# Портрет Дориана Грея и другие произведения» (издательство Halcyon Classics)

Оскар Уайльд

Содержание

Титульный лист

Авторские права

Введение

Портрет Дориана Грея

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Сборники рассказов

Преступление лорда Артура Сэвила и другие истории

Преступление лорда Артура Сэвила

Кентервильский призрак

Сфинкс Без Секрета

Образцовый Миллионер

Портрет мистера У. Х.

Счастливый принц и другие сказки

Счастливый принц

Соловей и роза

Эгоистичный Гигант

Преданный Друг

Замечательная Ракета

Гранатовый дом

Молодой король

День рождения инфанты

Рыбак и его душа

Дитя-Звезда

Спектакли

Важность быть Серьезным

Веер леди Уиндермир

Ничтожная Женщина

Идеальный Муж

Salomé

Герцогиня Падуанская

Вера, или Нигилисты

Флорентийская трагедия

La Sainte Courtisane

Об авторе

THE

КАРТИНКА

ИЗ

ДОРИАН

СЕРЫЙ

и

Другие Работы

ОСКАР УАЙЛЬД


OceanofPDF.com


FALL RIVER PRESS и характерный логотип Fall River Press являются зарегистрированными товарными знаками Barnes & Noble, Inc.

Введение Марка Хеннесси (C) 2006, Barnes & Noble, Inc.

Этот сборник 2014 года опубликован издательством Fall River Press.

Все права защищены. Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами (включая электронные, механические, фотокопирование, запись или иным образом) без предварительного письменного разрешения издателя.

Типы пельменей воспроизведены Игино Марини в цифровом формате.

www.iginomarini.com

ISBN 978-1-4351-5753-8

Дизайн куртки от BookDesigners

Изображения куртки (C) Shutterstock

www.sterlingpublishing.com


OceanofPDF.com


Содержание

Введение

ПОРТРЕТ ДОРИАНА ГРЕЯ

СБОРНИКИ РАССКАЗОВ

Преступление лорда Артура Сэвила и другие истории

Счастливый принц и другие сказки

Гранатовый дом

Спектакли

Важность быть Серьезным

Веер леди Уиндермир

Ничтожная Женщина

Идеальный Муж

Salomé

Герцогиня Падуанская

Вера, или Нигилисты

Флорентийская трагедия

La Sainte Courtisane


OceanofPDF.com


Введение


Спустя более пятидесяти лет после смерти Оскара Уайльда мемориальная доска, установленная на его лондонском доме, назвала его “остроумцем и драматургом”. Хотя по поводу любого из этих названий не может быть никаких споров, ни Оскара Уайльда-художника, ни Оскара Уайльда-человека нельзя описать всего двумя словами. Возможно, самая ключевая фигура в английской литературе конца девятнадцатого века, Оскар Уайльд вел жизнь, столь же свободную от викторианской чопорности, как и его творчество. Уайльд однажды заметил другу: “Я вложил свой гений в свою жизнь; я вложил свой талант только в свои произведения”. Это довольно смелое утверждение, учитывая широту его творчества. Этот том исчерпывающе отражает кругозор Уайльда, включающий его рассказы, волшебные сказки, фарсовые комедии, элегическую поэзию, переработанную библейскую драму (если можно так назвать "Саломею"), стихотворения в прозе, лекции и письма. Читатель найдет знакомого Банбери, склонного к саморазрушению Дориана Грея, загадочного Сфинкса, кентервильское привидение и, среди множества других благородных личностей, леди Уиндермир. Любому читателю, незнакомому с этими персонажами, можно позавидовать, познакомившись с ними.

Ирландия в начале 1850-х годов была страной, разоренной голодом, истощенной массовой эмиграцией и страдающей от укоренившихся гражданских беспорядков. В это время и в этом месте появился Оскар Уайльд. Родившийся в Дублине 16 октября 1854 года и получивший при крещении имя Оскар Фингал О'Флаэрти Уиллс Уайльд, он был вторым из трех детей. Его отец был врачом и архитектором-любителем, а мать - ирландской патриоткой и поэтессой. Оба родителя свободно говорили на нескольких языках и оба были писателями. Благодаря социальному положению и интеллекту своих родителей Оскар вырос в безопасной, интеллектуально сложной среде.

У Оскара всю жизнь было увлечение благородством, которое, возможно, разделял и его отец. Доктор Уильям Роберт Уайльд был назначен хирургом-окулистом королевы Виктории в 1863 году. Он также причислял короля Швеции к числу своих пациентов. Каковы бы ни были его социальные амбиции, Уильям Роберт Уайльд был выдающимся глазным и ушным хирургом, чье повышенное общественное сознание привело его к основанию и финансированию офтальмологической больницы Святого Марка, бесплатной клиники в Дублине, призванной облегчить положение дублинской бедноты. Он был посвящен в рыцари в 1864 году, но эта честь была быстро нарушена обвинениями в неподобающем обращении с пациентом, что привело к судебному разбирательству и публичному скандалу, которые стали зловещими предвестниками смерти Оскара несколько лет спустя.

Мать Оскара, леди Джейн Франческа Уайлд, была опытной поэтессой, которая за свою плодотворную литературную карьеру опубликовала книгу стихов, многочисленные переводы (в том числе "Сидония-колдунья"Уильяма Мейнхольда, которая должна была произвести художественное впечатление на Оскара), а также сборники суеверий и легенд. Оскар был чрезвычайно предан ей. У Оскара также были старший брат Уильям и младшая сестра Изола.

В школе Оскар проявлял две черты характера, вполне подходящие для описания изнеженного денди его более поздних лет: он преуспевал в классической музыке и презирал спорт. Оскар учился в Королевской школе Портора, где ему были вручены призы по классике, рисованию и священным писаниям. За свои академические достижения он был вознагражден стипендией Королевской школы в Тринити-колледже в Дублине, куда поступил в возрасте семнадцати лет.

Во время учебы в Trinity Оскар влюбился в греческую поэзию и мысль и преуспел как в переводе, так и в декламации греческого языка. Именно здесь две стороны Уайльда начали свою долгую битву: критический академизм против чувственного художника, язычник против святого. Вдохновленный сэром Джоном Махаффеем и другими учителями искусства беседы и эстетической чувствительности, Оскар Уайльд, с которым знакомы сегодняшние читатели, начал обретать форму. Его академические успехи принесли ему уважение факультета и другую, более престижную стипендию. Он окончил Тринити со степенью первого класса.

Уайльд поступил в колледж Магдалины в Оксфорде в 1874 году, в возрасте двадцати лет. Именно здесь он познакомился и подружился с Джоном Раскином и Уолтером Патером, двумя самыми влиятельными интеллектуалами в его жизни. Раскин был автором бесчисленного количества книг, в том числе "Камни Венеции", "Прославление несовершенного и прекрасного". Патер был автором противоречивых Исследований по истории Возрождения. Как писатели, они были непохожи по стилю и сильным сторонам, но оба оказали далеко идущее влияние на мышление и творчество Уайльда. Рескин был интеллектуальным отцом Уайльда, который напишет “Душу человека при социализме”, в то время как книга Патера способствовала чувственному восприятию опыта, который более заметно проявляется в жизни Уайльда, чем в его творчестве.

Академические успехи Уайльда продолжались непрерывно в Оксфорде, где он снова получил награды за свои исследования и Ньюдигейтскую премию в 1878 году за стихотворение “Равенна”. Он культивировал тщательно продуманный образ вежливого и декадентствующего эстета. Он носил длинные волосы и часто надевал костюм, изображая персонажа в накидке, ниспадающей на лилию, или незаконченную картину маслом. Уайльд окончил Оксфорд со степенью первого класса в июле 1878 года. Несмотря на свою успеваемость, он не смог получить должность в школе, которая обеспечила бы его экономически. Смерть его отца в 1876 году оставила его в далеко не комфортных финансовых обстоятельствах. В ноябре он уехал в Лондон.

Оскар Уайльд буквально проложил себе дорогу в лондонское общество, где росла его слава остроумца и разговорного дуэлянта. Однако литературного успеха ему еще предстояло добиться. Его первая пьеса "Вера, или нигилисты" была написана в 1880 году и не нашла большой аудитории, закрывшись через неделю после премьеры в Нью-Йорке. Его первая книга, озаглавленная "Стихотворения", была опубликована в 1881 году и получила неоднозначные отзывы, и дела у нее шли ненамного лучше. Он сотрудничал с журналом Punch под псевдонимом Джеллаби Постл-Уэйт, но у него была репутация шутника, а не писателя.

Затем, в апреле 1881 года, Терпение Гилберта и Салливана открылось в Лондоне и открыло дверь к известности Уайльда. В оперетте, сатире на Эстетическое движение, фигурирует персонаж Банторн, которого сразу можно было опознать как карикатуру на Уайльда. Открытие шоу в Нью-Йорке привело к предложению Уайльду приехать в Америку, чтобы прочесть серию лекций. В начале 1882 года он предпринял то, что оказалось чрезвычайно популярным (и прибыльным) выступлением с лекциями по штатам, читая лекции по ”Отделке дома“ и ”Декоративному искусству". (“Личные впечатления об Америке” были добавлены, когда он вернулся с лекциями в Соединенное Королевство.) Прославленный во всех городах и даже в шахтерских поселках, Уайльд впервые по-настоящему ощутил вкус признания, которого он так долго жаждал. Такие люди, как Генри Уодсворт Лонгфелло, Оливер Уэнделл Холмс и Уолт Уитмен, приняли Уайльда с уважением, и турне было значительно расширено.

Из Америки Уайльд отправился в Париж, где в марте 1883 года написал "Герцогиню Падуанскую". Амбициозная драма в чистых стихах, пьеса была написана для американской театральной актрисы Мэри Андерсон. Она отвергла ее, и прошло почти десять лет, прежде чем она увидела сцену. В ноябре того же года Уайльд сделал предложение Констанс Ллойд, начитанной, умной и красивой женщине. Они поженились 29 мая 1884 года. В свете предстоящих событий важно отметить, что любовь и даже страсть, которые они разделяли, были подлинными. В своем единственном сохранившемся письме к ней Уайльд пишет: “Воздух полон музыки твоего голоса, мое тело и моя душа больше не кажутся моими, но смешались в каком-то изысканном экстазе с твоими. Я чувствую себя неполноценным без тебя. Всегда твой, Оскар ”. У них было двое детей, оба мальчика: Сирил в 1885 году и Вивиан в 1886-м. В 1887 году, после нескольких лет сокращающейся аудитории на его лекциях и убывающей славы, Уайльд начал приближаться к чему-то вроде респектабельности. Его наняли редактировать новый журнал "Мир женщин", и эту обязанность он выполнял до октября 1889 года.

Этот 1889 год знаменует начало периода самого мощного творчества Уайльда, и начался он на ура. В январе был опубликован роман “Разложение лжи”, обвинительный акт в адрес скучной викторианской литературы, которая, по мнению Уайльда, была задумана без воображения и исполнена без мастерства. Платонический диалог между двумя ораторами, названный в честь его сыновей “Разложение лжи”, ставит искусство выше Природы и утверждает, что “Ложь, рассказывание красивых неправдивых вещей - истинная цель искусства”. А кто мог бы воплотить красивую ложь лучше, чем Дориан Грей? Lippincott’sЖурналЛиппинкотта опубликовал Фотографию Дориана Грея в июле 1890 года. Уайльд познакомился с издателем Дж. М. Стоддардом во время своего лекционного тура и откликнулся на просьбу Стоддарда написать рассказ “Рыбак и его душа”. Стоддард возразил, и Уайльд написал Портрет Дориана Грея в качестве замены. Опираясь на легенду о Фаусте и миф о Нарциссе, Дориан Грей, единственный роман Уайльда, представляет собой поразительно оригинальную историю человека, которому чудесным образом удается сохранить свою молодость и красоту, потому что его многочисленные грехи падают не на него самого, а на нарисованный им портрет. Дориан Грей так откровенно обращается ко многим личным демонам Уайльда, что читатель может задаться вопросом, не выдал ли он слишком много информации. Для викторианской аудитории книга была шокирующей, и в свете его более раннего эссе “Разложение лжи”, Изображение Дориана Грея было явно рассчитано на провокацию. Пресса и общественность были шокированы, и на момент своего первоначального выпуска книга принесла мало денег.

Оглядываясь назад, можно сказать, что в романе Уайльда есть что-то жуткое и пророческое. Некоторые аспекты, особенно тема скрытой идентичности, кажутся беззастенчиво самораскрытыми и даже предвещающими в свете падения Уайльда. Летом 1891 года Уайльд был представлен лорду Альфреду “Бози” Дугласу, сыну маркиза Куинсбери. Уайльду было тридцать семь, а Дугласу - двадцать один год учебы в Оксфорде. Их отношения носили откровенно романтический характер, что вызывало сильное раздражение неуравновешенного отца Дугласа. Агрессивная враждебность отца, высокомерие Уайльда и травля Дугласом своего отца - все это привело к трудным временам для Оскара Уайльда.

Именно Дуглас первым перевел "Саломею" Уайльда с французского, на котором он ее написал. Хотя Уайльд считал это бесхитростным провалом, перевод Дугласа до сих пор переиздается как часть собрания сочинений Уайльда. Репетиции начались в Лондоне с Сарой Бернар в главной роли. Тем не менее, пьеса подверглась цензуре. Ей не была предоставлена лицензия, и постановка была прервана. Трактовка пьесы неудивительна, учитывая, что сексуальная извращенность Саломеи, как и гедонизм Дориана Грея, несомненно, рассчитана на провокацию (в конце пьесы Саломея целует отрубленную голову пророка Иоканаана). Пьеса представляет собой мрачное исследование ставшей знакомой территории, опасность взгляда, катастрофу взгляда. "Саломея" открывает окно в зловещий и неприступный мир, и первоначальные отзывы были явно неоднозначными.

В то же самое время Уайльд приготовился взорвать благодатную почву. Его пьеса "Веер леди Уиндермир" вышла на экраны в феврале 1892 года и получила всеобщее признание и принесла ему настоящий, хотя и мимолетный финансовый успех. В пьесе содержится одна из его самых известных острот: “Я могу устоять перед всем, кроме искушения”. Это первая из четырех его главных пьес и, как "Дориан Грей", еще одно произведение о сокрытии своего истинного "я": в пьесе миссис Эрлин, женщина с прошлым, держит свою личность в секрете от семьи и друзей.

Уайльд, талантливый оратор, наконец-то добился успеха как писатель. Он быстро поставил еще три пьесы подряд, используя пародию и сатиру в своих комедиях о хороших манерах "Неважная женщина", "Идеальный муж" и в своем мастерском фильме "Важность серьезности". В каждой из этих пьес задействованы персонажи, ведущие тайную или двойную жизнь. Для Уайльда опыт был искусством, а искусство опытом. Ситуация в его собственной двойной жизни дошла до того, что маркизу Квинсбери запретили участвовать в лондонской премьере "Как важно быть серьезным". Его намерение разрушить театр стало известно Уайльду, который смог предотвратить это, к гневу Квинсбери. Уайльд не смог помешать Квинсбери нанести визит в его дом с тренированным боксером, и, к сожалению, он не смог помешать маркизу оставить обвинительное и оскорбительное сообщение для него в их общем клубе. По настоянию Дугласа Уайльд выдвинул против Квинсбери обвинения в клевете. Маркиз сообщил порочащую информацию; Уайльд попросил прекратить разбирательство, и судебный процесс в Квинсбери закончился теми же изобличающими доказательствами, с которых должен был начаться процесс Уайльда. Оскар Уайльд был признан виновным в грубой непристойности 25 мая 1895 года и впоследствии приговорен к двум годам каторжных работ.

Во многих произведениях Уайльда присутствует общественное сознание, которое напоминает о его ранней гордости за клинику своего отца. Слишком высоколобый, чтобы быть диккенсовцем, Уайльд все же остается гуманным человеком, который был настроен на страдания других. Это острое осознание все больше присутствовало в его творчестве. Время, проведенное в тюрьме, вдохновило его на два последних крупных произведения: “De Profundis“ и ”Баллада Редингской тюрьмы". "De Profundis”, длинное и душераздирающее письмо Альфреду Дугласу, является таким же личным отчетом о катастрофе, как “Баллада Редингской тюрьмы” универсальна и лирична. “Баллада о Редингской тюрьме” была опубликована в 1898 году, незадолго до смерти его жены. Имя Уайльда не фигурировало в первом издании; автор был указан только как “C. 3.3”, что является ссылкой на номер мобильного телефона Уайльда при чтении.

Оскар Уайльд умер в долгах и изгнании 30 ноября 1900 года, за месяц до конца девятнадцатого века. Ему было сорок шесть.

Марк Хеннесси

Марк Хеннесси получил степень бакалавра в Университете Канзаса и степень магистра в Университете штата Северная Каролина. Он автор поэтического сборника "Сигнал бедлама" ("Скорее отчаяние от тоски, чем нехватка воздуха") и лауреат премии Академии американских поэтов. Он преподавал в Польше и Соединенных Штатах.


OceanofPDF.com


КАРТИНКА

ИЗ

ДОРИАН ГРЕЙ


OceanofPDF.com


Предисловие


Художник - создатель прекрасных вещей.

Раскрыть искусство и скрыть художника - вот цель искусства.

Критик - это тот, кто может перевести в другую манеру или на новый материал свое впечатление от прекрасных вещей.

Высшая, как и низшая, форма критики - это разновидность автобиографии.

Те, кто находит уродливый смысл в красивых вещах, порочны, не будучи очаровательными. Это ошибка.

Те, кто находит прекрасное значение в красивых вещах, являются образованными. Для них есть надежда.

Они - избранные, для которых красивые вещи означают только Красоту.

Нет такой вещи, как моральная или безнравственная книга. Книги бывают хорошо написанными или плохо написанными. Вот и все.

Нелюбовь девятнадцатого века к реализму - это ярость Калибана, увидевшего свое собственное лицо в зеркале.

Нелюбовь девятнадцатого века к романтизму - это ярость Калибана, который не видит своего лица в зеркале.

Нравственная жизнь человека составляет часть предмета творчества художника, но нравственность искусства заключается в совершенном использовании несовершенного медиума. Ни один художник не стремится что-либо доказывать. Даже то, что является правдой, может быть доказано.

Ни у одного художника нет этических симпатий. Этическая симпатия у художника - непростительная манерность стиля.

Ни один художник не бывает болезненным. Художник может выразить все.

Мысль и язык являются для художника инструментами искусства.

Порок и добродетель являются для художника материалом для создания искусства.

С точки зрения формы, родом всех искусств является искусство музыканта.

С точки зрения чувства, ремесло актера - это типаж.

Любое искусство - это одновременно поверхность и символ.

Те, кто погружается под поверхность, делают это на свой страх и риск.

Те, кто читает символ, делают это на свой страх и риск.

Искусство на самом деле отражает зрителя, а не жизнь.

Разнообразие мнений о произведении искусства показывает, что оно новое, сложное и жизненно важное.

Когда критики расходятся во мнениях, художник пребывает в согласии с самим собой.

Мы можем простить человеку создание полезной вещи до тех пор, пока он не восхищается ею. Единственное оправдание для создания бесполезной вещи - это то, что ею безмерно восхищаешься.

Все искусство совершенно бесполезно.


OceanofPDF.com


Глава I

Tстудия была наполнена густым ароматом роз, и когда легкий летний ветерок шевелил деревья в саду, через открытую дверь доносился тяжелый аромат сирени или более нежный аромат розовоцветущего терновника.

С угла дивана из персидских седельных сумок, на котором он лежал, покуривая, по своему обыкновению, бесчисленное количество сигарет, лорд Генри Уоттон мог уловить лишь отблеск медово-сладких соцветий ракитника, чьи трепетные ветви, казалось, с трудом выдерживали бремя такой огнеподобной красоты, как у них; время от времени фантастические тени птиц в полете пробегали по длинным шелковым занавескам, натянутым перед огромным окном, создавая своего рода мгновенный японский эффект и заставляя задуматься. он думает о тех токийских художниках с бледными нефритовыми лицами, которые с помощью искусства, которое обязательно неподвижно, стремятся передать ощущение стремительности и движения. Угрюмое жужжание пчел, прокладывающих себе путь в давно нескошенной траве или с монотонной настойчивостью кружащих вокруг пыльных позолоченных рогов разбредшегося лесного жука, казалось, делало тишину еще более гнетущей. Приглушенный гул Лондона был подобен бурдонной ноте далекого органа.

В центре комнаты, прикрепленный к вертикальному мольберту, стоял портрет молодого человека необычайной красоты в полный рост, а перед ним, на некотором расстоянии, сидел сам художник, Бэзил Холлуорд, внезапное исчезновение которого несколько лет назад вызвало в то время такой общественный ажиотаж и породило так много странных домыслов.

Когда художник посмотрел на грациозную и миловидную фигуру, которую он так искусно отразил в своем творчестве, улыбка удовольствия пробежала по его лицу и, казалось, вот-вот задержится на нем. Но он вдруг встрепенулся и, закрыв глаза, приложил пальцы к векам, как будто пытался запечатлеть в своем мозгу какой-то странный сон, от которого, как он боялся, мог проснуться.

“ Это твоя лучшая работа, Бэзил, лучшее, что ты когда-либо делал, - лениво сказал лорд Генри. “ Ты непременно должен отправить ее в следующем году в "Гросвенор". Академия слишком велика и слишком вульгарна. Всякий раз, когда я приходил туда, там было либо так много людей, что я не мог разглядеть фотографии, что было ужасно, либо так много фотографий, что я не мог разглядеть людей, что было еще хуже. ”Гросвенор" - действительно единственное место.

“Я не думаю, что буду это куда-нибудь посылать”, - ответил он, откидывая голову назад в той странной манере, которая раньше заставляла его друзей смеяться над ним в Оксфорде. “Нет, я никуда это не отправлю”.

Лорд Генри приподнял брови и с изумлением посмотрел на него сквозь тонкие голубые струйки дыма, которые вились причудливыми завитками от его тяжелой, пропахшей опиумом сигареты. “Никуда не посылать это? Мой дорогой друг, почему? У вас есть какая-нибудь причина? Какие вы, художники, странные ребята! Вы делаете все на свете, чтобы завоевать репутацию. Как только он у вас появляется, вам, кажется, хочется его выбросить. Это глупо с вашей стороны, потому что в мире есть только одна вещь хуже, чем когда о ней говорят, и это то, что о ней не говорят. Подобный портрет поставил бы вас намного выше всех молодых людей в Англии и заставил бы стариков ревновать, если старики вообще способны на какие-либо эмоции.

“Я знаю, вы будете смеяться надо мной, ” ответил он, “ но я действительно не могу этого показать. Я вложил в это слишком много себя”.

Лорд Генри растянулся на диване и рассмеялся.

- Да, я знал, что вы это сделаете; но все равно это чистая правда.

“В этом слишком много от тебя самого! Честное слово, Бэзил, я не знал, что ты такой тщеславный; и я действительно не вижу никакого сходства между тобой, с твоим грубым волевым лицом и угольно-черными волосами, и этим юным Адонисом, который выглядит так, словно сделан из слоновой кости и листьев роз. Что ж, мой дорогой Бэзил, он Нарцисс, а ты— ну, конечно, у тебя интеллектуальное выражение лица и все такое. Но красота, настоящая красота, заканчивается там, где начинается интеллектуальное выражение. Интеллект сам по себе является способом преувеличения и разрушает гармонию любого лица. В тот момент, когда человек садится думать, он становится сплошным носом, или сплошным лбом, или чем-то ужасным. Посмотрите на успешных людей любой из ученых профессий. Насколько они отвратительны! За исключением, конечно, Церкви. Но ведь в Церкви они не думают. Епископ в восемьдесят лет продолжает говорить то, что ему велели говорить, когда он был восемнадцатилетним мальчиком, и, как естественное следствие, он всегда выглядит совершенно восхитительно. Твой таинственный юный друг, имени которого ты мне никогда не называл, но чей портрет меня действительно завораживает, никогда не думает. Я совершенно уверен в этом. Он - какое-то безмозглое, прекрасное создание, которое должно быть всегда здесь зимой, когда у нас нет цветов, на которые можно было бы смотреть, и всегда здесь летом, когда мы хотим чего-нибудь освежить наш интеллект. Не льсти себе, Бэзил: ты нисколько на него не похож.

“Ты меня не понимаешь, Гарри”, - ответил художник. “Конечно, я не такой, как он. Я это прекрасно знаю. Действительно, мне было бы жаль выглядеть так, как он. Вы пожимаете плечами? Я говорю вам правду. Во всех физических и интеллектуальных различиях есть фатальность, та фатальность, которая, кажется, преследует на протяжении всей истории неуверенные шаги королей. Лучше не отличаться от своих собратьев. Уродливые и глупые имеют все самое лучшее в этом мире. Они могут спокойно сидеть и глазеть на игру. Если они ничего не знают о победе, то, по крайней мере, избавлены от осознания поражения. Они живут так, как должны жить все мы, безмятежно, безразлично и без беспокойства. Они не приносят разорения другим и никогда не получают его из чужих рук. Твое положение и богатство, Гарри; мои мозги, какими бы они ни были; мое искусство, чего бы оно ни стоило; приятная внешность Дориана Грея — мы все пострадаем за то, что дали нам боги, ужасно пострадаем.

“ Дориан Грей? Так его зовут? ” спросил лорд Генри, направляясь через студию к Бэзилу Холлуорду.

“ Да, это его имя. Я не собирался тебе его называть.

- Но почему бы и нет?

“О, я не могу объяснить. Когда мне очень нравятся люди, я никогда никому не называю их имен. Это все равно что отказаться от части их самих. Я полюбил секретность. Кажется, это единственное, что может сделать современную жизнь таинственной или чудесной для нас. Самая обычная вещь восхитительна, если только ее скрывать. Теперь, когда я уезжаю из города, я никогда не говорю своим людям, куда я направляюсь. Если бы я это сделал, то потерял бы все свое удовольствие. Смею сказать, это глупая привычка, но каким-то образом она привносит в жизнь человека много романтики. Полагаю, ты считаешь меня ужасно глупой из-за этого?

“ Вовсе нет, ” ответил лорд Генри, “ вовсе нет, мой дорогой Бэзил. Вы, кажется, забываете, что я женат, а единственная прелесть брака в том, что он делает жизнь, полную обмана, абсолютно необходимой для обеих сторон. Я никогда не знаю, где моя жена, и моя жена никогда не знает, что я делаю. Когда мы встречаемся — а мы действительно иногда встречаемся, когда вместе ужинаем в ресторане или ходим к герцогу, — мы рассказываем друг другу самые абсурдные истории с самыми серьезными лицами. Моя жена очень хороша в этом — на самом деле, намного лучше, чем я. Она никогда не путается в своих свиданиях, а я всегда путаюсь. Но когда она узнает меня, то вообще не устраивает скандала. Иногда мне хочется, чтобы она это сделала, но она просто смеется надо мной”.

“ Мне не нравится, как ты говоришь о своей семейной жизни, Гарри, ” сказал Бэзил Холлуорд, направляясь к двери, ведущей в сад. “Я верю, что ты действительно очень хороший муж, но что ты основательно стыдишься своих собственных добродетелей. Ты необыкновенный парень. Ты никогда не говоришь нравоучительных вещей и никогда не поступаешь неправильно. Твой цинизм - просто поза.

“Быть естественным - это просто поза, и самая раздражающая поза, которую я знаю”, - воскликнул лорд Генри, смеясь; и двое молодых людей вместе вышли в сад и удобно устроились на длинной бамбуковой скамье, стоявшей в тени высокого лаврового куста. Солнечные лучи скользили по полированным листьям. В траве трепетали белые маргаритки.

После паузы лорд Генри достал свои часы. - Боюсь, мне пора идти, Бэзил, - пробормотал он, - и прежде чем я уйду, я настаиваю на том, чтобы ты ответил на вопрос, который я задал тебе некоторое время назад.

- Что это? - спросил художник, не отрывая глаз от земли.

- Ты прекрасно знаешь.

- Я не верю, Гарри.

“ Хорошо, я скажу вам, в чем дело. Я хочу, чтобы вы объяснили мне, почему вы не хотите выставлять картину Дориана Грея. Я хочу знать настоящую причину.

- Я назвал тебе настоящую причину.

“Нет, ты этого не делал. Ты сказал, что это потому, что в этом было слишком много от тебя. Вот это по-детски”.

“ Гарри, ” сказал Бэзил Холлуорд, глядя ему прямо в лицо, - каждый портрет, написанный с чувством, - это портрет художника, а не натурщика. Натурщик - это просто случайность, повод. Художник раскрывает не его; скорее, художник раскрывает себя на цветном холсте. Причина, по которой я не буду выставлять эту картину, заключается в том, что я боюсь, что раскрыл в ней тайну моей собственной души ”.

Лорд Генри рассмеялся. - И что же это? - спросил он.

- Я расскажу вам, - сказал Холлуорд, но на его лице появилось выражение недоумения.

- Я весь в ожидании, Бэзил, - продолжал его спутник, взглянув на него.

“О, здесь действительно очень мало что можно рассказать, Гарри, ” ответил художник, “ и я боюсь, что ты вряд ли это поймешь. Возможно, вы с трудом в это поверите.

Лорд Генри улыбнулся и, наклонившись, сорвал с травы маргаритку с розовыми лепестками и стал рассматривать ее. “Я совершенно уверен, что пойму это”, - ответил он, пристально глядя на маленький золотистый диск с белыми перьями. “А что касается веры во что угодно, я могу поверить во что угодно, при условии, что это совершенно невероятно”.

Ветер сорвал несколько соцветий с деревьев, и тяжелые соцветия сирени с их россыпью звездочек заколыхались в томном воздухе. У стены защебетал кузнечик, и, словно голубая нить, мимо проплыла длинная тонкая стрекоза на своих коричневых прозрачных крыльях. Лорду Генри показалось, что он слышит, как бьется сердце Бэзила Холлуорда, и ему стало интересно, что за этим последует.

“История просто такова”, - сказал художник через некоторое время. “Два месяца назад я был влюблен в леди Брэндон. Вы знаете, что нам, бедным художникам, приходится время от времени показываться в обществе, просто чтобы напомнить публике, что мы не дикари. В вечернем пиджаке и белом галстуке, как вы мне однажды сказали, любой, даже биржевой маклер, может завоевать репутацию цивилизованного человека. Так вот, после того, как я пробыла в комнате около десяти минут, беседуя с огромными разодетыми вдовами и нудными академиками, я вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Я повернулась на полпути и впервые увидела Дориана Грея. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, что бледнею. Странное ощущение ужаса охватило меня. Я знал, что столкнулся лицом к лицу с кем-то, чья личность была настолько завораживающей, что, если бы я позволил ей это сделать, она поглотила бы всю мою натуру, всю мою душу, само мое искусство. Я не хотел никакого внешнего влияния в своей жизни. Ты сам знаешь, Гарри, насколько я независим по натуре. Я всегда был сам себе хозяин; по крайней мере, всегда был таким, пока не встретил Дориана Грея. Тогда— Но я не знаю, как вам это объяснить. Что-то, казалось, подсказывало мне, что я на пороге ужасного кризиса в своей жизни. У меня было странное чувство, что Судьба уготовила мне утонченные радости и утонченные печали. Мне стало страшно, и я повернулся, чтобы выйти из комнаты. Меня заставила это сделать не совесть, а своего рода трусость. Я не ставлю себе в заслугу попытку побега”.

“ Совесть и трусость на самом деле одно и то же, Бэзил. Совесть - это фирменное наименование фирмы. Вот и все.

“Я в это не верю, Гарри, и я не верю, что ты тоже. Однако, какими бы ни были мои мотивы — возможно, это была гордость, потому что раньше я была очень гордой, — я, конечно, с трудом добралась до двери. Там, конечно, я наткнулась на леди Брэндон. ‘ Вы не собираетесь так скоро убегать, мистер Холлуорд? ’ закричала она. Вам знаком ее удивительно пронзительный голос?

- Да, она павлин во всем, кроме красоты, - сказал лорд Генри, разрывая маргаритку на мелкие кусочки своими длинными нервными пальцами.

Я не мог от нее избавиться. Она рассказала мне о Гонорарах, о людях со Звездами и Подвязками, о пожилых дамах в гигантских диадемах и с носами, как у попугаев. Она говорила обо мне как о своем самом дорогом друге. Я видел ее всего один раз, но она вбила себе в голову превозносить меня. Я полагаю, что какая-то моя картина в то время имела большой успех, по крайней мере, о ней болтали в дешевых газетах, что является стандартом бессмертия девятнадцатого века. Внезапно я оказалась лицом к лицу с молодым человеком, личность которого так странно взволновала меня. Мы были совсем близко, почти касались друг друга. Наши глаза снова встретились. Это было опрометчиво с моей стороны, но я попросила леди Брэндон представить меня ему. Возможно, в конце концов, это было не так уж и опрометчиво. Это было просто неизбежно. Мы бы поговорили друг с другом без всяких предисловий. Я уверен в этом. Дориан сказал мне об этом позже. Он тоже чувствовал, что нам суждено узнать друг друга”.

“ А как леди Брэндон описала этого замечательного молодого человека? ” спросила его спутница. “Я знаю, что она любит давать краткие сведения обо всех своих гостях. Я помню, как она подвела меня к свирепому и краснолицему пожилому джентльмену, сплошь увешанному орденами и лентами, и прошипела мне на ухо трагическим шепотом, который, должно быть, был прекрасно слышен всем в комнате, самые поразительные подробности. Я просто сбежал. Мне нравится узнавать людей самой. Но леди Брэндон обращается со своими гостями точно так же, как аукционист обращается со своим товаром. Она либо полностью объясняет их, либо рассказывает о них все, кроме того, что человек хочет знать”.

“ Бедная леди Брэндон! Ты суров с ней, Гарри! - равнодушно произнес Холлуорд.

- Мой дорогой друг, она пыталась основать салон, но преуспела только в открытии ресторана. Как я мог восхищаться ею? Но скажи мне, что она сказала о мистере Дориане Грее?

“ О, что-то вроде: ‘Очаровательный мальчик, бедная дорогая мама и я абсолютно неразлучны. Совсем забыл, чем он занимается ... боится, что он... Ничего не делает ... Ах да, играет на пианино — Или это скрипка, дорогой мистер Грей? Никто из нас не мог удержаться от смеха, и мы сразу же стали друзьями”.

“Смех - совсем неплохое начало для дружбы, и это гораздо лучший конец для нее”, - сказал молодой лорд, срывая еще одну маргаритку.

Холлуорд покачал головой. “ Ты не понимаешь, что такое дружба, Гарри, ” пробормотал он, - или что такое вражда, если уж на то пошло. Тебе все нравятся, то есть ты ко всем равнодушен”.

“ Как ужасно несправедливо с вашей стороны! ” воскликнул лорд Генри, сдвинув шляпу на затылок и глядя на маленькие облачка, которые, похожие на разорванные мотки блестящего белого шелка, плыли по бирюзовому летнему небу. “ Да, ужасно несправедливо с вашей стороны. Я делаю огромную разницу между людьми. Я выбираю своих друзей за их приятную внешность, своих знакомых - за их хороший характер, а своих врагов - за их высокий интеллект. Человек не может быть слишком осторожен в выборе своих врагов. Среди моих друзей нет ни одного дурака. Все они люди с определенной интеллектуальной силой, и, следовательно, все они ценят меня. Это очень напрасно с моей стороны? Я думаю, это довольно напрасно”.

“ Я бы так и подумал, Гарри. Но, согласно твоей категории, я, должно быть, просто знакомый.

- Мой дорогой старина Бэзил, ты для меня гораздо больше, чем просто знакомый.

“ И гораздо меньше, чем друг. Что-то вроде брата, я полагаю?

“О, братья! Мне нет дела до братьев. Мой старший брат не умрет, а мои младшие братья, кажется, никогда ничем другим не занимаются”.

- Гарри! - воскликнул Холлуорд, нахмурившись.

“Мой дорогой друг, я не совсем серьезен. Но я не могу не ненавидеть своих родственников. Я полагаю, это происходит от того факта, что никто из нас не выносит, когда у других людей есть те же недостатки, что и у нас. Я вполне сочувствую ярости английской демократии против того, что они называют пороками высших слоев общества. Массы считают, что пьянство, глупость и безнравственность должны быть их особым достоянием, и что если кто-то из нас выставляет себя идиотом, он посягает на их заповедники. Когда бедняга Саутуорк попал в Суд по бракоразводным процессам, их негодование было поистине грандиозным. И все же я не думаю, что десять процентов пролетариата живут правильно”.

- Я не согласен ни с одним твоим словом, и, более того, Гарри, я уверен, что и ты тоже.

Лорд Генри погладил свою острую каштановую бородку и постучал тростью черного дерева с кисточкой по носку лакированного ботинка. “ Какой ты англичанин, Бэзил! Вы уже второй раз делаете это замечание. Если кто-то предлагает идею истинному англичанину — всегда опрометчивый поступок, — ему и в голову не приходит задуматься, правильна эта идея или нет. Единственное, что он считает сколько-нибудь важным, это то, верит ли человек в это сам. Ценность идеи не имеет никакого отношения к искренности человека, который ее высказывает. Действительно, вероятность такова, что чем более неискренен человек, тем более чисто интеллектуальной будет идея, поскольку в этом случае она не будет окрашена ни его желаниями, ни его вожделениями, ни его предрассудками. Однако я не собираюсь обсуждать с вами политику, социологию или метафизику. Я люблю людей больше, чем принципы, а людей без принципов я люблю больше всего на свете. Расскажи мне еще о мистере Дориане Грее. Как часто ты его видишь?

“Каждый день. Я не могла бы быть счастлива, если бы не видела его каждый день. Он мне абсолютно необходим”.

“ Как удивительно! Я думал, тебя никогда не интересовало ничего, кроме твоего искусства.

“Теперь он для меня - все мое искусство”, - серьезно сказал художник. “ Иногда я думаю, Гарри, что в мировой истории есть только две сколько-нибудь важные эпохи. Первое - это появление нового носителя искусства, а второе - это появление новой личности и для искусства тоже. Чем было изобретение масляной живописи для венецианцев, чем лицо Антиноя было для позднегреческой скульптуры, а лицо Дориана Грея когда-нибудь будет для меня. Дело не только в том, что я рисую с него, зарисовываю с него. Конечно, я делал все это. Но он для меня гораздо больше, чем модель или натурщик. Я не скажу вам, что я недоволен тем, что я с ним сделал, или что его красота такова, что искусство не может ее выразить. Нет ничего, что не могло бы выразить искусство, и я знаю, что работа, которую я проделал с тех пор, как встретил Дориана Грея, - хорошая работа, лучшая работа в моей жизни. Но каким—то странным образом - интересно, поймете ли вы меня?— его личность подсказала мне совершенно новую манеру в искусстве, совершенно новый стиль. Я смотрю на вещи по-другому, я думаю о них по-другому. Теперь я могу воссоздать жизнь способом, который раньше был скрыт от меня. ‘Мечта о форме в дни раздумий’: — кто это говорит? Я забыл, но это то, чем Дориан Грей был для меня. Просто видимое присутствие этого парня — ибо он кажется мне немногим больше, чем парнем, хотя на самом деле ему больше двадцати — его просто видимое присутствие — ах! Интересно, можете ли вы осознать все, что это значит? Бессознательно он определяет для меня черты новой школы, школы, которая должна нести в себе всю страсть романтического духа, все совершенство греческого духа. Гармония души и тела — как много это значит! Мы в своем безумии разделили их и изобрели вульгарный реализм, идеальность, которая ничтожна. Гарри! если бы вы только знали, что значит для меня Дориан Грей! Помните тот мой пейзаж, за который Агню предложил мне такую огромную цену, но с которым я ни за что не расстанусь? Это одна из лучших вещей, которые я когда-либо делал. И почему это так? Потому что, пока я писал это, Дориан Грей сидел рядом со мной. Какое-то неуловимое влияние передалось от него ко мне, и впервые в своей жизни я увидел в равнинном лесу чудо, которое всегда искал и которого всегда не хватало”.

“ Бэзил, это невероятно! Я должен увидеть Дориана Грея.

Холлуорд встал со скамейки и прошелся взад-вперед по саду. Через некоторое время он вернулся. “Гарри, ” сказал он, “ Дориан Грей для меня просто мотив в искусстве. Возможно, ты ничего в нем не видишь. Я вижу в нем все. Он никогда так не присутствует в моих работах, как тогда, когда там нет его изображения. Как я уже сказал, он предлагает новую манеру. Я нахожу его в изгибах определенных линий, в красоте и утонченности определенных цветов. Вот и все”.

- Тогда почему вы не выставляете его портрет? - спросил лорд Генри.

Потому что, сам того не желая, я вложил в это какое-то выражение всего этого любопытного художественного идолопоклонства, о котором, конечно, я никогда не хотел с ним говорить. Он ничего об этом не знает. Он никогда ничего об этом не узнает. Но мир может догадаться об этом; и я не стану обнажать свою душу перед их поверхностными любопытными глазами. Мое сердце никогда не попадет под их микроскоп. В этом слишком много от меня, Гарри— слишком много от меня!

“Поэты не так щепетильны, как вы. Они знают, насколько полезна страсть к публикации. В наши дни ”разбитое сердце" будет опубликовано во многих изданиях ".

“Я ненавижу их за это”, - воскликнул Холлуорд. “Художник должен создавать прекрасные вещи, но не должен вкладывать в них ничего от своей жизни. Мы живем в эпоху, когда люди относятся к искусству так, как если бы оно было задумано как форма автобиографии. Мы утратили абстрактное чувство красоты. Когда-нибудь я покажу миру, что это такое; и по этой причине мир никогда не увидит моего портрета Дориана Грея”.

“ Я думаю, ты ошибаешься, Бэзил, но я не буду с тобой спорить. Спорят только интеллектуально отсталые люди. Скажи мне, Дориан Грей очень любит тебя?

Художник на несколько мгновений задумался. “ Я ему нравлюсь, ” ответил он после паузы. - Я знаю, что нравлюсь ему. Конечно, я ужасно льщу ему. Я нахожу странное удовольствие в том, чтобы говорить ему вещи, о которых, я знаю, потом пожалею. Как правило, он очарователен со мной, и мы сидим в студии и говорим о тысяче вещей. Однако время от времени он становится ужасно легкомысленным и, кажется, получает истинное удовольствие от того, что причиняет мне боль. Тогда я чувствую, Гарри, что отдала всю свою душу тому, кто относится к ней так, словно это цветок, который можно прикрепить к его пальто, украшение, которое тешит его тщеславие, украшение летнего дня”.

“ Летние дни, Бэзил, обычно затягиваются, ” пробормотал лорд Генри. - Возможно, ты устанешь раньше, чем он. Грустно об этом думать, но нет никаких сомнений в том, что Гениальность длится дольше, чем Красота. Этим объясняется тот факт, что все мы так усердствуем в самообразовании. В дикой борьбе за существование мы хотим иметь что-то долговечное, и поэтому мы наполняем наши умы мусором и фактами в глупой надежде сохранить свое место. Досконально информированный человек — вот современный идеал. А разум досконально информированного человека - ужасная вещь. Это как магазин безделушек, сплошь монстры и пыль, и все по цене выше положенной. Я думаю, ты все равно устанешь первым. Когда-нибудь ты посмотришь на своего друга, и тебе покажется, что он немного не рисует, или тебе не понравится его цветовой тон, или что-то в этом роде. Вы будете горько упрекать его в своем собственном сердце и всерьез думать, что он поступил с вами очень плохо. В следующий раз, когда он позвонит, вы будете совершенно холодны и безразличны. Это будет очень жаль, потому что это изменит вас. То, что вы мне рассказали, - настоящий роман, можно сказать, роман искусства, и худшее в любом романе - это то, что он делает человека таким неромантичным ”.

“Гарри, не говори так. Пока я жив, личность Дориана Грея будет доминировать во мне. Ты не можешь чувствовать то, что чувствую я. Ты слишком часто меняешься.

“ Ах, мой дорогой Бэзил, именно поэтому я это чувствую. Те, кто верен, знают только тривиальную сторону любви: трагедии любви знакомы только неверующим”. И лорд Генри чиркнул зажигалкой о изящный серебряный портсигар и начал курить сигарету с застенчивым и довольным видом, как будто он сумел подытожить мир в одной фразе. В зеленых лакированных листьях плюща чирикали воробьи, и голубые тени облаков носились по траве, как ласточки. Как приятно было в саду! И какими восхитительными были эмоции других людей! — Гораздо более восхитительными, чем их идеи, как ему казалось. Собственная душа и страсти твоих друзей — вот что увлекательно в жизни. С молчаливым весельем он представил себе скучный ленч, который пропустил, так долго оставаясь с Бэзилом Холлуордом. Если бы он поехал к своей тете, то наверняка встретил бы там лорда Худбоди, и весь разговор был бы о том, как кормить бедняков и о необходимости строительства образцовых жилых домов. Каждый класс проповедовал бы важность тех добродетелей, в проявлении которых не было необходимости в их собственной жизни. Богатые говорили бы о ценности бережливости, а праздные красноречиво рассуждали бы о достоинстве труда. Было очаровательно избежать всего этого! Когда он подумал о своей тете, его, казалось, осенила идея. Он повернулся к Холлуорду и сказал: “Мой дорогой друг, я только что вспомнил”.

- Чтовспомнил, Гарри?

“Где я услышал имя Дориана Грея”.

- Где это было? - спросил Холлуорд, слегка нахмурившись.

“ Не смотри так сердито, Бэзил. Это было у моей тети, леди Агаты. Она рассказала мне, что познакомилась с замечательным молодым человеком, который собирался помогать ей в Ист-Энде, и что его звали Дориан Грей. Я вынужден заявить, что она никогда не говорила мне, что он хорош собой. Женщины не ценят привлекательную внешность; по крайней мере, порядочные женщины этого не делают. Она сказала, что он был очень серьезным и обладал прекрасным характером. Я сразу же представил себе существо в очках и с жидкими волосами, ужасно веснушчатое, расхаживающее на огромных ногах. Жаль, что я не знал, что это твой друг.

- Я очень рад, что ты этого не сделал, Гарри.

-Почему? -спросиля

- Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.

- Ты не хочешь, чтобы я с ним познакомился?

“Нет”.

- Мистер Дориан Грей в студии, сэр, - сообщил дворецкий, выходя в сад.

- Теперь вы должны представить меня! - воскликнул лорд Генри, смеясь.

Художник повернулся к своему слуге, который стоял, щурясь от солнечного света. “ Попросите мистера Грея подождать, Паркер: я приду через несколько минут. Мужчина поклонился и пошел по дорожке.

Затем он посмотрел на лорда Генри. “Дориан Грей - мой самый близкий друг”, - сказал он. “У него простая и прекрасная натура. Твоя тетя была совершенно права в том, что говорила о нем. Не балуй его. Не пытайся влиять на него. Твое влияние было бы плохим. Мир велик, и в нем много замечательных людей. Не отнимайте у меня единственного человека, который придает моему искусству все очарование, которым оно обладает; моя жизнь как художника зависит от него. Помни, Гарри, я доверяю тебе. - Он говорил очень медленно, и слова, казалось, вырывались из него почти против его воли.

- Что за чушь вы несете! - сказал лорд Генри, улыбаясь, и, взяв Холлуорда под руку, почти повел его в дом.


OceanofPDF.com


Глава II

Вмомент, когда они вошли, они увидели Дориана Грея. Он сидел за пианино спиной к ним и перелистывал томик Шумана “Лесные сцены”. “Ты должен одолжить мне это, Бэзил”, - воскликнул он. “Я хочу их выучить. Они совершенно очаровательны”.

- Это полностью зависит от того, как ты сядешь сегодня, Дориан.

“О, я устал сидеть, и мне не нужен мой портрет в натуральную величину”, - ответил юноша, своенравно и капризно раскачиваясь на пюпитре. Когда он увидел лорда Генри, легкий румянец на мгновение окрасил его щеки, и он встал. - Прошу прощения, Бэзил, но я не знал, что с тобой кто-то есть.

“ Это лорд Генри Уоттон, Дориан, мой старый друг по Оксфорду. Я только что рассказывала ему, какой замечательной натурщицей ты была, а теперь ты все испортила”.

“ Вы не испортили мне удовольствия познакомиться с вами, мистер Грей, ” сказал лорд Генри, делая шаг вперед и протягивая руку. “ Моя тетя часто рассказывала мне о вас. Ты один из ее любимчиков и, боюсь, также одна из ее жертв.

“ В настоящее время я нахожусь в черном списке леди Агаты, ” ответил Дориан с забавным выражением раскаяния на лице. “Я обещал сходить с ней в клуб в Уайтчепеле в прошлый вторник и совсем забыл об этом. Мы должны были сыграть дуэтом — кажется, тремя дуэтами. Я не знаю, что она мне скажет. Я слишком напугана, чтобы позвонить.

“О, я помирю тебя с моей тетей. Она очень предана тебе. И я не думаю, что твое отсутствие там действительно имеет значение. Публика, вероятно, подумала, что это дуэт. Когда тетя Агата садится за пианино, она производит достаточно шума для двоих ”.

“Это ужасно по отношению к ней и не очень приятно по отношению ко мне”, - ответил Дориан, смеясь.

Лорд Генри посмотрел на него. Да, он, безусловно, был удивительно красив, с тонко очерченными алыми губами, откровенными голубыми глазами, вьющимися золотистыми волосами. В его лице было что-то такое, что сразу заставляло доверять ему. В нем была вся искренность юности, а также страстная чистота юности. Чувствовалось, что он сохранил себя незапятнанным от мира. Неудивительно, что Бэзил Холлуорд боготворил его.

“ Вы слишком обаятельны, чтобы заниматься филантропией, мистер Грей— слишком обаятельны. И лорд Генри плюхнулся на диван и открыл свой портсигар.

Художник был занят смешиванием красок и приготовлением кистей. Он выглядел встревоженным, и когда услышал последнее замечание лорда Генри, то взглянул на него, на мгновение заколебался, а затем сказал: “Гарри, я хочу закончить эту картину сегодня. Ты не сочтешь это ужасно невежливым с моей стороны, если я попрошу тебя уйти?

Лорд Генри улыбнулся и посмотрел на Дориана Грея. “ Я должен идти, мистер Грей? - спросил он.

“ О, пожалуйста, не надо, лорд Генри. Я вижу, что Бэзил в одном из своих угрюмых настроений, а я терпеть не могу, когда он дуется. Кроме того, я хочу, чтобы вы сказали мне, почему я не должен заниматься филантропией”.

“ Не знаю, стоит ли мне рассказывать вам об этом, мистер Грей. Это настолько утомительная тема, что о ней следовало бы говорить серьезно. Но я, конечно, не убегу теперь, когда ты попросил меня остановиться. Ты действительно не возражаешь, Бэзил, не так ли? Вы часто говорили мне, что вам нравится, когда вашим няням есть с кем поболтать.

Холлуорд закусил губу. “ Если Дориан этого хочет, ты, конечно, должна остаться. Капризы Дориана - закон для всех, кроме него самого.

Лорд Генри взял шляпу и перчатки. “ Ты очень настаиваешь, Бэзил, но, боюсь, я должен идти. Я обещал встретиться с одним человеком в "Орлеане". До свидания, мистер Грей. Приходите как-нибудь днем навестить меня на Керзон-стрит. В пять часов я почти всегда дома. Напишите мне, когда приедете. Мне было бы жаль скучать по тебе.

“ Бэзил, - воскликнул Дориан Грей, - если лорд Генри Уоттон уедет, я тоже уеду. Ты никогда не разжимаешь губ, когда рисуешь, и ужасно скучно стоять на платформе и пытаться выглядеть любезно. Попроси его остаться. Я настаиваю на этом ”.

“ Останься, Гарри, сделай одолжение Дориану и мне, ” сказал Холлуорд, пристально вглядываясь в свою фотографию. “Это совершенно верно, я никогда не говорю, когда работаю, и никогда не слушаю, и это, должно быть, ужасно утомительно для моих несчастных натурщиков. Я умоляю тебя остаться”.

- А как же мой человек в “Орлеане”?

Художник рассмеялся. “ Не думаю, что с этим возникнут какие-либо трудности. Сядь снова, Гарри. А теперь, Дориан, поднимайся на платформу и не двигайся слишком много и не обращай внимания на то, что говорит лорд Генри. Он оказывает очень плохое влияние на всех своих друзей, за единственным исключением меня”.

Дориан Грей взошел на помост с видом юного греческого мученика и изобразил на лице недовольство в адрес лорда Генри, который ему очень понравился. Он был так не похож на Бэзила. Они составляли восхитительный контраст. И у него был такой красивый голос. Через несколько мгновений он сказал ему: “Вы действительно оказываете очень плохое влияние, лорд Генри? Так плохо, как говорит Бэзил?

“ Хорошего влияния не существует, мистер Грей. Любое влияние аморально — аморально с научной точки зрения.

-Почему? -спросиля

Потому что влиять на человека - значит отдавать ему свою душу. Он не думает своими естественными мыслями и не горит своими естественными страстями. Его добродетели для него нереальны. Его грехи, если есть такие вещи, как грехи, заимствованы. Он становится отголоском чужой музыки, актером роли, которая была написана не для него. Цель жизни - саморазвитие. В совершенстве осознать свою природу — вот для чего каждый из нас находится здесь. В наши дни люди боятся самих себя. Они забыли о высшей из всех обязанностей, о долге, который человек несет по отношению к самому себе. Конечно, они милосердны. Они кормят голодных и одевают нищих. Но их собственные души голодают и обнажены. Мужество покинуло нашу расу. Возможно, у нас его никогда и не было. Ужас перед обществом, который является основой морали, ужас перед Богом, который является тайной религии, — вот две вещи, которые управляют нами. И все же...

“Просто поверни голову еще немного вправо, Дориан, как хороший мальчик”, - сказал художник, углубленный в свою работу и сознающий только, что на лице мальчика появилось выражение, которого он никогда раньше не видел.

— И все же, — продолжал лорд Генри своим низким, мелодичным голосом и грациозно взмахнул рукой, что всегда было так характерно для него и что он делал даже в итонские дни, - я верю, что если бы один человек прожил свою жизнь полностью, придал форму каждому чувству, выражение каждой мысли, реальность каждой мечте, я верю, что мир обрел бы такой новый импульс радости, что мы забыли бы все болезни средневековья и вернулись к эллинскому идеалу - к чему-то более прекрасному, богатому, чем то, что было до сих пор. Может быть, это эллинский идеал. Но самый храбрый человек среди нас боится самого себя. Увечья дикарей трагически сохраняются в самоотречении, которое отравляет нашу жизнь. Мы наказаны за наши отказы. Каждый импульс, который мы пытаемся подавить, зреет в уме и отравляет нас. Тело согрешило однажды и покончило со своим грехом, ибо действие - это способ очищения. Тогда не остается ничего, кроме воспоминания об удовольствии или роскоши сожаления. Единственный способ избавиться от искушения - это поддаться ему. Сопротивляйтесь этому, и ваша душа заболеет от тоски по вещам, которые она запретила себе, от желания того, что ее чудовищные законы сделали чудовищным и незаконным. Было сказано, что великие события мира происходят в мозгу. Именно в мозгу, и только в мозгу, происходят и великие грехи мира. У вас, мистер Грей, у вас самого, в вашей розово-красной юности и в вашем розово-белом отрочестве, у вас были страсти, которые заставляли вас бояться, мысли, которые наполняли вас ужасом, мечты наяву и во сне, одно воспоминание о которых может запятнать ваши щеки стыдом...

“ Перестаньте! ” запинаясь, пробормотал Дориан Грей. - Перестаньте! вы сбиваете меня с толку. Я не знаю, что сказать. Для тебя есть какой-то ответ, но я не могу его найти. Не говори. Дай мне подумать. Или, скорее, позволь мне попытаться не думать.

Почти десять минут он стоял неподвижно, с приоткрытыми губами и странно блестящими глазами. Он смутно сознавал, что внутри него действуют совершенно новые силы. И все же ему казалось, что они действительно исходили от него самого. Несколько слов, сказанных Бэзилу другом — слов, сказанных, без сомнения, случайно и с намеренным парадоксом в голосе, — затронули какую-то тайную струну, которой никто никогда раньше не касался, но которая, как он чувствовал, теперь вибрировала и пульсировала странными импульсами.

Музыка так волновала его. Музыка беспокоила его много раз. Но музыка не была внятной. Это был не новый мир, а скорее другой хаос, который он создал в нас. Слова! Всего лишь слова! Какими ужасными они были! Какими ясными, живыми и жестокими! От них невозможно было убежать. И все же какая тонкая магия была в них! Казалось, они могли придавать пластическую форму бесформенным предметам и создавать собственную музыку, такую же сладкую, как у виолы или лютни. Просто слова! Было ли что-нибудь более реальное, чем слова?

Да, в его детстве были вещи, которых он не понимал. Теперь он понял их. Жизнь внезапно окрасилась для него в огненные тона. Ему казалось, что он ходит в огне. Почему он раньше этого не знал?

Лорд Генри наблюдал за ним со своей едва заметной улыбкой. Он точно знал психологический момент, когда лучше промолчать. Он почувствовал сильный интерес. Он был поражен внезапным впечатлением, произведенным его словами, и, вспомнив книгу, которую он прочел, когда ему было шестнадцать, книгу, которая открыла ему многое из того, чего он не знал раньше, он задался вопросом, проходил ли Дориан Грей через подобный опыт. Он просто выпустил стрелу в воздух. Попала ли она в цель? Каким очаровательным был этот парень!

Холлуорд рисовал тем своим изумительным смелым штрихом, который обладал истинной утонченностью и совершенной деликатностью, которые в искусстве, во всяком случае, проистекают только из силы. Он не замечал тишины.

“ Бэзил, я устал стоять! ” внезапно воскликнул Дориан Грей. “ Я должен выйти и посидеть в саду. Здесь душно.

“Мой дорогой друг, мне так жаль. Когда я рисую, я не могу думать ни о чем другом. Но ты никогда не сидел лучше. Ты был совершенно спокоен. И я добился желаемого эффекта — полуоткрытых губ и яркого взгляда. Я не знаю, что Гарри говорил тебе, но он определенно придал тебе самое замечательное выражение. Полагаю, он говорил тебе комплименты. Ты не должна верить ни единому его слову.

“Он определенно не делал мне комплиментов. Возможно, именно по этой причине я не верю ничему из того, что он мне сказал”.

“ Ты знаешь, что веришь во все это, ” сказал лорд Генри, глядя на него мечтательными, томными глазами. “ Я выйду с тобой в сад. В студии ужасно жарко. Бэзил, давай выпьем чего-нибудь холодного, с клубникой”.

“ Конечно, Гарри. Просто нажми на звонок, и когда придет Паркер, я скажу ему, чего ты хочешь. Мне нужно поработать с этим фоном, поэтому я присоединюсь к вам позже. Не задерживайте Дориана слишком долго. Я никогда не был в лучшей форме для рисования, чем сегодня. Это будет мой шедевр. Это мой шедевр в его нынешнем виде ”.

Лорд Генри вышел в сад и обнаружил, что Дориан Грей зарылся лицом в большие прохладные цветы сирени, лихорадочно вдыхая их аромат, как будто это было вино. Он подошел к нему вплотную и положил руку на плечо. “ Ты совершенно прав, что делаешь это, ” пробормотал он. “Ничто не может вылечить душу, кроме чувств, точно так же, как ничто не может вылечить чувства, кроме души”.

Юноша вздрогнул и отпрянул. Он был с непокрытой головой, и листья растрепали его непокорные кудри и спутали все их позолоченные нити. В его глазах был страх, какой бывает у людей, когда их внезапно будят. Его тонко очерченные ноздри затрепетали, и какой-то скрытый нерв тронул алые губы, заставив их задрожать.

“ Да, ” продолжал лорд Генри, “ это один из величайших секретов жизни — исцелять душу с помощью чувств, а чувства - с помощью души. Ты замечательное создание. Ты знаешь больше, чем думаешь, точно так же, как ты знаешь меньше, чем хочешь знать”.

Дориан Грей нахмурился и отвернулся. Ему не мог не понравиться высокий, грациозный молодой человек, стоявший рядом с ним. Его романтическое оливковое лицо и измученное выражение заинтересовали его. В его низком, томном голосе было что-то абсолютно завораживающее. Даже его прохладные, белые, похожие на цветы руки обладали странным очарованием. Они двигались, когда он говорил, как музыка, и, казалось, говорили на своем собственном языке. Но он боялся его и стыдился своего страха. Почему постороннему человеку было позволено открыть его самому себе? Он знал Бэзила Холлуорда уже несколько месяцев, но дружба между ними никогда не меняла его. Внезапно в его жизни появился кто-то, кто, казалось, раскрыл ему тайну жизни. И все же, чего тут было бояться? Он не был школьником или девушкой. Бояться было абсурдно.

“ Пойдемте посидим в тени, ” предложил лорд Генри. “Паркер принес напитки, и если ты еще немного побудешь в этом сиянии, ты совсем испортишься, и Бэзил больше никогда не будет тебя рисовать. Ты действительно не должна позволить себе загореть. Это было бы неприлично”.

- Какое это может иметь значение? - со смехом воскликнул Дориан Грей, усаживаясь на скамейку в конце сада.

- Для вас это должно иметь большое значение, мистер Грей.

-Почему? -спросиля

- Потому что у тебя самая чудесная молодость, а молодость - это единственное, что стоит иметь.

- Я этого не чувствую, лорд Генри.

“Нет, сейчас ты этого не чувствуешь. Когда-нибудь, когда ты станешь старым, морщинистым и уродливым, когда мысль опалит твой лоб своими морщинами, а страсть опалит твои губы своим отвратительным огнем, ты почувствуешь это, ты почувствуешь это ужасно. Теперь, куда бы вы ни пошли, вы очаровываете мир. Так будет всегда?… У вас удивительно красивое лицо, мистер Грей. Не хмурьтесь. У вас есть. А Красота — это форма Гениальности, она действительно выше Гениальности, поскольку не нуждается в объяснении. Это один из великих фактов мира, таких как солнечный свет, или весна, или отражение в темных водах серебряной раковины, которую мы называем луной. Это не подлежит сомнению. У этого есть свое божественное право на суверенитет. Это делает принцами тех, у кого это есть. Ты улыбаешься? Ах! когда ты теряешь это, ты не улыбаешься.… Иногда люди говорят, что Красота только поверхностна. Возможно, это так. Но, по крайней мере, она не так поверхностна, как Мысль. Для меня Красота - чудо из чудес. Только поверхностные люди не судят по внешности. Истинная тайна мира - в видимом, а не в невидимом.… Да, мистер Грей, боги были добры к вам. Но то, что боги дают, они быстро забирают. У вас есть всего несколько лет, чтобы жить по-настоящему, идеально и полноценно. Когда ваша молодость уйдет, ваша красота уйдет вместе с ней, и тогда вы внезапно обнаружите, что для вас не осталось никаких триумфов, или вам придется довольствоваться теми ничтожными триумфами, которые память о вашем прошлом сделает более горькими, чем поражения. Каждый месяц, идущий на убыль, приближает вас к чему-то ужасному. Время завидует вам и воюет с вашими лилиями и розами. Ты станешь желтоватым, с ввалившимися щеками и тусклыми глазами. Ты будешь ужасно страдать .... Ах! реализуй свою молодость, пока она у тебя есть. Не растрачивайте золото своих дней, выслушивая занудство, пытаясь улучшить безнадежную неудачу или отдавая свою жизнь невежеству, заурядности и вульгарности. Таковы болезненные цели, ложные идеалы нашего времени. Живите! Живите прекрасной жизнью, которая есть в вас! Пусть ничто не будет потеряно для вас. Будьте всегда в поиске новых ощущений. Ничего не бойтесь.… Новый гедонизм — вот чего хочет наш век. Вы могли бы стать его видимым символом. С вашей личностью нет ничего, чего бы вы не могли сделать. Мир принадлежит тебе на какое-то время.… В тот момент, когда я встретил тебя, я увидел, что ты совершенно не осознаешь, кто ты на самом деле, кем ты на самом деле мог бы быть. В тебе было так много такого, что очаровывало меня, что я почувствовал, что должен рассказать тебе кое-что о тебе. Я подумал, как было бы трагично, если бы ты пропал даром. Ибо есть так мало времени, что твоя молодость продлится — так мало времени. Обычные горные цветы вянут, но они расцветают снова. В июне следующего года лабурнум будет таким же желтым, как сейчас. Через месяц на клематисе появятся фиолетовые звездочки, и год за годом зеленая ночь его листьев будет усыпана фиолетовыми звездочками. Но нам никогда не вернуть нашу молодость. Пульс радости, который бьется в нас в двадцать лет, становится вялым. Наши конечности отказывают, наши чувства гниют. Мы превращаемся в отвратительных марионеток, преследуемых воспоминаниями о страстях, которых мы слишком боялись, и утонченных искушениях, которым у нас не хватило мужества уступить. Молодость! Молодость! В мире нет абсолютно ничего, кроме молодости!”

Дориан Грей слушал, широко раскрыв глаза и удивляясь. Веточка сирени выпала из его руки на гравий. Прилетела пушистая пчела и некоторое время жужжала вокруг нее. Затем он начал расползаться по всему овальному звездообразному шару из крошечных цветков. Он наблюдал за происходящим с тем странным интересом к тривиальным вещам, который мы пытаемся развить, когда нас пугают важные вещи, или когда нас охватывает какая-то новая эмоция, для которой мы не можем найти выражения, или когда какая-то мысль, приводящая нас в ужас, внезапно осаждает мозг и призывает нас уступить. Через некоторое время пчела улетела. Он увидел, как она заползает в запачканную трубу тирского вьюнка. Цветок, казалось, задрожал, а затем мягко закачался взад-вперед.

Внезапно художник появился в дверях мастерской и отрывистыми знаками пригласил их войти. Они повернулись друг к другу и улыбнулись.

“Я жду”, - крикнул он. “Пожалуйста, входите. Освещение отличное, и вы можете принести свои напитки”.

Они встали и вместе неторопливо пошли по дорожке. Мимо них порхали две зелено-белые бабочки, а на грушевом дереве в углу сада запел дрозд.

- Вы рады, что встретили меня, мистер Грей, - сказал лорд Генри, глядя на него.

“ Да, сейчас я рад. Интересно, я всегда буду рад?

“ Всегда! Это ужасное слово. Меня бросает в дрожь, когда я его слышу. Женщины так любят его употреблять. Они портят любой роман, пытаясь сделать так, чтобы он длился вечно. К тому же это бессмысленное слово. Единственная разница между капризом и страстью на всю жизнь заключается в том, что каприз длится немного дольше”.

Когда они вошли в студию, Дориан Грей положил руку на плечо лорда Генри. - В таком случае пусть наша дружба будет капризом, - пробормотал он, краснея от собственной смелости, затем поднялся на платформу и принял прежнюю позу.

Лорд Генри плюхнулся в большое плетеное кресло и стал наблюдать за ним. Взмах кисти по холсту был единственным звуком, нарушавшим тишину, за исключением тех случаев, когда Холлуорд время от времени отступал назад, чтобы посмотреть на свою работу издалека. В косых лучах, струившихся через открытую дверь, танцевала золотистая пыль. Тяжелый аромат роз, казалось, витал над всем.

Примерно через четверть часа Холлуорд перестал рисовать, долго смотрел на Дориана Грея, а затем на картину, покусывая кончик одной из своих огромных кистей и хмурясь. “Все готово”, - воскликнул он наконец и, наклонившись, написал свое имя длинными алыми буквами в левом углу холста.

Лорд Генри подошел и осмотрел картину. Это, безусловно, было замечательное произведение искусства, а также замечательное сходство.

“Мой дорогой друг, я от всей души поздравляю вас”, - сказал он. “Это лучший портрет современности. Мистер Грей, подойдите и посмотрите на себя”.

Парень вздрогнул, словно очнувшись от какого-то сна. - Это действительно конец? - пробормотал он, спускаясь с помоста.

“Совершенно закончен”, - сказал художник. “И вы сегодня великолепно позировали. Я вам ужасно обязан”.

“ Это исключительно моя заслуга, ” вмешался лорд Генри. - Не так ли, мистер Грей?

Дориан ничего не ответил, но вяло прошел перед своей картиной и повернулся к ней. Увидев это, он отстранился, и его щеки на мгновение вспыхнули от удовольствия. В его глазах появилась радость, как будто он впервые узнал себя. Он стоял неподвижно и в изумлении, смутно сознавая, что Холлуорд обращается к нему, но не улавливая смысла его слов. Ощущение собственной красоты снизошло на него подобно откровению. Он никогда не испытывал этого раньше. Комплименты Бэзила Холлуорда казались ему всего лишь очаровательным преувеличением дружбы. Он слушал их, смеялся над ними, забывал о них. Они не повлияли на его характер. Затем появился лорд Генри Уоттон со своим странным панегириком молодости, своим грозным предупреждением о ее краткости. Это взволновало его в то время, и теперь, когда он стоял, глядя на тень своей собственной красоты, полная реальность описания вспыхнула перед ним. Да, настанет день, когда его лицо будет морщинистым и иссохшим, глаза тусклыми и бесцветными, грация его фигуры сломленной и деформированной. Алый цвет исчезнет с его губ, а золото исчезнет с его волос. Жизнь, которая должна была создать его душу, омрачит его тело. Он стал бы ужасным, уродливым и неотесанным.

Когда он подумал об этом, острая боль пронзила его, как нож, и заставила затрепетать каждую тонкую клеточку его натуры. Его глаза приобрели аметистовый оттенок, и по ним потекли слезы. Он почувствовал, как ледяная рука легла на его сердце.

- Тебе это не нравится? - воскликнул наконец Холлуорд, немного уязвленный молчанием парня, не понимая, что это значит.

“Конечно, ему это нравится”, - сказал лорд Генри. “Кому бы это не понравилось? Это одна из величайших вещей в современном искусстве. Я дам тебе все, что ты захочешь попросить за это. Я должен это получить.

- Это не моя собственность, Гарри.

- Чья это собственность? - спросил я.

- У Дориана, конечно, - ответил художник.

- Он очень везучий парень.

“ Как это печально! ” пробормотал Дориан Грей, не отрывая глаз от собственного портрета. “ Как это печально! Я состарюсь, и буду ужасен, и кошмарен. Но эта фотография всегда останется молодой. Она никогда не будет старше, чем этот конкретный июньский день.… Если бы все было по-другому! Если бы мне суждено было вечно оставаться молодым, а картине суждено состариться! За это — за это — я бы отдал все! Да, в целом мире нет ничего, чего бы я не отдал! Я бы отдал за это свою душу!”

“ Вряд ли тебе понравится такое расположение, Бэзил, ” со смехом воскликнул лорд Генри. - Это отразилось бы на твоей работе довольно жестко.

- Я бы очень сильно возразил, Гарри, - сказал Холлуорд.

Дориан Грей повернулся и посмотрел на него. “ Я верю, что ты бы так и сделал, Бэзил. Ты любишь свое искусство больше, чем своих друзей. Я для тебя не больше, чем позеленевшая бронзовая фигура. Осмелюсь сказать, едва ли настолько.

Художник изумленно уставился на него. Это было так не похоже на Дориана - говорить подобным образом. Что случилось? Он казался очень сердитым. Его лицо раскраснелось, а щеки пылали.

“Да, - продолжал он, - я для тебя меньше, чем твой Гермес из слоновой кости или твой серебряный Фавн. Они всегда будут тебе нравиться. Как долго я буду тебе нравиться? Пока у меня не появится первая морщинка, я полагаю. Теперь я знаю, что когда человек теряет свою привлекательность, какой бы она ни была, он теряет все. Ваша фотография научила меня этому. Лорд Генри Уоттон совершенно прав. Молодость - единственное, что стоит иметь. Когда я пойму, что старею, я покончу с собой”.

Холлуорд побледнел и схватил его за руку. “ Дориан! Дориан! ” закричал он. - Не говори так. У меня никогда не было такого друга, как ты, и у меня никогда не будет другого такого. Ты ведь не ревнуешь к материальным благам, не так ли?— ты, кто прекраснее любого из них!”

“Я завидую всему, чья красота не умирает. Я завидую портрету, который ты нарисовал обо мне. Почему он должен сохранять то, что я должен потерять? Каждое проходящее мгновение что-то забирает у меня и что-то дает этому. О, если бы все было по-другому! Если бы картина могла измениться, и я всегда мог быть таким, какой я есть сейчас! Зачем ты это нарисовал? Когда-нибудь это будет издеваться надо мной — ужасно издеваться!” Горячие слезы навернулись ему на глаза; он вырвал руку и, бросившись на диван, зарылся лицом в подушки, как будто молился.

- Это твоих рук дело, Гарри, - с горечью сказал художник.

Лорд Генри пожал плечами. — Это настоящий Дориан Грей, вот и все.

- Это не так.

“Если это не так, то какое я имею к этому отношение?”

- Тебе следовало уйти, когда я тебя попросил, - пробормотал он.

“Я остался, когда вы меня попросили”, - был ответ лорда Генри.

“Гарри, я не могу ссориться сразу с двумя моими лучшими друзьями, но, между вами обоими, вы заставили меня возненавидеть самую прекрасную работу, которую я когда-либо делал, и я уничтожу ее. Что это, кроме холста и красок? Я не позволю этому проникнуть в наши три жизни и испортить их ”.

Дориан Грей поднял свою золотистую голову с подушки и с бледным лицом и заплаканными глазами посмотрел на него, когда тот подошел к деревянному столику для рисования, стоявшему под высоким занавешенным окном. Что он там делал? Его пальцы шарили среди разбросанных жестяных тюбиков и сухих кистей, что-то ища. Да, это был длинный мастихин с тонким лезвием из гибкой стали. Наконец-то он нашел это. Он собирался разорвать холст.

Со сдавленным рыданием парень вскочил с дивана и, бросившись к Холлуорду, вырвал нож у него из рук и отшвырнул в дальний угол студии. “ Не надо, Бэзил, не надо! ” закричал он. - Это было бы убийством!

“ Я рад, что ты наконец оценил мою работу, Дориан, ” холодно сказал художник, оправившись от удивления. “Я никогда не думал, что ты это сделаешь”.

“ Ценишь это? Я влюблен в это, Бэзил. Это часть меня. Я это чувствую.

“ Что ж, как только ты высохнешь, тебя покроют лаком, вставят в рамку и отправят домой. Потом ты сможешь делать с собой все, что захочешь. И он пересек комнату и позвонил, чтобы подали чай. “ Ты, конечно, будешь пить чай, Дориан? И ты тоже, Гарри? Или ты возражаешь против таких простых удовольствий?

“Я обожаю простые удовольствия”, - сказал лорд Генри. “Они - последнее прибежище сложного. Но я не люблю сцен, кроме как на сцене. Какие вы оба нелепые ребята! Интересно, кто это определил человека как разумное животное. Это было самое преждевременное определение, когда-либо данное. В человеке много всего, но он нерационален. В конце концов, я рад, что это не так, хотя мне бы хотелось, чтобы вы, ребята, не ссорились из-за фотографии. Было бы гораздо лучше, если бы вы отдали ее мне, Бэзил. Этот глупый мальчишка на самом деле этого не хочет, а я действительно хочу.

- Если ты отдашь это кому-нибудь, кроме меня, Бэзил, я никогда тебе этого не прощу! - воскликнул Дориан Грей. - и я не позволяю людям называть меня глупым мальчишкой.

“ Ты же знаешь, что картина твоя, Дориан. Я подарила ее тебе еще до того, как она появилась.

- И вы знаете, что вели себя немного глупо, мистер Грей, и что на самом деле вы не возражаете, когда вам напоминают, что вы очень молоды.

- Мне следовало бы очень решительно возражать сегодня утром, лорд Генри.

“ Ах! это утро! С тех пор ты жил.

Раздался стук в дверь, и дворецкий вошел с чайным подносом и поставил его на маленький японский столик. Послышался звон чашек и блюдец и шипение рифленого кувшина в георгианском стиле. Паж внес два фарфоровых блюда в форме шаров. Дориан Грей подошел и разлил чай. Двое мужчин ленивой походкой подошли к столу и осмотрели то, что лежало под одеялом.

“ Пойдем сегодня вечером в театр, ” предложил лорд Генри. “ Где-нибудь обязательно что-нибудь покажут. Я обещал пообедать у Уайтса, но это только со старым другом, поэтому я могу послать ему телеграмму, в которой сообщить, что я болен или что мне не удастся приехать из-за предстоящей встречи. Я думаю, это было бы довольно милым оправданием: в нем была бы неожиданная откровенность ”.

“ Это такая скука - надевать парадный костюм, ” пробормотал Холлуорд. “И когда их надеваешь, они такие ужасные”.

“ Да, ” мечтательно ответил лорд Генри, “ костюм девятнадцатого века отвратителен. Он такой мрачный, такой унылый. Грех - единственный реальный красочный элемент, оставшийся в современной жизни”.

- Ты действительно не должен говорить такие вещи при Дориане, Гарри.

“ Перед каким Дорианом? Тем, что разливает нам чай, или тем, что на фотографии?

- И до того, и до другого.

- Я бы хотел пойти с вами в театр, лорд Генри, - сказал юноша.

- Тогда ты придешь; и ты тоже придешь, Бэзил, не так ли?

“ Я действительно не могу. Я бы предпочел этого не делать. У меня много работы.

- Что ж, тогда мы с вами пойдем одни, мистер Грей.

- Мне бы этого ужасно хотелось.

Художник закусил губу и с чашкой в руке подошел к картине. “Я останусь с настоящим Дорианом”, - печально сказал он.

“Это настоящий Дориан?” - воскликнул оригинал портрета, подходя к нему. “Я действительно такой?”

“Да, ты именно такой”.

- Как чудесно, Бэзил!

“ По крайней мере, вы похожи внешне. Но это никогда не изменится, - вздохнул Холлуорд. - Это уже кое-что.

“ Что за шум поднимают люди из-за верности! ” воскликнул лорд Генри. “ Да ведь даже в любви это чисто физиологический вопрос. Это не имеет ничего общего с нашей собственной волей. Молодые люди хотят быть верными, но не являются ими; старики хотят быть неверующими, но не могут : вот и все, что можно сказать”.

“ Не ходи сегодня вечером в театр, Дориан, ” сказал Холлуорд. - Остановись и пообедай со мной.

- Я не могу, Бэзил.

-Почему? -спросиля

- Потому что я пообещал лорду Генри Уоттону поехать с ним.

“ Ты не понравишься ему еще больше за то, что выполняешь свои обещания. Он всегда нарушает свои собственные. Я умоляю тебя не уходить.

Дориан Грей рассмеялся и покачал головой.

- Я умоляю тебя.

Юноша заколебался и посмотрел на лорда Генри, который наблюдал за ними из-за чайного столика с веселой улыбкой.

- Я должен идти, Бэзил, - ответил он.

“ Очень хорошо, - сказал Холлуорд, подошел и поставил свою чашку на поднос. “ Уже довольно поздно, и, поскольку тебе нужно одеваться, тебе лучше не терять времени. До свидания, Гарри. До свидания, Дориан. Приходи ко мне поскорее. Приходите завтра”.

-Разумеется.

- Ты не забудешь?

- Нет, конечно, нет! - воскликнул Дориан.

“И… Гарри!”

-Да, Бэзил? - спросиля

- Помнишь, о чем я спросил тебя сегодня утром, когда мы были в саду?

- Я забыл об этом.

- Я тебе доверяю.

“ Хотел бы я доверять самому себе, ” сказал лорд Генри, смеясь. “ Пойдемте, мистер Грей, мой экипаж ждет снаружи, и я могу подбросить вас до вашего дома. До свидания, Бэзил. Это был очень интересный день.

Когда дверь за ними закрылась, художник бросился на диван, и на его лице появилось выражение боли.


OceanofPDF.com


Глава III

Aв половине первого следующего дня лорд Генри Уоттон направился с Керзон-стрит в Олбани, чтобы навестить своего дядю, лорда фермора, добродушного, хотя и несколько грубоватого старого холостяка, которого внешний мир называл эгоистичным, потому что это не приносило ему особой пользы, но которого Общество считало щедрым, поскольку он кормил людей, которые его забавляли. Его отец был нашим послом в Мадриде, когда Изабелла была молода и не считалась чопорной, но ушел с дипломатической службы в минуту раздражения из-за того, что ему не предложили посольство в Париже, должность, на которую, по его мнению, он имел полное право по причине своего рождения, своей лености, хорошего английского языка, на котором он писал депеши, и своей чрезмерной страсти к удовольствиям. Сын, который был секретарем своего отца, ушел в отставку вместе со своим начальником, что было несколько глупо, как считалось в то время, и, унаследовав несколько месяцев спустя титул, серьезно занялся изучением великого аристократического искусства абсолютно ничего не делать. У него было два больших таунхауса, но он предпочитал жить в комнатах, так как это доставляло меньше хлопот, и большую часть времени обедал в своем клубе. Он уделял некоторое внимание управлению своими угольными шахтами в графствах Мидленд, оправдывая себя за этот недостаток промышленности тем, что единственным преимуществом наличия угля было то, что он позволял джентльмену позволить себе топить дрова в собственном очаге. В политике он был тори, за исключением тех случаев, когда тори находились у власти, и в этот период он резко ругал их за то, что они были сборищем радикалов. Он был героем для своего камердинера, который издевался над ним, и ужасом для большинства своих родственников, над которыми он, в свою очередь, издевался. Только Англия могла произвести его на свет, и он всегда говорил, что страна катится ко всем чертям. Его принципы устарели, но многое можно было сказать в пользу его предрассудков.

Когда лорд Генри вошел в комнату, он застал своего дядю в грубой охотничьей куртке, который курил сигару и ворчал по поводу "Таймс". “Ну, Гарри, ” сказал старый джентльмен, “ что привело тебя так рано? Я думал, вы, денди, никогда не встаете раньше двух и появляетесь не раньше пяти”.

“ Чистая семейная привязанность, уверяю тебя, дядя Джордж. Я хочу кое-что от тебя получить.

“ Деньги, я полагаю, - сказал лорд Фермор, скорчив гримасу. “ Что ж, садитесь и расскажите мне все об этом. Современные молодые люди воображают, что деньги - это все”.

“ Да, - пробормотал лорд Генри, застегивая петлицу на сюртуке. - и когда они становятся старше, они это понимают. Но мне не нужны деньги. Этого хотят только те, кто оплачивает свои счета, дядя Джордж, а я никогда не плачу по своим. Кредит - это капитал младшего сына, и на него прекрасно живется. Кроме того, я всегда имею дело с торговцами Дартмура, и, следовательно, они никогда не беспокоят меня. Что мне нужно, так это информация; не полезная информация, конечно; бесполезная информация.

“ Ну, я могу рассказать тебе все, что есть в английской Синей книге, Гарри, хотя эти ребята в наши дни пишут много всякой чепухи. Когда я служил в Дипломатической службе, дела обстояли намного лучше. Но я слышал, что теперь их допускают через экзамен. Чего вы можете ожидать? Экзамены, сэр, - это чистый обман от начала до конца. Если мужчина джентльмен, он знает вполне достаточно, а если он не джентльмен, то все, что он знает, вредно для него”.

- Мистер Дориан Грей не принадлежит к “Синим книгам”, дядя Джордж, - лениво произнес лорд Генри.

“ Мистер Дориан Грей? Кто это? - спросил лорд Фермор, нахмурив кустистые седые брови.

“ Это то, что я пришел узнать, дядя Джордж. Или, скорее, я знаю, кто он. Он внук последнего лорда Келсо. Его мать была Деверо; леди Маргарет Деверо. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о его матери. Какой она была? За кого она вышла замуж? В свое время вы знали почти всех, так что, возможно, знали и ее. В настоящее время меня очень интересует мистер Грей. Я только что с ним познакомился.

“ Внук Келсо! — эхом повторил пожилой джентльмен. - Внук Келсо!… Конечно.… Я близко знал его мать. По-моему, я был на ее крестинах. Она была необычайно красивой девушкой, Маргарет Деверо, и довела всех мужчин до исступления, сбежав с молодым человеком без гроша в кармане; сущее ничтожество, сэр, младший офицер пехотного полка или что-то в этом роде. Конечно. Я помню все это так, как будто это произошло вчера. Бедняга был убит на дуэли в Спа, через несколько месяцев после свадьбы. Об этом была ужасная история. Они сказали, что Келсо подговорил какого-то негодяя-авантюриста, какую-то бельгийскую скотину публично оскорбить его зятя; заплатил ему, сэр, за это, заплатил; и что этот парень проткнул своего человека, как голубя. Дело замяли, но, черт возьми, Келсо некоторое время после этого ел свою отбивную в клубе в одиночестве. Как мне сказали, он привез с собой свою дочь, и она больше с ним не разговаривала. О да, это был плохой бизнес. Девушка тоже умерла; умерла в течение года. Значит, у нее остался сын, не так ли? Я совсем забыл об этом. Что он за мальчик? Если он похож на свою мать, то, должно быть, симпатичный парень.

- Он очень хорош собой, - согласился лорд Генри.

“Я надеюсь, что он попадет в надежные руки”, - продолжил старик. “У него должен быть горшок с деньгами, ожидающий его, если Келсо поступит с ним правильно. У его матери тоже были деньги. Все имущество Селби перешло к ней через дедушку. Ее дедушка ненавидел Келсо, считал его злобным псом. Он тоже был таким. Однажды приезжал в Мадрид, когда я был там. Боже, мне было за него стыдно. Королева часто спрашивала меня об английском аристократе, который вечно ссорился с извозчиками из-за платы за проезд. Они раздули из этого целую историю. Я месяц не осмеливался показаться при дворе. Надеюсь, он обращался со своим внуком лучше, чем с джарви.

“ Не знаю, ” ответил лорд Генри. “ Думаю, мальчик будет обеспечен. Он еще не достиг совершеннолетия. Селби у него, я знаю. Он мне так сказал. И... его мать была очень красивой?

“ Маргарет Деверо была одним из прекраснейших созданий, которые я когда-либо видел, Гарри. Что, черт возьми, побудило ее так себя вести, я никогда не мог понять. Она могла выйти замуж за любого, кого бы выбрала. Карлингтон был без ума от нее. Хотя она была романтична. Все женщины в той семье были такими. Мужчины были бедняками, но, боже мой! женщины были замечательными. Карлингтон опустился перед ней на колени. Сам мне об этом сказал. Она посмеялась над ним, и в то время в Лондоне не было девушки, которая не охотилась бы за ним. И кстати, Гарри, раз уж мы заговорили о глупых браках, что это за вздор, который твой отец рассказал мне о том, что Дартмур хочет жениться на американке? Разве английские девушки недостаточно хороши для него?”

- Сейчас довольно модно жениться на американках, дядя Джордж.

- Я поддержу английских женщин в борьбе со всем миром, Гарри, - сказал лорд Фермор, ударив кулаком по столу.

“Ставка делается на американцев”.

- Мне говорили, что они недолговечны, - пробормотал его дядя.

“Долгое участие изматывает их, но они великолепны в беге с препятствиями. У них все получается на лету. Я не думаю, что у Дартмура есть шанс.

“ Кто ее родственники? ” проворчал пожилой джентльмен. - У нее кто-нибудь есть?

Лорд Генри покачал головой. “Американские девушки так же искусно скрывают своих родителей, как англичанки скрывают свое прошлое”, - сказал он, вставая, чтобы уйти.

- Полагаю, они упаковщики свинины?

“ Я надеюсь на это, дядя Джордж, ради Дартмура. Мне говорили, что фасовка свинины - самая прибыльная профессия в Америке после политики”.

- Она хорошенькая? - спросил я

“Она ведет себя так, как будто она красивая. Так ведет себя большинство американских женщин. В этом секрет их очарования”.

“Почему эти американки не могут остаться в своей стране? Они всегда говорят нам, что это рай для женщин”.

“ Так и есть. Вот почему они, как и Ева, так стремятся выбраться из этого, - сказал лорд Генри. “ До свидания, дядя Джордж. Я опоздаю на обед, если задержусь еще немного. Спасибо, что предоставили мне информацию, которую я хотел. Мне всегда нравится знать все о своих новых друзьях и ничего о старых ”.

- Где ты обедаешь, Гарри? - спросил я.

“ У тети Агаты. Я спрашивала себя и мистера Грея. Он ее последний протеже.”

“Хм! скажи своей тете Агате, Гарри, чтобы она больше не беспокоила меня своими благотворительными призывами. Меня от них тошнит. Эта добрая женщина думает, что мне больше нечего делать, кроме как выписывать чеки на ее глупые прихоти.

“ Хорошо, дядя Джордж, я скажу ей, но это не возымеет никакого эффекта. Филантропы теряют всякое чувство человечности. Это их отличительная черта”.

Старый джентльмен одобрительно заворчал и позвонил в колокольчик, вызывая своего слугу. Лорд Генри прошел по низкой галерее на Берлингтон-стрит и повернул в сторону Беркли-сквер.

Так вот какова была история происхождения Дориана Грея. Как бы грубо это ни было сказано, это все же взволновало его намеком на странный, почти современный роман. Красивая женщина, рискующая всем ради безумной страсти. Несколько безумных недель счастья, прерванных отвратительным, коварным преступлением. Месяцы безмолвной агонии, а затем ребенок, рожденный в муках. Мать, унесенная смертью, мальчик, оставленный наедине с тиранией старого человека, лишенного любви. Да, это был интересный фон. Это придавало юноше позу, делало его, так сказать, более совершенным. За каждой изысканной вещью, которая существовала, скрывалось что-то трагическое. Миры должны были страдать, чтобы самый ничтожный цветок мог распуститься.… И каким очаровательным он был накануне вечером за ужином, когда с испуганными глазами и приоткрытыми от удовольствия губами сидел напротив него в клубе, и красные абажуры свечей окрашивали в более насыщенный розовый цвет пробуждающееся чудо на его лице. Разговаривать с ним было все равно что играть на изысканной скрипке. Он отзывался на каждое прикосновение и трепетание смычка.… В проявлении влияния было что-то ужасно увлекательное. Ни одно другое занятие не могло сравниться с этим. Воплотить свою душу в какую-нибудь изящную форму и позволить ей задержаться там на мгновение; услышать, как твои собственные интеллектуальные взгляды эхом возвращаются к тебе со всей добавленной музыкой страсти и юности; передать свой темперамент другому, как если бы это был тонкий флюид или странный аромат; в этом была настоящая радость — возможно, самая приятная радость, оставшаяся нам в век столь ограниченный и вульгарный, как наш, век, чрезвычайно плотский в своих удовольствиях и чрезвычайно заурядный в своих целях.… К тому же он был замечательным типом, этот юноша, с которым по такой странной случайности он познакомился в мастерской Бэзила; или, во всяком случае, мог быть создан изумительный типаж. В нем была грация, и белая чистота детства, и красота, которую сохранил для нас древнегреческий мрамор. Не было ничего, чего нельзя было бы сделать с ним. Из него можно было сделать Титана или игрушку. Как жаль, что такой красоте суждено увянуть!… А Бэзил? Каким интересным он был с психологической точки зрения! Новая манера в искусстве, свежий взгляд на жизнь, так странно подсказанный просто видимым присутствием того, кто не сознавал всего этого; безмолвный дух, обитавший в тусклом лесу и ходивший невидимым по открытому полю, внезапно показавшийся, подобный Дриаде и не боящийся, потому что в его душе, которая искала ее, пробудилось то чудесное видение, которому открываются только удивительные вещи; простые формы и узоры вещей становятся, так сказать, утонченными и приобретают своего рода символическую ценность, как если бы они сами были образцами какой-то другой и более совершенной формы, тень которой не может быть видна. они стали реальностью: как все это было странно! Он помнил нечто подобное в истории. Разве не Платон, этот художник мысли, впервые проанализировал это? Разве не Буонаротти вырезал это на цветном мраморе последовательности сонетов? Но в нашем веке это было странно.… Да, он попытается стать для Дориана Грея тем, кем, сам того не подозревая, был юноша для художника, создавшего чудесный портрет. Он будет стремиться доминировать над ним — и, по сути, уже наполовину сделал это. Он сделает этот чудесный дух своим. Было что-то завораживающее в этом сыне Любви и Смерти.

Внезапно он остановился и взглянул на дома. Он обнаружил, что миновал дом своей тети на некотором расстоянии, и, улыбаясь про себя, повернул назад. Когда он вошел в несколько мрачноватый холл, дворецкий сообщил ему, что они ушли обедать. Он отдал одному из лакеев свою шляпу и трость и прошел в столовую.

“Опаздываешь, как обычно, Гарри”, - воскликнула его тетя, качая головой. Он придумал легкую отговорку и, заняв свободное место рядом с ней, огляделся, чтобы посмотреть, кто там. Дориан застенчиво поклонился ему с другого конца стола, на его щеках вспыхнул румянец удовольствия. Напротив сидела герцогиня Харли — леди с восхитительным добродушием и вспыльчивостью, которую очень любили все, кто ее знал, и с теми широкими архитектурными пропорциями, которые у женщин, не являющихся герцогинями, современные историки описывают как полноту. Рядом с ней, справа от нее, сидел сэр Томас Бердон, член парламента-радикал, который следовал своему лидеру в общественной жизни, а в частной жизни следовал лучшим поварам, обедая с тори и думая с либералами, в соответствии с мудрым и хорошо известным правилом. Место слева от нее занимал мистер Эрскин из Тредли, пожилой джентльмен с немалым обаянием и культурой, который, однако, приобрел дурную привычку молчать, поскольку, как он однажды объяснил леди Агате, сказал все, что должен был сказать, еще до того, как ему исполнилось тридцать. Его собственной соседкой была миссис Венделер, одна из старейших подруг его тети, совершенная святая среди женщин, но такая ужасно неряшливая, что напоминала сборник церковных гимнов в плохом переплете. К счастью для него, с другой стороны от нее был лорд Фаудель, интеллигентнейшая посредственность средних лет, лысая, как заявление министра в Палате общин, с которым она беседовала в той чрезвычайно серьезной манере, которая, как он однажды заметил сам, является единственной непростительной ошибкой, в которую впадают все по-настоящему хорошие люди и от которой никто из них никогда полностью не избавляется.

“ Мы говорим о бедном Дартмуре, лорд Генри, ” воскликнула герцогиня, приветливо кивая ему через стол. - Как вы думаете, он действительно женится на этой очаровательной молодой особе?

- Я полагаю, она решила сделать ему предложение, герцогиня.

“ Какой ужас! ” воскликнула леди Агата. - В самом деле, кто-то должен вмешаться.

- Мне сообщили из превосходного источника, что ее отец держит американский галантерейный магазин, - сказал сэр Томас Бердон с надменным видом.

- Мой дядя уже предложил упаковать свинину, сэр Томас.

“Галантерейные товары! Что такое американские галантерейные товары?” - спросила герцогиня, удивленно поднимая свои большие руки и делая ударение на глаголе.

- Американские романы, - ответил лорд Генри, накладывая себе немного перепелов.

Герцогиня выглядела озадаченной.

“ Не обращай на него внимания, моя дорогая, ” прошептала леди Агата. - Он никогда не думает того, что говорит.

“Когда была открыта Америка”, - сказал член Радикальной партии и начал приводить некоторые утомительные факты. Как и все люди, которые пытаются исчерпать тему, он истощил своих слушателей. Герцогиня вздохнула и воспользовалась своим правом прервать ее. “Я бы очень хотела, чтобы это вообще никогда не было обнаружено!” - воскликнула она. “На самом деле, у наших девочек сейчас нет шансов. Это в высшей степени несправедливо”.

“Возможно, в конце концов, Америку так и не открыли”, - сказал мистер Эрскин. “Я бы сам сказал, что ее просто обнаружили”.

“ О! но я видела образцы местных жителей, ” неопределенно ответила герцогиня. “ Должна признаться, что большинство из них чрезвычайно хорошенькие. И они тоже хорошо одеваются. Все свои платья они покупают в Париже. Жаль, что я не могу позволить себе то же самое ”.

“Говорят, что когда хорошие американцы умирают, они отправляются в Париж”, - усмехнулся сэр Томас, у которого был большой гардероб поношенной одежды Юмора.

“ В самом деле! А куда попадают плохие американцы после смерти? - спросила герцогиня.

- Они едут в Америку, - пробормотал лорд Генри.

Сэр Томас нахмурился. “ Боюсь, что ваш племянник предубежден против этой великой страны, ” сказал он леди Агате. “Я объездил весь город на машинах, предоставленных директорами, которые в таких вопросах чрезвычайно вежливы. Уверяю вас, что посещение этого места - урок”.

“ Но мы действительно должны увидеть Чикаго, чтобы получить образование? ” жалобно спросил мистер Эрскин. “Я не чувствую себя готовым к путешествию”.

Сэр Томас махнул рукой. “ У мистера Эрскина из Тредли на полках разложен весь мир. Нам, практичным людям, нравится видеть вещи, а не читать о них. Американцы - чрезвычайно интересный народ. Они абсолютно разумны. Я думаю, что это их отличительная черта. Да, мистер Эрскин, абсолютно разумный народ. Уверяю вас, никакой чепухи об американцах нет”.

“ Какой ужас! ” воскликнул лорд Генри. “ Я могу вынести грубую силу, но грубый разум совершенно невыносим. В его применении есть что-то несправедливое. Это удар ниже уровня интеллекта”.

- Я вас не понимаю, - сказал сэр Томас, слегка покраснев.

- Верю, лорд Генри, - с улыбкой пробормотал мистер Эрскин.

- Все парадоксы по-своему хороши... - возразил баронет.

“Это был парадокс?” - спросил мистер Эрскин. “Я так не думал. Возможно, так оно и было. Что ж, путь парадоксов - это путь истины. Чтобы проверить Реальность, мы должны увидеть ее на натянутом канате. Когда Истины становятся акробатами, мы можем судить о них ”.

“ Боже мой! ” воскликнула леди Агата. - Как вы, мужчины, спорите! Я уверена, что никогда не смогу понять, о чем вы говорите. О! Гарри, я очень зол на тебя. Почему ты пытаешься убедить нашего милого мистера Дориана Грея отказаться от Ист-Энда? Уверяю тебя, он был бы совершенно бесценен. Им бы понравилась его игра”.

“Я хочу, чтобы он сыграл мне”, - воскликнул лорд Генри, улыбаясь, и, посмотрев через стол, поймал ответный яркий взгляд.

- Но они так несчастливы в Уайтчепеле, - продолжала леди Агата.

“ Я могу сочувствовать всему, кроме страданий, ” сказал лорд Генри, пожимая плечами. “ Этому я сочувствовать не могу. Это слишком уродливо, слишком ужасно, слишком огорчительно. Есть что-то ужасно болезненное в современном сочувствии к боли. Следует сочувствовать цвету, красоте, радости жизни. Чем меньше говорить о жизненных болячках, тем лучше”.

“И все же Ист-Энд - это очень важная проблема”, - заметил сэр Томас, серьезно покачав головой.

“Совершенно верно”, - ответил молодой господин. “Это проблема рабства, и мы пытаемся решить ее, развлекая рабов”.

Политик пристально посмотрел на него. “Тогда какие изменения вы предлагаете?” спросил он.

Лорд Генри рассмеялся. “Я не желаю ничего менять в Англии, кроме погоды”, - ответил он. “Меня вполне устраивают философские размышления. Но поскольку девятнадцатый век обанкротился из-за чрезмерного расходования сочувствия, я бы посоветовал нам обратиться к Науке, чтобы она наставила нас на путь истинный. Преимущество эмоций в том, что они вводят нас в заблуждение, а преимущество Науки в том, что она не эмоциональна”.

- Но на нас лежит такая серьезная ответственность, - робко возразила миссис Венделер.

- Ужасно серьезный, - эхом повторила леди Агата.

Лорд Генри посмотрел на мистера Эрскина. “ Человечество воспринимает себя слишком серьезно. Это первородный грех мира. Если бы пещерный человек умел смеяться, История была бы другой”.

“ Вы действительно очень утешаете, ” пропела герцогиня. “ Я всегда чувствовал себя немного виноватым, когда приезжал повидать твою дорогую тетю, потому что Ист-Энд меня совершенно не интересует. В будущем я смогу смотреть ей в лицо, не краснея”.

- Румянец очень к лицу, герцогиня, - заметил лорд Генри.

“Только когда ты молода”, - ответила она. “Когда краснеет такая пожилая женщина, как я, это очень плохой знак. Ах! Лорд Генри, я бы хотела, чтобы вы рассказали мне, как снова стать молодой.

Он на мгновение задумался. “ Можете ли вы вспомнить какую-нибудь серьезную ошибку, которую совершили в молодости, герцогиня? - спросил он, глядя на нее через стол.

- Боюсь, их очень много, - воскликнула она.

“Тогда соверши их снова”, - серьезно сказал он. “Чтобы вернуть себе молодость, нужно просто повторить свои безумства”.

“ Восхитительная теория! ” воскликнула она. - Я должна применить ее на практике.

“Опасная теория! ” сорвалось с плотно сжатых губ сэра Томаса. Леди Агата покачала головой, но не смогла удержаться от смеха. Мистер Эрскин слушал.

“Да, ” продолжал он, “ это один из величайших секретов жизни. В наши дни большинство людей умирают из-за какого-то ползучего здравого смысла и слишком поздно обнаруживают, что единственное, о чем никогда не жалеют, - это о своих ошибках ”.

По столу пробежал смех.

Он играл с этой идеей и становился своенравным; подбрасывал ее в воздух и трансформировал; позволял ей ускользать и снова ловил; придавал ей радужный оттенок фантазии и придавал ей парадоксальность. Восхваление безумия, по мере того как он продолжал, переросло в философию, и сама Философия стала молодой, и, ловя безумную музыку Наслаждения, одетая, как можно было бы вообразить, в свое запачканное вином одеяние и венок из плюща, танцевала, как Вакханка, на холмах жизни и насмехалась над медлительностью Силена за трезвость. Факты разбегались перед ней, как испуганные лесные твари. Ее белые ножки ступали по огромному прессу, за которым сидел мудрый Омар, пока бурлящий виноградный сок не поднимался вокруг ее обнаженных конечностей волнами пурпурных пузырьков или красной пеной не расползался по черным, мокрым, покатым стенкам чана. Это была экстраординарная импровизация. Он чувствовал, что глаза Дориана Грея устремлены на него, и сознание того, что среди его слушателей есть человек, чей темперамент он хотел бы очаровать, казалось, придавало остроту его остроумию и красочность воображению. Он был блестящим, фантастическим, безответственным. Он очаровывал своих слушателей, и они смеялись вслед за его трубкой. Дориан Грей не сводил с него взгляда, но сидел как зачарованный, улыбки сменяли друг друга на его губах, а удивление становилось все серьезнее в его темнеющих глазах.

Наконец, облаченная в костюм той эпохи, Реальность вошла в комнату в образе слуги, чтобы сообщить герцогине, что ее карета ждет. Она заломила руки в притворном отчаянии. “ Как досадно! ” воскликнула она. “ Я должна идти. Я должна заехать за своим мужем в клуб, чтобы отвести его на какую-то абсурдную встречу в "Уиллис Румс", где он будет сидеть в кресле. Если я опоздаю, он наверняка придет в ярость, а я не могла бы устраивать сцену в этой шляпке. Она слишком хрупкая. Грубое слово все испортит. Нет, я должен идти, дорогая Агата. До свидания, лорд Генри; вы восхитительны и ужасно деморализуете. Я уверен, что не знаю, что сказать о ваших взглядах. Ты должен как-нибудь поужинать с нами. Вторник? Во вторник ты свободен?

- Ради вас я бы бросил кого угодно, герцогиня, - сказал лорд Генри с поклоном.

-Ах! это очень мило и очень нехорошо с вашей стороны, - воскликнула она. - Так что не забудьте подойти! - и она выплыла из комнаты, сопровождаемая леди Агатой и другими леди.

Когда лорд Генри снова сел, мистер Эрскин обошел его и, придвинув стул поближе к нему, положил руку ему на подлокотник.

“Вы говорите о книгах, - сказал он. - почему бы вам не написать одну?”

“ Я слишком люблю читать книги, мистер Эрскин, чтобы утруждать себя их написанием. Конечно, я хотел бы написать роман; роман, который был бы таким же прекрасным, как персидский ковер, и таким же нереальным. Но в Англии нет литературной общественности, которая интересовалась бы чем-либо, кроме газет, букварей и энциклопедий. Из всех людей в мире англичане меньше всего понимают красоту литературы”.

“ Боюсь, вы правы, ” ответил мистер Эрскин. “ У меня самого когда-то были литературные амбиции, но я давно отказался от них. А теперь, мой дорогой юный друг, если вы позволите мне называть вас так, могу я спросить, действительно ли вы имели в виду все, что сказали нам за обедом?

“ Я совершенно забыл, что я сказал, ” улыбнулся лорд Генри. - Все было очень плохо?

“ Действительно, очень плохо. На самом деле, я считаю вас чрезвычайно опасным, и если что-нибудь случится с нашей доброй герцогиней, мы все будем считать вас главным виновником. Но я хотел бы поговорить с вами о жизни. Поколение, в котором я родился, было скучным. Когда-нибудь, когда тебе надоест Лондон, приезжай в Тредли и изложи мне свою философию наслаждения за бокалом восхитительного бургундского, которым мне посчастливилось обладать”.

“Я буду очарован. Визит в Тредли был бы для меня большой честью. У него прекрасный хозяин и прекрасная библиотека”.

“ Вы завершите его, ” ответил пожилой джентльмен с учтивым поклоном. “ А теперь я должен попрощаться с вашей замечательной тетушкой. Я должен быть в Атенеуме. В этот час мы там спим.

- Вы все, мистер Эрскин?

“ Нас сорок человек в сорока креслах. Мы готовимся к поступлению в Английскую литературную академию.

Лорд Генри рассмеялся и встал. - Я иду в парк, - крикнул он.

Когда он выходил за дверь, Дориан Грей тронул его за руку. - Позволь мне пойти с тобой, - пробормотал он.

- Но я думал, вы обещали Бэзилу Холлуорду навестить его, - ответил лорд Генри.

“ Я бы предпочел пойти с тобой; да, я чувствую, что должен пойти с тобой. Позволь мне. И ты пообещаешь говорить со мной все время? Никто не говорит так чудесно, как ты.

“ Ах! На сегодня я наговорил достаточно, ” сказал лорд Генри, улыбаясь. - Все, чего я хочу сейчас, - это посмотреть на жизнь. Ты можешь прийти и посмотреть на это вместе со мной, если хочешь.


OceanofPDF.com


Глава IV

Водиннадцатый день месяц спустя Дориан Грей полулежал в роскошном кресле в маленькой библиотеке дома лорда Генри в Мейфэре. Это была по-своему очень очаровательная комната с высокими панелями из мореного дуба оливкового цвета, кремовым фризом и потолком с рельефной штукатуркой, а также войлочным ковром цвета кирпичной пыли, устланным шелковыми персидскими коврами с длинной бахромой. На крошечном столике из атласного дерева стояла статуэтка работы Клодиона, а рядом с ней лежал экземпляр "Нового века", переплетенный Хлодвигом Евой для Маргариты Валуа и усыпанный золотыми маргаритками, которые королева выбрала для своего украшения. На каминной полке в ряд стояли несколько больших синих фарфоровых вазочек и тюльпаны-попугаи, а сквозь маленькие оконные стекла в свинцовой оправе струился абрикосового цвета свет летнего лондонского дня.

Лорд Генри еще не вернулся. Он всегда опаздывал из принципа, его принцип заключался в том, что пунктуальность - это кража времени. Поэтому парень выглядел довольно угрюмым, вялыми пальцами перелистывая страницы богато иллюстрированного издания Манон Леско, которое он нашел в одном из книжных шкафов. Официальное монотонное тиканье часов в стиле Луи Куаторзе раздражало его. Раз или два он подумывал о том, чтобы уйти.

Наконец он услышал шаги снаружи, и дверь открылась. - Как ты поздно, Гарри! - пробормотал он.

- Боюсь, это не Гарри, мистер Грей, - ответил пронзительный голос.

Он быстро огляделся и поднялся на ноги. “ Прошу прощения. Я думал...

“ Вы подумали, что это мой муж. Это всего лишь его жена. Позвольте представиться. Я вас довольно хорошо знаю по вашим фотографиям. По-моему, у моего мужа их семнадцать.

- Вам не семнадцать, леди Генри?

“ Ну, тогда восемнадцать. И я видел тебя с ним как-то вечером в Опере. Говоря это, она нервно рассмеялась и посмотрела на него своими расплывчатыми глазами цвета незабудок. Она была любопытной женщиной, чьи платья всегда выглядели так, словно были созданы в ярости и надевались во время бури. Обычно она была в кого-нибудь влюблена, и, поскольку ее страсть никогда не встречала взаимности, она сохранила все свои иллюзии. Она пыталась выглядеть колоритно, но преуспела только в неопрятности. Ее звали Виктория, и у нее была совершенная мания ходить в церковь.

- Кажется, это было в “Лоэнгрине”, леди Генри?

- Да, это было в “дорогом Лоэнгрине". Музыка Вагнера нравится мне больше, чем кому-либо другому. Он такой громкий, что можно говорить все время, и никто не услышит, что ты говоришь. Это большое преимущество; вы так не думаете, мистер Грей?”

Тот же нервный отрывистый смешок сорвался с ее тонких губ, и ее пальцы начали играть длинным черепаховым ножом для разрезания бумаги.

Дориан улыбнулся и покачал головой. “ Боюсь, я так не думаю, леди Генри. Я никогда не разговариваю во время музыки, по крайней мере, во время хорошей музыки. Если кто-то слышит плохую музыку, его долг - заглушить ее разговором”.

“ А! это одна из точек зрения Гарри, не так ли, мистер Грей? Я всегда слышу точку зрения Гарри от его друзей. Это единственный способ узнать о них поближе. Но вы не должны думать, что я не люблю хорошую музыку. Я обожаю ее, но боюсь. Она делает меня слишком романтичной. Я просто боготворил пианистов — иногда по двое за раз, говорит мне Гарри. Я не знаю, что в них такого. Возможно, дело в том, что они иностранцы. Они все такие, не так ли? Даже те, кто родился в Англии, со временем становятся иностранцами, не так ли? Это так умно с их стороны и такой комплимент искусству. Это делает его довольно космополитичным, не так ли? Вы никогда не были ни на одной из моих вечеринок, не так ли, мистер Грей? Вы должны прийти. Я не могу позволить себе орхидеи, но я не жалею денег на иностранцев. Они придают комнатам такой живописный вид. А вот и Гарри!—Гарри, я зашла тебя найти, спросить кое о чем — я забыла, о чем именно, — и застала здесь мистера Грея. У нас была такая приятная беседа о музыке. У нас совершенно одинаковые идеи. Нет, я думаю, у нас совершенно разные взгляды. Но он был очень мил. Я так рада, что увидела его”.

“ Я очарован, любовь моя, совершенно очарован, ” сказал лорд Генри, приподнимая свои темные брови в форме полумесяца и глядя на них обоих с веселой улыбкой. “ Прости, что опоздала, Дориан. Я пошла присмотреть кусок старой парчи на Уордор-стрит, и мне пришлось несколько часов торговаться за него. В наши дни люди знают цену всему и не имеют ценности ничему”.

“ Боюсь, мне пора, ” воскликнула леди Генри, нарушая неловкое молчание своим глупым внезапным смехом. “ Я обещала прокатиться с герцогиней. До свидания, мистер Грей. До свидания, Гарри. Вы, я полагаю, ужинаете вне дома? Я тоже. Возможно, увидимся у леди Торнбери.

“ Осмелюсь заметить, моя дорогая, ” сказал лорд Генри, закрывая за ней дверь, когда она, похожая на райскую птичку, всю ночь проведшую под дождем, выпорхнула из комнаты, оставив за собой слабый запах франжипанни. Затем он закурил сигарету и плюхнулся на диван.

- Никогда не женись на женщине с волосами соломенного цвета, Дориан, - сказал он после нескольких затяжек.

- Почему, Гарри? - спросиля.

“Потому что они такие сентиментальные”.

- Но мне нравятся сентиментальные люди.

“ Вообще никогда не женись, Дориан. Мужчины женятся, потому что устали; женщины, потому что им любопытно; и те и другие разочарованы.

“ Не думаю, что я выйду замуж, Гарри. Я слишком сильно влюблена. Это один из твоих афоризмов. Я применяю это на практике, поскольку делаю все, что вы говорите”.

- В кого вы влюблены? - спросил лорд Генри после паузы.

- С актрисой, - ответил Дориан Грей, краснея.

Лорд Генри пожал плечами. “Это довольно банальный дебют.”

- Ты бы так не говорил, если бы увидел ее, Гарри.

- Кто она? - спросил я.

- Ее зовут Сибил Вэйн.

- Никогда о ней не слышал.

“ Никто не видел. Однако когда-нибудь люди увидят. Она гений.

“Мой дорогой мальчик, ни одна женщина не является гением. Женщины - декоративный пол. Им никогда нечего сказать, но они говорят это очаровательно. Женщины олицетворяют триумф материи над разумом, точно так же, как мужчины олицетворяют триумф разума над моралью”.

- Гарри, как ты можешь?

“Мой дорогой Дориан, это чистая правда. В настоящее время я анализирую женщин, поэтому должен знать. Тема не такая уж сложная, как я думал. Я считаю, что, в конечном счете, есть только два типа женщин: некрасивые и цветные. Некрасивые женщины очень полезны. Если вы хотите завоевать репутацию респектабельного человека, вам нужно просто пригласить их на ужин. Другие женщины очень очаровательны. Однако они совершают одну ошибку. Они красятся, чтобы выглядеть молодо. Наши бабушки рисовали для того, чтобы попытаться блестяще говорить. Rouge и esprit раньше сочетались. Теперь все это позади. Пока женщина может выглядеть на десять лет моложе собственной дочери, она вполне удовлетворена. Что касается общения, то в Лондоне есть только пять женщин, с которыми стоит поговорить, и двух из них нельзя допустить в приличное общество. Однако расскажи мне о своей гениальности. Как давно ты ее знаешь?

“ Ах! Гарри, твои взгляды приводят меня в ужас.

“ Не обращай внимания. Как давно ты ее знаешь?

-Около трех недель.

- И где же вы с ней познакомились?

“ Я расскажу тебе, Гарри; но ты не должен относиться к этому несимпатично. В конце концов, этого никогда бы не случилось, если бы я не встретил тебя. Ты наполнил меня диким желанием узнать все о жизни. В течение нескольких дней после того, как я встретил тебя, что-то, казалось, пульсировало в моих венах. Когда я бездельничал в парке или прогуливался по Пикадилли, я обычно смотрел на всех, кто проходил мимо меня, и с безумным любопытством задавался вопросом, какую жизнь они вели. Некоторые из них завораживали меня. Другие наполняли ужасом. В воздухе витал изысканный яд. У меня была страсть к ощущениям.… Итак, однажды вечером, около семи часов, я решил отправиться на поиски какого-нибудь приключения. Я чувствовал, что в этом нашем сером, чудовищном Лондоне, с его мириадами людей, его мерзкими грешниками и его великолепными грехами, как вы однажды выразились, должно быть, что-то припасено для меня. Я воображал тысячу вещей. Сама опасность приводила меня в восторг. Я вспомнил, что ты сказал мне в тот чудесный вечер, когда мы впервые ужинали вместе, о том, что поиск красоты - это настоящий секрет жизни. Не знаю, чего я ожидал, но я вышел и побрел на восток, вскоре заблудившись в лабиринте грязных улиц и черных площадей без травы. Около половины девятого я проходил мимо маленького театра абсурда с огромными горящими газовыми рожками и безвкусными афишами к спектаклям. Отвратительный еврей в самом потрясающем жилете, который я когда-либо видел в своей жизни, стоял у входа и курил мерзкую сигару. У него были сальные локоны, а в центре грязной рубашки сверкал огромный бриллиант. ‘ У вас есть шкатулка, милорд? - сказал он, увидев меня, и снял шляпу с видом великолепного подобострастия. В нем было что-то такое, Гарри, что меня позабавило. Он был таким чудовищем. Я знаю, вы будете смеяться надо мной, но я действительно пошел и заплатил целую гинею за театральную ложу. По сей день я не могу понять, почему я так поступил; и все же, если бы я этого не сделал — мой дорогой Гарри, если бы я этого не сделал, я бы пропустил величайший роман в моей жизни. Я вижу, ты смеешься. Это ужасно с вашей стороны!”

“ Я не смеюсь, Дориан; по крайней мере, я не смеюсь над тобой. Но тебе не следует говорить "величайший роман в твоей жизни". Вы должны сказать "первый роман в вашей жизни". Вы всегда будете любимы, и вы всегда будете влюблены в любовь. Великая страсть - привилегия людей, которым нечего делать. Это единственное применение праздных классов страны. Не бойся. Для тебя приготовлены изысканные блюда. Это только начало”.

- Неужели вы думаете, что я такой поверхностный? - сердито воскликнул Дориан Грей.

“Нет, я думаю, что твоя натура такая глубокая”.

- Что ты имеешь в виду?

“Мой дорогой мальчик, люди, которые любят только раз в жизни, на самом деле поверхностные люди. То, что они называют своей лояльностью и преданностью, я называю либо летаргией обычаев, либо отсутствием у них воображения. Верность для эмоциональной жизни — то же, что последовательность для жизни интеллекта, - просто признание в неудачах. Верность! Когда-нибудь я должен это проанализировать. В этом проявляется страсть к собственности. Есть много вещей, которые мы бы выбросили, если бы не боялись, что их подберут другие. Но я не хочу вас прерывать. Продолжайте свой рассказ ”.

“Ну, я обнаружил, что сижу в ужасной маленькой частной ложе, а передо мной предстает вульгарная сцена падения. Я выглянула из-за занавески и оглядела дом. Это было безвкусное сооружение, сплошь купидоны и рога изобилия, как третьесортный свадебный торт. Галерея и зрительный зал были довольно полны, но два ряда грязных партерных стоек были совершенно пусты, и в том, что, я полагаю, они называли бельэтажем, почти никого не было. Женщины ходили с апельсинами и имбирным пивом, и происходило ужасное потребление орехов”.

“Должно быть, это было так же, как в дни пальмовых ветвей британской драмы”.

“Точно так же, как мне показалось, и очень угнетающе. Я начал размышлять, что же мне, черт возьми, делать, когда увидел афишу спектакля. Как ты думаешь, Гарри, что это была за пьеса?

“Я бы подумал, что Мальчик-идиот или Тупой, но Невинный. Полагаю, нашим отцам нравились такие вещи. Чем дольше я живу, Дориан, тем острее я чувствую, что то, что было достаточно хорошо для наших отцов, недостаточно хорошо для нас. В искусстве, как и в политике, виноваты великие люди.”

“ Эта пьеса была достаточно хороша для нас, Гарри. Это были "Ромео и Джульетта". Должен признаться, что я был несколько раздосадован идеей увидеть, как Шекспира ставят в такой жалкой дыре. Тем не менее, я чувствовал себя в некотором роде заинтересованным. Во всяком случае, я решил дождаться первого акта. Там был ужасный оркестр под управлением молодого еврея, сидевшего за потрескавшимся пианино, который чуть не вывел меня из себя, но наконец финальная сцена была закончена, и пьеса началась. Ромео был плотным пожилым джентльменом с нахмуренными бровями, хриплым трагическим голосом и фигурой, похожей на пивную бочку. Меркуцио был почти таким же плохим. Его сыграл низкопробный комик, который придумал свои собственные приколы и был в самых дружеских отношениях с ямой. Они оба были такими же гротескными, как и пейзаж, и это выглядело так, словно вышло из деревенской будки. Но Джульетта! Гарри, представь себе девушку, которой едва исполнилось семнадцать лет, с личиком, похожим на цветок, маленькой греческой головкой с заплетенными в косички локонами темно-каштановых волос, глазами, похожими на фиалковые колодцы страсти, губами, похожими на лепестки розы. Она была прекраснее всего, что я когда-либо видел в своей жизни. Однажды ты сказал мне, что пафос не трогает тебя, но эта красота, простая красота, может наполнить твои глаза слезами. Говорю тебе, Гарри, я едва мог разглядеть эту девушку из-за пелены слез, которые застилали меня. И ее голос — я никогда не слышал такого голоса. Сначала он был очень низким, с глубокими, сочными нотами, которые, казалось, падали отдельно на ухо. Затем он стал немного громче и зазвучал как флейта или далекий отбуа. В сцене в саду в нем был весь тот трепетный экстаз, который слышишь перед самым рассветом, когда поют соловьи. Позже были моменты, когда в нем звучала дикая страсть скрипок. Ты знаешь, как голос может взволновать человека. Твой голос и голос Сибиллы Вэйн - две вещи, которые я никогда не забуду. Когда я закрываю глаза, я слышу их, и каждый из них говорит что-то свое. Я не знаю, за кем следовать. Почему я должен не любить ее? Гарри, я действительно люблю ее. Она для меня все в жизни. Вечер за вечером я хожу смотреть, как она играет. Однажды вечером она Розалинда, а на следующий вечер она Имоджин. Я видел, как она умирала во мраке итальянской могилы, высасывая яд из губ своего возлюбленного. Я наблюдал, как она бродила по Арденнскому лесу, переодетая хорошеньким мальчиком в чулках, камзоле и изящной шапочке. Она сошла с ума и предстала перед виновным королем и дала ему руту для ношения и горькие травы для вкуса. Она была невинна, и черные руки ревности сдавили ее тонкое, как тростинка, горло. Я видел ее в любую эпоху и в любом костюме. Обычные женщины никогда не взывают к чьему-либо воображению. Они ограничены своим веком. Никакое очарование никогда не преображает их. Человек знает их умы так же легко, как знает их шляпки. Их всегда можно найти. Ни в одной из них нет тайны. Утром они катаются верхом в парке, а днем болтают за чаепитием. У них стереотипная улыбка и модные манеры. Они совершенно очевидны. Но актриса! Как сильно отличаются актрисы! Гарри! почему ты не сказал мне, что единственное, что стоит любить, - это актрису?”

- Потому что я любила очень многих из них, Дориан.

- О да, ужасные люди с крашеными волосами и раскрашенными лицами.

“Не пренебрегайте крашеными волосами и накрашенными лицами. Иногда в них есть необычайное очарование”, - сказал лорд Генри.

- Теперь я жалею, что рассказал тебе о Сибилле Вэйн.

“ Ты не мог не рассказать мне, Дориан. Всю свою жизнь ты будешь рассказывать мне обо всем, что делаешь.

“Да, Гарри, я верю, что это правда. Я не могу удержаться, чтобы не сказать тебе кое-что. Ты оказываешь на меня странное влияние. Если бы я когда-нибудь совершил преступление, я бы пришел и признался тебе в нем. Ты бы меня понял”.

“ Такие люди, как ты, своенравные солнечные лучи жизни, не совершают преступлений, Дориан. Но все равно я тебе очень благодарен за комплимент. А теперь скажи мне — принеси мне спички, как хороший мальчик: спасибо — какие у тебя на самом деле отношения с Сибил Вэйн?

Дориан Грей вскочил на ноги с раскрасневшимися щеками и горящими глазами. “ Гарри! Сибилла Вэйн священна!

“ Только к священным вещам стоит прикасаться, Дориан, ” сказал лорд Генри со странной ноткой пафоса в голосе. “Но почему ты должен сердиться? Я полагаю, что когда-нибудь она будет принадлежать тебе. Когда человек влюблен, он всегда начинает с того, что обманывает себя, и всегда заканчивает тем, что обманывает других. Это то, что в мире называют романом. Во всяком случае, я полагаю, вы ее знаете?

“ Конечно, я ее знаю. В первый вечер, когда я был в театре, ужасная старая еврейка подошла к ложе после окончания представления и предложила отвести меня за кулисы и представить ей. Я был зол на него и сказал ему, что Джульетта была мертва сотни лет назад и что ее тело покоится в мраморной гробнице в Вероне. Я думаю, судя по его отсутствующему изумленному взгляду, у него создалось впечатление, что я выпила слишком много шампанского или что-то в этом роде”.

- Я не удивлен.

Затем он спросил меня, пишу ли я для каких-нибудь газет. Я сказал ему, что даже никогда их не читаю. Он казался ужасно разочарованным этим и признался мне, что все драматические критики были в заговоре против него и что каждого из них нужно было купить”.

Я бы не удивился, если бы он был здесь совершенно прав. Но, с другой стороны, судя по их внешнему виду, большинство из них вовсе не могут быть дорогими”.

“ Ну, он, похоже, думал, что они ему не по средствам, ” засмеялся Дориан. Однако к этому времени в театре погасили свет, и мне пришлось уйти. Он хотел, чтобы я попробовал сигары, которые он настоятельно рекомендовал. Я отказался. На следующий вечер я, конечно, снова пришел в это место. Увидев меня, он отвесил низкий поклон и заверил, что я щедрый покровитель искусства. Он был самым отвратительным грубияном, хотя и питал необычайную страсть к Шекспиру. Однажды он сказал мне с видом гордости, что его пять банкротств были полностью совершены благодаря ‘Барду", как он настаивал на том, чтобы называть его. Похоже, он считал это отличием.

“ Это было отличие, мой дорогой Дориан, большое отличие. Большинство людей становятся банкротами из-за того, что слишком много вложили в прозу жизни. Погубить себя из-за поэзии - большая честь. Но когда вы впервые заговорили с мисс Сибиллой Вэйн?

“ На третий вечер. Она играла Розалинду. Я не мог удержаться, чтобы не пойти по кругу. Я бросил ей цветы, и она посмотрела на меня; по крайней мере, мне показалось, что она посмотрела. Старый еврей был настойчив. Казалось, он был полон решимости отвести меня назад, поэтому я согласился. Было любопытно, что я не хотел ее знать, не так ли?

- Нет, я так не думаю.

- Мой дорогой Гарри, почему?

“ Я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. Сейчас я хочу узнать об этой девушке.

“ Сибилла? О, она была такой застенчивой и такой нежной. В ней есть что-то детское. Ее глаза широко раскрылись в изысканном изумлении, когда я сказал ей, что думаю о ее выступлении, и она, казалось, совершенно не осознавала своей силы. Я думаю, мы оба немного нервничали. Старый еврей стоял, ухмыляясь, в дверях пыльной гримерки, произнося замысловатые речи о нас обоих, а мы стояли и смотрели друг на друга, как дети. Он настаивал на том, чтобы называть меня "милорд", поэтому мне пришлось заверить Сибиллу, что я не являюсь ничем подобным. Она сказала мне совершенно просто: ‘Ты больше похож на принца. Я должна называть тебя Прекрасным принцем”.

- Честное слово, Дориан, мисс Сибилла умеет говорить комплименты.

“ Ты не понимаешь ее, Гарри. Она смотрела на меня просто как на персонаж пьесы. Она ничего не знает о жизни. Она живет со своей матерью, увядшей усталой женщиной, которая в первый вечер сыграла леди Капулетти в чем-то вроде пурпурного халата, и выглядит так, словно знавала лучшие дни ”.

“ Я знаю этот взгляд. Он угнетает меня, - пробормотал лорд Генри, разглядывая свои кольца.

“Еврейка хотела рассказать мне свою историю, но я сказал, что это меня не интересует”.

“ Ты был совершенно прав. В трагедиях других людей всегда есть что-то бесконечно подлое.

“Сибилла - единственное, что меня волнует. Какое мне дело до того, откуда она взялась? От ее маленькой головки до маленьких ножек она абсолютно божественна. Каждую ночь своей жизни я хожу смотреть, как она играет, и с каждой ночью она становится все более восхитительной”.

“ Полагаю, именно по этой причине ты теперь никогда не обедаешь со мной. Я подумал, что у тебя, должно быть, намечается какой-нибудь любопытный роман. У тебя получилось, но это не совсем то, чего я ожидал.

“Мой дорогой Гарри, мы каждый день обедаем или ужинаем вместе, и я несколько раз ходил с тобой в оперу”, - сказал Дориан, удивленно распахивая свои голубые глаза.

- Ты всегда приходишь ужасно поздно.

“ Ну, я не могу не пойти посмотреть, как играет Сибилла, - воскликнул он, - даже если это всего лишь один акт. Я изголодался по ее присутствию; и когда я думаю о чудесной душе, которая спрятана в этом маленьком теле цвета слоновой кости, я преисполняюсь благоговейного трепета”.

- Ты ведь сможешь поужинать со мной сегодня вечером, Дориан, правда?

Он покачал головой. “Сегодня вечером она Имоджин, - ответил он, - а завтра вечером она будет Джульеттой”.

- Когда она станет Сибиллой Вэйн?

-Никогда.

- Я поздравляю вас.

“Какая ты ужасная! В ней все великие героини мира в одной. Она больше, чем личность. Ты смеешься, но я говорю тебе, что она гениальна. Я люблю ее и должен заставить ее полюбить меня. Ты, знающий все секреты жизни, скажи мне, как очаровать Сибиллу Вейн, чтобы она полюбила меня! Я хочу заставить Ромео ревновать. Я хочу, чтобы мертвые любовники всего мира услышали наш смех и загрустили. Я хочу, чтобы дуновение нашей страсти пробудило их прах в сознании, разбудило их прах в боли. Боже мой, Гарри, как я боготворю ее! Говоря это, он ходил взад и вперед по комнате. На его щеках горели лихорадочные красные пятна. Он был ужасно взволнован.

Лорд Генри наблюдал за ним с едва уловимым чувством удовольствия. Как же он теперь отличался от застенчивого, испуганного мальчика, которого встретил в студии Бэзила Холлуорда. Его природа развивалась подобно цветку, распускавшемуся алым пламенем. Из своего тайного убежища выползла его Душа, и Желание встретилось ей на пути.

- И что вы собираетесь делать? - спросил наконец лорд Генри.

“ Я хочу, чтобы вы с Бэзилом пошли со мной как-нибудь вечером и посмотрели ее выступление. Я ни в малейшей степени не боюсь результата. Вы наверняка признаете ее гениальность. Тогда мы должны вырвать ее из рук еврея. Она связана с ним узами брака на три года — по крайней мере, на два года и восемь месяцев - с настоящего времени. Конечно, мне придется ему что-нибудь заплатить. Когда все уладится, я возьму театр в Вест-Энде и приведу ее в надлежащий вид. Она сведет мир с ума так же, как свела с ума меня”.

- Это было бы невозможно, мой дорогой мальчик.

“ Да, она так и сделает. В ней есть не только искусство, непревзойденный художественный инстинкт, но и личность; и вы часто говорили мне, что именно личности, а не принципы движут эпохой”.

- Ну, так в какую ночь мы пойдем?

- Дай-ка подумать. Сегодня вторник. Давай договоримся о завтрашнем дне. Завтра она играет Джульетту.

“ Хорошо. ”Бристоль" в восемь часов, а я схожу за Бэзилом.

