе с беспомощными старыми негодяями, которые были убиты в Хаддингтоне?”

- Послушай-ка теперь, - снова прошептал Генри, - что я шепчу тише, чем щебечет крапивник!

“Если бы ростовщик, и угнетатель, и точащий лицо бедняку, и стирающий древние памятники, и ниспровергающий древние дома были на одной ставке со мной, я мог бы сказать: ”Разожги огонь, во имя Бога!"

“ Это ужасно, - сказала Люси. - Я никогда не видела бедную покинутую женщину в таком душевном состоянии, но возраст и бедность плохо переносят упреки. Пойдем, Генри, мы пока оставим ее; она желает поговорить с Хозяином наедине. Мы вернемся домой пешком и отдохнем, ” добавила она, глядя на Рейвенсвуда, “ у Источника Русалки. “И еще, Алиса, - сказал мальчик, - если ты знаешь какого-нибудь зайца, который пробирается среди оленей и заставляет их выкидывать икру не по сезону, ты можешь передать ей от меня привет командующему, что, если у Нормана нет наготове серебряной пули для нее, я нарочно одолжу ему одну из пуговиц от моего камзола”.

Алиса ничего не ответила, пока не убедилась, что сестра и брат ее не слышат. Затем она обратилась к Рейвенсвуду: “И вы тоже сердитесь на меня за мою любовь? Просто незнакомые люди должны быть обижены, но вы тоже сердитесь!”

“Я не сержусь, Алиса, - сказал Учитель, - я только удивлен, что ты, чей здравый смысл, как я слышал, так часто хвалили, поддалась оскорбительным и необоснованным подозрениям”.

“Оскорбительно!” - воскликнула Алиса. “Да, доверие всегда оскорбительно; но, конечно, не беспочвенно”.

- Говорю вам, леди, совершенно безосновательно, - ответил Рейвенсвуд.

Значит, мир изменил своим привычкам, а Рэвенсвуды - своему наследственному нраву, и проницательные глаза Старой Элис еще более слепы, чем у нее на лице. Когда это Рейвенсвуды приходили в дом своего врага, как не с целью мести? и вот ты здесь, Эдгар Рейвенсвуд, либо в смертельном гневе, либо в еще более роковой любви.

— Ни в том, ни в другом, - сказал Рейвенсвуд, - отдаю вам честь - я имею в виду, уверяю вас.

Элис не могла видеть, как покраснели его щеки, но она заметила его колебание и то, что он отказался от обещания, которое, казалось, поначалу намеревался приложить к своему отказу.

“Значит, это так, - сказала она, - и поэтому она должна задержаться у Источника Русалки!" Часто его называли местом, роковым для рода Рейвенсвудов, и часто это подтверждалось; но никогда еще оно не подтверждало старые изречения в такой степени, как в этот день ”.

“Ты сводишь меня с ума, Алиса, - сказал Рейвенсвуд. - Ты еще глупее и суевернее, чем старый Болдерстоун. Неужели вы такой жалкий христианин, чтобы предполагать, что в наши дни я бы развязал войну против семьи Эштон, как это было принято в древние времена? или ты считаешь меня таким глупым, что я не могу идти рядом с молодой леди, не влюбившись в нее без памяти?

“Мои мысли, ” ответила Алиса, “ принадлежат мне; и если мое смертное зрение закрыто для объектов, присутствующих рядом со мной, возможно, я смогу с большей уверенностью смотреть на будущие события. Готовы ли вы занять самое низкое место в совете директоров, который когда-то принадлежал вашему отцу, против вашей воли, в качестве связи и союзника его гордого преемника? Готовы ли вы жить за счет его щедрот; следовать за ним окольными путями интриг и ухищрений, на которые никто лучше вас не сможет указать; обгладывать кости его добычи, когда он проглотит самое необходимое? Можете ли вы говорить так, как говорит сэр Уильям Эштон, думать так, как думает он, голосовать так, как голосует он, и называть убийцу вашего отца своим достопочтенным тестем и уважаемым покровителем? Хозяин Рейвенсвуда, я старший слуга в вашем доме, и я предпочел бы видеть вас закутанным в саван и в гробу!”

Смятение в голове Рейвенсвуда было необычайно велико; она задела и пробудила струну, которую он на некоторое время успешно заглушил. Он торопливо расхаживал взад и вперед по маленькому садику; наконец, остановившись прямо напротив Алисы, он воскликнул: “Женщина! на пороге могилы ты осмеливаешься призывать сына своего хозяина к крови и мести?”

“Боже упаси!” - торжественно сказала Алиса. - “и поэтому я хотела бы, чтобы вы покинули эти роковые границы, где ваша любовь, так же как и ваша ненависть, угрожает несомненным вредом или, по крайней мере, позором как вам, так и другим. Я бы защитил, если бы это было во власти этой иссохшей руки, Эштонов от тебя, а тебя от них, и обоих от их собственных страстей. У вас не может быть ничего — и не должно быть ничего общего с ними. Уходи из их среды; и если Бог предназначил отмщение дому угнетателя, не будь орудием этого”.

“Я подумаю над тем, что ты сказала, Алиса”, - сказал Рейвенсвуд более спокойно. “Я верю, что вы имеете в виду меня искренне и преданно, но вы слишком настаиваете на свободе древнего семейства. Но прощайте; и если Небеса даруют мне лучшие средства, я не премину внести свой вклад в ваше утешение”.

Он попытался вложить ей в руку золотую монету, которую она отказалась принять; и в результате легкой борьбы, сопровождавшей его желание навязать ей монету, она упала на землю.

“Пусть он на мгновение останется на земле”, - сказала Алиса, когда Мастер наклонился, чтобы поднять его. “и поверьте мне, этот кусочек золота - эмблема той, кого вы любите; она такая же драгоценная, я согласен, но вы должны опуститься даже до унижения, прежде чем сможете завоевать ее. Что касается меня, то я имею так же мало общего с золотом, как и с земными страстями; и лучшая новость, которую приготовил для меня мир, - это то, что Эдгар Рейвенсвуд находится в сотне миль от места, где жили его предки, с твердым намерением никогда больше его не видеть ”.

“Алиса”, - сказал Учитель, который начал думать, что эта серьезность имела какую-то более тайную причину, чем то, что слепая женщина могла понять из этого случайного визита, “Я слышал, как моя мать хвалила тебя за твой здравый смысл, проницательность и верность; ты не такая дура, чтобы пугаться теней или бояться старых суеверных пил, таких как Калеб Болдерстоун; скажи мне отчетливо, в чем заключается моя опасность, если ты знаешь о какой-либо из них, которая приближается ко мне. Насколько я знаю себя, я свободен от всех подобных взглядов на мисс Эштон, которые вы мне приписываете. Мне нужно уладить необходимое дело с сэром Уильямом; договорившись об этом, я удаляюсь, и, как вы легко можете себе представить, у меня так же мало желания возвращаться в место, полное меланхолических тем для размышлений, как вам приходится видеть меня здесь. Алиса опустила незрячие глаза в землю и на некоторое время погрузилась в глубокую медитацию. “Я буду говорить правду, ” сказала она наконец, поднимая голову— “ Я скажу вам источник моих опасений, независимо от того, к добру или ко злу ведет моя откровенность. Люси Эштон любит тебя, лорд Рейвенсвуд!”

“Это невозможно”, - сказал Учитель.

“Тысяча обстоятельств доказали мне это”, - ответила слепая женщина. “ С тех пор как ты спас ее от смерти, ее мысли ни о ком другом не обращались, и мое опытное суждение победило в ее собственном разговоре. Сказав вам это — если вы действительно джентльмен и сын своего отца, — вы сделаете это поводом для бегства от нее. Ее страсть погаснет, как лампа, из-за отсутствия того, чем могло бы питаться пламя; но, если ты останешься здесь, ее гибель, или твоя, или гибель обоих станет неизбежным следствием ее неуместной привязанности. Я раскрываю вам эту тайну неохотно, но она не могла долго оставаться скрытой от вашего собственного наблюдения, и лучше, чтобы вы узнали ее от меня. Уходите, хозяин Рейвенсвуда; у вас есть моя тайна. Если ты пробудешь час под крышей сэра Уильяма Эштона без решения жениться на его дочери, ты негодяй; если с целью соединиться с родственниками, ты влюбленный и предопределенный дурак ”.

С этими словами слепая старуха встала, взяла свой посох и, ковыляя к своей хижине, вошла в нее и закрыла дверь, оставив Рейвенсвуда наедине с его собственными размышлениями.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XX.

Еще прекраснее в своем уединенном жилище

....чем Наяда рядом

Из Греческого ручья — или Владычица Простонародья

Одиноко сидящий на берегу старой романтики.

ВОРДСВОРТ.

Размышления Рейвенсвуда носили очень неоднозначный характер. Он сразу увидел себя перед той самой дилеммой, в которую, как он опасался в течение некоторого времени, он мог попасть. Удовольствие, которое он испытывал в обществе Люси, действительно, граничило с очарованием, но оно так и не смогло полностью преодолеть его внутреннее нежелание жениться на дочери врага его отца; и даже простив сэру Уильяму Эштону нанесенные его семье обиды и воздав ему должное за добрые намерения, которые, по его словам, он питал, он не мог заставить себя думать о возможном союзе между их домами. И все же он чувствовал, что Элис говорит правду, и что его честь теперь требует, чтобы он немедленно покинул замок Рейвенсвуд или стал поклонником Люси Эштон. Возможность быть отвергнутой, если он станет заигрывать с ее богатым и влиятельным отцом - добиваться руки Эштона и получить отказ — это было бы слишком позорным завершением. “Я желаю ей добра, — сказал он себе, - и ради нее я прощаю обиды, которые ее отец причинил моему дому; но я никогда - нет, никогда ее больше не увижу!”

С горькой болью он принял это решение, как раз когда подошел к тому месту, где расходились две дорожки: одна вела к фонтану Русалки, где, как он знал, его ждала Люси, другая вела к замку другой, более кружной дорогой. Он на мгновение остановился, собираясь пойти по последнему пути, думая, какие извинения он должен принести за поведение, которое должно показаться экстраординарным, и только что пробормотал себе под нос: “Неожиданные новости из Эдинбурга — подойдет любой предлог; только не позволяй мне больше здесь задерживаться”, когда юный Генри, запыхавшись, подлетел к нему: “Хозяин, хозяин, ты должен вернуть Люси свою руку в замок, потому что я не могу дать ей свою; потому что Норман ждет меня, и я должен пойти с ним на прогулку по кольцу, и я не остался бы в стороне ни за золотой Якобус”. а Люси боится идти домой одна, хотя все дикие животные перестреляны, и поэтому ты должна немедленно уходить".

Между двумя весами, нагруженными в равной степени, вес пера перевернет весы. “ Я не могу оставить молодую леди в лесу одну, - сказал Рейвенсвуд. - После наших частых встреч встреча с ней может не иметь большого значения. Я также должен из вежливости сообщить ей о своем намерении покинуть замок.

И, убедившись таким образом, что делает не только мудрый, но и абсолютно необходимый шаг, он направился по тропинке к роковому источнику. Генри не успел заметить его по дороге к сестре, как тот молниеносно помчался в другом направлении, чтобы насладиться обществом лесничего в их приятных занятиях. Рейвенсвуд, не позволяя себе задумываться о пристойности собственного поведения, быстрым шагом направился к ручью, где обнаружил Люси, одиноко сидящую у руин.

Она уселась на один из расколотых камней древнего фонтана и, казалось, наблюдала за течением его струи, когда он весело и сверкающе вырывался к дневному свету из тени ребристого и мрачного свода, которым благоговение или, возможно, раскаяние укрыло его источник. Суеверному глазу Люси Эштон, закутанная в свою плетеную накидку, с длинными волосами, частично выбившимися из-под капюшона и падающими на серебристую шею, могла бы натолкнуть на мысль об убитой Нимфе фонтана. Но Рейвенсвуд видел в женщине только изысканную красоту, которая в его глазах становилась еще более прекрасной — как могло быть иначе? — от сознания того, что она привязалась к нему. Глядя на нее, он почувствовал, что его твердая решимость тает, как воск на солнце, и поэтому поспешил покинуть свое укрытие в соседней чаще. Она поприветствовала его, но не встала с камня, на котором сидела.

“Мой сумасбродный братец, - сказала она, - покинул меня, но я ожидаю его возвращения через несколько минут; к счастью, если что-нибудь доставляет ему удовольствие на минуту, то ничто не очаровывает его дольше”.

Рейвенсвуд не счел нужным сообщить Люси, что ее брат намеревается отправиться в дальнюю поездку и не собирается возвращаться в спешке. Он сел на траву на некотором расстоянии от мисс Эштон, и некоторое время оба молчали.

“ Мне нравится это место, - наконец сказала Люси, как будто тишина смущала ее. - журчание прозрачного фонтана, покачивание деревьев, буйство травы и полевых цветов, растущих среди руин, делают это место похожим на сцену из романа. Думаю, я также слышал, что это место связано с легендарными преданиями, которые я так люблю ”.

“Считалось, - ответил Рейвенсвуд, - что это роковое место для моей семьи; и у меня есть некоторые основания называть его так, потому что именно здесь я впервые увидел мисс Эштон; и именно здесь я должен расстаться с ней навсегда”.

Кровь, от которой первая часть этой речи прилила к щекам Люси, быстро отхлынула к концу.

“ Чтобы вы простились с нами, господин! - воскликнула она. - Что могло случиться такого, что вы так торопились уехать? Я знаю, что Элис ненавидит — я имею в виду, не любит моего отца; и я с трудом поняла ее юмор сегодня, он был таким загадочным. Но я уверена, что мой отец искренне благодарен вам за высокую услугу, которую вы нам оказали. Позвольте мне надеяться, что, с трудом завоевав вашу дружбу, мы не потеряем ее так легко.

“ Бросьте это, мисс Эштон! ” сказал Хозяин Рейвенсвуда. “ Нет; куда бы ни позвала меня судьба, что бы она мне ни навязала, это твой друг, твой искренний друг, который действует или страдает. Но у меня своя судьба, и я должен уйти, иначе я добавлю чужую гибель к своей собственной”.

“ И все же не уходи от нас, хозяин, ” сказала Люси и со всей простотой и добротой положила руку на подол его плаща, словно желая удержать его. “Ты не расстанешься с нами. Мой отец могуществен, у него есть друзья, которые сильнее его; не уходи, пока не увидишь, что сделает с тобой его благодарность. Поверьте мне, он уже работает от вашего имени в совете.

“ Может быть, и так, ” гордо сказал Учитель, “ но не вашему отцу, мисс Эштон, а моим собственным усилиям я обязан успехом на поприще, которым собираюсь заняться. Мои приготовления уже сделаны — меч и плащ, смелое сердце и решительная рука.

Люси закрыла лицо руками, и слезы, помимо ее воли, просочились между пальцами.

“ Простите меня, — сказал Рейвенсвуд, беря ее за правую руку, которую она после легкого сопротивления уступила ему, все еще продолжая прикрывать лицо левой. — Я слишком груб ... слишком груб ... слишком несговорчив, чтобы иметь дело с таким мягким существом, как вы. Забудь, что столь суровое видение пересекло твой жизненный путь; и позволь мне следовать своему, уверенный, что я не встречу худшего несчастья после того, как оно разлучит меня с тобой ”.

Люси продолжала плакать, но ее слезы были уже не такими горькими. Каждая попытка Учителя объяснить цель своего отъезда только подтверждала его желание остаться; пока, наконец, вместо того, чтобы попрощаться с ней, он навсегда не отдал ей свою веру и не получил взамен ее верность. Все произошло так внезапно и в такой степени возникло под влиянием мгновенного порыва, что, прежде чем хозяин Рэвенсвуда успел обдумать последствия предпринятого им шага, их губы, так же как и руки, подтвердили искренность их привязанности.

“ А теперь, ” сказал он после минутного раздумья, “ мне следует поговорить с сэром Уильямом Эштоном; он должен знать о нашей помолвке. Рейвенсвуд не должен жить под его крышей, чтобы тайно добиваться расположения его дочери.

“ Вы не хотели бы поговорить об этом с моим отцом? ” с сомнением спросила Люси, а затем добавила более горячо: “ О, не— не надо! Пусть твоя судьба в жизни будет определена, твое положение и цель будут установлены, прежде чем ты обратишься к моему отцу. Я уверена, что он любит тебя — я думаю, он согласится; но тогда моя мать ! ..

Она сделала паузу, стыдясь выразить сомнение в том, что ее отец осмелился принять какое-либо положительное решение по этому важнейшему вопросу без согласия своей супруги.

“ Твоя мать, моя Люси! ” ответил Рейвенсвуд. “Она из дома Дугласов, дома, который породнился с моим еще тогда, когда его слава и могущество были на пике; что может твоя мать возразить против моего союза?”

- Я не говорила “возражаю”, - возразила Люси, - но она ревниво относится к своим правам и может потребовать материнский титул, с которым следует проконсультироваться в первую очередь.

“Пусть будет так”, - ответил Рейвенсвуд. “Лондон далеко, но письмо достигнет его и получит ответ в течение двух недель; я не буду настаивать на немедленном ответе лорда-хранителя на мое предложение”.

- Но, - заколебалась Люси, - не лучше ли было подождать — подождать несколько недель? Если бы моя мать увидела вас ... узнала вас, я уверен, она одобрила бы это; но вы незнакомы лично, а древняя вражда между семьями ...

Рейвенсвуд устремил на нее свои проницательные темные глаза, словно желая проникнуть в самую ее душу.

“ Люси, ” сказал он, “ я принес тебе в жертву давно вынашиваемые планы мести, которым поклялся следовать с церемониями, немногим лучше языческих, — я принес их в жертву твоему образу, прежде чем понял, какую ценность он представляет. Вечером, последовавшим за похоронами моего бедного отца, я отрезала прядь своих волос и, когда она сгорела в огне, поклялась, что моя ярость и месть будут преследовать его врагов до тех пор, пока они не съежатся передо мной, как этот выжженный символ уничтожения”.

- Это был смертный грех, - сказала Люси, побледнев, - давать такую роковую клятву.

“ Я признаю это, ” сказал Рейвенсвуд, “ и хранить его было еще большим преступлением. Именно ради тебя я отказался от своих намерений отомстить, хотя и не подозревал, что именно таким аргументом меня победили, пока не увидел тебя еще раз и не осознал, каким влиянием ты обладаешь на меня.

— А почему вы сейчас, — спросила Люси, - вспоминаете о чувствах столь ужасных, чувствах, столь несовместимых с теми, которые вы высказываете по отношению ко мне, с теми, признаться в которых меня вынудила ваша настойчивость?

“Потому что, ” сказал ее возлюбленный, - я хотел бы внушить тебе цену, за которую я купил твою любовь, — право, которое я имею ожидать от тебя постоянства. Я не говорю, что променял на это честь моего дома, его последнее оставшееся достояние; но хотя я этого не говорю и так не думаю, я не могу скрыть от себя, что мир может поступить и так, и эдак ”.

“ Если таковы ваши чувства, ” сказала Люси, “ то вы сыграли со мной в жестокую игру. Но еще не слишком поздно отказаться от этого: верните веру и верность, которые вы не могли бы отдать мне, не потерпев урона чести, — пусть то, что прошло, будет так, как будто этого не было, — забудьте меня; я постараюсь забыть себя ”.

“Вы несправедливы ко мне, — сказал хозяин Рейвенсвуда, - клянусь всей моей правдой и честью, вы крайне несправедливы ко мне; если я упомянул цену, за которую купил вашу любовь, то только для того, чтобы показать, как высоко я ценю ее, связать нашу помолвку еще более крепкими узами и показать, что я сделал, чтобы добиться этого положения в ваших глазах, как сильно я должен пострадать, если вы когда-нибудь нарушите свою веру”.

“ И почему, Рейвенсвуд, ” ответила Люси, “ вы считаете это возможным? Почему вы настаиваете на мне даже упоминанием о неверности? Это потому, что я прошу вас отложить обращение к моему отцу на некоторое время? Свяжите меня любыми обетами, какие вам заблагорассудится; если обеты не нужны для обеспечения постоянства, они все же могут предотвратить подозрения. ” Рейвенсвуд умолял, извинялся и даже преклонил колени, чтобы смягчить ее неудовольствие; и Люси, столь же покладистая, сколь и целеустремленная, с готовностью простила оскорбление, нанесенное его сомнениями. Однако разгоревшийся таким образом спор закончился тем, что влюбленные прошли символическую церемонию своего дружеского положения, некоторые следы которой вульгарные люди до сих пор хранят. Они разломали между собой тонкую золотую монету, которую Алиса отказалась получить от Рейвенсвуда.

“И никогда это не покинет моей груди, - сказала Люси, вешая золотую монету себе на шею и пряча ее носовым платком, - пока ты, Эдгар Рейвенсвуд, не попросишь меня уступить это тебе; и пока я ношу это, никогда это сердце не признает другой любви, кроме твоей”.

С подобными протестами Рейвенсвуд положил свою часть монеты напротив сердца. И вот теперь, наконец, до них дошло, что время во время этой беседы пролетело незаметно, и их отсутствие в замке станет предметом внимания, если не тревоги. Когда они встали, чтобы отойти от фонтана, который был свидетелем их взаимной помолвки, в воздухе просвистела стрела и попала в ворона, сидевшего на сухой ветке старого дуба, недалеко от того места, где они сидели. Птица пролетела несколько ярдов и упала к ногам Люси, на платье которой было несколько пятен ее крови.

Мисс Эштон была очень встревожена, а Рейвенсвуд, удивленный и разгневанный, повсюду искал стрелка, который продемонстрировал им свое мастерство, столь же неожиданное, сколь и желаемое. Вскоре он обнаружил себя никем иным, как Генри Эштоном, который подбежал к нему с арбалетом в руке.

“ Я знал, что напугаю вас, - сказал он. - и знаете, вы выглядели такими занятыми, что я надеялся, что это свалится вам на головы раньше, чем вы осознаете это. Что Мастер говорил тебе, Люси?

- Я рассказывал вашей сестре, каким вы были праздным парнем, заставив нас так долго ждать вас здесь, - сказал Рейвенсвуд, чтобы не смущать Люси.

“Ждешь меня! Ведь я велел тебе проводить Люси домой, а сам пошел прогуляться со старым Норманом по зарослям Хейберри, и ты можешь быть уверен, что это займет добрый час, а у нас есть все следы оленя и мебель, пока ты сидел здесь с Люси, как ленивый болван.

“ Ну-ну, мистер Генри, ” сказал Рейвенсвуд, “ но давайте посмотрим, как вы ответите мне за убийство ворона. Ты знаешь, что все вороны находятся под защитой лордов Рейвенсвуда, и убить одного в их присутствии - такая плохая примета, что он заслуживает удара ножом?

“ И Норман так и сказал, - ответил мальчик. - он подошел со мной ближе, чем на расстояние полета выстрела, и сказал, что никогда не видел, чтобы ворон сидел спокойно так близко от живых людей, и пожелал, чтобы это было на удачу, потому что ворон - одна из самых диких птиц, которые летают, если только он не ручной; и вот я полз все дальше и дальше, пока не оказался в шестидесяти ярдах от него, а потом просвистела стрела, и вот он лежит, честное слово! Из него плохо стреляли? и, осмелюсь сказать, я не стрелял из арбалета! — может быть, не десять раз.

- Действительно, превосходный стрелок, - сказал Рейвенсвуд. - и вы станете прекрасным стрелком, если будете усердно тренироваться.

“И Норман так говорит, - ответил мальчик. - Но я уверен, что это не моя вина, если я недостаточно занимаюсь; потому что по доброй воле я бы мало чем другим занимался, только мой отец и наставник иногда сердятся, и только мисс Люси напускает на себя вид, что я занят, в конце концов, она может целый день сидеть сложа руки у источника, когда у нее есть красивый молодой джентльмен, с которым можно поболтать. Я знал, что она делала это двадцать раз, если вы мне поверите.

Говоря это, мальчик смотрел на свою сестру, и в разгар своей озорной болтовни у него хватило здравого смысла понять, что он действительно причиняет ей боль, хотя и не будучи в состоянии понять причину или количество.

“ Ну же, Люси, ” сказал он, “ не здоровайся; и если я сказал что-нибудь не то, я снова буду это отрицать; и какое дело хозяину Рейвенсвуда, будь у тебя хоть сотня возлюбленных? так что никогда не показывай пальцем на это”.

Хозяин Рейвенсвуда в тот момент едва ли был удовлетворен услышанным; однако его здравый смысл, естественно, расценил это как болтовню избалованного мальчишки, который пытался унизить свою сестру в том месте, которое казалось наиболее доступным на тот момент. Но, хотя Генрих был по характеру одинаково медлителен в восприятии впечатлений и упрям в их сохранении, болтовня питала в его уме смутное подозрение, что его нынешнее сражение может закончиться только тем, что он будет разоблачен, как побежденный враг во время римского триумфа, плененный сопровождающий колесницы победителя, который думал только о том, как насытить свою гордость за счет побежденных. Повторяем, для такого опасения не было никаких реальных оснований, и нельзя было сказать, что он всерьез допускал такое хотя бы на мгновение. В самом деле, было невозможно смотреть в ясные голубые глаза Люси Эштон и испытывать хоть малейшее постоянное сомнение в искренности ее расположения. И все же, однако, сознательная гордость и сознательная бедность в сочетании делают ум подозрительным, который при более удачных обстоятельствах был бы чужд этой, как и любой другой низости.

Они добрались до замка, где сэр Уильям Эштон, встревоженный длительностью их пребывания, встретил их в холле.

“Если бы Люси, - сказал он, - находилась в любой другой компании, кроме той, которая показала, что он в состоянии полностью защитить ее, он признался, что ему было бы очень не по себе, и он отправил бы людей на их поиски. Но в обществе Хозяина Рейвенсвуда он знал, что его дочери нечего бояться.” Люси начала было извиняться за их долгую задержку, но, мучимая угрызениями совести, по ходу дела запуталась; и когда Рейвенсвуд, придя ей на помощь, попытался сделать объяснение полным и удовлетворительным, он только запутался в том же беспорядке, как человек, который, пытаясь вытащить свою спутницу из трясины, увязает в том же самом непроходимом болоте. Нельзя предположить, что замешательство двух юных влюбленных ускользнуло от внимания утонченного юриста, привыкшего по привычке и профессии прослеживать человеческую натуру во всех ее извилинах. Но в его теперешние правила не входило обращать никакого внимания на то, что он наблюдал. Он хотел связать Хозяина Рейвенсвуда, но хотел, чтобы сам он оставался на свободе; и ему не приходило в голову, что его план может сорваться из-за ответной страсти Люси, которую, как он надеялся, она могла вызвать. Если она воспримет какие-то романтические чувства к Рейвенсвуду, при которых обстоятельства или решительное и абсолютное противодействие леди Эштон могли сделать нецелесообразным потакать ей, лорд-хранитель полагал, что они могут быть легко заменены поездкой в Эдинбург или даже в Лондон, новым комплектом брюссельских кружев и нежным перешептыванием полудюжины любовников, стремящихся заменить того, от кого ей было удобно отказаться. Это было его положение на случай наихудшего взгляда на дело. Но, согласно более вероятному результату, любые мимолетные услуги, которые она могла бы оказать Хозяину Рейвенсвуда, могли потребовать поощрения, а не подавления.

Это казалось тем более вероятным, что в то же утро, после их отъезда из замка, он получил письмо, содержание которого поспешил сообщить Рейвенсвуду. Прибыл пеший пост с посылкой к лорду-хранителю от того друга, о котором мы уже упоминали, который тайно прилагал все усилия, чтобы объединить группу патриотов, во главе которой стоял величайший ужас сэра Уильяма, деятельный и честолюбивый маркиз А ... Успех этого удобного друга был таков, что он добился от сэра Уильяма, конечно, не прямо благоприятного ответа, но, несомненно, самого терпеливого слушания. Об этом он доложил своему директору, который ответил старинной французской пословицей: “Chateau qui parle, et femme qui ecoute, l'one et l'autre va se rendre”. Государственный деятель, который выслушивает ваше предложение об изменении мер без ответа, находился, по мнению маркиза, в положении крепости, которая ведет переговоры, и леди, которая слушает, и он решил усилить осаду лорда-хранителя.

Таким образом, в пакете находилось письмо от его друга и союзника и еще одно от него самого, адресованное лорду-хранителю, в котором он откровенно предлагал нанести бесцеремонный визит. Они пересекали страну, направляясь на юг; дороги были безрадостными; размещение на постоялых дворах было настолько отвратительным, насколько это было возможно; лорд-хранитель был давно близко знаком с одним из своих корреспондентов и, хотя был мало знаком с маркизом, все же имел достаточно знакомых с его светлостью, чтобы сделать визит достаточно естественным и заткнуть рты тем, кто мог быть склонен приписать его политической интриге. Он немедленно согласился на предложенный визит, решив, однако, что не пойдет ни на дюйм дальше ради продвижения их взглядов, чем РАЗУМ (под которым он подразумевал свои личные интересы) должен четко указать ему на необходимость.

Два обстоятельства особенно радовали его — присутствие Рейвенсвуда и отсутствие его собственной леди. Имея первого под своей крышей, он полагал, что сможет пресечь все такие опасные и враждебные действия, которыми он мог бы в противном случае заниматься под покровительством маркиза; и он предвидел, что Люси станет для его непосредственной цели промедления гораздо лучшей хозяйкой его семьи, чем ее мать, которая, он был уверен, в той или иной форме сумеет расстроить его политические планы своим гордым и неумолимым характером.

Его взволнованные просьбы о том, чтобы Хозяин остался, чтобы принять своего родственника, были, конечно, с готовностью выполнены, поскольку угощение эклерами, состоявшееся у Фонтана Русалки, устранило всякое желание внезапно уезжать. Поэтому Люси и Локхард получили приказ обеспечить все необходимое в своих отделениях для приема ожидаемых гостей с помпой и демонстрацией роскоши, весьма необычной для Шотландии в тот отдаленный период.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXI.

Маралл:  Сэр, пришел человек чести,

Только что приземлился - Перегрузка:  Вошел без ответа,

И делай, как я прикажу....

Это громкая музыка, которую я заказал

Готовы принять его?

Новый способ выплатить старые долги.

СЭР УИЛЬЯМ ЭШТОН, хотя и был человеком здравомыслящим, сведущим в юриспруденции и обладавшим большими практическими знаниями о мире, все же обладал некоторыми чертами характера, которые больше соответствовали робости его характера и гибким искусствам, благодаря которым он поднялся в обществе, чем той степени возвышения, которой он достиг; поскольку они, как правило, демонстрировали изначальную посредственность понимания, как бы высоко оно ни было развито, и врожденную низость характера, как бы тщательно она ни скрывалась. Он любил показную демонстрацию своего богатства не столько как человек, для которого привычка сделала это необходимым, сколько как человек, для которого это все еще восхитительно из-за своей новизны. От него не ускользали самые незначительные подробности, и Люси вскоре научилась замечать, как краска презрения заливала щеки Рейвенсвуда, когда он слышал, как ее отец серьезно спорил с Локхардом, нет, даже со старой экономкой, об обстоятельствах, о которых в знатных семьях не заботятся, потому что считается, что ими нельзя пренебрегать.

“Я мог бы извинить сэру Уильяму, — сказал Рейвенсвуд однажды вечером, выйдя из комнаты, - некоторую общую тревогу по этому поводу, поскольку визит маркиза - честь для меня, и его следует принимать как таковую; но я измучен этими жалкими мелочами в кладовой, и даже в курятнике - они выводят меня из терпения; я бы предпочел терпеть бедность Волчьего Утеса, чем досаждать богатству замка Рейвенсвуд”.

— И все же, — сказала Люси, - именно благодаря вниманию к этим мелочам мой отец приобрел собственность ...

“Который мои предки продали за неимением такового, ” ответил Рейвенсвуд. “Пусть будет так; носильщик по-прежнему несет лишь ношу, хотя бы и золотую”.

Люси вздохнула; она слишком ясно поняла, что ее возлюбленный презирает манеры и привычки отца, на которого она долгое время смотрела как на своего лучшего и наиболее неравнодушного друга, чья нежность часто утешала ее в презрительной резкости матери.

Вскоре влюбленные обнаружили, что расходятся во мнениях по другим, не менее важным темам. Религия, мать мира, в те дни раздоров была настолько превратно истолкована и введена в заблуждение, что ее правила и формы были предметом самых противоположных мнений и самой враждебной вражды. Лорд-хранитель, будучи вигом, был, конечно, пресвитерианином и в разные периоды находил удобным выражать большее рвение к церкви, чем, возможно, он чувствовал на самом деле. Его семья, разумеется, также обучалась в том же учебном заведении. Рейвенсвуд, как мы знаем, была высокопоставленным церковником, или приверженцем епископальной церкви, и часто возражала Люси из-за фанатизма некоторых членов ее собственной общины, в то время как она скорее намекала, чем выражала ужас перед широтологическими принципами, которые, как ее учили, были связаны с прелатической формой церковного правления.

Таким образом, хотя их взаимная привязанность, казалось, скорее возрастала, чем уменьшалась по мере того, как их характеры более полно раскрывались друг другу, к чувствам каждого примешивались некоторые менее приятные составляющие. Люси испытывала тайный трепет, несмотря на всю свою привязанность к Рейвенсвуду. Его душа обладала более высоким, гордым характером, чем у тех, с кем она до сих пор общалась; его идеи были более пылкими и свободными; и он презирал многие мнения, которые ей внушали, как требующие главным образом ее почитания. С другой стороны, Рейвенсвуд видел в Люси мягкий и покладистый характер, который, по крайней мере, в его глазах, казался слишком восприимчивым к приданию какой-либо формы теми, с кем она жила. Он чувствовал, что его собственный темперамент требует партнера с более независимым характером, который мог бы отправиться с ним в плавание по его жизненному пути, решив, как и он сам, безразлично противостоять шторму и попутному бризу. Но Люси была так красива, так преданно привязана к нему, обладала таким изысканно мягким и добрым характером, что, хотя он мог бы пожелать, чтобы было возможно внушить ей большую твердость и решительность, и хотя его иногда раздражал крайний страх, который она выражала, что их привязанность может быть преждевременно обнаружена, он чувствовал, что мягкость ума, доходящая почти до слабости, сделала ее еще дороже ему как существо, которое добровольно прильнуло к нему в поисках защиты и сделало его вершителем ее судьбы в радости или горе. Его чувства к ней в такие моменты были теми же, которые с тех пор так прекрасно выразила наша бессмертная Джоанна Бейли:

Ты самое милое создание,

Что вы все-таки закрепили его слегка волокнистые спреи

К грубой скале, ах! прильнешь ли ты ко мне?

Я груб и измучен штормами; и все же люби меня как

Ты действительно это делаешь, я буду любить тебя снова

С искренним и честным сердцем, несмотря на все неудачи

Быть супругом такой милой нежности.

Таким образом, сами пункты, по которым они расходились, казалось, в какой-то мере обеспечивали продолжение их взаимной привязанности. Если бы они действительно так полно оценили характер друг друга до того взрыва страсти, в котором они поспешно поклялись друг другу в верности, Люси, возможно, слишком сильно опасалась Рейвенсвуда, чтобы когда-либо полюбить его, а он, возможно, истолковал бы ее мягкость и покладистый характер как слабоумие, делающее ее недостойной его внимания. Но они поклялись друг другу; и Люси боялась только, что гордость ее возлюбленного однажды научит его сожалеть о своей привязанности; Рейвенсвуд, что такой податливый ум, как у Люси, может в разлуке или в трудностях быть побужен мольбами или влиянием окружающих отказаться от заключенной ею помолвки.

“Не бойся этого, - сказала Люси, когда однажды намек на подобное подозрение вырвался у ее возлюбленного. - зеркала, в которых отражаются все подряд предметы, сделаны из твердых материалов, таких как стекло или сталь; более мягкие материалы, получив отпечаток, сохраняют его неизменным”.

- Это поэзия, Люси, - сказал Рейвенсвуд, - а в поэзии всегда есть логическая ошибка, а иногда и вымысел.

- Тогда поверьте мне еще раз, честной прозой, - сказала Люси, - что, хотя я никогда не выйду замуж без согласия моих родителей, ни силой, ни убеждением вы не добьетесь моей руки, пока вы не откажетесь от права, которое я дала вам на это.

У влюбленных было достаточно времени для подобных объяснений. Генри теперь все реже бывал их компаньоном, будучи либо крайне неохотным слушателем уроков своего наставника, либо непосредственным добровольцем по указанию лесничих или конюхов. Что касается Смотрителя, то он проводил утро в своем кабинете, поддерживая всевозможную переписку и взвешивая в своем встревоженном уме различные сведения, которые он собирал отовсюду относительно ожидаемых изменений в шотландской политике и вероятной силы партий, которые собирались бороться за власть. В другое время он занимался организацией, отменой приказов и затем снова организацией приготовлений, которые считал необходимыми для приема маркиза А., прибытие которого дважды откладывалось по какой-либо причине задержания.

Среди всех этих разнообразных занятий, политических и домашних, он, казалось, не замечал, как часто его дочь и его гостья бывали в обществе друг друга, и многие его соседи, по обычаю соседей во всех странах, порицали его за то, что он позволил иметь место такой интимной связи между двумя молодыми людьми. Единственным естественным объяснением было то, что он придумал их друг для друга; в то время как, по правде говоря, его единственным мотивом было тянуть время, пока он не выяснит истинную степень интереса, который маркиз проявлял к делам Рейвенсвуда, и силу, которой он, вероятно, обладал для их продвижения. До тех пор, пока эти моменты не будут прояснены и очевидны, лорд-хранитель решил, что он не будет предпринимать ничего, чтобы связать себя обязательствами, ни в той, ни в другой форме; и, подобно многим хитрым людям, он прискорбно переусердствовал.

Среди тех, кто был склонен с величайшей строгостью осудить поведение сэра Уильяма Эштона, разрешившего Рейвенсвуду длительное проживание под своей крышей и его постоянное присутствие при мисс Эштон, были новый лэрд Гирнингтон, его верный оруженосец и разливальщик, личности, ранее хорошо известные нам под именами Хейстон и Бакло, и его компаньон капитан Крейгенгельт. Первый, наконец, унаследовал обширную собственность своей долгоживущей двоюродной бабушки и, кроме того, значительное состояние, которое он употребил на выкуп отцовских акров (по титулу, принадлежащему ему, который он все еще предпочитал называть), несмотря на то, что капитан Крейгенгельт предложил ему наиболее выгодный способ вложения денег в рамках схемы Ло, которая только что была раскрыта, и предложил свои услуги по экспресс-поездке в Париж с этой целью. Но Баклоу до сих пор извлекал мудрость из невзгод, что не стал бы прислушиваться ни к одному предложению, которое мог бы выдумать Крейгенгельт, которое имело малейшую тенденцию рисковать его недавно приобретенной независимостью. Он сказал, что тот, кто когда-то ел лепешки с горохом, пил кислое вино и спал в потайной комнате на Волчьей скале, будет ценить хорошее настроение и мягкую постель до конца жизни и позаботится о том, чтобы никогда больше не нуждаться в подобном гостеприимстве.

Таким образом, Крейгенгельт обнаружил, что первые надежды, которые он лелеял, на то, чтобы хорошо поработать с лэрдом Бакло, разочаровались. Тем не менее, однако, он извлек много преимуществ из удачи своего друга. Бакло, который никогда не был щепетилен в выборе компаньонов, привык к парню, с которым он мог либо посмеяться, либо посмеяться над ним, как ему заблагорассудится, который, по шотландскому выражению, “закусывал удила”, разбирался во всех развлечениях, как внутри, так и за пределами заведения, и, когда лэрду хотелось выпить бутылку вина (нередкое обстоятельство), всегда был готов спасти его от скандала, связанного с тем, что он напивался в одиночестве. На этих условиях Крейгенгельт был частым, почти постоянным обитателем дома Гирнингтонов.

Ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах из такой близости нельзя было извлечь ничего хорошего, однако ее плохие последствия могли быть квалифицированы тем глубоким знанием, которым Баклоу обладал о характере своего иждивенца, и тем глубоким презрением, с которым он к нему относился. Но при сложившихся обстоятельствах это порочное общение было особенно подвержено искажению тех добрых принципов, которые природа вложила в покровителя.

Крейгенгельт так и не простил презрения, с которым Рейвенсвуд сорвал со своего лица маску мужества и честности; и вызвать негодование Бакло против него было самым безопасным способом мести, который пришел на ум его трусливому, но хитрому и злобному характеру.

Он постоянно упоминал историю о вызове, который Рейвенсвуд отказался принять, и всеми возможными намеками пытался убедить своего патрона, что его честь заинтересован в том, чтобы довести этот вопрос до конца путем нынешнего обсуждения с Рейвенсвудом. Но в связи с этим Баклоу, в конце концов, потребовал от него повелительного молчания.

“Я думаю, ” сказал он, - Хозяин обошелся со мной не по-джентльменски, и я не вижу никакого права, по которому он имел право посылать мне бесцеремонный ответ, когда я требовал его удовлетворения. Но однажды он подарил мне жизнь; и, рассматривая этот вопрос в настоящее время, я ставлю себя с ним в равные условия. Если он снова встанет мне поперек дороги, я буду считать старую компанию сбалансированной, и его Мастерству не мешало бы позаботиться о себе.

- Именно так, - повторил Крейгенгельт. - Потому что, когда ты тренируешься, Бакло, я готов поспорить на “магнум”, что ты справишься с ним еще до третьего паса.

- Значит, вы ничего не знаете об этом деле, - сказал Баклоу, - и никогда не видели, как он фехтует.

“ И я ничего не знаю об этом? ” спросил иждивенец. - Хорошая шутка, уверяю вас! И хотя я никогда не видел, как Рейвенсвуд фехтует, разве я не был в школе месье Сагуна, который был первым метрдотелем в Париже; и разве я не был у синьора Поко во Флоренции и мейнхеера Дурхштоссена в Вене, и разве я не видел всю их игру?”

- Я не знаю, есть у вас это или нет, - сказал Баклоу. - Но что с этим делать, хотя оно у вас было?

— Только то, что будь я проклят, если когда-нибудь увижу, чтобы француз, итальянец или уроженец Голландии хотя бы вполовину так хорошо следил за временем, как ты, Бакло.

— Я верю, что ты лжешь, Крейги, - сказал Баклоу. - Однако я могу постоять за себя как с одной рапирой, так и с обратным мечом, шпагой и кинжалом, палашом или футляром с фальшионами - и это все, что нужно знать любому джентльмену по данному вопросу.

“ И сомневаюсь в том, что знают девяносто девять человек из ста, - сказал Крейгенгельт. - они учатся изменять несколько выпадов маленьким мечом, а затем, несомненно, постигают благородное искусство защиты! Так вот, когда я был в Руане в 1695 году, мы с шевалье де Шапоном пошли в оперу, где нашли три кусочка английской птицы ... ” “Вы собираетесь рассказывать длинную историю?” — спросил Баклоу, без церемоний перебивая его.

“Как вам будет угодно, - ответил паразит, - потому что мы быстро справились с этим”.

“ Тогда я предпочитаю короткую, - сказал Баклоу. - Это серьезно или весело?

— Дьявольски серьезен, уверяю вас, и таким они его и нашли; ибо шевалье и я ...

“ Тогда мне это совсем не нравится, ” сказал Бакло. “ так что налейте до краев кларета моей старой тетушки, упокой ее сердце! И, как говорит шотландец, ”Скох дох на скиалл".

“Именно это говорил мне крутой старый сэр Эвен Ду, когда я выступал с ребятами из metall'd в 1689 году. ”Крейгенгельт, - обычно говорил он, - ты такой же красивый парень, как и все, кто когда-либо держал в руках сталь, но у тебя есть один недостаток".

- Если бы он знал тебя столько, сколько я знаю дона, - сказал Баклоу, - он узнал бы еще штук двадцать; но это долгие истории, произнеси свой тост, парень.

Крейгенгельт встал, на цыпочках подошел к двери, выглянул наружу, осторожно прикрыл ее, вернулся, сдвинул на затылок свою потускневшую шляпу с золотым галуном, взял в одну руку бокал и, коснувшись другой рукоятки вешалки, произнес: “Король над водой”.

“ Вот что я вам скажу, капитан Крейгенгельт, ” сказал Баклоу. “ Я буду держать свои мысли при себе по этим вопросам, поскольку слишком уважаю память моей достопочтенной тети Гернингтон, чтобы использовать ее земли и доходные дома для совершения измены установленной власти. Приведите ко мне короля Якова в Эдинбург, капитан, с тридцатью тысячами человек за спиной, и я скажу вам, что я думаю о его титуле; но что касается того, чтобы сунуть мою шею в петлю, а мои добрые обширные земли - под законные наказания, "в таком случае подготовленные и обеспеченные’, поверьте, вы не найдете во мне такого дурака. Так что, если ты собираешься париться со своей вешалкой и стаканчиком для выпивки в поддержку предательских тостов, тебе следует поискать выпивку и компанию в другом месте ”.

“Ну, тогда, - сказал Крейгенгельт, - назовите тост сами, и каким бы он ни был, я ручаюсь вам, будь он хоть на милю ниже дна”.

- И я предлагаю тебе тост, который этого заслуживает, мой мальчик, - сказал Бакло. - Что скажешь о мисс Люси Эштон?

“ Хватит, ” сказал капитан, снимая шляпу с полями, “ самая красивая девушка в Лотиане! Как жаль, что старый хлыщ-Вигамор, ее отец, собирается бросить ее на растерзание этому тряпью гордыни и нищенства, Хозяину Рейвенсвуда!

- Это не совсем ясно, - сказал Баклоу тоном, который, хотя и казался безразличным, возбудил живое любопытство его собеседника; и не только это, но и его надежда втереться в доверие, которое могло бы сделать его необходимым своему покровителю, поскольку он ни в коем случае не довольствовался простым терпением, если бы мог с помощью искусства или трудолюбия завоевать более прочное право на его расположение.

“Я думал, - сказал он после минутной паузы, - что это дело решенное; они постоянно вместе, и ни о чем другом между Ламмер Лоу и Трапрейном не говорится”.

“Они могут говорить все, что им заблагорассудится, - ответил его покровитель, - но я знаю лучше; и я снова за здоровье мисс Люси Эштон, мой мальчик”.

“И я бы выпил его, стоя на коленях, — сказал Крейгенгельт, - если бы думал, что у девушки хватит духу бросить этого проклятого сына испанца”.

- Я должен попросить вас не употреблять слово “бросил” вместе с именем мисс Эштон, - серьезно сказал Баклоу.

“Бросил, разве я сказал? Сбрасывай, мой мальчик с акрами — клянусь Юпитером, я собирался сбросить, ” ответил Крейгенгельт. “ и я надеюсь, что она сбросит его, как мелкую карту в пикете, и возьмет червового короля, мой мальчик! Но все же ... ”

- Но что? - спросил его покровитель.

- Но все же я точно знаю, что они часами проводят вместе наедине, в лесах и полях.

“ Это слабоумие ее глупого отца; это скоро вылетит у девушки из головы, если вообще когда-нибудь в нее попадет, ” ответил Бакло. — А теперь снова наполните свой бокал, капитан; я собираюсь сделать вас счастливым; я собираюсь посвятить вас в тайну — в заговор — в заговор с петлей - только петля всего лишь типичная.

“Вопрос женитьбы?” - переспросил Крейгенгельт, и у него отвисла челюсть, когда он задал этот вопрос, поскольку он подозревал, что вступление в брак сделает его положение в Гирнингтоне гораздо более шатким, чем в веселые дни холостяцкой жизни его покровителя.

“ Да, брак, дружище, - сказал Баклоу. - но отчего поникает твой могучий дух и почему рубины на щеках становятся такими бледными? У доски будет угол, а в углу будет поднос, а поднос рядом с ним будет стакан; и край доски будет наполнен, и поднос и стакан будут наполнены для тебя, даже если бы все нижние юбки в Лотиане поклялись в обратном. Что, чувак! Я не из тех мальчишек, которые ставят себя на первое место”.

“Так говорят многие честные люди, - сказал Крейгенгельт, - и некоторые из моих ближайших друзей; но, будь я проклят, если знаю причину, женщины никогда не могли выносить меня и всегда ухитрялись вывести из себя еще до окончания медового месяца”.

“Если бы вы смогли удержаться на месте, пока все это не закончилось, вы могли бы получать хорошую пенсию за год”, - сказал Баклоу.

“Но я никогда не мог”, - ответил удрученный паразит. “Был милорд Касл-Кадди — мы были рука об руку".: Я ездил на его лошадях, занимал деньги как для него, так и у него самого, тренировал его ястребов и учил его делать ставки; а когда ему вздумалось жениться, я женил его на Кэти Глегг, в которой я был уверен настолько, насколько мужчина может быть уверен в женщине. Боже, она выставила меня из дома, как будто я катался на колесах, в течение первых двух недель!”

“Ну! ” ответил Баклоу. - По-моему, во мне нет ничего от Касл-Кадди, а в Люси - от Кэти Глегг. Но вы видите, что это будет продолжаться, нравится вам это или нет; вопрос только в том, будете ли вы полезны?”

“ Полезен! ” воскликнул капитан. “ и тебе, мой землянин, мой дорогой мальчик, ради которого я прошел бы босиком по всему миру! Назовите время, место, способ и обстоятельства и посмотрите, не буду ли я полезен во всех возможных случаях”.

“Что ж, тогда вы должны проехать двести миль ради меня”, - сказал хозяин.

“Тысяча, и назовите это блошиным прыжком, - ответил иждивенец. - Я сейчас же прикажу оседлать мою лошадь”.

“ Лучше останься, пока не поймешь, куда тебе идти и что делать, - сказал Баклоу. - Вы знаете, что у меня есть родственница в Нортумберленде, по имени леди Бленкенсоп, старую знакомую, которую я имел несчастье потерять в период моей бедности, но чей лик озарил меня, когда начало всходить солнце моего процветания.

“Черт бы побрал всех этих двуличных болванов!” — героически воскликнул Крейгенгельт. “Вот что я скажу в защиту Джона Крейгенгельта: он остается другом своего друга, несмотря на хорошие и плохие отзывы, бедность и богатство; и ты сам кое-что об этом знаешь, Бакло”.

“Я не забыл ваших заслуг, - сказал его покровитель. - Я помню, что, когда я был в отчаянном положении, у вас было намерение ИСКАЛЕЧИТЬ меня для службы французскому королю или Претенденту на престол; и, более того, вы впоследствии одолжили мне несколько монет, когда, как я твердо уверен, до вас дошла весть о том, что у старой леди Гирнингтон случился приступ паралича. Но не расстраивайся, Джон; я верю, что, в конце концов, я по-своему тебе очень нравлюсь, и, к моему несчастью, в настоящее время у меня нет лучшего советчика. Возвращаясь к этой леди Бленкенсоп, вы должны знать, что она близкая соратница герцогини Сары.

“ Что? о Сэлл Дженнингс? воскликнул Крейгенгельт; “Тогда она, должно быть, хорошая девушка”.

“Придержи язык и держи свои тирады о Тори при себе, если это возможно”, - сказал Баклоу. “Я говорю вам, что через герцогиню Мальборо эта моя кузина из Нортумбрии стала закадычной подругой леди Эштон, жены Хранителя, или, я мог бы сказать, леди Хранительницы лорда Хранителя, и она удостоила леди Бленкенсоп визита по возвращении из Лондона и как раз сейчас находится в ее старом особняке на берегу Вансбека. Итак, сэр, поскольку эти дамы привыкли считать своих мужей неважными в управлении своими семьями, им доставило удовольствие, не посоветовавшись с сэром Уильямом Эштоном, объявить о брачном союзе, который должен быть заключен между Люси Эштон и мной лично, достопочтенной леди Эштон, действующей в качестве самозваного полномочного представителя со стороны своей дочери и мужа, и матерью Бленкенсоп, столь же неаккредитованной, оказывающей мне честь быть моим представителем. Вы можете предположить, что я был немного удивлен, когда обнаружил, что соглашение, в котором я был так сильно заинтересован, продвинулось далеко вперед еще до того, как со мной посоветовались”.

“Убей меня! если я думаю, что это соответствовало правилам игры, - сказал его наперсник, - и, прошу прощения, какой ответ вы получили?

- Ну, моей первой мыслью было послать этот договор к черту, а вместе с ним и участников переговоров, ради пары назойливых старух; моей следующей мыслью было устало рассмеяться; и моим третьим и последним было твердое мнение, что это разумно и вполне меня устроит.

- Ну, я думал, вы видели эту девицу всего один раз, и то в маске для верховой езды; я уверен, вы мне об этом говорили.

“ Да, но тогда она мне очень понравилась. И грязное обращение Рейвенсвуда со мной — выставление меня за дверь обедать с лакеями, потому что он пригласил лорда—хранителя и его дочь быть гостями в его нищем замке голодающих, — будь я проклят, Крейгенгельт, если я когда-нибудь прощу его, пока не сыграю с ним такую же хорошую шутку!

“Тебе и не следует этого делать, если ты отважный парень, - сказал Крейгенгельт, дело теперь принимало оборот, которому он мог посочувствовать. - и если ты заберешь у него эту девку, это разобьет ему сердце”.

“ Этого не случится, ” сказал Баклоу. “ его сердце пропитано разумом и философией, вещами, о которых ты, Крейги, знаешь не больше, чем я сам, да поможет мне Бог. Но это, тем не менее, сломает его гордость, и именно к этому я клоню”.

“ Отстраните меня! ” сказал Крейгенгельт. “ Но теперь я знаю причину его невежливого поведения вон там, в его старой полуразрушенной башне. Стыдно за вашу компанию? — нет, нет! Черт возьми, он боялся, что ты вмешаешься и уведешь девушку.

“ А! Крейгенгельт? ” спросил Баклоу. “ Ты действительно так думаешь? но нет, нет! он чертовски красивее меня.” “Кто — он?” - воскликнул паразит. — Он такой же черный, как жулик, и для его габаритов... он, конечно, высокий парень, но дайте мне легкий, плотный, среднего роста...

“ Чума на тебя! - перебил его Баклоу. - и на меня за то, что я тебя послушал! Ты бы сказал то же самое, будь я горбатым. Но что касается Рейвенсвуда — он не поддерживал никаких отношений со мной, и я не буду поддерживать никаких отношений с ним; если я СМОГУ завоевать у него эту девушку, я завоюю ее.

“Завоюй ее! блуд, ты выиграешь ее, очко, квинту и четвертак, моего короля козырей; ты поразишь, переиграешь и захватишь его в плен.

“ Пожалуйста, прекрати на мгновение свои азартные игры, - сказал Баклоу. “Дело зашло так далеко, что я принял предложение моей родственницы, согласился на условия совместной жизни, сумму состояния и так далее, и что дело должно быть продолжено, когда приедет леди Эштон, поскольку она берет свою дочь и сына в свои руки. Теперь они хотят, чтобы я прислал доверенное лицо с кое-какими документами ”.

— Благодаря этой славной победе я отправлюсь за тобой на край света, к самым воротам Иерихона и к судилищу пресвитера Иоанна! - воскликнул Капитан.

“ Что ж, я верю, что вы сделали бы кое-что для меня и многое для себя. Так вот, любой мог бы отнести эти записи; но вам предстоит сделать еще немного. Вы должны умудриться забыть в присутствии миледи Эштон, как будто это не имеет большого значения, о проживании Рейвенсвуда в доме ее мужа и его тесных отношениях с мисс Эштон; и вы можете сказать ей, что вся страна только и говорит о визите маркиза А., как предполагается, для заключения брака между Рейвенсвудом и ее дочерью. Хотел бы я услышать, что она скажет на все это, ибо, черт меня побери! если у меня вообще есть идея стартовать на ”тарелке", если Рейвенсвуд хочет выиграть гонку, а у него уже есть шансы против меня ".

- Ни капельки; у этой девчонки слишком много здравого смысла, и, веря в это, я пью за ее здоровье в третий раз; и, будь время и место подходящими, я бы выпил за это, преклонив колени, а того, кто не согласится дать мне клятву, я заставил бы кишками подвязать чулки.

“ Послушай, Крейгенгельт, поскольку ты собираешься войти в общество знатных женщин, - сказал Баклоу, - я был бы тебе очень признателен, если бы ты забыл свои странные подлые клятвы и ‘черт возьми’. Однако я напишу им, что вы грубый, необразованный парень”.

“Да, да, — ответил Крейгенгельт, - простой, прямолинейный, честный солдат”.

“ Не слишком честный, да и не слишком воинственный; но такой, какой ты есть, мне повезло, что я нуждаюсь в тебе, потому что мне нужны шпоры для действий леди Эштон. “Я загоню их в роуэлхедз”, - сказал Крейгенгельт. - “Она примчится сюда галопом, как корова, за которой гонится целое гнездо шершней, и ее хвост закрутится по крупу, как штопор”.

- Послушай, Крейги, - сказал Баклоу, - твои сапоги и камзол достаточно хороши, чтобы в них пить, как говорит человек в пьесе, но они слишком засалены для сервировки чайного стола; будь добр, оденься получше, и вот тебе плата за все расходы.

“ Нет, Баклоу, клянусь душой, ты плохо обращаешься со мной. Однако, - добавил Крейгенгельт, убирая деньги в карман, - если вы хотите, чтобы я был у вас в таком большом долгу, я должен подчиниться.

“ Ну, садись на коня и уезжай! ” сказал хозяин, “ как только приведешь в порядок свою ливрею для верховой езды. Ты можешь оседлать черного остроухого, и, послушай, я преподнесу тебе его в придачу.

“Я пью за удачу моей миссии, - ответил посол, - по полпинты”.

“Я благодарю тебя, Крейги, и клянусь тебе; я не вижу ничего против этого, кроме того, что отец или девочка впадают в истерику, и мне сказали, что мать может обвести их обоих вокруг своего мизинца. Постарайся не оскорблять ее своим якобитским жаргоном.

“ О, да, верно — она вигиня и подруга старого Сэлла оф Мальборо; хвала звездам, я могу поднять любое знамя в крайнем случае! Я сражался при Джоне Черчилле так же упорно, как когда-либо при Данди или герцоге Бервике”.

“Я искренне верю тебе, Крейги, - сказал хозяин особняка. - Но, Крейги, будь добр, спустись в погреб и принеси нам бутылку Бургундского 1678 года выпуска; она в четвертом ящике от поворота направо. И я говорю, Крейги, ты можешь принести с полдюжины, пока будешь этим заниматься. Боже, мы устроим тебе ночь на этом!”

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXII.

И вскоре они заметили зеленых весельчаков,

И наслаждайся каретой вчетвером.

Герцог за герцогом.

КРЕЙГЕНГЕЛЬТ отправился в путь, как только его снаряжение было готово, проделал свое путешествие со всем усердием и выполнил поручение со всей ловкостью, за которую баклоу отдавал ему должное. Поскольку он прибыл с верительными грамотами от мистера Хейстона из Бакло, он был чрезвычайно радушно принят обеими дамами; и те, кто предубежден в пользу нового знакомого, могут, по крайней мере на время, обнаружить достоинства в самых его недостатках и совершенства в его недостатках. Хотя обе дамы привыкли к хорошему обществу, все же, будучи заранее полными решимости найти в друге мистера Хейстона приятного и хорошо воспитанного джентльмена, они чудесным образом преуспели в том, чтобы произвести впечатление на самих себя. Это правда, что Крейгенгельт теперь был красиво одет, и это имело немалое значение. Но, независимо от внешней демонстрации, его подлая дерзость обращения была истолкована как благородная прямота, ставшая его предполагаемой профессией военного; его язвительность выдавалась за храбрость, а дерзость - за остроумие. Чтобы, однако, кто-нибудь не подумал, что это нарушение теории вероятностей, мы должны добавить, справедливости ради по отношению к двум дамам, что их проницательность была сильно ослеплена, а благосклонность умилостивлена своевременным прибытием капитана Крейгенгельта в тот момент, когда они жаждали получить третью руку для участия в партии в тредрилле, в которой, как и во всех играх, будь то случайных или искусных, этот достойный человек был большим мастером.

Когда он убедился, что пользуется благосклонностью, его следующим пунктом было то, как лучше всего использовать это для продвижения взглядов своего покровителя. Он обнаружил, что леди Эштон решительно поддерживает предложение, которое леди Бленкенсоп, отчасти из уважения к своей родственнице, отчасти из желания свататься, без колебаний предложила ей; так что его задача была легкой. Бакло, исправившийся от своей расточительности, был именно таким мужем, которого она желала иметь для своей пастушки из Ламмермура; и хотя этот брак принес ей небольшое состояние, а в мужья ей достался респектабельный сельский джентльмен, леди Эштон придерживалась мнения, что ее судьба сложится полностью и самым благоприятным образом. Случилось также так, что Баклоу среди своих новых приобретений получил небольшой политический интерес в соседнем графстве, где семья Дугласов изначально владела большими владениями. Леди Эштон возлагала большие надежды на то, что ее старший сын Шолто будет представлять это графство в британском парламенте, и она рассматривала этот союз с Бакло как обстоятельство, которое могло бы в высшей степени благоприятствовать ее желаниям.

Крейгенгельт, который, по-своему, ни в коем случае не нуждался в проницательности, как только выяснил, с какой стороны дует ветер желаний леди Эштон, сразу же изменил курс. “Ничто не могло помешать самому Бакло баллотироваться от округа; он должен нести ответственность - должен пройти весь курс. Два двоюродных брата-немца, шесть более дальних родственников, его управляющий и его камергер - все были пустыми голосами; и интересы Гернингтонов всегда вызывали между любовью и страхом примерно столько же других. Но Бакло заботился о том, чтобы сесть на первую лошадь и тому подобное, не больше, чем он, Крейгенгельт, об игре в бирки: жаль, что его интересовало не хорошее руководство ”.

Все это леди Эштон выслушала охотно и внимательно, внутренне решив самой стать тем человеком, который должен взять на себя управление политическим влиянием своего будущего зятя на благо своего старшего сына Шолто и всех других заинтересованных сторон.

Убедившись в таком благосклонном расположении ее светлости, капитан приступил, выражаясь словами своего работодателя, к тому, чтобы подстегнуть ее решимость, намекнув на положение дел в замке Рейвенсвуд, на длительное пребывание наследника этого семейства у лорда-хранителя и на слухи, которые — хотя он был бы проклят, если бы поверил хоть одному из них — лениво распространялись по окрестностям. Капитану не следовало показывать, что он встревожен этими слухами, но по раскрасневшимся щекам леди Эштон, неуверенному голосу и сверкающим глазам он легко понял, что она уловила тревогу, которую он намеревался выразить. Она не получала вестей от своего мужа так часто и так регулярно, как, по ее мнению, он обязан был писать, и об этих очень интересных сведениях, касающихся его визита в башню Волчьего утеса и гостя, которого он с таким радушием принял в замке Рейвенсвуд, он оставил свою супругу в полном неведении, пока она не узнала об этом от случайного собеседника. Такое сокрытие, по ее мнению, приближалось, в конце концов, к ошибочному обвинению в измене, если не к действительному бунту против ее супружеской власти; и в глубине души она поклялась отомстить лорду-хранителю, как субъекту, уличенному в замышлении бунта. Ее негодование разгорелось еще сильнее, когда она обнаружила, что вынуждена подавлять его в присутствии леди Бленкенсоп, родственницы, и Крейгенгелта, близкого друга Бакло, союза с которым она теперь желала втрое больше, поскольку ее встревоженному воображению пришло в голову, что ее муж из-за своей политики или робости может предпочесть союз с Рейвенсвудом.

Капитан был достаточно расчетлив, чтобы выяснить, что поезд был подан, и поэтому в течение того же дня без малейшего удивления узнал, что леди Эштон решила сократить свой визит к леди Бленкенсоп и с первыми лучами солнца отправилась обратно в Шотландию, используя всю оперативность, какую только позволяли состояние дорог и способ передвижения.

Несчастный лорд-хранитель! он и не подозревал, какая буря надвигалась на него со всей скоростью, с которой старомодная карета, запряженная шестеркой человек, могла совершить свое путешествие. Он, как и дон Гайферос, “забыл о своей прекрасной даме” и беспокоился только об ожидаемом визите маркиза А... Радостные вести заверили его, что этот дворянин наконец-то и непременно почтит свой замок в час дня, так как обед был поздним; и много было суеты из-за благовещения. Лорд-хранитель обошел покои, посоветовался с дворецким в подвалах и даже отважился, рискуя поссориться с кухаркой, достаточно возвышенной духом, чтобы пренебречь предостережениями самой леди Эштон, заглянуть на кухню. Убедившись, наконец, что все идет настолько активно, насколько это возможно, он позвал Рейвенсвуда и его дочь прогуляться по террасе, чтобы с этой господствующей позиции наблюдать за первыми признаками приближения его светлости. С этой целью он медленным и праздным шагом прошелся по террасе, которая, окруженная тяжелой каменной зубчатой стеной, простиралась перед замком на уровне первого этажа; в то время как посетители могли попасть во двор через выступающие ворота, на бартизанскую или плоскую свинцовую крышу которых можно было попасть с террасы по легкому пролету низких и широких ступеней. Все это напоминало отчасти замок, отчасти резиденцию дворянина; и хотя в некоторых отношениях оно было рассчитано на оборону, свидетельствовало о том, что оно было построено с чувством могущества и безопасности древних лордов Рейвенсвуда.

Во время этой приятной прогулки открывался прекрасный и обширный вид. Но что больше всего соответствовало нашей нынешней цели, так это то, что с террасы были видны две дороги, одна ведущая с востока, а другая с запада, которые, пересекая хребет, противоположный возвышенности, на которой стоял замок, под разными углами постепенно приближались друг к другу, пока не соединились недалеко от ворот аллеи. Именно к западному подъезду лорд-хранитель из какого-то беспокойства, его дочь из уважения к нему, а Рейвенсвуд, хотя и испытывал некоторые симптомы внутреннего нетерпения, из уважения к своей дочери устремили свои взоры, чтобы увидеть предвестников приближения маркиза.

Они не заставили себя долго ждать. Два бегущих лакея, одетые в белое, в черных жокейских шапочках и с длинными посохами в руках, возглавляли поезд; и такова была их ловкость, что им не составляло труда поддерживать необходимый шаг вперед, которого требовал этикет их положения, перед каретой и всадниками. Они двигались вперед длинной раскачивающейся рысью, неустанно доказывая свою скорость в своем протяжном призыве. Такие бегущие лакеи часто упоминаются в старых пьесах (я бы особенно привел в пример "Безумный мир, мои хозяева" Миддлтона), и, возможно, некоторые пожилые люди в Шотландии до сих пор помнят их как часть свиты древней знати, путешествующей с полной церемонией. За этими сверкающими метеорами, которые мчались так, словно за ними стоял Мститель за Кровь, поднималось облако пыли, поднятое всадниками, которые предшествовали, сопровождали или следовали за парадной каретой маркиза.

В привилегии дворянства в те дни было что-то такое, что поражало воображение. Наряды и ливреи, количество их слуг, манера передвижения, внушительный и почти воинственный вид окружавших их вооруженных людей ставят их намного выше лэрда, путешествовавшего со своей парой лакеев; а что касается соперничества со стороны торговой части общества, то они скорее подумали бы о том, чтобы подражать парадному экипажу Государя. В настоящее время все по-другому; и я сам, Питер Паттисон, во время последнего путешествия в Эдинбург имел честь, по выражению почтовой кареты, “поменяться ногой” с пэром королевства. В те дни, о которых я пишу, все было не так, и прибытие маркиза, которого так долго и напрасно ожидали, теперь состоялось со всей помпой древней аристократии. Сэр Уильям Эштон был так увлечен увиденным и обдумыванием церемониала приема на случай, если какие-то обстоятельства были упущены, что едва расслышал, как его сын Генри воскликнул: “Папа, по ист-роуд едет еще одна карета, запряженная шестеркой; могут ли они оба принадлежать маркизу А...?”

Наконец, когда юноша привлек его внимание, потянув за рукав,

Он повернул голову и, повернувшись, окинул взглядом

Ужасное видение.

И действительно, еще одна карета, запряженная шестеркой, с четырьмя слугами или верховыми, спускалась с холма с востока с такой скоростью, что было сомнительно, какая из карет, приближавшихся с разных сторон, первой достигнет ворот в конце аллеи. Одна карета была зеленой, другая - синей; и не зелено-голубые колесницы в римском или константинопольском цирке вызвали среди горожан большего смятения, чем двойное видение, возникшее в сознании Главного Хранителя.

Все мы помним ужасное восклицание умирающего распутника, когда друг, чтобы разрушить то, что он предполагал, ипохондрическую идею о призраке, появляющемся в определенном обличье в определенный час, поставил перед ним человека, одетого так, как он описал. “Боже мой!” - воскликнул умирающий грешник, который, похоже, видел и реальное, и полиграфическое видение. “иль иль два!” Удивление лорда-хранителя было едва ли менее неприятным из-за дублирования ожидаемого прибытия; его разум внушал ему странные опасения. Не было ни одного соседа, который подошел бы к нам так бесцеремонно в то время, когда церемония была проведена с таким почетом. Должно быть, это леди Эштон, сказала его совесть, и он последовал за намеком, с тревогой ожидая цели ее внезапного и необъявленного возвращения. Он почувствовал, что попался “на удочку”. В том, что компания, в которой она так неудачно застала его врасплох, вероятно, была ей крайне неприятна, сомнений не было; и единственной надеждой, которая оставалась у него, было ее высокое чувство собственного достоинства, которое, как он надеялся, могло предотвратить общественный взрыв. Но его сомнения и страхи были настолько сильны, что полностью нарушили намеченный им церемониал приема маркиза.

Эти дурные предчувствия испытывал не только сэр Уильям Эштон. — Это моя мать ... это моя мать! - воскликнула Люси, побледнев как полотно и всплеснув руками, когда посмотрела на Рейвенсвуда.

“ А если это леди Эштон, ” тихо сказал ей ее возлюбленный, - что может быть причиной такой тревоги? Несомненно, возвращение леди в семью, в которой она так долго отсутствовала, должно вызывать другие чувства, кроме страха и смятения ”.

- Вы не знаете мою мать, - сказала мисс Эштон, почти задыхаясь от ужаса. - Что она скажет, когда увидит вас в этом месте!

“ Мое пребывание здесь затянулось, ” несколько надменно сказал Рейвенсвуд, “ если ее неудовольствие моим присутствием может быть столь велико. Моя дорогая Люси, ” продолжал он успокаивающим, ободряющим тоном, “ ты слишком по-детски боишься леди Эштон; она женщина из семьи, светская дама, особа, которая должна знать свет и то, что подобает ее мужу и гостям ее мужа. Люси покачала головой, и, как будто ее мать, все еще находившаяся на расстоянии полумили, могла увидеть и тщательно оценить ее поведение, она отошла от Рейвенсвуда и, взяв своего брата Генри за руку, повела его в другую часть террасы. Привратник тоже зашаркал к порталу главных ворот, не пригласив Рейвенсвуда сопровождать его; так он и остался стоять один на террасе, покинутый и избегаемый, так сказать, обитателями особняка. Это не соответствовало настроению человека, который был горд пропорционально своей бедности и который думал, что, пожертвовав своими глубоко укоренившимися обидами ради того, чтобы стать гостем сэра Уильяма Эштона, он оказал услугу, но не получил ее. “Я могу простить Люси, ” сказал он себе. “ Она молода, робка и осознает важность помолвки, заключенной без санкции ее матери; и все же она должна помнить, с кем это было заключено, и не давать мне повода подозревать, что она стыдится своего выбора. Для Смотрителя здравый смысл, задор и выразительность, похоже, покинули его лицо и манеры с тех пор, как он впервые увидел экипаж леди Эштон. Я должен посмотреть, чем это закончится; и, если они дадут мне повод считать себя нежеланным гостем, мой визит вскоре будет сокращен ”.

С этими подозрениями в голове он покинул террасу и, направившись к конюшням замка, распорядился, чтобы его лошадь держали наготове на случай, если ему придется выехать за границу.

Тем временем возницы двух экипажей, приближение которых вызвало столько переполоха в замке, почувствовали присутствие друг друга, поскольку они по разным линиям приближались к началу аллеи, как к общему центру. Кучер и форейторы леди Эштон немедленно получили приказ ехать впереди, если это возможно, поскольку ее светлость желала успеть на свою первую встречу с мужем до прибытия этих гостей, кем бы они ни оказались. С другой стороны, кучер маркиза, сознавая свое собственное достоинство и достоинство своего господина и наблюдая, как соперничающий возница замедляет шаг, решил, как истинный брат кнута, будь то древний или современный, отстоять свое право первенства. Так что, чтобы еще больше запутать разум лорда-хранителя, он увидел, что короткое время, оставшееся на размышления, было сокращено поспешностью соперничающих кучеров, которые, сурово уставившись друг на друга и ловко нахлестывая своих лошадей кнутами, с соревновательной быстротой помчались вниз по спуску, в то время как сопровождавшие их всадники были вынуждены перейти на ручной галоп.

Единственным шансом, который теперь оставался у сэра Уильяма, была возможность переворота и того, что его дама или посетитель могут сломать себе шеи. Я не знаю, высказывал ли он какие-либо определенные пожелания по этому поводу, но у меня нет оснований думать, что его горе в любом случае было бы совершенно безутешным. Этот шанс, однако, также исчез, ибо леди Эштон, хотя и была нечувствительна к страху, начала понимать нелепость состязания в беге наперегонки с высокопоставленным гостем, целью которого были ворота ее собственного замка, и приказала своему кучеру, когда они приближались к аллее, замедлить шаг и пропустить вперед экипаж незнакомца; приказ, которому он с радостью подчинился, поскольку прибыл вовремя, чтобы спасти его честь, поскольку лошади в карете маркиза были лучше или, по крайней мере, свежее, чем его собственные. Поэтому он замедлил шаг и позволил зеленой карете въехать на аллею со всей ее свитой, которая пронеслась мимо него со скоростью вихря. Увешанный галунами возничий маркиза, как только убедился, что ему предоставлен свободный проезд, перешел на более неторопливый шаг и двинулся под густую тень высоких вязов, окруженный всей свитой; в то время как экипаж леди Эштон следовала за ним еще медленнее, на некотором расстоянии.

Перед замком, под порталом, который пропускал гостей во внутренний двор, стоял сэр Уильям Эштон в глубоком недоумении, рядом с ним были его младшие сын и дочь, а позади них вереница слуг разного ранга, в ливреях и без них. Знать и джентри Шотландии в этот период отличались даже расточительностью из-за количества своих слуг, услуги которых легко покупались в стране, где количество людей было несоизмеримо со средствами их найма.

Манеры человека, получившего такое образование, как сэр Уильям Эштон, слишком в его власти, чтобы долго оставаться в замешательстве при самом неблагоприятном стечении обстоятельств. Он встретил маркиза, когда тот выходил из своего экипажа, обычными приветствиями и, провожая его в большой зал, выразил надежду, что его путешествие было приятным. Маркиз был высоким, хорошо сложенным мужчиной с вдумчивым и интеллигентным лицом и глазами, в которых огонь честолюбия на несколько лет вытеснил живость молодости; смелое, гордое выражение лица, но сдерживаемое привычной осторожностью и желанием, которое он, как глава партии, неизбежно питал, завоевать популярность. Он вежливо ответил на вежливые расспросы лорда-хранителя и был официально представлен мисс Эштон, в ходе церемонии лорд-хранитель впервые проявил то, что больше всего занимало его мысли, представив свою дочь как “свою жену, леди Эштон”.

Люси покраснела; маркиз, казалось, был удивлен чрезвычайно юным видом своей хозяйки, а лорд-хранитель с трудом собрался с духом, чтобы объяснить. — Мне следовало бы сказать “моя дочь, милорд”, но правда в том, что я видел, как карета леди Эштон въехала на аллею вскоре после кареты вашей светлости, и...

“ Не извиняйтесь, милорд, ” ответил его благородный гость. “ Позвольте мне просить вас прислуживать вашей даме и предоставить мне завязывать знакомство с мисс Эштон. Я потрясен, что мои люди опередили нашу хозяйку у ее собственных ворот; но ваша светлость знает, что я предполагал, что леди Эштон все еще на юге. Позвольте мне умолять вас отказаться от церемоний и поспешить поприветствовать ее.

Это было именно то, чего жаждал лорд-хранитель, и он немедленно воспользовался любезным разрешением его светлости. Встреча с леди Эштон и первая вспышка ее неудовольствия наедине могли бы в какой-то степени подготовить ее к приему незваных гостей с должным приличием. Поэтому, когда ее экипаж остановился, внимательный супруг был готов помочь леди Эштон спешиться. Сделав вид, что не видит его, она отвела его руку в сторону и попросила о помощи капитана Крейгенгельта, который стоял возле кареты со своей шляпой с кружевами под мышкой, выполняя во время поездки роль cavaliere servente, или сопровождающего оруженосца. Взяв эту почтенную особу под руку, словно для поддержки, леди Эштон пересекла двор, сказав пару слов в качестве указаний слугам, но ни одного - сэру Уильяму, который тщетно пытался привлечь ее внимание, поскольку скорее последовал, чем сопроводил ее в холл, где они застали маркиза за оживленной беседой с хозяином Рейвенсвуда. Люси воспользовалась первой же возможностью сбежать. На лицах всех было смущение, за исключением маркиза Э ..., ибо даже дерзость Крейгенгельта едва ли могла скрыть его страх перед Рейвенсвудом, а остальные почувствовали неловкость положения, в которое они были столь неожиданно поставлены.

Подождав с минуту, пока сэр Уильям Эштон представит его, маркиз решил представиться сам. “Лорд-хранитель, ” сказал он, кланяясь леди Эштон, “ только что представил мне свою дочь как свою жену; он мог бы очень легко представить леди Эштон как свою дочь, так мало она отличается от той, какой я помню ее несколько лет назад. Позволит ли она старому знакомому воспользоваться привилегией гостя?


Он приветствовал леди слишком любезно, чтобы ожидать отпора, а затем продолжил: “Это, леди Эштон, миротворческий визит, и поэтому я осмеливаюсь представить моего кузена, молодого хозяина Рейвенсвуда, вашему благосклонному вниманию”.

Леди Эштон не могла не проявить вежливость, но в ее поклоне чувствовалась надменность, граничащая с презрительным отвращением. Рейвенсвуду не оставалось ничего другого, как поклониться, но в его поведении прозвучало то же презрение, с которым его приветствовали.

“ Позвольте мне, ” сказала она, “ представить вашей светлости МОЕГО друга. Крейгенгельт с дерзостью, которую люди его круга принимают за непринужденность, отвесил маркизу скользящий поклон, который он украсил взмахом своей шляпы с золотым шитьем. Дама повернулась к своему мужу. “Вы и я, сэр Уильям, — сказала она, и это были первые слова, которые она обратила к нему, - приобрели новых знакомых с тех пор, как мы расстались; позвольте мне представить мое приобретение - капитана Крейгенгельта”.

Еще один поклон и еще один взмах шляпы с золотым шитьем, который был возвращен Лордом-хранителем без намека на прежнее узнавание и с той тревожной готовностью, которая намекала на его желание, чтобы между противоборствующими сторонами, включая вспомогательные силы с обеих сторон, установились мир и амнистия. “Позвольте мне представить вам хозяина Рейвенсвуда”, - сказал он капитану Крейгенгельту, следуя той же дружеской системе.

Но Капитан выпрямил свою высокую фигуру во весь рост и, даже не взглянув в сторону человека, которого ему таким образом представили, сказал подчеркнуто громким тоном: “Мы с капитаном Крейгенгельтом уже прекрасно знакомы друг с другом”.

— Совершенно, совершенно, - ответил капитан невнятным голосом, похожим на двойное эхо, и взмахнул шляпой, окружность которой была значительно урезана по сравнению с теми, которыми он так сердечно представил маркиза и лорда-хранителя.

Вошел Локхард в сопровождении трех слуг с вином и прохладительными напитками, которые было принято предлагать в качестве закуски перед обедом; и когда все это было поставлено перед гостями, леди Эштон извинилась за то, что отвлекла от них своего мужа на несколько минут по делу особой важности. Маркиз, разумеется, потребовал, чтобы ее светлость не испытывала никаких ограничений; и Крейгенгельт, наскоро проглотив второй бокал пикантного канарского, поспешил покинуть комнату, не испытывая особого удовольствия от перспективы остаться наедине с маркизом А. и хозяином Рейвенсвуда; присутствие первого приводило его в благоговейный трепет, а присутствие второго - в телесный ужас.

Некоторые распоряжения относительно его лошади и багажа послужили предлогом для его внезапного отступления, в котором он упорствовал, хотя леди Эштон приказала Локхарду быть особенно внимательным, чтобы обеспечить капитану Крейгенгельту все необходимое обслуживание, которое ему могло потребоваться. Маркизу и хозяину Рейвенсвуда, таким образом, оставили делиться друг с другом своими замечаниями по поводу оказанного им приема, в то время как леди Эштон шла впереди, а ее лорд, словно приговоренный к смертной казни преступник, следовал за ней в гардеробную ее светлости.

Как только супруги вошли, ее светлость дала волю той свирепой дерзости характера, которую она с трудом подавляла из уважения к приличиям. Она закрыла дверь за встревоженным лордом-хранителем, вынула ключ из пружинного замка и с выражением лица, которое годы не утратили своего надменного очарования, и глазами, в которых читались одновременно решимость и негодование, обратилась к своему изумленному мужу со следующими словами: “Милорд, я не очень удивлена связями, которые вам было угодно завязать за время моего отсутствия, они полностью соответствуют вашему происхождению и воспитанию; и если я ожидала чего-то другого, я искренне признаю свою ошибку и тем самым заслуживаю разочарования, которое вы испытываете. подготовился для меня”.

“Моя дорогая леди Эштон, моя дорогая Элеонора [Маргарет], — сказал лорд-хранитель, - прислушайтесь на мгновение к голосу разума, и я убедю вас, что действовал со всем уважением, приличествующим достоинству, а также интересам моей семьи”.

“ Я полагаю, вы вполне способны позаботиться об интересах ВАШЕЙ семьи, ” возразила возмущенная леди, “ и даже о достоинстве вашей собственной семьи, насколько это требует какой-либо заботы. Но поскольку так случилось, что я неразрывно связан с этим, вы извините меня, если я решу уделить этому свое собственное внимание ”.

“ Что бы вы хотели, леди Эштон? ” спросил муж. “ Что вас не устраивает? Почему, когда вы возвращаетесь после столь долгого отсутствия, мне предъявляют обвинение таким образом?” - Спросите свою собственную совесть, сэр Уильям, что побудило вас стать предателем своей политической партии и убеждений и, насколько мне известно, вы были готовы выдать свою единственную дочь замуж за нищего якобита-банкрота, заклятого врага вашей семьи до мозга костей.

“ Ну, что, во имя здравого смысла и обычной вежливости, вы хотите, чтобы я сделал, мадам? ” ответил ее муж. - Могу ли я, соблюдая обычную порядочность, выставить из своего дома молодого джентльмена, который спас жизнь моей дочери и мою собственную, так сказать, позавчера утром?

“Спас тебе жизнь! Я слышала эту историю”, - сказала дама. - Лорда-хранителя напугала бурая корова, и он принимает молодого парня, который убил ее, за Гая Уорикского: любой мясник из Хаддингтона вскоре может иметь равные права на ваше гостеприимство.