“ Только не в восемь, Гарри, пожалуйста. Половина седьмого. Мы должны быть там до того, как поднимется занавес. Вы должны увидеть ее в первом акте, где она встречает Ромео.

“Половина седьмого! Что за час! Это все равно что выпить чаю с мясом или почитать английский роман. Должно быть, уже семь. Джентльмены не ужинают раньше семи. Ты увидишь Бэзила между этим и потом? Или мне написать ему?

“Дорогой Бэзил! Я не видела его целую неделю. Это довольно ужасно с моей стороны, так как он прислал мне мой портрет в самой замечательной рамке, специально сделанной им самим, и, хотя я немного завидую картине за то, что она на целый месяц моложе меня, я должна признать, что она мне нравится. Возможно, тебе лучше написать ему. Я не хочу встречаться с ним наедине. Он говорит вещи, которые меня раздражают. Он дает мне хорошие советы”.

Лорд Генри улыбнулся. “Люди очень любят отдавать то, в чем они больше всего нуждаются сами. Это то, что я называю глубиной щедрости”.

“ О, Бэзил - лучший из парней, но мне кажется, что он просто немного обыватель. С тех пор как я узнал тебя, Гарри, я понял это.

“Бэзил, мой дорогой мальчик, вкладывает в свою работу все, что в нем есть очаровательного. Следствием этого является то, что у него не осталось ничего для жизни, кроме его предрассудков, его принципов и его здравого смысла. Единственные известные мне художники, которые лично восхитительны, - плохие художники. Хорошие художники существуют просто благодаря тому, что они создают, и, следовательно, им совершенно неинтересно то, что они есть. Великий поэт, по-настоящему великий поэт, - самое непоэтичное из всех созданий. Но поэты низшего уровня абсолютно очаровательны. Чем хуже у них рифмы, тем живописнее они выглядят. Сам факт публикации книги второсортных сонетов делает мужчину совершенно неотразимым. Он живет поэзией, которую не может написать. Другие пишут стихи, которые сами не осмеливаются осознать”.

“Интересно, это действительно так, Гарри?” - спросил Дориан Грей, нанося немного духов на свой носовой платок из большого флакона с золотой крышкой, стоявшего на столе. “ Должно быть, так, раз ты так говоришь. А теперь я ухожу. Имоджин ждет меня. Не забудь о завтрашнем дне. До свидания”.

Когда он выходил из комнаты, тяжелые веки лорда Генри опустились, и он начал думать. Конечно, мало кто интересовал его так сильно, как Дориан Грей, и все же безумное обожание юноши кем-то другим не вызывало у него ни малейшего укола раздражения или ревности. Ему это было приятно. Это сделало его исследование более интересным. Он всегда был очарован методами естественных наук, но обычный предмет этой науки казался ему тривиальным и не имеющим значения. И поэтому он начал с вивисекции себя, а закончил вивисекцией других. Человеческая жизнь — вот что казалось ему единственной вещью, заслуживающей изучения. По сравнению с ней не было ничего другого, имеющего хоть какую-то ценность. Это правда, что, наблюдая за жизнью в ее странном горниле боли и удовольствия, человек не мог ни надеть на свое лицо стеклянную маску, ни уберечь сернистые пары от беспокойства в мозгу и затуманивания воображения чудовищными фантазиями и уродливыми мечтами. Были яды настолько тонкие, что, чтобы узнать их свойства, нужно было заболеть ими. Были болезни настолько странные, что нужно было пройти через них, если кто-то стремился понять их природу. И все же, какую великую награду получал человек! Каким прекрасным становился для него весь мир! Обращать внимание на любопытную жесткую логику страсти и эмоционально окрашенную жизнь интеллекта - наблюдать, где они встречались и где расставались, в какой момент они были в унисоне, а в какой — в разладе - в этом было наслаждение! Какая разница, какой была цена? За любую сенсацию никогда нельзя платить слишком высокую цену.

Он сознавал — и эта мысль вызвала блеск удовольствия в его карих агатовых глазах, — что именно благодаря определенным его словам, музыкальным словам, произнесенным с музыкальным звучанием, душа Дориана Грея обратилась к этой белой девушке и склонилась перед ней в поклонении. В значительной степени парень был его собственным творением. Он сделал его преждевременным. Это было что-то. Обычные люди ждали, пока жизнь раскроет им свои тайны, но немногим, избранным тайны жизни были раскрыты еще до того, как была отдернута завеса. Иногда это было результатом искусства, и главным образом искусства литературы, которое имело дело непосредственно со страстями и интеллектом. Но время от времени сложная личность занимала это место и брала на себя управление искусством; действительно, в своем роде это было настоящее произведение искусства, в Жизни были свои тщательно продуманные шедевры, точно так же, как в поэзии, скульптуре или живописи.

Да, мальчик родился недоношенным. Он собирал урожай, когда еще была весна. В нем чувствовались пульс и страсть юности, но он начинал стесняться. Было восхитительно наблюдать за ним. С его прекрасным лицом и прекрасной душой, он вызывал удивление. Не имело значения, как все это закончилось или было суждено закончиться. Он был похож на одну из тех грациозных фигур в театрализованном представлении или пьесе, чьи радости кажутся далекими от человека, но чьи печали будоражат чувство прекрасного, а раны подобны красным розам.

Душа и тело, тело и душа — какими загадочными они были! В душе была анималистичность, а в теле были моменты одухотворенности. Чувства могли утончаться, а интеллект мог деградировать. Кто мог сказать, где заканчивался плотский импульс или начинался психический импульс? Насколько поверхностными были произвольные определения обычных психологов! И все же, как трудно сделать выбор между утверждениями различных школ! Была ли душа тенью, обитающей в доме греха? Или тело действительно находилось в душе, как думал Джордано Бруно? Отделение духа от материи было тайной, и союз духа с материей тоже был тайной.

Он начал задаваться вопросом, сможем ли мы когда-нибудь сделать психологию настолько абсолютной наукой, чтобы нам был открыт каждый маленький источник жизни. Как бы то ни было, мы всегда неправильно понимали самих себя и редко понимали других. Опыт не имел никакой этической ценности. Это было просто название, которое люди давали своим ошибкам. Моралисты, как правило, рассматривали это как способ предупреждения, заявляли о его определенной этической эффективности в формировании характера, восхваляли его как нечто такое, что учит нас, чему следовать, и показывает, чего следует избегать. Но в опыте не было движущей силы. Он был такой же незначительной активной причиной, как и сама совесть. Все, что это действительно продемонстрировало, - это то, что наше будущее будет таким же, как наше прошлое, и что грех, который мы совершили однажды, причем с отвращением, мы будем совершать много раз и с радостью.

Ему было ясно, что экспериментальный метод - это единственный метод, с помощью которого можно прийти к какому-либо научному анализу страстей; и, конечно, Дориан Грей был предметом, созданным его руками, и, казалось, обещал богатые и плодотворные результаты. Его внезапная безумная любовь к Сибил Вэйн была психологическим феноменом, представляющим немалый интерес. Не было никаких сомнений, что во многом с этим связано любопытство, любознательность и стремление к новым впечатлениям; и все же это была не простая, а скорее очень сложная страсть. То, что было в нем от чисто чувственного инстинкта детства, было преобразовано работой воображения, превратилось в нечто такое, что самому мальчику казалось далеким от здравого смысла и именно по этой причине было еще более опасным. Именно страсти, относительно происхождения которых мы обманывали самих себя, сильнее всего тиранили нас. Нашими самыми слабыми мотивами были те, природу которых мы осознавали. Часто случалось, что, когда мы думали, что экспериментируем на других, на самом деле мы экспериментировали на самих себе.

Пока лорд Генри размышлял об этих вещах, раздался стук в дверь, вошел его камердинер и напомнил ему, что пора переодеваться к обеду. Он встал и выглянул на улицу. Закат окрасил алым золотом верхние окна домов напротив. Стекла светились, как пластины из раскаленного металла. Небо над головой было похоже на увядшую розу. Он подумал о юной огненной жизни своего друга и задался вопросом, чем все это закончится.

Вернувшись домой около половины первого, он увидел на столике в прихожей телеграмму. Он вскрыл ее и обнаружил, что она от Дориана Грея. Это было для того, чтобы сообщить ему, что он помолвлен с Сибиллой Вэйн.


OceanofPDF.com


Глава V

“Ядругая, мама, я так счастлива!” - прошептала девочка, уткнувшись лицом в колени увядшей, усталого вида женщины, которая, повернувшись спиной к резкому навязчивому свету, сидела в единственном кресле, стоявшем в их темной гостиной. “Я так счастлива!” - повторила она. “и ты, должно быть, тоже счастлив!”

Миссис Вейн вздрогнула и положила свои тонкие, побелевшие от висмута руки на голову дочери. “ Счастлива! ” эхом отозвалась она. - Я счастлива только тогда, Сибилла, когда вижу, как ты играешь. Ты не должна думать ни о чем, кроме своей игры. Мистер Айзекс был очень добр к нам, и мы должны ему денег.

Девочка подняла глаза и надула губки. “ Деньги, мама? - воскликнула она. - какое значение имеют деньги? Любовь больше, чем деньги.

“ Мистер Айзекс дал нам взаймы пятьдесят фунтов, чтобы расплатиться с долгами и купить Джеймсу подходящую одежду. Ты не должна забывать об этом, Сибил. Пятьдесят фунтов - очень большая сумма. Мистер Айзекс был очень внимателен.

- Он не джентльмен, мама, и мне не нравится, как он со мной разговаривает, - сказала девушка, поднимаясь на ноги и подходя к окну.

“Я не знаю, как бы мы справились без него”, - ворчливо ответила пожилая женщина.

Сибилла Вейн вскинула голову и рассмеялась. “ Он нам больше не нужен, мама. Теперь нашей жизнью правит Прекрасный принц. Затем она сделала паузу. Роза дрожала в ее крови и оттеняла щеки. Учащенное дыхание раздвинуло лепестки ее губ. Они дрожали. Какой-то южный ветер страсти окутал ее и зашевелил изящные складки платья. - Я люблю его, - просто сказала она.

“ Глупое дитя! глупое дитя! ” прозвучала в ответ фраза, как у попугая. Взмах скрюченных пальцев, украшенных фальшивыми драгоценностями, придавал словам гротескность.

Девушка снова рассмеялась. В ее голосе звучала радость птицы в клетке. Ее глаза уловили мелодию и сияющим эхом повторили ее; затем на мгновение закрылись, словно желая скрыть свою тайну. Когда они открылись, туман сна окутал их.

Тонкогубая мудрость говорила с ней из потертого кресла, намекала на благоразумие, цитировала из той книги о трусости, автор которой подражает здравому смыслу. Она не слушала. Она была свободна в своей тюрьме страсти. Ее принц, Прекрасный принц, был с ней. Она призвала Память, чтобы переделать его. Она послала свою душу на поиски его, и это вернуло его обратно. Его поцелуй снова обжег ее губы. Ее веки были теплыми от его дыхания.

Затем Мудрость изменила свой метод и заговорила о шпионаже и открытиях. Этот молодой человек мог быть богат. Если так, то следует подумать о женитьбе. О раковину ее уха разбивались волны житейского коварства. Стрелы мастерства, пущенные ею. Она увидела, как шевельнулись тонкие губы, и улыбнулась.

Внезапно она почувствовала потребность заговорить. Многословное молчание обеспокоило ее. “Мама, мама, “ воскликнула она, - почему он так сильно любит меня? Я знаю, почему я люблю его. Я люблю его, потому что он такой, каким должна быть сама Любовь. Но что он находит во мне? Я недостойна его. И все же — почему, я не могу сказать — хотя я чувствую себя настолько ниже его, я не чувствую себя униженной. Я горжусь, ужасно горжусь. Мама, ты любила моего отца так же, как я люблю Прекрасного принца?

Пожилая женщина побледнела под крупной пудрой, которой были намазаны ее щеки, и ее сухие губы скривились в судороге боли. Сибил бросилась к ней, обвила руками шею и поцеловала. “ Прости меня, мама. Я знаю, тебе больно говорить о нашем отце. Но это причиняет тебе боль только потому, что ты так сильно любила его. Не смотри так грустно. Сегодня я так же счастлива, как и ты двадцать лет назад. Ах, позволь мне быть счастливой вечно!”

“ Дитя мое, ты слишком молода, чтобы думать о любви. Кроме того, что ты знаешь об этом молодом человеке? Ты даже не знаешь его имени. Все это крайне неудобно, и действительно, когда Джеймс уезжает в Австралию, а мне так о многом нужно подумать, я должна сказать, что тебе следовало проявить больше внимания. Однако, как я уже говорил, если он богат...”

“ Ах! Мама, мама, дай мне быть счастливой!”

Миссис Вэйн взглянула на нее и одним из тех фальшивых театральных жестов, которые так часто становятся второй натурой театрального актера, заключила ее в объятия. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел молодой парень с жесткими каштановыми волосами. Он был коренастого телосложения, с большими руками и ногами и несколько неуклюжими движениями. Он был не так хорошо воспитан, как его сестра. Трудно было предположить, какие близкие отношения существовали между ними. Миссис Вэйн пристально посмотрела на него и улыбнулась еще шире. Она мысленно возвысила своего сына до уровня зрителя. Она была уверена, что картина была интересной.

- Я думаю, Сибилла, ты могла бы приберечь для меня несколько своих поцелуев, - сказал юноша с добродушным ворчанием.

“ Ах! но тебе не нравится, когда тебя целуют, Джим! - воскликнула она. - Ты ужасный старый медведь. - И она побежала через комнату и обняла его.

Джеймс Вэйн с нежностью посмотрел в лицо своей сестры. “ Я хочу, чтобы ты вышла со мной на прогулку, Сибил. Не думаю, что когда-нибудь снова увижу этот ужасный Лондон. Уверена, что не хочу.

“ Сын мой, не говори таких ужасных вещей, ” пробормотала миссис Вэйн, со вздохом беря безвкусное театральное платье и начиная его латать. Она была немного разочарована тем, что он не присоединился к группе. Это придало бы ситуации театральную живописность.

“ Почему бы и нет, мама? Я серьезно.

“Ты причиняешь мне боль, сын мой. Я верю, что ты вернешься из Австралии в достатке. Я полагаю, что в Колониях нет никакого общества, ничего такого, что я бы назвал обществом; поэтому, когда вы сколотите свое состояние, вы должны вернуться и заявить о себе в Лондоне ”.

“ Общество! - пробормотал парень. “ Я ничего не хочу об этом знать. Я хотел бы заработать немного денег, чтобы убрать вас с Сибиллой со сцены. Я ненавижу это!”

“ О, Джим! ” рассмеялась Сибилла. “ Как это нехорошо с твоей стороны! Но ты действительно пойдешь со мной на прогулку? Это было бы здорово! Я боялся, что ты собираешься попрощаться с кем-нибудь из своих друзей — с Томом Харди, который подарил тебе эту отвратительную трубку, или с Недом Лэнгтоном, который высмеивает тебя за то, что ты ее куришь. Очень мило с твоей стороны посвятить мне свой последний день. Куда мы пойдем? Пойдем в парк.

“Я слишком потрепанный”, - ответил он, нахмурившись. “В парк ходят только шикарные люди”.

- Чепуха, Джим, - прошептала она, поглаживая рукав его пальто.

Он на мгновение заколебался. “ Очень хорошо, ” сказал он наконец, “ но не задерживайся на переодевании. Она, пританцовывая, вышла за дверь. Было слышно, как она напевает, взбегая по лестнице. Ее маленькие ножки топали над головой.

Он два или три раза прошелся взад-вперед по комнате. Затем повернулся к неподвижной фигуре в кресле. - Мама, мои вещи готовы? - спросил я. - спросил он.

“ Вполне готова, Джеймс, ” ответила она, не отрывая глаз от своей работы. Уже несколько месяцев она чувствовала себя не в своей тарелке, когда оставалась наедине со своим грубым, суровым сыном. Ее мелкая скрытная натура тревожилась, когда их взгляды встречались. Она часто задавалась вопросом, подозревает ли он что-нибудь. Молчание, поскольку он больше ничего не сказал, стало для нее невыносимым. Она начала жаловаться. Женщины защищают себя, нападая, точно так же, как они нападают, внезапно и странно сдаваясь. “Я надеюсь, Джеймс, что ты будешь доволен своей жизнью в море”, - сказала она. “Ты должен помнить, что это твой собственный выбор. Ты мог бы поступить в адвокатскую контору. Адвокаты - очень респектабельный класс, и в деревне они часто обедают в лучших семьях.

“Я ненавижу офисы и ненавижу клерков”, - ответил он. “Но вы совершенно правы. Я сам выбрал свою жизнь. Все, что я прошу, это присматривать за Сибиллой. Не допусти, чтобы с ней что-нибудь случилось. Мама, ты должна присматривать за ней”.

“ Джеймс, ты действительно очень странно разговариваешь. Конечно, я присматриваю за Сибиллой.

“ Я слышал, что каждый вечер в театр приходит джентльмен и заходит поговорить с ней. Это правда? Что насчет этого?

“ Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь, Джеймс. В нашей профессии мы привыкли получать много самого приятного внимания. Я сам когда-то получал много букетов одновременно. Тогда по-настоящему поняли актерскую игру. Что касается Сибиллы, то сейчас я не знаю, серьезна ли ее привязанность или нет. Но нет никаких сомнений в том, что молодой человек, о котором идет речь, - безупречный джентльмен. Он всегда очень вежлив со мной. Кроме того, он производит впечатление богатого человека, и цветы, которые он присылает, прелестны.

- Но вы не знаете его имени, - резко сказал парень.

“Нет”, - ответила его мать со спокойным выражением лица. “Он еще не назвал своего настоящего имени. Я думаю, это довольно романтично с его стороны. Вероятно, он представитель аристократии.

Джеймс Вэйн закусил губу. - Присмотри за Сибиллой, мама, - крикнул он. - Присмотри за ней.

“Сын мой, ты очень огорчаешь меня. Сибилла всегда находится под моей особой опекой. Конечно, если этот джентльмен богат, нет причин, почему бы ей не заключить с ним союз. Я верю, что он принадлежит к аристократии. Должен сказать, у него есть все признаки аристократии. Для Сибиллы это мог бы быть самый блестящий брак. Из них получилась бы очаровательная пара. Его внешность действительно замечательна, ее замечают все ”.

Парень что-то пробормотал себе под нос и забарабанил по оконному стеклу загрубевшими пальцами. Он как раз обернулся, чтобы что-то сказать, когда дверь открылась и вбежала Сибилла.

“ Какие вы оба серьезные! ” воскликнула она. - В чем дело?

“Ничего”, - ответил он. “Я полагаю, что иногда нужно быть серьезным. До свидания, мама; я буду ужинать в пять часов. Все упаковано, кроме моих рубашек, так что тебе не нужно беспокоиться.

- До свидания, сын мой, - ответила она с натянутым величавым поклоном.

Ее чрезвычайно разозлил тон, которым он с ней разговаривал, и было что-то в его взгляде, что заставило ее испугаться.

“Поцелуй меня, мама”, - сказала девочка. Ее губы, похожие на цветок, коснулись иссохшей щеки и согрели ее изморозь.

“ Дитя мое! дитя мое! - воскликнула миссис Вейн, поднимая глаза к потолку в поисках воображаемой галереи.

“ Пойдем, Сибилла, ” нетерпеливо сказал ее брат. Он ненавидел жеманство матери.

Они вышли на трепещущий солнечный свет, гонимый ветром, и побрели по унылой Юстон-роуд. Прохожие с удивлением поглядывали на угрюмого, грузного юношу, который в грубой, плохо сидящей одежде находился в обществе такой грациозной, утонченно выглядящей девушки. Он был похож на обычного садовника, гуляющего с розой.

Джим время от времени хмурился, ловя на себе пытливый взгляд какого-нибудь незнакомца. У него была та неприязнь к тому, что на него пялятся, которая проявляется у гениев в конце жизни и никогда не выходит за рамки обыденности. Сибилла, однако, совершенно не осознавала того эффекта, который производила. Ее любовь дрожала от смеха на ее губах. Она думала о Прекрасном принце, и, чтобы думать о нем еще больше, она не говорила о нем, а болтала о корабле, на котором Джим собирался отплыть, о золоте, которое он обязательно найдет, о замечательной наследнице, чью жизнь ему предстояло спасти от злых бандитов в красных рубашках. Потому что он не должен был оставаться моряком, или суперкрузом, или кем бы он там ни собирался стать. О нет! Существование моряка было ужасным. Представьте себе, что вы заперты на ужасном корабле, где хриплые, горбатые волны пытаются проникнуть внутрь, а черный ветер сносит мачты и рвет паруса на длинные визжащие ленты! Он должен был покинуть судно в Мельбурне, вежливо попрощаться с капитаном и сразу же отправиться на золотые прииски. Не пройдет и недели, как он должен был наткнуться на большой самородок чистого золота, самый крупный из когда-либо обнаруженных, и доставить его на побережье в повозке, охраняемой шестью конными полицейскими. Бушрейнджеры должны были атаковать их трижды и потерпеть поражение с огромной резней. Или нет. Он вообще не должен был идти на золотые прииски. Это были ужасные места, где мужчины напивались, стреляли друг в друга в барах и сквернословили. Ему предстояло стать славным овцеводом, и однажды вечером, возвращаясь домой, он увидел, как прекрасную наследницу уводит разбойник на черном коне, бросился в погоню и спас ее. Конечно, она влюбится в него, а он в нее, и они поженятся, и вернутся домой, и будут жить в огромном доме в Лондоне. Да, его ждали восхитительные вещи. Но он должен быть очень хорошим, не выходить из себя и не тратить свои деньги понапрасну. Она была всего на год старше его, но знала о жизни гораздо больше. Он также должен быть уверен, что будет писать ей с каждой почтой и читать свои молитвы каждый вечер перед сном. Бог очень добр и присмотрит за ним. Она тоже будет молиться за него, и через несколько лет он вернется вполне богатым и счастливым.

Юноша угрюмо выслушал ее и ничего не ответил. У него болело сердце из-за того, что он покидал дом.

Однако не только это делало его мрачным и угрюмым. Несмотря на неопытность, он все еще остро ощущал опасность положения Сибиллы. Этот молодой денди, который занимался с ней любовью, не мог желать ей ничего хорошего. Он был джентльменом, и он ненавидел его за это, ненавидел из-за какого-то странного расового инстинкта, который он не мог объяснить и который по этой причине был в нем все более доминирующим. Он сознавал также поверхностность и тщеславие натуры своей матери и в этом видел бесконечную опасность для Сибиллы и счастья Сибиллы. Дети начинают с любви к своим родителям; становясь старше, они осуждают их; иногда они прощают их.

Его мать! У него на уме было о чем ее попросить, о чем-то таком, о чем он размышлял долгие месяцы молчания. Случайная фраза, услышанная им в театре, насмешливый шепот, донесшийся до его ушей однажды вечером, когда он ждал у служебного выхода, вызвали череду ужасных мыслей. Он помнил это так, словно это был удар охотничьего хлыста по его лицу. Его брови сошлись в клинообразную морщину, и, скривившись от боли, он прикусил нижнюю губу.

“ Ты не слушаешь ни слова из того, что я говорю, Джим, ” воскликнула Сибилла, “ а я строю самые восхитительные планы на твое будущее. Скажи же что-нибудь.

- Что ты хочешь, чтобы я сказал?

“ О! что ты будешь хорошим мальчиком и не забудешь нас, - ответила она, улыбаясь ему.

Он пожал плечами. - Ты скорее забудешь меня, чем я забуду тебя, Сибилла.

Она покраснела. - Что ты имеешь в виду, Джим? - спросила она.

“ Я слышал, у тебя появился новый друг. Кто он? Почему ты мне о нем не рассказывал? Он не желает тебе ничего хорошего.

“ Прекрати, Джим! ” воскликнула она. “ Ты не должен ничего говорить против него. Я люблю его.

“Да ведь ты даже не знаешь его имени”, - ответил парень. “Кто он? Я имею право знать”.

“ Его зовут Прекрасный принц. Тебе не нравится это имя. Ах ты, глупый мальчишка! ты никогда не должен забывать его. Если бы вы только увидели его, вы бы подумали, что он самый замечательный человек в мире. Когда-нибудь вы встретитесь с ним: когда вернетесь из Австралии. Он вам очень понравится. Он всем нравится, и я ... люблю его. Жаль, что ты не можешь прийти сегодня вечером в театр. Он будет там, а я буду играть Джульетту. О! как я буду это играть! Представь, Джим, быть влюбленным и играть Джульетту! Видеть его сидящим там! Играть для его удовольствия! Я боюсь, что могу напугать компанию, напугать или увлечь их. Быть влюбленным - значит превзойти самого себя. Бедный, ужасный мистер Айзекс будет кричать ‘гений’ своим бездельникам в баре. Он проповедовал меня как догму; сегодня вечером он объявит меня откровением. Я чувствую это. И это все его, его единственное, Прекрасный принц, мой замечательный возлюбленный, мой бог милости. Но я бедна рядом с ним. Бедна? Какое это имеет значение? Когда бедность подкрадывается к двери, любовь влетает в окно. Наши пословицы нуждаются в переписывании. Они были сделаны зимой, а сейчас лето; для меня весна, я думаю, это настоящий танец цветов в голубом небе”.

- Он джентльмен, - угрюмо сказал парень.

“Принц!” - мелодично воскликнула она. “Чего ты еще хочешь?”

- Он хочет поработить тебя.

“Я содрогаюсь при мысли о свободе”.

- Я хочу, чтобы ты остерегался его.

“Видеть его - значит поклоняться ему, знать его - значит доверять ему”.

- Сибил, ты без ума от него.

Она рассмеялась и взяла его за руку. “ Милый старина Джим, ты говоришь так, словно тебе сто лет. Когда-нибудь ты сам влюбишься. Тогда ты поймешь, что это. Не смотри так угрюмо. Конечно, тебе должно быть приятно думать, что, хотя ты и уезжаешь, ты оставляешь меня счастливой, как никогда прежде. Жизнь была тяжелой для нас обоих, ужасно тяжелой. Но теперь все будет по-другому. Ты отправляешься в новый мир, и я нашел его. Вот два стула; давайте сядем и посмотрим, как мимо проходят умные люди”.

Они заняли свои места в толпе зрителей. Клумбы с тюльпанами через дорогу пылали, как пульсирующие огненные кольца. Белая пыль, дрожащее облако ирисного корня, казалось, висело в душном воздухе. Ярко раскрашенные зонтики танцевали и опускались, как чудовищные бабочки.

Она заставила брата рассказать о себе, о своих надеждах, о своих перспективах. Он говорил медленно и с усилием. Они обменивались словами, как игроки в игре пасуют фишки. Сибилла чувствовала себя подавленной. Она не могла выразить свою радость. Слабая улыбка, искривившая угрюмые губы, была единственным отголоском, которого она смогла добиться. Через некоторое время она замолчала. Внезапно она мельком увидела золотистые волосы и смеющиеся губы, и в открытом экипаже с двумя леди мимо проехал Дориан Грей.

Она вскочила на ноги. - Вот он! - воскликнула она.

- Кто? - спросил Джим Вэйн.

- Прекрасный принц, - ответила она, глядя вслед “виктории”.

Он вскочил и грубо схватил ее за руку. “ Покажите мне его. Кто это? Покажите на него. Я должен увидеть его!” - воскликнул он; но в этот момент четверка герцога Бервика встала между ними, и когда она расчистила пространство, карета выехала из парка.

“ Он ушел, ” печально пробормотала Сибилла. - Жаль, что ты его не видел.

- Хотел бы я этого, потому что уверен, как в том, что есть Бог на небесах, если он когда-нибудь сделает тебе что-нибудь плохое, я убью его.

Она в ужасе посмотрела на него. Он повторил свои слова. Они пронзили воздух, как кинжал. Люди вокруг начали разевать рты. Дама, стоявшая рядом с ней, захихикала.

“ Уходи, Джим, уходи, ” прошептала она. Он упрямо следовал за ней, пока она пробиралась сквозь толпу. Он был рад тому, что сказал.

Когда они подошли к статуе Ахиллеса, она обернулась. В ее глазах была жалость, которая сменилась смехом на губах. Она покачала головой. “ Ты глуп, Джим, совершенно глуп; вспыльчивый мальчишка, вот и все. Как ты можешь говорить такие ужасные вещи? Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты просто ревнивый и недобрый. Ах! Я бы хотел, чтобы ты влюбился. Любовь делает людей хорошими, а то, что ты сказал, было порочно”.

“Мне шестнадцать, - ответил он, - и я знаю, что делаю. Мама тебе не помощник. Она не понимает, как о тебе заботиться. Теперь я жалею, что вообще поехал в Австралию. Я очень хочу все это бросить. Я бы так и сделал, если бы мои статьи не были подписаны ”.

“ О, не будь таким серьезным, Джим. Ты похож на одного из героев тех глупых мелодрам, в которых мама так любила сниматься. Я не собираюсь с тобой ссориться. Я видела его, и о! видеть его - совершенное счастье. Мы не будем ссориться. Я знаю, ты бы никогда не причинил вреда тому, кого я люблю, не так ли?

- Полагаю, не до тех пор, пока ты его любишь, - последовал угрюмый ответ.

- Я буду любить его вечно! - воскликнула она.

-А он? - спросил я.

“Инавсегдатоже!”

- Ему было бы лучше.

Она отпрянула от него. Потом рассмеялась и положила ладонь ему на плечо. Он был всего лишь мальчиком.

У Мраморной арки они остановили омнибус, который доставил их недалеко от их убогого дома на Юстон-роуд. Было уже больше пяти часов, и Сибилле пришлось прилечь на пару часов, прежде чем действовать. Джим настоял, чтобы она это сделала. Он сказал, что скорее расстанется с ней, когда их матери не будет рядом. Она наверняка закатила бы сцену, а он терпеть не мог сцен любого рода.

В комнате Сибиллы они расстались. В сердце юноши была ревность и лютая, убийственная ненависть к незнакомцу, который, как ему казалось, встал между ними. И все же, когда ее руки обвились вокруг его шеи, а пальцы запутались в его волосах, он смягчился и поцеловал ее с неподдельной нежностью. Когда он спускался по лестнице, в его глазах стояли слезы.

Мать ждала его внизу. Когда он вошел, она поворчала на его непунктуальность. Он ничего не ответил, но сел за свой скудный ужин. Мухи жужжали вокруг стола и ползали по испачканной скатерти. Сквозь грохот омнибусов и стук уличных кэбов он слышал монотонный голос, пожирающий каждую минуту, которая ему оставалась.

Через некоторое время он отодвинул тарелку и обхватил голову руками. Он чувствовал, что имеет право знать. Об этом следовало сказать ему раньше, если все было так, как он подозревал. Окаменев от страха, мать наблюдала за ним. Слова механически слетали с ее губ. Потрепанный кружевной платочек трепетал в ее пальцах. Когда часы пробили шесть, он встал и направился к двери. Затем обернулся и посмотрел на нее. Их взгляды встретились. В ее взгляде он увидел дикую мольбу о пощаде. Это привело его в ярость.

“ Мама, я хочу тебя кое о чем спросить, ” сказал он. Ее глаза рассеянно блуждали по комнате. Она ничего не ответила. “ Скажи мне правду. Я имею право знать. Вы были замужем за моим отцом?

Она глубоко вздохнула. Это был вздох облегчения. Ужасный момент, которого она боялась днем и ночью, неделями и месяцами, наконец наступил, и все же она не испытывала ужаса. Действительно, в какой-то степени это было для нее разочарованием. Вульгарная прямота вопроса требовала прямого ответа. К ситуации не готовились постепенно. Это было грубо. Это напомнило ей плохую репетицию.

“Нет”, - ответила она, удивляясь суровой простоте жизни.

- Значит, мой отец был негодяем? - воскликнул юноша, сжимая кулаки.

Она покачала головой. “ Я знала, что он был несвободен. Мы очень любили друг друга. Если бы он был жив, он бы позаботился о нас. Не говори о нем плохо, сын мой. Он был твоим отцом и джентльменом. Действительно, у него были большие связи.

С его губ сорвалось проклятие. “ Я не забочусь о себе, - воскликнул он, - но не позволяй Сибилле… Этот джентльмен, не так ли, влюблен в нее или говорит, что влюблен? К тому же, полагаю, с большими связями.

На мгновение женщину охватило отвратительное чувство унижения. Ее голова поникла. Она вытерла глаза дрожащими руками. - У Сибиллы есть мать, - пробормотала она. - У меня ее не было.

Юноша был тронут. Он подошел к ней и, наклонившись, поцеловал ее. “ Простите, если я причинил вам боль, спросив о моем отце, - сказал он, - но я ничего не мог с собой поделать. Мне пора идти. До свидания. Не забывай, что теперь у тебя будет только один ребенок, о котором нужно заботиться, и поверь мне, что если этот человек обидит мою сестру, я выясню, кто он, выслежу его и убью, как собаку. Я клянусь в этом.

Преувеличенная глупость угрозы, сопровождавший ее страстный жест, безумные мелодраматические слова заставили жизнь казаться ей более яркой. Она была знакома с этой атмосферой. Она вздохнула свободнее и впервые за много месяцев по-настоящему восхитилась своим сыном. Ей хотелось продолжить сцену в том же эмоциональном ключе, но он оборвал ее. Сундуки пришлось снести вниз и поискать шарфы. Работяга из меблированных комнат суетливо входил и выходил. Последовал торг с кэбменом. Момент был упущен из-за пошлых подробностей. С новым чувством разочарования она помахала из окна изодранным кружевным платочком, когда ее сын уезжал. Она сознавала, что упустила прекрасную возможность. Она утешала себя, рассказывая Сибил, какой безрадостной, по ее мнению, будет ее жизнь теперь, когда у нее остался всего один ребенок, о котором нужно заботиться. Она вспомнила эту фразу. Ей понравилось. Об угрозе она ничего не сказала. Она была выражена ярко и драматично. Она чувствовала, что когда-нибудь они все посмеются над этим.


OceanofPDF.com


Глава VI

- Я полагаю, ты слышал новости, Бэзил? - спросил лорд Генри в тот вечер, когда Холлуорда проводили в маленькую отдельную комнату в отеле “Бристоль”, где был накрыт ужин на троих.

“Нет, Гарри”, - ответил художник, отдавая шляпу и пальто кланяющемуся официанту. “Что это? Надеюсь, ничего о политике? Они меня не интересуют. Вряд ли в Палате общин найдется хоть один человек, достойный покраски; хотя многих из них стоило бы немного побелить”.

- Дориан Грей помолвлен, - сказал лорд Генри, наблюдая за ним, пока он говорил.

Холлуорд вздрогнул, а затем нахмурился. “ Дориан помолвлен! - воскликнул он. - Невозможно!

- Это совершенная правда.

- Кому? - спросил я.

“Какой-нибудь маленькой актрисе”.

“ Я не могу в это поверить. Дориан слишком благоразумен.

- Дориан слишком умен, чтобы не совершать глупостей время от времени, мой дорогой Бэзил.

- Вряд ли брак - это то, что можно делать время от времени, Гарри.

“ За исключением Америки, ” вяло возразил лорд Генри. “ Но я не говорил, что он женат. Я сказал, что он помолвлен. Это большая разница. Я отчетливо помню, что был женат, но совсем не помню, что был помолвлен. Я склонен думать, что я никогда не был помолвлен”.

“ Но подумай о происхождении, положении и богатстве Дориана. С его стороны было бы абсурдно жениться на настолько недостойной его особе.

“ Если ты хочешь заставить его жениться на этой девушке, скажи ему это, Бэзил. Тогда он обязательно это сделает. Всякий раз, когда человек совершает совершенно глупый поступок, это всегда делается из самых благородных побуждений”.

“Я надеюсь, что девочка хорошая, Гарри. Я не хочу видеть Дориана привязанным к какому-нибудь мерзкому существу, которое может испортить его натуру и разрушить интеллект.

“ О, она не просто хороша — она прекрасна, - пробормотал лорд Генри, потягивая вермут с апельсиновой горчинкой. “Дориан говорит, что она красива; а он не часто ошибается в вещах такого рода. Ваш портрет заставил его лучше оценить внешность других людей. Среди прочего, это произвело превосходный эффект. Мы должны увидеться с ней сегодня вечером, если этот парень не забудет о своей встрече.

- Ты серьезно? - спросил я

“ Совершенно серьезно, Бэзил. Я был бы несчастен, если бы думал, что когда-нибудь стану серьезнее, чем сейчас.

“Но ты одобряешь это, Гарри?” - спросил художник, расхаживая взад и вперед по комнате и закусывая губу. “Возможно, ты этого не одобряешь. Это какое-то глупое увлечение”.

“Сейчас я никогда ничего не одобряю и не порицаю. Это абсурдное отношение к жизни. Мы посланы в мир не для того, чтобы демонстрировать свои моральные предрассудки. Я никогда не обращаю внимания на то, что говорят обычные люди, и я никогда не вмешиваюсь в то, что делают очаровательные люди. Если личность очаровывает меня, какой бы способ выражения эта личность ни выбрала, он абсолютно восхитителен для меня. Дориан Грей влюбляется в красивую девушку, которая играет Джульетту, и предлагает на ней жениться. Почему бы и нет? Если бы он женился на Мессалине, он был бы не менее интересен. Ты знаешь, я не сторонник брака. Настоящий недостаток брака в том, что он делает человека бескорыстным. А бескорыстные люди бесцветны. Им не хватает индивидуальности. Тем не менее, есть определенные темпераменты, которые брак усложняет. Они сохраняют свой эгоизм и добавляют к нему множество других эго. Они вынуждены жить более чем одной жизнью. Они становятся более высокоорганизованными, а быть высокоорганизованным, я полагаю, является целью существования человека. Кроме того, ценен любой опыт, и что бы кто ни говорил против брака, это, безусловно, опыт. Я надеюсь, что Дориан Грей возьмет эту девушку в жены, будет страстно обожать ее в течение шести месяцев, а затем внезапно увлечется кем-то другим. Он был бы прекрасным объектом изучения”.

“ Ты не имеешь в виду ни единого слова из всего этого, Гарри; ты знаешь, что не имеешь. Если бы жизнь Дориана Грея была испорчена, никто не сожалел бы больше, чем ты. Ты намного лучше, чем притворяешься”.

Лорд Генри рассмеялся. “Причина, по которой нам всем нравится так хорошо думать о других, заключается в том, что мы все боимся за себя. Основа оптимизма - чистый ужас. Мы думаем, что мы великодушны, потому что наделяем нашего ближнего теми добродетелями, которые, вероятно, принесут пользу нам. Мы хвалим банкира за то, что он может пополнить наш счет, и находим хорошие качества в разбойнике с большой дороги в надежде, что он пощадит наши карманы. Я имею в виду все, что я сказал. Я испытываю величайшее презрение к оптимизму. Что касается испорченной жизни, то испорченной бывает только та жизнь, рост которой приостановлен. Если вы хотите испортить природу, вам нужно просто преобразовать ее. Что касается брака, конечно, это было бы глупо, но есть и другие, более интересные связи между мужчинами и женщинами. Я, безусловно, буду поощрять их. В них есть очарование модности. Но вот Дориан собственной персоной. Он расскажет тебе больше, чем я смогу”.

“Мой дорогой Гарри, мой дорогой Бэзил, вы оба должны поздравить меня!” - сказал юноша, сбрасывая свой вечерний плащ с крыльями на атласной подкладке и по очереди пожимая руки каждому из своих друзей. “Я никогда не была так счастлива. Конечно, это неожиданно; все по-настоящему восхитительные вещи бывают такими. И все же мне кажется, что это то, что я искала всю свою жизнь ”. Он раскраснелся от возбуждения и удовольствия и выглядел необычайно красивым.

“ Надеюсь, ты всегда будешь очень счастлив, Дориан, ” сказал Холлуорд, - но я не совсем прощаю тебя за то, что ты не сообщил мне о своей помолвке. Ты дашь знать Гарри.

“ И я не прощаю тебе опоздания к обеду, ” вмешался лорд Генри, положив руку на плечо юноши и улыбаясь при этих словах. “Пойдемте, давайте присядем и попробуем, на что похож здешний новый шеф-повар, а потом вы расскажете нам, как все это получилось”.

“ На самом деле рассказывать особо нечего, ” воскликнул Дориан, когда они заняли свои места за маленьким круглым столом. “ Произошло вот что. Расставшись с тобой вчера вечером, Гарри, я оделся, поужинал в том маленьком итальянском ресторанчике на Руперт-стрит, с которым ты меня познакомил, и в восемь часов спустился в театр. Сибилла играла Розалинду. Конечно, декорации были ужасными, а Орландо абсурдным. Но Сибилла! Вы бы видели ее! Когда она появилась в своей мальчишеской одежде, она была совершенно великолепна. На ней была бархатная куртка цвета мха с рукавами цвета корицы, тонкие коричневые чулки с перекрестной подвязкой, изящная маленькая зеленая шапочка с ястребиным пером, вделанным в драгоценный камень, и плащ с капюшоном, подбитый тускло-красным. Она никогда не казалась мне более изысканной. В ней была вся утонченная грация статуэтки из Танагры, которая стоит у тебя в мастерской, Бэзил. Ее волосы обрамляли лицо, как темные листья бледную розу. Что касается ее игры — что ж, вы увидите ее сегодня вечером. Она просто прирожденная артистка. Я сидел в темной ложе, совершенно очарованный. Я забыл, что нахожусь в Лондоне, в девятнадцатом веке. Я был со своей любовью в лесу, которого никогда не видел ни один мужчина. После окончания представления я подошел к ней сзади и заговорил. Когда мы сидели вместе, внезапно в ее глазах появилось выражение, которого я никогда раньше там не видел. Мои губы потянулись к ее губам. Мы поцеловали друг друга. Я не могу описать вам, что я почувствовал в тот момент. Мне казалось, что вся моя жизнь сузилась до одной идеальной точки розовой радости. Она дрожала всем телом и тряслась, как белый нарцисс. Потом бросилась на колени и поцеловала мне руки. Я чувствую, что не должна тебе всего этого говорить, но ничего не могу с собой поделать. Конечно, наша помолвка держится в строжайшем секрете. Она не рассказала даже собственной матери. Я не знаю, что скажут мои опекуны. Лорд Рэдли наверняка будет в ярости. Мне все равно. Меньше чем через год я достигну совершеннолетия, и тогда смогу делать все, что мне заблагорассудится. Я был прав, Бэзил, не так ли, взяв свою любовь из поэзии и найдя свою жену в пьесах Шекспира? Губы, которым Шекспир научил говорить, прошептали мне на ухо свою тайну. Меня обнимали руки Розалинды, и я целовал Джульетту в губы”.

- Да, Дориан, я полагаю, ты был прав, - медленно произнес Холлуорд.

- Вы видели ее сегодня? - спросил лорд Генри.

Дориан Грей покачал головой. - Я оставил ее в Арденнском лесу, я найду ее в саду Вероны.

Лорд Генри задумчиво потягивал шампанское. “ В какой именно момент ты упомянул слово "брак", Дориан? И что она сказала в ответ? Возможно, ты совсем забыл об этом.

“Мой дорогой Гарри, я не рассматривал это как деловую сделку и не делал никакого официального предложения. Я сказал ей, что люблю ее, а она сказала, что недостойна быть моей женой. Недостойна! Да ведь весь мир для меня ничто по сравнению с ней.”

“Женщины удивительно практичны, - пробормотал лорд Генри, ” гораздо практичнее нас. В ситуациях подобного рода мы часто забываем что-либо сказать о браке, а они всегда напоминают нам об этом”.

Холлуорд положил ладонь ему на плечо. “ Не надо, Гарри. Ты разозлил Дориана. Он не такой, как другие мужчины. Он никогда бы не причинил никому несчастья. Его натура слишком тонка для этого”.

Лорд Генри посмотрел через стол. “ Дориан никогда не сердится на меня, ” ответил он. “Я задал этот вопрос по наилучшей из возможных причин, по единственной причине, которая оправдывает любой вопрос, — простому любопытству. У меня есть теория, что это всегда женщины делают нам предложения, а не мы делаем предложения женщинам. За исключением, конечно, жизни среднего класса. Но тогда средний класс не является современным”.

Дориан Грей рассмеялся и тряхнул головой. “ Ты совершенно неисправим, Гарри, но я не возражаю. На тебя невозможно сердиться. Когда вы увидите Сибиллу Вэйн, вы почувствуете, что мужчина, который мог бы причинить ей зло, был бы зверем, зверем без сердца. Я не могу понять, как кто-то может желать опозорить то, что он любит. Я люблю Сибиллу Вэйн. Я хочу возвести ее на золотой пьедестал и увидеть, как весь мир поклоняется женщине, которая принадлежит мне. Что такое брак? Нерушимая клятва. Ты смеешься над этим. Ах, не смейся. Я хочу дать нерушимую клятву. Ее доверие делает меня верным, ее вера делает меня хорошим. Когда я с ней, я сожалею обо всем, чему ты меня научил. Я становлюсь другим, не таким, каким ты меня знал. Я изменился, и простое прикосновение руки Сибиллы Вэйн заставляет меня забыть тебя и все твои ошибочные, завораживающие, ядовитые, восхитительные теории.

- И это...? - спросил лорд Генри, накладывая себе немного салата.

“ О, твои теории о жизни, твои теории о любви, твои теории об удовольствии. Фактически, все твои теории, Гарри.

“Удовольствие - это единственное, о чем стоит иметь теорию”, - ответил он своим медленным, мелодичным голосом. “Но, боюсь, я не могу утверждать, что моя теория является моей собственной. Это принадлежит Природе, а не мне. Удовольствие - это испытание Природы, ее знак одобрения. Когда мы счастливы, нам всегда хорошо, но когда мы хороши, мы не всегда счастливы”.

“ Ах! но что вы подразумеваете под словом ”хороший"? - воскликнул Бэзил Холлуорд.

- Да, - эхом отозвался Дориан, откидываясь на спинку стула и глядя на лорда Генри поверх густой грозди багряногубых радужек, стоявших в центре стола. - что ты подразумеваешь под словом “хороший”, Гарри?

“Быть хорошим - значит быть в гармонии с самим собой”, - ответил он, касаясь тонкой ножки бокала своими бледными, с тонкими кончиками пальцев. “Разлад - это когда тебя заставляют быть в гармонии с другими. Собственная жизнь — вот что важно. Что касается жизни своих соседей, то, если кто-то хочет быть педантом или пуританином, он может выставлять напоказ свои моральные взгляды на них, но они его не касаются. Кроме того, индивидуализм действительно преследует высшую цель. Современная мораль заключается в принятии стандартов своего возраста. Я считаю, что для любого культурного человека принятие стандартов своего времени является формой величайшей безнравственности”.

- Но ведь, Гарри, если человек живет только для себя, он наверняка платит за это ужасную цену? - предположил художник.

“Да, в наши дни у нас за все переплачивают. Я полагаю, что настоящая трагедия бедных заключается в том, что они не могут позволить себе ничего, кроме самоотречения. Красивые грехи, как и красивые вещи, являются привилегией богатых”.

“Приходится платить другими способами, кроме денег”.

- Какими способами, Бэзил?

“ О! Я бы предположил, что в раскаянии, в страдании, в... ну, в сознании своей деградации.

Лорд Генри пожал плечами. “Мой дорогой друг, средневековое искусство очаровательно, но средневековые эмоции устарели. Конечно, их можно использовать в художественной литературе. Но тогда в художественной литературе можно использовать только то, что фактически перестало использоваться. Поверьте мне, ни один цивилизованный человек никогда не сожалеет об удовольствии, и ни один нецивилизованный человек никогда не знает, что такое удовольствие”.

“Я знаю, что такое удовольствие”, - воскликнул Дориан Грей. “Это обожать кого-то”.

“Это, конечно, лучше, чем быть обожаемым”, - ответил он, играя с какими-то фруктами. “Быть обожаемым - неприятно. Женщины относятся к нам так же, как Человечество относится к своим богам. Они поклоняются нам и всегда просят нас что-нибудь для них сделать ”.

“ Мне следовало бы сказать, что все, о чем они просят, они сначала дают нам, ” серьезно пробормотал юноша. “ Они создают Любовь в нашей природе. Они имеют право потребовать его обратно”.

- Совершенно верно, Дориан! - воскликнул Холлуорд.

- Ничто не бывает вполне правдивым, - сказал лорд Генри.

“ Вот что, ” перебил Дориан. - Ты должен признать, Гарри, что женщины дарят мужчинам самое ценное в своей жизни.

“ Возможно, ” вздохнул он, “ но они неизменно хотят получить его обратно с такой маленькой разницей. Вот в чем проблема. Женщины, как однажды выразился какой-то остроумный француз, вдохновляют нас на создание шедевров и всегда мешают нам их осуществить”.

“ Гарри, ты ужасен! Не знаю, почему ты мне так нравишься.

“Я всегда буду тебе нравиться, Дориан”, - ответил он. “Не хотите ли кофе, ребята?—Официант, принесите кофе, марочноешампанское и несколько сигарет. Нет, не обращайте внимания на сигареты, у меня есть. Бэзил, я не могу позволить тебе курить сигары. У тебя должна быть сигарета. Сигарета - идеальный вид совершенного удовольствия. Она изысканна и оставляет человека неудовлетворенным. Чего еще можно желать? Да, Дориан, ты всегда будешь любить меня. Я олицетворяю для тебя все грехи, на которые у тебя никогда не хватало смелости совершить.

“ Что за чушь ты несешь, Гарри! ” воскликнул парень, зажигая от огнедышащего серебряного дракона, которого официант поставил на стол. “Давайте спустимся в театр. Когда Сибилла выйдет на сцену, у вас появится новый идеал жизни. Она будет представлять для вас нечто такое, чего вы никогда не знали”.

“Я познал все, - сказал лорд Генри с усталым выражением в глазах, “ но я всегда готов к новым эмоциям. Боюсь, однако, что для меня, во всяком случае, такого понятия не существует. Тем не менее, ваша замечательная девушка может взволновать меня. Я люблю играть. Это намного реальнее, чем жизнь. Пойдем. Дориан, ты поедешь со мной. Мне очень жаль, Бэзил, но в экипаже есть место только для двоих. Вы должны следовать за нами в экипаже.

Они встали и надели пальто, потягивая кофе стоя. Художник был молчалив и озабочен. Он был мрачен. Он не мог вынести этого брака, и все же это казалось ему лучше, чем многое другое, что могло бы произойти. Через несколько минут они все спустились вниз. Он поехал один, как и было условлено, и смотрел на мигающие огни маленького экипажа перед собой. Странное чувство потери охватило его. Он чувствовал, что Дориан Грей никогда больше не будет для него тем, кем он был в прошлом. Жизнь встала между ними... В его глазах потемнело, и переполненные людьми пылающие улицы расплылись перед его глазами. Когда такси остановилось у театра, ему показалось, что он постарел на много лет.


OceanofPDF.com


Глава VII

Fпо той или иной причине в тот вечер дом был переполнен, и толстый еврей-управляющий, встретивший их в дверях, сиял от уха до уха маслянистой, дрожащей улыбкой. Он проводил их в ложу с напыщенной покорностью, размахивая толстыми, украшенными драгоценностями руками и разговаривая во весь голос. Дориан Грей возненавидел его еще больше, чем когда-либо. Он чувствовал себя так, словно пришел искать Миранду, а его встретил Калибан. С другой стороны, лорд Генри ему скорее нравился. По крайней мере, он заявил, что знает, и настоял на том, чтобы пожать ему руку и заверить, что гордится знакомством с человеком, который открыл в себе настоящего гения и разорился из-за поэта. Холлуорд развлекался, наблюдая за лицами в партере. Жара была ужасно невыносимой, и огромный солнечный луч пылал, как чудовищный георгин с огненно-желтыми лепестками. Молодые люди на галерке сняли пальто и жилеты и повесили их за борт. Они разговаривали друг с другом через весь театр и делились апельсинами с безвкусно одетыми девушками, которые сидели рядом с ними. В партере смеялись несколько женщин. Их голоса были ужасно пронзительными и нестройными. Из бара донесся звук хлопающих пробок.

- В каком месте можно обрести свою божественность! - воскликнул лорд Генри.

“Да!” - ответил Дориан Грей. “Именно здесь я нашел ее, и она божественнее всего на свете. Когда она начнет действовать, ты забудешь обо всем. Эти обычные, грубые люди с их грубыми лицами и брутальными жестами становятся совсем другими, когда она на сцене. Они молча сидят и наблюдают за ней. Они плачут и смеются, как она того хочет. Она делает их отзывчивыми, как скрипка. Она одухотворяет их, и человек чувствует, что они из той же плоти и крови, что и он сам”.

“Из той же плоти и крови, что и ты сам! О, надеюсь, что нет! - воскликнул лорд Генри, разглядывавший посетителей галереи в театральный бинокль.

“Не обращай на него внимания, Дориан”, - сказал художник. “Я понимаю, что ты имеешь в виду, и я верю в эту девушку. Любой, кого вы любите, должен быть прекрасен, и любая девушка, производящая описанный вами эффект, должна быть прекрасной и благородной. Одухотворять свой возраст - это то, что стоит делать. Если эта девушка может подарить душу тем, кто жил без души, если она может пробудить чувство красоты в людях, чья жизнь была грязной и уродливой, если она может лишить их эгоизма и пролить слезы по чужим горестям, она достойна всего вашего обожания, достойна обожания всего мира. Этот брак совершенно правильный. Сначала я так не думал, но теперь признаю это. Боги создали Сибиллу Вэйн для тебя. Без нее ты был бы неполным.

“Спасибо, Бэзил”, - ответил Дориан Грей, пожимая ему руку. “Я знал, что ты поймешь меня. Гарри такой циничный, он пугает меня. Но вот и оркестр. Это довольно ужасно, но длится всего около пяти минут. Затем поднимается занавес, и вы увидите девушку, которой я собираюсь отдать всю свою жизнь, которой я отдал все, что есть хорошего во мне”.

Четверть часа спустя, под необычайный шквал аплодисментов, на сцену вышла Сибилла Вейн. Да, на нее, безусловно, приятно было смотреть — одно из прекраснейших созданий, подумал лорд Генри, которое он когда-либо видел. В ее застенчивой грации и испуганных глазах было что-то от лани. Слабый румянец, похожий на тень розы в серебряном зеркале, появился на ее щеках, когда она взглянула на переполненный энтузиазмом зал. Она отступила на несколько шагов, и ее губы, казалось, задрожали. Бэзил Холлуорд вскочил на ноги и начал аплодировать. Неподвижно, словно во сне, сидел Дориан Грей и пристально смотрел на нее. Лорд Генри посмотрел сквозь очки, бормоча: “Очаровательно! Очаровательно!”

Местом действия был холл дома Капулетти, и Ромео в одежде пилигрима вошел туда вместе с Меркуцио и другими своими друзьями. Оркестр, каким бы он ни был, заиграл несколько тактов, и начались танцы.

Сквозь толпу неуклюжих, бедно одетых актеров Сибил Вэйн двигалась как существо из более прекрасного мира. Пока она танцевала, ее тело покачивалось, как растение в воде. Изгибы ее шеи напоминали изгибы белой лилии. Ее руки, казалось, были сделаны из прохладной слоновой кости.

И все же она была странно вялой. Она не выказала ни малейшего признака радости, когда ее взгляд остановился на Ромео. Несколько слов, которые она должна была произнести...

“Добрый паломник, ты слишком часто причиняешь вред своей руке,

Какая манерная преданность проявляется в этом;

Ибо у святых есть руки, которых касаются руки паломников,

И ладонь к ладони — поцелуй святых палмеров...

приведенный ниже краткий диалог был произнесен в совершенно искусственной манере. Голос был изысканным, но с точки зрения тона он был абсолютно фальшивым. Это было неправильно по цвету. Это отняло у стиха всю жизнь. Это делало страсть нереальной.

Дориан Грей побледнел, наблюдая за ней. Он был озадачен и встревожен. Ни один из его друзей не осмелился ничего сказать ему. Она казалась им абсолютно некомпетентной. Они были ужасно разочарованы.

И все же они чувствовали, что истинное испытание для любой Джульетты - сцена на балконе во втором акте. Они ждали этого. Если она потерпит неудачу там, в ней ничего не останется.

Она выглядела очаровательно, когда вышла в лунном свете. Этого нельзя было отрицать. Но зрелищность ее игры была невыносимой и становилась все хуже по мере того, как она продолжала. Ее жесты стали абсурдно искусственными. Она слишком подчеркивала все, что хотела сказать. Прекрасный отрывок—

“Ты знаешь, что маска ночи на моем лице,

Иначе девичий румянец окрасил бы мои щеки

Ибо то, что ты слышал от меня сегодня ночью...

декламировалась с болезненной точностью школьницы, которую учил декламировать какой-нибудь второсортный профессор ораторского искусства. Когда она перегнулась через балкон и дошла до этих замечательных строк...

“Хотя я радуюсь тебе,

Сегодня я не испытываю радости от этого контракта:

Это слишком опрометчиво, слишком необдуманно, слишком внезапно;

Слишком подобен молнии, которая перестает быть

Прежде чем можно будет сказать: "Становится легче’. Милая, спокойной ночи!

Этот бутон любви созревающим дыханием лета

Может оказаться прекрасным цветком, когда мы встретимся в следующий раз...

Она произнесла эти слова так, словно они не имели для нее никакого значения. Это была не нервозность. На самом деле, она была далека от нервозности, она была абсолютно сдержанна. Это было просто плохое искусство. Она была полной неудачницей.

Даже обычная, необразованная публика в партере и на галерке потеряла интерес к пьесе. Они забеспокоились и начали громко разговаривать и свистеть. Еврей-менеджер, стоявший в конце бельэтажа, топал ногами и яростно ругался. Единственным человеком, который остался невозмутимым, была сама девушка.

Когда второй акт закончился, раздался шквал свиста, и лорд Генри встал со стула и надел пальто. “ Она очень красива, Дориан, - сказал он, - но она не умеет играть. Пойдем.

“Я собираюсь досмотреть пьесу до конца”, - ответил парень твердым, горьким голосом. “Мне ужасно жаль, что я заставил тебя впустую потратить вечер, Гарри. Я приношу извинения вам обоим”.

- Мой дорогой Дориан, я думаю, мисс Вэйн заболела, - перебил Холлуорд. - Мы придем как-нибудь в другой раз.

“Я бы хотел, чтобы она заболела”, - возразил он. “Но она кажется мне просто черствой и холодной. Она полностью изменилась. Вчера вечером она была великой артисткой. Сегодня вечером она просто заурядная, посредственная актриса”.

“ Не говори так о тех, кого любишь, Дориан. Любовь - вещь более замечательная, чем искусство.

- И то, и другое - просто формы имитации, ” заметил лорд Генри. “ Но все же пойдем. Дориан, ты не должен здесь больше оставаться. Для нравственности вредно видеть плохую игру. Кроме того, я не думаю, что вы захотите, чтобы ваша жена играла. Так какая разница, если она играет Джульетту, как деревянную куклу? Она очень мила, и если она знает о жизни так же мало, как об актерском мастерстве, то это будет восхитительный опыт. Есть только два типа людей, которые действительно очаровательны — люди, которые знают абсолютно все, и люди, которые не знают абсолютно ничего. Боже мой, мой дорогой мальчик, не смотри так трагично! Секрет оставаться молодым в том, чтобы никогда не испытывать неподобающих эмоций. Приходите в клуб со мной и Бэзилом. Мы выкурим сигареты и выпьем за красоту Сибил Вэйн. Она прекрасна. Чего еще ты можешь желать?”

“ Уходи, Гарри, ” крикнул мальчик. “ Я хочу побыть один. Бэзил, ты должен уйти. Ах! разве ты не видишь, что мое сердце разрывается? Горячие слезы навернулись ему на глаза. Губы его задрожали, и, бросившись в дальний конец ложи, он прислонился к стене, закрыв лицо руками.

- Пойдем, Бэзил, - сказал лорд Генри со странной нежностью в голосе, и молодые люди вышли вместе.

Через несколько мгновений зажглись огни рампы, и поднялся занавес третьего акта. Дориан Грей вернулся на свое место. Он выглядел бледным, гордым и безразличным. Спектакль затянулся и казался бесконечным. Половина зрителей вышла, топая тяжелыми ботинками и смеясь. Все закончилось фиаско. Последний акт разыгрывался при почти пустых трибунах. Занавес опустился под смешки и несколько стонов.

Как только все закончилось, Дориан Грей бросился за кулисы в гримерную. Девушка стояла там одна, с выражением триумфа на лице. Ее глаза горели изысканным огнем. От нее исходило сияние. Ее приоткрытые губы улыбались какой-то своей тайне.

Когда он вошел, она посмотрела на него, и выражение бесконечной радости озарило ее. - Как плохо я вела себя сегодня вечером, Дориан! - воскликнула она.

“ Ужасно! ” ответил он, изумленно глядя на нее. - Ужасно! Это было ужасно. Ты больна? Ты понятия не имеешь, что это было. Ты понятия не имеешь, что я выстрадал”.

Девушка улыбнулась. “ Дориан, - ответила она, произнося его имя с протяжной мелодичностью в голосе, как будто оно было слаще меда для красных лепестков ее рта, — Дориан, ты должен был понять. Но теперь ты понимаешь, не так ли?

- Понять что? - сердито спросил он.

“Почему я был таким плохим сегодня вечером. Почему я всегда буду плохим. Почему я никогда больше не буду вести себя хорошо”.

Он пожал плечами. “ Я полагаю, ты болен. Когда ты болен, тебе не следует притворяться. Ты выставляешь себя на посмешище. Моим друзьям было скучно. Мне было скучно”.

Она, казалось, не слушала его. Она преобразилась от радости. Ею овладел экстаз счастья.

“Дориан, Дориан, “ воскликнула она, - до того, как я узнала тебя, актерство было единственной реальностью моей жизни. Я жила только в театре. Я думала, что все это правда. В одну ночь я была Розалиндой, а в другую - Порцией. Радость Беатриче была моей радостью, и печали Корделии тоже были моими. Я верил во все. Обычные люди, которые играли со мной, казались мне богоподобными. Нарисованные сцены были моим миром. Я не знал ничего, кроме теней, и считал их реальными. Ты пришел — о, моя прекрасная любовь!— и ты освободил мою душу из тюрьмы. Ты научил меня, что такое реальность на самом деле. Сегодня вечером, впервые в своей жизни, я увидел всю пустоту, притворство, глупость пустого представления, в котором я всегда играл. Сегодня ночью я впервые осознал, что "Ромео" был отвратительным, старым и раскрашенным, что лунный свет в саду был фальшивым, что пейзаж был вульгарным, и что слова, которые я должен был произнести, были ненастоящими, не были моими словами, не были тем, что я хотел сказать. Ты принес мне нечто высшее, нечто, отражением чего является все искусство. Ты заставил меня понять, что такое любовь на самом деле. Любовь моя! любовь моя! Прекрасный принц! Принц жизни! Я устал от теней. Ты для меня больше, чем когда-либо может быть любое искусство. Какое отношение я имею к куклам в спектакле? Когда я вышел на сцену сегодня вечером, я не мог понять, как получилось, что все ушло от меня. Я думал, что буду замечательным. Я обнаружил, что ничего не могу поделать. Внезапно до моей души дошло, что все это значит. Осознание было восхитительным для меня. Я услышала, как они зашипели, и улыбнулась. Что они могли знать о такой любви, как наша? Забери меня отсюда, Дориан, забери меня с собой, где мы сможем побыть совсем одни. Я ненавижу сцену. Я могу имитировать страсть, которой не испытываю, но я не могу имитировать ту, которая сжигает меня, как огонь. О, Дориан, Дориан, теперь ты понимаешь, что это значит? Даже если бы я мог это сделать, для меня было бы профанацией разыгрывать влюбленность. Ты заставил меня увидеть это”.

Он бросился на диван и отвернулся. - Ты убила мою любовь, - пробормотал он.

Она удивленно посмотрела на него и рассмеялась. Он ничего не ответил. Она подошла к нему и маленькими пальчиками погладила его по волосам. Она опустилась на колени и прижала его руки к своим губам. Он отнял их, и дрожь пробежала по его телу.

Затем он вскочил и направился к двери. “ Да, ” воскликнул он, “ ты убила мою любовь. Раньше ты будоражила мое воображение. Теперь ты даже не возбуждаешь моего любопытства. Ты просто не производишь никакого эффекта. Я любил тебя, потому что ты был великолепен, потому что у тебя был гений и интеллект, потому что ты воплотил мечты великих поэтов и придал форму и содержание теням искусства. Ты отбросил все это. Ты поверхностный и глупый. Боже мой! каким безумным я был, любя тебя! Каким дураком я был! Теперь ты для меня никто. Я никогда больше тебя не увижу. Я никогда не буду думать о тебе. Я никогда не упомяну твоего имени. Ты не знаешь, кем ты был для меня когда-то. Почему, когда-то… О, мне невыносимо думать об этом! Лучше бы я никогда тебя не видел! Ты испортил романтику моей жизни. Как мало ты можешь знать о любви, если говоришь, что это портит твое искусство! Без твоего искусства ты ничто. Я бы сделал тебя знаменитой, великолепной, умопомрачительной. Мир бы боготворил тебя, и ты носила бы мое имя. Кто ты сейчас? Третьесортная актриса с хорошеньким личиком.

Девушка побледнела и задрожала. Она стиснула руки, и голос, казалось, застрял у нее в горле. “ Ты это несерьезно, Дориан? ” пробормотала она. - Ты притворяешься.

“ Игра! Я оставляю это тебе. У тебя это так хорошо получается, - с горечью ответил он.

Она поднялась с колен и с жалобным выражением боли на лице подошла к нему через комнату. Она положила руку ему на плечо и посмотрела в глаза. Он оттолкнул ее. - Не прикасайся ко мне! - закричал он.

У нее вырвался тихий стон, она бросилась к его ногам и осталась лежать там, как растоптанный цветок. “Дориан, Дориан, не оставляй меня!” - прошептала она. “Мне так жаль, что я вела себя нехорошо. Я все время думала о тебе. Но я попытаюсь, действительно, я попытаюсь. Это пришло ко мне так внезапно, моя любовь к тебе. Думаю, я бы никогда этого не узнала, если бы ты не поцеловал меня - если бы мы не поцеловали друг друга. Поцелуй меня еще раз, любовь моя. Не уходи от меня. Я бы этого не вынесла. О! не уходи от меня. Мой брат… Нет, не обращай внимания. Он не это имел в виду. Он пошутил.… Но ты, о! неужели ты не можешь простить меня за сегодняшнюю ночь? Я буду так усердно работать и постараюсь исправиться. Не будь жесток ко мне, потому что я люблю тебя больше всего на свете. В конце концов, я всего лишь однажды не доставила тебе удовольствия. Но ты совершенно прав, Дориан. Мне следовало проявить в себе больше артистизма. Это было глупо с моей стороны; и все же я ничего не мог с собой поделать. О, не оставляй меня, не оставляй”. Приступ страстных рыданий душил ее. Она скорчилась на полу, как раненое существо, а Дориан Грей своими прекрасными глазами смотрел на нее сверху вниз, и его точеные губы скривились в изысканном презрении. В эмоциях людей, которых перестали любить, всегда есть что-то нелепое. Сибилла Вэйн казалась ему абсурдно мелодраматичной. Ее слезы и всхлипывания раздражали его.

“ Я ухожу, ” сказал он наконец своим спокойным чистым голосом. “ Не хочу показаться недобрым, но я не могу больше тебя видеть. Ты разочаровал меня”.

Она тихо плакала и ничего не отвечала, но подкралась ближе. Ее маленькие ручки слепо тянулись к нему и, казалось, искали его. Он повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Через несколько мгновений он был уже за пределами театра.

Куда он пошел, он едва ли помнил. Он помнил, как бродил по тускло освещенным улицам, мимо мрачных арок, затененных черным, и зловещего вида домов. Женщины с хриплыми голосами и резким смехом звали его вслед. Пьяницы шатались, ругаясь и болтая сами с собой, как чудовищные обезьяны. Он видел нелепых детей, сгрудившихся на порогах, и слышал крики и ругательства, доносившиеся из мрачных дворов.

Когда только забрезжил рассвет, он обнаружил, что находится недалеко от Ковент-Гарден. Темнота рассеялась, и небо, подсвеченное слабыми огоньками, превратилось в идеальную жемчужину. Огромные повозки, наполненные покачивающимися лилиями, медленно катились по отполированной пустой улице. Воздух был насыщен ароматом цветов, и их красота, казалось, приносила ему успокоительное от боли. Он последовал за ними на рынок и наблюдал, как мужчины разгружают свои повозки. Возчик в белом халате предложил ему несколько вишен. Он поблагодарил его и удивился, почему тот отказался принять за них деньги, и начал вяло есть их. Их сорвали в полночь, и лунный холод проник в них. Длинная вереница мальчишек, несущих ящики с полосатыми тюльпанами, желтыми и красными розами, дефилировала перед ним, пробираясь сквозь огромные, нефритово-зеленые груды овощей. Под портиком с его серыми, выбеленными солнцем колоннами слонялась стайка растрепанных девушек с непокрытыми головами, ожидая окончания аукциона. Другие столпились у вращающихся дверей кофейни на площади. Тяжелые ломовые лошади поскальзывались и топали по грубым камням, позвякивая колокольчиками и сбруей. Несколько погонщиков спали на груде мешков. Голуби с радужными шеями и розовыми лапками носились вокруг, собирая семена.

Через некоторое время он остановил экипаж и поехал домой. Несколько мгновений он постоял на пороге, оглядывая безмолвную площадь с ее пустыми окнами с плотно закрытыми ставнями и застывшими жалюзи. Небо теперь было чисто-опаловым, и крыши домов блестели на его фоне, как серебро. Из какой-то трубы напротив поднималась тонкая струйка дыма. Она вилась фиолетовой лентой в перламутровом воздухе.

В огромном позолоченном венецианском фонаре, оставшемся от баржи какого-то дожа, который свисал с потолка большого, обшитого дубовыми панелями вестибюля, все еще горел свет от трех мерцающих струй: они казались тонкими голубыми лепестками пламени, окаймленными белым огнем. Он выключил их и, бросив шляпу и плащ на стол, прошел через библиотеку к двери своей спальни, большой восьмиугольной комнаты на первом этаже, которую, руководствуясь своим новорожденным чувством роскоши, он только что украсил для себя и повесил несколько любопытных гобеленов эпохи Возрождения, обнаруженных на заброшенном чердаке в Селби-Ройял. Когда он уже взялся за ручку двери, его взгляд упал на портрет, написанный Бэзилом Холлуордом. Он отшатнулся, словно от неожиданности. Затем с несколько озадаченным видом прошел в свою комнату. Вынув петлицу из пиджака, он, казалось, заколебался. Наконец он вернулся, подошел к картине и стал рассматривать ее. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь кремовые шелковые шторы, ему показалось, что лицо немного изменилось. Выражение выглядело по-другому. Можно было бы сказать, что в его устах чувствовался оттенок жестокости. Это было, конечно, странно.

Он повернулся и, подойдя к окну, поднял штору. Яркий рассвет залил комнату и загнал фантастические тени в сумрачные углы, где они лежали, содрогаясь. Но странное выражение, которое он заметил на лице портретиста, казалось, сохранилось там и даже усилилось. Дрожащий, жгучий солнечный свет вырисовывал жестокие складки вокруг рта так ясно, как если бы он смотрел в зеркало после того, как совершил какой-то ужасный поступок.

Он поморщился и, взяв со стола овальный бокал в обрамлении амуров из слоновой кости, один из многочисленных подарков лорда Генри, торопливо заглянул в его полированную глубину. Ни одна морщинка не искривила его красные губы. Что это значило?

Он протер глаза, подошел поближе к картине и еще раз внимательно ее осмотрел. Когда он смотрел на саму картину, не было никаких признаков каких-либо изменений, и все же не было никаких сомнений в том, что изменилось все выражение лица. Это была не просто его собственная фантазия. Это было до ужаса очевидно.

Он бросился в кресло и задумался. Внезапно в его памяти вспыхнуло то, что он сказал в студии Бэзила Холлуорда в тот день, когда картина была закончена. Да, он прекрасно это помнил. Он высказал безумное желание, чтобы он сам остался молодым, а портрет состарился; чтобы его собственная красота не была запятнана, а лицо на холсте несло бремя его страстей и грехов; чтобы нарисованный образ был изборожден морщинами страдания и раздумий, и чтобы он сохранил весь нежный цвет и прелесть своего тогда еще только сознаваемого детства. Неужели его желание не исполнилось? Такие вещи были невозможны. Казалось чудовищным даже думать о них. И все же перед ним стояла картина с оттенком жестокости во рту.

Жестокость! Был ли он жесток? Во всем виновата девушка, а не он. Он мечтал о ней как о великой художнице, подарил ей свою любовь, потому что считал ее великой. Затем она разочаровала его. Она была поверхностной и недостойной. И все же чувство бесконечного сожаления охватило его, когда он подумал о ней, лежащей у его ног и рыдающей, как маленький ребенок. Он вспомнил, с каким бессердечием наблюдал за ней. Почему он был создан таким? Почему ему была дана такая душа? Но он тоже страдал. За те три ужасных часа, что длился спектакль, он прожил столетия боли, эру за эрой пыток. Его жизнь стоила ее. Она испортила его на мгновение, если он ранил ее на целую вечность. Кроме того, женщины лучше приспособлены переносить горе, чем мужчины. Они жили своими эмоциями. Они думали только о своих эмоциях. Когда они заводили любовниц, это было просто для того, чтобы иметь кого-то, с кем они могли устраивать сцены. Лорд Генри сказал ему об этом, а лорд Генри знал, что такое женщины. Зачем ему беспокоиться о Сибилле Вэйн? Теперь она ничего для него не значила.

Но картина? Что он мог сказать об этом? Она хранила тайну его жизни и рассказывала его историю. Она научила его любить собственную красоту. Научит ли это его ненавидеть собственную душу? Посмотрит ли он когда-нибудь на нее снова?

Нет; это была просто иллюзия, вызванная смятением чувств. Ужасная ночь, которую он провел, оставила после себя призраки. Внезапно в его мозгу вспыхнуло то крошечное алое пятнышко, которое сводит людей с ума. Картина не изменилась. Глупо было так думать.

И все же оно наблюдало за ним, с красивым изуродованным лицом и жестокой улыбкой. Его светлые волосы блестели в лучах раннего солнца. Его голубые глаза встретились с его собственными. Чувство бесконечной жалости, не к себе, а к нарисованному изображению самого себя, охватило его. Оно уже изменилось и изменится еще больше. Его золото поблекнет и станет серым. Его красные и белые розы увянут. За каждый грех, который он совершит, пятно расплывется и испортит его красоту. Но он не согрешит. Изображение, измененное или неизменное, было бы для него видимым символом совести. Он устоял бы перед искушением. Он больше не увидит лорда Генри — во всяком случае, не станет слушать те изощренные ядовитые теории, которые в саду Бэзила Холлуорда впервые пробудили в нем страсть к невозможным вещам. Он вернется к Сибил Вэйн, загладит свою вину, женится на ней, попытается снова полюбить ее. Да, это был его долг. Должно быть, она страдала больше, чем он. Бедное дитя! Он был эгоистичен и жесток по отношению к ней. Очарование, которое она испытывала к нему, вернется. Они будут счастливы вместе. Его жизнь с ней была бы прекрасной и чистой.

Он встал со стула и нарисовал большой экран прямо перед портретом, вздрогнув, когда взглянул на него. “Какой ужас!” - пробормотал он себе под нос, подошел к окну и открыл его. Ступив на траву, он глубоко вздохнул. Свежий утренний воздух, казалось, прогнал все его мрачные страсти. Он думал только о Сибилле. Слабый отголосок его любви вернулся к нему. Он повторял ее имя снова и снова. Птицы, которые пели в залитом росой саду, казалось, рассказывали цветам о ней.


OceanofPDF.com


Глава VIII

Былоуже далеко за полдень, когда он проснулся. Его камердинер несколько раз прокрадывался на цыпочках в комнату, чтобы посмотреть, не шевелится ли он, и недоумевал, что заставляет его молодого хозяина спать так поздно. Наконец прозвенел звонок, и Виктор тихо вошел с чашкой чая и стопкой писем на маленьком подносе из старинного севрского фарфора и отдернул оливково-атласные шторы на мерцающей голубой подкладке, которые висели перед тремя высокими окнами.

- Месье хорошо выспался сегодня утром, - сказал он, улыбаясь.

- Который час, Виктор? - сонно спросил Дориан Грей.

- Через час с четвертью, месье.

Как же было поздно! Он сел и, прихлебывая чай, перелистал свои письма. Одно из них было от лорда Генри, его принесли утром. Он поколебался мгновение, а затем отложил его в сторону. Остальные он открыл вяло. Они содержали обычную коллекцию открыток, приглашений на ужин, билетов на частные просмотры, программ благотворительных концертов и тому подобного, которыми осыпают модных молодых людей каждое утро в течение сезона. Там был довольно солидный счет за чеканный серебряный туалетный набор в стиле Луи Квинз, который у него еще не хватило смелости отправить своим опекунам, которые были чрезвычайно старомодными людьми и не понимали, что мы живем в эпоху, когда ненужные вещи - единственное, что нам нужно; и было несколько очень вежливых писем от ростовщиков с Джермин-стрит, предлагавших ссудить любую сумму в любой момент и под самые разумные проценты.

Примерно через десять минут он встал и, накинув замысловатый халат из кашемировой шерсти, расшитой шелком, прошел в отделанную ониксом ванную комнату. Прохладная вода освежила его после долгого сна. Казалось, он забыл все, через что ему пришлось пройти. Раз или два его посещало смутное ощущение того, что он принял участие в какой-то странной трагедии, но в этом была нереальность сна.

Одевшись, он прошел в библиотеку и сел за легкий французский завтрак, который был накрыт для него на маленьком круглом столике у открытого окна. Это был восхитительный день. Теплый воздух, казалось, был напоен пряностями. Прилетела пчела и с жужжанием закружилась над чашей с синим драконом, наполненной серно-желтыми розами, которая стояла перед ним. Он чувствовал себя совершенно счастливым.

Внезапно его взгляд упал на экран, который он поместил перед портретом, и он вздрогнул.

“ Слишком холодно для месье? ” спросил камердинер, ставя на стол омлет. - Я закрыл окно?

Дориан покачал головой. - Мне не холодно, - пробормотал он.

Было ли все это правдой? Действительно ли портрет изменился? Или это было просто его собственное воображение, заставившее его увидеть выражение зла там, где раньше было выражение радости? Неужели раскрашенный холст не может измениться? Это было абсурдно. Когда-нибудь это послужит сказкой, которую можно будет рассказать Бэзилу. Это заставило бы его улыбнуться.

И все же насколько живыми были его воспоминания обо всем этом! Сначала в тусклых сумерках, а затем на ярком рассвете он заметил оттенок жестокости вокруг перекошенных губ. Он почти боялся, что его камердинер выйдет из комнаты. Он знал, что, когда останется один, ему придется рассмотреть портрет. Он боялся определенности. Когда принесли кофе и сигареты и мужчина повернулся, чтобы уйти, он почувствовал дикое желание попросить его остаться. Когда дверь за ним закрывалась, он позвал его обратно. Мужчина стоял, ожидая его распоряжений. Дориан мгновение смотрел на него. “ Я ни для кого не дома, Виктор, ” сказал он со вздохом. Мужчина поклонился и удалился.

Затем он встал из-за стола, закурил сигарету и плюхнулся на роскошную мягкую кушетку, стоявшую лицом к экрану. Ширма была старинной, из позолоченной испанской кожи, с тиснением и довольно витиеватым рисунком в стиле Людовика XVIII. Он с любопытством осмотрел его, задаваясь вопросом, скрывал ли он когда-нибудь прежде тайну человеческой жизни.

Должен ли он, в конце концов, убрать это в сторону? Почему бы не оставить это там? Какой смысл знать? Если это правда, то это ужасно. Если это неправда, зачем беспокоиться об этом? Но что, если по какой-то судьбе или более смертоносной случайности другие глаза, кроме его, заглянули за спину и увидели ужасную перемену? Что ему делать, если Бэзил Холлуорд придет и попросит взглянуть на его собственную картину? Бэзил обязательно это сделает. Нет; вещь должна быть исследована, и немедленно. Все было бы лучше, чем это ужасное состояние сомнений.

Он встал и запер обе двери. По крайней мере, он будет один, когда увидит маску своего позора. Затем он отодвинул ширму и увидел себя лицом к лицу. Это была совершенная правда. Портрет изменился.

Как он часто вспоминал впоследствии, и всегда с немалым удивлением, поначалу он поймал себя на том, что смотрит на портрет с чувством почти научного интереса. То, что такая перемена произошла, казалось ему невероятным. И все же это был факт. Было ли какое-то тонкое сродство между химическими атомами, которые придавали форму и цвет холсту, и душой, которая была внутри него? Могло ли быть так, что они осознали то, о чем думала эта душа? — что то, о чем она мечтала, они воплотили в реальность? Или была какая-то другая, более ужасная причина? Он вздрогнул, ему стало страшно, и, вернувшись к кушетке, он лег там, глядя на картину с тошнотворным ужасом.

Однако он чувствовал, что это помогло ему. Это заставило его осознать, насколько несправедливым, насколько жестоким он был по отношению к Сибил Вэйн. Было еще не поздно загладить свою вину. Она все еще могла быть его женой. Его нереальная и эгоистичная любовь поддалась бы какому-то высшему влиянию, трансформировалась бы в какую-то более благородную страсть, и портрет, написанный Бэзилом Холлуордом, стал бы для него проводником по жизни, стал бы для него тем, чем является святость для одних, совесть для других и страх Божий для всех нас. Существовали опиаты от угрызений совести, наркотики, которые могли усыпить моральное чувство. Но здесь был видимый символ деградации греха. Это был вездесущий признак того разорения, которое люди навлекли на свои души.

Пробило три часа, потом четыре, и полчаса пробили свой двойной бой, но Дориан Грей не пошевелился. Он пытался собрать алые нити жизни и сплести их в узор; найти свой путь в сангвиническом лабиринте страсти, по которому он блуждал. Он не знал, что делать и что думать. Наконец, он подошел к столу и написал страстное письмо девушке, которую любил, умоляя ее о прощении и обвиняя себя в безумии. Он покрывал страницу за страницей дикими словами скорби и еще более дикими словами боли. Самобичевание - роскошь. Когда мы виним себя, мы чувствуем, что никто другой не имеет права обвинять нас. Именно исповедь, а не священник, дает нам отпущение грехов. Когда Дориан закончил письмо, он почувствовал, что прощен.

Внезапно раздался стук в дверь, и он услышал снаружи голос лорда Генри. “Мой дорогой мальчик, мне нужно тебя увидеть. Немедленно впусти меня. Я не могу вынести, когда ты вот так запираешься.

Сначала он ничего не ответил, оставаясь совершенно неподвижным. Стук продолжался и становился все громче. Да, было лучше впустить лорда Генри и объяснить ему, какую новую жизнь он собирается вести, поссориться с ним, если возникнет необходимость в ссоре, расстаться, если расставание неизбежно. Он вскочил, поспешно закрыл картину экраном и отпер дверь.

“ Я так сожалею обо всем этом, Дориан, ” сказал лорд Генри, входя. “Но ты не должен слишком много думать об этом”.

- Ты имеешь в виду Сибиллу Вэйн? - спросил парень.

“ Да, конечно, ” ответил лорд Генри, опускаясь в кресло и медленно стаскивая желтые перчатки. “Это ужасно, с одной точки зрения, но это была не твоя вина. Скажи мне, ты заходил к ней после окончания спектакля?”

-Да.

“ Я был уверен, что да. Ты устроил ей сцену?

“ Я был жесток, Гарри, совершенно жесток. Но теперь все в порядке. Я не сожалею ни о чем из того, что произошло. Это научило меня лучше узнавать себя”.

“ Ах, Дориан, я так рада, что ты так это воспринимаешь! Я боялся, что застану тебя терзаемой угрызениями совести и рвущей на себе свои красивые вьющиеся волосы.

“Я прошел через все это”, - сказал Дориан, качая головой и улыбаясь. “Теперь я совершенно счастлив. Начнем с того, что я знаю, что такое совесть. Это не то, что ты мне говорил. Это самое божественное, что есть в нас. Не насмехайся над этим, Гарри, больше - по крайней мере, не передо мной. Я хочу быть хорошим. Мне невыносима мысль о том, что моя душа отвратительна.

“Очаровательная художественная основа этики, Дориан! Я поздравляю тебя с этим. Но с чего ты собираешься начать?”

“Женившись на Сибилле Вэйн”.

“ Женюсь на Сибилле Вэйн! ” воскликнул лорд Генри, вставая и глядя на него в растерянном изумлении. — Но, мой дорогой Дориан...

“Да, Гарри, я знаю, что ты собираешься сказать. Что-то ужасное о браке. Не говори этого. Никогда больше не говори мне ничего подобного. Два дня назад я попросил Сибил выйти за меня замуж. Я не собираюсь нарушать данное ей слово. Она будет моей женой!”

“Твоя жена! Дориан!… Разве ты не получил мое письмо? Я написал вам сегодня утром и отправил записку своим человеком.

“Твое письмо? О, да, я помню. Я его еще не читала, Гарри. Я боялась, что в нем может быть что-то, что мне не понравится. Своими эпиграммами ты разбиваешь жизнь на куски”.

- Значит, вы ничего не знаете?

- Что вы имеете в виду?

Лорд Генри пересек комнату и, сев рядом с Дорианом Греем, взял обе его руки в свои и крепко сжал их. “Дориан, — сказал он, — в моем письме - не бойся - я сообщал тебе, что Сибил Вэйн мертва”.

Крик боли сорвался с губ юноши, и он вскочил на ноги, вырывая руки из хватки лорда Генри. “ Мертв! Сибилла мертва! Это неправда! Это ужасная ложь! Как ты смеешь это говорить?”

“ Это чистая правда, Дориан, ” серьезно сказал лорд Генри. “ Об этом пишут во всех утренних газетах. Я написал вам, чтобы попросить вас ни с кем не встречаться до моего приезда. Конечно, придется провести расследование, и вы не должны быть в нем замешаны. Подобные вещи делают мужчину модным в Париже. Но в Лондоне люди так предубеждены. Здесь никогда не следует дебютировать со скандалом. Это следует приберечь, чтобы проявить интерес к своей старости. Полагаю, в театре не знают вашего имени? Если и не знают, то все в порядке. Кто-нибудь видел, как вы заходили в ее комнату? Это важный момент”.

Дориан несколько мгновений не отвечал. Он был ошеломлен ужасом. Наконец он пробормотал сдавленным голосом: “Гарри, ты сказал "дознание"? Что ты имел в виду? Сибилла—? О, Гарри, я этого не вынесу! Но поторопись. Расскажи мне все сразу.

“ Я не сомневаюсь, что это был не несчастный случай, Дориан, хотя это и должно быть преподнесено общественности именно таким образом. Кажется, когда она выходила из театра со своей матерью, около половины первого или около того, она сказала, что забыла что-то наверху. Они подождали ее некоторое время, но она больше не спустилась. В конце концов ее нашли мертвой на полу в гримерке. Она что-то проглотила по ошибке, какую-то ужасную штуку, которую используют в театрах. Я не знаю, что это было, но в нем была либо синильная кислота, либо свинцовые белила. Я бы предположил, что это была синильная кислота, поскольку она, похоже, умерла мгновенно.

- Гарри, Гарри, это ужасно! - воскликнул мальчик.

“Да, это, конечно, очень трагично, но вы не должны впутываться в это. По Стандарту я вижу, что ей было семнадцать. Я бы подумал, что она чуть ли не моложе. Она выглядела таким ребенком и, казалось, так мало знала об актерском мастерстве. Дориан, ты не должен позволять этому действовать тебе на нервы. Ты должен поужинать со мной, а потом мы посмотрим Оперу. Сегодня вечер Патти, и там будут все. Ты можешь прийти в ложу моей сестры. С ней несколько умных женщин”.

“ Итак, я убил Сибиллу Вэйн, — сказал Дориан Грей наполовину самому себе. - Убил ее так же верно, как если бы перерезал ножом ее маленькое горлышко. И все же розы от этого не менее прекрасны. Птицы в моем саду поют так же радостно. И сегодня вечером я должен поужинать с вами, а потом пойти в оперу, а потом, я полагаю, где-нибудь поужинать. Как необычайно драматична жизнь! Если бы я прочитал все это в книге, Гарри, думаю, я бы разрыдался над этим. Почему-то теперь, когда это произошло на самом деле, и для меня это кажется слишком чудесным, чтобы плакать. Вот первое страстное любовное письмо, которое я когда-либо написал в своей жизни. Странно, что мое первое страстное любовное письмо было адресовано мертвой девушке. Интересно, чувствуют ли они, эти белые молчаливые люди, которых мы называем мертвыми? Сибилла! Может ли она чувствовать, или знать, или слушать? О, Гарри, как я любил ее когда-то! Сейчас мне кажется, что это было много лет назад. Она была для меня всем. Потом наступила та ужасная ночь — неужели это было только вчера?— когда она так плохо играла, и мое сердце чуть не разорвалось. Она все мне объяснила. Это было ужасно трогательно. Но меня это ничуть не тронуло. Я считал ее поверхностной. Внезапно произошло нечто, что заставило меня испугаться. Я не могу передать вам, что это было, но это было ужасно. Я сказал, что вернусь к ней. Я чувствовал, что поступил неправильно. И теперь она мертва. Боже мой! Боже мой! Гарри, что мне делать? Ты не знаешь, в какой опасности я нахожусь, и ничто не может меня удержать. Она бы сделала это ради меня. У нее не было права убивать себя. Это было эгоистично с ее стороны.

“ Мой дорогой Дориан, ” ответил лорд Генри, доставая сигарету из портсигара и спичечный коробок с золотым отливом, - единственный способ, которым женщина может изменить мужчину, - это наскучить ему настолько, что он потеряет всякий интерес к жизни. Если бы ты женился на этой девушке, ты был бы несчастен. Конечно, ты бы относился к ней по-доброму. Всегда можно быть добрым к людям, о которых тебе нет дела. Но она бы вскоре обнаружила, что ты был абсолютно равнодушен к ней. И когда женщина узнает это о своем муже, она либо становится ужасно неряшливой, либо носит очень нарядные шляпки, за которые приходится платить мужу какой-нибудь другой женщины. Я ничего не говорю о социальной ошибке, которая была бы унизительной, чего, конечно, я бы не допустил, но я уверяю вас, что в любом случае все это было бы абсолютным провалом”.

“Я полагаю, что так и было бы”, - пробормотал парень, расхаживая взад и вперед по комнате и ужасно бледный. “Но я думал, что это мой долг. Не моя вина, что эта ужасная трагедия помешала мне поступить правильно. Я помню, как вы однажды сказали, что в хороших решениях есть фатальность — они всегда принимаются слишком поздно. Мои, конечно, были такими.

“Хорошие решения - это бесполезные попытки вмешаться в научные законы. Их источником является чистое тщеславие. Их результат абсолютно нулевой. Время от времени они дарят нам те роскошные стерильные эмоции, которые имеют определенное очарование для слабых. Это все, что можно сказать о них. Это просто чеки, которые мужчины выписывают в банке, где у них нет счета ”.

“ Гарри, - воскликнул Дориан Грей, подходя и садясь рядом с ним, - почему я не могу прочувствовать эту трагедию так сильно, как хотел бы? Я не думаю, что я бессердечный. А ты?”

- За последние две недели ты наделал слишком много глупостей, чтобы иметь право называть себя так, Дориан, - ответил лорд Генри со своей милой, меланхоличной улыбкой.

Парень нахмурился. “ Мне не нравится это объяснение, Гарри, ” возразил он, “ но я рад, что ты не считаешь меня бессердечным. Я не из таких. Я знаю, что это не так. И все же я должен признать, что то, что произошло, не влияет на меня так, как должно. Мне кажется, это просто чудесный финал замечательной пьесы. В этом есть вся ужасная красота греческой трагедии, трагедии, в которой я принимал большое участие, но которая меня не ранила”.

“ Это интересный вопрос, ” сказал лорд Генри, находивший изысканное удовольствие в игре на бессознательном эгоизме юноши, — чрезвычайно интересный вопрос. Я полагаю, что истинное объяснение заключается в следующем. Часто случается, что настоящие жизненные трагедии происходят в такой нехудожественной манере, что они причиняют нам боль своим грубым насилием, своей абсолютной бессвязностью, своим абсурдным отсутствием смысла, полным отсутствием стиля. Они воздействуют на нас так же, как вульгарность. Они создают у нас впечатление чистой грубой силы, и мы восстаем против этого. Однако иногда в нашей жизни случается трагедия, в которой есть художественные элементы красоты. Если эти элементы красоты реальны, то все это просто взывает к нашему чувству драматического эффекта. Внезапно мы обнаруживаем, что мы больше не актеры, а зрители пьесы. Или, скорее, мы оба. Мы наблюдаем за собой, и само чудо этого зрелища приводит нас в восторг. Что же в данном случае произошло на самом деле? Кто-то покончил с собой из любви к вам. Жаль, что у меня никогда не было такого опыта. Это влюбило бы меня в любовь на всю оставшуюся жизнь. Люди, которые обожали меня — их было не очень много, но они были — всегда настаивали на том, чтобы жить дальше, еще долго после того, как я перестал заботиться о них, или они перестали заботиться обо мне. Они стали толстыми и нудными, и когда я их встречаю, они сразу пускаются в воспоминания. Эти ужасные воспоминания о женщине! Какая это страшная вещь! И какой полный интеллектуальный застой это выявляет! Человек должен впитывать краски жизни, но никогда не должен запоминать ее детали. Детали всегда вульгарны”.

- Я должен посеять маки в своем саду, - вздохнул Дориан.

- В этом нет необходимости, ” возразил его спутник. “ У жизни всегда в руках маки. Конечно, время от времени что-то задерживается. Однажды я весь сезон носила только фиалки, как форму художественного траура по роману, который не умирал. Однако в конечном итоге он умер. Я забыла, что его убило. Я думаю, это было ее предложение пожертвовать всем миром ради меня. Это всегда ужасный момент. Он наполняет человека ужасом перед вечностью. Ну, ты можешь в это поверить?неделю назад, у леди Хэмпшир, я обнаружил, что сижу за ужином рядом с дамой, о которой идет речь, и она настояла на том, чтобы еще раз все обсудить, покопаться в прошлом и заглянуть в будущее. Я похоронил свой роман в клумбе из асфоделей. Она вытащила его снова и уверила меня, что я испортил ей жизнь. Я вынужден заявить, что она съела огромный обед, поэтому я не почувствовал никакого беспокойства. Но какое же отсутствие вкуса она продемонстрировала! Единственная прелесть прошлого в том, что это прошлое. Но женщины никогда не знают, когда опускается занавес. Они всегда хотят шестого акта, и как только интерес к пьесе полностью иссякает, они предлагают продолжить ее. Если бы им было позволено поступать по-своему, каждая комедия имела бы трагический конец, а каждая трагедия завершалась бы фарсом. Они очаровательно искусственны, но у них нет чувства искусства. Тебе повезло больше, чем мне. Уверяю тебя, Дориан, ни одна из женщин, которых я знал, не сделала бы для меня того, что Сибил Вейн сделала для тебя. Обычные женщины всегда утешают себя. Некоторые из них добиваются этого, предпочитая сентиментальные цвета. Никогда не доверяйте женщине, которая носит лиловое, независимо от ее возраста, или женщине старше тридцати пяти, которая любит розовые ленты. Это всегда означает, что у них есть история. Другие находят большое утешение в том, что внезапно обнаруживают хорошие качества своих мужей. Они выставляют напоказ свое супружеское счастье перед лицом других, как будто это самый заманчивый из грехов. Некоторых утешает религия. В его тайнах есть все очарование флирта, как однажды сказала мне одна женщина; и я вполне могу это понять. Кроме того, ничто так не делает человека тщеславным, как когда ему говорят, что он грешник. Совесть делает всех нас эгоистами. Да, действительно, утешениям, которые женщины находят в современной жизни, нет конца. Действительно, я не упомянул о самом важном”.

- Что это, Гарри? - вяло спросил парень.

“ О, очевидное утешение. Заполучить чужого поклонника, когда теряешь своего собственного. В хорошем обществе это всегда обеляет женщину. Но в самом деле, Дориан, как, должно быть, отличалась Сибилла Вэйн от всех женщин, которых встречаешь! Для меня в ее смерти есть что-то прекрасное. Я рад, что живу в век, когда происходят такие чудеса. Они заставляют поверить в реальность вещей, с которыми мы все играем, таких как романтика, страсть и влюбленность ”.

“ Я был ужасно жесток с ней. Ты забываешь об этом.

“ Боюсь, что женщины ценят жестокость, откровенную жестокость, больше всего на свете. У них удивительно примитивные инстинкты. Мы освободили их, но они все равно остаются рабами, ищущими своих хозяев. Им нравится, когда над ними доминируют. Я уверен, вы были великолепны. Я никогда не видел тебя по-настоящему рассерженной, но могу себе представить, как восхитительно ты выглядела. И, в конце концов, позавчера ты сказал мне кое-что, что тогда показалось мне просто выдумкой, но теперь я вижу, что это была абсолютная правда, и в ней содержится ключ ко всему.

- Что это было, Гарри? - спросил я.

— Вы сказали мне, что Сибилла Вейн олицетворяла для вас всех героинь романтических романов - что в одну ночь она была Дездемоной, а в другую - Офелией; что если она умерла как Джульетта, то ожила как Имоджин.

- Теперь она никогда больше не оживет, - пробормотал юноша, закрыв лицо руками.

“Нет, она никогда не оживет. Она сыграла свою последнюю роль. Но вы должны думать об этой одинокой смерти в безвкусной гримерке просто как о странном зловещем фрагменте из какой-нибудь трагедии времен Якова, как о замечательной сцене из Уэбстера, или Форда, или Сирила Турнера. Девушка никогда по-настоящему не жила, и поэтому она никогда по-настоящему не умирала. По крайней мере, для вас она всегда была мечтой, призраком, который мелькал в пьесах Шекспира и делал их еще прекраснее своим присутствием, тростинкой, через которую музыка Шекспира звучала богаче и полнее радости. В тот момент, когда она прикоснулась к реальной жизни, она испортила ее, и это испортило ее саму, и поэтому она скончалась. Оплакивай Офелию, если хочешь. Посыпьте голову пеплом, потому что Корделия была задушена. Взывайте к Небесам, потому что умерла дочь Брабанцио. Но не тратьте впустую свои слезы по Сибилле Вэйн. Она была менее реальной, чем они.

Наступила тишина. В комнате сгустился вечер. Бесшумно, на серебряных ножках, в сад вползли тени. Краски на вещах устало поблекли.

Через некоторое время Дориан Грей поднял глаза. “ Ты объяснил мне самого себя, Гарри, ” пробормотал он со вздохом облегчения. “Я чувствовал все, что вы сказали, но почему-то я боялся этого и не мог выразить это самому себе. Как хорошо вы меня знаете! Но мы больше не будем говорить о том, что произошло. Это был чудесный опыт. Вот и все. Интересно, припасла ли мне жизнь еще что-нибудь столь же чудесное ”.

“ В жизни для тебя приготовлено все, Дориан. Нет ничего такого, чего бы ты, с твоей необычайно привлекательной внешностью, не смогла сделать”.

“ Но предположим, Гарри, что я стану изможденным, старым и морщинистым? Что тогда?

“ А, тогда, ” сказал лорд Генри, вставая, чтобы уйти, — тогда, мой дорогой Дориан, тебе придется бороться за свои победы. Как бы то ни было, их приносят вам. Нет, вы должны сохранять свою привлекательную внешность. Мы живем в эпоху, когда слишком много читают, чтобы быть мудрыми, и слишком много думают, чтобы быть красивыми. Мы не можем обойтись без тебя. А теперь тебе лучше одеться и поехать в клуб. Мы и так уже довольно опаздываем.

“ Думаю, я присоединюсь к тебе в Опере, Гарри. Я слишком устала, чтобы что-нибудь есть. Какой номер почтового ящика вашей сестры?”

“ Двадцать семь, я полагаю. Это на большом ярусе. Вы увидите ее имя на двери. Но мне жаль, что вы не придете пообедать.

“ Я не чувствую себя готовым к этому, ” вяло сказал Дориан. - Но я ужасно обязан вам за все, что вы мне сказали. Ты, безусловно, мой лучший друг. Никто никогда не понимал меня так, как ты”.

“ Мы только в начале нашей дружбы, Дориан, ” ответил лорд Генри, пожимая ему руку. “ До свидания. Надеюсь, увидимся до половины десятого. Не забудь, Патти поет.

Закрывая за собой дверь, Дориан Грей нажал на звонок, и через несколько минут Виктор появился с лампами и опустил жалюзи.

Он нетерпеливо ждал, когда тот уйдет. Казалось, что этот человек тратит на все бесконечно много времени.

Как только он ушел, он бросился к экрану и отдернул его. Нет, больше никаких изменений в картинке не было. Он получил известие о смерти Сибиллы Вэйн до того, как он узнал об этом сам. Он осознавал события жизни по мере их возникновения. Порочная жестокость, исказившая тонкие линии рта, без сомнения, проявилась в тот самый момент, когда девушка выпила яд, чем бы он ни был. Или ей было безразлично, к каким результатам? Было ли это просто осознанием того, что происходило в душе? Он задавался вопросом и надеялся, что когда-нибудь увидит перемену, происходящую у него на глазах, содрогаясь от надежды на это.

Бедная Сибилла! Какой романтикой все это было! Она часто изображала смерть на сцене. Затем сама Смерть коснулась ее и забрала с собой. Как она сыграла ту ужасную последнюю сцену? Проклинала ли она его, умирая? Нет; она умерла из любви к нему, и теперь любовь всегда будет для него таинством. Она искупила все, пожертвовав своей жизнью. Он больше не будет думать о том, через что она заставила его пройти в ту ужасную ночь в театре. Когда он думал о ней, это было как о замечательной трагической фигуре, посланной на мировую сцену, чтобы показать высшую реальность Любви. Замечательная трагическая фигура? Слезы навернулись ему на глаза, когда он вспомнил ее детский вид, очаровательные причудливые манеры и застенчивую трепетную грацию. Он поспешно смахнул их и снова взглянул на фотографию.

Он чувствовал, что действительно пришло время сделать свой выбор. Или его выбор уже был сделан? Да, жизнь решила это за него — жизнь и его собственное бесконечное любопытство к жизни. Вечная молодость, бесконечная страсть, удовольствия тонкие и тайные, дикие радости и еще более дикие грехи — все это у него должно было быть. Портрет должен был нести бремя его позора - вот и все.

Чувство боли охватило его, когда он подумал об осквернении, уготованном прекрасному лицу на холсте. Однажды, по-мальчишески подшучивая над Нарциссом, он поцеловал или притворился, что целует, эти накрашенные губы, которые теперь так жестоко улыбались ему. Утро за утром он просиживал перед портретом, восхищаясь его красотой, почти очарованный им, как ему казалось временами. Должно ли оно изменяться теперь с каждым настроением, которому он поддавался? Неужели ему суждено было превратиться в чудовищное и омерзительное создание, быть запертым в запертой комнате, быть закрытым от солнечного света, который так часто окрашивал в яркое золото развевающиеся чудесные волосы? Как жаль! Как жаль!

На мгновение он подумал о том, чтобы помолиться о том, чтобы ужасная симпатия, существовавшая между ним и картиной, прекратилась. Он изменился в ответ на молитву; возможно, в ответ на молитву он мог бы остаться неизменным. И все же, кто, хоть что-нибудь зная о Жизни, отказался бы от шанса оставаться вечно молодым, каким бы фантастическим ни был этот шанс и какими бы роковыми последствиями он ни был чреват? Кроме того, было ли это действительно под его контролем? Действительно ли замена произошла из-за молитвы? Не могло ли быть какой-то любопытной научной причины для всего этого? Если мысль могла оказывать свое влияние на живой организм, то не могла ли бы мысль оказывать влияние и на мертвые и неорганические вещи? Более того, без мысли или сознательного желания разве внешние по отношению к нам вещи не могли бы вибрировать в унисон с нашими настроениями и страстями, как атом, взывающий к атому в тайной любви странного сродства? Но причина не имела значения. Он никогда больше не будет искушать молитвой какую-либо ужасную силу. Если картина должна была измениться, она должна была измениться. Вот и все. Зачем вникать в это слишком пристально?

Ибо наблюдать за ним было бы настоящим удовольствием. Он смог бы последовать за своим разумом в его тайные уголки. Этот портрет был бы для него самым волшебным из зеркал. Как она открыла ему его собственное тело, так и она откроет ему его собственную душу. И когда придет зима, он все еще будет стоять там, где весна дрожит на пороге лета. Когда кровь отхлынет от его лица и останется бледная меловая маска со свинцовыми глазами, он сохранит очарование детства. Ни один цветок его красоты никогда не увянет. Ни один пульс в его жизни никогда не ослабнет. Подобно греческим богам, он будет сильным, проворным и радостным. Какое значение имело то, что случилось с цветным изображением на холсте? Он был бы в безопасности. Это было все.

Он вернул ширму на прежнее место перед картиной, улыбаясь при этом, и прошел в свою спальню, где его уже ждал камердинер. Час спустя он был в Опере, и лорд Генри сидел, склонившись над своим креслом.


OceanofPDF.com


Глава IX

На следующее утро, когдаБэзил Холлуорд сидел за завтраком, в комнату провели.

“ Я так рад, что нашел тебя, Дориан, ” серьезно сказал он. “ Я звонил вчера вечером, и мне сказали, что ты в Опере. Конечно, я знал, что это невозможно. Но я хотел бы, чтобы ты сообщил, куда на самом деле отправился. Я провел ужасный вечер, отчасти опасаясь, что за одной трагедией может последовать другая. Я думаю, вы могли бы прислать мне телеграмму, когда впервые услышали об этом. Я совершенно случайно прочитал об этом в последнем выпуске "Глобуса", который купил в клубе. Я сразу же приехала сюда и была несчастна, не найдя тебя. Не могу передать, насколько все это разбило мне сердце. Я знаю, как ты, должно быть, страдаешь. Но где ты был? Вы ходили навестить мать девочки? На мгновение я подумал последовать за вами туда. Они дали адрес в газете. Где-то на Юстон-роуд, не так ли? Но я боялся вторгнуться в печаль, которую не мог облегчить. Бедная женщина! В каком она, должно быть, состоянии! И ее единственный ребенок тоже! Что она обо всем этом сказала?

“ Мой дорогой Бэзил, откуда мне знать? ” пробормотал Дориан Грей, потягивая бледно-желтое вино из изящного пузырька венецианского стекла, украшенного золотыми бусинками, и выглядя ужасно скучающим. “Я был в Опере. Тебе следовало прийти туда. Я впервые встретил леди Гвендолен, сестру Гарри. Мы были в ее ложе. Она совершенно очаровательна; и Патти пела божественно. Не говорите на ужасные темы. Если о чем-то не говорить, этого никогда не было. Как говорит Гарри, это просто выражение, которое придает вещам реальность. Могу упомянуть, что она была не единственным ребенком этой женщины. У нее есть сын, по-моему, очаровательный парень. Но его нет на сцене. Он моряк или что-то в этом роде. А теперь расскажите мне о себе и о том, что вы рисуете”.

“ Вы ходили в Оперу? ” спросил Холлуорд очень медленно, с натянутой ноткой боли в голосе. “ Вы ходили в оперу, в то время как Сибилла Вэйн лежала мертвой в каком-то грязном жилище? Ты можешь говорить мне о том, что другие женщины очаровательны, и о том, что Патти божественно поет, прежде чем девушка, которую ты любил, сможет уснуть хотя бы в могильной тишине? Боже мой, какие ужасы уготованы ее маленькому белому телу!”

“ Прекрати, Бэзил! Я не желаю этого слышать! ” закричал Дориан, вскакивая на ноги. “ Ты не должен мне ничего рассказывать. Что сделано, то сделано. Что было в прошлом, то есть в прошлом”.

- Ты называешь вчерашний день прошлым?

“Какое отношение к этому имеет фактический ход времени? Только поверхностным людям требуются годы, чтобы избавиться от эмоций. Человек, владеющий собой, может покончить с горем так же легко, как изобрести удовольствие. Я не хочу быть во власти своих эмоций. Я хочу использовать их, наслаждаться ими и доминировать над ними”.

“Дориан, это ужасно! Что-то полностью изменило тебя. Ты выглядишь точно таким же замечательным мальчиком, который день за днем приходил в мою студию позировать для своей картины. Но тогда ты был простым, естественным и нежным. Ты была самым неиспорченным созданием во всем мире. Теперь я не знаю, что на тебя нашло. Ты говоришь так, как будто в тебе нет сердца, нет жалости. Это все влияние Гарри. Я это вижу.

Юноша вспыхнул и, подойдя к окну, несколько мгновений смотрел на зеленый, мерцающий, залитый солнцем сад. “ Я многим обязан Гарри, Бэзил, — сказал он наконец, - больше, чем тебе. Ты только научил меня быть тщеславным.

— Что ж, я наказан за это, Дориан, или когда-нибудь буду наказан.

“ Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Бэзил, - воскликнул он, оборачиваясь. “ Я не знаю, чего ты хочешь. Чего ты хочешь?”

“Я хочу Дориана Грея, которого я когда-то рисовал”, - печально сказал художник.

“ Бэзил, ” сказал юноша, подходя к нему и кладя руку ему на плечо, “ ты пришел слишком поздно. Вчера, когда я услышал, что Сибилла Вэйн покончила с собой...

“ Покончила с собой! Боже мой! неужели в этом нет никаких сомнений? - воскликнул Холлуорд, глядя на него с выражением ужаса.

“ Мой дорогой Бэзил! Ты же не думаешь, что это был вульгарный несчастный случай? Конечно, она покончила с собой.

Пожилой мужчина закрыл лицо руками. - Как страшно, - пробормотал он, и дрожь пробежала по его телу.

“ Нет, - сказал Дориан Грей, “ в этом нет ничего страшного. Это одна из величайших романтических трагедий нашего времени. Как правило, люди, которые действуют, ведут самую заурядную жизнь. Они хорошие мужья, или верные жены, или что-то в этом роде. Вы понимаете, что я имею в виду — добродетель среднего класса и все такое прочее. Как сильно отличалась Сибилла! Она пережила свою лучшую трагедию. Она всегда была героиней. В последний вечер, когда она играла — в тот вечер, когда вы ее видели, — она вела себя плохо, потому что познала реальность любви. Осознав нереальность происходящего, она умерла, как могла бы умереть Джульетта. Она снова перешла в сферу искусства. В ней есть что-то от мученицы. В ее смерти есть вся патетическая бесполезность мученичества, вся ее растраченная красота. Но, как я уже говорил, вы не должны думать, что я не страдал. Если бы вы пришли вчера в определенный момент — возможно, около половины шестого или без четверти шесть, — вы бы застали меня в слезах. Даже Гарри, который был здесь и принес мне новости, на самом деле, понятия не имел, через что я прошла. Я безмерно страдала. Потом это прошло. Я не могу передать эмоции. Никто не может, кроме сентиментальных людей. И ты ужасно несправедлив, Бэзил. Ты спустился сюда, чтобы утешить меня. Это мило с твоей стороны. Вы находите меня утешенным, а сами в ярости. Как это похоже на сочувствующего человека! Вы напоминаете мне историю, которую Гарри рассказал мне о некоем филантропе, который потратил двадцать лет своей жизни на то, чтобы уладить какую—то жалобу или изменить какой-то несправедливый закон - я точно забыл, что это было. Наконец ему это удалось, и ничто не могло превзойти его разочарования. Ему было абсолютно нечего делать, он чуть не умер от скуки и стал убежденным мизантропом. И кроме того, мой дорогой старина Бэзил, если ты действительно хочешь меня утешить, научи меня скорее забывать о том, что произошло, или смотреть на это с надлежащей художественной точки зрения. Разве не Готье писал об утешении искусств? Помню, однажды я взял в вашей студии маленькую книжечку в пергаментной обложке и случайно наткнулся на эту восхитительную фразу. Что ж, я не похож на того молодого человека, о котором ты мне рассказывала, когда мы вместе были в Марлоу, на молодого человека, который говорил, что желтый атлас может утешить человека во всех жизненных невзгодах. Я люблю красивые вещи, которые можно потрогать и подержать в руках. Старинная парча, зеленая бронза, изделия из лака, резная слоновая кость, изысканная обстановка, роскошь, помпезность - от всего этого можно многое почерпнуть. Но артистический темперамент, который они создают или, по крайней мере, раскрывают, для меня все еще важнее. Стать зрителем собственной жизни, как говорит Гарри, значит избежать жизненных страданий. Я знаю, ты удивлен, что я так с тобой разговариваю. Ты не представляешь, как я развился. Я был школьником, когда ты знал меня. Теперь я мужчина. У меня новые увлечения, новые мысли, новые идеи. Я другой, но я не должен нравиться тебе меньше. Я изменился, но ты всегда должен быть моим другом. Конечно, я очень люблю Гарри. Но я знаю, что ты лучше, чем он. Ты не сильнее — ты слишком боишься жизни, — но ты лучше. И как счастливы мы были когда-то вместе! Не покидай меня, Бэзил, и не ссорься со мной. Я такой, какой я есть. Больше нечего сказать.

Художник был странно тронут. Парень был ему бесконечно дорог, и его личность стала великим поворотным моментом в его искусстве. Он не мог больше выносить мысли о том, чтобы упрекать его. В конце концов, его безразличие, вероятно, было просто настроением, которое пройдет. В нем было так много хорошего, так много благородного.

“Что ж, Дориан, ” сказал он наконец с грустной улыбкой, “ после сегодняшнего я больше не буду говорить с тобой об этом ужасе. Я только надеюсь, что ваше имя не будет упомянуто в связи с этим. Дознание состоится сегодня днем. Вас вызывали?

Дориан покачал головой, и при упоминании слова “дознание” на его лице промелькнуло раздражение. Во всем этом было что-то грубое и вульгарное. “Они не знают моего имени”, - ответил он.

- Но она наверняка это сделала?

“ Только мое христианское имя, и я совершенно уверен, что она никому его не упоминала. Однажды она сказала мне, что всем им было довольно любопытно узнать, кто я такой, и что она неизменно говорила им, что меня зовут Прекрасный принц. Это было мило с ее стороны. Ты должен нарисовать мне Сибиллу, Бэзил. Я хотел бы сохранить о ней что-то большее, чем память о нескольких поцелуях и нескольких вырвавшихся трогательных словах.

“ Я попытаюсь что-нибудь сделать, Дориан, если это доставит тебе удовольствие. Но ты должен снова прийти и посидеть со мной сам. Я не могу жить без тебя”.

“ Я никогда больше не смогу позировать тебе, Бэзил. Это невозможно! - воскликнул он, отшатнувшись.

Художник уставился на него. “ Мой дорогой мальчик, что за чушь! ” воскликнул он. “ Ты хочешь сказать, тебе не нравится то, что я с тобой сделал? Где он? Почему ты придвинул к нему экран? Дай мне взглянуть на него. Это лучшее, что я когда-либо делал. Убери экран, Дориан. Это просто позор, что ваш слуга так прячет мою работу. Когда я вошел, мне показалось, что комната выглядит по-другому ”.

“ Мой слуга не имеет к этому никакого отношения, Бэзил. Ты же не думаешь, что я позволяю ему убирать за меня мою комнату? Иногда он расставляет за меня цветы — вот и все. Нет, я сделал это сам. На портрете было слишком яркое освещение”.

“ Слишком крепко! Конечно, нет, мой дорогой друг? Это замечательное место для этого. Дайте мне взглянуть. - И Холлуорд отошел в угол комнаты.

Крик ужаса сорвался с губ Дориана Грея, и он бросился между художником и экраном. “ Бэзил, ” сказал он, сильно побледнев, “ ты не должен смотреть на это. Я не хочу, чтобы ты смотрел.

“ Не смотреть на мою собственную работу! Вы это несерьезно. Почему я не должен смотреть на нее? - воскликнул Холлуорд, смеясь.

“ Если ты попытаешься разобраться в этом, Бэзил, то, даю честное слово, я никогда в жизни больше с тобой не заговорю. Я совершенно серьезен. Я не предлагаю никаких объяснений, и ты не должен просить о них. Но помни, если ты коснешься этого экрана, между нами все кончено”.

Холлуорд был как громом поражен. Он посмотрел на Дориана Грея в полном изумлении. Он никогда раньше не видел его таким. Парень был буквально бледен от ярости. Его руки были сжаты, а зрачки глаз походили на диски голубого огня. Он весь дрожал.

- Дориан! - позвал я

“Не разговаривай!”

“ Но в чем же дело? Конечно, я не буду смотреть на это, если ты этого не хочешь, ” довольно холодно сказал он, поворачиваясь на каблуках и подходя к окну. “Но, на самом деле, кажется довольно абсурдным, что я не должен видеть свою собственную работу, тем более что осенью я собираюсь выставить ее в Париже. Вероятно, перед этим мне придется покрыть его еще одним слоем лака, так что я должен когда-нибудь увидеть его, и почему не сегодня?”

“Выставить это! Ты хочешь выставить это?” - воскликнул Дориан Грей, и странное чувство ужаса охватило его. Неужели миру откроют его секрет? Должны ли люди глазеть на тайну его жизни? Это было невозможно. Что—то — он не знал, что именно, - нужно было делать немедленно.

“ Да, я не думаю, что вы будете возражать против этого. Жорж Пети собирается собрать все мои лучшие картины для специальной выставки на улице Сез, которая откроется в первую неделю октября. Портрета не будет всего месяц. Я думаю, вы могли бы легко отложить это на то время. На самом деле, вас наверняка не будет в городе. И если ты всегда будешь держать это за ширмой, тебе будет наплевать на это”.

Дориан Грей провел рукой по лбу. Там выступили капельки пота. Он чувствовал, что находится на грани ужасной опасности. “Месяц назад ты сказала мне, что никогда не выставишь это напоказ”, - воскликнул он. “Почему ты изменила свое мнение? У вас, людей, которые стремятся быть последовательными, столько же капризов, сколько и у других. Единственная разница в том, что ваши настроения довольно бессмысленны. Вы, должно быть, забыли, что самым торжественным образом заверили меня, что ничто в мире не заставит вас отправить это ни на какую выставку. Ты сказал Гарри то же самое. Он внезапно остановился, и в его глазах блеснул огонек. Он вспомнил, что однажды лорд Генри сказал ему полусерьезно-полушутя: “Если ты хочешь провести необычные четверть часа, попроси Бэзила объяснить тебе, почему он не хочет выставлять твою картину. Он рассказал мне, почему не стал, и это стало для меня откровением. ” Да, возможно, у Бэзила тоже был свой секрет. Он спросит его и попробует.

“ Бэзил, ” сказал он, подойдя совсем близко и глядя ему прямо в лицо, “ у каждого из нас есть свой секрет. Дайте мне знать ваши, и я расскажу вам свои. По какой причине вы отказались выставлять мою картину?”

Художник невольно вздрогнул. “ Дориан, если я скажу тебе, я могу понравиться тебе меньше, чем ты есть, и ты наверняка посмеешься надо мной. Я бы не вынесла, если бы ты сделал ни то, ни другое. Если ты хочешь, чтобы я никогда больше не смотрела на твою фотографию, я довольна. У меня всегда есть на тебя возможность посмотреть. Если вы хотите, чтобы лучшая работа, которую я когда-либо делал, была скрыта от мира, я удовлетворен. Ваша дружба для меня дороже любой славы или репутации”.

“ Нет, Бэзил, ты должен рассказать мне, ” настаивал Дориан Грей. “ Думаю, я имею право знать. ” Его чувство ужаса прошло, и его место заняло любопытство. Он был полон решимости разгадать тайну Бэзила Холлуорда.

“ Давайте присядем, Дориан, ” сказал художник с озабоченным видом. “ Давайте присядем. И просто ответьте мне на один вопрос. Заметили ли вы на картине что—нибудь любопытное? - что-то, что, вероятно, сначала не бросилось вам в глаза, но внезапно открылось вам?”

- Бэзил! - воскликнул юноша, вцепившись дрожащими руками в подлокотники кресла и глядя на него дикими, испуганными глазами.

“ Я вижу, что ты это сделал. Помолчи. Подожди, пока не услышишь, что я хочу сказать. Дориан, с того момента, как я встретила тебя, твоя личность оказала на меня самое невероятное влияние. Ты покорил мою душу, мозг и власть. Вы стали для меня видимым воплощением того невидимого идеала, память о котором преследует нас, художников, как восхитительный сон. Я боготворил вас. Я ревновал ко всем, с кем вы разговаривали. Я хотел, чтобы ты принадлежала только мне. Я был счастлив только тогда, когда был с тобой. Когда ты была далеко от меня, ты все еще присутствовала в моем творчестве.… Конечно, я никогда ничего не говорил тебе об этом. Это было бы невозможно. Вы бы этого не поняли. Я сам с трудом это понимал. Я только знал, что увидел совершенство лицом к лицу, и что мир стал чудесен в моих глазах — возможно, даже слишком чудесен, потому что в таком безумном поклонении есть опасность потерять его, не меньшая, чем в том, чтобы сохранить его. Шли недели за неделями, и я все больше и больше погружался в тебя. Затем произошло новое событие. Я нарисовал тебя Парисом в изящных доспехах и Адонисом в охотничьем плаще и отполированном кабаньем копье. Увенчанная тяжелыми цветами лотоса, ты сидела на носу баржи Адриана, глядя на мутно-зеленый Нил. Ты склонился над тихим прудом в каком-нибудь греческом лесу и увидел в тихом серебре воды чудо своего собственного лица. И все это было таким, каким и должно быть искусство, бессознательным, идеальным и далеким. Однажды, как мне иногда кажется, в роковой день, я решил написать замечательный портрет вас такой, какая вы есть на самом деле, не в костюме ушедших эпох, а в вашем собственном платье и в вашем собственном времени. Был ли это реализм метода или просто чудо вашей собственной личности, таким образом непосредственно представленное мне без тумана или вуали, я не могу сказать. Но я знаю, что по мере того, как я работал над этим, мне казалось, что каждая чешуйка и цветная пленка раскрывают мою тайну. Я начал бояться, что другие узнают о моем идолопоклонстве. Я чувствовал, Дориан, что рассказал слишком много, что вложил в это слишком много себя. Тогда я решил никогда не разрешать выставлять картину. Ты был немного раздосадован; но тогда ты не понимал всего, что это значило для меня. Гарри, с которым я говорил об этом, посмеялся надо мной. Но я не возражал против этого. Когда картина была закончена, и я остался с ней наедине, я почувствовал, что был прав.… Что ж, через несколько дней эта вещь покинула мою студию, и как только я избавился от невыносимого очарования ее присутствия, мне показалось, что я был глуп, воображая, что увидел в ней что-то большее, чем то, что ты чрезвычайно хороша собой и что я умею рисовать. Даже сейчас я не могу избавиться от ощущения, что ошибочно думать, что страсть, которую человек испытывает к творчеству, когда-либо действительно проявляется в создаваемых им работах. Искусство всегда более абстрактно, чем мы себе представляем. Форма и цвет говорят нам о форме и цвете — вот и все. Мне часто кажется, что искусство скрывает художника гораздо полнее, чем когда-либо раскрывает его. И вот, когда я получил это предложение из Парижа, я решил сделать ваш портрет главной вещью своей выставки. Мне и в голову не приходило, что вы откажетесь. Теперь я вижу, что вы были правы. Фотография не может быть показана. Ты не должен сердиться на меня, Дориан, за то, что я тебе рассказала. Как я однажды сказал Гарри, ты создан для того, чтобы тебе поклонялись.

Дориан Грей глубоко вздохнул. Румянец вернулся к его щекам, а на губах заиграла улыбка. Опасность миновала. На какое-то время он был в безопасности. И все же он не мог избавиться от чувства бесконечной жалости к художнику, который только что сделал ему это странное признание, и задавался вопросом, будет ли он сам когда-нибудь так сильно зависеть от личности друга. Очарование лорда Генри заключалось в том, что он был очень опасен. Но и только. Он был слишком умен и циничен, чтобы его можно было по-настоящему любить. Нашелся бы когда-нибудь кто-нибудь, кто внушил бы ему странное идолопоклонство? Было ли это одной из вещей, которые приготовила ему жизнь?

“ Для меня удивительно, Дориан, ” сказал Холлуорд, “ что ты увидел это на портрете. Ты действительно это видел?

“Я увидел в этом нечто такое, - ответил он, - что показалось мне очень любопытным”.

- Ну, ты не возражаешь, если я взгляну на эту штуку сейчас?

Дориан покачал головой. “ Ты не должен спрашивать меня об этом, Бэзил. Я никак не мог позволить тебе стоять перед этой картиной.

- Ты ведь когда-нибудь это сделаешь?

-Никогда.

Что ж, возможно, ты прав. А теперь прощай, Дориан. Ты был единственным человеком в моей жизни, который действительно повлиял на мое искусство. Всем, что я сделал хорошего, я обязан тебе. Ах! ты не представляешь, чего мне стоило рассказать тебе все, что я тебе рассказал”.

“ Мой дорогой Бэзил, ” сказал Дориан, “ что ты мне сказал? Просто ты чувствовал, что слишком восхищаешься мной. Это даже не комплимент.

“Это не было задумано как комплимент. Это было признание. Теперь, когда я это сделал, что-то, кажется, ушло из меня. Возможно, никогда не следует облекать свое поклонение в слова”.

“Это было очень разочаровывающее признание”.

“ Ну, а чего ты ожидал, Дориан? Ты ведь больше ничего не видел на картинке, не так ли? Больше нечего было посмотреть?

“ Нет, больше смотреть было не на что. Почему ты спрашиваешь? Но ты не должен говорить о поклонении. Это глупо. Мы с тобой друзья, Бэзил, и всегда должны оставаться такими.

- У вас есть Гарри, - печально сказал художник.

“О, Гарри!” - воскликнул юноша, заливаясь смехом. “Гарри проводит дни в том, чтобы говорить невероятное, а вечера - в том, чтобы делать невероятное. Именно такую жизнь я хотел бы вести. Но все же я не думаю, что пошел бы к Гарри, если бы попал в беду. Я бы скорее пошел к тебе, Бэзил.

- Ты снова позируешь мне?

“Невозможно!”

“Ты портишь мне жизнь художника своим отказом, Дориан. Ни один мужчина не сталкивался с двумя идеальными вещами. Немногие сталкиваются с одной”.

“ Я не могу тебе этого объяснить, Бэзил, но я больше никогда не должна позировать тебе. В портрете есть что-то фатальное. У него своя жизнь. Я приду и выпью с тобой чаю. Это будет не менее приятно.

“ Боюсь, для вас это будет еще приятнее, ” с сожалением пробормотал Холлуорд. “ А теперь до свидания. Мне жаль, что вы не позволяете мне взглянуть на фотографию еще раз. Но с этим ничего не поделаешь. Я вполне понимаю, что вы чувствуете по этому поводу”.

Выходя из комнаты, Дориан Грей улыбнулся про себя. Бедный Бэзил! Как мало он знал об истинной причине! И как странно было то, что вместо того, чтобы быть вынужденным раскрыть свою собственную тайну, ему удалось, почти случайно, вырвать тайну у своего друга! Как много объяснило ему это странное признание! Абсурдные приступы ревности художника, его дикая преданность, его экстравагантные панегирики, его странная скрытность — теперь он понимал все это, и ему было жаль. Ему казалось, что в дружбе, столь окрашенной романтикой, есть что-то трагическое.

Он вздохнул и нажал на кнопку звонка. Портрет нужно спрятать любой ценой. Он не мог снова подвергаться такому риску быть обнаруженным. С его стороны было безумием оставить эту штуку даже на час в комнате, куда имел доступ любой из его друзей.


OceanofPDF.com


Глава X

Когдавошел его слуга, он пристально посмотрел на него и подумал, не пришло ли ему в голову заглянуть за ширму. Мужчина был совершенно бесстрастен и ждал приказаний. Дориан закурил сигарету, подошел к зеркалу и заглянул в него. Он прекрасно видел отражение лица Виктора. Это было похоже на безмятежную маску подобострастия. Здесь нечего было бояться. И все же он считал, что лучше быть настороже.

Очень медленно произнося слова, он велел ему передать экономке, что хочет ее видеть, а затем пойти к изготовителю рам и попросить его немедленно прислать двух своих людей. Ему показалось, что, когда мужчина выходил из комнаты, его взгляд устремился в сторону экрана. Или это было просто его собственное воображение?

Через несколько мгновений в библиотеку ворвалась миссис Лиф в своем черном шелковом платье и старомодных нитяных варежках на морщинистых руках. Он попросил у нее ключ от классной комнаты.

“ Старая классная комната, мистер Дориан? ” воскликнула она. “ Да ведь там полно пыли. Я должен привести его в порядок, прежде чем вы войдете в него. Это неприлично для того, чтобы вы это видели, сэр. Это действительно не так.

“ Я не хочу, чтобы все было на месте, Листок. Мне нужен только ключ.

“ Ну, сэр, вы покроетесь паутиной, если войдете в нее. Да ведь его не открывали почти пять лет, с тех пор, как умер его светлость.

Он поморщился при упоминании своего деда. У него остались о нем отвратительные воспоминания. “Это не имеет значения”, - ответил он. “Я просто хочу увидеть это место — вот и все. Дай мне ключ”.

“А вот и ключ, сэр”, - сказала пожилая леди, перебирая дрожащими руками содержимое своей связки. “Вот ключ. Я сейчас разберусь с этим. Но вы же не думаете о том, чтобы жить там, наверху, сэр, и вам здесь так комфортно?

“ Нет, нет! ” раздраженно воскликнул он. “ Спасибо, Листок. Хватит.

Она задержалась на несколько мгновений и стала болтать о каких-то домашних мелочах. Он вздохнул и сказал ей, чтобы она вела дела так, как считает нужным. Она вышла из комнаты, расплываясь в улыбке.

Когда дверь закрылась, Дориан положил ключ в карман и оглядел комнату. Его взгляд упал на большое пурпурное атласное покрывало, густо расшитое золотом, великолепное произведение венецианской работы конца семнадцатого века, которое его дед нашел в монастыре близ Болоньи. Да, в это можно было бы завернуть ужасную вещь. Возможно, она часто служила покровом для мертвых. Теперь это было сделано для того, чтобы скрыть что—то, что имело свою собственную порчу, худшую, чем порча самой смерти, - что-то, что породит ужасы и все же никогда не умрет. Чем червь был для трупа, его грехи будут для нарисованного изображения на холсте. Они испортят его красоту и съедят его изящество. Они осквернят его и сделают постыдным. И все же эта штука продолжала бы жить. Она была бы всегда живой.

Он вздрогнул и на мгновение пожалел, что не сказал Бэзилу истинной причины, по которой хотел спрятать картину. Бэзил помог бы ему противостоять влиянию лорда Генри и еще более ядовитым влияниям, проистекавшим из его собственного темперамента. Любовь, которую он питал к нему — ибо это была действительно любовь, — не содержала в себе ничего, что не было бы благородным и интеллектуальным. Это было не то простое физическое восхищение красотой, которое рождается из чувств и которое умирает, когда чувства устают. Это была такая любовь, какую знали Микеланджело, и Монтень, и Винкельман, и сам Шекспир. Да, Бэзил мог спасти его. Но теперь было слишком поздно. Прошлое всегда можно было уничтожить. Сожаление, отрицание или забвение могли сделать это. Но будущее было неизбежно. В нем были страсти, которые найдут свой ужасный выход, мечты, которые сделают тень их зла реальной.

Он взял с дивана огромную пурпурно-золотую ткань, покрывавшую его, и, держа ее в руках, прошел за ширму. Стало ли лицо на холсте более мерзким, чем раньше? Ему показалось, что оно не изменилось; и все же его отвращение к нему усилилось. Золотистые волосы, голубые глаза и розово-красные губы — все это было на месте. Просто изменилось выражение лица. Это было ужасно в своей жестокости. По сравнению с тем, что он увидел в нем осуждения, какими мелкими были упреки Бэзила в адрес Сибиллы Вэйн!— какими мелкими и ничего не значащими! Его собственная душа смотрела на него с холста и призывала к суду. Выражение боли промелькнуло на его лице, и он набросил на картину роскошный покров. Как только он это сделал, раздался стук в дверь. Он потерял сознание, когда вошел его слуга.

- Люди уже здесь, месье.

Он чувствовал, что от этого человека нужно избавиться немедленно. Нельзя допустить, чтобы он узнал, куда везут фотографию. В нем было что-то хитрое, и у него были задумчивые, предательские глаза. Сев за письменный стол, он нацарапал записку лорду Генри, прося прислать ему что-нибудь почитать и напоминая, что они должны встретиться сегодня вечером в восемь пятнадцать.

- Ждите ответа, - сказал он, протягивая ему листок, - и проводите сюда людей.

Через две-три минуты раздался новый стук, и вошел сам мистер Хаббард, знаменитый рамщик с Саут-Одли-стрит, в сопровождении довольно грубоватого на вид молодого помощника. Мистер Хаббард был румяным маленьким человечком с рыжими бакенбардами, чье восхищение искусством в значительной степени умерялось закоренелой безденежьем большинства художников, которые имели с ним дело. Как правило, он никогда не выходил из своего магазина. Он ждал, когда к нему придут люди. Но он всегда делал исключение в пользу Дориана Грея. В Дориане было что-то такое, что очаровывало всех. Мне было приятно даже видеть его.

“ Чем могу быть полезен, мистер Грей? - спросил он, потирая пухлые веснушчатые руки. “Я подумал, что окажу себе честь прийти лично. Я только что приобрел прекрасную оправу, сэр. Купил ее на распродаже. Старинная флорентийка. Кажется, родом из Фонтхилла. Превосходно подходит для религиозной темы, мистер Грей.

“ Мне так жаль, что вы взяли на себя труд прийти в себя, мистер Хаббард. Я, конечно, зайду и посмотрю на раму — хотя в настоящее время я не очень интересуюсь религиозным искусством, — но сегодня я хочу только, чтобы картину отнесли на верхний этаж дома для меня. Он довольно тяжелый, поэтому я подумал, что мог бы попросить вас одолжить мне пару ваших людей.

“ Никаких хлопот, мистер Грей. Я рад быть вам чем-нибудь полезен. Что это за произведение искусства, сэр?

“Это”, - ответил Дориан, отодвигая экран. “Ты можешь передвинуть его, прикрыв и все такое, как есть? Я не хочу, чтобы она поцарапалась, поднимаясь наверх.

“С этим не возникнет никаких трудностей, сэр”, - сказал добродушный рамщик, начиная с помощью своего помощника отцеплять картину от длинных медных цепей, на которых она была подвешена. - А теперь, куда мы отнесем это, мистер Грей?

Я покажу вам дорогу, мистер Хаббард, если вы будете любезны следовать за мной. Или, возможно, вам лучше пойти впереди. Боюсь, это на самом верху дома. Мы поднимемся по парадной лестнице, она шире.

Он придержал для них дверь, они вышли в холл и начали подниматься. Замысловатая рама сделала картину чрезвычайно громоздкой, и время от времени, несмотря на подобострастные протесты мистера Хаббарда, который, как истинный торговец, не любил, когда джентльмены делают что-то полезное, Дориан прикладывал к ней руку, чтобы помочь им.

“ Что-то вроде груза, сэр, ” выдохнул маленький человечек, когда они добрались до верхней площадки. И он вытер лоснящийся лоб.

- Боюсь, она довольно тяжелая, - пробормотал Дориан, отпирая дверь, ведущую в комнату, которая должна была хранить для него любопытную тайну его жизни и скрывать его душу от людских глаз.

Он не заходил в это место больше четырех лет — с тех пор, как использовал его сначала как игровую комнату, когда был ребенком, а затем как кабинет, когда немного подрос. Это была большая комната с правильными пропорциями, специально построенная последним лордом Келсо для маленького внука, которого он всегда ненавидел из-за его странного сходства с матерью, а также по другим причинам и желал держать на расстоянии. Дориану показалось, что здесь мало что изменилось. Там был огромный итальянский кассоне, с причудливо раскрашенными панелями и потускневшей позолоченной лепниной, в котором он так часто прятался мальчиком. Там стоял книжный шкаф из атласного дерева, заполненный его потрепанными учебниками. На стене за ним висел такой же потрепанный фламандский гобелен, на котором выцветшие король и королева играли в шахматы в саду, в то время как мимо проезжала компания лоточников с птицами в капюшонах на запястьях в перчатках. Как хорошо он все это помнил! Когда он огляделся, ему вспомнились все моменты его одинокого детства. Он вспомнил безупречную чистоту своей мальчишеской жизни, и ему показалось ужасным, что именно здесь должен быть спрятан роковой портрет. Как мало он думал в те мертвые дни обо всем, что его ожидало!

Но в доме не было другого места, столь же защищенного от посторонних глаз, как это. У него был ключ, и никто другой не мог туда войти. Под этим пурпурным покровом лицо, нарисованное на холсте, могло стать звериным, промокшим и нечистым. Какое это имело значение? Никто не мог этого видеть. Он сам не хотел этого видеть. Зачем ему наблюдать отвратительное разложение своей души? Он сохранил молодость — этого было достаточно. И, кроме того, не может ли его натура, в конце концов, стать тоньше? Не было никаких причин для того, чтобы будущее было так полно стыда. Немного любви могло бы прийти в его жизнь и очистить его, и защитить от тех грехов, которые, казалось, уже шевелились в духе и плоти — тех любопытных, не изображенных на бумаге грехов, сама тайна которых придавала им утонченность и очарование. Возможно, когда-нибудь жестокое выражение сошло бы с алых чувствительных губ, и он смог бы показать миру шедевр Бэзила Холлуорда.

Нет, это невозможно. Час за часом, неделя за неделей существо на холсте старело. Это могло бы избежать уродства греха, но уродство возраста было припасено для него. Щеки стали бы впалыми или вялыми. Желтые гусиные лапки расползались вокруг выцветших глаз и делали их ужасными. Волосы потеряли бы свой блеск, рот приоткрылся бы или отвис, стал бы глупым или грубым, как рты стариков. Там была бы морщинистая шея, холодные руки с синими венами, искривленное тело, которое он помнил в дедушке, который был так строг к нему в детстве. Фотографию пришлось спрятать. С этим ничего нельзя было поделать.

“ Внесите это, мистер Хаббард, пожалуйста, ” устало сказал он, поворачиваясь. “ Извините, что задержал вас так надолго. Я думал кое о чем другом.

“ Всегда рад отдохнуть, мистер Грей, ” ответил рамщик, который все еще не мог отдышаться. - Куда мы его поставим, сэр? - спросил я.

“ О, куда угодно. Вот: это подойдет. Я не хочу его вешать. Просто прислони к стене. Спасибо”.

- Можно взглянуть на это произведение искусства, сэр?

Дориан вздрогнул. “ Вам это было бы неинтересно, мистер Хаббард, ” сказал он, не сводя глаз с мужчины. Он чувствовал, что готов наброситься на него и повалить на землю, если тот осмелится поднять великолепную гирлянду, скрывавшую тайну его жизни. “Я больше не буду тебя беспокоить. Я очень признателен вам за любезность и за то, что вы пришли в себя.

“ Вовсе нет, вовсе нет, мистер Грей. Всегда готов сделать для вас что угодно, сэр. И мистер Хаббард спустился по лестнице в сопровождении ассистента, который оглянулся на Дориана с выражением застенчивого удивления на своем грубом, некрасивом лице. Он никогда не видел никого более удивительного.

Когда звук их шагов затих вдали, Дориан запер дверь и положил ключ в карман. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Никто никогда не увидит этого ужаса. Никто, кроме него, никогда не увидит его позора.

Добравшись до библиотеки, он обнаружил, что было чуть больше пяти часов и чай уже принесли. На маленьком столике из темного душистого дерева, густо инкрустированном перламутром, подарке леди Рэдли, жены его опекуна, хорошенькой профессиональной инвалидки, которая провела предыдущую зиму в Каире, лежала записка от лорда Генри, а рядом с ней лежала книга в желтом переплете из бумаги, обложка слегка порвана, а края запачканы. На чайном подносе лежал третий выпуск "Сент-Джеймс газетт". Было очевидно, что Виктор вернулся. Он задавался вопросом, не встретил ли он этих мужчин в холле, когда они выходили из дома, и не выведал ли у них, чем они занимались. Он наверняка пропустил бы картину — без сомнения, уже пропустил, пока расставлял чайные принадлежности. Ширма не была отодвинута, и на стене виднелось пустое место. Возможно, как-нибудь ночью он найдет его крадущимся наверх и пытающимся взломать дверь комнаты. Ужасно иметь шпиона в своем доме. Он слышал о богатых людях, которых всю жизнь шантажировал какой-нибудь слуга, прочитавший письмо, или подслушавший разговор, или взявший в руки карточку с адресом, или обнаруживший под подушкой увядший цветок или обрывок смятого кружева.

Он вздохнул и, налив себе чаю, развернул записку лорда Генри. Это было просто для того, чтобы сказать, что он прислал ему вечернюю газету и книгу, которая может его заинтересовать, и что он будет в клубе в восемь пятнадцать. Он лениво открыл "Сент-Джеймс" и полистал его. Его внимание привлекла пометка красным карандашом на пятой странице. Он обратил внимание на следующий пункт:—

“Расследование в отношении актрисы.— Сегодня утром в таверне "Белл" на Хокстон-роуд мистер Дэнби, окружной коронер, провел дознание по поводу тела Сибиллы Вэйн, молодой актрисы, недавно нанятой в Королевский театр Холборна. Был вынесен вердикт о смерти в результате несчастного случая. Было выражено значительное сочувствие матери покойного, которая была сильно взволнована во время дачи собственных показаний, а также доктору Бирреллу, который производил посмертное обследование покойного”.

Он нахмурился и, разорвав бумагу пополам, прошел через комнату и отшвырнул обрывки. Как все это было безобразно! И каким ужасающим уродством все обернулось! Он был немного раздосадован на лорда Генри за то, что тот прислал ему отчет. И, конечно, с его стороны было глупо пометить его красным карандашом. Виктор, возможно, читал это. Для этого мужчина знал английский более чем достаточно.

Возможно, он прочитал это и начал что-то подозревать. И все же, какое это имело значение? Какое отношение имел Дориан Грей к смерти Сибиллы Вэйн? Бояться было нечего. Дориан Грей ее не убивал.

Его взгляд упал на желтую книгу, которую прислал ему лорд Генри. Что это было, подумал он. Он подошел к маленькой восьмиугольной подставке жемчужного цвета, которая всегда казалась ему работой каких-то странных египетских пчел, выкованных из серебра, и, взяв том, бросился в кресло и начал перелистывать страницы. Через несколько минут он увлекся. Это была самая странная книга, которую он когда-либо читал. Ему казалось, что в изысканных одеждах и под нежные звуки флейт грехи мира проходили перед ним в немом представлении. Вещи, о которых он смутно мечтал, внезапно стали для него реальностью. Постепенно открылись вещи, о которых он и не мечтал.

Это был роман без сюжета и только с одним персонажем, на самом деле являющийся просто психологическим исследованием некоего молодого парижанина, который провел свою жизнь, пытаясь осознать в девятнадцатом веке все страсти и способы мышления, принадлежавшие всем векам, кроме его собственного, и, так сказать, суммировать в себе различные настроения, через которые когда-либо проходил мировой дух, любя за их простую искусственность те отречения, которые люди неразумно называли добродетелью, в той же степени, что и те естественные бунты, которые мудрецы все еще называют грехом. Стиль, в котором она была написана, был тем любопытным ювелирным стилем, ярким и неясным одновременно, полным жаргона и архаизмов, технических выражений и сложных перефразировок, который характеризует творчество некоторых из лучших художников французской школы символистов. В нем были метафоры, столь же чудовищные, как орхидеи, и столь же тонкие по цвету. Жизнь чувств описывалась в терминах мистической философии. Порой трудно было понять, читаешь ли ты духовный экстаз какого-нибудь средневекового святого или болезненные признания современного грешника. Это была ядовитая книга. Тяжелый запах благовоний, казалось, пропитал ее страницы и беспокоил мозг. Простая интонация предложений, тонкая монотонность их музыки, столь насыщенной сложными рефренами и тщательно повторяемыми движениями, породили в уме юноши, когда он переходил от главы к главе, некую форму мечтательности, болезнь мечтательности, которая заставляла его не замечать наступающего дня и наползающих теней.

Безоблачное, пронизанное единственной звездой, медно-зеленое небо мерцало в окнах. Он читал при ее тусклом свете, пока не выбился из сил. Затем, после того как его камердинер несколько раз напомнил ему о позднем часе, он встал и, выйдя в соседнюю комнату, положил книгу на маленький флорентийский столик, который всегда стоял у его кровати, и начал одеваться к обеду.

Было почти девять часов, когда он добрался до клуба, где обнаружил лорда Генри, сидящего в одиночестве в утренней гостиной с очень скучающим видом.

“Мне так жаль, Гарри, ” воскликнул он, “ но на самом деле это полностью твоя вина. Книга, которую ты мне прислал, так очаровала меня, что я забыла, как идет время.

“Да, я думал, вам понравится”, - ответил хозяин, поднимаясь со стула.

“ Я не говорил, что мне это понравилось, Гарри. Я сказал, что это меня очаровало. Есть большая разница.

“ А, так вы это обнаружили? ” пробормотал лорд Генри. И они прошли в столовую.


OceanofPDF.com


Глава XI

Напротяжении многих лет Дориан Грей не мог освободиться от влияния этой книги. Или, возможно, было бы точнее сказать, что он никогда не стремился освободиться от этого. Он привез из Парижа не менее девяти больших бумажных экземпляров первого издания и велел переплетать их в разные цвета, чтобы они соответствовали его различным настроениям и меняющимся прихотям природы, над которой он, казалось, временами почти полностью терял контроль. Герой, замечательный молодой парижанин, в котором так странно сочетались романтический и научный темпераменты, стал для него своего рода прообразом его самого. И действительно, вся книга казалась ему историей его собственной жизни, написанной до того, как он ее прожил.

В одном ему повезло больше, чем фантастическому герою романа. Он никогда не знал — да и не имел причин знать, — того несколько гротескного страха перед зеркалами, полированными металлическими поверхностями и стоячей водой, который охватил молодого парижанина так рано в его жизни и был вызван внезапным увяданием красоты, которая когда-то, по-видимому, была такой замечательной. Он испытывал почти жестокую радость — и, возможно, почти в каждой радости, как, несомненно, и в каждом удовольствии, жестокость имеет свое место, — когда читал последнюю часть книги с ее действительно трагическим, хотя и несколько преувеличенным описанием горя и отчаяния человека, который сам потерял то, что в других людях и мире он ценил больше всего на свете.

Ибо удивительная красота, которая так очаровала Бэзила Холлуорда и многих других, кроме него, казалось, никогда не покидала его. Даже те, кто слышал о нем самые дурные вещи, а время от времени странные слухи о его образе жизни расползались по Лондону и становились сплетнями в клубах, не могли поверить ничему, что могло бы его опозорить, когда они увидели его. У него всегда был вид человека, который старался не запятнать себя от мира. Мужчины, которые вели себя грубо, замолкали, когда в комнату входил Дориан Грей. В чистоте его лица было что-то такое, что упрекало их. Казалось, одно его присутствие напомнило им о невинности, которую они запятнали. Они удивлялись, как такой очаровательный и грациозный человек, каким он был, мог избежать пятна эпохи, которая была одновременно грязной и чувственной.

Часто, возвращаясь домой после одной из тех таинственных и длительных отлучек, которые порождали такие странные догадки у тех, кто был его друзьями или думал, что они были таковыми, он сам прокрадывался наверх, в запертую комнату, открывал дверь ключом, с которым теперь никогда не расставался, и вставал с зеркалом перед портретом, написанным Бэзилом Холлуордом, глядя то на злое и стареющее лицо на холсте, то на прекрасное молодое личико, которое смеялось ему в ответ с полированного стекла. Сама резкость контраста обостряла его чувство удовольствия. Он все больше и больше влюблялся в собственную красоту, все больше и больше интересовался испорченностью собственной души. Он рассматривал с мельчайшим вниманием, а иногда и с чудовищным и ужасающим наслаждением отвратительные морщины, избороздившие морщинистый лоб или залегшие вокруг тяжелого чувственного рта, иногда задаваясь вопросом, что ужаснее - признаки греха или признаки возраста. Он клал свои белые руки рядом с грубыми раздутыми кистями на фотографии и улыбался. Он высмеивал уродливое тело и слабеющие конечности.

Действительно, по ночам бывали моменты, когда, лежа без сна в своей собственной, благоухающей тонкими ароматами спальне или в убогой комнатушке маленькой, пользующейся дурной славой таверны недалеко от Доков, которую он часто посещал под вымышленным именем и переодетый, он думал о разорении, которое навлек на свою душу, с жалостью, которая была тем более острой, что была чисто эгоистичной. Но такие моменты, как этот, были редкостью. То любопытство к жизни, которое впервые пробудил в нем лорд Генри, когда они сидели вместе в саду своего друга, казалось, возрастало с удовлетворением. Чем больше он узнавал, тем больше ему хотелось узнать. У него был безумный голод, который становился все более ненасытным по мере того, как он утолял его.

И все же на самом деле он не был безрассуден, во всяком случае, в своих отношениях с обществом. Один или два раза в месяц в течение зимы и каждую среду вечером, пока длился сезон, он открывал миру свой прекрасный дом и приглашал самых знаменитых музыкантов того времени очаровывать своих гостей чудесами своего искусства. Его небольшие обеды, в организации которых ему всегда помогал лорд Генри, были отмечены как тщательным отбором и размещением приглашенных, так и изысканным вкусом, проявленным в убранстве стола, с его тонкими симфоническими композициями из экзотических цветов, вышитыми скатертями и старинной золотой и серебряной посудой. Действительно, многие, особенно среди совсем молодых людей, видели или воображали, что видят в Дориане Грее истинное воплощение того типа, о котором они часто мечтали в итонские или оксфордские дни, типа, который должен был сочетать в себе что-то от настоящей культуры ученого со всем изяществом, утонченностью и совершенными манерами гражданина мира. Им казалось, что он принадлежит к числу тех, кого Данте описывает как стремившихся “сделать себя совершенными, поклоняясь красоте”. Как и Готье, он был из тех, для кого “существовал видимый мир”.

И, конечно, для него сама Жизнь была первым, величайшим из искусств, и все остальные искусства казались для него всего лишь подготовкой. Мода, благодаря которой то, что действительно фантастично, становится на мгновение универсальным, и дендизм, который, по-своему, является попыткой утвердить абсолютную современность красоты, конечно, привлекали его. Его манера одеваться и особый стиль, к которому он время от времени прибегал, оказали заметное влияние на изысканную молодежь с балов Мэйфэра и витрин клуба Пэлл-Мэлл, которые копировали его во всем, что он делал, и пытались воспроизвести случайное очарование его изящных, хотя и полусерьезных, нарядов.

Ибо, хотя он был слишком готов принять должность, которая была почти сразу же предложена ему по достижении совершеннолетия, и находил, действительно, тонкое удовольствие в мысли, что он действительно может стать для Лондона своего времени тем, кем когда-то был автор Сатирикона в имперском нероновском Риме, все же в глубине души он желал быть чем-то большим, чем просто arbiter elegantiarum, с которым советовались по поводу ношения драгоценностей, завязывания галстука или обращения с тростью. Он стремился разработать некую новую схему жизни, которая имела бы свою аргументированную философию и упорядоченные принципы и нашла бы свое высшее воплощение в одухотворении чувств.

Поклонение чувствам часто и с большой справедливостью осуждалось, поскольку люди испытывают естественный инстинкт ужаса перед страстями и ощущениями, которые кажутся более сильными, чем они сами, и которые, как они сознают, они разделяют с менее высокоорганизованными формами существования. Но Дориану Грею казалось, что истинная природа чувств никогда не была понята, и что они оставались дикими и животными только потому, что мир стремился заморить их голодом или убить болью, вместо того чтобы сделать их элементами новой духовности, доминирующей характеристикой которой должно было стать тонкое чутье к красоте. Когда он оглядывался назад, на человека, движущегося сквозь Историю, его преследовало чувство потери. Так много было отдано! И ради такой ничтожной цели! Были безумные преднамеренные отказы, чудовищные формы самоистязания и самоотречения, источником которых был страх, а результатом - деградация, бесконечно более ужасная, чем та воображаемая деградация, от которой они в своем невежестве пытались спастись. Природа, по своей удивительной иронии, изгоняет отшельника на корм диким животным пустыни и дает отшельнику в спутники полевых зверей.

Да: должен был возникнуть, как и предсказывал лорд Генри, новый гедонизм, который должен был воссоздать жизнь и спасти ее от того сурового неприглядного пуританства, которое в наши дни переживает свое любопытное возрождение. Конечно, это должно было служить интеллекту; и все же это никогда не означало принятия какой-либо теории или системы, которые предполагали бы принесение в жертву какого-либо способа страстного переживания. Его целью, действительно, должен был быть сам опыт, а не плоды опыта, какими бы сладкими или горькими они ни были. Об аскетизме, который притупляет чувства, как и о вульгарном распутстве, которое их притупляет, он ничего не должен был знать. Но это было сделано для того, чтобы научить человека концентрироваться на моментах жизни, которые сами по себе всего лишь мгновения.

Мало кто из нас иногда не просыпался до рассвета либо после одной из тех ночей без сновидений, которые делают нас почти очарованными смертью, либо после одной из тех ночей ужаса и уродливой радости, когда по камерам мозга проносятся фантомы, более ужасные, чем сама реальность, и наполняются той яркой жизнью, которая скрывается во всех гротесках и придает готическому искусству непреходящую жизнеспособность, поскольку это искусство, как можно было бы предположить, предназначено в первую очередь для тех, чей разум был поражен болезнью мечтательности. Постепенно белые пальцы пробираются сквозь занавески, и кажется, что они дрожат. Причудливые черные тени заползают в углы комнаты и притаиваются там. Снаружи слышно щебетание птиц в листве, или звуки шагов людей, идущих на свою работу, или вздохи и всхлипывания ветра, спускающегося с холмов и бродящего вокруг безмолвного дома, как будто он боится разбудить спящих, и все же должен вызвать сон из своей пурпурной пещеры. Завеса за завесой из тонкой темноватой кисеи приподнимается, и постепенно к вещам возвращаются формы и цвета, и мы наблюдаем, как рассвет переделывает мир по его старинному образцу. К тусклым зеркалам возвращается их имитационная жизнь. Потухшие свечи стоят там, где мы их оставили, а рядом с ними лежит наполовину вырезанная книга, которую мы изучали, или проволочный цветок, который мы надевали на бал, или письмо, которое мы боялись читать, или которое перечитывали слишком часто. Нам кажется, что ничего не изменилось. Из нереальных ночных теней возвращается реальная жизнь, которую мы знали. Нам приходится возобновить его с того места, на котором мы остановились, и нами овладевает ужасное чувство необходимости продолжения энергии в том же изнурительном круговороте стереотипных привычек, или, может быть, дикое страстное желание, чтобы однажды утром наши веки открылись и увидели мир, который был заново переделан в темноте для нашего удовольствия, мир, в котором вещи имели бы новые формы и цвета, были изменены или хранили другие секреты, мир, в котором прошлому было бы мало места или его вообще не было, или, во всяком случае, оно сохранилось бы без осознанных обязательств или сожалений. , даже воспоминание о радости имеет свою горечь, а воспоминания об удовольствии - свою боль.

Именно создание подобных миров казалось Дориану Грею истинной целью или среди истинных целей жизни; и в своих поисках ощущений, которые были бы одновременно новыми и восхитительными и обладали тем элементом необычности, который так необходим для романтики, он часто придерживался определенных взглядов, которые, как он знал, были действительно чужды его натуре, отдавался их тонкому влиянию, а затем, как бы уловив их окраску и удовлетворив свое интеллектуальное любопытство, оставлял их с тем странным безразличием, которое не является несовместимым с настоящей пылкостью темперамента, и это действительно, по мнению некоторых современных психологов, часто является его условием.

Однажды о нем ходили слухи, что он собирается присоединиться к римско-католической общине; и, конечно, римский ритуал всегда был для него очень привлекательным. Ежедневные жертвоприношения, на самом деле более ужасные, чем все жертвоприношения античного мира, волновали его как своим великолепным неприятием очевидности чувств, так и примитивной простотой своих элементов и вечным пафосом человеческой трагедии, которую они стремились символизировать. Ему нравилось преклонять колени на холодном мраморном тротуаре и наблюдать, как священник в своем жестком цветастом облачении медленно белыми руками раздвигает завесу дарохранительницы или высоко поднимает украшенное драгоценными камнями чудовище в форме фонаря с той бледной облаткой, которая иногда хочется подумать, что это действительно “panis caelestis”, хлеб ангелов, или, облаченный в одежды Страстей Христовых, преломляет Причастие в чаше и ударяет себя в грудь за грехи. Дымящиеся кадильницы, которые серьезные мальчики в кружевах и алом подбрасывали в воздух, как большие позолоченные цветы, вызывали у него неуловимое очарование. Теряя сознание, он обычно с удивлением смотрел на черных исповедальщиков и мечтал посидеть в тусклой тени одного из них и послушать, как мужчины и женщины шепотом рассказывают через потертую решетку правдивую историю своей жизни.

Но он никогда не впадал в ошибку, останавливая свое интеллектуальное развитие каким-либо формальным принятием вероучения или системы, или ошибочно принимая дом, в котором можно жить, за гостиницу, подходящую лишь для ночного пребывания или для нескольких часов ночи, когда нет звезд и луна находится в тяжелом состоянии. Мистицизм, с его удивительной способностью делать обычные вещи странными для нас, и тонкий антиномизм, который, кажется, всегда сопровождает его, на какое-то время тронули его; и на какое-то время он склонился к материалистическим доктринам дарвинистского движения в Германии и находил странное удовольствие в том, чтобы прослеживать мысли и страсти людей до какой-нибудь жемчужной клеточки мозга или какого-нибудь белого нерва в теле, наслаждаясь концепцией абсолютной зависимости духа от определенных физических состояний, болезненных или здоровых, нормальных или нездоровых. И все же, как уже говорилось о нем раньше, никакая теория жизни не казалась ему сколько-нибудь важной по сравнению с самой жизнью. Он остро осознавал, насколько бесплодны все интеллектуальные рассуждения, когда они отделены от действия и эксперимента. Он знал, что чувства, в не меньшей степени, чем душа, должны раскрывать свои духовные тайны.

И вот теперь он будет изучать духи и секреты их изготовления, перегонять сильно пахнущие масла и жечь пахучую камедь с Востока. Он увидел, что нет такого душевного настроения, которое не имело бы своего аналога в чувственной жизни, и решил выяснить их истинную взаимосвязь, задаваясь вопросом, что есть во ладане, что делает человека мистическим, и в амбре, которая возбуждает страсти, и в фиалках, которые пробуждают память об ушедших романах, и в мускусе, который будоражит мозг, и в чампаке, который будоражит воображение; и часто стремился разработать реальную психологию духов и оценить различные влияния сладко пахнущих корней, и душистых цветов с пыльцой, или ароматических бальзамов, и других ароматов. темный и ароматный лес, шиповник, вызывающий тошноту, ховения, сводящая людей с ума, и алоэ, которое, как говорят, способно изгонять меланхолию из души.

В другое время он всецело посвятил себя музыке и в длинной решетчатой комнате с ало-золотым потолком и стенами, покрытыми оливково-зеленым лаком, давал любопытные концерты, на которых безумные цыгане извлекали дикую музыку из маленьких цитр, или серьезные тунисцы в желтых платках перебирали натянутые струны чудовищных лютен, в то время как ухмыляющиеся негры монотонно били в медные барабаны, а стройные индейцы в тюрбанах, скорчившись на алых циновках, дули в длинные свирели из тростника или меди и завораживали: или притворялись очаровательными, огромные змеи в капюшонах и ужасные рогатые гадюки. Резкие интервалы и пронзительные диссонансы варварской музыки волновали его порой, когда грация Шуберта, прекрасная печаль Шопена и могучие гармонии самого Бетховена оставались незамеченными для его слуха. Он собрал со всех концов света самые странные инструменты, которые только можно было найти, либо в гробницах умерших народов, либо среди немногих диких племен, переживших контакт с западными цивилизациями, и любил прикасаться к ним и пробовать на вкус. У него были таинственные фурупари индейцев Рио-Негро, на которые женщинам запрещено смотреть и которые даже юноши не могут увидеть, пока их не подвергнут посту и бичеванию, и глиняные кувшины перуанцев, из которых доносятся пронзительные крики птиц, и флейты из человеческих костей, такие, какие Альфонсо де Овалье слышал в Чили, и звонкая зеленая яшма, которую находят близ Куско и которая издает необычайно сладкий звук. Он нарисовал тыквы, наполненные камешками, которые гремят, когда их встряхивают; длинный кларнет мексиканцев, в который исполнитель не дует, а вдыхает воздух; резкий звук племен Амазонки, который издают часовые, которые целыми днями сидят на высоких деревьях, и его, как говорят, слышно на расстоянии трех лиг; тепоназили, у которого два вибрирующих деревянных язычка, и по нему бьют палками, смазанными эластичным составом. камедь, получаемая из млечного сока растений; йотль - колокольчики ацтеков, которые подвешивают гроздьями, как виноград; и огромный цилиндрический барабан, покрытый шкурами огромных змей, подобный тому, который Берналь Диас видел, когда ходил с Кортесом в мексиканский храм, и чей заунывный звук он оставил нам столь яркое описание. Фантастический характер этих инструментов завораживал его, и он испытывал странный восторг от мысли, что у искусства, как и у Природы, есть свои чудовища, существа звериной формы и с отвратительными голосами. Однако через некоторое время они ему надоели, и он сидел в своей ложе в Опере, один или с лордом Генри, с восторгом слушая "Тангейзера"и видя в прелюдии к этому великому произведению искусства отражение трагедии его собственной души.

Однажды он занялся изучением драгоценных камней и появился на костюмированном балу в роли Анны де Жуайез, адмирала Франции, в платье, усыпанном пятьюстами шестьюдесятью жемчужинами. Этот вкус очаровывал его на долгие годы и, действительно, можно сказать, никогда его не покидал. Часто он тратил целый день на то, чтобы разложить по шкатулкам различные камни, которые он собрал, такие как оливково-зеленый хризоберилл, который становится красным при свете лампы, цимофан с его проволочной линией серебра, фисташковый перидот, розово-розовые и винно-желтые топазы, огненно-алые карбункулы с дрожащими четырехлучевыми звездочками, огненно-красные камни цвета корицы, оранжевая и фиолетовая шпинель и аметисты с чередующимися слоями рубина и сапфира. Ему нравилось красное золото солнечного камня, жемчужная белизна лунного камня и ломаная радуга молочного опала. Он привез из Амстердама три изумруда необычайной величины и насыщенности цвета, а также бирюзу de la vieille roche, которой завидовали все знатоки.

Он также обнаружил замечательные истории о драгоценностях. В "Клерикальной дисциплине" Альфонсо упоминается змея с глазами из настоящего гиацинта, а в романтической истории Александра, Завоевателя Эматии, говорится, что в долине Иордана были найдены змеи “с ошейниками из настоящих изумрудов, растущих у них на спине”. Филострат сказал нам, что в мозгу дракона был драгоценный камень, и “с помощью золотых букв и алой мантии” чудовище можно было погрузить в магический сон и убить. По словам великого алхимика Пьера де Бонифаса, алмаз делал человека невидимым, а индийский агат делал его красноречивым. Сердолик успокаивал гнев, гиацинт навевал сон, а аметист прогонял винные пары. Гранат изгонял демонов, а гидропикус лишал луну ее цвета. Селенит увеличивался и уменьшался вместе с луной, и на меклоцея, который обнаруживает воров, могла повлиять только кровь детей. Леонард Камилл видел белый камень, извлеченный из мозга только что убитой жабы, который был определенным противоядием от яда. Безоар, который был найден в сердце арабского оленя, был талисманом, который мог излечить от чумы. В гнездах арабских птиц были аспилаты, которые, согласно Демокриту, защищали владельца от любой опасности, связанной с огнем.

Король Кейлана проезжал по своему городу с большим рубином в руке во время церемонии своей коронации. Ворота дворца Иоанна Священника были “сделаны из сардиуса, в который был вставлен рог рогатой змеи, чтобы никто не мог занести внутрь яд”. Над фронтоном были “два золотых яблока, в которых были два карбункула”, чтобы золото сияло днем, а карбункулы ночью. В странном романе Лоджа "Маргарита Америки" говорилось, что в покоях королевы можно было увидеть “всех целомудренных леди мира, отлитых из серебра, смотрящихся в прекрасные зеркала из хризолитов, карбункулов, сапфиров и зеленых изумрудов”. Марко Поло видел, как жители Зипангу вкладывали розовые жемчужины в рот мертвецам. Морское чудовище было очаровано жемчужиной, которую ныряльщик принес царю Перозесу, и убило вора, и семь лун оплакивало ее потерю. Когда гунны заманили царя в огромную яму, он выбросил ее, — рассказывает Прокопий, — и больше ее никогда не нашли, хотя император Анастасий предложил за нее пятьсот золотых монет весом. Король Малабара показал одному венецианцу четки из трехсот четырех жемчужин, по одной для каждого бога, которому он поклонялся.

Когда герцог де Валентинуа, сын Александра VI, посетил французского короля Людовика XII, его лошадь, по словам Брантома, была усыпана золотыми листьями, а на шапке были двойные ряды рубинов, которые излучали яркий свет. Карл Английский скакал в стременах, украшенных четырьмя сотнями двадцатью одним бриллиантом. У Ричарда II был плащ стоимостью в тридцать тысяч марок, усыпанный рубинами balas. Холл описал Генриха VIII, направлявшегося в Тауэр накануне своей коронации, одетым в “камзол из матового золота, плакат, расшитый бриллиантами и другими драгоценными камнями, и большую бодрийку на шее из больших балясин”. Фаворитки Якова I носили серьги с изумрудами, оправленные в золотую филигрань. Эдуард II подарил Пирсу Гавестону красно-золотые доспехи, усыпанные гиацинтами, воротник из золотых роз, украшенный бирюзовыми камнями, и тюбетейку парсеме с жемчугом. Генрих II носил украшенные драгоценными камнями перчатки до локтя, а также перчатку в виде ястреба, расшитую двенадцатью рубинами и пятьюдесятью двумя крупными ориентами. Герцогская шляпа Карла Опрометчивого, последнего герцога Бургундии из своего рода, была украшена жемчугом грушевидной формы и сапфирами.

Какой изысканной когда-то была жизнь! Какой великолепной была ее пышность и убранство! Даже читать о роскоши мертвых было чудесно.

Затем он обратил свое внимание на вышивки и гобелены, которые выполняли роль фресок в холодильных камерах северных народов Европы. Когда он исследовал этот предмет — а у него всегда была экстраординарная способность на мгновение полностью погружаться во все, за что бы он ни брался, — он был почти опечален размышлениями о разрушении, которое Время принесло прекрасным и чудесным вещам. Он, во всяком случае, избежал этого. Лето шло за летом, и желтые жонкили много раз цвели и умирали, и ужасные ночи повторяли историю их позора, но он не изменился. Никакая зима не омрачала его лица и не окрашивала его похожий на цветок цвет. Как по-другому обстояли дела с материальными вещами! Куда они подевались? Где же огромное одеяние цвета крокуса, в котором боги сражались с гигантами, сшитое смуглыми девушками для удовольствия Афины? Где огромный велариум, который Нерон натянул над Колизеем в Риме, этот гигантский пурпурный парус, на котором было изображено звездное небо, и Аполлон, управляющий колесницей, запряженной белыми конями с позолоченными поводьями? Ему не терпелось увидеть причудливые скатерти, сшитые для Жреца Солнца, на которых были разложены все деликатесы и яства, какие только можно пожелать для пиршества; погребальную скатерть короля Хильперика с тремя сотнями золотых пчел; фантастические одеяния, вызвавшие негодование епископа Понтийского, с изображениями “львов, пантер, медведей, собак, лесов, скал, охотников - словом, всего, что художник может скопировать с натуры”; и плащ, который когда—то носил Карл Орлеанский, на рукавах которого были вышиты стихи из евангелия. песня, начинающаяся “Madame, je suis tout joyeux”, музыкальное сопровождение слов выполнено золотой нитью, и каждая нота, имевшая в те дни квадратную форму, украшена четырьмя жемчужинами. Он прочитал о комнате, которая была подготовлена во дворце в Реймсе для королевы Жанны Бургундской и была украшена “Тысячью стами двадцатью одним попугаем, выполненным вручную и украшенным королевским гербом, и пятьюстами шестьюдесятью одной бабочкой, крылья которой были точно так же украшены гербом королевы, все из золота”. Для Катрин де Медичи было приготовлено траурное ложе из черного бархата, усыпанного полумесяцами и солнцами. Его занавески были из дамаста, с венками из листьев и гирляндами, украшенными золотым и серебряным орнаментом и окаймленными по краям жемчужной бахромой, и он стоял в комнате, увешанной рядами украшений королевы из черного бархата на серебряной ткани. У Людовика XIV в его квартире были расшитые золотом кариатиды высотой в пятнадцать футов. Парадная кровать Собеского, короля Польши, была сшита из смирнской золотой парчи, расшитой бирюзой со стихами из Корана. Его подставки были из позолоченного серебра с красивой чеканкой и обильно украшены эмалевыми медальонами и драгоценными камнями. Он был взят из турецкого лагеря под Веной, и знамя Мухаммеда красовалось под трепещущей позолотой его балдахина.

И вот, целый год он пытался собрать самые изысканные образцы тканей и вышивки, какие только мог найти, приобретая изящный делийский муслин, тонко расшитый золотыми нитями и украшенный радужными крыльями жуков; газовую ткань дакка, которая из-за своей прозрачности известна на Востоке как “сотканный воздух”, “бегущая вода” и “вечерняя роса”; ткани со странным рисунком с Явы; замысловатые желтые китайские портьеры; книги, переплетенные в рыжевато-коричневый атлас или светло-голубой шелк, украшенные лилии, птицы и изображения; покрывала из лациса венгерской работы; сицилийская парча и жесткий испанский бархат; грузинская работа с ее позолоченными монетами и японские фукусы с их позолотой и птицами с чудесным оперением.

Он также питал особую страсть к церковным облачениям, как, впрочем, и ко всему, что связано со служением Церкви. В длинных кедровых сундуках, стоявших вдоль западной галереи его дома, он хранил множество редких и прекрасных образцов того, что на самом деле является одеждой Невесты Христовой, которая должна носить пурпур, драгоценности и тонкое полотно, чтобы скрыть бледное иссушенное тело, измученное страданиями, которых она ищет, и израненное болью, причиняемой самой себе. У него было великолепное платье из малинового шелка и золототканого дамаста, украшенное повторяющимся узором из золотых гранатов, обрамленных шестилепестковыми формальными цветами, за которыми по обе стороны виднелись украшения в виде ананаса, отделанные мелким жемчугом. Орфреи были разделены на панели, изображающие сцены из жизни Пресвятой Девы, а коронация Пресвятой Девы была изображена цветными шелками на капюшоне. Это была итальянская работа пятнадцатого века. Другая накидка была из зеленого бархата, расшитая группами листьев аканта в форме сердечек, из которых торчали белые цветы на длинных ножках, детали которых были украшены серебряной нитью и цветными кристаллами. На морзе была изображена голова серафима, вышитая золотой нитью. Орфреи были сотканы из подгузника из красного и золотого шелка и украшены медальонами со звездами многих святых и мучеников, среди которых был святой Себастьян. У него были также ризы из шелка янтарного цвета, и из голубого шелка, и из золотой парчи, и из желтого шелкового штофа, и из золотой ткани, украшенные изображениями Страстей и Распятия Христа, и вышитые львами, павлинами и другими эмблемами; далматики из белого атласа и розового шелкового штофа, украшенные тюльпанами, дельфинами и лилиями; алтарные накладки из малинового бархата и синего льна; и множество капралов, покрывал для чаш и судариев. В мистических службах, которым предназначались подобные вещи, было нечто такое, что будоражило его воображение.

Ибо эти сокровища и все, что он собрал в своем прекрасном доме, должны были стать для него средством забвения, способами, с помощью которых он мог на время отвлечься от страха, который временами казался ему почти невыносимым. На стенах одинокой запертой комнаты, где он провел большую часть своего детства, он собственноручно повесил ужасный портрет, меняющиеся черты которого показывали ему истинное унижение его жизни, а перед ним задернул пурпурно-золотую завесу в качестве занавеса. Неделями он не ходил туда, забывал об этой отвратительной раскрашенной штуке и возвращал себе свое легкое сердце, свою удивительную радостность, свою страстную поглощенность простым существованием. Потом, внезапно, как-нибудь ночью он выскальзывал из дома, отправлялся в ужасные места неподалеку от Блу-Гейт-Филдс и оставался там день за днем, пока его не прогоняли. По возвращении он садился перед картиной, иногда ненавидя ее и самого себя, но в другое время преисполняясь той гордости индивидуализма, которая составляет половину очарования греха, и улыбаясь с тайным удовольствием при виде уродливой тени, которой пришлось нести бремя, которое должно было лечь на его плечи.

Через несколько лет он не выдержал долгого отсутствия в Англии и отказался от виллы, которую делил в Трувиле с лордом Генри, а также от маленького домика с белыми стенами в Алжире, где они не раз проводили зиму. Он терпеть не мог расставаться с картиной, которая была такой неотъемлемой частью его жизни, а также боялся, что во время его отсутствия кто-нибудь может получить доступ в комнату, несмотря на сложные засовы, которые он установил на двери.

Он прекрасно понимал, что это им ничего не скажет. Это правда, что портрет все еще сохранял, при всей мерзости и уродстве лица, его заметное сходство с ним самим; но что они могли узнать из этого? Он посмеялся бы над любым, кто попытался бы подразнить его. Он не рисовал это. Какое ему было дело до того, насколько мерзко и постыдно это выглядело? Даже если бы он рассказал им, поверили бы они этому?

И все же он боялся. Иногда, когда он был в своем большом доме в Ноттингемшире, развлекая светских молодых людей своего положения, которые были его главными компаньонами, и поражая округу беспричинной роскошью и блистательным великолепием своего образа жизни, он внезапно покидал своих гостей и мчался обратно в город, чтобы убедиться, что дверь не взломана и картина по-прежнему на месте. Что, если его украдут? От одной только мысли он похолодел от ужаса. Тогда мир наверняка узнал бы его тайну. Возможно, мир уже подозревал об этом.

Ибо, хотя он и очаровывал многих, немало было тех, кто не доверял ему. Его чуть не забанили в клубе Вест-Энда, членом которого его происхождение и социальное положение полностью давали ему право стать, и говорили, что однажды, когда друг привел его в курительную "Черчилля", герцог Бервик и еще один джентльмен демонстративно встали и вышли. Любопытные истории о нем стали ходячими после того, как ему перевалило за двадцать пятый год. Ходили слухи, что его видели дерущимся с иностранными матросами в низкопробном притоне в отдаленных частях Уайтчепела, и что он водился с ворами и чеканщиками и знал тайны их ремесла. Его необычайные отлучки стали печально известны, и, когда он снова появлялся в обществе, люди шептались друг с другом по углам, или проходили мимо него с насмешкой, или смотрели на него холодным испытующим взглядом, как будто были полны решимости раскрыть его тайну.

На подобные дерзости и попытки пренебрежения он, конечно, не обращал внимания, и, по мнению большинства людей, его откровенные манеры, его очаровательная мальчишеская улыбка и бесконечная грация того замечательного юноши, которые, казалось, никогда его не покидали, сами по себе были достаточным ответом на распространявшуюся о нем клевету, ибо так они ее называли. Однако было замечено, что некоторые из тех, кто был с ним наиболее близок, через некоторое время стали избегать его. Женщины, которые безумно обожали его и ради него не обращали внимания на общественное порицание и бросали вызов условностям, были замечены бледнеющими от стыда или ужаса, когда Дориан Грей входил в комнату.

Однако эти скандалы, о которых шептались, только усилили в глазах многих его странное и опасное обаяние. Его огромное богатство было определенным элементом безопасности. Общество, по крайней мере цивилизованное общество, никогда не бывает готово поверить во что-либо в ущерб тем, кто богат и обаятелен. Оно инстинктивно чувствует, что манеры важнее морали, и, по его мнению, высочайшая респектабельность имеет гораздо меньшую ценность, чем наличие хорошего повара. И, в конце концов, это очень слабое утешение, когда тебе говорят, что человек, угостивший тебя плохим обедом или плохим вином, безупречен в своей личной жизни. Даже главные добродетели не могут искупить недоеденных закусок, как однажды заметил лорд Генри в дискуссии на эту тему; и, возможно, многое можно сказать в пользу его точки зрения. Ибо каноны хорошего общества совпадают или должны совпадать с канонами искусства. Форма для него абсолютно необходима. В нем должно быть достоинство церемонии, а также его нереальность, и он должен сочетать неискренний характер романтической пьесы с остроумием и красотой, которые делают такие пьесы восхитительными для нас. Неужели неискренность такая ужасная вещь? Я думаю, что нет. Это всего лишь метод, с помощью которого мы можем преумножить наши личности.

Таково, во всяком случае, было мнение Дориана Грея. Раньше он удивлялся поверхностной психологии тех, кто воспринимает Эго в человеке как нечто простое, постоянное, надежное и имеющее единую сущность. Для него человек был существом с мириадами жизней и мириадами ощущений, сложным, многообразным созданием, которое несло в себе странное наследие мысли и страсти, и сама плоть которого была заражена чудовищными болезнями мертвых. Он любил прогуливаться по мрачной холодной картинной галерее своего загородного дома и рассматривать различные портреты тех, чья кровь текла в его жилах. Это был Филип Герберт, описанный Фрэнсисом Осборном в его Мемуарах о правлении королевы Елизаветы и короля Яковакак человек, которого “ласкали при Дворе за его красивое лицо, которое недолго составляло ему компанию”. Была ли это жизнь молодого Герберта, которую он иногда вел? Может быть, какой-то странный ядовитый микроб переползал от тела к телу, пока не добрался до его собственного? Было ли это какое-то смутное ощущение той разрушенной благодати, которое заставило его так внезапно и почти без причины произнести в студии Бэзила Холлуорда безумную молитву, так изменившую его жизнь? Здесь, в расшитом золотом красном камзоле, украшенном драгоценными камнями камзоле, с позолоченными оборками и браслетами на запястьях, стоял сэр Энтони Шерард, у его ног были сложены серебристо-черные доспехи. Каким было наследие этого человека? Неужели любовник Джованны Неаполитанской завещал ему какое-то наследие греха и позора? были ли его собственные действия всего лишь мечтами, которые мертвый человек не осмелился воплотить в жизнь? Здесь с выцветшего холста улыбалась леди Элизабет Деверо в своем газовом капюшоне, жемчужном корсаже и розовых рукавах с разрезами. В правой руке она держала цветок, а левой сжимала эмалированный ошейник из белых и дамасских роз. На столике рядом с ней лежали мандолина и яблоко. На ее маленьких остроносых туфельках были большие зеленые розетки. Он знал ее жизнь и странные истории, которые рассказывали о ее любовниках. Было ли в нем что-то от ее темперамента? Эти овальные глаза с тяжелыми веками, казалось, смотрели на него с любопытством. А как насчет Джорджа Уиллоуби, с его напудренными волосами и фантастическими патлами? Каким зловещим он выглядел! Лицо было мрачным и смуглым, а чувственные губы, казалось, скривились от презрения. Изящные кружевные оборки ниспадали на худые желтые руки, которые были так увешаны кольцами. Он был макаронником восемнадцатого века и в юности другом лорда Феррарса. А как насчет второго лорда Бекенхэма, компаньона принца-регента в его самые безумные дни и одного из свидетелей тайного брака с миссис Фитцгерберт? Каким гордым и красивым он был со своими каштановыми кудрями и дерзкой позой! Какие страсти он унаследовал? Мир считал его позорным человеком. Он руководил оргиями в Карлтон-Хаусе. На его груди сверкала звезда Подвязки. Рядом с ним висел портрет его жены, бледной, тонкогубой женщины в черном. Ее кровь тоже всколыхнулась в нем. Каким любопытным все это казалось! И его мать с лицом леди Гамильтон и влажными от вина губами — он знал, что получил от нее. Он унаследовал от нее свою красоту и страсть к красоте других. Она смеялась над ним в своем свободном платье вакханки. В ее волосах были виноградные листья. Пурпур пролился из чашки, которую она держала. Гвоздики на картине увяли, но глаза все еще были прекрасны своей глубиной и яркостью цвета. Казалось, они следовали за ним, куда бы он ни пошел.

И все же у человека были предки в литературе, а также в его собственной расе, возможно, более близкие по типу и темпераменту, многие из них, и, безусловно, влияние которых он осознавал более отчетливо. Были моменты, когда Дориану Грею казалось, что вся история - это всего лишь запись его собственной жизни, не такой, какой он прожил ее в поступках и обстоятельствах, а такой, какой ее создало для него его воображение, какой она была в его мозгу и в его страстях. Он чувствовал, что знал их всех, эти странные, ужасные фигуры, которые прошли по сцене мира и сделали грех таким чудесным, а зло таким утонченным. Ему казалось, что каким-то таинственным образом их жизни стали его собственными.

Герой замечательного романа, который так повлиял на его жизнь, сам был знаком с этой любопытной фантазией. В седьмой главе он рассказывает, как, увенчанный лавром, чтобы в него не попала молния, он сидел, как Тиберий, в саду на Капри, читая постыдные книги Элефантиса, в то время как карлики и павлины расхаживали вокруг него, а флейтист насмехался над кадилом; и, как Калигула, пьянствовал с жокеями в зеленых рубашках в их конюшнях и ужинал в яслях из слоновой кости с лошадью, украшенной драгоценными камнями на передке; и, как Домициан, бродил по коридору, вдоль которого тянулись длинные рукава. с мраморными зеркалами, осматриваясь измученными глазами в поисках отражения кинжала, который должен был закончить его дни, и изнемогая от той скуки, от той ужасной жизни, которая настигает тех, кому жизнь ни в чем не отказывает; и смотрел сквозь чистый изумруд на красные развалины Цирка, а затем в носилках из жемчуга и пурпура, запряженных мулами с серебряными подковами, был пронесен по Гранатовой улице к Золотому дому и слышал, как люди оплакивали Нерона Цезаря, когда он проходил мимо; и, как Элагабал, раскрасил свое лицо красками, и раздавал прялку женщинам, и привез Луну из Карфагена, и выдал ее мистическим браком за Солнце.

Снова и снова Дориан читал эту фантастическую главу и две главы сразу после, в которые, как в некоторых любопытно гобелены или хитро-кованые эмалями, были изображены ужасные и прекрасные формы тех, кого порок и кровь, и усталость была совершена чудовищная или зол; Филипп, герцог Миланский, который убил свою жену, и красила губы алым ядом, что ее возлюбленный может высосать смерть из мертвых, что он ласкается; Пьетро Барби, Венецианский, известный как Павел Второй, кто искал в его самолюбию взять титул Formosus, и чья тиара, стоимость которой оценивается в двести тысяч флоринов, была приобретена ценой страшного греха, Джан Мария Висконти, который использовал собак, чтобы преследовать живых людей и чье мертвое тело было покрыто розами по блудницы, кто раньше любили его; Борджиа на белом коне, с братоубийства верхом рядом с ним, и его мантия по локоть в крови Perotto; Пьетро Риарио, молодой кардинал, архиепископ Флоренции, детьми и помощниками Сикста IV, чья красота равнялась только его разврате, и кто получил Леоноры Арагонской в павильоне белого и алого шелка, наполнено нимфами и кентаврами, и позолотил мальчика, чтобы он мог служить на праздник, как Ганимед и Гилас; Ezzelin, чья меланхолия может быть вылечена только зрелище смерти, и который имел страсть к красной крови, как другие мужчины для красного вина—сын демона, как сообщалось, и тот, кто обманул его отца в кости, когда азартные игры с ним за свою душу; Джанбаттиста Чибо, в насмешку, который принял имя Иннокентий, а также в чьи торпидном жилах течет кровь трех братва была вселена Еврейская врача; Сиджизмондо Малатеста, любовник Изотты и правителя Римини, чей портрет был сожжен в Риме как враг Бога и человека, который задушил Polyssena салфеткой, и дала яд Джиневра д'Эсте в чашке изумрудного, и в честь позорная страсть построен языческий храм для христианского богослужения; Карл VI, который так дико обожала своего брата жены, что прокаженный должен был предупредить его о невменяемости, который шел на него, и который, когда его мозг уже мутит и вырос странный, может только успокаивает сарацин карт украшена изображениями любви, и смерть, и безумие; и, в свою отделкой куртка с украшением крышкой и аканта-как кудри, Grifonetto Бальони, который убил Astorre со своей невестой, и Симонетто со своей страницы, и чья в том нужды было такое, что когда он умирал на желтой площади Перуджи, те, кто ненавидят его, не могла выбрать, но плакать, и Аталанта, который проклял его, и благословил его.

Во всех них было какое-то жуткое очарование. Он видел их ночью, а днем они будоражили его воображение. Эпоха Возрождения знала о странных способах отравления — отравлении шлемом и зажженным факелом, расшитой перчаткой и украшенным драгоценными камнями веером, позолоченной помадой и янтарной цепочкой. Дориан Грей был отравлен книгой. Были моменты, когда он смотрел на зло просто как на способ, с помощью которого он мог реализовать свое представление о прекрасном.


OceanofPDF.com


Глава XII

Этобыло девятого ноября, накануне его собственного тридцать восьмого дня рождения, как он часто вспоминал впоследствии.

Около одиннадцати часов он шел домой от лорда Генри, где обедал, и был закутан в тяжелые меха, так как ночь была холодной и туманной. На углу Гросвенор-сквер и Саут-Одли-стрит мимо него в тумане очень быстро прошел мужчина с поднятым воротником серого пальто. В руке у него была сумка. Дориан узнал его. Это был Бэзил Холлуорд. Странное чувство страха, причины которого он не мог объяснить, охватило его. Он не подал виду, что узнал меня, и быстро пошел по направлению к своему собственному дому.

Но Холлуорд видел его. Дориан услышал, как он сначала остановился на тротуаре, а затем поспешил за ним. Через несколько мгновений его рука легла на его плечо.

“Дориан! Какая невероятная удача! Я жду тебя в твоей библиотеке с девяти часов. В конце концов я сжалился над вашим усталым слугой и велел ему идти спать, когда он меня выпускал. Я уезжаю в Париж ночным поездом, и мне особенно хотелось увидеть вас перед отъездом. Я подумал, что это вы, вернее, ваша шуба, когда вы проходили мимо меня. Но я не был до конца уверен. Вы меня не узнали?

“ В таком тумане, мой дорогой Бэзил? Я даже не узнаю Гросвенор-сквер. Я думаю, что мой дом где-то здесь, но я совсем не уверен в этом. Мне жаль, что ты уезжаешь, так как я не видел тебя целую вечность. Но, я полагаю, ты скоро вернешься?

“Нет: я собираюсь уехать из Англии на шесть месяцев. Я собираюсь снять студию в Париже и запереться, пока не закончу великолепную картину, которая у меня в голове. Однако я хотел поговорить не о себе. Вот мы и у вашей двери. Позволь мне зайти на минутку. Я должен тебе кое-что сказать.

“Я буду очарован. Но вы не опоздаете на поезд? - лениво спросил Дориан Грей, поднимаясь по ступенькам и открывая дверь своим ключом.

Свет лампы с трудом пробивался сквозь туман, и Холлуорд посмотрел на часы. “ У меня куча времени, ” ответил он. “ Поезд отправляется только в двенадцать пятнадцать, а сейчас только одиннадцать. На самом деле, я направлялся в клуб, чтобы найти тебя, когда встретил тебя. Видите ли, у меня не будет никаких задержек с багажом, так как я отправил свои тяжелые вещи. Все, что у меня с собой, находится в этой сумке, и я легко доберусь до Виктории за двадцать минут.

Дориан посмотрел на него и улыбнулся. “Что за способ путешествовать для модного художника! Сумка из гладстона и ольстер! Заходи, а то туман проникнет в дом. И помни, не говори ни о чем серьезном. В наши дни ничто не серьезно. По крайней мере, ничего не должно быть”.

Войдя, Холлуорд покачал головой и последовал за Дорианом в библиотеку. В большом открытом камине ярко пылали дрова. Были зажжены лампы, а на маленьком столике маркетери стоял открытый голландский серебряный спиртовник с несколькими сифонами содовой воды и большими хрустальными бокалами.

“ Видишь ли, Дориан, твой слуга принял меня как дома. Он дал мне все, что я хотела, включая твои лучшие сигареты с золотым мундштуком. Он самый гостеприимный человек. Он нравится мне гораздо больше, чем француз, который был у вас раньше. Кстати, что стало с французом?

Дориан пожал плечами. “ Кажется, он женился на горничной леди Рэдли и устроил ее в Париже английской портнихой. Я слышал, там сейчас очень модна англомания. Это кажется глупым со стороны французов, не так ли? Но — знаете ли? — он вовсе не был плохим слугой. Он мне никогда не нравился, но мне не на что было жаловаться. Часто люди воображают совершенно абсурдные вещи. Он был действительно очень предан мне и, казалось, очень сожалел, когда уходил. Хотите еще бренди с содовой? Или, может быть, "хок-энд-зельтер"? Я сам всегда беру "хок-энд-зельтер". В соседней комнате наверняка найдется немного.

“Спасибо, я больше ничего не буду”, - сказал художник, снимая кепку и пальто и бросая их на сумку, которую он поставил в угол. “ А теперь, мой дорогой друг, я хочу поговорить с тобой серьезно. Не хмурься так. Ты все так усложняешь для меня.

“ Что все это значит? ” воскликнул Дориан в своей раздраженной манере, бросаясь на диван. “ Надеюсь, это не из-за меня. Я устал от самого себя сегодня вечером. Я хотел бы быть кем-нибудь другим”.

“ Это касается вас самих, ” ответил Холлуорд своим серьезным глубоким голосом, “ и я должен сказать это вам. Я задержу вас всего на полчаса.

Дориан вздохнул и закурил сигарету. - Полчаса! - пробормотал он.

“Я не прошу от тебя многого, Дориан, и я говорю исключительно ради тебя самого. Я думаю, будет правильно, если вы узнаете, что в Лондоне против вас говорят самые ужасные вещи”.

“Я не желаю ничего о них знать. Я люблю скандалы о других людях, но скандалы о себе меня не интересуют. В них нет очарования новизны”.

“ Они должны заинтересовать тебя, Дориан. Каждый джентльмен заботится о своем добром имени. Ты же не хочешь, чтобы люди говорили о тебе как о чем-то мерзком и деградировавшем. Конечно, у вас есть ваше положение, и ваше богатство, и все такое прочее. Но положение и богатство - это еще не все. Имейте в виду, я вообще не верю этим слухам. По крайней мере, я не могу в это поверить, когда вижу тебя. Грех - это то, что написано на лице человека. Его невозможно скрыть. Иногда люди говорят о тайных пороках. Таких вещей не бывает. Если у несчастного человека есть порок, это проявляется в линиях его рта, опущенных веках, даже в форме рук. Кто—то — я не буду называть его имени, но вы его знаете - пришел ко мне в прошлом году, чтобы я написал его портрет. Я никогда не видел его раньше и ничего не слышал о нем в то время, хотя с тех пор многое узнал. Он предложил непомерную цену. Я отказал ему. В форме его пальцев было что-то, что я ненавидела. Теперь я знаю, что была совершенно права в том, что думала о нем. Его жизнь ужасна. Но ты, Дориан, с твоим чистым, светлым, невинным лицом и твоей чудесной безмятежной юностью — я не могу поверить ничему против тебя. И все же я вижу тебя очень редко, и ты теперь никогда не приходишь в студию, и когда я далеко от тебя, и я слышу все эти отвратительные вещи, которые люди шепчут о тебе, я не знаю, что сказать. Почему, Дориан, такой человек, как герцог Бервик, покидает зал клуба, когда ты входишь в него? Почему так много джентльменов в Лондоне не идут в ваш дом и не приглашают вас к себе? Вы были другом лорда Стейвли. Я познакомился с ним за обедом на прошлой неделе. Ваше имя случайно всплыло в разговоре в связи с миниатюрами, которые вы предоставили для выставки в музее Дадли. Стейвли скривил губы и сказал, что, возможно, у вас самые художественные вкусы, но вы мужчина, с которым нельзя знакомиться ни одной девушке с чистыми помыслами и с которым ни одна целомудренная женщина не должна сидеть в одной комнате. Я напомнил ему, что я ваш друг, и спросил, что он имеет в виду. Он сказал мне. Он сказал мне это прямо при всех. Это было ужасно! Почему ваша дружба так губительна для молодых людей? Был тот несчастный мальчишка из гвардии, который покончил с собой. Вы были его большим другом. Был сэр Генри Эштон, которому пришлось покинуть Англию с запятнанным именем. Вы и он были неразлучны. А как же Адриан Синглтон и его ужасный конец? А как же единственный сын лорда Кента и его карьера? Вчера я встретил его отца на Сент-Джеймс-стрит. Он казался сломленным стыдом и печалью. А что насчет молодого герцога Пертского? Какую жизнь он ведет сейчас? Какой джентльмен стал бы общаться с ним?”

“ Прекрати, Бэзил. Ты говоришь о вещах, о которых ничего не знаешь, - сказал Дориан Грей, закусив губу, с ноткой бесконечного презрения в голосе. “Вы спрашиваете меня, почему Бервик выходит из комнаты, когда я вхожу в нее. Это потому, что я знаю все о его жизни, а не потому, что он что-то знает о моей. С такой кровью, какая течет в его жилах, как может его послужной список быть чистым? Вы спрашиваете меня о Генри Эштоне и молодом Перте. Научил ли я одного его порокам, а другого - разврату? Если глупый сын Кента забирает свою жену с улицы, какое мне до этого дело? Если Адриан Синглтон напишет имя своего друга поперек счета, я ему сторож? Я знаю, как люди болтают в Англии. Средние классы демонстрируют свои моральные предрассудки за своими вульгарными обеденными столами и шепчутся о том, что они называют распутством тех, кто выше их, чтобы попытаться притвориться, что они находятся в интеллигентном обществе и в близких отношениях с людьми, на которых они клевещут. В этой стране человеку достаточно отличия и мозгов, чтобы любой простой человек начал вилять над ним. И какую жизнь ведут эти люди, которые выдают себя за нравственных? Мой дорогой друг, вы забываете, что мы находимся на родине лицемера”.

“ Дориан, ” воскликнул Холлуорд, “ вопрос не в этом. Я знаю, что Англия достаточно плоха, и все английское общество неправильное. Вот почему я хочу, чтобы с тобой все было в порядке. Ты не был в порядке. Каждый имеет право судить о человеке по тому, какое впечатление он производит на своих друзей. Ваши, кажется, теряют всякое чувство чести, добродетели, чистоты. Вы наполнили их безумием наслаждения. Они опустились в глубины. Вы привели их туда. Да: ты привел их туда, и все же ты можешь улыбаться, как улыбаешься сейчас. И худшее позади. Я знаю, что вы с Гарри неразлучны. Конечно, по этой причине, если не по какой-либо другой, вам не следовало делать имя его сестры нарицательным.

“ Береги себя, Бэзил. Ты заходишь слишком далеко.

“ Я должен говорить, а вы должны слушать. Вы должны слушать. Когда вы познакомились с леди Гвендолен, ее не коснулось ни малейшего скандала. Есть ли сейчас в Лондоне хоть одна порядочная женщина, которая прокатилась бы с ней по парку? Да ведь даже ее детям не разрешают жить с ней. Есть и другие истории — истории о том, что вас видели крадущимся на рассвете из ужасных домов и прокрадывающимся переодетым в самые грязные притоны Лондона. Это правда? Могут ли они быть правдой? Когда я впервые услышал их, я рассмеялся. Я слышу их сейчас, и они заставляют меня содрогнуться. А как насчет вашего загородного дома и жизни, которую вы там ведете? Дориан, ты не знаешь, что о тебе говорят. Я не скажу тебе, что не хочу читать тебе проповедь. Я помню, как Гарри однажды сказал, что каждый человек, который на какое-то время становится викарием-любителем, всегда начинает с этого, а затем нарушает свое слово. Я действительно хочу проповедовать вам. Я хочу, чтобы ты вел такую жизнь, которая заставит мир уважать тебя. Я хочу, чтобы у тебя было чистое имя и честный послужной список. Я хочу, чтобы ты избавился от ужасных людей, с которыми ты общаешься. Не пожимай так плечами. Не будь таким равнодушным. Ты оказываешь чудесное влияние. Пусть это будет во благо, а не во зло. Они говорят, что ты развращаешь всех, с кем вступаешь в близость, и что тебе вполне достаточно войти в дом, чтобы за этим последовал какой-нибудь позор. Я не знаю, так это или нет. Откуда мне знать? Но это говорят о тебе. Мне рассказывают вещи, в которых, кажется, невозможно усомниться. Лорд Глостер был одним из моих лучших друзей в Оксфорде. Он показал мне письмо, которое написала ему его жена, умирая в одиночестве на своей вилле в Ментоне. Ваше имя фигурировало в самом ужасном признании, которое я когда-либо читал. Я сказал ему, что это абсурд — что я знаю тебя досконально, и что ты неспособен ни на что подобное. Знаю тебя? Интересно, знаю ли я тебя? Прежде чем я смогу ответить на этот вопрос, я должен был бы увидеть твою душу.

- Увидеть свою душу! - пробормотал Дориан Грей, вскакивая с дивана и почти бледнея от страха.

“ Да, - серьезно ответил Холлуорд с глубокой печалью в голосе, ” чтобы увидеть твою душу. Но только Бог может это сделать”.

Горький насмешливый смешок сорвался с губ молодого человека. “ Вы увидите это сами, сегодня ночью! ” воскликнул он, схватив со стола лампу. “Приходите: это дело ваших рук. Почему бы вам не взглянуть на это? Вы можете потом рассказать об этом всему миру, если захотите. Вам никто не поверит. Если бы они тебе поверили, я бы нравился им за это еще больше. Я знаю эпоху лучше, чем ты, хотя ты так нудно разглагольствуешь об этом. Пойдем, говорю тебе. Вы достаточно наговорили о коррупции. Теперь вам предстоит взглянуть на это лицом к лицу”.

В каждом его слове звучала безумная гордость. Он топнул ногой в своей мальчишеской наглой манере. Он испытывал ужасную радость при мысли, что кто-то еще поделится его тайной и что человек, написавший портрет, ставший причиной всего его позора, будет всю оставшуюся жизнь обременен отвратительными воспоминаниями о том, что он сделал.

“ Да, ” продолжал он, подходя к нему ближе и пристально глядя в его суровые глаза, “ я покажу тебе свою душу. Ты увидишь то, что, как тебе кажется, может видеть только Бог”.

Холлуорд отшатнулся. “ Это богохульство, Дориан! ” воскликнул он. “ Ты не должен говорить подобные вещи. Они ужасны и ничего не значат”.

“ Ты так думаешь? Он снова рассмеялся.

“ Я знаю. Что касается того, что я сказал тебе сегодня вечером, я сказал это для твоего же блага. Ты же знаешь, я всегда был тебе верным другом.

“ Не прикасайся ко мне. Закончи то, что ты должен сказать.

Искаженное болью лицо художника исказилось. Он на мгновение замолчал, и его охватило дикое чувство жалости. В конце концов, какое право он имел совать нос в жизнь Дориана Грея? Если он сделал хотя бы десятую часть того, что о нем ходили слухи, то как сильно он, должно быть, страдал! Затем он выпрямился, подошел к камину и постоял там, глядя на горящие поленья с их похожим на иней пеплом и пульсирующими язычками пламени.

- Я жду, Бэзил, - сказал молодой человек твердым, четким голосом.

Он обернулся. “Вот что я должен сказать”, - воскликнул он. “Вы должны дать мне какой-то ответ на эти ужасные обвинения, которые выдвигаются против вас. Если ты скажешь мне, что они абсолютно не соответствуют действительности от начала до конца, я поверю тебе. Отрицай их, Дориан, отрицай! Разве ты не видишь, через что я прохожу? Боже мой! Не говори мне, что ты плохой, продажный и постыдный”.

Дориан Грей улыбнулся. На его губах появилась презрительная усмешка. “ Пойдем наверх, Бэзил, ” тихо сказал он. “Я изо дня в день веду дневник своей жизни, и он никогда не покидает комнаты, в которой написан. Я покажу его тебе, если ты пойдешь со мной”.

“ Я поеду с тобой, Дориан, если ты этого хочешь. Я вижу, что опоздал на поезд. Это не имеет значения. Я могу поехать завтра. Но не проси меня ничего читать сегодня вечером. Все, что мне нужно, - это простой ответ на мой вопрос.

- Это будет передано вам наверху. Я не смог передать это здесь. Вам не придется долго читать.


OceanofPDF.com


Глава XIII

Онвышел из комнаты и начал подниматься, Бэзил Холлуорд следовал за ним по пятам. Они шли тихо, как люди инстинктивно делают ночью. Лампа отбрасывала фантастические тени на стены и лестницу. От усилившегося ветра задребезжали некоторые окна.

Когда они добрались до верхней площадки, Дориан поставил лампу на пол и, достав ключ, повернул его в замке. - Ты настаиваешь на том, чтобы знать, Бэзил? - спросил он тихим голосом.

-Да.

“Я в восторге”, - ответил он, улыбаясь. Затем добавил несколько резко: “Вы единственный человек в мире, который имеет право знать обо мне все. Ты имел больше отношения к моей жизни, чем ты думаешь”; и, взяв лампу, он открыл дверь и вошел. Холодный поток воздуха пронесся мимо них, и свет на мгновение вспыхнул темно-оранжевым пламенем. Он вздрогнул. - Закрой за собой дверь, - прошептал он, ставя лампу на стол.

Холлуорд озадаченно огляделся. Комната выглядела так, словно в ней не жили годами. Выцветший фламандский гобелен, занавешенная картина, старинный итальянский кассонеи почти пустой книжный шкаф — вот и все, что здесь, казалось, было, кроме стула и стола. Когда Дориан Грей зажигал наполовину сгоревшую свечу, стоявшую на каминной полке, он увидел, что все помещение покрыто пылью, а ковер весь в дырах. За обшивкой пробежала мышь. В воздухе стоял влажный запах плесени.

“ Значит, ты думаешь, что только Бог видит душу, Бэзил? Отдерни занавеску, и ты увидишь мою.

Голос, который заговорил, был холодным и жестоким. - Ты сошел с ума, Дориан, или разыгрываешь роль, - нахмурившись, пробормотал Холлуорд.

“Ты этого не сделаешь? Тогда я должен сделать это сам, - сказал молодой человек и, сорвав занавеску с крючка, швырнул ее на землю.

Восклицание ужаса сорвалось с губ художника, когда он увидел в тусклом свете отвратительное лицо на холсте, ухмыляющееся ему. В его выражении было что-то такое, что наполнило его отвращением. Святые небеса! Он смотрел на собственное лицо Дориана Грея! Ужас, каким бы он ни был, еще не полностью испортил эту изумительную красоту. В редеющих волосах все еще было немного золота, а на чувственных губах - алого. Влажные глаза сохранили что-то от прелести своей синевы, благородные изгибы еще не полностью исчезли с точеных ноздрей и пластиковой шеи. Да, это был Дориан собственной персоной. Но кто это сделал? Казалось, он узнал свой собственный почерк, и рамка была его собственным дизайном. Идея была чудовищной, и все же он испытывал страх. Он схватил зажженную свечу и поднес ее к картине. В левом углу было его собственное имя, выведенное длинными ярко-красными буквами.

Это была какая-то грязная пародия, какая-то гнусная, постыдная сатира. Он никогда такого не делал. И все же это была его собственная картина! Он знал это, и ему казалось, что его кровь в одно мгновение превратилась из огня в вялый лед. Его собственная фотография! Что это значило? Почему она изменилась? Он повернулся и посмотрел на Дориана Грея глазами больного человека. Его рот подергивался, а пересохший язык, казалось, не мог произносить ни слова. Он провел рукой по лбу. Она была влажной от липкого пота.

Молодой человек стоял, прислонившись к каминной полке, и наблюдал за ним с тем странным выражением, которое можно увидеть на лицах тех, кто поглощен пьесой, когда играет какой-нибудь великий артист. В этом не было ни настоящей печали, ни настоящей радости. Была просто страсть зрителя, с, возможно, проблеском триумфа в его глазах. Он достал цветок из кармана пальто и нюхал его или делал вид, что нюхает.

“ Что это значит? ” наконец воскликнул Холлуорд. Его собственный голос прозвучал в его ушах пронзительно и с любопытством.

“ Много лет назад, когда я был мальчиком, ” сказал Дориан Грей, сминая цветок в руке, “ ты встретил меня, польстил мне и научил не гордиться своей внешностью. Однажды вы познакомили меня со своим другом, который объяснил мне чудо молодости, и вы закончили мой портрет, который открыл мне чудо красоты. В безумный момент, о котором даже сейчас я не знаю, сожалею я или нет, я загадал желание, возможно, вы назвали бы это молитвой...”

“ Я помню это! О, как хорошо я это помню! Нет, это невозможно! В комнате сыро. Плесень проникла в холст. В красках, которые я использовал, был какой-то мерзкий минеральный яд. Говорю вам, это невозможно”.

- Ах, что же здесь невозможного? - пробормотал молодой человек, подходя к окну и прижимаясь лбом к холодному запотевшему стеклу.

- Вы сказали мне, что уничтожили его.

“Я был неправ. Это уничтожило меня”.

“Я не верю, что это моя фотография”.

- Неужели ты не видишь в этом свой идеал? - с горечью спросил Дориан.

“Мой идеал, как ты это называешь...”

“Как ты это назвал”.

В этом не было ничего дурного, ничего постыдного. Ты был для меня таким идеалом, которого я никогда больше не встречу. Это лицо сатира”.

“Это лицо моей души”.

“Господи! Какому существу я, должно быть, поклонялся! У него глаза дьявола”.

- В каждом из нас есть Рай и ад, Бэзил! - воскликнул Дориан с жестом отчаяния.

Холлуорд снова повернулся к портрету и уставился на него. “ Боже мой! Если это правда, ” воскликнул он, - и это то, что вы сделали со своей жизнью, то вы, должно быть, даже хуже, чем воображают те, кто говорит против вас!” Он снова поднес фонарь к холсту и осмотрел его. Поверхность казалась совершенно нетронутой, такой, какой он ее оставил. По-видимому, мерзость и ужас пришли изнутри. Через какое-то странное оживление внутренней жизни проказа греха медленно разъедала существо. Гниение трупа в залитой водой могиле было не таким страшным.

Его рука задрожала, свеча выпала из розетки и осталась лежать на полу, потрескивая. Он наступил на нее ногой и потушил. Затем он бросился на шаткий стул, стоявший у стола, и закрыл лицо руками.

“Боже мой, Дориан, какой урок! Какой ужасный урок!” Ответа не последовало, но он слышал, как молодой человек рыдает у окна. “Молись, Дориан, молись”, - пробормотал он. “Чему учили говорить в детстве? ‘Не введи нас в искушение. Прости нам наши грехи. Смой наши беззакония’. Давай скажем это вместе. Молитва твоей гордыни была услышана. Молитва твоего покаяния также будет услышана. Я слишком сильно боготворил тебя. Мы оба наказаны”.

Дориан Грей медленно обернулся и посмотрел на него затуманенными слезами глазами. - Слишком поздно, Бэзил, - запинаясь, произнес он.

“ Никогда не поздно, Дориан. Давай опустимся на колени и попробуем, если не можем вспомнить молитву. Разве где-нибудь нет стиха: ‘Хотя ваши грехи будут как багрянец, Я сделаю их белыми, как снег”?

- Теперь эти слова для меня ничего не значат.

“Тише! Не говори так. Ты и так натворил достаточно зла в своей жизни. Боже мой! Разве ты не видишь, как эта проклятая тварь злобно смотрит на нас?

Дориан Грей взглянул на картину, и внезапно его охватило неконтролируемое чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, как будто это было подсказано ему изображением на холсте, прошептано ему на ухо этими ухмыляющимися губами. Безумные страсти загнанного животного всколыхнулись в нем, и он возненавидел человека, сидевшего за столом, больше, чем когда-либо ненавидел что-либо за всю свою жизнь. Он дико огляделся. Что-то блеснуло на крышке раскрашенного сундука, стоявшего перед ним. Его взгляд упал на это. Он знал, что это. Это был нож, который он принес несколько дней назад, чтобы отрезать кусок веревки, и забыл взять с собой. Он медленно двинулся к нему, проходя мимо Холлуорда. Оказавшись у него за спиной, он схватился за нее и обернулся. Холлуорд пошевелился в кресле, как будто собирался встать. Он бросился на него и вонзил нож в большую вену, которая находится за ухом, прижимая голову мужчины к столу и нанося удары снова и снова.

Раздался сдавленный стон и ужасный звук, словно кто-то захлебывался кровью. Трижды вытянутые руки конвульсивно взметнулись вверх, размахивая в воздухе гротескными кистями с негнущимися пальцами. Он ударил его еще дважды, но мужчина не пошевелился. Что-то начало стекать на пол. Он подождал мгновение, все еще прижимая голову жертвы к земле. Затем бросил нож на стол и прислушался.

Он не слышал ничего, кроме стука капель по потертому ковру. Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. В доме было абсолютно тихо. Вокруг никого не было. Несколько секунд он стоял, перегнувшись через балюстраду и вглядываясь вниз, в черный бурлящий колодец тьмы. Затем он достал ключ и вернулся в комнату, заперевшись за собой.

Существо все еще сидело в кресле, навалившись на стол со склоненной головой, горбатой спиной и длинными фантастическими руками. Если бы не красная рваная рана на шее и не запекшаяся черная лужа, которая медленно расширялась на столе, можно было бы сказать, что мужчина просто спал.

Как быстро все было сделано! Он почувствовал странное спокойствие и, подойдя к окну, открыл его и вышел на балкон. Ветер разогнал туман, и небо стало похоже на чудовищный павлиний хвост, усеянный мириадами золотых глаз. Он посмотрел вниз и увидел полицейского, совершающего свой обход и направляющего длинный луч фонаря на двери безмолвных домов. Багровое пятно крадущегося экипажа мелькнуло на углу и затем исчезло. Женщина в развевающейся шали медленно кралась вдоль перил, пошатываясь на ходу. Время от времени она останавливалась и оглядывалась. Однажды она начала петь хриплым голосом. Полицейский подошел и что-то сказал ей. Она, смеясь, отшатнулась. По площади пронесся резкий порыв ветра. Газовые фонари замерцали и стали голубыми, а голые деревья покачивали своими черными железными ветвями взад и вперед. Он вздрогнул и вернулся, закрыв за собой окно.

Подойдя к двери, он повернул ключ и открыл ее. Он даже не взглянул на убитого. Он чувствовал, что секрет всего происходящего заключался в том, чтобы не осознавать ситуацию. Друг, написавший роковой портрет, из-за которого произошли все его страдания, ушел из его жизни. Этого было достаточно.

Тут он вспомнил о лампе. Это была довольно любопытная вещь мавританской работы, сделанная из тусклого серебра, инкрустированная арабесками из полированной стали и усыпанная крупной бирюзой. Возможно, его слуга хватился бы этого предмета и ему стали бы задавать вопросы. Он на мгновение заколебался, затем повернулся и взял его со стола. Он не мог не видеть мертвую вещь. Как все было тихо! Какими ужасно белыми казались длинные руки! Это было похоже на ужасное восковое изображение.

Заперев за собой дверь, он тихонько спустился по лестнице. Деревянная рама заскрипела и, казалось, вскрикнула, как от боли. Он несколько раз останавливался и ждал. Нет: все было тихо. Это был всего лишь звук его собственных шагов.

Войдя в библиотеку, он увидел сумку и пальто в углу. Должно быть, они где-то спрятаны. Он открыл секретный пресс, который находился в обшивке, пресс, в котором он хранил свои собственные любопытные маскировочные средства, и поместил их в него. Он мог легко сжечь их потом. Затем он достал свои часы. Было без двадцати два.

Он сел и начал думать. Каждый год — почти каждый месяц — в Англии людей душили за то, что он сделал. В воздухе витало безумие убийства. Какая-то красная звезда пролетела слишком близко к земле.… И все же какие улики были против него? Бэзил Холлуорд вышел из дома в одиннадцать. Больше никто не видел, как он входил. Большинство слуг были в "Селби Ройял". Его камердинер лег спать.… Париж! ДА. Бэзил отправился именно в Париж, причем ночным поездом, как и намеревался. С его странными замкнутыми привычками пройдут месяцы, прежде чем возникнут какие-либо подозрения. Месяцы! Все могло быть уничтожено задолго до этого.

Внезапная мысль осенила его. Он надел шубу и шапку и вышел в прихожую. Там он остановился, услышав медленную тяжелую поступь полицейского на тротуаре снаружи и увидев отражение вспышки в окне. Он ждал, затаив дыхание.

Через несколько мгновений он отодвинул щеколду и выскользнул наружу, очень тихо прикрыв за собой дверь. Затем он начал звонить в колокольчик. Минут через пять появился его камердинер, полуодетый и выглядевший очень сонным.

“ Мне жаль, что пришлось разбудить тебя, Фрэнсис, ” сказал он, входя, “ но я забыл свой ключ. Который сейчас час?”

- Десять минут третьего, сэр, - ответил мужчина, глядя на часы и моргая.

“Десять минут третьего? Как ужасно поздно! Ты должен разбудить меня завтра в девять. Мне нужно кое-что сделать.

- Хорошо, сэр.

- Кто-нибудь звонил сегодня вечером?

“ Мистер Холлуорд, сэр. Он оставался здесь до одиннадцати, а потом ушел, чтобы успеть на поезд.

“ О! Мне жаль, что я его не видела. Он оставил какое-нибудь сообщение?

- Нет, сэр, за исключением того, что он написал бы вам из Парижа, если бы не застал вас в клубе.

“ Хватит, Фрэнсис. Не забудь позвонить мне завтра в девять.

- Нет, сэр.

Мужчина заковылял по коридору в своих тапочках.

Дориан Грей бросил шляпу и пальто на стол и прошел в библиотеку. Четверть часа он ходил взад и вперед по комнате, закусив губу и размышляя. Затем он снял Синюю Книгу с одной из полок и начал перелистывать страницы. “Алан Кэмпбелл, 152, Хартфорд-стрит, Мэйфейр”. Да, это был тот человек, которого он искал.


OceanofPDF.com


Глава XIV

AНа следующее утро в девять часов вошел слуга с чашкой шоколада на подносе и открыл ставни. Дориан довольно мирно спал, лежа на правом боку, подложив одну руку под щеку. Он был похож на мальчика, которого утомили игры или учеба.

Мужчине пришлось дважды дотронуться до его плеча, прежде чем он проснулся, и когда он открыл глаза, слабая улыбка пробежала по его губам, как будто он погрузился в какой-то восхитительный сон. И все же ему ничего не снилось. Его ночь не была омрачена никакими образами удовольствия или боли. Но юность улыбается без всякой причины. В этом одна из его главных прелестей.

Он повернулся и, опершись на локоть, начал потягивать шоколад. В комнату струились лучи мягкого ноябрьского солнца. Небо было ясным, а в воздухе витало приятное тепло. Это было почти как майское утро.

Постепенно события предыдущей ночи бесшумными окровавленными ногами прокрались в его мозг и восстановились там с ужасающей отчетливостью. Он вздрогнул при воспоминании обо всем, что ему пришлось выстрадать, и на мгновение то же странное чувство отвращения к Бэзилу Холлуорду, которое заставило его убить его, когда тот сидел в кресле, вернулось к нему, и он похолодел от страсти. Мертвец тоже все еще сидел там, и теперь на солнце. Как это было ужасно! Такие отвратительные вещи были для темноты, а не для дня.

Он чувствовал, что если будет размышлять о том, через что ему пришлось пройти, то заболеет или сойдет с ума. Были грехи, очарование которых заключалось скорее в воспоминании, чем в совершении их; странные триумфы, которые удовлетворяли гордыню больше, чем страсти, и давали интеллекту обостренное чувство радости, большей, чем любая радость, которую они приносили или могли когда-либо принести чувствам. Но это был не один из них. Это была вещь, которую нужно было изгнать из головы, опоить маком, задушить, чтобы она не задушила тебя саму.

Когда пробило полчаса, он провел рукой по лбу, а затем поспешно встал и оделся с еще большей тщательностью, чем обычно, уделив большое внимание выбору галстука и булавки для шарфа и несколько раз сменив кольца. Он также провел много времени за завтраком, пробуя различные блюда, разговаривая со своим камердинером о новых ливреях, которые тот собирался сшить для слуг в Селби, и просматривая свою корреспонденцию. Прочитав несколько писем, он улыбнулся. Три из них наскучили ему. Одно он перечитал несколько раз, а затем порвал с легким раздражением на лице. “Какая ужасная вещь - женская память!” - как однажды сказал лорд Генри.

Выпив свою чашку черного кофе, он медленно вытер губы салфеткой, жестом попросил слугу подождать, подошел к столу, сел и написал два письма. Один он положил в карман, другой протянул камердинеру.

- Заезжай на Хартфорд-стрит, 152, Фрэнсис, и, если мистера Кэмпбелла нет в городе, узнай его адрес.

Как только он остался один, он закурил сигарету и начал делать наброски на листе бумаги, рисуя сначала цветы и фрагменты архитектуры, а затем человеческие лица. Внезапно он заметил, что каждое нарисованное им лицо, казалось, имело фантастическое сходство с Бэзилом Холлуордом. Он нахмурился, встал, подошел к книжному шкафу и наугад достал том. Он был полон решимости не думать о случившемся до тех пор, пока это не станет абсолютно необходимым.

Растянувшись на диване, он взглянул на титульный лист книги. Это было "Эмо и камеи" Готье, японское бумажное издание Шарпантье с гравюрой Жакмара. Переплет был из лимонно-зеленой кожи с рисунком в виде позолоченных решеток и гранатов в горошек. Его подарил ему Адриан Синглтон. Когда он переворачивал страницы, его взгляд упал на стихотворение о руке Ласенера, холодной желтой руке “du supplice encore mal lavée”,”с пушистыми рыжими волосками и надписью “doigts de faune”. Он взглянул на свои белые тонкие пальцы, невольно вздрогнув, и пошел дальше, пока не дошел до тех прекрасных строф о Венеции:

“Sur une gamme chromatique,

Le sein de perles ruisselant,

La Vénus de l’Adriatique

Sort de l’eau son corps rose et blanc.

“Les domes, sur l’azur des ondes

Suivant la phrase au pur contour,

S’enflent comme des gorges rondes

Que soulève un soupir d’amour.

“L’esquif aborde et me dépose,

Jetant son amarre au pilier,

Devant une façade rose,

Sur le marbre d’un escalier.”

Какими изысканными они были! Когда читаешь их, кажется, что плывешь по зеленым водным путям розово-жемчужного города, сидя в черной гондоле с серебристым носом и развевающимися занавесками. Простые линии казались ему теми прямыми бирюзово-голубыми линиями, которые следуют друг за другом, когда человек приближается к Лидо. Внезапные вспышки цвета напомнили ему блеск птиц с опалово-ирисовыми горлышками, которые с такой величественной грацией порхают вокруг высокой колокольни, украшенной медовыми гребнями, или стебля, проходящего через тусклые, запыленные аркады. Откинувшись назад с полузакрытыми глазами, он снова и снова повторял себе: -

“Devant une façade rose,

Sur le marbre d’un escalier.”

Вся Венеция была в этих двух строчках. Он вспомнил осень, которую провел там, и удивительную любовь, толкнувшую его на безумные, восхитительные безумства. Романтика была в каждом месте. Но Венеция, как и Оксфорд, сохранила фон для романтики, а для истинного романтика фон - это все, или почти все. Бэзил был с ним часть времени и пришел в ярость из-за Тинторета. Бедный Бэзил! какая ужасная смерть для человека!

Он вздохнул, снова взялся за книгу и попытался забыть. Он читал о ласточках, которые влетают в маленькое кафе в Смирне и вылетают из него, где хаджи сидят, пересчитывая свои янтарные четки, а торговцы в тюрбанах курят свои длинные трубки с кисточками и серьезно беседуют друг с другом; он читал об Обелиске на площади Согласия, который плачет гранитными слезами в своем одиноком, лишенном солнца изгнании и жаждет вернуться к горячему, заросшему лотосами Нилу, где есть сфинксы, и розово-красные ибисы, и белые стервятники с позолоченными когтями, и крокодилы с маленькими берилловыми глазками, которые ползают по берегу. над зеленой дымящейся грязью; он начал размышлять над теми стихами, которые, извлекая музыку из испачканного поцелуями мрамора, повествуют о той любопытной статуе, которую Готье сравнивает с контральто, о “очаровательном чудовище”,, что покоится в порфировом зале Лувра. Но через некоторое время книга выпала у него из рук. Он занервничал, и его охватил ужасный приступ ужаса. Что, если Алана Кэмпбелла не будет в Англии? Пройдут дни, прежде чем он сможет вернуться. Возможно, он откажется прийти. Что ему тогда делать? Каждая минута была жизненно важна. Когда-то, пять лет назад, они были большими друзьями — фактически, почти неразлучны. Затем их интимности внезапно пришел конец. Теперь, когда они встречались в обществе, улыбался только Дориан Грей; Алан Кэмпбелл никогда этого не делал.

Он был чрезвычайно умным молодым человеком, хотя по-настоящему не разбирался в изобразительном искусстве, и то небольшое представление о красоте поэзии, которым он обладал, он полностью унаследовал от Дориана. Его доминирующей интеллектуальной страстью была наука. В Кембридже он проводил много времени, работая в лаборатории, и посещал хорошие занятия по естествознанию в течение года. Действительно, он по-прежнему был предан изучению химии, и у него была собственная лаборатория, в которой он обычно запирался на весь день, к большому неудовольствию своей матери, которая всей душой желала, чтобы он баллотировался в парламент, и имела смутное представление о том, что химик - это человек, который выписывает рецепты. Однако он также был превосходным музыкантом и играл и на скрипке, и на фортепиано лучше, чем большинство любителей. На самом деле, именно музыка впервые свела его с Дорианом Греем — музыка и то необъяснимое влечение, которым Дориан, казалось, мог пользоваться, когда хотел, и действительно часто пользовался, не осознавая этого. Они познакомились у леди Беркшир в тот вечер, когда там играл Рубинштейн, и после этого их всегда видели вместе в опере и везде, где звучала хорошая музыка. Их близость длилась восемнадцать месяцев. Кэмпбелл всегда бывал либо в "Селби Ройял", либо на Гросвенор-сквер. Для него, как и для многих других, Дориан Грей был воплощением всего, что есть прекрасного и завораживающего в жизни. Произошла ли между ними ссора или нет, никто так и не узнал. Но внезапно люди заметили, что они почти не разговаривали при встрече и что Кэмпбелл, казалось, всегда рано уходил с любой вечеринки, на которой присутствовал Дориан Грей. Он тоже изменился — временами становился странно меланхоличным, казалось, ему почти не нравилось слушать музыку, и сам он никогда не играл, оправдываясь, когда его вызывали, тем, что он был так поглощен наукой, что у него не оставалось времени для практики. И это, безусловно, было правдой. Казалось, с каждым днем он все больше интересовался биологией, и его имя раз или два появлялось в научных обзорах в связи с некоторыми любопытными экспериментами.

Это был тот человек, которого ждал Дориан Грей. Каждую секунду он поглядывал на часы. Шли минуты, и он ужасно разволновался. Наконец он встал и принялся расхаживать взад-вперед по комнате, выглядя как прекрасное существо в клетке. Он делал большие крадущиеся шаги. Его руки были на удивление холодными.

Ожидание становилось невыносимым. Время, казалось ему, ползло свинцовыми лапами, в то время как чудовищный ветер нес его к зазубренному краю какой-то черной расщелины пропасти. Он знал, что его там ждет; действительно увидел это и, содрогнувшись, прижал влажными руками свои горящие веки, как будто хотел лишить зрение сам мозг и загнать глазные яблоки обратно в их пещеру. Это было бесполезно. У мозга была своя пища, которой он питался, а воображение, доведенное до гротеска ужасом, искривленное и искаженное, как живое существо, болью, танцевало, как какая-то грязная марионетка на подставке, и ухмылялось сквозь движущиеся маски. Затем, внезапно, Время для него остановилось. Да: это слепое, медленно дышащее существо больше не ползло, и ужасные мысли, поскольку Время умерло, проворно мчались вперед, вытаскивая отвратительное будущее из могилы и показывая его ему. Он уставился на нее. Сам ужас от увиденного заставил его окаменеть.

Наконец дверь отворилась, и вошел его слуга. Он устремил на него остекленевший взгляд.

- Мистер Кэмпбелл, сэр, - представился мужчина.

Вздох облегчения сорвался с его пересохших губ, и румянец вернулся на щеки. “ Попроси его немедленно войти, Фрэнсис. Он почувствовал, что снова стал самим собой. Его малодушное настроение прошло.

Мужчина поклонился и удалился. Через несколько минут вошел Алан Кэмпбелл, выглядевший очень суровым и довольно бледным, его бледность подчеркивалась угольно-черными волосами и темными бровями.

“Алан! как это мило с твоей стороны. Спасибо, что пришел”.

“ Я намеревался никогда больше не входить в твой дом, Грей. Но ты сказал, что это вопрос жизни и смерти. ” Его голос был жестким и холодным. Он говорил медленно, обдумывая услышанное. В пристальном испытующем взгляде, который он обратил на Дориана, было презрение. Он держал руки в карманах своего каракулевого пальто и, казалось, не заметил жеста, которым его приветствовали.

“ Да, это вопрос жизни и смерти, Алан, и не для одного человека. Садись.

Кэмпбелл занял стул у стола, а Дориан сел напротив него. Взгляды двух мужчин встретились. В глазах Дориана была бесконечная жалость. Он знал, что то, что он собирался сделать, было ужасно.

После напряженного мгновения молчания он наклонился и сказал очень тихо, но наблюдая за тем, как каждое слово отражается на лице того, за кем он послал: “Алан, в запертой комнате на верхнем этаже этого дома, комнате, в которую никто, кроме меня, не имеет доступа, за столом сидит мертвый человек. Он мертв уже десять часов. Не шевелись и не смотри на меня так. Кто этот человек, почему он умер, как он умер - это вопросы, которые тебя не касаются. Что тебе нужно сделать, так это вот что...

“ Прекрати, Грей. Я больше ничего не хочу знать. Правда то, что ты мне рассказал, или нет, меня не касается. Я категорически отказываюсь вмешиваться в твою жизнь. Держи свои ужасные секреты при себе. Они меня больше не интересуют ”.

“Алан, они должны тебя заинтересовать. Этот должен тебя заинтересовать. Мне ужасно жаль тебя, Алан. Но я ничего не могу с собой поделать. Ты единственный человек, который способен спасти меня. Я вынужден посвятить тебя в это дело. У меня нет выбора. Алан, ты ученый. Ты разбираешься в химии и тому подобных вещах. Вы проводили эксперименты. Что вам нужно сделать, так это уничтожить то, что находится наверху — уничтожить так, чтобы от него не осталось и следа. Никто не видел, как этот человек входил в дом. Действительно, в настоящий момент он должен быть в Париже. Его не хватятся в течение нескольких месяцев. Когда его хватятся, здесь не должно быть никаких следов его присутствия. Ты, Алан, ты должен превратить его и все, что ему принадлежит, в горстку пепла, которую я могу развеять в воздухе”.

- Ты сошел с ума, Дориан.

“ Ах! Я ждал, что ты будешь называть меня Дорианом.

“ Говорю вам, вы сумасшедший — сумасшедший, если воображаете, что я пошевелю пальцем, чтобы помочь вам, сумасшедший, если делаю это чудовищное признание. Я не буду иметь никакого отношения к этому делу, каким бы оно ни было. Ты думаешь, я собираюсь рисковать своей репутацией ради тебя? Какое мне дело, какую дьявольскую работу ты затеял?

- Это было самоубийство, Алан.

“ Я рад этому. Но кто довел его до этого? Полагаю, вы.

- Ты все еще отказываешься сделать это для меня?

Конечно, я отказываюсь. Я не буду иметь к этому абсолютно никакого отношения. Мне все равно, какой позор падет на тебя. Ты все это заслужил. Мне не было бы жаль видеть тебя опозоренным, публично опозоренным. Как ты смеешь просить меня, из всех мужчин в мире, впутывать себя в этот ужас? Я думал, ты больше знаешь о характерах людей. Твой друг лорд Генри Уоттон вряд ли многому научил тебя в психологии, чему бы еще он тебя ни научил. Ничто не заставит меня сделать хоть шаг, чтобы помочь вам. Вы обратились не к тому человеку. Обратитесь к кому-нибудь из своих друзей. Не приходите ко мне”.

“Алан, это было убийство. Я убила его. Ты не представляешь, какие страдания он заставил меня вытерпеть. Какой бы ни была моя жизнь, он приложил больше усилий к ее созданию или искажению, чем бедный Гарри. Возможно, он и не хотел этого, результат был тот же. ”

“ Убийство! Боже милостивый, Дориан, неужели ты дошел до этого? Я не стану доносить на тебя. Это не мое дело. Кроме того, если я не вмешаюсь в это дело, вас наверняка арестуют. Никто никогда не совершает преступления, не совершив какой-нибудь глупости. Но я не буду иметь к этому никакого отношения”.

“ Ты должен иметь к этому какое-то отношение. Подожди, подожди минутку; послушай меня. Только послушай, Алан. Все, о чем я прошу вас, - это провести определенный научный эксперимент. Вы ходите по больницам и мертвецким домам, и ужасы, которые вы там творите, вас не затрагивают. Если бы в какой-нибудь отвратительной анатомической или вонючей лаборатории вы обнаружили этого человека, лежащего на свинцовом столе с проделанными в нем красными желобками для вытекания крови, вы бы просто посмотрели на него как на восхитительный объект. Вы бы и бровью не повели. Вы бы не поверили, что делаете что-то не так. Напротив, вы, вероятно, почувствовали бы, что приносили пользу человечеству, или увеличивали объем знаний в мире, или удовлетворяли интеллектуальное любопытство, или что-то в этом роде. То, что я хочу, чтобы вы сделали, - это всего лишь то, что вы часто делали раньше. Действительно, уничтожение тела должно быть гораздо менее ужасным занятием, чем то, над чем вы привыкли работать. И помните, это единственная улика против меня. Если это обнаружат, я пропал; и это обязательно обнаружат, если вы мне не поможете ”.

“ У меня нет желания помогать тебе. Ты забываешь об этом. Я просто безразличен ко всему происходящему. Ко мне это не имеет никакого отношения.

“Алан, я умоляю тебя. Подумай, в каком я положении. Как раз перед тем, как ты пришел, я чуть не упала в обморок от ужаса. Возможно, когда-нибудь ты сам познаешь ужас. Нет! не думайте об этом. Взгляните на вопрос чисто с научной точки зрения. Вы не спрашиваете, откуда берутся мертвые предметы, над которыми вы экспериментируете. Не спрашивайте сейчас. Я и так рассказала тебе слишком много. Но я умоляю тебя сделать это. Когда-то мы были друзьями, Алан.

- Не говори о тех днях, Дориан: они мертвы.

Мертвые иногда задерживаются. Человек наверху никуда не уходит. Он сидит за столом, склонив голову и раскинув руки. Алан! Алан! если ты не придешь мне на помощь, я разорен. Да ведь они повесят меня, Алан! Неужели ты не понимаешь? Они повесят меня за то, что я сделал.

Нет смысла затягивать эту сцену. Я категорически отказываюсь что-либо предпринимать в этом вопросе. С твоей стороны безумно спрашивать меня об этом.

- Ты отказываешься?

-Да.

- Я умоляю тебя, Алан.

- Это бесполезно.

Такое же выражение жалости появилось в глазах Дориана Грея. Затем он протянул руку, взял лист бумаги и что-то написал на нем. Он дважды перечитал письмо, аккуратно сложил его и подтолкнул через стол. Покончив с этим, он встал и подошел к окну.

Кэмпбелл удивленно посмотрел на него, затем взял газету и развернул ее. Пока он читал, его лицо стало мертвенно-бледным, и он откинулся на спинку стула. Ужасное чувство тошноты охватило его. Ему казалось, что его сердце замирает в какой-то пустой пустоте.

После двух или трех минут жуткого молчания Дориан повернулся, подошел и встал у него за спиной, положив руку ему на плечо.

“ Мне так жаль тебя, Алан, ” пробормотал он, “ но ты не оставляешь мне выбора. Я уже написал письмо. Вот оно. Вы видите адрес. Если вы мне не поможете, я должен отправить его. Если вы мне не поможете, я отправлю его. Вы знаете, каким будет результат. Но ты собираешься помочь мне. Сейчас ты не можешь отказаться. Я пытался пощадить тебя. Ты окажешь мне честь, признав это. Ты был суров, резок, оскорбителен. Ты обращался со мной так, как ни один мужчина никогда не осмеливался обращаться со мной — ни один живой мужчина, во всяком случае. Я все это терпел. Теперь мне приходится диктовать условия.

Кэмпбелл закрыл лицо руками, и дрожь прошла по его телу.

“ Да, теперь моя очередь диктовать условия, Алан. Ты знаешь, каковы они. Дело довольно простое. Ну же, не доводи себя до такой горячки. Дело должно быть сделано. Посмотри правде в глаза и сделай это”.

С губ Кэмпбелла сорвался стон, и он задрожал всем телом. Тиканье часов на каминной полке, казалось ему, разделяло Время на отдельные атомы агонии, каждый из которых был слишком ужасен, чтобы его можно было вынести. Он чувствовал, как вокруг его лба медленно сжимается железное кольцо, как будто позор, которым ему угрожали, уже обрушился на него. Рука на его плече налилась свинцом. Это было невыносимо. Казалось, это раздавило его.

- Ну же, Алан, ты должен решить немедленно.

- Я не могу этого сделать, - сказал он машинально, как будто слова могли что-то изменить.

“ Ты должен. У тебя нет выбора. Не откладывай.

Он на мгновение заколебался. - В комнате наверху горит камин?

-Да, есть газовый камин с асбестом.

- Мне придется съездить домой и забрать кое-что из лаборатории.

“ Нет, Алан, ты не должен выходить из дома. Напиши на листке почтовой бумаги, что тебе нужно, и мой слуга возьмет такси и привезет тебе вещи обратно”.

Кэмпбелл нацарапал несколько строк, промокнул их и адресовал конверт своему помощнику. Дориан взял записку и внимательно прочитал ее. Затем он позвонил в колокольчик и отдал его своему камердинеру с приказом вернуться как можно скорее и принести вещи с собой.

Когда дверь в холл закрылась, Кэмпбелл нервно вздрогнул и, встав со стула, подошел к камину. Его трясло, как в лихорадке. Почти двадцать минут никто из мужчин не произносил ни слова. По комнате с шумом жужжала муха, а тиканье часов было похоже на удары молотка.

Когда колокол пробил час, Кэмпбелл обернулся и, посмотрев на Дориана Грея, увидел, что его глаза полны слез. В чистоте и утонченности этого печального лица было что-то такое, что, казалось, приводило его в ярость. “Ты гнусная, абсолютно гнусная!” - пробормотал он.

- Тише, Алан, ты спас мне жизнь, - сказал Дориан.

“Твоя жизнь? Боже мой! Что это за жизнь! Ты переходил от коррупции к коррупции, и теперь ты достиг кульминации в преступлении. Делая то, что я собираюсь сделать, к чему ты меня принуждаешь, я думаю не о твоей жизни”.

“ Ах, Алан, - пробормотал Дориан со вздохом, - я хотел бы, чтобы у тебя была хотя бы тысячная доля той жалости ко мне, которую я испытываю к тебе. Говоря это, он отвернулся и стоял, глядя в сад. Кэмпбелл ничего не ответил.

Примерно через десять минут в дверь постучали, и вошел слуга, неся большой ящик красного дерева с химикатами, длинным мотком стальной и платиновой проволоки и двумя железными зажимами довольно странной формы.

- Мне оставить вещи здесь, сэр? - спросил он Кэмпбелла.

“ Да, ” сказал Дориан. “ И боюсь, Фрэнсис, у меня есть для тебя еще одно поручение. Как зовут человека из Ричмонда, который поставляет Селби орхидеи?

- Напрягитесь, сэр.

“ Да, Затвердевай. Вы должны немедленно отправиться в Ричмонд, лично встретиться с Харденом и сказать ему, чтобы он прислал вдвое больше орхидей, чем я заказала, и как можно меньше белых. На самом деле, я не хочу никаких белых. Сегодня прекрасный день, Фрэнсис, а Ричмонд - очень красивое место, иначе я бы не беспокоил тебя по этому поводу.

“ Никаких проблем, сэр. Во сколько мне вернуться?

Дориан посмотрел на Кэмпбелла. “ Сколько времени займет твой эксперимент, Алан? ” спросил он спокойным, безразличным голосом. Присутствие третьего человека в комнате, казалось, придало ему необычайной смелости.

Кэмпбелл нахмурился и закусил губу. “Это займет около пяти часов”, - ответил он.

“ Тогда времени будет достаточно, если ты вернешься в половине восьмого, Фрэнсис. Или останься: просто оставь мои вещи для переодевания. Ты можешь провести вечер в полном одиночестве. Я не ужинаю дома, поэтому ты мне не понадобишься.

- Благодарю вас, сэр, - сказал мужчина, выходя из комнаты.

“ Теперь, Алан, нельзя терять ни минуты. Какой тяжелый этот сундук! Я возьму его вместо тебя. Ты принеси остальные вещи. Он говорил быстро и властно. Кэмпбелл чувствовала, что находится под его властью. Они вышли из комнаты вместе.

Когда они достигли верхней площадки, Дориан достал ключ и повернул его в замке. Затем он остановился, и в его глазах появилось беспокойство. Он вздрогнул. - Не думаю, что смогу войти, Алан, - пробормотал он.

“ Для меня это ничего не значит. Вы мне не нужны, - холодно сказал Кэмпбелл.

Дориан приоткрыл дверь. Когда он это сделал, то увидел лицо со своего портрета, злобно блеснувшее в солнечном свете. На полу перед ним лежала порванная занавеска. Он вспомнил, что прошлой ночью впервые в жизни забыл спрятать роковое полотно, и уже собирался броситься вперед, как вдруг с содроганием отступил.

Что это была за отвратительная красная роса, которая влажно блестела на одной из рук, как будто холст запотел кровью? Как это было ужасно! — На мгновение ему показалось, что это ужаснее, чем безмолвное существо, которое, как он знал, было распростерто поперек стола, существо, чья гротескная бесформенная тень на пятнистом ковре показала ему, что оно не шевелилось, а все еще было там, где он его оставил.

Он глубоко вздохнул, приоткрыл дверь чуть шире и, полузакрыв глаза и отвернув голову, быстро вошел, твердо решив, что ни разу не взглянет на мертвеца. Затем, наклонившись и взяв золотисто-пурпурную гирлянду, он набросил ее прямо на картину.

Там он остановился, боясь обернуться, и его взгляд приковался к хитросплетениям узора перед ним. Он услышал, как Кэмпбелл внес тяжелый сундук, кандалы и другие вещи, которые ему понадобились для его ужасной работы. Он начал задаваться вопросом, встречались ли они с Бэзилом Холлуордом когда-нибудь, и если да, то что они думали друг о друге.

- А теперь оставь меня, - раздался строгий голос позади него.

Он повернулся и поспешил к выходу, едва сознавая, что мертвеца швырнули обратно в кресло и что Кэмпбелл смотрит в блестящее желтое лицо. Спускаясь по лестнице, он услышал, как в замке поворачивается ключ.

Было далеко за семь, когда Кэмпбелл вернулся в библиотеку. Он был бледен, но абсолютно спокоен. “ Я сделал то, о чем ты меня просила, ” пробормотал он, “ А теперь прощай. Давай больше никогда не увидимся.

“ Ты спас меня от разорения, Алан. Я не могу забыть этого, - просто сказал Дориан.

Как только кэмпбелл ушел, он поднялся наверх. В комнате стоял ужасный запах азотной кислоты. Но существо, которое сидело за столом, исчезло.


OceanofPDF.com


Глава XV

Втот вечер, в половине девятого, изысканно одетый, с большой петлицей из пармских фиалок, Дориан Грей был препровожден кланяющимися слугами в гостиную леди Нарборо. Его лоб пульсировал от натянутых нервов, и он чувствовал себя дико возбужденным, но его манеры, когда он склонился над рукой хозяйки дома, были такими же легкими и грациозными, как всегда. Возможно, человек никогда не чувствует себя так непринужденно, как тогда, когда ему приходится играть какую-то роль. Конечно, никто, глядя на Дориана Грея в ту ночь, не смог бы поверить, что он пережил трагедию, столь же ужасную, как любая трагедия нашего века. Эти изящные пальцы никогда бы не взялись за нож из-за греха, а эти улыбающиеся губы не взывали к Богу и добру. Он сам не мог не удивляться спокойствию своего поведения и на мгновение остро ощутил ужасное удовольствие от двойной жизни.

Это была небольшая компания, собранная довольно поспешно леди Нарборо, которая была очень умной женщиной с тем, что лорд Генри обычно называл остатками действительно поразительного уродства. Она оказалась превосходной женой одному из наших самых занудных послов, и, похоронив своего мужа должным образом в мраморном мавзолее, который она сама спроектировала, и выдав своих дочерей замуж за нескольких богатых, довольно пожилых мужчин, она теперь посвятила себя удовольствиям французской художественной литературы, французской кулинарии и французскому духу, когда смогла это получить.

Дориан был одним из ее особых любимцев, и она всегда говорила ему, что очень рада, что не встретила его в молодости. “Я знаю, моя дорогая, я должна была безумно влюбиться в тебя, - часто говорила она, - и бросить свою шляпку прямо на мельницу ради тебя. Нам очень повезло, что в то время о вас не подумали. Как бы то ни было, наши шляпки были настолько неподходящими, а фабрики были так заняты попытками поднять ветер, что я ни с кем даже не заигрывала. Однако во всем виноват Нарборо. Он был ужасно близорук, а нет никакого удовольствия в том, чтобы иметь мужа, который никогда ничего не видит.

Ее гости в этот вечер были довольно утомительными. Дело в том, как она объяснила Дориану, что прикрываясь очень потрепанным веером, одна из ее замужних дочерей совершенно неожиданно приехала погостить к ней и, что еще хуже, фактически привела с собой своего мужа. “ Я думаю, это очень нехорошо с ее стороны, мой дорогой, ” прошептала она. “Конечно, я приезжаю к ним погостить каждое лето после того, как приезжаю из Хомбурга, но ведь такой старой женщине, как я, нужно иногда подышать свежим воздухом, и, кроме того, я действительно будлю их. Вы не представляете, какое существование они там ведут. Это чистая, неподдельная сельская жизнь. Они рано встают, потому что у них так много дел, и рано ложатся спать, потому что им так мало о чем нужно думать. В округе не было скандала со времен королевы Елизаветы, и, следовательно, все они засыпают после обеда. Ты не будешь сидеть рядом ни с одним из них. Ты будешь сидеть рядом со мной и развлекать меня.

Дориан пробормотал изящный комплимент и обвел взглядом зал. Да, вечеринка, безусловно, была утомительной. Двоих из них он никогда раньше не видел, а остальные состояли из Эрнеста Харроудена, одной из тех посредственностей средних лет, столь распространенных в лондонских клубах, у которых нет врагов, но которых категорически не любят друзья; леди Ракстон, чересчур разодетая женщина сорока семи лет, с крючковатым носом, которая всегда пыталась скомпрометировать себя, но была такой необыкновенно некрасивой, что, к ее великому разочарованию, никто никогда не поверил бы ничему против нее; миссис Эрлин, никому не навязывающаяся, с восхитительной шепелявостью и венецианско-рыжими волосами; леди Элис Чэпмен, дочь его хозяйки, неряшливая унылая девушка с одним из тех характерных британских лиц, которые, однажды увидев, никогда не запоминаются; и ее муж, краснощекое создание с седыми бакенбардами, у которого, как и у многих представителей его класса, сложилось впечатление, что чрезмерная веселость может искупить полное отсутствие идей.

Он уже жалел, что пришел, пока леди Нарборо, взглянув на большие позолоченные часы ormolu, которые яркими изгибами стояли на каминной полке, задрапированной лиловым, не воскликнула: “Как ужасно со стороны Генри Уоттона так опаздывать! Я на всякий случай зашел к нему сегодня утром, и он честно пообещал не разочаровать меня.

То, что Гарри должен был быть там, было некоторым утешением, и когда дверь открылась и он услышал его медленный музыкальный голос, придающий очарование какому-то неискреннему извинению, ему перестало быть скучно.

Но за ужином он ничего не мог съесть. Тарелка за тарелкой уходили нетронутыми. Леди Нарборо продолжала ругать его за то, что, по ее словам, “оскорбляет бедного Адольфа, который придумал меню специально для вас”, и время от времени лорд Генри поглядывал на него, удивляясь его молчаливости и рассеянности. Время от времени дворецкий наполнял его бокал шампанским. Он жадно пил, и его жажда, казалось, усилилась.

- Дориан, - сказал наконец лорд Генри, когда по кругу передавали чауд фройд, “ что с тобой сегодня не так? Ты совершенно не в духе.

“ Я думаю, он влюблен, - воскликнула леди Нарборо, - и боится сказать мне об этом, опасаясь, что я начну ревновать. Он совершенно прав. Я, конечно, должен.

— Дорогая леди Нарборо, - с улыбкой пробормотал Дориан, - я не был влюблен целую неделю - с тех пор, как мадам де Ферроль уехала из города.

“Как вы, мужчины, можете влюбляться в эту женщину!” - воскликнула пожилая леди. “Я действительно не могу этого понять”.

“ Это просто потому, что она помнит вас маленькой девочкой, леди Нарборо, ” сказал лорд Генри. - Она - единственное связующее звено между нами и твоими короткими платьицами.

“ Она вообще не помнит моих коротких платьиц, лорд Генри. Но я очень хорошо помню ее в Вене тридцать лет назад и то, какой у нее было тогда декольте”.

- У нее все еще декольте, - ответил он, беря оливку длинными пальцами. - и когда она в очень элегантном платье, то похожа на роскошное платье из плохого французского романа. Она действительно замечательная и полна сюрпризов. Ее способность к семейной привязанности необычайна. Когда умер ее третий муж, ее волосы от горя стали совсем золотыми ”.

- Как ты можешь, Гарри! - воскликнул Дориан.

“Это самое романтическое объяснение”, - засмеялась хозяйка. “Но ее третий муж, лорд Генри! Ты же не хочешь сказать, что Феррол - четвертый?

- Разумеется, леди Нарборо.

- Я не верю ни единому слову из этого.

“ Что ж, спросите мистера Грея. Он один из ее самых близких друзей.

- Это правда, мистер Грей?

“ Она уверяет меня в этом, леди Нарборо, ” сказал Дориан. “Я спросил ее, бальзамировала ли она, как Маргарита де Наварра, их сердца и подвешивала ли их к своему поясу. Она сказала мне, что у нее этого не было, потому что ни у кого из них вообще не было сердца.

“Четыре мужа! Честное слово, это trop de zèle.”

-Trop d'audace, говорю я ей, - сказал Дориан.

“ О! она достаточно дерзка для чего угодно, моя дорогая. А какой из себя Феррол? Я его не знаю.

- Мужья очень красивых женщин принадлежат к преступному сословию, - сказал лорд Генри, потягивая вино.

Леди Нарборо ударила его веером. - Лорд Генри, меня нисколько не удивляет, что весь мир считает вас чрезвычайно порочным.

“ Но какой мир так говорит? ” спросил лорд Генри, приподнимая брови. “ Это может быть только следующий мир. Мы с этим миром в прекрасных отношениях”.

- Все, кого я знаю, говорят, что вы очень злая! - воскликнула старая леди, качая головой.

Несколько мгновений лорд Генри выглядел серьезным. “Это совершенно чудовищно, - сказал он наконец, - то, как люди в наши дни говорят о себе за спиной то, что является абсолютной правдой”.

- Ну разве он не неисправим? - воскликнул Дориан, подавшись вперед в своем кресле.

“Я надеюсь на это”, - сказала его хозяйка, смеясь. - Но на самом деле, если вы все будете так нелепо поклоняться мадам де Ферроль, мне придется снова выйти замуж, чтобы соответствовать моде.

“ Вы никогда больше не выйдете замуж, леди Нарборо, ” вмешался лорд Генри. “ Вы были слишком счастливы. Когда женщина снова выходит замуж, это потому, что она ненавидела своего первого мужа. Когда мужчина женится снова, это потому, что он обожал свою первую жену. Женщины испытывают свою удачу, мужчины рискуют своей.

“Нарборо не был идеальным”, - воскликнула пожилая леди.

“Если бы это было так, вы бы не любили его, моя дорогая леди”, - последовал ответ. “Женщины любят нас за наши недостатки. Если у нас их будет достаточно, они простят нам все, даже наш интеллект. Боюсь, леди Нарборо, после этих слов вы больше никогда не пригласите меня на обед, но это чистая правда.

“ Конечно, это правда, лорд Генри. Если бы мы, женщины, не любили вас за ваши недостатки, где бы вы все были? Ни одна из вас никогда не вышла бы замуж. Вы были бы сборищем неудачливых холостяков. Однако не думаю, что это сильно изменило бы вас. В наши дни все женатые мужчины живут как холостяки, а все холостяки любят женатых мужчин”.

-Финал, -пробормотал лорд Генри.

“Fin du globe”, - ответила хозяйка.

- Хотел бы я, чтобы это был конец света,” вздохнул Дориан. “Жизнь - это большое разочарование”.

“ Ах, моя дорогая, - воскликнула леди Нарборо, натягивая перчатки, - только не говори мне, что ты исчерпала Себя в Жизни. Когда человек так говорит, становится ясно, что жизнь измотала его. Лорд Генри очень порочен, и я иногда жалею, что не была такой; но ты создан быть хорошим — ты так хорошо выглядишь. Я должен найти вам хорошую жену. Лорд Генри, вам не кажется, что мистеру Грею следует жениться?

- Я всегда говорю ему это, леди Нарборо, - с поклоном ответил лорд Генри.

“ Что ж, мы должны подыскать ему подходящую партию. Сегодня вечером я тщательно проверю Дебретта и составлю список всех подходящих молодых леди.

- Учитывая их возраст, леди Нарборо? - спросил Дориан.

“Конечно, с учетом их возраста, слегка отредактировано. Но ничего не следует делать в спешке. Я хочу, чтобы это было то, что ”Морнинг пост" называет подходящим союзом, и я хочу, чтобы вы оба были счастливы ".

“ Что за чушь люди болтают о счастливых браках! ” воскликнул лорд Генри. “Мужчина может быть счастлив с любой женщиной, пока он ее не любит”.

“ Ах! какой же вы циник! ” воскликнула старая леди, отодвигая стул и кивая леди Ракстон. “ Вы должны в ближайшее время снова прийти ко мне на ужин. Вы действительно замечательное тонизирующее средство, гораздо лучшее, чем то, что прописывает мне сэр Эндрю. Однако вы должны сказать мне, с какими людьми вы хотели бы встретиться. Я хочу, чтобы это было восхитительное сборище”.

“Мне нравятся мужчины, у которых есть будущее, и женщины, у которых есть прошлое”, - ответил он. - Или ты думаешь, что это будет вечеринка с нижними юбками?

“ Боюсь, что да, - сказала она, смеясь, и встала. “ Тысяча извинений, моя дорогая леди Ракстон, ” добавила она. - Я не заметил, что ты не докурил сигарету.

“ Не обращайте внимания, леди Нарборо. Я слишком много курю. Я собираюсь ограничить себя на будущее.

“ Прошу вас, не надо, леди Ракстон, ” сказал лорд Генри. “ Умеренность - губительная вещь. "Вдоволь" так же вредно, как и еда. Более чем достаточно - это все равно что пир.

Леди Ракстон с любопытством взглянула на него. “ Вы должны как-нибудь прийти и объяснить мне это, лорд Генри. Звучит захватывающе, ” пробормотала она, выходя из комнаты.

“ А теперь смотри, не засиживайся слишком долго со своей политикой и скандалами, ” крикнула леди Нарборо с порога. “Если вы это сделаете, мы наверняка повздорим наверху”. Мужчины рассмеялись, а мистер Чэпмен торжественно поднялся из-за стола и подошел к столешнице. Дориан Грей пересел на другое место и сел рядом с лордом Генри. Мистер Чэпмен начал громко рассказывать о ситуации в Палате общин. Он хохотал над своими противниками. Слово доктринер— слово, полное ужаса для британского сознания, — время от времени появлялось в промежутках между его взрывами. Аллитеративная приставка служила украшением ораторского искусства. Он водрузил Британский флаг на вершины Мысли. Унаследованная глупость расы — здравый английский смысл, как он шутливо называл это, — была продемонстрирована как надлежащий оплот общества.

Улыбка тронула губы лорда Генри, он обернулся и посмотрел на Дориана.

“ Тебе лучше, мой дорогой друг? - спросил он. - Ты казался несколько не в духе за ужином.

“ Я в полном порядке, Гарри. Я устала. Вот и все.

“ Вы были очаровательны прошлой ночью. Маленькая герцогиня очень привязана к вам. Она сказала мне, что собирается в Селби.

- Она обещала прийти двадцатого.

- Монмут тоже будет там? - спросил я.

“О, да, Гарри”.

“ Он ужасно надоедает мне, почти так же, как и ей. Она очень умна, слишком умна для женщины. Ей не хватает неизъяснимого очарования слабости. Именно глиняные ножки делают золото статуи драгоценным. У нее очень красивые ножки, но это не глиняные ножки. Белые фарфоровые ножки, если хотите. Они прошли через огонь, а то, что огонь не уничтожает, он закаляет. У нее был опыт”.

- Как давно она замужем? - спросил Дориан.

“ Вечность, - говорит она мне. Я полагаю, согласно списку пэров, это десять лет, но десять лет с Монмутом, должно быть, были как вечность, если учесть время. Кто еще придет?”

“ О, Уиллоуби, лорд Рэгби и его жена, наша хозяйка, Джеффри Клаустон, обычный набор. Я спрашивал лорда Гротриана.

“ Он мне нравится, ” сказал лорд Генри. “ Очень многим он не нравится, но я нахожу его очаровательным. Он искупает то, что иногда бывает несколько чересчур одет, тем, что всегда абсолютно сверхобразован. Он очень современный типаж ”.

“ Я не знаю, сможет ли он приехать, Гарри. Возможно, ему придется поехать в Монте-Карло со своим отцом.

“ Ах! до чего же надоедливы люди! Попробуй уговори его прийти. Кстати, Дориан, ты убежал вчера вечером очень рано. Ты ушел до одиннадцати. Что ты делал потом? Ты сразу пошел домой?

Дориан быстро взглянул на него и нахмурился. “ Нет, Гарри, ” сказал он наконец. - Я вернулся домой почти в три.

- Ты ходил в клуб? - спросил я.

“Да”, - ответил он. Затем прикусил губу. “Нет, я не это имел в виду. Я не ходил в клуб. Я гулял. Я забываю, что я делал.… Какой ты любознательный, Гарри! Ты всегда хочешь знать, что кто-то делал. Я всегда хочу забыть, что я делал. Я пришел в половине третьего, если хотите знать точное время. Я забыл свой ключ дома, и слуге пришлось впустить меня. Если вам нужны какие-либо подтверждающие доказательства по этому поводу, вы можете спросить его.

Лорд Генри пожал плечами. “ Дорогой мой, как будто меня это волнует! Давайте поднимемся в гостиную. Никакого шерри, спасибо, мистер Чэпмен. С вами что-то случилось, Дориан. Скажите мне, что именно. Вы сегодня не в себе.

“ Не обращай на меня внимания, Гарри. Я раздражителен и не в духе. Я зайду к тебе завтра или послезавтра. Извинись перед леди Нарборо. Я не пойду наверх. Я пойду домой. Я должен идти домой.

“ Хорошо, Дориан. Осмелюсь предположить, что увижу тебя завтра за чаем. Герцогиня приезжает.

“Я постараюсь быть там, Гарри”, - сказал он, выходя из комнаты. Возвращаясь к себе домой, он осознал, что чувство ужаса, которое, как он думал, он задушил, вернулось к нему. Случайный вопрос лорда Генри заставил его на мгновение потерять самообладание, а он хотел сохранить самообладание. Опасные вещи должны быть уничтожены. Он поморщился. Ему была ненавистна сама мысль о том, чтобы прикоснуться к ним.

И все же это должно было быть сделано. Он понял это и, заперев дверь своей библиотеки, открыл потайной шкаф, в который засунул пальто и сумку Бэзила Холлуорда. В камине пылал огромный камин. Он положил на него еще одно полено. Запах паленой одежды и горящей кожи был ужасен. Ему потребовалось три четверти часа, чтобы все съесть. В конце концов он почувствовал слабость и тошноту и, поджарив несколько алжирских пастилок на медной жаровне с дырочками, вымыл руки и лоб прохладным уксусом с мускусным ароматом.

Внезапно он вздрогнул. Его глаза странно заблестели, и он нервно прикусил нижнюю губу. Между двумя окнами стоял большой флорентийский шкаф, сделанный из черного дерева и инкрустированный слоновой костью и голубым лазуритом. Он смотрел на нее так, как будто это была вещь, способная завораживать и пугать, как будто в ней было что-то, чего он жаждал и в то же время почти ненавидел. Его дыхание участилось. Безумное желание охватило его. Он закурил сигарету и тут же выбросил ее. Его веки опустились так, что длинные ресницы с бахромой почти коснулись щеки. Но он все еще смотрел на шкаф. Наконец он встал с дивана, на котором лежал, подошел к нему и, отперев, коснулся какой-то скрытой пружины. Треугольный ящик медленно выдвинулся. Его пальцы инстинктивно потянулись к ней, погрузились внутрь и сомкнулись на чем-то. Это была маленькая китайская шкатулка, покрытая черным с золотой пылью лаком, искусной работы, с узором в виде изогнутых волн по бокам, а шелковые шнуры были украшены круглыми кристаллами и кисточками из переплетенных металлических нитей. Он открыл его. Внутри оказалась зеленая паста воскового цвета с необычно тяжелым и стойким запахом.

Несколько мгновений он колебался со странно неподвижной улыбкой на лице. Затем, дрожа, хотя в комнате было ужасно жарко, он выпрямился и взглянул на часы. Было без двадцати двенадцать. Он поставил коробку на место, захлопнув при этом дверцы шкафа, и пошел в свою спальню.

Когда полночь разразилась бронзовыми ударами в сумеречном воздухе, Дориан Грей, одетый в обычную одежду и обмотав шею шарфом, тихо выскользнул из дома. На Бонд-стрит он нашел экипаж с хорошей лошадью. Он остановил его и вполголоса назвал кучеру адрес.

Мужчина покачал головой. - Это слишком далеко для меня, - пробормотал он.

“ Вот тебе соверен, - сказал Дориан. - Получишь еще, если будешь ехать быстро.

“Хорошо, сэр, - ответил человек, - вы будете там через час”, - и после того, как его пассажир сел, он развернул лошадь и быстро поехал к реке.


OceanofPDF.com


Глава XVI

Начал накрапывать холодный дождь, и размытые уличные фонари казались призрачными в сгущающемся тумане. Трактиры как раз закрывались, и смуглые мужчины и женщины сбивались в неровные группы у их дверей. Из некоторых баров доносились звуки ужасного смеха. В других местах пьяницы дрались и кричали.

Откинувшись в экипаже, надвинув шляпу на лоб, Дориан Грей безучастно наблюдал за грязным позором великого города и время от времени повторял про себя слова, которые лорд Генри сказал ему в первый день их встречи: “Лечить душу с помощью чувств, а чувства - с помощью души”. Да, в этом и заключался секрет. Он часто пробовал это и сейчас попробует снова. Были опиумные притоны, где можно было купить забвение, притоны ужаса, где память о старых грехах могла быть уничтожена безумием новых грехов.

Луна висела низко в небе, похожая на желтый череп. Время от времени огромное бесформенное облако протягивало длинную руку и скрывало ее. Газовых фонарей становилось все меньше, а улицы все более узкими и мрачными. Однажды мужчина сбился с пути, и ему пришлось проехать полмили назад. От лошади, разбрызгивавшей лужи, поднимался пар. Боковые стекла экипажа были забиты серо-фланелевым туманом.

“Лечить душу с помощью чувств, а чувства - с помощью души!” Как звенели эти слова в его ушах! Его душа, несомненно, была смертельно больна. Правда ли, что чувства могли вылечить это? Была пролита невинная кровь. Что могло искупить это? Ах! за это не было искупления; но хотя прощение было невозможно, забвение все же было возможно, и он был полон решимости забыть, искоренить это, раздавить, как раздавили бы гадюку, которая ужалила его. В самом деле, какое право имел Бэзил так с ним разговаривать? Кто поставил его судьей над другими? Он наговорил ужасных вещей, которые невозможно было вынести.