- Леди Эштон, - пробормотал Смотритель, - это невыносимо, и когда я тоже желаю облегчить вам жизнь любой жертвой, если бы вы только сказали мне, чего хотите.

“ Спуститесь к своим гостям, ” сказала властная дама, “ и принесите свои извинения Рейвенсвуду за то, что прибытие капитана Крейгенгельта и некоторых других друзей лишает вас возможности предложить ему жилье в замке. Я ожидаю молодого мистера Хейстона из Бакло.

“ Боже мой, мадам! ” воскликнул ее муж. “ Рейвенсвуд уступит место Крейгенгельту, заурядному игроку и доносчику! Это было все, что я мог сделать, чтобы не желать, чтобы этот парень убрался из моего дома, и я был очень удивлен, увидев его в свите вашей светлости.

“Поскольку вы видели его там, вы могли бы быть вполне уверены, ” ответил этот кроткий помощник, “ что он принадлежал к приличному обществу. Что касается этого Рейвенсвуда, то он заслуживает лишь того обращения, которое, насколько мне доподлинно известно, он оказал моему дорогому другу, имевшему несчастье некоторое время назад быть его гостем. Но прими решение, потому что, если Рейвенсвуд не уйдет из дома, это сделаю я.

Сэр Уильям Эштон расхаживал взад и вперед по комнате в сильнейшем волнении; страх, стыд и гнев боролись с привычным почтением, которое он обычно оказывал своей даме. Наконец, все закончилось, как это обычно бывает с робкими умами, оказавшимися в подобных обстоятельствах, принятием им меццо—термина - средней меры.

“ Говорю вам откровенно, мадам, я не могу и не хочу быть виноват в той невежливости, которую вы проявили по отношению к хозяину Рейвенсвуда; он не заслужил ее от моей руки. Если вы будете настолько неразумны, что оскорбите знатного человека под своей собственной крышей, я не смогу вам помешать; но, по крайней мере, я не стану участвовать в таком нелепом разбирательстве.

“Вы этого не сделаете?” - спросила леди.

“Нет, клянусь небом, мадам!” - ответил ее муж. - “просите меня о чем угодно, совместимом с общепринятыми приличиями, например, постепенно прекратить знакомство с ним или что-то в этом роде; но приказать ему покинуть мой дом - это то, на что я хочу и не могу согласиться”.

“Тогда задача поддержать честь семьи ляжет на меня, как это часто делалось раньше”, - сказала леди.

Она села и торопливо написала несколько строк. Лорд-хранитель предпринял еще одну попытку помешать ей сделать столь решительный шаг, как раз в тот момент, когда она открыла дверь, чтобы позвать свою служанку из приемной. — Подумайте, что вы делаете, леди Эштон: вы наживаете смертельного врага в лице молодого человека, который, похоже, может причинить нам вред ...

- Вы когда-нибудь знали Дугласа, который боялся бы врага? - презрительно ответила леди.

“ Да, но он горд и мстителен, как сотня Дугласов и сотня дьяволов в придачу. Подумай об этом только на одну ночь.

“Ни минуты больше”, - ответила дама. “Вот, миссис Патулло, передайте эту записку молодому Рейвенсвуду”.

- За хозяина, мадам! - сказала миссис Патулло.

- Да, за Хозяина, если ты его так называешь.

- Я полностью умываю руки, - сказал Смотритель, - и спущусь в сад и прослежу, чтобы Джардин собрал зимние фрукты для десерта.

- Сделайте это, - сказала леди, глядя ему вслед взглядом, полным бесконечного презрения. - и благодарите Бога, что вы оставили после себя человека, столь же способного защищать честь семьи, как вы ухаживаете за пиппинами и грушами.

Лорд-хранитель оставался в саду достаточно долго, чтобы дать ее светлости время прийти в себя и позволить, как он думал, по крайней мере первой вспышке неудовольствия Рейвенсвуда утихнуть. Войдя в холл, он застал маркиза А. отдающим распоряжения нескольким своим слугам. Он казался крайне недовольным и прервал извинения, которые начал сэр Уильям за то, что оставил его светлость одного.

“ Я полагаю, сэр Уильям, вам не в новинку это странное приглашение, которым ваша леди удостоила МОЕГО родственника из Рейвенсвуда (ударение на слове ‘моего’), и, конечно, вы готовы принять мое прощание. Мой родственник уже уехал, посчитав ненужным предлагать что-либо со своей стороны, поскольку все прежние любезности были отменены этим странным оскорблением.

“ Я протестую, милорд, ” сказал сэр Уильям, держа записку в руке, “ я не посвящен в содержание этого письма. Я знаю, что леди Эштон - вспыльчивая и предубежденная женщина, и я искренне сожалею о любой нанесенной или полученной обиде, но я надеюсь, ваша светлость сочтет, что леди...

-Должна вести себя по отношению к лицам определенного ранга с соответствующим воспитанием, - закончил маркиз полусказанную фразу.

— Верно, милорд, — сказал несчастный сторож, - но леди Эштон все- таки женщина...

“ И, как таковая, я думаю, - сказал маркиз, снова перебивая его, - должна быть обучена обязанностям, соответствующим ее положению. Но вот она идет, и я узнаю из ее собственных уст причину этого экстраординарного и неожиданного оскорбления, нанесенного моему близкому родственнику, когда и он, и я были гостями ее светлости.

В этот момент в комнату вошла леди Эштон. Ее спор с сэром Уильямом и последующая беседа с дочерью не помешали ей заняться своим туалетом. Она появилась в полном наряде, и, судя по характеру ее лица и манерам, вполне соответствовала тому великолепию, с которым тогда появлялись знатные дамы в подобных случаях.

Маркиз А. надменно поклонился, и она ответила на приветствие с такой же гордостью и сдержанностью. Затем он взял из пассивной руки сэра Уильяма Эштона записку, которую тот дал ему за минуту до того, как приблизиться к леди, и уже собирался заговорить, когда она перебила его. “ Я вижу, милорд, вы собираетесь затронуть неприятную тему. Мне жаль, что все это произошло в такое время и хоть в малейшей степени прервало уважительный прием, подобающий вашей светлости; но это так. Мистер Эдгар Рейвенсвуд, от имени которого я передал записку вашей светлости, злоупотребил гостеприимством этой семьи и мягкостью характера сэра Уильяма Эштона, чтобы соблазнить молодую особу на помолвку без согласия ее родителей, которую они никогда не смогут одобрить ”.

Оба джентльмена ответили одновременно. — Мой родственник неспособен... — начал лорд маркиз.

— Я уверен, что моя дочь Люси еще более неспособна ... — сказал лорд-хранитель.

Леди Эштон тут же перебила их обоих и ответила им обоим: “Милорд маркиз, ваш родственник, если мистер Рейвенсвуд имеет честь быть таковым, предпринял попытку тайно завоевать расположение этой молодой и неопытной девушки. Сэр Уильям Эштон, ваша дочь была достаточно простодушна, чтобы оказать больше поддержки, чем следовало, столь неподобающему поклоннику.

- И я думаю, мадам, - сказал лорд-хранитель, теряя свое обычное самообладание и терпение, - что, если вам больше нечего нам сообщить, вам лучше было бы сохранить и эту семейную тайну при себе.

- Прошу прощения, сэр Уильям, - спокойно сказала леди. - благородный маркиз имеет право знать причину обращения, которое я сочла необходимым применить к джентльмену, которого он называет своим кровным родственником.

- Это причина, - пробормотал лорд-хранитель, - которая проявилась после того, как произошло следствие; ибо, если оно вообще существовало, я уверен, что она ничего не знала об этом, когда писала письмо Рейвенсвуду.

- Я впервые слышу об этом, - сказал маркиз, - но, поскольку ваша светлость затронули столь деликатную тему, позвольте мне сказать, что происхождение и связи моего родственника дают ему право на терпеливое слушание и, по крайней мере, на вежливый отказ, даже в том случае, если он настолько честолюбив, что поднимает глаза на дочь сэра Уильяма Эштона.

- Надеюсь, вы помните, милорд, в чьих жилах течет кровь мисс Люси Эштон по материнской линии, - сказала леди.

“ Я помню ваше происхождение от младшей ветви дома Ангусов, ” сказал маркиз. “ и вашей светлости — простите меня, леди — не следует забывать, что Рейвенсвуды трижды вступали в браки с основной ветвью. Послушайте, мадам, я знаю, как обстоят дела — старые и долго взращиваемые предрассудки трудно преодолеть, я принимаю их во внимание; иначе я не должен был и не допустил бы, чтобы мой родственник уезжал один, в некотором роде изгнанный из этого дома, но я надеялся стать посредником. Я все еще не желаю оставлять вас в гневе и не отправлюсь в путь до полудня, поскольку встречусь с Хозяином Рейвенсвуда на дороге в нескольких милях отсюда. Давайте обсудим этот вопрос более хладнокровно”.

“ Это то, чего я страстно желаю, милорд, ” нетерпеливо сказал сэр Уильям Эштон. “ Леди Эштон, мы не позволим милорду... покинуть нас в неудовольствии. Мы должны заставить его отложить ужин в замке.

— Замок и все, что в нем находится, находятся в распоряжении маркиза до тех пор, пока он желает почтить его своим пребыванием; но что касается дальнейшего обсуждения этой неприятной темы...

“ Простите меня, добрая госпожа, ” сказал маркиз, “ но я не могу позволить вам принять поспешное решение по столь важному вопросу. Я вижу, что прибывает все больше гостей; и поскольку мне посчастливилось возобновить мое прежнее знакомство с леди Эштон, я надеюсь, что она разрешит мне не рисковать тем, что я так высоко ценю, из—за какого-либо неприятного предмета обсуждения - по крайней мере, до тех пор, пока мы не поговорим на более приятные темы.

Леди улыбнулась, поклонилась и подала руку маркизу, который со всей формальной галантностью того времени, не позволявшей гостю взять хозяйку дома под руку, как деревенский мужчина свою возлюбленную на поминках, проводил ее в столовую.

Здесь к ним присоединились Бакло, Крейгенгельт и другие соседи, которых лорд-хранитель ранее пригласил познакомиться с маркизом Э ... Извинение, основанное на легком недомогании, было приведено в качестве оправдания отсутствия мисс Эштон, чье место оказалось незанятым. Развлечение было великолепным до обилия и затянулось до позднего часа.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXIII.

Такова была судьба нашего павшего отца,

Но лучше, чем мой собственный;

Он разделил свое изгнание со своей парой,

Я изгнан один.

УОЛЛЕР

Я не буду пытаться описать смесь негодования и сожаления, с которой Рейвенсвуд покинул кресло, принадлежавшее его предкам. Условия, в которых было составлено приглашение леди Эштон, сделали для него невозможным, не испытывая недостатка в том духе, которого у него, возможно, было в избытке, оставаться ни мгновения дольше в ее стенах. Маркиз, который внес свою лепту в нанесенное оскорбление, тем не менее все еще был готов приложить некоторые усилия к примирению. Поэтому он позволил своему родственнику уехать одному, взяв с него, однако, обещание, что тот будет ждать его в маленькой гостинице под названием "Тодз Хоул", расположенной, как, возможно, будет приятно вспомнить нашим читателям, на полпути между замком Рейвенсвуд и Вулфз Крэг, примерно в пяти шотландских милях от каждой. Здесь маркиз предложил присоединиться к хозяину Рейвенсвуда либо в ту же ночь, либо на следующее утро. Его собственные чувства побудили бы его немедленно покинуть замок, но он не хотел лишаться, по крайней мере, без малейшего усилия, преимуществ, которые он получил от своего визита к лорду-хранителю; а хозяин Рейвенсвуда, даже в самом пылу своего негодования, не желал упускать ни малейшего шанса на примирение, которое могло возникнуть из-за пристрастия, проявленного к нему сэром Уильямом Эштоном, а также из-за заступнических доводов своего благородного родственника. Сам он отбыл, не мешкая ни минуты, дальше, чем было необходимо для заключения этого соглашения.

Сначала он пришпорил свою лошадь и пустил ее быстрым шагом по аллее парка, как будто стремительностью движения мог заглушить смятение чувств, охватившее его. Но по мере того, как дорога становилась все более дикой и уединенной, и когда деревья скрыли башни замка, он постепенно замедлил шаг, словно желая предаться тягостным размышлениям, которые тщетно пытался подавить. Тропинка, по которой он очутился, привела его к Фонтану Русалки и к домику Алисы; и роковое влияние, которое суеверные верования придавали первому месту, а также предостережения, которые напрасно предлагал ему обитатель последнего, врезались ему в память. “Старые пилы говорят правду, ” сказал он себе, - и Источник Русалки действительно стал свидетелем последнего опрометчивого поступка наследника Рейвенсвуда. Алиса говорила хорошо, — продолжил он, - и я нахожусь в ситуации, которую она предсказала; или, скорее, я еще более глубоко обесчещен - не зависимый и союзник разрушителя дома моего отца, как предсказывала старая сивилла, но униженный негодяй, который стремился сохранить этот подчиненный характер и был отвергнут с презрением.

Мы обязаны рассказать эту историю так, как мы ее получили; и, учитывая отдаленность времени и склонность тех, из чьих уст она дошла, ко всему чудесному, эту историю нельзя было бы назвать шотландской, если бы в ней не проявился оттенок шотландского суеверия. Говорят, что когда Рейвенсвуд приближался к одинокому фонтану, он столкнулся со следующим странным приключением: его лошадь, которая медленно двигалась вперед, внезапно прервала свой ровный и уравновешенный шаг, фыркнула, встала на дыбы и, хотя ее подгоняли шпорами, отказалась двигаться дальше, как будто внезапно появился какой-то объект ужаса. Взглянув на фонтан, Рейвенсвуд различил женскую фигуру, одетую в белую или, скорее, сероватую мантию, стоявшую на том самом месте, на котором полулежала Люси Эштон, слушая роковую повесть о любви. У него сразу сложилось впечатление, что она догадалась, какой тропинкой он пересечет парк, когда будет уходить, и направилась в это хорошо известное и уединенное место встречи, чтобы предаться собственному горю и его прощальному свиданию. С этой уверенностью он спрыгнул с лошади и, привязав ее уздечку к дереву, поспешно направился к фонтану, нетерпеливо, хотя и шепотом, произнося слова: “Мисс Эштон! — Люси!”

Фигура повернулась, когда он обратился к ней, и его удивленному взору предстали черты не Люси Эштон, а старой слепой Элис. Необычность ее одежды, которая скорее напоминала саван, чем одеяние живой женщины; внешний вид ее особы, которая, как ему показалось, была крупнее, чем обычно; прежде всего, странное обстоятельство, что слепую, немощную и дряхлую особу нашли одну и на расстоянии от ее жилища (значительном, если принять во внимание ее немощи), в совокупности произвели на него впечатление удивления, граничащего со страхом. Когда он приблизился, она медленно поднялась со своего места, подняла сморщенную руку, словно препятствуя его приближению, и ее сморщенные губы быстро зашевелились, хотя с них не слетело ни звука. Рейвенсвуд остановился; и когда, после минутной паузы, он снова двинулся к ней, Алиса, или ее призрак, двинулась или скользнула назад, к зарослям, по-прежнему повернув к нему лицо. Деревья вскоре скрыли фигуру из виду; и, поддавшись сильному и ужасающему впечатлению, что существо, которое он видел, было не от мира сего, Хозяин Рейвенсвуда остался прикованным к земле, на которой стоял, когда в последний раз видел ее. Наконец, собравшись с духом, он подошел к тому месту, на котором, как ему показалось, сидела фигура; но ни примятая трава, ни какие-либо другие обстоятельства не заставили его поверить в реальность увиденного.

Полный тех странных мыслей и смутных предчувствий, которые пробуждаются в груди человека, полагающего, что он стал свидетелем какого-то сверхъестественного явления, хозяин Рейвенсвуда направился обратно к своей лошади, часто, однако, не без опаски оглядываясь назад, словно ожидая, что видение появится снова. Но видение, было ли оно реальным или же плодом разгоряченного и взволнованного воображения, больше не возвращалось; и он обнаружил, что его лошадь вспотела и перепугалась, словно испытывая ту агонию страха, с которой, как предполагается, присутствие сверхъестественного существа должно приводить в трепет грубое создание. Хозяин вскочил в седло и медленно поехал вперед, время от времени успокаивая своего скакуна, в то время как животное, казалось, внутренне сжималось и содрогалось, словно ожидая появления какого-то нового объекта страха на каждой поляне. Всадник, после минутного раздумья, решил продолжить расследование. “Неужели мои глаза обманули меня, - сказал он, - и обманывали так долго? Или немощи этой женщины лишь притворны, чтобы вызвать сострадание? И даже тогда ее движения не походили на движения живого и существующего человека. Должен ли я принять популярное вероучение и думать, что несчастное существо заключило союз с силами тьмы? Я полон решимости добиться своего; я не потерплю навязывания даже в своих собственных глазах”.

В этой неуверенности он подъехал к маленькой калитке в саду Алисы. Ее место под березой пустовало, хотя день был погожий и солнце стояло высоко. Он подошел к хижине и услышал изнутри рыдания и причитания женщины. Когда он постучал, ответа не последовало, так что после минутной паузы он поднял щеколду и вошел. Это действительно был дом одиночества и печали. На ее жалком тюфяке лежал труп последнего представителя дома Рейвенсвудов, который все еще жил в своих отцовских владениях! Жизнь совсем недавно покинула ее, и маленькая девочка, которая ухаживала за ней в ее последние минуты, ломала руки и рыдала, охваченная детским страхом и горем, над телом своей госпожи.

Хозяину Рэвенсвуда было нелегко передать ужас бедного ребенка, которого его неожиданное появление сначала скорее ужаснуло, чем утешило; а когда ему это удалось, первое выражение, которое употребила девушка, означало, что “он пришел слишком поздно”. Расспросив о значении этого выражения, он узнал, что покойный после первого приступа смертельной агонии послал крестьянина в замок просить о встрече с хозяином Рэвенсвуда и выразил крайнее нетерпение по поводу его возвращения. Но посланцы бедняков медлят и небрежны: как стало известно впоследствии, парень добрался до замка только после того, как Рейвенсвуд покинул его, а затем слишком увлекся свитой незнакомцев, чтобы поспешно возвращаться в коттедж Алисы. Тем временем душевное беспокойство, казалось, усиливалось вместе с агонией ее тела; и, по выражению Бэби, ее единственной служанки, “она усердно молилась о том, чтобы еще раз увидеть сына своего хозяина и повторить свое предостережение”. Она умерла как раз в тот момент, когда часы в далекой деревне пробили час; и Рейвенсвуд с внутренним содроганием вспомнил, что услышал перезвон в лесу как раз перед тем, как увидел то, что теперь был склонен считать призраком умершей.

Было необходимо, как из уважения к усопшей, так и из соображений гуманности к ее перепуганной служанке, принять какие-то меры, чтобы избавить девушку от ее бедственного положения. Покойный, как он понял, выразил желание быть похороненным на уединенном церковном кладбище, недалеко от маленькой гостиницы "Тодз-Хоул", называемой "Эрмитаж", или, чаще, "Армитидж", в которой были похоронены некоторые члены семьи Рейвенсвуд и многие их последователи. Рейвенсвуд счел своим долгом удовлетворить это пристрастие, широко распространенное среди шотландских крестьян, и отправил Бэби в соседнюю деревню за помощью к нескольким женщинам, заверив ее, что тем временем он сам останется с мертвым телом, которое, как и в древней Фессалии, считается крайне неприличным оставлять без присмотра.

Таким образом, в течение четверти часа или чуть больше он обнаружил, что сидит одиноким стражником над бездыханным телом той, чей покинутый дух, если только глаза странным образом не обманули его, так недавно проявился перед ним. Несмотря на свое природное мужество, Мастер был сильно потрясен столь экстраординарным стечением обстоятельств. “Она умерла, выражая свое горячее желание увидеть меня. ”Может ли это быть, — таков был его естественный ход размышлений, - может ли сильное и искреннее желание, сформировавшееся во время последней агонии природы, пережить ее катастрофу, преодолеть ужасные границы духовного мира и представить перед нами его обитателей в красках жизни?“ И почему было открыто глазу то, что не могло поведать о себе слуху? и почему в законах природы должно быть допущено нарушение, цель которого остается неизвестной? Тщетные вопросы, которые может разрешить только смерть, когда она сделает меня похожим на бледную и иссохшую фигуру передо мной”.

С этими словами он накрыл тканью безжизненное лицо, на черты которого ему не хотелось больше смотреть. Затем он занял свое место в старом резном дубовом кресле, украшенном его собственным гербом, который Алиса умудрилась использовать по своему усмотрению во время грабежей, которые происходили среди кредиторов, офицеров, слуг и представителей закона, когда его отец в последний раз покидал замок Рейвенсвуд. Сидя таким образом, он, насколько мог, подавил суеверные чувства, которые, естественно, вызвал недавний инцидент. Его собственные были достаточно печальными, без преувеличения сверхъестественного ужаса, поскольку он обнаружил, что из положения успешного любовника Люси Эштон и уважаемого друга ее отца превратился в меланхоличного и одинокого стража покинутого трупа обычного нищего.

Однако он был освобожден от своей печальной должности раньше, чем можно было разумно ожидать, учитывая расстояние между хижиной покойного и деревней, а также возраст и немощи трех старых женщин, которые прибыли оттуда, выражаясь военным языком, сменить охрану у тела усопшего. В любом другом случае скорость этих преподобных сивилл была бы гораздо более умеренной, ибо первой было восемьдесят лет и старше, вторая была парализована, а третья хромала на ногу в результате какого-то несчастного случая. Но погребальные обязанности, возложенные на умершего, являются для шотландского крестьянина любого пола трудом любви. Я не знаю, связано ли это с настроением людей, каким бы серьезным и восторженным оно ни было, или с воспоминаниями о древних католических воззрениях, когда погребальные обряды всегда считались праздником для живых; но пиршество, хорошее настроение и даже опьянение были и остаются частыми спутниками шотландских старомодных похорон. Чем была поминальная трапеза, или “панихида”, как ее называют, для мужчин, тем мрачнее были приготовления мертвого тела к погребению в гробу для женщин. Распрямлять искалеченные конечности на доске, используемой для этой печальной цели, облачать труп в чистое белье, а поверх него - в шерстяное покрывало, - такими операциями всегда занимались старые матроны деревни, и в них они находили странное и мрачное наслаждение.

Старухи приветствовали Учителя жуткими улыбками, которые напомнили ему встречу Макбета и ведьм на проклятой пустоши Форрес. Он дал им немного денег и порекомендовал им позаботиться о мертвом теле их сверстника - обязанность, которую они охотно взяли на себя, намекнув ему в то же время, что он должен покинуть хижину, чтобы они могли приступить к своим скорбным обязанностям. Рейвенсвуд с готовностью согласился уехать, задержавшись только для того, чтобы порекомендовать им уделить должное внимание телу и получить информацию, где ему найти могильщика, или бидла, который отвечал за заброшенный церковный двор Армитиджа, чтобы подготовить все к приему старой Элис в месте упокоения, которое она выбрала для себя.

“Вам не составит труда узнать Джонни Мортшоу, - сказала старшая сивилла, и на ее иссохшей щеке по-прежнему играла зловещая улыбка. - он живет неподалеку от ”Тодс Хоул“, увеселительного заведения, где бывали многие блайт берлинг, потому что смерть и пьянство - их ближайшие соседи”.

“ Да! и это чистая правда, каммер, ” сказала хромая ведьма, опираясь на костыль, который поддерживал ее короткую левую ногу, - потому что я помню, как отец этого хозяина Рейвенсвуда, который сейчас стоит перед нами, ткнул молодого Блэкхолла своим нытиком за обидное слово, сказанное им из-за вина, или бренди, или чего-то еще: он вошел легко, как жаворонок, и вышел вперед ногами. Я присутствовал при перевязке трупа, и когда синеву смыли, он превратился в красивый бугорок мужского тела”. Легко поверить, что этот несвоевременный анекдот ускорил намерение Мастера покинуть столь зловещее и одиозное общество. И все же, подходя к дереву, к которому была привязана его лошадь, и занимаясь тем, что поправлял подпруги седла, он не мог не услышать сквозь живую изгородь маленького садика разговор о себе между хромой женщиной и восьмидесятилетней сивиллой. Пара, прихрамывая, отправилась в сад, чтобы собрать розмарин, южное дерево, руту и другие растения, которыми следовало посыпать тело, и сжечь для окуривания в дымоходе коттеджа. Несчастного паралитика, почти измученного путешествием, оставили охранять труп, чтобы ведьмы или демоны не затеяли с ним свою забаву.

Следующий законный квакающий диалог обязательно был подслушан Хозяином Рейвенсвуда:

“Это свежий и уже выросший болиголов, Энни Винни; когда-то я искал лучшего коня, чтобы скакать с холма и как, сквозь туман и лунный свет, спускаться в погреб короля Франции”.

“ Да, каммер! но сам дьявол теперь стал таким же жестокосердным, как лорд-хранитель и песчаный народ, у которого груди, как у уинстейн. Они колют нас и изводят, и выставляют на посмешище как ведьм; и если я десять раз прочитаю свои молитвы задом наперед, сатана никогда не возместит мне их.

- Ты когда-нибудь видела этого подлого вора? - спросила ее соседка.

“Нет!” - ответила другая представительница. - “Но я думаю, что какое-то время мечтала о нем, и я думаю, что настанет день, когда меня сожгут за это. Но не обращай внимания, каммер! у нас есть этот доллар от Хозяина, и мы пошлем дун за хлебом, и за желтком, и за табаком, и за крепким бренди, чтобы подгорело, и за небольшим количеством маринованных огурчиков с сахаром; и будь там черт знает что, девочка, мы проведем веселую ночь.

Тут ее кожаные челюсти издали что-то вроде кудахтающего, жуткого смеха, до некоторой степени напоминающего крик совы-визгуньи.

“ Он откровенный человек и у него свободные руки, этот Хозяин, - сказала Энни Винни, - и симпатичная личность — широкоплечий в крикунах и узкоплечий в лунатиках. Он был бы симпатичным трупом; я бы хотел посмотреть, как его будут бить и извивать”.

“У него на лбу написано, Энни Уинни, - возразил восьмидесятилетний старик, ее спутник, - что рука женщины, да и мужчины тоже, никогда не поправит его: ему никогда не повернут головы, пользуйся этим по своему усмотрению, потому что я уверен в этом”.

“ Значит, ему суждено погибнуть на поле боя, Эйлси Гурли? Умрет ли он от меча или от пули, как умирали его предки до него, многие из них?” “Спроси об этом наэмаира — он пока не удостоится чести”, - ответил мудрец.

“ Я знаю, что ты мудрее других людей, Эйсли Гурли. Но кто тебе это сказал? “Спасибо тебе за это, Энни Уинни, - ответила сивилла. - Я уверена, что у тебя все получится”.

- Но вы сказали, что никогда не видели мерзкого вора, - повторил ее любознательный собеседник.

- Я не сомневаюсь в этом, - сказала Элси, - и не сомневаюсь в тех, кто растратил свое состояние до того, как сарк оторвал ему голову.

“ Слушайте! Я слышу топот его лошади, - сказал другой. - Не похоже, чтобы им сопутствовала удача.

“Поторопитесь, господа, - крикнула парализованная ведьма из хижины, - и давайте сделаем то, что нужно, и скажем то, что подобает; ибо, если мертвое тело выпрямить, оно будет гнуться и метаться, и это испугает лучших из нас”.

Рейвенсвуд теперь был вне пределов слышимости. Он презирал большинство обычных предрассудков о колдовстве, приметах и прорицаниях, которым его эпоха и страна все еще безоговорочно доверяли, что выражение сомнения в них считалось преступлением, равным неверию евреев или сарацин; он знал также, что преобладающая вера в ведьм, основанная на ипохондрических привычках тех, кого возраст, немощь и бедность сделали подозрительными, и подкрепленная страхом смерти и муками самых жестоких пыток, часто заставляла признаваться в тех преступлениях, которые отягощают и позорят криминальное прошлое евреев. Шотландия в 17 веке. Но видение того утра, реальное или воображаемое, вселило в его разум суеверное чувство, от которого он тщетно пытался избавиться. Характер дела, которое ожидало его в маленькой гостинице под названием "Тодз Хоул", куда он вскоре прибыл, был не из тех, которые могли поднять ему настроение.

Ему было необходимо встретиться с Мортшью, могильщиком старого кладбища в Армитидже, чтобы договориться о похоронах Алисы; и, поскольку этот человек жил недалеко от места ее последнего проживания, Хозяин, слегка подкрепившись, направился к месту, где должно было быть захоронено тело Алисы. Он был расположен в укромном уголке, образованном бурным течением ручья, который сбегал с прилегающих холмов. Грубая пещера в соседней скале, внутри вырубленная в форме креста, образовывала отшельничество, где какой-то саксонский святой в древние времена совершал покаяние и дал название этому месту. Богатое аббатство Колдингхейм в последние дни основало по соседству часовню, от которой сейчас не осталось и следа, хотя окружавший ее церковный двор все еще, как и в настоящем случае, использовался для погребения определенных людей. Одно или два сломанных тисовых дерева все еще росли на территории того, что когда-то было священной землей. В древности здесь были похоронены воины и бароны, но их имена были забыты, а памятники снесены. Единственными сохранившимися надгробными памятниками были вертикальные надгробия, отмечающие могилы лиц низшего ранга. Жилище могильщика представляло собой одинокий коттедж, примыкавший к разрушенной кладбищенской стене, но такой низкий, что с почти достающей до земли соломенной крышей, покрытой густыми зарослями травы, тумана и лука-порея, он напоминал заросшую могилу. Однако, наведя справки, Рейвенсвуд выяснил, что человек с последней мотыгой отсутствовал на свадьбе, поскольку был скрипачом, а также могильщиком поблизости. Поэтому он удалился в маленькую гостиницу, оставив сообщение, что рано утром следующего дня снова зайдет за человеком, чье двойное занятие связывало его одновременно с домом скорби и домом пиршества.

Вскоре после этого в Тодс-Хоул прибыл всадник маркиза с сообщением, в котором говорилось, что его хозяин присоединится к Рейвенсвуду в этом месте на следующее утро; и хозяин, который в противном случае отправился бы в свое старое убежище на Волчьей скале, соответственно остался там, чтобы встретиться со своим благородным родственником.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXIV.

Гамлет:  Неужели этот парень не разбирается в своем деле? он поет

при изготовлении могил.

Горацио: Обычай сделал это в нем свойством легкости.

Гамлет: Так оно и есть: рука, занятая малым, обладает

более утонченный смысл.

Гамлет, Акт V. Сцена 1.

Сон Рейвенсвуда был нарушен ужасными и волнующими видениями, а промежутки бодрствования нарушались меланхолическими размышлениями о прошлом и тягостными предчувствиями будущего. Он был, пожалуй, единственным путешественником, который когда-либо спал в этой жалкой конуре, не жалуясь на свое жилье и не испытывая неудобств из-за его недостатков. Это когда “ум свободен, а тело нежное”. Утро, однако, застало Мастера рано вставшим в надежде, что свежий утренний воздух поможет ему освежиться, в чем ему отказала ночь. Он направился к уединенному могильнику, находившемуся примерно в полумиле от гостиницы.

Тонкий голубой дымок, который уже начал подниматься кверху и отличать хижину живых от жилища мертвых, возвестил ему, что ее обитатель вернулся и шевелится. Соответственно, войдя на маленький церковный дворик, он увидел старика, трудившегося в наполовину вырытой могиле. “Моя судьба, ” думал Рэвенсвуд, “ кажется, ведет меня к сценам рока и смерти; но это детские мысли, и они не овладеют мной. Я больше не позволю своему воображению обманывать мои чувства ”. Старик оперся на свою лопату, когда Хозяин приблизился к нему, словно для получения приказаний; и поскольку он заговорил не сразу, пономарь начал беседу по-своему.

- Я гарантирую, что вы будете свадебным клиентом, сэр?

“Что заставляет тебя так думать, друг?” ответил Учитель.

— Я живу двумя ремеслами, сэр, - ответил старик блайт, - скрипкой и лопатой; наполняю мир и опустошаю его; и за тридцатилетнюю практику я могу определить всех покупателей по меткости.

- Однако сегодня утром вы ошиблись, - ответил Рейвенсвуд.

“ Правда? ” спросил старик, пристально глядя на него. - Может быть, и так; поскольку, как бы ни был суров твой лоб, сегодня на нем запечатлено нечто столь же близкое к смерти, сколь и к супружеству. Отлично, кирка и лопата так же готовы к вашему заказу, как смычок и скрипка.

- Я бы хотел, чтобы вы, - сказал Рейвенсвуд, - позаботились о достойном погребении пожилой женщины, Элис Грей, которая жила в “Грейгфуте” в Рейвенсвуд-парке.

“ Алиса Грей! — слепая Алиса! - воскликнул могильщик. “ И она наконец пришла в себя? это еще один удар колокола, оповещающий меня о готовности. Я помню, как Хабби Грей привез ее в эти края; тогда она была симпатичной девушкой и смотрела на нас задрав свой южный носик. Я думаю, ее гордости был нанесен удар. И она тоже гейн?

- Она умерла вчера, - сказал Рейвенсвуд, - и пожелала быть похороненной здесь, рядом со своим мужем; вы, без сомнения, знаете, где он покоится?

“Знаю, где он лежит!” - ответил могильщик с национальной косвенностью ответа. “Я знаю, где лежит тело, которое лежит здесь. Но вы говорили о ее могиле? Господи, помоги нам, это не обычная могила, в которой она будет похоронена, если это правда, что люди говорили об Алисе в ее старые времена; и если я достигну шести футов в глубину — а могила колдуна не должна быть ни на дюйм глубже, иначе ее колдовские кумиры вскоре вытащили бы ее из савана для своих старых знакомых — и не будет шести футов или не будет трех, кто заплатит за ее изготовление, скажите на милость?

- Я оплачу это, мой друг, и все остальные разумные расходы.

“Разумная плата!” — сказал могильщик. - “оу, есть грундмейл — и колокольчиха, хотя колокол, без сомнения, сломан — и кист — и моя дневная работа — и мой небольшой гонорар - и немного бренди и зелени для панихиды, я не думаю, что вы сможете похоронить ее, как подобает, под присмотром сакстина пандда шотландского”.

“ Вот деньги, друг мой, - сказал Рейвенсвуд, “ и кое-что еще. Убедитесь, что вы знаете могилу.

“ Ручаюсь, вы будете одним из ее английских родственников, - сказал седой человек с черепами. - Я слышал, она вышла замуж гораздо ниже своего положения. Было очень правильно позволить ей укусить за уздечку, когда она была жива, и очень правильно устроить ей достойные похороны теперь, когда она мертва, потому что это скорее заслуга вашей дочери, чем ее. Люди могут позволить своим сородичам меняться за них, пока они живы, и могут нести бремя своих собственных проступков; но это противоестественно - позволить им быть похороненными, как собакам, когда это дискредитирует сородичей. Что говорит об этом мертвый труп?”

- Вы бы тоже не хотели, чтобы люди пренебрегали своими родственниками по случаю свадьбы? - спросил Рейвенсвуд, которого позабавила профессиональная ограниченность филантропии могильщика.

Старик вскинул свои острые серые глаза с проницательной улыбкой, как будто понял шутку, но тут же продолжил с прежней серьезностью: “Невесты - кто мог пренебречь невестами, которые заботились только о том, чтобы наполнить землю? Конечно, их следует отмечать со всевозможным весельем, встречей друзей и музыкальными инструментами — арфой, саквояжем и гуслями; или, может быть, скрипкой и свирелями, когда эти старинные мелодические инструменты трудно подобрать”.

- Полагаю, присутствие скрипки, - ответил Рейвенсвуд, - искупило бы отсутствие всех остальных.

Пономарь снова пристально посмотрел на него, когда он ответил. “Не сомневаюсь, не сомневаюсь, если бы это было хорошо сыграно; но вон там, - сказал он, как бы меняя тему разговора, “ "Лэнг хейм” Хэлберта Грея, за которым вы охотились, как раз на третьем холме за проходной стеной, которая стоит вон там на ножках для саксофона, рядом с кем-то из Рейвенсвудов; ибо здесь много их родственников и последователей, черт бы их побрал! хотя это не просто их главное место захоронения.

“Значит, эти Рейвенсвуды не в ваших фаворитах?” - спросил Учитель, не слишком довольный мимолетным благословением, которое было таким образом даровано его семье и имени.

“Я не знаю, что должно быть благосклоннее к ним, - сказал могильщик. - Когда у них были земли и власть, они плохо управляли своей жизнью, а теперь их голова опущена, и мало кто заботится о том, чтобы они снова подняли ее”.

“ В самом деле! ” воскликнул Рейвенсвуд. “ Я никогда не слышал, чтобы эта несчастная семья заслужила недоброжелательство со стороны своей страны. Я признаю их бедность, если это делает их достойными презрения”.

“До этого еще далеко, - сказал пономарь из эрмитажа, - можете поверить мне на слово; по крайней мере, я не знаю ничего другого, что могло бы вызвать во мне презрение, и люди гораздо меньше уважают меня, чем уважали бы, если бы я жил в двухэтажном скошенном доме. Но что касается Рейвенсвудов, я видел их три поколения, и мне чертовски хотелось исправить другое.

“Я думал, у них в стране был справедливый характер”, - сказал их потомок.

“Характер! - Видите ли, сэр, - сказал могильщик, - что касается старого доброго тела лорда, то я жил на его земле, когда был шикарным молодым парнем, и мог играть на трубе одним своим телом, потому что тогда у меня был сильный ветер; и, прикоснувшись к этому морскому трубачу, который, как я слышал, играл перед лордами округа, я понял, что от него больше пользы, чем от ребенка и свистка бабы. Я призываю его сыграть со мной ”В сапогах и седле", или "По коням и прочь", или "Галанты, рысью"; у него не было нужных интонаций ".

“ Но какое отношение все это имеет к старому лорду Рейвенсвуду, друг мой? — спросил Мастер, который с тревогой, вполне естественной в его обстоятельствах, пожелал продолжить первую тему музыканта: “какое отношение имела его память к вырождению музыки на трубе?”

“Только то, сэр, ” ответил пономарь, “ что я потерял дыхание на его службе. Видите ли, я был трубачом в замке, и мне разрешалось трубить на рассвете, и во время обеда, и в другое время, когда вокруг была компания, и это нравилось милорду; и когда он поднял свое ополчение, чтобы выступить к Босуэллскому бригу против упрямых вестлендских вигов, я счел своим долгом, по какой-либо причине или названию, оседлать лошадь и выступить с ними.

- И очень разумный, - сказал Рейвенсвуд. - вы были его слугой и вассалом.

“ Слуга, говоришь? - переспросил пономарь. “ и я был таким; но это было для того, чтобы доставить людей к теплому обеду или, на войне, на приличный церковный двор, а не для того, чтобы увести их на синеватый берег, где не было ничего, кроме укрытого капюшоном горла. Но подождите, вы услышите, что произойдет, и как далеко я готов зайти, чтобы стать слугой Рейвенсвудов. До тех пор, пока, видите ли, мы не пришли жарким утром двадцать четвертого июня тысяча девятьсот семидесятидевятого года всех дней месяца и года — били барабаны, гремели ружья, брыкались и топтались лошади. Хакстоун из Ратиллета держит бриг при себе, насколько я знаю, с мушкетоном, карабином и пикой, мечом и косой, а нам, всадникам, было приказано переправляться вброд - я иногда ненавижу броды, не говоря уже о том, что на другом берегу тысячи вооруженных людей. Там был старый Рейвенсвуд, размахивающий своим Эндрю Феррарой у изголовья и кричащий нам, чтобы мы подошли и пристегнулись, как будто нас пригласили на ярмарку; там был Калеб Болдерстоун, который все еще жив, процветает в тылу и, кляня Гога и Магога, вонзит сталь в кишки любому человеку, который повернет уздечку; там был молодой Аллан Рейвенсвуд, который тогда был Хозяином, с изогнутым пистолетом в руке — какая милость, что это обошлось без последствий! — кричал мне, у которого осталось едва ли столько воздуха, сколько нужно для нужной цели в моих легких: ‘Кричи, трус! — кричи, ты, проклятый трусливый негодяй, или я вышибу тебе мозги!” и, чтобы быть уверенным, я подорвал все точки соприкосновения, что стук кузнечных часов был для них музыкой ".

- Что ж, сэр, давайте покороче, - сказал Рейвенсвуд.

“ Коротко! Я сам хотел бы быть коротко подстриженным, в расцвете юности, как сказано в Священном Писании; и это именно то, что я завершаю. Хорошо! у воды мы должны были плескаться, закинув пятки за голову, сидеть или смотреть, как лошадь едет туда—сюда, как это свойственно грубым животным и всадникам, у которых так же мало здравого смысла; даже кусты на той стороне были ослеплены вспышками ружей вигов; и моя лошадь только что пересекла грунт, когда чернокожий вестлендский карл - я помню его лицо еще сто лет назад — с глазами, как у дикого сокола, и бородой шириной с мою лопату — хлопнул в ладоши. конец его пистолета "лэнг блэк" на расстоянии четверти длины от моего плеча! По милости Божьей, лошадь развернулась, и я упал рядом с ней, когда мяч просвистел рядом с тифером, и старый лорд нанес Вигу такой удар своим палашом, что разнес ему голову на две части, и танец упал с его лука на меня ”.

- Я думаю, вы были весьма обязаны старому лорду, - сказал Рейвенсвуд.

“ Это был я? мой сарти! сначала за то, что подверг меня опасности, не стал бы я этого делать, а потом за то, что кто-то нанес мне удар, от которого у меня дух захватило? С тех пор у меня одышка, и я не могу пройти и двадцати ярдов без того, чтобы не запыхаться, как мельничный завод.

- Значит, вы потеряли место трубача? - спросил Рейвенсвуд.

“Потерял его! конечно, я потерял его, ” ответил могильщик, “ потому что я не мог играть на скамье подсудимых на сухом болиголове; но я мог бы преуспеть, потому что у меня есть жалованье и бесплатный дом, и делать мне нечего, кроме как играть им на скрипке, но для Аллана, последнего лорда Рейвенсвуда, это было гораздо лучше, чем когда-либо был его отец ”.

“Что, — спросил Учитель, — сделал мой отец - я имею в виду, сын своего отца, этот последний лорд Рейвенсвуд, - лишил вас того, что вам позволила щедрость его отца?”

“Да, это правда, - ответил старик, - потому что он спустил свою банду на съедение собакам и напустил на нас этого сэра Уильяма Эштона, который ничего не заплатит за ничего, и просто забрал меня и еще нескольких тварей, у которых в замке были еда и суп, а также дыра, в которую мы могли просунуть головы, когда все было по-старому”.

- Если бы лорд Рейвенсвуд защищал свой народ, мой друг, пока у него были для этого средства, я думаю, они могли бы сохранить память о нем, - ответил Учитель.

“Вы можете высказывать свое собственное мнение, сэр, - сказал могильщик, - но вы не убедите меня, что он выполнил свой долг либо перед самим собой, либо перед другими зависимыми существами, направив нас к воротам, которые он сделал; он мог бы отдать нам пожизненные гвозди в наших домах и дворах; и я, пожилой человек, живущий в этой жалкой хижине, которая больше подходит для мертвых, чем для живых, и умерший от ревматизма, и Джон Смит в моей изящной почтовой посылке, и его витрины застеклены, и еще потому, что Рейвенсвуд управлял своим снаряжением, как фюле!”

“Это чистая правда, ” сказал Рэвенсвуд, мучимый угрызениями совести. - наказание за расточительность выходит далеко за рамки страданий самого блудного сына“. “Однако, ” сказал могильщик, - этот молодой человек, Эдгар, готов отомстить за мои обиды своей родне”. “В самом деле?” - почему вы так решили? - спросил Рейвенсвуд.

“ Говорят, он собирается жениться на дочери Ледди Эштона; и пусть ее светлость возьмет его голову под свое крыло и посмотрит, не свернет ли она ему шею. На его месте я бы немного посочувствовал! Пусть она поругается за то, что ловит в воде все, что к ней приближается. Единственное, чего я желаю парню на войне, - это чтобы он занял свое почетное место за воротами и вступил в союз с врагами своего отца, которые отняли его обширные земли и мою прекрасную конюшню у их законных владельцев.

Сервантес остро замечает, что лесть приятна даже из уст безумца; и порицание, так же как и похвала, часто воздействует на нас, в то время как мы презираем мнения и мотивы, на которых она основана и выражается. Рейвенсвуд, резко повторив свой приказ позаботиться о похоронах Элис, отшвырнулся от могильщика, пребывая под болезненным впечатлением от того, что как великие, так и мелкие вульгаристы подумают о его помолвке с Люси, как этот невежественный и эгоистичный крестьянин.

“И я опустился до того, чтобы подвергнуть себя этой клевете, и, несмотря на это, я отвергнут! Люси, твоя вера должна быть истинной и совершенной, как бриллиант, чтобы компенсировать бесчестие, которое людское мнение и поведение твоей матери наносят наследнику Рейвенсвудов!

Подняв глаза, он увидел маркиза Э ..., который, прибыв в Тодс-Хоул, отправился на поиски своего родственника.

После взаимных приветствий он немного извинился перед Учителем за то, что не вышел вперед накануне вечером. “Это было его желание, ” сказал он, “ сделать это, но ему стало известно о некоторых вещах, которые побудили его отложить выполнение своей цели. Я нахожу, — продолжал он, — что здесь произошла любовная интрижка, родственник; и хотя я мог бы винить тебя за то, что ты не связался со мной, поскольку я в какой-то степени глава твоей семьи ...

- С разрешения вашей светлости, - сказал Рейвенсвуд, - я глубоко признателен за интерес, который вам угодно проявлять ко мне, но я глава своей семьи.

— Я это знаю, я это знаю, — сказал маркиз. — в строгом геральдическом и генеалогическом смысле вы, безусловно, правы; я хочу сказать, что, находясь в некоторой степени под моей опекой...

— Я должен взять на себя смелость сказать, милорд... — ответил Рейвенсвуд, и тон, которым он прервал маркиза, не предвещал долгой дружбы благородных родственников, когда его самого прервал маленький пономарь, который, пыхтя, последовал за ними, чтобы спросить, не выберут ли их чести музыку в раздевалке, чтобы компенсировать недолгое веселье.

“Нам не нужна музыка”, - резко сказал Учитель.

“В таком случае, ваша честь не знает, от чего вы отказываетесь”, - сказал скрипач с дерзкой свободой, свойственной его профессии. “Я могу сыграть ‘Will thou do't again" и ‘The Auld Man's Mear's Dead’ на саксофоне в разы лучше, чем когда-либо Пати Бирни. Я получу свою скрипку, когда буду заворачивать винт для гроба”.

- Уходите, сэр, - сказал маркиз.

- И если ваша честь джентльмен с севера, - сказал настойчивый менестрель, - то, насколько я могу судить по вашему языку, я могу сыграть “Лиггерам Кош”, и “Маллин Ду”, и "Каммеры Атоула".

- Отойди подальше, друг; ты прерываешь наш разговор.

- Или, если, с позволения вашей чести, вам случится быть хоть немного честным, я могу сыграть (тихим и доверительным тоном) “Килликрэнки”, и "Король получит свое", и "Старые Стюарты возвращаются"; а жена в раздевалке - порядочная, сдержанная женщина, не знает и не заботится о том, какие тосты произносятся и какие мелодии звучат в ее доме: она глуха ко всему, кроме звона кувшина.

Маркиз, которого иногда подозревали в якобитстве, не смог удержаться от смеха, бросив парню доллар и посоветовав ему пойти поиграть со слугами, если он не против, и оставить их в покое.

“Здорово, джентльмены, - сказал он, - поздравляю вашу честь с наступающим днем. Я стану лучшим из лучших, а ты станешь тем, кто захочет музыки, говорю тебе. Но я здоров и заканчиваю рыть могилу, настраивая струны скрипки, кладу рядом со своей лопатой, а потом забираю своего другого кормильца и иду к своим людям, и посмотрим, могут ли у них наконечники лучше, чем у их хозяев ”.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXV.

Истинная любовь, если ты будешь верен,

Тебе предстоит сыграть небольшую роль;

Ради удачи, моды, прихоти и тебя,

Маун стремился много дней подряд.

Я случайно услышал рассказ друга,

Моим сердцем гораздо лучше,

Что дает время и смена пристрастий

Узел настоящей любви, который нужно распутать.

ХЕНДЕРСОН.

“ Я ХОТЕЛ сказать тебе, мой добрый родственник, ” сказал маркиз, - теперь, когда мы расстались с этим дерзким скрипачом, что я пытался обсудить твою любовную связь с дочерью сэра Уильяма Эштона. Я видел эту молодую леди всего несколько минут сегодня; поэтому, будучи незнакомым с ее личными достоинствами, я делаю вам комплимент и не обижаю ее, говоря, что вы могли бы найти работу получше.

“ Милорд, я в большом долгу перед вами за тот интерес, который вы проявили к моим делам, ” сказал Рейвенсвуд. “ Я не собирался беспокоить вас по какому-либо вопросу, касающемуся мисс Эштон. Поскольку о моей помолвке с этой юной леди стало известно вашей светлости, я могу только сказать, что вы неизбежно должны предположить, что я был осведомлен о возражениях против моего брака с семьей ее отца и, конечно, должен был быть полностью удовлетворен причинами, по которым эти возражения перевешиваются, поскольку я зашел так далеко в этом вопросе ”.

“Нет, хозяин, если бы вы выслушали меня, - сказал его благородный родственник, - вы могли бы воздержаться от этого замечания; ибо, не подвергая сомнению, что у вас были причины, которые, как вам казалось, уравновешивали все остальные препятствия, я решил всеми доступными мне средствами убедить Эштонов согласиться с вашими взглядами”.

- Я признателен вашей светлости за непрошеное заступничество, - сказал Рейвенсвуд, - тем более что я уверен, что ваша светлость никогда не вышли бы за рамки, которые подобает мне использовать.

“ В этом, ” сказал маркиз, “ вы можете быть уверены; я сам слишком хорошо понимал деликатность этого дела, чтобы ставить джентльмена, почти связанного с моим домом, в унизительное или сомнительное положение с этими Эштонами. Но я указал на все преимущества их выдвижения замуж своей дочери за представителя столь почтенного дома, который так близко связан с первым домом Шотландии; я объяснил точную степень родства, в котором находятся Рейвенсвуды с самими собой; и я даже намекнул, как будут развиваться политические события и какие карты будут козырными в следующем парламенте. Я сказал, что отношусь к тебе как к сыну — или племяннику, или что—то в этом роде, - а не как к более дальнему родственнику; и что я полностью завел твое дело.

“ И в чем же заключалась суть объяснения вашей светлости? - сказал Рейвенсвуд, немного сомневаясь, следует ли ему возмущаться или выражать благодарность за его вмешательство.

“ Ну, лорд-хранитель прислушался бы к голосу разума, - сказал маркиз. - он довольно неохотно покидает свое место, которое, учитывая нынешние перемены, должно быть освобождено; и, по правде говоря, вы, по-видимому, ему нравитесь, и он понимает общие преимущества, которые можно получить от такого брака. Но его госпожа, у которой козырный язык, Хозяин ...

- Что с леди Эштон, милорд? - спросил Рейвенсвуд. - Сообщите мне результат этого чрезвычайного совещания: я смогу это вынести.

“ Я рад этому, родственник, - сказал маркиз, - потому что мне стыдно пересказывать тебе и половину того, что она сказала. Этого достаточно — она приняла решение, и хозяйка первоклассного пансиона не могла бы с таким высокомерным безразличием отвергнуть ухаживание ирландского офицера на половинном жалованье, умоляющего разрешить прислуживать наследнице плантатора из Вест-Индии, как леди Эштон не отвергла бы ни одного предложения о посредничестве, которое я вообще мог бы предложить от имени тебя, мой добрый родственник. Я не могу догадаться, что она имеет в виду. Более благородных отношений она не могла бы установить, это точно. Что касается денег и земли, то раньше это было делом ее мужа, а не ее; я действительно думаю, что она ненавидит вас за то, что у вас есть положение, которого нет у ее мужа, и, возможно, за то, что у вас нет земель, которые есть у ее мужа. Но я бы только досадил вам, если бы вы рассказали об этом подробнее — вот мы и в раздевалке.

Хозяин Рейвенсвуда остановился, войдя в коттедж, где изо всех щелей воняло, а их было немало, благодаря стараниям бродячих поваров маркиза приготовить хорошее угощение и накрыть, так сказать, стол в глуши.

“ Милорд маркиз, - сказал Рейвенсвуд, - я уже упоминал, что несчастный случай сделал вашу светлость обладателем тайны, которая, с моего согласия, должна была оставаться тайной даже для вас, моего родственника, в течение некоторого времени. Поскольку тайна была раскрыта не только мне, но и единственному человеку, кроме меня заинтересованному в ней, я не сожалею, что она достигла ушей вашей светлости, поскольку я полностью осознаю, что вы мой благородный родственник и друг.

- Вы можете считать, что я в полной безопасности, хозяин Рейвенсвуда, - сказал маркиз, - но мне бы очень хотелось услышать от вас, что вы отказались от идеи союза, которого вряд ли сможете достичь, не подвергнувшись определенной степени унижения.

“ Об этом, милорд, судить мне, - ответил Рейвенсвуд, - и я надеюсь, что с такой же деликатностью, как любой из моих друзей. Но у меня нет никаких обязательств перед сэром Уильямом и леди Эштон. Я обсуждаю этот вопрос только с мисс Эштон, и она будет полностью определять мое поведение в этом вопросе. Если она по-прежнему предпочитает меня, несмотря на мою бедность, более богатым поклонникам, которых рекомендуют ее друзья, я вполне могу принести некоторую жертву ее искренней привязанности: я вполне могу уступить ей менее ощутимые преимущества происхождения и глубоко укоренившиеся предрассудки семейной ненависти. Если мисс Люси Эштон изменит свое мнение по столь деликатному вопросу, я надеюсь, что мои друзья будут молчать о моем разочаровании, а я буду знать, как сделать так, чтобы это произошло с моими врагами.

“ Вы говорили как галантный молодой дворянин, - сказал маркиз. - Со своей стороны, я так уважаю вас, что мне было бы жаль, если бы так вышло. Этот сэр Уильям Эштон двадцать лет назад был довольно симпатичным мелочным юристом, и в промежутках между борьбой в коллегии адвокатов и руководством парламентскими комитетами он преуспел; дело Дэриена помогло ему подняться, потому что у него был хороший ум и здравые взгляды, и он вовремя продался; но от него ждут лучшей работы. Ни одно правительство не примет его по его собственной, или, скорее, экстравагантной оценке его жены; и из-за его нерешительности и ее наглости, насколько я могу предположить, он выйдет за рамки своего рынка и будет продан дешево, когда никто не будет за него торговаться. Я ничего не говорю о мисс Эштон; но уверяю вас, связь с ее отцом не принесет вам ни пользы, ни украшения, если не считать той части добычи вашего отца, которую его можно уговорить пожертвовать ради блага; и поверьте мне на слово, вы получите больше, если у вас хватит духу поболтать с ним в Палате пэров. И я буду тем человеком, кузен, - продолжал его светлость, - который выследит для вас лиса и заставит его пожалеть о том дне, когда он отказался от слишком почетного для него произведения, предложенного мной от имени родственника.

Во всем этом было что-то такое, что, так сказать, выходило за рамки дозволенного. Рейвенсвуд не мог скрыть от самого себя, что у его благородного родственника было больше причин обижаться на то, что его ухаживание было принято, чем на его интересы и честь, и все же он не мог ни жаловаться, ни удивляться тому, что это было так. Поэтому он удовлетворился повторением, что он привязан лично к мисс Эштон; что он не желает ни богатства, ни возвышения за счет средств и влияния ее отца; и что ничто не помешает ему сохранить помолвку, за исключением ее собственного явного желания расторгнуть ее; и он попросил в качестве одолжения, чтобы в настоящее время они больше не упоминали об этом деле, заверив маркиза А. ... что он будет его доверенным лицом или помешает ему.

Вскоре у маркиза появились более приятные и интересные темы для беседы. Пеший постовой, следовавший за ним от Эдинбурга до замка Рейвенсвуд и проследивший его путь до Тодс-Хоул, принес ему пакет с хорошими новостями. Политические расчеты маркиза оправдались как в Лондоне, так и в Эдинбурге, и он увидел, что превосходство, к которому он так стремился, почти в пределах его досягаемости. Закуски, приготовленные слугами, были теперь выставлены на стол, и гастроном, возможно, насладился бы ими с особым аппетитом из-за контраста, который эта еда представляла по сравнению с убогой каютой, в которой ее подавали.

Такой поворот разговора соответствовал настроению компании и усиливал его. Маркиз с удовольствием распространялся о власти, которую, вероятно, могли наделить его происшествия, и о том, как он надеялся использовать ее в служении своему родственнику Рейвенсвуду. Рейвенсвуду оставалось только повторить благодарность, которую он действительно испытывал, даже когда считал, что эта тема слишком долго обсуждалась. Вино было превосходным, несмотря на то, что его доставили ручейком из Эдинбурга, а привычки маркиза, когда он был в таком хорошем настроении, были несколько сидячими. И так получилось, что они отложили свое путешествие на два часа позже, чем было их первоначальной целью.

“ Ну и что из этого, мой добрый юный друг? - спросил маркиз. - Ваш замок Волчий Утес находится всего в пяти или шести милях отсюда и окажет вашему родственнику такое же гостеприимство, какое он оказал этому самому сэру Уильяму Эштону.

“Сэр Уильям взял замок штурмом, - сказал Рейвенсвуд, - и, как у многих победителей, у него не было причин поздравлять себя со своей победой”. “ Ну—ну! ” сказал лорд А., чье достоинство несколько смягчилось от выпитого вина. - Я вижу, мне придется подкупить вас, чтобы вы приютили меня. Пойдемте, поклянитесь мне в крепком здравии за последнюю молодую леди, которая ночевала в Волчьей Скале и которой понравились ее покои. Мои кости не такие нежные, как у нее, и я решил занять ее квартиру сегодня ночью, чтобы оценить, насколько жестким может быть ложе, которое может смягчить любовь”.

“ Ваша светлость может выбрать любую епитимью, какую вам заблагорассудится, - сказал Рейвенсвуд, - но уверяю вас, я ожидал бы, что мой старый слуга повесится или бросится с зубчатой стены, если бы ваша светлость навестили его столь неожиданно. Уверяю вас, мы абсолютно и буквально ничем не обеспечены ”.

Но его заявление лишь подтвердило его благородному покровителю его собственное полное безразличие ко всем видам жилья и его решимость увидеть Башню Волчьего утеса. Его предок, по его словам, пировал там, когда вместе с тогдашним лордом Рейвенсвудом участвовал в роковой битве при Флоддене, в которой они оба пали. Оказавшись в таком затруднительном положении, хозяин предложил выехать вперед, чтобы подготовить дело так, как позволяют время и обстоятельства; но маркиз запротестовал, заявив, что его родственник должен составить ему компанию и согласится только на то, чтобы курьер-авангардист доставил низложенному сенешалю Калебу Болдерстоуну неожиданную весть об этом вторжении.

Вскоре после этого хозяин Рейвенсвуда сопровождал маркиза в его экипаже, как тот и предложил; и когда они познакомились поближе в ходе путешествия, его благородный родственник объяснил весьма либеральные взгляды, которых он придерживался, в пользу своего родственника в случае успеха его собственных политических планов. Они касались секретного и в высшей степени важного заморского поручения, которое могло быть поручено только человеку высокого ранга, талантливому и полностью доверенному, и которое, поскольку требовало большого доверия к нанятому посланнику, не могло оказаться для него ни почетным, ни выгодным. Нам нет необходимости вдаваться в природу и цель этого поручения, достаточно сообщить нашим читателям, что обвинение в перспективе было весьма приемлемо для хозяина Рэвенсвуда, который с удовольствием приветствовал надежду выйти из своего нынешнего состояния бедности и бездействия к независимости и достойной деятельности.

Пока он с таким нетерпением выслушивал подробности, которые маркиз теперь счел необходимым доверить ему, гонец, отправленный в башню Волчьего Утеса, вернулся со скромным поручением Калеба Болдерстоуна и заверением, что “все будет в надлежащем порядке, насколько позволит спешка времени, чтобы принять их светлости, как подобает”.

Рейвенсвуд слишком хорошо привык к манере поведения и речей своего сенешаля, чтобы возлагать большие надежды на это самоуверенное заверение. Он знал, что Калеб действовал по принципу испанских генералов в кампании при ... , которые, к большому недоумению принца Оранского, их главнокомандующего, сообщали, что их войска полностью укомплектованы и обладают всем необходимым снаряжением, не считая совместимым со своим достоинством или честью Испании признавать какой-либо недостаток в людях или снаряжении, пока недостаток и того, и другого не обнаруживался неизбежно в день сражения. Соответственно, Рейвенсвуд счел необходимым намекнуть маркизу, что справедливое заверение, которое они только что получили от Калеба, ни в коей мере не гарантирует их от весьма равнодушного приема.

“ Вы несправедливы к себе, хозяин, ” сказал маркиз, “ или хотите приятно удивить меня. Из этого окна я вижу яркий свет в том направлении, где, если я правильно помню, находится Волчий Утес; и, судя по великолепию, которое окружает старая Башня, приготовления к нашему приему должны быть необычными. Я помню, как твой отец обманул меня таким же образом, когда мы отправились в Тауэр на несколько дней поохотиться на соколов, около двадцати лет назад, и все же мы провели время на Волчьей скале так же весело, как могли бы провести время на моем собственном охотничьем участке в Б ... .

“ Боюсь, ваша светлость поймут, что возможности нынешнего владельца развлекать своих друзей сильно ограничены, - сказал Рейвенсвуд. - Вряд ли нужно говорить, что воля остается прежней. Но я, как и ваша светлость, не могу объяснить столь сильный и яркий свет, который сейчас льется над Волчьим Утесом; окон в Башне мало и они узкие, а окна нижнего этажа скрыты от нас стенами двора. Я не могу себе представить, чтобы какое-либо освещение обычной природы могло вызвать такую вспышку света”.


Тайна вскоре разъяснилась, потому что кавалькада почти мгновенно остановилась, и из окна кареты послышался голос Калеба Болдерстоуна, восклицавшего с надломленным от горя и страха голосом: “О, джентльмены! О, мои добрые лорды! О, идите направо! Вулфз-Крэг горит, приют и ха’ — a"богатое убранство снаружи и внутри — a’ прекрасный грайт, картины, гобелены, шитье с иголочки, драпировки и другие украшения — a’ в чистом виде, как будто это не что иное, как каменный торф или такой же грязный горох! Повернитесь направо, джентльмены, умоляю вас; у Лакки Смат-Траша приготовлены кое-какие припасы; но, о, ждите этой ночи и ждите меня, кто доживет до нее!

Рейвенсвуд сначала был ошеломлен этим новым и неожиданным бедствием; но, немного подумав, он выскочил из кареты и, поспешно пожелав своему благородному родственнику спокойной ночи, собрался подниматься на холм к замку, широкое пламя которого теперь отбрасывало высокий столб красного света, мерцавший далеко в сторону моря на набегающих волнах океана.

— Берите лошадь, хозяин, - воскликнул маркиз, сильно тронутый этим дополнительным несчастьем, столь неожиданно свалившимся на его юного протеже, - и дайте мне моего иноходного коня; и поспешите вперед, негодяи, посмотреть, что можно сделать, чтобы спасти мебель или потушить пожар, скачите, негодяи, спасая свои жизни!

Слуги засуетились и начали пришпоривать своих лошадей и призывать Халева показать им дорогу. Но голос этого осторожного сенешаля был слышен сквозь шум: “О, остановитесь, господа, остановитесь — поверните уздечку, ради любви к Милосердию; не добавляйте потери жизней к потере геана уорлда! Тридцать бочек пороха, выгруженных из дюнкеркского "доггера" во времена старого лорда - "в стенах старой башни", — думаю, огонь не может быть далеко от нее. Ради бога, направо, ребята, направо; давайте обойдем холм между нами и опасностью, — парень из—за угла, - станьте на Вулфс-Крэг, бросьте вызов доктору!

Легко предположить, что это известие побудило маркиза и его спутников отправиться по маршруту, предписанному Калебом, увлекая Рейвенсвуда за собой, хотя в этом деле было много такого, чего он никак не мог понять. “ Порох! ” воскликнул он, хватая Калеба, который тщетно пытался вырваться. “ Какой порох? Я никак не могу понять, как какое-либо количество пороха могло оказаться в Волчьей Скале без моего ведома.

- Но я могу, - перебил его шепотом маркиз, - я могу понять это досконально; ради Бога, не задавайте ему сейчас больше вопросов.

“ Ну вот и все, ” сказал Калеб, высвобождаясь из объятий своего хозяина и поправляя платье. - Ваша честь поверит достопочтенному свидетельству его светлости. Его светлость прекрасно помнит, как в тот год, когда умер его, как они называли, король Вилли ...

“ Тише! тише, мой добрый друг! - сказал маркиз. - Я удовлетворю вашего хозяина на этот счет.

- А люди из “Вулфз Хоуп”, - спросил Рейвенсвуд, - никто из них не пришел к вам на помощь до того, как пламя разгорелось так сильно?

“Да, многие из них, негодяи!” - сказал Калеб. - “Но, право, я не торопился впускать их в Башню, где было так много посуды и ценностей”.

— Будь ты проклят, как наглый лжец! — воскликнул Рейвенсвуд в неудержимом гневе. - Там не было ни грамма...

- Да, - сказал дворецкий, самым непочтительным образом повысив голос до такой высоты, что он заглушил голос своего хозяина, - огонь быстро распространился на нас из-за запаса гобеленов и резного тиммера в банкетном зале, и гагары разбежались, как ошпаренные крысы, когда услышали о стрельбе.

- Умоляю вас, - обратился маркиз к Рейвенсвуду, - не задавайте ему больше вопросов.

“ Только один, милорд. Что стало с бедняжкой Мизи?

“Мизи! ” воскликнул Калеб. “ У меня не было времени осмотреться вокруг Мизи; я ручаюсь, что она в Тауэре, ожидая своей ужасной участи”. "Клянусь небом, - сказал Рейвенсвуд, - я всего этого не понимаю! На карту поставлена жизнь верного старого создания; милорд, я больше не потерплю отлагательств; я, по крайней мере, подъеду и посмотрю, действительно ли опасность так неминуема, как притворяется этот старый дурак.

“ Ну что ж, поскольку я живу хлебом насущным, - сказал Калеб, - Майзи жива и невредима. Я видел, как она выходила из замка, прежде чем покинуть его сам. Неужели я собирался забыть старого товарища по службе?

“Что заставило тебя сейчас сказать мне обратное?” - спросил его хозяин.

- Разве я говорил тебе обратное? - сказал Калеб. - Тогда, может быть, мне это приснилось, или эта ужасная ночь изменила мое мнение; но она в безопасности, и в замке нет ни единой живой души, тем лучше для них: они наверняка не в себе.

Хозяин Рэвенсвуда, после того как это заверение было торжественно подтверждено, и несмотря на его крайнее желание стать свидетелем последнего взрыва, который должен был разрушить дотла особняк его предков, позволил тащить себя дальше к деревне Вулфз Хоуп, где не только меняльня, но и дом нашего известного друга бондаря были подготовлены для приема его самого и его благородного гостя с такой щедростью, которая требует некоторого объяснения.

Мы не упомянули в своем месте, что Локхард, выяснив правду о способе, которым Калеб добывал припасы для своего банкета, лорд-хранитель, позабавленный этим инцидентом и желавший в то время угодить Рейвенсвуду, порекомендовал бондаря из ’Вулфз Хоуп“ официальному чиновнику при правительстве, перспектива которого примирила его с потерей дичи. Предпочтение мистера Гердера вызвало приятное удивление старого Калеба, ибо, когда через несколько дней после отъезда своего хозяина он обнаружил, что бондарь из "Вулфз Хоуп" занимает официальное положение при правительстве. будучи совершенно вынужденным по каким—то необходимым делам посетить рыбацкую деревушку и скользнув, как призрак, мимо двери бондаря, опасаясь, что его вызовут дать какой-нибудь отчет о ходе ходатайства в его пользу или, что более вероятно, что обитатели могут упрекнуть его в ложных надеждах, которые он питал по этому поводу, он услышал, как его не без некоторого опасения сразу позвали дискантом, тенором и басом - трио в исполнении голосов миссис Гердер, старой дамы Луп—Дайк и хозяина дома. - "Мистер Калеб! — Мистер Калеб Болдерстоун! Надеюсь, вы встретите банду с сухими губами у нашей двери, и мы будем в большом долгу перед вами?”

Это можно сказать как с иронией, так и всерьез. Калеб предчувствовал худшее, пропустил мимо ушей вышеупомянутую троицу и упрямо двигался дальше, надвинув на брови свою старую касторовую шляпу и опустив глаза в землю, словно пересчитывая камешки, которыми была вымощена грубая тропинка. Но внезапно он обнаружил, что окружен, как величественный торговый корабль в Чреве Гибралтара (надеюсь, дамы простят это брезентовое выражение), тремя алжирскими галерами. “ Будьте добры, проведите нас, мистер Болдерстоун! ” сказала миссис Гердер. “Как ты мог подумать такое о старом и уважаемом друге!” - воскликнула мать.

“И никто не останется, чтобы принять нашу благодарность, - сказал сам бондарь, - и побоится таких, как я, которые редко ее приносят!" Я Искренне надеюсь, что между нами нет ничего дурного, мистер Болдерстоун. Единственный человек, который сказал вам, что я не благодарен за ситуацию с Queen's cooper, позвольте мне ударить его своей едой, вот что ”.

“Мои добрые друзья, мои дорогие друзья, — сказал Калеб, все еще сомневаясь в достоверности происходящего, “ зачем нужна эта церемония? Ане старается услужить своим друзьям, и иногда они преуспевают, а иногда терпят неудачу. Я не хочу, чтобы меня обижали меньше, чем благодарностями; я никогда не мог их вынести ”.

“ Честное слово, мистер Болдерстоун, вы должны были бы пострадать от нескольких моих, - сказал откровенный мастер жезлов и обручей, - если бы у меня была только ваша добрая воля, за которую я мог бы вас поблагодарить: я бы даже поставил гуза и диких двойников на ручей с мешком, чтобы уравновесить этот счет. Гудвил, приятель, - это гейзеновская бочка, в которой нет спиртного; но гудвил подобен бочонку, плотному, круглому и добротному, в котором будет ликер для короля ”.

“Разве вы не слышали о нашем письме, - сказала теща, - в котором наш Джон [Гибби] наверняка становится Куинз бондарем? и мало ли найдется чилда, который когда-либо бил гирда по табу, но подал заявку на это?”

“Слышал ли я?!!” — сказал Калеб, который теперь обнаружил, что ветер усилился, с оттенком крайнего презрения к выраженному сомнению. - “Слышал ли я, кво ше!!!” и, говоря это, он сменил свою неуклюжую, крадущуюся, уворачивающуюся походку на мужественную и властную поступь, поправил треуголку и позволил своему лбу выглянуть из-под нее со всей аристократической гордостью, как солнцу из-за облака.

“Конечно, он не мог не слышать”, - сказала добрая женщина.

“ Да, конечно, это невозможно, но я должен, ” сказал Калеб. “ И тогда я буду первым, кто поцелует тебя, Джо, и пожелаю тебе, Купер, большой радости от твоего избрания, ни в чем не сомневаясь, но ты знаешь, кто твои друзья, которые помогли тебе и МОГУТ помочь тебе. Я подумал, что поначалу это покажется мне немного странным, — добавил Калеб, - просто чтобы посмотреть, на верном ли ты основании; но ты говоришь правду, парень, ты говоришь правду!”

С этими словами он с самым величественным видом поцеловал женщин и с видом безмятежного покровительства подставил свою руку для сердечного пожатия твердой, как рог, ладони мистера Гердера. Получив эту полную и, по мнению Калеба, в высшей степени удовлетворительную информацию, он, как легко поверить, без колебаний принял приглашение на торжественный пир, на который были приглашены не только все знатные люди деревни, но даже сам его давний противник, мистер Дингуолл. На этом празднестве он был, конечно, самым желанным и почетным гостем; и он так хорошо развлекал компанию историями о том, что он мог бы сделать со своим хозяином, его хозяин - с лордом-хранителем, лорд-хранитель - с советом, а совет - с королем [королевой], что, прежде чем компания разошлась (что, действительно, было скорее рано, чем поздно), каждый знатный человек в деревне поднимался на вершину - добивался какого-нибудь идеального положения по веревочной лестнице, которую Калеб представил их воображению. Более того, хитрый дворецкий восстановил в этот момент не только все то влияние, которым он обладал прежде на жителей деревни, когда баронская семья, которой он служил, была самой гордой, но и приобрел еще большее значение. Писатель — сам адвокат, такова жажда повышения — почувствовал силу притяжения и, воспользовавшись случаем, чтобы загнать Калеба в угол, с искренним сожалением заговорил об ухудшающемся здоровье помощника шерифа округа.

“ Превосходный человек, ценнейший человек, мистер Калеб; но, скажу я вам, глупый поступок! мы такие же беспомощные тела, как днем, и просыпаемся утром с петушиным криком; и если он не справится, может быть, найдется кто-нибудь на его место; и если ты сможешь поступить по—моему, я буду благодарен, парень, за то, что ты набит гоуд—аристократами; и слушай, придумай что—нибудь поумнее, пока тебя не продадут, и ”Надежда Волка" будет благосклонно относиться к хозяину Рейвенсвуда, то есть к лорду Рейвенсвуду, да благословит бог его светлость!

Улыбка и сердечное пожатие руки были подходящим ответом на эту увертюру, и Калеб покинул веселую компанию, чтобы не связывать себя какими-либо особыми обещаниями.

“Да будет милостив ко мне Господь, ” сказал Халев, очутившись на свежем воздухе и получив возможность дать волю своему ликованию, которым он был, так сказать, переполнен. “ видел ли когда-нибудь кто-нибудь таких зеленых козлят? Те самые пикко и пасленовые гуси, что вон там, в "Басе", в десять раз разумнее их! Боже, если бы я был лордом-верховным комиссаром в Палате представителей парламента, они не смогли бы наплевать на меня больше; и, по правде говоря, я вряд ли смог бы наплевать на них лучше! Но писатель — ха! ha! ha! — ах, ха! ha! ha! помилуй меня, что я дожил до своих старых дней, чтобы проститься с самим писателем! Клерк шерифа!!! Но у меня есть старый счет, который нужно уладить с карлом; и чтобы загладить вину перед бай-гейнсом, эта должность будет стоить ему столько же времени, сколько если бы он получил ее всерьез, конечно, пока есть видимость, если только Хозяин не научится всему, что делается в этом мире, хотя можно сильно сомневаться, что он этого никогда не сделает ”.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXVI.

Почему горит вон та далекая вершина — зачем стрелять на поражение

Эти угольки, словно звезды, отлитые с небосвода?

Это огненный ливень разрушений, все ужасно гонимые

Из твоего гнезда, которое озаряет тьму Небес.

КЭМПБЕЛЛ.

Обстоятельства, о которых говорится в заключении последней главы, объяснят радушный прием, оказанный маркизу А... и хозяину Рейвенсвуда в деревне Волчья Надежда. На самом деле, как только Калеб объявил о пожаре в башне, вся деревня поднялась на ноги, чтобы поспешить потушить пламя. И хотя этот ревностный приверженец отвлек их пыл, намекнув на внушительное содержимое подземных помещений, проверка лишь направила их усердие в другое русло. Никогда еще не было такого забоя каплунов, жирных гусей и домашней птицы; никогда еще так не варили “пережаренную” ветчину; никогда так не пекли кексы и сладкие булочки, бэнноки "Селкирк", печенье и фалды - деликатесы, малоизвестные нынешнему поколению. Никогда еще в деревне Волчья Надежда не было такого постукивания по бочонкам и такого откупоривания седобородых. Все дома более низкого уровня были распахнуты для приема иждивенцев маркиза, которые, как считалось, явились как предвестники щедрого дождя, который впоследствии должен был оставить сухими остальную Шотландию, чтобы излить свою обильную росу на деревню Вулфз Хоуп под Ламмермуром. Священник потребовал, чтобы почетных гостей поселили в его особняке, поскольку, как считалось, положил глаз на соседний особняк, где хозяин был болен; но мистер Болдерстоун предоставил эту честь бондарю, своей жене и матери жены, которые танцевали от радости из-за предоставленных им таким образом привилегий.

Многочисленные поклоны приветствовали этих благородных гостей настолько хорошим развлечением, насколько лица такого ранга могли предложить таким посетителям; и старая дама, которая раньше жила в замке Рейвенсвуд и знала, как она сказала, обычаи знати, ни в малейшей степени не испытывала недостатка в том, чтобы уладить дела, насколько позволяли обстоятельства, в соответствии с этикетом того времени. Дом бондаря был настолько просторным, что у каждого гостя была отдельная комната отдыха, в которую их проводили со всеми подобающими церемониями, пока на стол подавали обильный ужин.

Как только Рэвенсвуд остался один, он, движимый тысячью чувств, покинул квартиру, дом и деревню и поспешно вернулся по своим следам на вершину холма, который возвышался между деревней и скрывал ее от башни, чтобы увидеть окончательное падение дома его отцов. Несколько праздных мальчишек из деревни из любопытства отправились в том же направлении, первыми став свидетелями прибытия кареты с шестеркой и ее сопровождающими. Когда они один за другим пробегали мимо Мастера, призывая друг друга “Подойти и посмотреть, как старая башня поднимается в лифте, как кожура ингана”, он не мог не почувствовать, что его охватывает негодование. “И это сыновья вассалов моего отца, — сказал он, - людей, обязанных как законом, так и благодарностью следовать по нашим стопам в битвах, пожарах и наводнениях; и теперь разрушение дома их сеньора для них всего лишь праздничное зрелище”.

Эти невыносимые размышления отчасти выразились в язвительности, с которой он воскликнул, почувствовав, что его тянут за плащ: “Чего ты хочешь, собака?”

“Я собака, и к тому же старая собака, - ответил Калеб, потому что именно он получил свободу, - и я получаю собачье жалованье, но это не значит, что я чихаю, потому что я старая собака, чтобы учиться новым трюкам или следовать за новым хозяином”.

Пока он говорил, Рейвенсвуд добрался до гребня холма, с которого был виден Волчий утес; пламя полностью угасло, и, к его великому удивлению, на облаках непосредственно над замком виднелись лишь темно-красные отблески, которые казались отражением углей потухшего костра.

“Это место не могло взорваться, - сказал Мастер. - Мы, должно быть, слышали выстрел: если бы там была четверть того пороха, о котором вы мне говорили, его было бы слышно за двадцать миль”.

- Мне это очень понравилось, - спокойно сказал Болдерстоун.

- Значит, огонь не мог добраться до хранилищ?

“Похоже, что нет”, - ответил Калеб с той же непроницаемой серьезностью.

“Послушай, Калеб, ” сказал его хозяин, “ это становится чересчур для моего терпения. Я должен сам отправиться и проверить, как обстоят дела на Волчьей скале.

- Ваша честь направляется к этим воротам, - твердо сказал Калеб.

- А почему бы и нет? - резко спросил Рейвенсвуд. - Кто или что мне помешает?

- Даже я думаю, - сказал Калеб с той же решимостью.

- Вы, Болдерстоун! - ответил Учитель. - По-моему, вы забываетесь.

“ Но я думаю, что нет, ” сказал Болдерстоун, “ потому что я могу просто рассказать вам о замке с этой точки зрения так же хорошо, как если бы вы были там сами. Только не превращай свой товар в кипу и не выставляй его напоказ ни перед отлученными, ни перед маркизом, когда будете спускаться - до свидания.

“Говори, старый дурак, - ответил его хозяин, - и сразу сообщи мне о лучшем и худшем”.

“Оу, самое лучшее и страшное в том, что башня стоит целой и невредимой, такой же безопасной и пустой, как когда вы ее покидали”.

“ В самом деле! а пожар? ” спросил Рейвенсвуд. - Значит, ни лучинки огня, разве что немного торфа для растопки и, может быть, щепотка спермы в катушке Майзи, - ответил Калеб.

— Но пламя? — спросил Рейвенсвуд. - Широкое пламя, которое можно было увидеть за десять миль, - что послужило причиной этого?

“Привет! это старая поговорка и истина..."

Слабый свет Будет виден далеко в темной ночи.

Пшеничный папоротник и лошадиный литтл, которых я подстрелил во дворе, после того как отослал обратно придурка лакея; и, по правде говоря, в следующий раз, когда вы пришлете или привезете сюда свое тело, пусть они будут вести себя как подобает джентльменам, без всяких слуг-фрименов, вроде этого чилда Локхарда, которые резвились бы и ликовали, и смотрели бы на то, как они ведут хозяйство, дискредитируя семью, и заставляли бы вас проклинать их души, рассказывая все ли одно за другим быстрее, чем я успеваю их сосчитать: Я бы предпочел всерьез поджечь башню и в придачу сжечь ее с головой, иначе я увижу, как семья будет обесчещена подобным образом.

“ Честное слово, я бесконечно признателен тебе за это предложение, Калеб, ” сказал его хозяин, едва сдерживая смех, хотя в то же время и довольно сердитый. “Но порох — есть ли такая вещь в тауэре? Маркиз, похоже, знал об этом”. “Дутыш, ха! ha! ha! — маркиз, ха! ha! ха! ” воскликнул Калеб. — Если бы ваша честь ударили меня по мозгам, я бы рассмеялся, маркиз - надувала губы! Это было там? Да, это было там. Он знал о'т? Уверен! маркиз знал об этом, и это была лучшая игра; потому что, когда я не смог успокоить вашу честь тем, что мог сказать, я все-таки бросил пару слов о стрелке и заставил маркиза взять дело в свои руки.

“Но вы не ответили на мой вопрос, - нетерпеливо сказал Учитель. - как туда попал порошок и где он сейчас?”

“ Да, это случилось там, если хотите знать, - сказал Калеб, загадочно глядя на меня и шепча, “ когда здесь вроде бы начиналось небольшое восстание; и маркиз и ’великие лорды севера’ участвовали в нем, и только отличное ружье и палаш были переправлены из Дюнкерка для дутера. Ох, какой труд нам пришлось проделать, чтобы доставить их в башню под покровом ночи, потому что вы могли подумать, что не всем можно было доверять эту работу котенка. Но если вы не откажетесь поужинать, я расскажу вам об этом, когда вы спуститесь вниз.

- А эти несчастные мальчишки, - сказал Рейвенсвуд, - неужели им доставляет удовольствие сидеть здесь всю ночь и ждать взрыва башни, которая даже не горит?

“ Конечно, нет, если вашей чести угодно, чтобы они держали себя в руках; хотя, ” добавил Калеб, “ это не нанесло бы им ни малейшего ущерба: на следующий день они меньше кричали бы и ночью спали крепче. Но как угодно вашей чести.

Подойдя соответственно к мальчишкам, заполонившим холмы, возле которых они стояли, Калеб авторитетным тоном сообщил им, что их достопочтения лорд Рейвенсвуд и маркиз А. отдали приказ не взрывать башню до полудня следующего дня. Услышав это утешительное заверение, мальчики разошлись. Один или двое, однако, последовали за Калебом за дополнительной информацией, особенно мальчишка, которого он обманул, когда исполнял обязанности предателя, который кричал: “Мистер Болдерстоун! — Мистер Болдерстоун! значит, замок угасает, как мужество старой жены?