Экипаж тащился все дальше и дальше, с каждым шагом, как ему казалось, замедляя ход. Он поднял двуколку и крикнул слуге, чтобы тот ехал быстрее. Чудовищная жажда опиума начала грызть его. Горло горело, а тонкие руки нервно сжимались. Он бешено колотил лошадь палкой. Кучер рассмеялся и тронул лошадь с места. Он рассмеялся в ответ, и мужчина замолчал.

Путь казался бесконечным, а улицы - похожими на черную паутину какого-то раскинувшегося паука. Монотонность становилась невыносимой, и по мере того, как туман сгущался, ему становилось страшно.

Затем они проехали мимо одиноких кирпичных полей. Туман здесь был светлее, и он смог разглядеть странные печи бутылкообразной формы с их оранжевыми, веерообразными языками пламени. Когда они проходили мимо, залаяла собака, и далеко в темноте закричала какая-то блуждающая морская чайка. Лошадь споткнулась в колее, затем вильнула в сторону и перешла в галоп.

Через некоторое время они свернули с глинистой дороги и снова загрохотали по улицам с неровным покрытием. Большинство окон были темными, но время от времени на фоне освещенных лампами штор вырисовывались причудливые тени. Он с любопытством наблюдал за ними. Они двигались, как чудовищные марионетки, и жестикулировали, как живые существа. Он ненавидел их. Глухая ярость клокотала в его сердце. Когда они завернули за угол, женщина что-то крикнула им из открытой двери, и двое мужчин пробежали за экипажем около ста ярдов. Кучер бил их кнутом.

Говорят, что страсть заставляет человека мыслить по кругу. Конечно, с отвратительной повторяемостью искусанные губы Дориана Грея формировали и видоизменяли те утонченные слова, которые имели дело с душой и чувствами, пока он не нашел в них, так сказать, полное выражение своего настроения и не оправдал интеллектуальным одобрением страсти, которые без такого оправдания все еще господствовали бы в его характере. От клеточки к клеточке его мозга прокрадывалась одна мысль; и дикое желание жить, самое ужасное из всех человеческих вожделений, придавало силу каждому трепещущему нерву и волокну. Уродство, которое когда-то было ему ненавистно, потому что делало вещи реальными, теперь стало ему дорого именно по этой причине. Уродство было единственной реальностью. Грубая драка, отвратительный притон, грубое насилие неупорядоченной жизни, сама низость вора и отверженного были более яркими в своей интенсивной актуальности впечатления, чем все изящные формы Искусства, мечтательные тени Песни. Они были тем, что ему нужно для забвения. Через три дня он будет свободен.

Внезапно мужчина резко остановился в начале темного переулка. Над низкими крышами и зазубренными дымовыми трубами домов возвышались черные мачты кораблей. Клубы белого тумана, словно призрачные паруса, цеплялись за реи.

“ Где-то здесь, сэр, не так ли? - хрипло спросил он через люк.

Дориан вздрогнул и огляделся. “Этого хватит”, - ответил он и, поспешно выйдя из машины и дав водителю обещанную ему дополнительную плату за проезд, быстро зашагал в направлении набережной. Тут и там на корме какого-нибудь огромного торгового судна поблескивали фонари. Свет дрожал и дробился в лужах. Красный отблеск исходил от уходящего в море парохода, который добывал уголь. Скользкий тротуар был похож на мокрый макинтош.

Он поспешил налево, время от времени оглядываясь назад, чтобы посмотреть, не следят ли за ним. Минут через семь-восемь он добрался до маленького обшарпанного домика, втиснутого между двумя мрачными фабриками. В одном из верхних окон горела лампа. Он остановился и как-то странно постучал.

Через некоторое время он услышал шаги в коридоре и звук снимаемой цепи. Дверь тихо открылась, и он вошел, не сказав ни слова приземистой бесформенной фигуре, которая распласталась в тени, когда он проходил мимо. В конце холла висела потрепанная зеленая занавеска, которая колыхалась на порывистом ветру, проникшем в комнату с улицы. Он отодвинул ее в сторону и вошел в длинную комнату с низким потолком, которая выглядела так, словно когда-то была третьеразрядным танцевальным салуном. Вдоль стен были расставлены пронзительно горящие газовые рожки, тусклые и искаженные в засиженных мухами зеркалах, обращенных к ним. За ними стояли засаленные отражатели из ребристой жести, образующие дрожащие диски света. Пол был покрыт опилками цвета охры, кое-где втоптанными в грязь и испещренными темными кругами пролитого спиртного. Несколько малайцев сидели на корточках у маленькой угольной печурки, играя костяными фишками и стуча при этом белыми зубами. В одном углу, обхватив голову руками, растянулся за столом моряк, а у безвкусно раскрашенной стойки бара, тянувшейся через всю стену, стояли две изможденные женщины, насмехаясь над стариком, который с выражением отвращения отряхивал рукава своего пальто. “Он думает, что на нем красные муравьи”, - засмеялся один из них, когда Дориан проходил мимо. Мужчина в ужасе посмотрел на нее и начал хныкать.

В конце комнаты была небольшая лестница, ведущая в затемненную комнату. Когда Дориан поспешил подняться по трем шатким ступенькам, его встретил тяжелый запах опиума. Он глубоко вздохнул, и его ноздри затрепетали от удовольствия. Когда он вошел, молодой человек с гладкими желтыми волосами, который, склонившись над лампой, раскуривал длинную тонкую трубку, поднял на него глаза и нерешительно кивнул.

- Ты здесь, Адриан? - пробормотал Дориан.

“ А где же мне еще быть? - равнодушно ответил он. - Никто из ребят теперь не хочет со мной разговаривать.

- Я думал, ты уехал из Англии.

“Дарлингтон ничего не собирается предпринимать. Мой брат наконец оплатил счет. Джордж тоже со мной не разговаривает.… Мне все равно, ” добавил он со вздохом. “Пока у человека есть все это, ему не нужны друзья. Я думаю, у меня было слишком много друзей”.

Дориан поморщился и оглядел гротескные предметы, лежавшие в таких фантастических позах на рваных матрасах. Искривленные конечности, разинутые рты, вытаращенные тусклые глаза завораживали его. Он знал, на каких странных небесах они страдают и в каких унылых адах учат их секрету какой-то новой радости. Им было лучше, чем ему. Он был погружен в свои мысли. Память, как ужасная болезнь, разъедала его душу. Время от времени ему казалось, что он видит глаза Бэзила Холлуорда, смотрящие на него. И все же он чувствовал, что не может остаться. Присутствие Адриана Синглтона беспокоило его. Он хотел быть там, где ни один мужчина не узнал бы, кто он такой. Он хотел убежать от самого себя.

“Я отправляюсь в другое место”, - сказал он после паузы.

- На пристани?

-Да.

“ Эта бешеная кошка наверняка там. Теперь они не допустят ее сюда.

Дориан пожал плечами. “Меня тошнит от женщин, которые кого-то любят. Женщины, которые кого-то ненавидят, гораздо интереснее. Кроме того, этот напиток лучше.

- Почти то же самое.

“ Мне так больше нравится. Пойдем, выпьем чего-нибудь. Я должен что-нибудь съесть.

- Мне ничего не нужно, - пробормотал молодой человек.

- Не бери в голову.

Адриан Синглтон устало поднялся и последовал за Дорианом к бару. Метис в рваном тюрбане и поношенном ольстере отвратительно ухмыльнулся в знак приветствия, ставя перед ними бутылку бренди и два бокала. Женщины бочком подошли и начали болтать. Дориан повернулся к ним спиной и что-то тихо сказал Адриану Синглтону.

Кривая улыбка, похожая на малайскую складку, исказила лицо одной из женщин.

-Сегодня вечером мы очень гордимсявами, - усмехнулась она.

“ Ради Бога, не разговаривайте со мной! ” закричал Дориан, топнув ногой. “ Чего вы хотите? Деньги? Вот они. Никогда больше не разговаривай со мной”.

Две красные искры на мгновение вспыхнули во влажных глазах женщины, затем погасли, оставив их тусклыми и остекленевшими. Она вскинула голову и жадными пальцами сгребла монеты со стойки. Ее спутник с завистью наблюдал за ней.

“Это бесполезно”, - вздохнул Адриан Синглтон. “Я не хочу возвращаться. Какое это имеет значение? Я здесь вполне счастлив”.

- Ты ведь напишешь мне, если тебе что-нибудь понадобится? - спросил Дориан после паузы.

-Возможно.

- Тогда спокойной ночи.

- Спокойной ночи, - ответил молодой человек, поднимаясь по ступенькам и вытирая пересохший рот носовым платком.

Дориан подошел к двери с выражением боли на лице. Когда он отодвинул занавеску, отвратительный смех сорвался с накрашенных губ женщины, которая взяла его деньги. - А вот и сделка с дьяволом! - икнула она хриплым голосом.

- Будь ты проклят! - ответил он. - не называй меня так.

Она щелкнула пальцами. - Тебе нравится, когда тебя называют Прекрасным принцем, не так ли? - крикнула она ему вслед.

При этих словах сонный матрос вскочил на ноги и дико огляделся. До его слуха донесся звук захлопнувшейся двери в прихожую. Он бросился вон, словно в погоню.

Дориан Грей спешил по набережной под моросящим дождем. Встреча с Адрианом Синглтоном странно взволновала его, и он задался вопросом, действительно ли крушение этой молодой жизни должно было быть возложено на его дверь, как сказал ему Бэзил Холлуорд с таким позорным оскорблением. Он прикусил губу, и на несколько секунд его глаза погрустнели. Но, в конце концов, какое это имело для него значение? Дни слишком коротки, чтобы взваливать на свои плечи бремя чужих ошибок. Каждый человек жил своей жизнью и платил за это свою цену. Жаль только, что за одну-единственную ошибку приходилось так часто расплачиваться. Действительно, приходилось платить снова и снова. В своих отношениях с мужчинами Судьба никогда не закрывала ее счета.

Психологи говорят нам, что бывают моменты, когда страсть ко греху, или к тому, что мир называет грехом, настолько овладевает природой, что каждая клеточка тела, как и каждая клеточка мозга, кажется, охвачена инстинктивными импульсами страха. Мужчины и женщины в такие моменты теряют свободу своей воли. Они движутся к своему ужасному концу, как движутся автоматы. У них отнимают выбор, и совесть либо убивается, либо, если она вообще живет, живет только для того, чтобы придать бунту его очарование, а неповиновению - очарование. Ибо все грехи, как не устают напоминать нам теологи, - это грехи непослушания. Когда этот высокий дух, эта утренняя звезда зла, упал с небес, он пал как мятежник.

Черствый, сосредоточенный на зле, с запятнанным выражением лица и душой, жаждущей бунта, Дориан Грей поспешил дальше, ускорив шаг на ходу, но когда он метнулся в сторону, в тусклый сводчатый проход, который часто служил ему кратчайшим путем к тому печально известному месту, куда он направлялся, он почувствовал, как его внезапно схватили сзади, и, прежде чем он успел защититься, его прижали спиной к стене, сжав жестокой рукой его горло.

Он отчаянно боролся за жизнь и страшным усилием вырвал сжимающиеся пальцы. Через секунду он услышал щелчок револьвера и увидел блеск полированного ствола, направленного прямо ему в голову, и смуглую фигуру невысокого коренастого мужчины, стоящего перед ним.

- Чего ты хочешь? - выдохнул он.

“ Молчи, ” сказал мужчина. - Если шевельнешься, я тебя пристрелю.

“ Ты сумасшедший. Что я тебе сделал?

“ Ты разрушил жизнь Сибиллы Вэйн, - последовал ответ, - а Сибилла Вэйн была моей сестрой. Она покончила с собой. Я знаю это. Ее смерть у твоих дверей. Я поклялся, что убью тебя в ответ. Годами я искал тебя. У меня не было ни зацепки, ни следа. Два человека, которые могли бы описать тебя, были мертвы. Я ничего не знал о тебе, кроме ласкательного имени, которым она тебя называла. Я случайно услышал его сегодня вечером. Примирись с Богом, ибо сегодня ночью ты умрешь”.

Дориана Грея затошнило от страха. “ Я никогда ее не знал, - пробормотал он, запинаясь. “ Я никогда о ней не слышал. Ты сошел с ума”.

“Тебе лучше исповедаться в своем грехе, потому что ты умрешь так же точно, как я, Джеймс Вэйн”. Наступил ужасный момент. Дориан не знал, что сказать или сделать. “ На колени! ” прорычал мужчина. “ Я даю вам одну минуту на примирение — не больше. Сегодня вечером я отправляюсь в Индию, и сначала я должен выполнить свою работу. Одну минуту. Вот и все.

Руки Дориана безвольно упали. Парализованный ужасом, он не знал, что делать. Внезапно безумная надежда вспыхнула в его мозгу. “Остановись!” - закричал он. “Сколько времени прошло с тех пор, как умерла твоя сестра? Быстро, скажи мне!”

“Восемнадцать лет”, - ответил мужчина. “Почему ты спрашиваешь меня? Какое значение имеют годы?”

- Восемнадцать лет, - рассмеялся Дориан Грей с ноткой триумфа в голосе.

“Восемнадцать лет! Посади меня под лампу и посмотри на мое лицо!”

Джеймс Вэйн на мгновение заколебался, не понимая, о чем идет речь. Затем он схватил Дориана Грея и оттащил его от арки.

Каким бы тусклым и колеблющимся ни был гонимый ветром свет, все же он показал ему, в какую ужасную ошибку, как ему казалось, он впал, ибо лицо человека, которого он пытался убить, было во всем расцвете отрочества, во всей незапятнанной чистоте юности. Он казался немногим старше двадцатилетнего юноши, едва ли старше, если вообще старше, чем была его сестра, когда они расстались так много лет назад. Было очевидно, что это не тот мужчина, который разрушил ее жизнь.

Он ослабил хватку и отшатнулся. “ Боже мой! Боже мой! - воскликнул он. - и я бы убил тебя!

Дориан Грей глубоко вздохнул. “ Ты был на грани совершения ужасного преступления, дружище, ” сказал он, сурово глядя на него. “Пусть это будет предупреждением вам, чтобы вы не брали месть в свои руки”.

“ Простите меня, сэр, ” пробормотал Джеймс Вэйн. “ Я был обманут. Случайное слово, которое я услышал в этом проклятом логове, навело меня на ложный след.

- Тебе лучше пойти домой и убрать пистолет, иначе у тебя могут быть неприятности, - сказал Дориан, повернулся на каблуках и медленно пошел вниз по улице.

Джеймс Вэйн в ужасе стоял на тротуаре. Он дрожал с головы до ног. Через некоторое время черная тень, крадущаяся вдоль мокрой стены, вышла на свет и крадущимися шагами приблизилась к нему. Он почувствовал, как чья-то рука легла на его плечо, и, вздрогнув, оглянулся. Это была одна из женщин, которые пили в баре.

“ Почему ты не убил его? ” прошипела она, приблизив свое изможденное лицо совсем близко к его. “Я знал, что ты следил за ним, когда выбежал из "Дейли". Ты дурак! Ты должен был убить его. У него много денег, и он самый что ни на есть плохой”.

“Это не тот человек, которого я ищу, - ответил он, - и мне не нужны ничьи деньги. Мне нужна человеческая жизнь. Мужчине, чью жизнь я хочу заполучить, сейчас, должно быть, около сорока. Этому немногим больше, чем мальчику. Слава Богу, на моих руках нет его крови.

Женщина горько рассмеялась. “ Чуть больше, чем мальчик! ” усмехнулась она. - Ну, старик, прошло почти восемнадцать лет с тех пор, как Прекрасный принц сделал меня тем, кто я есть.

- Вы лжете! - закричал Джеймс Вэйн.

Она воздела руку к небу. “Перед Богом я говорю правду”, - воскликнула она.

-Перед Богом?

“Разрази меня гром, если это не так. Он худший из всех, кто сюда приходит. Говорят, он продался дьяволу за смазливое личико. Прошло почти восемнадцать лет с тех пор, как я встретила его. С тех пор он не сильно изменился. Хотя я изменилась, - добавила она с болезненной ухмылкой.

- Ты клянешься в этом?

“ Клянусь в этом, ” прозвучало хриплым эхом из ее плоских губ. “ Но не выдавай меня ему, ” захныкала она. “ Я боюсь его. Дай мне немного денег на ночлег.

Он вырвался от нее с проклятием и бросился к углу улицы, но Дориан Грей исчез. Когда он оглянулся, женщина тоже исчезла.


OceanofPDF.com


Глава XVII

AНеделю спустя Дориан Грей сидел в оранжерее отеля Selby Royal, беседуя с хорошенькой герцогиней Монмутской, которая вместе со своим мужем, измученным мужчиной лет шестидесяти, была среди его гостей. Было время чаепития, и мягкий свет огромной, украшенной кружевами лампы, стоявшей на столе, освещал изящный фарфор и чеканное серебро сервиза, за которым восседала герцогиня. Ее белые руки изящно двигались между чашками, а полные красные губы улыбались чему-то, что Дориан прошептал ей на ухо. Лорд Генри откинулся на спинку обитого шелком плетеного кресла и смотрел на них. На диване персикового цвета сидела леди Нарборо, делая вид, что слушает описание герцогом последнего бразильского жука, которого он пополнил свою коллекцию. Трое молодых людей в изысканных смокингах раздавали женщинам пирожные к чаю. Домашняя вечеринка состояла из двенадцати человек, и на следующий день ожидалось прибытие еще большего числа.

“ О чем вы двое говорите? ” спросил лорд Генри, подходя к столу и ставя свою чашку. “Я надеюсь, Дориан рассказал тебе о моем плане переименования всего, Глэдис. Это восхитительная идея”.

“Но я не хочу, чтобы меня крестили заново, Гарри”, - возразила герцогиня, глядя на него своими чудесными глазами. - Меня вполне устраивает мое собственное имя, и я уверен, что мистер Грей должен быть доволен своим.

“Моя дорогая Глэдис, я ни за что на свете не изменил бы ни одно из названий. Они оба совершенны. Я думал главным образом о цветах. Вчера я срезала орхидею для своей петлицы. Это была чудесная пятнистая штука, такая же эффектная, как семь смертных грехов. В момент легкомыслия я спросила одного из садовников, как она называется. Он сказал мне, что это прекрасный образец робинзонианыили чего-то ужасного в этом роде. Это печальная правда, но мы утратили способность давать вещам красивые названия. Имена - это все. Я никогда не ссорюсь с действиями. Моя единственная ссора - со словами. Вот почему я ненавижу вульгарный реализм в литературе. Человек, который может называть вещи своими именами, должен быть вынужден ими пользоваться. Это единственное, на что он пригоден”.

“ Тогда как нам называть тебя, Гарри? - спросила она.

- Его зовут принц Парадокс, - сказал Дориан.

“Я узнаю его в мгновение ока”, - воскликнула герцогиня.

“ Я и слышать об этом не желаю, ” рассмеялся лорд Генри, опускаясь в кресло. “ От ярлыка никуда не деться! Я отказываюсь от титула”.

“Авторские гонорары не могут быть отменены”, - прозвучало как предупреждение из красивых уст.

- Значит, вы хотите, чтобы я защищал свой трон?

-Да.

“Я излагаю истины завтрашнего дня”.

“Я предпочитаю сегодняшние ошибки”, - ответила она.

- Ты обезоруживаешь меня, Глэдис, - воскликнул он, уловив своеволие ее настроения.

- О твоем щите, Гарри, а не о твоем копье.

“Я никогда не выступаю против красоты”, - сказал он, взмахнув рукой.

“ В этом твоя ошибка, Гарри, поверь мне. Ты слишком ценишь красоту.

“Как ты можешь так говорить? Признаюсь, я думаю, что лучше быть красивой, чем хорошей. Но, с другой стороны, никто так не готов, как я, признать, что лучше быть хорошим, чем уродливым ”.

“ Значит, уродство - один из семи смертных грехов? ” воскликнула герцогиня. - Что стало с твоим сравнением об орхидее?

“ Уродство - одна из семи смертоносных добродетелей, Глэдис. Ты, как добропорядочная тори, не должна их недооценивать. Пиво, Библия и семь смертоносных добродетелей сделали нашу Англию такой, какая она есть”.

- Значит, вам не нравится ваша страна? - спросила она.

“Я живу в этом”.

- Чтобы вы могли лучше осудить это.

“Вы хотите, чтобы я принял вердикт Европы по этому делу?” - спросил он.

- Что они говорят о нас? - спросил я.

- Этот Тартюф эмигрировал в Англию и открыл магазин.

- Это твое, Гарри?

- Я дарю это тебе.

“ Я не мог им воспользоваться. Это слишком верно.

“Вам не нужно бояться. Наши соотечественники никогда не узнают описания”.

- Они практичны.

“Они скорее хитры, чем практичны. Когда они составляют свою бухгалтерскую книгу, то уравновешивают глупость богатством, а порок лицемерием”.

“Тем не менее, мы совершили великие дела”.

- На нас свалились великие дела, Глэдис.

“Мы несли их бремя”.

- Только до Фондовой биржи.

Она покачала головой. “Я верю в гонку”, - воскликнула она.

“Это олицетворяет выживание толкающих”.

“У этого есть развитие”.

“Разложение завораживает меня больше”.

- А как же Искусство? - спросила она.

“Это болезнь”.

-Любовь?

“Иллюзия”.

-Религия?

“Модный заменитель Веры”.

- Вы скептик.

“Никогда! Скептицизм - начало веры”.

- Кто ты такой? - спросил я.

“Определять - значит ограничивать”.

- Дай мне подсказку.

“Нити рвутся. Ты потеряешься в лабиринте”.

“ Ты сбиваешь меня с толку. Давай поговорим о ком-нибудь другом.

“Наш ведущий - восхитительный собеседник. Много лет назад его окрестили Прекрасным принцем”.

“ Ах! не напоминай мне об этом! - воскликнул Дориан Грей.

“ Наш хозяин сегодня вечером довольно отвратителен, ” ответила герцогиня, покраснев. “Я полагаю, он думает, что Монмут женился на мне из чисто научных соображений, как на лучшем образце современной бабочки, который он смог найти”.

- Ну, я надеюсь, он не будет втыкать в вас булавки, герцогиня, - рассмеялся Дориан.

- О, моя горничная уже делает это, мистер Грей, когда я ее раздражаю.

- И из-за чего она на вас сердится, герцогиня?

“ По самым тривиальным причинам, мистер Грей, уверяю вас. Обычно потому, что я прихожу без десяти девять и говорю ей, что должна быть одета к половине девятого.

“ Как неразумно с ее стороны! Ты должен предупредить ее.

“ Я не смею, мистер Грей. Да ведь она придумывает для меня шляпки. Помните ту, в которой я была на приеме у леди Хилстоун в саду? Ты не веришь, но с твоей стороны мило притворяться, что веришь. Ну, она сделала это из ничего. Все хорошие шляпы делаются из ничего. ”

“ Как и всякая хорошая репутация, Глэдис, ” прервал ее лорд Генри. “ Любой эффект, который ты производишь, дает тебе врага. Чтобы быть популярным, нужно быть посредственностью”.

“ Только не с женщинами, ” сказала герцогиня, качая головой. “ А женщины правят миром. Уверяю вас, мы не выносим посредственности. Мы, женщины, как кто-то сказал, любим ушами, точно так же, как вы, мужчины, любите глазами, если вы вообще когда-нибудь любите”.

- Мне кажется, мы никогда ничем другим не занимаемся, - пробормотал Дориан.

“ Ах! значит, вы никогда по-настоящему не любили, мистер Грей, - ответила герцогиня с притворной грустью.

“ Моя дорогая Глэдис! ” воскликнул лорд Генри. “ Как ты можешь так говорить? Романтика живет повторением, а повторение превращает аппетит в искусство. Кроме того, каждый раз, когда кто-то любит, - это единственный раз, когда он когда-либо любил. Разница в объекте не меняет единства страсти. Это только усиливает ее. В жизни у нас может быть в лучшем случае только один замечательный опыт, и секрет жизни в том, чтобы воспроизводить этот опыт как можно чаще ”.

“Даже если кто-то был ранен этим, Гарри?” - спросила герцогиня после паузы.

- Особенно когда человек ранен этим, - ответил лорд Генри.

Герцогиня повернулась и посмотрела на Дориана Грея с любопытством в глазах. - Что вы на это скажете, мистер Грей? - спросила она.

Дориан на мгновение заколебался. Затем откинул голову назад и рассмеялся. - Я всегда согласен с Гарри, герцогиня.

- Даже когда он ошибается?

- Гарри никогда не ошибается, герцогиня.

- И его философия делает тебя счастливой?

“Я никогда не искал счастья. Кто хочет счастья? Я искал удовольствия”.

- И вы нашли его, мистер Грей?

“ Часто. Слишком часто.

Герцогиня вздохнула. “Я ищу покоя, - сказала она, - и если я не пойду одеваться, то сегодня вечером у меня его не будет”.

- Позвольте мне купить вам орхидей, герцогиня! - воскликнул Дориан, вскакивая на ноги и направляясь к оранжерее.

“ Ты позорно флиртуешь с ним, ” сказал лорд Генри своему кузену. “ Тебе лучше быть осторожнее. Он очень обаятельный”.

- Если бы его не было, битвы бы не было.

- Значит, грек встречается с греком?

“ Я на стороне троянцев. Они сражались за женщину.

- Они потерпели поражение.

“Есть вещи похуже пленения”, - ответила она.

“Ты скачешь галопом, ослабив поводья”.

“Темп дает жизнь”, - последовал ответный удар.

- Я запишу это в свой дневник сегодня вечером.

-Что? -спросиля

“Что обожженный ребенок любит огонь”.

“ Я даже не опален. Мои крылья целы.

- Ты используешь их для всего, кроме полета.

“Мужество перешло от мужчин к женщинам. Для нас это новый опыт”.

- У тебя есть соперник.

-Кто?-спросиля.

Он рассмеялся. “ Леди Нарборо, ” прошептал он. - Она его просто обожает.

“Вы внушаете мне опасения. Обращение к древности губительно для нас, романтиков”.

“Романтики! У вас есть все методы науки”.

“Мужчины дали нам образование”.

- Но не объяснил тебе.

“Опиши нас как представителей пола”, - таков был ее вызов.

“Сфинксы без тайн”.

Она посмотрела на него, улыбаясь. “ Какой длинный мистер Грей! - сказала она. “ Пойдем и поможем ему. Я еще не сказала ему, какого цвета мое платье.

“ Ах! ты должна подобрать платье к его цветам, Глэдис.

- Это было бы преждевременной капитуляцией.

“Романтическое искусство начинается с кульминации”.

- Я должен сохранить возможность отступления.

- На парфянский манер?

“ Они нашли убежище в пустыне. Я не мог этого сделать.

“ Женщинам не всегда предоставляется выбор, ” ответил он, но едва он закончил фразу, как из дальнего конца оранжереи донесся сдавленный стон, за которым последовал глухой звук тяжелого падения. Все вскочили. Герцогиня в ужасе застыла на месте. И со страхом в глазах лорд Генри бросился сквозь хлопающие ладони и увидел Дориана Грея, лежащего лицом вниз на кафельном полу в обмороке, подобном смерти.

Его сразу отнесли в голубую гостиную и положили на один из диванов. Через короткое время он пришел в себя и ошеломленно огляделся.

“ Что случилось? - Спросил он. “ О! Я вспомнил. Я здесь в безопасности, Гарри? Он начал дрожать.

“ Мой дорогой Дориан, - ответил лорд Генри, - ты просто потерял сознание. Вот и все. Ты, должно быть, переутомился. Тебе лучше не спускаться к ужину. Я займу твое место.

“Нет, я спущусь”, - сказал он, с трудом поднимаясь на ноги. “Я бы предпочел спуститься. Я не должна оставаться одна.

Он пошел в свою комнату и оделся. Когда он сидел за столом, в его манерах была дикая безрассудная веселость, но время от времени дрожь ужаса пробегала по его телу, когда он вспоминал, что, прижавшись к окну оранжереи, как к белому носовому платку, он видел лицо Джеймса Вэйна, наблюдавшего за ним.


OceanofPDF.com


Глава XVIII

TНа следующий день он не выходил из дома и действительно провел большую часть времени в своей комнате, охваченный диким страхом смерти и в то же время безразличный к самой жизни. Сознание того, что на него охотятся, заманивают в ловушку, выслеживают, начало овладевать им. Если гобелен и трепетал на ветру, то он дрожал. Сухие листья, которые ветер бил в освинцованные стекла, казались ему его собственными напрасными решениями и дикими сожалениями. Когда он закрыл глаза, то снова увидел лицо моряка, выглядывающее из запотевшего стекла, и ужас, казалось, снова положил руку ему на сердце.

Но, возможно, это была всего лишь его фантазия, вызвавшая из ночи месть и представившая перед ним отвратительные формы наказания. Реальная жизнь была хаосом, но в воображении было что-то ужасно логичное. Именно воображение заставило раскаяние следовать по пятам греха. Именно воображение заставляло каждое преступление порождать свое уродливое потомство. В обычном мире фактов злых не наказывали, а добрых не вознаграждали. Успех достался сильному, неудача выпала на долю слабого. Вот и все. Кроме того, если бы какой-нибудь незнакомец бродил по дому, его бы заметили слуги или сторожа. Если бы на клумбах были обнаружены какие-нибудь следы, садовники сообщили бы об этом. Да: это была просто фантазия. Брат Сибиллы Вэйн вернулся не для того, чтобы убить его. Он уплыл на своем корабле к основателю в каком-то зимнем море. От него, во всяком случае, он был в безопасности. Да ведь этот человек не знал, кто он такой, не мог знать, кто он такой. Маска молодости спасла его.

И все же, если бы это была просто иллюзия, как ужасно было думать, что совесть могла вызывать такие страшные призраки, придавать им видимую форму и заставлять их двигаться перед тобой! Какой была бы его жизнь, если бы днем и ночью тени его преступления подглядывали за ним из безмолвных углов, насмехались над ним из укромных уголков, шептали ему на ухо, когда он сидел на пиру, будили его ледяными пальцами, когда он спал! Когда эта мысль прокралась в его мозг, он побледнел от ужаса, и ему показалось, что воздух внезапно похолодел. О! в какой дикий час безумия он убил своего друга! Как отвратительно само воспоминание об этой сцене! Он увидел все это снова. Каждая отвратительная деталь возвращалась к нему с еще большим ужасом. Из черной пещеры Времени, ужасный и окутанный багрянцем, возник образ его греха. Когда лорд Генри вошел в шесть часов, он застал его плачущим, как человека, у которого вот-вот разорвется сердце.

Только на третий день он отважился выйти на улицу. В чистом, напоенном сосновым ароматом воздухе того зимнего утра было что-то такое, что, казалось, вернуло ему его жизнерадостность и стремление к жизни. Но изменение было вызвано не только физическими условиями окружающей среды. Его собственная натура восстала против чрезмерных страданий, которые стремились искалечить и омрачить совершенство его спокойствия. С утонченными и тонко проработанными темпераментами это всегда так. Их сильные страсти должны либо ранить, либо подавить. Они либо убивают мужчину, либо умирают сами. Мелкие печали и поверхностная любовь продолжают жить. Великие чувства любви и печали разрушаются из-за их собственной полноты. Кроме того, он убедил себя, что стал жертвой охваченного ужасом воображения, и теперь вспоминал о своих страхах с некоторой жалостью и немалым презрением.

После завтрака он час гулял с герцогиней в саду, а затем поехал через парк, чтобы присоединиться к охотникам. Свежий иней лежал на траве, как соль. Небо было перевернутой чашей из голубого металла. Тонкая пленка льда окаймляла плоское, поросшее тростником озеро.

На опушке соснового леса он увидел сэра Джеффри Клаустона, брата герцогини, вытаскивавшего две стреляные гильзы из своего ружья. Он спрыгнул с повозки и, велев конюху отвести кобылу домой, направился к своей гостье через пожухлый папоротник и грубый подлесок.

“ Ты хорошо повеселился, Джеффри? - спросил он.

“ Не очень хорошо, Дориан. Я думаю, что большинство птиц улетело на волю. Осмелюсь сказать, что после обеда, когда мы доберемся до новых мест, будет лучше.

Дориан шел рядом с ним. Острый ароматный воздух, коричневые и красные огоньки, мерцавшие в лесу, хриплые крики загонщиков, время от времени раздававшиеся вслед за ними, и резкие щелчки ружей очаровали его и наполнили чувством восхитительной свободы. Им владела беспечность счастья, высокое безразличие радости.

Внезапно из бугристой кочки пожухлой травы, ярдах в двадцати перед ними, насторожив уши с черными кончиками и выбросив вперед длинные задние конечности, выскочил заяц. Он метнулся к зарослям ольхи. Сэр Джеффри приложил ружье к плечу, но в грации движений животного было что-то такое, что странным образом очаровало Дориана Грея, и он тут же закричал: “Не стреляй в него, Джеффри. Оставь это в живых”.

“ Что за чушь, Дориан! его спутник рассмеялся и, когда заяц нырнул в чащу, выстрелил. Были слышны два крика: крик зайца от боли, что ужасно, и крик человека в агонии, что еще хуже.

“ Боже мой! Я попал в колотушку! ” воскликнул сэр Джеффри. - Каким ослом был этот человек, когда встал перед пушками! Прекратите стрелять! ” крикнул он во весь голос. “Ранен человек”.

К нам подбежал главный вратарь с клюшкой в руке.

“ Где, сэр? Где он? ” крикнул он. В то же время стрельба вдоль линии фронта прекратилась.

“ Сюда, ” сердито ответил сэр Джеффри, спеша к зарослям. - Почему, ради всего святого, вы не держите своих людей на расстоянии? Испортил мне стрельбу на весь день”.

Дориан наблюдал, как они нырнули в заросли ольхи, отводя в сторону гибкие раскачивающиеся ветви. Через несколько мгновений они вышли, волоча за собой тело, на солнечный свет. Он в ужасе отвернулся. Ему казалось, что несчастье следует за ним по пятам, куда бы он ни пошел. Он услышал, как сэр Джеффри спросил, действительно ли человек мертв, и услышал утвердительный ответ сторожа. Ему показалось, что лес внезапно наполнился лицами. Послышался топот мириадов ног и низкий гул голосов. Сквозь ветви над головой пролетел огромный медногрудый фазан.

Через несколько мгновений, которые в его взволнованном состоянии показались ему бесконечными часами боли, он почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Он вздрогнул и огляделся.

“ Дориан, ” позвал лорд Генри. - Я лучше скажу им, что на сегодня съемки прекращены. Было бы нехорошо продолжать в том же духе”.

“Я бы хотел, чтобы это прекратилось навсегда, Гарри”, - с горечью ответил он. “Все это отвратительно и жестоко. Этот человек... ?”

Он не смог закончить предложение.

“ Боюсь, что так, ” ответил лорд Генри. “ Ему в грудь попал весь заряд пули. Должно быть, он умер почти мгновенно. Пойдем, пойдем домой”.

Они прошли бок о бок по направлению к проспекту почти пятьдесят ярдов, не произнося ни слова. Затем Дориан посмотрел на лорда Генри и сказал с тяжелым вздохом: “Это дурной знак, Гарри, очень дурной знак”.

“ Что именно? ” спросил лорд Генри. “ О, этот несчастный случай, я полагаю. Мой дорогой друг, с этим ничего не поделаешь. Этот человек сам виноват. Почему он оказался перед оружием? Кроме того, для нас это ничего не значит. Для Джеффри, конечно, это довольно неловко. Для перцовщиков это не годится. Это заставляет людей думать, что один из них - дикий стрелок. А Джеффри таковым не является; он стреляет очень метко. Но нет смысла говорить об этом ”.

Дориан покачал головой. “ Это дурной знак, Гарри. Я чувствую, что с кем-то из нас должно случиться что-то ужасное. Для себя, возможно, - добавил он, проводя рукой по глазам жестом, выражающим боль.

Старик рассмеялся. - Единственная ужасная вещь в мире - это скука, Дориан. Это единственный грех, которому нет прощения. Но мы вряд ли пострадаем от него, если только эти ребята не будут продолжать болтать об этом за ужином. Я должен сказать им, что на эту тему наложено табу. Что касается предзнаменований, то такой вещи, как предзнаменование, не существует. Судьба не посылает нам вестников. Она слишком мудра или слишком жестока для этого. Кроме того, что, черт возьми, могло случиться с тобой, Дориан? У тебя есть все на свете, чего только может пожелать мужчина. Нет никого, кто не был бы рад поменяться с тобой местами”.

“ Нет никого, с кем я бы не поменялась местами, Гарри. Не смейся так. Я говорю тебе правду. Несчастному крестьянину, который только что умер, живется лучше, чем мне. Я не испытываю страха перед Смертью. Меня пугает приход Смерти. Его чудовищные крылья, кажется, кружат в свинцовом воздухе вокруг меня. Святые небеса! разве ты не видишь человека, который прячется за деревьями, наблюдает за мной, ждет меня?

Лорд Генри посмотрел в ту сторону, куда указывала дрожащая рука в перчатке. “ Да, ” сказал он, улыбаясь, - я вижу садовника, который ждет вас. Я полагаю, он хочет спросить вас, какие цветы вы хотели бы видеть на столе сегодня вечером. Как вы нелепо нервничаете, мой дорогой друг! Ты должен зайти к моему врачу, когда мы вернемся в город.

Дориан вздохнул с облегчением, увидев приближающегося садовника. Мужчина коснулся шляпы, на мгновение нерешительно взглянул на лорда Генри, а затем достал письмо, которое протянул своему хозяину. - Ее светлость велела мне дождаться ответа, - пробормотал он.

Дориан положил письмо в карман. “ Передайте ее светлости, что я сейчас приду, ” холодно сказал он. Мужчина повернулся и быстро пошел по направлению к дому.

“ Как женщины любят совершать опасные поступки! рассмеялся лорд Генри. “ Это одно из их качеств, которым я восхищаюсь больше всего. Женщина готова флиртовать с кем угодно в мире, пока на нее смотрят другие люди ”.

“ Как ты любишь говорить опасные вещи, Гарри! В данном случае ты совершенно сбился с пути. Мне очень нравится герцогиня, но я ее не люблю.

- И герцогиня тебя очень любит, но ты нравишься ей меньше, так что вы превосходная пара.

- Ты говоришь о скандале, Гарри, а для скандала никогда не бывает никаких оснований.

- В основе любого скандала лежит аморальная убежденность, - сказал лорд Генри, закуривая сигарету.

- Ты готов пожертвовать кем угодно, Гарри, ради эпиграммы.

“Мир идет к алтарю сам по себе”, - последовал ответ.

“ Хотел бы я уметь любить! - воскликнул Дориан Грей с глубокой ноткой пафоса в голосе. “ Но, кажется, я утратил страсть и забыл желание. Я слишком сосредоточен на себе. Моя собственная личность стала для меня бременем. Я хочу сбежать, уехать, забыть. С моей стороны было глупо вообще приезжать сюда. Думаю, я пошлю телеграмму Харви, чтобы он подготовил яхту. На яхте человек в безопасности.

“ В безопасности от чего, Дориан? У тебя неприятности. Почему бы тебе не сказать мне, в чем дело? Ты же знаешь, я бы помог тебе.

“Я не могу сказать тебе, Гарри”, - печально ответил он. “И я осмелюсь сказать, что это всего лишь моя фантазия. Этот несчастный случай расстроил меня. У меня ужасное предчувствие, что нечто подобное может случиться и со мной”.

“Что за чушь!”

“ Я надеюсь, что это так, но я не могу избавиться от чувства. А вот и герцогиня, похожая на Артемиду в платье, сшитом на заказ. Вы видите, что мы вернулись, герцогиня.

“ Я все слышала об этом, мистер Грей, ” ответила она. “ Бедный Джеффри ужасно расстроен. И, кажется, вы просили его не стрелять в зайца. Как любопытно!”

“ Да, это было очень любопытно. Не знаю, что заставило меня сказать это. Наверное, какой-то каприз. Это выглядело прелестнейшим из маленьких живых существ. Но мне жаль, что они рассказали вам об этом человеке. Это отвратительная тема.

“ Это раздражающая тема, ” вмешался лорд Генри. “ Она не имеет никакого психологического значения. Вот если бы Джеффри сделал это нарочно, каким интересным он был бы! Я хотел бы знать кого-нибудь, кто совершил настоящее убийство ”.

“ Как ужасно с вашей стороны, Гарри! ” воскликнула герцогиня. “ Не так ли, мистер Грей? Гарри, мистер Грей снова заболел. Он сейчас упадет в обморок”.

Дориан с усилием выпрямился и улыбнулся. “ Ничего страшного, герцогиня, ” пробормотал он. - Мои нервы ужасно расшатаны. Вот и все. Боюсь, я слишком далеко зашла сегодня утром. Я не слышала, что сказал Гарри. Это было очень плохо? Ты должен рассказать мне как-нибудь в другой раз. Думаю, мне нужно пойти прилечь. Ты ведь извинишь меня, правда?

Они подошли к огромной лестнице, которая вела из оранжереи на террасу. Когда стеклянная дверь за Дорианом закрылась, лорд Генри повернулся и посмотрел на герцогиню своими сонными глазами. “Ты очень сильно влюблена в него?” - спросил он.

Некоторое время она не отвечала, просто стояла и смотрела на пейзаж. - Хотела бы я знать, - сказала она наконец.

Он покачал головой. “ Знание было бы фатальным. Именно неопределенность очаровывает человека. Туман делает вещи прекрасными.

“Человек может сбиться с пути”.

- Все пути заканчиваются в одной точке, моя дорогая Глэдис.

- Что это? - спросил я.

“Разочарование”.

“Это был мой дебют в жизни”, - вздохнула она.

- Оно пришло к тебе коронованным.

“Я устал от земляничных листьев”.

“Они становятся тобой”.

- Только на людях.

- Вам будет их не хватать, - сказал лорд Генри.

“Я не расстанусь и с лепестком”.

- У Монмута есть уши.

“В старости притупляется слух”.

- Неужели он никогда не ревновал?

- Хотел бы я, чтобы это было так.

Он огляделся, словно в поисках чего-то. - Что ты ищешь? - спросила она.

“Пуговица от вашей фольги”, - ответил он. “Вы ее уронили”.

Она рассмеялась. - Маска все еще у меня.

“Это делает твои глаза еще красивее”, - последовал ответ.

Она снова рассмеялась. Ее зубы блеснули, как белые косточки в алом фрукте.

Наверху, в своей собственной комнате, Дориан Грей лежал на диване, и ужас пронизывал каждую клеточку его тела. Жизнь внезапно стала для него слишком тяжким бременем, чтобы нести его. Ужасная смерть незадачливого загонщика, застреленного в чаще, как дикое животное, казалась ему предзнаменованием смерти и для него самого. Он чуть не упал в обморок от того, что сказал лорд Генри в случайном порыве циничной шутки.

В пять часов он позвонил в колокольчик, вызывая слугу, и приказал ему собрать вещи для ночного экспресса в город и подать карету к дверям в половине девятого. Он был полон решимости больше не ночевать в "Селби Ройял". Это было зловещее место, Смерть гуляла здесь при солнечном свете. Трава в лесу была залита кровью.

Затем он написал записку лорду Генри, сообщив ему, что едет в город проконсультироваться со своим врачом, и попросив его развлечь гостей в его отсутствие. Когда он вкладывал его в конверт, раздался стук в дверь, и камердинер сообщил ему, что его желает видеть старший смотритель. Он нахмурился и закусил губу. - Впусти его, - пробормотал он после некоторого колебания.

Как только мужчина вошел, Дориан достал из ящика чековую книжку и разложил ее перед собой.

“ Я полагаю, Торнтон, вы пришли по поводу прискорбного происшествия, произошедшего сегодня утром? - спросил он, берясь за ручку.

- Да, сэр, - ответил егерь.

“ Бедняга был женат? Были ли у него люди, зависящие от него? ” спросил Дориан со скучающим видом. “Если так, я бы не хотел, чтобы они остались в нужде, и вышлю им любую сумму денег, которую вы сочтете необходимой”.

“ Мы не знаем, кто он, сэр. Именно по этому поводу я взял на себя смелость прийти к вам.

“ Не знаете, кто он? ” равнодушно переспросил Дориан. “ Что вы имеете в виду? Разве он не был одним из ваших людей?

“ Нет, сэр. Никогда его раньше не видел. Похоже, моряк, сэр.

Ручка выпала из рук Дориана Грея, и ему показалось, что его сердце внезапно перестало биться. “ Моряк? он вскрикнул. - Вы сказали, моряк?

“ Да, сэр. Похоже, он был кем-то вроде моряка; татуировки на обеих руках и все такое.

“ При нем что-нибудь нашли? ” спросил Дориан, наклоняясь вперед и глядя на мужчину испуганными глазами. - Что-нибудь, что говорило бы о его имени?

“ Немного денег, сэр, немного, и шестизарядный револьвер. Никакого имени не было. Прилично выглядящий мужчина, сэр, но грубоватый. Мы думаем, что-то вроде моряка.

Дориан вскочил на ноги. Ужасная надежда затрепетала в нем. Он безумно ухватился за нее. “Где тело?” - воскликнул он. “ Быстрее! Я должен увидеть это немедленно.

“ Он в пустой конюшне на Домашней ферме, сэр. Местные жители не любят, когда у них в домах такие вещи. Говорят, труп приносит несчастье.

“ На домашнюю ферму! Немедленно отправляйся туда и встреться со мной. Скажи одному из конюхов, чтобы привел мою лошадь. Нет. Неважно. Я сам схожу в конюшню. Это сэкономит время.

Менее чем через четверть часа Дориан Грей уже мчался галопом по длинной аллее изо всех сил. Деревья, казалось, проносились мимо него призрачной процессией, и дикие тени бросались поперек его пути. Однажды кобыла налетела на белый столб ворот и чуть не сбросила его. Он хлестнул ее по шее хлыстом. Она рассекла сумеречный воздух, как стрела. Камни полетели из-под ее копыт.

Наконец он добрался до фермы. Во дворе слонялись двое мужчин. Он спрыгнул с седла и бросил поводья одному из них. В самой дальней конюшне мерцал свет. Казалось, что-то подсказало ему, что тело там, и он поспешил к двери и взялся за щеколду.

Там он на мгновение остановился, чувствуя, что стоит на пороге открытия, которое либо улучшит, либо испортит его жизнь. Затем он толкнул дверь и вошел.

На куче мешковины в дальнем углу лежало мертвое тело мужчины, одетого в грубую рубашку и синие брюки. На лицо был накинут носовой платок в пятнах. Рядом с ним потрескивала грубая свеча, вставленная в бутылку.

Дориан Грей вздрогнул. Он почувствовал, что у него не хватит сил убрать носовой платок, и позвал одного из слуг с фермы, чтобы тот подошел к нему.

“ Сними эту штуку с лица. Я хочу это увидеть, - сказал он, хватаясь за дверной косяк для опоры.

Когда слуга с фермы сделал это, он шагнул вперед. Крик радости сорвался с его губ. Человеком, которого застрелили в чаще, был Джеймс Вэйн.

Он постоял там несколько минут, глядя на мертвое тело. Когда он ехал домой, его глаза были полны слез, потому что он знал, что находится в безопасности.


OceanofPDF.com


Глава XIX

-бесполезно говорить мне, что ты будешь хорошим, - воскликнул лорд Генри, опуская свои белые пальцы в красную медную чашу, наполненную розовой водой. “ Ты само совершенство. Прошу тебя, не меняйся.

Дориан Грей покачал головой. “ Нет, Гарри, я совершил слишком много ужасных поступков в своей жизни. Я больше не собираюсь этого делать. Я начал свои добрые дела вчера”.

- Где ты был вчера? - спросил я.

“ За городом, Гарри. Я остановился в маленькой гостинице один.

“ Мой дорогой мальчик, ” улыбаясь, сказал лорд Генри, “ в деревне каждый может быть хорошим. Там нет соблазнов. Вот почему люди, живущие за городом, настолько абсолютно нецивилизованны. Достичь цивилизации ни в коем случае не так-то просто. Есть только два пути, которыми человек может достичь ее. Один из них - это культурность, другой - коррумпированность. У деревенских жителей нет возможности быть ни тем, ни другим, поэтому они пребывают в застое ”.

“ Культура и коррупция, ” эхом повторил Дориан. “ Я кое-что знал и о том, и о другом. Теперь мне кажется ужасным, что их когда-либо нашли вместе. Потому что у меня новый идеал, Гарри. Я собираюсь измениться. Думаю, я изменился.

“Вы еще не сказали мне, в чем заключался ваш добрый поступок. Или ты сказал, что съел больше одной? - спросил его спутник, высыпая себе на тарелку маленькую малиновую пирамидку клубники без косточек и через ложечку в форме ракушки посыпая ее белым сахаром.

“ Я могу рассказать тебе, Гарри. Это не та история, которую я мог бы рассказать кому-то еще. Я пощадил кое-кого. Звучит напрасно, но ты понимаешь, что я имею в виду. Она была очень красива и удивительно похожа на Сибиллу Вэйн. Я думаю, именно это впервые привлекло меня в ней. Ты помнишь Сибиллу, не так ли? Кажется, это было так давно! Ну, Хэтти, конечно, не принадлежала к нашему классу. Она была простой деревенской девушкой. Но я действительно любил ее. Я совершенно уверен, что любил ее. Весь этот чудесный май, который у нас был, я забегал к ней два или три раза в неделю. Вчера она встретила меня в маленьком фруктовом саду. Цветы яблони продолжали падать ей на волосы, и она смеялась. Мы должны были уехать вместе этим утром на рассвете. Внезапно я решил оставить ее такой же цветущей, какой я ее нашел”.

“ Мне кажется, Дориан, новизна эмоций доставила тебе истинное удовольствие, ” прервал его лорд Генри. “ Но я могу закончить твою идиллию за тебя. Ты дал ей хороший совет и разбил ей сердце. Это было началом твоего исправления.

“Гарри, ты ужасен! Ты не должен говорить эти ужасные вещи. Сердце Хэтти не разбито. Конечно, она плакала и все такое. Но на ней нет позора. Она может жить, как Пердита, в своем саду из мяты и календулы”.

“ И оплакивать вероломного Флоризеля, ” со смехом добавил лорд Генри, откидываясь на спинку стула. “Мой дорогой Дориан, у тебя удивительно мальчишеские настроения. Как ты думаешь, эта девушка когда-нибудь будет по-настоящему довольна кем-то своего положения? Я полагаю, что когда-нибудь она выйдет замуж за грубого возчика или ухмыляющегося пахаря. Что ж, тот факт, что она встретила вас и полюбила вас, научит ее презирать своего мужа, и она будет несчастна. С моральной точки зрения, я не могу сказать, что я высокого мнения о твоем великом отречении. Даже для начала оно плохое. Кроме того, откуда ты знаешь, что Хетти в данный момент не плавает в каком-нибудь залитом звездным светом мельничном пруду, окруженная прелестными водяными лилиями, как Офелия?

“Я не могу этого вынести, Гарри! Ты смеешься над всем, а затем предлагаешь самые серьезные трагедии. Я сожалею, что рассказала тебе сейчас. Мне все равно, что ты мне скажешь. Я знаю, что была права, поступив так. Бедная Хэтти! Проезжая сегодня утром мимо фермы, я увидел в окне ее белое лицо, похожее на веточку жасмина. Не будем больше говорить об этом и не пытайся убедить меня, что первый хороший поступок, который я совершил за многие годы, первое небольшое самопожертвование, которое я когда-либо испытывал, на самом деле является своего рода грехом. Я хочу быть лучше. Я собираюсь стать лучше. Расскажи мне что-нибудь о себе. Что происходит в городе? Я уже несколько дней не был в клубе.

- Люди все еще обсуждают исчезновение бедняги Бэзила.

- Я думал, им это уже надоело, - сказал Дориан, наливая себе вина и слегка хмурясь.

“Мой дорогой мальчик, они говорят об этом всего шесть недель, и британская общественность действительно не способна выдержать умственное напряжение, связанное с обсуждением более одной темы каждые три месяца. Однако в последнее время им очень повезло. У них было мое собственное дело о разводе и самоубийство Алана Кэмпбелла. Теперь у них есть таинственное исчезновение художника. Скотленд-Ярд по-прежнему настаивает на том, что человеком в сером ольстере, который уехал в Париж полуночным поездом девятого ноября, был бедняга Бэзил, а французская полиция заявляет, что Бэзил вообще никогда не приезжал в Париж. Полагаю, недели через две нам сообщат, что его видели в Сан-Франциско. Странно, но говорят, что всех, кто исчезает, видели в Сан-Франциско. Это, должно быть, восхитительный город, обладающий всеми достопримечательностями загробного мира”.

- Как ты думаешь, что случилось с Бэзилом? - спросил Дориан, рассматривая бокал с бургундским на свет и удивляясь, как это он может обсуждать этот вопрос так спокойно.

“ Не имею ни малейшего представления. Если Бэзил решит спрятаться, это не мое дело. Если он мертв, я не хочу о нем думать. Смерть - это единственное, что когда-либо пугало меня. Я ненавижу это”.

- Почему? - устало спросил молодой человек.

“ Потому что, - сказал лорд Генри, поднося к носу позолоченную решетку открытой коробки с винегретом, - в наши дни можно пережить все, кроме этого. Смерть и вульгарность - единственные два факта в девятнадцатом веке, которые невозможно объяснить. Давай выпьем кофе в музыкальной комнате, Дориан. Ты должен сыграть мне Шопена. Мужчина, с которым сбежала моя жена, превосходно играл Шопена. Бедная Виктория! Я очень любил ее. Без нее в доме довольно одиноко. Конечно, супружеская жизнь - это всего лишь привычка, дурная привычка. Но потом человек сожалеет об утрате даже своих худших привычек. Возможно, о них он сожалеет больше всего. Они являются такой неотъемлемой частью личности человека”.

Дориан ничего не сказал, но встал из-за стола и, пройдя в соседнюю комнату, сел за пианино, позволив своим пальцам блуждать по белым и черным клавишам из слоновой кости. Когда принесли кофе, он остановился и, посмотрев на лорда Генри, спросил: “Гарри, тебе когда-нибудь приходило в голову, что Бэзил был убит?”

Лорд Генри зевнул. “ Бэзил был очень популярен и всегда носил часы от Уотербери. Почему его должны были убить? Он был недостаточно умен, чтобы заводить врагов. Конечно, у него был замечательный талант к живописи. Но человек может рисовать, как Веласкес, и при этом быть настолько скучным, насколько это возможно. Бэзил действительно был довольно скучным. Он заинтересовал меня всего один раз, и это было много лет назад, когда он сказал мне, что безумно обожает тебя и что ты была доминирующим мотивом его творчества.

“ Я очень любил Бэзила, ” сказал Дориан с ноткой грусти в голосе. “Но разве люди не говорят, что он был убит?”

“ О, в некоторых газетах так и есть. Мне это кажется маловероятным. Я знаю, в Париже есть ужасные места, но Бэзил был не из тех, кто ходил в них. У него не было любопытства. Это был его главный недостаток.

“ Что бы ты сказал, Гарри, если бы я сказал тебе, что убил Бэзила? ” спросил молодой человек. Он пристально наблюдал за ним после того, как тот заговорил.

“Я бы сказал, мой дорогой друг, что вы изображали персонажа, который вам не подходит. Любое преступление вульгарно, точно так же, как всякая вульгарность есть преступление. Дориан, не в твоих силах совершить убийство. Прости, если я задеваю твое тщеславие, говоря это, но уверяю тебя, это правда. Преступность присуща исключительно низшим слоям общества. Я ни в малейшей степени не виню их. Я бы предположил, что преступление было для них тем же, чем искусство для нас, просто методом получения необычайных ощущений”.

“ Способ получения сенсаций? Значит, вы думаете, что человек, однажды совершивший убийство, может совершить то же самое преступление снова? Не говори мне этого.

“ О! все становится удовольствием, если заниматься этим слишком часто! - воскликнул лорд Генри, смеясь. “ Это один из самых важных секретов жизни. Однако мне кажется, что убийство - это всегда ошибка. Никогда не следует делать ничего такого, о чем нельзя было бы поговорить после обеда. Но давайте забудем о бедном Бэзиле. Хотел бы я поверить, что он пришел к такому действительно романтическому концу, как вы предполагаете, но я не могу. Осмелюсь предположить, что он упал в Сену из омнибуса и что кондуктор замял скандал. Да, я полагаю, что таков был его конец. Сейчас я вижу его лежащим на спине под этими тускло-зелеными водами, над которым проплывают тяжелые баржи, и длинные водоросли запутываются в его волосах. Знаете, я не думаю, что он мог бы сделать намного больше хорошей работы. За последние десять лет его живопись очень сильно разошлась ”.

Дориан тяжело вздохнул, а лорд Генри прошелся по комнате и начал гладить по голове любопытного яванского попугая, большую птицу с серым оперением, розовым гребнем и хвостом, которая балансировала на бамбуковой жердочке. Когда его заостренные пальцы коснулись ее, она опустила белую пелену морщинистых век над черными, похожими на стекло глазами и начала раскачиваться взад-вперед.

“ Да, ” продолжал он, оборачиваясь и доставая из кармана носовой платок, “ его картина совсем испортилась. Мне показалось, что она что-то потеряла. Он утратил идеал. Когда вы с ним перестали быть большими друзьями, он перестал быть великим художником. Что вас разделяло? Полагаю, он наскучил тебе. Если так, то он так и не простил тебя. Это привычка зануд. Кстати, что стало с тем замечательным портретом, который он написал с тебя? Не думаю, что я когда-либо видел это с тех пор, как он закончил. О! Я помню, много лет назад вы говорили мне, что отправляли его в Селби, но по дороге его затеряли или украли. Вы так и не получили его обратно? Какая жалость! Это был настоящий шедевр. Я помню, что хотел купить его. Теперь жалею, что не купил. Это принадлежало к лучшему периоду творчества Бэзила. С тех пор его работы представляли собой ту любопытную смесь плохой живописи и благих намерений, которая всегда дает право человеку называться представительным британским художником. Вы рекламировали это? Ты должен”.

“ Я забыл, ” сказал Дориан. “ Полагаю, что да. Но мне это никогда по-настоящему не нравилось. Мне жаль, что я позировал для этого. Воспоминание об этом отвратительно для меня. Почему ты говоришь об этом? Раньше это напоминало мне те любопытные строки из какой—то пьесы— Кажется, "Гамлет" — как они звучат?-

"Как картина печали,

Лицо без сердца.

Да, именно на это это было похоже”.

Лорд Генри рассмеялся. “Если человек относится к жизни художественно, его мозг - это его сердце”, - ответил он, опускаясь в кресло.

Дориан Грей покачал головой и взял несколько тихих аккордов на пианино. - “Как изображение печали”, - повторил он, - “лицо без сердца”.

Пожилой мужчина откинулся на спину и посмотрел на него полузакрытыми глазами. “ Кстати, Дориан, ” сказал он после паузы, - “какая польза человеку, если он приобретет весь мир и потеряет’ — как звучит цитата?— ”его собственная душа"?

Музыка заиграла громче, и Дориан Грей вздрогнул и уставился на своего друга. - Почему ты спрашиваешь меня об этом, Гарри?

“ Мой дорогой друг, ” сказал лорд Генри, удивленно приподнимая брови, “ я спросил вас, потому что думал, вы сможете дать мне ответ. Вот и все. В прошлое воскресенье я шел по парку, и рядом с Мраморной аркой стояла небольшая толпа потрепанного вида людей, слушавших какого-то вульгарного уличного проповедника. Проходя мимо, я услышал, как мужчина выкрикивает этот вопрос своей аудитории. Это показалось мне довольно драматичным. Лондон очень богат на любопытные эффекты такого рода. Дождливое воскресенье, неотесанный христианин в макинтоше, кольцо болезненно-белых лиц под разбитой крышей из мокрых зонтиков и чудесная фраза, брошенная в воздух визгливыми, истеричными губами, — это действительно было по-своему очень хорошо, неплохое предложение. Я думал сказать пророку, что у искусства есть душа, но у этого человека ее не было. Боюсь, однако, что он бы меня не понял”.

“ Не надо, Гарри. Душа - ужасная реальность. Ее можно купить, и продать, и обменять. Ее можно отравить или сделать совершенной. В каждом из нас есть душа. Я знаю это”.

- Ты совершенно уверен в этом, Дориан?

- Совершенно уверен.

“ Ах! тогда это, должно быть, иллюзия. То, в чем человек абсолютно уверен, никогда не бывает правдой. В этом фатальность Веры и урок романтики. Какой ты серьезный! Не будь таким серьезным. Какое отношение имеешь ты или я к суевериям нашего времени? Нет: мы отказались от веры в душу. Сыграй мне что-нибудь. Сыграй мне ноктюрн, Дориан, и, пока играешь, расскажи мне тихим голосом, как ты сохранил свою молодость. У тебя, должно быть, есть какой-то секрет. Я всего на десять лет старше тебя, и я морщинистая, изношенная и пожелтевшая. Ты действительно замечательный, Дориан. Ты никогда не выглядел так очаровательно, как сегодня. Ты напоминаешь мне тот день, когда я увидел тебя впервые. Ты была довольно дерзкой, очень застенчивой и совершенно неординарной. Ты, конечно, изменилась, но не внешне. Я бы хотел, чтобы ты открыла мне свой секрет. Чтобы вернуть свою молодость, я бы сделал что угодно на свете, кроме как заниматься спортом, рано вставать или быть респектабельным. Молодость! Ничто не сравнится с этим. Абсурдно говорить о невежестве молодежи. Единственные люди, к мнению которых я сейчас прислушиваюсь с каким-либо уважением, - это люди намного моложе меня. Они, кажется, передо мной. Жизнь показала им свое последнее чудо. Что касается пожилых людей, я всегда противоречу пожилым. Я делаю это из принципа. Если вы спросите их мнение о чем-то, что произошло вчера, они торжественно выдадут вам мнения, актуальные в 1820 году, когда люди носили высокие сапоги, верили во все и абсолютно ничего не знали. Как прекрасна вещь, которую вы играете! Интересно, Шопен написал ее на Майорке, когда море плачет вокруг виллы, а соленые брызги бьются в стекла? Это удивительно романтично. Какое счастье, что у нас осталось хоть одно искусство, которое не является подражательным! Не останавливайся. Сегодня вечером я хочу музыки. Мне кажется, что ты - юный Аполлон, а я - Марсий, слушающий тебя. У меня есть свои печали, Дориан, о которых даже ты ничего не знаешь. Трагедия старости не в том, что человек стар, а в том, что он молод. Иногда я поражаюсь собственной искренности. Ах, Дориан, как ты счастлив! Какая у тебя была восхитительная жизнь! Вы испили всего до дна. Вы раздавили виноград на своем небе. От вас ничего не было скрыто. И все это было для вас не более чем звуками музыки. Это не испортило тебя. Ты все тот же”.

- Я уже не тот, Гарри.

“Да, ты такой же. Интересно, какой будет твоя оставшаяся жизнь. Не порти ее отречениями. В настоящее время ты - идеальный тип. Не делай себя неполноценным. Сейчас ты совершенно безупречен. Тебе не нужно качать головой: ты и сам это знаешь. Кроме того, Дориан, не обманывай себя. Жизнью управляют не воля и не намерение. Жизнь - это вопрос нервов, волокон и медленно нарастающих клеток, в которых прячется мысль, а страсть воплощает свои мечты. Вы можете воображать себя в безопасности и считать себя сильным. Но случайный оттенок цвета в комнате или утреннее небо, особый аромат, который вы когда-то любили и который навевает тонкие воспоминания, строка из забытого стихотворения, на которую вы снова наткнулись, каденция музыкального произведения, которое вы перестали играть, — я говорю вам, Дориан, что именно от подобных вещей зависят наши жизни. Браунинг где-то пишет об этом; но наши собственные чувства представят их за нас. Бывают моменты, когда до меня внезапно доходит запах лилас блан, и мне приходится заново проживать самый странный месяц в своей жизни. Я бы хотела поменяться с тобой местами, Дориан. Мир ополчился против нас обоих, но он всегда боготворил тебя. Он всегда будет боготворить тебя. Вы относитесь к тому типу людей, которых ищет эпоха и которых, как она боится, она нашла. Я так рад, что ты никогда ничего не делал, никогда не вырезал статую, не написал картину, не создал ничего, кроме себя! Жизнь была твоим искусством. Ты посвятил себя музыке. Твои дни - это твои сонеты”.

Дориан встал из-за пианино и провел рукой по волосам. “ Да, жизнь была восхитительной, ” пробормотал он, “ но у меня не будет прежней жизни, Гарри. И ты не должен говорить мне этих экстравагантных вещей. Ты не знаешь обо мне всего. Я думаю, что если бы знал, то даже ты отвернулся бы от меня. Ты смеешься. Не смейся.

“Почему ты перестал играть, Дориан? Вернись и прочти мне ноктюрн еще раз. Посмотри на эту огромную луну медового цвета, которая висит в сумеречном воздухе. Она ждет, когда ты очаруешь ее, и если ты сыграешь, она приблизится к земле. Ты этого не сделаешь? Тогда пойдем в клуб. Это был очаровательный вечер, и мы должны так же очаровательно его завершить. В "Уайтсе" есть кое-кто, кто очень хочет познакомиться с вами — молодой лорд Пул, старший сын Борнмута. Он уже скопировал ваши галстуки и попросил меня представить его вам. Он совершенно очарователен и немного напоминает мне вас.

“ Надеюсь, что нет, ” сказал Дориан с печалью в глазах. “ Но я устал сегодня вечером, Гарри. Я не пойду в клуб. Уже почти одиннадцать, и я хочу пораньше лечь спать.

Останься. Ты никогда не играл так хорошо, как сегодня. В твоих прикосновениях было что-то удивительное. В нем было больше экспрессии, чем я когда-либо слышал от него раньше”.

“Это потому, что я собираюсь быть хорошим”, - ответил он, улыбаясь. “Я уже немного изменился”.

“ Ты не можешь измениться по отношению ко мне, Дориан, ” сказал лорд Генри. - Мы с тобой всегда будем друзьями.

“ И все же однажды ты отравил меня книгой. Я не должен этого прощать. Гарри, пообещай мне, что ты никогда никому не одолжишь эту книгу. Это приносит вред”.

“Мой дорогой мальчик, ты действительно начинаешь читать мораль. Скоро вы будете ходить повсюду, как обращенный и сторонник возрождения, предостерегая людей от всех грехов, от которых вы устали. Вы слишком восхитительны, чтобы делать это. Кроме того, это бесполезно. Ты и я такие, какие мы есть, и будем такими, какими будем. Что касается отравления книгой, то такого понятия не существует. Искусство не влияет на действие. Это уничтожает желание действовать. Это великолепно стерильно. Книги, которые мир называет аморальными, - это книги, которые показывают миру его собственный позор. Вот и все. Но мы не будем обсуждать литературу. Приходи завтра. Я собираюсь покататься верхом в одиннадцать. Мы могли бы поехать вместе, а потом я приглашу тебя на ленч с леди Брэнксом. Она очаровательная женщина и хочет посоветоваться с вами по поводу гобеленов, которые она собирается купить. Не забудьте прийти. Или мы пообедаем с нашей маленькой герцогиней? Она говорит, что теперь никогда вас не увидит. Может быть, ты устал от Глэдис? Я так и думал. Ее острый язычок действует на нервы. Ну, в любом случае, будь здесь в одиннадцать.

- Мне действительно нужно идти, Гарри?

“ Конечно. Парк сейчас очень красивый. Не думаю, что здесь было столько сирени с того года, как я встретил тебя.

“ Очень хорошо. Я буду здесь в одиннадцать, ” сказал Дориан. “ Спокойной ночи, Гарри. Подойдя к двери, он на мгновение заколебался, как будто хотел сказать что-то еще. Затем вздохнул и вышел.


OceanofPDF.com


Глава XX

Iночь была чудесная, такая теплая, что он перекинул пальто через руку и даже не обернул шею шелковым шарфом. Когда он шел домой, покуривая сигарету, мимо него прошли двое молодых людей в вечерних костюмах. Он услышал, как один из них прошептал другому: “Это Дориан Грей”. Он вспомнил, как ему нравилось, когда на него указывали, или пялились, или говорили о нем. Теперь он устал слышать собственное имя. Половина очарования маленькой деревушки, где он так часто бывал в последнее время, заключалась в том, что никто не знал, кто он такой. Он часто говорил девушке, которую соблазнил полюбить его, что он беден, и она ему верила. Однажды он сказал ей, что он злой, а она рассмеялась над ним и ответила, что злые люди всегда очень стары и очень уродливы. Какой у нее был смех!— совсем как пение дрозда. И какой хорошенькой она была в своих хлопчатобумажных платьях и больших шляпах! Она ничего не знала, но у нее было все, чего лишился он.

Вернувшись домой, он обнаружил, что его ждет слуга. Он отправил его спать, а сам рухнул на диван в библиотеке и начал обдумывать кое-что из того, что сказал ему лорд Генри.

Действительно ли это правда, что человек никогда не сможет измениться? Он испытывал дикую тоску по незапятнанной чистоте своего детства — своего розово-белого отрочества, как однажды назвал его лорд Генри. Он знал, что запятнал себя, наполнил свой разум развратом и внушил ужас своим фантазиям; что он оказывал дурное влияние на других и испытывал ужасную радость от этого; и что из всех жизней, которые пересеклись с его собственной, эта была самой прекрасной и многообещающей, которую он опозорил. Но было ли все это непоправимо? Неужели для него не было никакой надежды?

Ах! в какой чудовищный момент гордости и страсти он молился о том, чтобы портрет выдержал бремя его дней, а он сам сохранил незапятнанное великолепие вечной молодости! Все его неудачи были вызваны этим. Для него было лучше, что каждый грех в его жизни влек за собой верное и быстрое наказание. В наказании было очищение. Не “Прости нам грехи наши”, но “Покарай нас за беззакония наши” должно быть молитвой человека к самому справедливому Богу.

Зеркало причудливой резьбы, которое лорд Генри подарил ему так много лет назад, стояло на столе, и белокожие купидоны смеялись вокруг него, как в старые добрые времена. Он поднял его, как сделал в ту ужасную ночь, когда впервые заметил перемену в роковой картине, и дикими, затуманенными слезами глазами посмотрел на его полированный щит. Однажды кто-то, кто ужасно любил его, написал ему безумное письмо, заканчивающееся такими идолопоклонническими словами: “Мир изменился, потому что ты сделан из слоновой кости и золота. Изгиб твоих губ переписывает историю”. Эти фразы всплыли в его памяти, и он повторял их снова и снова про себя. Тогда он возненавидел собственную красоту и, швырнув зеркало на пол, раздавил его каблуком в серебряные щепки. Это его красота погубила его, его красота и молодость, о которых он молился. Если бы не эти две вещи, его жизнь могла бы быть незапятнанной. Его красота была для него всего лишь маской, его молодость - насмешкой. Что такое молодость в лучшем случае? Зеленое, незрелое время, время поверхностных настроений и болезненных мыслей. Почему он надел его ливрею? Молодость испортила его.

О прошлом лучше не думать. Этого ничто не могло изменить. Он должен был думать о себе и о своем будущем. Джеймс Вэйн был спрятан в безымянной могиле на кладбище церкви Селби. Алан Кэмпбелл застрелился однажды ночью в своей лаборатории, но не раскрыл секрет, который его заставили узнать. Возбуждение, вызванное исчезновением Бэзила Холлуорда, каким бы оно ни было, скоро пройдет. Оно уже шло на убыль. Там он был в полной безопасности. И, на самом деле, не смерть Бэзила Холлуорда больше всего угнетала его. Его беспокоила смерть заживо его собственной души. Бэзил написал портрет, который омрачил его жизнь. Он не мог простить ему этого. Во всем виноват портрет. Бэзил наговорил ему невыносимых вещей, которые он все же терпеливо перенес. Убийство было просто минутным безумием. Что касается Алана Кэмпбелла, то его самоубийство было его собственным поступком. Он сам выбрал это. Для него это ничего не значило.

Новая жизнь! Это было то, чего он хотел. Это было то, чего он ждал. Несомненно, он уже начал ее. По крайней мере, одну невинную вещь он пощадил. Он никогда больше не будет искушать невинных. Он будет хорошим.

Думая о Хэтти Мертон, он начал задаваться вопросом, изменился ли портрет в запертой комнате. Конечно, он уже не был таким ужасным, как раньше? Возможно, если бы его жизнь стала чистой, он смог бы изгнать с лица все признаки злой страсти. Возможно, признаки зла уже исчезли. Он пойдет и посмотрит.

Он взял со стола лампу и прокрался наверх. Когда он отодвинул засов на двери, радостная улыбка промелькнула на его странно молодом лице и на мгновение задержалась на губах. Да, он был бы хорошим, и отвратительная вещь, которую он прятал, больше не была бы для него ужасом. Он чувствовал, что с него уже сняли тяжкий груз.

Он тихо вошел, по своему обыкновению заперев за собой дверь, и стащил пурпур, свисавший с портрета. У него вырвался крик боли и негодования. Он не заметил никакой перемены, кроме того, что в глазах появилось лукавство, а у рта залегла кривая морщинка лицемера. Тварь все еще была отвратительной — еще более отвратительной, если это возможно, чем раньше, — и алая роса, покрывавшая руку, казалась ярче и больше походила на недавно пролитую кровь. Затем он задрожал. Было ли это простое тщеславие тем, что заставило его совершить свое единственное доброе дело? Или жажда новых ощущений, как намекнул лорд Генри своим издевательским смехом? Или эта страсть играть роль, которая иногда заставляет нас делать вещи лучше, чем мы есть на самом деле? Или, может быть, все это? И почему красное пятно стало больше, чем было раньше? Казалось, что она, как ужасная болезнь, расползлась по морщинистым пальцам. На нарисованных ступнях была кровь, как будто с предмета капало — кровь даже на руке, которая не держала нож. Признаваться? Означало ли это, что он должен был признаться? Сдаться и быть приговоренным к смерти? Он рассмеялся. Он чувствовал, что эта идея чудовищна. Кроме того, даже если бы он признался, кто бы ему поверил? Нигде не было никаких следов убитого. Все, что принадлежало ему, было уничтожено. Он сам сжег то, что находилось под лестницей. Мир просто сказал бы, что он сумасшедший. Они бы заткнули ему рот, если бы он настаивал на своей истории.… И все же его долгом было признаться, подвергнуться публичному позору и публично искупить вину. Был Бог, который призывал людей рассказывать о своих грехах как земле, так и небесам. Ничто из того, что он мог сделать, не очистило бы его, пока он не расскажет о своем собственном грехе. Его грех? Он пожал плечами. Смерть Бэзила Холлуорда казалась ему незначительной. Он думал о Хетти Мертон. Потому что это было несправедливое зеркало, зеркало его души, в которое он смотрел. Тщеславие? Любопытство? Лицемерие? Неужели в его отречении не было ничего большего? Было что-то большее. По крайней мере, он так думал. Но кто мог сказать? ... Нет. Больше ничего не было. Из тщеславия он пощадил ее. Из лицемерия он надел маску доброты. Ради любопытства он попробовал отречься от себя. Теперь он это понял.

Но это убийство — преследовало ли оно его всю жизнь? Неужели его всегда будет тяготить свое прошлое? Неужели он действительно должен был признаться? Никогда. Против него осталась только одна улика. Сама фотография — это была улика. Он уничтожит ее. Почему он хранил ее так долго? Когда-то ему доставляло удовольствие наблюдать, как она меняется и стареет. В последнее время он не испытывал такого удовольствия. Это не давало ему спать по ночам. Когда он был далеко, его переполнял ужас при мысли, что на это посмотрят другие глаза. Это навевало меланхолию на его страсти. Одно только воспоминание об этом омрачало многие моменты радости. Для него это было как совесть. Да, это была совесть. Он уничтожит это.

Он огляделся и увидел нож, которым закололи Бэзила Холлуорда. Он много раз чистил его, пока на нем не осталось ни пятнышка. Она была яркой и блестела. Как это убило художника, так это убьет и работу художника, и все, что это означало. Это убьет прошлое, и когда оно умрет, он будет свободен. Это убило бы эту чудовищную душевную жизнь, и без ее отвратительных предупреждений он был бы спокоен. Он схватил эту штуку и проткнул ею картину.

Послышался крик и грохот. Крик был таким ужасным в своей агонии, что испуганные слуги проснулись и выползли из своих комнат. Два джентльмена, проходившие по площади внизу, остановились и посмотрели на большой дом. Они шли дальше, пока не встретили полицейского и не привели его обратно. Мужчина несколько раз позвонил в колокольчик, но ответа не последовало. За исключением света в одном из верхних окон, в доме было совершенно темно. Через некоторое время он ушел, встал в соседнем портике и стал наблюдать.

- Чей это дом, констебль? - спросил старший из двух джентльменов.

- У мистера Дориана Грея, сэр, - ответил полицейский.

Уходя, они посмотрели друг на друга и усмехнулись. Один из них был дядей сэра Генри Эштона.

Внутри, в той части дома, где жили слуги, полуодетые слуги разговаривали друг с другом тихим шепотом. Старая миссис Лиф плакала и ломала руки. Фрэнсис был бледен как смерть.

Примерно через четверть часа он позвал кучера и одного из лакеев и прокрался наверх. Они постучали, но ответа не последовало. Они позвали. Все было тихо. Наконец, после тщетных попыток взломать дверь, они выбрались на крышу и спрыгнули на балкон. Окна поддались легко; засовы на них были старые.

Войдя, они обнаружили висящий на стене великолепный портрет своего хозяина таким, каким они видели его в последний раз, во всем великолепии его изысканной молодости и красоты. На полу лежал мертвый мужчина в вечернем костюме, с ножом в сердце. У него было иссохшее, морщинистое и отвратительное лицо. Только рассмотрев кольца, они поняли, кто это был.


OceanofPDF.com


История

Коллекции


OceanofPDF.com


Содержание

Преступление лорда Артура Сэвила и другие истории

Счастливый принц и другие сказки

Гранатовый дом


OceanofPDF.com


ЛОРД АРТУР

ПРЕСТУПЛЕНИЕ СЭВИЛА

И ДРУГИЕ ИСТОРИИ


OceanofPDF.com


Содержание

Преступление лорда Артура Сэвила

Кентервильский призрак

Сфинкс Без Секрета

Образцовый Миллионер

Портрет мистера У. Х.


OceanofPDF.com


Преступление лорда Артура Сэвила

Изучение долга

Я

Этобыл последний прием леди Уиндермир перед Пасхой, и в Бентинк-Хаус было еще больше народу, чем обычно. Шестеро членов кабинета министров вышли с Дамской площади спикера в своих звездах и лентах, все хорошенькие женщины были в своих самых нарядных платьях, а в конце картинной галереи стояла принцесса София Карлсруэская, грузная, похожая на татарку дама с крошечными черными глазками и чудесными изумрудами, во весь голос говорившая на плохом французском и неумеренно смеявшаяся всему, что ей говорили. Это, безусловно, было замечательное сборище людей. Великолепные пэриссы приветливо болтали с яростными радикалами, популярные проповедники прихорашивались с видными скептиками, целая компания епископов следовала за дородной примадонной из комнаты в комнату, на лестнице стояли несколько королевских академиков, переодетых художниками, и говорили, что когда-то обеденный зал был буквально битком набит гениями. На самом деле, это был один из лучших вечеров леди Уиндермир, и принцесса оставалась почти до половины двенадцатого.

Как только она ушла, леди Уиндермир вернулась в картинную галерею, где знаменитый политический экономист торжественно объяснял научную теорию музыки возмущенному виртуозу из Венгрии, и завела разговор с герцогиней Пейсли. Она выглядела удивительно красивой со своей великолепной шеей цвета слоновой кости, большими голубыми глазами цвета незабудок и тяжелыми локонами золотистых волос. Или они были чистого цвета - не того бледно-соломенного, который в наши дни присваивает себе благородное название золотого, а такого золота, которое вплетено в солнечные лучи или спрятано в странном янтаре; и они придавали ее лицу нечто вроде обрамления святой, но с немалой долей очарования грешницы. Это было любопытное психологическое исследование. Рано в жизни она открыла для себя важную истину, что ничто так не похоже на невинность, как неосторожность; и благодаря серии безрассудных выходок, половина из которых была совершенно безобидной, она приобрела все привилегии личности. Она не раз меняла мужа; более того, Дебрет приписывает ей три замужества; но поскольку она никогда не меняла своего любовника, мир давным-давно перестал говорить о ней скандально. Теперь ей было сорок лет, она была бездетна и обладала той непомерной страстью к удовольствиям, которая является секретом молодости.

Внезапно она нетерпеливо оглядела комнату и спросила своим чистым контральто: “Где мой хиромант?”

“ Ты что, Глэдис? воскликнула герцогиня, невольно вздрогнув.

- Мой хиромант, герцогиня; сейчас я не могу без него жить.

“Дорогая Глэдис! вы всегда такой оригинальный, - пробормотала герцогиня, пытаясь вспомнить, что такое на самом деле хиромант, и надеясь, что это не то же самое, что хироподист.

- Он регулярно приходит посмотреть на мою руку два раза в неделю, - продолжала леди Уиндермир, - и очень интересуется этим.

“Боже мой! ” сказала себе герцогиня. - В конце концов, он что-то вроде педикюра. Какой ужас. Во всяком случае, я надеюсь, что он иностранец. Тогда все было бы не так уж плохо”.

- Я непременно должен представить его вам.

- Представьте его! - воскликнула герцогиня. - Уж не хотите ли вы сказать, что он здесь? - и она принялась оглядываться в поисках маленького черепахового веера и очень потрепанной кружевной шали, чтобы быть готовой уйти в любой момент.

“Конечно, он здесь; я бы и не мечтал устраивать вечеринку без него. Он говорит мне, что у меня чисто экстрасенсорная рука, и что если бы мой большой палец был хоть немного короче, я была бы убежденной пессимисткой и ушла бы в монастырь ”.

- О, я понимаю! - сказала герцогиня, почувствовав огромное облегчение. - Полагаю, он предсказывает судьбу?

“ И несчастья тоже, ” ответила леди Уиндермир, “ сколько угодно. Например, в следующем году мне грозит большая опасность как на суше, так и на море, поэтому я собираюсь жить на воздушном шаре и каждый вечер доставать свой ужин в корзинке. Все это записано у меня на мизинце или на ладони, я забыл, на какой именно.

- Но, конечно, это искушение Провидения, Глэдис.

“Моя дорогая герцогиня, несомненно, к этому времени Провидение сможет устоять перед искушением. Я думаю, что каждому следует раз в месяц давать указания, чего не следует делать. Конечно, человек все равно это делает, но так приятно, когда его предупреждают. Теперь, если кто-нибудь немедленно не пойдет за мистером Поджерсом, мне придется идти самой.

- Позвольте мне уйти, леди Уиндермир, - сказал высокий красивый молодой человек, который стоял рядом и слушал разговор с веселой улыбкой.

- Большое спасибо, лорд Артур, но, боюсь, вы бы его не узнали.

“ Если он такой замечательный, как вы говорите, леди Уиндермир, я не могла его не заметить. Скажи мне, какой он, и я немедленно приведу его к тебе.

“Ну, он ни капельки не похож на хиромантиста. Я имею в виду, что он не таинственный, не эзотеричный и не романтически выглядящий. Это маленький, полный человечек со смешной лысой головой и в больших очках в золотой оправе; нечто среднее между семейным врачом и сельским адвокатом. Мне действительно очень жаль, но это не моя вина. Люди такие раздражающие. Все мои пианисты выглядят точь-в-точь как поэты; и все мои поэты выглядят точь-в-точь как пианисты; и я помню, как в прошлом сезоне пригласил на ужин самого ужасного заговорщика, человека, который взорвал стольких людей, и всегда носил кольчугу, и носил кинжал в рукаве рубашки; и знаете ли вы, что когда он пришел, то выглядел точь-в-точь как милый старый священник, и весь вечер отпускал шуточки? Конечно, он был очень забавным и все такое, но я был ужасно разочарован; и когда я спросил его о кольчуге, он только рассмеялся и сказал, что в Англии слишком холодно, чтобы носить ее. А, вот и мистер Поджерс! Теперь, мистер Поджерс, я хочу, чтобы вы рассказали о руке герцогини Пейсли. Герцогиня, вы должны снять перчатку. Нет, не левой рукой, другой.

“Дорогая Глэдис, я действительно не думаю, что это правильно”, - сказала герцогиня, нерешительно расстегивая довольно грязную лайковую перчатку.

- Ничего интересного никогда не бывает, - сказала леди Уиндермир. -Мир изменился. Но я должен вас представить. Герцогиня, это мистер Поджерс, мой любимый хиромант. Мистер Поджерс, это герцогиня Пейсли, и если вы скажете, что у нее лунная гора больше, чем у меня, я никогда больше в вас не поверю ”.

- Я уверена, Глэдис, что в моей руке ничего подобного нет, - серьезно сказала герцогиня.

“ Ваша светлость совершенно правы, ” сказал мистер Поджерс, взглянув на маленькую пухлую руку с короткими квадратными пальцами. - лунная гора не развита. Линия жизни, однако, превосходна. Пожалуйста, согните запястье. Спасибо. Три отчетливые линии на раскладе! Вы доживете до глубокой старости, герцогиня, и будете чрезвычайно счастливы. Амбиции — очень умеренные, интеллект не преувеличен, сердце...

- Будьте неосторожны, мистер Поджерс! - воскликнула леди Уиндермир.

- Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, - сказал мистер Поджерс, кланяясь, - если бы герцогиня когда-либо была им, но, к сожалению, я должен сказать, что вижу большую постоянство привязанности в сочетании с сильным чувством долга.

- Прошу вас, продолжайте, мистер Поджерс, - сказала герцогиня с весьма довольным видом.

- Бережливость - не последнее из достоинств вашей светлости, - продолжал мистер Поджерс, и леди Уиндермир разразилась приступом смеха.

- Экономия - очень хорошая вещь, - самодовольно заметила герцогиня. - Когда я выходила замуж за Пейсли, у него было одиннадцать замков и ни одного дома, пригодного для жилья.

- А теперь у него двенадцать домов и ни одного замка! - воскликнула леди Уиндермир.

— Ну, моя дорогая, - сказала герцогиня, - мне нравится...

“ Комфорт, ” сказал мистер Поджерс, - и современные усовершенствования, и горячая вода в каждой спальне. Ваша светлость совершенно правы. Комфорт - это единственное, что может дать нам наша цивилизация”.

- Вы превосходно рассказали о характере герцогини, мистер Поджерс, а теперь должны рассказать о характере леди Флоры. - И в ответ на кивок улыбающейся хозяйки высокая девушка с волосами песочного шотландского цвета и высокими лопатками неловко вышла из-за дивана и протянула длинную костлявую руку с лопатообразными пальцами.

“ А, пианист! Я вижу, - сказал мистер Поджерс, - превосходный пианист, но, пожалуй, едва ли музыкант. Очень сдержанный, очень честный и с большой любовью к животным”.

“ Совершенно верно! ” воскликнула герцогиня, поворачиваясь к леди Уиндермир. “ Совершенно верно! Флора держит в Маклоски две дюжины собак породы колли и превратила бы наш городской дом в зверинец, если бы ей позволил отец.

- Ну, именно этим я и занимаюсь в своем доме каждый четверг вечером, - со смехом воскликнула леди Уиндермир, - только мне львы нравятся больше, чем колли.

- Ваша единственная ошибка, леди Уиндермир, - сказал мистер Поджерс с напыщенным поклоном.

“Если женщина не может сделать свои ошибки очаровательными, она всего лишь женщина”, - был ответ. “Но вы должны прочитать нам еще несколько раздач. Пойдемте, сэр Томас, покажите мистеру Поджерсу вашу”; и добродушного вида пожилой джентльмен в белом жилете вышел вперед и протянул толстую грубоватую руку с очень длинным безымянным пальцем.

Натура предприимчивая; четыре длительных путешествия в прошлом и одно в будущем. Трижды терпел кораблекрушения. Нет, только дважды, но в следующем путешествии вам грозит кораблекрушение. Убежденный консерватор, очень пунктуальный и со страстью к коллекционированию диковинок. Перенес тяжелую болезнь в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет. Оставил состояние, когда ему было около тридцати. Большое отвращение к кошкам и радикалам”.

“Невероятно!” - воскликнул сэр Томас. - “Вы должны рассказать и о руке моей жены”.

“ Вашей второй жены, ” тихо сказал мистер Поджерс, все еще держа руку сэра Томаса в своей. “ Вашей второй жены. Я буду очарован”; но леди Марвел, меланхоличного вида женщина с каштановыми волосами и сентиментальными ресницами, наотрез отказалась раскрывать свое прошлое или будущее; и ничто из того, что леди Уиндермир могла сделать, не заставило бы месье де Колоффа, российского посла, даже снять перчатки. На самом деле, многие люди, казалось, боялись встретиться лицом к лицу с этим странным маленьким человеком с его стереотипной улыбкой, золотыми очками и яркими глазами-бусинками; и когда он прямо при всех сказал бедной леди Фермор, что она ни капельки не увлекается музыкой, но чрезвычайно любит музыкантов, все сочли, что хиромантия - самая опасная наука, и ее не следует поощрять, кроме как на тет-а-тет.

Однако лорд Артур Сэвил, который ничего не знал о печальной истории леди Фермор и с большим интересом наблюдал за мистером Поджерсом, преисполнился безмерного любопытства, желая, чтобы ему прочитали написанное его рукой, и, несколько стесняясь показаться, пересек комнату, где сидела леди Уиндермир, и, очаровательно покраснев, спросил ее, не будет ли, по ее мнению, мистер Поджерс возражать.

“ Конечно, он не будет возражать, ” сказала леди Уиндермир, “ именно для этого он здесь. Все мои львы, лорд Артур, выступают и прыгают через обручи, когда я их попрошу. Но я должен предупредить вас заранее, что я все расскажу Сибил. Завтра она придет ко мне на ленч, чтобы поговорить о шляпках, и если мистер Поджерс узнает, что у тебя дурной характер, или склонность к подагре, или что жена живет в Бейсуотере, я непременно сообщу ей об этом.

Лорд Артур улыбнулся и покачал головой. “ Я не боюсь, ” ответил он. - Сибилла знает меня так же хорошо, как я знаю ее.

“ Ах! Мне немного жаль слышать это от тебя. Настоящая основа брака - взаимное непонимание. Нет, я вовсе не циничен, у меня просто есть опыт, что, впрочем, во многом одно и то же. Мистер Поджерс, лорд Артур Сэвил умирает от желания, чтобы его почерк прочли. Не говорите ему, что он помолвлен с одной из самых красивых девушек Лондона, потому что это появилось в "Морнинг пост" месяц назад.

“ Дорогая леди Уиндермир, ” воскликнула маркиза Джедбург, - пожалуйста, позвольте мистеру Поджерсу побыть здесь еще немного. Он только что сказал мне, что я должна выйти на сцену, и я так заинтересована”.

“ Если он сказал вам это, леди Джедбург, я, конечно, заберу его. Подойдите немедленно, мистер Поджерс, и прочтите почерк лорда Артура.

- Что ж, - сказала леди Джедбург, состроив гримасу, поднимаясь с дивана, - если мне не разрешат выйти на сцену, то, во всяком случае, мне должно быть позволено быть частью публики.

“ Конечно, мы все будем частью аудитории, ” сказала леди Уиндермир. “ а теперь, мистер Поджерс, будьте уверены, расскажите нам что-нибудь приятное. Лорд Артур - один из моих особых любимцев.

Но когда мистер Поджерс увидел руку лорда Артура, он странно побледнел и ничего не сказал. Казалось, дрожь пробежала по его телу, и его большие кустистые брови конвульсивно дернулись, как это бывало у них, когда он был озадачен. Затем на его желтом лбу выступили крупные капли пота, похожие на ядовитую росу, а толстые пальцы стали холодными и липкими.

Лорд Артур не преминул заметить эти странные признаки волнения, и впервые в жизни он сам почувствовал страх. Его порывом было выбежать из комнаты, но он сдержался. Лучше знать худшее, каким бы оно ни было, чем оставаться в этой отвратительной неопределенности.

- Я жду, мистер Поджерс, - сказал он.

- Мы все ждем! - воскликнула леди Уиндермир в своей быстрой, нетерпеливой манере, но хиромантистка ничего не ответила.

- Я полагаю, Артур собирается поступить на сцену, - сказала леди Джедбург, - и что после вашего нагоняя мистер Поджерс боится сказать ему об этом.

Внезапно мистер Поджерс выпустил правую руку лорда Артура и схватился за его левую, наклонившись так низко, чтобы рассмотреть ее, что, казалось, золотые оправы его очков почти касаются ладони. На мгновение его лицо превратилось в белую маску ужаса, но вскоре он овладел своим хладнокровиеми, взглянув на леди Уиндермир, сказал с вымученной улыбкой: “Это рука очаровательного молодого человека”.

“ Конечно, это так! ” ответила леди Уиндермир. “ Но будет ли он очаровательным мужем? Вот что я хочу знать.

- Все очаровательные молодые люди такие, - сказал мистер Поджерс.

- Я не думаю, что муж должен быть слишком обворожительным, - задумчиво пробормотала леди Джедбург, - это так опасно.

“ Дорогое мое дитя, они никогда не бывают слишком увлекательными! ” воскликнула леди Уиндермир. “ Но чего я хочу, так это подробностей. Интересуют только детали. Что будет с лордом Артуром?

— Что ж, в ближайшие несколько месяцев лорд Артур отправится в путешествие...

-О да, конечно, его медовый месяц!

- И потерять родственника.

- Надеюсь, не его сестра? - жалобно спросила леди Джедбург.

- Конечно, не его сестра, - ответил мистер Поджерс, осуждающе махнув рукой. - Просто дальняя родственница.

“ Что ж, я ужасно разочарована, ” сказала леди Уиндермир. “ Мне совершенно нечего сказать Сибилле завтра. В наши дни никого не волнуют дальние родственники. Они вышли из моды много лет назад. Однако, я полагаю, ей лучше иметь при себе черное шелковое платье; знаете, оно всегда подходит для церкви. А теперь пойдем ужинать. Они наверняка все съели, но мы можем найти немного горячего супа. Когда-то Франсуа готовил превосходный суп, но сейчас он так увлечен политикой, что я никогда не был в нем до конца уверен. Я бы очень хотел, чтобы генерал Буланже помалкивал. Герцогиня, я уверен, что вы устали?

“ Вовсе нет, дорогая Глэдис, ” ответила герцогиня, вразвалку направляясь к двери. “Я получил огромное удовольствие, а мастер по педикюру, я имею в виду хиромантиста, очень интересен. Флора, где может быть мой веер из панциря черепахи? О, большое вам спасибо, сэр Томас. А моя кружевная шаль, Флора? О, спасибо вам, сэр Томас, я уверена, вы очень добры”; и достойному созданию наконец удалось спуститься вниз, не уронив свой флакончик с духами больше двух раз.

Все это время лорд Артур Сэвил продолжал стоять у камина, испытывая все то же чувство страха перед ним, то же тошнотворное предчувствие надвигающегося зла. Он печально улыбнулся своей сестре, когда она пронеслась мимо него под руку с лордом Плимдейлом, прелестная в своей розовой парче и жемчугах, и он едва расслышал, как леди Уиндермир позвала его следовать за ней. Он подумал о Сибил Мертон, и при мысли о том, что между ними может что-то встать, его глаза затуманились слезами.

Глядя на него, можно было бы сказать, что Немезида украла щит Паллады и показала ему голову Горгоны. Казалось, он окаменел, и лицо его в своей меланхолии было подобно мрамору. Он прожил утонченную и роскошную жизнь молодого человека с происхождением и состоянием, жизнь, восхитительную в своей свободе от грязных забот, в своей прекрасной мальчишеской беззаботности; и теперь впервые он осознал ужасную тайну Судьбы, ужасный смысл Рока.

Каким безумным и чудовищным все это казалось! Могло ли быть так, что написанное на его руке буквами, которые он сам не мог прочесть, но которые мог расшифровать другой, было какой-то страшной тайной греха, каким-то кроваво-красным знаком преступления? Неужели невозможно было спастись? Неужели мы были не лучше шахматных фигур, движимых невидимой силой, сосудов, которые гончар лепит по своей прихоти, для чести или для позора? Его разум восставал против этого, и все же он чувствовал, что над ним нависла какая-то трагедия и что ему внезапно пришлось нести невыносимое бремя. Актерам так повезло. Они могут выбирать, будут ли они сниматься в трагедии или в комедии, будут ли они страдать или веселиться, смеяться или лить слезы. Но в реальной жизни все по-другому. Большинство мужчин и женщин вынуждены исполнять роли, для которых у них нет квалификации. Наши Гильденстерны играют для нас Гамлета, а нашим гамлетам приходится шутить, как принцу Хэлу. Мир - это сцена, но в пьесе плохо подобран актерский состав.

Внезапно в комнату вошел мистер Поджерс. Увидев лорда Артура, он вздрогнул, и его грубое, толстое лицо приобрело зеленовато-желтый оттенок. Взгляды двух мужчин встретились, и на мгновение воцарилось молчание.

“ Герцогиня забыла здесь одну из своих перчаток, лорд Артур, и попросила меня принести ее ей, ” наконец сказал мистер Поджерс. “А, я вижу это на диване! Добрый вечер”.

- Мистер Поджерс, я должен настаивать на том, чтобы вы дали мне прямой ответ на вопрос, который я собираюсь вам задать.

- В другой раз, лорд Артур, но герцогиня беспокоится. Боюсь, мне пора.

“ Ты не поедешь. Герцогиня никуда не спешит.

“ Леди не следует заставлять себя ждать, лорд Артур, ” сказал мистер Поджерс со своей болезненной улыбкой. “Прекрасный пол склонен к нетерпению”.

Изящно очерченные губы лорда Артура скривились в раздраженном презрении. Бедная герцогиня казалась ему в тот момент очень незначительной. Он прошел через комнату туда, где стоял мистер Поджерс, и протянул руку.

“ Расскажи мне, что ты там увидел, ” попросил он. “ Расскажи мне правду. Я должен это знать. Я не ребенок”.

Глаза мистера Поджерса заморгали за стеклами очков в золотой оправе, и он неловко переступил с ноги на ногу, в то время как его пальцы нервно поигрывали блестящей цепочкой от часов.

- Что заставляет вас думать, что я видела в вашей руке что-то большее, чем я вам сказала, лорд Артур?

“ Я знаю, что вы это сделали, и настаиваю на том, чтобы вы сказали мне, что это было. Я заплачу вам. Я выпишу вам чек на сто фунтов.

Зеленые глаза на мгновение вспыхнули, а затем снова потускнели.

- Гинеи? - спросил наконец мистер Поджерс тихим голосом.

“ Конечно. Я пришлю вам чек завтра. Какой у вас клуб?

“У меня нет клуба. То есть не только сейчас. Мой адрес ..., но позвольте мне дать вам свою визитную карточку”; и, достав из жилетного кармана кусочек картона с позолоченным обрезом, мистер Поджерс с низким поклоном вручил его лорду Артуру, который прочел на нем: “Мистер Поджерс. Септимус Р. Поджерс, профессиональный хиромант, Вест-Мун-стрит, 1030”.

- Я работаю с десяти до четырех, - машинально пробормотал мистер Поджерс, - и сокращаю время для семей.

- Скорее! - воскликнул лорд Артур, сильно побледнев и протягивая руку.

Мистер Поджерс нервно огляделся по сторонам и задернул тяжелую портьеру на двери.

- Это займет немного времени, лорд Артур, вам лучше присесть.

- Поторопитесь, сэр! - снова крикнул лорд Артур, сердито топнув ногой по полированному полу.

Мистер Поджерс улыбнулся, достал из нагрудного кармана маленькую лупу и тщательно протер ее носовым платком.

“Я вполне готов”, - сказал он.

II

Tчерез несколько минут с побелевшим от ужаса лицом и безумными от горя глазами лорд Артур Сэвил выбежал из бентинк-хауса, прокладывая себе путь сквозь толпу одетых в меха лакеев, которые стояли вокруг большого полосатого навеса и, казалось, ничего не видели и не слышали. Ночь была очень холодной, и газовые фонари вокруг площади вспыхивали и мерцали на пронизывающем ветру; но руки у него были горячие от лихорадки, а лоб горел как в огне. Он шел все дальше и дальше, почти походкой пьяного человека. Полицейский с любопытством посмотрел на него, когда он проходил мимо, а нищий, высунувшийся из-под арки, чтобы попросить подаяния, испугался, увидев, что его беда больше, чем его собственная. Один раз он остановился под фонарем и посмотрел на свои руки. Ему показалось, что он уже различает на них пятна крови, и слабый крик сорвался с его дрожащих губ.

Убийство! вот что увидел там хиромантист. Убийство! Казалось, сама ночь знала об этом, а безжалостный ветер завывал об этом в его ушах. Темные углы улиц были полны этого. Оно ухмылялось ему с крыш домов.

Сначала он пришел в Парк, мрачный лес которого, казалось, очаровал его. Он устало прислонился к перилам, прижимаясь лбом к мокрому металлу и прислушиваясь к трепетной тишине деревьев. “Убийство! убийство!” - повторял он, как будто повторение могло приглушить ужас этого слова. Звук собственного голоса заставил его вздрогнуть, но он почти надеялся, что Эхо услышит его и пробудит дремлющий город от его грез. Он почувствовал безумное желание остановить случайного прохожего и все ему рассказать.

Затем он перешел Оксфорд-стрит в узкие, постыдные переулки. Две женщины с размалеванными лицами насмехались над ним, когда он проходил мимо. С темного двора донеслись ругательства и удары, за которыми последовали пронзительные крики, и, скорчившись на мокром пороге, он увидел сгорбленные фигуры бедности и поля. Странная жалость охватила его. Были ли эти дети греха и страданий обречены на свой конец, как и он на свой? Были ли они, как и он, всего лишь марионетками в чудовищном спектакле?

И все же его поразила не тайна, а комедия страдания; ее абсолютная бесполезность, гротескное отсутствие смысла. Каким бессвязным все казалось! Как не хватало гармонии! Он был поражен диссонансом между поверхностным оптимизмом того времени и реальными фактами существования. Он был еще очень молод.

Через некоторое время он оказался перед Мэрилебонской церковью. Безмолвная дорога была похожа на длинную полосу полированного серебра, испещренную тут и там темными арабесками колышущихся теней. Далеко вдалеке изгибалась линия мерцающих газовых фонарей, а перед маленьким обнесенным стеной домиком стоял одинокий экипаж, кучер спал внутри. Он торопливо зашагал в направлении Портленд-Плейс, время от времени оглядываясь, как будто опасался, что за ним следят. На углу Рич-стрит стояли двое мужчин и читали небольшую афишу на рекламном щите. Странное чувство любопытства пробудилось в нем, и он перешел на другую сторону. Когда он подошел ближе, его взгляд привлекло слово “Убийство”, напечатанное черными буквами. Он вздрогнул, и густой румянец залил его щеки. Это было объявление, предлагавшее вознаграждение за любую информацию, которая приведет к аресту мужчины среднего роста, в возрасте от тридцати до сорока лет, в широкополой шляпе, черном пальто и клетчатых брюках, со шрамом на правой щеке. Он перечитывал это снова и снова, гадая, поймают ли этого несчастного и какие у него были шрамы. Возможно, когда-нибудь его собственное имя появится на стенах Лондона. Возможно, когда-нибудь за его голову тоже будет назначена награда.

От этой мысли его затошнило от ужаса. Он повернулся на каблуках и поспешил в ночь.

Куда он пошел, он почти не помнил. У него сохранилось смутное воспоминание о том, как он блуждал по лабиринту убогих домов, и уже совсем рассвело, когда он наконец оказался на площади Пикадилли. Возвращаясь домой по направлению к Белгрейв-сквер, он встретил огромные фургоны, направлявшиеся в Ковент-Гарден. Погонщики в белых халатах, с приятными загорелыми лицами и жесткими вьющимися волосами, бодро шагали вперед, щелкая кнутами и время от времени перекликаясь друг с другом; на спине огромного серого коня, вожака звенящей упряжки, сидел круглолицый мальчик с букетом первоцветов в потрепанной шляпе, крепко держась ручонками за гриву и смеясь; и огромные груды овощей казались нефритовыми глыбами на фоне утреннего неба, словно глыбы зеленого нефрита на фоне розовых лепестков какой-нибудь чудесной розы. Лорд Артур почувствовал странное волнение, сам не зная почему. В нежной красоте рассвета было что-то такое, что казалось ему невыразимо трогательным, и он подумал обо всех днях, которые расцветают красотой и зарождаются бурей. Эти деревенские жители с их грубыми, добродушными голосами и беспечными манерами тоже видели какой-то странный Лондон! Лондон, свободный от греха ночи и дневного дыма, бледный, похожий на привидение город, пустынный город могил! Ему было интересно, что они думают об этом, и знают ли они что-нибудь о его великолепии и его позоре, о его жестоких, огненно окрашенных радостях и его ужасном голоде, обо всем, что он производит, и о марсе с утра до вечера. Вероятно, для них это был просто рынок, куда они приносили свои фрукты на продажу и где они оставались самое большее на несколько часов, оставляя улицы по-прежнему безмолвными, а дома все еще спящими. Ему доставляло удовольствие наблюдать за ними, когда они проходили мимо. Какими бы грубыми они ни были, в своих тяжелых башмаках с подбитыми гвоздями и неуклюжей походкой, в них было что-то от Аркадия. Он чувствовал, что они жили в согласии с Природой и что она научила их миру. Он завидовал им всему, чего они не знали.

К тому времени, когда он добрался до Белгрейв-сквер, небо приобрело бледно-голубой оттенок, а в садах начали щебетать птицы.

III

Когдалорд Артур проснулся, было двенадцать часов, и лучи полуденного солнца пробивались сквозь шелковые занавески цвета слоновой кости в его комнате. Он встал и выглянул в окно. Над огромным городом висела тусклая дымка зноя, и крыши домов отливали тусклым серебром. В мерцающей зелени площади внизу, как белые бабочки, порхали дети, а тротуар был запружен людьми, направлявшимися в парк. Никогда еще жизнь не казалась ему прекраснее, никогда зло не казалось более отдаленным.

Затем камердинер принес ему на подносе чашку шоколада. Выпив его, он отодвинул тяжелую портьеру из плюша персикового цвета и прошел в ванную. Свет мягко проникал сверху, сквозь тонкие плиты прозрачного оникса, и вода в мраморном резервуаре мерцала, как лунный камень. Он поспешно нырнул в воду, пока прохладная рябь не коснулась шеи и волос, а затем окунул голову прямо под воду, как будто хотел стереть пятно от какого-то постыдного воспоминания. Когда он вышел, то почувствовал себя почти умиротворенным. Изысканные физические условия того момента взяли над ним верх, как это действительно часто бывает с очень тонко устроенными натурами, ибо чувства, подобно огню, могут очищать так же, как и разрушать.

После завтрака он плюхнулся на диван и закурил сигарету. На каминной полке в изящной старинной парчовой рамке стояла большая фотография Сибил Мертон такой, какой он впервые увидел ее на балу у леди Ноэль. Маленькая, изящной формы головка слегка склонилась набок, как будто тонкая, похожая на тростинку шея с трудом выдерживала бремя такой красоты; губы были слегка приоткрыты и, казалось, созданы для сладкой музыки; и вся нежная чистота девичества с удивлением смотрела из мечтательных глаз. В своем мягком облегающем платье из крепдешина и с большим веером в форме листьев она была похожа на одну из тех изящных маленьких фигурок, которые мужчины находят в оливковых лесах близ Танагры; и в ее позе был налет греческой грации. И все же она не была миниатюрной. У нее были просто идеальные пропорции — редкость в наше время, когда так много женщин либо выше человеческого роста, либо незначительны.

Теперь, когда лорд Артур смотрел на нее, его переполняла ужасная жалость, которая рождается из любви. Он чувствовал, что жениться на ней, когда над его головой нависла угроза убийства, было бы предательством, подобным предательству Иуды, грехом худшим, чем любой из тех, о которых Борджиа когда-либо мечтали. Какое счастье могло быть для них, когда в любой момент его могли призвать исполнить ужасное пророчество, начертанное его рукой? Какой будет их жизнь, пока Судьба все еще держит на весах это ужасное состояние? Брак должен быть отложен любой ценой. В этом он был совершенно уверен. Хотя он страстно любил эту девушку и одно прикосновение ее пальцев, когда они сидели рядом, заставляло каждый нерв его тела трепетать от невыразимой радости, он тем не менее ясно осознавал, в чем заключается его долг, и полностью осознавал тот факт, что не имел права жениться, пока не совершил убийство. Сделав это, он мог бы предстать перед алтарем вместе с Сибил Мертон и отдать свою жизнь в ее руки, не боясь, что с ним поступят неправильно. Сделав это, он мог бы заключить ее в свои объятия, зная, что ей никогда не придется краснеть за него, никогда не придется опускать голову от стыда. Но сделать это нужно первым, и чем скорее, тем лучше для обоих.

Многие мужчины в его положении предпочли бы прелестную стезю флирта крутым вершинам долга; но лорд Артур был слишком добросовестен, чтобы ставить удовольствие выше принципов. В его любви было нечто большее, чем просто страсть, и Сибилла была для него символом всего доброго и благородного. На мгновение у него возникло естественное отвращение к тому, о чем его просили, но вскоре оно прошло. Его сердце говорило ему, что это был не грех, а жертва; разум напоминал ему, что другого выхода нет. Ему пришлось выбирать между жизнью для себя и жизнью для других, и какой бы ужасной ни была возложенная на него задача, все же он знал, что не должен позволять эгоизму восторжествовать над любовью. Рано или поздно всех нас призывают принять решение по одному и тому же вопросу — всем нам задают один и тот же вопрос. К лорду Артуру это пришло рано — до того, как его натура была испорчена расчетливым цинизмом средних лет, а сердце разъедено мелким, модным в наши дни эгоизмом, и он без колебаний выполнял свой долг. К счастью также для него, он не был простым мечтателем или праздным дилетантом. Будь он таким, он бы колебался, подобно Гамлету, и позволил нерешительности помешать его цели. Но по сути своей он был практичен. Жизнь для него означала действие, а не размышления. Он обладал редчайшей из всех вещей - здравым смыслом.

Дикие, мутные чувства предыдущей ночи к этому времени полностью прошли, и он почти со стыдом оглядывался назад на свои безумные скитания с улицы на улицу, на свою жестокую эмоциональную агонию. Сама искренность его страданий заставляла их казаться ему сейчас нереальными. Он удивлялся, как мог быть настолько глуп, чтобы разглагольствовать и бредить о неизбежном. Единственный вопрос, который, казалось, беспокоил его, заключался в том, с кем расправиться; ибо он не был слеп к тому факту, что убийство, подобно религиям языческого мира, требует не только священника, но и жертвы. Не будучи гением, у него не было врагов, и действительно, он чувствовал, что сейчас не время для удовлетворения какой-либо личной обиды или неприязни, поскольку миссия, которой он был занят, была великой и очень торжественной. Соответственно, он составил список своих друзей и родственников на листе почтовой бумаги и после тщательного рассмотрения принял решение в пользу леди Клементины Бошан, милой пожилой леди, жившей на Керзон-стрит и приходившейся ему троюродной сестрой по материнской линии. Он всегда был очень привязан к леди Клем, как все ее называли, и поскольку он сам был очень богат, поскольку по достижении совершеннолетия унаследовал все имущество лорда Рагби, не было никакой возможности извлечь из ее смерти какую-либо вульгарную денежную выгоду. На самом деле, чем больше он думал об этом, тем больше она казалась ему подходящим человеком, и, чувствуя, что любая задержка была бы несправедливой по отношению к Сибил, он решил немедленно заняться приготовлениями.

Первое, что нужно было сделать, это, конечно, рассчитаться с хиромантистом; поэтому он сел за маленький письменный столик "Шератон", стоявший у окна, выписал чек на 105 фунтов стерлингов, подлежащий оплате по заказу мистера Септимуса Поджерса, и, вложив его в конверт, велел своему камердинеру отнести его на Вест-Мун-стрит. Затем он позвонил в конюшню, чтобы вызвали его экипаж, и оделся, чтобы выйти. Выходя из комнаты, он оглянулся на фотографию Сибил Мертон и поклялся, что, что бы ни случилось, он никогда не расскажет ей, что делал ради нее, но всегда будет хранить тайну своего самопожертвования в своем сердце.

По пути в "Букингем" он остановился у цветочного магазина и послал Сибилле красивую корзинку нарциссов с прелестными белыми лепестками и вытаращенными фазаньими глазами, а по прибытии в клуб направился прямо в библиотеку, позвонил в колокольчик и приказал официанту принести ему лимон с содовой и книгу по токсикологии. Он окончательно решил, что яд - лучшее средство в этом хлопотном деле. Все, что походило на личное насилие, было ему крайне неприятно, и, кроме того, он очень старался не убивать леди Клементину каким-либо образом, который мог бы привлечь общественное внимание, поскольку ему претила мысль о том, что его будут превозносить у леди Уиндермир или что его имя будет фигурировать в абзацах вульгарных светских газет. Он также должен был подумать об отце и матери Сибиллы, которые были довольно старомодными людьми и, возможно, стали бы возражать против этого брака, если бы произошло что-то похожее на скандал, хотя он был уверен, что, если бы он рассказал им все обстоятельства дела, они были бы самыми первыми, кто понял бы мотивы, двигавшие им. Таким образом, у него были все основания принять решение в пользу яда. Это было безопасно, надежно и тихо и устраняло всякую необходимость в болезненных сценах, против которых он, как и большинство англичан, испытывал глубокое неприятие.

О науке о ядах, однако, он абсолютно ничего не знал, и поскольку официант, похоже, не смог найти в библиотеке ничего, кроме Руководства Раффа и журнала Бейли, он сам обследовал книжные полки и, наконец, наткнулся на издание "Фармакопеи" в красивом переплете и на "Токсикологии" Эрскина под редакцией сэра Мэтью Рида, президента Королевского колледжа врачей и одного из старейших членов Букингемского общества, избранного по ошибке приняли за кого-то другого; неприятности, которые так разозлили Комитет, что, когда появился настоящий мужчина, они единогласно поставили ему черную точку. Лорд Артур был немало озадачен техническими терминами, используемыми в обеих книгах, и начал сожалеть, что не уделял больше внимания классике в Оксфорде, когда во втором томе Эрскина он нашел очень интересное и полное описание свойств аконитина, написанное довольно понятным английским языком. Ему показалось, что это именно тот яд, который ему нужен. Эффект был быстрым — фактически, почти мгновенным, — совершенно безболезненным, а при приеме в форме желатиновых капсул, как рекомендует сэр Мэтью, ни в коем случае не неприятным. Соответственно, он сделал пометку на манжете рубашки о количестве, необходимом для смертельной дозы, вернул книги на свои места и зашагал по Сент-Джеймс-стрит к "Пестлу и Хамби", великим аптекарям. Мистер Пестл, который всегда лично посещал аристократию, был немало удивлен таким порядком и в очень почтительной манере пробормотал что-то о необходимости медицинской справки. Однако, как только лорд Артур объяснил ему, что это лекарство от крупного норвежского мастифа, от которого он был вынужден избавиться, поскольку у него были признаки зарождающегося бешенства, и он уже дважды укусил кучера в икру ноги, он выразил полное удовлетворение, похвалил лорда Артура за его замечательные познания в токсикологии и немедленно выписал рецепт.

Лорд Артур положил капсулу в хорошенькую маленькую серебряную бонбоньерку, которую увидел в витрине магазина на Бонд-стрит, выбросил уродливую коробочку для таблеток Пестла и Хамби и сразу же уехал к леди Клементине.

- Ну, месье мове сюже, - воскликнула пожилая дама, когда он вошел в комнату, - почему вы не навестили меня все это время?

- Моя дорогая леди Клем, у меня никогда не бывает ни минуты наедине с самим собой, - сказал лорд Артур, улыбаясь.

- Я полагаю, ты имеешь в виду, что целыми днями шляешься с мисс Сибил Мертон, покупаешь шифоны и несешь чушь? Я не могу понять, почему люди поднимают такой шум из-за того, что они женаты. В мое время нам и в голову не приходило выставлять счета и ворковать на публике, да и наедине, если уж на то пошло ”.

“ Уверяю вас, леди Клем, я не видел Сибиллу уже двадцать четыре часа. Насколько я могу судить, она полностью принадлежит своим модисткам.

“ Конечно; это единственная причина, по которой вы приходите повидаться с такой уродливой старухой, как я. Я удивляюсь, что вы, мужчины, не обращаете внимания на предупреждения. Свершился безумный для меня факт, и вот я здесь, бедное ревматическое создание, с фальшивым фасадом и скверным характером. Да ведь если бы не дорогая леди Янсен, которая присылает мне все худшие французские романы, какие только может найти, я не думаю, что смогла бы пережить этот день. От врачей вообще никакой пользы, разве что выбивать гонорары из одного. Они даже не могут вылечить мою изжогу ”.

“ Я принес вам лекарство от этого, леди Клем, ” серьезно сказал лорд Артур. “Это замечательная вещь, изобретенная американцем”.

“ Не думаю, что мне нравятся американские изобретения, Артур. Совершенно уверен, что нет. Недавно я прочитал несколько американских романов, и они оказались довольно бессмысленными”.

“ О, но в этом нет никакой чепухи, леди Клем! Уверяю вас, это идеальное лекарство. Ты должна пообещать попробовать это”; и лорд Артур достал из кармана маленькую коробочку и протянул ей.

“ Что ж, коробочка очаровательна, Артур. Это действительно подарок? Это очень мило с твоей стороны. И это то самое замечательное лекарство? Похоже на конфету. Я возьму ее немедленно.

“ Боже мой! Леди Клем, ” воскликнул лорд Артур, схватив ее за руку, - вы не должны делать ничего подобного. Это гомеопатическое лекарство, и если вы принимаете его без изжоги, оно может принести вам огромный вред. Дождитесь приступа и примите его тогда. Вы будете поражены результатом”.

“Я бы хотела принять это сейчас”, - сказала леди Клементина, рассматривая на свет маленькую прозрачную капсулу с плавающим пузырьком жидкого аконитина. “Я уверена, что это вкусно. Дело в том, что, хотя я ненавижу врачей, я люблю лекарства. Однако я приберегу это до следующего приступа”.

“ И когда это произойдет? ” нетерпеливо спросил лорд Артур. - И скоро?

“ Надеюсь, не в течение недели. Вчера утром мне было очень плохо с этим. Но кто знает.

- Значит, вы уверены, что у вас будет ребенок до конца месяца, леди Клем?

“ Боюсь, что так. Но какой ты сегодня отзывчивый, Артур! На самом деле Сибилла сделала тебе много хорошего. А теперь вы должны убегать, потому что я обедаю с очень скучными людьми, которые не станут говорить о скандалах, и я знаю, что если я сейчас не усну, то никогда не смогу не заснуть во время ужина. Прощай, Артур, передавай от меня привет Сибил и большое тебе спасибо за американское лекарство”.

- Вы ведь не забудете взять его, леди Клем? - спросил лорд Артур, поднимаясь со своего места.

“ Конечно, я этого не сделаю, глупый мальчишка. Я думаю, с вашей стороны очень любезно подумать обо мне, и я напишу вам, если захочу чего-нибудь еще”.

Лорд Артур покинул дом в приподнятом настроении и с чувством огромного облегчения.

В тот вечер у него было интервью с Сибил Мертон. Он рассказал ей, как внезапно оказался в ужасно трудном положении, из которого ни честь, ни долг не позволили ему отступить. Он сказал ей, что брак пока следует отложить, поскольку до тех пор, пока он не избавится от своих ужасных пут, он не будет свободным человеком. Он умолял ее доверять ему и не сомневаться в будущем. Все будет хорошо, но необходимо терпение.

Сцена произошла в оранжерее дома мистера Мертона на Парк-лейн, где лорд Артур, как обычно, обедал. Сибилла никогда не казалась такой счастливой, и на мгновение лорд Артур испытал искушение сыграть роль труса, написать леди Клементине с просьбой о таблетке и позволить браку продолжаться, как будто такого человека, как мистер Поджерс, в мире не существует. Однако вскоре его лучшая натура взяла верх, и даже когда Сибилла, рыдая, бросилась в его объятия, он не дрогнул. Красота, взбудоражившая его чувства, затронула и его совесть. Он чувствовал, что разрушать такую прекрасную жизнь ради нескольких месяцев удовольствия было бы неправильным поступком.

Он пробыл с Сибиллой почти до полуночи, утешая ее и получая утешения в свою очередь, а рано утром следующего дня уехал в Венецию, предварительно написав мистеру Мертону мужественное, твердое письмо о необходимости отложить свадьбу.

IV

В Венеции он встретил своего брата, лорда Сурбитона, который случайно приплыл с Корфу на своей яхте. Двое молодых людей провели вместе восхитительные две недели. Утром они катались на Лидо или скользили вверх и вниз по зеленому каналу в своей длинной черной гондоле; днем они обычно принимали гостей на яхте, а вечером ужинали у Флориана и выкуривали бесчисленное количество сигарет на площади. И все же почему-то лорд Артур не был счастлив. Каждый день он изучал колонку некрологов в "Таймс", ожидая увидеть сообщение о смерти леди Клементины, но каждый день его ждало разочарование. Он начал бояться, что с ней произошел какой-то несчастный случай, и часто сожалел о том, что запретил ей принимать аконитин, когда ей так хотелось испытать его действие. Письма Сибиллы тоже, хотя и были полны любви, доверия и нежности, часто были очень печальными по своему тону, и иногда ему казалось, что он расстался с ней навсегда.

Через две недели Венеция наскучила лорду Сурбитону, и он решил отправиться вдоль побережья в Равенну, так как услышал, что в Сосновом бору устраивают отличную петушиную охоту. Лорд Артур сначала категорически отказался ехать, но Сурбитон, которого он очень любил, в конце концов убедил его, что, если он останется у Даниэлли один, то умрет от хандры, и утром 15-го они отправились в путь при сильном северо-восточном ветре и довольно неспокойном море. Спорт был превосходным, а свободная жизнь на свежем воздухе вернула румянец на щеки лорда Артура, но примерно 22-го он забеспокоился о леди Клементине и, несмотря на протесты Сурбитона, вернулся в Венецию поездом.

Когда он вышел из своей гондолы на ступеньки отеля, владелец вышел ему навстречу с пачкой телеграмм. Лорд Артур выхватил их у него из рук и разорвал. Все прошло успешно. Леди Клементина совершенно внезапно скончалась в ночь на 17-е!

Его первая мысль была о Сибилле, и он отправил ей телеграмму, извещающую о его немедленном возвращении в Лондон. Затем он приказал своему камердинеру упаковать его вещи для ночной почты, отправил своим гондольерам примерно в пять раз больше положенной платы и легким шагом с радостным сердцем поднялся в свою гостиную. Там его ждали три письма. Одно было от самой Сибил, полное сочувствия. Остальные были от его матери и от поверенного леди Клементины. Оказалось, что пожилая леди в тот же вечер ужинала с герцогиней, восхитила всех своим остроумием и духом, но ушла домой несколько раньше, жалуясь на изжогу. Утром ее нашли мертвой в своей постели, и она, по-видимому, не испытывала никакой боли. Сразу же послали за сэром Мэтью Ридом, но, конечно, ничего нельзя было поделать, и ее должны были похоронить 22-го в Бошамп-Чалкоте. За несколько дней до смерти она составила завещание и оставила лорду Артуру свой маленький дом на Керзон-стрит, всю свою мебель, личные вещи и картины, за исключением своей коллекции миниатюр, которая должна была перейти к ее сестре, леди Маргарет Раффорд, и своего аметистового ожерелья, которое должно было достаться Сибил Мертон. Имущество не представляло большой ценности, но мистер Мэнсфилд, поверенный, очень хотел, чтобы лорд Артур вернулся как можно скорее, поскольку предстояло оплатить огромное количество счетов, а леди Клементина никогда не вела регулярных расчетов.

Лорд Артур был очень тронут добрым воспоминанием леди Клементины о нем и чувствовал, что мистеру Поджерсу за многое придется ответить. Однако его любовь к Сибилле преобладала над всеми остальными эмоциями, и сознание того, что он выполнил свой долг, дарило ему покой и утешение. Когда он прибыл на Чаринг-Кросс, то чувствовал себя совершенно счастливым.

Меттоны приняли его очень любезно. Сибилла взяла с него обещание, что он никогда больше не позволит ничему встать между ними, и свадьба была назначена на 7 июня. Жизнь снова показалась ему яркой и прекрасной, и вся его прежняя радость вернулась к нему снова.

Однако однажды, когда он обходил дом на Керзон-стрит в компании адвоката леди Клементины и самой Сибиллы, сжигая пачки выцветших писем и выворачивая ящики со всяким хламом, молодая девушка внезапно вскрикнула от восторга.

- Что ты нашла, Сибилла? - спросил лорд Артур, отрываясь от работы и улыбаясь.

“Эта прелестная маленькая серебряная бонбоньерка, Артур. Разве она не причудливая и голландская? Отдай его мне! Я знаю, что аметисты мне не к лицу, пока мне не перевалит за восемьдесят.

Это была та самая коробочка, в которой был аконитин.

Лорд Артур вздрогнул, и слабый румянец выступил на его щеках. Он почти полностью забыл, что сделал, и ему показалось странным совпадением, что Сибилла, ради которой он прошел через все эти ужасные переживания, первой напомнила ему об этом.

“ Конечно, ты можешь взять его, Сибил. Я сам подарил его бедной леди Клем.

“ О! спасибо, Артур; можно мне еще конфетку? Я понятия не имел, что леди Клементина любит сладости. Я думал, она слишком интеллектуальна.

Лорд Артур смертельно побледнел, и ужасная мысль пришла ему в голову.

-Конфетка, Сибил? Что вы имеете в виду? - спросил он медленным, хриплым голосом.

“ В нем есть одно, вот и все. Оно выглядит довольно старым и пыльным, и у меня нет ни малейшего намерения его есть. В чем дело, Артур? Какой ты бледной выглядишь!”

Лорд Артур бросился через комнату и схватил шкатулку. Внутри нее была капсула янтарного цвета с пузырьком яда. В конце концов, леди Клементина умерла естественной смертью!

Шок от этого открытия был почти непосильным для него. Он швырнул капсулу в огонь и с криком отчаяния рухнул на диван.

V

М.р. Мертон был очень огорчен второй отсрочкой свадьбы, и леди Джулия, которая уже заказала себе свадебное платье, сделала все, что было в ее силах, чтобы заставить Сибил расторгнуть брак. Однако, как ни горячо Сибилла любила свою мать, она отдала всю свою жизнь в руки лорда Артура, и ничто из того, что могла сказать леди Джулия, не могло поколебать ее веру. Что касается самого лорда Артура, то ему потребовалось несколько дней, чтобы оправиться от ужасного разочарования, и какое-то время его нервы были совершенно натянуты. Однако его превосходный здравый смысл вскоре заявил о себе, и его здравый, практический ум не заставил его долго сомневаться в том, что делать. После того как яд доказал свою полную несостоятельность, динамит или какая-либо другая форма взрывчатого вещества, очевидно, следовало попробовать.

Соответственно, он еще раз просмотрел список своих друзей и родственников и, после тщательного обдумывания, решил взорвать своего дядю, декана Чичестерского университета. Декан, который был человеком большой культуры и образованности, чрезвычайно любил часы, и у него была замечательная коллекция хронометров, начиная с пятнадцатого века и до наших дней, и лорду Артуру показалось, что это хобби доброго декана дало ему прекрасную возможность осуществить свой план. Где раздобыть взрывчатку - это, конечно, совсем другой вопрос. Лондонский справочник не предоставил ему никакой информации по этому вопросу, и он чувствовал, что нет особого смысла обращаться по этому поводу в Скотленд-Ярд, поскольку они, похоже, ничего не знали о передвижениях группы "динамит" до тех пор, пока не произошел взрыв, да и то немногое.

Внезапно он подумал о своем друге Рувалове, молодом русском с очень революционными наклонностями, с которым познакомился зимой у леди Уиндермир. Предполагалось, что граф Рувалов пишет жизнеописание Петра Великого и прибыл в Англию с целью изучения документов, относящихся к резиденции этого царя в этой стране в качестве корабельного плотника; но все подозревали, что он был агентом нигилистов, и не было никаких сомнений в том, что российское посольство не благосклонно отнеслось к его присутствию в Лондоне. Лорд Артур почувствовал, что он как раз подходит для своей цели, и однажды утром поехал к нему домой в Блумсбери, чтобы попросить у него совета и помощи.

“Значит, вы серьезно занимаетесь политикой?” - спросил граф Рувалов, когда лорд Артур изложил ему цель своей миссии; но лорд Артур, ненавидевший чванство любого рода, счел своим долгом признаться ему, что социальные вопросы его ни в малейшей степени не интересуют, а взрывная машина нужна ему просто для чисто семейного дела, в котором никто не заинтересован, кроме него самого.

Граф Рувалов несколько мгновений изумленно смотрел на него, а затем, видя, что он совершенно серьезен, написал адрес на листке бумаги, поставил свои инициалы и протянул ему через стол.

- Скотленд-Ярд дорого бы дал, чтобы узнать этот адрес, мой дорогой друг.

“Они этого не получат”, - со смехом воскликнул лорд Артур и, тепло пожав молодому русскому руку, сбежал вниз, просмотрел бумагу и велел кучеру ехать на Сохо-сквер.

Там он отпустил его и зашагал по Грик-стрит, пока не добрался до места под названием Бейлс-корт. Он прошел под аркой и оказался в любопытном тупичке, который, по-видимому, занимала французская прачечная, поскольку от дома к дому была протянута идеальная сеть бельевых веревок, а в утреннем воздухе трепетало белое белье. Он дошел до самого конца и постучал в маленький зеленый домик. После некоторой задержки, в течение которой каждое окно превратилось в размытую массу выглядывающих лиц, дверь открыл довольно грубоватого вида иностранец, который на очень плохом английском спросил его, в чем его дело. Лорд Артур протянул ему бумагу, которую дал ему граф Рувалов. Увидев это, слуга поклонился и пригласил лорда Артура в очень убогую гостиную на первом этаже, и через несколько минут герр Винкелькопф, как его называли в Англии, ворвался в комнату с салфеткой, сильно запачканной вином, на шее и вилкой в левой руке.

“ Граф Рувалов представил меня вам, ” сказал лорд Артур, кланяясь, “ и мне не терпится побеседовать с вами по деловому вопросу. Меня зовут Смит, мистер Роберт Смит, и я хочу, чтобы вы снабдили меня часами со взрывчаткой.

“ Рад познакомиться с вами, лорд Артур, ” сказал добродушный маленький немец, смеясь. “ Не смотрите так встревоженно, мой долг знать всех, и я помню, что видел вас однажды вечером у леди Уиндермир. Надеюсь, с ее светлостью все в порядке. Ты не против посидеть со мной, пока я доедаю свой завтрак? Здесь есть превосходный паштет, и мои друзья были настолько любезны, что сказали, что мое рейнское вино лучше любого, которое они покупают в посольстве Германии ”, - и прежде чем лорд Артур оправился от удивления, что его узнали, он обнаружил, что сидит в задней комнате, потягивая восхитительный "Маркобрюннер" из бледно-желтого бокала с императорской монограммой и самым дружелюбным образом беседует со знаменитым заговорщиком.

“Часы со взрывчаткой, ” сказал герр Винкелькопф, “ не очень хороши для экспорта за границу, поскольку, даже если им удается миновать таможню, железнодорожное сообщение настолько нерегулярно, что они обычно срабатывают до того, как достигают нужного места назначения. Однако, если вам нужен такой для домашнего использования, я могу снабдить вас отличным изделием и гарантировать, что вы останетесь довольны результатом. Могу я спросить, для кого он предназначен? Если это касается полиции или кого-либо, связанного со Скотленд-Ярдом, боюсь, я ничего не смогу для вас сделать. Английские детективы действительно наши лучшие друзья, и я всегда убеждался, что, полагаясь на их глупость, мы можем делать именно то, что нам нравится. Я не мог обойтись без одного из них”.

“ Уверяю вас, ” сказал лорд Артур, “ что это не имеет никакого отношения к полиции. На самом деле часы предназначены для декана Чичестерского университета”.

“ Боже мой! Я и понятия не имела, что вы так сильно относитесь к религии, лорд Артур. В наши дни мало кто из молодых людей так относится.

“ Боюсь, вы переоцениваете меня, герр Винкелькопф, ” сказал лорд Артур, краснея. - Дело в том, что я действительно ничего не смыслю в теологии.

- Значит, это сугубо личное дело?

“Сугубо личное”.

Герр Винкелькопф пожал плечами и вышел из комнаты, вернувшись через несколько минут с круглой шашкой динамита размером с пенни и хорошенькими французскими часами, увенчанными ормолу, изображающей Свободу, попирающую гидру деспотизма.

Лицо лорда Артура просветлело, когда он увидел это. “Это как раз то, чего я хочу, - воскликнул он, - а теперь расскажи мне, как это происходит”.

-Ах! вот мой секрет, - ответил герр Винкелькопф, созерцая свое изобретение с вполне оправданной гордостью. - Дайте мне знать, когда вы захотите, чтобы оно взорвалось, и я настрою машину на нужный момент.

- Что ж, сегодня вторник, и если бы вы могли отправить письмо сразу...

“Это невозможно; у меня много важной работы для некоторых моих друзей в Москве. И все же я мог бы отправить его завтра.

“ О, этого будет вполне достаточно, - вежливо сказал лорд Артур, “ если его доставят завтра вечером или в четверг утром. В момент взрыва, скажем, в пятницу ровно в полдень. Декан в это время всегда дома”.

- В пятницу, в полдень, - повторил герр Винкелькопф и сделал соответствующую пометку в большой бухгалтерской книге, лежавшей на бюро у камина.

- А теперь, - сказал лорд Артур, поднимаясь со своего места, - прошу вас, сообщите мне, насколько я у вас в долгу.

“ Это такой пустяк, лорд Артур, что я не хочу выдвигать никаких обвинений. Динамит стоит семь шиллингов шесть пенсов, часы - три фунта десять центов, а карета - около пяти шиллингов. Я только рад услужить любому другу графа Рувалова.

- Но что вас беспокоит, герр Винкелькопф?

“О, это ерунда! Для меня это удовольствие. Я работаю не ради денег; я живу исключительно ради своего искусства”.

Лорд Артур выложил на стол 4 2 шиллинга 6 шиллингов, поблагодарил маленького немца за его доброту и, успешно отклонив приглашение встретиться с несколькими анархистами на мясном чаепитии в следующую субботу, вышел из дома и отправился в парк.

Следующие два дня он пребывал в состоянии величайшего возбуждения, а в пятницу в двенадцать часов дня поехал в отель "Букингем" ждать новостей. Весь день невозмутимый портье развешивал телеграммы из разных концов страны, сообщая результаты скачек, вердикты по искам о разводе, о состоянии погоды и тому подобном, в то время как лента передавала утомительные подробности о продолжавшемся всю ночь заседании Палаты общин и небольшой панике на Фондовой бирже. В четыре часа принесли вечерние газеты, и лорд Артур исчез в библиотеке с "Пэлл Мэлл", "Сент-Джеймсз", "Глоуб" и "Эхо", к безмерному возмущению полковника Гудчайлда, который хотел прочитать отчеты о речи, произнесенной им этим утром в Мэншн-Хаусе, на тему южноафриканских миссий и целесообразности присутствия черных епископов в каждой провинции, и по той или иной причине испытывал сильное предубеждение против "Ивнинг Ньюс". Однако ни одна из газет не содержала даже малейшего упоминания о Чичестере, и лорд Артур чувствовал, что попытка, должно быть, провалилась. Это был ужасный удар для него, и какое-то время он был совершенно выбит из колеи. Герр Винкелькопф, к которому он отправился на следующий день, рассыпался в пространных извинениях и предложил бесплатно снабдить его другими часами или ящиком нитроглицериновых бомб по себестоимости. Но он потерял всякую веру во взрывчатые вещества, и сам герр Винкелькопф признавал, что в наши дни все настолько фальсифицировано, что даже динамит вряд ли можно получить в чистом виде. Маленький немец, однако, признавая, что, должно быть, что-то пошло не так с механизмом, не терял надежды, что часы все же могут сработать, и привел в пример корпус барометра, который он когда-то отправил военному губернатору в Одессу, который, хотя и должен был взорваться через десять дней, не взрывался примерно три месяца. Совершенно верно, что когда он все-таки взорвался, ему удалось лишь разнести горничную на атомы, поскольку губернатор уехал из города шесть недель назад, но, по крайней мере, это показало, что динамит, как разрушительная сила, будучи под контролем механизмов, является мощным, хотя и несколько непунктуальным средством. Эти размышления немного утешили лорда Артура, но даже здесь его ждало разочарование, потому что два дня спустя, когда он поднимался наверх, герцогиня позвала его в свой будуар и показала письмо, которое она только что получила из деканата.

“ Джейн пишет очаровательные письма, ” сказала герцогиня. “ Вы действительно должны прочитать их в последнюю очередь. Это ничуть не хуже романов, которые присылает нам Мади”.

Лорд Артур выхватил письмо у нее из рук. Оно гласило следующее:—

Благочиние Чичестера,

27 мая.

Моя дорогая тетя, большое вам спасибо за фланель для Общества Доркас, а также за ситцевую ткань. Я совершенно согласен с вами, что это чепуха, что они хотят носить красивые вещи, но в наши дни все настолько радикальны и нерелигиозны, что трудно заставить их понять, что они не должны пытаться одеваться как представители высшего общества. Я уверен, что не знаю, к чему мы приходим. Как часто говорил папа в своих проповедях, мы живем в эпоху неверия.

Мы очень повеселились над часами, которые неизвестный поклонник прислал папе в прошлый четверг. Оно прибыло в деревянном ящике из Лондона, перевозка оплачена; и папа считает, что его, должно быть, отправил кто-то, кто читал его замечательную проповедь “Является ли вольность свободой?” потому что на верхушке часов была изображена фигура женщины с тем, что, по словам папы, было шапочкой Свободы на голове. Мне самой это показалось не очень подобающим, но папа сказал, что это историческое событие, так что, думаю, все в порядке. Паркер распаковал ее, и папа поставил ее на каминную полку в библиотеке, и мы все сидели там в пятницу утром, когда как раз в тот момент, когда часы пробили двенадцать, мы услышали жужжание, от пьедестала фигуры поднялось небольшое облачко дыма, и богиня Свободы упала и разбила нос о каминную решетку! Мария была очень встревожена, но это выглядело так нелепо, что мы с Джеймсом покатились со смеху, и даже папа развеселился. Когда мы осмотрели его, то обнаружили, что это что-то вроде будильника, и что, если установить его на определенный час и положить немного пороха и колпачок под маленький молоток, он срабатывает, когда вы захотите. Папа сказал, что она не должна оставаться в библиотеке, потому что она издает шум, поэтому Реджи унес ее в классную комнату и весь день только и делает, что устраивает небольшие взрывы. Как ты думаешь, Артуру понравился бы такой в качестве свадебного подарка? Я полагаю, они довольно модны в Лондоне. Папа говорит, что они должны принести много пользы, поскольку показывают, что Свобода не может длиться вечно, она должна рухнуть. Папа говорит, что Свобода была изобретена во времена Французской революции. Каким ужасным это кажется!

Теперь я должен отправиться в Доркас, где прочту ваше самое поучительное письмо. Как верна, дорогая тетя, ваша идея, что при их положении они должны носить то, что им не подобает. Я должен сказать, что это абсурдно - их беспокойство по поводу одежды, когда есть так много более важных вещей в этом мире и в следующем. Я так рада, что твой поплин в цветочек получился таким удачным и что твое кружево не порвалось. Я надену свой желтый атлас, который вы так любезно подарили мне, в среду у епископа, и думаю, что он будет хорошо смотреться. У вас будут банты или нет? Дженнингс говорит, что теперь все носят банты и что нижняя юбка должна быть с оборками. У Реджи только что случился очередной взрыв, и папа приказал отправить часы в конюшню. Я не думаю, что папе это нравится так сильно, как сначала, хотя он очень польщен тем, что ему прислали такую красивую и оригинальную игрушку. Это показывает, что люди читают его проповеди и извлекают из них выгоду.

Папа передает свою любовь, в которой объединяются Джеймс, Реджи и Мария, и, надеясь, что подагра дяди Сесила прошла, поверьте мне, дорогая тетя, всегда вашей любящей племяннице,

Джейн Перси

P.S.— Пожалуйста, расскажите мне о бантах. Дженнингс настаивает, что они в моде.

Лорд Артур выглядел таким серьезным и несчастным, читая письмо, что герцогиня разразилась приступом смеха.

“Мой дорогой Артур, - воскликнула она, - я никогда больше не покажу тебе письмо юной леди! Но что я скажу о часах? Я думаю, что это отличное изобретение, и я бы сам хотел иметь такое”.

- Я о них невысокого мнения, - сказал лорд Артур с грустной улыбкой и, поцеловав мать, вышел из комнаты.

Поднявшись наверх, он бросился на диван, и глаза его наполнились слезами. Он сделал все возможное, чтобы совершить это убийство, но в обоих случаях потерпел неудачу, и не по своей вине. Он пытался выполнить свой долг, но, казалось, сама Судьба оказалась предательницей. Его угнетало сознание бесплодности добрых намерений, тщетности попыток быть хорошим. Возможно, было бы лучше вообще разорвать брак. Сибилла будет страдать, это правда, но страдания не могли по-настоящему испортить такую благородную натуру, как у нее. Что касается его самого, какое это имело значение? Всегда есть какая-нибудь война, в которой человек может погибнуть, какое-нибудь дело, которому человек может отдать свою жизнь, и поскольку жизнь не доставляла ему удовольствия, смерть не вызывала ужаса. Пусть судьба вершит свою судьбу. Он не пошевелился, чтобы помочь ей.

В половине восьмого он оделся и спустился в клуб. Сурбитон был там с компанией молодых людей, и ему пришлось пообедать с ними. Их тривиальный разговор и праздные шутки его не интересовали, и как только принесли кофе, он оставил их, придумав какую-нибудь помолвку, чтобы поскорее уйти. Когда он выходил из клуба, портье вручил ему письмо. Оно было от герра Винкелькопфа с просьбой позвонить ему следующим вечером и посмотреть на взрывоопасный зонт, который сработал, как только его открыли. Это было самое последнее изобретение, только что прибывшее из Женевы. Он разорвал письмо на мелкие кусочки. Он решил больше не проводить никаких экспериментов. Затем он спустился на набережную Темзы и часами сидел у реки. Луна проглядывала сквозь гриву рыжевато-коричневых облаков, словно львиный глаз, и бесчисленные звезды усыпали полый свод, словно золотая пыль, присыпанная пурпурным куполом. Время от времени баржа выплывала в мутный поток и уплывала вместе с приливом, а железнодорожные сигналы меняли цвет с зеленого на алый, когда поезда с визгом проезжали по мосту. Через некоторое время на высокой Вестминстерской башне пробило двенадцать часов, и при каждом ударе звонкого колокола ночь, казалось, содрогалась. Затем погасли железнодорожные огни, осталась одна-единственная лампа, сияющая, как большой рубин на гигантской мачте, и рев города стал тише.

В два часа он встал и побрел в сторону Блэкфрайарз. Каким нереальным все казалось! Как это было похоже на странный сон! Дома на другом берегу реки казались построенными из тьмы. Можно было бы сказать, что серебро и тень заново сотворили мир. Огромный купол собора Святого Павла вырисовывался в сумеречном воздухе, как мыльный пузырь.

Приближаясь к "Игле Клеопатры", он увидел мужчину, перегнувшегося через парапет, а когда подошел ближе, мужчина поднял голову, свет газового фонаря упал ему прямо на лицо.

Это был мистер Поджерс, хиромантист! Никто не мог перепутать это толстое, дряблое лицо, очки в золотой оправе, болезненную слабую улыбку, чувственный рот.

Лорд Артур остановился. Его осенила блестящая идея, и он тихонько подкрался сзади. В мгновение ока он схватил мистера Поджерса за ноги и швырнул его в Темзу. Раздалось грубое ругательство, сильный всплеск, и все стихло. Лорд Артур с тревогой огляделся, но не увидел ничего от хиромантиста, кроме высокой шляпы, кружащейся в водовороте залитой лунным светом воды. Через некоторое время он тоже затонул, и никаких следов мистера Поджерса видно не было. Однажды ему показалось, что он заметил громоздкую бесформенную фигуру, направлявшуюся к лестнице у моста, и им овладело ужасное чувство неудачи, но это оказалось всего лишь отражением, и когда луна выглянула из-за облака, оно исчезло. Наконец-то он, казалось, осознал предначертание Судьбы. Он испустил глубокий вздох облегчения, и имя Сибиллы слетело с его губ.

- Вы что-нибудь уронили, сэр? - внезапно раздался голос у него за спиной.

Он обернулся и увидел полицейского с фонарем в "яблочко".

“Ничего особенного, сержант”, - ответил он, улыбаясь, и, остановив проезжавший кэб, запрыгнул в него и велел слуге ехать на Белгрейв-сквер.

В течение следующих нескольких дней он колебался между надеждой и страхом. Были моменты, когда он почти ожидал, что в комнату войдет мистер Поджерс, и все же в другие моменты ему казалось, что Судьба не может быть так несправедлива к нему. Дважды он ходил по адресу хиромантиста на Уэст-Мун-стрит, но не мог заставить себя позвонить. Он жаждал уверенности и боялся ее.

Наконец это пришло. Он сидел в курительной комнате клуба, пил чай и довольно устало слушал рассказ Сербитона о последней комической песне в "Веселье", когда вошел официант с вечерними газетами. Он взял "Сент-Джеймсскую газету"и вяло листал ее страницы, когда его внимание привлек странный заголовок:

Самоубийство хиромантиста.

Он побледнел от волнения и начал читать. Абзац гласил следующее:

Вчера утром, в семь часов, тело мистера Септимуса Р. Поджерса, выдающегося хиромантиста, было выброшено на берег в Гринвиче, прямо напротив отеля "Корабль". Несчастный джентльмен пропал без вести несколько дней назад, и в хиромантических кругах сильно беспокоились за его безопасность. Предполагается, что он покончил с собой под влиянием временного психического расстройства, вызванного переутомлением, и вердикт на этот счет был вынесен сегодня днем присяжными коронера. Мистер Поджерс только что закончил подробный трактат о человеческой руке, который вскоре будет опубликован, когда, без сомнения, привлечет большое внимание. Покойному было шестьдесят пять лет, и, похоже, у него не осталось никаких родственников.

Лорд Артур выбежал из клуба, все еще держа газету в руке, к безмерному изумлению швейцара, который тщетно пытался остановить его, и сразу же поехал на Парк-лейн. Сибилла увидела его из окна, и что-то подсказало ей, что он принес хорошие новости. Она побежала вниз, чтобы встретить его, и, когда увидела его лицо, поняла, что все хорошо.

- Моя дорогая Сибилла, - воскликнул лорд Артур, - давай поженимся завтра же!

“ Глупый мальчишка! Да ведь торт даже не заказан! - сказала Сибилла, смеясь сквозь слезы.

VI

Когдачерез три недели состоялась свадьба, собор Святого Петра был переполнен толпой шикарных людей. Богослужение было прочитано самым впечатляющим образом настоятелем Чичестера, и все согласились, что они никогда не видели более красивой пары, чем жених и невеста. Однако они были не просто красивы — они были счастливы. Ни на одно мгновение лорд Артур не пожалел обо всем, что он вытерпел ради Сибиллы, в то время как она, со своей стороны, дарила ему лучшее, что женщина может дать любому мужчине, — поклонение, нежность и любовь. Для них романтика не была убита реальностью. Они всегда чувствовали себя молодыми.

Несколько лет спустя, когда у них родились двое прекрасных детей, леди Уиндермир приехала с визитом в Олтон-Прайори, прелестное старинное местечко, которое герцог подарил своему сыну на свадьбу; и однажды днем, когда она сидела с леди Артур под липой в саду, наблюдая за маленькими мальчиком и девочкой, игравшими взад-вперед по розовой аллее, словно порывистые солнечные зайчики, она вдруг взяла хозяйку за руку и спросила: “Ты счастлива, Сибил?”

“ Дорогая леди Уиндермир, конечно, я счастлив. А вы?

“ У меня нет времени быть счастливым, Сибил. Мне всегда нравится тот, кого мне представляют последним, но, как правило, как только я узнаю людей, они мне надоедают”.

- Вас не удовлетворяют ваши львы, леди Уиндермир?

“О боже, нет! львы годятся только на один сезон. Как только им подстригают гривы, они становятся самыми скучными существами на свете. Кроме того, они ведут себя очень скверно, если вы действительно добры к ним. Вы помните этого ужасного мистера Поджерса? Он был ужасным самозванцем. Конечно, я совсем не возражала против этого, и даже когда он хотел занять денег, я простила его, но я не могла выносить, когда он занимался со мной любовью. Он действительно заставил меня возненавидеть хиромантию. Теперь я занимаюсь телепатией. Это гораздо забавнее”.

“ Вы не должны ничего говорить здесь против хиромантии, леди Уиндермир; это единственный предмет, по поводу которого Артур не любит, когда над ним подшучивают. Уверяю вас, он относится к этому вполне серьезно”.

- Ты же не хочешь сказать, что он верит в это, Сибил?

- Спросите его, леди Уиндермир, вот он! - и лорд Артур вышел из сада с большим букетом желтых роз в руке, а двое его детей танцевали вокруг него.

- Лорд Артур?

- Да, леди Уиндермир.

- Уж не хотите ли вы сказать, что верите в хиромантию?

“Конечно, хочу”, - сказал молодой человек, улыбаясь.

-Но почему? - спросил я.

- Потому что этому я обязан всем счастьем своей жизни, - пробормотал он, опускаясь в плетеное кресло.

- Мой дорогой лорд Артур, чем вы обязаны этому?

- Сибил, - ответил он, протягивая жене розы и заглядывая в ее фиалковые глаза.

“ Что за чушь! - воскликнула леди Уиндермир. - В жизни не слышала подобной чуши.


OceanofPDF.com


Кентервильский призрак

Гилоид-идеалистический роман

Я

Когдамистер Хайрам Б. Отис, американский священник, купил кентервиль-Чейз, все говорили ему, что он совершает большую глупость, поскольку не было никаких сомнений в том, что это место населено привидениями. Более того, сам лорд Кентервиль, человек безупречной чести, счел своим долгом упомянуть об этом мистеру Отису, когда они пришли обсуждать условия.

“Мы сами не хотели жить в этом месте, ” сказал лорд Кентервиль, “ с тех пор, как моя двоюродная бабушка, вдовствующая герцогиня Болтон, была напугана до припадка, от которого так и не оправилась, двумя руками скелета, положенными ей на плечи, когда она одевалась к обеду, и я считаю своим долгом сказать вам, мистер Отис, что призрак видели несколько живых членов моей семьи, а также настоятель прихода преподобный Отис. Огастес Дампир, который является членом Королевского колледжа в Кембридже. После несчастного случая с герцогиней никто из наших младших слуг не хотел оставаться с нами, и леди Кентервиль часто очень мало спала по ночам из-за таинственных звуков, доносившихся из коридора и библиотеки ”.

“Милорд, ” ответил министр, “ я заберу мебель и призрак по предварительной оценке. Я родом из современной страны, где у нас есть все, что можно купить за деньги; и со всеми нашими бойкими молодыми ребятами, окрашивающими Старый Свет в красный цвет и уводящими с собой ваших лучших актрис и примадонн, я думаю, что если бы в Европе существовала такая вещь, как привидение, мы бы очень быстро разместили его дома, в одном из наших государственных музеев, или на гастролях в качестве шоу ”.

“ Боюсь, что призрак существует, ” сказал лорд Кентервиль, улыбаясь, - хотя, возможно, он и устоял перед заигрываниями ваших предприимчивых импресарио. Он хорошо известен на протяжении трех столетий, фактически с 1584 года, и всегда появляется перед смертью любого члена нашей семьи ”.

“ Ну, и семейный врач, если уж на то пошло, лорд Кентервиль, тоже. Но, сэр, привидений не существует, и я полагаю, что законы природы не будут отменены для британской аристократии.

“ Вы, конечно, очень естественны в Америке, ” ответил лорд Кентервиль, который не совсем понял последнее замечание мистера Отиса, “ и если вы не возражаете против привидения в доме, то все в порядке. Только ты должен помнить, что я предупреждал тебя.

Через несколько недель после этого покупка была завершена, и в конце сезона священник со своей семьей отправился в Кентервиль-Чейз. Миссис Отис, которая в роли мисс Лукреции Р. Таппан с Западной 53-й улицы была знаменитой красавицей Нью-Йорка, теперь была очень красивой женщиной средних лет, с прекрасными глазами и превосходным профилем. Многие американские леди, покидая родину, принимают вид хронически нездоровых, полагая, что это форма европейской утонченности, но миссис Отис никогда не впадала в эту ошибку. У нее было великолепное телосложение и действительно замечательное количество жизнерадостности. Действительно, во многих отношениях она была настоящей англичанкой и являла собой прекрасный пример того факта, что у нас действительно есть все общее с современной Америкой, за исключением, конечно, языка. Ее старший сын, которого родители в порыве патриотизма окрестили Вашингтоном, о чем он никогда не переставал сожалеть, был светловолосым, довольно симпатичным молодым человеком, который проявил себя в американской дипломатии, три сезона подряд руководя "Немцем" в казино Ньюпорта, и даже в Лондоне был хорошо известен как превосходный танцор. Гардении и титул пэра были его единственными слабостями. В остальном он был чрезвычайно благоразумен. Мисс Вирджиния Э. Отис была маленькой пятнадцатилетней девочкой, гибкой и прелестной, как лань, с удивительной свободой в больших голубых глазах. Она была замечательной амазонкой и однажды дважды обскакала старого лорда Билтона на своем пони по парку, выиграв у него полтора километра прямо перед статуей Ахиллеса, к огромному удовольствию молодого герцога Чеширского, который тут же сделал ей предложение и в ту же ночь был отправлен своими опекунами обратно в Итон, заливаясь слезами. После Вирджинии появились близнецы, которых обычно называли “Звездно-полосатыми”, потому что их постоянно трепали. Они были очаровательными мальчиками и, за исключением достойного министра, единственными настоящими республиканцами в семье.

Поскольку Кентервиль-Чейз находится в семи милях от Аскота, ближайшей железнодорожной станции, мистер Отис телеграфировал, чтобы их встретил фургон, и они отправились в путь в приподнятом настроении. Был прекрасный июльский вечер, и в воздухе витал нежный аромат соснового леса. Время от времени они слышали, как лесной голубь размышляет над собственным сладким голоском, или видели в глубине шелестящего папоротника блестящую грудку фазана. Маленькие белки глазели на них с буков, когда они проходили мимо, а кролики удирали прочь через кустарник и по замшелым холмам, задрав свои белые хвосты. Однако, когда они въехали на Кентервиль-Чейз-авеню, небо внезапно затянуло тучами, атмосфера, казалось, повисла в странной тишине, над их головами бесшумно пролетела огромная стая грачей, и, прежде чем они добрались до дома, упало несколько крупных капель дождя.

Встречать их на ступеньках стояла пожилая женщина, аккуратно одетая в черное шелковое платье, в белом чепце и фартуке. Это была миссис Амни, экономка, которую миссис Отис по настоятельной просьбе леди Кентервиль согласилась оставить на ее прежней должности. Когда они выходили, она сделала каждой низкий реверанс и сказала в причудливой старомодной манере: “Добро пожаловать в Кентервиль-Чейз”. Следуя за ней, они прошли через прекрасный тюдоровский холл в библиотеку, длинную комнату с низким потолком, отделанную панелями из черного дуба, в конце которой было большое витражное окно. Здесь они обнаружили, что для них приготовлен чай, и, сняв накидки, сели и принялись осматриваться, пока миссис Амни прислуживала им.

Внезапно миссис Отис заметила тусклое красное пятно на полу прямо у камина и, совершенно не осознавая, что оно на самом деле означает, сказала миссис Амни: “Боюсь, там что-то пролили”.

“Да, мадам, - тихо ответила старая экономка, - на этом месте была пролита кровь”.

“ Какой ужас! - воскликнула миссис Отис. “ Мне совсем не нравятся пятна крови в гостиной. Это должно быть немедленно удалено”.

Пожилая женщина улыбнулась и ответила тем же тихим, таинственным голосом: “Это кровь леди Элеоноры де Кентервиль, которая была убита на этом самом месте своим собственным мужем, сэром Саймоном де Кентервиль, в 1575 году. Сэр Саймон пережил ее на девять лет и внезапно исчез при очень загадочных обстоятельствах. Его тело так и не было обнаружено, но его виновный дух все еще преследует Чейза. Кровавое пятно вызвало большое восхищение туристов и других людей, и его невозможно удалить”.

“Это все чепуха!” - воскликнул Вашингтон Отис. “Пятновыводитель "Чемпион Пинкертона" и моющее средство ”Парагон" все уберут в мгновение ока", - и прежде чем перепуганная экономка успела вмешаться, он упал на колени и принялся быстро оттирать пол маленькой палочкой с чем-то, похожим на черную косметику. Через несколько мгновений от пятна крови не осталось и следа.

“Я знал, что Пинкертон сделает это”, - торжествующе воскликнул он, оглядывая свою восхищенную семью; но не успел он произнести эти слова, как страшная вспышка молнии осветила мрачную комнату, страшный раскат грома заставил всех вскочить на ноги, а миссис Амни упала в обморок.

“Какой чудовищный климат!” - спокойно сказал американский министр, закуривая длинную сигару. “Я думаю, старая Англия настолько перенаселена, что у них не хватает приличной погоды для всех. Я всегда придерживался мнения, что эмиграция - это единственное решение для Англии”.

- Мой дорогой Хайрам, - воскликнула миссис Отис, - что мы можем сделать с женщиной, которая падает в обморок?

“Отнесите это на счет поломок, - ответил священник. - После этого она не упадет в обморок”, и через несколько мгновений миссис Амни окончательно пришла в себя. Однако не было никаких сомнений в том, что она была чрезвычайно расстроена, и она строго предупредила мистера Отиса, чтобы он остерегался неприятностей, которые могут прийти в дом.

“Я видела вещи своими глазами, сэр, - сказала она, - от которых у любого христианина волосы встали бы дыбом, и много-много ночей я не смыкала глаз во сне из-за тех ужасных вещей, которые здесь творятся”. Мистер Отис, однако, и его жена горячо заверили честную душу, что они не боятся привидений, и, призвав благословения Провидения на ее новых хозяина и хозяйку и договорившись о повышении жалованья, старая экономка, пошатываясь, удалилась в свою комнату.

II

TВсю ту ночь яростно бушевал шторм, но ничего особенного не произошло. Однако на следующее утро, спустившись к завтраку, они снова обнаружили на полу ужасное пятно крови. “Я не думаю, что в этом может быть виновато моющее средство Paragon, ” сказал Вашингтон, - потому что я пробовал его со всем. Это, должно быть, ghost”. Соответственно, он стер пятно во второй раз, но на второе утро оно появилось снова. На третье утро она тоже была там, хотя библиотека была заперта на ночь самим мистером Отисом, а ключ отнесен наверх. Теперь вся семья была весьма заинтересована; мистер Отис начал подозревать, что был слишком догматичен в своем отрицании существования призраков, миссис Отис выразила намерение вступить в Общество экстрасенсов, а Вашингтон подготовил длинное письмо господам Дж. Майерс и Подмор на тему постоянства кровавых пятен, связанных с преступлением. В ту ночь все сомнения в объективном существовании phantasmata были устранены навсегда.

День был теплым и солнечным, и в вечерней прохладе вся семья отправилась кататься. Домой они вернулись только в девять часов, когда у них был легкий ужин. Разговор никоим образом не касался призраков, так что не было даже тех первичных условий восприимчивого ожидания, которые так часто предшествуют описанию психических феноменов. Обсуждаемые темы, как я впоследствии узнал от мистера Отиса, были всего лишь из разряда обычных разговоров культурных американцев высшего сословия, таких как огромное превосходство мисс Фанни Давенпорт над Сарой Бернар как актрисой; трудность достать зеленую кукурузу, гречневые лепешки и мамалыгу даже в лучших английских домах; важность Бостона для развития мировой души; преимущества системы проверки багажа в поездках по железной дороге; и сладость нью-йоркского акцента по сравнению с лондонским протяжным произношением. О сверхъестественном вообще не упоминалось, и сэр Саймон де Кентервиль никоим образом не упоминался. В одиннадцать часов семья удалилась, а к половине шестого все огни были погашены. Некоторое время спустя мистер Отис был разбужен странным шумом в коридоре за пределами его комнаты. Он звучал как лязг металла и, казалось, приближался с каждым мгновением. Он сразу встал, чиркнул спичкой и посмотрел на часы. Был ровно час дня. Он был совершенно спокоен и пощупал свой пульс, который совсем не был лихорадочным. Странный шум все продолжался, и вместе с ним он отчетливо услышал звук шагов. Он надел тапочки, достал из несессера маленький продолговатый флакон и открыл дверь. Прямо перед собой, в тусклом лунном свете, он увидел старика ужасного вида. Его глаза были красными, как горящие угли; длинные седые волосы спадали на плечи спутанными кольцами; его одежда старинного покроя была грязной и рваной, а с запястий и лодыжек свисали тяжелые кандалы и ржавые веревки.

“Мой дорогой сэр, ” сказал мистер Отис, - я действительно вынужден настаивать на том, чтобы вы смазали эти цепи, и принес вам для этой цели маленькую бутылочку смазочного средства Tammany Rising Sun. Говорят, что он полностью эффективен при одном применении, и на обертке есть несколько свидетельств этого эффекта от некоторых из наших самых выдающихся местных богословов. Я оставлю его для вас здесь, у свечей в спальне, и буду рад снабдить вас еще, если вам это потребуется. С этими словами министр Соединенных Штатов поставил бутылку на мраморный столик и, закрыв дверь, удалился отдыхать.

Какое-то мгновение кентервильский призрак стоял совершенно неподвижно в естественном негодовании; затем, яростно швырнув бутылку на полированный пол, он бросился бежать по коридору, издавая глухие стоны и испуская жуткий зеленый свет. Однако как раз в тот момент, когда он достиг верха огромной дубовой лестницы, дверь распахнулась, появились две маленькие фигурки в белых одеждах, и большая подушка просвистела мимо его головы! Очевидно, нельзя было терять времени, поэтому, поспешно приняв Четвертое измерение Пространства в качестве средства побега, он исчез за деревянной обшивкой, и в доме стало совсем тихо.

Добравшись до маленькой потайной комнаты в левом крыле, он прислонился к лунному лучу, чтобы отдышаться, и начал пытаться осознать свое положение. Никогда за всю блестящую и непрерывную трехсотлетнюю карьеру его не оскорбляли так грубо. Он подумал о вдовствующей герцогине, которую напугал до истерики, когда она стояла перед зеркалом в кружевах и бриллиантах; о четырех горничных, которые впали в истерику, когда он просто ухмыльнулся им из-за занавески в одной из свободных спален; о приходском священнике, чью свечу он задул, когда однажды поздно вечером возвращался из библиотеки, и с тех пор он находился под присмотром сэра Уильяма Галла, совершенной мученицы нервных расстройств; и о старой мадам де Тремуйяк, которая, проснувшись однажды рано утром и увидев, что она лежит без сознания, была убита. видела скелет, сидевший в кресле у камина и читавший ее дневник. Она была прикована к постели на шесть недель из-за приступа мозговой горячки, а после выздоровления примирилась с Церковью и порвала связь с печально известным скептиком месье де Вольтером. Он вспомнил ту ужасную ночь, когда нечестивый лорд Кентервиль был найден задыхающимся в своей гримерной с бубновым валетом, застрявшим у него наполовину в горле, и незадолго до смерти признался, что обманул Чарльза Джеймса Фокса на 50 000 фунтов стерлингов у Крокфорда с помощью этой самой карты, и поклялся, что призрак заставил его проглотить ее. Ему снова вспомнились все его великие достижения, начиная с дворецкого, застрелившегося в буфетной, потому что увидел зеленую руку, постукивающую по оконному стеклу, и заканчивая прекрасной леди Статфилд, которая всегда была вынуждена носить черную бархатную повязку на шее, чтобы скрыть след от пяти пальцев, выжженных на ее белой коже, и которая в конце концов утопилась в пруду с карпами в конце Королевской аллеи. С восторженным эгоизмом истинного артиста он перебрал свои самые знаменитые выступления и горько улыбнулся про себя, вспомнив свое последнее появление в роли “Рыжего Рубена, или Задушенного младенца”, свой дебют в роли “Изможденного Гаваона, кровопийцы Бексли Мура” и тот фурор, который он произвел одним одиноким июньским вечером, просто сыграв в кегли своими костями на площадке для лаун-тенниса. И после всего этого какие-то жалкие современные американцы должны были прийти и предложить ему смазку "Восходящее солнце" и забросать его голову подушками! Это было совершенно невыносимо. Кроме того, ни с какими призраками в истории никогда не обращались подобным образом. Соответственно, он решил отомстить и оставался до рассвета в глубокой задумчивости.

III

TНа следующее утро, когда семья Отисов собралась за завтраком, они довольно долго обсуждали призрака. Министр Соединенных Штатов, естественно, был немного раздосадован, обнаружив, что его подарок не был принят. “У меня нет ни малейшего желания, - сказал он, - причинять призраку какой-либо вред, и я должен сказать, что, учитывая, сколько времени он пробыл в доме, я не думаю, что это вообще вежливо - бросать в него подушками” — очень справедливое замечание, на которое, к сожалению, близнецы разразились взрывом смеха. “С другой стороны, - продолжил он, - если он действительно откажется воспользоваться смазкой ”Восходящего солнца“, нам придется снять с него цепи. Было бы совершенно невозможно заснуть, когда за стенами спален стоит такой шум”.

Однако до конца недели их никто не беспокоил, единственное, что привлекало всеобщее внимание, - это постоянно обновляющееся пятно крови на полу библиотеки. Это, конечно, было очень странно, поскольку мистер Отис всегда запирал дверь на ночь, а окна держал наглухо зарешеченными. Кроме того, хамелеоноподобный цвет пятна вызвал множество комментариев. Иногда по утрам он был тускло- (почти индийского) красного цвета, затем становился алым, затем насыщенно-фиолетовым, а однажды, когда они спустились на семейную молитву, согласно простым обрядам Свободной Американской реформатской епископальной церкви, они обнаружили, что он ярко-изумрудно-зеленый. Эти калейдоскопические изменения, естественно, очень забавляли компанию, и ставки на эту тему свободно делались каждый вечер. Единственным человеком, который не поддержал шутку, была маленькая Вирджиния, которая по какой-то необъяснимой причине всегда очень расстраивалась при виде пятна крови и чуть не расплакалась в то утро, когда оно стало изумрудно-зеленым.

Второе появление призрака произошло в воскресенье вечером. Вскоре после того, как они легли спать, их внезапно разбудил страшный грохот в холле. Бросившись вниз, они обнаружили, что большие старинные доспехи оторвались от подставки и упали на каменный пол, а кентервильский призрак, сидя в кресле с высокой спинкой, потирал колени с выражением острой агонии на лице. Близнецы, захватив с собой дробовики, сразу же выпустили в него две пули с той точностью прицеливания, которая может быть достигнута только долгой и тщательной практикой на мастере письма, в то время как министр Соединенных Штатов наставил на него свой револьвер и призвал его, в соответствии с калифорнийским этикетом, поднять руки! Призрак вскочил с диким воплем ярости и пронесся сквозь них, как туман, погасив свечу Вашингтона Отиса, когда тот проходил мимо, и таким образом оставив их всех в полной темноте. Добравшись до верха лестницы, он взял себя в руки и решил разразиться своим знаменитым демоническим хохотом. Это он не раз находил чрезвычайно полезным. Говорили, что это сделало парик лорда Рейкера седым за одну ночь и, несомненно, заставило трех французских гувернанток леди Кентервиль предупредить его еще до истечения месяца. Соответственно, он расхохотался своим самым ужасным смехом, пока старая сводчатая крыша не зазвенела снова и снова, но едва затихло ужасное эхо, как открылась дверь и вышла миссис Отис в светло-голубом халате. “ Боюсь, вы не совсем здоровы, ” сказала она, - и я принесла вам бутылочку настойки доктора Добелла. Если у вас несварение желудка, вы найдете ее превосходным средством. Призрак в ярости уставился на нее и сразу же начал готовиться к превращению в большую черную собаку - достижение, которым он был по праву известен и которому семейный врач всегда приписывал постоянный идиотизм дяди лорда Кентервиля, достопочтенного. Томас Хортон. Звук приближающихся шагов, однако, заставил его поколебаться в своем намерении, поэтому он удовлетворился тем, что слегка засветился и исчез с глубоким кладбищенским стоном как раз в тот момент, когда близнецы подошли к нему.

Добравшись до своей комнаты, он совершенно сломался и пришел в сильнейшее возбуждение. Вульгарность близнецов и грубый материализм миссис Отис, естественно, чрезвычайно раздражали его, но что действительно огорчало его больше всего, так это то, что он не смог надеть кольчугу. Он надеялся, что даже современные американцы придут в трепет при виде Призрака в Доспехах, если не по более разумной причине, то хотя бы из уважения к их национальному поэту Лонгфелло, над чьими изящными и привлекательными стихами он сам проводил много утомительных часов, когда Кентервиллы были в городе. Кроме того, это был его собственный костюм. Он с большим успехом надевал его на турнире в Кенилуорте, и не кто иной, как сама королева-девственница, сделала ему большой комплимент. И все же, когда он надел его, вес огромного нагрудника и стальной каски полностью пересилил его, и он тяжело рухнул на каменную мостовую, сильно ободрав оба колена и ушибив костяшки пальцев правой руки.

Несколько дней после этого он был очень болен и почти не выходил из своей комнаты, разве что для того, чтобы привести в надлежащий вид кровавое пятно. Однако, тщательно следя за собой, он пришел в себя и решил предпринять третью попытку напугать министра Соединенных Штатов и его семью. Он выбрал пятницу, 17 августа, для своего выступления и провел большую часть этого дня, перебирая свой гардероб, в конечном итоге остановив свой выбор на большой шляпе с опущенными полями и красным пером, накидке с оборками на запястьях и шее и ржавом кинжале. Ближе к вечеру разразился сильный ливень, и ветер был таким сильным, что все окна и двери в старом доме тряслись и дребезжали. На самом деле, это была как раз такая погода, какую он любил. Его план действий был таков. Он должен был тихо пробраться в комнату Вашингтона Отиса, наброситься на него с изножья кровати и трижды вонзить себе нож в горло под звуки медленной музыки. Он затаил на Вашингтона особую обиду, прекрасно понимая, что именно у него была привычка удалять знаменитое кентервильское кровавое пятно с помощью моющего средства "Пинкертон Парагон". Доведя безрассудного юношу до состояния крайнего ужаса, он должен был затем проследовать в комнату, занимаемую министром Соединенных Штатов и его женой, и там положить липкую руку на лоб миссис Отис, пока он шептал на ухо ее дрожащему мужу ужасные тайны склепа. Что касается маленькой Вирджинии, то он еще не совсем принял решение. Она никогда его ничем не оскорбляла, была хорошенькой и нежной. Нескольких глухих стонов из шкафа, подумал он, было бы более чем достаточно, или, если это не разбудит ее, он мог бы вцепиться в покрывало дрожащими от паралича пальцами. Что касается близнецов, он был полон решимости преподать им урок. Первое, что нужно было сделать, это, конечно, сесть им на грудь, чтобы вызвать удушающее ощущение ночного кошмара. Затем, поскольку их кровати стояли довольно близко друг к другу, встать между ними в виде зеленого, ледяного трупа, пока они не оцепенеют от страха, и, наконец, сбросить с себя простыню и ползать по комнате, с побелевшими костями и одним вращающимся глазом, в образе “Немого Даниэля, или скелета самоубийцы”, в роли, в которой он не раз производил большое впечатление и которую он считал вполне достойной своей знаменитой роли в “Мартине-маньяке, или Тайне под маской”.

В половине одиннадцатого он услышал, как семья ложится спать. Некоторое время его тревожили дикие взрывы смеха близнецов, которые с беззаботной веселостью школьников, очевидно, развлекались, прежде чем отправиться на покой, но в четверть двенадцатого все стихло, и, когда пробило полночь, он вышел на прогулку. Сова билась в оконные стекла, ворон каркал на старом тисовом дереве, и ветер со стонами бродил по дому, как заблудшая душа; но семья Отисов спала, не подозревая о своей обреченности, и высоко над шумом дождя и бури он слышал ровный храп министра по делам Соединенных Штатов. Он крадучись вышел из-за обшивки, со злой улыбкой на жестоком морщинистом рту, и луна скрыла свое лицо за облаком, когда он прокрался мимо большого эркерного окна, где его собственный герб и гербы его убитой жены были украшены лазурью и золотом. Он скользил все дальше и дальше, как злая тень, и сама тьма, казалось, ненавидела его, когда он проходил мимо. Один раз ему показалось, что он услышал чей-то зов, и он остановился; но это был всего лишь лай собаки с Красной Фермы, и он пошел дальше, бормоча странные ругательства шестнадцатого века и то и дело размахивая ржавым кинжалом в полуночном воздухе. Наконец он добрался до угла коридора, который вел в комнату невезучего Вашингтона. На мгновение он замер там, ветер развевал его длинные седые локоны вокруг головы и скручивал в гротескные и фантастические складки безымянный ужас савана мертвеца. Затем часы пробили четверть, и он почувствовал, что время пришло. Он усмехнулся про себя и завернул за угол; но не успел он этого сделать, как с жалобным воплем ужаса отшатнулся и закрыл побелевшее лицо длинными костлявыми руками. Прямо перед ним стоял ужасный призрак, неподвижный, как резное изваяние, и чудовищный, как сон сумасшедшего! Голова у него была лысая и отполированная, лицо круглое, толстое и белое; отвратительный смех, казалось, исказил его черты в вечной ухмылке. Из глаз струились лучи алого света, рот представлял собой широкий огненный колодец, а отвратительное одеяние, похожее на его собственное, окутывало своими безмолвными снегами фигуру Титана. На груди у него был плакат со странными письменами древними иероглифами, похоже, какой-то свиток позора, какая-то летопись диких грехов, какой-то ужасный календарь преступлений, а в правой руке он держал меч из сверкающей стали.

Никогда прежде не видевший привидений, он, естественно, был ужасно напуган и, бросив второй торопливый взгляд на ужасный призрак, убежал обратно в свою комнату, путаясь в своей длинной накидке, когда бежал по коридору, и, наконец, уронил ржавый кинжал в ботфорты священника, где его утром нашел дворецкий. Оказавшись в уединении своей собственной квартиры, он бросился на маленький тюфяк и спрятал лицо под одеждой. Однако через некоторое время храбрый старый кентервильский дух заявил о себе, и он решил пойти и поговорить с другим призраком, как только рассветет. Соответственно, как только рассвет окрасил холмы серебром, он вернулся к тому месту, где впервые увидел ужасный призрак, чувствуя, что, в конце концов, два призрака лучше, чем один, и что с помощью своего нового друга он может безопасно справиться с близнецами. Однако, когда он добрался до места, его взору предстало ужасное зрелище. Очевидно, с призраком что-то случилось, потому что свет в его ввалившихся глазах полностью померк, сверкающий меч выпал у него из рук, и он прислонился к стене в напряженной и неудобной позе. Он бросился вперед и схватил его на руки, когда, к его ужасу, голова соскользнула и покатилась по полу, тело приняло лежачее положение, и он обнаружил, что сжимает в руках белую пологую занавеску, а у его ног лежат щетка для подметания, кухонный тесак и пустотелая репа! Не в силах понять этого странного превращения, он с лихорадочной поспешностью схватил плакат и там, в сером утреннем свете, прочел эти страшные слова:

ТЫ, ОТИС ГАСТ,

Ты Единственный Настоящий и Подлинный Призрак.

Остерегайтесь подражаний.

Все остальные являются подделкой.

Все это промелькнуло у него в голове. Его обманули, сбили с толку и перехитрили! В его глазах появилось прежнее кентервильское выражение; он стиснул свои беззубые десны и, высоко подняв над головой иссохшие руки, поклялся, согласно живописной фразеологии античной школы, что, когда Шантеклер дважды протрубит в свой веселый рожок, свершатся кровавые деяния, и Убийство бесшумно выйдет за пределы страны.

Едва он закончил это ужасное ругательство, как с красной черепичной крыши отдаленной усадьбы донесся петушиный крик. Он рассмеялся долгим, низким, горьким смехом и стал ждать. Час за часом он ждал, но петух по какой-то странной причине больше не кукарекал. Наконец, в половине восьмого прибытие горничных заставило его прекратить свое страшное бдение, и он гордо направился обратно в свою комнату, думая о своей тщетной надежде и несостоявшейся цели. Там он просмотрел несколько книг о древнем рыцарстве, которые он чрезвычайно любил, и обнаружил, что каждый раз, когда использовалась его клятва, Шантеклер всегда кричал во второй раз. “Погибель, схвати эту непослушную птицу, - пробормотал он. - Я видел тот день, когда своим крепким копьем я прогнал бы ее через ущелье, заставил бы ее кричать для меня и умереть!” Затем он удалился в удобный свинцовый гроб и оставался там до вечера.

IV

Наследующий день призрак был очень слаб и устал. Ужасное возбуждение последних четырех недель начинало сказываться. Его нервы были совершенно расшатаны, и он вздрагивал при малейшем шуме. В течение пяти дней он не выходил из своей комнаты и, наконец, решил отказаться от мысли о пятне крови на полу библиотеки. Если семья Отис не хотела этого, они явно этого не заслуживали. Очевидно, они были людьми низкого, материального уровня существования и совершенно неспособны оценить символическую ценность чувственных явлений. Вопрос о призрачных явлениях и развитии астральных тел был, конечно, совсем другим делом и действительно не находился под его контролем. Его священным долгом было появляться в коридоре раз в неделю и тараторить из большого эркерного окна в первую и третью среду каждого месяца, и он не видел, как можно с честью уклониться от своих обязанностей. Совершенно верно, что его жизнь была очень злой, но, с другой стороны, он был очень добросовестен во всем, что связано со сверхъестественным. Соответственно, в течение следующих трех суббот он, как обычно, ходил по коридору между полуночью и тремя часами, принимая все возможные меры предосторожности, чтобы его не услышали или не увидели. Он снял сапоги, стараясь ступать как можно тише по старым изъеденным червями доскам, надел просторный черный бархатный плащ и тщательно смазал свои цепи средством "Восходящее солнце". Я вынужден признать, что ему пришлось с большим трудом заставить себя прибегнуть к этому последнему способу защиты. Однако однажды вечером, когда семья ужинала, он проскользнул в спальню мистера Отиса и унес бутылку. Сначала он чувствовал себя немного униженным, но впоследствии был достаточно благоразумен, чтобы понять, что в пользу этого изобретения можно многое сказать, и, в определенной степени, оно послужило его цели. И все же, несмотря ни на что, он не остался невредимым. Поперек коридора постоянно натягивались веревки, о которые он спотыкался в темноте, и однажды, когда он был одет для роли “Черного Исаака, или Охотника из лесов Хогли”, он сильно упал, наступив на масляную горку, которую близнецы соорудили от входа в Комнату с Гобеленами до верха дубовой лестницы. Это последнее оскорбление так взбесило его, что он решил предпринять последнюю попытку отстоять свое достоинство и общественное положение и навестить наглых молодых итонцев следующей ночью в своем знаменитом образе “Безрассудного Руперта, или Безголового графа”.

Он не появлялся в этом обличье более семидесяти лет; фактически, с тех пор, как он так напугал этим прелестную леди Барбару Модиш, что она внезапно разорвала помолвку с дедушкой нынешнего лорда Кентервиля и сбежала в Гретна-Грин с красавчиком Джеком Каслтоном, заявив, что ничто на свете не заставит ее выйти замуж за члена семьи, которая позволяет такому ужасному призраку разгуливать взад и вперед по террасе в сумерках. Бедный Джек впоследствии был застрелен на дуэли лордом Кентервилем на Уондсворт-Коммон, а леди Барбара умерла от разрыва сердца в Танбридж-Уэллсе до конца года, так что во всех отношениях это был большой успех. Это был, однако, чрезвычайно сложный “грим", если я могу использовать такое театральное выражение в связи с одной из величайших тайн сверхъестественного, или, используя более научный термин, мира высшей природы, и ему потребовалось целых три часа, чтобы подготовиться. Наконец все было готово, и он остался очень доволен своим внешним видом. Большие кожаные сапоги для верховой езды, которые шли к платью, были ему немного великоваты, и он смог найти только один из двух охотничьих пистолетов, но, в целом, он был вполне доволен, и в четверть второго выскользнул из-за обшивки и прокрался по коридору. Добравшись до комнаты, которую занимали близнецы, которую, я должен упомянуть, называли Спальней с Голубой Кроватью из-за цвета ее драпировок, он обнаружил, что дверь чуть приоткрыта. Желая эффектно появиться, он широко распахнул ее, когда прямо на него упал тяжелый кувшин с водой, промочив его до нитки и всего на пару дюймов не дотянув до левого плеча. В тот же момент он услышал сдавленные взрывы смеха, доносившиеся с кровати с четырьмя столбиками. Потрясение для его нервной системы было настолько велико, что он изо всех сил побежал обратно в свою комнату, а на следующий день слег с сильной простудой. Единственное, что хоть как-то утешало его во всем этом деле, было то, что он не прихватил с собой свою голову, потому что, сделай он это, последствия могли бы быть очень серьезными.

Теперь он оставил всякую надежду когда-либо напугать это грубое американское семейство и довольствовался, как правило, тем, что крался по коридорам в шлепанцах, с толстым красным шарфом на шее, опасаясь сквозняков, и маленькой аркебузой на случай, если близнецы нападут на него. Последний удар, который он получил, был нанесен 19 сентября. Он спустился в большой вестибюль, уверенный, что там, во всяком случае, ему никто не помешает, и развлекался тем, что отпускал сатирические замечания по поводу больших фотографий министра Соединенных Штатов и его жены, сделанных в стиле Сарони, которые теперь заменили семейные фотографии Кентервиллей. Он был просто, но опрятно одет в длинный саван, покрытый пятнами церковной плесени, подбородок подвязан полосой желтого полотна, а в руках держал маленький фонарь и пономарскую лопатку. На самом деле, он был одет в образ “Джонаса Безгравного, или Похитителя трупов из Чертси-Барн”, одно из его самых замечательных воплощений, которое Кентервиллы имели все основания запомнить, поскольку именно оно послужило настоящей причиной их ссоры с соседом, лордом Раффордом. Было около четверти третьего ночи, и, насколько он мог судить, никто не шевелился. Однако, когда он направлялся к библиотеке, чтобы посмотреть, не осталось ли каких-нибудь следов от пятна крови, внезапно из темного угла на него выскочили две фигуры, которые дико размахивали руками над головами и кричали “БУ!” ему в ухо.

Охваченный паникой, которая при данных обстоятельствах была вполне естественной, он бросился к лестнице, но обнаружил, что Вашингтон Отис поджидает его там с большим садовым шприцем; и, будучи таким образом окружен своими врагами со всех сторон и загнанный почти в угол, он исчез в большой железной печи, которая, к счастью для него, не была зажжена, и ему пришлось пробираться домой через дымоходы, добравшись до своей комнаты в ужасной грязи, беспорядке и отчаянии.

После этого его больше не видели ни в одной ночной экспедиции. Близнецы несколько раз подстерегали его и каждую ночь усыпали коридоры ореховой скорлупой, к великому неудовольствию своих родителей и слуг, но это было безрезультатно. Было совершенно очевидно, что его чувства были настолько уязвлены, что он не захотел появляться. Мистер Отис возобновил свой великий труд по истории Демократической партии, которым он занимался несколько лет; миссис Отис организовала замечательную вечеринку, поразившую все графство; мальчики увлеклись лакроссом, юкром, покером и другими американскими национальными играми; а Вирджиния каталась по аллеям на своем пони в сопровождении молодого герцога Чеширского, который приехал провести последнюю неделю своих каникул в Кентервиль-Чейз. Все решили, что призрак ушел, и, действительно, мистер Отис написал письмо по этому поводу лорду Кентервиллю, который в ответ выразил свое огромное удовольствие по поводу этой новости и отправил свои наилучшие поздравления достойной супруге священника.

Отисы, однако, были обмануты, ибо призрак все еще находился в доме, и, хотя теперь он был почти инвалидом, ни в коем случае не был готов оставить все как есть, особенно после того, как он услышал, что среди гостей был молодой герцог Чеширский, чей двоюродный дедушка, лорд Фрэнсис Стилтон, однажды поспорил на сто гиней с полковником Карбери, что сыграет в кости с кентервильским привидением, и на следующее утро был найден лежащим на полу карточной комнаты в таком беспомощном паралитическом состоянии, что, хотя и дожил до глубокой старости, был мертв. никогда больше не смогу сказать ничего, кроме “Двойной шестерки”. В то время эта история была хорошо известна, хотя, конечно, из уважения к чувствам двух благородных семейств были предприняты все попытки замять ее; и полный отчет обо всех связанных с ней обстоятельствах можно найти в третьем томе Воспоминаний лорда Таттла о принце-регенте и его друзьях. Призрак, естественно, очень стремился показать, что он не утратил своего влияния на Стилтонов, с которыми действительно состоял в дальнем родстве, поскольку его собственная двоюродная сестра была второй женой сьера де Балкли, от которого, как всем известно, по прямой линии происходят герцоги Чеширские. Соответственно, он договорился о том, чтобы предстать перед маленьким возлюбленным Вирджинии в его знаменитом воплощении "Монаха-вампира, или бескровного бенедиктинца”, представлении настолько ужасном, что, когда старая леди Стартап увидела его, что она и сделала в одну роковую новогоднюю ночь 1764 года, она разразилась пронзительными воплями, кульминацией которых стал сильный апоплексический удар, и умерла через три дня, лишив наследства Кентервиллей, которые были ее ближайшими родственниками, и оставив все свои деньги своему лондонскому аптекарю. Однако в последний момент страх перед близнецами помешал ему покинуть свою комнату, и маленький герцог спокойно уснул под огромным балдахином из перьев в Королевской спальне, и ему приснилась Вирджиния.

V

Через несколько дней после этого Вирджиния и ее кудрявый кавалер отправились кататься верхом на Брокли-медоуз, где она так сильно порвала свою рясу, перелезая через живую изгородь, что, вернувшись домой, решила подняться по задней лестнице, чтобы ее не заметили. Когда она пробегала мимо Комнаты с Гобеленами, дверь в которую случайно оказалась открытой, ей показалось, что она увидела кого-то внутри, и, решив, что это горничная ее матери, которая иногда приносила туда ее работу, заглянула, чтобы попросить ее починить платье. Однако, к ее огромному удивлению, это был кентервильский Призрак собственной Персоной! Он сидел у окна, наблюдая, как потускневшее золото желтых деревьев летит по воздуху, а красные листья безумно танцуют по длинной аллее. Его голова была опущена на руку, и вся его поза выражала крайнюю подавленность. В самом деле, он выглядел таким несчастным и настолько пришедшим в негодность, что маленькая Вирджиния, чьей первой мыслью было убежать и запереться в своей комнате, преисполнилась жалости и решила попытаться утешить его. Ее поступь была так легка, а его меланхолия так глубока, что он не замечал ее присутствия, пока она не заговорила с ним.

“Мне так жаль тебя, - сказала она, - но мои братья завтра возвращаются в Итон, и тогда, если ты будешь хорошо себя вести, никто не будет тебе досаждать”.

“ Абсурдно просить меня вести себя прилично, ” ответил он, удивленно оглядываясь на хорошенькую маленькую девочку, которая осмелилась обратиться к нему, “ совершенно абсурдно. Я должен греметь цепями, стонать в замочные скважины и разгуливать по ночам, если ты это имеешь в виду. Это единственная причина моего существования.

“Это вообще не причина для существования, и ты знаешь, что был очень порочен. Миссис Амни сказала нам в первый же день, когда мы приехали сюда, что вы убили свою жену.

“Что ж, я вполне допускаю это, - раздраженно сказал Призрак, - но это было чисто семейное дело и никого больше не касалось”.

“Убивать кого бы то ни было очень неправильно”, - сказала Вирджиния, которая временами обладала милой пуританской серьезностью, унаследованной от какого-то старого предка из Новой Англии.

“О, я ненавижу дешевую строгость абстрактной этики! Моя жена была очень некрасива, никогда не крахмалила как следует мои брыжи и ничего не смыслила в кулинарии. Да ведь я подстрелил самца в лесу Хогли, великолепную колючку, и знаете ли вы, как она велела подать ее к столу? Впрочем, сейчас это не имеет значения, потому что все кончено, и я не думаю, что со стороны ее братьев было очень мило уморить меня голодом, хотя я и убил ее.

“ Заморить вас голодом? О, мистер Призрак, я имею в виду сэра Саймона, вы голодны? У меня в чемодане есть сэндвич. Тебе бы это понравилось?”

- Нет, спасибо, я теперь никогда ничего не ем, но все равно это очень любезно с вашей стороны, и вы гораздо милее, чем остальные члены вашей ужасной, грубой, вульгарной, бесчестной семьи.

“ Прекратите! ” воскликнула Вирджиния, топнув ногой. “ Это вы грубы, ужасны и вульгарны; а что касается нечестности, вы знаете, что украли краски из моей коробки, чтобы попытаться замазать то нелепое кровавое пятно в библиотеке. Сначала вы забрали все мои красные тона, включая киноварь, и я больше не могла рисовать закаты, потом вы взяли изумрудно-зеленый и хромово-желтый, и, наконец, у меня не осталось ничего, кроме индиго и китайского белого, и я могла рисовать только сцены при лунном свете, на которые всегда удручающе смотреть и совсем не просто рисовать. Я никогда не доносил на тебя, хотя был очень раздосадован, и все это было в высшей степени нелепо, потому что кто когда-либо слышал об изумрудно-зеленой крови?

“Ну, в самом деле, ” довольно кротко сказал Призрак, “ что мне было делать? В наши дни очень трудно получить настоящую кровь, и, поскольку ваш брат начал все это со своего моющего средства Paragon, я, конечно, не видел причин, почему бы мне не взять ваши краски. Что касается цвета, это всегда дело вкуса: у Кентервилей, например, голубая кровь, самая голубая в Англии; но я знаю, что вы, американцы, не придаете значения вещам такого рода ”.

“Ты ничего не знаешь об этом, и лучшее, что ты можешь сделать, - это эмигрировать и усовершенствовать свой разум. Мой отец будет только рад предоставить вам бесплатный проезд, и хотя на спиртные напитки всех видов наложены большие пошлины, с Таможней не возникнет никаких трудностей, поскольку все офицеры - демократы. Оказавшись в Нью-Йорке, вы наверняка добьетесь большого успеха. Я знаю там много людей, которые отдали бы сто тысяч долларов, чтобы иметь дедушку, и гораздо больше, чтобы иметь фамильное Привидение ”.

“Я не думаю, что мне должна понравиться Америка”.

“Я полагаю, потому, что у нас нет ни руин, ни диковинок”, - иронично заметила Вирджиния.

“ Никаких руин! никаких диковинок! - ответил Призрак. - У вас есть свой флот и свои манеры.

- Добрый вечер, я пойду попрошу папу устроить близнецам дополнительный недельный отпуск.

“ Пожалуйста, не уходите, мисс Вирджиния, ” взмолился он. “ Я так одинок и так несчастен, и я действительно не знаю, что делать. Я хочу заснуть, но не могу”.

“ Это полный абсурд! Вам нужно просто лечь в постель и задуть свечу. Иногда очень трудно сохранять бодрость, особенно в церкви, но со сном никаких трудностей нет. Ведь даже младенцы знают, как это сделать, а они не очень умны”.

“Я не спал триста лет”, - печально сказал он, и прекрасные голубые глаза Вирджинии удивленно распахнулись. “триста лет я не спал, и я так устал”.

Вирджиния стала совсем серьезной, и ее маленькие губки задрожали, как лепестки розы. Она подошла к нему и, опустившись на колени рядом с ним, заглянула в его старое иссохшее лицо.

- Бедный, бедный Призрак, - пробормотала она. - Неужели тебе негде переночевать?

“ Далеко за сосновым лесом, ” ответил он тихим мечтательным голосом, “ есть маленький сад. Там трава растет высокой и густой, там большие белые звезды цветка болиголова, там соловей поет всю ночь напролет. Всю ночь напролет он поет, и холодная хрустальная луна смотрит вниз, а тис простирает свои гигантские руки над спящими”.

Глаза Вирджинии затуманились слезами, и она закрыла лицо руками.

- Ты имеешь в виду Сад Смерти, - прошептала она.

“ Да, Смерть. Смерть, должно быть, так прекрасна. Лежать на мягкой коричневой земле, когда трава колышется над твоей головой, и слушать тишину. Не иметь ни вчера, ни завтра. Забыть время, простить жизнь, обрести покой. Ты можешь мне помочь. Ты можешь открыть для меня врата в дом Смерти, ибо Любовь всегда с тобой, а Любовь сильнее Смерти”.

Вирджиния задрожала, холодная дрожь пробежала по ее телу, и на несколько мгновений воцарилась тишина. Ей казалось, что она находится в ужасном сне.

Затем Призрак заговорил снова, и его голос прозвучал как завывание ветра.

- Ты когда-нибудь читал старое пророчество на окне библиотеки?

“ О, часто, ” воскликнула девочка, поднимая глаза. “ Я очень хорошо это знаю. Оно написано странными черными буквами, и их трудно прочесть. Там всего шесть строк:

Когда золотая девушка может победить

Молитва из уст греха,

Когда плодоносит бесплодный миндаль,

И маленький ребенок отдает свои слезы,

Тогда во всем доме воцарится тишина

И в Кентервиль придет мир.

Но я не знаю, что они означают.

“Они означают, ” сказал он печально, “ что ты должна оплакивать мои грехи, потому что у меня нет слез, и молиться вместе со мной за мою душу, потому что у меня нет веры, и тогда, если ты всегда была милой, и доброй, и нежной, Ангел Смерти смилостивится надо мной. Ты увидишь страшные фигуры во тьме, и злые голоса будут шептать тебе на ухо, но они не причинят тебе вреда, ибо против чистоты маленького ребенка силы Ада не смогут одержать верх”.

Вирджиния ничего не ответила, и Призрак в диком отчаянии заломил руки, глядя на ее склоненную золотистую головку. Внезапно она встала, очень бледная, со странным блеском в глазах. “Я не боюсь, - твердо сказала она, - и я попрошу Ангела сжалиться над тобой”.

Он поднялся со своего места со слабым криком радости и, взяв ее за руку, наклонился к ней со старомодной грацией и поцеловал. Его пальцы были холодны как лед, а губы горели как огонь, но Вирджиния не дрогнула, когда он повел ее через темную комнату. На выцветшем зеленом гобелене были вышиты маленькие охотники. Они трубили в свои украшенные кисточками рожки и крошечными ручками махали ей, чтобы она возвращалась. “Возвращайся! маленькая Вирджиния, - закричали они, - вернись!” но Призрак еще крепче сжал ее руку, и она закрыла от них глаза. Ужасные животные с хвостами ящериц и выпученными глазами смотрели на нее с резного камина и бормотали: “Берегись! маленькая Вирджиния, берегись! возможно, мы больше никогда тебя не увидим”, но Призрак заскользил дальше еще быстрее, и Вирджиния его не слушала. Когда они дошли до конца комнаты, он остановился и пробормотал несколько слов, которые она не смогла разобрать. Она открыла глаза и увидела, что стена медленно рассеивается, как туман, и перед ней огромная черная пещера. Вокруг них пронесся пронизывающий холодный ветер, и она почувствовала, как что-то тянет ее за платье. “Быстрее, быстрее”, - закричал Призрак, “или будет слишком поздно”, и через мгновение панели закрылись за ними, и Комната с Гобеленами опустела.

VI

AМинут через десять прозвенел звонок к чаю, и, поскольку Вирджиния не спустилась, миссис Отис послала наверх одного из лакеев сообщить ей об этом. Через некоторое время он вернулся и сказал, что нигде не может найти мисс Вирджинию. Поскольку у миссис Отис была привычка каждый вечер выходить в сад за цветами к обеденному столу, поначалу это ее нисколько не встревожило, но когда пробило шесть часов, а Вирджиния так и не появилась, она по-настоящему разволновалась и послала мальчиков искать ее, пока она сама и мистер Отис обыскивали каждую комнату в доме. В половине седьмого мальчики вернулись и сказали, что нигде не могут найти никаких следов своей сестры. Все они были теперь в сильнейшем возбуждении и не знали, что делать, когда мистер Отис вдруг вспомнил, что несколько дней назад он разрешил группе цыган разбить лагерь в парке. Соответственно, он немедленно отправился в Блэкфелл-Холлоу, где, как он знал, они находились, в сопровождении своего старшего сына и двух слуг с фермы. Маленький герцог Чеширский, который совершенно обезумел от беспокойства, изо всех сил умолял, чтобы ему тоже разрешили пойти, но мистер Отис не позволил ему, так как боялся, что может начаться потасовка. Однако, прибыв на место, он обнаружил, что цыгане ушли, и было очевидно, что их уход был довольно внезапным, так как костер все еще горел, а на траве лежало несколько тарелок. Отправив Вашингтона и двух других мужчин прочесать округ, он побежал домой и разослал телеграммы всем полицейским инспекторам округа, в которых просил их присматривать за маленькой девочкой, похищенной бродягами или цыганами. Затем он приказал привести свою лошадь и, настояв на том, чтобы его жена и трое мальчиков сели ужинать, уехал по Аскот-роуд в сопровождении грума. Однако едва он проехал пару миль, как услышал, что кто-то скачет за ним галопом, и, оглянувшись, увидел маленького герцога, подъезжавшего верхом на своем пони, с сильно раскрасневшимся лицом и без шляпы. “ Мне ужасно жаль, мистер Отис, - выдохнул мальчик, - но я не могу ужинать, пока Вирджиния потеряна. Пожалуйста, не сердись на меня; если бы ты разрешил нам обручиться в прошлом году, никогда бы не было всех этих неприятностей. Ты ведь не отправишь меня обратно, правда? Я не могу уехать! Я не пойду!”

Священник не мог удержаться от улыбки, глядя на красивого молодого негодяя, и был очень тронут его преданностью Вирджинии, поэтому, наклонившись с лошади, он ласково похлопал его по плечу и сказал: “Что ж, Сесил, если ты не хочешь возвращаться, я полагаю, тебе придется поехать со мной, но я должен купить тебе шляпу в Аскоте”.

“ Черт бы побрал мою шляпу! Я хочу в Вирджинию! ” со смехом воскликнул маленький герцог, и они поскакали к железнодорожной станции. Там мистер Отис осведомился у начальника станции, не видели ли на платформе кого-нибудь, похожего по описанию на Вирджинию, но не смог получить о ней никаких известий. Начальник станции, однако, телеграфировал туда и обратно и заверил его, что за ней будут строго следить, и, купив шляпу для маленького герцога у торговца бельем, который как раз закрывал ставни, мистер Отис поехал в Бексли, деревню примерно в четырех милях отсюда, которая, как ему сказали, была хорошо известным прибежищем цыган, поскольку рядом с ней находился большой выгон. Здесь они разбудили сельского полицейского, но не смогли добиться от него никаких сведений и, объехав всю пустошь, повернули своих лошадей домой и добрались до Места Погони около одиннадцати часов, смертельно уставшие и почти убитые горем. Они нашли Вашингтона и близнецов, ожидавших их у ворот с фонарями, поскольку на аллее было очень темно. Не было обнаружено ни малейшего следа Вирджинии. Цыган поймали на Брокли-медоуз, но ее с ними не было, и они объяснили свой внезапный отъезд тем, что перепутали дату проведения ярмарки в Чортоне и уехали в спешке, опасаясь опоздать. Действительно, они были весьма огорчены, узнав об исчезновении Вирджинии, так как были очень благодарны мистеру Отису за то, что он позволил им разбить лагерь в его парке, и четверо из них остались, чтобы помочь в поисках. Пруд с карпами был вытащен, и вся Погоня была тщательно продумана, но без какого-либо результата. Было очевидно, что, во всяком случае, в ту ночь Вирджиния была потеряна для них; и мистер Отис и мальчики шли к дому в состоянии глубочайшей депрессии, а грум следовал за ними с двумя лошадьми и пони. В холле они обнаружили группу перепуганных слуг, а в библиотеке на диване лежала бедная миссис Отис, почти обезумевшая от ужаса и тревоги, и старая экономка умывала ей лоб одеколоном. Мистер Отис сразу же настоял, чтобы она что-нибудь съела, и заказал ужин на всю компанию. Это был унылый ужин, так как почти никто не разговаривал, и даже близнецы были охвачены благоговейным страхом и подавлены, так как они очень любили свою сестру. Когда они закончили, мистер Отис, несмотря на мольбы маленького герцога, приказал им всем ложиться спать, сказав, что этой ночью больше ничего нельзя сделать и что утром он телеграфирует в Скотленд-Ярд, чтобы немедленно прислали несколько детективов. Как раз в тот момент, когда они выходили из столовой, часы на башне пробили полночь, и когда прозвучал последний удар, они услышали грохот и внезапный пронзительный крик; ужасный раскат грома потряс дом, в воздухе зазвучала неземная музыка, панель наверху лестницы с громким шумом отлетела назад, и на лестничную площадку, очень бледная, с маленькой шкатулкой в руке, вышла Вирджиния. Через мгновение они все бросились к ней. миссис Отис страстно сжала ее в объятиях, герцог осыпал ее неистовыми поцелуями, а близнецы исполнили дикий боевой танец вокруг группы.

“ Боже мой! дитя мое, где ты была? - воскликнул мистер Отис довольно сердито, думая, что она сыграла с ними какую-то глупую шутку. “Мы с Сесилом объехали всю страну, разыскивая тебя, и твоя мать была напугана до смерти. Ты никогда больше не должен разыгрывать эти розыгрыши”.

“ Кроме Призрака! кроме Призрака! - визжали близнецы, прыгая вокруг.

- Дорогая моя, слава Богу, ты нашлась; ты никогда больше не должна покидать меня, - прошептала миссис Отис, целуя дрожащее дитя и приглаживая спутанные золотые волосы.

“ Папа, ” тихо сказала Вирджиния, “ я была с Призраком. Он мертв, и ты должен прийти и увидеть его. Он был очень злым, но он действительно сожалел обо всем, что натворил, и перед смертью подарил мне эту шкатулку с прекрасными драгоценностями”.

Вся семья уставилась на нее в немом изумлении, но она была совершенно серьезна; и, повернувшись, она повела их через отверстие в обшивке по узкому потайному коридору, Вашингтон последовал за ней с зажженной свечой, которую он прихватил со стола. Наконец они подошли к большой дубовой двери, утыканной ржавыми гвоздями. Когда Вирджиния дотронулась до нее, она распахнулась на тяжелых петлях, и они очутились в маленькой низкой комнате со сводчатым потолком и одним крошечным зарешеченным окошком. В стену было вделано огромное железное кольцо, и к нему был прикован цепью изможденный скелет, который растянулся во всю длину на каменном полу и, казалось, пытался ухватиться своими длинными бесплотными пальцами за старомодный поднос и кувшин, стоявшие вне пределов его досягаемости. Кувшин, очевидно, когда-то был наполнен водой, поскольку внутри он был покрыт зеленой плесенью. На подносе не было ничего, кроме кучи пыли. Вирджиния опустилась на колени рядом со скелетом и, сложив свои маленькие ручки, начала беззвучно молиться, в то время как остальные члены компании с изумлением смотрели на ужасную трагедию, тайна которой теперь была им раскрыта.

“ Привет! ” внезапно воскликнул один из близнецов, который выглядывал в окно, пытаясь определить, в каком крыле дома расположена комната. “Hallo! старое засохшее миндальное дерево расцвело. Я отчетливо вижу цветы в лунном свете.

- Бог простил его, - серьезно сказала Вирджиния, поднимаясь на ноги, и прекрасный свет, казалось, озарил ее лицо.

- Какая вы ангел! - воскликнул молодой герцог, обнял ее за шею и поцеловал.

VII

Fспустя несколько дней после этих курьезных происшествий около одиннадцати часов вечера из кентервиль-чейз отправились похороны. Катафалк был запряжен восемью вороными лошадьми, каждая из которых несла на голове большой пучок покачивающихся страусовых перьев, а свинцовый гроб был покрыт богатым пурпурным покрывалом, на котором золотом был вышит герб Кентервилей. Рядом с катафалком и каретами шли слуги с зажженными факелами, и вся процессия производила поразительное впечатление. Главным скорбящим был лорд Кентервиль, специально приехавший из Уэльса, чтобы присутствовать на похоронах, и сидевший в первом экипаже вместе с маленькой Вирджинией. Затем ехали министр Соединенных Штатов и его жена, затем Вашингтон и трое мальчиков, а в последнем вагоне была миссис Амни. Все считали, что, поскольку она боялась призрака более пятидесяти лет своей жизни, она имела право увидеть его в последний раз. Глубокая могила была выкопана в углу погоста, под старое тисовое дерево, и обслуживание было прочитать в наиболее впечатляющим образом преп. Август Дампир. Когда церемония закончилась, слуги, согласно старинному обычаю, соблюдаемому в семье Кентервиллей, погасили факелы, и, когда гроб опускали в могилу, Вирджиния вышла вперед и возложила на него большой крест, сделанный из белых и розовых цветов миндаля. В этот момент луна вышла из-за облака и залила своим тихим серебром маленький церковный дворик, а в дальней роще запел соловей. Она вспомнила описание призраком Сада Смерти, ее глаза затуманились слезами, и по дороге домой она почти не произнесла ни слова.

На следующее утро, прежде чем лорд Кентервиль отправился в город, мистер Отис побеседовал с ним о драгоценностях, которые призрак подарил Вирджинии. Они были совершенно великолепны, особенно одно рубиновое ожерелье в старинной венецианской оправе, которое действительно было превосходным образцом работы шестнадцатого века, и их стоимость была настолько велика, что мистер Отис испытывал немалые угрызения совести, разрешая своей дочери принять их.

“Милорд, - сказал он, - я знаю, что в этой стране смертная казнь распространяется как на безделушки, так и на землю, и мне совершенно ясно, что эти драгоценности являются или должны быть фамильными реликвиями вашей семьи. Соответственно, я должен просить вас взять их с собой в Лондон и рассматривать просто как часть вашей собственности, которая была возвращена вам на определенных странных условиях. Что же касается моей дочери, то она всего лишь ребенок, и пока, к моему удовольствию, ее мало интересуют подобные предметы праздной роскоши. Миссис Отис, которая, должна сказать, является немалым авторитетом в искусстве — она имела честь провести несколько зим в Бостоне, когда была девочкой, — сообщила мне также, что эти драгоценные камни имеют большую денежную ценность и, если их выставить на продажу, обойдутся дорого. При таких обстоятельствах, лорд Кентервиль, я уверен, что вы поймете, насколько невозможным было бы для меня позволить им оставаться во владении кого-либо из членов моей семьи; и, действительно, все эти тщеславные украшения и игрушки, какими бы подходящими или необходимыми для достоинства британской аристократии, были бы совершенно неуместны среди тех, кто был воспитан на суровых и, я верю, бессмертных принципах республиканской простоты. Возможно, мне следует упомянуть, что Вирджиния очень хочет, чтобы вы позволили ей сохранить шкатулку на память о вашем несчастном, но заблудшем предке. Поскольку он очень старый и, следовательно, давно не ремонтировался, вы, возможно, сочтете нужным выполнить ее просьбу. Что касается меня, то, признаюсь, я немало удивлен, обнаружив, что моя дочь выражает симпатию к средневековью в любой форме, и могу объяснить это только тем фактом, что Вирджиния родилась в одном из ваших лондонских пригородов вскоре после того, как миссис Отис вернулась из поездки в Афины ”.

Лорд Кентервиль очень серьезно выслушал речь достойного министра, время от времени теребя свои седые усы, чтобы скрыть невольную улыбку, а когда мистер Отис закончил, он сердечно пожал ему руку и сказал: “Мой дорогой сэр, ваша очаровательная маленькая дочь оказала моему незадачливому предку, сэру Саймону, очень важную услугу, и я и моя семья в большом долгу перед ней за ее удивительное мужество и отвагу. Драгоценности явно принадлежат ей, и, черт возьми, я верю, что если бы я был достаточно бессердечен, чтобы забрать их у нее, злой старик поднялся бы из могилы через две недели, ведя для меня дьявольскую жизнь. Что касается того, что они являются семейными реликвиями, то нет ничего, что не было бы упомянуто в завещании или юридическом документе, и о существовании этих драгоценностей было совершенно неизвестно. Уверяю вас, у меня на них не больше прав, чем у вашего дворецкого, и, осмелюсь сказать, когда мисс Вирджиния подрастет, ей будет приятно носить красивые вещи. Кроме того, вы забываете, мистер Отис, что вы оценили мебель и призрака, и все, что принадлежало призраку, сразу перешло в ваше владение, поскольку, какую бы активность сэр Саймон ни проявлял ночью в коридоре, с точки зрения закона он действительно был мертв, и вы приобрели его собственность путем покупки.

Мистер Отис был очень огорчен отказом лорда Кентервиля и умолял его пересмотреть свое решение, но добродушный пэр был непреклонен и в конце концов убедил министра позволить его дочери сохранить подарок, преподнесенный ей призраком, и когда весной 1890 года юная герцогиня Чеширская была представлена в первой гостиной королевы по случаю ее замужества, ее драгоценности вызвали всеобщее восхищение. Ибо Вирджиния получила корону, которая является наградой всех хороших маленьких американских девочек, и вышла замуж за своего бойловера, как только он достиг совершеннолетия. Они оба были так очаровательны и так любили друг друга, что все были в восторге от этого брака, за исключением старой маркизы Дамблтон, которая пыталась сосватать герцога за одну из своих семи незамужних дочерей и с этой целью устроила не менее трех дорогих званых обедов, и, как ни странно, самого мистера Отиса. Мистер Отис был чрезвычайно привязан к молодому герцогу лично, но теоретически он возражал против титулов и, по его собственным словам, “не был лишен опасений, что под ослабляющим влиянием любителя удовольствий”. аристократия, истинные принципы республиканской простоты должны быть забыты". Его возражения, однако, были полностью отклонены, и я полагаю, что когда он шел по проходу собора Святого Георгия на Ганновер-сквер со своей дочерью, опирающейся на его руку, не было более гордого человека во всей Англии вдоль и поперек.

По окончании медового месяца герцог и герцогиня отправились в Кентервиль-Чейз, а на следующий день после приезда отправились во второй половине дня на уединенное церковное кладбище у соснового бора. Сначала возникли большие трудности с надписью на надгробии сэра Саймона, но в конце концов было решено выгравировать на нем просто инициалы старого джентльмена и стих из окна библиотеки. Герцогиня привезла с собой несколько прекрасных роз, которые она посыпала могилой, и, постояв у нее некоторое время, они направились к разрушенному алтарю старого аббатства. Там герцогиня присела на поваленную колонну, в то время как ее муж лежал у ее ног, куря сигарету и глядя в ее прекрасные глаза. Внезапно он отбросил сигарету, взял ее за руку и сказал: “Вирджиния, у жены не должно быть секретов от своего мужа”.

“Дорогой Сесил! У меня нет от тебя секретов”.

“Да, это так, - ответил он, улыбаясь. - Ты никогда не рассказывала мне, что с тобой случилось, когда ты была заперта с призраком”.

- Я никому не рассказывала, Сесил, - серьезно ответила Вирджиния.

- Я знаю это, но ты мог бы мне сказать.

Пожалуйста, не спрашивай меня, Сесил, я не могу тебе сказать. Бедный сэр Саймон! Я многим ему обязана. Да, не смейся, Сесил, правда смейся. Он помог мне увидеть, что такое Жизнь и что означает Смерть, и почему Любовь сильнее и того, и другого.

Герцог встал и нежно поцеловал жену.

- Ты можешь хранить свой секрет, пока у меня есть твое сердце, - пробормотал он.

- Это у тебя всегда было, Сесил.

- И когда-нибудь ты расскажешь об этом нашим детям, не так ли?

Вирджиния покраснела.


OceanofPDF.com


Сфинкс Без Секрета

Гравюра

Ооднажды днем я сидел возле кафе "Де ла Пэ", наблюдая за великолепием и убогостью парижской жизни и размышляя за стаканом вермута о странной панораме гордости и бедности, открывшейся передо мной, когда услышал, как кто-то окликнул меня по имени. Я обернулся и увидел лорда Мерчисона. Мы не встречались с тех пор, как вместе учились в колледже, почти десять лет назад, поэтому я был рад снова встретиться с ним, и мы тепло пожали друг другу руки. В Оксфорде мы были большими друзьями. Он мне безмерно нравился, он был таким красивым, таким жизнерадостным и таким благородным. Мы часто говорили о нем, что он был бы лучшим из парней, если бы не всегда говорил правду, но я думаю, что мы действительно восхищались им еще больше за его откровенность. Я нашел его сильно изменившимся. Он выглядел встревоженным и озадаченным и, казалось, в чем-то сомневался. Я чувствовал, что это не могло быть проявлением современного скептицизма, поскольку Мерчисон был самым стойким из тори и верил в Пятикнижие так же твердо, как в Палату пэров; поэтому я пришел к выводу, что это была женщина, и спросил его, женат ли он уже.

“Я недостаточно хорошо понимаю женщин”, - ответил он.

“Мой дорогой Джеральд, - сказал я, - женщины созданы для того, чтобы их любили, а не для того, чтобы их понимали”.

“Я не могу любить там, где не могу доверять”, - ответил он.

- Я верю, что в твоей жизни есть тайна, Джеральд, - воскликнул я. - расскажи мне о ней.

“ Давайте прокатимся, - ответил он, “здесь слишком людно. Нет, не желтый экипаж, любого другого цвета — вон тот, темно-зеленый, подойдет”; и через несколько мгновений мы уже мчались по бульвару в направлении Мадлен.

“Куда мы пойдем?” - Спросил я.

“О, куда вам угодно! - воскликнул я. он ответил: ”В ресторан в Булонском лесу; мы пообедаем там, и вы расскажете мне все о себе”.

“Сначала я хочу услышать о тебе”, - сказал я. “Расскажи мне о своей тайне”.

Он достал из кармана маленький сафьяновый футляр с серебряной застежкой и протянул его мне. Я открыл его. Внутри была фотография женщины. Она была высокой и стройной, и странно живописной со своими большими рассеянными глазами и распущенными волосами. Она была похожа на ясновидящуюи закутана в богатые меха.

“Что вы думаете об этом лице?” он спросил: “Оно правдивое?”

Я внимательно рассмотрел его. Мне показалось, что это лицо человека, у которого есть тайна, но была ли эта тайна доброй или злой, я не мог сказать. Его красота была красотой, сотканной из множества тайн — красотой, по сути, психологической, а не пластической, — и слабая улыбка, которая только что заиграла на губах, была слишком тонкой, чтобы быть по-настоящему милой.

- Ну, - нетерпеливо воскликнул он, - что вы на это скажете?

“Она - Джоконда в соболях”, - ответил я. “Расскажи мне о ней все”.

- Не сейчас, - сказал он, - после обеда. - И заговорил о других вещах.

Когда официант принес нам кофе и сигареты, я напомнил Джеральду о его обещании. Он встал со своего места, прошелся два или три раза взад и вперед по комнате и, опустившись в кресло, рассказал мне следующую историю:

“Однажды вечером, ” сказал он, “ я шел по Бонд-стрит около пяти часов. Там была ужасная давка из экипажей, и движение почти остановилось. У тротуара стоял маленький желтый экипаж, который по той или иной причине привлек мое внимание. Когда я проходил мимо, из него выглянуло лицо, которое я показывал вам сегодня днем. Это сразу же очаровало меня. Всю ту ночь я продолжал думать об этом, и весь следующий день. Я бродил взад и вперед по этому несчастному Ряду, заглядывая в каждый экипаж и ожидая появления желтой кареты; но я не мог найти ma belle inconnue, и в конце концов я начал думать, что она мне просто приснилась. Примерно неделю спустя я обедал у мадам де Растайль. Ужин был назначен на восемь часов, но в половине девятого мы все еще ждали в гостиной. Наконец слуга распахнул дверь и объявил о приходе леди Элрой. Это была та женщина, которую я искал. Она вошла очень медленно, похожая на лунный луч в сером кружеве, и, к моему величайшему восторгу, меня попросили пригласить ее на ужин. После того как мы сели, я совершенно невинно заметил: ‘Мне кажется, я некоторое время назад видел вас на Бонд-стрит, леди Олрой’. Она сильно побледнела и тихо сказала мне: "Пожалуйста, не говори так громко, тебя могут подслушать’. Я почувствовал себя несчастным из-за того, что так неудачно начал, и опрометчиво углубился в тему французских пьес. Она говорила очень мало, всегда одним и тем же низким музыкальным голосом, и казалось, что она боится, что кто-нибудь подслушает. Я страстно, глупо влюбился, и необъяснимая атмосфера таинственности, которая окружала ее, возбудила мое самое горячее любопытство. Когда она собиралась уходить, что она сделала очень скоро после ужина, я спросил ее, могу ли я позвонить и повидаться с ней. Она на мгновение заколебалась, огляделась, нет ли кого рядом с нами, а затем ответила: ‘Да, завтра без четверти пять’. Я умоляла мадам де Растайль рассказать мне о ней, но все, что я смогла узнать, это то, что она была вдовой с прекрасным домом на Парк-лейн, и когда какой-то зануда-ученый начал диссертацию о вдовах, как о примере выживания наиболее приспособленных в супружеском отношении, я ушла и отправилась домой.

На следующий день я прибыл на Парк-Лейн точно в назначенное время, но дворецкий сказал, что леди Олрой только что вышла. Я отправился в клуб совершенно несчастный и очень озадаченный и после долгих раздумий написал ей письмо, спрашивая, можно ли мне попробовать свой шанс как-нибудь в другой раз. Несколько дней я не получал ответа, но наконец получил коротенькую записку, в которой говорилось, что она будет дома в воскресенье в четыре, и с таким необычным постскриптумом: ‘Пожалуйста, не пишите мне сюда больше; я все объясню, когда увидимся’. В воскресенье она приняла меня и была совершенно очаровательна; но когда я уезжал, она просила меня, если мне когда-нибудь представится возможность написать ей снова, адресовать мое письмо ‘миссис Нокс, попечительница библиотеки Уиттейкера, Грин-стрит". "Есть причины, - сказала она, - по которым я не могу получать письма в своем собственном доме".

“На протяжении всего сезона я часто ее видел, и атмосфера таинственности никогда не покидала ее. Иногда мне казалось, что она находится во власти какого-то мужчины, но она выглядела такой неприступной, что я не мог в это поверить. Мне действительно было очень трудно прийти к какому-либо выводу, потому что она была похожа на один из тех странных кристаллов, которые можно увидеть в музеях, которые в один момент прозрачны, а в другой - затуманены. Наконец я решил попросить ее стать моей женой: меня тошнило от постоянной секретности, которую она накладывала на все мои визиты и на те немногие письма, которые я ей посылал. Я написал ей в библиотеку, чтобы спросить, может ли она встретиться со мной в следующий понедельник в шесть. Она ответила утвердительно, и я был на седьмом небе от восторга. Я был без ума от нее: несмотря на тайну, подумал я тогда, — и как следствие этого, теперь я понимаю. Нет; я любил саму женщину. Тайна беспокоила меня, сводила с ума. Почему случай навел меня на ее след?”

“ Значит, вы это обнаружили? - Воскликнул я.

“ Боюсь, что так, ” ответил он. - Судите сами.

Когда наступил понедельник, я отправился на ленч к своему дяде и около четырех часов оказался на Мэрилебон-роуд. Мой дядя, вы знаете, живет в Риджентс-парке. Я хотел добраться до Пикадилли и срезал путь, пройдя по множеству убогих улочек. Внезапно я увидел перед собой леди Элрой, которая шла очень быстро, под глубокой вуалью. Подойдя к последнему дому на улице, она поднялась по ступенькам, вынула ключ и открыла дверь. ‘Вот в чем тайна", - сказал я себе и поспешил дальше, осматривая дом. Мне показалось, что это подходящее место для сдачи жилья. На пороге лежал ее носовой платок, который она уронила. Я подобрал его и положил в карман. Затем я начал обдумывать, что мне делать. Я пришел к выводу, что не имею права шпионить за ней, и поехал в клуб. В шесть я позвонил, чтобы повидаться с ней. Она лежала на диване в чайном халате из серебристой ткани, украшенном какими-то странными лунными камнями, который она всегда носила. Она выглядела довольно мило. ‘ Я так рада тебя видеть, - сказала она. ‘ Я весь день никуда не выходила. Я изумленно уставился на нее и, вытащив из кармана носовой платок, протянул его ей. ‘ Вы обронили это сегодня днем на Камнор-стрит, леди Элрой, ’ сказал я очень спокойно. Она в ужасе посмотрела на меня, но не сделала попытки взять платок. ‘Что ты там делал?’ - Спросил я. ‘ Какое ты имеешь право допрашивать меня? ’ ответила она. ‘Право мужчины, который любит тебя", - ответил я. ‘Я пришел сюда просить тебя стать моей женой’. Она закрыла лицо руками и залилась слезами. ‘ Ты должен сказать мне, ’ продолжал я. Она встала и, глядя мне прямо в лицо, сказала: ‘Лорд Мерчисон, мне нечего вам сказать’. — ’Вы пошли на встречу с кем-то, ‘ воскликнул я. - это ваша тайна’. Она страшно побледнела и сказала: ‘Я ни с кем не встречалась’. — ’Неужели вы не можете сказать правду?’ - Воскликнула я. ‘ Я рассказала это, - ответила она. Я был взбешен, обезумел; я не знаю, что я сказал, но я наговорил ей ужасных вещей. В конце концов я выбежал из дома. На следующий день она написала мне письмо; я отправил его обратно нераспечатанным и уехал в Норвегию с Аланом Колвиллом. Через месяц я вернулся, и первое, что я увидел в "Морнинг пост", была смерть леди Элрой. Она простудилась в Опере и умерла через пять дней от воспаления легких. Я заперся и никого не видел. Я так сильно любил ее, я любил ее так безумно. Боже милостивый! как я любил эту женщину!”

“Вы вышли на улицу, к дому на ней?” - Спросил я.

“Да”, - ответил он.

“Однажды я пошел на Камнор-стрит. Я ничего не мог с собой поделать; меня терзали сомнения. Я постучал в дверь, и мне открыла респектабельного вида женщина. Я спросил ее, есть ли у нее свободные комнаты. ‘Что ж, сэр, - ответила она, ‘ предполагается, что гостиные сдаются внаем; но я не видела леди три месяца, и, поскольку за них причитается арендная плата, вы можете занять их’. — ’Это та леди?’ - Что? - спросил я, показывая фотографию. - Это точно она, - воскликнула она. - и когда она вернется, сэр? — "Леди умерла", - ответил я. ‘ О, сэр, надеюсь, что нет! ’ ответила женщина. ‘ Она была моей лучшей квартиранткой. Она платила мне три гинеи в неделю только за то, чтобы я время от времени посиживал в моих гостиных’. — "Она здесь с кем-то познакомилась?’ Я сказал; но женщина заверила меня, что это не так, что она всегда приходила одна и никого не видела. ‘Что, черт возьми, она здесь делала?’ Я заплакал. ‘Она просто сидела в гостиной, сэр, читала книги, а иногда пила чай", - ответила женщина. Я не знал, что сказать, поэтому дал ей соверен и ушел. Как вы думаете, что все это значило? Вы не верите, что женщина говорила правду?

- Я верю.

- Тогда зачем леди Олрой поехала туда?

“Мой дорогой Джеральд, ” ответил я, “ леди Олрой была просто женщиной с манией к таинственности. Она сняла эти комнаты ради удовольствия ходить туда с опущенной вуалью и воображать себя героиней. У нее была страсть к секретности, но сама она была всего лишь Сфинксом без секрета”.

- Ты действительно так думаешь?

“Я уверен в этом”, - ответил я.

Он достал сафьяновый футляр, открыл его и взглянул на фотографию. “ Интересно? - спросил он наконец.


OceanofPDF.com


Образцовый Миллионер

Нотка восхищения

Если никто не богат, нет смысла быть обаятельным парнем. Романтика - привилегия богатых, а не профессия безработных. Бедные должны быть практичными и прозаичными. Лучше иметь постоянный доход, чем быть обаятельным. Это великие истины современной жизни, которые Хьюи Эрскин так и не осознал. Бедный Хьюи! Интеллектуально, мы должны признать, он не имел большого значения. За всю свою жизнь он не сказал ни одной блестящей или даже злонамеренной вещи. Но тогда он был удивительно хорош собой, с его свежими каштановыми волосами, четким профилем и серыми глазами. Он был так же популярен среди мужчин, как и среди женщин, и у него были все достижения, кроме умения зарабатывать деньги. Его отец завещал ему свою кавалерийскую саблю и Историю войны на полуострове в пятнадцати томах. Первую Хьюи повесил над своим зеркалом, вторую поставил на полку между "Путеводителем Раффа" и журналом Бейлии жил на двести фунтов в год, которые ему позволяла старая тетушка. Он перепробовал все. Он проработал на фондовой бирже шесть месяцев; но что делать бабочке среди быков и медведей? Он немного дольше торговал чаем, но вскоре устал от пеко и сушонга. Затем он попробовал продавать сухой херес. Это не ответило; херес был немного суховат. В конце концов, он превратился в ничто, в восхитительного, бесполезного молодого человека с идеальным профилем и без профессии.

Что еще хуже, он был влюблен. Девушкой, которую он любил, была Лора Мертон, дочь отставного полковника, который потерял самообладание и нарушил пищеварение в Индии и больше никогда не нашел ни того, ни другого. Лора обожала его, и он был готов целовать шнурки ее туфель. Они были самой красивой парой в Лондоне, и у них не было ни единого пенни на двоих. Полковник был очень привязан к Хьюи, но и слышать не хотел ни о какой помолвке.

“Приходи ко мне, мой мальчик, когда у тебя будет десять тысяч фунтов, и мы посмотрим”, - обычно говорил он; и Хьюи в те дни выглядел очень мрачным, и ему приходилось обращаться за утешением к Лоре.

Однажды утром, направляясь в Холланд-парк, где жили Мертоны, он зашел повидаться со своим большим другом Аланом Тревором. Тревор был художником. Действительно, в наши дни мало кто избегает этого. Но он также был художником, а художники встречаются довольно редко. Лично он был странным грубым парнем с веснушчатым лицом и рыжей всклокоченной бородой. Однако, когда он брался за кисть, он был настоящим мастером, и его картины пользовались большим спросом. Следует признать, что поначалу Хьюи очень привлек его исключительно из-за его личного обаяния. “Единственные люди, которых художник должен знать, - любил повторять он, - это люди, которые добры и красивы, люди, на которых приятно смотреть и с которыми приятно разговаривать. Мужчины-денди и милые женщины правят миром, по крайней мере, они должны так поступать ”. Однако после того, как он узнал Хьюи поближе, он понравился ему не меньше за его яркий, жизнерадостный характер и щедрую, безрассудную натуру, и он предоставил ему постоянный вход в свою студию.

Когда Хьюи вошел, он застал Тревора за нанесением последних штрихов на замечательную фотографию нищего в натуральную величину. Сам нищий стоял на возвышении в углу студии. Это был иссохший старик с лицом, похожим на сморщенный пергамент, и самым жалким выражением. На его плечи был наброшен грубый коричневый плащ, весь в рваных лохмотьях; его толстые сапоги были залатаны и подкованы булыжником, одной рукой он опирался на грубую палку, а другой протягивал свою потрепанную шляпу за подаянием.

“Какая потрясающая модель!” - прошептал Хьюи, пожимая руку своему другу.

“ Потрясающая модель? - заорал Тревор во весь голос. “ Я так и думал! Таких попрошаек, как он, не каждый день встретишь. Трувайль, мой дорогой; живой Веласкес! Звезды мои! какой офорт сделал бы с него Рембрандт!”

“ Бедняга! ” сказал Хьюи. “ какой у него несчастный вид! Но, я полагаю, для вас, художников, его лицо - это его богатство?

“Конечно, - ответил Тревор, - ты же не хочешь, чтобы нищий выглядел счастливым, не так ли?”

- Сколько получает модель за позирование? - спросил Хьюи, устраиваясь поудобнее на диване.

- Шиллинг в час.

- А сколько ты получаешь за свою картину, Алан?

“О, за это я получу две тысячи!”

-Фунтовстерлингов?

“ Гинеи. Художники, поэты и врачи всегда получают гинеи.

“Ну, я думаю, у модели должен быть процент”, - со смехом воскликнул Хьюи. - “Они работают так же усердно, как и вы”.

“ Чепуха, чепуха! Да ты посмотри, сколько хлопот накладывать краски в одиночку и целыми днями стоять у мольберта! Все это очень хорошо, Хьюи, что ты говоришь, но я уверяю тебя, что бывают моменты, когда Искусство почти достигает достоинства ручного труда. Но ты не должен болтать, я очень занят. Выкури сигарету и помолчи.

Через некоторое время вошел слуга и сказал Тревору, что с ним хочет поговорить производитель рамок.

- Не убегай, Хьюи, - сказал он, выходя, - я вернусь через минуту.

Старик-нищий воспользовался отсутствием Тревора, чтобы немного отдохнуть на деревянной скамейке, стоявшей у него за спиной. Он выглядел таким несчастным, что Хьюи невольно пожалел его и порылся в карманах, чтобы посмотреть, сколько у него денег. Все, что он смог найти, - соверен и несколько медяков. “Бедняга, - подумал он про себя, - ему это нужно больше, чем мне, но это означает, что в ближайшие две недели никаких экипажей”; и он прошел через мастерскую и сунул соверен в руку нищего.

Старик вздрогнул, и слабая улыбка промелькнула на его иссохших губах. - Спасибо, сэр, - сказал он, - спасибо вам.

Затем появился Тревор, и Хьюи откланялся, слегка покраснев от того, что он сделал. Он провел день с Лорой, получил очаровательный выговор за свою расточительность и был вынужден идти домой пешком.

В тот вечер он зашел в клуб "Палитра" около одиннадцати часов и обнаружил Тревора, сидящего в одиночестве в курительной комнате и попивающего виски с сельтерской.

“ Ну что, Алан, ты хорошо закончил картину? - спросил он, закуривая сигарету.

“ Закончено и вставлено в рамку, мой мальчик! ” ответил Тревор. “ и, между прочим, ты одержал победу. Та старая модель, которую ты видел, очень предана тебе. Мне пришлось рассказать ему все о тебе — кто ты, где живешь. Каков твой доход, какие у тебя перспективы...

“Мой дорогой Алан, - воскликнул Хьюи, - я, вероятно, найду его ждущим меня, когда вернусь домой. Но, конечно, ты просто шутишь. Бедный старый негодяй! Хотел бы я что-нибудь для него сделать. Я думаю, это ужасно, что кто-то должен быть таким несчастным. У меня дома куча старой одежды — как ты думаешь, ему понравилась бы какая-нибудь из них? Да ведь его лохмотья разваливались на куски”.

“Но он выглядит в них великолепно”, - сказал Тревор. “Я бы ни за что не стал рисовать его во фраке. То, что вы называете тряпками, я называю романтикой. То, что вам кажется бедностью, для меня живописно. Однако я расскажу ему о вашем предложении.

- Алан, - серьезно сказал Хьюи, - вы, художники, бессердечный народ.

“Сердце художника - это его голова”, - ответил Тревор. - “И, кроме того, наше дело - понимать мир таким, каким мы его видим, а не преобразовывать его таким, каким мы его знаем. A chacun son métier. А теперь расскажи мне, как поживает Лора. Старая модель была очень заинтересована в ней.

- Вы же не хотите сказать, что говорили с ним о ней? - спросил Хьюи.

“ Конечно, знал. Он знает все о безжалостном полковнике, прекрасной Лауре и 10 000 фунтов стерлингов.

- Ты посвятил этого старого нищего во все мои личные дела? - воскликнул Хьюи, сильно покраснев и разозлившись.

“ Мой дорогой мальчик, ” сказал Тревор, улыбаясь, “ этот старый нищий, как ты его называешь, один из богатейших людей в Европе. Он мог бы купить весь Лондон завтра же, не опустошая свой счет. У него есть дома в каждой столице, он питается на золотой посуде и может предотвратить вступление России в войну, когда захочет”.

- Что, черт возьми, вы имеете в виду? - воскликнул Хьюи.

“ То, что я говорю, ” сказал Тревор. “ Старик, которого вы видели сегодня в студии, был барон Хаусберг. Он мой большой друг, покупает все мои картины и тому подобное, а месяц назад дал мне заказ нарисовать его в образе нищего. Que voulezvous? La fantaisie d’un millionnaire! И я должен сказать, что в своих лохмотьях он выглядел великолепно, или, возможно, мне следовало бы сказать в своих лохмотьях; это старый костюм, который я купил в Испании ”.

“ Барон Хаусберг! ” воскликнул Хьюи. “ Боже мой! Я дал ему соверен!” - и он опустился в кресло, изображая смятение.

“Дал ему соверен!” - крикнул Тревор и разразился хохотом. “Мой дорогой мальчик, ты этого больше никогда не увидишь. Son affaire c’est l’argent des autres.”

- Я думаю, ты мог бы сказать мне, Алан, - угрюмо сказал Хьюи, - и не позволять мне выставлять себя таким дураком.

“ Ну, начнем с того, Хьюи, - сказал Тревор, - что мне и в голову не приходило, что ты так безрассудно раздавал милостыню. Я могу понять, что ты целуешь хорошенькую модель, но то, что ты даешь соверен уродине — ей-богу, нет! Кроме того, дело в том, что меня действительно сегодня ни с кем не было дома; и когда вы вошли, я не знал, захочет ли Хаусберг, чтобы его имя было упомянуто. Ты же знаешь, что он был не в парадной форме.

- Каким же болваном он, должно быть, меня считает! - сказал Хьюи.

“ Вовсе нет. После вашего ухода он был в прекраснейшем расположении духа; все посмеивался про себя и потирал свои старые морщинистые руки. Я не мог понять, почему ему было так интересно узнать все о тебе, но теперь я все понимаю. Он вложит за тебя твой соверен, Хьюи, будет выплачивать проценты каждые шесть месяцев, а после обеда расскажет интересную историю.

“ Я дьявольски невезучий, ” проворчал Хьюи. “Лучшее, что я могу сделать, это лечь спать; и, мой дорогой Алан, ты не должен никому говорить. Я бы не осмелилась показаться в этом ряду”.

“ Ерунда! Это свидетельствует о высочайшей оценке твоего филантропического духа, Хьюи. И не убегай. Выкури еще сигарету, и можешь говорить о Лоре столько, сколько захочешь.

Однако Хьюи не остановился, а пошел домой, чувствуя себя очень несчастным и оставив Алана Тревора в приступах смеха.

На следующее утро, когда он завтракал, слуга принес ему карточку, на которой было написано: “Месье Гюстав Ноден, заместитель господина барона Хаусберга”. “Полагаю, он пришел извиниться”, - сказал себе Хьюи и велел слуге проводить посетителя наверх.

В комнату вошел седовласый пожилой джентльмен в золотых очках и спросил с легким французским акцентом: “Имею ли я честь обращаться к месье Эрскину?”

Хьюи поклонился.

“ Я пришел от барона Хаусберга, ” продолжал он. — Барон...

- Прошу вас, сэр, принести ему мои самые искренние извинения, - запинаясь, пробормотал Хьюи.

“Барон, - сказал пожилой джентльмен с улыбкой, - поручил мне передать вам это письмо”, - и он протянул запечатанный конверт.

Снаружи было написано: “Свадебный подарок Хью Эрскину и Лоре Мертон от старого нищего”, а внутри лежал чек на 10 000 фунтов стерлингов.

Когда они поженились, Алан Тревор был шафером, и барон произнес речь на свадебном завтраке.

- Модели-миллионеры, - заметил Алан, - достаточно редки, но, ей-богу, миллионеры-модели встречаются еще реже!


OceanofPDF.com


Портрет мистера У. Х.

Я

Я обедал с Эрскином в его милом маленьком домике на Бердкейдж-Уок, и мы сидели в библиотеке за чашкой кофе с сигаретами, когда в разговоре случайно всплыл вопрос о литературных подделках. Сейчас я не могу вспомнить, как получилось, что мы затронули эту несколько любопытную тему, как это было в то время, но я знаю, что у нас была долгая дискуссия о Макферсоне, Ирландии и Чаттертоне, и что в отношении последнего я настаивал на том, что его так называемые подделки были просто результатом художественного стремления к совершенному изображению; что мы не имели права спорить с художником из-за условий, при которых он предпочитает представлять свои работы; и что все искусство в определенной степени является способом действия, попыткой реализовать свою личность на каком-то плане воображения, недоступном для других. учитывая запутанные случайности и ограничения реальной жизни, осуждать художника за подделку значило путать этическую проблему с эстетической.

Эрскин, который был намного старше меня и слушал меня с насмешливым почтением сорокалетнего мужчины, внезапно положил руку мне на плечо и сказал: “Что бы вы сказали о молодом человеке, у которого была странная теория об определенном произведении искусства, который поверил в свою теорию и совершил подделку, чтобы доказать это?”

“ А! это совсем другое дело, - ответил я.

Эрскин несколько мгновений молчал, глядя на тонкие серые струйки дыма, поднимавшиеся от его сигареты. “Да, - сказал он после паузы, - совсем другой”.

В тоне его голоса было что-то такое, возможно, с легкой ноткой горечи, что возбудило мое любопытство. “ Вы когда-нибудь знали кого-нибудь, кто это сделал? - Воскликнул я.

“ Да, ” ответил он, бросая сигарету в огонь. — Это был мой большой друг Сирил Грэм. Он был очень обаятельным, и очень глупым, и очень бессердечным. Однако он оставил мне единственное наследство, которое я когда-либо получал в своей жизни”.

“ Что это было? - Воскликнул я, смеясь. Эрскин поднялся со своего места и, подойдя к высокому инкрустированному шкафу, стоявшему между двумя окнами, отпер его и вернулся туда, где сидела я, неся маленькую панно в старой и несколько потускневшей елизаветинской раме.

Это был портрет молодого человека в костюме конца шестнадцатого века в полный рост, стоявшего у стола, положив правую руку на раскрытую книгу. На вид ему было около семнадцати лет, и он обладал совершенно необычайной красотой, хотя и явно несколько женоподобной. Действительно, если бы не платье и коротко подстриженные волосы, можно было бы сказать, что это лицо с мечтательными глазами и нежными алыми губами принадлежало девушке. По манере держаться, и особенно по обращению с руками, картина напоминала одну из более поздних работ Франсуа Клуэ. Черный бархатный камзол с фантастически позолоченными краями и павлинье-голубой фон, на котором он так приятно выделялся и благодаря которому приобрел такую яркую цветовую гамму, были вполне в стиле Клуэ; а две маски - Трагическая и Комедийная, несколько официально свисавшие с мраморного пьедестала, — обладали той суровой строгостью— столь отличной от легкой грации итальянцев, которую даже при французском дворе великий фламандский мастер никогда полностью не утрачивал и которая сама по себе всегда была характерной чертой северного темперамента.

“Это очаровательная вещь! - воскликнул я. - но кто этот замечательный молодой человек, красоту которого искусство так счастливо сохранило для нас?”

“ Это портрет мистера У. Х., ” сказал Эрскин с грустной улыбкой. Возможно, это был случайный эффект света, но мне показалось, что его глаза наполнились слезами.

- Мистер У. Х.! - повторил я. - Кто такой мистер У. Х.?

“Разве ты не помнишь?” он ответил: “Посмотри на книгу, на которой лежит его рука”.

“Я вижу, там что-то написано, но не могу разобрать”, - ответил я.

- Возьми это увеличительное стекло и попробуй, - сказал Эрскин все с той же грустной улыбкой на губах.

Я взял стекло и, подвинув лампу немного ближе, начал разбирать корявый почерк шестнадцатого века. “Единственному Автору Этих вступительных сонетов”.... “Боже мой!” - Воскликнул я. - Это шекспировский мистер У. Х.?“

- Сирил Грэм тоже так говорил, - пробормотал Эрскин.

“Но он ни капельки не похож на лорда Пемброука”, - возразил я. “Я очень хорошо знаю портреты Уилтона. Я останавливался неподалеку оттуда несколько недель назад.

“ Значит, вы действительно верите, что Сонеты адресованы лорду Пемброку? - спросил он.

“Я уверен в этом”, - ответил я. “Пембрук, Шекспир и миссис Мэри Фиттон - три действующих лица Сонетов; в этом нет никаких сомнений”.

“ Что ж, я согласен с вами, ” сказал Эрскин, “ но я не всегда так думал. Раньше я верил ... ну, я полагаю, что раньше я верил в Сирила Грэхема и его теорию.

“ И что же это было? - Спросил я, глядя на чудесный портрет, который уже начал вызывать у меня странное восхищение.

“Это долгая история”, — пробормотал он, забирая у меня фотографию — как мне тогда показалось, довольно резко, - ”очень долгая история; но если вы хотите ее услышать, я расскажу ее вам”.

“ Мне нравятся теории о Сонетах, - воскликнул я, - но я не думаю, что меня обратит какая-нибудь новая идея. Этот вопрос перестал быть тайной для кого бы то ни было. На самом деле, я удивляюсь, что это когда-либо было тайной”.

- Поскольку я не верю в эту теорию, я вряд ли смогу убедить вас в ней, - рассмеялся Эрскин, - но она может вас заинтересовать.

“Расскажи это мне, конечно”, - ответил я. “Если это хотя бы наполовину так восхитительно, как на картинке, я буду более чем удовлетворен”.

“ Что ж, ” сказал Эрскин, закуривая сигарету, “ я должен начать с рассказа о самом Сириле Грэхеме. Мы с ним учились в Итоне в одном классе. Я был на год или два старше его, но мы были большими друзьями и вместе выполняли всю нашу работу и играли во все игры. Конечно, там было гораздо больше игры, чем работы, но я не могу сказать, что сожалею об этом. Всегда полезно не иметь хорошего коммерческого образования, и то, чему я научился на игровых площадках в Итоне, было для меня не менее полезным, чем все, чему меня учили в Кембридже. Я должен сказать вам, что отец и мать Сирила были мертвы. Они утонули в результате ужасной аварии на яхте у острова Уайт. Его отец состоял на дипломатической службе и женился на дочери, фактически единственной дочери старого лорда Кредитона, который стал опекуном Сирила после смерти его родителей. Я не думаю, что лорд Кредитон сильно заботился о Сириле. Он так и не простил свою дочь за то, что она вышла замуж за человека без титула. Он был необыкновенным старым аристократом, который ругался, как уличный торговец, и имел манеры фермера. Я помню, что видел его однажды в день выступления. Он зарычал на меня, дал соверен и велел не расти "проклятым радикалом", как мой отец. Сирил не испытывал к нему особой привязанности и был только рад провести большую часть своих каникул с нами в Шотландии. Они вообще никогда не ладили друг с другом. Сирил считал его медведем, а Сирила женоподобным. Полагаю, в некоторых вещах он был женоподобным, хотя был отличным наездником и фехтовальщиком. На самом деле он получил рапиру еще до того, как покинул Итон. Но он был очень вял в своих манерах, немало кичился своей привлекательной внешностью и питал сильные возражения против футбола, который, по его словам, был игрой, подходящей только для сыновей среднего класса. Две вещи, которые действительно доставляли ему удовольствие, были поэзия и актерская игра. В Итоне он всегда наряжался и декламировал Шекспира, а когда мы перешли в Тринити, он стал членом A.D.C. в свой первый семестр. Помню, я всегда очень завидовала его игре. Я была до нелепости предана ему; наверное, потому, что мы были такими разными во многих вещах. Я был довольно неуклюжим, слабым парнем с огромными ступнями и ужасно веснушчатым. Веснушки распространены в шотландских семьях так же, как подагра в английских. Сирил обычно говорил, что из двух болезней он предпочитает подагру; но он всегда придавал абсурдно большое значение внешности и однажды прочитал доклад перед нашим Дискуссионным обществом, в котором доказывал, что лучше быть красивым, чем быть хорошим. Он, конечно, был удивительно красив. Люди, которым он не нравился, обыватели, преподаватели колледжей и молодые люди, читающие для Церкви, говорили, что он просто хорошенький; но в его лице было гораздо больше, чем просто привлекательность. Я думаю, он был самым великолепным созданием, которое я когда-либо видел, и ничто не могло сравниться с грацией его движений, очарованием его манер. Он очаровывал всех, кого стоило очаровывать, и очень многих людей, которые таковыми не были. Он часто бывал своенравным и раздражительным, и я привыкла считать его ужасно неискренним. Я думаю, это было связано главным образом с его непомерным желанием нравиться. Бедный Сирил! Однажды я сказал ему, что он довольствуется очень дешевыми победами, но он только вскинул голову и улыбнулся. Он был ужасно избалован. Мне кажется, все очаровательные люди избалованы. В этом секрет их привлекательности.

Однако я должен рассказать вам об актерской игре Сирила. Вы знаете, что женщинам не разрешается играть в A.D.C. По крайней мере, в мое время так не было. Я не знаю, как обстоят дела сейчас. Ну, конечно, Сирила всегда подбирали на женские роли, и когда "Как вам это понравится" было поставлено, он сыграл Розалинду. Это было великолепное представление. Вы будете смеяться надо мной, но уверяю вас, Сирил Грэм был единственной идеальной Розалиндой, которую я когда-либо видел. Невозможно описать вам красоту, изящество, утонченность всего этого. Это произвело огромную сенсацию, и ужасный маленький театр, каким он был тогда, был переполнен каждый вечер. Даже сейчас, когда я читаю пьесу, я не могу не думать о Сириле; эта роль, возможно, была написана для него, он сыграл ее с таким необычайным изяществом и отличием. В следующем семестре он получил ученую степень и приехал в Лондон, чтобы преподавать для дипломатической службы. Но он никогда не работал. Он проводил дни за чтением сонетов Шекспира, а вечера в театре. Ему, конечно, не терпелось выйти на сцену. Это было все, что мы с лордом Кредитоном могли сделать, чтобы помешать ему. Возможно, если бы он вышел на сцену, он был бы сейчас жив. Давать советы всегда глупо, но давать хорошие советы абсолютно фатально. Я надеюсь, что вы никогда не впадете в эту ошибку. Если вы это сделаете, то пожалеете об этом.

“ Ну, если перейти к сути этой истории, то однажды днем я получил письмо от Сирила, в котором он просил меня зайти к нему вечером. У него были очаровательные апартаменты на Пиккадилли с видом на Грин-парк, и поскольку я привык навещать его почти каждый день, я был несколько удивлен, что он взял на себя труд писать. Конечно, я пошел, а когда приехал, то застал его в состоянии сильного возбуждения. Он сказал мне, что наконец-то открыл истинную тайну сонетов Шекспира; что все ученые и критики были совершенно на ложном пути; и что он был первым, кто, опираясь исключительно на внутренние данные, выяснил, кем на самом деле был мистер У. Х. Он был совершенно вне себя от восторга и долгое время не желал делиться со мной своей теорией. Наконец он достал пачку заметок, взял с каминной полки свой экземпляр Сонетов, сел и прочитал мне длинную лекцию на всю тему.

Он начал с того, что указал на то, что молодой человек, которому Шекспир адресовал эти странно страстные стихи, должно быть, был кем-то, кто действительно сыграл жизненно важную роль в развитии его драматического искусства, и что этого нельзя сказать ни о лорде Пембруке, ни о лорде Саутгемптоне. Действительно, кем бы он ни был, он не мог быть человеком высокого происхождения, как это очень ясно показано в сонете XXV, в котором Шекспир противопоставляет себя людям, являющимся "любимцами великих князей"; совершенно откровенно говорит:

"Пусть те, кто благосклонен к своим звездам , увидят их"

Публичным почетом и гордыми титулами хвастаться,

В то время как я, которому судьба препятствует такому триумфу,

Неожиданная радость в том, что я почитаю больше всего";

и заканчивает сонет поздравлением самого себя с тем подлым состоянием, которое он так обожал:

Тогда счастлив я, что люблю и нахожусь любимой

Где я не могу удалить или быть удален"

Этот сонет, заявил Сирил, был бы совершенно непонятен, если бы мы вообразили, что он адресован либо графу Пембруку, либо графу Саутгемптону, которые оба занимали самое высокое положение в Англии и имели полное право называться ‘великими принцами’; и он в подтверждение своей точки зрения прочел мне сонеты CXXIV и CXXV, в которых Шекспир говорит нам, что его любовь не ‘порождение государства", что она "не страдает от улыбающейся пышности", но "построена далеко не случайно’. Я слушал с большим интересом, поскольку не думаю, что этот вопрос когда-либо поднимался раньше; но то, что последовало дальше, было еще более любопытным и, как мне показалось в то время, полностью опровергало утверждения Пемброука. От Мереса мы знаем, что Сонеты были написаны до 1598 года, а сонет CIV сообщает нам, что дружба Шекспира с мистером У. Х. длилась уже три года. Итак, лорд Пембрук, родившийся в 1580 году, приехал в Лондон только в восемнадцать лет, то есть до 1598 года, а знакомство Шекспира с мистером У. Х., должно быть, началось в 1594 году или, самое позднее, в 1595 году. Соответственно, Шекспир не мог знать лорда Пемброука до тех пор, пока не были написаны Сонеты.

Сирил также указал, что отец Пемброка умер только в 1601 году; тогда как из строки было видно,

"У тебя был отец, пусть так скажет твой сын",

что отец мистера У. Х. умер в 1598 году; и придавал большое значение доказательствам, представленным портретами Уилтона, на которых лорд Пембрук изображен смуглым темноволосым мужчиной, в то время как мистер У. Х. был из тех, чьи волосы были подобны золотой нити, а на лице встречались "белизна лилии" и "глубокий румянец розы"; сам он был ‘белокурым", "рыжим", "бело-красным" и красивого телосложения. Кроме того, абсурдно было бы воображать, что какой-либо издатель того времени, а предисловие написано рукой издателя, мог мечтать обращаться к Уильяму Герберту, графу Пембруку, как к мистеру У. Х.; случай, когда о лорде Бакхерсте говорят как о мистере Саквилле, на самом деле не является параллельным примером, поскольку лорд Бакхерст, первый носитель этого титула, был просто мистером Саквиллом, когда он внес свой вклад в "Зеркало для магистратов’, в то время как Пембрук при жизни своего отца всегда был известен как лорд Герберт. Пока что для лорда Пембрука, чьи предполагаемые претензии Сирил легко опроверг, пока я сидела в изумлении. С лордом Саутгемптоном у Сирила было еще меньше трудностей. Саутгемптон в очень раннем возрасте стал любовником Элизабет Вернон, поэтому его не нужно было уговаривать жениться; он не был красив; он не походил на свою мать, как мистер У. Х. —

"Ты - зеркало твоей матери, и она в тебе"

Вспоминает прекрасный апрель ее расцвета";

и, прежде всего, его христианское имя было Генри, тогда как каламбурные сонеты (CXXXV и CXLIII) показывают, что христианское имя друга Шекспира было таким же, как и его собственное —Уилл.

Что касается других предположений неудачливых комментаторов, что мистер У. Х. — это опечатка для мистера У. С., означающая мистера Уильяма Шекспира; что “мистер У. Х. олл" следует читать как "мистер У. Х. Холл"; что мистер У. Х. - это мистер Уильям Хэтуэй; что мистер У. Х. означает мистера Генри Уиллоби, молодого оксфордского поэта, с перевернутыми инициалами его имени; и что после "уишет" следует поставить точку, что делает мистера У. Х. писателем, а не объектом посвящения - Сирил избавился от них за очень короткое время ; и не стоит упоминать его причины, хотя я помню, что он вызвал у меня приступ смеха, прочитав мне, к счастью, не в оригинале, несколько выдержек из немецкого комментатора по имени Барнсторф, который настаивал на том, что мистер В. Х. был не меньшей личностью, чем "Сам мистер Уильям". Он также ни на минуту не допустил бы, что эти Сонеты являются всего лишь сатирой на творчество Дрейтона и Джона Дэвиса из Херефорда. Для него, как, впрочем, и для меня, это были стихи серьезного и трагического значения, вырванные из горечи сердца Шекспира и ставшие сладкими от меда его уст. Еще меньше он признал бы, что они были всего лишь философской аллегорией и что в них Шекспир обращается к своему Идеальному "Я", или Идеальной Мужественности, или Духу Красоты, или Разуму, или Божественному Логосу, или Католической Церкви. Он чувствовал, как, впрочем, я думаю, и все мы должны чувствовать, что эти Сонеты адресованы отдельному человеку — конкретному молодому человеку, чья личность по какой-то причине, кажется, наполнила душу Шекспира ужасной радостью и не менее ужасным отчаянием.

Таким образом, как бы расчистив путь, Сирил попросил меня выбросить из головы любые предвзятые идеи, которые у меня могли сложиться по этому поводу, и честно и непредвзято выслушать его собственную теорию. Проблема, на которую он указал, заключалась в следующем: кем был тот молодой человек времен Шекспира, к которому, не будучи благородного происхождения или даже благородной натуры, он обращался с таким страстным обожанием, что мы можем только удивляться этому странному преклонению и почти бояться повернуть ключ, отпирающий тайну сердца поэта? Кем был тот, чья физическая красота была такова, что стала краеугольным камнем искусства Шекспира; самим источником вдохновения Шекспира; самим воплощением мечтаний Шекспира? Смотреть на него просто как на объект определенных любовных стихотворений значило упускать весь смысл стихотворений: ибо искусство, о котором Шекспир говорит в сонетах, — это не искусство самих сонетов, которые действительно были для него чем-то незначительным и тайным, - это искусство драматурга, на которое он всегда ссылается; и тот, кому Шекспир сказал...

"Ты - все мое искусство, и ты продвигаешься

Так же высоко, как осознание моего грубого невежества", —

тот, кому он обещал бессмертие,

"Там, где дышит больше всего, даже в устах мужчин", —

тот, кто был для него десятой "музой" и

- В десять раз дороже

Чем те старые девять, к которым призывают рифмоплеты"

несомненно, это был не кто иной, как мальчик-актер, для которого он создал Виолу и Имоджин, Джульетту и Розалинду, Порцию и Дездемону и саму Клеопатру”.

“ Мальчик-актер из пьес Шекспира? - Воскликнул я.

“ Да, ” сказал Эрскин. “Это была теория Сирила Грэма, развившаяся, как вы видите, исключительно из самих Сонетов, и ее принятие зависело не столько от наглядных доказательств или формальных свидетельств, сколько от некоего духовного и художественного чувства, благодаря которому, как он утверждал, можно было распознать истинный смысл стихотворений. Я помню, как он читал мне этот прекрасный сонет...

"Как моя Муза может хотеть придумывать тему,

Пока ты дышишь, это изливается в мои стихи

Твой собственный милый аргумент, слишком превосходный

Для репетиции каждой вульгарной статьи

О, возблагодари себя, если во мне есть что-нибудь

Достойный прочтения предстанет пред очами твоими;

Ибо кто же такой тупой, что не может написать тебе,

Когда ты сам даешь свет изобретению?"

— и указывая, насколько полностью это подтверждает его точку зрения; и действительно, он внимательно просмотрел все Сонеты и показал, или ему показалось, что он показал, что, согласно его новому объяснению их значения, вещи, которые казались неясными, или злыми, или преувеличенными, стали ясными и рациональными, а также имеющими высокое художественное значение, иллюстрируя концепцию Шекспира об истинных отношениях между искусством актера и искусством драматурга.

Конечно, очевидно, что в труппе Шекспира должен был быть какой-нибудь замечательный мальчик-актер необычайной красоты, которому он доверил представление своих благородных героинь; ибо Шекспир был практичным театральным менеджером, а также поэтом с богатым воображением, и Сирил Грэм действительно узнал имя мальчика-актера. Это был Уилл, или, как он предпочитал его называть, Вилли Хьюз. Христианское имя он, конечно, нашел в каламбурирующих сонетах CXXXV и CXLIII; фамилия, по его словам, была скрыта в седьмой строке сонета XX, где мистер У. Х. описывается как—

"Человек в ударе, все удары в его руках".

“В первоначальном издании сонетов "Hews" напечатано с заглавной буквы и курсивом, и это, по его утверждению, ясно показывает, что предполагалась игра слов, его точка зрения во многом подтверждается теми сонетами, в которых сделаны любопытные каламбуры к словам "использование" и "ростовщичество", а также такими строками, как...

"Ты так же прекрасен в знании, как и в письме".

Конечно, я сразу же обратился, и Вилли Хьюз стал для меня таким же реальным человеком, как Шекспир. Единственное возражение, которое я высказал против этой теории, заключалось в том, что имя Уилли Хьюза не встречается в списке актеров труппы Шекспира в том виде, в каком оно напечатано в первом томе. Сирил, однако, указал, что отсутствие имени Вилли Хьюза в этом списке действительно подтверждает теорию, поскольку из сонета LXXXVI было очевидно, что он покинул труппу Шекспира, чтобы играть в конкурирующем театре, вероятно, в какой-нибудь из пьес Чэпмена. Именно в связи с этим в великом сонете о Чэпмене Шекспир сказал Вилли Хьюзу:

- Но когда твое лицо заполнило его линию,

Тогда мне не хватало материи; это ослабляло мою" —

выражение "когда твое лицо заполнило его строчку" явно отсылает к красоте молодого актера, придающей жизнь и реальность, и добавляет очарования стихам Чэпмена, та же идея также выдвинута в сонете LXXIX:

"В то время как я один взывал к твоей помощи,

Только мой стих обладал всей твоей нежной грацией,

Но теперь мои благодатные ряды пришли в упадок,

И моя больная Муза уступает другое место";

и в непосредственно предшествующем сонете, где Шекспир говорит:

“Я воспользовался каждым чужим пером

И под тобою их поэзия рассеивается",

игра слов (использование = Хьюз), конечно, очевидна, и фраза "под твоим влиянием их поэзия рассеивается" означает "с твоей помощью как актера донести их пьесы до людей".

“Это был чудесный вечер, и мы просидели почти до рассвета, читая и перечитывая Сонеты. Однако через некоторое время я начал понимать, что, прежде чем теория может быть представлена миру в действительно совершенной форме, необходимо получить какие-то независимые доказательства существования этого молодого актера, Вилли Хьюза. Если бы это можно было однажды установить, не могло бы быть никаких сомнений в его тождестве с мистером У. Х.; но в противном случае теория рухнула бы на землю. Я очень настойчиво высказал это Сирилу, который был очень раздосадован тем, что он назвал моим обывательским тоном мышления, и действительно, был довольно резок по этому поводу. Однако я заставил его пообещать, что в его собственных интересах он не опубликует свое открытие, пока не устранит все сомнения; и в течение многих недель мы просматривали реестры городских церквей, рукопись Аллейна в Далвиче, Архивное бюро, книги лорда—камергера - фактически все, что, по нашему мнению, могло содержать какой-либо намек на Вилли Хьюза. Разумеется, мы ничего не обнаружили, и с каждым днем существование Вилли Хьюза казалось мне все более проблематичным. Сирил был в ужасном состоянии и имел обыкновение снова и снова повторять весь вопрос, умоляя меня поверить; но я видел единственный изъян в теории и отказывался верить до тех пор, пока реальное существование Вилли Хьюза, мальчика-актера елизаветинской сцены, не было поставлено вне досягаемости сомнений или придирок.

“Однажды Сирил уехал из города, чтобы погостить у своего дедушки, как я думал в то время, но позже я услышал от лорда Кредитона, что это было не так; и примерно через две недели я получил от него телеграмму, врученную в Уорике, в которой он просил меня обязательно прийти и отобедать с ним в его покоях в тот же вечер в восемь часов. Когда я приехал, он сказал мне: "Единственный апостол, который не заслуживал доказательства, был святой Фома, и святой Фома был единственным апостолом, который получил его". Я спросил его, что он имел в виду. Он ответил, что ему удалось не только установить существование в шестнадцатом веке мальчика-актера по имени Вилли Хьюз, но и доказать с помощью самых неопровержимых доказательств, что он был мистером У. Х. из Сонетов. Тогда он больше ничего мне не сказал, но после обеда торжественно предъявил фотографию, которую я вам показывал, и сказал, что обнаружил ее совершенно случайно, прибитой к стенке старого сундука, который он купил на ферме в Уорикшире. Сам сундук, который представлял собой прекрасный образец елизаветинской работы и был полностью аутентичным, он, конечно же, привез с собой, и в центре передней панели, несомненно, были вырезаны инициалы У. Х. Именно эта монограмма привлекла его внимание, и он сказал мне, что только после того, как сундук находился у него в течение нескольких дней, ему пришло в голову тщательно осмотреть его изнутри. Однако однажды утром он увидел, что правая сторона сундука намного толще другой, и, присмотревшись повнимательнее, обнаружил, что к ней прикреплена панель в рамке. Достав ее, он обнаружил, что это была та самая фотография, которая сейчас лежит на диване. Она была очень грязной и покрылась плесенью, но он сумел почистить ее и, к своей великой радости, увидел, что совершенно случайно наткнулся на то, что искал. Здесь был подлинный портрет мистера У. Х., рука которого покоилась на странице с посвящением Сонетов, а в углу картины едва виднелось имя самого молодого человека, написанное золотыми унциальными буквами на выцветшем синем фоне: "Мастер Уилл Хьюз".