“ Разумеется, это так, каллант, - сказал дворецкий. - Неужели вы думаете, что замок такого великого лорда, как лорд Рейвенсвуд, будет продолжать пустовать, а он все еще будет стоять и смотреть на происходящее? Да, это правильно, - продолжал Калеб, отбрасывая потрепанную страницу и приближаясь к своему Хозяину, - воспитывать отлученных от груди детей, как говорит мудрец, так, как они должны поступать, и, в конце концов, учить их уважению к старшим.

- Но за все это время, Калеб, ты так и не сказал мне, что стало с оружием и порохом, - сказал Рейвенсвуд.

“Ну, что касается рук, - сказал Калеб, - они были точно такими же, как у ребенка”

рифма —

Кто-то бежал на восток, а кто-то - на запад,

И некоторые отправились в гнездо зоба.

А что касается дутья, то я менял его, при случае, у шкиперов голландских люггеров и французских судов на джин и бренди, и его подают в нашем заведении раз в год — неплохой обмен между тем, что веселит душу человека, и тем, что очищает ее от загрязнений; к тому же, я храню несколько фунтов этого для вашей продажи, когда вы хотите получить удовольствие от стрельбы: хотя в эти последние дни я вряд ли нашел бы другой причал, где можно достать дутья. для вашего удовольствия. И теперь, когда ваш гнев поутих, сэр, неужели мы не справились со мной и не привели вас в порядок гораздо лучше, чем вы могли бы быть там, в ваших старых развалинах, как обстоит дело с нами сейчас? жаль только мэра!”

- Возможно, ты и прав, Калеб, но, прежде чем сжечь мой замок, в шутку или всерьез, - сказал Рейвенсвуд, - я думаю, что имел право быть посвященным в тайну.

“Как вам не стыдно, ваша честь!” - ответил Калеб. - “Такому старому карлу, как я, вполне пристало рассказывать об этом лису ради чести семьи, но это не подобает продавать вашей чести; кроме того, молодые люди неразумны: они не могут разобраться в сути мелкого вымысла. Теперь этот пожар — что это будет за пожар, если я сожгу старую конюшню, чтобы сделать это более осуществимым, — этот пожар, кроме того, это будет предлог для того, чтобы попросить все, что нам нужно, в деревне или в гавани, — этот пожар уладит многие дела на честной основе для репутации семьи, что стоило мне ежедневных разговоров о двадцати лире с несколькими праздными парнями и королевами, и, что самое страшное, без завоевания доверия. “Это было действительно тяжело, Калеб; но я не понимаю, как этот пожар может помочь твоей правдивости или твоему кредиту”.

“Ну вот и все?” - спросил Калеб. - “Разве я не говорил, что у молодых людей неопытные суждения? Как это могло помочь мне, куота? Это будет достойным извинением за честь семьи на ближайшие двадцать лет, если им правильно руководствоваться. ‘Где семейные фотографии?’ - спрашивает вмешивающийся орган. ‘Большой костер на Волчьей скале’, - отвечаю я. "Где фамильная тарелка?’ - спрашивает другой. ‘Великий пожар, - говорю я. ‘ Кто должен был думать о тарелке, когда жизнь и здоровье были в опасности?’ ‘Где гардероб и постельное белье? — где гобелены и предметы декора? — парадные кровати, твилты, одеяла и тесторы, наперники и расшитый уорк?’ ‘ Огонь— огонь— огонь. Хорошо разводи огонь, и он сослужит тебе службу в том, что у тебя должно быть и чего нет; и, в некотором роде, хорошее оправдание лучше, чем сами вещи; ибо они могут трескаться, изнашиваться и сгорать со временем, тогда как хороший подарок, при разумном и достойном обращении, может сослужить хорошую службу дворянину и его семье, лорд кенз хоу лэнг!”

Рейвенсвуд был слишком хорошо знаком с упорством и мнением о себе своего дворецкого, чтобы продолжать спорить с ним по этому поводу. Поэтому, предоставив Калебу наслаждаться собственной удачливой изобретательностью, он вернулся в деревню, где застал маркиза и добрых женщин из особняка в некотором беспокойстве — первых из-за его отсутствия, других из-за дискредитации их кулинарии из-за задержки ужина. Теперь все успокоились и с удовольствием услышали, что пожар в замке потух сам по себе, не добравшись до хранилищ, и это была единственная информация, которую Рейвенсвуд счел уместным сообщить публично относительно случая со стратегией своего дворецкого.

Они сели за превосходный ужин. Никакое приглашение не могло заставить мистера и миссис Гердер, даже в их собственном доме, сесть за стол с гостями такого высокого ранга. Они остались стоять в квартире и вели себя как почтительные и внимательные слуги компании. Таковы были нравы того времени. Пожилая дама, уверенная в себе благодаря своему возрасту и связям с семьей Рейвенсвуд, была менее скрупулезно церемонна. Она играла смешанную роль между хозяйкой постоялого двора и хозяйкой частного дома, которая принимает гостей выше своего уровня. Она рекомендовала и даже настаивала на том, что считала лучшим, и ее саму легко уговорили принять умеренную долю хорошего настроения, чтобы подбодрить своих гостей собственным примером. Часто она прерывала себя, чтобы выразить сожаление по поводу того, что “милорд ничего не ел; что хозяин поджаривал голый кусок мяса; что, конечно, там не было ничего, достойного их почестей; что лорд Аллан, упокой его душу, любил ”надутый гузе" и говорил, что это по-латыни означает "глоток бренди"; что бренди доставлялось напрямую из Франции; ибо, несмотря на английские законы и калибры, бригады "Волчья надежда" не забыли ворота Дюнкерка".

Здесь бондарь ткнул локтем свою тещу, что обеспечило ему следующее особое внимание к ходу ее речи:

“Тебе незачем закрывать ворота, Джон [Гибби], - продолжала пожилая леди. - Никто не говорит, что ТЫ знаешь, откуда берется бренди; и тебе не подобает этого делать, а ты кувшин королевы; и что значит, - продолжала она, обращаясь к лорду Рейвенсвуду, - для короля, королевы или кайзера, когда старая жена вроде меня покупает себе чихуахуа с маринадом или драповое бренди, чтобы взбодриться?”

Избавившись таким образом от своего предполагаемого ложного шага, дама Луп-Дайк в течение оставшегося вечера с большим оживлением и при очень незначительной помощи своих гостей снабжала их средствами, необходимыми для поддержания беседы, пока, отказавшись от дальнейшего распространения бокалов, ее гости не попросили у нее разрешения удалиться в свои апартаменты.

Маркиз занимал покои на возвышении, которые в каждом доме выше простого коттеджа считались священными для таких торжественных случаев, как нынешний. Современная отделка штукатуркой тогда была неизвестна, и гобелены украшали только дома знати и высшего дворянства. Таким образом, бондарь, который был человеком не только состоятельным, но и с некоторым тщеславием, подражал моде, соблюдаемой мелкими землевладельцами и духовенством, которые обычно украшали свои парадные покои портьерами из чего-то вроде тисненой кожи, произведенной в Нидерландах, украшенными деревьями и животными, выполненными в медной фольге, и множеством содержательных моральных изречений, которые, хотя и были написаны на нижнеголландском, на практике соблюдались, пожалуй, с таким же вниманием, как если бы были написаны жирным шотландским шрифтом. Все это имело несколько мрачный вид; но огонь, сложенный из старых поленьев из бочки со смолой, весело пылал в камине; кровать была застелена самым свежим и ослепительно белым бельем, которым никогда прежде не пользовались и, возможно, никогда бы не воспользовались вообще, если бы не этот торжественный случай. Рядом с туалетом стояло старомодное зеркало в изящной раме - часть рассеянного убранства соседнего замка. По бокам от него стояла бутылка флорентийского вина с длинным горлышком, рядом с которой стоял почти такой же высокий бокал, напоминающий по форме тот, который Тенирс обычно вкладывает в руки своему собственному портрету, когда рисует себя участвующим в празднествах сельской деревни. В противовес этим иностранным стражам по другую сторону зеркала стояли на страже два дюжих стража шотландского происхождения; кувшин двойного эля, вмещавший пинту шотландского виски, и куэйг, или бик, из слоновой кости и черного дерева, отделанный серебром, работа собственных рук Джона Гердера и гордость его сердца. Помимо этих средств от жажды, там была хорошая еда - каравай или сладкий пирог; так что с такими вспомогательными средствами квартира, казалось, могла выдержать двух- или трехдневную осаду.

Остается только сказать, что камердинер маркиза присутствовал при этом, демонстрируя парчовую ночную рубашку своего хозяина и богато расшитую бархатную шапочку, подбитую брюссельскими кружевами, на огромном кожаном кресле, повернутом так, чтобы иметь полное преимущество перед уютным камином, о котором мы уже упоминали. Поэтому мы обрекаем этого выдающегося человека на ночной покой, надеясь, что он воспользовался обширными приготовлениями, сделанными для его размещения, — приготовлениями, которые мы подробно упомянули как иллюстрацию древних шотландских нравов.

Нет необходимости столь же подробно описывать спальню хозяина Рейвенсвуда, которую обычно занимали сами хозяин и его жена. Он был удобно обтянут чем-то вроде камвольной ткани теплого цвета, произведенной в Шотландии, по структуре приближающейся к тому, что сейчас называется шеллоном. Эту спальню украшала потрясающая картина самого Джона [Гибби] Гердера, написанная умирающим от голода французом, который Бог знает как и почему добрался из Флашинга или Дюнкерка в Вулфз-Хоуп на контрабандистском "доггере". Черты лица действительно были чертами упрямого, самоуверенного, но разумного ремесленника, но месье ухитрился придать взгляду и манерам французское изящество, настолько несовместимое с упрямой серьезностью оригинала, что невозможно было смотреть на это без смеха. Джон и его семья, однако, немало возмутились этим портретом и подверглись соответствующему порицанию со стороны соседей, которые заявили, что бондарь, позируя для такого же портрета и, более того, осмеливаясь повесить его в своей спальне, превысил свои привилегии самого богатого человека деревни; он сразу же переступил границы своего собственного ранга и посягнул на права высших чинов; и, в конце концов, был виновен в чрезмерном проявлении тщеславия и самонадеянности. Уважение к памяти моего покойного друга, мистера Ричарда Тинто, вынудило меня остановиться на этом вопросе довольно подробно; но я избавлю читателя от его пространных, хотя и любопытных наблюдений, как о характере французской школы, так и о состоянии живописи в Шотландии в начале 18 века.

Другие приготовления в спальных покоях Мастера были аналогичны приготовлениям в покоях помоста.

В обычный для того времени ранний час маркиз А. и его родственник приготовились продолжить свое путешествие. Этого нельзя было сделать без обильного завтрака, на котором холодное и горячее мясо, овсяная каша, вино и крепкие напитки, а также молоко, разнообразное в зависимости от всевозможных способов приготовления, демонстрировали то же желание оказать честь своим гостям, что и гостеприимные хозяева особняка накануне вечером. Вся суета подготовки к отъезду теперь звучала через Wolf's Hope. Были оплата счетов, пожатие рук, седлание лошадей, запрягание экипажей и раздача денег на выпивку. Маркиз оставил большой кусок для удовлетворения потребностей семьи Джона Гердера, который он, упомянутый Джон, в течение некоторого времени был склонен использовать для своих собственных нужд; Дингуолл, автор письма, заверил его, что он был прав в этом, поскольку именно он оплачивал те расходы, которые были причиной удовлетворения. Но, несмотря на это законное право, Джон не мог найти в себе сил омрачить великолепие своего недавнего гостеприимства, требуя чего-либо в виде чаевых. Он лишь заверил своих слуг, что будет считать их чертовски неблагодарной сворой, если они купят бутылку бренди где-нибудь еще, кроме как в его собственных магазинах; и поскольку деньги на выпивку, скорее всего, пойдут по своему законному назначению, он утешал себя тем, что таким образом пожертвование маркиза, без какого-либо ущерба репутации, в конечном счете перейдет в его исключительное владение.

Пока готовились к отъезду, Рейвенсвуд покорил сердце своего старого дворецкого Блайта, сообщив ему, однако осторожно (поскольку он знал пылкость воображения Калеба), о вероятных переменах, которые вот-вот произойдут в его судьбе. В то же время он передал Болдерстоуну большую часть своих скудных средств с заверением, которое был вынужден повторять неоднократно, что у него самого есть достаточные запасы на определенную перспективу. Поэтому он приказал Калебу, поскольку ценил его благосклонность, воздерживаться от любых дальнейших посягательств на обитателей Волчьей Надежды, их погреба, птичьи дворы и вообще все имущество. Старый слуга подчинился этому запрету с большей готовностью, чем ожидал его хозяин.

“Несомненно, - сказал он, - было позором, дискредитацией и грехом для чистокровных созданий Гарри, когда семья оказалась в обстоятельствах, позволяющих достойно жить по своим средствам; и, возможно, было бы разумно, - добавил он, - во всяком случае, дать им передышку, чтобы их легче было привлекать к участию в будущих выступлениях его чести”.

Уладив этот вопрос и сердечно попрощавшись со своим старым слугой, Хозяин присоединился к своему благородному родственнику, который теперь был готов сесть в свою карету. Две хозяйки, старая и молодая, получив в качестве любезного приветствия по поцелую от каждого из своих знатных гостей, стояли, жеманясь, у дверей своего дома, когда карета, запряженная шестеркой, сопровождаемая вереницей грохочущих всадников, выехала из деревни. Джон Гердер тоже стоял на пороге, то поглядывая на свою почетную правую руку, которую так недавно пожимали маркиз и лорд, то окидывая взглядом интерьер своего особняка, демонстрировавший весь беспорядок последнего кутежа, словно уравновешивая достигнутое им отличие расходами на развлечения.

Наконец он разомкнул свои оракульские челюсти. “Пусть каждый мужчина и женщина здесь займутся своим делом, как будто в этом мире нет никого, кто был бы маркизом или хозяином, герцогом или дрейком, лэрдом или лордом. Пусть дом подрумянится, ломтики мяса отложат в сторону, и если есть что-то совершенно несъедобное, пусть это передадут местным жителям; и, как мать и жена, я хочу только умолять вас, что вы никогда не скажете мне ни единого слова, хорошего или плохого, об этой чепуховой войне, но оставьте свои замечания по этому поводу при своих продавцах и друзьях, потому что моя голова и так уже почти навозная.”

Поскольку власть Джона была относительно абсолютной, все вернулись к своим обычным занятиям, предоставив ему строить воздушные замки, если у него было желание, на благосклонности двора, которую он приобрел, расходуя свое мирское состояние.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXVII.

Да ведь теперь я держу даму Фортуну за Челку,

И если она ускользнет из моих рук, вина будет на мне;

Тот , кто столкнулся с суровыми невзгодами

Лучше всех знает направление своего движения при благоприятном бризе.

Старая пьеса.

НАШИ путешественники добрались до Эдинбурга без дальнейших приключений, и хозяин Рейвенсвуда, как и было условлено ранее, поселился у своего благородного друга.

Тем временем разразился ожидаемый политический кризис, и партия тори добилась в Шотландии, как и в Англии, при королеве Анне недолгого господства, причину и следствия которого не наше дело прослеживать. Достаточно сказать, что это повлияло на различные политические партии в зависимости от характера их принципов. В Англии многие представители партии Высшей Церкви во главе с Харли, впоследствии графом Оксфордским, делали вид, что отделяют свои принципы от принципов якобитов, и по этой причине получили название "причудливых". Партия шотландской Высшей Церкви, напротив, или, как они себя называли, Кавалеры, были более последовательны, если не столь осмотрительны, в своей политике и рассматривали все происходящие сейчас изменения как подготовку к призванию на трон после кончины королевы ее брата шевалье де Сент-Джордж. Те, кто пострадал на его службе, теперь питали самые необоснованные надежды не только на возмещение ущерба, но и на месть своим политическим противникам; в то время как семьи, приверженные интересам вигов, не видели перед собой ничего, кроме возобновления лишений, которым они подверглись во время правления Карла Второго и его брата, и возмездия за конфискации, которым подверглись якобиты во время правления короля Вильгельма.

Но наиболее встревоженным изменением системы был тот благоразумный круг лиц, некоторые из которых присутствуют во всех правительствах, но которых в тот период было предостаточно в провинциальной администрации, подобной шотландской, и которые являются тем, кого Кромвель называл официантами Провидения, или, другими словами, единомышленниками партии, стоящей выше всех. Многие из них поспешили зачитать свое отречение маркизу А ... ; и, поскольку было легко заметить, что он проявлял глубокий интерес к делам своего родственника, хозяина Рейвенсвуда, они первыми предложили меры по возвращению по крайней мере части его имущества и кровному восстановлению его против захватчика его отца.

Старый лорд Тернтиппет утверждал, что был одним из самых озабоченных успехом этих мер; ибо “ему до глубины души было обидно, “ сказал он, - видеть, что такой храбрый молодой джентльмен, старого и несомненного благородства, и, что еще хуже, близкий родственник маркиза А., человека, которого, ” он поклялся, “ он почитал больше всех на свете, довел до столь суровой смерти. В качестве ”своеобразного подарка“, как он сказал, ”и чтобы внести какой-нибудь вклад в восстановление нашего старого дома", упомянутый Мошенник прислал три семейные фотографии без рамок и шесть стульев с высокими спинками, с подушками из индейки ручной работы, на которых был вышит герб Рейвенсвудов, не взяв ни пенни ни из основной суммы, ни из процентов, в которые они ему обошлись, когда он купил их шестнадцать лет назад на распродаже мебели в квартире лорда Рейвенсвуда в Кэнонгейте.

К гораздо большему разочарованию лорда Тернтиппета, чем к его удивлению, хотя он делал вид, что испытывает больше чувств к последнему, чем к первому, маркиз принял свой подарок очень сухо и заметил, что возмещение его светлости, если он ожидает, что оно будет получено хозяином Рейвенсвуда и его друзьями, должно включать довольно большую ферму, которую, будучи заложенной Тернтиппету за весьма незначительную сумму, он ухитрился во время неразберихи в семейных делах приобрести в свое полное владение с помощью средств, хорошо известных юристам того периода. собственность.

Старый лорд, отбывающий срок службы, сильно поморщился от такого требования, вознося Богу молитвы, что он не видит повода для немедленного вступления юноши во владение землей, поскольку теперь он, несомненно, вернет большую часть своего состояния сэру Уильяму Эштону, чему он был готов способствовать всеми доступными ему средствами, что было справедливо и разумно; и, наконец, заявив, что он готов передать землю молодому джентльмену после его естественной кончины.

Но все эти отговорки ни к чему не привели, и он был вынужден изъять имущество, получив обратно сумму, на которую оно было заложено. Не имея другого способа заключить мир с высшими силами, он вернулся домой опечаленный и недовольный, жалуясь своим приближенным, “Что каждое изменение в государстве до сих пор приносило ему какую-то незначительную пользу в его спокойных делах; но что настоящее повлияло на это! — это стоило ему одного из лучших перьев в его крыле”.

Аналогичными мерами угрожали другим, кто нажился на крушении состояния Рейвенсвудов; и сэру Уильяму Эштону, в частности, угрожали апелляцией в Палату пэров, суд справедливости, против судебных приговоров, вынесенных на основании строгого соблюдения буквы закона, в соответствии с которым он владел замком и баронством Рейвенсвуд. Однако Хозяин, как ради Люси, так и из-за оказанного ему гостеприимства, чувствовал необходимость вести себя с ним предельно откровенно. Он написал покойному лорду-хранителю, поскольку тот больше не занимал эту должность, откровенно сообщив о существовавшей между ним и мисс Эштон помолвке, прося его разрешения на их союз и заверяя его в своей готовности урегулировать все вопросы между ними на такой основе, которую сам сэр Уильям сочтет благоприятной.

Тому же посыльному было поручено передать письмо леди Эштон, в котором он осуждал любой повод для неудовольствия, который Хозяин мог непреднамеренно причинить ей, подробно рассказывал о своей привязанности к мисс Эштон и о том, как долго она длилась, и заклинал леди, как Дугласов по натуре, так и по имени, великодушно забыть древние предрассудки и недопонимание и поверить, что семья приобрела друга, а она сама - почтительного и преданного покорного слугу, в том, кто подписался “Эдгар, хозяин Рейвенсвуда”. Третье письмо Рейвенсвуд адресовал Люси, и посыльному было поручено найти какой-нибудь секретный и надежный способ доставить его в ее собственные руки. В нем содержались самые решительные заверения в неизменной привязанности и подробно рассказывалось о приближающейся перемене в судьбе писателя, которая была ценна главным образом тем, что способствовала устранению препятствий на пути их союза. Он рассказал о шагах, которые предпринял, чтобы преодолеть предрассудки ее родителей, и особенно ее матери, и выразил надежду, что они окажутся эффективными. Если нет, он все еще надеялся, что его отсутствие в Шотландии с важной и почетной миссией даст время развеяться предрассудкам; в то же время он надеялся и верил, что постоянство мисс Эштон, на которое он безоговорочно полагался, сведет на нет любые усилия, которые могут быть предприняты, чтобы отвлечь ее внимание. Там было еще много такого, что, каким бы интересным оно ни было для самих влюбленных, не представляло для читателя ни интереса, ни информации. На каждое из этих трех писем Хозяин Рейвенсвуда получил ответ, но разными способами и, конечно, в самых разных стилях.

Леди Эштон ответила на его письмо с его собственным посыльным, которому не разрешили оставаться в Рейвенсвуде ни минутой дольше, чем она была занята написанием этих строк.

“В дар мистеру Рейвенсвуду из Волчьего Утеса — Вот это:

“СЭР, НЕИЗВЕСТНО:

“Я получил письмо, подписанное ‘Эдгар, хозяин Рейвенсвуда’, относительно автора которого я не уверен, поскольку почести этой семьи были утрачены за государственную измену в лице Аллана, покойного лорда Рейвенсвуда. Сэр, если вам случится быть тем человеком, который сам подписывается под этим, то, пожалуйста, знайте, что я заявляю о полном родительском праве на мисс Люси Эштон, которым я безвозвратно распорядился в пользу достойного человека. И, сэр, если бы это было иначе, я бы не стал слушать предложение от вас или кого-либо из вашей палаты, видя, что их рука была неизменно поднята против свободы подданных и неприкосновенности Божьей церкви. Сэр, это не мимолетный проблеск процветания, который может изменить мое неизменное мнение на этот счет, поскольку до сих пор мне выпадал жребий, подобно святому Давиду, видеть нечестивых великими в силе и цветущими, как зеленый лавр; тем не менее я прошел, а их не было, и место их больше не знало их. Желая, чтобы вы приняли все это близко к сердцу, ради вашего же блага, насколько это может вас касаться, я молю вас больше не обращать внимания на ту, кто желает оставаться вашей неизвестной служанкой,

“МАРГАРЕТ ДУГЛАС,

-иначе ЭШТОН.

Примерно через два дня после того, как он получил это весьма неудовлетворительное послание, хозяин Рейвенсвуда, прогуливаясь по Главной улице Эдинбурга, был сбит с толку человеком, в котором, когда мужчина снял шляпу, чтобы извиниться, он узнал Локхарда, доверенного слугу сэра Уильяма Эштона. Мужчина поклонился, сунул ему в руку письмо и исчез. В пакете лежали четыре исписанных мелким почерком фолианта, из которых, однако, как это иногда случается с сочинениями великих юристов, мало что удалось извлечь, за исключением того, что автор оказался в весьма затруднительном положении.

Сэр Уильям пространно говорил о своей высокой ценности и уважении к своему дорогому молодому другу, хозяину Рейвенсвуда, и о своей чрезвычайно высокой ценности и уважении к маркизу А. ... , своему очень дорогому старому другу; он выразил надежду, что любые меры, которые они могли бы принять, в которых он был заинтересован, будут осуществляться с должным учетом святости декретов и судебных решений, вынесенных in foro contentioso; протестуя перед людьми и ангелами, что если закон Шотландии, провозглашенный ее верховными судами, будет отменен в английской палате лордов, закон Шотландии будет отменен. зло, которое таким образом возникло бы для общества, нанесло бы ему в сердце большую рану, чем любой ущерб, который он мог бы понести сам в результате таких незаконных действий. Он преуспевал в великодушии и прощении взаимных обид, а также намекал на изменчивость человеческих отношений - всегда излюбленные темы для более слабой стороны в политике. Он трогательно сетовал и мягко порицал поспешность, с которой его лишили должности лорда-хранителя, которую его опыт позволил ему использовать с некоторой пользой для общества, даже не дав ему возможности объяснить, насколько его собственные взгляды на общую политику могут существенно отличаться от тех, кто сейчас находится у власти. Он был убежден, что маркиз А. имел такие же искренние намерения по отношению к обществу, как и он сам или любой другой человек; и если бы на совещании они смогли договориться о мерах, с помощью которых это должно было быть реализовано, его опыт и его заинтересованность пошли бы на поддержку нынешней администрации. О помолвке Рейвенсвуда и его дочери он говорил сухо и сбивчиво. Он сожалел о таком преждевременном шаге, как помолвка молодых людей, и призвал Учителя вспомнить, что он никогда не поощрял этого; и заметил, что как промежуточная сделка и без согласия естественных опекунов его дочери помолвка была неуместной и недействительной по закону. Эта поспешная мера, добавил он, произвела очень дурное впечатление на леди Эштон, от которого в настоящее время невозможно избавиться. Ее сын, полковник Дуглас Эштон, в полной мере разделял ее предрассудки, и для сэра Уильяма было невозможно избрать путь, неугодный им, без фатального и непримиримого разрыва в своей семье, о чем в настоящее время не стоило думать. Он надеялся, что время, великий лекарь, все исправит.

В постскриптуме сэр Уильям сказал кое-что более недвусмысленное, что, по-видимому, намекало на то, что вместо того, чтобы закон Шотландии нанес ему серьезную рану в бок путем отмены решения ее верховных судов по делу баронства Рейвенсвуд, путем вмешательства того, что он со всей покорностью должен называть иностранным апелляционным судом, он сам во внесудебном порядке согласился бы на значительные жертвы.

От Люси Эштон каким-то неизвестным способом Мастер получил следующие строки: “Я получила ваши, но это было сопряжено с величайшим риском; не пытайтесь писать снова до лучших времен. Я очень огорчен, но я буду верен своему слову, пока мне позволено руководствоваться разумом. То, что вы счастливы и преуспеваете, является некоторым утешением, а мое положение требует всего этого ”. Записка была подписана “Лос-Анджелес”

Это письмо наполнило Рейвенсвуда сильнейшей тревогой. Он предпринял множество попыток, несмотря на ее запрет, передать письма мисс Эштон и даже добиться встречи; но его планы были расстроены, и он испытал лишь огорчение, узнав, что были приняты тщательные меры предосторожности, чтобы предотвратить возможность их переписки. Учитель был тем более огорчен этими обстоятельствами, что стало невозможно откладывать его отъезд из Шотландии для выполнения важной миссии, которая была ему доверена. Перед своим отъездом он передал письмо сэра Уильяма Эштона в руки маркиза А., который с улыбкой заметил, что благодатный день сэра Уильяма миновал и что теперь ему предстоит узнать, по какую сторону изгороди выглянуло солнце. Рейвенсвуд с величайшим трудом добился от маркиза обещания, что он поставит под угрозу работу парламента при условии, что сэр Уильям будет склонен согласиться на союз между ним и Люси Эштон.

- Вряд ли я согласился бы, - сказал маркиз, - на то, чтобы вы таким образом отказались от своего первородства, если бы не был совершенно уверен, что леди Эштон, или леди Дуглас, или как там она себя называет, будет, как говорят шотландцы, на троих и что ее муж не посмеет ей перечить.

“Но все же, - сказал Учитель, - я надеюсь, что ваша светлость сочтет мое обязательство священным”.

- Поверьте моему честному слову, - сказал маркиз, - я был бы другом даже в ваших безумствах; и, высказав вам СВОЕ мнение, я постараюсь, при случае, поступить с вами так, как вы считаете нужным.

Хозяину Рейвенсвуда оставалось только поблагодарить своего щедрого родственника и покровителя и предоставить ему полную власть действовать во всех его делах. Он отбыл из Шотландии со своей миссией, которая, как предполагалось, могла задержать его на континенте на несколько месяцев.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXVIII.

Ухаживали ли когда-нибудь за женщиной в подобном настроении?

Была ли когда-нибудь женщина в таком настроении?

Она будет у меня.

Ричард III.

С момента отъезда магистра Рэвенсвуда на континент прошло двенадцать месяцев, и, хотя его возвращения в Шотландию ожидали в гораздо более сжатые сроки, дела его миссии или, согласно распространенному мнению, другие дела личного характера все еще задерживали его за границей. Между тем, об изменившемся положении дел в семье сэра Уильяма Эштона можно судить по следующему разговору, который состоялся между Баклоу и его доверенным другом по выпивке и иждивенцем, известным капитаном Крейгенгельтом. Они сидели по обе стороны огромного, похожего на гробницу камина из свободного камня в низком холле в Гирнингтоне. В камине весело пылал огонь; на круглом дубовом столике, стоявшем между ними, стояла бутылка превосходного кларета, два бокала для руммера и другие приятные напитки; и все же, несмотря на все эти приспособления и средства в придачу, выражение лица патрона было недоверчивым и неудовлетворенным, в то время как изобретательность его подопечного была усилена, чтобы отразить то, чего он больше всего боялся, - приступ, как он называл это, угрюмости со стороны его покровителя. После долгой паузы, прерванной только "татуировкой дьявола", которую Бакло продолжал колотить носком ботинка по камину, Крейгенгельт наконец отважился нарушить молчание. “Пусть я буду вдвойне недоволен, - сказал он, - если когда-либо в своей жизни видел, чтобы мужчина меньше походил на жениха! Вырежьте меня из перьев, если у вас больше нет вида человека, приговоренного к повешению!”

- Сердечно благодарю за комплимент, - ответил Баклоу. - Но я полагаю, вы думаете о затруднительном положении, в которое, скорее всего, попали вы сами; и скажите на милость, капитан Крейгенгельт, если вашей милости угодно, почему я должен выглядеть веселым, когда я печален, и притом чертовски печальным?

“И это меня раздражает”, - сказал Крейгенгельт. “Вот этот матч, лучший во всей стране, о котором мы так беспокоились, вот-вот завершится, а ты угрюм, как медведь, потерявший своих детенышей”.

- Не знаю, - упрямо ответил Лэрд, - пришел бы я к такому выводу или нет, если бы не то, что я слишком далеко продвинулся вперед, чтобы отступать.

“Отскочите назад!” - воскликнул Крейгенгельт с хорошо наигранным изумлением. - “Это было бы игрой в оборону со свидетелем! Отскочите назад! А что, разве состояние девушки не...

- К юной леди, пожалуйста, - перебил его Хейстон.

“ Ну—ну, я не хотел проявить неуважение. А голос мисс Эштон не будет весить больше, чем голос кого-либо в Лотиане?

- Согласен, - ответил Баклоу, - но мне нет дела ни до гроша за то, чтобы она жила дальше; у меня достаточно своих денег.

“А мать, которая любит тебя, как собственного ребенка?”

- Полагаю, лучше, чем некоторые из ее детей, - сказал Баклоу, - иначе в этом вопросе было бы мало любви.

- А полковник Шолто Дуглас Эштон, который желает этого брака превыше всего на свете?

“Потому что, - сказал Баклоу, - он рассчитывает управлять графством ... в моих интересах”.

- А отец, который так же заинтересован в завершении матча, как я когда-либо стремился выиграть главный турнир?

- Да, - сказал Баклоу в той же пренебрежительной манере, - политика сэра Уильяма заключается в том, чтобы найти следующую лучшую партию, поскольку он не может обменять своего ребенка на спасение огромного поместья Рейвенсвуд, которое английская палата лордов собирается вырвать у него из лап.

“ Что вы скажете о самой юной леди? - спросил Крейгенгельт. - О самой прекрасной молодой женщине во всей Шотландии, о той, которую вы так любили, когда она сердилась, а теперь она соглашается жениться на вас и отказывается от своей помолвки с Рейвенсвудом, вы готовы подшутить. Я должен сказать, что в тебе сидит дьявол, когда ты не знаешь, чего бы ты хотел и чего бы ты хотел”.

- Я объясню вам, что я имею в виду, в двух словах, - ответил Баклоу, вставая и заходив по комнате. - Я хочу знать, что, черт возьми, послужило причиной того, что мисс Эштон так внезапно изменила свое мнение?

“А о чем вам беспокоиться, - спросил Крейгенгельт, - если изменение в вашу пользу?”

“ Я скажу вам, в чем дело, ” возразил его покровитель. “ Я никогда не был знаком с подобными прекрасными дамами и полагаю, что они могут быть капризны, как дьявол; но в перемене мисс Эштон есть что-то дьявольское, слишком внезапное и слишком серьезное для простого ее порыва. Клянусь, леди Эштон понимает все механизмы для взлома человеческого разума, и их столько же, сколько пушечных долот, мартингалов и кавессонов для молодых жеребят.

“А если бы это было не так, - сказал Крейгенгельт, - то как, черт возьми, мы вообще смогли бы привлечь их к тренировкам?”

“ И это тоже правда, ” сказал Баклоу, приостанавливая свое шествие по столовой и облокачиваясь на спинку стула. “И, кроме того, Рейвенсвуд все еще стоит у нас на пути, ты думаешь, он откажется от помолвки Люси?”

“Конечно, он согласится, - ответил Крейгенгельт. - Какая ему польза от отказа, если он хочет жениться на другой женщине, а она - на другом мужчине?”

- И вы серьезно верите, - спросил Баклоу, - что он собирается жениться на иностранке, о которой мы слышали?

“Вы сами слышали, - ответил Крейгенгельт, - что сказал об этом капитан Вестенхо и о том, как тщательно готовились к их блаженной свадьбе”.

“ Капитан Вестенхо, - ответил Баклоу, “ слишком похож на вас, Крейги, чтобы стать тем, кого сэр Уильям назвал бы ‘знаменитым свидетелем’. Он много пьет, много играет, много ругается матом и, я подозреваю, может вдобавок немного солгать и схитрить; полезные качества, Крейги, если их сохранить в надлежащей сфере, но в них слишком много от флибустьера, чтобы стать фигурой в суде с доказательствами.

“Ну, тогда, - сказал Крейгенгельт, - поверите ли вы полковнику Дугласу Эштону, который слышал, как маркиз А... говорил в общественном кругу, но не знал, что находится в пределах слышимости, что его родственник придумал для себя что-то получше, чем отдать землю своего отца за бледнощекую дочь сломленного фанатика, и что Баклоу был рад надеть подбитые ботинки Рейвенсвуда”.

“ Клянусь небесами, он так и сказал! ” воскликнул Баклоу, впадая в один из тех неконтролируемых припадков страсти, которым он был подвержен по своей природе. “ Если бы я услышал его, я бы вырвал ему язык из горла на глазах у всех его приспешников и горских хулиганов в придачу. Почему Эштон не проткнул ему тело?

“Разрази меня гром, если я знаю”, - сказал Капитан. “ Конечно, он это заслужил, но он старый человек и государственный министр, и связываться с ним было бы скорее риском, чем честью. Тебе больше нужно было думать о том, как загладить позор, который может пасть на мисс Люси Эштон, чем о том, чтобы вмешиваться в дела человека, слишком старого, чтобы драться, и слишком высокого, чтобы твоя рука могла дотянуться до него.

“ Но когда-нибудь это дойдет и до него, - сказал Баклоу, - и до его родственника Рейвенсвуда в придачу. А пока я позабочусь о том, чтобы мисс Эштон не подверглась дискредитации за то пренебрежение, которому они ее подвергли. Однако это неловкая работа, и я хотел бы, чтобы она поскорее закончилась; я почти не знаю, как с ней разговаривать, — но наполни бокал, Крейги, и мы выпьем за ее здоровье. Становится поздно, и ночной колпак хорошего бордового цвета стоит всех кепок в Европе”.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXIX.

Это была копия нашей конференции.

В постели она не спала, несмотря на мои настояния;

За столом она не ела, по моему настоянию;

Само по себе это было предметом моей темы;

В компании я часто поглядывал на него.

Комедия ошибок.

На следующее утро Бакло и его верный друг Крейгенгельт встретились в замке Рейвенсвуд. Они были весьма учтиво приняты рыцарем и его дамой, а также их сыном и наследником, полковником Эштоном. После долгого заикания и смущения — ибо Бакло, несмотря на свою дерзость в других вопросах, обладал застенчивостью, свойственной тем, кто мало жил в респектабельном обществе, — он наконец сумел объяснить свое желание быть допущенным на беседу с мисс Эштон по поводу их предстоящего союза. Сэр Уильям и его сын посмотрели на леди Эштон, которая ответила с величайшим спокойствием: “Что Люси немедленно отправится к мистеру Хейстону. Я надеюсь, - добавила она с улыбкой, - что, поскольку Люси очень молода и ее недавно втянули в помолвку, которой она теперь искренне стыдится, наш дорогой Бакло извинит ее желание, чтобы я присутствовала на их свидании?

- По правде говоря, моя дорогая леди, - сказал Баклоу, - это именно то, чего я хотел бы от себя лично; ибо я так мало привык к тому, что называется галантностью, что непременно совершу какую-нибудь проклятую ошибку, если не воспользуюсь услугами вашей светлости в качестве переводчика.

Таким образом, Баклоу в смятении, вызванном его замешательством по этому критическому поводу, забыл о своих справедливых опасениях относительно безраздельного влияния леди Эштон на разум ее дочери и упустил возможность выяснить путем собственного расследования истинное состояние чувств Люси.

Остальные джентльмены покинули комнату, и вскоре леди Эштон в сопровождении своей дочери вошла в квартиру. Она выглядела такой, какой он видел ее и раньше, скорее спокойной, чем взволнованной; но более тонкий судья, чем он, вряд ли смог бы определить, было ли ее спокойствие выражением отчаяния или безразличия. Баклоу был слишком взволнован собственными чувствами, чтобы внимательно изучить чувства этой леди. Он пробормотал несвязную речь, перепутав две или три темы, к которым она относилась, и остановился, прежде чем довести ее до какого-либо нормального завершения. Мисс Эштон слушала, или делала вид, что слушает, но не произнесла ни единого слова в ответ, продолжая сосредоточенно разглядывать маленький кусочек вышивки, над которым, словно по инстинкту или привычке, усердно работали ее пальцы. Леди Эштон сидела поодаль, почти скрытая от посторонних глаз глубокой нишей окна, в которую она поставила свой стул. После этого она прошептала тоном, в котором, хотя и мягким и вкрадчивым, было что—то от предостережения, если не приказа: “Люси, моя дорогая, вспомни - ты слышала, что сказал Баклоу?”

Мысль о присутствии матери, казалось, ускользнула из памяти несчастной девушки. Она вздрогнула, уронила иголку и торопливо, почти на одном дыхании, повторила противоречивые ответы: “Да, мадам ... Нет, миледи ... Прошу прощения, я не расслышала”.

“ Тебе незачем краснеть, любовь моя, и еще меньше нужды выглядеть такой бледной и испуганной, ” сказала леди Эштон, подходя ближе. “ Мы знаем, что девичьи уши, должно быть, плохо воспринимают речь джентльмена; но ты должна помнить, что мистер Хейстон говорит о предмете, по которому ты давно согласилась благосклонно выслушать его. Ты знаешь, как сильно мы с твоим отцом надеемся на столь желанное событие.

В голосе леди Эштон звучал внушительный и даже суровый намек, который был тщательно и умело скрыт под маской самой нежной материнской нежности. Манера поведения предназначалась Бакло, которого было достаточно легко обмануть; суть увещевания предназначалась перепуганной Люси, которая хорошо знала, как интерпретировать намеки своей матери, как бы искусно их истинный смысл ни был скрыт от всеобщего обозрения.

Мисс Эштон выпрямилась на стуле, бросила вокруг себя взгляд, в котором страх смешивался с еще более диким выражением лица, но хранила полное молчание. Бакло, который тем временем расхаживал по комнате взад-вперед, пока к нему не вернулось самообладание, теперь остановился в двух-трех ярдах от ее стула и разразился следующими словами: “Я считаю, что был чертовски глуп, мисс Эштон; я пытался говорить с вами так, как, как мне говорят, молодые леди любят, когда с ними разговаривают, и я не думаю, что вы понимаете, что я говорю; и неудивительно, будь я проклят, если я понимаю это сам! Но, однако, раз и навсегда, говоря по-шотландски, твоим отцу и матери нравится то, что я предлагаю, и если ты сможешь взять в мужья некрасивого молодого человека, который никогда не станет перечить тебе ни в чем, что бы ты ни задумала, я поставлю тебя во главе лучшего заведения в трех Лотианах; ты получишь квартиру леди Гернингтон в Канонгейте Эдинбурга, ходи, куда тебе заблагорассудится, делай, что тебе заблагорассудится, и смотри, что тебе заблагорассудится, — и это справедливо. Только мне нужен уголок в конце стола для моего никчемного старого товарища по играм, общества которого я бы скорее хотел, чем имел, если бы этот чертов парень не убедил меня, что я не могу без него обойтись; и поэтому я надеюсь, что вы не будете возражать против Крейги, хотя было бы легко найти компанию получше ”.

- А теперь перейдем к тебе, Бакло, - снова вмешалась леди Эштон. - как ты можешь думать, что Люси может иметь какие-либо возражения против этого прямолинейного, честного, добродушного существа, капитана Крейгенгельта?

“ Что ж, мадам, - ответил Баклоу, “ что касается искренности, честности и добродушия Крейги, то они, я полагаю, почти на одном уровне; но это ни к чему — этот парень знает мои привычки и оказался мне полезен, и я не могу без него обойтись, как я уже говорил. Но все это не имеет никакого отношения к делу; поскольку я набрался смелости сделать простое предложение, я хотел бы услышать от мисс Эштон простой ответ из ее собственных уст.

“ Мой дорогой Бакло, ” сказала леди Эштон, “ позвольте мне пощадить застенчивость Люси. Я говорю вам в ее присутствии, что она уже согласилась руководствоваться в этом вопросе своим отцом и мной. Люси, любовь моя, - добавила она с тем странным сочетанием учтивости в голосе и подчеркнутой энергии, которое мы уже заметили, — Люси, моя самая дорогая любовь! говори за себя, разве это не то, что я говорю?”

Ее жертва ответила дрожащим и глухим голосом: “Я обещала повиноваться тебе, но при одном условии”.

“ Она имеет в виду, ” сказала леди Эштон, поворачиваясь к Баклоу, “ что ожидает ответа на требование, которое она предъявила этому человеку в Вене, или Ратисбоне, или Париже — или где он там? — для восстановления помолвки, в которую он имел искусство вовлечь ее. Я уверен, мой дорогой друг, вы не сочтете неправильным, что она проявляет излишнюю деликатность по этому поводу; на самом деле, это касается всех нас ”.

“Совершенно верно, совершенно справедливо”, — сказал Баклоу, наполовину напевая, наполовину говоря

конец старой песни —

“Лучше всего расстаться со старой любовью

Прежде чем ты приступишь к работе с новым.

Но я подумал, ” сказал он, помолчав, “ что вы могли бы получить ответ от Рейвенсвуда шесть раз. Будь я проклят, если не возражаю сходить за ним сам, если мисс Эштон окажет мне честь, дав мне это поручение.

“ Ни в коем случае, ” возразила леди Эштон. “ Нам было чрезвычайно трудно удержать Дугласа, для которого это было бы более пристойно, от столь опрометчивого шага; и неужели вы думаете, что мы могли бы позволить вам, мой добрый друг, почти столь же дорогой нам, отправиться к отчаявшемуся человеку с таким отчаянным поручением? Фактически, все друзья семьи придерживаются мнения, и сама моя дорогая Люси должна так думать, что, поскольку этот недостойный человек не дал ответа на ее письмо, молчание по этому поводу, как и в других случаях, должно рассматриваться как согласие, и контракт должен считаться расторгнутым, когда сторона отказывается настаивать на нем. Сэр Уильям, которому следовало бы знать лучше всех, ясно представляет себе этот предмет; и поэтому, моя дорогая Люси...

“ Мадам, ” сказала Люси с непривычной энергией, “ не настаивайте на этом; если эта несчастливая помолвка будет восстановлена, я уже сказала, что вы будете распоряжаться мной, как пожелаете; до тех пор я совершу тяжкий грех перед Богом и людьми, выполняя то, что вы требуете. — Но, любовь моя, если этот человек будет упрямо молчать ...

- Он НЕ будет молчать, - ответила Люси. - Прошло шесть недель с тех пор, как я уверенной рукой отправила ему копию моего предыдущего письма.

— Вы не ... вы не могли ... вы не осмелились, — сказала леди Эштон с яростью, несовместимой с тем тоном, который она намеревалась произнести, но тут же поправилась. - Моя дорогая Люси, - сказала она самым сладким тоном упрека, - как вы могли подумать о таком?

- Неважно, - сказал Баклоу. - Я уважаю мисс Эштон за ее чувства и хотел бы только сам быть ее посланником.

— И, скажите на милость, мисс Эштон, — с иронией спросила ее мать, - как долго мы должны ждать возвращения вашего Паколета - вашего волшебного вестника, - поскольку нашим скромным курьерам из плоти и крови нельзя доверять в этом вопросе?

“ Я насчитала недели, дни, часы и минуты, - сказала мисс Эштон. - В течение следующей недели я получу ответ, если только он не умрет. А до тех пор, сэр, - сказала она, обращаясь к Бакло, - позвольте мне быть вам настолько обязанной, что вы попросите мою мать воздержаться от обсуждения этой темы.

“ Я обращусь с особой просьбой к леди Эштон, - сказал Баклоу. - Клянусь честью, мадам, я уважаю ваши чувства, и, хотя расследование этого дела стало для меня дороже, чем когда-либо, все же, поскольку я джентльмен, я отказался бы от него, если бы это было так необходимо, чтобы причинить вам минутную боль.

“ Я думаю, мистер Хейстон не может понять этого, ” сказала леди Эштон, побледнев от гнева, “ когда счастье дочери находится в груди матери. Позвольте спросить вас, мисс Эштон, в каких выражениях было составлено ваше последнее письмо?

- В точности то же самое, мадам, - ответила Люси, - которое вы продиктовали в прошлый раз.

- Тогда, когда пройдет восемь дней, - сказала ее мать, вновь обретая нежный тон, - мы будем надеяться, моя самая дорогая любовь, что ты положишь конец этому напряженному ожиданию.

“ Мисс Эштон не следует торопить, мадам, ” сказал Баклоу, чья прямота чувств никоим образом не проистекала из недостатка добродушия. “ посыльных могут задержать. Я знал, что дневное путешествие прерывалось из-за того, что бросали фок-мачту. Подождите, дайте мне взглянуть на мой календарь: двадцатый день с сегодняшнего дня - в Сент-Джуде, а накануне я должен быть в Кавертон-Эдж, чтобы посмотреть поединок между вороной кобылой лэрда Киттлгирта и четырехлетним жеребенком Джонстона, торговца едой; но я могу скакать всю ночь, или Крейги сообщит мне, как проходит поединок; и я надеюсь, что тем временем, поскольку я сам не буду беспокоить мисс Эштон дальнейшей назойливостью, ваша светлость, сэр Уильям и полковник Дуглас сами приедут. будь так добр, дай ей время принять решение”.

- Сэр, - сказала мисс Эштон, - вы великодушны.

- Что касается этого, мадам, - ответил Баклоу, - то, как я уже говорил, я только притворяюсь простым, добродушным молодым человеком, который охотно сделает вас счастливой, если вы позволите ему и покажете, как это сделать. Сказав это, он поприветствовал ее с большим чувством, чем это соответствовало его обычному настроению, и удалился; леди Эштон, провожая его из комнаты, заверила его, что ее дочь отдала должное искренности его привязанности, и попросила его повидаться с сэром Уильямом перед его отъездом, “поскольку, как она сказала, бросив проницательный взгляд на Люси, ”в преддверии дня Святого Иуды мы все должны быть готовы ПОДПИСАТЬ И СКРЕПИТЬ ПЕЧАТЬЮ“.

— Подписать и скрепить печатью! — пробормотала Люси, когда дверь квартиры закрылась. - Подписать и скрепить печатью - сделать и умереть! - и, сцепив ослабевшие руки, откинулась на спинку кресла, которое занимала, в состоянии, напоминающем ступор.

Вскоре после этого ее разбудил шумный приход ее брата Генри, который громко напомнил ей об обещании подарить ему два ярда ленты с гвоздиками, чтобы завязать узелки на его новых подвязках. С самым терпеливым спокойствием Люси встала и, открыв маленький шкафчик из слоновой кости, отыскала ленту, которую юноша смял, точно отмерила ее, отрезала нужной длины и завязала узлом так, как требовала его мальчишеская прихоть.

— Не закрывай пока шкафчик, - сказал Генри, - потому что мне нужно немного твоей серебряной проволоки, чтобы прикрепить колокольчики к моим ястребиным гнездам, - а ведь новый сокол и их не стоит; потому что, знаешь ли, после всех бед, которые нам пришлось пережить, чтобы вытащить его из орлиного гнезда в Поссо, в Мэннор-Уотер, он, в конце концов, окажется ничуть не лучше охотничьего ружья: она просто смачивает свои одиночные пули в крови куропатки, а потом отрывается и пускается в полет; и что хорошего может быть в том, чтобы вытащить его из гнезда? что делать бедной птичке после этого, ты знаешь, разве что не чахнуть и не умирать в первом же вересковом кустарнике, в который она сможет заползти?

— Верно, Генри, верно, очень верно, — печально сказала Луч, крепко держа мальчика за руку после того, как она дала ему проволоку, которую он хотел. - но в мире больше стрелков, чем твоего сокола, и больше раненых птиц, которые ищут только спокойной смерти, которые не могут найти ни кустарника, ни поросли, в которую можно спрятать голову.

“ А! это слова из твоих романов, - сказал мальчик. - и Шолто говорит, что они вскружили тебе голову. Но я слышу, как Норман свистит ”ястребу"; мне нужно идти застегивать ремни безопасности.

И он умчался прочь с бездумной мальчишеской веселостью, оставив сестру наедине с горечью ее собственных размышлений.

“Постановлено, ” сказала она, “ что каждое живое существо, даже те, кто обязан мне самой большой добротой, должны избегать меня и оставить тем, кто меня окружает. Так и должно быть. Одинокий и безотчетный, я подвергал себя этим опасностям; одинокий и безотчетный, я должен выпутаться или умереть”.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXX.

Что за этим следует

Но угрюмая и унылая меланхолия,

Родственник мрачного и безутешного отчаяния,

А за ней по пятам - огромный отряд инфекционистов

О бледных недугах и врагах жизни?

Комедия ошибок.

В качестве некоторого подтверждения легкости, с которой Баклоу (который в остальном, как он сам себя называл, на самом деле был очень добродушным парнем) передал свои суждения леди Эштон, одновременно ухаживая за ее дочерью, читатель должен вспомнить о строгой домашней дисциплине, которая в тот период применялась к женщинам в шотландских семьях.

Нравы страны в этом, как и во многих других отношениях, совпадали с нравами Франции до революции. Молодые женщины более высокого положения редко появлялись в обществе до замужества и, как по закону, так и фактически, считались находящимися под строгой опекой своих родителей, которые были слишком склонны навязывать свои взгляды для их устройства в жизни, не обращая никакого внимания на склонности наиболее заинтересованных сторон. В таких случаях жених ожидал от своей невесты немногого большего, чем молчаливого согласия с волей ее родителей; и поскольку возможностей познакомиться, а тем более сблизиться, было немного, он делал свой выбор со стороны, как влюбленные в "Венецианском купце" выбирают шкатулку, довольствуясь случайным выигрышем в лотерею, в которой он рискнул участвовать.

Поэтому неудивительно, учитывая общие нравы того времени, что мистер Хейстон из Бакло, которого распущенные привычки в какой-то степени оторвали от лучшего общества, не уделял особого внимания тем чувствам своей избранницы, к которым многие мужчины с большим чувством, опытом и рассудительностью, по всей вероятности, были бы столь же равнодушны. Он знал, что все это составляло главное, а именно, что ее родители и друзья были решительно настроены в его пользу и что для их пристрастия существовали самые веские причины.

По правде говоря, поведение маркиза А. После отъезда Рейвенсвуда было таким, что почти исключало возможность союза его родственника с Люси Эштон. Маркиз был искренним, но недооценивающим Рейвенсвуда другом; или, скорее, подобно многим друзьям и покровителям, он руководствовался тем, что считал истинными интересами своего родственника, хотя и знал, что поступая так, он шел вразрез со своими склонностями.

Поэтому маркиз, используя все свои министерские полномочия, подал апелляцию в Палату пэров Великобритании против решений судов общей юрисдикции, по которым сэр Уильям вступил во владение наследственным имуществом Рейвенсвуда. Поскольку эта мера, применяемая со всей строгостью власти, была новой в шотландском судопроизводстве, хотя теперь к ней так часто прибегали, юристы, стоящие по другую сторону политики, выступили против нее как вмешательства в гражданское судопроизводство страны, столь же нового, произвольного и тиранического. И если это таким образом затронуло даже незнакомых людей, связанных с ними только политической партией, то можно догадаться, что говорила и думала сама семья Эштон при столь грубом попустительстве. Сэр Уильям, все еще более искушенный в мирских делах, чем робкий, был доведен до отчаяния потерей, которая ему угрожала. Надменный дух его сына пришел в ярость при мысли о том, что его лишат ожидаемого наследства. Но для еще более мстительной леди Эштон поведение Рейвенсвуда, или, скорее, его покровителя, показалось преступлением, требующим самой глубокой и бессмертной мести. Даже тихий и доверчивый нрав самой Люси, подверженной влиянию мнений, высказываемых всеми окружающими, не мог не счесть поведение Рейвенсвуда опрометчивым и даже недобрым. “Это был мой отец, ” повторила она со вздохом, “ который приветствовал его в этом месте и поощрял или, по крайней мере, допускал близость между нами. Разве он не должен был помнить об этом и отплатить за это, по крайней мере, некоторой умеренной степенью промедления в отстаивании своих собственных предполагаемых прав? Я бы отдал за него вдвое больше этих земель, за которые он охотится с рвением, показывающим, что он забыл, насколько я замешан в этом деле”.

Люси, однако, могла только бормотать эти слова про себя, не желая усиливать предубеждение против своего возлюбленного, которое питали все окружающие, которые возмущались предпринятыми из-за него мерами как незаконными, возмутительными и тираническими, напоминающими худшие меры в худшие времена худших Стюартов и деградацию Шотландии, решения ученых судей которой, таким образом, подвергались пересмотру судом, действительно состоящим из людей самого высокого ранга, и которые не были обучены изучению какого-либо муниципального права, и, можно предположить, специально презирали шотландское законодательство. . Как естественное следствие предполагаемой несправедливости по отношению к ее отцу, были задействованы все средства и приведены в действие все аргументы, чтобы побудить мисс Эштон разорвать свою помолвку с Рейвенсвудом, как скандальную, постыдную и греховную, заключенную со смертельным врагом ее семьи и рассчитанную на то, чтобы усугубить горе ее родителей.

Дух Люси, однако, был высок, и, хотя она была без посторонней помощи, она могла бы вынести многое: она могла бы вынести упреки своего отца; его ропот против того, что он называл тираническими методами правящей партии; его непрерывные обвинения в неблагодарности в адрес Рейвенсвуда; его бесконечные лекции о различных средствах, с помощью которых контракты могут быть аннулированы; его цитаты из гражданского, муниципального и канонического права; и его проповеди о могуществе отечества.

Она могла бы также терпеливо или с презрением сносить горькие насмешки и эпизодическую жестокость своего брата, полковника Дугласа Эштона, а также дерзкое и назойливое вмешательство других друзей и родственников. Но противостоять постоянному преследованию леди Эштон или уклониться от него было выше ее сил, которая, отбросив все остальные желания, направила все усилия своего могучего ума на то, чтобы разорвать контракт своей дочери с Рейвенсвудом и установить вечную преграду между влюбленными, заключив союз Люси с Бакло. Гораздо более сведущая, чем ее муж, в тайниках человеческого сердца, она сознавала, что таким образом может нанести удар глубокой и решительной мести тому, кого почитала своим смертельным врагом; она не колеблясь подняла руку, хотя знала, что рана должна быть нанесена через грудь ее дочери. Преследуя эту суровую и непоколебимую цель, она прощупала все глубины и неглубокости души своей дочери, поочередно принимала все возможные обличья, которые могли послужить ее цели, и на досуге готовила все виды ужасных механизмов, с помощью которых человеческий разум может быть отклонен от его устоявшейся решимости. Некоторые из них были очевидны и требуют лишь беглого упоминания; другие были характерны для того времени, страны и людей, вовлеченных в эту необычную драму.

Последнее, что имело значение, - это то, что все сношения между влюбленными должны были быть прекращены, и с помощью золота и авторитета леди Эштон сумела добиться такого полного подчинения всем, кто окружал ее дочь, что, по правде говоря, ни одна укрепленная крепость не подвергалась более полной блокаде; в то же время, по всей видимости, мисс Эштон не подвергалась никаким ограничениям. Граница владений ее родителей стала для нее подобна невидимой и заколдованной линии, проведенной вокруг сказочного замка, куда ничто постороннее не может ни войти извне, ни сбежать изнутри. Таким образом, каждое письмо, в котором Рейвенсвуд излагал Люси Эштон непреложные причины, задержавшие его за границей, и не одна записка, которую бедняжка Люси направила ему по тому, что она считала надежным каналом, попали в руки ее матери. Не могло быть иначе, как в содержании этих перехваченных писем, особенно писем Рейвенсвуда, должно было содержаться нечто такое, что разжигало страсти и укрепляло упрямство той, в чьи руки они попали; но страсти леди Эштон были слишком глубоко укоренившимися, чтобы требовать новой пищи. Она сжигала бумаги так же регулярно, как просматривала их; и когда они превращались в пар и труху, смотрела на них с улыбкой на сжатых губах и ликованием в твердом взгляде, что свидетельствовало о ее уверенности в том, что надежды авторов вскоре окажутся столь же несбыточными.

Обычно случается так, что фортуна помогает махинациям тех, кто готов воспользоваться любым шансом. С континента пришло сообщение, основанное, как и другие в том же роде, на многих правдоподобных обстоятельствах, но без какой-либо реальной основы, в котором утверждалось, что хозяин Рейвенсвуда находится накануне бракосочетания с богатой и знатной иностранкой. Это было жадно подхвачено обеими политическими партиями, которые одновременно боролись за власть и за народную благосклонность и которые, как обычно, ухватились за самые частные обстоятельства в жизни сторонников друг друга, чтобы превратить их в предмет политической дискуссии.

Маркиз А. высказал свое мнение вслух и публично, правда, не в грубых выражениях, приписываемых ему капитаном Крейгенгельтом, но в манере, достаточно оскорбительной для Эштонов. “Он считал это сообщение, ” сказал он, “ весьма вероятным и от всей души желал, чтобы оно оказалось правдой. Такой брак был более подходящим и гораздо более похвальным для энергичного молодого человека, чем брак с дочерью старого юриста-вига, чьи махинации едва не разорили его отца”.

Другая сторона, конечно, не принимая во внимание противодействие, которое хозяин Рейвенсвуда встречал со стороны семьи мисс Эштон, опозорила его непостоянство и вероломство, как будто он соблазнил молодую леди на помолвку и умышленно и беспричинно бросил ее ради другой.

Были приняты достаточные меры к тому, чтобы это сообщение дошло до замка Рейвенсвуд всеми возможными путями, леди Эштон прекрасно понимала, что само повторение одного и того же слуха из стольких кругов не могло не придать ему сходства с правдой. Кто-то рассказывал об этом как обычную новость, кто-то сообщал как серьезную информацию; теперь это было прошептано на ухо Люси Эштон тоном злобной шутки, а теперь передано ей как серьезное предупреждение.

Даже мальчик Генри стал орудием, усугубляющим мучения своей сестры. Однажды утром он ворвался в комнату с ивовой веткой в руке, которая, по его словам, только что прибыла из Германии для ее особого ношения. Люси, как мы видели, необычайно любила своего младшего брата, и в тот момент его распутная и бездумная недоброжелательность казалась более пагубной, чем даже обдуманные оскорбления ее старшего брата. В ее горе, однако, не было и тени негодования; она обвила руками шею мальчика и тихо сказала: “Бедный Генри! ты говоришь только то, что они тебе говорят”, - она разразилась потоком безудержных слез. Мальчик был тронут, несмотря на легкомыслие своего возраста и характера. “Дьявол меня побери, — сказал он, - Люси, если я еще раз принесу тебе еще что-нибудь из этих мучительных посланий; потому что ты мне нравишься больше, - сказал он, смахивая слезы поцелуями, - чем вся эта свора; и у тебя будет мой серый пони, и ты можешь ехать на нем легким галопом, если хочешь ... да, и за деревню тоже, если хочешь”.

- Кто вам сказал, - спросила Люси, - что мне не разрешается ездить верхом, где мне заблагорассудится?

“Это секрет, - сказал мальчик, - но ты обнаружишь, что никогда не сможешь выехать за пределы деревни, иначе твоя лошадь сбросит подкову, или захромает, или зазвонит колокольчик для скота, или случится что-нибудь такое, что вернет тебя обратно. Но если я расскажу вам больше об этих вещах, Дуглас не достанет мне пару цветов, которые они мне обещали, так что доброго вам утра.

Этот диалог поверг Люси в еще более глубокое уныние, поскольку ясно показал ей то, о чем она уже некоторое время подозревала: она была немногим лучше пленницы на свободе в доме своего отца. В начале нашего рассказа мы описали ее как романтическую натуру, обожающую истории о любви и чудесах и с готовностью отождествляющую себя с теми легендарными героинями, приключениями которых, за неимением лучшего чтения, была заполнена ее память. Волшебная палочка, с помощью которой в своем одиночестве она с удовольствием вызывала волшебные видения, теперь стала жезлом волшебника, раба злых гениев, служащая только для вызова призраков, от которых трепетал экзорцист. Она чувствовала себя объектом подозрений, презрения, по крайней мере, неприязни, если не ненависти, по отношению к своей собственной семье; и ей казалось, что ее бросил тот самый человек, из-за которого она подверглась враждебности всех окружающих. Действительно, доказательства неверности Рейвенсвуда с каждым днем начинали приобретать все более решительный характер. Примерно в это время из-за границы случайно приехал солдат удачи по имени Вестенхо, старый знакомый Крейгенгельта. Достойный капитан, хотя и не имел каких-либо точных контактов с леди Эштон, всегда действовал наиболее регулярно и прилежно, поддерживая ее планы, и легко убедил своего друга с помощью преувеличения реальных обстоятельств и привлечения других лиц дать недвусмысленное свидетельство истинности предстоящей женитьбы Рейвенсвуда.

Таким образом, окруженная со всех сторон и доведенная до отчаяния, Люси потеряла самообладание под давлением постоянных огорчений и преследований. Она стала мрачной и рассеянной и, вопреки своему естественному и обыденному складу ума, иногда с воодушевлением и даже яростью набрасывалась на тех, кто ее долго и пристально раздражал. Ее здоровье также начало пошатываться, а воспаленные щеки и блуждающий взгляд выдавали симптомы того, что у духов называется лихорадкой. У большинства матерей это вызвало бы сострадание; но леди Эштон, замкнутая и целеустремленная, смотрела на эти колебания здоровья и интеллекта не с большим сочувствием, чем инженер-враг смотрит на башни осажденного города, качающиеся под залпами его артиллерии; или, скорее, она рассматривала эти колебания и вспыльчивость как симптомы угасающей решимости Люси; подобно тому, как рыболов по мукам и конвульсивным движениям рыбы, которую он поймал на крючок, понимает, что скоро сможет вытащить ее на берег. Чтобы ускорить катастрофу в данном случае, леди Эштон прибегла к средству, весьма соответствующему темпераменту и доверчивости тех времен, но которое читатель, вероятно, сочтет поистине отвратительным и дьявольским.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXI.

В котором действительно обитала ведьма, в отвратительных сорняках,

И своевольная нужда, совершенно не заботящаяся о своих поступках;

Итак, решив остаться в одиночестве,

Вдали от всех соседей, что ее дьявольские деяния

И адские искусства от людей, которые она могла бы скрывать,

И причиняла боль где-то далеко, неизвестно, кому она завидовала.

Королева фей.

Здоровье Люси Эштон вскоре потребовало помощи человека, более опытного в качестве сиделки за больным, чем домашняя прислуга в семье. Эйлси Гурли, которую иногда называют Мудрой женщиной Боудена, была человеком, которого леди Эштон по своим собственным веским причинам выбрала в качестве сопровождающей своей дочери.

Эта женщина приобрела значительную репутацию среди невежд благодаря мнимым методам лечения, которые она проводила, особенно при “онкомах”, как называют их шотландцы, или таинственных болезнях, которые ставят в тупик обычного врача. Ее фармакопея состояла частично из трав, отобранных по планетарным часам, частично из слов, знаков и заклинаний, которые иногда, возможно, оказывали благоприятное влияние на воображение ее пациентов. Такова была общепризнанная профессия Лакки Гурли, на которую, как вполне можно предположить, смотрели с подозрением не только ее соседи, но даже духовенство округа. В частной жизни, однако, она более глубоко изучала оккультные науки; ибо, несмотря на ужасные наказания, налагаемые за предполагаемое преступление колдовства, не было недостатка в тех, кто, закаленный нуждой и ожесточением духа, был готов принять ненавистный и опасный характер ради влияния, которое его ужасы позволяли им оказывать поблизости, и жалкого заработка, который они могли извлечь, практикуя свое предполагаемое искусство.

Эйлси Гурли действительно была не настолько глупа, чтобы признать договор с Дьяволом, который был бы быстрой дорогой к столбу и бочке дегтя. Ее фея, сказала она, как и фея Калибана, была безобидной феей. Тем не менее, она “предсказывала судьбы”, читала сны, готовила зелья, находила краденые вещи, изготавливала и растворяла спички так успешно, как если бы, по мнению всей округи, ей помогал в этих искусствах сам Вельзевул. Худшим из претендентов на эти науки было то, что они, как правило, были людьми, которые, чувствуя себя отвратительными человечеству, не заботились о том, что они делали, чтобы заслужить общественную ненависть. Настоящие преступления часто совершались под предлогом магического обмана; и это несколько смягчает отвращение, с которым мы читаем в уголовных отчетах об осуждении этих негодяев, осознавая, что многие из них заслужили, как отравители, подкупщики и дьявольские агенты в тайных домашних преступлениях, суровую участь, к которой они были приговорены за мнимую вину в колдовстве.

Такой была Эйсли Гурли, которую ее мать сочла уместным поместить рядом с собой, чтобы добиться абсолютного подчинения разума Люси Эштон. Женщина менее влиятельная, чем леди Эштон, не осмелилась бы пойти на такой шаг; но ее высокое положение и сила характера ставили ее выше осуждения света, и ей было позволено выбрать в качестве сиделки для своей дочери лучшую и опытнейшую сиделку и “знахаря” в округе, где человека низшего ранга упрекнули бы в том, что он призвал на помощь партнера и союзника великого Врага человечества.

Белдам с готовностью уловил ее намек с помощью намеков, не утруждая леди Эштон внятными объяснениями. Она во многих отношениях подходила для той роли, которую играла, и которую действительно нельзя было эффективно сыграть без некоторого знания человеческого сердца и страстей. Дама Гурли заметила, что Люси содрогнулась от своего внешнего вида, который мы уже описывали, когда нашли ее в комнате смерти слепой Алисы; и хотя внутренне она ненавидела бедную девочку за невольный ужас, с которым на нее смотрели, она начала свои действия, пытаясь стереть или преодолеть те предрассудки, которые в глубине души она считала смертельными оскорблениями. Это было легко сделано, потому что внешнее уродство ведьмы вскоре уравновесилось проявлением доброты и интереса, к которым Люси в последнее время не привыкла; ее внимательные услуги и настоящее мастерство снискали ей внимание, если не доверие, ее пациентки; и под предлогом того, что она хочет скрасить одиночество в комнате больной, она вскоре завладела ее вниманием легендами, в которых она была хорошо разбирающейся и к которым привычка Люси читать и размышлять побудила ее “внимательно прислушиваться”. Рассказы леди Гурли поначалу носили мягкий и интересный характер -

О феях, которые по ночам танцуют на воле,

И влюбленные обречены скитаться и плакать,

И высокие замки, где держат злых волшебников

Их плененные рабы.

Постепенно, однако, они приобрели более мрачный и таинственный характер и стали такими, которые, рассказанные при свете полуночной лампы и подкрепленные дрожащим тоном, трясущимися и багровыми губами, поднятым костлявым указательным пальцем и трясущейся головой голубоглазой ведьмы, могли бы потрясти менее доверчивое воображение в эпоху, более суровую. Старая Сикоракс увидела свое преимущество и постепенно сузила свой магический круг вокруг преданной жертвы, на чьем духе она практиковалась. Ее легенды начали связываться с судьбой семьи Рейвенсвуд, чье древнее величие и зловещая доверчивость к авторитету украсили столькими суеверными атрибутами. История о роковом фонтане была подробно изложена древней сивиллой и с внушительными дополнениями. Процитированное Калебом пророчество о мертвой невесте, которую должен был завоевать последний из Рейвенсвудов, имело свой собственный таинственный комментарий; и необычное обстоятельство появления, увиденного Хозяином Рейвенсвуда в лесу, частично выяснившееся в результате его поспешных расспросов в коттедже Старой Алисы, послужило темой для многих преувеличений.

Люси, возможно, презрела бы эти истории, если бы они касались другой семьи или если бы ее собственное положение было менее унылым. Но в таких обстоятельствах, в каких она находилась, мысль о том, что злой рок навис над ее привязанностью, стала преобладать над другими ее чувствами; и мрак суеверия затемнил разум, и без того достаточно ослабленный горем, страданиями, неуверенностью и гнетущим чувством покинутости и безысходности. Истории, рассказанные ее служанкой, так сильно напоминали ее собственные по обстоятельствам, что она постепенно привыкла беседовать на такие трагические и мистические темы с бельдам и прониклась некоторым доверием к сивилле, на которую до сих пор смотрела с невольным содроганием. Дама Гурли знала, как воспользоваться этой несовершенной уверенностью. Она направила мысли Люси к способам заглянуть в будущее — возможно, самый надежный способ поколебать понимание и разрушить дух. Разъяснялись предзнаменования, толковались сны и, возможно, применялись другие приемы жонглерства, с помощью которых мнимые адепты того периода обманывали и очаровывали своих введенных в заблуждение последователей. Я нахожу, что это упоминается в статьях обвинения против Эйлси Гурли — ибо это некоторое утешение знать, что старая карга была судима, осуждена и сожжена по Закону Северного Бервика по приговору комиссии тайного совета — я нахожу, говорю я, что против нее, среди прочих преступлений, было выдвинуто обвинение в том, что она с помощью сатаны показала в зеркальном зеркале молодому человеку знатного происхождения джентльмена, находившегося в то время за границей, с которым упомянутая молодая особа была обручена и который, как явилось в видении, находился в доме престарелых. акт дарования своей руки другой даме. Но в этой и некоторых других частях отчета, по-видимому, были намеренно оставлены неточности в именах и датах, вероятно, из уважения к чести соответствующих семей. Если дама Гурли действительно смогла разыграть такой фокус, то ясно, что у нее должна была быть лучшая помощь для осуществления обмана, чем могли обеспечить ее собственные навыки или средства. Между тем, это таинственное движение визионеров произвело свой обычный эффект, выбив мисс Эштон из колеи. Ее характер стал неровным, здоровье ухудшалось с каждым днем, манеры стали хмурыми, меланхоличными и неуверенными. Ее отец, отчасти догадываясь о причине этих появлений, намеревался изгнать госпожу Гурли из замка, но стрела была выпущена и глубоко вонзилась в бок раненого оленя.

Вскоре после отъезда этой женщины Люси Эштон, по настоянию своих родителей, объявила им с живостью, от которой они были поражены, “Что она сознает, что небо, земля и ад воспротивились ее союзу с Рейвенсвудом; тем не менее ее контракт, - сказала она, - был обязательным контрактом, и она не хотела и не могла отказаться от него без согласия Рейвенсвуда. Позвольте мне быть уверенной, ” заключила она, “ что он освободит меня от помолвки и распорядится мной, как вам заблагорассудится, мне все равно, как. Когда бриллианты исчезнут, что будет означать шкатулка?”

Упрямый тон, с которым это было сказано, неестественный блеск в глазах и крепко сжатые руки исключали возможность спора; и предельная длина, на которую было способно искусство леди Эштон, позволила ей лишь продиктовать письмо, в котором ее дочь требовала от Рейвенсвуда знать, намерен ли он соблюдать или отказаться от того, что она назвала “их злополучной помолвкой”. Леди Эштон воспользовалась этим преимуществом так далеко и так изобретательно, что, судя по формулировке письма, читатель мог бы предположить, что Люси призывает своего возлюбленного отказаться от контракта, который противоречил интересам и склонностям обоих. Не доверяя даже до такой степени обману, леди Эштон в конце концов решила вообще спрятать письмо в надежде, что нетерпение Люси побудит ее осудить Рейвенсвуда без слуха и заочно. Это ее разочаровало. Действительно, давно прошло то время, когда с континента должен был быть получен ответ. Слабый луч надежды, который все еще теплился в голове Люси, почти угас. Но ее никогда не покидала мысль, что ее письмо, возможно, не было должным образом переслано. Одна из новых махинаций ее матери неожиданно дала ей возможность выяснить то, что она больше всего хотела знать.

Поскольку женщина-агент ада была уволена из замка, леди Эштон, которая действовала самыми разнообразными средствами, решила нанять для воздействия на сознание Люси с той же целью агента совсем другого характера. Это был не кто иной, как почтенный мистер Байд-Бент, ранее упомянутый пресвитерианский священник самого строгого порядка и самой жесткой ортодоксии, к помощи которого она обратилась по принципу тирана из трагедии:

Я попрошу священника проповедовать ей от ее веры,

И сделать грехом отказ от этого обета

Который я бы сломал.

Но леди Эштон ошиблась в выбранном ею агенте. Его предрассудки, действительно, были легко привлечены на ее сторону, и было нетрудно заставить его с ужасом взирать на перспективу союза между дочерью знатной богобоязненной, исповедующей пресвитерианскую веру семьи и наследницей кровожадного прелата и гонителя, руки отцов которого были по запястья обагрены кровью святых Божьих. По мнению божественного, это напоминало союз моавитянина-чужеземца с дочерью Сиона. Но, несмотря на все более суровые предрассудки и принципы своей секты, Байд-Бент обладал здравым суждением и научился сочувствию даже в той самой школе преследований, где сердце так часто ожесточается. В частной беседе с мисс Эштон он был глубоко тронут ее горем и не мог не признать справедливости ее просьбы разрешить прямое общение с Рейвенсвудом по поводу их торжественного контракта. Когда она рассказала ему о большой неуверенности, в которой она находится, было ли когда-нибудь переслано ее письмо, старик большими шагами прошелся по комнате, покачал седой головой, несколько раз оперся на свой посох с набалдашником из слоновой кости и после долгих колебаний признался, что считает ее сомнения настолько обоснованными, что сам поможет их развеять.

“Я не могу не полагать, мисс Люси, - сказал он, - что ваша достопочтенная леди мать пока проявляет рвение в этом вопросе, хотя оно, несомненно, проистекает из любви к вашим интересам здесь и в будущем, ибо этот человек - гонитель крови, и сам он гонитель, Бесцеремонный или Злобный, и насмешник, у которого нет наследства в Джесси; тем не менее, нам приказано поступать справедливо по отношению ко всем и выполнять наши узы и завет, как по отношению к незнакомцу, так и к тому, кто состоит с нами в братстве. Посему я, даже я сам, буду помогать в доставке вашего письма человеку по имени Эдгар Рейвенсвуд, надеясь, что результатом этого может стать ваше освобождение из сетей, в которые он вас греховно вовлек. И чтобы я мог сделать в этом деле ни больше, ни меньше того, что было гарантировано вашими достопочтенными родителями, я прошу вас переписать, без прибавлений или вычитаний, письмо, ранее отправленное под диктовку вашей достопочтенной матери; и я обеспечу его доставку таким надежным способом, что, если, достопочтенная юная мадам, вы не получите ответа, вам необходимо будет заключить, что этот человек намерен молча отказаться от этого возмутительного контракта, который, возможно, он не захочет восстанавливать напрямую ”.

Люси с готовностью приняла предложение достойного божества. Новое письмо было написано в точных выражениях предыдущего и передано мистером Байд-Бент по обвинению Сондерса Муншайна, ревностного старейшины церкви, когда он находился на берегу и когда на борту своего брига был самым смелым контрабандистом, какой когда-либо управлял скользящим бушпритом навстречу ветрам, которые дуют между Кэмпвером и восточным побережьем Шотландии. По рекомендации своего пастора Сондерс с готовностью взялся за то, чтобы письмо было надежно передано магистру Рейвенсвуда при дворе, где он сейчас проживал.

Этот ретроспективный обзор стал необходим, чтобы объяснить беседу между мисс Эштон, ее матерью и Бакло, которую мы подробно описали в предыдущей главе.

Люси теперь была похожа на моряка, который, дрейфуя по бушующему океану, цепляется в поисках безопасности за единственную доску, его способность ухватиться за нее с каждым мгновением становится все слабее, и глубокую ночную тьму прерывают только вспышки молний, с шипением высвечивающие белые верхушки волн, в которых он скоро поглотится.

Неделя ползла за неделей, день за днем. Наступил день Святого Иуды, последний и затянувшийся срок, которым Люси ограничила себя, а от Рейвенсвуда не было ни писем, ни вестей.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXII.

Насколько справедливы эти названия, насколько непохожи они друг на друга

Всем подписчикам blurr'd в моей книге!

Письма жениха стоят в ряд выше,

Сужающийся, но прямой, как сосны в его роще;

В то время как невесты свободны и прекрасны, они появляются ниже,

Такая же легкая и стройная, как растут ее жасмины.

КРЭББ.

Наступил день СВЯТОГО Иуды - срок, назначенный самой Люси как самая отдаленная дата ожидания, - и, как мы уже говорили, от Рейвенсвуда не было ни писем, ни вестей. Но были новости о Бакло и его надежном помощнике Крейгенгельте, которые прибыли рано утром, чтобы завершить предполагаемую свадьбу и подписать необходимые документы.

Они были тщательно подготовлены под руководством самого сэра Уильяма Эштона, поскольку, как было сказано, в связи с состоянием здоровья мисс Эштон было решено, что никто, кроме непосредственно заинтересованных сторон, не должен присутствовать при подписании пергаментов. Далее было решено, что бракосочетание должно быть совершено на четвертый день после подписания статей - мера, принятая леди Эштон для того, чтобы у Люси было как можно меньше времени на то, чтобы отступить или снова впасть в несговорчивость. Однако не было заметно, чтобы она это делала. Она выслушала предложенное соглашение со спокойным безразличием отчаяния или, скорее, с апатией, возникшей из-за подавленного и отупевшего состояния ее чувств. Для столь ненаблюдательного глаза, как у Бакло, в ее поведении было не больше нежелания, чем могло бы соответствовать характеру застенчивой молодой леди, которая, однако, он не мог скрыть от себя, скорее соглашалась с выбором своих друзей, чем проявляла какое-либо личное пристрастие в его пользу.

После утреннего комплимента жениха мисс Эштон на некоторое время осталась одна; ее мать заметила, что документы должны быть подписаны до полудня, чтобы брак был счастливым. Люси позволила одеть себя по этому случаю так, как подсказывал вкус ее сопровождающих, и, конечно же, была одета великолепно. Ее платье было сшито из белого атласа и брюссельских кружев, а волосы украшены множеством драгоценных камней, блеск которых странно контрастировал со смертельной бледностью ее лица и тревогой, таившейся в ее беспокойных глазах.

Едва она успела закончить свой туалет, как появился Генри, чтобы проводить пассивную невесту в парадные апартаменты, где все было подготовлено для подписания контракта. “Знаешь, сестра, ” сказал он, - я рад, что у тебя все-таки есть Бакло, а не Рейвенсвуд, который выглядел как испанский гранд, пришедший перерезать нам глотки и растоптать ногами наши тела. И я рад, что сегодня нас разделяют широкие моря, потому что никогда не забуду, как я испугался, когда принял его за изображение старого сэра Мэлиза, сошедшего с холста. Скажи мне правду, разве ты не рад, что тебя честно пристрелили?

“Не задавай мне вопросов, дорогой Генри, - сказала его несчастная сестра. - в этом мире мало что может меня обрадовать или огорчить”.

- И это то, что говорят все молодые невесты, - сказал Генри. - Так что не расстраивайся, Люси, потому что через год ты расскажешь другую историю; и я буду сопровождать невесту и поеду впереди тебя в церковь; и все наши друзья, родня и союзники, а также все Бакло должны быть верхом и в полном порядке; и у меня должен быть алый камзол с кружевами, и шляпа с перьями, и пояс для шпаги с двойной золотой каймой, и острие шпаги. , и кинжал вместо меча; и мне бы гораздо больше понравился меч, но мой отец и слышать об этом не хочет. Все мои вещи и еще сотня других должны быть доставлены из Эдинбурга сегодня вечером со старым Гилбертом и вьючными мулами; я привезу их и покажу вам, как только они прибудут.

Тут болтовня мальчика была прервана приходом леди Эштон, несколько встревоженной пребыванием дочери. С одной из своих самых милых улыбок она взяла Люси под руку.

Присутствовали только сэр Уильям Эштон и полковник Дуглас Эштон, последний в полном обмундировании; Бакло, в наряде жениха; Крейгенгельт, с ног до головы экипированный щедротами своего покровителя и украшенный таким количеством кружев, какое могло бы подойти наряде капитана Медной полиции; вместе с преподобным мистером Байдом-Бентером; присутствие священника в строгих пресвитерианских семьях является непременным условием во всех случаях необычайной торжественности.

Вина и закуски были расставлены на столе, на котором были разложены рукописи, готовые к подписанию.

Но прежде чем приступить либо к делу, либо к закуске, мистер Байд-Бент по сигналу сэра Уильяма Эштона пригласил компанию присоединиться к нему в короткой импровизированной молитве, в которой он просил благословения на контракт, который теперь должен быть заключен между присутствующими уважаемыми сторонами. С простотой своего времени и профессии, допускавшей сильные личные намеки, он ходатайствовал о том, чтобы израненный разум одной из этих благородных групп был исцелен в награду за ее послушание совету ее досточтимых родителей; и чтобы, поскольку она показала себя ребенком, соответствующим Божьей заповеди, почитая своих отца и мать, она и ее близкие могли наслаждаться обещанным благословением — долгими днями на здешней земле и счастливой участью в будущей жизни в лучшей стране. Далее он молился о том, чтобы жених был отлучен от тех безумств, которые совратили молодежь с пути познания; чтобы он перестал находить удовольствие в суетной и бесполезной компании, в насмешниках, бунтовщиках и тех, кто допоздна засиживается за вином (тут Бакло подмигнул Крейгенгельту), и удалился от общества, которое вводит в заблуждение. Подходящая мольба от имени сэра Уильяма, леди Эштон и их семьи завершила это религиозное обращение, которое, таким образом, охватило всех присутствующих, за исключением Крейгенгельта, которого достойный священник, вероятно, считал потерявшим всякую надежду на благодать.