“ Ну, что я должен был сказать? Из XLVII сонета совершенно ясно, что у Шекспира был портрет мистера У. Х., и мне показалось более чем вероятным, что перед нами тот самый "нарисованный пир", на который он приглашал свой глаз насладиться; настоящая картина, которая пробудила его сердце ‘к радости сердца и глаз’. Мне ни на мгновение не приходило в голову, что Сирил Грэм разыгрывает меня или что он пытается доказать свою теорию с помощью подделки”.

“Но это подделка?” Спросил я.

“ Конечно, это так, ” сказал Эрскин. - Это очень хорошая подделка, но, тем не менее, это подделка. В то время мне казалось, что Сирил довольно спокойно относился ко всему этому; но я помню, он продолжал говорить мне, что ему самому не требовалось никаких доказательств подобного рода и что он считал теорию завершенной без них. Я посмеялся над ним и сказал, что без этого вся теория рухнет наземь, и тепло поздравил его с его чудесным открытием. Затем мы договорились, что рисунок будет выгравирован или факсимилирован и помещен в качестве фронтисписа к изданию Сонетов Сирила; и в течение трех месяцев мы только и делали, что перечитывали каждое стихотворение, строка за строкой, пока не устранили все трудности с текстом или смыслом. В один несчастливый день я был в типографии в Холборне и увидел на прилавке несколько чрезвычайно красивых рисунков, выполненных силвер-пойнтом. Они так привлекли меня, что я купил их; и владелец заведения, человек по фамилии Роулингс, сказал мне, что они были написаны молодым художником по имени Эдвард Мертон, который был очень умен, но беден, как церковная мышь. Через несколько дней я отправился навестить Мертона, узнав его адрес у продавца гравюр, и нашел бледного, интересного молодого человека с довольно заурядной женой — его натурщицей, как я впоследствии узнал. Я сказал ему, как сильно я восхищен его рисунками, которыми он, казалось, был очень доволен, и я спросил его, не покажет ли он мне еще какие-нибудь свои работы. Когда мы рассматривали портфолио, полное действительно очень красивых вещей — поскольку у Мертона были самые тонкие и восхитительные прикосновения, — мне вдруг на глаза попался рисунок с портретом мистера У. Х. В этом не было никаких сомнений. Это было почти факсимиле — с той лишь разницей, что две маски Трагедии и Комедии не были подвешены к мраморному столу, как на картине, а лежали на полу у ног молодого человека. ‘Где, черт возьми, ты это взял?’ - Спросил я. Он несколько смутился и сказал— ’О, это ерунда. Я не знал, что это было в этом портфеле. Это не представляет никакой ценности.’ ‘Это то, что ты сделал для мистера Сирила Грэхема’, - воскликнула его жена. "И если этот джентльмен хочет купить это, пусть возьмет’, ‘Для мистера Сирила Грэхема?’ Я повторил. ‘Это вы написали портрет мистера У. Х.?’ ‘Я не понимаю, что вы имеете в виду", - ответил он, сильно покраснев. Ну, все это было довольно ужасно. Жена все проговорилась. Я дал ей пять фунтов, когда уезжал. Сейчас мне невыносимо думать об этом; но, конечно, я был в ярости. Я сразу же отправился в кабинет Сирила, прождал там три часа, прежде чем он вошел, бросив мне в лицо эту ужасную ложь, и сказал ему, что обнаружил его подделку. Он сильно побледнел и сказал— ’Я сделал это исключительно ради вас. По-другому вас бы не убедили. Это не влияет на истинность теории’. ‘ Истинность теории! - Воскликнул я. - Чем меньше мы будем говорить об этом, тем лучше. Ты даже сам никогда в это не верил. Если бы это было так, вы бы не совершили подлог, чтобы доказать это.’Между нами перекинулись пафосными словами; у нас произошла ужасная ссора. Осмелюсь сказать, я был несправедлив, и на следующее утро он был мертв.

“ Мертв! - Воскликнул я.

“ Да, он застрелился из револьвера. К тому времени, как я приехал — его слуга сразу же послал за мной, — полиция уже была там. Он оставил для меня письмо, очевидно, написанное в сильнейшем волнении и душевном смятении”.

“ Что в нем было? - Спросил я.

“ О, что он безоговорочно верил в Уилли Хьюза; что подделка картины была сделана просто как уступка мне и ни в малейшей степени не умаляла истинности теории; и что для того, чтобы показать мне, насколько тверда и безупречна его вера во все это, он собирался принести свою жизнь в жертву разгадке тайны Сонетов. Это было глупое, безумное письмо. Я помню, в конце он сказал, что доверил мне теорию Вилли Хьюза и что именно я должен представить ее миру и раскрыть тайну сердца Шекспира”.

“Это самая трагическая история, - воскликнул я, - но почему вы не исполнили его желания?”

Эрскин пожал плечами. - Потому что это совершенно несостоятельная теория от начала до конца, - ответил он.

“Мой дорогой Эрскин, ” воскликнул я, вставая со своего места, “ вы совершенно не правы во всем этом вопросе. Это единственный совершенный ключ к сонетам Шекспира, который когда-либо был создан. Он совершенен в каждой детали. Я верю в Вилли Хьюза”.

“ Не говорите так, ” серьезно сказал Эрскин. “ Я считаю, что в этой идее есть что-то фатальное, и с интеллектуальной точки зрения в ее защиту сказать нечего. Я подробно изучил этот вопрос и уверяю вас, что теория полностью ошибочна. Она правдоподобна до определенного момента. Затем все прекращается. Ради всего святого, мой дорогой мальчик, не поднимай тему Уилли Хьюза. Это разобьет тебе сердце.

“Эрскин, - ответил я, “ твой долг - донести эту теорию до всего мира. Если ты не сделаешь этого, это сделаю я. Умалчивая об этом, вы оскорбляете память Сирила Грэма, самого молодого и великолепного из всех мучеников литературы. Я умоляю вас воздать ему должное за этот простой акт справедливости. Он умер за это дело — не допусти, чтобы его смерть была напрасной”.

Эрскин посмотрел на меня с изумлением. “Вы увлечены чувством всей этой истории”, - сказал он. “Ты забываешь, что что-то не обязательно является правдой, потому что человек умирает за это. Я был предан Сирилу Грэму. Его смерть стала для меня ужасным ударом. Я не мог оправиться от этого в течение многих лет. Не думаю, что я когда-либо оправился от этого. Но Вилли Хьюз! В идее Вилли Хьюза нет ничего особенного. Такого человека никогда не существовало. Что касается доведения дела до сведения всего мира — мир считает, что Сирил Грэм застрелился случайно. Единственное доказательство его самоубийства содержалось в письме ко мне, и об этом письме общественность ничего не слышала. По сей день лорд Кредитон находится под впечатлением, что все это произошло случайно.

- Сирил Грэхем пожертвовал своей жизнью ради великой идеи, - ответил я. - и если вы не хотите рассказывать о его мученичестве, расскажите хотя бы о его вере.

“Его вера, ” сказал Эрскин, - была основана на том, что было ложным, на том, что было необоснованным, на том, что ни один знаток Шекспира не принял бы ни на минуту. Над этой теорией будут смеяться. Не выставляйте себя дураком и не идите по следу, который никуда не ведет. Вы начинаете с предположения о существовании того самого человека, существование которого необходимо доказать. Кроме того, всем известно, что Сонеты были адресованы лорду Пемброку. Вопрос решен раз и навсегда.

“Вопрос еще не решен”, - воскликнул я. “Я продолжу теорию там, где ее оставил Сирил Грэм, и докажу миру, что он был прав”.

“ Глупый мальчишка! ” сказал Эрскин. “ Иди домой, уже третий час, и не думай больше о Вилли Хьюзе. Я сожалею, что рассказал вам об этом, и действительно очень сожалею, что мне пришлось обратить вас к тому, во что я не верю”.

“Вы дали мне ключ к величайшей тайне современной литературы, - ответил я. - и я не успокоюсь, пока не заставлю вас признать, пока не заставлю всех признать, что Сирил Грэхем был самым тонким шекспировским критиком наших дней”.

Я уже собирался выйти из комнаты, когда Эрскин окликнул меня. “Мой дорогой друг, ” сказал он, - позвольте мне посоветовать вам не тратить время на сонеты, я совершенно серьезен. В конце концов, что они говорят нам о Шекспире? Просто то, что он был рабом красоты.

“Ну, это условие того, чтобы быть художником!” Ответил я.

На несколько мгновений воцарилась странная тишина. Затем Эрскин встал и, глядя на меня полузакрытыми глазами, сказал: “Ах! как ты напоминаешь мне Сирила! Раньше он говорил мне именно такие вещи.”Он попытался улыбнуться, но в его голосе была нотка пронзительного пафоса, которую я помню по сей день, как человек помнит тон той или иной скрипки, которая его очаровала, прикосновение руки той или иной женщины. Великие события жизни часто оставляют человека равнодушным; они ускользают из сознания и, когда человек думает о них, становятся нереальными. Даже алые цветы страсти, кажется, растут на том же лугу, что и маки забвения. Мы сожалеем о бремени их памяти и располагаем обезболивающими средствами против них. Но мелочи, не имеющие значения, остаются с нами. В какой-то крошечной ячейке из слоновой кости мозг хранит самые тонкие и мимолетные впечатления.

Когда я шел домой через Сент-Джеймс-парк, над Лондоном только начинал брезжить рассвет. Лебеди спали на гладкой поверхности отполированного озера, похожие на белые перья, упавшие на зеркало из черной стали. Мрачный дворец казался пурпурным на фоне бледно-зеленого неба, а в саду Стаффорд-хауса только начинали петь птицы. Я подумала о Сириле Грэхеме, и мои глаза наполнились слезами.

II

I было уже за двенадцать, когда я проснулся, и солнце проникало в мою комнату сквозь занавески длинными пыльными лучами дрожащего золота. Я сказал своему слуге, что меня ни с кем не будет дома, и, обсудив чашку шоколада и пти-пен, я достал из библиотеки свой экземпляр "Сонетов" Шекспира и факсимильное издание "Кварто" мистера Тайлера и начал внимательно их просматривать. Каждое стихотворение, как мне казалось, подтверждало теорию Сирила Грэма. Я чувствовал себя так, словно положил руку на сердце Шекспира и считал каждое отдельное биение и пульсацию страсти. Я думал о замечательном мальчике-актере и видел его лицо в каждой черточке.

До этого, во времена милорда Пембрука, если можно так их назвать, я должен признать, что мне всегда казалось очень трудным понять, как создатель "Гамлета", "Лира" и "Отелло" мог с такими экстравагантными похвалами и страстью обращаться к тому, кто был всего лишь обычным молодым аристократом того времени. Как и большинство изучающих Шекспира, я был вынужден отделить Сонеты как нечто совершенно чуждое развитию Шекспира как драматурга, как нечто, возможно, недостойное интеллектуальной стороны его натуры. Но теперь, когда я начал осознавать истинность теории Сирила Грэма, я увидел, что настроения и страсти, которые они отражали, были абсолютно необходимы для совершенства Шекспира как художника, писавшего для елизаветинской сцены, и что именно в необычных театральных условиях той сцены возникли сами стихи. Я помню, какую радость я испытал, почувствовав, что эти замечательные Сонеты,

“Утонченный, как Сфинкс; такой же сладкий и музыкальный

Как яркая лютня Аполлона, обвязанная его волосами”,

они больше не были изолированы от великой эстетической энергии жизни Шекспира, но были неотъемлемой частью его драматической деятельности и раскрыли нам кое-что из секрета его метода. Раскрыть истинное имя мистера У. Х. было сравнительно пустяком: другие могли бы это сделать, возможно, уже сделали; но открытие его профессии стало революцией в критике.

Помню, два сонета особенно поразили меня. В первой из них (LIII) Шекспир, хваля Уилли Хьюза за многогранность его игры, за широкий диапазон ролей, простирающийся, как мы знаем, от Розалинды до Джульетты, от Беатриче до Офелии, говорит ему: —

“Какова твоя субстанция, из чего ты сделан,

Что миллионы странных теней падают на тебя?

Поскольку у каждого есть, у каждого, один оттенок,

И ты, кроме одного, можешь одолжить каждую тень” —

реплики, которые были бы непонятны, если бы не были адресованы актеру, поскольку во времена Шекспира слово “тень” имело техническое значение, связанное со сценой. “Лучшие в этом роде - всего лишь тени”, - говорит Тесей об актерах в "Сне в летнюю ночь";

“Жизнь - всего лишь ходячая тень, плохой игрок

Который напыщенно проводит свой час на сцене”,

плачет Макбет в момент своего отчаяния, и в литературе того времени есть много подобных аллюзий. Этот сонет, очевидно, принадлежал к серии, в которой Шекспир рассуждает о природе актерского искусства и о странном и редком темпераменте, необходимом для идеального сценического актера. “Как получилось, ” спрашивает Шекспир Вилли Хьюза, “ что у вас так много личностей?” и затем он продолжает указывать на то, что его красота такова, что, кажется, воплощает каждую форму и фазу фантазии, воплощает каждую мечту творческого воображения — идея, которая еще более расширяется в следующем сонете, где, начиная с прекрасной мысли,

“О, насколько более прекрасной кажется красота

Клянусь тем сладким украшением, которое дает истина!”

Шекспир призывает нас обратить внимание на то, как правда актерской игры, правда видимого представления на сцене усиливают чудо поэзии, придавая жизнь ее красоте, а действительную реальность - ее идеальной форме. И все же в сонете LXVII Шекспир призывает Вилли Хьюза покинуть сцену с ее искусственностью, ее нереальной жизнью раскрашенных лиц и мимических костюмов, ее аморальными влияниями и внушениями, ее удаленностью от истинного мира благородных поступков и искренних высказываний.

“ Ах! почему он должен жить с инфекцией,

И своим присутствием благодатит нечестие,

Чтобы грех от него выгоду получил,

И вписаться в его общество?

Почему фальшивая живопись должна имитировать его щеку"

И украсть у мертвого зрение его живого оттенка?

Почему бедная красавица должна искать опосредованно

Розы тени, поскольку его роза настоящая?

Может показаться странным, что такой великий драматург, как Шекспир, осознавший свое собственное совершенство как художника и всю свою человечность как человека в идеальном плане сценического письма и сценической игры, писал в таких выражениях о театре; но мы должны помнить, что в Сонетах CX и CXI Шекспир показывает нам, что он тоже устал от мира марионеток и был полон стыда за то, что превратил себя в “пестрое зрелище”. Сонет CXI особенно горький:—

“О, ради меня упрекай ты Судьбу,

Богиня, виновная в моих пагубных деяниях,

Что лучше для моей жизни не придумали

Чем публичные средства порождают общественные манеры.

Отсюда происходит то, что мое имя становится клеймом,

И почти отсюда моя природа покорена

К тому, как это работает, подобно руке красильщика:

Тогда пожалейте меня и пожелайте, чтобы я обновился” —

и в других местах есть много признаков того же чувства, признаков, знакомых всем настоящим изучающим Шекспира.

Один момент сильно озадачил меня, когда я читал Сонеты, и прошло несколько дней, прежде чем я наткнулся на истинную интерпретацию, которую, похоже, упустил сам Сирил Грэм. Я не мог понять, как получилось, что Шекспир так высоко ценил женитьбу своего юного друга. Сам он женился молодым, и результатом стало несчастье, и маловероятно, что он попросил бы Вилли Хьюза совершить ту же ошибку. Мальчик-игрок Розалинды ничего не выигрывал ни от брака, ни от страстей реальной жизни. Ранние сонеты с их странными мольбами о том, чтобы иметь детей, казались резкой нотой.

Объяснение этой тайны пришло ко мне совершенно неожиданно, и я нашел его в любопытном посвящении. Следует помнить, что это посвящение было следующим:—

“To. The. Единственный. Зачинатель. Of.

Эти. Продолжение. Сонеты.

Мистер У. Х. Олл. Счастье.

И. Это. Вечность.

Обещано. By.

Наш. Вечно живой. Поэт.

Желает.

Тот самый. С добрыми пожеланиями.

Искатель приключений. В.

Установка.

Четвертый

Т. Т. ”

Некоторые ученые предположили, что слово “зачинатель” здесь означает просто поставщика сонетов для издателя Томаса Торпа; но в настоящее время от этой точки зрения обычно отказываются, и высшие авторитеты вполне согласны с тем, что его следует понимать в смысле вдохновителя, поскольку метафора взята из аналогии с физической жизнью. Теперь я увидел, что ту же метафору использовал сам Шекспир во всех стихотворениях, и это навело меня на правильный путь. Наконец-то я сделал свое великое открытие. Брак, который Шекспир предлагает Вилли Хьюзу, - это “брак со своей музой", выражение, которое определенно приводится в сонете LXXXII, где в горечи своего сердца из-за измены мальчика-актера, для которого он написал свои лучшие роли и чья красота действительно подсказала их, он начинает свою жалобу словами:

- Я допускаю, что ты не был женат на моей Музе.

Дети, которых он умоляет его зачать, - это не дети из плоти и крови, а скорее бессмертные дети неумирающей славы. Весь цикл ранних сонетов - это просто приглашение Шекспира Вилли Хьюзу выйти на сцену и стать актером. Какой бесплодной и бесполезной вещью, говорит он, является эта ваша красота, если ею не пользоваться: —

“Когда сорок зим будут осаждать твое чело.

И вырой глубокие траншеи на поле твоей красоты,

Гордая ливрея твоей юности, на которую так любуются сейчас,

Это будет потрепанный сорняк, имеющий небольшую ценность:

Тогда, когда тебя спрашивают, где вся твоя красота,

Где все сокровища твоих похотливых дней,

Сказать в своих собственных глубоко запавших глазах:

Были всепоглощающим позором и бездарной похвалой”.

Ты должен создать что-то в искусстве: мой стих “принадлежит тебе и рожден тобой”; только послушай меня, и я сделаю это

“создай вечные числа, которые переживут долгое время”,”

и вы наполните формами своего собственного образа воображаемый мир сцены. Эти дети, которых ты произведешь на свет, продолжает он, не зачахнут, как это бывает со смертными детьми, но ты будешь жить в них и в моих пьесах: делай только...

“Сделай себя другим, из любви ко мне,

Эта красота все еще может жить в тебе!”

Не бойтесь отказаться от своей индивидуальности, придать свое “подобие кому-то другому”:

“Отдавать себя - значит сохранять спокойствие,

И ты должен жить, влекомый своим собственным прекрасным мастерством”.

Возможно, я не сведущ в астрологии, и все же в твоих глазах эти “постоянные звезды”,

“Я читал такое искусство

По мере того, как истина и красота будут процветать вместе,

Если бы ты отказался от самого себя, чтобы хранить, ты бы обратился”.

Какое это имеет значение для других?

“Пусть те, кого природа не создала для припасов,

Суровые, безликие и грубые бесплодно погибают”:

С тобой все по—другому, Природа-

“вырезала тебя для своей печати и имела в виду под этим

Ты должен напечатать больше, чтобы этот экземпляр не погиб”.

Помните также, как скоро Красота оставляет саму себя. Ее действие не сильнее, чем у цветка, и, подобно цветку, она живет и умирает. Подумайте о “бурных порывах зимнего дня”, о “бесплодном краю вечного холода Смерти” и...

“прежде чем ты будешь дистиллирован,

Сделай сладким какой-нибудь флакончик; храни свое сокровище в каком-нибудь месте

С сокровищем красоты, пока оно не покончило с собой”.

Ведь даже цветы не умирают совсем. Когда розы увядают,

“Из их сладких смертей получаются самые сладкие запахи”:

и ты, “моя роза”, не должна уходить, не оставив своей формы в искусстве. Ибо в искусстве заключен самый секрет радости.

“Ты сам был в десять раз счастливее, чем ты есть сейчас,

Если бы десять твоих десять раз изменили тебя”.

Вам не нужны “ублюдочные признаки честности”, раскрашенные лица, фантастические маскировки других актеров:

“...золотые локоны мертвых,

Право на гробницы”,

не нужно быть отрезанным ради тебя. В тебе—

“... видны эти священные древние часы,

Без всяких украшений, сам по себе и истинный,

Не превращать чужую зелень в лето”.

Все, что необходимо, - это "скопировать то, что в тебе написано”; вывести тебя на сцену таким, какой ты есть в реальной жизни. Все те древние поэты, которые писали о “мертвых дамах и прекрасных рыцарях”, мечтали о такой, как ты, и:

“Все их восхваления - всего лишь пророчества

Об этом нашем времени, все, что вы предвосхищаете”.

Ибо твоя красота, кажется, принадлежит всем векам и всем странам. Твоя тень приходит навестить меня ночью, но я хочу посмотреть на твою “тень” при жизни, я хочу увидеть тебя на сцене. Простого описания вас будет недостаточно:

“Если бы я мог описать красоту твоих глаз,

И в новых номерах перечислим все твои достоинства,

Грядущая эпоха сказала бы: "Этот поэт лжет;

Такие небесные прикосновения никогда не касались земных лиц”.

Необходимо, чтобы “какое-нибудь ваше дитя”, какое-нибудь художественное творение, которое воплощает вас в себе и которому ваше воображение дает жизнь, представило вас удивленным взорам мира. Ваши собственные мысли — это ваши дети, порождения чувств и духа; дайте им какое-нибудь выражение, и вы обнаружите...

“Эти дети, вскормленные, рожденные из твоего мозга”.

Мои мысли также являются моими "детьми”. Они твоего происхождения, и мой мозг - это:

“утроба, в которой они росли”.

Ибо наша великая дружба - это действительно брак, это “брак истинных умов”.

Я собрал воедино все отрывки, которые, как мне показалось, подтверждали эту точку зрения, и они произвели на меня сильное впечатление и показали, насколько полной на самом деле была теория Сирила Грэма. Я также увидел, что было довольно легко отделить те строки, в которых Шекспир говорит о самих Сонетах, от тех, в которых он говорит о своем великом драматическом произведении. Это был момент, который полностью игнорировался всеми критиками вплоть до Сирила Грэма. И все же это было одно из самых важных стихотворений во всей серии. К сонетам Шекспир был более или менее равнодушен. Он не хотел связывать с ними свою славу. Они были для него его “легкой музой", как он их называет, и предназначались, как говорит нам Мерес, для частного распространения только среди немногих, очень немногих друзей. С другой стороны, он чрезвычайно осознавал высокую художественную ценность своих пьес и демонстрировал благородную уверенность в своем драматическом гении. Когда он говорит Вилли Хьюзу:

“Но твое вечное лето не померкнет,

Не теряй обладания той красотой, которой ты обязан;

И Смерть не будет хвастаться, что ты бродишь в его тени,

Когда в вечных очередях ко времени ты растешь:

Пока люди могут дышать или глаза могут видеть,

Пока живет это, и это дает жизнь тебе”; —

выражение “вечные строки” явно отсылает к одной из его пьес, которую он посылал ему в то время, точно так же, как заключительный куплет указывает на его уверенность в том, что его пьесы всегда будут разыгрываться. В его обращении к Драматической музе (сонеты C и CI) мы находим то же чувство.

“Где же ты, Муза, о которой ты так долго забывала

Говорить о том, что дает тебе всю твою силу?

Растрачиваешь ли ты свою ярость на какую-нибудь никчемную песню,

Затемняешь свою власть освещать низменные предметы?”

он плачет, а затем начинает упрекать мастерицу Трагедии и комедии за ее “пренебрежение истиной, окрашенной в красоту”, и говорит:

“Из-за того, что он не нуждается в похвале, ты будешь немым?

Не извиняй себя за такое молчание, ибо оно заложено в тебе

Чтобы он намного пережил позолоченную гробницу,

И еще предстоит прославлять века.

Тогда исполняй свою обязанность, Муза, я научу тебя этому,

Чтобы он казался таким далеким, каким он кажется сейчас”.

Однако, возможно, именно в сонете LV Шекспир дает этой идее наиболее полное выражение. Вообразить, что “мощная рифма” второй строки относится к самому сонету, значило бы полностью неверно истолковать смысл Шекспира. Мне показалось чрезвычайно вероятным, исходя из общего характера сонета, что имелась в виду конкретная пьеса, и что это были не кто иные, как "Ромео и Джульетта".

- Ни мрамора, ни позолоченных памятников

Князья переживут эту мощную рифму;

Но в этом содержимом ты засияешь ярче

Этот необработанный камень, запятнанный неряшливым временем.

Когда расточительные войны опрокинут статуи,

И жаркое уничтожает работу по кладке,

Не погаснет ни его меч, ни быстрый огонь войны

Живая запись твоей памяти

"Победить смерть и всепоглощающую вражду"

Ты выйдешь вперед; твоей похвале все еще найдется место

Даже в глазах всех потомков

Которые изматывают этот мир до конца.

Итак, до тех пор, пока не возникнет суд, который вы сами вынесете,

Ты живешь в этом и пребываешь в глазах влюбленных”.

Также было очень интересно отметить, что здесь, как и везде, Шекспир пообещал Уилли Хьюзу бессмертие в форме, привлекательной для глаз людей, то есть в эффектной форме, в пьесе, которую стоит посмотреть.

В течение двух недель я усердно работал над Сонетами, почти никуда не выходя и отклоняя все приглашения. Каждый день я, казалось, открывал для себя что-то новое, и Вилли Хьюз стал для меня своего рода духовным присутствием, постоянно доминирующей личностью. Мне почти показалось, что я вижу его стоящим в тени моей комнаты, так хорошо нарисовал его Шекспир, с его золотистыми волосами, нежной грацией цветка, мечтательными глубоко запавшими глазами, изящными подвижными конечностями и руками, похожими на лилии. Само его имя очаровало меня. Вилли Хьюз! Вилли Хьюз! Как музыкально это звучало! Да, кто, как не он, мог бы быть хозяином и хозяйкой шекспировской страсти,1 повелителем его любви, с которым он был связан вассальной зависимостью,2 нежным любимцем удовольствий,3 розой всего мира,4 вестником весны,5 облаченным в гордую ливрею юности,6 прелестным мальчиком, которого было приятно слушать,7 и чья красота была самим одеянием Шекспира. сердце,8 поскольку оно было краеугольным камнем его драматической силы? Какой горькой теперь казалась вся трагедия его дезертирства и его позор! — позор от того, что он стал милым и обаятельным9 благодаря простой магии своей личности, но это был не меньший позор. И все же, как Шекспир простил его, не должны ли и мы простить его? Мне не хотелось совать нос в тайну его греха или греха, если таковой был, великого поэта, который так нежно любил его. “Я тот, кто я есть”, — сказал Шекспир в сонете благородного презрения -

“Я тот, кто я есть, а они того уровня"

На мои злоупотребления рассчитывают сами;

Я могу быть прямым, хотя сами они скошены;

Их низменные мысли не должны выставлять напоказ мои поступки”.

Уход Вилли Хьюза из театра Шекспира был совсем другим вопросом, и я очень подробно исследовал его. В конце концов я пришел к выводу, что Сирил Грэм ошибался, считая Чепменом драматурга-соперника по Сонету LXXX. Очевидно, имелся в виду Марлоу. В то время, когда были написаны Сонеты, а это, должно быть, было между 1590 и 1595 годами, такое выражение, как “гордый на всех парусах его великий стих”, никак не могло быть использовано по отношению к творчеству Чэпмена, как бы применимо оно ни было к стилю его более поздних якобинских пьес. Нет; Марлоу явно был поэтом-соперником, о котором Шекспир отзывался в таких хвалебных выражениях; гимном, который он написал в честь Вилли Хьюза, был незаконченный “Герой и Леандр”, и это

“Приветливый знакомый призрак

которая каждую ночь одурманивает его интеллектом”,

был мефистофилами своего Доктора Фауста. Без сомнения, Марлоу был очарован красотой и грацией мальчика-актера и заманил его из театра "Блэкфрайарз", чтобы он сыграл Гавестона в его "Эдуарде II". То, что Шекспир имел какое-то законное право оставить Вилли Хьюза в своей труппе, очевидно из сонета LXXXVII, где он говорит:

Прощай! ты слишком дорог мне, чтобы обладать тобой,

И, похоже, ты достаточно хорошо знаешь свою оценку:

Свидетельство о твоей ценности дает тебе освобождение;

Все мои узы в тебе незыблемы.

Ибо как мне удержать тебя, кроме как твоим дарованием?

И чего я заслуживаю за это богатство?

Причина этого прекрасного дара во мне - желание,

И вот мой патент снова отклоняется.

Ты выставляешь себя напоказ, тогда не зная собственной ценности,

Или я, кому ты это показываешь, иначе ошибаюсь;

Итак, твой великий дар, по мере роста заблуждения,

Снова возвращается домой, приняв более взвешенное решение.

Таким ты был у меня, как льстит мечта,

Во сне король, но наяву ничего подобного”.

Но того, кого он не мог удержать любовью, он не стал бы удерживать силой. Вилли Хьюз стал членом труппы лорда Пембрука и, возможно, на открытом дворе таверны "Ред Булл" сыграл роль деликатного приспешника короля Эдуарда. После смерти Марлоу он, похоже, вернулся к Шекспиру, который, что бы ни думали по этому поводу его коллеги-партнеры, не замедлил простить своенравие и предательство молодого актера.

Как хорошо Шекспир изобразил темперамент театрального актера! Вилли Хьюз был одним из таких...

“Которые не делают того, что они обычно показывают,

Которые, двигая другими, сами подобны камню”.

Он мог изображать любовь, но не мог чувствовать ее, мог имитировать страсть, не осознавая этого.

“Во взглядах многих история ложного сердца

Написан в странных настроениях, хмурых выражениях и морщинах”

но с Вилли Хьюзом все было не так. “Небеса”, — говорит Шекспир в сонете безумного идолопоклонства, - "

“Небеса в твоем творении постановили

Чтобы на твоем лице всегда пребывала сладостная любовь;

Каковы бы ни были твои мысли или действия твоего сердца,

Твой взгляд не должен говорить оттуда ничего, кроме нежности”.

В его “непостоянном уме” и “лживом сердце” было легко распознать неискренность и вероломство, которые почему-то кажутся неотделимыми от артистической натуры, как и в его любви к похвале, том стремлении к немедленному признанию, которое характеризует всех актеров. И все же Уилли Хьюзу повезло в этом больше, чем другим актерам, он узнал кое-что о бессмертии. Тесно связанный с пьесами Шекспира, он должен был жить в них и благодаря их постановке.

“Твое имя отныне будет иметь бессмертную жизнь",

Хотя я, однажды ушедший, для всего мира должен умереть:

Земля может дать мне только общую могилу,

Когда тебя похоронят, в глазах людей ты будешь лгать.

Твоим памятником будут мои нежные стихи,

Чьи еще не созданные глаза будут читать дальше,

И языки, которые будут вашим существом, будут репетировать,

Когда все дышащие в этом мире будут мертвы.

Нэш со своим ядовитым языком ругал Шекспира за то, что тот “вложил вечность в уста актера”, очевидно, имея в виду Сонеты.

Но для Шекспира актер был обдуманным и самосознательным коллегой по работе, который придал форму и содержание фантазии поэта и привнес в драму элементы благородного реализма. Его молчание могло быть столь же красноречивым, как слова, а его жесты столь же выразительными, и в те ужасные моменты титанической агонии или богоподобной боли, когда мысль опережает слова, когда душа, измученная чрезмерной тоской, заикается или немеет, а сама одежда речи разорвана страстью в ее буре, тогда актер мог стать, хотя бы на мгновение, творческим деятелем и затронуть одним своим присутствием и личностью те источники ужаса и сострадания, к которым взывает трагедия. Это полное признание актерского искусства и актерской силы было одной из тех вещей, которые отличали романтическую драму от классической, и, следовательно, одной из вещей, которыми мы обязаны Шекспиру, которому повезло во многом, повезло и в этом, что он смог найти Ричарда Бербеджа и создать образ Вилли Хьюза.

С каким удовольствием он рассказывал о влиянии Вилли Хьюза на свою аудиторию — "созерцателей”, как он их называет; с каким очарованием фантазии он анализировал все искусство! Даже в “Жалобе влюбленного” он говорит о своей игре и сообщает нам, что был натурой настолько впечатлительной к качеству драматических ситуаций, что мог принимать “любые странные формы” —

“От жгучего румянца или от проливающейся воды,

Или обморочная бледность”:

более полно объясняю его значение позже, когда он рассказывает нам, как Вилли Хьюз мог обманывать других благодаря своей чудесной способности...

“Краснеть от чинных речей, плакать от горя,

Или бледнеть и падать в обморок на трагических представлениях”.

Никогда раньше не указывалось, что пастухом в этой прекрасной пасторали, чьи “юность в искусстве и искусство в юности” описаны с такой тонкостью фраз и страстью, был не кто иной, как мистер У. Х. из Сонетов. И все же не было никаких сомнений, что это был он. Эти два парня похожи не только внешне, но и по своей природе и темпераментам. Когда ложный пастырь шепчет непостоянной служанке...

“Все мои проступки, которые ты видишь за границей

Это ошибки крови, а не разума;

Любовь не сотворила их”:

когда он говорит о своих возлюбленных,

“Я причинил им вред, но никому не причинил вреда;

Хранил сердца в ливреях, но мое собственное было свободным,

И царствовал, повелевая в своей монархии”:

когда он рассказывает нам о “глубокомысленных сонетах”, которые ему прислал один из них, и восклицает с мальчишеской гордостью:

“Разбитые груди, которые принадлежат мне

Вылили все свои источники в мой колодец”:

невозможно не почувствовать, что с нами говорит Вилли Хьюз. Действительно, если бы Шекспир принес ему “Глубокомысленные сонеты”, “драгоценности”, которые в его беспечных глазах были всего лишь “пустяками”, хотя...

“Каждые несколько камней,

С хорошо выраженным остроумием, улыбнулся или издал какой-нибудь стон”;

и в колодец красоты он излил сладкий источник своей песни. Также было ясно, что в обоих местах речь шла об актере. Обманутая нимфа рассказывает нам о “фальшивом огне” на щеках своего возлюбленного, о “натянутом громе” его вздохов и о его “заимствованных движениях": о ком, в самом деле, как не об актере можно сказать, что для него ”мысль, характеры и слова“ были "просто искусством", или что...

“Чтобы заставить плакальщика смеяться, смеющегося плакать,

У него был свой диалект и другие навыки,

Ловит все страсти своим искусством воли”?

Игра слов в последней строке такая же, как в каламбурирующих сонетах, и продолжается в следующей строфе стихотворения, где нам рассказывается о юноше, который...

“царствовал ли в общем лоне

Из молодых, из старых; и оба пола очарованы”,

что были те, кто...

“... вел диалог с ним о том, что он скажет,

Спрашивали их собственной воли и заставляли их повиноваться.

Да, “розовощекий Адонис” из поэмы “Венера”, ложный пастух из “Жалобы влюбленного”, “нежный мужлан”, "прекрасный скряга" из Сонетов, был не кем иным, как молодым актером; и, перечитывая различные его описания, я видел, что любовь, которую питал к нему Шекспир, была как любовь музыканта к какому-то изящному инструменту, на котором он с удовольствием играет, как любовь скульптора к какому-то редкому и изысканному материалу, который предлагает новую форму пластической красоты, новый способ изображения. пластическое выражение. Ибо у всякого искусства есть свое средство, свой материал, будь то ритмичные слова, или приятный цвет, или нежный и утонченный звук; и, как указал один из самых очаровательных критиков наших дней, именно качествам, присущим каждому материалу, и особенностям, присущим ему, мы обязаны чувственному элементу в искусстве, а вместе с ним и всему тому, что в искусстве по своей сути художественно. Что же тогда мы скажем о материале, который требуется Драме для ее совершенного представления? Что об Актере, который является медиумом, только через него Драма может по-настоящему раскрыться? Несомненно, в той странной имитации жизни живыми, которая является способом и методикой театрального искусства, есть чувственные элементы красоты, которыми не обладает ни одно из других искусств. С одной стороны, обычные исполнители на усыпанной шафраном сцене - это самые совершенные инструменты искусства, приносящие наибольшее удовлетворение. В бронзе нет страсти, а в мраморе - движения. Скульптор должен отказаться от цвета, а художник - от полноты формы. Эпос превращает действия в слова, а музыка - слова в тона. Только драма, по прекрасному выражению Гервинуса, использует все средства сразу и, привлекая как глаз, так и слух, имеет в своем распоряжении и на службе форму и цвет, тон, облик и слово, стремительность движения, напряженный реализм видимого действия.

Возможно, именно в этой завершенности инструмента кроется секрет некоторой слабости в этом искусстве. Наиболее счастливы те искусства, которые используют материал, далекий от реальности, и существует опасность абсолютного тождества медиума и материи, опасность постыдного реализма и лишенного воображения подражания. И все же Шекспир сам был актером и писал для актеров. Он видел возможности, скрытые в искусстве, которое до его времени выражало себя разве что в напыщенности или клоунаде. Он оставил нам самые совершенные правила актерского мастерства, которые когда-либо были написаны. Он создавал роли, которые по-настоящему могут открыться нам только на сцене, писал пьесы, для полного воплощения которых нужен театр, и мы не можем удивляться, что он так боготворил того, кто был интерпретатором его видения, как он был воплощением его мечты.

Однако в его дружбе было нечто большее, чем просто восхищение драматурга тем, кто помогает ему достичь своей цели. Это действительно был тонкий элемент удовольствия, если не страсти, и благородная основа для художественного товарищества. Но это было не все, что открыли нам Сонеты. Было кое-что еще. В неоплатонизме была не только язык, но и душа.

“Страх Господень - начало мудрости”, - сказал суровый еврейский пророк. “Начало мудрости - Любовь”, - таково было милостивое послание грека. И дух Возрождения, который во многих моментах уже коснулся эллинизма, уловив внутренний смысл этой фразы и разгадав ее тайну, стремился возвысить дружбу до высокого достоинства античного идеала, сделать ее жизненно важным фактором новой культуры и способом осознанного интеллектуального развития. В 1492 году появился перевод Марсилио Фичино "Симпозиума" Платона, и его замечательный диалог, из всех платоновских диалогов, возможно, самый совершенный, поскольку он самый поэтичный, начал оказывать странное влияние на людей, окрашивая их слова, мысли и образ жизни. В его тонких намеках на секс в душе, в любопытных аналогиях, которые он проводит между интеллектуальным энтузиазмом и физической страстью любви, в его мечте о воплощении Идеи в красивой и живой форме и о реальном духовном зачатии с муками и приведением к рождению, было нечто такое, что очаровывало поэтов и ученых шестнадцатого века. Шекспир, безусловно, был очарован им и читал диалог, если не в переводе Фичино, многие копии которого попали в Англию, то, возможно, во французском переводе Леруа, к которому Иоахим дю Белле внес так много изящных метрических версий. Когда он говорит Вилли Хьюзу,

“тот, кто взывает к тебе, пусть принесет"

Вечные числа переживут долгое свидание”,

он думает о теории Диотимы о том, что Красота - это богиня, которая управляет рождением и извлекает на свет божий смутные представления души: когда он рассказывает нам о "браке истинных умов” и призывает своего друга зачинать детей, которых не может уничтожить время, он всего лишь повторяет слова пророчицы о том, что “друзей связывают гораздо более тесные узы, чем тех, кто зачинает смертных детей, ибо прекраснее и бессмертнее дети, которые являются их общим потомством”. Точно так же Эдвард Блаунт в своем посвящении “Геро и Линдер” говорит о произведениях Марло как о своих “правильных детях”, являющихся “плодом его мозга”; и когда Бэкон утверждает, что “лучшие произведения, имеющие наибольшую ценность для публики, были созданы неженатыми и бездетными мужчинами, которые как по любви, так и по средствам женились и одарили публику”, он перефразирует отрывок из “Симпозиума”.

Дружба, действительно, не могла бы требовать лучшего подтверждения своего постоянства или своей пылкости, чем платоническая теория, или кредо, как мы могли бы лучше назвать это, что истинный мир - это мир идей, и что эти идеи приняли видимую форму и воплотились в человеке, и только осознав влияние неоплатонизма на эпоху Возрождения, мы сможем понять истинное значение любовных фраз и слов, которыми друзья в то время обычно обращались друг к другу. Произошел своего рода мистический перенос выражений физического мира в сферу духовную, которая была удалена от грубых телесных желаний и в которой душа была Господином. Любовь действительно вошла в оливковый сад новой Академии, но на нем была та же одежда огненного цвета, и на устах у него были те же слова страсти.

Микеланджело, “самый надменный дух Италии”, как его называли, обращается к молодому Томмазо Кавальери в таких пылких и страстных выражениях, что некоторые подумали, что рассматриваемые сонеты, должно быть, предназначались той благородной даме, вдове маркиза ди Пескара, белую руку которой, когда она умирала, великий скульптор поцеловал губами. Но то, что они были написаны для Кавальери и что буквальное толкование является правильным, очевидно не только из того факта, что Микеланджело играет своим именем, как Шекспир играет именем Вилли Хьюза, но и из прямого свидетельства Варчи, который был хорошо знаком с молодым человеком и который, действительно, говорит нам, что он обладал “помимо несравненной личной красоты, таким обаянием натуры, такими превосходными способностями и такими изящными манерами, что он заслуживал и все еще заслуживает того, чтобы его любили тем больше, чем больше он известен”. Странно. какими бы нам сейчас ни казались эти сонеты, при правильном толковании они просто служат для того, чтобы показать, с каким интенсивным религиозным пылом Микеланджело обращался к поклонению интеллектуальной красоте и как, позаимствовав прекрасное выражение мистера Саймондса, он проник сквозь завесу плоти и искал заключенную в ней божественную идею. В сонете, написанном для Луиджи дель Риччо по случаю смерти его друга Чеккино Браччи, мы также можем проследить, как указывает мистер Саймондс, платоновскую концепцию любви как ничего, кроме духовности, и красоты как формы, которая находит свое бессмертие в душе влюбленного. Чеккино был парнем, который умер в возрасте семнадцати лет, и когда Луиджи попросил Микеланджело написать его портрет, Микеланджело ответил: “Я могу сделать это, только нарисовав тебя таким, в ком он все еще живет”.

“Если возлюбленный в любящем сияет,

Поскольку Искусство без него не может работать само по себе,

Тебя я должен вырезать, чтобы рассказать о нем миру”.

Та же идея выдвинута и в благородном эссе Монтеня о Дружбе, страсти, которую он ставит выше, чем любовь брата к брату или любовь мужчины к женщине. Он рассказывает нам — я цитирую перевод Флорио, одну из книг, с которыми был знаком Шекспир, — о том, насколько “совершенная дружба” неделима, как она “овладевает душой и пользуется ею во всей полноте” и как “благодаря вмешательству духовной красоты в возлюбленном зарождается желание духовного зачатия”. Он пишет о “внутренней красоте, трудном знании и непостижимом открытии”, которое открывается друзьям, и только друзьям. Он оплакивает погибшего Этьена де ла Боэти с нотками дикой скорби и безутешной любви. Ученый Хьюберт Лангуэт, друг Меланхтона и лидеров реформатской церкви, рассказывает молодому Филипу Сидни, как он несколько часов держал рядом с собой свой портрет, чтобы полюбоваться им, и как его аппетит “скорее усилился, чем уменьшился от этого зрелища”, и Сидни пишет ему: “Главной надеждой моей жизни, после вечного блаженства небес, всегда будет наслаждение настоящей дружбой, и там тебе будет отведено самое главное место”. Позже в лондонский дом Сидни приехал тот, кого когда—нибудь сожгут в Риме за грех видеть Бога во всем - Джордано Бруно, только что переживший свой триумф перед Парижским университетом. “Философия и необходимость любви” - вот слова, которые всегда были у него на устах, и было что-то в его странной пылкой личности, что заставляло людей чувствовать, что он открыл новую тайну жизни. Бен Джонсон в письме одному из своих друзей подписывается “твой истинный возлюбленный” и посвящает свой благородный панегирик Шекспиру “Памяти моей возлюбленной”. Ричард Барнфилд в своей “Ласковой овчарке” исполняет на мягких виргилианских флейтах историю своей привязанности к некоему молодому елизаветинцу того времени. Из всех Эклог Абрахам Фраунс выбирает для перевода вторую, и строки Флетчера, обращенные к Мастеру У. К., показывают, какое очарование было скрыто в самом имени Алексис.

Поэтому неудивительно, что Шекспир был движим духом, который так волновал его эпоху. Были критики, подобные Хэллему, которые сожалели о том, что эти сонеты вообще были написаны, которые видели в них что-то опасное, даже противозаконное. Для них было бы достаточно ответить благородными словами Чэпмена:

“Нет никакой опасности для человека, который знает

Что такое жизнь и Смерть: нет никакого закона

Превосходит его знания: и это не законно

Что он должен подчиниться любому другому закону”.

Но было очевидно, что Сонеты не нуждались в подобной защите, и что те, кто говорил о “безумии чрезмерной и неуместной привязанности”, не смогли истолковать ни язык, ни дух этих великих поэм, столь тесно связанных с философией и искусством своего времени. Несомненно, верно, что быть наполненным всепоглощающей страстью - значит отказаться от безопасности своей низшей жизни, и все же в такой капитуляции может быть выгода, что, безусловно, было для Шекспира. Когда Пико делла Мирандола переступил порог виллы Кареджи и предстал перед Марсилио Фичино во всем изяществе и привлекательности своей замечательной юности, пожилой ученый, казалось, увидел в нем воплощение греческого идеала и решил посвятить оставшиеся годы переводу Плотина, этого нового Платона, в котором, как напоминает нам мистер Патер, “мистический элемент платоновской философии был развит до предельного предела видения и экстаза”. Романтическая дружба с молодым римлянином того времени привела Винкельмана в восторг. тайна греческого искусства открыла ему тайну его красоты и значения его формы. В Уилли Хьюзе Шекспир нашел не просто тончайший инструмент для представления своего искусства, но и зримое воплощение своей идеи красоты, и не будет преувеличением сказать, что этому молодому актеру, само имя которого скучные писатели его эпохи забыли занести в хронику, романтическое направление английской литературы во многом обязано.

1. Сонет XX.2.

2. Сонет XXVI I.

3. Сонет CXXVI.9.

4. Сонет CIX.14.

5. Сонет I.10.

6. Сонет II.3.

7. Сонет VIII.I.

8. Сонет II.6.

9. Сонет XCV.I.

III

Отом вечере я подумал, что действительно открыл для себя Вилли Хьюза в литературе елизаветинской эпохи. В удивительно красочном отчете о последних днях великого графа Эссекса его капеллан Томас Нелл сообщает нам, что в ночь перед смертью граф “позвал Уильяма Хьюза, который был его музыкантом, сыграть на виргинальде и спеть. ‘Сыграй, ’ сказал он, - мою песню, Уилл Хьюз, и я спою ее сам’. Поэтому он сделал это с величайшей радостью, не как воющий лебедь, который, все еще глядя вниз, оплакивает свой конец, но как милый жаворонок, воздевший руки и обративший глаза к своему Богу, с этим поднялся на хрустальные небеса и достиг своим неутомимым языком вершины высочайших небес ”. Несомненно, мальчик, игравший на “верджиналах" умирающему отцу Стеллы Сидни, был не кто иной, как Уилл Хьюз, которому Шекспир посвятил свои сонеты и который, по его словам, сам был приятной "музыкой для слуха”. Однако лорд Эссекс умер в 1576 году, когда Шекспиру было всего двенадцать лет. Невозможно, чтобы его музыкантом мог быть мистер В. Х. из сонетов. Возможно, юный друг Шекспира был сыном исполнителя "верджиналов"? По крайней мере, было уже что-то - обнаружить, что Уилл Хьюз был именем елизаветинской эпохи. Действительно, фамилия Хьюз, похоже, была тесно связана с музыкой и сценой. Первой английской актрисой была прелестная Маргарет Хьюз, которую принц Руперт так безумно обожал. Что может быть более вероятным, чем то, что между ней и музыкантом лорда Эссекса встал мальчик-актер из пьес Шекспира? В 1587 году некий Томас Хьюз поставил в Грейз Инн еврипидовскую трагедию под названием "Злоключения Артура", получив большую помощь в организации немых представлений от некоего Фрэнсиса Бэкона, в то время студента юридического факультета. Наверняка он был каким—нибудь близким родственником того парня, о котором Шекспир сказал...

“Забери всех моих любимых, любовь моя, да, забери их всех”;

“бесполезный ростовщик”, “неиспользованная красота”, как он сам себя описывает. Но доказательства, ссылки — где они были? Увы! Я не мог их найти. Мне казалось, что я всегда был на грани абсолютной проверки, но никогда по-настоящему не мог ее достичь. Мне показалось странным, что никто никогда не писал историю английских мальчиков-актеров шестнадцатого и семнадцатого веков, и я решил сам взяться за эту задачу и попытаться установить их истинное отношение к драме. Тема, безусловно, была полна художественного интереса. Эти парни были тонким тростником, сквозь который наши поэты произносили свои самые сладкие мелодии, изящными сосудами чести, в которые они наливали пурпурное вино своей песни. Главным, естественно, среди них был юноша, которому Шекспир доверил воплощение своих самых изысканных творений. Он был красив, какой наш век никогда или редко видел, красотой, которая, казалось, сочетала в себе очарование обоих полов и сочетала в себе, как повествуют нам Сонеты, грацию Адониса и прелесть Елены. К тому же он был сообразителен и красноречив, и с этих тонко изогнутых губ, над которыми насмехался сатирик, срывался страстный крик Джульетты и звонкий смех Беатриче, слова Пердиты, похожие на цветы, и странствующие песни Офелии. И все же, как сам Шекспир был всего лишь Богом среди гигантов, так и Вилли Хьюз был лишь одним из многих замечательных парней, которым наше английское Возрождение было обязано чем-то вроде секрета своей радости, и мне показалось, что они также заслуживают некоторого изучения и описания.

В маленькой книжечке с тонкими пергаментными листами и обложкой из дамасского шелка — моя фантазия в те причудливые дни - я соответственно собрал о них все, что мог, и даже сейчас в скудных записях об их жизнях, в простом упоминании их имен есть что-то, что привлекает меня. Казалось, я знал их всех: Робина Армина, парнишку ювелира, которого Тарлтон заманил на сцену; Сэндфорда, чье исполнение куртизанской Фламантии лорд Берли засвидетельствовал в Грейз Инн; Кук, сыгравшую Агриппину в трагедии Сеянус: Нац. Филд, чей юный и безбородый портрет до сих пор хранится для нас в Далвиче, и кто в “Гулянках Синтии” сыграл "Королеву и охотницу, целомудренную и прекрасную": Джил Кэри, которая, переодевшись горной нимфой, спела в том же прекрасном маскараде "Эхо" траурную песню по Нарциссу: Парсонс, Салмацида из странного представления Тамерлана: Уилл. Конюх, который был одним из “детей Королевской капеллы”, и сопровождал короля Джеймса в Шотландии: Джорджа Вернона, которого послал царь плащ из алой ткани, и плащ из алого бархата: Алик Кох, исполнившая роль Cænis, Веспасиан наложница, в Massinger по римским актером, а спустя три года, что по acanthe, в то же драматурга картину: Барретт, героиня Ричардса трагедии Мессалина: Дикки Робинсон, “очень симпатичный человек”, - Бен Джонсон говорит нам, кто был членом Шекспировской компании, и был известен своим изысканным вкусом в костюм, а также за его любовь к женской одеждой: Салафииля ПАВы, чья ранняя и трагическая смерть оплакивали Джонсон в одном из самых сладких threnodies нашей литературы: Артур Сэвил, который был одним из “игроков Принц Чарльз”, - и взял девушку в комедии Мармион: Стивен Хаммертон, “в наиболее известных и красивая женщина, актер,” чье бледное продолговатое лицо с тяжелыми веками глаза и несколько чувственный рот смотрит на нас от любопытных миниатюрная время: Харт, который совершил свой первый успех, сыграв герцогиню в трагедии кардинал, а кто в поэме, очевидно, по образцу некоторых из шекспировских сонетов описывается тот, кто видел его, как “красота для глаза, и музыке для ушей”: и Кинастон, кому сказал Беттертон, что “это была спорной между разумными, будь то любая женщина могла бы более разумно коснулись страсти”, а белые руки и янтарного цвета волосы, кажется, у умственно отсталых на несколько лет введение актрис на нашей сцене.

Пуритане с их неотесанной моралью и неблагородными умами, конечно, выступали против них и подчеркивали неприличие того, что мальчики переодеваются женщинами и учатся воздействовать на манеры и страсти женского пола. Госсон, с его пронзительным голосом, и Принн, которого вскоре лишили слуха из-за многих позорных наветов, и другие, кому было отказано в редком и тонком чувстве абстрактной красоты, с кафедры и через памфлеты говорили грязные или глупые вещи, позорящие их самих. Фрэнсису Лентону, писавшему в 1629 году то, о чем он говорит как о...

“свободное движение, мимический жест"

Бедным мальчиком, одетым в королевское одеяние”,

это всего лишь один из многих—

“адские приманки"

Которые притягивают все больше молодежи в проклятую камеру

Яростной похоти, на что только был способен дьявол

С тех пор, как он добился своего первого свержения.

Цитировалось Второзаконие и плохо переваренные знания того периода, изложенные в разделе "Вклад". Даже наше время не оценило художественных условий елизаветинской и якобинской драмы. Одна из самых блестящих и интеллектуальных актрис нашего столетия посмеялась над мыслью о семнадцатилетнем или восемнадцатилетнем парне, играющем Имоджин, или Миранду, или Розалинду. “Как мог какой-либо юноша, каким бы одаренным и специально обученным он ни был, хотя бы отдаленно предложить публике этих прекрасных и благородных женщин?… Можно искренне пожалеть Шекспира, которому пришлось мириться с тем, что его самые яркие творения были испорчены, искажены и испорчены ”. В своей книге “Предшественники Шекспира” мистер Джон Аддингтон Саймондс также говорил о ”хромых", пытаясь передать пафос страсти Дездемоны и Джульетты. Были ли они правы? Правы ли они? Я так не думал тогда. Я так не думаю сейчас. Те, кто помнит оксфордскую постановку "Агамемнона", прекрасную речь и мраморное достоинство Клитемнестры, романтическую и образную передачу пророческого безумия Кассандры, не согласятся с леди Мартин или мистером Саймондсом в их критике условий елизаветинской сцены.

Из всех мотивов драматического любопытства, используемых нашими великими драматургами, нет более тонкого и завораживающего, чем двусмысленность полов. Эта идея, изобретенная, насколько можно сказать, что художественная идея была изобретена Лили, усовершенствованная и доведенная до совершенства для нас Шекспиром, как мне кажется, обязана своим происхождением, поскольку она, безусловно, обязана своей возможностью реалистичного представления тому обстоятельству, что сцена елизаветинской эпохи, как и сцена греков, не допускала появления исполнительниц женского пола. Именно потому, что Лили писала для мальчиков-актеров театра Святого Павла, мы имеем перепутанные полы и сложную любовь Филлиды и Галлатеи: именно потому, что Шекспир писал для Вилли Хьюза, Розалинда надевает дублет и чулки и называет себя Ганимедом, Виола и Джулия надевают платья пажей, а Имоджин крадется в мужском наряде. Говорить, что только женщина может изобразить страсть женщины и что, следовательно, ни один мальчик не может сыграть Розалинду, значит лишать актерское искусство всяких претензий на объективность и приписывать простой случайности секса то, что по праву принадлежит воображению и творческой энергии. Действительно, если секс является элементом художественного творчества, скорее можно было бы утверждать, что восхитительное сочетание остроумия и романтики, которое характеризует столь многих героинь Шекспира, было по крайней мере вызвано, если не тем фактом, что исполнителями этих ролей были юноши, чья страстная чистота, быстрая подвижность фантазии и здоровая свобода от сентиментальности вряд ли могли не предложить новый и восхитительный тип девичества или женственности. Само различие пола между актером и той ролью, которую он изображал, также должно было, как указывает профессор Уорд, составлять “еще одно требование к способностям воображения зрителей” и должно было удерживать их от чрезмерно реалистичного отождествления актера с его ролью, которое является одним из слабых мест современной театральной критики.

Следует также признать, что именно этим мальчикам-актерам мы обязаны появлением тех прекрасных текстов, которые играют главную роль в пьесах Шекспира, Деккера и многих драматургов того периода, этих "обрывков птичьего или божественного пения”, как называет их мистер Суинберн. Ибо большинство этих юношей вышли из хоров соборов и королевских часовен Англии, и с самых ранних лет их обучали пению гимнов и мадригалов, а также всему, что касается тонкого музыкального искусства. Отобранных сначала за красоту их голосов, а также за определенную миловидность и свежесть внешности, затем их обучили жестикуляции, танцам и ораторскому искусству, а также научили разыгрывать как трагедии, так и комедии на английском, а также на латинском языке. Действительно, актерское мастерство, по-видимому, составляло часть обычного образования того времени и широко изучалось не только учеными Итона и Вестминстера, но и студентами Оксфордского и Кембриджского университетов, некоторые из которых впоследствии вышли на публичную сцену, что не становится редкостью в наши дни. У великих актеров тоже были свои ученики и подмастерья, которые были формально связаны с ними законными обязательствами, которым они передавали секреты своего мастерства и которые ценились так высоко, что мы читаем о Хенслоу, одном из менеджеров театра "Роза", купившем обученного мальчика по имени Джеймс Бристоу за восемь золотых. Отношения, которые существовали между мастерами и их учениками, по-видимому, носили самый сердечный и нежный характер. Тарлтон считал Робина Армина своим приемным сыном, и в завещании, датированном “четвертым днем Мая, anno Domini 1605”, Августин Филлипс, дорогой друг и коллега Шекспира по актерскому мастерству, завещал одному из своих учеников свой “пурпурный клокотун, меч и кинжал”, свой “простой флакон” и много богатой одежды, а другому - денежную сумму и множество прекрасных музыкальных инструментов, “которые будут доставлены ему по истечении срока его полномочий в соответствии с его контрактом”. ученичество." Время от времени, когда какой-нибудь дерзкий актер похищал мальчика для выступления на сцене, поднимался шум или начиналось расследование. Например, в 1600 году некий норфолкский джентльмен по имени Генри Клифтон переехал жить в Лондон, чтобы его сын, которому тогда было около тринадцати лет, мог иметь возможность посещать школу Синих мундиров, и из петиции, которую он подал в Звездную палату и которая недавно была обнародована мистером Гринстритом, мы узнаем, что однажды зимним утром, когда мальчик тихо шел к монастырю Крайст-Черч, его подстерегли Джеймс Робинсон, Генри Эванс и Натаниэль Джайлс и увели в театр Блэкфрайарз“. среди них компания распутных актеров-наемников”, как называет их его отец, чтобы он мог потренироваться “в исполнении ролей в низкопробных пьесах и антрактах”. Услышав о злоключении своего сына, мистер Клифтон немедленно отправился в театр и потребовал его сдачи, но “саиды Натаниэль Джайлс, Джеймс Робинсон и Генри Эванс весьма высокомерно тут же ответили, что они обладают достаточной властью, чтобы лишить сына любого благородного человека в этой стране”, и, вручив юному школьнику “листок бумаги, содержащий отрывок из одной из их упомянутых пьес и вступлений”, приказали ему выучить его наизусть. Однако на основании ордера, выданного сэром Джоном Фортескью, мальчик был возвращен своему отцу на следующий день, и Суд Звездной палаты, похоже, приостановил или аннулировал привилегии Эванса.

Дело в том, что, следуя прецеденту, созданному Ричардом III, Елизавета издала распоряжение, уполномочивающее определенных лиц привлекать к ней на службу всех мальчиков с красивыми голосами, чтобы они могли петь для нее в Королевской капелле, и Натаниэль Джайлс, ее главный уполномоченный, обнаружив, что он может выгодно договориться с менеджерами театра "Глобус", согласился предоставить им представительных и грациозных мальчиков для исполнения женских ролей под предлогом приема их на службу королеве. Соответственно, на стороне актеров были определенные юридические гарантии, и интересно отметить, что многие мальчики, которых они забирали из своих школ или домов, такие как Салафиэль Пави, урожд. Филд и Элвери Трасселл были настолько очарованы своим новым искусством, что навсегда привязались к театру и не хотели покидать его.

Когда-то казалось, что девочки должны занять место мальчиков на сцене, и среди крестин, занесенных в реестр церкви Сент-Джайлс, Криппелгейт, встречается следующая странная и наводящая на размышления запись: “Комедия, урожденная Бейс, дочь Элис Боукер и Уильяма Джонсона, одна из прислужниц королевы, 10 февраля 1589 года”. Но ребенок, на которого возлагались такие большие надежды, умер в возрасте шести лет, и когда позже несколько французских актрис приехали играть в "Блэкфрайарз“, мы узнаем, что на них ”шипели, улюлюкали и швыряли булавками со сцены". Я думаю, что, исходя из того, что я сказал выше, нам ни в коем случае не нужно сожалеть об этом. По сути, мужская культура английского Возрождения нашла свое самое полное и совершенное выражение в своем собственном методе и в своей собственной манере.

Помню, в то время я часто задавался вопросом, каким было социальное положение и ранняя жизнь Вилли Хьюза до того, как Шекспир познакомился с ним. Мои исследования истории мальчиков-актеров пробудили во мне любопытство к каждой детали, касающейся его. Стоял ли он в резной кабинке какого-нибудь позолоченного хора, читая из большой книги, разрисованной квадратными алыми нотами и длинными черными линиями клавиш? Из Сонетов мы знаем, каким чистым был его голос и каким мастерством он обладал в музыкальном искусстве. Благородные джентльмены, такие как граф Лестер и лорд Оксфорд, имели в своем доме компании мальчиков-актеров, состоявших у них на службе. Когда Лестер отправился в Нидерланды в 1585 году, он привез с собой некоего ”Уилла“, описанного как ”плейер". Это был Вилли Хьюз? Играл ли он за "Лестер" в Кенилуорте, и не там ли Шекспир впервые познакомился с ним? Или он, как и Робин Армин, был просто парнем низкого происхождения, но обладавшим какой-то странной красотой и удивительным обаянием? Из ранних сонетов было очевидно, что, когда Шекспир впервые столкнулся с ним, он не имел никакого отношения к сцене и то, что он не был высокого происхождения, уже было показано. Я начал думать о нем не как о хрупком хористе королевской капеллы, не как о обласканном фаворите, обученном петь и танцевать в величественном маскараде Лестера, а как о светловолосом английском юноше, которого Шекспир увидел на одной из оживленных лондонских улиц или на зеленых тихих лугах Виндзора и последовал за ним, распознав артистические возможности, скрытые в столь миловидной и грациозной фигуре, и быстрым и тонким чутьем угадав, каким актером стал бы этот юноша, если бы его уговорили выйти на сцену. В это время отец Вилли Хьюза был мертв, как мы узнаем из Сонета XIII, и его мать, чью замечательную красоту он, как говорят, унаследовал, возможно, была вынуждена позволить ему стать учеником Шекспира из-за того факта, что мальчикам, игравшим женских персонажей, платили чрезвычайно большое жалованье, действительно, большее, чем взрослым актерам. Во всяком случае, мы знаем, что он стал учеником Шекспира, и мы знаем, каким жизненно важным фактором он был в развитии искусства Шекспира. Как правило, способности мальчика-актера к исполнению девичьих ролей на сцене хватало максимум на несколько лет. Такие персонажи, как Леди Макбет, королева Констанция и Волюмния, конечно, всегда оставались в пределах досягаемости тех, кто обладал истинным драматическим гением и благородной внешностью. Абсолютная молодость здесь была не нужна, даже нежелательна. Но с Имоджин, и Пердитой, и Джульеттой все было по-другому. “У тебя начала расти борода, и я молю Бога, чтобы твой голос не надломился”, - насмешливо говорит Гамлет мальчику-актеру из бродячей труппы, которая приехала навестить его в Эльсиноре; и, конечно, когда загрубели подбородки и зазвучали резкие голоса, большая часть очарования и грации представления, должно быть, исчезла. Отсюда страстное увлечение Шекспира молодостью Вилли Хьюза, его ужас перед старостью и потраченными впустую годами, его дикий призыв ко времени пощадить красоту его друга:

“Проводи сезоны радости и сожаления, пока ты плывешь,

И делай, что хочешь, быстроногое время,

Всему огромному миру и всем ее увядающим сладостям;

Но я запрещаю тебе одно из самых отвратительных преступлений:

О, не высекай часами прекрасное чело моей Любви

И не рисуй там линий своим старинным пером;

Ему на твоем пути незапятнанному позволь

Как образец красоты для преуспевающих мужчин”.

Кажется, время вняло молитвам Шекспира, или, возможно, Вилли Хьюз владел секретом вечной молодости. По прошествии трех лет он совершенно не изменился:

“Для меня, прекрасный друг, ты никогда не состаришься,

Ибо таким, каким ты был, когда я впервые взглянул на тебя,

Ты все еще кажешься такой красивой. Три холодные зимы

Вышедшие из лесов поколебали гордость трех летних,

Три прекрасные весны превратились в желтую осень,

В зависимости от времен года, которые я видел,

Сгорели три апрельских аромата в три жарких июня,

С тех пор, как я впервые увидел тебя свежей, но еще зеленой”.

Проходят еще годы, а расцвет его отрочества, кажется, все еще с ним. Когда в "Буре" Шекспир устами Просперо отбросил палочку своего воображения и передал свою поэтическую власть в слабые, изящные руки Флетчера, возможно, Мирандой, которая стояла в недоумении рядом, был не кто иной, как сам Вилли Хьюз, и в последнем сонете, обращенном к нему его другом, враг, которого боятся, - не Время, а Смерть.

“О ты, мой прекрасный мальчик, который в твоей власти

Держи в руках непостоянное стекло времени, его серповидный час;

Которые, идя на убыль, выросли и в этом проявляют силу

Твои возлюбленные увядают по мере того, как растет твое милое "я";

Если Природа, полновластная хозяйка разрушения,

Когда ты идешь вперед, все равно тебя будет тянуть назад,

Она удерживает тебя для этой цели, чтобы ее умение

Пусть позор времени и жалкие минуты убивают.

Но бойся ее, о ты, прислужник ее наслаждений!

Она может удерживать, но не все еще хранить свое сокровище.

Ее проверка, хотя и затянувшаяся, должна дать ответ

И ее покой - воздать тебе”.

IV

Iтолько через несколько недель после того, как я начал изучать этот предмет, я осмелился обратиться к любопытной группе сонетов (CXXVII–CLII), повествующих о смуглой женщине, которая, подобно тени или дурному предзнаменованию, наткнулась на великий роман Шекспира и в течение сезона стояла между ним и Вилли Хьюзом. Очевидно, они были напечатаны не на своем месте и должны были быть вставлены между сонетами XXXII и XL. Психологические и художественные причины потребовали этого изменения, изменения, которое, я надеюсь, будет принято всеми будущими редакторами, поскольку без него создается совершенно ложное впечатление о характере и конечном результате этой благородной дружбы.

Кем она была, эта чернобровая женщина с оливковой кожей, с ее любвеобильным ртом, “сотворенным собственной рукой Любви”, с ее “жестоким взглядом” и “грязной гордыней”, с ее странным умением обращаться с девственницами и с ее фальшивой, очаровательной натурой? Чрезмерно любознательный ученый наших дней увидел в ней символ католической церкви, той Невесты Христовой, которая “черна, но привлекательна”. Профессор Минто, следуя по стопам Генри Брауна, рассматривал всю группу сонетов просто как “упражнения мастерства, предпринятые в духе беспричинного неповиновения и высмеивания банальности”. Мистер Джеральд Мэсси, не имея никаких исторических доказательств или вероятности, настаивал на том, что они были адресованы знаменитой леди Рич, Стелле из сонетов сэра Филипа Сидни, Филоклее из его Аркадии, и что они не содержали личного откровения о жизни и любви Шекспира, поскольку были написаны от имени лорда Пембрука и по крайней мере в то время, когда он был пьян. Мистер Тайлер предположил, что они имели в виду одну из фрейлин королевы Елизаветы по имени Мэри Фиттон. Но ни одно из этих объяснений не удовлетворяло условиям задачи. Женщина, вставшая между Шекспиром и Вилли Хьюзом, была реальной женщиной, черноволосой, замужней и с дурной репутацией. Слава леди Рич была достаточно зловещей, это правда, но ее волосы были из...

“тонкие нити из тончайшего золота,

Мысль человека должна быть скручена в тугие узлы”,

а ее плечи похожи на “сидящих белых голубок”. Она была, как сказал король Яков ее возлюбленному, лорду Маунтджою, “прекрасной женщиной с черной душой”. Что касается Мэри Фиттон, мы знаем, что она не была замужем в 1601 году, когда был обнаружен ее роман с лордом Пембруком, и, кроме того, любые теории, связывающие лорда Пембрука с сонетами, были, как показал Сирил Грэм, полностью отвергнуты судом из-за того факта, что лорд Пембрук приехал в Лондон только после того, как они были написаны и прочитаны Шекспиром своим друзьям.

Однако меня заинтересовало не ее имя. Я согласился с профессором Дауденом в том, что “Ни одному ныряльщику среди обломков времени не покажется этот любопытный талисман”. Я хотел выяснить природу ее влияния на Шекспира, а также характеристики ее личности. Две вещи были очевидны: она была намного старше поэта, и очарование, которое она испытывала к нему, поначалу было чисто интеллектуальным. Он начал с того, что не испытывал к ней физической страсти. “Я люблю тебя не своими глазами”, - говорит он:

“И не услаждают уши мои напевы языка твоего;

Ни нежного чувства к низменным прикосновениям, склонным к ним,

Ни вкуса, ни запаха, ни желания быть приглашенным

На любой чувственный праздник с тобой наедине”.

Он даже не считал ее красивой:

“Глаза моей госпожи совсем не похожи на солнце;

Коралловый цвет гораздо краснее, чем у ее губ:

Если снег белый, почему тогда у нее коричневато-коричневая грудь?

Если волосы - это проволочки, то у нее на голове растут черные проволочки”.

У него бывали моменты отвращения к ней, потому что, не довольствуясь порабощением души Шекспира, она, похоже, стремилась завладеть чувствами Вилли Хьюза. Тогда Шекспир громко кричит —

“У меня есть две любви - утешение и отчаяние,

Которые, как два духа, подсказывают мне до сих пор:

Лучший ангел - это честный мужчина,

Чем хуже настроение, тем больше женщине становится плохо.

Чтобы поскорее отправить меня в ад, мое женское зло

Искушает моего лучшего ангела с моей стороны,

И превратил бы моего святого в дьявола,

Добивается его чистоты своей грязной гордыней.

Тогда он видит ее такой, какая она есть на самом деле, ”бухту, на которой скачут все мужчины“, ”общее место всего мира", женщину, которая находится в “самом низу” своих злодеяний и которая “черна, как ад, темна, как ночь”. Затем он пишет тот великий сонет о похоти (“Расточение духа в расточении стыда”), о котором мистер Теодор Уоттс справедливо говорит, что это величайший из когда-либо написанных сонетов. И именно тогда он предлагает ей отдать в залог саму свою жизнь и гений, если она только вернет ему того “самого милого друга”, которого она у него отняла.

Чтобы достичь этой цели, он отдает себя ей, притворяется, что полон всепоглощающей и чувственной страсти обладания, подделывает лживые слова любви, лжет ей и говорит, что лжет сам.

“Мои мысли и мои рассуждения, как у сумасшедших, таковы:

Наугад от тщетно высказанной истины;

Ибо я клялся, что ты прекрасен, и считал тебя умным,

Которые черны, как ад, темны, как ночь.

Вместо того, чтобы допустить, чтобы его друг был предателем по отношению к нему, он сам будет предателем по отношению к своему другу. Чтобы защитить свою чистоту, он сам будет мерзким. Он знал слабость натуры мальчика-актера, его восприимчивость к похвале, его чрезмерную любовь к восхищению и намеренно стремился очаровать женщину, которая встала между ними.

Никогда нельзя безнаказанно произносить Литанию Любви устами. Слова обладают мистической властью над душой, а форма может создать чувство, из которого оно должно было возникнуть. Сама искренность, пылкая, сиюминутная искренность художника, часто является бессознательным результатом стиля, и в случае тех редких темпераментов, которые чрезвычайно восприимчивы к влияниям языка, использование определенных фраз и способов выражения может возбудить самый пульс страсти, может заставить красную кровь забурлить в венах и может преобразовать в странную чувственную энергию то, что по своему происхождению было простым эстетическим порывом и желанием искусства. Так, по крайней мере, кажется, было у Шекспира. Он начинает с того, что притворяется влюбленным, надевает одежду влюбленного и произносит слова влюбленного на устах. Какое это имеет значение? Это всего лишь игра, всего лишь комедия в реальной жизни. Внезапно он обнаруживает, что то, что говорил его язык, услышала его душа, и что одежда, которую он надел для маскировки, поражена чумой и ядовита, которая въедается в его плоть и которую он не может выбросить. Затем приходит Желание с его многочисленными болезнями, и Похоть, которая заставляет человека любить все, что он ненавидит, и Стыд с его пепельным лицом и тайной улыбкой. Он очарован этой темноволосой женщиной, на какое-то время разлучен со своим другом и становится “негодяем-вассалом” того, кого, как он знает, считает злым, порочным и недостойным его любви, как и любви Вилли Хьюза. “О, от какой силы”, — говорит он, - "

“обладаешь ли ты такой могущественной мощью,

С недостаточностью моего сердца, чтобы раскачиваться?

Чтобы заставить меня выдать ложь за мое истинное зрение,

И клянетесь, что яркость не украшает день?

Откуда у тебя это дурное начало,

Что в самом конце твоих деяний

В этом есть такая сила и гарантия мастерства

Что, на мой взгляд, твое худшее превосходит все лучшее?”

Он остро осознает собственную деградацию и, наконец, осознав, что его гений для нее ничто по сравнению с физической красотой молодого актера, он быстрым ударом ножа разрывает узы, связывающие его с ней, и в этом горьком сонете прощается с ней: —

"Любя тебя, ты знаешь, что я отрекся",

Но ты дважды отрекся, мне клянясь в любви:

В действии нарушен твой постельный обет и порвана новая вера,

В клятве новой ненависти после новой любви.

Но почему я обвиняю тебя в нарушении двух клятв,

Когда мне исполнится двадцать? Я чаще всего лжесвидетельствую;

Ибо все мои клятвы - это клятвы, кроме как злоупотреблять тобой,

И вся моя искренняя вера в тебя потеряна:

Ибо я дал глубокие клятвы в твоей глубокой доброте,

И, чтобы просветить тебя, дал глаза слепоте,

Или заставлял их клясться против того, что они видят;

Ибо я поклялся тебе честно; еще больше я лжесвидетельствовал,

Клясться против истины - значит гнусно лгать!”

Его отношение к Вилли Хьюзу во всем этом деле сразу показывает пыл и самоотречение той великой любви, которую он к нему питал. В конце его сонета чувствуется острый налет пафоса:

“Те прекрасные проступки, которые совершает свобода,

Когда я когда-нибудь исчезну из твоего сердца,

Твоя красота и твои годы вполне подобают тебе,

Ибо искушение все еще следует за тобой там, где ты есть.

Ты нежен, и потому тебя нужно завоевать,

Прекрасна ты, поэтому подвергаешься нападкам;

А когда женщина добивается расположения, сын какой женщины

Оставит ли я ее в покое, пока она не одержит верх?

Да, я! но все же ты мог бы отказаться от моего места,

И упрекаю твою красоту и твою заблудшую юность,

Которые ведут тебя в своем буйстве даже там

Где ты вынужден нарушить двойную истину -

Ее, твоей красотой соблазняющей ее к тебе,

Твой, потому что твоя красота для меня фальшивка”.

Но здесь он дает понять, что его прощение было полным:

“Не печалься больше о том, что ты сделал:

У роз есть шипы, а из серебряных фонтанов течет грязь;

Облака и затмения окрашивают и луну, и солнце,

И отвратительная язва живет в сладчайшем бутоне.

У всех мужчин есть недостатки, и даже у меня в этом есть,

Разрешаю твое вторжение сравнением.

Сам себя развращаю, спасая твою беду,

Оправдывая твои грехи больше, чем они есть на самом деле;

Ибо к твоей чувственной ошибке Я привожу смысл —

Противная сторона — твой защитник -

И начинаю требовать от себя законного признания вины:

Такая гражданская война - в моей любви и ненависти,

То, что мне необходимо в качестве вспомогательного оборудования, должно быть

Этому милому воришке, который подло обкрадывает меня”.

Вскоре после этого Шекспир уехал из Лондона в Стратфорд (Сонеты XLIII–LII), а когда он вернулся, Вилли Хьюз, похоже, устал от женщины, которая на короткое время очаровала его. Ее имя больше никогда не упоминается в Сонетах, и нет никаких упоминаний о ней. Она ушла из их жизни.

Но кем она была? И, даже если ее имя не дошло до нас, были ли какие-либо упоминания о ней в современной литературе? Мне кажется, что, хотя она была более образованна, чем большинство женщин своего времени, она не была благородного происхождения, а, вероятно, была распутной женой какого-нибудь старого и богатого горожанина. Мы знаем, что женщины этого класса, которые тогда только начинали занимать видное положение в обществе, были странным образом очарованы новым искусством сценической игры. Их можно было встретить почти каждый день в театре, когда давались драматические представления, и “Протест актеров” красноречиво свидетельствует об их любовных похождениях с молодыми актерами.

Крэнли в своей "Аманде" рассказывает нам о той, которая любила подражать актерским маскарадам, появившись однажды “расшитой, зашнурованной, надушенной в сверкающем шоу… храбрая, как любая графиня”, а на следующий день “вся в трауре, черная и печальная”, то в сером плаще деревенской девушки, то “в опрятном одеянии горожанки”. Она была любопытной женщиной, “более изменчивой и колеблющейся, чем луна”, и книгами, которые она любила читать, были "Венера и Адонис" Шекспира, "Салмацида и гермафродит" Бомонта, любовные памфлеты и “песни о любви и изысканные сонеты”. Эти сонеты, которые были для нее “книгами ее преданности”, несомненно, были не кем иным, как собственными произведениями Шекспира, поскольку все описание читается как портрет женщины, влюбившейся в Вилли Хьюза, и, чтобы у нас не возникло никаких сомнений на этот счет, Крэнли, заимствуя игру слов Шекспира, говорит нам, что в своих “странных формах, подобных протею”, она из тех, кто...

“Меняет окраску с помощью хамелеона”.

Настольная книга Мэннингема также содержит явный намек на ту же историю. Мэннингем учился в Миддл Темпле вместе с сэром Томасом Овербери и Эдмундом Кюри, чьи покои он, кажется, делил; и его дневник до сих пор хранится среди харлеевских рукописей. в Британском музее хранится небольшая книжечка-дуодецимо, написанная аккуратным и сносно разборчивым почерком и содержащая множество неопубликованных анекдотов о Шекспире, сэре Уолтере Роли, Спенсере, Бене Джонсоне и других. Даты, которые вставлены с большой осторожностью, простираются с 1 января 1600 года по апрель 1603 года, и под заголовком “13 марта 1601 года” Мэннингем сообщает нам, что он услышал от члена труппы Шекспира, что жена некоего гражданина, находясь однажды днем в театре “Глобус”, влюбилась в одного из актеров и “настолько прониклась к нему симпатией, что, прежде чем она ушла со спектакля, она назначила его прийти в тот вечер к ней”, но что Шекспир, “подслушав их разговор”, опередил своего друга и первым подошел к даме. хаус "пришел раньше, и его развлекли", как выразился Мэннингем, с некоторой добавленной вольностью речи, которую нет необходимости цитировать.

Мне показалось, что перед нами обычная и искаженная версия истории, которая раскрывается нам в Сонетах, истории любви темноволосой женщины к Вилли Хьюзу и безумной попытке Шекспира заставить ее полюбить его вместо своего друга. Конечно, не было необходимости принимать это как абсолютную истину во всех деталях. Например, по словам информатора Мэннингема, актера, о котором идет речь, звали не Вилли Хьюз, а Ричард Бербедж. Однако трактирные сплетни, как говорится, неточны, и Бербедж, без сомнения, был втянут в эту историю, чтобы подчеркнуть глупую шутку о Вильгельме Завоевателе и Ричарде Третьем, которой заканчивается запись в Дневнике Мэннингема. Бербедж был нашим первым великим трагическим актером, но потребовался весь его гений, чтобы уравновесить физические недостатки низкого роста и тучной фигуры, с которыми он сталкивался, и он был не из тех мужчин, которые очаровали бы смуглую женщину из Сонетов или захотели бы быть очарованными ею. Не было никаких сомнений, что речь шла о Вилли Хьюзе, и личный дневник молодого студента-юриста того времени, таким образом, любопытным образом подтвердил замечательную догадку Сирила Грэма о секрете великого романа Шекспира. Действительно, в сочетании с Амандой, Настольная книга Мэннингема показалась мне чрезвычайно сильным звеном в цепи свидетельств и позволила поставить новую интерпретацию Сонетов на нечто вроде надежной исторической основы, тот факт, что стихи Крэнли были опубликованы только после смерти Шекспира, на самом деле скорее говорит в пользу этой точки зрения, поскольку маловероятно, что при жизни великого драматурга он рискнул бы воскресить память об этой трагической и горькой истории.

Эта страсть к смуглой леди также позволила мне с еще большей уверенностью установить дату написания Сонетов. Из внутренних свидетельств, из особенностей языка, стиля и тому подобного было очевидно, что они принадлежали к раннему периоду творчества Шекспира, периоду "Потерянных трудов любви" и "Венеры и Адониса". С пьесой, действительно, они тесно связаны. Они демонстрируют тот же тонкий эвфуизм, то же восхищение причудливыми фразами и любопытными выражениями, артистическую своенравность и заученную грацию той же “красноречивой обличительницы тщеславия” Розалин, той самой...

“белокурая распутница с бархатным лбом,

С двумя питч-шарами, воткнутыми ей в лицо вместо глаз”,

та, кто рождена “сделать черное красивым” и чья “благосклонность меняет моду наших дней”, - это смуглая леди из Сонетов, которая делает блэка “последовательным наследником красоты”. Как в комедии, так и в стихотворениях мы имеем ту полушутливую философию, которая возвышает суждение чувств “над всеми более медленными, более трудоемкими средствами познания”, и Бероун, возможно, как предполагает Уолтер Патер, является отражением самого Шекспира, “когда он только что обрел способность отстраниться от первого периода своей поэзии и оценить его”.

Теперь, хотя “Потерянный труд любви” был опубликован только в 1598 году, когда он был выпущен "исправленным и дополненным Ньюли" Катбертом Берби, нет сомнений, что он был написан и поставлен на сцене гораздо раньше, вероятно, как указывает профессор Дауден, в 1588-9 годах. Если это так, то ясно, что первая встреча Шекспира с Вилли Хьюзом, должно быть, произошла в 1585 году, и вполне возможно, что этот молодой актер, в конце концов, в детстве был музыкантом лорда Эссекса.

Во всяком случае, ясно, что любовь Шекспира к смуглой леди, должно быть, угасла до 1594 года. В этом году под редакцией Адриана Дорелла вышло очаровательное стихотворение или цикл стихотворений “Уиллоби, его Ависа”, которое мистер Суинберн описывает как единственную современную книгу, которая, как предполагалось, проливает прямой или косвенный свет на мистическую суть Сонетов. В ней мы узнаем, как молодой джентльмен из колледжа Святого Иоанна в Оксфорде по имени Генри Уиллоби влюбился в женщину настолько “прекрасную и целомудренную”, что назвал ее Ависой, либо потому, что такой красоты, как у нее, никто никогда не видел, либо потому, что она улетела, как птица, из силков его страсти, и расправила крылья для полета, стоило ему только коснуться ее руки. Стремясь завоевать свою любовницу, он консультируется со своим знакомым другом У.С., “который незадолго до этого испытал подобную страсть и теперь только что выздоровел от подобной инфекции”. Шекспир подбадривал его во время осады Замка Красоты, говоря ему, что за каждой женщиной нужно ухаживать и каждую женщину нужно завоевать; смотрит на эту “комедию любви” издалека, чтобы увидеть, “приведет ли она к более счастливому концу для этого нового актера, чем для старого”, и “расширяет рану острой бритвой добровольного тщеславия”, чувствуя чисто эстетический интерес художника к настроениям и эмоциям других. Нет необходимости, однако, более подробно останавливаться на этом любопытном отрывке из жизни Шекспира, поскольку все, что я хотел отметить, это то, что в 1594 году он излечился от своего увлечения темной леди и уже по крайней мере три года был знаком с Вилли Хьюзом.

Теперь вся моя схема Сонетов была завершена, и, расположив те из них, которые относятся к смуглой леди, в их надлежащем порядке и положении, я увидел совершенное единство и завершенность целого. Драма — ибо они действительно создали драму и душевную трагедию пламенной страсти и благородной мысли — разделена на четыре сцены или акта. В первом из них (Сонеты I-XXXII) Шекспир приглашает Уилли Хьюза выйти на сцену в качестве актера и поставить на службу искусству свою удивительную физическую красоту и изысканную грацию юности, прежде чем страсть лишит его первого, а время - второго. Через некоторое время Вилли Хьюз соглашается играть в труппе Шекспира и вскоре становится самым центром и лейтмотивом его вдохновения. Внезапно, в один из июльских дней с красными розами (Сонеты XXXIII-LII, LXI и CXXVII–CLII), в театр "Глобус" приходит темноволосая женщина с чудесными глазами, которая страстно влюбляется в Вилли Хьюза. Шекспир, больной болезнью ревности и обезумевший от множества сомнений и страхов, пытается очаровать женщину, которая встала между ним и его другом. Любовь, которая поначалу кажется притворной, становится настоящей, и он обнаруживает, что порабощен и находится во власти женщины, которую, как он знает, считает злой и недостойной. Для нее гениальность мужчины - ничто по сравнению с красотой мальчика. Вилли Хьюз становится на время ее рабом и игрушкой ее фантазии, а второй акт заканчивается отъездом Шекспира из Лондона. В третьем акте ее влияние проходит. Шекспир возвращается в Лондон и возобновляет дружбу с Вилли Хьюзом, которому он обещает бессмертие в своих пьесах. Марлоу, услышав о чуде и грации молодого актера, переманивает его из театра "Глобус", чтобы сыграть Гавестона в трагедии "Эдуард II", и во второй раз Шекспир разлучается со своим другом. Последний акт (Сонеты C-CXXVI) повествует нам о возвращении Вилли Хьюза в труппу Шекспира. Злые слухи теперь запятнали белоснежную чистоту его имени, но любовь Шекспира все еще жива и совершенна. О тайне этой любви и о тайне страсти нам рассказывают странные и изумительные вещи, и Сонеты заканчиваются посланием из двенадцати строк, мотивом которого является торжество Красоты над Временем и Смерти над Красотой.

И каков был конец того, кто был так дорог душе Шекспира и кто своим присутствием и страстью придал реальность искусству Шекспира? Когда разразилась Гражданская война, английские актеры встали на сторону своего короля, и многие из них, подобно Робинсону, подло убитому майором Харрисоном при взятии Бейзинг-Хауса, сложили свои жизни на службе королю. Возможно, на вытоптанной вересковой пустоши Марстона или на унылых холмах Нейсби кто-нибудь из грубых крестьян округа нашел мертвое тело Вилли Хьюза с “запачканными кровью” золотистыми волосами и множеством ран на груди. Или, может быть, чума, которая была очень частым явлением в Лондоне в начале семнадцатого века и действительно рассматривалась многими христианами как кара, насланная на город за его любовь к “вайн плейс и шоу-идолопоклонникам”, коснулась юноши, когда он играл, и он прокрался домой, в свою квартиру, чтобы умереть там в одиночестве, поскольку Шекспир был далеко, в Стратфорде, и те, кто в таком количестве стекался посмотреть на него, “зрители”, которых, как говорится в Сонетах, он “сбил с пути истинного, - я слишком боялся заразы, чтобы приближаться к нему. В то время была популярна история такого рода о молодом актере, и пуритане использовали ее в своих попытках задушить свободное развитие английского Возрождения. И все же, несомненно, если бы этим актером был Вилли Хьюз, весть о его трагической смерти была бы быстро доведена до Шекспира, когда он мечтал под тутовым деревом в своем саду в Нью-Плейс, и в такой милой элегии, как та, что написана Мильтоном об Эдварде Кинге, он оплакивал бы парня, который принес столько радости и горя в его жизнь и чья связь с его искусством носила столь жизненно важный и интимный характер. Что-то заставило меня почувствовать уверенность в том, что Вилли Хьюз пережил Шекспира и в какой-то мере исполнил высокие пророчества поэта о нем, и однажды вечером истинная тайна его кончины открылась мне.

Он был одним из тех английских актеров, которые в 1611 году, в год ухода Шекспира со сцены, отправились за море в Германию и играли перед великим герцогом Генрихом Юлиусом Брауншвейгским, сам неплохой драматург, и при дворе того странного курфюрста Бранденбургского, который был настолько влюблен в красоту, что, как говорили, купил на вес янтаря юного сына странствующего греческого торговца и устраивал представления в честь своего раба на протяжении всего того ужасного голодного 1606-167 годов, когда он был убит. люди умирали от голода прямо на улицах города, и в течение семи месяцев не было дождя. В библиотеке Касселя по сей день хранится экземпляр первого издания "Эдуарда II" Марлоу, единственный существующий экземпляр, сообщает нам мистер Буллен. Кто мог принести ее в этот город, кроме того, кто придумал роль королевского фаворита, и для кого на самом деле она была написана? К этим пожелтевшим страницам когда-то прикасались его белые руки. Мы также знаем, что "Ромео и Джульетта", пьеса, особенно связанная с Вилли Хьюзом, была поставлена в Дрездене в 1613 году вместе с "Гамлетом" и "Королем Лиром" и некоторыми пьесами Марлоу, и, несомненно, не кому иному, как самому Вилли Хьюзу, кто-то из свиты английского посла в 1617 году принес посмертную маску Шекспира - бледный знак кончины великого поэта, который так горячо любил его. Действительно, было что-то особенно уместное в идее о том, что мальчик—актер, чья красота была столь жизненно важным элементом реализма и романтики искусства Шекспира, был первым, кто принес в Германию семена новой культуры, и был в своем роде предшественником Aufklärung или Просвещения восемнадцатого века, того великолепного движения, которое, хотя и было начато Лессингом и Гердером и доведено до своего полного и совершенного завершения Гете, в немалой степени поддерживалось молодым актером — Фридрихом Шредером, - который был одним из первых в Германии. пробудил массовое сознание и с помощью наигранных страстей и миметических приемов сцены показал интимную, жизненно важную связь между жизнью и литературой. Если это было так — а доказательств против этого, конечно, не было, — то не было ничего невероятного в том, что Вилли Хьюз был одним из тех английских комиков (мими квидам из Британии, как называет их старая хроника), которые были убиты в Нюрнберге во время внезапного народного восстания и были тайно похоронены в небольшом винограднике за городом несколькими молодыми людьми, “которые находили удовольствие в своих выступлениях, и из которых некоторые стремились постичь тайны нового искусства”. Конечно, не могло быть более подходящего места для того, кому Шекспир сказал: “Ты - все мое искусство”, а не этот маленький виноградник за городскими стенами. Ибо не из горестей ли Диониса возникла Трагедия? Разве легкий смех Комедии, с ее беспечным весельем и быстрыми ответами, впервые не прозвучал из уст сицилийских виноградарей? Нет, разве пурпурно-красные пятна винной пены на лице и конечностях не давали первого представления о очаровании маскировки? — О стремлении скрыть себя, о чувстве ценности объективности, проявляющемся таким образом в грубых зачатках искусства. Во всяком случае, где бы он ни покоился — в маленьком винограднике у ворот готического городка или на каком-нибудь тусклом лондонском церковном дворе среди шума и суеты нашего великого города, — ни один великолепный памятник не отмечал место его упокоения. Его истинной могилой, как видел Шекспир, были стихи поэта, его истинным памятником - постоянство драмы. Так было и с другими, чья красота придала новый творческий импульс их эпохе. Тело вифинского раба из слоновой кости гниет в зеленой жиже Нила, а на желтых холмах Керамики разбросан прах молодого афинянина; но Антиной живет скульптурой, а Хармид - философией.

V

AМолодой елизаветинец, который был влюблен в девушку настолько белую, что назвал ее Альбой, оставил запись о впечатлении, произведенном на него одним из первых представлений "Потерянного труда любви". Какими бы замечательными ни были актеры, и они играли “хитроумно”, говорит он нам, особенно те, кто исполнял роли влюбленных, он сознавал, что все было “наигранным”, что ничто не шло “от сердца", что, хотя они казались опечаленными, они “не чувствовали никакого беспокойства“ и просто разыгрывали "спектакль в шутку". И все же внезапно эта причудливая комедия нереальной романтики стала для него, когда он сидел в зале, настоящей трагедией его жизни. Настроения его собственной души, казалось, обрели форму и материальность и двигались перед ним. У его горя была маска, которая улыбалась, а его печаль облекалась в веселые одежды. За ярким и быстро меняющимся зрелищем сцены он увидел себя, как человек видит свое отражение в фантастическом зеркале. Сами слова, слетевшие с губ актеров, были вырваны из него болью. Их фальшивые слезы были результатом его пролития.

Мало кто из нас не испытывал чего-то подобного. Мы становимся любовниками, когда видим Ромео и Джульетту, а Гамлет делает нас учениками. Кровь Дункана на наших руках, вместе с Тимоном мы бушуем против всего мира, и когда Лир выходит на пустошь, ужас безумия охватывает нас. Нам присуща безупречная безгрешность Дездемоны, и нам также присущ грех Яго. Искусство, даже искусство самого широкого размаха и видения, никогда не сможет по-настоящему показать нам внешний мир. Все, что он показывает нам, - это наша собственная душа, единственный мир, о котором мы имеем какое-либо реальное представление. И сама душа, душа каждого из нас, является для каждого из нас загадкой. Оно прячется в темноте и размышляет, и сознание не может рассказать нам о его работе. Сознание, действительно, совершенно неадекватно для объяснения содержания личности. Именно Искусство, и только Искусство, открывает нас самим себе.

Мы сидим на спектакле с женщиной, которую любим, или слушаем музыку в каком-нибудь оксфордском саду, или прогуливаемся со своим другом по прохладным галереям папского дома в Риме, и внезапно осознаем, что у нас есть страсти, о которых мы никогда не мечтали, мысли, которые заставляют нас бояться, удовольствия, в секрете которых нам отказывали, печали, которые скрывали от наших слез. Актер не замечает нашего присутствия; музыкант думает о тонкости фуги, о тоне своего инструмента; мраморные боги, которые так странно улыбаются нам, сделаны из бесчувственного камня. Но они придали форму и содержание тому, что было внутри нас; они позволили нам осознать нашу индивидуальность; и чувство опасной радости, или какое-то прикосновение, или трепет боли, или та странная жалость к себе, которую человек так часто испытывает к самому себе, охватывает нас и делает другими.

Примерно такое впечатление определенно произвели на меня Сонеты Шекспира. Когда я читал и перечитывал их в саду или в своей комнате, от опаловых рассветов до закатов увядшей розы, мне казалось, что я расшифровываю историю жизни, которая когда-то была моей, разворачиваю летопись романа, который, без моего ведома, окрасил саму структуру моей натуры, окрасил ее странными и утонченными красками. Искусство, как это часто бывает, заняло место личного опыта. Я чувствовал себя так, словно был посвящен в тайну той страстной дружбы, той любви к прекрасному и красоты любви, о которых рассказывает нам Марсилио Фичино и совершенным выражением которых можно считать Сонеты в их самом благородном и чистом значении.

Да: я пережил все это. Я стоял в круглом театре с открытой крышей и развевающимися знаменами, видел сцену, задрапированную черным для трагедии, или украшенную яркими гирляндами для какого-нибудь более яркого представления. Юные кавалеры вышли со своими пажами и заняли свои места перед желтовато-коричневым занавесом, который свисал с украшенных сатирами колонн внутренней сцены. Они были дерзки и жизнерадостны в своих фантастических нарядах. На некоторых из них были французские лавлоки, белые камзолы с итальянской вышивкой золотыми нитями и длинные чулки из голубого или бледно-желтого шелка. Другие были все в черном и носили огромные шляпы с перьями. Это повлияло на испанскую моду. Пока они играли в карты и выпускали тонкие струйки дыма из крошечных трубочек, которые для них зажигали пажи, прогуливающие уроки подмастерья и праздные школьники, толпившиеся во дворе, насмехались над ними. Но они только улыбнулись друг другу. В боковых ложах сидели несколько женщин в масках. Одна из них с голодными глазами и искусанными губами ждала, когда отодвинут занавес. Когда труба зазвучала в третий раз, она наклонилась вперед, и я увидел ее оливковую кожу и волосы цвета воронова крыла. Я узнал ее. Она на время омрачила великую дружбу моей жизни. И все же в ней было что-то такое, что очаровывало меня.

Пьеса менялась в зависимости от моего настроения. Иногда это был Гамлет. Тейлор играл принца, и многие плакали, когда Офелия сходила с ума. Иногда это были Ромео и Джульетта. Бербедж был Ромео. Он едва ли походил на молодого итальянца, но в его голосе звучала глубокая музыка, а в каждом жесте чувственная красота. Я смотрел "Как вам это понравится", "Цимбелин" и "Двенадцатую ночь", и в каждой пьесе был кто-то, чья жизнь была связана с моей, кто воплощал для меня каждую мечту и придавал форму каждой фантазии. Как грациозно он двигался! Взгляды зрителей были прикованы к нему.

И все же именно в этом столетии все это произошло. Я никогда не видел своего друга, но он был со мной много лет, и именно его влиянию я был обязан своей страстью к греческой мысли и искусству, да и всей моей симпатии к эллинскому духу. (Φλ$$!) Как эта фраза взволновала меня в дни учебы в Оксфорде! Тогда я не понимал, почему это так. Но теперь я знал. Рядом со мной всегда было чье-то присутствие. Его серебряные ноги ступали по ночным тенистым лугам, а белые руки раздвигали дрожащие занавески зари. Оно шло со мной по серым галереям, и когда я сидел и читал в своей комнате, оно тоже было там. Что, если я не осознавал этого? У души была своя собственная жизнь, а у мозга - своя сфера деятельности. Внутри нас было что-то, что не знало последовательности или протяженности, и все же, подобно философу Идеального Города, было наблюдателем всего времени и всего существования. В нем были обостренные чувства, зарождающиеся страсти, духовный экстаз созерцания, пыл огненно окрашенной любви. Это мы были нереальными, и наша сознательная жизнь была наименее важной частью нашего развития. Душа, тайная душа, была единственной реальностью.

Как любопытно все это открылось мне! Книга сонетов, опубликованная почти триста лет назад, написанная мертвой рукой в честь умершего юноши, внезапно объяснила мне всю историю романтики моей души. Я вспомнил, как однажды в Египте присутствовал при вскрытии расписанного фресками гроба, найденного в одной из базальтовых гробниц в Фивах. Внутри находилось тело молодой девушки, замотанное в тугие льняные ленты, с позолоченной маской на лице. Когда я наклонился, чтобы взглянуть на него, то увидел, что одна из маленьких иссохших ручек держит свиток желтого папируса, покрытый странными письменами. Как бы я хотел сейчас, чтобы мне ее прочитали! Возможно, она рассказала бы мне что-нибудь еще о душе, которая скрывалась во мне и имела свои тайны страсти, о которых я пребывал в неведении. Странно, что мы так мало знали о себе и что наша самая сокровенная личность была скрыта от нас! Должны ли мы искать в гробницах нашу настоящую жизнь, а в искусстве легенду наших дней?

Неделю за неделей я корпел над этими стихами, и каждая новая форма знания казалась мне способом воспоминания. Наконец, по прошествии двух месяцев, я решил обратиться к Эрскину с настоятельным призывом отдать должное памяти Сирила Грэхема и представить миру его замечательную интерпретацию Сонетов — единственную интерпретацию, которая полностью объясняла проблему. К сожалению, у меня нет копии моего письма, и я не смог дотронуться до оригинала; но я помню, что прошелся по всему пространству и покрыл листы бумаги страстным повторением аргументов и доказательств, которые подсказало мне мое исследование.

Мне казалось, что я не просто возвращаю Сирилу Грэму подобающее ему место в истории литературы, но и спасаю честь самого Шекспира от утомительных воспоминаний о банальной интриге. Я вложил в письмо весь свой энтузиазм. Я вложил в письмо всю свою веру.

На самом деле, как только я отправил его, мной овладела любопытная реакция. Мне казалось, что я утратил способность верить в теорию Сонетов Вилли Хьюза, что из меня, так сказать, что-то ушло и что я был совершенно безразличен ко всему этому предмету. Что именно произошло? Трудно сказать. Возможно, найдя идеальное выражение для страсти, я исчерпал саму страсть. Эмоциональные силы, как и силы физической жизни, имеют свои положительные ограничения. Возможно, простая попытка обратить кого-либо в свою теорию предполагает некоторую форму отказа от силы доверия. Влияние - это просто передача личности, способ отдать то, что является самым ценным для человека, и его применение вызывает ощущение и, возможно, реальность потери. Каждый ученик забирает что-то у своего учителя. Или, возможно, я устал от всего этого, устал от его очарования, и, поскольку мой энтузиазм иссяк, мой разум был предоставлен своему собственному страстному суждению. Как бы то ни было, я не могу претендовать на то, чтобы объяснить это, без сомнения, Вилли Хьюз внезапно стал для меня всего лишь мифом, праздной мечтой, мальчишеской фантазией молодого человека, который, подобно большинству пылких натур, больше стремился убедить других, чем быть убежденным самому.

Я должен признать, что для меня это было горьким разочарованием. Я прошел через все этапы этого великого романа. Я жил с этим, и это стало частью моей натуры. Как получилось, что оно покинуло меня? Затронул ли я какую-то тайну, которую моя душа желала скрыть? Или в личности не было постоянства? Приходили ли и уходили ли события в нашем мозгу бесшумно, быстро и бесследно, как тени в зеркале? Были ли мы во власти впечатлений, которые выбирали Искусство или Жизнь? Мне так и показалось.

Впервые это чувство посетило меня ночью. Я отправила своего слугу отправить письмо Эрскину, а сама сидела у окна и смотрела на сине-золотой город. Луна еще не взошла, и на небе была только одна звезда, но улицы были полны быстрого движения и сверкающих огней, а окна Девоншир-хауса были освещены в честь великолепного ужина, который должен был состояться в честь нескольких иностранных принцев, посещавших в то время Лондон. Я увидел алые ливреи королевских экипажей и толпу, суетившуюся у мрачных ворот внутреннего двора.

Внезапно я сказал себе: “Я видел сон, и вся моя жизнь за эти два месяца была нереальной. Не было такого человека, как Вилли Хьюз”. Что-то похожее на слабый крик боли сорвалось с моих губ, когда я начал понимать, как я обманул себя, и я закрыл лицо руками, пораженный такой печалью, какой я не испытывал со времен детства. Через несколько минут я встал и, пройдя в библиотеку, взял Сонеты и начал их читать. Но все было напрасно. Они не вернули мне ничего из того чувства, которое я им вызвал; они не открыли мне ничего из того, что я нашел скрытым в их строках. Неужели на меня просто повлияла красота подделанного портрета, я был очарован этим лицом, похожим на лицо Шелли, и поверил ему? Или, как предположил Эрскин, это была трогательная трагедия смерти Сирила Грэма, которая так глубоко взволновала меня? Я не мог сказать. По сей день я не могу понять начала или конца этого странного периода в моей жизни.

Однако, поскольку в своем письме я наговорил Эрскину очень несправедливых и горьких вещей, я решил встретиться с ним как можно скорее и принести ему извинения за свое поведение. Соответственно, на следующее утро я поехал на Бердкейдж-Уок, где нашел его сидящим в своей библиотеке с поддельной фотографией Вилли Хьюза перед собой.

“ Мой дорогой Эрскин! - Я пришел извиниться перед вами! - воскликнул я.

“ Чтобы извиниться передо мной? - Спросил он. - За что?

“Для моего письма”, - ответил я.

“Вам не о чем сожалеть в вашем письме”, - сказал он. “Напротив, вы оказали мне величайшую услугу, какую только могли. Вы показали мне, что теория Сирила Грэхема совершенно верна”.

Я уставилась на него в полном изумлении.

“ Уж не хотите ли вы сказать, что верите в Уилли Хьюза? Воскликнул я.

“Почему бы и нет?” возразил он. “Вы мне это доказали. Неужели вы думаете, что я не могу оценить ценность улик?”

“Но нет никаких доказательств”, - простонал я, опускаясь в кресло. “Когда я писал вам, я находился под влиянием совершенно глупого энтузиазма. Я был тронут историей смерти Сирила Грэма, очарован его художественной теорией, очарован удивлением и новизной всей идеи. Теперь я вижу, что теория основана на заблуждении. Единственным доказательством существования Вилли Хьюза является фотография перед вами, и эта фотография - подделка. Не поддавайтесь простым сантиментам в этом вопросе. Что бы романтики ни говорили о теории Вилли Хьюза, разум категорически против этого ”.

“Я вас не понимаю”, - сказал Эрскин, глядя на меня с изумлением. “Своим письмом вы убедили меня, что Вилли Хьюз - абсолютная реальность. Почему ты передумал? Или все, что ты мне говорил, просто шутка?”

“Я не могу вам этого объяснить, ” возразил я, - но теперь я вижу, что на самом деле нечего сказать в пользу интерпретации Сирила Грэхема. Возможно, эти сонеты не адресованы лорду Пемброку. Скорее всего, это не так. Но, ради всего святого, не тратьте свое время на глупые попытки найти молодого актера елизаветинской эпохи, которого никогда не существовало, и сделать призрачную марионетку центром великого цикла сонетов Шекспира ”.

“Я вижу, что вы не понимаете теорию”, - ответил он.

“ Мой дорогой Эрскин, - воскликнул я, - ты не можешь этого понять! У меня такое чувство, будто я все это выдумал. Несомненно, мое письмо показывает вам, что я не просто вникал во все это дело, но и приводил всевозможные доказательства. Единственный недостаток этой теории заключается в том, что она предполагает существование человека, существование которого является предметом спора. Если мы допустим, что в труппе Шекспира был молодой актер по имени Вилли Хьюз, то нетрудно сделать его объектом Сонетов. Но поскольку мы знаем, что в труппе театра ”Глобус" не было актера с таким именем, бессмысленно продолжать расследование дальше ".

“ Но это именно то, чего мы не знаем, ” сказал Эрскин. Совершенно верно, что его имени нет в списке, приведенном в первом томе; но, как указал Сирил, это скорее доказательство в пользу существования Уилли Хьюза, чем против него, если вспомнить его предательский уход от Шекспира к драматургу-конкуренту. Кроме того, - и здесь я должен признать, что Эрскин высказал то, что сейчас кажется мне довольно удачным, хотя в то время я посмеялся над этим, - нет никаких причин, по которым Вилли Хьюз не должен был выступать на сцене под вымышленным именем. На самом деле весьма вероятно, что он так и сделал. Мы знаем, что в его время существовало очень сильное предубеждение против театра, и нет ничего более вероятного, чем то, что его семья настояла на том, чтобы он взял какой-нибудь псевдоним. Редакторы первого фолианта, естественно, записали бы его под сценическим псевдонимом, под которым он был наиболее известен публике, но Сонеты, конечно, были совершенно другим делом, и в посвящении к ним издатель очень корректно обращается к нему под его настоящими инициалами. Если это так и это кажется мне наиболее простым и рациональным объяснением данного вопроса, я считаю теорию Сирила Грэхема абсолютно доказанной”.

“ Но какие у вас есть доказательства? - воскликнула я, положив свою руку на его. - У вас вообще нет доказательств. Это всего лишь гипотеза. А каким из актеров Шекспира, по-вашему, был Вилли Хьюз? Тот ”симпатичный парень", о котором рассказывает Бен Джонсон, который так любил наряжаться в женскую одежду?"

“Я не знаю”, - ответил он довольно раздраженно. “У меня еще не было времени разобраться в этом вопросе. Но я совершенно уверен, что моя теория верна. Конечно, это гипотеза, но тогда это гипотеза, которая объясняет все, и если бы вас отправили в Кембридж изучать естественные науки, а не в Оксфорд бездельничать над литературой, вы бы знали, что гипотеза, которая объясняет все, - это уверенность ”.

“Да, я знаю, что Кембридж - это своего рода образовательный институт”, - пробормотал я. “Я рад, что меня там не было”.

“Мой дорогой друг, - сказал Эрскин, внезапно обратив на меня свои проницательные серые глаза, - вы верите в теорию Сирила Грэма, вы верите в Уилли Хьюза, вы знаете, что Сонеты адресованы актеру, но по той или иной причине вы этого не признаете”.

“ Хотел бы я в это поверить, - возразил я. “ Я бы все отдал, чтобы иметь возможность сделать это. Но я не могу. Это своего рода теория лунного луча, очень красивая, очень завораживающая, но неосязаемая. Когда человек думает, что ухватился за это, это ускользает от него. Нет: сердце Шекспира по-прежнему остается для нас ‘шкафом, в который никогда не заглядывают хрустальные глаза", как он называет это в одном из сонетов. Мы никогда не узнаем истинной тайны страсти его жизни”.

Эрскин вскочил с дивана и принялся расхаживать взад и вперед по комнате. “Мы уже знаем это, - воскликнул он, - и когда-нибудь мир узнает об этом”.

Я никогда не видела его таким взволнованным. Он и слышать не хотел о том, чтобы я ушла от него, и настоял, чтобы я осталась до конца дня.

Мы часами спорили по этому поводу, но ничто из того, что я мог сказать, не могло заставить его отказаться от своей веры в интерпретацию Сирила Грэма. Он сказал мне, что намерен посвятить свою жизнь доказательству этой теории и что он полон решимости воздать должное памяти Сирила Грэхема. Я умолял его, смеялся над ним, умолял его, но все было бесполезно. Наконец мы расстались, не то чтобы в гневе, но определенно с тенью между нами. Он считал меня поверхностным, я считал его глупцом. Когда я снова пришел к нему, его слуга сказал мне, что он уехал в Германию. Письма, которые я ему писала, остались без ответа.

Два года спустя, когда я шел в свой клуб, портье вручил мне письмо с иностранным почтовым штемпелем. Оно было от Эрскина и написано в отеле "Англетер" в Каннах. Когда я прочитал это, меня охватил ужас, хотя я не совсем верил, что он настолько безумен, чтобы привести свое решение в исполнение. Суть письма заключалась в том, что он всячески пытался проверить теорию Вилли Хьюза и потерпел неудачу, и что, поскольку Сирил Грэхем отдал свою жизнь за эту теорию, он сам решил отдать свою жизнь тому же делу. Заключительными словами письма были следующие: “Я все еще верю в Вилли Хьюза; и к тому времени, когда вы получите это письмо, я умру от собственной руки ради Вилли Хьюза: ради него самого и ради Сирила Грэхема, которого я довел до смерти своим мелким скептицизмом и невежественным недостатком веры. Истина однажды была открыта тебе, и ты отверг ее. Она приходит к тебе сейчас, запятнанная кровью двух жизней — не отворачивайся от нее”.

Это был ужасный момент. Меня затошнило от горя, и все же я не могла поверить, что он осуществит свое намерение. Умереть за свои теологические взгляды - худшее применение, которое человек может найти в своей жизни; но умереть за литературную теорию! Это казалось невозможным.

Я посмотрел на дату. Письмо было недельной давности. Какая-то неудачная случайность помешала мне пойти в клуб на несколько дней, или я мог бы успеть вовремя, чтобы спасти его. Возможно, было еще не слишком поздно. Я поехал к себе, собрал вещи и отправился в путь с ночной почтой с Чаринг-Кросс. Путешествие было невыносимым. Я думал, что никогда не приеду.

Как только я это сделал, я поехал в отель "Англетер". Это была чистая правда. Эрскин был мертв. Мне сказали, что его похоронили за два дня до этого на английском кладбище. Во всей этой трагедии было что-то ужасно гротескное. Я наговорил всяких дикостей, и люди в зале с любопытством посмотрели на меня.

Внезапно леди Эрскин, облаченная в глубокий траур, прошла через вестибюль. Увидев меня, она подошла ко мне, пробормотала что-то о своем бедном сыне и разрыдалась. Я провел ее в гостиную. Там был пожилой джентльмен, читавший газету. Это был английский доктор.

Мы много говорили об Эрскине, но я ничего не сказал о мотивах его самоубийства. Было очевидно, что он ничего не сказал матери о причине, толкнувшей его на такой роковой, такой безумный поступок. Наконец леди Эрскин встала и сказала: “Джордж оставил вам кое-что на память. Это была вещь, которую он очень ценил. Я достану ее для тебя”.

Как только она вышла из комнаты, я повернулся к доктору и сказал: “Каким ужасным потрясением, должно быть, это было для леди Эрскин! Я удивляюсь, что она переносит это так же хорошо, как и делает это сама”.

“О, она уже несколько месяцев знала, что это произойдет”, - ответил он.

“ Я знал это несколько месяцев назад! - Воскликнул я. “ Но почему она не остановила его? Почему она не велела за ним присматривать? Должно быть, он был не в своем уме.

Доктор уставился на меня. “Я не понимаю, что вы имеете в виду”, - сказал он.

— Ну, - воскликнул я, - если мать знает, что ее сын собирается покончить с собой...

“ Самоубийство! ” ответил он. “ Бедный Эрскин не совершал самоубийства. Он умер от чахотки. Он приехал сюда умирать. В тот момент, когда я увидел его, я понял, что шансов нет. Одно легкое почти отсутствовало, а другое было очень сильно поражено. За три дня до смерти он спросил меня, есть ли какая-нибудь надежда. Я откровенно сказал ему, что ничего подобного нет и что жить ему осталось всего несколько дней. Он написал несколько писем и совершенно смирился, до последнего сохраняя рассудок”.

Я встал со своего места и, подойдя к открытому окну, выглянул на многолюдную набережную. Я помню, что яркие зонтики казались мне огромными фантастическими бабочками, порхающими у берега металлически-голубого моря, и что тяжелый аромат фиалок, разносившийся по саду, заставил меня вспомнить тот замечательный сонет, в котором Шекспир говорит нам, что аромат этих цветов всегда напоминал ему о его друге. Что все это значило? Почему Эрскин написал мне то необычное письмо? Почему, стоя у самых врат смерти, он обернулся, чтобы сказать мне неправду? Был ли Хьюго прав? Неужели притворство - единственное, что сопровождает человека на эшафоте? Эрскин просто хотел произвести драматический эффект? Это было на него не похоже. Это было больше похоже на то, что я мог бы сделать сам. Нет: им просто двигало желание вновь обратить меня к теории Сирила Грэхема, и он думал, что если бы меня можно было заставить поверить, что он тоже отдал за это свою жизнь, я был бы обманут жалкой ошибочностью мученичества. Бедный Эрскин! Я стал мудрее с тех пор, как увидел его. Мученичество было для меня всего лишь трагической формой скептицизма, попыткой огнем осуществить то, чего не удалось достичь верой. Ни один человек не умирает за то, что он считает правдой. Люди умирают за то, что они хотят считать правдой, за то, что какой-то ужас в их сердцах говорит им, что это неправда. Сама бесполезность письма Эрскина заставила меня вдвойне пожалеть его. Я наблюдал за людьми, входящими в кафе и выходящими из них, и задавался вопросом, знал ли кто-нибудь из них его. Белая пыль неслась по выжженной солнцем дороге, и перистые пальмы беспокойно шевелились в дрожащем воздухе.

В этот момент в комнату вернулась леди Эрскин, неся в руках роковой портрет Вилли Хьюза. “Когда Джордж умирал, он умолял меня передать тебе это”, - сказала она. Когда я брал это у нее, ее слезы капали мне на руку.

Это любопытное произведение искусства сейчас висит в моей библиотеке, где им очень восхищаются мои друзья-художники, один из которых нарисовал его для меня. Они решили, что это не Клуэ, а Уври. Я никогда не хотел рассказывать им его истинную историю, но иногда, когда я смотрю на него, мне кажется, что действительно можно многое сказать в пользу теории Вилли Хьюза о сонетах Шекспира.


OceanofPDF.com


СЧАСТЛИВЫЙ ПРИНЦ

И ДРУГИЕ СКАЗКИ


OceanofPDF.com


Содержание

Счастливый принц

Соловей и роза

Эгоистичный Гигант

Преданный Друг

Замечательная Ракета


OceanofPDF.com


Счастливый принц

HНад городом, на высокой колонне, возвышалась статуя счастливого принца. Он был весь покрыт тонкими листьями чистого золота, вместо глаз у него были два ярких сапфира, а на рукояти его меча сиял большой красный рубин.

Им действительно очень восхищались. “Он красив, как флюгер”, - заметил один из членов городского совета, желавший приобрести репутацию человека с художественными вкусами. “Только не такой полезный”, - добавил он, опасаясь, что люди сочтут его непрактичным, чем он на самом деле не был.

“Почему ты не можешь быть таким, как Счастливый принц?” - спросила разумная мать своего маленького мальчика, который звал на луну. “Счастливому принцу и в голову не придет плакать из-за чего-либо”.

“Я рад, что в мире есть кто-то по-настоящему счастливый”, - пробормотал разочарованный мужчина, глядя на чудесную статую.

“Он выглядит просто как ангел”, - сказали Дети из Благотворительной организации, выходя из собора в своих ярко-алых плащах и чистых белых передниках.

“Откуда ты знаешь? - спросил Учитель математики. - Ты никогда их не видел”.

-Ах! но мы видим это во сне”, - ответили дети; и Учитель математики нахмурился и принял очень суровый вид, потому что он не одобрял, когда дети видят сны.

Однажды ночью над городом пролетела маленькая Ласточка. Его друзья уехали в Египет шесть недель назад, но он остался, потому что был влюблен в самую красивую Тростинку. Он встретил ее ранней весной, когда летел вниз по реке за большим желтым мотыльком, и его так привлекла ее тонкая талия, что он остановился поговорить с ней.

“Буду ли я любить тебя?” - спросила Ласточка, которая любила сразу переходить к делу, и Тростинка отвесила ему низкий поклон. И он летал вокруг нее, касаясь воды крыльями и оставляя серебряную рябь. Это было его ухаживание, и оно длилось все лето.

“Это нелепая привязанность”, - защебетали другие Ласточки. - “У нее нет денег и слишком много родственников”; и действительно, река была полна камыша. Потом, когда наступила осень, они все улетели.

После того, как они ушли, он почувствовал себя одиноким и начал уставать от своей возлюбленной. “Она не умеет разговаривать, ” сказал он, - и я боюсь, что она кокетка, потому что она всегда флиртует с ветром”. И конечно, всякий раз, когда дул ветер, Тростинка делала самые грациозные реверансы. “Я признаю, что она домашняя хозяйка, - продолжил он, - но я люблю путешествовать, и моя жена, следовательно, тоже должна любить путешествовать”.

“ Ты уедешь со мной? - спросил он наконец, но Рид покачала головой, она была так привязана к своему дому.

“Вы разыгрывали меня!” - воскликнул он. “Я отправляюсь к пирамидам. До свидания!” - и он улетел.

Весь день он летел, а ночью прибыл в город. “Где я могу остановиться?” - спросил он. “Я надеюсь, что город подготовился”.

Затем он увидел статую на высокой колонне.

“Я остановлюсь там, - крикнул он. - Это прекрасное место, где много свежего воздуха”. И он приземлился как раз между ног Счастливого принца.

“У меня золотая спальня”, - тихо сказал он себе, оглядываясь по сторонам, и приготовился заснуть; но как раз в тот момент, когда он прятал голову под крыло, на него упала большая капля воды. “Какая странная вещь! ” воскликнул он. “ На небе ни единого облачка, звезды совершенно ясные и яркие, и все же идет дождь. Климат на севере Европы действительно ужасный. Рид раньше любила дождь, но это был просто ее эгоизм”.

Затем упала еще одна капля.

“Что толку от статуи, если она не может защитить от дождя?” - сказал он. “Я должен поискать хороший дымоход”, - и он решил улететь.

Но прежде чем он расправил крылья, упала третья капля, и он поднял глаза и увидел — Ах! что он увидел?

Глаза Счастливого принца наполнились слезами, и слезы потекли по его золотистым щекам. Его лицо было так прекрасно в лунном свете, что маленькая Ласточка преисполнилась жалости.

- Кто вы? - спросил он.

“Я Счастливый принц”.

“Тогда почему ты плачешь?” - спросила Ласточка. - “Ты меня совсем замочила”.

“Когда я был жив и у меня было человеческое сердце, - ответила статуя, - я не знала, что такое слезы, потому что жила во Дворце Сан-Суси, куда не позволено входить печали. Днем я играл со своими товарищами в саду, а вечером водил танцы в Большом Зале. Вокруг сада тянулась очень высокая стена, но мне никогда не приходило в голову спросить, что находится за ней, настолько все вокруг меня было прекрасно. Мои придворные называли меня Счастливым принцем, и я действительно был счастлив, если удовольствие - это счастье. Так я жил, и так я умер. И теперь, когда я мертв, они вознесли меня сюда так высоко, что я могу видеть все уродство и все несчастья моего города, и хотя мое сердце сделано из свинца, все же я не могу не плакать ”.

“Что! разве он не из чистого золота?” - сказала Ласточка самой себе. Он был слишком вежлив, чтобы высказывать какие-либо личные замечания вслух.

“Далеко отсюда, - продолжала статуя низким музыкальным голосом, - далеко отсюда, на маленькой улочке, есть бедный дом. Одно из окон открыто, и через него я вижу женщину, сидящую за столом. Лицо у нее худое и изможденное, а руки грубые, красные, все исколоты иглой, потому что она швея. Она вышивает страстоцветы на атласном платье для самой красивой из фрейлин королевы, которое та наденет на следующий придворный бал. На кровати в углу комнаты лежит больной ее маленький мальчик. У него высокая температура, и он просит апельсинов. Его матери нечего дать ему, кроме речной воды, поэтому он плачет. Ласточка, ласточка, маленькая Ласточка, не принесешь ли ты ей рубин из рукояти моего меча? Мои ноги прикованы к этому пьедесталу, и я не могу пошевелиться.

“Меня ждут в Египте”, - сказала Ласточка. “Мои друзья летают вверх и вниз по Нилу и разговаривают с большими цветами лотоса. Скоро они лягут спать в гробнице великого Царя. Сам Царь находится там в своем раскрашенном гробу. Он завернут в желтую льняную ткань и набальзамирован благовониями. На шее у него цепочка из бледно-зеленого нефрита, а руки похожи на увядшие листья”.

“Ласточка, ласточка, маленькая ласточка, - сказал принц, - не останешься ли ты у меня на одну ночь и не будешь ли моим посыльным?" Мальчику так хочется пить, а матери так грустно”.

“Не думаю, что мне нравятся мальчики”, - ответила Ласточка. “Прошлым летом, когда я гостил на реке, там были два грубых мальчишки, сыновья мельника, которые постоянно швыряли в меня камнями. Они, конечно, никогда не били меня; мы, ласточки, слишком хорошо летаем для этого, и, кроме того, я происхожу из семьи, известной своей ловкостью; но все равно это был знак неуважения.

Но Счастливый Принц выглядел таким печальным, что маленькой Ласточке стало жаль его. “Здесь очень холодно, - сказал он, - но я останусь с вами на одну ночь и буду вашим посыльным”.

“Спасибо тебе, маленькая ласточка”, - сказал Принц.

И Ласточка сорвала большой рубин с меча принца и улетела с ним в клюве над городскими крышами.

Он проходил мимо башни собора, где были изваяны белые мраморные ангелы. Он проходил мимо дворца и услышал звуки танцующих. Красивая девушка вышла на балкон со своим возлюбленным. “Как прекрасны звезды, - сказал он ей, - и как чудесна сила любви!”

“ Надеюсь, мое платье будет готово к государственному балу, - ответила она. - Я приказала вышить на нем цветы страсти, но швеи такие ленивые. Он проезжал над рекой и увидел фонари, подвешенные к мачтам кораблей. Он проезжал над гетто и увидел, как старые евреи торгуются друг с другом и взвешивают деньги на медных весах. Наконец он подошел к бедному дому и заглянул внутрь. Мальчик лихорадочно метался на своей кровати, а мать заснула, она так устала. Он прыгнул внутрь и положил огромный рубин на стол рядом с женским наперстком. Затем он мягко облетел кровать, обмахивая лоб мальчика крыльями. “Как здорово я себя чувствую!” - сказал мальчик. “Должно быть, мне становится лучше”: и он погрузился в восхитительный сон.

Тогда Ласточка полетела обратно к Счастливому Принцу и рассказала ему, что он сделал. “Любопытно, - заметил он, - но сейчас мне довольно тепло, хотя и так холодно”.

“Это потому, что ты совершил добрый поступок”, - сказал Принц. И маленькая ласточка задумалась, а потом заснула. От размышлений его всегда клонило в сон.

Когда рассвело, он слетел к реке и искупался. “Какое замечательное явление!” - сказал профессор орнитологии, проезжая по мосту. “Ласточка зимой!” И он написал об этом длинное письмо в местную газету. Все цитировали его, в нем было так много слов, что они не могли понять.

“Сегодня вечером я отправляюсь в Египет”, - сказала Ласточка, и эта перспектива привела его в приподнятое настроение. Он посетил все общественные памятники и подолгу сидел на вершине церковного шпиля. Куда бы он ни шел, воробьи чирикали и говорили друг другу: “Какой выдающийся незнакомец!” - так что ему было очень весело.

Когда взошла луна, он полетел обратно к Счастливому принцу. “У вас есть какие-нибудь поручения для Египта?” - воскликнул он. “Я только начинаю”.

-Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка, - сказал принц, - не останешься ли ты со мной еще на одну ночь?

“Меня ждут в Египте”, - ответила Ласточка. “Завтра мои друзья полетят ко Второму Водопаду. Речной конь отдыхает там среди камышей, а на огромном гранитном здании восседает Бог Мемнон. Всю ночь напролет он наблюдает за звездами, и когда загорается утренняя звезда, он издает один радостный крик, а затем замолкает. В полдень желтые львы спускаются к кромке воды напиться. У них глаза, как зеленые бериллы, и их рев громче, чем рев водопада.

“Ласточка, ласточка, маленькая ласточка, - сказал принц, - далеко за городом я вижу молодого человека на чердаке. Он склонился над столом, заваленным бумагами, а в стакане рядом с ним лежит букетик увядших фиалок. У него каштановые вьющиеся волосы, губы красные, как гранат, и большие мечтательные глаза. Он пытается закончить пьесу для Директора Театра, но ему слишком холодно, чтобы писать дальше. В камине нет огня, а от голода он потерял сознание.

“Я подожду с тобой еще одну ночь”, - сказала Ласточка, у которой действительно было доброе сердце. “Подарить ему еще один рубин?”

“ Увы! У меня больше нет рубина, - сказал принц. - Мои глаза - это все, что у меня осталось. Они сделаны из редких сапфиров, которые были привезены из Индии тысячу лет назад. Сорвите один из них и отнесите ему. Он продаст его ювелиру, купит дров и закончит свою пьесу”.

“Дорогой принц, - сказала ласточка, - я не могу этого сделать”; и он заплакал.

-Ласточка, ласточка, маленькая ласточка, - сказал Принц, - делай, как я тебе приказываю.

Итак, Ласточка выклевала принцу глаз и улетела на чердак студента. Попасть внутрь было довольно легко, так как в крыше было отверстие. Он проскочил через нее и ворвался в комнату. Молодой человек закрыл голову руками, чтобы не слышать хлопанья птичьих крыльев, а когда поднял глаза, то увидел прекрасный сапфир, лежащий на увядших фиалках.

“ Меня начинают ценить, ” воскликнул он. “ Это от какого-то большого поклонника. Теперь я могу закончить свою пьесу”, - и он выглядел вполне счастливым.

На следующий день Ласточка прилетела в гавань. Он сидел на мачте большого судна и наблюдал, как матросы вытаскивают на веревках из трюма большие сундуки. “Эй, подъем!” - кричали они, когда поднимали каждый сундук. “Я отправляюсь в Египет!” - закричала Ласточка, но никто не обратил на это внимания, и, когда взошла луна, она улетела обратно к Счастливому Принцу.

- Я пришел попрощаться с вами! - воскликнул он.

-Ласточка, Ласточка, маленькая Ласточка, - сказал принц, - не останешься ли ты со мной еще на одну ночь?

“Сейчас зима, ” ответила Ласточка, “ и скоро выпадет холодный снег. В Египте солнце согревает зеленые пальмы, а крокодилы валяются в грязи и лениво озираются по сторонам. Мои спутники вьют гнездо в храме Баальбека, а розовые и белые голуби наблюдают за ними и воркуют друг с другом. Дорогой принц, я должна покинуть тебя, но я никогда не забуду тебя, и следующей весной я верну тебе две прекрасные драгоценности взамен тех, что ты отдал. Рубин должен быть краснее красной розы, а сапфир - синим, как великое море”.

“Внизу, на площади, “ сказал Счастливый принц, ” стоит маленькая продавщица спичек. Она уронила свои спички в канаву, и они все испортились. Отец побьет ее, если она не принесет домой немного денег, и она плачет. На ней нет ни туфель, ни чулок, а ее маленькая головка непокрыта. Вырви мне другой глаз и отдай его ей, и ее отец не будет ее бить”.

“Я останусь с тобой еще на одну ночь, - сказала Ласточка, - но я не могу вырвать тебе глаз. Тогда ты был бы совсем слеп.

-Ласточка, ласточка, маленькая ласточка, - сказал Принц, - делай, как я тебе приказываю.

Поэтому он вырвал принцу второй глаз и бросился с ним вниз. Он пролетел мимо продавщицы спичек и вложил драгоценный камень ей в ладонь. “Какой прелестный осколок стекла!” - воскликнула маленькая девочка и, смеясь, побежала домой.

Затем Ласточка вернулась к Принцу. “Теперь ты слеп, - сказал он, - поэтому я всегда останусь с тобой”.

“Нет, ласточка, - сказал бедный принц, - ты должна уехать в Египет”.

“Я всегда буду с тобой”, - сказала Ласточка и уснула у ног принца.

Весь следующий день он просидел на плече принца и рассказывал ему истории о том, что видел в чужих краях. Он рассказал ему о красных ибисах, которые длинными рядами стоят на берегах Нила и ловят клювом золотых рыбок; о Сфинксе, который стар, как сам мир, живет в пустыне и знает все; о купцах, которые медленно идут рядом со своими верблюдами и носят в руках янтарные бусы; о Царе Лунных гор, черном, как эбеновое дерево, и поклоняющемся большому кристаллу; об огромной зеленой змее, которая спит на пальме, и у нее двадцать жрецов, которые кормят ее медом. -пирожные; и о пигмеях, которые переплывают большое озеро на больших плоских листьях и всегда воюют с бабочками.

“Милая маленькая ласточка, ” сказал принц, “ ты рассказываешь мне о чудесных вещах, но чудеснее всего страдания мужчин и женщин. Нет Тайны более великой, чем Страдание. Пролети над моим городом, маленькая Ласточка, и расскажи мне, что ты там видишь”.

И вот Ласточка пролетела над великим городом и увидела, как богатые веселятся в своих красивых домах, в то время как нищие сидят у ворот. Он влетал в темные переулки и видел белые лица умирающих от голода детей, безучастно смотревших на черные улицы. Под аркой моста два маленьких мальчика лежали в объятиях друг друга, пытаясь согреться. “Какие мы голодные!” - сказали они. “Вы не должны здесь лежать”, - крикнул сторож, и они вышли под дождь.

Затем он полетел обратно и рассказал принцу о том, что видел. “Я покрыт чистым золотом, - сказал принц, - ты должен снять его, лист за листом, и раздать моим беднякам; живые всегда думают, что золото может сделать их счастливыми”.

Ласточка срывала лист за листом чистого золота, пока Счастливый Принц не стал совсем тусклым и серым. Лист за листом чистого золота он приносил беднякам, и лица детей становились все румянее, и они смеялись и играли в игры на улице. “Теперь у нас есть хлеб!” - кричали они.

Потом пошел снег, а вслед за снегом пришел мороз. Улицы казались сделанными из серебра, такими яркими и блестящими; с карнизов домов свисали длинные сосульки, похожие на хрустальные кинжалы, все ходили в мехах, а маленькие мальчики носили алые шапочки и катались на коньках по льду.

Бедняжке Ласточке становилось все холоднее и холоднее, но он не хотел покидать Принца, он слишком сильно любил его. Он подбирал крошки за дверью пекарни, когда пекарь не смотрел, и пытался согреться, хлопая крыльями.

Но наконец он понял, что умирает. У него едва хватило сил, чтобы снова взлететь на плечо принцу. - Прощайте, дорогой принц! - прошептал он. - Вы позволите мне поцеловать вашу руку?

“Я рад, что ты наконец отправляешься в Египет, маленькая ласточка, - сказал принц, - ты слишком долго пробыла здесь; но ты должна поцеловать меня в губы, потому что я люблю тебя”.

“Я направляюсь не в Египет”, - сказала Ласточка. “Я направляюсь в Дом Смерти. Смерть - брат Сна, не так ли?” И он поцеловал Счастливого Принца в губы и упал замертво к его ногам.

В этот момент внутри статуи раздался странный треск, как будто что-то сломалось. Дело в том, что свинцовое сердце разломилось надвое. Это, конечно, был ужасно сильный мороз.

Рано утром следующего дня мэр прогуливался по площади в компании членов городского совета. Когда они проходили мимо колонны, он поднял глаза на статую: “Боже мой! как убого выглядит Счастливый принц! - сказал он.

“В самом деле, какая убогость!” - воскликнули члены городского совета, которые всегда соглашались с мэром, и поднялись посмотреть на это.

“Рубин выпал из его меча, глаза исчезли, и он больше не золотой, - сказал Мэр. - фактически, он немногим лучше нищего!”

“Немногим лучше нищего”, - сказали члены городского совета.

“И вот, на самом деле, мертвая птица у его ног!” - продолжил мэр. “Мы действительно должны объявить, что птицам нельзя позволять здесь умирать”. И Городской клерк принял это предложение к сведению.

Поэтому они снесли статую Счастливого принца. “Поскольку он больше не красив, он больше не полезен”, - сказал профессор искусств университета.

Затем статую расплавили в печи, и мэр провел собрание Корпорации, чтобы решить, что делать с металлом. “Конечно, у нас должна быть другая статуя, - сказал он, - и это будет статуя меня самого”.

“От себя”, - сказали члены Городского совета, и они поссорились. Когда я в последний раз слышал о них, они все еще ссорились.

“Какая странная вещь!” - сказал начальник литейного цеха. “Это разбитое свинцовое сердце не расплавится в печи. Мы должны выбросить его”. И они бросили его на кучу мусора, где тоже лежала мертвая Ласточка.

“Принеси мне две самые драгоценные вещи в городе”, - сказал Бог одному из Своих Ангелов; и Ангел принес Ему свинцовое сердце и мертвую птицу.

“Ты правильно выбрал, - сказал Бог, - ибо в моем райском саду эта маленькая птичка будет петь вечно, а в моем золотом городе Счастливый Принц будет восхвалять меня”.


OceanofPDF.com


Соловей и роза

“SОн сказал, что она потанцует со мной, если я принесу ей красные розы, - воскликнул молодой студент. - Но во всем моем саду нет ни одной красной розы“.

Соловей услышал его из своего гнезда на каменном дубе, выглянул наружу сквозь листву и удивился.

“ Во всем моем саду нет ни одной красной розы! ” воскликнул он, и его прекрасные глаза наполнились слезами. “ Ах, от каких мелочей зависит счастье! Я прочитал все, что написали мудрецы, и все секреты философии принадлежат мне, но из-за отсутствия красной розы моя жизнь стала несчастной”.

“Наконец-то появился настоящий любовник”, - сказал Соловей. Ночь за ночью я пел о нем, хотя и не знал его; ночь за ночью я рассказывал его историю звездам, и теперь я вижу его. Его волосы темны, как цветок гиацинта, а губы алы, как роза его желания; но страсть сделала его лицо бледным, как слоновая кость, а печаль наложила свою печать на его чело”.

“ Завтра вечером принц дает бал, ” пробормотал молодой студент, “ и моя любовь будет присутствовать на нем. Если я принесу ей красную розу, она будет танцевать со мной до рассвета. Если я принесу ей красную розу, я заключу ее в объятия, и она положит голову мне на плечо, а ее рука будет сжата в моей. Но в моем саду нет красной розы, поэтому я буду сидеть в одиночестве, а она пройдет мимо. Она не обратит на меня внимания, и мое сердце разобьется”.

“Вот, воистину, истинный влюбленный”, - сказал Соловей. “О чем я пою, тот страдает: то, что для меня радость, для него боль. Несомненно, любовь - удивительная вещь. Она дороже изумрудов и прекрасных опалов. Ее нельзя купить за жемчуг и гранаты, и она не продается на рынке. Его нельзя купить у торговцев, и его нельзя обменять на золото на весах”.

“Музыканты будут сидеть на своей галерее, - сказал молодой Студент, - и играть на своих струнных инструментах, а моя любовь будет танцевать под звуки арфы и скрипки. Она будет танцевать так легко, что ее ноги не будут касаться пола, а придворные в своих ярких платьях будут толпиться вокруг нее. Но со мной она танцевать не будет, потому что у меня нет красной розы, которую я мог бы подарить ей”; и он бросился на траву, закрыл лицо руками и заплакал.

“Почему он плачет?” - спросила маленькая Зеленая ящерица, пробегая мимо него, задрав хвост.

“ В самом деле, почему? - спросила Бабочка, порхавшая вслед за солнечным лучом.

“В самом деле, почему?” - прошептала Маргаритка своему соседу мягким, низким голосом.

“Он оплакивает красную розу”, - сказал Соловей.

“За красную розу?” - воскликнули они. “Какая нелепость!” и маленькая Ящерица, которая была в некотором роде циником, откровенно рассмеялась.

Но Соловей понял тайну печали Ученицы, и она молча сидела на дубу и думала о тайне Любви.

Внезапно она расправила свои коричневые крылья для полета и взмыла в воздух. Она прошла через рощу, как тень, и, как тень, поплыла по саду.

В центре лужайки стояло красивое Розовое дерево, и когда она увидела его, то подлетела к нему и села на ветку.

“Подари мне красную розу, - воскликнула она, - и я спою тебе свою самую сладкую песню”.

Но Дерево покачало головой.

“Мои розы белые, - ответило оно, - белые, как морская пена, и белее снега на горах. Но пойди к моему брату, который растет вокруг старых солнечных часов, и, может быть, он даст тебе то, что ты хочешь”.

И Соловей полетел к Розовому дереву, которое росло вокруг старых солнечных часов.

“Подари мне красную розу, - воскликнула она, - и я спою тебе свою самую сладкую песню”.

Но Дерево покачало головой.

“Мои розы желтые, - ответило оно, - желтые, как волосы русалки, восседающей на янтарном троне, и желтее нарцисса, который распускается на лугу перед приходом косаря со своей косой. Но пойди к моему брату, который растет под окном Студента, и, возможно, он даст тебе то, что ты хочешь”.

И Соловей полетел к Розовому дереву, которое росло под окном Студента.

“Подари мне красную розу, - воскликнула она, - и я спою тебе свою самую сладкую песню”.

Но Дерево покачало головой.

“Мои розы красные, - ответило оно, - такие же красные, как лапки голубки, и краснее огромных коралловых вееров, которые колышутся в океанской пещере. Но зима заморозила мои вены, мороз оборвал мои почки, буря сломала мои ветви, и в этом году у меня вообще не будет роз”.

“ Одна красная роза - это все, чего я хочу, - воскликнул Соловей, - только одна красная роза! Неужели нет никакого способа, которым я мог бы это получить?”

“Есть способ, - ответило Дерево, - но он настолько ужасен, что я не осмеливаюсь рассказать тебе о нем”.

“Скажи это мне, - сказал Соловей, - я не боюсь”.

“Если ты хочешь красную розу, - сказало Дерево, - ты должен сотворить ее из музыки при лунном свете и обагрить кровью своего собственного сердца. Ты должна спеть для меня, прижавшись грудью к шипу. Всю ночь напролет ты должна петь мне, и шип должен пронзить твое сердце, и твоя живая кровь должна потечь по моим венам и стать моей”.

“Смерть - великая цена за красную розу, - воскликнул Соловей, - а Жизнь очень дорога всем. Приятно сидеть в зеленом лесу и наблюдать за Солнцем в его золотой колеснице и Луной в ее жемчужной колеснице. Сладок аромат боярышника, и сладки колокольчики, которые прячутся в долине, и вереск, который растет на холмах. И все же Любовь лучше Жизни, а что такое сердце птицы по сравнению с сердцем человека?”

Поэтому она расправила свои коричневые крылья для полета и взмыла в воздух. Она пронеслась над садом, как тень, и, как тень, проплыла через рощу.

Молодой студент все еще лежал на траве, там, где она его оставила, и слезы еще не высохли в его прекрасных глазах.

“ Будь счастлива, ” воскликнул Соловей, “ будь счастлива; ты получишь свою красную розу. Я создам его из музыки при лунном свете и обагрю кровью своего собственного сердца. Все, о чем я прошу тебя взамен, - это чтобы ты был настоящим любовником, ибо Любовь мудрее Философии, хотя она и мудра, и могущественнее Власти, хотя она и могущественна. Огненного цвета его крылья, и такого же цвета пламя его тело. Его губы сладки, как мед, а дыхание подобно ладану”.

Ученик поднял глаза от травы и прислушался, но он не мог понять, что говорил ему Соловей, потому что знал только то, что записано в книгах.

Но Дуб понял и опечалился, потому что он очень любил маленького Соловья, который свил свое гнездо в его ветвях.

- Спой мне напоследок, - прошептал он. - Мне будет одиноко, когда ты уйдешь.

И запела Соловейка Дубу, и голос ее был подобен воде, журчащей в серебряном кувшине.

Когда она закончила свою песню, Студент встал и достал из кармана записную книжку и карандаш.

“У нее есть форма, ” сказал он себе, удаляясь через рощу, ” в этом ей нельзя отказать; но есть ли у нее чувства? Боюсь, что нет. На самом деле, она похожа на большинство артисток; она воплощение стиля без всякой искренности. Она не пожертвовала бы собой ради других. Она думает только о музыке, а все знают, что искусство эгоистично. Тем не менее, следует признать, что в ее голосе есть несколько прекрасных нот. Как жаль, что они ничего не значат и не приносят никакой практической пользы! И он пошел в свою комнату, и лег на свой маленький тюфяк, и начал думать о своей любви; и через некоторое время он заснул.

И когда на небе засияла луна, Соловей подлетел к Розовому дереву и прижался грудью к шипу. Всю ночь напролет она пела, прижавшись грудью к колючке, а холодная хрустальная Луна наклонилась и слушала. Всю ночь напролет она пела, и шип все глубже и глубже вонзал ей в грудь, и жизненная сила покидала ее.

Сначала она спела о рождении любви в сердцах мальчика и девочки. И на самом верху Розового дерева распустилась чудесная роза, лепесток за лепестком, как песня за песней. Сначала оно было бледным, как туман, нависший над рекой, — бледным, как ноги утром, и серебристым, как крылья зари. Как тень розы в серебряном зеркале, как тень розы в пруду, такова была роза, распустившаяся на самой верхней ветке Дерева.

Но Дерево крикнуло Соловью, чтобы тот прижался поближе к шипу. “Прижмись ближе, маленький Соловей, - крикнуло Дерево, - или День настанет раньше, чем роза будет готова”.

И Соловей прижался теснее к колючке, и песня его становилась все громче и громче, ибо она пела о зарождении страсти в душе мужчины и девушки.

И нежный румянец появился на листьях розы, как румянец на лице жениха, когда он целует губы невесты. Но шип еще не добрался до ее сердца, поэтому сердцевина розы оставалась белой, ибо только кровь Соловьиного сердца может окрасить сердце розы в алый цвет.

И Дерево закричало Соловью, чтобы он прижался поближе к шипу. “Прижмись ближе, маленький Соловей, - крикнуло Дерево, - или День настанет раньше, чем роза будет готова”.

Тогда Соловей прижалась теснее к шипу, и шип коснулся ее сердца, и острая боль пронзила ее. Горькой, горькой была боль, и все более и более дикой становилась ее песня, ибо она пела о Любви, которая совершенствуется Смертью, о Любви, которая не умирает в могиле.

И чудесная роза стала пунцовой, как роза восточного неба. Алым был пояс из лепестков, а алым, как рубин, было сердце.

Но голос Соловья становился все слабее, и ее маленькие крылышки начали трепетать, а глаза заволокла пелена. Ее песня становилась все тише и тише, и она почувствовала, как что-то сдавило ей горло.

Затем она в последний раз заиграла музыку. Белая Луна услышала это, и она забыла о рассвете и продолжала висеть в небе. Красная роза услышала это, затрепетала всем телом от экстаза и раскрыла свои лепестки навстречу холодному утреннему воздуху. Эхо донесло его до своей пурпурной пещеры в холмах и пробудило спящих пастухов от их грез. Оно проплыло сквозь речные заросли, и они донесли его послание до моря.

“Смотри, смотри! - кричало Дерево. - роза уже распустилась”; но Соловей не отвечал, потому что она лежала мертвая в высокой траве с шипом в сердце.

А в полдень Студент открыл окно и выглянул наружу.

“Какая чудесная удача! - воскликнул он. “ Вот красная роза! Я никогда в жизни не видел такой розы. Оно такое красивое, что я уверен, у него длинное латинское название”; и он наклонился и сорвал его.

Затем он надел шляпу и побежал к дому профессора с розой в руке.

Дочь профессора сидела в дверях, наматывая голубой шелк на катушку, а ее маленькая собачка лежала у ее ног.

“Вы сказали, что станцуете со мной, если я принесу вам красную розу”, - воскликнул Студент. “Вот самая красная роза во всем мире. Ты наденешь его сегодня вечером рядом со своим сердцем, и когда мы будем танцевать вместе, оно скажет тебе, как я люблю тебя”.

Но девушка нахмурилась.

- Боюсь, оно не подойдет к моему платью, - ответила она. - и, кроме того, племянник камергера прислал мне настоящие драгоценности, а все знают, что драгоценности стоят гораздо дороже цветов.

“Ну, честное слово, вы очень неблагодарны”, - сердито сказал Студент и выбросил розу на улицу, где она упала в канаву, и по ней проехалось тележное колесо.

“Неблагодарный!” - воскликнула девушка. “Вот что я вам скажу, вы очень грубы; и, в конце концов, кто вы? Всего лишь студентка. По-моему, у вас даже нет серебряных пряжек на туфлях, как у племянника камергера”; и она встала со стула и пошла в дом.

“Какая глупая штука Любовь!” - сказал Студент, уходя. “Это и вполовину не так полезно, как Логика, потому что ничего не доказывает, и это всегда говорит о вещах, которых не произойдет, и заставляет человека верить в то, что не является правдой. На самом деле, это совершенно непрактично, и, поскольку в наш век быть практичным - это все, я вернусь к философии и буду изучать метафизику”.

Поэтому он вернулся в свою комнату, достал большую пыльную книгу и начал читать.


OceanofPDF.com


Эгоистичный Гигант

Eв тот же день, возвращаясь из школы, дети обычно ходили играть в сад великана. Это был большой прекрасный сад с мягкой зеленой травой. Тут и там в траве виднелись прекрасные цветы, похожие на звезды, и было двенадцать персиковых деревьев, которые весной распускались нежными розовыми и жемчужными цветами, а осенью приносили богатые плоды. Птицы сидели на деревьях и пели так сладко, что дети прерывали свои игры, чтобы послушать их. “Как мы здесь счастливы!” - кричали они друг другу.

Однажды Великан вернулся. Он был в гостях у своего друга корнуоллского людоеда и прожил у него семь лет. По прошествии семи лет он сказал все, что должен был сказать, поскольку его разговор был ограничен, и он решил вернуться в свой собственный замок. Когда он приехал, то увидел детей, играющих в саду.

“Что вы здесь делаете?” он закричал очень грубым голосом, и дети убежали.

“Мой собственный сад - это мой собственный сад, - сказал Великан. - любой может это понять, и я никому не позволю играть в нем, кроме себя”. Поэтому он обнес его со всех сторон высокой стеной и повесил доску объявлений.

НАРУШИТЕЛИ ГРАНИЦЫ

БУДЕТ

ПРИВЛЕЧЕНКОТВЕТСТВЕННОСТИ

Он был очень эгоистичным Гигантом.

Бедным детям теперь негде было играть. Они пытались играть на дороге, но дорога была очень пыльной и усеянной твердыми камнями, и им это не нравилось. После уроков они обычно бродили вокруг высоких стен и рассказывали о прекрасном саде внутри. “Как мы были счастливы там!” - говорили они друг другу.

Затем пришла весна, и по всей стране появились маленькие цветы и птички. Только в саду Эгоистичного Великана все еще была зима. Птицы не любили петь в нем, потому что там не было детей, а деревья забыли цвести. Однажды прекрасный цветок высунул свою головку из травы, но когда он увидел доску объявлений, ему стало так жаль детей, что он снова соскользнул обратно в землю и уснул. Единственными, кто был доволен, были Снег и Мороз. “Весна забыла этот сад, ” кричали они, “ поэтому мы будем жить здесь круглый год”. Снег укрыл траву ее огромным белым плащом, а Мороз окрасил все деревья в серебристый цвет. Тогда они пригласили Северного Ветра остаться с ними, и он пришел. Он был закутан в меха и весь день носился по саду и взрывал дымовые трубы. “Это восхитительное место, - сказал он, - мы должны пригласить Града в гости”. Итак, Град пришел. Каждый день в течение трех часов он стучал по крыше замка, пока не сломал большую часть шифера, а потом бегал круг за кругом по саду так быстро, как только мог. Он был одет в серое, и дыхание у него было ледяное.

“Я не могу понять, почему весна так запоздала”, - сказал Эгоистичный Великан, сидя у окна и глядя на свой холодный белый сад. “Я надеюсь, что погода изменится”.

Но ни весна, ни Лето так и не пришли. Осень принесла золотые плоды во все сады, но в сад Великана она не принесла ни одного. “Он слишком эгоистичен”, - сказала она. Так что там всегда была зима, и Северный ветер, и град, и Мороз, и снег танцевал среди деревьев.

Однажды утром Великан лежал без сна в постели, когда услышал прекрасную музыку. Она звучала так сладко для его ушей, что он подумал, что это, должно быть, королевские музыканты проходят мимо. На самом деле это была всего лишь маленькая коноплянка, поющая за его окном, но прошло так много времени с тех пор, как он слышал пение птиц в своем саду, что это казалось ему самой прекрасной музыкой в мире. Затем Град перестал кружить над его головой, и Северный ветер перестал реветь, и восхитительный аромат донесся до него через открытое окно. “Кажется, наконец-то пришла весна”, - сказал Великан, вскочил с кровати и выглянул наружу.

Что он увидел?

Он увидел самое удивительное зрелище. Через небольшое отверстие в стене прокрались дети и сидели на ветвях деревьев. На каждом дереве, которое он мог видеть, сидело по маленькому ребенку. И деревья были так рады возвращению детей, что покрылись цветами и мягко махали руками над головами детей. Птицы летали вокруг и радостно щебетали, а цветы смотрели вверх сквозь зеленую траву и смеялись. Это была прекрасная сцена, только в одном углу все еще была зима. Это был самый дальний угол сада, и в нем стоял маленький мальчик. Он был таким маленьким, что не мог дотянуться до ветвей дерева, и он бродил вокруг него, горько плача. Бедное дерево все еще было покрыто инеем и снегом, а над ним дул и ревел Северный ветер. “Лезь наверх! маленький мальчик, - сказало Дерево и наклонило свои ветви так низко, как только могло; но мальчик был слишком мал.

И сердце Великана растаяло, когда он выглянул наружу. “Каким я был эгоистом!” - сказал он. “Теперь я знаю, почему весна не пришла сюда. Я посажу этого бедного маленького мальчика на верхушку дерева, а потом снесу стену, и мой сад навсегда станет детской игровой площадкой”. Он действительно очень сожалел о том, что натворил.

Поэтому он прокрался вниз, тихонько приоткрыл входную дверь и вышел в сад. Но когда дети увидели его, они так испугались, что все разбежались, и в саду снова воцарилась зима. Только маленький мальчик не побежал, потому что его глаза были так полны слез, что он не заметил приближения Великана. И Великан подкрался к нему сзади, осторожно взял его за руку и посадил на дерево. И дерево тотчас зацвело, и птицы слетелись и запели на нем, и маленький мальчик протянул обе руки, обвил ими шею Великана и поцеловал его. И другие дети, когда увидели, что Великан больше не злой, прибежали обратно, и вместе с ними пришла Весна. “Теперь это ваш сад, деточки”, - сказал Великан, взял большой топор и обрушил стену. И когда в двенадцать часов люди собрались на рынок, они увидели Великана, играющего с детьми в самом красивом саду, который они когда-либо видели.

Весь день они играли, а вечером пришли к Великану попрощаться.

“Но где же твой маленький товарищ?” он сказал: “Мальчик, которого я посадил на дерево”. Великан любил его больше всего за то, что он поцеловал его.

“Мы не знаем”, - ответили дети. - “Он ушел”.

“Ты должен сказать ему, чтобы он обязательно пришел завтра”, - сказал Великан. Но дети сказали, что не знают, где он живет, и никогда раньше его не видели; и Великану стало очень грустно.

Каждый день после уроков дети приходили поиграть с Великаном. Но маленького мальчика, которого любил Великан, больше никто не видел. Великан был очень добр ко всем детям, но все же он тосковал по своему первому маленькому другу и часто говорил о нем. “Как бы я хотел его увидеть!” - любил повторять он.

Шли годы, и Великан стал очень старым и немощным. Он больше не мог играть, поэтому сел в огромное кресло, наблюдал за играми детей и любовался своим садом. “У меня много красивых цветов, - сказал он, - но дети - самые красивые цветы из всех”.

Однажды зимним утром, одеваясь, он выглянул в окно. Теперь он не испытывал ненависти к Зиме, потому что знал, что это просто спящая весна и что цветы отдыхают.

Внезапно он в изумлении протер глаза и смотрел, и смотрел. Зрелище было поистине изумительным. В самом дальнем углу сада росло дерево, сплошь покрытое прелестными белыми цветами. Его ветви были золотыми, с них свисали серебряные плоды, а под ними стоял маленький мальчик, которого он любил.

Великан в великой радости сбежал по лестнице и выбежал в сад. Он поспешил по траве и приблизился к ребенку. И когда он подошел совсем близко, лицо его побагровело от гнева, и он сказал: “Кто посмел ранить тебя?” Ибо на ладонях рук ребенка были отпечатки двух ногтей, и отпечатки двух ногтей были на маленьких ножках.

“Кто посмел ранить тебя?” - воскликнул Великан. - “Скажи мне, чтобы я мог взять свой большой меч и убить его”.

“Нет! - ответила девочка. - Но это раны Любви”.

- Кто ты? - спросил Великан, и странный трепет охватил его, и он опустился на колени перед маленьким ребенком.

И ребенок улыбнулся Великану и сказал ему: “Однажды ты позволил мне поиграть в твоем саду, а сегодня ты пойдешь со мной в мой сад, который называется Раем”.

И когда дети прибежали в тот день, они нашли Великана мертвым под деревом, всего покрытого белыми цветами.


OceanofPDF.com


Преданный Друг

Оэтом утре старая водяная крыса высунула голову из своей норы. У него были яркие глазки-бусинки и жесткие седые усы, а хвост походил на длинный кусок черной индийской резины. Маленькие уточки плавали в пруду, похожие на стайку желтых канареек, а их мама, чисто белая, с настоящими красными лапками, пыталась научить их стоять в воде на голове.

“Вы никогда не попадете в лучшее общество, если не научитесь стоять на головах”, - твердила она им; и время от времени она показывала им, как это делается. Но маленькие уточки не обратили на нее никакого внимания. Они были так молоды, что вообще не знали, какое это преимущество - находиться в обществе.

- Какие непослушные дети! - воскликнула старая Водянаякрыса. - Они действительно заслуживают того, чтобы их утопили.

“Ничего подобного, - ответила Утка, - каждый должен начать с чего-то, и родители не могут быть слишком терпеливыми”.

“ Ах! Я ничего не знаю о чувствах родителей, - сказала Водяная крыса. - Я не семейный человек. На самом деле, я никогда не был женат и никогда не собираюсь. Любовь по-своему очень хороша, но дружба намного выше. В самом деле, я не знаю в мире ничего более благородного или более редкого, чем преданная дружба”.

- А каково, скажите на милость, ваше представление об обязанностях преданного друга? - спросила зеленая Коноплянка, сидевшая неподалеку на иве и подслушавшая разговор.

“Да, это как раз то, что я хочу знать”, - сказала Утка; и она уплыла на край пруда и встала на голову, чтобы подать своим детям хороший пример.

“ Что за глупый вопрос! ” воскликнула Водяная крыса. - Разумеется, я ожидал, что мой преданный друг будет предан мне.

“ И что бы ты сделал взамен? - спросила маленькая птичка, раскачиваясь на серебристых брызгах и хлопая крошечными крылышками.

- Я тебя не понимаю, - ответила Водяная крыса.

“Позвольте мне рассказать вам историю на эту тему”, - сказала Коноплянка.

“ Это история обо мне? ” спросила Водяная крыса. “Если так, я послушаю это, потому что я очень люблю художественную литературу”.

“Это применимо и к тебе”, - ответила Коноплянка, слетела вниз и, приземлившись на берегу, рассказала историю Своего Преданного Друга.

“Давным-давно, - сказала Коноплянка, - жил-был честный маленький мальчик по имени Ганс”.

- Он был очень выдающимся? - спросила Водянаякрыса.

“Нет, ” ответила Коноплянка, - я не думаю, что он вообще чем-то выделялся, если не считать его доброго сердца и забавного, круглого, добродушного лица. Он жил совсем один в крошечном коттедже и каждый день работал в своем саду. Во всей сельской местности не было такого красивого сада, как у него. Там росли Суит-Уильямс, и жабоцветы, и пастушьи сумочки, и Красавицы Франции. Там были дамасские розы и желтые розы, сиреневые крокусы и золотые, пурпурные фиалки и белые. Коломбина и Дамасский росток, майоран и дикий базилик, Борщевик и Флауэр-де-люс, нарцисс и Гвоздично-розовый с течением месяцев цвели в надлежащем порядке, один цветок сменял другой, так что всегда было на что посмотреть и чем приятно пахнуть.

У маленького Ганса было очень много друзей, но самым преданным другом из всех был большой Мельник Хью. Действительно, богатый Мельник был так предан маленькому Гансу, что никогда не проходил мимо своего сада, не перегнувшись через стену и не нарвав большой букет или пригоршню сладких трав, или не набив карманы сливами и вишнями, если был сезон фруктов.

“У настоящих друзей должно быть все общее", - любил повторять мельник, и маленький Ганс кивал, улыбался и очень гордился тем, что у него есть друг с такими благородными идеями.

“Иногда соседям действительно казалось странным, что богатый Мельник никогда ничего не давал маленькому Гансу взамен, хотя у него на мельнице было припасено сто мешков муки, шесть дойных коров и большое стадо мохнатых овец; но Ганс никогда не забивал себе голову этими вещами, и ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем слушать все те замечательные вещи, которые говорил Мельник о бескорыстии настоящей дружбы.

“Итак, маленький Ганс усердно работал в своем саду. Весной, летом и осенью он был очень счастлив, но когда наступала зима, и у него не было ни фруктов, ни цветов, чтобы отнести их на рынок, он сильно страдал от холода и голода, и часто ему приходилось ложиться спать без всякого ужина, кроме нескольких сушеных груш или твердых орехов. Зимой ему тоже было очень одиноко, так как Мельник тогда так и не пришел его навестить.

“Нет ничего хорошего в том, что я хожу к маленькому Гансу, пока идет снег, - обычно говорил мельник своей жене, - потому что, когда люди в беде, их следует оставить в покое и не беспокоить посетителями. Таково, по крайней мере, мое представление о дружбе, и я уверен, что прав. Так что я подожду, пока не наступит весна, а потом нанесу ему визит, и он сможет подарить мне большую корзину первоцветов, и это сделает его таким счастливым".

“Ты, конечно, очень заботлив о других, ’ ответила Жена, сидя в своем удобном кресле у большого соснового камина. - Действительно, очень заботлив. Мне очень приятно слышать, как вы говорите о дружбе. Я уверен, что сам священник не смог бы сказать таких прекрасных вещей, как вы, хотя он и живет в трехэтажном доме и носит золотое кольцо на мизинце.

“А нельзя ли нам пригласить сюда маленького Ганса?" - спросил младший сын мельника. "Если бедный Ганс попал в беду, я отдам ему половину своей каши и покажу своих белых кроликов".

- Какой же ты глупый мальчик! - воскликнул мельник. ‘ Право, не понимаю, какой смысл посылать тебя в школу. Кажется, ты ничему не учишься. Ведь если бы маленький Ганс поднялся сюда и увидел наш теплый очаг, и наш вкусный ужин, и наш большой бочонок красного вина, он мог бы позавидовать, а зависть - это самая ужасная вещь, и она могла бы испортить природу любого человека. Я, конечно, не позволю испортить характер Ганса. Я его лучший друг, и я всегда буду присматривать за ним и следить, чтобы он не поддался никаким искушениям. Кроме того, если бы Ганс пришел сюда, он мог бы попросить меня дать ему немного муки в кредит, а этого я бы не смог сделать. Мука - это одно, а дружба - совсем другое, и их не следует путать. Да ведь слова пишутся по-разному и означают совершенно разные вещи. Это видно каждому.

- Как хорошо ты говоришь! ’ сказала жена мельника, наливая себе большой стакан теплого эля. - Право, меня что-то клонит в сон. Это все равно что быть в церкви".

“Многие люди ведут себя хорошо, - ответил мельник, - но очень немногие хорошо разговаривают, а это показывает, что разговаривать гораздо труднее из двух, а также гораздо приятнее’; и он строго посмотрел через стол на своего маленького сына, которому стало так стыдно за себя, что он опустил голову, сильно покраснел и начал плакать в свой чай. Однако он был так молод, что вы должны извинить его.

- Это конец истории? - спросила Водянаякрыса.

“Конечно, нет, - ответила Коноплянка, - это только начало”.

“Тогда ты совсем отстал от своего возраста”, - сказала Водяная крыса. “В наши дни каждый хороший рассказчик начинает с конца, затем переходит к началу и завершает серединой. Это новый метод. Я услышал все это на днях от критика, который прогуливался вокруг пруда с молодым человеком. Он долго рассказывал об этом, и я уверен, что он был прав, потому что на нем были синие очки и лысая голова, и всякий раз, когда молодой человек делал какое-нибудь замечание, он всегда отвечал: "Фу!’ Но, прошу вас, продолжайте свой рассказ. "Мельник" мне безмерно нравится. Я сам испытываю всевозможные прекрасные чувства, так что между нами большая симпатия ”.

- Ну вот, - сказала Коноплянка, прыгая то на одной ножке, то на другой, - как только кончилась зима и первоцветы начали раскрывать свои бледно-желтые звездочки, Мельник сказал своей жене, что пойдет повидаться с маленьким Гансом.

“Ах, какое у тебя доброе сердце! ’ воскликнула его жена. ‘Ты всегда думаешь о других. И не забудь взять с собой большую корзину для цветов.

Тогда Мельник связал паруса ветряной мельницы прочной железной цепью и спустился с холма с корзиной в руке.

“Доброе утро, маленький Ганс", - сказал мельник.

- Доброе утро, - поздоровался Ганс, опираясь на лопату и улыбаясь от уха до уха.

“А как ты жил всю зиму?" - спросил мельник.

“Ну, в самом деле, - воскликнул Ганс, - с вашей стороны очень мило спросить, действительно очень мило. Боюсь, мне пришлось нелегко, но теперь наступила весна, и я вполне счастлива, и все мои цветы процветают.

“Мы часто говорили о тебе зимой, Ханс, - сказал мельник, - и интересовались, как у тебя дела".

“Это было очень мило с вашей стороны, - сказал Ганс. - Я уже почти испугался, что вы забыли меня".

“Ты меня удивляешь, Ганс, - сказал мельник. - дружба никогда не забывается. Это замечательно, но, боюсь, вы не понимаете поэзии жизни. Кстати, как прелестно смотрятся ваши первоцветы!"

“Они, конечно, очень милые, - сказал Ганс, - и мне очень повезло, что их у меня так много. Я собираюсь отнести их на рынок и продать дочери бургомистра, а на вырученные деньги выкупить свою тачку.

“Выкупить твою тачку? Ты же не хочешь сказать, что продал ее? Что за глупый поступок!"

“Ну, дело в том, ’ сказал Ганс, ‘ что я был вынужден это сделать. Видите ли, зима была для меня очень тяжелым временем, и у меня действительно совсем не было денег, чтобы купить хлеб. Итак, сначала я продал серебряные пуговицы со своего воскресного пальто, потом я продал свою серебряную цепочку, потом я продал свою большую трубку и, наконец, я продал свою тачку. Но теперь я собираюсь выкупить их все обратно".

“Ханс, ’ сказал мельник, - я отдам тебе свою тачку. Он не в очень хорошем состоянии; действительно, одна сторона оторвана, и что-то не так со спицами колеса; но, несмотря на это, я отдам его вам. Я знаю, это очень великодушно с моей стороны, и очень многие люди сочли бы меня крайне глупым, если бы я расстался с этим, но я не такой, как весь остальной мир. Я думаю, что щедрость - это суть дружбы, и, кроме того, у меня есть новая тачка для себя. Да, вы можете быть спокойны, я дам вам свою тачку.

“Ну, в самом деле, это великодушно с твоей стороны", - сказал маленький Ганс, и его забавное круглое личико просияло от удовольствия. - Я легко могу починить его, потому что у меня в доме есть деревянная доска.

“Деревянная доска! - сказал мельник. ‘ Это как раз то, что мне нужно для крыши моего сарая. В нем очень большая дыра, и кукуруза отсыреет, если я ее не заделаю. Как удачно, что вы упомянули об этом! Удивительно, как одно хорошее действие всегда порождает другое. Я отдал тебе свою тачку, а теперь ты отдашь мне свою доску. Конечно, тачка стоит гораздо больше, чем доска, но настоящая дружба никогда не обращает внимания на подобные вещи. Пожалуйста, принеси это немедленно, и я сегодня же приступлю к работе в своем амбаре.

- Конечно! - воскликнул маленький Ганс, побежал в сарай и вытащил доску.

“Это не очень большая доска, - сказал мельник, глядя на нее, - и я боюсь, что после того, как я починю крышу своего сарая, у вас не останется ничего, чем можно было бы починить тачку; но, конечно, это не моя вина. А теперь, когда я подарил вам свою тачку, я уверен, вы хотели бы подарить мне взамен несколько цветов. Вот корзина, и не забудь наполнить ее как можно полнее.

“Совсем полная?" - спросил маленький Ганс с некоторой грустью, потому что корзина была действительно очень большой, и он знал, что, если наполнит ее, у него не останется цветов для продажи на рынке, а ему очень хотелось получить обратно свои серебряные пуговицы.

“Ну, в самом деле, ’ ответил мельник, ‘ поскольку я подарил вам свою тачку, я не думаю, что это так уж много - просить у вас несколько цветов. Возможно, я ошибаюсь, но мне следовало бы думать, что дружба, настоящая дружба, совершенно свободна от какого бы то ни было эгоизма.

“Мой дорогой друг, мой лучший друг, ’ воскликнул маленький Ганс, ‘ добро пожаловать ко всем цветам в моем саду. В любой день я предпочел бы услышать ваше доброе мнение, чем мои серебряные пуговицы"; и он побежал, нарвал все свои прелестные первоцветы и наполнил корзину Мельника.

“Прощай, маленький Ганс", - сказал мельник и пошел в гору с доской на плече и большой корзиной в руке.

“До свидания", - сказал маленький Ганс и принялся довольно весело копать землю, так ему понравилась тачка.

На следующий день он прибивал немного жимолости к крыльцу, когда услышал голос Мельника, звавшего его с дороги. Поэтому он спрыгнул с лестницы, побежал по саду и заглянул через стену.

- Там был Мельник с большим мешком муки на спине.

“Дорогой маленький Ганс, - сказал мельник, - не мог бы ты отнести мне на рынок этот мешок муки?"

“О, мне очень жаль, - сказал Ганс, ‘ но я действительно сегодня очень занят. Мне нужно прибить все мои лианы, полить все мои цветы и скатать всю траву.

“Ну, в самом деле, - сказал мельник, - я думаю, что, учитывая, что я собираюсь отдать вам свою тачку, с вашей стороны было бы довольно недружелюбно отказываться".

“О, не говори так, - воскликнул маленький Ганс, - я ни за что на свете не был бы недружелюбен"; и он побежал за своей шапкой и поплелся прочь с большим мешком за плечами.

“День был очень жаркий, дорога была ужасно пыльной, и прежде чем Ганс достиг шестой вехи, он так устал, что ему пришлось сесть и отдохнуть. Однако он храбро шел дальше и, наконец, добрался до рынка. Прождав там некоторое время, он продал мешок муки за очень хорошую цену, а затем сразу же вернулся домой, так как боялся, что если остановится слишком поздно, то может встретить по дороге каких-нибудь разбойников.

“День, конечно, был тяжелый, - сказал себе маленький Ганс, укладываясь спать, - но я рад, что не отказал мельнику, потому что он мой лучший друг и, кроме того, собирается подарить мне свою тачку".

“Рано утром следующего дня Мельник спустился вниз, чтобы получить деньги за свой мешок муки, но маленький Ганс так устал, что все еще был в постели.

“Честное слово, - сказал мельник, ‘ ты очень ленивый. На самом деле, учитывая, что я собираюсь отдать тебе свою тачку, я думаю, тебе следовало бы работать усерднее. Безделье - великий грех, и я, конечно, не люблю, когда кто-то из моих друзей празден или вял. Вы не должны возражать, что я говорю с вами совершенно откровенно. Конечно, я бы и не мечтал об этом, если бы не был вашим другом. Но что толку в дружбе, если нельзя точно сказать, что ты имеешь в виду? Любой может говорить очаровательные вещи, пытаться понравиться и польстить, но настоящий друг всегда говорит неприятные вещи и не прочь причинить боль. Действительно, если он действительно настоящий друг, он предпочитает это, потому что знает, что тогда он поступает хорошо".

“Мне очень жаль, ’ сказал маленький Ганс, протирая глаза и стаскивая ночной колпак, ‘ но я так устал, что решил немного полежать в постели и послушать пение птиц. Ты знаешь, что у меня всегда лучше получается после того, как я слышу пение птиц?"

“Что ж, я рад этому, - сказал мельник, хлопая маленького Ганса по спине, - потому что я хочу, чтобы ты, как только оденешься, зашел на мельницу и починил крышу моего сарая".

“Бедному маленькому Гансу очень хотелось пойти поработать в своем саду, потому что его цветы не поливали два дня, но ему не хотелось отказывать Мельнику, ведь он был его таким хорошим другом.

“ Как ты думаешь, было бы недружелюбно с моей стороны, если бы я сказал, что занят? - спросил он застенчивым голосом.

“Ну, в самом деле, - ответил мельник, - я не думаю, что прошу у вас многого, учитывая, что я собираюсь отдать вам свою тачку; но, конечно, если вы откажетесь, я пойду и сделаю это сам".

“О! ни в коем случае!" - закричал маленький Ганс; он вскочил с постели, оделся и пошел в сарай.

- Он работал там весь день, до заката, а на закате Мельник пришел посмотреть, как у него дела.

- Ты уже заделал дыру в крыше, маленький Ганс? - весело крикнул мельник.

“Она совсем починилась", - ответил маленький Ганс, спускаясь по лесенке.

“Ах! - сказал мельник. - нет работы приятнее, чем та, которую делаешь для других".

“Конечно, для меня большая честь слышать, как ты говоришь, ’ ответил маленький Ганс, садясь и вытирая лоб, ‘ очень большая честь. Но, боюсь, у меня никогда не будет таких прекрасных идей, как у тебя.

“О! они придут к тебе, - сказал мельник, - но ты должен приложить больше усилий. Сейчас у вас есть только практика дружбы; когда-нибудь у вас будет и теория".

“ Ты действительно думаешь, что я это сделаю?" - спросил маленький Ганс.

“Я в этом не сомневаюсь, - ответил мельник, - но теперь, когда ты починил крышу, тебе лучше пойти домой и отдохнуть, потому что я хочу, чтобы завтра ты погнал моих овец в горы".

Бедный маленький Ганс побоялся что-либо сказать на это, и рано утром следующего дня Мельник привел своих овец к хижине, и Ганс отправился с ними в горы. Ему потребовался целый день, чтобы добраться туда и обратно, а когда он вернулся, то был настолько уставшим, что уснул в своем кресле и не просыпался до самого рассвета.

“Как чудесно я проведу время в своем саду!" - сказал он и сразу же принялся за работу.

Но почему-то он вообще не мог ухаживать за своими цветами, потому что его друг Мельник постоянно приходил и отправлял его с долгими поручениями или заставлял помогать на мельнице. Маленький Ганс временами очень расстраивался, так как боялся, что его цветы подумают, что он их забыл, но он утешал себя мыслью, что Мельник был его лучшим другом. "Кроме того, - обычно говорил он, - он собирается подарить мне свою тачку, и это акт чистой щедрости".

Итак, маленький Ганс работал у Мельника, и Мельник рассказывал всякие прекрасные вещи о дружбе, которые Ганс записывал в блокнот и часто перечитывал по ночам, потому что он был очень хорошим учеником.

Случилось так, что однажды вечером маленький Ганс сидел у своего камина, когда раздался громкий стук в дверь. Это была очень бурная ночь, и ветер дул и ревел вокруг дома так ужасно, что сначала он подумал, что это просто буря. Но раздался второй стук, а затем третий, громче всех остальных.

“Это какой-то бедный путешественник", - сказал себе маленький Ганс и побежал к двери.

Там стоял Мельник с фонарем в одной руке и большой палкой в другой.

“Дорогой маленький Ганс, ’ воскликнул мельник, ‘ у меня большая беда. Мой маленький мальчик упал с лестницы и ушибся, и я иду за доктором. Но он живет так далеко, и сегодня такая плохая ночь, что мне только что пришло в голову, что было бы гораздо лучше, если бы ты поехала вместо меня. Ты знаешь, что я собираюсь отдать тебе свою тачку, и поэтому будет только справедливо, если ты сделаешь что-нибудь для меня взамен.

“Конечно, ’ воскликнул маленький Ганс, ‘я принимаю это как комплимент, что вы пришли ко мне, и я немедленно отправляюсь в путь. Но вы должны одолжить мне свой фонарь, потому что ночь такая темная, что я боюсь свалиться в канаву.

“Мне очень жаль, - ответил мельник, - но это мой новый фонарь, и для меня было бы большой потерей, если бы с ним что-нибудь случилось".

“Ну, ничего, я обойдусь без этого", - воскликнул маленький Ганс, снял свою большую меховую шубу и теплую алую шапку, повязал шарф вокруг шеи и отправился в путь.

“Какая это была ужасная буря! Ночь была такая черная, что маленький Ганс почти ничего не видел, а ветер был такой сильный, что он едва мог стоять. Однако он был очень храбр, и после того, как он шел около трех часов, он добрался до дома Доктора и постучал в дверь.

“Кто там?" - крикнул доктор, высунув голову из окна своей спальни.

- “Маленький Ганс, доктор".

- Чего ты хочешь, маленький Ганс?

- Сын мельника упал с лестницы и ушибся, и мельник хочет, чтобы вы немедленно пришли.

“Хорошо!" - сказал Доктор и приказал подать лошадь, большие сапоги и фонарь, спустился вниз и поскакал по направлению к дому мельника, маленький Ганс тащился за ним.

Но буря становилась все сильнее и сильнее, и дождь лил как из ведра, и маленький Ганс не мог ни видеть, куда он идет, ни поспевать за лошадью. Наконец он сбился с пути и забрел на вересковую пустошь, которая была очень опасным местом, так как там было полно глубоких ям, и там бедный маленький Ганс утонул. Его тело было найдено на следующий день несколькими пастухами, плавающими в большой луже воды, и они принесли его обратно в коттедж.

“Все пришли на похороны маленького Ганса, потому что он был очень популярен, и Мельник был главным скорбящим.

“Поскольку я был его лучшим другом, - сказал мельник, - будет справедливо, если мне достанется лучшее место"; поэтому он шел во главе процессии в длинном черном плаще и время от времени вытирал глаза большим носовым платком.

“Маленький Ганс, безусловно, большая потеря для всех", - сказал Кузнец, когда похороны закончились и все они уютно расположились в гостинице, попивая вино с пряностями и поедая сладкие пирожные.

“Во всяком случае, это большая потеря для меня, - ответил мельник. - Я почти отдал ему свою тачку, а теперь действительно не знаю, что с ней делать. Он мне очень мешает дома, и он в таком плохом состоянии, что я ничего не смог бы получить за него, если бы продал. Я, конечно, позабочусь о том, чтобы больше ничего не отдавать. Человек определенно страдает из-за своей щедрости”.

- Ну? - спросила Водяная крыса после долгой паузы.

“Ну, вот и конец”, - сказала Коноплянка.

- Но что стало с Мельником? - спросила Водянаякрыса.

“ О! Я действительно не знаю, - ответила Коноплянка. - И я уверена, что мне все равно.

- Совершенно очевидно, что в твоей натуре нет сочувствия, - сказала Водянаякрыса.

- Боюсь, вы не совсем понимаете мораль этой истории, - заметила Коноплянка.

- Что? - взвизгнула Водянаякрыса.

“Мораль”.

- Вы хотите сказать, что в этой истории есть мораль?

- Конечно, - ответила Коноплянка.

“Ну, в самом деле, - сказала Водяная крыса очень сердито, - я думаю, тебе следовало сказать мне об этом до того, как ты начал. Если бы вы так поступили, я, конечно, не стал бы вас слушать; на самом деле, я бы сказал ‘Фу’, как критик. Однако теперь я могу это сказать”; поэтому он крикнул “Пух” во весь голос, взмахнул хвостом и вернулся в свою нору.

“А как тебе Водяная крыса?” - спросила Утка, которая приплыла несколько минут спустя. “У него очень много хороших сторон, но что касается меня, то у меня есть материнские чувства, и я никогда не могу смотреть на убежденного холостяка без слез, наворачивающихся на глаза”.

“ Боюсь, что я его рассердила, ” ответила Коноплянка. “Дело в том, что я рассказал ему историю с моралью”.

“Ах! это всегда очень опасно”, - сказала Утка.

И я вполне с ней согласен.


OceanofPDF.com


Замечательная Ракета

TСын короля собирался жениться, поэтому царило всеобщее ликование. Он целый год ждал свою невесту, и наконец она прибыла. Она была русской принцессой и проделала весь путь из Финляндии в санях, запряженных шестью северными оленями. Сани были сделаны в форме большого золотого лебедя, а между крыльями лебедя лежала сама маленькая принцесса. Ее длинная горностаевая мантия доходила ей до самых ног, на голове была крошечная шапочка из серебристой ткани, и она была такой же бледной, как Снежный дворец, в котором она всегда жила. Она была такой бледной, что, проезжая по улицам, все удивлялись. “Она как белая роза!” - кричали они и бросали в нее цветы с балконов.

У ворот замка ее ждал принц. У него были мечтательные фиалковые глаза, а волосы отливали чистым золотом. Увидев ее, он опустился на одно колено и поцеловал ей руку.

“Ваш портрет был прекрасен, - пробормотал он, - но вы еще красивее, чем на картинке”, и маленькая принцесса покраснела.

“Раньше она была как белая роза, - сказал юный паж своему соседу, - но теперь она как красная роза”, и весь Двор был в восторге.

Следующие три дня все только и делали, что повторяли: “Белая роза, Красная роза, Красная роза, Белая роза”, и король приказал удвоить жалованье Пажа. Поскольку он вообще не получал жалованья, от этого было мало пользы, но это считалось большой честью и было должным образом опубликовано в Придворном вестнике.

По истечении трех дней была отпразднована свадьба. Это была великолепная церемония, и жених и невеста шли рука об руку под балдахином из пурпурного бархата, расшитого мелким жемчугом. Затем был Государственный банкет, который длился пять часов. Принц и принцесса сидели в верхней части Большого зала и пили из кубка из чистого хрусталя. Только истинно влюбленные могли пить из этой чаши, потому что, если к ней прикасались лживые губы, она становилась серой, тусклой и мутной.

“Совершенно ясно, что они любят друг друга, - сказал маленький паж, - ясно, как хрусталь!” и король во второй раз удвоил свое жалованье.

- Какая честь! - воскликнули все придворные.

После банкета должен был состояться Бал. Жених и невеста должны были вместе станцевать танец роз, а король обещал сыграть на флейте. Он играл очень плохо, но никто никогда не осмеливался сказать ему об этом, потому что он был Королем. Действительно, он знал только две арии и никогда не был вполне уверен, какую из них играет; но это не имело значения, потому что, что бы он ни делал, все восклицали: “Очаровательно! очаровательно!”

Последним пунктом программы был грандиозный фейерверк, который должен был состояться ровно в полночь. Маленькая принцесса никогда в жизни не видела фейерверка, поэтому король распорядился, чтобы королевский пиротехник присутствовал в день ее свадьбы.

“На что похож фейерверк?” однажды утром она спросила принца, прогуливаясь по террасе.

“Они похожи на Северное сияние, “ сказал король, который всегда отвечал на вопросы, адресованные другим людям, - только гораздо естественнее. Я лично предпочитаю их звездам, потому что ты всегда знаешь, когда они появятся, и они так же восхитительны, как моя собственная игра на флейте. Ты непременно должен их увидеть ”.

Итак, в конце королевского сада был установлен большой стенд, и как только королевский пиротехник расставил все по своим местам, фейерверки начали разговаривать друг с другом.

“Мир, безусловно, очень красив”, - воскликнул маленький Сквиб. “Вы только посмотрите на эти желтые тюльпаны. Почему? будь это настоящие крекеры, они не могли бы быть прекраснее. Я очень рад, что путешествовал. Путешествия чудесным образом улучшают ум и избавляют от всех предрассудков”.

“Королевский сад - это не весь мир, глупый Сквиб, - сказала большая римская свеча. - Мир огромен, и тебе потребуется три дня, чтобы осмотреть его досконально”.

“Любое место, которое ты любишь, - это целый мир для тебя”, - воскликнула задумчивая Кэтрин Уилл, которая в молодости была привязана к старой коробочке из сосен и гордилась своим разбитым сердцем. - “но любовь больше не в моде, поэты убили ее. Они так много писали об этом, что им никто не поверил, и я не удивлен. Настоящая любовь страдает и молчит. Я помню себя когда—то - Но сейчас это неважно. Романтика осталась в прошлом”.

“Чепуха! ” сказала Римская свеча. - Романтика никогда не умирает. Она подобна луне и живет вечно. Жених и невеста, например, очень сильно любят друг друга. Я узнал все о них сегодня утром от бумажного картриджа, который случайно лежал в том же ящике, что и я, и он был в курсе последних судебных новостей.

Но Колесо Катерины покачало головой. “Романтика умерла, романтика умерла, Романтика умерла”, - пробормотала она. Она была из тех людей, которые думают, что, если повторять одно и то же снова и снова очень много раз, в конце концов это становится правдой.

Внезапно послышался резкий сухой кашель, и все они оглянулись.

Это исходило от высокого, надменного на вид Рокета, который был привязан к концу длинной палки. Он всегда кашлял, прежде чем высказывать какие-либо замечания, чтобы привлечь к себе внимание.

“ Гм! кхм!” - сказал он, и все прислушались, кроме бедняжки Кэтрин Уиллз, которая все еще качала головой и бормотала: “Романтика умерла”.

“ К порядку! к порядку! ” закричал Крекер. Он был в некотором роде политиком и всегда принимал видное участие в местных выборах, поэтому знал, какие парламентские выражения следует использовать.

“Совершенно мертва”, - прошептало Колесо Кэтрин, и она погрузилась в сон.

Как только воцарилась полная тишина, Ракета кашлянула в третий раз и стартовала. Он говорил очень медленным, отчетливым голосом, как будто диктовал свои мемуары, и всегда заглядывал через плечо человека, с которым разговаривал. На самом деле, у него были самые утонченные манеры.

“ Какое счастье для королевича, - заметил он, - что он женится в тот самый день, когда меня отпустят! На самом деле, если бы это не было устроено заранее, для него все могло обернуться как нельзя лучше; но принцам всегда везет”.

- Боже мой! - воскликнул маленький Сквиб. - Я думал, все совсем по-другому и нас отпустят в честь принца.

“Может быть, с тобой и так, - ответил он. - На самом деле, я не сомневаюсь, что это так, но со мной все по-другому. Я очень замечательная Ракета, и у меня замечательные родители. Моя мать была самой знаменитой Кэтрин Уил своего времени и славилась своими грациозными танцами. Когда она выступала перед публикой, то перед тем, как выйти, она девятнадцать раз крутанулась на месте, и каждый раз, когда она это делала, она подбрасывала в воздух семь розовых звездочек. Она была трех с половиной футов в диаметре и сделана из самого лучшего пороха. Мой отец, как и я, был Ракетчиком французского происхождения. Он взлетел так высоко, что люди боялись, что он никогда больше не спустится. Тем не менее, он это сделал, потому что у него был добрый нрав, и он совершил самое блестящее снижение под дождем из золотых капель. Газеты писали о его работе в очень лестных выражениях. Действительно, ”Придворная газета" назвала его триумфом пилотехнического искусства".

“Пиротехнический, вы хотите сказать, пиротехнический”, - сказал Бенгальский огонек. - “Я знаю, что это пиротехника, потому что я видел, как это было написано на моей собственной канистре”.

“Ну, я сказал, Пилотехник”, - сурово ответила Ракета, и Бенгальский Огонек почувствовал себя настолько раздавленным, что сразу же начал задирать маленьких сквибов, чтобы показать, что он все еще важная персона.

— Я говорил, - продолжал Ракета, - я говорил... Что я говорил?

- Ты говорил о себе, - ответила Римская свеча.

“ Конечно; я знал, что обсуждаю какую-то интересную тему, когда меня так грубо прервали. Я ненавижу грубость и невоспитанность любого рода, потому что я чрезвычайно чувствителен. Никто в целом мире не настолько чувствителен, как я, я совершенно уверен в этом”.

“Что такое чувствительный человек?” - спросил Хлопушка Римскую свечу.

“Человек, который из-за того, что у него самого есть мозоли, всегда наступает другим людям на пятки”, - тихим шепотом ответила Римская Свеча, и Крекер чуть не взорвался смехом.

- Скажите на милость, над чем вы смеетесь? - спросила Ракета. - Я не смеюсь.

“Я смеюсь, потому что я счастлив”, - ответил Крекер.

“Это очень эгоистичная причина”, - сердито сказала Ракета. “Какое ты имеешь право быть счастливым? Ты должен думать о других. На самом деле, вы должны думать обо мне. Я всегда думаю о себе и ожидаю, что все остальные будут делать то же самое. Это то, что называется сочувствием. Это прекрасное достоинство, и я обладаю им в высокой степени. Предположим, к примеру, что со мной что-нибудь случилось сегодня ночью, каким несчастьем это было бы для всех! Принц и принцесса никогда больше не были бы счастливы, вся их супружеская жизнь была бы испорчена; а что касается короля, я знаю, он бы этого не пережил. На самом деле, когда я начинаю размышлять о важности своего положения, я почти тронут до слез”.

“Если ты хочешь доставлять удовольствие другим, - кричала Римская свеча, - тебе лучше оставаться сухим”.

“Конечно, - воскликнул ”Бенгальский свет“, который теперь был в лучшем расположении духа. - Это всего лишь здравый смысл”.

“ Воистину, здравый смысл! ” возмущенно воскликнула Ракета. “ Вы забываете, что я очень необычен и очень примечателен. Да ведь любой может обладать здравым смыслом, при условии, что у него нет воображения. Но у меня есть воображение, потому что я никогда не думаю о вещах такими, какие они есть на самом деле; я всегда думаю о них как о совершенно разных. Что касается того, чтобы оставаться сухим, здесь, очевидно, нет никого, кто вообще может оценить эмоциональную натуру. К счастью для меня, мне все равно. Единственное, что поддерживает человека в жизни, - это сознание огромной неполноценности всех остальных, и это чувство я всегда культивировал. Но ни у кого из вас нет сердца. Вот ты смеешься и веселишься, как будто принц и принцесса только что не поженились”.

“Ну, в самом деле, ” воскликнул маленький Огненный шар, - почему бы и нет?“ Это самое радостное событие, и когда я взлечу в воздух, я намерен рассказать об этом звездам. Ты увидишь, как они засияют, когда я расскажу им о прелестной невесте”.

“ Ах! какой тривиальный взгляд на жизнь! - сказал Ракета. “ Но это именно то, чего я ожидал. В тебе ничего нет; ты пустой. Что ж, возможно, принц и принцесса отправятся жить в страну, где есть полноводная река, и, возможно, у них родится единственный сын, маленький светловолосый мальчик с фиалковыми глазами, как у самого принца; и, возможно, однажды он выйдет погулять со своей няней; и, возможно, няня уснет под большим деревом бузины; и, возможно, маленький мальчик упадет в глубокую реку и утонет. Какое ужасное несчастье! Бедные люди, потерять своего единственного сына! Это действительно слишком ужасно! Я никогда этого не переживу”.

“Но они не потеряли своего единственного сына, - сказала Римская свеча. - с ними вообще не случилось никакого несчастья”.

“Я никогда не говорил, что они это сделали”, - ответил Ракета. - “Я сказал, что они могли. Если бы они потеряли своего единственного сына, не было бы смысла больше говорить об этом. Я ненавижу людей, которые плачут из-за пролитого молока. Но когда я думаю, что они могут потерять своего единственного сына, я, конечно, очень переживаю ”.

“Это точно”, - воскликнул "Бенгальский свет". “На самом деле, вы самый взволнованный человек, которого я когда-либо встречал”.

“Ты самый грубый человек, которого я когда-либо встречал, - сказал Ракета, - и ты не можешь понять моей дружбы к принцу”.

- Да ты его даже не знаешь, - проворчала Римская Свеча.

“ Я никогда не говорил, что знаю его, ” ответил Ракета. “ Осмелюсь сказать, что если бы я знал его, то вообще не был бы ему другом. Это очень опасная вещь - знать своих друзей”.

“Тебе действительно лучше оставаться сухим”, - сказал Огненный шар. “Это важно”.

“Я не сомневаюсь, что это очень важно для тебя, - ответила Ракета, - но я буду плакать, если захочу”; и он действительно разразился настоящими слезами, которые потекли по его палке, как капли дождя, и чуть не утопили двух маленьких жуков, которые как раз подумывали о том, чтобы вместе построить дом и искали хорошее сухое местечко для жилья.

“У него, должно быть, по-настоящему романтическая натура, - сказало Колесо кэтрин, - потому что он плачет, когда плакать совсем не о чем”; она глубоко вздохнула и подумала о коробке со сделками.

Но Римская свеча и Бенгальский огонь были весьма возмущены и продолжали кричать во весь голос: “Чушь! Чушь!” Они были чрезвычайно практичны и всякий раз, когда возражали против чего-либо, называли это вздором.

Затем взошла луна, похожая на чудесный серебряный щит; и засияли звезды, и из дворца донеслись звуки музыки.

Принц и принцесса вели танец. Они танцевали так красиво, что высокие белые лилии заглядывали в окно и наблюдали за ними, а большие красные маки кивали головками и отбивали такт.

Затем пробило десять часов, потом одиннадцать, потом двенадцать, и с последним ударом полуночи все вышли на террасу, и король послал за Королевским пиротехником.

“Да начнется фейерверк”, - сказал король, и королевский Пиротехник низко поклонился и прошествовал в конец сада. С ним было шестеро слуг, каждый из которых нес зажженный факел на конце длинного шеста.

Это, безусловно, было великолепное зрелище.

Свист! Свист! завертелось Колесо Кэтрин, вращаясь круг за кругом. Бум! Бум! погасла Римская свеча. Затем повсюду заплясали сквибы, и Бенгальские огни окрасили все вокруг в алый цвет. “До свидания”, - крикнул Огненный шар и улетел, разбрасывая крошечные голубые искры. Бах! Бах! ответили Хлопушки, которые были безмерно довольны происходящим. Все имели большой успех, кроме Замечательной Ракеты. Он был так подавлен плачем, что вообще не мог уйти. Лучшим, что было в нем, был порох, но он был настолько мокрым от слез, что от него не было никакой пользы. Все его бедные родственники, с которыми он никогда не разговаривал, кроме как с насмешкой, взмыли в небо, как чудесные золотые цветы с огненными соцветиями. Ура! Ура! - воскликнули Придворные, и маленькая принцесса засмеялась от удовольствия.

“Я полагаю, они приберегают меня для какого-то грандиозного события”, - сказал Ракета. “Без сомнения, именно это это и означает”, - и он выглядел еще более надменным, чем когда-либо.

На следующий день пришли рабочие, чтобы привести все в порядок. “Это, очевидно, депутация, ” сказал Ракета. “ Я приму их с подобающим достоинством“, - поэтому он задрал нос кверху и начал сурово хмуриться, как будто размышлял о каком-то очень важном предмете. Но они вообще не обращали на него внимания, пока не стали уходить. Потом один из них заметил его. “Эй! - воскликнул он. - Какая плохая ракета!” - и швырнул его через стену в канаву.

“ Плохая ракета? Плохая ракета? - сказал он, кружась в воздухе. - Невозможно! Великолепная ракета, вот что сказал тот человек. Плохое и Величественное звучат почти одинаково, на самом деле они часто бывают одними и теми же”; и он упал в грязь.

“Здесь неуютно, - заметил он, - но, без сомнения, это какой-нибудь модный курорт, и они отослали меня поправлять здоровье. Мои нервы, безусловно, очень расшатаны, и я нуждаюсь в отдыхе”.

Затем к нему подплыл маленький Лягушонок с блестящими, как драгоценные камни, глазами и в зеленой пятнистой шкурке.

“Я вижу, новенький!” - сказала Лягушка. “Ну, в конце концов, нет ничего лучше грязи. Дайте мне дождливую погоду и канаву, и я буду вполне счастлив. Как вы думаете, день будет дождливым? Я уверен, что надеюсь на это, но небо совершенно голубое и безоблачное. Какая жалость!”

“ Гм! гм! - сказал Ракета и закашлялся.

“ Какой у тебя восхитительный голос! ” воскликнула Лягушка. “ На самом деле он очень похож на кваканье, а кваканье, конечно, самый музыкальный звук в мире. Этим вечером вы услышите наш хор. Мы сидим в старом пруду с утками рядом с домом фермера, и как только взойдет луна, мы начнем. Это так восхитительно, что все лежат без сна и слушают нас. На самом деле, только вчера я слышал, как жена фермера говорила своей матери, что она не могла сомкнуть глаз по ночам из-за нас. Очень отрадно обнаружить, что ты такой популярный”.

“ Гм! Гм! - сердито сказал Ракета. Он был очень раздосадован тем, что не мог вставить ни слова.

“ Голос, конечно, восхитительный, - продолжала Лягушка. - Надеюсь, ты придешь к утиному пруду. Я ухожу искать своих дочерей. У меня шесть прекрасных дочерей, и я так боюсь, что с ними может встретиться Щука. Он настоящее чудовище и без колебаний позавтракает ими. Что ж, до свидания; уверяю вас, мне очень понравилась наша беседа.

“Разговор, в самом деле!” - сказала Ракета. “Ты сам все время говорил. Это не разговор”.

“Кто-то же должен слушать, - ответила Лягушка, - а я предпочитаю говорить сама. Это экономит время и предотвращает споры”.

“Но я люблю споры”, - сказала Ракета.

“Надеюсь, что нет”, - самодовольно сказал Лягушонок. “Споры чрезвычайно вульгарны, поскольку все в хорошем обществе придерживаются совершенно одинаковых мнений. Прощай во второй раз; я вижу своих дочерей вдалеке”; и Лягушонок уплыл прочь.

“ Ты очень раздражающий человек, ” сказала Ракета, “ и очень невоспитанный. Я ненавижу людей, которые говорят о себе, как это делаете вы, когда кто-то хочет поговорить о себе, как это делаю я. Это то, что я называю эгоизмом, а эгоизм - самая отвратительная вещь, особенно для людей моего темперамента, поскольку я хорошо известен своей отзывчивой натурой. На самом деле, вам следует брать с меня пример; лучшей модели у вас и быть не могло. Теперь, когда у вас есть шанс, вам лучше им воспользоваться, потому что я почти немедленно возвращаюсь в Суд. Я большой любимец при дворе; фактически, принц и принцесса поженились вчера в мою честь. Конечно, вы ничего не знаете об этих делах, поскольку вы провинциалка.

“С ним бесполезно разговаривать, - сказала Стрекоза, сидевшая на верхушке большого коричневого камыша. - совсем бесполезно, потому что он улетел”.

“Что ж, это его потеря, а не моя”, - ответил Ракета. “Я не собираюсь прекращать разговор с ним только потому, что он не обращает на меня внимания. Мне нравится слушать, как я говорю. Это одно из моих величайших удовольствий. Я часто веду долгие беседы в одиночестве, и я настолько умен, что иногда не понимаю ни единого слова из того, что говорю”.

“Тогда тебе определенно следует прочитать лекцию по философии”, - сказал Стрекоза, расправил пару прекрасных газовых крыльев и взмыл в небо.

“Как глупо с его стороны не остаться здесь!” - сказала Ракета. “Я уверен, что ему не часто выпадает такая возможность улучшить свой ум. Впрочем, меня это ничуть не волнует. Когда-нибудь такой гений, как мой, обязательно будет оценен по достоинству”; и он еще глубже погрузился в грязь.

Через некоторое время к нему подплыла большая Белая Утка. У нее были желтые ноги с перепонками, и она считалась необыкновенной красавицей из-за своей походки вразвалку.

“Кряк, кряк, кряк”, - сказала она. “Какая у тебя странная фигура! Могу я спросить, вы родились таким, или это результат несчастного случая?

“ Совершенно очевидно, что вы всегда жили в деревне, ” ответил Ракета, - иначе вы бы знали, кто я. Однако я извиняю ваше невежество. Было бы несправедливо ожидать, что другие люди будут такими же замечательными, как и вы сами. Вы, без сомнения, будете удивлены, услышав, что я могу взлететь в небо и спуститься с золотым дождем”.

“Я не придаю этому большого значения, ” сказала Утка, - поскольку не вижу, какая от этого кому-либо польза. Вот если бы ты мог пахать поля, как вол, или тянуть повозку, как лошадь, или ухаживать за овцами, как собака колли, это было бы уже что-то”.

“ Доброе мое создание, ” воскликнул Ракета очень надменным тоном, - я вижу, что вы принадлежите к низшим слоям общества. Человек моего положения никогда не бывает полезным. У нас есть определенные достижения, и этого более чем достаточно. Лично я не испытываю симпатии к промышленности любого рода, и меньше всего к тем отраслям, которые вы, кажется, рекомендуете. Действительно, я всегда придерживался мнения, что тяжелая работа - это просто прибежище людей, которым совершенно нечего делать”.

“Ну-ну, ” сказала Утка, которая была очень миролюбива и никогда ни с кем не ссорилась, “ у всех разные вкусы. Во всяком случае, я надеюсь, что вы собираетесь поселиться здесь.

“ О! боже мой, нет! ” воскликнула Ракета. “ Я всего лишь посетитель, уважаемый посетитель. Дело в том, что я нахожу это место довольно скучным. Здесь нет ни общества, ни одиночества. На самом деле, это, по сути, пригород. Вероятно, я вернусь ко Двору, ибо знаю, что мне суждено произвести сенсацию в мире”.

“ Когда-то у меня самой были мысли заняться общественной жизнью, - заметила Утка. - есть так много вещей, которые нуждаются в реформировании. Действительно, некоторое время назад я председательствовал на заседании, и мы приняли резолюции, осуждающие все, что нам не нравилось. Однако, похоже, они не возымели особого эффекта. Теперь я занимаюсь домашним хозяйством и забочусь о своей семье”.

“ Я создан для общественной жизни, ” сказал Ракета, “ как и все мои родственники, даже самые скромные из них. Когда бы мы ни появлялись, мы привлекаем к себе всеобщее внимание. На самом деле я сам еще не появился, но когда я это сделаю, это будет великолепное зрелище. Что же касается домашнего уюта, то он быстро старит человека и отвлекает его ум от более возвышенных вещей”.

-Ах! высшие блага жизни, как они прекрасны! - сказала Утка. “ и это напоминает мне, как я голодна. - и она поплыла вниз по течению, приговаривая: “Кряк, кряк, кряк”.

“ Вернись! вернись! - закричала Ракета. ” Мне нужно многое тебе сказать! - Но Утка не обратила на него внимания. “Я рад, что она ушла, - сказал он себе, - у нее определенно мещанский склад ума”; и он еще глубже погрузился в грязь и начал размышлять об одиночестве гения, как вдруг по берегу побежали два маленьких мальчика в белых халатах с чайником и несколькими хворостинками.

- Это, должно быть, депутация, - сказал Ракета, стараясь выглядеть как можно более достойно.

- Эй! - крикнул один из мальчиков. - Посмотрите на эту старую палку; интересно, как она сюда попала? - и он поднял Ракету из канавы.

“Старый Стик! ” воскликнула Ракета. “ Невозможно! Золотой стик, вот что он сказал. Золотой стик - это очень лестно. На самом деле, он принимает меня за одного из придворных сановников!”

“Давайте поставим это на огонь!” - сказал другой мальчик. - “Это поможет вскипятить чайник”.

Итак, они сложили хворост, положили сверху Ракету и разожгли костер.

“Это великолепно! - воскликнула Ракета. - Они собираются выпустить меня средь бела дня, чтобы все могли меня видеть”.

“Сейчас мы ляжем спать, - сказали они, - а когда проснемся, чайник будет вскипячен”; и они легли на траву и закрыли глаза.

Ракета была очень влажной, поэтому горела долго. Однако в конце концов огонь добрался и до нее.

“ А теперь я ухожу! ” крикнул он и выпрямился во весь рост. “Я знаю, что поднимусь намного выше звезд, намного выше луны, намного выше солнца. На самом деле, я поднимусь так высоко, что...”

Шипение! Шипение! Шипение! и он взмыл прямо в воздух.

“Восхитительно! ” воскликнул он. - Я буду продолжать в том же духе вечно. Какой у меня успех!”

Но никто его не видел.

Затем он начал ощущать странное покалывание во всем теле.

“Сейчас я взорвусь”, - закричал он. “Я подожгу весь мир и подниму такой шум, что целый год никто не будет говорить ни о чем другом”. И он, конечно, взорвался. Бах! Бах! Бах! пошел порох. В этом не было никаких сомнений.

Но никто его не услышал, даже двое маленьких мальчиков, потому что они крепко спали.

Потом от него осталась только палка, и она упала на спину Гуся, который прогуливался по краю канавы.

“ Боже мой! ” воскликнула Гусыня. - Сейчас пойдет дождь из хвороста! - и она бросилась в воду.

- Я знал, что произведу большую сенсацию, - выдохнул Ракета и вышел.


OceanofPDF.com


ГРАНАТОВЫЙ ДОМ


OceanofPDF.com


Содержание

Молодой король

День рождения инфанты

Рыбак и его душа

Дитя-Звезда


OceanofPDF.com


Молодой король

Этобыло вечером накануне дня, назначенного для его коронации, и молодой король сидел один в своих прекрасных покоях. Все его придворные простились с ним, склонив головы до земли, согласно церемониальному обычаю того дня, и удалились в Большой зал Дворца, чтобы получить несколько последних уроков от Профессора этикета; некоторые из них все еще сохраняли вполне естественные манеры, что для придворного, едва ли нужно говорить, является очень серьезным оскорблением.

Юноша — ибо он был всего лишь юношей, ему было всего шестнадцать лет — не огорчился их отъезду и с глубоким вздохом облегчения откинулся на мягкие подушки своего расшитого ложа, лежа там с дикими глазами и открытым ртом, как бурый лесной фавн или какой-нибудь молодой лесной зверек, только что пойманный охотниками в силки.

И действительно, именно охотники нашли его, наткнувшись на него почти случайно, когда он, босой, с трубкой в руке, гнался за стадом бедного пастуха, который вырастил его и сыном которого он всегда воображал себя. Ребенок единственной дочери старого короля от тайного брака с человеком, стоящим гораздо ниже ее по положению, — незнакомцем, как говорили некоторые, который чудесным волшебством своей игры на лютне заставил юную принцессу полюбить его; в то время как другие говорили о художнике из Римини, которому принцесса оказала много, возможно, даже слишком много чести, и который внезапно исчез из города, оставив свою работу в соборе незаконченной - его, когда ему было всего неделю от роду, украли у матери, когда она спала, и передали на попечение простого крестьянина и его жены, у которых не было детей они были сами по себе и жили в отдаленной части леса, более чем в дне езды верхом от города. Горе, или чума, как утверждал придворный врач, или, как предполагали некоторые, быстродействующий итальянский яд, подмешанный в чашу вина с пряностями, умертвили в течение часа после пробуждения белую девушку, которая родила его, и когда верный посыльный, перекинувший ребенка через луку седла, сошел со своей усталой лошади и постучал в грубую дверь пастушьей хижины, тело принцессы опускали в открытую могилу, вырытую на заброшенном церковном дворе за городскими воротами, могилу, где, как говорили, лежало еще одно тело. , молодого человека изумительной и нездешней красоты, чьи руки были связаны за спиной веревкой с узлами, а грудь была покрыта множеством красных ран.

По крайней мере, такова была история, которую мужчины рассказывали друг другу шепотом. Несомненно было то, что старый король, находясь на смертном одре, то ли движимый раскаянием в своем великом грехе, то ли просто желая, чтобы королевство не перешло к его роду, послал за юношей и в присутствии Совета признал его своим наследником.

И кажется, что с самого первого момента своего узнавания он проявлял признаки той странной страсти к красоте, которой было суждено оказать столь большое влияние на его жизнь. Те, кто сопровождал его в анфиладу комнат, отведенных для его службы, часто рассказывали о крике удовольствия, сорвавшемся с его губ, когда он увидел изысканные одежды и богатые драгоценности, приготовленные для него, и о почти неистовой радости, с которой он сбросил свою грубую кожаную тунику и плащ из грубой овчины. Действительно, временами он скучал по свободе лесной жизни и всегда был склонен раздражаться из—за скучных придворных церемоний, которые занимали так много времени в течение каждого дня, но чудесный дворец — Жуаез, как они его называли, - хозяином которого он теперь оказался, казался ему новым миром, свежевыстроенным для его удовольствия; и как только ему удавалось сбежать из зала заседаний совета или зала аудиенций, он сбегал вниз по огромной лестнице со львами из позолоченной бронзы и ступенями из светлого порфира и бродил из комнаты в комнату, из коридора в коридор. коридор, как у человека, который искал в красоте обезболивающее от боли, своего рода восстановление после болезни.

В этих путешествиях открытий, как он их называл, — а для него они действительно были настоящими путешествиями по чудесной стране, - его иногда сопровождали стройные светловолосые придворные пажи в развевающихся мантиях и веселых развевающихся лентах; но чаще он бывал один, чувствуя неким острым инстинктом, который был почти предсказанием, что секреты искусства лучше всего познавать втайне, и что Красота, как и Мудрость, любит одинокого поклонника.

В этот период о нем рассказывали много любопытных историй. Говорили, что дородный бургомистр, пришедший произнести цветистую ораторскую речь от имени жителей города, увидел его преклонившим колени в неподдельном обожании перед большой картиной, только что привезенной из Венеции и, казалось, предвещавшей поклонение каким-то новым богам. В другой раз его не хватали несколько часов, и после продолжительных поисков его обнаружили в маленькой комнате в одной из северных башен дворца, когда он, словно в трансе, разглядывал греческий драгоценный камень, на котором была вырезана фигура Адониса. Рассказывали, что его видели прижатым теплыми губами к мраморному челу античной статуи, которая была обнаружена на дне реки по случаю постройки каменного моста и на которой было выгравировано имя вифинского раба Адриана. Он провел целую ночь, наблюдая за эффектом лунного света на серебряном изображении Эндимиона.

Все редкие и дорогие материалы, безусловно, привлекали его, и в своем стремлении приобрести их он отправил многих купцов, одних для торговли янтарем с грубыми рыбаками северных морей, других в Египет на поиски той необычной зеленой бирюзы, которая, как говорят, обладает магическими свойствами, одних в Персию за шелковыми коврами и расписной керамикой, а других в Индию за тканью и лунными камнями из слоновой кости, браслетами из нефрита, сандалового дерева и голубой эмали, а также шалями из тонкой шерсти.

Но больше всего его занимало одеяние, которое он должен был надеть на свою коронацию, одеяние из золотой ткани, корона, усыпанная рубинами, и скипетр с рядами и кольцами жемчуга. Действительно, именно об этом он думал сегодня вечером, откинувшись на спинку своего роскошного ложа и наблюдая за большим сосновым поленом, которое догорало в открытом очаге. Проекты, созданные руками самых известных художников того времени, были представлены ему много месяцев назад, и он отдал приказ, чтобы мастера трудились день и ночь, чтобы воплотить их в жизнь, и что по всему миру нужно было искать драгоценности, достойные их работы. Он воображал себя стоящим у главного алтаря собора в прекрасном королевском одеянии, и улыбка играла на его мальчишеских губах, и яркий блеск озарял его темные лесные глаза.

Через некоторое время он поднялся со своего места и, прислонившись к резному выступу камина, оглядел тускло освещенную комнату. Стены были увешаны богатыми гобеленами, изображавшими Торжество Красоты. Большой пресс, инкрустированный агатом и лазуритом, занимал один угол, а напротив окна стоял шкаф причудливой работы с лаковыми панелями из золотой пудры и мозаики, на которых стояли несколько изящных кубков венецианского стекла и чаша из оникса с темными прожилками. На шелковом покрывале кровати были вышиты бледные маки, словно выпавшие из усталых рук во время сна, а высокие язычки из рифленой слоновой кости открывали бархатный балдахин, с которого огромные пучки страусовых перьев, подобно белой пене, ниспадали к бледному серебру резного потолка. Смеющийся нарцисс из зеленой бронзы держал над головой полированное зеркало. На столе стояла плоская чаша из аметиста.

Снаружи он мог видеть огромный купол собора, нависающий пузырем над погруженными в тень домами, и усталых часовых, расхаживающих взад-вперед по затянутой туманом террасе у реки. Где-то далеко, в фруктовом саду, пел соловей. В открытое окно доносился слабый аромат жасмина. Он откинул со лба каштановые кудри и, взяв лютню, перебрал струны. Его тяжелые веки опустились, и им овладела странная истома. Никогда прежде он не ощущал так остро и с такой изысканной радостью волшебство и тайну прекрасных вещей.

Когда на башенных часах пробило полночь, он коснулся колокольчика, вошли его пажи и с большой церемонией раздели его, полив розовой водой ему на руки и рассыпав цветы по подушке. Через несколько мгновений после того, как они вышли из комнаты, он заснул.

И пока он спал, ему приснился сон, и это был его сон.

Ему показалось, что он стоит на длинном низком чердаке, среди жужжания и грохота множества ткацких станков. Скудный дневной свет проникал сквозь зарешеченные окна и высвечивал изможденные фигуры ткачей, склонившихся над своими ящиками. Бледные, болезненного вида дети сидели на корточках на огромных перекладинах. Когда шаттлы проносились сквозь варп, они поднимали тяжелые рейки, а когда шаттлы останавливались, они позволяли рейкам упасть и прижимали нити друг к другу. Их лица осунулись от голода, а худые руки дрожали. Несколько изможденных женщин сидели за столом и шили. Помещение наполнил ужасный запах. Воздух был зловонным и тяжелым, со стен стекала влага.

Молодой король подошел к одному из ткачей, встал рядом и стал наблюдать за ним.

И ткачиха сердито посмотрела на него и сказала: “Почему ты наблюдаешь за мной? Ты шпион, приставленный к нам нашим хозяином?

“Кто твой господин?” - спросил молодой король.

“ Наш мастер! ” с горечью воскликнул ткач. “ Он такой же человек, как я. На самом деле, разница между нами только в том, что он носит красивую одежду, в то время как я хожу в лохмотьях, и что, пока я слабею от голода, он немало страдает от переедания”.

“Земля свободна, - сказал молодой король, - и ты никому не раб”.

“На войне, - ответил ткач, - сильные делают рабами слабых, а в мирное время богатые делают рабами бедных. Мы должны работать, чтобы жить, а они дают нам такую скудную зарплату, что мы умираем. Мы трудимся для них целыми днями, и они складывают золото в свои сундуки, и наши дети увядают раньше времени, и лица тех, кого мы любим, становятся жесткими и злыми. Мы вытаптываем виноград, а другой пьет вино. Мы сеем кукурузу, и наша собственная доска пуста. У нас есть цепи, хотя ни один глаз не видит их; и мы рабы, хотя люди называют нас свободными”.

“Это со всеми так?” спросил он.

“Так бывает со всеми, ” ответил ткач, “ и с молодыми, и со старыми, и с женщинами, и с мужчинами, и с маленькими детьми, и с теми, кто преклонных лет. Торговцы притесняют нас, и мы должны выполнять их приказы. Священник проезжает мимо и перебирает четки, и никому нет до нас дела. По нашим залитым солнцем переулкам крадется Нищета с ее голодными глазами, и Грех с его промокшим лицом следует за ней по пятам. Страдание будит нас утром, а Стыд сидит с нами ночью. Но что тебе до всего этого? Ты не один из нас. У тебя слишком счастливое лицо”. И он, нахмурившись, отвернулся и перебросил челнок через ткацкий станок, и молодой Король увидел, что он продет золотой нитью.

И великий ужас охватил его, и он сказал ткачу: “Что это за одежду ты ткешь?”

“Это одеяние для коронации молодого короля, - ответил он. - тебе-то какое дело?”

И молодой король громко вскрикнул и проснулся, и вот! он был в своей комнате и через окно видел огромную луну медового цвета, висящую в сумеречном воздухе.

И он снова заснул, и ему приснился сон, и это был его сон.

Ему показалось, что он лежит на палубе огромной галеры, которой управляет сотня рабов. На ковре рядом с ним сидел хозяин галеры. Он был черен, как эбеновое дерево, а его тюрбан был из малинового шелка. Большие серебряные серьги свисали с толстых ушей, а в руках он держал пару весов из слоновой кости.

Рабы были обнажены, если не считать рваной набедренной повязки, и каждый мужчина был прикован цепью к своему соседу. Жаркое солнце ярко палило на них, а негры бегали взад и вперед по сходням и хлестали их кожаными плетками. Они вытянули свои худые руки и потащили тяжелые весла по воде. С лопастей полетели соленые брызги.

Наконец они достигли небольшой бухты и начали проводить промеры. С берега подул легкий ветерок, покрывший палубу и большой латинский парус мелкой красной пылью. Трое арабов верхом на диких ослах выехали вперед и метнули в них копья. Капитан галеры взял в руки раскрашенный лук и выстрелил одному из них в горло. Он тяжело рухнул в прибой, а его спутники ускакали прочь. Женщина, закутанная в желтое покрывало, медленно следовала за ним на верблюде, время от времени оглядываясь на мертвое тело.

Как только они бросили якорь и спустили парус, негры спустились в трюм и принесли длинную веревочную лестницу, сильно утяжеленную свинцом. Капитан галеры перебросил его через борт, прикрепив концы к двум железным стойкам. Тогда негры схватили самого молодого из рабов, сбросили с него мускулы, залили ему ноздри и уши воском и привязали к поясу большой камень. Он устало спустился по трапу и исчез в море. Там, где он затонул, поднялось несколько пузырьков. Несколько других рабов с любопытством выглянули за борт. На носу галеры сидел заклинатель акул и монотонно бил в барабан.

Через некоторое время ныряльщик вынырнул из воды и, тяжело дыша, ухватился за лестницу с жемчужиной в правой руке. Негры отобрали у него лодку и швырнули обратно. Рабы заснули за веслами.

Снова и снова он поднимался наверх, и каждый раз приносил с собой прекрасную жемчужину. Капитан галеры взвесил их и положил в маленький мешочек из зеленой кожи.

Молодой король попытался заговорить, но его язык, казалось, прилип к небу, а губы отказывались шевелиться. Негры заговорили друг с другом и начали ссориться из-за нитки ярких бус. Два журавля летали вокруг судна.

Тогда ныряльщик вынырнул в последний раз, и жемчужина, которую он принес с собой, была прекраснее всех жемчужин Ормуза, ибо формой она напоминала полную луну и была белее утренней звезды. Но лицо его было странно бледным, и когда он упал на палубу, кровь хлынула у него из ушей и ноздрей. Он немного вздрогнул, а потом затих. Негры пожали плечами и выбросили тело за борт.

И капитан галеры рассмеялся и, протянув руку, взял жемчужину, а когда увидел ее, прижал ко лбу и поклонился. “Это будет, - сказал он, - для скипетра молодого короля”, - и он сделал знак неграм поднимать якорь.

И когда молодой король услышал это, он громко вскрикнул и проснулся, и через окно увидел длинные серые пальцы зари, цепляющиеся за гаснущие звезды.

И он снова заснул, и ему приснился сон, и это был его сон.

Ему казалось, что он бродит по тусклому лесу, увешанному странными плодами и прекрасными ядовитыми цветами. Гадюки шипели на него, когда он проходил мимо, а яркие попугаи с криками перелетали с ветки на ветку. Огромные черепахи спали на горячей грязи. На деревьях было полно обезьян и павлинов.

Он шел все дальше и дальше, пока не достиг опушки леса и там не увидел огромное множество людей, трудившихся в русле пересохшей реки. Они карабкались по скале, как муравьи. Они вырыли в земле глубокие ямы и спустились в них. Некоторые из них раскалывали камни огромными топорами; другие копались в песке. Они вырвали кактус с корнем и растоптали алые цветы. Они суетились, окликая друг друга, и ни один человек не сидел сложа руки.

Из темноты пещеры Смерть и Алчность наблюдали за ними, и Смерть сказала: “Я устала; дай мне треть из них и отпусти меня”.

Но Алчность покачала головой. “Они мои слуги”, - ответила она.

И Смерть сказала ей: “Что у тебя в руке?”

“У меня есть три зернышка кукурузы, - ответила она. - тебе-то что до этого?”

“Дайте мне один из них, - крикнула Смерть, - посадите в моем саду; только один из них, и я уйду”.

“Я ничего тебе не дам”, - сказала Алчность и спрятала руку в складках своего одеяния.

И Смерть засмеялась, и взяла чашу, и опустила ее в лужу с водой, и из чаши поднялась Лихорадка. Она прошла сквозь великую толпу, и треть из них лежала мертвой. Холодный туман следовал за ней, и водяные змеи бежали рядом с ней.

И когда Алчность увидела, что треть толпы мертва, она ударила себя в грудь и заплакала. Она ударила себя в бесплодную грудь и громко зарыдала. “Ты убил треть моих слуг, ” закричала она, “ убирайся прочь. В горах Татарии идет война, и короли обеих сторон взывают к тебе. Афганцы убили черного быка и идут на битву. Они ударили копьями по своим щитам и надели свои железные шлемы. Что тебе до моей долины, что ты должен оставаться в ней? Убирайся и не приходи сюда больше”.

“Нет, - ответила Смерть, - но пока ты не дашь мне кукурузного зернышка, я не уйду”.

Но Алчность отдернула руку и стиснула зубы. - Я ничего тебе не дам, - пробормотала она.

И Смерть засмеялась, и взяла черный камень, и бросила его в лес, и из зарослей дикого болиголова вышла Лихорадка в огненном одеянии. Она прошла сквозь толпу и коснулась их, и каждый мужчина, к которому она прикасалась, умирал. Трава засыхала у нее под ногами, пока она шла.

И Алчность содрогнулась и посыпала голову пеплом. “Ты жесток, - воскликнула она, - ты жесток. В обнесенных стенами городах Индии голод, и водоемы Самарканда пересохли. В обнесенных стенами городах Египта голод, и саранча пришла из пустыни. Нил не вышел из берегов, и жрецы ухаживали за Исидой и Осирисом. Отправляйся к тем, кто нуждается в тебе, и оставь мне моих слуг”.

“Нет, - ответила Смерть, - но пока ты не дашь мне кукурузного зернышка, я не уйду”.

“Я ничего тебе не дам”, - сказала Алчность.

И Смерть снова рассмеялась, и он свистнул сквозь пальцы, и по воздуху пролетела женщина. На ее челе было написано "Чума", и толпа тощих стервятников кружила вокруг нее. Она накрыла долину своими крыльями, и ни один человек не остался в живых.

И Алчность с визгом понеслась по лесу, а Смерть вскочила на своего рыжего коня и ускакала прочь, и галоп его был быстрее ветра. И из ила на дне долины выползли драконы и ужасные чешуйчатые твари, и шакалы побежали по песку, втягивая ноздрями воздух.

И молодой король заплакал и сказал: “Кто были эти люди и чего они искали?”

“За рубинами для королевской короны”, - ответил тот, кто стоял позади него.

И молодой король вздрогнул и, обернувшись, увидел человека в одежде паломника, держащего в руке серебряное зеркало.

И он побледнел и спросил: “За какого короля?”

И пилигрим ответил: “Посмотри в это зеркало, и ты увидишь его”.

И он посмотрел в зеркало и, увидев свое собственное лицо, громко вскрикнул и проснулся, а в комнату лился яркий солнечный свет, и с деревьев сада доносилось пение птиц.

* * *

И вошли камергер и высшие государственные сановники и поклонились ему, и пажи принесли ему одеяние из золотой ткани и положили перед ним корону и скипетр.

И молодой Король посмотрел на них, и они были прекрасны. Они были прекраснее всего, что он когда-либо видел. Но он вспомнил свои сны и сказал своим лордам: “Уберите эти вещи, потому что я не буду их носить”.

И придворные были поражены, и некоторые из них рассмеялись, ибо подумали, что он шутит.

Но он снова обратился к ним сурово и сказал: “Заберите эти вещи и спрячьте их от меня. Хотя это день моей коронации, я не надену их. Ибо на ткацком станке скорби и побелевшими от Боли руками было соткано это мое одеяние. В сердце рубина кровь, а в сердце жемчужины Смерть”. И он рассказал им свои три сна.

И когда придворные услышали их, они переглянулись и зашептались, говоря: “Несомненно, он безумен; ибо что такое сон, как не сон, и видение, как не видение? Это не реальные вещи, на которые следует обращать внимание. И какое отношение мы имеем к жизням тех, кто трудится на нас? Неужели человек не будет есть хлеба, пока не увидит сеятеля, и не будет пить вина, пока не поговорит с виноградарем?”

И Камергер обратился к молодому королю и сказал: “Мой господин, я прошу тебя отбросить эти твои черные мысли, и надеть это прекрасное одеяние, и возложить эту корону на твою голову. Ибо как народ узнает, что ты царь, если на тебе нет царской одежды?”

И молодой король посмотрел на него. “Это действительно так?” он спросил. “Неужели они не узнают во мне короля, если на мне не будет королевской одежды?”

- Они не узнают тебя, милорд! - воскликнул камергер.

“Я думал, что были люди, подобные королям, - ответил он, “ но, может быть, все так, как ты говоришь. И все же я не надену это одеяние и не буду коронован этой короной, но как я пришел во Дворец, так и выйду из него”.

И он велел им всем покинуть его, за исключением одного пажа, которого он держал при себе в качестве компаньона, мальчика на год моложе его самого. Его он оставил себе для службы, и, вымывшись чистой водой, открыл большой раскрашенный сундук и достал оттуда кожаную тунику и грубый овчинный тулуп, которые носил, когда наблюдал на склоне холма за косматыми козами пастуха. Он надел их и взял в руку свой грубый пастуший посох.

И маленький паж в изумлении открыл свои большие голубые глаза и сказал, улыбаясь ему: “Мой господин, я вижу твою мантию и твой скипетр, но где твоя корона?”

И молодой король сорвал ветку дикого шиповника, которая вилась по балкону, и согнул ее, и сделал из нее венок, и возложил его себе на голову.

“Это будет моя корона”, - ответил он.

И, одевшись таким образом, он вышел из своих покоев в Большой зал, где его ждали вельможи.

И вельможи развеселились, и некоторые из них закричали ему: “Мой господин, народ ждет своего короля, а ты показываешь им нищего”, а другие разгневались и сказали: “Он позорит наше государство и недостоин быть нашим господином”. Но он не ответил им ни слова, а прошел дальше, спустился по ярко-порфировой лестнице, вышел через бронзовые ворота, сел на коня и поскакал к собору, маленький паж бежал рядом с ним.

И люди засмеялись и сказали: “Это королевский шут проезжает мимо”, - и они насмехались над ним.

И он натянул поводья и сказал: “Нет, но я король”. И он рассказал им свои три сна.

И вышел человек из толпы и с горечью заговорил с ним, и сказал: “Господин, разве ты не знаешь, что от роскоши богатых проистекает жизнь бедных? Твое великолепие взращивает нас, а твои пороки дают нам хлеб. Горько трудиться ради учителя, но еще горше не иметь учителя, ради которого можно трудиться. Думаешь ли ты, что вороны накормят нас? И какое лекарство есть у тебя от всего этого? Скажешь ли ты покупателю: ‘Ты купишь за столько-то’, а продавцу: ‘Ты продашь по такой-то цене"? Я не верю. Поэтому возвращайся в свой Дворец и надень свой пурпур и тонкую льняную ткань. Что тебе до нас и что мы терпим?”

“Разве богатые и бедные не братья?” - спросил молодой король.

“Да, - ответил мужчина, - а имя богатого брата - Каин”.

И глаза юного короля наполнились слезами, и он поехал дальше, невзирая на ропот народа, а маленький паж испугался и оставил его.

И когда он подошел к большому порталу собора, солдаты выставили свои алебарды и сказали: “Что ты здесь ищешь? Никто не входит через эту дверь, кроме короля.

И лицо его вспыхнуло от гнева, и он сказал им: “Я король”, и, отмахнувшись от их алебард, прошел внутрь.

И когда старый епископ увидел, что он приближается в своем одеянии пастуха, он в изумлении поднялся со своего трона, и пошел ему навстречу, и сказал ему: “Сын мой, это королевское одеяние? И какой короной я увенчаю тебя и какой скипетр вложу в твою руку? Несомненно, это должен быть для тебя день радости, а не день унижения”.

“Будет ли Радость носить то, что сотворило Горе?” - спросил молодой Король. И он рассказал ему свои три сна.

И когда епископ выслушал их, он нахмурил брови и сказал: “Сын мой, я старый человек, и дни мои на исходе, и я знаю, что в большом мире совершается много зла. Свирепые разбойники спускаются с гор, уводят маленьких детей и продают их маврам. Львы подстерегают караваны и прыгают на верблюдов. Дикий кабан вырывает с корнем кукурузу в долине, а лисы грызут виноградные лозы на холме. Пираты опустошают морское побережье, сжигают корабли рыбаков и забирают у них сети. На солончаках живут прокаженные; у них дома из плетеного тростника, и никто не может приблизиться к ним. Нищие бродят по городам и едят свою пищу вместе с собаками. Можешь ли ты сделать так, чтобы этого не было? Возьмешь ли ты прокаженного себе в товарищи по постели и посадишь ли нищего за свой стол? Должен ли лев исполнять твои приказания, а дикий кабан повиноваться тебе? Разве тот, кто принес несчастье, не мудрее тебя? А потому я не восхваляю тебя за то, что ты сделал, но я приказываю тебе возвращаться во Дворец и радовать свое лицо, и надеть одежду, подобающую королю, и золотой короной я увенчаю тебя, и жемчужный скипетр я вложу в твою руку. А что касается твоих снов, то не думай больше о них. Бремя этого мира слишком велико для одного человека, а мировая скорбь слишком тяжела, чтобы могло страдать одно сердце”.

- И ты говоришь это в этом доме? - спросил молодой король, прошел мимо епископа, взобрался по ступеням алтаря и остановился перед образом Христа.

Он стоял перед образом Христа, и по правую и по левую руку от него были чудесные золотые сосуды: потир с желтым вином и сосуд со святым елеем. Он преклонил колени перед образом Христа, и огромные свечи ярко горели в украшенном драгоценными камнями святилище, а дым благовоний тонкими голубыми струйками вился по куполу. Он склонил голову в молитве, и священники в своих жестких ризах поползли прочь от алтаря.

И вдруг с улицы донесся дикий шум, и внутрь вошли вельможи с обнаженными мечами, развевающимися плюмажами и щитами из полированной стали. “Где этот мечтатель?” - кричали они. “Где этот король, одетый как нищий, этот мальчик, который позорит наше государство?" Конечно, мы убьем его, ибо он недостоин править нами”.

И молодой король снова склонил голову и помолился, а закончив молитву, встал и, обернувшись, печально посмотрел на них.

И вот! сквозь расписные окна на него струился солнечный свет, и солнечные лучи соткали вокруг него одеяние из ткани, более светлое, чем то, которое было сшито для его удовольствия. Мертвый посох расцвел, и обнажились лилии, которые были белее жемчуга. Расцвел сухой шип, и обнажились розы, которые были краснее рубинов. Белее мелкого жемчуга были лилии, а их стебли были из яркого серебра, Краснее мужских рубинов были розы, а их листья были из кованого золота.

Он стоял там в королевском одеянии, и врата украшенного драгоценными камнями святилища распахнулись, и из хрусталя многолучевого чудовища засиял чудесный и мистический свет. Он стоял там в царском облачении, и Слава Божья наполняла это место, и святые в своих резных нишах, казалось, двигались. В прекрасном королевском одеянии он предстал перед ними, и орган заиграл свою музыку, и трубачи затрубили в свои трубы, и мальчики-певчие запели.

И народ в благоговейном страхе пал на колени, и знать вложила мечи в ножны и поклонилась, а лицо епископа побледнело, и руки его задрожали. “Более великий, чем я, короновал тебя”, - воскликнул он и преклонил перед ним колени.

И молодой Царь сошел с высокого алтаря и прошел домой сквозь толпу народа. Но никто не осмеливался взглянуть ему в лицо, потому что оно было похоже на лицо ангела.


OceanofPDF.com


День рождения инфанты

Уменя был день рождения инфанты. Ей было всего двенадцать лет, и в садах дворца ярко светило солнце.

Хотя она была настоящей принцессой и инфантой Испании, у нее, как и у детей довольно бедных людей, был только один день рождения в году, поэтому, естественно, для всей страны было очень важно, чтобы у нее был действительно прекрасный день по этому случаю. И это, безусловно, был действительно прекрасный день. Высокие полосатые тюльпаны стояли прямо на своих стеблях, как длинные ряды солдат, и вызывающе смотрели через траву на розы и говорили: “Мы сейчас такие же великолепные, как и вы”. Пурпурные бабочки порхали с золотой пылью на крыльях, посещая каждый цветок по очереди; маленькие ящерицы выползали из щелей в стене и лежали, греясь в белом сиянии; а гранаты раскалывались и трескались от жары, показывая свои кровоточащие красные сердцевинки. Даже бледно-желтые лимоны, которые в таком изобилии свисали с полусгнивших решеток и вдоль тусклых аркад, казалось, приобрели более насыщенный цвет под чудесным солнечным светом, а магнолии раскрыли свои большие, похожие на перчатки, соцветия из слоновой кости и наполнили воздух сладким тяжелым ароматом.

Сама маленькая принцесса прогуливалась взад и вперед по террасе со своими спутницами и играла в прятки вокруг каменных ваз и старых, поросших мхом статуй. В обычные дни ей разрешалось играть только с детьми ее ранга, поэтому ей всегда приходилось играть одной, но ее день рождения был исключением, и король приказал ей пригласить любого из своих юных друзей, которые ей понравятся, прийти и позабавиться с ней. В этих стройных испанских детях, скользивших по комнате, была величественная грация: мальчики в шляпах с большими перьями и коротких развевающихся плащах, девочки придерживали шлейфы своих длинных парчовых платьев и прикрывали глаза от солнца огромными черными с серебром веерами. Но Инфанта была самой грациозной из всех и одета с наибольшим вкусом, по несколько громоздкой моде того времени. Ее платье было из серого атласа, юбка и широкие пышные рукава были густо расшиты серебром, а жесткий корсет усыпан рядами мелкого жемчуга. Когда она шла, из-под платья выглядывали две крошечные туфельки с большими розовыми розетками. Розово-жемчужным был ее большой газовый веер, а в волосах, которые, словно ореол поблекшего золота, обрамляли ее бледное личико, красовалась прекрасная белая роза.

Из окна дворца за ними наблюдал печальный меланхоличный король. Позади него стоял его брат, дон Педро Арагонский, которого он ненавидел, а рядом с ним сидел его духовник, великий инквизитор Гранады. Печальнее обычного был король, ибо, глядя на Инфанту, с детской серьезностью кланяющуюся собравшимся придворным, или смеющуюся прикрываясь веером над мрачной герцогиней Альбукерке, которая всегда сопровождала ее, он думал о молодой королеве, ее матери, которая совсем недавно — так ему казалось — приехала из веселой страны Франции и увяла в мрачном великолепии испанского двора, умерев всего через шесть месяцев после рождения своего ребенка, не успев увидеть, как в саду дважды расцвел миндаль, или как она стала матерью. сорвал плоды второго года со старого корявого фигового дерева, которое росло в центре заросшего травой двора. Его любовь к ней была так велика, что он не допустил, чтобы даже могила скрыла ее от него. Она была забальзамирована мавританским врачом, которому в обмен на эту услугу была дарована его жизнь, которая, по слухам, за ересь и подозрения в магических практиках уже была передана Святой Канцелярии, и ее тело все еще лежало на покрытых гобеленом носилках в часовне из черного мрамора дворца, точно так же, как монахи несли ее в тот ветреный мартовский день почти двенадцать лет назад. Раз в месяц король, закутанный в темный плащ и с приглушенным фонарем в руке, входил и опускался на колени рядом с ней, выкрикивая: “Mi reina! Моя королева!”и иногда нарушая формальный этикет, который в Испании управляет каждым отдельным действием в жизни и устанавливает пределы даже скорби короля, он хватался за бледные, украшенные драгоценными камнями руки в дикой агонии горя и пытался разбудить своими безумными поцелуями холодное раскрашенное лицо.

Сегодня ему показалось, что он видит ее снова, как увидел впервые в замке Фонтенбло, когда ему было всего пятнадцать лет, а ей еще меньше. По этому случаю папский нунций официально обручил их в присутствии французского короля и всего Двора, и он вернулся в Эскуриал, унося с собой маленький локон желтых волос и воспоминание о двух детских губах, склонившихся поцеловать его руку, когда он садился в карету. Позже последовало бракосочетание, поспешно совершенное в Бургосе, маленьком городке на границе между двумя странами, и торжественный публичный въезд в Мадрид с традиционным служением большой мессы в церкви Ла Аточа и более чем обычно торжественным аутодафе, в ходе которого около трехсот еретиков, среди которых было много англичан, были переданы светской власти для сожжения.

Несомненно, он любил ее безумно и, как думали многие, до разорения своей страны, которая в то время находилась в состоянии войны с Англией за обладание империей Нового Света. Он почти никогда не выпускал ее из виду; ради нее он забыл, или казалось, что забыл, обо всех серьезных государственных делах; и с той ужасной слепотой, которую страсть навлекает на своих слуг, он не замечал, что сложные церемонии, с помощью которых он стремился доставить ей удовольствие, только усугубляли странную болезнь, от которой она страдала. Когда она умерла, он на какое-то время был похож на человека, лишившегося рассудка. Действительно, нет сомнений, что он формально отрекся бы от престола и удалился в большой монастырь траппистов в Гранаде, настоятелем которого он уже был, если бы не боялся оставить маленькую Инфанту на милость своего брата, чья жестокость была печально известна даже в Испании, и которого многие подозревали в том, что он стал причиной смерти королевы с помощью пары отравленных перчаток, которые он подарил ей по случаю ее посещения его замка в Арагоне. Даже по истечении трехлетнего публичного траура, который он установил во всех своих владениях королевским указом, он никогда не позволял своим министрам говорить о каком-либо новом союзе, и когда император сам послал к нему и предложил ему в жены руку прекрасной эрцгерцогини Богемии, своей племянницы, он приказал послам сказать своему повелителю, что король Испании уже обручился с Печалью и что, хотя она была всего лишь бесплодной невестой, он любил ее больше, чем Красоту; ответ, который стоил его короне богатых провинций Нидерландов, которые вскоре после этого были переданы королю. , по наущению императора, восстали против него под предводительством некоторых фанатиков Реформатской церкви.

Вся его супружеская жизнь с ее неистовыми, огненно окрашенными радостями и ужасной агонией ее внезапного окончания, казалось, вернулась к нему сегодня, когда он наблюдал за Инфантой, играющей на террасе. У нее были все прелестные капризные манеры королевы, та же своенравная манера вскидывать голову, тот же гордый изгиб красивых губ, та же чудесная улыбка— истинная душа Франции, — когда она время от времени поглядывала в окно или протягивала свою маленькую ручку для поцелуя величественным испанским джентльменам. Но пронзительный детский смех резал ему уши, и яркий безжалостный солнечный свет насмехался над его печалью, и приглушенный запах странных специй, какие используют бальзамировщики, казалось, отравлял — или это была фантазия?—чистый утренний воздух. Он закрыл лицо руками, а когда Инфанта снова подняла глаза, занавеси были задернуты, и король удалился.

Она скорчила гримасу разочарования и пожала плечами. Конечно, он мог бы остаться с ней на день рождения. Какое значение имели дурацкие государственные дела? Или он пошел в ту мрачную часовню, где всегда горели свечи и куда ей никогда не разрешалось входить? Как глупо с его стороны, когда солнце светило так ярко, и все были так счастливы! Кроме того, он пропустит бутафорский бой быков, о котором уже трубили трубы, не говоря уже о кукольном представлении и других замечательных вещах. Ее дядя и Великий инквизитор были гораздо благоразумнее. Они вышли на террасу и сделали ей приятные комплименты. Поэтому она тряхнула своей хорошенькой головкой и, взяв дона Педро за руку, медленно спустилась по ступенькам к длинному павильону из пурпурного шелка, воздвигнутому в конце сада, остальные дети последовали за ней в строгом порядке старшинства, те, у кого были самые длинные имена, шли первыми.

Ей навстречу вышла процессия благородных юношей, фантастически одетых как тореадоры, и молодой граф Тьерра-Нуэва, удивительно красивый юноша лет четырнадцати, обнажив голову со всей грацией прирожденного идальго и гранда Испании, торжественно подвел ее к маленькому стулу из позолоты и слоновой кости, стоявшему на возвышении над ареной. Дети сгрудились вокруг, обмахиваясь своими большими веерами и перешептываясь друг с другом, а дон Педро и Великий инквизитор, смеясь, стояли у входа. Даже герцогиня — Камерера-мэр, как ее называли, — худая женщина с резкими чертами лица и желтыми брыжами, не выглядела такой вспыльчивой, как обычно, и что-то вроде холодной улыбки промелькнуло на ее морщинистом лице и тронуло тонкие бескровные губы.

Это, конечно, был великолепный бой быков, и гораздо приятнее, подумала Инфанта, чем настоящий бой быков, на который ее привезли посмотреть в Севилье по случаю визита герцога Пармского к ее отцу. Некоторые мальчики гарцевали на лошадках в богатых попонах, размахивая длинными дротиками с прикрепленными к ним яркими лентами; другие ходили пешком, размахивая перед быком своими алыми плащами и легко перепрыгивая через барьер, когда он атаковал их; а что касается самого быка, то он был точь-в-точь как живой бык, хотя сделан всего лишь из плетеной и натянутой шкуры, и иногда настаивал на том, чтобы бегать по арене на задних ногах, чего ни один живой бык и не мечтает сделать. Он тоже устроил великолепную драку, и дети пришли в такой восторг, что вскочили со скамеек, замахали кружевными платочками и закричали: Браво, торо! Браво, торо! так же разумно, как если бы они были взрослыми людьми. Наконец, однако, после продолжительного боя, во время которого несколько домашних лошадей были проткнуты насквозь, а их всадники спешились, молодой граф Тьерра-Нуэва поставил быка на колени и, получив разрешение инфанты нанести решающий удар, вонзил свой деревянный меч в шею животного с такой силой, что голова сразу же оторвалась и открылось смеющееся личико маленького месье де Лоррена, сына французского посла в Мадриде.

Затем арена была очищена под бурные аплодисменты, и два мавританских пажа в желто-черных ливреях торжественно уволокли мертвых лошадок, а после короткой интерлюдии, во время которой французский мастер позирования играл на натянутом канате, несколько итальянских кукол появились в полуклассической трагедии "Софонисба" на сцене небольшого театра, специально построенного для этой цели. Они играли так хорошо, а их жесты были такими необычайно естественными, что в конце спектакля глаза Инфанты совсем затуманились от слез. Действительно, некоторые дети действительно плакали, и их приходилось утешать сладким мясом, а сам великий инквизитор был так тронут, что не смог удержаться и сказал дону Педро, что ему кажется невыносимым, что вещи, сделанные просто из дерева и цветного воска и механически приводимые в движение проволокой, должны быть такими несчастными и подвергаться таким ужасным несчастьям.

За ним последовал африканский жонглер, который принес большую плоскую корзину, покрытую красной тканью, и, поставив ее в центре арены, достал из своего тюрбана необычную тростниковую дудочку и подул в нее. Через несколько мгновений ткань зашевелилась, и по мере того, как свирель становилась все пронзительнее, две зелено-золотые змеи высунули свои странные клиновидные головы и медленно поднялись вверх, раскачиваясь взад-вперед в такт музыке, как растение раскачивается в воде. Дети, однако, были несколько напуганы их пятнистыми капюшонами и быстрыми языками, и гораздо больше обрадовались, когда жонглер заставил вырасти из песка крошечное апельсиновое деревце с прелестными белыми цветами и гроздьями настоящих фруктов; а когда он взял веер маленькой дочери маркиза де Лас-Торреса и превратил его в синюю птичку, которая летала вокруг павильона и пела, их восторгу и изумлению не было предела. Торжественный менуэт в исполнении танцующих мальчиков из церкви Нуэстра-Сеньора-дель-Пилар тоже был очарователен. Инфанта никогда прежде не видела этой чудесной церемонии, которая проводится каждый год в мае перед главным алтарем Пресвятой Богородицы и в ее честь; и действительно, никто из королевской семьи Испании не входил в великий собор Сарагосы с тех пор, как сумасшедший священник, по мнению многих, состоявший на жалованье у Елизаветы Английской, попытался подсыпать отравленную лепешку принцу Астурийскому. Так что она знала только понаслышке о "Танце Богоматери”, как он назывался, и это, безусловно, было прекрасное зрелище. Мальчики были одеты в старомодные придворные платья из белого бархата, а их необычные треугольные шляпы были оторочены серебром и увенчаны огромными плюмажами из страусовых перьев, ослепительная белизна их костюмов, когда они расхаживали на солнце, еще больше подчеркивалась их смуглыми лицами и длинными черными волосами. Все были очарованы серьезным достоинством, с которым они выполняли замысловатые фигуры танца, и изысканной грацией их медленных жестов и величественных поклонов, а когда они закончили свое представление и сняли свои огромные шляпы с перьями перед Инфантой, она с большой вежливостью выразила им почтение и поклялась, что пошлет большую восковую свечу в храм Пресвятой Богородицы Пиларской в обмен на доставленное ей удовольствие.

Затем группа красивых египтян — так в те дни называли цыган - вышла на арену и, усевшись по кругу, скрестив ноги, начала тихо наигрывать на своих цитрах, двигая телами в такт мелодии и напевая почти себе под нос тихую мечтательную мелодию. Завидев дона Педро, они хмуро уставились на него, а некоторые даже испугались, потому что всего несколько недель назад он приказал повесить двоих из их племени за колдовство на рыночной площади Севильи, но прелестная Инфанта очаровала их, откинувшись назад и глядя поверх веера своими большими голубыми глазами, и они были уверены, что такая прелестная женщина, как она, никогда ни к кому не могла быть жестокой. Поэтому они продолжали играть очень осторожно, просто касаясь струн цитр своими длинными заостренными ногтями, и их головы начали клевать носом, как будто они засыпали. Внезапно с таким пронзительным криком, что все дети вздрогнули, а рука дона Педро схватилась за агатовую рукоять его кинжала, они вскочили на ноги и бешено закружились по ограде, стуча в свои тамбурины и распевая какую-то дикую любовную песню на своем странном гортанном языке. Затем, по другому сигналу, они все снова бросились на землю и лежали там совершенно неподвижно, и единственным звуком, нарушавшим тишину, было глухое бренчание цитр. Проделав это несколько раз, они на мгновение исчезли и вернулись, ведя на цепи бурого лохматого медведя и неся на плечах несколько маленьких берберийских обезьян. Медведь стоял на голове с предельной серьезностью, а высохшие обезьяны выделывали всевозможные забавные трюки с двумя цыганскими мальчиками, которые, казалось, были их хозяевами, и сражались на крошечных мечах, и стреляли из ружей, и проходили обычную солдатскую муштру, точь-в-точь как личный телохранитель короля. На самом деле "цыгане" имели большой успех.

Но самой забавной частью всего утреннего развлечения, несомненно, были танцы маленького Гнома. Когда он, спотыкаясь, вышел на арену, переваливаясь на своих кривых ногах и мотая огромной бесформенной головой из стороны в сторону, дети разразились громкими криками восторга, а сама Инфанта так много смеялась, что Камерере пришлось напомнить ей, что, хотя в Испании было много прецедентов, когда королевская дочь плакала перед равными себе, не было ни одного случая, чтобы принцесса королевской крови так веселилась перед теми, кто был ниже ее по происхождению. Карлик, однако, был действительно совершенно неотразим, и даже при испанском дворе, всегда отличавшемся культивируемой страстью к ужасному, такого фантастического маленького монстра еще никто не видел. Это тоже было его первое появление. Только накануне двое дворян, случайно охотившихся в отдаленной части огромного пробкового леса, окружавшего город, обнаружили его бегущим по лесу, и увезли во дворец в качестве сюрприза для Инфанты; его отец, бедный угольщик, был слишком рад избавиться от такого уродливого и бесполезного ребенка. Возможно, самым забавным в нем было то, что он совершенно не осознавал собственной гротескной внешности. Действительно, он казался вполне счастливым и пребывал в приподнятом настроении. Когда дети смеялись, он смеялся так же свободно и радостно, как любой из них, и в конце каждого танца отвешивал каждому из них самый забавный поклон, улыбаясь и кивая им, как будто он действительно был одним из них, а не маленьким уродцем, которого Природа в каком-то шутливом настроении создала для насмешек других. Что же касается Инфанты, то она совершенно очаровала его. Он не мог оторвать от нее глаз и, казалось, танцевал для нее одной, и когда в конце представления, вспомнив, как она видела, как знатные придворные дамы бросали букеты Каффарелли, знаменитому итальянскому скрипачу, которого папа прислал из своей собственной капеллы в Мадрид, чтобы он сладостью своего голоса излечил меланхолию короля, она вынула из волос прекрасную белую розу и, отчасти ради шутки, отчасти чтобы подразнить Камереру, бросила ее ему через арену со своей самой сладкой улыбкой. Он отнесся ко всему этому совершенно серьезно и, прижав цветок к своим грубым губам, приложил руку к сердцу и опустился перед ней на одно колено, улыбаясь от уха до уха, и его маленькие ясные глазки заблестели от удовольствия.

Это так расстроило Инфанту, что она продолжала смеяться еще долго после того, как маленький Карлик выбежал с арены, и выразила желание своему дяде, чтобы танец немедленно повторился. Камеристка, однако, сославшись на то, что солнце было слишком жарким, решила, что будет лучше, если ее высочество без промедления вернется во Дворец, где для нее уже был приготовлен замечательный пир, включая настоящий праздничный торт с ее собственными инициалами, нанесенными по всему торту сахарной краской, и красивым серебряным флажком, развевающимся наверху. Инфанта с большим достоинством поднялась и, приказав карлику снова станцевать для нее после часа сиесты, а также поблагодарив молодого графа Тьерра-Нуэва за его очаровательный прием, вернулась в свои покои, дети последовали за ней в том же порядке, в каком вошли.

Теперь, когда маленький карлик услышал, что ему предстоит танцевать во второй раз перед Инфантой, причем по ее собственному прямому приказу, он был так горд, что выбежал в сад, целуя белую розу в нелепом экстазе удовольствия и делая самые грубые и неуклюжие жесты восторга.

Цветы были весьма возмущены тем, что он посмел вторгнуться в их прекрасный дом, и когда они увидели, как он скачет взад-вперед по дорожкам и так нелепо размахивает руками над головой, они больше не могли сдерживать свои чувства.

“Он действительно слишком уродлив, чтобы ему разрешали играть где бы то ни было, где бы мы ни были”, - воскликнули Тюльпаны.

“Ему следует выпить макового сока и уснуть на тысячу лет”, - сказали большие алые Лилии, и они разгорячились и рассердились.

“Он настоящий ужас!” - завопил Кактус. “Да ведь он скрюченный и коренастый, а его голова совершенно непропорциональна ногам. На самом деле он заставляет меня чувствовать себя колючей, и если он приблизится ко мне, я ужалю его своими шипами”.

“И у него действительно один из моих лучших цветов”, - воскликнула Белая Роза. “ Я сам подарил его инфанте сегодня утром на день рождения, а он украл его у нее. И она закричала: “Вор, вор, вор!” - во весь голос.

Даже красные Герани, которые обычно не важничали и, как было известно, сами имели множество бедных родственников, скривились от отвращения, когда увидели его, а когда Фиалки кротко заметили, что, хотя он, безусловно, чрезвычайно некрасив, все же он ничего не мог с этим поделать, они с большой долей справедливости возразили, что это его главный недостаток и что нет никаких причин восхищаться человеком, потому что он неизлечим; и, действительно, некоторые из Фиалок сами сочли, что уродство маленького Карлика почти невозможно. показной, и что он проявил бы гораздо лучший вкус, если бы выглядел печальным или, по крайней мере, задумчивым, вместо того чтобы весело прыгать и принимать такие гротескные и глупые позы.

Что касается старых Солнечных часов, которые были чрезвычайно примечательной личностью и показывали время суток не кому иному, как самому императору Карлу V. Он был настолько ошеломлен появлением маленького Карлика, что чуть не забыл отметить целых две минуты своим длинным темным пальцем и не удержался, чтобы не сказать огромному молочно-белому Павлину, греющемуся на балюстраде, что все знают, что дети королей - это короли, а дети углежогов - это углежоги, и что нелепо притворяться, что это не так. ; заявление, с которым Павлин был полностью согласен и действительно закричал: “Конечно, конечно”, - таким громким, резким голосом, что золотые рыбки, жившие в бассейне прохладного фонтана, высунули головы из воды и спросили огромных каменных тритонов, в чем, черт возьми, дело.

Но почему-то он понравился Птицам. Они часто видели его в лесу, пританцовывающим, как эльф, за кружащимися листьями, или сидящим на корточках в дупле какого-нибудь старого дуба и делящимся орехами с белками. Они ничуть не возражали против того, что он был уродлив. Даже на самого соловья, который так сладко пел по ночам в апельсиновых рощах, что иногда Луна наклонялась, чтобы послушать, было не на что смотреть; и, кроме того, он был добр к ним, и в ту ужасно суровую зиму, когда на деревьях не было ягод, а земля была твердой, как железо, и волки приходили к самым воротам города в поисках пищи, он ни разу не забыл о них, но всегда давал им крошки от своей маленькой горбушки черного хлеба и делился с ними тем скудным завтраком, который у него был. .

И они летали вокруг него, едва касаясь крыльями его щеки, и болтали друг с другом, и маленький карлик был так доволен, что не удержался и показал им прекрасную белую розу и сказал, что сама Инфанта подарила ему ее, потому что любила его.

Они не поняли ни единого слова из того, что он говорил, но это не имело значения, потому что они склонили головы набок и выглядели мудрыми, что ничуть не хуже понимания чего-либо, и гораздо проще.

Ящерицам он тоже очень понравился, и когда он устал бегать и бросился отдохнуть на траву, они стали играть и резвиться вокруг него и старались развлечь его как могли. “Не все могут быть так красивы, как ящерица, - кричали они. - Этого было бы слишком ожидать. И, хотя это звучит абсурдно, в конце концов, он на самом деле не такой уж уродливый, при условии, конечно, что человек закрывает глаза и не смотрит на него. ” Ящерицы были чрезвычайно философичны по натуре и часто часами сидели в раздумьях, когда больше нечего было делать или когда погода была слишком дождливой, чтобы они могли выйти на улицу.

Цветы, однако, были чрезвычайно раздражены своим поведением и поведением птиц. “Это только показывает, ” говорили они, “ какой вульгарный эффект производит эта непрерывная суета и беготня. Хорошо воспитанные люди всегда остаются точно на том же месте, что и мы. Никто никогда не видел, чтобы мы скакали взад и вперед по дорожкам или бешено скакали по траве за стрекозами. Когда нам действительно хочется сменить обстановку, мы посылаем за садовником, и он переносит нас на другую грядку. Это достойно и так и должно быть. Но у птиц и ящериц нет чувства покоя, и, более того, у птиц нет даже постоянного адреса. Они такие же бродяги, как цыгане, и с ними следует обращаться точно так же ”. Поэтому они задрали носы и выглядели очень надменно, и были весьма обрадованы, когда через некоторое время увидели, как маленький Карлик поднялся с травы и направился через террасу ко Дворцу.

“Его, безусловно, следует держать в закрытом помещении до конца его естественной жизни”, - сказали они. “Посмотрите на его сгорбленную спину и кривые ноги”, - и они начали хихикать.

Но маленький Карлик ничего не знал обо всем этом. Ему безмерно нравились птицы и ящерицы, и он думал, что цветы - самые чудесные создания на свете, за исключением, конечно, Инфанты, но потом она подарила ему прекрасную белую розу, и она любила его, и это имело большое значение. Как бы ему хотелось вернуться с ней! Она посадила бы его по правую руку от себя и улыбнулась бы ему, и он никогда бы не отходил от нее, а сделал бы ее своей подругой по играм и научил бы всевозможным восхитительным трюкам. Ибо, хотя он никогда раньше не бывал во дворце, он знал великое множество удивительных вещей. Он мог бы сделать маленькие клетки из тростника, в которых пели бы кузнечики, и сделать из длинного бамбука свирель, которую так любит слушать Пан. Он знал крик каждой птицы и мог позвать скворцов с вершины дерева или цаплю с озера. Он знал след каждого животного и мог выследить зайца по тонким следам его лап, а кабана - по примятым листьям. Все дикие танцы, которые он знал, безумный танец в красных одеждах осенью, легкий танец в голубых сандалиях по кукурузе, танец с белыми снежными венками зимой и танец цветов в садах весной. Он знал, где вяхири вьют свои гнезда, и однажды, когда птицевод поймал птиц-родителей в силки, он сам вырастил птенцов и соорудил для них маленькую голубятню в расщелине вяза полларда. Они были совсем ручными и привыкли каждое утро кормиться у него из рук. Они бы ей понравились, и кролики, которые сновали в длинных папоротниках, и сойки с их стальными перьями и черными клювами, и ежи, которые могли сворачиваться в колючие клубки, и большие мудрые черепахи, которые медленно ползали вокруг, покачивая головами и обгладывая молодые листья. Да, она непременно должна прийти в лес и поиграть с ним. Он уступил бы ей свою собственную маленькую кроватку и до рассвета наблюдал бы за окном, чтобы дикий рогатый скот не причинил ей вреда, а тощие волки не подкрались бы слишком близко к хижине. А на рассвете он стучал в ставни и будил ее, и они выходили на улицу и танцевали вместе весь день напролет. В лесу действительно было совсем не одиноко. Иногда епископ проезжал мимо на своем белом муле, читая по раскрашенной книге. Иногда мимо проходили сокольничьи в своих зеленых бархатных шапочках и куртках из дубленой оленьей шкуры, с ястребами в капюшонах на запястьях. В пору сбора винограда приходили сборщики винограда с пурпурными руками и ногами, увитые блестящим плющом, и несли мехи с вином, с которых капала вода; а по ночам угольщики сидели вокруг своих огромных жаровен, наблюдая, как сухие поленья медленно обугливаются в огне, и жарили каштаны в золе, а разбойники выходили из своих пещер и веселились вместе с ними. Однажды он тоже видел красивую процессию, поднимавшуюся по длинной пыльной дороге в Толедо. Монахи шли впереди, сладко распевая и неся яркие знамена и золотые кресты, а затем, в серебряных доспехах, с фитильными замками и пиками, шли солдаты, и среди них шли трое босоногих мужчин, в странных желтых одеждах, сплошь разрисованных чудесными фигурами, и с зажженными свечами в руках. Конечно, в лесу было на что посмотреть, и когда она уставала, он находил для нее мягкую отмель из мха или нес ее на руках, потому что он был очень сильным, хотя и знал, что невысок ростом. Он сделает ей ожерелье из красных ягод брионии, которое будет таким же красивым, как белые ягоды, которые она носила на своем платье, а когда они ей надоедят, она сможет выбросить их, и он найдет ей другие. Он приносил ей чашечки из желудей, мокрые от росы анемоны и крошечных светлячков, которые были звездочками в бледно-золотых ее волосах.

Но где она была? Он спросил белую розу, но она не дала ему ответа. Весь дворец, казалось, спал, и даже там, где ставни не были закрыты, тяжелые шторы были задернуты на окнах, чтобы уберечься от яркого света. Он обошел все вокруг в поисках какого-нибудь места, через которое можно было бы проникнуть внутрь, и наконец заметил маленькую потайную дверь, которая была открыта. Он проскользнул внутрь и оказался в великолепном зале, гораздо более великолепном, как он опасался, чем лес, потому что повсюду было гораздо больше позолоты, и даже пол был выложен большими цветными камнями, подогнанными друг к другу в виде своего рода геометрического узора. Но маленькой Инфанты там не было, только несколько чудесных белых статуй, которые смотрели на него сверху вниз со своих яшмовых пьедесталов, с печальными пустыми глазами и странно улыбающимися губами.

В конце зала висел богато расшитый занавес из черного бархата, украшенный солнцами и звездами - любимыми украшениями короля - и вышитый в том цвете, который он любил больше всего. Возможно, она пряталась за этим? Во всяком случае, он попытается.

Поэтому он тихо прокрался через комнату и отвел ее в сторону. Нет, там была всего лишь другая комната, хотя, как ему показалось, более симпатичная, чем та, которую он только что покинул. Стены были увешаны многофигурными зелеными гобеленами ручной работы, изображающими охоту, - работой нескольких фламандских художников, которые потратили на ее создание более семи лет. Когда-то это были покои Жана ле Фу, как его называли, этого безумного короля, который был настолько влюблен в охоту, что часто пытался в бреду вскочить на огромных, вставших на дыбы лошадей и свалить оленя, на которого набросились огромные гончие, протрубить в охотничий рог и пронзить кинжалом бледного летящего оленя. Теперь он использовался как зал заседаний совета, и на центральном столе лежали красные портфели министров, украшенные золотыми тюльпанами Испании, а также гербами и эмблемами дома Габсбургов.

Маленький Карлик с удивлением оглядывался по сторонам и почти боялся идти дальше. Странные молчаливые всадники, которые так быстро, бесшумно скакали по длинным полянам, казались ему похожими на тех ужасных призраков, о которых он слышал от угольщиков, — компрачо, которые охотятся только ночью, и если они встречают человека, превращают его в лань и преследуют. Но он подумал о прелестной Инфанте и набрался храбрости. Он хотел застать ее одну и сказать, что тоже любит ее. Возможно, она была в соседней комнате.

Он пробежал по мягким мавританским коврам и открыл дверь. Нет! Ее здесь тоже не было. Комната была совершенно пуста.