Теперь дела дня шли своим чередом: сэр Уильям Эштон подписал контракт с юридической торжественностью и точностью; его сын - с военной небрежностью; а Бакло, подписавшись так быстро, как Крейгенгельт успевал переворачивать листы, в заключение вытер перо о новый кружевной галстук этого достойного человека. Теперь настала очередь мисс Эштон подписывать записи, и для этой цели бдительная мать подвела ее к столу. С первой попытки она начала писать сухой ручкой, а когда ей указали на это обстоятельство, после нескольких попыток, казалось, не смогла обмакнуть ее в массивную серебряную чернильницу, которая стояла перед ней. Бдительность леди Эштон поспешила восполнить этот недостаток. Я сам видел это роковое деяние, и в четких знаках, которыми имя Люси Эштон начертано на каждой странице, есть лишь очень легкая дрожащая неправильность, указывающая на ее душевное состояние в момент подписки. Но последняя подпись неполная, испорченная и запятнанная; ибо, пока ее рука водила по ней пальцем, у ворот послышался торопливый конский топот, за которым последовали шаги на внешней галерее и голос, который повелительным тоном пресек сопротивление прислуги. Ручка выпала из пальцев Люси, когда она воскликнула со слабым вскриком: “Он пришел, он пришел!”

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXIII.

Судя по его языку, это должен быть Монтегю!

Принеси мне мою рапиру, мальчик;

Теперь, клянусь верой и честью моих родственников,

Я не считаю грехом убить его.

Ромео и Джульетта.

ЕДВА мисс Эштон уронила ручку, как дверь квартиры распахнулась, и в квартиру вошел хозяин Рейвенсвуда.

Локхард и еще один слуга, тщетно пытавшиеся воспрепятствовать его прохождению через галерею или прихожую, были замечены стоящими на пороге в оцепенении от удивления, которое немедленно передалось всем собравшимся в гостиной. Выражение лица полковника Дугласа Эштона было смешано с негодованием; лица Бакло - с надменным и притворным безразличием; остальные, даже сама леди Эштон, выказывали признаки страха; а Люси, казалось, окаменела от этого неожиданного появления. Это вполне можно было бы назвать Привидением, поскольку Рейвенсвуд больше походил на человека, восставшего из мертвых, чем на живого посетителя.

Он встал посреди комнаты, напротив стола, за которым сидела Люси, и устремил на нее взгляд, как будто она была одна в комнате, со смешанным выражением глубокой скорби и нарочитого негодования. Его темный плащ для верховой езды, сдвинутый с одного плеча, свисал с одной стороны его тела широкими складками испанской мантии. Остальная часть его богатого наряда была испачкана дорогой и помята быстрой ездой. На боку у него висела шпага, а за поясом - пистолеты. Надвинутая шляпа, которую он не снял при входе, придавала дополнительную мрачность его смуглым чертам, которые, истощенные горем и отмеченные жутким выражением, вызванным долгой болезнью, придавали лицу, от природы несколько суровому и дикому, свирепое и даже дикарское выражение. Спутанные и растрепанные пряди волос, выбивавшиеся из-под его шляпы, вкупе с неподвижной осанкой делали его голову больше похожей на мраморный бюст, чем на голову живого человека. Он не произнес ни единого слова, и в компании более чем на две минуты воцарилось глубокое молчание.

Его прервала леди Эштон, к которой за это время частично вернулась ее природная дерзость. Она потребовала сообщить причину этого несанкционированного вторжения.

- Это вопрос, мадам, - сказал ее сын, - который я имею полное право задать, и я должен попросить хозяина Рейвенсвуда проследовать за мной, где он сможет ответить на него на досуге.

Баклоу вмешался, сказав: “Ни один человек на земле не должен узурпировать свое прежнее право требовать объяснений от Учителя. Крейгенгельт, ” добавил он вполголоса, “ черт возьми, почему ты стоишь и пялишься так, словно увидел привидение? принеси мне мой меч с галереи.

“Я никому не уступлю, - заявил полковник Эштон, - своего права призвать к ответу человека, нанесшего это беспрецедентное оскорбление моей семье”. “ Наберитесь терпения, джентльмены, ” сказал Рейвенсвуд, сурово поворачиваясь к ним и махая рукой, как бы призывая к тишине их перебранку. “Если вы так же устали от своей жизни, как и я, я найду время и место, чтобы поклясться в своей против одного или обоих; в настоящее время у меня нет времени на споры пустяков”.

- Ничтожества! - эхом откликнулся полковник Эштон, наполовину обнажая шпагу, в то время как Баклоу положил руку на рукоять того, что Крейгенгельт только что протянул ему.

Сэр Уильям Эштон, встревоженный за безопасность своего сына, бросился между молодыми людьми и Рейвенсвудом, восклицая: “Сын мой, я приказываю тебе, Бакло, я умоляю тебя, сохраняй мир во имя королевы и закона!”

“ Во имя закона Божьего, - сказал Байд-Бент, также вставая с поднятыми руками между Бакло, полковником, и объектом их негодования, — во имя Того, Кто принес мир на землю и добрую волю человечеству, я умоляю — я умоляю - я приказываю вам воздержаться от насилия друг к другу! Бог ненавидит кровожадного человека; тот, кто поражает мечом, от меча и погибнет”.

“ Вы принимаете меня за собаку, сэр, ” сказал полковник Эштон, свирепо поворачиваясь к нему, “ или за кого-то еще более вопиюще глупого, раз терпите такое оскорбление в доме моего отца? Отпусти меня, Бакло! Он должен отчитаться передо мной, или, клянусь Небесами, я проткну его на месте!

- Вы не должны прикасаться к нему здесь, - сказал Баклоу. - однажды он подарил мне жизнь, и если он - дьявол, явившийся, чтобы улететь со всем домом и поколением, у него не будет ничего, кроме честной игры.

Страсти двух молодых людей, противостоявших друг другу, дали Рэвенсвуду время воскликнуть строгим и ровным голосом: “Молчать! — пусть тот, кто действительно ищет опасность, выберет подходящее время, когда она будет найдена; моя миссия здесь вскоре будет выполнена. Это ваш почерк, мадам? ” добавил он более мягким тоном, протягивая мисс Эштон ее последнее письмо.

Неуверенное “Да”, казалось, скорее сорвалось с ее губ, чем было произнесено как добровольный ответ.

- И ЭТО тоже ваш почерк? - протягиваю ей письмо о взаимной помолвке.

Люси промолчала. Ужас и еще более сильное и запутанное чувство настолько нарушили ее разум, что она, вероятно, едва поняла вопрос, который был задан ей.

“Если вы намерены, - сказал сэр Уильям Эштон, - предъявить какие-либо юридические претензии по этому документу, сэр, не ожидайте получить какой-либо ответ на внесудебный вопрос”.

“ Сэр Уильям Эштон, ” сказал Рейвенсвуд, “ я молю вас и всех, кто меня слышит, не ошибиться в моих намерениях. Если эта юная леди по собственной воле желает восстановления этого контракта, как, по-видимому, следует из ее письма, то нет более бесполезного в моих глазах увядшего листа, который этот осенний ветер разбрасывает по вересковой пустоши. Но я должен и услышу правду из ее собственных уст; без этого удовлетворения я не покину это место. Убейте меня числом, вы, возможно, сможете; но я вооруженный человек, я отчаявшийся человек, и я не умру, не отомстив как следует. Таково мое решение, принимайте его, как можете. Я will услышу ее решимость из ее собственных уст; из ее собственных уст, наедине и без свидетелей, я услышу это. А теперь выбирай, — сказал он, правой рукой обнажая шпагу, а левой тем же движением доставая из-за пояса пистолет и взводя курок, но направив острие одного оружия, а дуло другого к земле, - выбирай, хочешь ли ты, чтобы этот зал залился кровью, или даруешь мне решающее свидание с моей нареченной невестой, которого я вправе требовать как по законам Бога, так и по законам страны.


Все отшатнулись при звуке его голоса и решительных действиях, которыми он сопровождался; ибо экстазу настоящего отчаяния редко удается пересилить менее энергичные страсти, которые могут ему противостоять. Священник заговорил первым. “Во имя Бога, ” сказал он, - прими приглашение к миру от самого ничтожного из Его слуг. То, чего требует этот достопочтенный человек, хотя и настаивается с чрезмерной жестокостью, все же имеет в себе нечто разумное. Пусть он услышит из собственных уст мисс Люси, что она покорно подчинилась воле своих родителей и раскаивается в своем договоре с ним; и когда он убедится в этом, он с миром отправится в свое жилище и больше не будет нас обременять. Увы! деяния древнего Адама сильны даже в возрожденных; несомненно, мы должны проявлять долготерпение к тем, кто, все еще пребывая в желчи горечи и узах беззакония, уносятся вперед неконтролируемым потоком мирских страстей. Итак, позвольте хозяину Рейвенсвуда побеседовать, на чем он настаивает; это может быть лишь мимолетной болью для этой достопочтенной девушки, поскольку отныне она безоговорочно доверяет выбору своих родителей. Пусть это, говорю я, будет так: в мои обязанности входит умолять вашу честь согласиться на эту заглавную увертюру ”.

“ Никогда! ” ответила леди Эштон, гнев которой теперь преодолел ее первое удивление и ужас“ — Никогда этот человек не посмеет говорить наедине с моей дочерью, нареченной невестой другого! выходите из этой комнаты, кто захочет, я остаюсь здесь. Я не боюсь ни его насилия, ни его оружия, хотя некоторые, - сказала она, бросив взгляд в сторону полковника Эштона, - которые носят мое имя, кажутся более тронутыми этим.

“Ради Бога, мадам, - ответил достойный священник, “ не подливайте масла в огонь. Я уверен, что хозяин Рейвенсвуда не может возражать против вашего присутствия, принимая во внимание состояние здоровья молодой леди и ваш материнский долг. Я сам тоже задержусь; может быть, мои седые волосы отвратят гнев”.

- Вы можете это сделать, сэр, - сказал Рейвенсвуд. - и леди Эштон также может остаться, если сочтет нужным; но пусть все остальные удалятся.

- Рейвенсвуд, - сказал полковник Эштон, перекрестив его, когда он выходил, - вы скоро за это ответите.

- Когда вам будет угодно, - ответил Рейвенсвуд.

- Но у меня, - сказал Баклоу с легкой улыбкой, - есть предварительное требование относительно вашего досуга, требование определенного статуса.

- Устраивайте все, как вам будет угодно, - сказал Рейвенсвуд. - Оставьте меня в покое только на этот день, и завтра у меня не будет более дорогого занятия на земле, чем доставить вам все удовлетворение, которого вы только можете пожелать.

Остальные джентльмены покинули комнату, но сэр Уильям Эштон задержался.

“ Хозяин Рейвенсвуда, ” сказал он примиряющим тоном, - я думаю, я не заслужил, чтобы вы устраивали этот скандал и надругательство над моей семьей. Если вы вложите свой меч в ножны и удалитесь со мной в мой кабинет, я докажу вам с помощью самых убедительных аргументов бесполезность вашей нынешней неправильной процедуры ...

- Завтра, сэр, завтра, завтра я выслушаю вас подробно, — повторил Рейвенсвуд, прерывая его. - У этого дня есть свое священное и необходимое дело.

Он указал на дверь, и сэр Уильям вышел из комнаты.

Рейвенсвуд вложил шпагу в ножны, снял курок и вернул пистолет за пояс; неторопливо подошел к двери квартиры, которую запер на засов; вернулся, сдвинул шляпу со лба и, глядя на Люси глазами, в которых выражение печали пересилило недавнюю свирепость, откинул с лица растрепанные локоны и сказал: “Вы узнаете меня, мисс Эштон? Я все еще Эдгар Рейвенсвуд. Она молчала, и он продолжал с возрастающей горячностью: “Я все еще тот Эдгар Рейвенсвуд, который ради вашей привязанности отказался от дорогих уз, которыми оскорбленная честь связывала его, и стремился отомстить. Я тот Рейвенсвуд, который ради вас простил, нет, пожал руку в знак дружбы угнетателю и разграбителю своего дома, клеветнику и убийце своего отца.

- У моей дочери, - перебила его леди Эштон, - нет причин оспаривать вашу личность; ядовитости ваших слов достаточно, чтобы напомнить ей, что она говорит со смертельным врагом своего отца.

“ Прошу вас набраться терпения, мадам, ” ответил Рейвенсвуд. “ мой ответ должен исходить из ее собственных уст. Еще раз повторяю, мисс Люси Эштон, я тот самый Рейвенсвуд, с которым вы заключили торжественную помолвку, которую теперь желаете расторгнуть.

Бескровные губы Люси смогли выдавить только: “Это была моя мать”.

- Она говорит правду, - сказала леди Эштон. - Это я, уполномоченная в равной степени законами Божьими и человеческими, посоветовала ей и согласилась с ней расторгнуть несчастливую и опрометчивую помолвку и аннулировать ее на основании авторитета самого Священного Писания.

- Священное Писание! - презрительно воскликнул Рейвенсвуд.

- Пусть он услышит текст, - сказала леди Эштон, взывая к божественному, - в котором вы сами, с осторожной неохотой, заявили о недействительности мнимой помолвки, на которой настаивал этот жестокий человек.

Священник достал из кармана Библию и прочитал следующие слова: “Если женщина даст обет Господу и свяжет себя узами, находясь в доме своего отца в юности, и ее отец услышит ее обет и узы, которыми она связала свою душу, и ее отец промолчит о ней; тогда все ее обеты останутся в силе, и каждый обет, которым она связала свою душу, останется в силе”.

- А разве у нас было иначе? - перебил Рейвенсвуд.

“Обуздай свое нетерпение, юноша, - ответил священник, - и послушай, что следует из священного текста: ”Но если ее отец откажет ей в день, когда услышит, ни одна из ее клятв или уз, которыми она связала свою душу, не останется в силе; и Господь простит ее, потому что ее отец отрекся от нее“.

“ И разве, ” яростно и торжествующе вмешалась леди Эштон, “ разве наш случай не был описан в Священном Писании? Будет ли эта особа отрицать, что в тот момент, когда ее родители услышали об обете, или узах, которыми наша дочь связала свою душу, мы отвергли то же самое в самых недвусмысленных выражениях и письменно уведомили его о нашем решении?”

“ И это все? ” спросил Рейвенсвуд, глядя на Люси. “Готовы ли вы обменять клятву верности, проявление свободной воли и чувства взаимной привязанности на эту жалкую лицемерную софистику?”

— Послушайте его! - воскликнула леди Эштон, обращаясь к священнику. - Послушайте богохульника!

“Пусть Бог простит его, - сказал Байд-Бент, - и просветит его невежество!”

“ Послушайте, чем я пожертвовал ради вас, - сказал Рейвенсвуд, по-прежнему обращаясь к Люси, - прежде чем вы одобрите то, что было сделано от вашего имени. Честь древнего рода, настоятельные советы моих лучших друзей были напрасны, чтобы поколебать мое решение; ни доводы разума, ни предзнаменования суеверий не поколебали моей верности. Сами мертвые восстали, чтобы предупредить меня, и их предостережение было проигнорировано. Готов ли ты пронзить мое сердце за его верность тем самым оружием, которое моя опрометчивая самонадеянность доверила тебе?

“ Хозяин Рейвенсвуда, ” сказала леди Эштон, - вы задали те вопросы, которые сочли уместными. Вы видите полную неспособность моей дочери ответить вам. Но я отвечу за нее, и таким образом, который вы не сможете оспорить. Вы желаете знать, желает ли Люси Эштон по собственной воле расторгнуть помолвку, в результате которой она подверглась трепанации. У вас под рукой ее письмо с требованием отдать его; и, в качестве еще более полного доказательства ее намерений, вот контракт, который она подписала сегодня утром в присутствии этого достопочтенного джентльмена с мистером Хейстоном из Бакло.

Рейвенсвуд смотрел на этот поступок, словно окаменев. - И мисс Эштон подписала этот пергамент без обмана или принуждения? - спросил он, глядя на священника.

“Я возлагаю это на свой священный характер”.

“ Это действительно, мадам, неоспоримое доказательство, ” строго сказал Рейвенсвуд, “ и было бы столь же ненужно и бесчестно тратить еще одно слово на бесполезные возражения или упреки. Вот, мадам, — сказал он, кладя перед Люси подписанный документ и сломанную золотую монету, - вот свидетельства вашей первой помолвки; будьте более верны тому, что вы только что заключили. Я побеспокою вас вернуть соответствующие знаки моего ненадлежащего доверия; я бы скорее сказал, моей вопиющей глупости”.

Люси ответила на презрительный взгляд своего возлюбленного взглядом, из которого, казалось, было изгнано восприятие; и все же она, казалось, отчасти поняла, что он имел в виду, потому что подняла руки, словно для того, чтобы развязать голубую ленту, которую носила на шее. Ей не удалось достичь своей цели, но леди Эштон разрезала ленту пополам и извлекла сломанную золотую монету, которую мисс Эштон до тех пор носила спрятанной на груди; письменная копия помолвки влюбленных, которая некоторое время находилась у нее самой. С надменной вежливостью она передала и то, и другое Рейвенсвуду, который заметно смягчился, когда взял золотую монету.

“И она могла бы носить это так, - сказал он, разговаривая сам с собой, — могла бы носить это на самой груди — могла бы носить это у сердца ... даже когда ... Но жаловаться бесполезно”, - сказал он, смахивая с глаз набежавшую слезу и возвращая себе суровое самообладание. Он подошел к камину и бросил в огонь бумагу и золотую монету, растоптав угли каблуком сапога, словно желая убедиться в их уничтожении. “Я больше не буду, ” сказал он затем, “ незваным гостем здесь. Я отвечу вам на ваши злые пожелания и еще худшие услуги, леди Эштон, только в надежде, что это будут ваши последние козни против чести и счастья вашей дочери. А вам, мадам, ” сказал он, обращаясь к Люси, “ мне больше нечего сказать, кроме как молить Бога, чтобы вы не стали чудом света из-за этого акта умышленного лжесвидетельства. Произнеся эти слова, он повернулся на каблуках и вышел из квартиры.

Сэр Уильям Эштон мольбами и авторитетом задержал своего сына и Бакло в отдаленной части замка, чтобы предотвратить их новую встречу с Рейвенсвудом; но когда хозяин спускался по парадной лестнице, Локхард вручил ему записку, подписанную “Шолто Дуглас Эштон”, в которой просил сообщить, где можно будет услышать о хозяине Рейвенсвуда через четыре или пять дней, поскольку у автора письма было важное дело, которое нужно уладить с ним, как только произойдет важное семейное событие.

- Передайте полковнику Эштону, - спокойно сказал Рейвенсвуд, - что меня можно будет найти на Волчьей скале, когда у него будет свободное время.

Когда он спускался по наружной лестнице, ведущей с террасы, его во второй раз прервал Крейгенгельт, который от имени своего доверителя, лэрда Бакло, выразил надежду, что Рейвенсвуд не покинет Шотландию по крайней мере в течение десяти дней, поскольку он был благодарен как за прежнюю, так и за недавнюю любезность.

“ Скажи своему хозяину, ” свирепо сказал Рейвенсвуд, “ чтобы он сам выбирал время. Он найдет меня на Волчьей скале, если его намерению не помешают.

“МОЙ хозяин!” - ответил Крейгенгельт, воодушевленный тем, что увидел полковника Эштона и Бакло у подножия террасы. “Разрешите мне сказать, что я не знаю такого человека на земле и не позволю, чтобы ко мне обращались в подобном тоне!”

“ Тогда ищите своего хозяина в аду! ” воскликнул Рейвенсвуд, давая волю страсти, которую он до сих пор сдерживал, и отшвырнул от себя Крейгенгельта с такой силой, что тот скатился по ступенькам и без чувств растянулся у их подножия. “Я дурак, - тут же добавил он, - что вымещаю свою страсть на таком ничтожестве”.

Затем он сел на своего коня, которого по прибытии привязал к балюстраде перед замком, очень медленно проехал мимо Бакло и полковника Эштона, приподнимая шляпу, когда проезжал мимо каждого, и пристально глядя им в лица, когда произносил это немое приветствие, на которое оба ответили с той же суровой серьезностью. Рейвенсвуд шел с такой же неторопливостью, пока не достиг начала аллеи, словно желая показать, что он скорее добивался, чем избегал вмешательства. Миновав верхние ворота, он повернул коня и пристально посмотрел на замок; затем пришпорил своего доброго скакуна и уехал со скоростью демона, изгнанного экзорцистом.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXIV.

Кто выходит из чертога новобрачных?

Это Азраил, ангел смерти.

Талаба.

ПОСЛЕ ужасной сцены, произошедшей в замке, Люси перенесли в ее собственную комнату, где она некоторое время оставалась в состоянии абсолютного оцепенения. Однако впоследствии, в течение следующего дня, к ней, казалось, вернулись не только ее бодрость духа и решимость, но и некое легкомысленное легкомыслие, которое было чуждо ее характеру и положению и которое временами сменялось приступами глубокой молчаливости, меланхолии и капризной мелочности. Леди Эштон сильно встревожилась и обратилась к семейным врачам. Но поскольку ее пульс не изменился, они могли только сказать, что болезнь сказалась на настроении, и порекомендовали легкие физические упражнения и развлечения. Мисс Эштон никогда не упоминала о том, что произошло в кают-компании. Казалось сомнительным, даже если она осознавала это, потому что часто было замечено, как она поднимала руки к шее, словно в поисках ленты, которую с нее сняли, и с удивлением и недовольством бормотала, когда не могла ее найти: “Это было звено, которое связывало меня с жизнью”.

Несмотря на все эти замечательные симптомы, леди Эштон была слишком твердо намерена отложить свадьбу своей дочери даже при ее нынешнем состоянии здоровья. Ей стоило больших трудов сохранять благопристойный вид по отношению к Бакло. Она прекрасно понимала, что если он хоть раз увидит какое-либо нежелание со стороны ее дочери, то разорвет договор, к ее большому личному стыду и бесчестью. Поэтому она решила, что, если Люси будет продолжать бездействовать, свадьба должна состояться в заранее назначенный день, надеясь, что смена места, ситуации и характера окажет более быстрое и действенное воздействие на неуравновешенный дух ее дочери, чем это могло быть достигнуто медленными мерами, которые рекомендовали врачи. Взгляды сэра Уильяма Эштона на усиление семьи и его желание укрепить себя в борьбе с мерами маркиза Э ... с готовностью побудили его согласиться на то, чему он, возможно, не смог бы воспротивиться, если бы захотел это сделать. Что касается молодых людей, Бакло и полковника Эштона, они заявили, что после того, что произошло, было бы крайне бесчестно откладывать хотя бы на час время, назначенное для бракосочетания, поскольку это было бы в основном приписано тому, что они были напуганы навязчивым визитом и угрозами Рейвенсвуда.

Баклоу действительно был бы не способен на такую поспешность, если бы знал о состоянии здоровья мисс Эштон или, скорее, о ее рассудке. Но обычай в таких случаях допускал лишь краткие и скупые сношения между женихом и нареченной; обстоятельство, столь удачно улучшенное леди Эштон, что Баклоу не видел и не подозревал об истинном состоянии здоровья и чувств своей несчастной невесты.

Накануне дня свадьбы Люси, по-видимому, испытала один из своих приступов легкомыслия и с девичьим интересом рассматривала различные наряды и т. Д., Которые разные члены семьи приготовили по этому случаю.

Утро выдалось ясным и веселым. Бравые гости съехались на свадьбу из дальних стран. Не только родственники сэра Уильяма Эштона и еще более достойные родственники его супруги, а также многочисленные родственники и союзники жениха присутствовали на этой радостной церемонии, галантно оседлав коней, разодевшись и принарядившись, но почти все видные пресвитерианские семьи в радиусе пятидесяти миль почтили своим присутствием событие, которое рассматривалось как своего рода триумф над маркизом Э ... в лице его родственника. По прибытии гостей ожидали великолепные угощения, и после того, как с ними было покончено, прозвучал клич “По коням”. Невесту вывели вперед в сопровождении ее брата Генри и матери. Ее веселость предыдущего дня сменилась глубоким оттенком меланхолии, что, однако, не мешало столь важному событию. В ее глазах горел огонек, а на щеках горел румянец, которого не было уже много дней, и который в сочетании с ее необычайной красотой и великолепием наряда вызвал всеобщий гул аплодисментов, к которым не смогли не присоединиться даже дамы. Пока кавалькада садилась на коней, сэр Уильям Эштон, человек мирный и воспитанный, осудил своего сына Генри за то, что тот украсил себя военным мечом невероятной длины, принадлежавшим его брату, полковнику Эштону.

- Если вам необходимо оружие, - сказал он, - по такому мирному случаю, почему вы специально не воспользовались коротким кинжалом, присланным из Эдинбурга?

Мальчик оправдал себя, сказав, что она была потеряна.

“ Я полагаю, ты сам отказался от этого, - сказал его отец, - из честолюбивого желания надеть эту нелепую вещь, которая могла бы сослужить службу сэру Уильяму Уоллесу. Но ничего, сейчас же садись в седло и позаботься о своей сестре.

Мальчик так и сделал, и его поместили в центр бравого поезда. В то время он был слишком поглощен собственной внешностью, своей шпагой, расшитым плащом, шляпой с перьями и своей управляемой лошадью, чтобы обращать внимание на что-либо еще; но впоследствии, до смертного часа, он помнил, что, когда рука его сестры, которой она опиралась на подушку позади него, коснулась его руки, она показалась ему влажной и холодной, как мрамор надгробия.

Оглядывая холмы и долины, прекрасная свадебная процессия наконец достигла приходской церкви, которую они почти заполнили, ибо, помимо слуг, на торжестве присутствовало более сотни джентльменов и леди. Церемония бракосочетания была совершена в соответствии с обрядами пресвитерианского вероисповедания, которым Баклоу в последнее время счел нужным соответствовать.

За пределами церкви бедным из соседних приходов раздавалось щедрое пособие по безработице под руководством Джони Мортхью [Mortsheugh], который недавно был переведен из своего заброшенного жилища в Эрмитаже на более подходящую должность пономаря в приходской церкви Рейвенсвуда. Дама Гурли с двумя своими сверстницами, теми самыми, которые помогали на поздних поминках Алисы, сидели отдельно на плоском памятнике, или “сквозной плите”, и с завистью сравнивали доли, которые им были выделены при разделе пособия.

“Джонни Мортеух, ” сказала Энни Винни, “ возможно, думал о старом ланге сайне и о своем старом киммерсе, потому что он такой мускулистый в своем новом черном пальто. Я заказал всего пять селедок вместо саксофона, и это блюдо похоже на добрый саксофон, и, осмелюсь сказать, этот кусочек говядины на порядок светлее, чем все, что подавали по кругу; и в нем немного шиповатого хью, возможно, в знак того, что твое, Мэгги, не в счет.

“ Мой, кво она! — пробормотала парализованная ведьма. - Мой наполовину бэйнс, я уверена. Если мужественные люди используют бедные тела только для того, чтобы приходить на их свадьбы и похороны, я думаю, это было бы чем-то, что пошло бы им на пользу ”.

“ Их подарки, - сказала Эйлси Гурли, - раздаются не из любви к нам и не из уважения к тому, накормим мы их или умрем с голоду. Они готовы просить у нас, нытиков, хлеба, если это послужит их тщеславию, и все же они ожидают, что мы будем так же благодарны, как они того хотят, как если бы они служили нам из истинной любви”.

“И это верно сказано”, - ответил ее спутник.

— Но, Эйсли Гурли, ты самая старая из нас троих - ты когда-нибудь видела самую большую свадьбу?

“Не скажу, что видела, - ответила ведьма, - но, думаю, скоро увижу, как хоронят”.

“ И эта пачка мне очень понравилась бы, - сказала Энни Уинни, - потому что пособие такое же большое, и люди не обязаны хихикать, махать руками и желать радости этим адским качествам, чтобы господь бог одарил нас, как диких зверей. Мне нравится класть пособие по безработице себе на колени и сочинять свой старый стишок -

Моя буханка у меня на коленях, мой пенни в кошельке,

Ты ничуть не лучше, и

Мне ничуть не хуже.

“Правильно, Энни, - сказала парализованная женщина. - Пошли нам, Господи, зеленые Святки и жирный огород!”

- Но я хотел бы знать, Лаки Гурли, поскольку ты самый старый и мудрый из нас, когда очередь “этих гуляк” дойдет до стрейкита первым?

- Видишь вон ту щеголеватую девушку, - сказала дама Гурли, - сверкающую одеждой и драгоценностями, которую они поднимают на белом коне позади этого безрассудного калланта в алом, с длинным мечом на боку?

“ Но это же невеста! ” воскликнула ее спутница, и ее холодное сердце тронулось каким—то состраданием. “ Это же сама невеста! Эх, ух! сэй янг, сэй броу и сэй бонни — и разве у нее так мало времени?”

- Говорю вам, ” сказала сивилла, “ ее покрывало уже задралось до самого горла, можете мне поверить, что хотите. В ее песке всего несколько крупинок, которые нужно промыть; и не удивительно — их хорошо встряхнули. Листья на деревьях быстро увядают, но она никогда не увидит, как ветер на Рождество заставляет их кружиться, как волшебные кольца. “Вы прислуживали ей за четвертак, - сказала парализованная женщина, - и получили две червонца, или я сильно обманулась?”

“ Да, да, ” ответила Элси с горькой усмешкой. “ и сэр Уильям Эштон обещал мне в придачу красивое красное платье, кол, цепь и бочку дегтя, девочка! как ты думаешь, что это за пропойца? — за то, что я рано встаю и допоздна не сплю восемьдесят ночей и маюсь со своей умирающей дочерью. Но он может оставить это для своего айн-ледди, каммерс.

“Я услышала вздох, - сказала Энни Уинни, - как будто Ледди Эштон не была осторожной”.

“ Видишь ее вон там, - сказала дама Гурли, “ когда она гарцует на своем сером мерине на церковном дворе? В этой женщине, такой же храброй и изящной, как она скачет вон там, больше дерзости, чем в ’шотландской птице, которая когда-либо летала при лунном свете по законам Северного Бервика”.

“Что это вы там говорили о ведьмах, проклятые ведьмы?” - спросил Джонни Мортьюх [Mortsheugh]. “Вы что, колдуете на самом церковном дворе, чтобы напакостить жениху и невесте? Убирайся отсюда, потому что, если я возьму с собой суп, ты найдешь дорогу быстрее, чем тебе хотелось бы.

“ Хех, сэры! - ответила Эйлси Гурли. - Какие мы храбрые в нашем новом черном пальто и с надутыми губами, как будто никогда не знали ни голода, ни жажды! и мы, несомненно, будем играть на нашей маленькой скрипке этой ночью, среди "других эльбо’-джиггеров на мили вокруг. Давай посмотрим, подойдут ли булавки, Джонни — это ”а", парень.

“Беру вас в свидетели, добрый народ, ” сказал Морхух, “ что она угрожает мне бедой и предупреждает меня. Если этой ночью со мной или моей скрипкой случится что-нибудь ужасное, я сделаю это самой черной ночной работой, в которой она когда-либо участвовала. Я представлю ее перед пресвитерией и синодом: я сам наполовину священник, теперь, когда я бедрал в населенном приходе ”.

Хотя взаимная ненависть между этими ведьмами и остальным человечеством ожесточила их сердца против любых впечатлений от праздника, это ни в коем случае не относилось к толпе в целом. Великолепие свиты новобрачных, яркие наряды, резвые лошади, веселый вид красивых женщин и галантных джентльменов, собравшихся по этому случаю, произвели обычное впечатление на умы населения. Повторяющиеся крики “Эштон и Бакло навеки!”, пальба из пистолетов, ружей и мушкетонов, сопровождавшая так называемый свадебный выстрел, свидетельствовали о том, с каким интересом люди наблюдали за кавалькадой, когда они сопровождали ее по возвращении в замок. Если тут и там встречался пожилой крестьянин или его жена, которые насмехались над помпезностью выскочки и вспоминали времена давних Рейвенсвудов, то даже они, привлеченные обильным весельем, которое замок в тот день дарил богатым и бедным, шли туда и признавали, несмотря на свои предрассудки, влияние Ампитриона на обед.

Таким образом, сопровождаемая присутствием как богатых, так и бедных, Люси вернулась в дом своего отца. Бакло воспользовался своей привилегией ехать рядом с невестой, но, будучи новичком в подобной ситуации, скорее пытался привлечь к себе внимание демонстрацией своей персоны и мастерства верховой езды, чем какой-либо попыткой заговорить с ней наедине. Они благополучно добрались до замка под тысячи радостных возгласов.

Хорошо известно, что свадьбы древних времен отмечались с праздничной оглаской, отвергаемой деликатностью нашего времени. Гостей бракосочетания по этому случаю угостили банкетом с неограниченным изобилием, остатки которого, после того как слуги, в свою очередь, угощались, были розданы кричащей толпе вместе с таким количеством бочонков эля, чтобы веселье не соответствовало тому, что царило в замке. Джентльмены, по моде того времени, по большей части наслаждались большими глотками самых дорогих вин, в то время как дамы, подготовленные к балу, который всегда завершал свадебное представление, с нетерпением ожидали их прибытия в государственной галерее. Наконец светская вечеринка закончилась в поздний час, и джентльмены столпились в салоне, где, взбодренные вином и радостным событием, отложили в сторону шпаги и опустили своих нетерпеливых партнеров на пол. Музыка уже гремела с галереи, разносясь по резной крыше старинной парадной квартиры. Согласно строгому этикету, бал должна была открыть невеста, но леди Эштон, извинившись за здоровье своей дочери, предложила Баклоу свою руку вместо руки своей дочери. Но когда леди Эштон грациозно подняла голову, ожидая напряжения, с которым ей предстояло начать танец, она была настолько поражена неожиданным изменением в убранстве комнаты, что удивленно воскликнула: “Кто посмел поменять картины?”

Все подняли головы, и те, кто знал обычное состояние комнаты, с удивлением заметили, что портрет отца сэра Уильяма Эштона был снят со своего места, а вместо него портрет старого сэра Мэлиза Рейвенсвуда, казалось, обрушивал гнев и мщение на собравшихся внизу. Обмен, должно быть, был произведен, когда апартаменты были пусты, но его не наблюдали до тех пор, пока не зажгли факелы и светильники в канделябрах для бала. Надменный и разгоряченный настрой джентльменов побудил их потребовать немедленного расследования причины того, что они сочли оскорблением для хозяина и для них самих; но леди Эштон, придя в себя, списала это на причуду сумасшедшей девки, которую содержали в замке и чье впечатлительное воображение, как было замечено, сильно тронули истории, которые леди Гурли с удовольствием рассказывала о “бывшей семье”, так леди Эштон назвала Рейвенсвудов. Отвратительную фотографию немедленно убрали, и бал открыла леди Эштон с грацией и достоинством, которые подчеркивали очарование юности и почти оправдывали экстравагантные восхваления старшей части труппы, которая превозносила ее выступление как намного превосходящее танцы подрастающего поколения.

Когда леди Эштон села, она не удивилась, обнаружив, что ее дочь покинула квартиру, и сама последовала за ней, стремясь избавиться от любого впечатления, которое могло произвести на ее нервы происшествие, столь вероятное для них, как таинственное перемещение портретов. Очевидно, она сочла свои опасения беспочвенными, потому что вернулась примерно через час и что-то шепнула жениху, который отделился от танцующих и исчез из квартиры. Инструменты заиграли теперь самую громкую мелодию; танцоры продолжали свое упражнение со всем энтузиазмом, вдохновленным молодостью, весельем и приподнятым настроением, как вдруг раздался крик, такой пронзительный, что сразу же остановил танец и музыку. Все стояли неподвижно; но когда крик повторился снова, полковник Эштон выхватил факел из подсвечника и, потребовав ключ от комнаты новобрачных у Генри, которому, как сопровождающему невесты, это было доверено, бросился туда, сопровождаемый сэром Уильямом Эштоном и леди Эштон, а также еще одним или двумя близкими родственниками семьи. Новобрачные ждали их возвращения в оцепенении.

Подойдя к двери квартиры, полковник Эштон постучал и позвал, но не получил никакого ответа, кроме сдавленных стонов. Он больше не колебался, прежде чем открыть дверь квартиры, в которой обнаружил противодействие чему-то, что было против нее. Когда ему удалось открыть ее, тело жениха было найдено лежащим на пороге комнаты для новобрачных, и все вокруг было залито кровью. Все присутствующие подняли крик удивления и ужаса, и компания, возбужденная этой новой тревогой, начала беспорядочно бросаться к спальной комнате. Полковник Эштон, сначала шепнув своей матери: “Ищите ее; она убила его!” - обнажил шпагу, встал в проходе и заявил, что не позволит пройти никому, кроме священника и присутствующего врача. С их помощью Бакло, который все еще дышал, был поднят с земли и перенесен в другое помещение, где его друзья, полные подозрений и ропота, собрались вокруг него, чтобы узнать мнение хирурга.

Тем временем леди Эштон, ее муж и их помощники тщетно искали Люси на брачном ложе и в спальне. Отдельного выхода из комнаты не было, и они начали думать, что она, должно быть, выбросилась из окна, когда один из компании, державший свой факел ниже, чем остальные, обнаружил что-то белое в углу большого старомодного камина в квартире. Здесь они нашли несчастную девушку сидящей, или, скорее, распластавшейся, как заяц, на его теле - ее головной убор растрепан, ночная рубашка разорвана и заляпана кровью, глаза остекленели, а черты лица исказились в диком пароксизме безумия. Когда она увидела, что ее обнаружили, она что-то невнятно забормотала, скорчила гримасу и указала на них окровавленными пальцами с неистовой жестикуляцией ликующей бесноватой.

Теперь поспешно была вызвана женская помощь; несчастная невеста была побеждена, не без применения некоторой силы. Когда они переносили ее через порог, она посмотрела вниз и произнесла единственные членораздельные слова, которые до сих пор произносила, сказав с какой-то ликующей ухмылкой: “Итак, ты нашла своего прекрасного жениха?” Дрожащие помощники перевели ее в другую, более уединенную квартиру, где она находилась под охраной, как того требовала ее ситуация, и пристально наблюдали. Невыразимая агония родителей, ужас и замешательство всех, кто находился в замке, неистовство борющихся страстей между друзьями разных партий — страстей, усиленных предшествующей невоздержанностью, — не поддаются описанию.

Хирург был первым, кто добился чего-то вроде выслушивания пациента; он объявил, что рана Бакло, хотя и тяжелая и опасная, ни в коем случае не была смертельной, но могла легко стать таковой при растревоженном состоянии и поспешном удалении. Это заставило замолчать многочисленную группу друзей Бакло, которые ранее настаивали на том, чтобы его во что бы то ни стало перевезли из замка в ближайший из их домов. Однако они по-прежнему требовали, чтобы, принимая во внимание случившееся, четверо из них остались присматривать за одром больного их друга и чтобы соответствующее количество их слуг, хорошо вооруженных, также оставалось в замке. Когда полковник Эштон и его отец согласились с этим условием, остальные друзья жениха покинули замок, несмотря на поздний час и темноту ночи. Затем заботы врача были возложены на мисс Эштон, которая, по его словам, находилась в очень опасном состоянии. Немедленно была вызвана дальнейшая медицинская помощь. Всю ночь она бредила. Утром она впала в состояние абсолютной бесчувственности. Следующим вечером, по словам врачей, наступит кризис ее болезни. Так оно и оказалось; ибо, хотя она пробудилась от своего транса с некоторым подобием спокойствия и позволила сменить или привести в порядок свою ночную рубашку, все же, как только она поднесла руку к шее, словно в поисках роковой ленточки от дымохода, на нее, казалось, нахлынула волна воспоминаний, которые ее разум и тело были одинаково неспособны вынести. Конвульсия следовала за конвульсией, пока они не закончились смертью, и она не была в состоянии произнести ни слова, объясняющего роковую сцену.

Окружной судья прибыл на следующий день после того, как молодая леди скончалась, и выполнил, хотя и со всей возможной деликатностью по отношению к пострадавшей семье, тягостную обязанность расследовать эту роковую сделку. Но не произошло ничего, что могло бы объяснить общую гипотезу о том, что невеста во внезапном приступе безумия ударила жениха ножом на пороге квартиры. Смертельное оружие было найдено в камере, измазанной кровью. Это был тот самый кинжал, который Генри должен был надеть в день свадьбы, и несчастная сестра, вероятно, ухитрилась припрятать накануне вечером, когда ей показали его среди других предметов, приготовленных к свадьбе.

Друзья Бакло ожидали, что по выздоровлении он прольет какой-то свет на эту темную историю, и настойчиво приставали к нему с расспросами, от которых он некоторое время уклонялся под предлогом слабости. Однако, когда его перевезли в его собственный дом и сочли, что он выздоравливает, он собрал тех людей, как мужчин, так и женщин, которые сочли себя вправе надавить на него по этому вопросу, и поблагодарил их за интерес, который они проявили к нему, и за их предложения присоединиться и поддержки. “Однако я хочу, - сказал он, - чтобы вы все, друзья мои, поняли, что у меня нет ни истории, которую я мог бы рассказать, ни обид, за которые нужно отомстить. Если впредь дама будет расспрашивать меня о происшествии той злополучной ночи, я буду хранить молчание и в будущем рассматривать ее как женщину, выказавшую желание порвать со мной дружбу; одним словом, я никогда больше не заговорю с ней. Но если джентльмен задаст мне тот же вопрос, я расценю его невежливость как приглашение встретиться с ним на Герцогской аллее и ожидаю, что он будет вести себя соответственно.

Столь решительное заявление не допускало комментариев; и вскоре после этого стало ясно, что Баклоу поднялся с одра болезни более печальным и мудрым человеком, чем он до сих пор проявлял себя. Он уволил Крейгенгельта из своего общества, но не без такого условия, которое при правильном использовании могло бы обезопасить его от нищеты и искушений. Впоследствии Баклоу уехал за границу и никогда не возвращался в Шотландию; не было известно, чтобы он когда-либо намекал на обстоятельства, сопутствовавшие его роковому браку. Многим читателям это может показаться надуманным, романтичным и плодом буйного воображения автора, желающего удовлетворить народный аппетит к ужасному; но те, кто читал "частную семейную историю Шотландии" того периода, в котором происходит действие, легко обнаружат, благодаря маскировке заимствованных имен и добавленных происшествий, основные детали НАСТОЯЩЕЙ ИСТОРИИ.

OceanofPDF.com

ГЛАВА XXXV.

Чей разум такой мраморный, а сердце такое твердое,

Этого бы не произошло, когда стало известно об этом огромном происшествии,

На предельную ноту скорби настроили свою песню,

Видеть галантного кавалера, обладающего таким великим изяществом,

Так внезапно забытый, так заброшенный,

И вот погибнуть в таком бедном месте,

Из-за слишком опрометчивой езды по неизвестной местности!

СТИХОТВОРЕНИЕ В "Геральдике НИСБЕТА", том ii.

МЫ предвосхитили ход времени, чтобы упомянуть о выздоровлении Баклоу и его судьбе, чтобы не прерывать детальный рассказ о событиях, последовавших за похоронами несчастной Люси Эштон. Эта меланхоличная церемония была совершена туманным осенним утром с такой умеренной посещаемостью и церемониями, без которых невозможно было обойтись. Очень немногие из ближайших родственников сопроводили ее тело на то же кладбище, куда ее так недавно вели как невесту, возможно, с такой же малой свободой воли, о чем теперь могли свидетельствовать ее безжизненные и безучастные останки. Придел, примыкающий к церкви, был оборудован сэром Уильямом Эштоном как семейное кладбище; и здесь, в гробу без имени и даты, были преданы праху останки того, что когда-то было милым, прелестным и невинным, хотя и доведенным до исступления долгими непрекращающимися преследованиями.

Пока скорбящие были заняты в склепе, три деревенские старухи, которые, несмотря на непривычно ранний час, обнюхали падаль, как стервятники, уселись на “сквозном камне” и занялись своим обычным неосвященным совещанием.

- Разве я не говорила, - сказала дама Гурли, - что за шумной свадьбой последуют такие же шумные похороны?

“Я думаю, - ответила дама Винни, - что в этом мало храбрости: ни еды, ни питья, а всего несколько серебряных пенсов на чай беднякам; не стоило проделывать такой долгий путь ради такой малой выгоды, а мы были так слабы”.

“ Вон, негодяй! - воскликнула дама Гурли. - Неужели лакомства, которыми они могли бы нас угостить, могут быть хотя бы вполовину так же сладки, как сегодняшняя месть? Вот они, которые скакали на своих гарцующих клячах четыре дня назад, и теперь они сбились в кучу, такие же мрачные и трезвые, как и мы в тот день. Они были "блестящими с золотом и серебром"; теперь они такие же черные, как жезл. И мисс Люси Эштон, которая возмутилась, когда к ней приблизилась честная женщина — в тот день мужчина может сесть на ее гроб, и она никогда не сможет испугаться, когда он захрипит. А у леди Эштон к этому времени в груди горит адский огонь; а сэру Уильяму, с его виселицами, хворостом и цепями, нравится ли ему колдовство в его собственном доме?

- Значит, это правда, - пробормотал несчастный паралитик, - что злые духи вытащили невесту из постели и подняли по лестнице, а жениху свернули лицо, не так ли?

“Вас не должно волновать, кто это сделал или как это было сделано”, - сказала Эйсли Гурли. - “Но я поддержу это за небольшую работу и за то, что лэрды и ледди хорошо знают этот день”.

- А правда ли, - спросила Энни Уинни, - что вы, наверное, знаете, что портрет старого сэра Мэлиза Рейвенсвуда упал на пол и положил начало драке на их глазах?

“Нет, — сказала Эйлси, — но в ”га“ появилась картинка - и я хорошо понимаю, как она туда попала, - чтобы предупредить их, что гордость получит одобрение’. Но есть такая же странная уловка, каммерс, как и они сами, которую даже сейчас используют вон в том склепе: вы видели, как все скорбящие в крепе и плащах парами спускались по ступенькам!

“Что с нами должно случиться, чтобы увидеть их?” - спросила одна пожилая женщина.

- Я пересчитал их, - сказал другой с горячностью человека, которому это зрелище представило слишком большой интерес, чтобы относиться к нему равнодушно.

“ Но вы не видели, ” сказала Эйлси, ликуя от своей превосходной наблюдательности, - что среди них есть тринадцатый, о котором они ничего не знают; и, если старые друзья говорят правду, есть кое-кто из этой компании, кто не годится для этой войны. Но будьте осторожны, каммерс; если мы останемся здесь, я гарантирую, что мы узнаем, что из этого выйдет плохого, и что из этого выйдет такое, что никому из них и в голову не придет увидеть.

И вот, каркая, как вороны в предчувствии чумы, зловещие сивиллы покинули церковный двор.

На самом деле, скорбящие, когда погребальная служба закончилась, обнаружили, что среди них на одного человека больше, чем приглашенных, и это замечание было передано друг другу шепотом. Подозрение пало на фигуру, которая, закутанная в такой же глубокий траур, как и остальные, полулежала, почти в бесчувственном состоянии, прислонившись к одной из колонн могильного свода. Родственники семьи Эштон шепотом выражали свое удивление и неудовольствие по поводу вторжения, когда их прервал полковник Эштон, который в отсутствие своего отца исполнял обязанности главного скорбящего. “Я знаю, ” сказал он шепотом, “ кто этот человек, у него есть или скоро будет такая же глубокая причина для скорби, как и у нас; предоставьте мне разбираться с ним и не нарушайте церемонию ненужным разоблачением”. С этими словами он отделился от группы своих родственников и, взяв неизвестного плакальщика за плащ, сказал ему тоном сдерживаемого волнения: “Следуй за мной”.

Незнакомец, словно очнувшись от транса при звуке его голоса, машинально повиновался, и они поднялись по полуразрушенной лестнице, которая вела от гробницы на церковный двор. Остальные скорбящие последовали за ним, но остались стоять кучкой у дверей склепа, с тревогой наблюдая за движениями полковника Эштона и незнакомца, которые теперь, казалось, о чем-то совещались в тени тиса в самой отдаленной части кладбища.

К этому уединенному месту полковник Эштон и привел незнакомца, а затем, обернувшись, обратился к нему строгим и невозмутимым тоном. — Я не сомневаюсь, что говорю с хозяином Рейвенсвуда? Ответа не последовало. - Я не сомневаюсь, - продолжал полковник, дрожа от нарастающего гнева, - что говорю с убийцей моей сестры!

- Вы назвали меня слишком верно, - сказал Рейвенсвуд глухим и дрожащим голосом.

“ Если вы раскаетесь в содеянном, - сказал полковник, - пусть ваше раскаяние поможет вам перед Богом; со мной оно вам ни к чему не приведет. Вот, ” сказал он, протягивая бумагу, “ размер моего меча и памятная записка о времени и месте встречи. Восход солнца завтра утром, на перегонах к востоку от Волчьей Надежды.

Хозяин Рейвенсвуда держал бумагу в руке и, казалось, колебался. Наконец он заговорил— “Не доводите, - сказал он, - до еще большего отчаяния негодяя, который и без того в отчаянии. Наслаждайся своей жизнью, пока можешь, и позволь мне искать своей смерти у другого”.

“ Этого ты никогда, никогда не сделаешь! - сказал Дуглас Эштон. “ Ты умрешь от моей руки или довершишь разрушение моей семьи, лишив меня жизни. Если вы откажетесь от моего открытого вызова, я не воспользуюсь вами никаким преимуществом, не подвергну вас никакому унижению, пока само имя Рейвенсвуда не станет знаком всего бесчестного, как оно уже является знаком всего подлого.

“ Этого никогда не будет, ” яростно возразил Рейвенсвуд. “ Если я последний, кому придется нести это бремя, я обязан перед теми, кому оно когда-то принадлежало, чтобы это имя было стерто с лица земли без позора. Я принимаю ваш вызов, время и место встречи. Мы встречаемся, я полагаю, наедине?

“Мы встречаемся одни, - сказал полковник Эштон, - и один выживший из нас вернется с места встречи”.

- Тогда да смилуется Господь над душой того, кто падет! - сказал Рейвенсвуд.

“ Да будет так! ” сказал полковник Эштон. “ Мое милосердие может простираться так далеко даже к человеку, которого я смертельно ненавижу, и на то есть глубочайшие причины. А теперь прекрати, потому что нам помешают. Ссылки на морском берегу к востоку от Волчьей Надежды; час восхода солнца; наши мечи - наше единственное оружие.

“Хватит, - сказал Учитель, - я не подведу тебя”.

Они разделились; полковник Эштон присоединился к остальным скорбящим, а хозяин Рейвенсвуда сел на свою лошадь, которая была привязана к дереву за церковью. Полковник Эштон вернулся в замок с гостями на похоронах, но вечером нашел предлог отделиться от них, когда, сменив платье на костюм для верховой езды, в ту же ночь поехал в "Волчью надежду" и остановился в маленькой гостинице, чтобы утром быть готовым к назначенному свиданию.

Неизвестно, как распорядился Хозяин Рейвенсвуда оставшейся частью того несчастливого дня. Однако поздно ночью он прибыл в Вулфз-Крэг и разбудил своего старого слугу Калеба Болдерстоуна, который уже перестал ожидать его возвращения. Сбивчивые слухи о недавней трагической смерти мисс Эштон и о ее загадочной причине уже дошли до старика, который был полон крайней тревоги из-за возможного воздействия, которое эти события могли произвести на разум его хозяина.

Поведение Рейвенсвуда не развеяло его опасений. На дрожащие просьбы дворецкого выпить чего-нибудь освежающего он сначала ничего не ответил, а затем, внезапно и яростно потребовав вина, выпил, вопреки своим привычкам, очень большой глоток. Видя, что его хозяин ничего не хочет есть, старик ласково попросил разрешения зажечь ему свет в его комнате. Только после того, как просьба была повторена три или четыре раза, Рейвенсвуд сделал немой знак согласия. Но когда Болдерстоун провел его в уютно обставленную квартиру, которую он обычно занимал после своего возвращения, Рейвенсвуд резко остановился на пороге.

- Не здесь, - строго сказал он. - Покажите мне комнату, в которой умер мой отец; комнату, в которой ОНА спала в ту ночь, когда они были в замке.

- Кто, сэр? - переспросил Калеб, слишком напуганный, чтобы сохранить присутствие духа.

“ ОНА, Люси Эштон! Ты убьешь меня, старина, заставив повторить ее имя?

Калеб хотел было сказать что-нибудь о запущенности комнаты, но его заставило замолчать раздраженное нетерпение, отразившееся на лице его хозяина; дрожа, он молча осветил дорогу, поставил лампу на стол в пустой комнате и уже собирался попытаться как-нибудь привести в порядок постель, когда хозяин приказал ему убираться тоном, не допускающим промедления. Старик удалился, но не для отдыха, а для молитвы, и время от времени подкрадывался к двери квартиры, чтобы узнать, почил ли Рейвенсвуд. Его размеренные тяжелые шаги по полу прерывались только глубокими стонами; а повторяющийся топот каблука его тяжелого ботинка слишком ясно намекал на то, что несчастный заключенный предавался в такие моменты пароксизмам неконтролируемой агонии. Старик думал, что утро, которого он так жаждал, никогда бы не наступило; но время, чей ход течет с одинаковой скоростью, каким бы быстрым или замедленным оно ни казалось смертному, наконец принесло рассвет и разлило красноватый свет по широкой кромке сверкающего океана. Было начало ноября, и погода стояла безмятежная для этого времени года. Но ночью дул восточный ветер, и наступающий прилив подступил ближе, чем обычно, к подножию скал, на которых был основан замок.

С первым проблеском света Калеб Болдерстоун снова подошел к двери спальни Рейвенсвуда и через щель увидел, как тот измеряет длину двух или трех мечей, которые лежали в шкафу, примыкающем к квартире. Выбирая одно из этих видов оружия, он пробормотал себе под нос: “Оно короче: пусть у него будет это преимущество, как и у любого другого”.

Калеб Болдерстоун слишком хорошо знал из того, чему был свидетелем, к какому предприятию был привязан его хозяин и насколько тщетным должно оказаться любое вмешательство с его стороны. У него едва хватило времени отступить от двери, так что он был почти удивлен, когда его хозяин внезапно вышел и спустился в конюшню. Верный слуга последовал за ним; и по растрепанному виду одежды своего хозяина и его ужасному виду подтвердилось его предположение, что он провел ночь без сна и покоя. Он застал его занятым седланием своей лошади - услуга, от которой Калеб, хотя и дрожащим голосом и руками, предложил освободить его. Рейвенсвуд молчаливым знаком отклонил его помощь и, выведя животное во двор, уже собирался взобраться на него, когда страх старого слуги уступил место сильной привязанности, которая была главной страстью его души, он внезапно бросился к ногам Рейвенсвуда и, обхватив его колени, воскликнул: “О, сэр! о, господин! убей меня, если хочешь, но не отправляйся с этим ужасным поручением! О! мой дорогой хозяин, подождите только этот день; маркиз А... приезжает завтра, и все будет исправлено.

- У тебя больше нет хозяина, Калеб, - сказал Рейвенсвуд, пытаясь высвободиться. - Почему, старина, ты цепляешься за падающую башню?

“ Но у меня ЕСТЬ хозяин, - воскликнул Калеб, все еще крепко держа его, - пока наследник Рейвенсвуда жив. Я всего лишь слуга; но я родился слугой твоего отца — твоего деда. Я был рожден для семьи — я жил для них — я бы умер за них! Оставайся только дома, и все будет хорошо!”

“ Ну, дурак! ну! - сказал Рейвенсвуд. “Тщеславный старик, ничто в будущей жизни не будет хорошо для меня, и счастливее всего тот час, который быстрее всего завершит ее!”

С этими словами он высвободился из объятий старика, вскочил на коня и выехал за ворота; но, мгновенно обернувшись, он бросил Халеву, который поспешил ему навстречу, тяжелый кошелек с золотом.

- Калеб! - сказал он с жуткой улыбкой. - Я назначаю тебя своим душеприказчиком. - И, снова повернув поводья, он продолжил свой путь вниз по склону.

Золото незаметно упало на мостовую, потому что старик побежал посмотреть, куда направился его хозяин, который свернул налево по узкой и разбитой тропинке, которая вела к морскому берегу через расщелину в скале и была чем-то вроде бухты, где в прежние времена обычно швартовались лодки замка. Наблюдая, как он идет этим курсом, Калеб поспешил к восточной зубчатой стене, с которой открывался вид на все пески, совсем рядом с деревней Волчья Надежда. Он легко мог видеть, как его хозяин скачет в том направлении так быстро, как только могла нести его лошадь. Болдерстоуну сразу пришло в голову пророчество о том, что лорд Рейвенсвуд погибнет в притоке Келпи, который лежал на полпути между Башней и линками, или песчаными холмами, к северу от Волчьей Надежды. Он видел, как тот достиг рокового места, но так и не увидел, чтобы тот прошел дальше.

Полковник Эштон, жаждущий мести, уже был на поле боя, нетерпеливо расхаживая по газону и поглядывая в сторону Башни в ожидании прибытия своего противника. Солнце уже взошло и показало свой широкий диск над восточным морем, так что он мог легко различить всадника, который скакал к нему со скоростью, свидетельствовавшей о нетерпении, равном его собственному. Фигура тут же стала невидимой, словно растаяла в воздухе. Он протер глаза, как будто увидел привидение, а затем поспешил к тому месту, возле которого его встретил Болдерстоун, пришедший с противоположной стороны. Не было обнаружено никаких следов лошади или всадника; оказалось только, что поздние ветры и приливы значительно расширили обычные границы зыбучих песков, и что несчастный всадник, как явствовало из следов копыт, в своей поспешности не позаботился о том, чтобы держаться твердого песка у подножия скалы, а выбрал кратчайший и самый опасный путь. Появился единственный намек на его судьбу. Большое соболиное перо оторвалось от его шляпы, и волны прилива подбросили его к ногам Калеба. Старик поднял его, высушил и положил себе за пазуху.

Обитатели Вулфз-Хоуп были встревожены и столпились на месте, кто на берегу, кто в лодках, но их поиски ничего не дали. Цепкие глубины зыбучих песков, как это обычно бывает в таких случаях, удержали свою добычу.

Наш рассказ подходит к завершению. Маркиз А., встревоженный появившимися ужасными слухами и озабоченный безопасностью своего родственника, прибыл на следующий день, чтобы оплакать его потерю; и, возобновив тщетные поиски тела, вернулся, чтобы забыть о случившемся в суматохе политики и государственных дел.

Не так, как Калеб Болдерстоун. Если бы мирская выгода могла утешить старика, то его старость была обеспечена лучше, чем когда-либо в прежние годы; но жизнь утратила для него свою соль и вкус. Весь ход его мыслей, все его чувства, будь то гордость или опасения, удовольствие или боль, - все это проистекало из его тесной связи с семьей, которой теперь не было. Он больше не поднимал головы, оставил все свои обычные пристанища и занятия и, казалось, находил удовольствие только в том, чтобы хандрить в тех покоях старого замка, где в последний раз обитал хозяин Рейвенсвуда. Он ел, не подкрепляясь, и спал без отдыха; и с верностью, которую иногда проявляют собаки, но редко люди, он чах и умер в течение года после катастрофы, о которой мы рассказали.

Семья Эштонов ненадолго пережила семью Рейвенсвудов. Сэр Уильям Эштон пережил своего старшего сына, полковника, который был убит на дуэли во Фландрии; а Генрих, которому он наследовал, умер неженатым. Леди Эштон дожила до глубокой старости, единственная оставшаяся в живых из группы несчастных людей, чьи несчастья были вызваны ее неумолимостью. То, что она могла внутренне испытывать раскаяние и примириться с Небом, которое она оскорбила, мы не будем и не смеем отрицать; но для окружающих она не выказывала ни малейших признаков раскаяния. Во всем внешнем облике у нее был тот же смелый, надменный, несгибаемый характер, который она проявляла до этих печальных событий. Великолепный мраморный памятник увековечивает ее имя, титулы и добродетели, в то время как ее жертвы остаются незамеченными ни могилой, ни эпитафией.

OceanofPDF.com

OceanofPDF.com

Каталог Delphi Classics


Мы с гордостью представляем список нашего полного каталога английских названий, новые названия добавляются каждый месяц.  Покупая напрямую на нашем веб-сайте, вы можете значительно сэкономить и воспользоваться нашим сервисом мгновенных обновлений.  Вы даже можете приобрести целую серию (суперсет) по специальной сниженной цене.

Только на нашем веб-сайте читатели могут приобрести специальное издание Полного собрания наших сочинений по частям. При покупке частичного издания вы получите папку с произведениями выбранного вами автора, где каждый роман, пьеса, поэтический сборник, научно-популярная книга и многое другое разделены на отдельные тома. Это позволяет вам читать отдельные романы и т.д. И точно знать, где вы находитесь в электронной книге. Для получения дополнительной информации, пожалуйста, посетите нашу страницу page.

Содержание серии


Серия Первая

Антон Чехов

Чарльз Диккенс

Д.Х. Лоуренс

Диккенсиана Том I

Эдгар Аллан По

Элизабет Гаскелл

Федор Достоевский

Джордж Элиот

Герберт Г. Уэллс

Генри Джеймс

Иван Тургенев

Джек Лондон

Джеймс Джойс

Джейн Остин

Джозеф Конрад

Лев Толстой

Луиза Мэй Олкотт

Марк Твен

Оскар Уайльд

Роберт Льюис Стивенсон

Сэр Артур Конан Дойл

Сэр Вальтер Скотт

Бронте

Томас Харди

Вирджиния Вулф

Уилки Коллинз

Уильям Мейкпис Теккерей


Серия Вторая

Александр Пушкин

Александр Дюма (английский)

Эндрю Лэнг

Энтони Троллоп

Брэм Стокер

Кристофер Марло

Даниэль Дефо

Эдит Уортон

Ф. Скотт Фицджеральд

Г. К. Честертон

Гюстав Флобер (английский)

Х. Райдер Хаггард

Герман Мелвилл

Оноре де Бальзак (англ.)

Дж. В. фон Гете (англ.)

Жюль Верн

Л. Фрэнк Баум

Льюис Кэрролл

Марсель Пруст (английский)

Натаниэль Хоторн

Николай Гоголь

О. Генри

Редьярд Киплинг

Тобиас Смоллетт

Виктор Гюго

Уильям Шекспир


Серия Третья

Эмброуз Бирс

Энн Рэдклифф

Бен Джонсон

Чарльз Левер

Эмиль Золя

Форд Мэдокс Форд

Джеффри Чосер

Джордж Гиссинг

Джордж Оруэлл

Ги де Мопассан

Г. П. Лавкрафт

Хенрик Ибсен

Генри Дэвид Торо

Генри Филдинг

Дж. М. Барри

Джеймс Фенимор Купер

Джон Бьюкенен

Джон Голсуорси

Джонатан Свифт

Кейт Шопен

Кэтрин Мэнсфилд

Л. М. Монтгомери

Лоуренс Стерн

Мэри Шелли

Шеридан Ле Фаню

Вашингтон Ирвинг


Серия Четвертая

Арнольд Беннетт

Артур Мейчен

Беатрикс Поттер

Брет Харт

Капитан Фредерик Марриат

Чарльз Кингсли

Чарльз Рид

Г. А. Хенти

Эдгар Райс Берроуз

Эдгар Уоллес

Э. М. Форстер

Э. Несбит

Джордж Мередит

Харриет Бичер - Стоу

Джером К. Джером

Джон Раскин

Мария Эджворт

М. Э. Брэддон

Мигель де Сервантес

М. Р. Джеймс

Р. М. Баллантайн

Роберт Э. Ховард

Сэмюэл Джонсон

Стендаль

Стивен Крейн

Зейн Грей


Серия Пятая

Элджернон Блэквуд

Анатоль Франс

Бомон и Флетчер

Чарльз Дарвин

Эдвард Бульвер-Литтон

Эдвард Гиббон

Э. Ф. Бенсон

Фрэнсис Ходжсон Бернетт

Фридрих Ницше

Джордж Бернард Шоу

Джордж Макдональд

Хилер Беллок

Джон Баньян

Джон Вебстер

Маргарет Олифант

Максим Горький

Оливер Голдсмит

Рэдклифф Холл

Роберт В. Чемберс

Сэмюэл Батлер

Сэмюэл Ричардсон

Сэр Томас Мэлори

Томас Карлайл

Уильям Харрисон Эйнсворт

Уильям Дин Хауэллс

Уильям Моррис


Серия Шестая

Энтони Хоуп

Афра Бен

Артур Моррисон

Баронесса Эмма Орчи

Капитан Мейн Рид

Шарлотта М. Йонг

Шарлотта Перкинс Гилман

Э. В. Хорнунг

Эллен Вуд

Фрэнсис Берни

Фрэнк Норрис

Фрэнк Р. Стоктон

Холл Кейн

Гораций Уолпол

"Тысяча и одна ночь"

Р. Остин Фримен

Рафаэль Сабатини

Саки

Сэмюэл Пепис

Сэр Исаак Ньютон

Стэнли Дж . Уэйман

Томас Де Квинси

Томас Миддлтон

Вольтер

Уильям Хэзлитт

Уильям Хоуп Ходжсон


Серия Седьмая

Адам Смит

Бенджамин Дизраэли

Конфуций

Дэвид Юм

Э. М. Делафилд

Э. Филлипс Оппенгейм

Эдмунд Берк

Эрнест Хемингуэй

Фрэнсис Троллоп

Галилео Галилей

Гай Бутби

Ганс Христиан Андерсен

Ян Флеминг

Иммануил Кант

Карл Маркс

Кеннет Грэм

Литтон Стрейчи

Мэри Уолстонкрафт

Мишель де Монтень

Рене Декарт

Ричард Марш

Сакс Ромер

Сэр Ричард Бертон

Тэлбот Манди

Томас Бабингтон Маколей

У. У. Джейкобс


Серия Восьмая

Анна Кэтрин Гринартур Шопенгауэр, братья Гримм, С. Льюис Шарль и Мэри Ламбелизабет фон АрнимЕрнест Брама, Фрэнсис Бэконджилберт и Салливан Грант, Аллен Генри Сенкевич, Хью УолполеДжан-Жак Руссо, Джон Локджон, Джон Мюрджозеф Эддисон, Лафкадио Херн, лорд Дансанимари КореллиНикколо Макиавелли, Ричард Бринсли Шеридансигмунд Отец Фрейда Теодор Драйзвальтер. Сомерсет Моэм


Девятая серия

Олдос Хаксли

Август Стриндберг

Бут Таркингтон

К. С. Форестер

Эразмус

Юджин Сю

Фергус Хьюм

Franz Kafka

Gertrude Stein

Giovanni Boccaccio

Изаак Уолтон

Дж . М. Синдж

Джоанна Спайри

John Galt

Морис Леблан

Максимальный Бренд

Molière

Скандинавские саги

Р. Д. Блэкмор

Р. С. Сертис

Сэр Томас Мор

Стивен Ликок

Гарвардская классика

Томас Лав Пикок

Томас Пейн

Уильям Джеймс


Древняя классика

Ахилл Татий

Эсхил

Аммиан Марцеллин

Аполлодор

Аппиан

Апулей

Аполлоний Родосский

Аристофан

Аристотель

Арриан

Афиней

Августин

Авл Геллий

Беда

Кассий Дион

Катон

Катулл

Цицерон

Клавдиан

Климент Александрийский

Корнелий Непосс

Демосфен

Дио Златоуст

Диодор Сицилийский

Дионисий Галикарнасский

Диоген Лаэртий

Еврипид

Фронтий

Геродот

Гесиод

Гиппократ

Гомер

Гораций

Исократ

Иосиф Флавий

Юлиан

Юлий Цезарь

Ювенал

Ливий

Лонг

Лукан

Лукиан

Лукреций

Марк Аврелий

Марциал

Нонн

Овидий

Павсаний

Петроний

Пиндар

Платон

Плавт

Плиний Старший

Плиний Младший

Плотин

Плутарх

Полибий

Прокопий

Проперций

Квинт Курций Руф

Квинт Смирней

Саллюстий

Сафо

Сенека Младший

Септуагинта

Секст Эмпирик

Сидоний

Софокл

Стаций

Страбон

Светоний

Тацит

Теренций

Феокрит

Фукидид

Тибулл

Варрон

Вергилий

Ксенофонт


Серия Дельфийских поэтов

А. Э. Хаусман

Александр Поуп

Альфред, лорд Теннисон

Алджернон Чарльз Суинберн

Эндрю Марвелл

Беовульф

Шарлотта Смит

Кристина Россетти

Д. Х. Лоуренс (поэзия)

Данте Алигьери (английский)

Данте Габриэль Россетти

Антология поэзии Delphi

Эдгар Аллан По (поэзия)

Эдмунд Спенсер

Эдвард Лир

Эдвард Томас

Эдвин Арлингтон Робинсон

Элла Уилер Уилкокс

Элизабет Барретт Браунинг

Эмили Дикинсон

Эпос о Гильгамеше

Эзра Паунд

Фридрих Шиллер (английский)

Джордж Чэпмен

Джордж Герберт

Джерард Мэнли Хопкинс

Гертруда Стайн

Хафез

Генрих Гейне

Генри Говард, граф Суррей

Генри Уодсворт Лонгфелло

Исаак Розенберг

Джеймс Рассел Лоуэлл

Йохан Людвиг Лоуэлл

Джон Клэр

Джон Донн

Джон Драйден

Джон Гауэр

Джон Китс

Джон Мильтон

Джон Уилмот, граф Рочестер

Джозеф Аддисон

Халиль Джебран

Ли Хант

Лорд Байрон

Людовико Ариосто

Луис де Камоэнс

Мэтью Арнольд

Мэтью Прайор

Майкл Дрейтон

Николай Некрасов

Пол Лоуренс Данбар

Перси Биши Шелли

Петрарка

Ральф Уолдо Эмерсон

Роберт Браунинг

Роберт Бернс

Роберт Фрост

Роберт Саути

Руми

Руперт Брук

Сэмюэл Тейлор Кольридж

Сэр Филип Сидни

Сэр Томас Уайатт

Сэр Уолтер Роли

Томас Чаттертон

Томас Грей

Томас Харди (поэзия)

Томас Худ

Томас Мур

Торквато Тассо

Т. С. Элиот

У. Б. Йейтс

Уолтер Сэвидж Лэндор

Уолт Уитмен

Уилфред Оуэн

Уильям Блейк

Уильям Каупер

Уильям Вордсворт


Мастера искусства

Альбрехт Дюрер

Амедео Модильяни

Артемизия Джентилески

Камиль Писсарро

Каналетто

Караваджо

Каспар Давид Фридрих

Клод Лоррен

Клод Моне

Данте Габриэль Россетти

Диего Веласкес

Донателло

Эдгар Дега

Эдуард Мане

Эдвард Мунк

Эль Греко

Эжен Делакруа

Франсиско Гойя

Джотто

Джованни Беллини

Гюстав Курбе

Густав Климт

Иероним Босх

Жак-Луи Давид

Джеймс Эббот Макнил Уистлер

Дж. М. У. Тернер

Йоханнес Вермеер

Джон Констебл

Леонардо да Винчи

Микеланджело

Поль Сезанн

Поль Гоген

Пауль Клее

Питер Пауль Рубенс

Пьеро делла Франческа

Пьер-Огюст Ренуар

Питер Брейгель Старший

Сандро Боттичелли

Рафаэль

Рембрандт ван Рейн

Томас Гейнсборо

Тинторетто

Тициан

Винсент ван Гог

Василий Кандинский


Великие композиторы

Antonín Dvořák

Franz Schubert

Johann Sebastian Bach

Joseph Haydn

Ludwig van Beethoven

Piotr Illitch Tchaïkovsky

Richard Wagner

Wolfgang Amadeus Mozart

Алфавитный список названий


А. Э. Хаусман

Ахилл Татий

Адам Смит

Эсхил

Albrecht Dürer

Олдос Хаксли

Александр Поуп

Александр Пушкин

Александр Дюма (английский)

Альфред, лорд Теннисон

Алджернон Блэквуд

Алджернон Чарльз Суинберн

Эмброуз Бирс

Amedeo Modigliani

Ammianus Marcellinus

Анатоль Франс

Эндрю Лэнг

Эндрю Марвелл

Энн Рэдклифф

Анна Кэтрин Грин

Энтони Хоуп

Энтони Троллоп

Антон Чехов

Antonín Dvořák

Афра Бен

Аполлодор

Аполлоний Родосский

Аппиан

Apuleius

Аристофан

Аристотель

Арнольд Беннетт

Арриан

Артемизия Джентилески

Arthur Machen

Артур Моррисон

Arthur Schopenhauer

Атеней

Август Стриндберг

Августин

Aulus Gellius

Баронесса Эмма Орчи

Беатрикс Поттер

Бомонт и Флетчер

Беда

Бен Джонсон

Бенджамин Дизраэли

Беовульф

Бут Таркингтон

Брэм Стокер

Брет Харт

К. С. Форестер

К. С. Льюис

Камиль Писсарро

Canaletto

Капитан Фредерик Марриэт

Капитан Мэйн Рид

Caravaggio

Caspar David Friedrich

Cassius Dio

Катон

Катулл

Чарльз и Мэри Лэмб

Чарльз Дарвин

Чарльз Диккенс

Чарльз Кингсли

Чарльз Левер

Чарльз Рид

Шарлотта М. Йонг

Шарлотта Перкинс Гилман

Шарлотта Смит

Кристина Россетти

Кристофер Марлоу

Цицерон

Клод Лоррен

Клод Моне

Клавдиан

Климент Александрийский

Конфуций

Cornelius Nepos

Д. Х. Лоуренс (поэзия)

Д.Х. Лоуренс

Даниэль Дефо

Данте Алигьери (английский)

Dante Gabriel Rossetti

Dante Gabriel Rossetti

Дэвид Хьюм

Дельфийская поэтическая Антология

Демосфен

Диккенсиана , Том I

Diego Velázquez

Дион Златоуст

Diodorus Siculus

Диоген Лаэртий

Дионисий Галикарнасский

Донателло

Э. Ф. Бенсон

Э. М. Делафилд

Э. М. Форстер

Э. Несбит

E. Phillips Oppenheim

Э. В. Хорнунг

Эдгар Аллан По

Эдгар Аллан По (поэзия)

Эдгар Дега

Эдгар Райс Берроуз

Эдгар Уоллес

Эдит Уортон

Эдмунд Берк

Эдмунд Спенсер

Édouard Manet

Эдвард Мунк

Эдвард Бульвер-Литтон

Эдвард Гиббон

Эдвард Лир

Эдвард Томас

Эдвин Арлингтон Робинсон

El Greco

Элизабет Барретт Браунинг

Элизабет Гаскелл

Elizabeth von Arnim

Элла Уилер Уилкокс

Эллен Вуд

Émile Zola

Эмили Дикинсон

Эпос о Гильгамеше

Эразмус

Эрнест Брама

Эрнест Хемингуэй

Eugène Delacroix

Юджин Сю

Еврипид

Эзра Паунд

Ф. Скотт Фицджеральд

Фергус Хьюм

Форд Мэдокс Форд

Фрэнсис Берни

Фрэнсис Ходжсон Бернетт

Фрэнсис Троллоп

Фрэнсис Бэкон

Франсиско Гойя

Фрэнк Норрис

Фрэнк Р. Стоктон

Franz Kafka

Franz Schubert

Friedrich Nietzsche

Friedrich Schiller (English)

Фронтий

Федор Достоевский

Г. А. Хенти

Г. К. Честертон

Galileo Galilei

Джеффри Чосер

Джордж Бернард Шоу

Джордж Чэпмен

Джордж Элиот

Джордж Гиссинг

Джордж Герберт

Джордж Макдональд

Джордж Мередит

Джордж Оруэлл

Джерард Мэнли Хопкинс

Gertrude Stein

Gertrude Stein

Гилберт и Салливан

Giotto

Giovanni Bellini

Giovanni Boccaccio

Грант Аллен

Gustav Klimt

Гюстав Курбе

Гюстав Флобер (английский)

Гай Бутби

Guy de Maupassant

Герберт Уэллс

Г. П. Лавкрафт

Х. Райдер Хаггард

Хафез

Холл Кейн

Ганс Христиан Андерсен

Харриет Бичер - Стоу

Heinrich Heine

Henrik Ibsen

Генри Дэвид Торо

Генри Филдинг

Генри Говард, граф Суррей

Генри Джеймс

Генри Уодсворт Лонгфелло

Henryk Sienkiewicz

Герман Мелвилл

Геродот

Гесиод

Hieronymus Bosch

Илэр Беллок

Гиппократ

Гомер

Honoré de Balzac (English)

Гораций

Гораций Уолпол

Хью Уолпол

Ян Флеминг

Immanuel Kant

Isaac Rosenberg

Исократ

Иван Тургенев

Изаак Уолтон

Дж . М. Барри

Дж . М. Синдж

Дж . М. У. Тернер

J. W. von Goethe (English)

Джек Лондон

Jacques-Louis David

Джеймс Эббот Макнил Уистлер

Джеймс Фенимор Купер

Джеймс Джойс

Джеймс Рассел Лоуэлл

Джейн Остин

Jean-Jacques Rousseau

Джером К. Джером

Йохан Людвиг Рунеберг

Johann Sebastian Bach

Джоанна Спайри

Johannes Vermeer

Джон Бьюкен

Джон Баньян

Джон Клэр

Джон Констебль

John Donne

Джон Драйден

Джон Голсуорси

John Galt

Джон Гауэр

Джон Китс

Джон Локк

Джон мильтон

Джон Мьюир

Джон Раскин

Джон Вебстер

Джон Уилмот, граф Рочестер

Джонатан Свифт

Джозеф Аддисон

Джозеф Аддисон

Джозеф Конрад

Йозеф Гайдн

Иосиф Флавий

Jules Verne

Джулиан

Юлий Цезарь

Ювеналий

Халиль Джебран

Карл Маркс

Кейт Шопен

Кэтрин Мэнсфилд

Кеннет Грэм

Л. Фрэнк Баум

Л. М. Монтгомери

Лафкадио Херн

Лоуренс Стерн

Ли Хант

Лев Толстой

Leonardo da Vinci

Льюис Кэрролл

Ливи

Длинный

Лорд Байрон

Лорд Дансени

Луиза Мэй Олкотт

Лукан

Люциан

Lucretius

Ludovico Ariosto

Ludwig van Beethoven

Luís de Camões

Литтон Стрейчи

М. Э. Брэддон

М. Р. Джеймс

Марсель Пруст (английский)

Марк Аврелий

Маргарет Олифант

Мария Эджворт

Мари Корелли

Марк Твен

Воинственный

Мэри Шелли

Мэри Уолстонкрафт

Мэтью Арнольд

Мэтью Прайор

Морис Леблан

Максимальный Бренд

Максим Горький

Майкл Дрейтон

Michel de Montaigne

Michelangelo

Miguel de Cervantes

Molière

Натаниэль Хоторн

Niccolò Machiavelli

Николай Гоголь

Николай Некрасов

Ноннус

Скандинавские саги

О. Генри

Оливер Голдсмит

Тысяча и одна ночь

Оскар Уайльд

Уида

Овидий

Paul Cézanne

Поль Гоген

Пауль Кли

Пол Лоуренс Данбар

Pausanias

Перси Биши Шелли

Питер Пауль Рубенс

Петрарка

Петроний

Piero della Francesca

Pierre-Auguste Renoir

Питер Брейгель Старший

Пиндар

Петр Ильич Чайковский

Платон

Plautus

Плиний Старший

Плиний Младший

Плотин

Плутарх

Полибий

Прокопий

Propertius

Quintus Curtius Rufus

Quintus Smyrnaeus

Р. Остин Фримен

Р. Д. Блэкмор

Р. М. Баллантайн

Р. С. Сертис

Рэдклифф- Холл

Рафаэль Сабатини

Ральф Уолдо Эмерсон

Рафаэль

Rembrandt van Rijn

René Descartes

Ричард Бринсли Шеридан

Ричард Марш

Рихард Вагнер

Роберт Браунинг

Роберт Бернс

Роберт Э. Говард

Роберт фрост

Роберт Льюис Стивенсон

Роберт Саути

Роберт В. Чемберс

Редьярд Киплинг

Руми

Руперт Брук

Саки

Саллюстий

Сэмюэл Батлер

Сэмюэл Джонсон

Сэмюэл Пепис

Сэмюэл Ричардсон

Сэмюэл Тейлор Кольридж

Сандро Боттичелли

Сапфо

Саксофон Ромера

Сенека Младший

Септуагинта

Sextus Empiricus

Шеридан Ле Фаню

Sidonius

Sigmund Freud

Сэр Артур Конан Дойл

Сэр Исаак Ньютон

Сэр Филип Сидни

Сэр Ричард Бертон

Сэр Томас Мэлори

Сэр Томас Мор

Сэр Томас Уайатт

Сэр Уолтер Рэли

Сэр Вальтер Скотт

Софокл

Стэнли Дж . Уэйман

Statius

Стендаль

Стивен Крейн

Стивен Ликок

Страбон

Светоний

Т. С. Элиот

Tacitus

Тэлбот Манди

Теренс

Бронте

Братья Гримм

Гарвардская классика

Феокрит

Теодор Драйзер

Томас Бабингтон Маколей

Томас Карлайл

Томас Чаттертон

Томас Де Квинси

Томас Гейнсборо

Томас Грей

Томас Харди

Томас Харди (поэзия)

Томас Худ

Томас Лав Пикок

Томас Миддлтон

Томас Мур

Томас Пейн

Фукидид

Тибулл

Tintoretto

Тициан

Тобиас Смоллетт

Torquato Tasso

Варрон

Виктор гюго

Винсент ван Гог

Вергилий

Вирджиния Вулф

Вольтер

У. Б. Йейтс

У. Сомерсет Моэм

W. W. Jacobs

Уолт Уитмен

Walter Pater

Уолтер Сэвидж Лэндор

Вашингтон Ирвинг

Василий Кандинский

Уилфред Оуэн

Уилки Коллинз

Уильям Блейк

Уильям Каупер

Уильям Дин Хауэллс

Уильям Харрисон Эйнсворт

Уильям Хэзлитт

Уильям Хоуп Ходжсон

Уильям Джеймс

Уильям Мейкпис Теккерей

Уильям Моррис

Уильям Шекспир

Уильям Вордсворт

Вольфганг Амадей Моцарт

Ксенофонт

Зейн Грей

www.delphiclassics.com

Есть ли автор или художник, которого вы хотели бы видеть в сериале?  Свяжитесь с нами по адресу sales@delphiclassics.com (или по ссылкам в социальных сетях ниже) и дайте нам знать!

Будьте первыми, кто узнает о новых выпусках и специальных предложениях:

Поставьте нам лайк на Facebook: https://www.facebook.com/delphiebooks

Следите за нашими твитами: https://twitter.com/delphiclassics

Ознакомьтесь с нашими интересными досками объявлений на Pinterest: https://www.pinterest.com/delphiclassics /

OceanofPDF.com