Это был тронный зал, используемый для приема иностранных послов, когда король, что в последнее время случалось нечасто, соглашался дать им личную аудиенцию; тот самый зал, в котором много лет назад появились посланники из Англии, чтобы договориться о браке их королевы, в то время одной из католических государей Европы, со старшим сыном императора. Драпировки были из позолоченной кордовской кожи, а с черно-белого потолка свисала тяжелая позолоченная люстра с ветвями на триста восковых лампочек. Под огромным балдахином из золотой ткани, на котором мелким жемчугом были вышиты львы и башни Кастилии, стоял сам трон, покрытый богатым покрывалом из черного бархата, украшенным серебряными тюльпанами и искусно отделанным серебром и жемчугом. На второй ступени трона стояло коленопреклоненное кресло инфанты с подушкой из серебристой ткани, а еще ниже, за пределами балдахина, стояло кресло для папского нунция, который единственный имел право сидеть в присутствии короля по случаю любой публичной церемонии, и кардинальская шляпа которого со спутанными алыми кистями лежала на пурпурном табурете перед ним. На стене, обращенной к трону, висел портрет Карла V в охотничьем костюме в натуральную величину с огромным мастифом рядом и портрет Филиппа II. получив дань уважения от Нидерландов, занял центр другой стены. Между окнами стоял шкафчик черного дерева, инкрустированный пластинами из слоновой кости, на которых были выгравированы фигуры из "Танца смерти" Гольбейна — рукой, как говорили некоторые, самого этого знаменитого мастера.

Но маленькому Карлику было наплевать на все это великолепие. Он не отдал бы свою розу ни за все жемчужины на балдахине, ни за одну белую жемчужину своей розы для самого трона. Чего он хотел, так это увидеть Инфанту до того, как она спустится в павильон, и попросить ее уйти с ним, когда он закончит свой танец. Здесь, во Дворце, воздух был спертым и тяжелым, но в лесу ветер дул свободно, и солнечный свет блуждающими золотыми пальцами раздвигал трепещущие листья. В лесу тоже были цветы, возможно, не такие великолепные, как в саду, но, несмотря на это, более сладко пахнущие; гиацинты ранней весной, заливавшие волнистым пурпуром прохладные долины и травянистые холмы; желтые первоцветы, приютившиеся небольшими кучками у узловатых корней дубов; яркий чистотел и голубой спидвелл, а также сиреневые и золотистые ирисы. На орешнике были серые сережки, а наперстянки поникли под тяжестью своих пестрых пчелиных клеток. Верхушки каштанов были усыпаны белыми звездочками, а боярышник - прекрасными бледными лунами. Да, несомненно, она пришла бы, если бы он только смог ее найти! Она отправится с ним в чудесный лес, и весь день напролет он будет танцевать для ее удовольствия. При этой мысли его глаза осветились улыбкой, и он прошел в соседнюю комнату.

Из всех комнат эта была самой светлой и красивой. Стены были обтянуты штофом из Лукки в розовые цветы, украшенным птицами и изящными серебряными бутонами; мебель была из массивного серебра, украшенная витиеватыми венками и раскачивающимися купидонами; перед двумя большими каминами стояли огромные ширмы, расшитые попугаями и павлинами, а пол из ойкса цвета морской волны, казалось, простирался далеко-далеко. И он был не один. Стоя в тени дверного проема в дальнем конце комнаты, он увидел маленькую фигурку, наблюдавшую за ним. Его сердце затрепетало, крик радости сорвался с его губ, и он вышел на солнечный свет. Когда он это сделал, фигура тоже двинулась в сторону, и он ясно увидел ее.

Инфанта! Это было чудовище, самое гротескное чудовище, которое он когда-либо видел. Не такой правильной формы, как все остальные люди, а горбатый, с кривыми конечностями, с огромной свисающей головой и гривой черных волос. Маленький Карлик нахмурился, и чудовище тоже нахмурилось. Он засмеялся, и оно засмеялось вместе с ним, и прижало руки к бокам, точно так же, как делал он сам. Он отвесил ей насмешливый поклон, и она ответила ему низким почтением. Он направился к ней, и она пошла ему навстречу, повторяя каждый его шаг и останавливаясь, когда он останавливался сам. Он весело закричал, подбежал вперед и протянул руку, и рука чудовища коснулась его руки, и она была холодной, как лед. Ему стало страшно, и он протянул руку, и рука монстра быстро последовала за ней. Он попытался надавить дальше, но что-то гладкое и твердое остановило его. Лицо чудовища теперь было совсем рядом с его собственным и, казалось, было полно ужаса. Он откинул волосы с глаз. Чудовище повторило его движение. Он ударил чудовище, и оно ответило ударом на удар. Он ненавидел его, и оно корчило ему отвратительные рожи. Он отступил, и оно отступило.

В чем дело? Он на мгновение задумался и обвел взглядом остальных присутствующих. Это было странно, но все, казалось, имело двойника в этой невидимой стене чистой воды. Да, картина за картиной повторялись, и диван за диваном. У спящего Фавна, лежавшего в нише у двери, был брат-близнец, который дремал, а серебряная Венера, стоявшая в солнечном свете, протягивала руки к Венере, такой же прекрасной, как она сама.

Было ли это Эхо? Однажды он позвал ее в долине, и она ответила ему слово в слово. Могла ли она насмехаться над глазом, как она насмехалась над голосом? Может ли она создать имитируемый мир, точно такой же, как реальный? Могут ли тени предметов иметь цвет, жизнь и движение? Может ли быть так, что ...?

Он вздрогнул и, сняв с груди прекрасную белую розу, повернулся и поцеловал ее. У чудовища была своя роза, один лепесток за другим! Оно целовало его такими же поцелуями и прижимало к своему сердцу ужасными жестами.

Когда до него дошла истина, он издал дикий крик отчаяния и, рыдая, рухнул на землю. Так что это он был уродливым и горбатым, отвратительным на вид и гротескным. Он сам был чудовищем, и именно над ним смеялись все дети, и маленькая принцесса, которая, как он думал, любила его, — она тоже просто насмехалась над его уродством и веселилась над его искривленными конечностями. Почему они не оставили его в лесу, где не было зеркала, чтобы сказать ему, насколько он отвратителен? Почему отец не убил его, а не продал на позор? Горячие слезы потекли по его щекам, и он разорвал белую розу на кусочки. Распростертое чудовище сделало то же самое и рассыпало в воздухе слабые лепестки. Оно пресмыкалось на земле, и, когда он взглянул на него, оно наблюдало за ним с лицом, искаженным болью. Он отполз, чтобы не видеть его, и закрыл глаза руками. Он отполз, как какое-то раненое существо, в тень и лежал там, постанывая.

И в этот момент сама Инфанта вошла со своими спутницами через открытое окно, и когда они увидели уродливого маленького Карлика, лежащего на земле и колотящего по полу сжатыми руками в самой фантастической и преувеличенной манере, они разразились криками счастливого смеха, встали вокруг него и смотрели на него.

“Его танец был забавным, - сказала Инфанта, - но его игра еще забавнее. Действительно, он почти так же хорош, как куклы, только, конечно, не так натурально ”. И она взмахнула своим большим веером и зааплодировала.

Но маленький Карлик так и не поднял глаз, и его рыдания становились все тише и тише, и вдруг он странно ахнул и схватился за бок. А потом он снова упал на спину и лежал совершенно неподвижно.

- Это превосходно, - сказала Инфанта после паузы, - но теперь вы должны станцевать для меня.

“Да, - закричали все дети, - вы должны встать и потанцевать, потому что вы такие же умные, как берберийские обезьяны, и гораздо смешнее”.

Но маленький Карлик ничего не ответил.

И Инфанта топнула ножкой и позвала своего дядю, который прогуливался по террасе с камергером, читая какие-то депеши, только что прибывшие из Мексики, где недавно была учреждена Святая канцелярия. “Мой забавный маленький карлик дуется, - воскликнула она. - ты должен разбудить его и сказать, чтобы он станцевал для меня”.

Они улыбнулись друг другу и неторопливо вошли, а дон Педро наклонился и хлопнул Карлика по щеке своей вышитой перчаткой. “Ты должна танцевать, - сказал он, -маленький монстр. Ты должна танцевать. Инфанта Испании и Индии желает, чтобы ее позабавили.

Но маленький Карлик так и не сдвинулся с места.

“ Нужно послать за мастером порки, ” устало сказал дон Педро и вернулся на террасу. Но камергер выглядел серьезным, он опустился на колени рядом с маленьким Карликом и приложил руку к его сердцу. И через несколько мгновений он пожал плечами, встал и, низко поклонившись Инфанте, сказал

“Моя прекрасная принцесса, твой забавный маленький Карлик больше никогда не будет танцевать. Очень жаль, потому что он такой уродливый, что мог бы заставить короля улыбнуться”.

“Но почему он больше не будет танцевать?” - спросила Инфанта, смеясь.

“Потому что его сердце разбито”, - ответил камергер.

Инфанта нахмурилась, и ее изящные, как лепестки розы, губы скривились в милом презрении. “На будущее пусть у тех, кто приходит играть со мной, не будет сердца”, - крикнула она и выбежала в сад.


OceanofPDF.com


Рыбак и его душа

Eв тот же вечер молодой рыбак вышел в море и закинул свои сети в воду.

Когда ветер дул с суши, он ничего не ловил, или, в лучшем случае, очень мало, потому что это был резкий ветер с черными крыльями, и навстречу ему поднимались бурные волны. Но когда ветер подул к берегу, рыба поднялась из глубины и заплыла в ячейки его сетей, и он отнес ее на рыночную площадь и продал.

Каждый вечер он выходил в море, и однажды вечером сеть была такой тяжелой, что он едва мог затащить ее в лодку. И он засмеялся и сказал себе: “Конечно, я поймал всю рыбу, которая плавает, или поймал в силки какое-нибудь тупое чудовище, которое будет чудом для людей, или нечто ужасное, чего пожелает великая Королева”, - и, собрав все свои силы, он дергал за грубые веревки до тех пор, пока, подобно линиям синей эмали вокруг бронзовой вазы, длинные вены не вздулись на его руках. Он дергал за тонкие веревки, и круг плоских пробок становился все ближе и ближе, и сеть наконец поднялась на поверхность воды.

Но в нем не было ни рыбы, ни какого-либо чудовища или чего-то ужасного, а только маленькая Русалочка, крепко спящая.

Ее волосы были похожи на мокрое золотое руно, а каждый отдельный волосок - на тонкую золотую нить в стеклянной чаше. Ее тело было цвета белой слоновой кости, а хвост - из серебра и жемчуга. Серебром и жемчугом был ее хвост, и зеленые морские водоросли обвивались вокруг него; и как морские раковины были ее уши, и как морские кораллы были ее губы. Холодные волны накатывали на ее холодную грудь, а соль блестела на веках.

Она была так прекрасна, что, когда молодой Рыбак увидел ее, его охватило изумление, он протянул руку, подтянул сеть поближе к себе и, перегнувшись через борт, заключил ее в объятия. И когда он прикоснулся к ней, она вскрикнула, как испуганная морская чайка, и проснулась, и в ужасе посмотрела на него своими лилово-аметистовыми глазами, и стала бороться, чтобы вырваться. Но он крепко прижимал ее к себе и не позволил ей уйти.

И когда она увидела, что ей никак не убежать от него, она заплакала и сказала: “Прошу тебя, отпусти меня, ибо я единственная дочь короля, а мой отец стар и одинок”.

Но молодой Рыбак ответил: “Я не отпущу тебя, пока ты не пообещаешь мне, что всякий раз, когда я позову тебя, ты придешь и споешь мне, потому что рыбам нравится слушать песню морского народа, и тогда мои сети будут полны”.

- Ты действительно отпустишь меня, если я пообещаю тебе это? - воскликнула Русалка.

“Воистину, я отпущу тебя”, - сказал молодой Рыбак.

И она дала ему обещание, которого он желал, и поклялась в этом клятвой морского народа. И он ослабил объятия, обнимавшие ее, и она погрузилась в воду, дрожа от странного страха.

Каждый вечер молодой Рыбак выходил в море и звал Русалку, и она выныривала из воды и пела ему. Вокруг нее все плавали дельфины, а дикие чайки кружили над ее головой.

И она спела чудесную песню. Ибо она пела о морском народе, который гонит свои стада от пещеры к пещере и носит маленьких телят на плечах; о тритонах, у которых длинные зеленые бороды и волосатая грудь, и они трубят в витые раковины, когда Король проходит мимо; о королевском дворце, который весь из янтаря, с крышей из чистого изумруда и мостовой из яркого жемчуга; и о морских садах, где огромные филигранные веера из кораллов развеваются весь день напролет, и рыбы носятся, как серебряные птицы, и анемоны цепляются за скалы, и о том, как они растут. и розовые бургеры на ребристом желтом песке. Она пела о больших китах, которые приплывают из северных морей, с острыми сосульками на плавниках; о сиренах, которые рассказывают о таких чудесных вещах, что купцам приходится затыкать уши воском, чтобы не услышать их, прыгнуть в воду и утонуть; о затонувших галерах с их высокими мачтами, о замерзших матросах, цепляющихся за снасти, и о макрели, заплывающей в открытые иллюминаторы; о маленьких ракушках, которые - великие путешественники, цепляются за кили кораблей и кружатся вокруг них. о мире; и о каракатицах, которые живут по бокам утесов, протягивают свои длинные черные руки и могут вызвать ночь, когда захотят. Она пела о "наутилусе", у которого есть собственная лодка, вырезанная из опала и управляемая шелковым парусом; о счастливых морских жителях, которые играют на арфах и могут усыпить огромного Кракена; о маленьких детях, которые хватаются за скользких морских свиней и, смеясь, катаются у них на спине; о русалках, которые лежат в белой пене и протягивают руки к морякам; и о морских львах с их изогнутыми бивнями и морских коньках с их развевающимися гривами.

И когда она запела, вся тунцовая рыба выплыла из глубины, чтобы послушать ее, и молодой Рыбак закинул вокруг них свои сети и поймал их, а других он добил копьем. И когда его лодка была хорошо нагружена, Русалка погружалась в море, улыбаясь ему.

И все же она никогда не приблизится к нему, чтобы он мог прикоснуться к ней. Часто он звал ее и молился о ней, но она отказывалась; и когда он пытался схватить ее, она ныряла в воду, как ныряет тюлень, и в тот день он больше ее не видел. И с каждым днем звук ее голоса становился все слаще для его ушей. Так сладок был ее голос, что он забыл о своих сетях и хитрости и не заботился о своем ремесле. Алые, с властными золотыми глазами, тунни проходили мимо косяками, но он не обращал на них внимания. Его копье лежало рядом с ним неиспользованным, а корзины с плетеной ивой были пусты. С приоткрытым ртом и затуманенными от изумления глазами он бездельничал в своей лодке и слушал, слушал, пока морской туман не окутал его и блуждающая луна не окрасила серебром его загорелые конечности.

И однажды вечером он позвал ее и сказал: “Русалочка, русалочка, я люблю тебя. Прими меня за своего жениха, ибо я люблю тебя”.

Но Русалка покачала головой. “У тебя человеческая Душа”, - ответила она. “Если бы только ты отослал свою Душу, тогда я мог бы любить тебя”.

И молодой Рыбак сказал себе: “Какая мне польза от моей души? Я не могу видеть ее. Я не могу прикоснуться к ней. Я не знаю ее. Конечно, я отошлю его от себя, и мне будет много радости”. И крик радости сорвался с его губ, и, встав в раскрашенной лодке, он протянул руки к Русалке. “Я отошлю свою Душу, - воскликнул он, - и ты будешь моей невестой, а я буду твоим женихом, и в глубине моря мы будем жить вместе, и все, о чем ты пела, ты покажешь мне, и я сделаю все, что ты пожелаешь, и наши жизни не будут разделены”.

И русалочка засмеялась от удовольствия и закрыла лицо руками.

“Но как мне отослать мою Душу от себя?” - воскликнул молодой Рыбак. “Скажи мне, как я могу это сделать, и о чудо! это будет сделано”.

“ Увы! Я не знаю, - сказала русалочка. “ У морского народа нет души. И она погрузилась в глубину, с тоской глядя на него.

Итак, рано утром следующего дня, еще до того, как солнце поднялось над холмом на расстояние размаха человеческой ладони, молодой Рыбак подошел к дому Священника и трижды постучал в дверь.

Послушник выглянул через калитку и, увидев, кто пришел, отодвинул щеколду и сказал ему: “Входи”.

И молодой Рыбак вошел, и опустился на колени на сладко пахнущий тростник, устилавший пол, и воззвал к священнику, который читал из Священной Книги, и сказал ему: “Отец, я влюблен в одну из Морского народа, и моя Душа мешает мне осуществить мое желание. Скажи мне, как я могу отослать от себя свою Душу, ибо, по правде говоря, она мне не нужна. Какую ценность представляет для меня моя душа? Я не могу ее видеть. Я не могу к ней прикоснуться. Я этого не знаю”.

И Священник ударил себя в грудь и ответил: “Увы, увы, ты сошел с ума или съел какую-нибудь ядовитую траву, ибо Душа - это самая благородная часть человека, и она была дана нам Богом, чтобы мы благородно пользовались ею. Нет ничего более ценного, чем человеческая душа, и нет ничего земного, что можно было бы взвесить вместе с ней. Она стоит всего золота, которое есть в мире, и драгоценнее рубинов королей. Поэтому, сын мой, не думай больше об этом, ибо это грех, который не может быть прощен. Что касается морского народа, то они пропали, и те, кто хотел торговать с ними, тоже пропали. Они - звери полевые, которые не отличают добра от зла, и за них Господь не умер”.

Глаза молодого Рыбака наполнились слезами, когда он услышал горькие слова Священника, и он поднялся с колен и сказал ему: “Отец, фавны живут в лесу и радуются, а на скалах сидят водяные со своими арфами из красного золота. Позволь мне быть таким, как они, умоляю тебя, ибо их дни подобны дням цветов. А что касается моей Души, то какая мне от нее польза, если она стоит между мной и тем, что я люблю?”

“ Любовь к телу мерзка, ” воскликнул Священник, нахмурив брови, “ а мерзкие и порочные вещи - это языческие штучки, которым Бог позволяет бродить по Его миру. Будь прокляты лесные фавны и будь прокляты морские певцы! Я слышал их по ночам, и они пытались отвлечь меня от моих четок. Они стучат в окно и смеются. Они шепчут мне на ухо истории о своих опасных радостях. Они искушают меня искушениями, а когда я хочу помолиться, они кривят рот, глядя на меня. Они погибли, говорю я тебе, они погибли. Для них нет ни рая, ни ада, и ни в том, ни в другом они не будут восхвалять имя Божье”.

“ Отец, ” воскликнул молодой рыбак, - ты сам не знаешь, что говоришь. Однажды я поймал в свои сети дочь короля. Она прекраснее утренней звезды и белее луны. За ее тело я бы отдал свою душу, а за ее любовь я бы отказался от небес. Скажи мне, о чем я прошу тебя, и отпусти меня с миром.

“ Прочь! Прочь! ” закричал священник. - Твоя возлюбленная погибла, и ты погибнешь вместе с ней. И он не дал ему благословения, но выгнал его из своей двери.

И молодой Рыбак спустился на рыночную площадь и шел медленно, опустив голову, как человек, скорбящий.

И когда торговцы увидели, что он приближается, они начали перешептываться друг с другом, и один из них вышел ему навстречу, и назвал его по имени, и сказал ему: “Что у тебя есть на продажу?”

“Я продам тебе свою Душу”, - ответил он: “Прошу тебя, купи ее у меня, ибо я устал от нее. Какая мне польза от моей Души? Я не могу этого видеть. Я не могу к этому прикоснуться. Я этого не знаю”.

Но купцы посмеялись над ним и сказали: “Какая нам польза от человеческой души? Она не стоит и ломаного куска серебра. Продай нам свое тело в рабство, и мы оденем тебя в пурпур морской волны, наденем кольцо на твой палец и сделаем тебя фавориткой великой Королевы. Но не говори о Душе, ибо для нас она ничто и не имеет никакой ценности для нашего служения”.

И молодой Рыбак сказал себе: “Как это странно! Священник говорит мне, что Душа стоит всего золота в мире, а торговцы говорят, что она не стоит и ломаного куска серебра”. И он вышел с рыночной площади, и спустился к берегу моря, и начал размышлять о том, что ему следует делать.

И в полдень он вспомнил, как один из его товарищей, собиратель самфира, рассказал ему о некой молодой ведьме, которая жила в пещере у истоков залива и была очень хитра в своих колдовских чарах. И он вскочил и побежал, так не терпелось ему избавиться от своей души, и облако пыли последовало за ним, когда он помчался по прибрежному песку. По зуду ладони юная Ведьма поняла, что он приближается, рассмеялась и распустила свои рыжие волосы. С рассыпавшимися по плечам рыжими волосами она стояла у входа в пещеру, а в руке у нее был пучок цветущего дикого болиголова.

“ Чего тебе не хватает? Чего тебе не хватает? ” воскликнула она, когда он, тяжело дыша, взобрался по крутому склону и склонился перед ней. “ Лови рыбу своей сетью, когда дует сильный ветер? У меня есть маленькая тростниковая дудочка, и, когда я дую в нее, кефаль вплывает в залив. Но у этого есть цена, красавчик, у этого есть цена. Чего тебе не хватает? Чего тебе не хватает? Шторма, который разбил бы корабли и выбросил на берег сундуки с сокровищами? У меня штормов больше, чем у ветра, ибо я служу тому, кто сильнее ветра, и с помощью сита и ведра воды я могу отправить огромные галеры на дно морское. Но у меня есть цена, красавчик, у меня есть цена. Чего тебе не хватает? Чего тебе не хватает? Я знаю цветок, который растет в долине, никто не знает его, кроме меня. У него пурпурные листья и звезда в сердцевине, а сок его белый, как молоко. Если бы ты коснулся этим цветком твердых губ Королевы, она последовала бы за тобой по всему миру. Она встанет с постели короля и через весь мир последует за тобой. И за это есть цена, красавчик, за это есть цена. Чего тебе не хватает? Чего тебе не хватает? Я могу растолочь жабу в ступке, сварить из нее бульон и размешивать бульон рукой мертвеца. Посыпь им своего врага, пока он спит, и он превратится в черную гадюку, и его собственная мать убьет его. С помощью колеса я могу нарисовать Луну с небес, и в кристалле я могу показать тебе Смерть. Чего тебе не хватает? Чего тебе не хватает? Скажи мне свое желание, и я исполню его, и ты заплатишь мне цену, красавчик, ты заплатишь мне цену”.

“Мое желание - всего лишь мелочь, - сказал молодой Рыбак, - но священник разгневался на меня и выгнал вон. Это всего лишь мелочь, а торговцы насмехались надо мной и отказали мне. Поэтому я пришел к тебе, хотя люди называют тебя злом, и какова бы ни была твоя цена, я заплачу ее”.

- Чего бы ты хотел? - спросила Ведьма, подходя к нему.

“Я бы отослал от себя свою Душу”, - ответил молодой Рыбак.

Ведьма побледнела, вздрогнула и спрятала лицо в своей голубой мантии. “Милый мальчик, милый мальчик, - бормотала она, - это ужасно с твоей стороны”.

Он тряхнул каштановыми кудрями и рассмеялся. “Моя Душа для меня ничто”, - ответил он. “Я не могу ее увидеть. Я не могу к ней прикоснуться. Я этого не знаю”.

“Что ты дашь мне, если я расскажу тебе?” - спросила Ведьма, глядя на него сверху вниз своими прекрасными глазами.

“Пять золотых монет, ” сказал он, “ и мои сети, и плетеный дом, в котором я живу, и раскрашенную лодку, в которой я плаваю. Только скажи мне, как избавиться от моей Души, и я отдам тебе все, что у меня есть”.

Она насмешливо рассмеялась и ударила его веткой болиголова. “Я могу превратить осенние листья в золото, ” ответила она, - и я могу превратить бледные лунные лучи в серебро, если захочу. Тот, кому я служу, богаче всех королей этого мира и владеет их владениями”.

“Что же тогда я дам тебе, - воскликнул он, - если твоя цена не будет ни золотом, ни серебром?”

Ведьма погладила его по волосам своей тонкой белой рукой. - Ты должен потанцевать со мной, красавчик, - пробормотала она и улыбнулась ему, говоря это.

- Ничего, кроме этого? - изумленно воскликнул молодой Рыбак и поднялся на ноги.

- Ничего, кроме этого, - ответила она и снова улыбнулась ему.

“Тогда на закате в каком-нибудь тайном месте мы станцуем вместе, - сказал он, - и после того, как мы станцуем, ты расскажешь мне то, что я желаю знать”.

Она покачала головой. “ Когда будет полная луна, когда будет полная луна, ” пробормотала она. Затем она огляделась по сторонам и прислушалась. Синяя птица с криком вылетела из своего гнезда и закружилась над дюнами, а три пятнистые птицы прошуршали по жесткой серой траве и засвистели друг другу. Не было слышно никаких других звуков, кроме плеска волны о гладкую гальку внизу. Поэтому она протянула руку, привлекла его к себе и прижалась сухими губами к его уху.

“ Сегодня ночью ты должен подняться на вершину горы, ” прошептала она. “Сегодня суббота, и Он будет там”.

Молодой Рыбак вздрогнул и посмотрел на нее, а она показала свои белые зубы и рассмеялась. “Кто тот, о ком ты говоришь?” - спросил он.

“Это не имеет значения”, - ответила она. “Пойди сегодня ночью, встань под ветвями граба и жди моего прихода. Если черная собака побежит к тебе, ударь ее ивовым прутом, и она уйдет. Если сова заговорит с тобой, не отвечай. Когда взойдет полная луна, я буду с тобой, и мы будем танцевать вместе на траве”.

“Но клянешься ли ты мне сказать, как я могу отослать от себя свою Душу?” он задал вопрос.

Она вышла на солнечный свет, и ветер развевал ее рыжие волосы. - Клянусь козлиными копытами, - ответила она.

“Ты лучшая из ведьм, - воскликнул молодой Рыбак, - и я непременно станцую с тобой сегодня вечером на вершине горы. Я бы действительно хотел, чтобы ты попросил у меня золота или серебра. Но какова бы ни была твоя цена, ты получишь ее, ибо это всего лишь мелочь”. И он снял перед ней шапку, низко склонил голову и побежал обратно в город, преисполненный великой радости.

И Ведьма смотрела ему вслед, а когда он скрылся из виду, она вошла в свою пещеру и, взяв зеркало из шкатулки из резного кедрового дерева, установила его в раму, и сожгла вербену на раскаленных углях перед ним, и вгляделась сквозь клубы дыма. И через некоторое время она в гневе стиснула руки. “Он должен был быть моим, - пробормотала она. - Я такая же красивая, как она”.

И в тот вечер, когда взошла луна, молодой Рыбак взобрался на вершину горы и встал под ветвями граба. Как кусок полированного металла, круглое море лежало у его ног, и тени рыбацких лодок двигались в маленькой бухте. Большая сова с желтыми сернистыми глазами окликнула его по имени, но он не ответил. Черная собака подбежала к нему и зарычала. Он ударил ее ивовым прутом, и она, скуля, ушла.

В полночь ведьмы пролетели по воздуху, как летучие мыши. “Фух!” - воскликнули они, спрыгивая на землю. “Здесь есть кто-то, кого мы не знаем!” - и они принюхивались, и болтали друг с другом, и подавали знаки. Последней пришла молодая Ведьма, ее рыжие волосы развевались на ветру. На ней было платье из золотой ткани, расшитое павлиньими глазами, а на голове красовалась маленькая шапочка из зеленого бархата.

“Где он, где он?” - закричали ведьмы, когда увидели ее, но она только рассмеялась, подбежала к грабу и, взяв Рыбака за руку, вывела его на лунный свет и начала танцевать.

Они кружились все вокруг и вокруг, и юная Ведьма подпрыгнула так высоко, что он увидел алые каблуки ее туфель. Затем прямо над танцующими послышался топот лошади, но никакой лошади не было видно, и он испугался.

“ Быстрее! ” закричала ведьма и обвила руками его шею, и ее горячее дыхание коснулось его лица. “Быстрее, быстрее!” - закричала она, и земля, казалось, закружилась у него под ногами, и в голове у него помутилось, и им овладел великий ужас, как будто за ним наблюдало какое-то злое существо, и наконец он осознал, что в тени скалы находится фигура, которой раньше там не было.

Это был мужчина, одетый в костюм из черного бархата, скроенный по испанской моде. Его лицо было странно бледным, но губы походили на гордый красный цветок. Он казался усталым и, откинувшись назад, вяло поигрывал рукоятью своего кинжала. На траве рядом с ним лежали шляпа с пером и пара перчаток для верховой езды, отделанных позолоченным кружевом и расшитых мелким жемчугом, выполненным в виде причудливого узора. Короткий плащ, подбитый соболями, свисал с его плеча, а изящные белые руки были унизаны кольцами. Тяжелые веки опустились на глаза.

Молодой Рыбак наблюдал за ним, как зачарованный. Наконец их взгляды встретились, и, где бы он ни танцевал, ему казалось, что глаза мужчины устремлены на него. Он услышал смех Ведьмы, схватил ее за талию и бешено закружил.

Внезапно в лесу залаяла собака, танцоры остановились и, подойдя по двое, опустились на колени и поцеловали мужчине руки. Когда они это сделали, легкая улыбка коснулась его гордых губ, как птичье крыло касается воды и заставляет ее смеяться. Но в ней было презрение. Он продолжал смотреть на молодого Рыбака.

“Пойдем! поклонимся”, - прошептала Ведьма и повела его наверх, и великое желание исполнить ее просьбу охватило его, и он последовал за ней. Но когда он подошел ближе, сам не зная, зачем он это сделал, он сотворил у себя на груди Крестное знамение и призвал святое имя.

Не успел он это сделать, как ведьмы закричали, как ястребы, и улетели, а бледное лицо, наблюдавшее за ним, исказилось от боли. Мужчина подошел к небольшой рощице и свистнул. Навстречу ему выбежала дженнет в серебряных доспехах. Вскочив в седло, он обернулся и печально посмотрел на молодого Рыбака.

Рыжеволосая ведьма тоже попыталась улететь, но Рыбак схватил ее за запястья и крепко держал.

“Отпусти меня, ” закричала она, “ и отпусти меня. Ибо ты назвал то, чему не следует давать названия, и показал знак, на который нельзя смотреть”.

“Нет, - ответил он, - но я не отпущу тебя, пока ты не откроешь мне тайну”.

- Какой секрет? - спросила ведьма, борясь с ним, как дикая кошка, и кусая покрытые пеной губы.

- Ты знаешь, - ответил он.

Ее травянисто-зеленые глаза затуманились от слез, и она сказала Рыбаку: “Спрашивай меня о чем угодно, только не об этом!”

Он рассмеялся и обнял ее еще крепче.

И когда она увидела, что не может освободиться, она прошептала ему: “Конечно, я прекрасна, как дочь моря, и так же хороша, как те, что обитают в синих водах”, - и она подлизалась к нему и приблизила свое лицо к его лицу.

Но он, нахмурившись, оттолкнул ее и сказал ей: “Если ты не сдержишь обещание, которое дала мне, я убью тебя как лживую ведьму”.

Она посерела, как цветок дерева Иуды, и содрогнулась. “ Да будет так, - пробормотала она. - Это твоя Душа, а не моя. Делай с ним, что хочешь. И она вынула из-за пояса маленький нож с рукояткой из кожи зеленой гадюки и отдала ему.

“ Чем это мне поможет? - удивленно спросил он ее.

Несколько мгновений она молчала, и на ее лице появилось выражение ужаса. Затем она откинула волосы со лба и, странно улыбнувшись, сказала ему: “То, что люди называют тенью тела, на самом деле не тень тела, а тело Души. Встань на берегу моря спиной к Луне и убери от своих ног свою тень, которая является телом твоей Души, и прикажи своей душе покинуть тебя, и она так и сделает”.

Молодой Рыбак задрожал. “ Это правда? - пробормотал он.

- Это правда, и я хотела бы, чтобы я не говорила тебе об этом! - воскликнула она и, рыдая, припала к его коленям.

Он отстранил ее от себя и оставил в густой траве, а сам подошел к краю горы, сунул нож за пояс и начал спускаться.

И его Душа, которая была внутри него, воззвала к нему и сказала: “Смотри! Я жил с тобой все эти годы и был твоим слугой. Не прогоняй меня от себя теперь, ибо какое зло я причинил тебе?”

И молодой Рыбак рассмеялся. “Ты не сделал мне ничего плохого, но я не нуждаюсь в тебе”, - ответил он. “ Мир велик, и есть еще Рай, и Ад, и тот тусклый сумеречный дом, что лежит между ними. Иди, куда хочешь, но не тревожь меня, ибо моя любовь зовет меня”.

И Душа его жалобно умоляла его, но он не внял ей, а перепрыгивал со скалы на скалу, ступая уверенно, как дикий козел, и, наконец, достиг ровной земли и желтого берега моря.

Бронзоволицый и хорошо сложенный, похожий на статую работы грека, он стоял на песке спиной к луне, и из пены простирались белые руки, которые манили его, а из волн поднимались смутные очертания, воздававшие ему почести. Перед ним лежала его тень, которая была телом его Души, а позади него в медовом воздухе висела луна.

И Душа его сказала ему: “Если ты действительно должен прогнать меня от себя, не отсылай меня без сердца. Мир жесток, дай мне свое сердце, я заберу его с собой”.

Он вскинул голову и улыбнулся. “Чем бы я любил свою любовь, если бы отдал тебе свое сердце?” - воскликнул он.

“Нет, но будь милосерден, - сказала его Душа. - Отдай мне свое сердце, ибо мир очень жесток, и я боюсь”.

“Мое сердце принадлежит моей любви, - ответил он, - поэтому не медли, а уходи”.

“Разве я не должна тоже любить?” - спросила его Душа.

“Убирайся, ибо ты мне не нужен”, - крикнул молодой Рыбак и, взяв маленький нож с рукояткой из кожи зеленой гадюки, срезал тень у своих ног, и она поднялась и встала перед ним, и посмотрела на него, и была точь-в-точь как он сам.

Он отполз назад, засунул нож за пояс, и его охватило чувство благоговейного трепета. - Убирайся, - прошептал он, - и чтобы я больше не видел твоего лица.

“Нет, но мы должны встретиться снова”, - сказала Душа. Его голос был низким, как у флейты, а губы едва шевелились, когда он говорил.

“Как встретишь меня?” - воскликнул молодой Рыбак. “Ты не пойдешь за мной в глубины моря?”

“Раз в год я буду приходить в это место и взывать к тебе”, - сказала Душа. “Может быть, я понадоблюсь тебе”.

“Что мне от тебя нужно?” - воскликнул молодой Рыбак. “Но будь по-твоему”, - и он нырнул в воду, и Тритоны затрубили в свои рога, и русалочка поднялась ему навстречу, обняла его за шею и поцеловала в губы.

А Душа стояла на пустынном пляже и наблюдала за ними. И когда они погрузились в море, оно с плачем понеслось прочь по болотам.

И по прошествии года Душа спустилась к берегу моря и позвала молодого Рыбака, и он поднялся из глубины и сказал: “Зачем ты зовешь меня?”

И Душа ответила: “Подойди ближе, чтобы я могла поговорить с тобой, ибо я видела удивительные вещи”.

Он подошел поближе, сел на мелководье, подпер голову рукой и прислушался.

И Душа сказала ему: “Когда я оставила тебя, я обратила свое лицо к Востоку и отправилась в путь. С Востока приходит все мудрое. Шесть дней я был в пути, и утром седьмого дня я пришел к холму, который находится в стране татар. Я сел в тени тамариска, чтобы укрыться от солнца. Земля была сухой и выгорела от жары. Люди сновали взад и вперед по равнине, как мухи, ползающие по диску из полированной меди.

“Когда наступил полдень, облако красной пыли поднялось с плоского края земли. Когда татары увидели это, они натянули свои раскрашенные луки и, вскочив на своих маленьких лошадок, поскакали ему навстречу. Женщины с криками бросились к повозкам и спрятались за войлочными занавесками.

“В сумерках татары вернулись, но пятерых из них не было, а из тех, что вернулись, немало было раненых. Они запрягли своих лошадей в повозки и поспешно уехали. Из пещеры вышли три шакала и посмотрели им вслед. Затем они втянули ноздрями воздух и потрусили в противоположном направлении.

Когда взошла луна, я увидел костер, горящий на равнине, и пошел к нему. Вокруг него на коврах сидела компания купцов. Позади них были привязаны верблюды, а негры, которые были их слугами, разбивали на песке палатки из дубленых шкур и возводили высокую стену из опунции.

Когда я приблизился к ним, глава купцов встал, обнажил свой меч и спросил меня, что мне нужно.

Я ответил, что я князь в своей стране и что я бежал от татар, которые хотели сделать меня своим рабом. Вождь улыбнулся и показал мне пять голов, насаженных на длинные бамбуковые палки.

Затем он спросил меня, кто такой пророк Божий, и я ответил ему, что Мухаммед.

“Когда он услышал имя лжепророка, он поклонился, взял меня за руку и посадил рядом с собой. Негр принес мне немного кобыльего молока на деревянном блюде и кусок жареного мяса ягненка.

На рассвете мы тронулись в путь. Я ехал на рыжеволосом верблюде рядом с вождем, а перед нами бежал гонец с копьем. Воины шли с обеих сторон, а за ними следовали мулы с товарами. В караване было сорок верблюдов, а мулов было вдвое больше сорока.

“Мы отправились из страны татар в страну тех, кто проклинает Луну. Мы видели грифонов, охраняющих свое золото на белых скалах, и чешуйчатых Драконов, спящих в своих пещерах. Переваливая через горы, мы затаили дыхание, опасаясь, что на нас может обрушиться снег, и каждый мужчина повязал себе на глаза марлевую повязку. Когда мы проходили по долинам, пигмеи пускали в нас стрелы из дупел деревьев, а по ночам мы слышали, как дикари бьют в свои барабаны. Когда мы пришли в Башню Обезьян, мы положили перед ними фрукты, и они не причинили нам вреда. Когда мы пришли к Башне Змей, мы напоили их теплым молоком в медных чашах, и они позволили нам пройти мимо. Трижды за время нашего путешествия мы подходили к берегам Окса. Мы переправились через него на плотах из дерева с огромными пузырями из выдуваемой кожи. Речные лошади яростно набросились на нас и пытались убить. Когда верблюды увидели их, они задрожали.

“Короли каждого города взимали с нас пошлину, но не позволяли нам входить в их ворота. Они бросали нам через стены хлеб, маленькие маисовые лепешки, запеченные в меду, и лепешки из муки высшего сорта с финиками. За каждые сто корзин мы дарили им по янтарной бусинке.

“Когда жители деревень увидели наше приближение, они отравили колодцы и убежали на вершины холмов. Мы сражались с магадами, которые рождаются старыми, с каждым годом становятся все моложе и моложе и умирают маленькими детьми; и с лактроями, которые говорят, что они сыновья тигров, и красят себя в желтый и черный цвета; и с аурантами, которые хоронят своих мертвецов на верхушках деревьев, а сами живут в темных пещерах, чтобы Солнце, которое является их богом, не убило их; и с крымнийцами, которые поклоняются крокодилу и дарят ему серьги из зеленой травы, и кормят его маслом и свежей птицей; и с индейцами, которые поклоняются крокодилам. Агазонбае, у которых собачья морда; и с сибанами, у которых лошадиные ноги, и они бегают быстрее лошадей. Треть нашего отряда погибла в бою, а треть умерла от нужды. Остальные роптали на меня и говорили, что я принес им несчастье. Я достал рогатую гадюку из-под камня и позволил ей ужалить меня. Когда они увидели, что я не заболел, они испугались.

“На четвертый месяц мы достигли города Иллель. Была ночь, когда мы добрались до рощи, которая находится за городскими стенами, и воздух был душным, потому что Луна двигалась в созвездии Скорпиона. Мы срывали спелые гранаты с деревьев, ломали их и пили их сладкий сок. Затем мы улеглись на наши ковры и стали ждать рассвета.

И на рассвете мы встали и постучали в городские ворота. Они были сделаны из красной бронзы и украшены морскими драконами и драконами с крыльями. Стражники посмотрели вниз с зубчатых стен и спросили нас, зачем мы пришли. Переводчик каравана ответил, что мы прибыли с острова Сирия с большим количеством товаров. Они взяли заложников и сказали нам, что откроют нам ворота в полдень, и велели нам подождать до тех пор.

“Когда наступил полдень, они открыли ворота, и когда мы вошли, люди толпой вышли из домов, чтобы посмотреть на нас, и глашатай обошел город, крича сквозь разрыв снаряда. Мы стояли на рыночной площади, и негры распаковывали тюки с узорчатыми тканями и открывали резные сундуки из платана. И когда они закончили свою работу, купцы выставили свои диковинные товары: вощеный лен из Египта и раскрашенный лен из страны Эфиоп, пурпурные губки из Тира и голубые драпировки из Сидона, чаши из холодного янтаря, прекрасные стеклянные сосуды и причудливые сосуды из обожженной глины. С крыши дома за нами наблюдала компания женщин. На одной из них была маска из позолоченной кожи.

“И в первый день пришли священники и поменялись с нами, и на второй день пришли знатные люди, и на третий день пришли ремесленники и рабы. И таков их обычай по отношению ко всем торговцам, пока они остаются в городе.

И мы пробыли там целую луну, и когда луна пошла на убыль, я устал и побрел прочь по улицам города и пришел в сад его бога. Жрецы в своих желтых одеждах бесшумно двигались среди зеленых деревьев, а на тротуаре из черного мрамора стоял розово-красный дом, в котором обитал бог. Его двери были покрыты порошковым лаком, а быки и павлины были вырезаны на них из рельефного и полированного золота. Наклонная крыша была сделана из фарфора цвета морской волны, а выступающий карниз был украшен маленькими колокольчиками. Когда белые голуби пролетали мимо, они ударяли крыльями по колокольчикам, заставляя их звенеть.

Перед храмом был бассейн с чистой водой, выложенный ониксом с прожилками. Я лег рядом с ним и своими бледными пальцами коснулся широких листьев. Один из жрецов подошел ко мне и встал позади. На ногах у него были сандалии, одна из мягкой змеиной кожи, а другая из птичьего оперения. На голове у него была митра из черного войлока, украшенная серебряными полумесяцами. В его мантию были вплетены семь желтых цветов, а его завитые волосы были окрашены сурьмой.

И через некоторое время он заговорил со мной и спросил о моем желании.

Я сказал ему, что мое желание - увидеть бога.

“Бог охотится", - сказал священник, странно глядя на меня своими маленькими раскосыми глазками.

“Скажи мне, в каком лесу, и я поеду с ним", - ответил я.

Он расчесал мягкую бахрому своей туники длинными заостренными ногтями. - Бог спит, - пробормотал он.

“Скажи мне, на каком ложе, и я буду наблюдать рядом с ним", - ответил я.

“Бог на пиру!" - воскликнул он.

“Если вино сладкое, я выпью его с ним, а если горькое, я тоже выпью его с ним", - был мой ответ.

Он в изумлении склонил голову и, взяв меня за руку, поднял и повел в храм.

“И в первой комнате я увидел идола, сидящего на троне из яшмы, окаймленном крупными восточными жемчужинами. Оно было вырезано из черного дерева и по росту соответствовало росту человека. На лбу у него был рубин, а с волос на бедра стекало густое масло. Его ноги были красны от крови только что убитого козленка, а чресла опоясаны медным поясом, усыпанным семью бериллами.

“И я спросил священника: ‘Это бог?’ И он ответил мне: "Это бог".

“Покажи мне бога, - воскликнул я, - или я непременно убью тебя". И я коснулся его руки, и она иссохла.

И священник умолял меня, говоря: “Позволь моему господину исцелить своего слугу, и я покажу ему бога".

И я дохнула своим дыханием на его руку, и она снова стала целой, и он задрожал и повел меня во вторую комнату, и я увидела идола, стоящего на нефритовом лотосе, украшенном большими изумрудами. Оно было вырезано из слоновой кости и ростом в два раза превышало рост человека. На лбу у него был хризолит, а грудь намазана миррой и корицей. В одной руке он держал изогнутый нефритовый скипетр, а в другой - круглый кристалл. На нем были медные наушники, а его толстую шею окружал круг из селенитов.

“И я спросил священника: ‘Это бог?’ И он ответил мне: "Это бог".

“Покажи мне бога, - закричал я, - или я непременно убью тебя". И я коснулся его глаз, и они ослепли.

И священник умолял меня, говоря: “Позволь моему господину исцелить своего слугу, и я покажу ему бога".

И я дохнул своим дыханием ему в глаза, и зрение вернулось к ним, и он снова задрожал, и повел меня в третью комнату, и вот! в нем не было ни идола, ни какого-либо изображения, а только круглое металлическое зеркало, установленное на каменном алтаре.

И я спросил священника: “Где бог?"

И он ответил мне: ‘Нет бога, кроме этого зеркала, которое ты видишь, ибо это Зеркало Мудрости. И оно отражает все, что есть на небе и на земле, за исключением только лица того, кто смотрит в него. Этого оно не отражает, чтобы тот, кто смотрит в него, мог быть мудрым. Есть много других зеркал, но это зеркала Мнений. Это единственное Зеркало Мудрости. И те, кто владеет этим зеркалом, знают все, и от них ничего не скрыто. А те, кто не обладают им, не обладают Мудростью. Следовательно, это бог, и мы поклоняемся ему". И я посмотрела в зеркало, и все было именно так, как он мне сказал.

“И я совершил странный поступок, но то, что я сделал, не имеет значения, ибо в долине, которая находится всего в дне пути от этого места, я спрятал Зеркало Мудрости. Только позволь мне снова войти в тебя и стать твоим слугой, и ты будешь мудрее всех мудрецов, и Мудрость будет твоей. Позволь мне войти в тебя, и никто не будет так мудр, как ты”.

Но молодой Рыбак рассмеялся. - Любовь лучше Мудрости, - воскликнул он, - и Русалочка любит меня.

“Нет, но нет ничего лучше Мудрости”, - сказала Душа.

“Любовь лучше”, - ответил молодой Рыбак и нырнул в глубину, а Душа, рыдая, унеслась прочь по болотам.

И по прошествии второго года Душа спустилась к берегу моря и позвала молодого Рыбака, и он поднялся из глубины и сказал: “Почему ты зовешь меня?”

И Душа ответила: “Подойди ближе, чтобы я могла поговорить с тобой, ибо я видела удивительные вещи”.

Он подошел поближе, сел на мелководье, подпер голову рукой и прислушался.

И Душа сказала ему: “Когда я оставила тебя, я повернулась лицом к Югу и отправилась в путь. С Юга приходит все, что ценно. Шесть дней я странствовал по дорогам, ведущим в город Аштер, по пыльным, выкрашенным в красный цвет дорогам, по которым обычно ходят паломники, и утром седьмого дня я поднял глаза, и вот! город лежал у моих ног, потому что он расположен в долине.

“В этот город ведут девять ворот, и перед каждыми воротами стоит бронзовый конь, который ржет, когда бедуины спускаются с гор. Стены обшиты медью, а сторожевые башни на стене покрыты медью. На каждой башне стоит лучник с луком в руке. На восходе солнца он ударяет стрелой в гонг, а на закате дует в рог.

“Когда я попытался войти, охранники остановили меня и спросили, кто я такой. Я ответил, что я дервиш и направляюсь в город Мекку, где есть зеленое покрывало, на котором руками ангелов серебряными буквами вышит Коран. Они были полны удивления и умоляли меня пройти внутрь.

Внутри все как на базаре. Конечно, тебе следовало быть со мной. По узким улочкам веселые бумажные фонарики порхают, как большие бабочки. Когда ветер дует над крышами, они поднимаются и опускаются, как нарисованные пузыри. Перед своими палатками на шелковых коврах сидят торговцы. У них прямые черные бороды, их тюрбаны усыпаны золотыми блестками, а длинные нити из янтаря и резных персиковых косточек скользят между их прохладными пальцами. Некоторые из них продают гальбанум и нард, а также необычные духи с островов Индийского моря, густое масло красных роз, мирру и маленькие гвоздички в форме гвоздички. Когда кто-то останавливается, чтобы поговорить с ними, они бросают щепотки ладана на угольную жаровню и делают воздух сладким. Я видел сирийца, который держал в руках тонкий прут, похожий на тростинку. От него поднимались серые струйки дыма, и его запах, когда он горел, был подобен запаху розового миндаля весной. Другие продают серебряные браслеты, сплошь усыпанные кремово-голубыми бирюзовыми камнями, и браслеты на ножках из медной проволоки, окаймленные мелким жемчугом, и когти тигра, оправленные в золото, и когти позолоченного кота, леопарда, тоже оправленные в золото, и серьги с изумрудом в оправе, и кольца для пальцев из выдолбленного нефрита. Из чайных домиков доносятся звуки гитары, и курильщики опиума с белоснежными улыбающимися лицами смотрят на прохожих.

“ По правде говоря, тебе следовало быть со мной. Продавцы вина проталкиваются сквозь толпу с большими черными шкурами на плечах. В большинстве из них продается вино Шираза, сладкое, как мед. Его подают в маленьких металлических стаканчиках, посыпав листьями роз. На рыночной площади стоят торговцы фруктами, которые продают всевозможные фрукты: спелый инжир с мясистой фиолетовой мякотью, дыни, пахнущие мускусом и желтые, как топазы, цитроны, розовые яблоки и гроздья белого винограда, круглые красно-золотистые апельсины и овальные лимоны зеленого золота. Однажды я видел, как мимо проходил слон. Его хобот был раскрашен киноварью и куркумой, а на ушах у него была сетка из алого шелкового шнура. Он остановился напротив одного из киосков и начал есть апельсины, а мужчина только рассмеялся. Ты не можешь себе представить, какие это странные люди. Когда они радуются, они идут к торговцам птицами и покупают у них птицу в клетке и выпускают ее на свободу, чтобы их радость была больше, а когда им грустно, они хлещут себя шипами, чтобы их печаль не становилась меньше.

“Однажды вечером я встретил нескольких негров, несущих по базару тяжелый паланкин. Он был сделан из позолоченного бамбука, а шесты покрыты алым лаком, украшенным латунными павлинами. На окнах висели тонкие муслиновые занавески, расшитые крыльями жуков и крошечным жемчугом, и, когда машина проезжала мимо, бледнолицый черкес выглянул и улыбнулся мне. Я последовал за ними, а негры ускорили шаг и нахмурились. Но мне было все равно. Я почувствовал, как мною овладевает огромное любопытство.

Наконец они остановились у квадратного белого дома. В нем не было окон, только маленькая дверца, похожая на дверь гробницы. Они поставили паланкин и трижды постучали медным молотком. Армянин в кафтане из зеленой кожи заглянул в калитку, и когда он увидел их, то открыл, расстелил на земле ковер, и женщина вышла. Войдя, она обернулась и снова улыбнулась мне. Я никогда не видел никого более бледного.

“Когда взошла луна, я вернулся на то же место и стал искать дом, но его там уже не было. Когда я увидел это, я понял, кто была эта женщина и почему она улыбнулась мне.

“Конечно, тебе следовало быть со мной. В праздник новолуния молодой император вышел из своего дворца и направился в мечеть помолиться. Его волосы и борода были выкрашены листьями розы, а щеки припудрены мелкой золотой пудрой. Ладони его ног и кистей были желтыми от шафрана.

“На рассвете он вышел из своего дворца в серебряном одеянии, а на закате вернулся туда снова в золотом. Люди бросались на землю и прятали лица, но я не стал этого делать. Я стоял у прилавка продавца фиников и ждал. Когда император увидел меня, он поднял свои накрашенные брови и остановился. Я стоял совершенно неподвижно и не поклонился ему. Народ дивился моей смелости и советовал мне бежать из города. Я не обратил на них внимания, но пошел и сел с продавцами чужих богов, которые из-за своего ремесла вызывают отвращение. Когда я рассказал им, что я сделал, каждый из них назвал мне своего бога и молился, чтобы я оставил их.

“В ту ночь, когда я лежал на подушке в чайном домике на улице Гранатов, вошли стражники императора и отвели меня во дворец. Когда я вошел, они закрыли за мной все двери и накинули на них цепочки. Внутри был большой двор с аркадой по всей окружности. Стены были из белого алебастра, кое-где выложенного голубой и зеленой плиткой. Колонны были из зеленого мрамора, а тротуар - из мрамора цвета персика. Я никогда раньше не видел ничего подобного.

“Когда я проходил через двор, две женщины в вуалях посмотрели вниз с балкона и прокляли меня. Стражники поспешили дальше, и наконечники копий зазвенели по полированному полу. Они открыли ворота из слоновой кости, и я очутился в орошаемом саду с семью террасами. Он был засажен чашечками тюльпанов, лунными цветами и усыпанным серебром алоэ. Подобно тонкой хрустальной тростинке, в сумеречном воздухе парил фонтан. Кипарисы были похожи на догоревшие факелы. На одном из них пел соловей.

В конце сада стоял небольшой павильон. Когда мы приблизились к нему, нам навстречу вышли два евнуха. Их тучные тела покачивались при ходьбе, и они с любопытством поглядывали на меня своими глазами с желтыми веками. Один из них отвел в сторону капитана стражи и тихим голосом что-то прошептал ему. Другой продолжал жевать душистые пастилки, которые он наигранным жестом достал из овальной коробочки с сиреневой эмалью.

Через несколько мгновений начальник стражи отпустил солдат. Они вернулись во дворец, евнухи медленно следовали за ними и по пути срывали сладкие ягоды шелковицы с деревьев. Однажды старший из них обернулся и улыбнулся мне злой улыбкой.

Затем капитан стражи указал мне на вход в павильон. Я прошел дальше, не дрогнув, и, отодвинув тяжелую портьеру, вошел внутрь.

“Молодой император растянулся на ложе из крашеных львиных шкур, а сокол восседал у него на запястье. Позади него стоял нубиец в медном тюрбане, обнаженный по пояс, с тяжелыми серьгами в раздвоенных ушах. На столике рядом с диваном лежал могучий стальной ятаган.

Когда император увидел меня, он нахмурился и спросил меня: ‘Как тебя зовут? Разве ты не знаешь, что я император этого города?’ Но я ничего ему не ответил.

Он указал пальцем на ятаган, и нубиец схватил его и, бросившись вперед, нанес мне удар с большой силой. Клинок просвистел сквозь меня, не причинив мне вреда. Мужчина растянулся на полу, а когда поднялся, его зубы застучали от ужаса, и он спрятался за диваном.

Император вскочил на ноги и, схватив с оружейной стойки копье, метнул его в меня. Я поймал ее в полете и разломил древко на две части. Он выстрелил в меня стрелой, но я поднял руки, и она остановилась в воздухе. Затем он выхватил из-за пояса из белой кожи кинжал и вонзил его нубийцу в горло, чтобы раб не рассказал о своем бесчестии. Мужчина извивался, как раздавленная змея, и на его губах пузырилась красная пена.

Как только он умер, император повернулся ко мне, и когда он вытер яркий пот со своего лба маленькой салфеткой из пурпурного шелка, он сказал мне: ‘Ты пророк, чтобы я не мог причинить тебе вреда, или сын пророка, чтобы я не мог причинить тебе вреда? Я прошу тебя, покинь мой город сегодня ночью, ибо, пока ты в нем, я больше не его хозяин.

И я ответил ему: ‘Я пойду за половиной твоих сокровищ. Отдай мне половину твоих сокровищ, и я уйду".

Он взял меня за руку и вывел в сад. Когда начальник стражи увидел меня, он удивился. Когда евнухи увидели меня, у них задрожали колени, и они в страхе упали на землю.

“Во дворце есть комната с восемью стенами из красного порфира и потолком в медной чешуе, увешанным светильниками. Император коснулся одной из стен, и она открылась, и мы прошли по коридору, освещенному множеством факелов. В нишах по обе стороны стояли большие кувшины с вином, до краев наполненные серебряными монетами. Когда мы достигли середины коридора, император произнес слово, которое нельзя произносить, и гранитная дверь распахнулась на потайной пружине, и он закрыл лицо руками, чтобы не ослепнуть.

“Ты не мог поверить, какое это было чудесное место. Там были огромные панцири черепах, полные жемчуга, и выдолбленные лунные камни огромного размера, усыпанные красными рубинами. Золото хранилось в сундуках из слоновой шкуры, а золотой песок - в кожаных бутылях. Там были опалы и сапфиры, первые в хрустальных чашечках, а вторые в чашечках из нефрита. Круглые зеленые изумруды были разложены по порядку на тонких пластинках из слоновой кости, а в одном углу стояли шелковые мешочки, наполненные: одни бирюзой, другие бериллами. Рога из слоновой кости были украшены пурпурными аметистами, а рога из меди - халцедонами и сарком. Столбы, сделанные из кедра, были увешаны нитями из желтых рысьих камней. На плоских овальных щитках были карбункулы, как винного цвета, так и цвета травы. И все же я рассказал тебе лишь десятую часть того, что там было.

И когда Император отнял руки от лица, он сказал мне: ‘Это моя сокровищница, и половина того, что в ней, принадлежит тебе, как я и обещал тебе. И я дам тебе верблюдов и погонщиков верблюдов, и они выполнят твою просьбу и отвезут твою долю сокровищ в любую часть мира, куда ты пожелаешь отправиться. И это будет сделано сегодня ночью, ибо я не хотел бы, чтобы Солнце, которое является моим отцом, увидело, что в моем городе есть человек, которого я не могу убить".

Но я ответил ему: ‘Золото, которое здесь, твое, и серебро также твое, и твои драгоценные камни и ценные вещи. Что касается меня, то я в этом не нуждаюсь. И я ничего не приму от тебя, кроме этого маленького кольца, которое ты носишь на пальце своей руки".

Император нахмурился. ‘Это всего лишь свинцовое кольцо, - воскликнул он, - и оно не имеет никакой ценности. Поэтому возьми свою половину сокровищ и уходи из моего города".

“Нет, - ответил я, - но я не возьму ничего, кроме этого свинцового кольца, ибо я знаю, что написано на нем и с какой целью".

“И император задрожал, и умолял меня, и сказал: ‘Возьми все сокровища и уходи из моего города. Половина, которая принадлежит мне, будет и твоей".

“И я совершил странную вещь, но то, что я сделал, не имеет значения, ибо в пещере, которая находится всего в дне пути от этого места, я спрятал Кольцо Богатства. Оно находится всего в дне пути от этого места и ожидает твоего прихода. Тот, у кого есть это Кольцо, богаче всех королей мира. Поэтому приди и возьми это, и богатства мира будут твоими”.

Но молодой Рыбак рассмеялся. - Любовь лучше богатства, - воскликнул он, - и Русалочка любит меня.

“Нет, но нет ничего лучше Богатства”, - сказала Душа.

“Любовь лучше”, - ответил молодой Рыбак и нырнул в глубину, а Душа, рыдая, унеслась прочь по болотам.

И по прошествии третьего года Душа спустилась к берегу моря и позвала молодого Рыбака, и он поднялся из глубины и сказал: “Почему ты зовешь меня?”

И Душа ответила: “Подойди ближе, чтобы я могла поговорить с тобой, ибо я видела удивительные вещи”.

Он подошел поближе, сел на мелководье, подпер голову рукой и прислушался.

И Душа сказала ему: “В городе, который я знаю, есть гостиница, которая стоит у реки. Я сидел там с матросами, которые пили два вина разного цвета и ели ячменный хлеб и маленькую соленую рыбку, поданную в лавровых листьях с уксусом. И пока мы сидели и веселились, к нам вошел старик, неся кожаный ковер и лютню с двумя янтарными рожками. И когда он расстелил ковер на полу, он ударил пером по проволочным струнам своей лютни, и девушка, лицо которой было закрыто вуалью, вбежала и начала танцевать перед нами. Ее лицо скрывала кисейная вуаль, но ноги были обнажены. Обнаженными были ее ступни, и они двигались по ковру, как маленькие белые голубки. Никогда я не видел ничего более чудесного, а город, в котором она танцует, находится всего в дне пути отсюда”.

Теперь, когда молодой Рыбак услышал слова своей Души, он вспомнил, что у Русалочки не было ног, и она не умела танцевать. И великое желание охватило его, и он сказал себе: “Это всего лишь день пути, и я могу вернуться к своей любви”, и он рассмеялся, и встал на мелководье, и зашагал к берегу.

И когда он достиг сухого берега, то снова засмеялся и протянул руки к своей Душе. И его Душа издала громкий крик радости и побежала ему навстречу, и вошла в него, и молодой Рыбак увидел распростертую перед ним на песке тень тела, которое есть тело Души.

И его Душа сказала ему: “Давай не будем медлить, а немедленно уберемся отсюда, ибо Морские Боги ревнивы, и у них есть чудовища, которые выполняют их приказы”.

И они поспешили, и всю ту ночь они шли при луне, и весь следующий день они шли при солнце, и вечером того же дня они пришли в город.

И молодой Рыбак сказал своей Душе: “Это тот город, в котором танцует та, о ком ты мне говорила?”

И его Душа ответила ему: “Это не этот город, а другой. Тем не менее, войдем”.

Итак, они вошли внутрь и пошли по улицам, и когда они проходили по улице Ювелиров, молодой Рыбак увидел красивую серебряную чашу, выставленную в лавке. И его Душа сказала ему: “Возьми эту серебряную чашу и спрячь ее”.

И он взял чашу и спрятал ее в складках своей туники, и они поспешно вышли из города.

И после того, как они удалились на лигу от города, молодой Рыбак нахмурился, отшвырнул чашу и сказал своей Душе: “Зачем ты велела мне взять эту чашу и спрятать ее, ведь это был дурной поступок?”

Но его Душа ответила ему: “Будь спокоен, будь спокоен”.

И вечером второго дня они пришли в город, и молодой Рыбак сказал своей Душе: “Это тот город, в котором танцует та, о ком ты мне говорила?”

И его Душа ответила ему: “Это не этот город, а другой. Тем не менее, войдем”.

И они вошли внутрь и пошли по улицам, и когда они проходили по улице Продавцов Сандалий, молодой Рыбак увидел ребенка, стоявшего у кувшина с водой. И его Душа сказала ему: “Ударь этого ребенка”. И он бил ребенка до тех пор, пока тот не заплакал, и когда он сделал это, они поспешно вышли из города.

И после того, как они удалились на милю от города, молодой Рыбак разгневался и сказал своей Душе: “Почему ты велел мне ударить ребенка, ведь это был дурной поступок?”

Но его Душа ответила ему: “Будь спокоен, будь спокоен”.

И вечером третьего дня они пришли в город, и молодой Рыбак сказал своей Душе: “Это тот город, в котором танцует та, о ком ты мне говорила?”

И его Душа ответила ему: “Может быть, это в этом городе, поэтому давай войдем”.

Итак, они вошли внутрь и пошли по улицам, но нигде молодой Рыбак не мог найти ни реки, ни постоялого двора, стоявшего на ее берегу. И жители города с любопытством посмотрели на него, и он испугался и сказал своей Душе: “Пойдем отсюда, ибо той, что танцует с белыми ногами, здесь нет”.

Но его Душа ответила: “Нет, но давай задержимся, потому что ночь темная и на пути будут разбойники”.

И он усадил его на рыночной площади и отдохнул, а через некоторое время мимо прошел торговец в капюшоне, на котором был плащ из татарской ткани и фонарь из проколотого рога на конце членистой тростинки. И сказал ему купец: “Почему ты сидишь на рыночной площади, когда прилавки закрыты, а тюки перевязаны?”

И молодой Рыбак ответил ему: “Я не могу найти постоялого двора в этом городе, и у меня нет родственников, которые могли бы приютить меня”.

“Разве не все мы родственники?” спросил купец. “А разве не один Бог создал нас?" Поэтому пойдем со мной, ибо у меня есть комната для гостей.

Тогда молодой Рыбак встал и последовал за купцом в его дом. И когда он прошел через гранатовый сад и вошел в дом, торговец принес ему розовой воды в медном блюде, чтобы он мог вымыть руки, и спелых дынь, чтобы он мог утолить жажду, и поставил перед ним миску риса и кусок жареного козленка.

И после того, как он закончил, купец отвел его в комнату для гостей и велел ему спать и отдыхать. И молодой Рыбак поблагодарил его, и поцеловал кольцо, которое было у него на руке, и бросился ниц на ковры из крашеной козьей шерсти. И когда он укрылся одеялом из черной овечьей шерсти, то заснул.

И за три часа до рассвета, когда была еще ночь, его Душа разбудила его и сказала ему: “Встань и пойди в комнату купца, именно в ту комнату, в которой он спит, и убей его, и забери у него его золото, ибо оно нам нужно”.

И молодой Рыбак встал и подкрался к комнате купца, и у ног купца лежал кривой меч, а на подносе рядом с купцом лежали девять кошельков с золотом. И он протянул руку и коснулся меча, и когда он коснулся его, купец вздрогнул и проснулся, и, вскочив, схватил меч и закричал молодому Рыбаку: “Ты возвращаешь зло добром и платишь пролитием крови за доброту, которую я оказал тебе?”

И Душа его сказала молодому Рыбаку: “Ударь его”, и он ударил его так, что тот потерял сознание, и схватил тогда девять кошельков с золотом, и поспешно убежал через гранатовый сад, и обратил лицо свое к звезде, которая есть утренняя звезда.

И когда они удалились на лигу от города, молодой Рыбак ударил себя в грудь и сказал своей Душе: “Зачем ты велела мне убить купца и взять его золото? Воистину, ты - зло”.

Но его Душа ответила ему: “Будь спокоен, будь спокоен”.

“Нет, - воскликнул молодой рыбак, - я не могу быть спокоен, ибо все, что ты заставил меня делать, я ненавижу. Тебя я тоже ненавижу, и я прошу тебя сказать мне, почему ты поступил со мной таким образом”.

И его Душа ответила ему: “Когда ты посылал меня в мир, ты не дал мне сердца, поэтому я научилась делать все эти вещи и любить их”.

- Что ты говоришь? - пробормотал молодой Рыбак.

“Ты знаешь, - ответила его Душа, “ ты хорошо это знаешь. Разве ты забыл, что не дал мне сердца? Я не верю. И поэтому не утруждай ни себя, ни меня, но будь спокоен, ибо нет такой боли, от которой ты не избавился бы, и нет такого удовольствия, которого ты не получил бы”.

И когда молодой Рыбак услышал эти слова, он затрепетал и сказал своей Душе: “Нет, но ты злой, и заставил меня забыть мою любовь, и искушал меня искушениями, и направил мои стопы на пути греха”.

И его Душа ответила ему: “Ты не забыл, что, когда ты посылал меня в мир, ты не дал мне сердца. Пойдем, поедем в другой город и повеселимся, ибо у нас есть девять кошельков с золотом”.

Но молодой Рыбак взял девять кошельков с золотом, швырнул их на землю и растоптал.

“Нет, - воскликнул он, - но я не хочу иметь с тобой ничего общего и никуда с тобой не поеду, но как я отослал тебя раньше, так отошлю и сейчас, ибо ты не принес мне ничего хорошего”. И он повернулся спиной к луне и маленьким ножом с ручкой из кожи зеленой гадюки попытался срезать со своих ног ту тень тела, которая является телом Души.

Но Душа его не покинула его и не обратила внимания на его приказ, но сказала ему: “Заклинание, которое сказала тебе Ведьма, тебе больше не поможет, ибо я не могу оставить тебя, и ты не можешь изгнать меня. Раз в жизни человек может отослать свою Душу прочь, но тот, кто получает ее обратно, должен хранить ее при себе вечно, и это его наказание и его награда”.

И молодой Рыбак побледнел, стиснул руки и воскликнул: “Она была лживой Ведьмой, потому что сказала мне не это”.

“Нет, - ответила его Душа, - но она была верна Тому, Кому поклоняется и чьей служанкой она всегда будет”.

И когда молодой Рыбак понял, что он больше не может избавиться от своей Души, и что это злая Душа, которая всегда будет с ним, он упал на землю, горько плача.

И когда наступил день, молодой Рыбак поднялся и сказал своей Душе: “Я свяжу себе руки, чтобы не выполнять твоих приказаний, и закрою свои уста, чтобы не произносить твоих слов, и я вернусь в то место, где живет та, кого я люблю. Я вернусь даже к морю и в маленькую бухту, где она обычно поет, и я позову ее и расскажу ей о том зле, которое я совершил, и о том зле, которое ты причинил мне”.

И его Душа искушала его и сказала: “Кто твоя любовь, что ты должен вернуться к ней? В мире есть много прекраснее, чем она. В Самарисе есть танцовщицы, которые танцуют в образе всевозможных птиц и зверей. Их ноги выкрашены хной, а в руках у них маленькие медные колокольчики. Они смеются, танцуя, и их смех чист, как смех воды. Пойдем со мной, и я покажу их тебе. Ибо что это за беспокойство у тебя о греховных вещах? Разве то, что приятно есть, не предназначено для едока? Есть ли яд в том, что сладко пить? Не утруждай себя, но пойдем со мной в другой город. Неподалеку есть небольшой город, в котором есть сад с тюльпановыми деревьями. И в этом милом саду живут белые павлины и павлины с голубыми грудками. Их хвосты, когда они расправляют их к солнцу, подобны дискам из слоновой кости и позолоченным дискам. И та, кто кормит их, танцует для удовольствия, и иногда она танцует на руках, а в другое время она танцует ногами. Ее глаза окрашены сурьмой, а ноздри имеют форму крыльев ласточки. С крючка в одной из ее ноздрей свисает цветок, вырезанный из жемчужины. Она смеется во время танца, и серебряные кольца, которые висят у нее на лодыжках, позвякивают, как серебряные колокольчики. И поэтому не утруждай себя больше, но пойдем со мной в этот город”.

Но молодой Рыбак не ответил своей Душе, а скрепил уста печатью молчания, крепкой веревкой связал руки и отправился обратно в то место, откуда пришел, даже в маленькую бухту, где обычно пела его любовь. И всегда его Душа искушала его по дороге, но он не отвечал ей и не совершал ничего из того зла, к которому она стремилась заставить его, настолько велика была сила любви, которая была внутри него.

И когда он достиг берега моря, он выпустил из рук веревку, снял печать молчания со своих губ и позвал русалочку. Но она не пришла на его зов, хотя он звал ее весь день и умолял.

И его Душа насмехалась над ним и сказала: “Несомненно, у тебя мало радости от твоей любви. Ты подобен тому, кто во время смерти наливает воду в разбитый сосуд. Ты отдал все, что у тебя есть, и ничего не было дано тебе взамен. Для тебя было бы лучше пойти со мной, ибо я знаю, где находится Долина Наслаждений и что там делается”.

Но молодой Рыбак не откликнулся на призыв своей Души, а в расщелине скалы построил себе дом из прутьев и прожил там целый год. И каждое утро он звал Русалку, и каждый полдень он снова звал ее, а ночью он произносил ее имя. И все же она никогда не поднималась из моря навстречу ему, и ни в одном месте моря он не мог найти ее, хотя искал в пещерах и в зеленой воде, в заводях прилива и в колодцах, которые находятся на дне бездны.

И всегда его Душа искушала его злом и нашептывала ужасные вещи. И все же это не возобладало над ним, так велика была сила его любви.

И по прошествии года Душа подумала про себя: “Я искушала своего учителя злом, и его любовь сильнее меня. Сейчас я искушу его добром, и, может быть, он пойдет со мной”.

Тогда он обратился к молодому Рыбаку и сказал: “Я рассказывал тебе о радостях мира, а ты остался глух ко мне. Позволь мне сейчас рассказать тебе о страданиях мира, и, может быть, ты прислушаешься. Ибо, по правде говоря, боль - Владыка этого мира, и нет никого, кто избежал бы ее сетей. Есть те, у кого нет одежды, а у других нет хлеба. Есть вдовы, которые сидят в пурпуре, и вдовы, которые сидят в лохмотьях. Взад и вперед по болотам бродят прокаженные, и они жестоки друг к другу. Нищие ходят взад и вперед по дорогам, и кошельки их пусты. По улицам городов ходит Голод, и Чума стоит у их ворот. Пойдемте, давайте выйдем и исправим эти вещи, и сделаем так, чтобы их не было. Почему ты должен оставаться здесь, взывая к своей любви, видя, что она не приходит на твой зов? И что такое любовь, что ты придаешь ей такое большое значение?”

Но молодой Рыбак ничего не ответил на это, так велика была сила его любви. И каждое утро он звал Русалку, и каждый полдень он снова звал ее, а ночью он произносил ее имя. И все же она никогда не поднималась из моря навстречу ему, и ни в одном месте моря он не мог найти ее, хотя искал ее в морских реках и в долинах, которые находятся под волнами, в море, которое ночь окрашивает в фиолетовый цвет, и в море, которое рассвет оставляет серым.

И по прошествии второго года Душа сказала молодому Рыбаку ночью, когда он сидел один в плетеном доме: “Смотри! теперь я искушал тебя злом, и я искушал тебя добром, и твоя любовь сильнее меня. А потому я больше не буду искушать тебя, но я молю тебя позволить мне войти в твое сердце, чтобы я мог быть с тобой единым целым, как и прежде”.

“Конечно, ты можешь войти, - сказал молодой Рыбак, - ибо в те дни, когда ты бродил по миру без сердца, ты, должно быть, много страдал”.

“Увы! - воскликнула его Душа. - Я не могу найти выхода, так полно любовью это твое сердце”.

“И все же я хотел бы помочь тебе”, - сказал молодой Рыбак.

И пока он говорил, с моря донесся громкий скорбный крик, тот самый крик, который люди слышат, когда кто-то из морского народа мертв. И молодой Рыбак вскочил, и покинул свой плетеный дом, и побежал к берегу. И черные волны стремительно набегали на берег, неся с собой груз, который был белее серебра. Оно было белым, как прибой, и подобно цветку покачивалось на волнах. И прибой забрал его у волн, и пена забрала его у прибоя, и берег принял его, и лежащее у его ног тело Русалочки увидел молодой Рыбак. Мертвый, он лежал у его ног.

Рыдая, как человек, сраженный болью, он бросился рядом с ней и поцеловал холодные красные губы и поиграл с влажно-янтарными волосами. Он бросился рядом с ним на песок, рыдая, как человек, дрожащий от радости, и своими загорелыми руками прижал его к груди. Губы были холодными, но он поцеловал их. Соль была медом волос, и все же он попробовал ее с горькой радостью. Он поцеловал закрытые веки, и дикие брызги, падавшие на их чашечки, были менее солеными, чем его слезы.

И мертвому существу он исповедался. В раковины его ушей он влил терпкое вино своего рассказа. Он обнял его маленькими ручками за шею и коснулся пальцами тонкой язычки горла. Горькой, горькой была его радость, и полной странной радости была его боль.

Черное море подступало все ближе, и белая пена стонала, как прокаженный. Белыми клешнями пены море цеплялось за берег. Из дворца Морского Царя снова донесся траурный крик, и далеко в море огромные тритоны хрипло затрубили в свои рога.

“Беги прочь, - сказала его Душа, - море вечно приближается, и если ты будешь медлить, оно убьет тебя. Беги, ибо я боюсь, видя, что твое сердце закрыто для меня из-за величия твоей любви. Беги в безопасное место. Неужели ты отправишь меня без сердца в другой мир?”

Но молодой Рыбак не послушался своей Души, а позвал Русалочку и сказал: “Любовь лучше мудрости, и драгоценнее богатства, и прекраснее ног дочерей человеческих. Огонь не может уничтожить его, и воды не могут погасить его. Я воззвал к тебе на рассвете, и ты пришел на мой зов. Луна услышала твое имя, но ты не обратил на меня внимания. Ибо я жестоко покинул тебя и, к своему собственному огорчению, ушел прочь. И все же твоя любовь всегда оставалась со мной, и всегда была она сильной, и ничто не могло ей противостоять, хотя я смотрел и на зло, и на добро. И теперь, когда ты мертв, я, конечно, тоже умру вместе с тобой”.

И Душа его умоляла его уйти, но он не хотел, так велика была его любовь. И море подступило ближе и попыталось накрыть его своими волнами, и когда он понял, что конец близок, он поцеловал безумными губами холодные губы Русалки, и сердце, которое было в нем, замерло. И поскольку от полноты его любви его сердце действительно разбилось, Душа нашла вход и вошла внутрь, и была едина с ним, как и прежде. И море накрыло молодого Рыбака своими волнами.

А утром Священник вышел благословить море, ибо оно было неспокойным. И с ним пошли монахи, и музыканты, и подсвечники, и размахиватели кадильницами, и еще большая компания.

И когда Священник добрался до берега, он увидел молодого Рыбака, лежащего утонувшим в прибое, а в его объятиях было тело Русалочки. И он отступил, нахмурившись, и, сотворив Крестное знамение, громко воскликнул и сказал: “Я не буду благословлять море и все, что в нем есть. Будь проклят морской народ и будь прокляты все, кто торгует с ними. А что касается того, кто ради любви оставил Бога и поэтому лежит здесь со своим землянином, убитым Божьим судом, возьмите его тело и тело его землянина и похороните их в углу Поля Фуллеров, и не ставьте над ними никаких отметин или какого-либо знака, чтобы никто не мог узнать место их упокоения. Ибо прокляты они были при жизни, и прокляты они будут и в смерти”.

И люди сделали, как он повелел им, и в углу Поля Фуллеров, где не росло сладких трав, они вырыли глубокую яму и положили в нее мертвецов.

И когда закончился третий год, и в день, который был святым, священник поднялся в часовню, чтобы показать людям раны Господни и поговорить с ними о гневе Божьем.

И когда он облачился в свои одежды, вошел и склонился перед алтарем, он увидел, что алтарь был покрыт странными цветами, которых никогда раньше не видел. Странны были они на вид и необычайно красивы, и красота их смущала его, и запах их был сладок для его ноздрей, и он радовался, но не понимал, почему радуется.

И после этого он открыл скинию, и привел в ярость находившееся в ней чудовище, и показал народу прекрасную облатку, и снова спрятал ее за завесой покрывал, он начал говорить с народом, желая рассказать им о гневе Божьем. Но красота белых цветов смутила его, и их аромат был сладок для его ноздрей, и с губ его слетело другое слово, и он говорил не о гневе Божьем, но о Боге, имя которому Любовь. И почему он так сказал, он не знал.

И когда он закончил свое слово, люди заплакали, и священник вернулся в свою ризницу, и глаза его были полны слез. И вошли дьяконы и начали снимать с него облачение, и сняли с него алебарду и пояс, манипулу и епитрахиль. И он стоял, как во сне.

И после того, как они сняли с него одеяние, он посмотрел на них и сказал: “Что это за цветы, которые стоят на алтаре, и откуда они берутся?”

И они ответили ему: “Что это за цветы, мы не можем сказать, но они растут на краю Поля Фуллеров”. И Священник задрожал, и вернулся в свой дом, и помолился.

И утром, когда еще не рассвело, он вышел с монахами и музыкантами, и свечниками, и размахивающими кадильницами, и большой компанией, и пришел на берег моря, и благословил море и всех диких существ, которые в нем водятся. Он также благословил фавнов, и маленьких существ, которые танцуют в лесу, и светлоглазых существ, которые выглядывают из-за листвы. Все вещи в Божьем мире он благословил, и люди были полны радости и удивления. И все же никогда больше в уголке Поля Фуллеров не росли какие-либо цветы, но поле оставалось таким же бесплодным, как и прежде. И морской народ не вошел в бухту, как они обычно делали, потому что они отправились в другую часть моря.


OceanofPDF.com


Дитя-Звезда

Одавным-давно два бедных дровосека возвращались домой через большой сосновый лес. Была зима, и ночь выдалась пронизывающе холодной. Снег толстым слоем лежал на земле и на ветвях деревьев; мороз продолжал ломать маленькие веточки по обе стороны от них, когда они проходили мимо; и когда они подошли к Горному потоку, она неподвижно висела в воздухе, потому что ее поцеловал Ледяной Король.

Было так холодно, что даже звери и птицы не знали, что с этим делать.

“ Фу! ” прорычал Волк, прихрамывая сквозь заросли, поджав хвост. - Погода просто чудовищная. Почему правительство не заботится об этом?”

“ Уит! уит! уит! - щебетали зеленые коноплянки. - Старая Земля мертва, и они накрыли ее белым саваном”.

“Земля собирается выйти замуж, и это ее свадебное платье”, - прошептали друг другу горлицы. Их маленькие розовые ножки были сильно обморожены, но они чувствовали, что их долг - взглянуть на ситуацию с романтической точки зрения.

“Чепуха!” - прорычал Волк. “Я говорю тебе, что во всем виновато правительство, и если ты мне не веришь, я тебя съем”. Волк обладал исключительно практическим складом ума и никогда не терялся в веских аргументах.

“Что касается меня, ” сказал Дятел, который был прирожденным философом, - то меня не интересует атомная теория в качестве объяснения. Если что-то так, то так оно и есть, и в настоящее время здесь ужасно холодно”.

Там, конечно, было ужасно холодно. Маленькие белочки, жившие внутри высокой ели, все время терлись друг о друга носами, чтобы согреться, а Кролики свернулись калачиком в своих норах и не осмеливались даже выглянуть на улицу. Единственными людьми, которым, казалось, это нравилось, были большие рогатые совы. Их перья совсем загрубели от инея, но они не возражали, закатывали свои большие желтые глаза и кричали друг другу на весь лес: “Ту-уит! Ту-ууу! Ту-уит! Ту-ууу! какая у нас чудесная погода!”

Два Лесоруба шли все дальше и дальше, громко дуя себе на пальцы и топая своими огромными, подкованными железом сапогами по слежавшемуся снегу. Однажды они провалились в глубокий сугроб и выбрались оттуда белыми, как у мельников, когда перемалывают камни; и однажды они поскользнулись на твердом гладком льду, где замерзла болотная вода, и их вязанки выпали из вязанок, и им пришлось подбирать их и снова связывать вместе; и однажды они подумали, что сбились с пути, и великий ужас охватил их, ибо они знали, что Снег жесток к тем, кто спит в его объятиях. Но они положились на доброго Святого Мартина, который присматривает за всеми путешественниками, и вернулись по своим следам, и шли осторожно, и, наконец, достигли опушки леса и увидели далеко внизу, в долине под ними, огни деревни, в которой они жили.

Они так обрадовались своему освобождению, что громко рассмеялись, и Земля показалась им серебряным цветком, а Луна - золотым.

Но после того, как они посмеялись, им стало грустно, ибо они вспомнили о своей бедности, и один из них сказал другому: “Почему мы веселились, видя, что жизнь предназначена для богатых, а не для таких, как мы? Лучше бы мы умерли от холода в лесу или чтобы какой-нибудь дикий зверь напал на нас и убил”.

“воистину, - ответил его спутник, - одним дается много, а другим - мало. Несправедливость разделила мир, и нет равного разделения чего-либо, кроме горя”.

Но пока они оплакивали друг друга в своих несчастьях, произошла странная вещь. С неба упала очень яркая и красивая звезда. Оно скользнуло по краю неба, минуя на своем пути другие звезды, и, пока они с удивлением наблюдали за ним, им показалось, что оно опустилось за ивовой рощицей, которая стояла рядом с маленькой овчарней всего в двух шагах от них.

“Почему?! есть кувшин с золотом для того, кто его найдет”, - закричали они, вскочили и побежали, так им не терпелось заполучить золото.

И один из них побежал быстрее своего товарища, и обогнал его, и пробрался сквозь ивы, и вышел с другой стороны, и о чудо! на белом снегу действительно лежал золотой предмет. Поэтому он поспешил к нему и, наклонившись, положил на него руки, и это был плащ из золотой ткани, причудливо украшенный звездами и завернутый во множество складок. И он крикнул своему товарищу, что нашел сокровище, упавшее с неба, и когда его товарищ подошел, они сели на снег и распустили складки плаща, чтобы разделить золотые монеты. Но, увы! в нем не было ни золота, ни серебра, вообще никаких сокровищ, а только маленький ребенок, который спал.

И один из них сказал другому: “Это горький конец нашей надежде, и нет у нас никакой удачи, ибо какая польза мужчине от ребенка? Давайте оставим это здесь и пойдем своей дорогой, учитывая, что мы бедные люди и у нас есть свои дети, чей хлеб мы не можем отдать другому”.

Но его товарищ ответил ему: “Нет, но было бы дурным поступком оставить ребенка погибать здесь, в снегу, и хотя я такой же бедный, как ты, и у меня много ртов, которые нужно кормить, а в горшке совсем мало, все же я принесу его домой, и моя жена позаботится о нем”.

Очень нежно он взял ребенка на руки, завернул в плащ, чтобы защитить от пронизывающего холода, и спустился с холма в деревню, а его товарищ очень удивлялся его глупости и мягкосердечию.

И когда они пришли в деревню, его товарищ сказал ему: “У тебя есть ребенок, поэтому отдай мне плащ, потому что нам лучше поделиться им”.

Но он ответил ему: “Нет, потому что плащ не мой и не твой, а только ребенка”, - и он пожелал ему Счастливого пути, подошел к своему дому и постучал.

И когда его жена открыла дверь и увидела, что ее муж вернулся к ней целым и невредимым, она обняла его за шею и поцеловала, и сняла с его спины вязанку хвороста, и отряхнула снег с его сапог, и пригласила его войти.

Но он сказал ей: “Я кое-что нашел в лесу и принес это тебе, чтобы ты позаботилась о нем”, - и не шелохнулся с порога.

“Что это?” - воскликнула она. “Покажи мне это, потому что в доме пусто, а нам нужно много вещей”. И он откинул плащ и показал ей спящего ребенка.

“ Увы, добрый человек! ” прошептала она. “ Разве у нас недостаточно своих детей, чтобы ты привел подменыша, чтобы тот сидел у очага? И кто знает, не принесет ли это нам несчастья? И как нам позаботиться об этом? И она разгневалась на него.

“Нет, но это Дитя Звезды”, - ответил он и рассказал ей о странном способе его обнаружения.

Но она не желала успокаиваться, а насмехалась над ним, говорила сердито и кричала: “Нашим детям не хватает хлеба, и разве мы будем кормить ребенка другого? Кто здесь заботится о нас? И кто дает нам пищу?”

“Нет, но Бог заботится даже о воробьях и кормит их”, - ответил он.

- А зимой воробьи не умирают с голоду? - спросила она. “ А разве сейчас не зима? И человек ничего не ответил, но с порога не шелохнулся.

И резкий ветер из леса ворвался в открытую дверь и заставил ее задрожать, и она задрожала и сказала ему: “Ты не закроешь дверь? В дом врывается пронизывающий ветер, и мне холодно”.

“В дом, где ожесточенное сердце, не всегда приходит пронизывающий ветер?” он спросил. И женщина ничего не ответила ему, но подкралась поближе к огню.

И через некоторое время она обернулась и посмотрела на него, и глаза ее были полны слез. И он быстро вошел и передал ребенка ей на руки, и она поцеловала его и положила в маленькую кроватку, где лежал младший из их собственных детей. И на следующее утро Дровосек взял необычный золотой плащ и положил его в большой сундук, а янтарную цепочку, которая была на шее ребенка, взяла его жена и тоже положила в сундук.

Итак, Звездное Дитя росло вместе с детьми Дровосека, сидело с ними за одной доской и было их товарищем по играм. И с каждым годом он становился все красивее на вид, так что все жители деревни были преисполнены удивления, ибо, хотя они были смуглыми и черноволосыми, он был белым и нежным, как распиленная слоновая кость, а его кудри были подобны кольцам нарцисса. Губы его также были подобны лепесткам красного цветка, глаза - фиалкам у чистой реки, а тело - нарциссу на поле, куда не ступала нога косаря.

Однако его красота причинила ему зло. Ибо он стал гордым, жестоким и эгоистичным. Детей Дровосека и других деревенских детей он презирал, говоря, что они низкого происхождения, в то время как он был благороден, происходя от Звезды, и он сделал себя хозяином над ними и назвал их своими слугами. Он не испытывал жалости ни к беднякам, ни к тем, кто был слеп, или искалечен, или еще каким-либо недугом, но забрасывал их камнями и гнал на дорогу, и велел им просить хлеба в другом месте, так что никто, кроме разбойников, дважды не приходил в ту деревню просить милостыню. В самом деле, он был влюблен в красоту и насмехался над слабыми и непривлекательными, подшучивал над ними; и себя он любил, и летом, когда затихали ветры, он лежал у колодца в саду священника, смотрел вниз на чудо собственного лица и смеялся от удовольствия, которое получал от своей красоты.

Часто Дровосек и его жена упрекали его и говорили: “Мы поступали с тобой не так, как ты поступаешь с теми, кто остался одиноким, и некому было им помочь. Почему ты так жесток ко всем, кто нуждается в жалости?”

Часто старый священник посылал за ним и пытался научить его любви к живым существам, говоря ему: “Муха - твой брат. Не причиняй ей вреда. Дикие птицы, которые бродят по лесу, свободны. Не лови их в силки для своего удовольствия. Бог создал слепого червя и крота, и у каждого есть свое место. Кто ты такой, чтобы приносить боль в Божий мир? Даже полевой скот восхваляет Его”.

Но Дитя-Звезда не обращал внимания на их слова, хмурился и презирал их, возвращался к своим товарищам и вел их за собой. И его спутники последовали за ним, потому что он был красив, быстроног и умел танцевать, играть на свирели и сочинять музыку. И куда бы Дитя-Звезда ни вело их, они следовали, и что бы Дитя-Звезда ни приказывало им делать, они это делали.

И когда он пронзил острой тростинкой тусклые глаза крота, они засмеялись, и когда он бросал камни в прокаженного, они тоже засмеялись. И во всем он управлял ими, и они стали жестокосердными, такими же, каким был он.

Однажды по деревне проходила бедная нищенка. Ее одежда была порвана и изорвана в клочья, а ноги кровоточили из-за неровной дороги, по которой она ехала, и она была в очень тяжелом положении. И, утомившись, она присела отдохнуть под каштаном.

Но когда Дитя-Звезда увидело ее, он сказал своим спутникам: “Смотрите! Вон под тем прекрасным деревом с зелеными листьями сидит грязная нищенка. Пойдем, прогоним ее отсюда, потому что она уродлива и некрасива.

Тогда он подошел ближе и бросал в нее камни, и насмехался над ней, а она смотрела на него с ужасом в глазах, не отводя от него взгляда. И когда Дровосек, который колол бревна в хаггарде, увидел, что делает Дитя-Звезда, он подбежал и упрекнул его, сказав ему: “Конечно, у тебя жестокое сердце и ты не знаешь милосердия, ибо какое зло сделала тебе эта бедная женщина, что ты так обращаешься с ней?”

И Дитя-Звезда покраснел от гнева, топнул ногой о землю и сказал: “Кто ты такой, чтобы спрашивать меня, что я делаю? Я не твой сын, чтобы выполнять твои приказы”.

“Ты говоришь правду, - ответил Дровосек, - но я сжалился над тобой, когда нашел тебя в лесу”.

И когда женщина услышала эти слова, она громко вскрикнула и упала в обморок. И Дровосек отнес ее в свой дом, и его жена позаботилась о ней, и когда она очнулась от обморока, в который впала, они поставили перед ней мясо и питье и пожелали ей утешения.

Но она не хотела ни есть, ни пить, а сказала Дровосеку: “Разве ты не говорил, что ребенка нашли в лесу? И разве не прошло десять лет с этого дня?”

И Дровосек ответил: “Да, я нашел его в лесу, и с того дня прошло десять лет”.

“ И какие знаки ты нашел у него? ” воскликнула она. “ Разве он не носил на шее янтарную цепь? Разве на нем не было плаща из золотой ткани, расшитого звездами?

“Воистину, - ответил Дровосек, - все было именно так, как ты говоришь”. И он достал плащ и янтарную цепочку из сундука, где они лежали, и показал их ей.

И когда она увидела их, то заплакала от радости и сказала: “Это мой маленький сын, которого я потеряла в лесу. Я молю тебя, пошли за ним поскорее, ибо в поисках его я обошел весь мир”.

Тогда Дровосек и его жена вышли и позвали Дитя-Звезду и сказали ему: “Иди в дом, и там ты найдешь свою мать, которая ждет тебя”.

И он вбежал, преисполненный удивления и великой радости. Но когда он увидел ее, которая ждала там, он презрительно рассмеялся и сказал: “Почему, где моя мать? Ибо я не вижу здесь никого, кроме этой мерзкой нищенки.

И женщина ответила ему: “Я твоя мать”.

“Ты сумасшедший, если так говоришь”, - сердито воскликнул Ребенок-Звезда. “ Я не сын твой, потому что ты нищий, уродливый и в лохмотьях. А потому убирайся отсюда и не позволяй мне больше видеть твою мерзкую рожу”.

“Нет, но ты действительно мой маленький сын, которого я родила в лесу”, - воскликнула она, упала на колени и протянула к нему руки. “ Разбойники украли тебя у меня и бросили умирать, ” прошептала она, “ но я узнала тебя, когда увидела, и знаки я тоже узнала: плащ из золотой ткани и янтарную цепь. Поэтому я молю тебя, пойдем со мной, ибо я обошел весь мир в поисках тебя. Пойдем со мной, сын мой, ибо я нуждаюсь в твоей любви”.

Но Дитя-Звезда не двинулся с места, но закрыл перед ней двери своего сердца, и не было слышно ни звука, кроме женского плача от боли.

И наконец он заговорил с ней, и голос его был жестким и ожесточенным. “Если ты действительно моя мать, ” сказал он, - то было бы лучше, если бы ты держалась подальше и не приходила сюда, чтобы опозорить меня, видя, что я думал, что я дитя какой-то Звезды, а не дитя нищенки, как ты мне говоришь. Поэтому убирайся отсюда, и чтобы я тебя больше не видел”.

“ Увы! сын мой, ” воскликнула она, “ неужели ты не поцелуешь меня перед уходом? Ибо я много выстрадал, чтобы найти тебя”.

“Нет, - сказала Дитя-Звезда, - но на тебя так противно смотреть, что я скорее поцелую гадюку или жабу, чем тебя”.

И женщина встала и ушла в лес, горько плача, и когда Дитя-Звезда увидело, что она ушла, он обрадовался и побежал обратно к своим товарищам по играм, чтобы поиграть с ними.

Но когда они увидели, что он приближается, они насмехались над ним и сказали: “Да ведь ты мерзок, как жаба, и отвратителен, как гадюка. Убирайся отсюда, ибо мы не позволим тебе играть с нами”, - и они выволокли его из сада.

И Звездное Дитя нахмурилось и сказало себе: “Что это они мне говорят? Я пойду к колодцу с водой и загляну в него, и он расскажет мне о моей красоте”.

И пошел он к колодцу с водой и заглянул в него, и вот! лицо его было как у жабы, а тело покрыто чешуей, как у гадюки. И он бросился на траву, и заплакал, и сказал себе: “Воистину, это постигло меня из-за моего греха. Ибо я отрекся от своей матери, и прогнал ее, и был горд, и жесток к ней. А потому я пойду искать ее по всему миру и не успокоюсь, пока не найду ее”.

И подошла к нему маленькая дочь Дровосека, и она положила руку ему на плечо и сказала: “Какое это имеет значение, если ты потерял свою привлекательность? Оставайся с нами, и я не буду насмехаться над тобой”.

И он сказал ей: “Нет, но я был жесток к своей матери, и в наказание мне было послано это зло. А потому я должен уйти отсюда и скитаться по миру, пока не найду ее и она не простит меня”.

Поэтому он убежал в лес и стал звать свою мать, чтобы она пришла к нему, но ответа не было. Весь день он звал ее, а когда солнце село, он улегся спать на подстилку из листьев, и птицы и звери разбежались от него, потому что помнили его жестокость, и он был один, если не считать жабы, которая наблюдала за ним, и медлительной гадюки, которая проползла мимо.

И утром он встал, и сорвал несколько горьких ягод с деревьев, и съел их, и пошел своей дорогой через большой лес, горько плача. И у всех, кого он встречал, он спрашивал, не видели ли они, случайно, его мать.

Он сказал Кроту: “Ты можешь спуститься под землю. Скажи мне, моя мать там?”

И Крот ответил: “Ты ослепил мои глаза. Откуда мне знать?”

Он сказал Коноплянке: “Ты можешь летать над верхушками высоких деревьев и можешь видеть весь мир. Скажи мне, можешь ли ты увидеть мою мать?”

И Коноплянка ответила: “Ты подрезал мне крылья для своего удовольствия. Как мне летать?”

И маленькой Белке, которая жила на ели и была одинока, он сказал: “Где моя мама?”

И Белка ответила: “Ты убил мою. Ты хочешь убить и свою?”

И Звездный Ребенок заплакал, и склонил голову, и помолился о прощении Божьем, и пошел дальше по лесу, разыскивая нищенку. И на третий день он перешел на другую сторону леса и спустился на равнину.

И когда он проходил через деревни, дети насмехались над ним и бросали в него камни, а карлоты не позволяли ему даже спать в хлевах, чтобы он не занес плесень на запасенную кукурузу, настолько отвратительным был его вид, и их наемники уволокли его, и не было никого, кто сжалился бы над ним. Он также нигде не мог слышать о нищенке, которая была его матерью, хотя в течение трех лет он странствовал по свету, и ему часто казалось, что он видит ее на дороге перед собой, и он звал ее, и бежал за ней, пока от острых осколков кремня у него не начинали кровоточить ноги. Но догнать ее он не мог, а те, кто жил по дороге, никогда не отрицали, что видели ее или кого-то похожего на нее, и потешались над его горем.

В течение трех лет он странствовал по миру, и в мире не было для него ни любви, ни сострадания, ни милосердия, но это был даже такой мир, который он создал для себя в дни своей великой гордыни.

И однажды вечером он подошел к воротам города с крепкими стенами, стоявшего у реки, и, хотя у него были усталые ноги, он решил войти внутрь. Но солдаты, стоявшие на страже, опустили свои алебарды поперек входа и грубо спросили его: “Что тебе нужно в городе?”

“Я ищу свою мать, - ответил он, - и молю вас позволить мне пройти, ибо, возможно, она в этом городе”.

Но они насмехались над ним, и один из них тряхнул черной бородой, опустил свой щит и воскликнул: “По правде говоря, твоя мать не обрадуется, когда увидит тебя, потому что ты более непригляден, чем болотная жаба или гадюка, которая ползает по болоту. Убирайся. Убирайся. Твоя мать живет не в этом городе”.

А другой, державший в руке желтое знамя, сказал ему: “Кто твоя мать и зачем ты ее ищешь?”

И он ответил: “Моя мать такая же нищенка, как и я, и я жестоко обращался с ней, и я молю вас позволить мне уйти, чтобы она могла простить меня, если ей суждено остаться в этом городе”. Но они этого не сделали и укололи его своими копьями.

И когда он, плача, отвернулся, тот, чьи доспехи были инкрустированы позолоченными цветами, а на шлеме красовался лев с крыльями, подошел и спросил солдат, кто это искал входа. И они сказали ему: “Это нищий и дитя нищего, и мы прогнали его”.

“Нет, - воскликнул он, смеясь, - но мы продадим эту мерзость в рабство, и цена его будет равна чаше сладкого вина”.

И старик со злым лицом, проходивший мимо, окликнул его и сказал: “Я куплю его за эту цену”, и, когда он заплатил цену, он взял Звездное Дитя за руку и повел его в город.

И после этого, пройдя по многим улицам, они подошли к маленькой двери, которая была вделана в стену, покрытую гранатовым деревом. И старик коснулся двери кольцом из гравированной яшмы, и она открылась, и они спустились по пяти медным ступенькам в сад, полный черных маков и зеленых горшков из обожженной глины. И тогда старик снял со своего тюрбана шарф из узорчатого шелка, завязал им глаза Ребенку-Звезде и поставил его перед собой. И когда шарф был снят с его глаз, Звездное Дитя очутилось в подземелье, освещенном роговым фонарем.

И старик поставил перед ним немного заплесневелого хлеба на подносе и сказал: “Ешь”, и немного солоноватой воды в чашке и сказал: “Пей”, и когда он поел и напился, старик вышел, заперев за собой дверь и заперев ее железной цепью.

И на следующий день старик, который действительно был тончайшим из магов Ливии и научился своему искусству у того, кто жил в гробницах Нила, пришел к нему, нахмурился и сказал: “В лесу, который находится недалеко от ворот этого города Гяур, есть три золотые монеты. Один из них из белого золота, другой из желтого золота, а золото третьего - красное. Сегодня ты принесешь мне кусок белого золота, и если ты не вернешь его обратно, я нанесу тебе сотню ударов. Убирайся поскорее, и на закате я буду ждать тебя у дверей сада. Смотри, принеси белое золото, иначе с тобой будет плохо, ибо ты мой раб, и я купил тебя за чашу сладкого вина”. И он завязал глаза Ребенку-Звезде шарфом из узорчатого шелка и повел его через дом, и через маковый сад, и вверх по пяти медным ступеням. И, открыв кольцом маленькую дверцу, он выпустил его на улицу.

И Дитя-Звезда вышло из городских ворот и подошло к лесу, о котором говорил ему Волшебник.

Снаружи на этот лес было очень приятно смотреть, он казался полным поющих птиц и благоухающих цветов, и Дитя-Звезда с радостью вошла в него. Но эта красота мало принесла ему пользы, потому что, куда бы он ни пошел, из земли вырастали жесткие заросли шиповника и окружали его, злая крапива жалила его, а чертополох пронзал его своими кинжалами, так что он был в невыносимом отчаянии. Нигде нельзя было найти и кусочек белого золота, о котором говорил Волшебник, хотя он искал его с утра до полудня и с полудня до заката. А на закате он повернулся лицом к дому, горько плача, ибо знал, какая судьба уготована ему.

Но когда он добрался до опушки леса, то услышал из чащи крик, как будто кто-то страдал. И, забыв о своем горе, он побежал обратно к тому месту и увидел там маленького Зайца, попавшего в капкан, расставленный для него каким-то охотником.

И Звездное Дитя сжалилось над ним, и отпустило его, и сказало ему: “Я сам всего лишь раб, но могу ли я дать тебе свободу”.

И Заяц ответил ему и сказал: “Конечно, ты дал мне свободу, а что я должен дать тебе взамен?”

И Дитя-Звезда сказала ему: “Я ищу кусок белого золота и нигде не могу его найти, и если я не принесу его моему хозяину, он побьет меня”.

“Пойдем со мной, - сказал Заяц, - и я приведу тебя к нему, потому что я знаю, где он спрятан и с какой целью”.

И пошел Звездный Ребенок с Зайцем, и вот! в расщелине большого дуба он увидел кусок белого золота, который искал. И он преисполнился радости, схватил его и сказал Зайцу: “За услугу, которую я тебе оказал, ты отплатил мне многократно, и за доброту, которую я тебе оказал, ты отплатил сторицей”.

“Нет, - ответил Заяц, - но как ты поступил со мной, так и я поступил с тобой”, и он быстро убежал, а Дитя-Звезда направилось к городу.

Итак, у городских ворот сидел человек, который был прокаженным. На его лицо был наброшен капюшон из серого полотна, а сквозь прорези для глаз его глаза сверкали, как красные угли. И когда он увидел приближающегося Звездного Ребенка, он ударил по деревянной чаше, зазвенел колокольчиком, позвал его и сказал: “Дай мне монету, или я умру с голоду. Ибо они изгнали меня из города, и нет никого, кто сжалился бы надо мной”.

“Увы! - воскликнула Дитя-Звезда. - У меня в кошельке всего одна монета, и если я не принесу ее своему хозяину, он побьет меня, потому что я его рабыня”.

Но прокаженный умолял его и молился о нем, пока Дитя-Звезда не сжалилось и не отдало ему монету из белого золота.

И когда он пришел в дом Волшебника, Волшебник открыл ему, и ввел его внутрь, и сказал ему: “Есть ли у тебя тот кусок белого золота?” И Звездное Дитя ответило: “У меня его нет”. И Колдун набросился на него, и избил его, и поставил перед ним пустое блюдо, и сказал: “Ешь”, и пустую чашу, и сказал: “Пей”, и снова бросил его в темницу.

А на следующий день Волшебник пришел к нему и сказал: “Если сегодня ты не принесешь мне монету желтого золота, я непременно оставлю тебя своим рабом и дам тебе триста ударов”.

Тогда Дитя-Звезда отправилось в лес и весь день искало кусочек желтого золота, но нигде не могло его найти. А на закате он усадил его и начал плакать, и пока он плакал, к нему подошел маленький Зайчонок, которого он спас из капкана.

И сказал ему Заяц: “Почему ты плачешь? И что ты ищешь в лесу?”

И Дитя-Звезда ответила: “Я ищу кусок желтого золота, который спрятан здесь, и если я его не найду, мой хозяин побьет меня и будет держать как рабыню”.

“ Следуй за мной! - крикнул Заяц и побежал через лес, пока не добрался до лужи с водой. А на дне бассейна лежал кусочек желтого золота.

“Как мне отблагодарить тебя?” - спросило Дитя-Звезда. - “О чудо! ты уже второй раз помогаешь мне”.

“Нет, но ты сначала сжалился надо мной”, - сказал Заяц и быстро убежал.

И Звездное Дитя взяло монету из желтого золота, положило ее в свой кошелек и поспешило в город. Но прокаженный увидел, что он приближается, и побежал ему навстречу, и опустился на колени, и закричал: “Дай мне монету, или я умру с голоду”.

И Дитя-Звезда сказала ему: “У меня в кошельке только одна монета желтого золота, и если я не принесу ее своему хозяину, он побьет меня и будет держать у себя в рабстве”.

Но прокаженный так умолял его, что Дитя-Звезда сжалилось над ним и отдало ему монету из желтого золота.

И когда он пришел в дом Волшебника, Волшебник открыл ему, и ввел его внутрь, и сказал ему: “Есть ли у тебя тот кусок желтого золота?” И Дитя-Звезда ответила ему: “Я этого не делала”. Тогда Волшебник набросился на него, и избил, и заковал в цепи, и снова бросил в темницу.

А на следующий день Волшебник пришел к нему и сказал: “Если сегодня ты принесешь мне червонец, я освобожу тебя, но если ты его не принесешь, я непременно убью тебя”.

Итак, Звездное Дитя отправилось в лес и весь день искало кусок красного золота, но нигде не могло его найти. А вечером он усадил его и заплакал, и когда он плакал, к нему подошел маленький Зайчонок.

И сказал ему Заяц: “Кусок красного золота, который ты ищешь, находится в пещере, которая позади тебя. Поэтому не плачь больше, но радуйся”.

“Как мне вознаградить тебя?” - воскликнуло Дитя-Звезда. - “О чудо! ты уже в третий раз помогаешь мне”.

“Нет, но ты сначала сжалился надо мной”, - сказал Заяц и быстро убежал.

И Звездное Дитя вошло в пещеру и в самом дальнем ее углу нашло кусок красного золота. Поэтому он положил его в свой бумажник и поспешил в город. И прокаженный, увидев, что он приближается, встал посреди дороги, и закричал, и сказал ему: “Дай мне червонец, или я умру”, и Звездное Дитя снова сжалилось над ним и отдало ему червонец, сказав: “Твоя нужда больше моей”. И все же на сердце у него было тяжело, ибо он знал, какая злая участь ожидает его.

Но вот! когда он проходил через городские ворота, стражники склонились и выразили ему почтение, говоря: “Как прекрасен наш господь!” и толпа горожан последовала за ним и закричала: “Воистину, нет никого прекраснее во всем мире!” так что Дитя-Звезда заплакало и сказало себе: “Они насмехаются надо мной и высмеивают мои страдания”. И так велико было скопление народа, что он потерял нить своего пути и оказался, наконец, на большой площади, на которой находился королевский дворец.

И ворота дворца открылись, и жрецы и высшие сановники города выбежали ему навстречу, и они склонились перед ним, и сказали: “Ты наш господин, которого мы ждали, и сын нашего царя”.

И Дитя-Звезда ответила им и сказала: “Я не королевский сын, а дитя бедной нищенки. И как ты говоришь, что я красива, если я знаю, что на меня неприятно смотреть?”

Тогда тот, чьи доспехи были инкрустированы золотыми цветами, а на шлеме сидел лев с крыльями, поднял щит и воскликнул: “Как говорит мой господин, что он некрасив?”

И Дитя-Звезда посмотрело, и о чудо! его лицо было таким же, как прежде, и к нему вернулась его привлекательность, и он увидел в его глазах то, чего не замечал там раньше.

И священники и высшие офицеры преклонили колени и сказали ему: “В древности было предсказано, что в этот день придет тот, кто должен был править нами. Поэтому пусть наш господь возьмет эту корону и этот скипетр и будет в своей справедливости и милости нашим Королем над нами”.

Но он сказал им: “Я недостоин, ибо я отрекся от матери, которая родила меня, и не могу успокоиться, пока не найду ее и не познаю ее прощение. А потому отпусти меня, ибо я должен снова странствовать по миру и не могу оставаться здесь, даже если ты принесешь мне корону и скипетр”. И, говоря это, он отвернулся от них лицом к улице, которая вела к городским воротам, и вот! среди толпы, окружавшей солдат, он увидел нищенку, которая была его матерью, а рядом с ней стоял прокаженный, который сидел у дороги.

И крик радости сорвался с его губ, и он подбежал, и, опустившись на колени, поцеловал раны на ногах своей матери, и омочил их своими слезами. Он склонил голову в пыль и, рыдая, как человек, чье сердце может разорваться, сказал ей: “Мать, я отрекся от тебя в час моей гордыни. Прими меня в час моего смирения. Мать, я дал тебе ненависть. Дай мне любовь. Мать, я отверг тебя. Прими свое дитя сейчас”. Но нищенка не ответила ему ни слова.

И он протянул руки, и обхватил белые ноги прокаженного, и сказал ему: “Трижды я даровал тебе свою милость. Попроси мою мать поговорить со мной один раз”. Но прокаженный не ответил ему ни слова.

И он снова зарыдал и сказал: “Мама, мои страдания больше, чем я могу вынести. Дай мне твое прощение и позволь мне вернуться в лес”. И нищенка положила руку ему на голову и сказала ему: “Встань”, и прокаженный тоже положил руку ему на голову и сказал ему: “Встань”.

И он поднялся со своих ног и посмотрел на них, и вот! это были Король и Королева.

И королева сказала ему: “Это твой отец, которому ты помог”.

И царь сказал: “Это твоя мать, чьи ноги ты омыл своими слезами”.

И они пали ему на шею и поцеловали его, и привели его во дворец, и одели его в прекрасные одежды, и возложили корону на его голову, и скипетр в его руку, и он правил городом, который стоял у реки, и был его господином. Много справедливости и милосердия проявил он ко всем, и злого Волшебника изгнал, и Дровосеку и его жене послал много богатых подарков, и их детям оказал высокие почести. И Он не потерпел бы, чтобы кто-нибудь был жесток к птице или зверю, но учил любви, состраданию и милосердию, и бедным он давал хлеб, а нагим - одежду, и на земле были мир и изобилие.

Однако правил он недолго, так велики были его страдания и так горек огонь его испытаний, ибо по прошествии трех лет он умер. И тот, кто пришел после него, правил зло.


OceanofPDF.com


Спектакли


OceanofPDF.com


Содержание

Важность быть Серьезным

Веер леди Уиндермир

Ничтожная Женщина

Идеальный Муж

Salomé

Герцогиня Падуанская

Вера, или Нигилисты

Флорентийская трагедия

La Sainte Courtisane


OceanofPDF.com


Важность быть Серьезным

Действующие лица пьесы

ДЖОН УОРТИНГ, Джей Пи

АЛДЖЕРНОН МОНКРИФФ

ПРЕПОДОБНЫЙ КАНОНИК РИЗАБЛЕ, Д.Д.

МИСТЕР ГРИБСБИ, АДВОКАТ

МЕРРИМЕН, ДВОРЕЦКИЙ

ЛЕЙН, СЛУГА

МОУЛТОН, САДОВНИК

ЛЕДИ БРЭКНЕЛЛ

ДОРОГАЯ. ГВЕНДОЛЕН ФЭРФАКС

СЕСИЛИ КАРДЬЮ

МИСС ПРИЗМ, ГУВЕРНАНТКА

АКТ ПЕРВЫЙ

Место действия: Утренняя комната в квартире Алджернона на Хаф-Мун-стрит, Лондон, W. ВРЕМЯ: Настоящее. Номер роскошно и художественно обставлен. Из соседней комнаты доносятся звуки пианино.

Лейн накрывает на стол послеобеденный чай, и после того, как музыка смолкает, входит.

Алджернон: Ты слышал, что я играл, Лейн?

Лейн: Я подумал, что невежливо слушать, сэр.

Алджернон: Я сожалею об этом, ради тебя. Я не играю точно — каждый может играть точно, — но я играю с замечательным выражением. Что касается фортепиано, то сентиментальность - моя сильная сторона. Я сохраняю науку на всю жизнь.

Лейн: Да, сэр.

Алджернон: И, кстати, о науке жизни, ты приготовил сэндвичи с огурцами для леди Брэкнелл?

Лейн: Да, сэр.

Алджернон: Кхм! Где они?

Лейн: Вот, сэр. (Показывает номерной знак.)

Алджернон (осматривает их, берет две и садится на диван): О!... Кстати, Лейн, я вижу из твоей книги, что в четверг вечером, когда лорд Шореман и мистер Уортинг ужинали со мной, было выпито восемь бутылок шампанского.

Лейн: Да, сэр; восемь бутылок и пинта.

Алджернон: Почему в холостяцком заведении слуги неизменно пьют шампанское? Я спрашиваю просто для информации.

Лейн: Я объясняю это превосходным качеством вина, сэр. Я часто замечал, что в семейных семьях шампанское редко бывает первоклассной марки.

Алджернон: Боже мой! Неужели брак настолько деморализует?

Переулок: я считаю, что это очень приятное состояние, сэр. До настоящего времени у меня самого было очень мало опыта в этом. Я был женат только один раз. Это было следствием недопонимания между мной и молодым человеком.

Алджернон (томно): Я не уверен, что меня сильно интересует твоя семейная жизнь, Лейн.

Лейн: Нет, сэр; это не очень интересная тема. Сам я никогда об этом не думаю.

Алджернон: Очень естественно, я уверен. Хватит, Лейн, спасибо.

Лейн: Спасибо, сэр. (Лейн делает движение, чтобы выйти.)

Алджернон: А!... просто дай мне еще один бутерброд с огурцом.

Лейн: Да, сэр. (Возвращается и протягивает платель)

Лейн выходит.

Алджернон: Взгляды Лейна на брак кажутся несколько распущенными. Действительно, если представители низших слоев общества не подают нам хорошего примера, то какой от них вообще прок? Похоже, что у них, как у класса, абсолютно отсутствует чувство моральной ответственности.

Выезжаемна полосу движения.

Лейн: Мистер Эрнест Уортинг.

Входит Джек. Лейн выходит.

Алджернон: Как дела, мой дорогой Эрнест? Что привело тебя в город?

Джек: О, удовольствие, сплошное удовольствие! Что еще может куда-то привести? Я смотрю, Элджи, ешь как обычно!

Алджернон (натянуто): Я полагаю, в хорошем обществе принято слегка подкрепляться в пять часов. Где ты был с прошлого четверга?

Джек (садясь на диван): О! в деревне.

Алджернон: Что, черт возьми, ты там делаешь?

Джек (стаскивая перчатки): Когда ты в городе, ты развлекаешь себя. Когда человек находится в деревне, он развлекает других людей. Это чрезмерно скучно.

Алджернон: А кто те люди, которых ты развлекаешь?

Джек (беззаботно): О, соседи, соседи.

Алджернон: В вашей части Шропшира есть хорошие соседи?

Джек: Совершенно отвратительно! Никогда не разговаривай ни с одним из них.

Алджернон: Как, должно быть, вы их безмерно забавляете! (Подходит и берет сэндвич.) Кстати, Шропшир - это ваше графство, не так ли?

Джек: А? Шропшир? Да, конечно. Hallo! Зачем все эти чашки? Почему бутерброды с огурцом? Откуда такая безрассудная расточительность в таком молодом человеке? Кто придет на чай?

Алджернон: О, всего лишь тетя Августа и Гвендолин.

Джек: Как это восхитительно!

Алджернон: Да, все это очень хорошо, но, боюсь, тетя Августа не совсем одобрит ваше пребывание здесь.

Джек: Могу я спросить почему?

Алджернон: Мой дорогой друг, то, как ты флиртуешь с Гвендолен, совершенно позорно. Это почти так же плохо, как то, как Гвендолен флиртует с тобой.

Джек: Я влюблен в Гвендолин. Я приехал в город специально для того, чтобы сделать ей предложение.

Алджернон: Я думал, ты приехал развлечься?… Я называю это бизнесом.

Джек: Какой же ты совершенно неромантичный!

Алджернон: Я действительно не вижу ничего романтического в предложении руки и сердца. Быть влюбленным - это очень романтично. Но в конкретном предложении нет ничего романтического. Что ж, кого-то можно принять. Я полагаю, что обычно так и бывает. Тогда волнение проходит. Сама суть романтики - в неопределенности. Если я когда-нибудь выйду замуж, я, конечно, постараюсь забыть об этом факте.

Джек: Я в этом не сомневаюсь, дорогой Элджи. Суд по бракоразводным процессам был специально изобретен для людей, чьи воспоминания так странно устроены.

Алджернон: О, нет смысла спекулировать на эту тему. Разводы совершаются на небесах. (Джек протягивает руку, чтобы взять сэндвич. Тут же вмешивается Алджернон.) Пожалуйста, не прикасайтесь к бутербродам с огурцом. Их заказали специально для тети Августы. (Берет одно и съедает.)

Джек: Ну, ты же ел их все время.

Алджернон: Это совсем другое дело. Она моя тетя. (Берет тарелку снизу.) Возьми немного хлеба с маслом. Хлеб с маслом для Гвендолен. Гвендолен обожает хлеб с маслом.

Джек (подходит к столу и берет себе): И хлеб с маслом тоже очень вкусный.

Алджернон: Ну, мой дорогой друг, тебе не нужно есть так, как будто ты собираешься съесть все. Ты ведешь себя так, как будто ты уже женат на ней. Ты еще не женат на ней, и я не думаю, что ты когда-нибудь будешь женат.

Джек: С какой стати ты это говоришь?

Алджернон: Ну, во-первых, девушки никогда не выходят замуж за мужчин, с которыми флиртуют. Девушки считают это неправильным.

Джек: О, это чепуха!

Алджернон: Это не так. Это великая правда. Это объясняет необычайное количество холостяков, которых можно увидеть повсюду. Во-вторых, я не даю своего согласия.

Джек: Ваше согласие! Что за чушь вы несете!

Алджернон: Мой дорогой друг, Гвендолен - моя двоюродная сестра. И прежде чем я позволю тебе жениться на ней, тебе придется полностью прояснить вопрос о Сесили.

Джек: Сесили! Что, черт возьми, ты имеешь в виду? (Алджернон подходит к звонку и звонит. Затем возвращается к чайному столику и съедает еще один бутерброд.) Что ты подразумеваешь, Элджи, под Сесилией! Я не знаю никого по имени Сесили… насколько я помню.

Выезжаемна полосу движения.

Алджернон: Принеси мне портсигар, который мистер Уортинг оставил в курительной, когда в последний раз обедал здесь.

Лейн: Да, сэр.

Лейн выходит.

Джек: Ты хочешь сказать, что мой портсигар все это время был у тебя? Как бы мне хотелось, чтобы ты дал мне знать. Я писал отчаянные письма в Скотленд-Ярд по этому поводу. Я был почти готов предложить большое вознаграждение.

Алджернон: Что ж, я бы хотел, чтобы ты предложил мне что-нибудь. Так получилось, что у меня сейчас больше, чем обычно, трудностей.

Джек: Нет смысла предлагать большое вознаграждение теперь, когда вещь найдена.

Войдите переулок с портсигаром на подносе. Алджернон сразу берет трубку. Лейн выходит.

Алджернон: Должен сказать, Эрнест, я думаю, это довольно подло с твоей стороны. (Открывает футляр и осматривает его.) Впрочем, это не имеет значения, потому что теперь, когда я смотрю на надпись внутри, я обнаруживаю, что вещь все-таки не твоя.

Джек: Конечно, это мое. (Подходит к нему.) Ты видел меня с ним сотни раз, и у тебя нет никакого права читать то, что написано внутри. Читать по личному портсигару - это очень не по-джентльменски.

Алджернон: О! абсурдно иметь жесткое правило относительно того, что следует читать, а что нет. Человек должен читать все. Более половины современной культуры зависит от того, что не следует читать.

Джек: Я вполне осознаю этот факт и не собираюсь обсуждать современную культуру. Это не те вещи, о которых следует говорить наедине. Я просто хочу вернуть свой портсигар.

Алджернон: Да, но это не ваш портсигар. Этот портсигар - подарок от кого-то по имени Сесили, и вы сказали, что не знаете никого с таким именем.

Джек: Ну, если хочешь знать, Сесили приходится мне тетей.

Алджернон: Твоя тетя!

Джек: Да. Она тоже очаровательная старушка. Живет в Танбридж-Уэллсе. Просто верни мне это, Элджи.

Алджернон (отступая к спинке дивана): Но почему она называет себя маленькой Сесили, если она твоя тетя и живет в Танбридж-Уэллсе? (Читает.) “От маленькой Сесили с наилучшими пожеланиями”.

Джек (подходит к дивану и опускается на него коленями): Мой дорогой друг, что, черт возьми, в этом такого? Некоторые тети высокие, некоторые невысокие. Это вопрос, который, безусловно, тете можно позволить решать самой. Вы, кажется, думаете, что каждая тетя должна быть точно такой, как ваша тетя! Это абсурд! Ради всего святого, верни мне мой портсигар. (Идет за Алджерноном по комнате.)

Алджернон: Да. Но почему твоя тетя называет тебя своим дядей? “От маленькой Сесили с ее самой искренней любовью ее дорогому дяде Джеку”. Признаю, нет никаких возражений против того, чтобы тетя была маленькой тетей, но почему тетя, какого бы размера она ни была, должна называть своего собственного племянника дядей, я не совсем понимаю. Кроме того, тебя зовут вовсе не Джек, а Эрнест.

Джек: Это не Эрнест, это Джек.

Алджернон: Ты всегда говорил мне, что это Эрнест. Я представлял тебя всем как Эрнеста. Ты отзываешься на имя Эрнест. Ты выглядишь так, словно тебя зовут Эрнест. Ты самый серьезный человек, которого я когда-либо видел в своей жизни. Совершенно абсурдно говорить, что тебя зовут не Эрнест. Это указано на ваших карточках. Вот одна из них. (Вынимает это из кейса.) “Мистер Эрнест Уортинг, Б.4, Олбани, У.” Я сохраню это как доказательство того, что вас зовут Эрнест, если вы когда-нибудь попытаетесь отрицать это мне, или Гвендолен, или кому-либо еще. (Кладет карточку в карман.)

Джек: Ну, в городе меня зовут Эрнест, а в деревне - Джек, и портсигар мне подарили в деревне.

Алджернон: Да, но это не объясняет того факта, что твоя маленькая тетя Сесили, которая живет в Танбридж-Уэллсе, называет тебя своим дорогим дядей. Ну же, старина, тебе лучше разобраться во всем сразу.

Джек: Мой дорогой Элджи, ты говоришь точно так, как если бы ты был дантистом. Очень вульгарно говорить как дантист, когда ты им не являешься. Это производит ложное впечатление.

Алджернон: Ну, это именно то, что всегда делают стоматологи. А теперь продолжай! Расскажи мне все. Я могу упомянуть, что всегда подозревал вас в том, что вы убежденный и тайный банберист, и теперь я совершенно уверен в этом.

Джек: Банберист? Что, черт возьми, ты подразумеваешь под банберистом?

Алджернон: Я открою вам значение этого несравненного выражения, как только вы будете настолько любезны, что сообщите мне, почему вы Эрнест в городе и Джек в деревне.

Джек: Ну, сначала покажи мой портсигар.

Алджернон: Вот оно. (Протягивает портсигар.) А теперь представьте свое объяснение, и, пожалуйста, сделайте его невероятным. (Садится на диван.)

Джек: Дорогой мой, в моем объяснении нет ничего невероятного. На самом деле, оно совершенно обычное. Старый мистер Томас Кардью, который удочерил меня, когда я был маленьким, при довольно странных обстоятельствах и оставил мне все деньги, которые у меня есть, сделал меня в своем завещании опекуном своей внучки мисс Сесили Кардью. Сесилия, которая обращается ко мне как к своему дяде из соображений уважения, которое вы вряд ли сможете оценить, живет у меня в деревне под присмотром своей замечательной гувернантки, мисс Призм.

Алджернон: Кстати, где это место за городом?

Джек: Для тебя это ничего не значит, дорогой мальчик. Тебя не пригласят.… Я могу сказать вам откровенно, что это место находится не в Шропшире.

Алджернон: Я подозревал это, мой дорогой друг! Я дважды хоронил по всему Шропширу. А теперь продолжайте. Почему ты, Эрнест, в городе, а Джек в деревне?

Джек: Мой дорогой Алджи, я не знаю, сможешь ли ты понять мои истинные мотивы. Вряд ли ты достаточно серьезен. Когда кого-то ставят в положение опекуна, он должен придерживаться очень высокого морального тона по всем вопросам. Это его долг. И поскольку о высоком моральном тонусе вряд ли можно сказать, что он сильно способствует здоровью или счастью человека, если его доводить до крайности, чтобы попасть в город, я всегда притворялся, что у меня есть младший брат по имени Эрнест, который живет в Олбани и попадает в самые ужасные передряги. Это, мой дорогой Элджи, чистая и незатейливая правда.

Алджернон: Правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой. Современная жизнь была бы очень скучной, если бы это было и то, и другое, а современная литература - совершенно невозможной!

Джек: Это было бы совсем неплохо.

Алджернон: Литературная критика - не ваша сильная сторона, мой дорогой друг. Не пытайтесь. Вам следует оставить это людям, которые не учились в университете. Они так хорошо пишут об этом в ежедневных газетах. На самом деле вы банберист. Я был совершенно прав, когда сказал, что вы банберист. Вы один из самых продвинутых банберистов, которых я знаю.

Джек: Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Алджернон: Ты придумал очень полезного младшего брата по имени Эрнест, чтобы ты мог приезжать в город так часто, как захочешь. Я изобрел бесценного постоянного инвалида по имени Банбери, чтобы иметь возможность выезжать за город, когда захочу.

Джек: Что за чушь.

Алджернон: Это не чушь. Банбери совершенно бесценен. Например, если бы не необычайно плохое самочувствие Банбери, я бы не смог поужинать с вами сегодня вечером в "Савое", потому что мы с тетей Августой действительно помолвлены больше недели.

Джек: Я не приглашал тебя никуда ужинать со мной сегодня вечером.

Алджернон: Я знаю. Ты до абсурда небрежно относишься к рассылке приглашений. Это очень глупо с твоей стороны. Ничто так не раздражает людей, как отсутствие приглашений.

Джек: Ну, я не могу пообедать в Savoy. Я должен им около 700 фунтов стерлингов. Они постоянно получают осуждения и прочее против меня. Они портят мне жизнь.

Алджернон: Какого черта ты им не платишь? У тебя куча денег.

Джек: Да, но Эрнест этого не сделал, а я должен поддерживать репутацию Эрнеста. Эрнест из тех парней, которые никогда не платят по счетам. Ему пишут примерно раз в неделю.

Алджернон: Что ж, давайте пообедаем у Уиллиса.

Джек: Тебе было бы гораздо лучше пообедать со своей тетей Августой.

Алджернон: У меня нет ни малейшего намерения делать что-либо подобное. Начнем с того, что я обедал там в понедельник, а одного раза в неделю вполне достаточно, чтобы пообедать со своими родственниками. Во-вторых, всякий раз, когда я там обедаю, ко мне всегда относятся как к члену семьи и отправляют вниз либо вообще без женщины, либо с двумя. В-третьих, я прекрасно знаю, с кем она посадит меня рядом сегодня вечером. Она посадит меня рядом с Мэри Фаркуар, которая всегда флиртует со своим мужем через обеденный стол. Это не очень приятно. На самом деле, это даже неприлично… и подобных вещей чрезвычайно много. Количество женщин в Лондоне, которые флиртуют с собственными мужьями, совершенно скандально. Это выглядит так скверно. Это просто стирка чистого белья на публике. Кроме того, теперь, когда я знаю, что вы убежденный сторонник захоронения, я, естественно, хочу поговорить с вами о захоронении. Я хочу рассказать тебе о правилах.

Джек: Я вообще не сторонник Банбури. Если Гвендолен примет меня, я убью своего брата, на самом деле, я думаю, что убью его в любом случае. Сесили слишком сильно им интересуется. Она всегда просит меня простить его и все такое. Это довольно скучно. Поэтому я собираюсь избавиться от Эрнеста. И я настоятельно советую вам сделать то же самое с мистером ... с вашим другом-инвалидом, у которого такое нелепое имя.

Алджернон: Ничто не заставит меня расстаться с Банбери, и если ты когда-нибудь выйдешь замуж, что мне кажется крайне проблематичным, ты будешь очень рад познакомиться с Банбери. Мужчине, который женится, не зная Банбери, приходится очень скучно.

Джек: Это чепуха. Если я женюсь на такой очаровательной девушке, как Гвендолен, а она единственная девушка, которую я когда-либо видел в своей жизни, на которой я бы женился, я, конечно, не захочу знать Банбери.

Алджернон: Тогда твоя жена согласится. Ты, кажется, не понимаешь, что в супружеской жизни трое - это компания, а двое - никто.

Джек (нравоучительно): Это, мой дорогой юный друг, теория, которую продажная французская драматургия выдвигает последние пятьдесят лет.

Алджернон: Да; и счастливый английский дом доказал это в два раза быстрее.

Джек: Ради бога, не пытайся быть циничным. Быть циничным очень легко.

Алджернон: Дорогой мой, в наши дни нелегко кем-либо быть. Вокруг так много жестокой конкуренции. (Слышен звук электрического звонка.) А, это, должно быть, тетя Августа. Только родственники или кредиторы когда-либо звонят в такой вагнеровской манере. А теперь, если я уберу ее с дороги на десять минут, чтобы у тебя была возможность сделать предложение Гвендолен, могу я поужинать с тобой сегодня вечером у Уиллиса?

Джек: Полагаю, да, если ты хочешь.

Алджернон: Да, но ты должен относиться к этому серьезно. Я ненавижу людей, которые несерьезно относятся к еде. Это так мелко с их стороны.

Выезжаемна полосу движения.

Лейн: Леди Брэкнелл и мисс Фэрфакс.

Алджернон идет им навстречу. Входят леди Брэкнелл и Гвендолен.

Леди Брэкнелл: Добрый день, дорогой Алджернон, надеюсь, вы ведете себя очень хорошо.

Алджернон: Я чувствую себя очень хорошо, тетя Августа.

Леди Брэкнелл: Это не совсем одно и то же. На самом деле эти две вещи редко сочетаются. (Видит Джека и кланяется ему с ледяной холодностью.)

Алджернон ( Гвендолен): Боже мой, ты умница!

Гвендолен: Я всегда умна! Не так ли, мистер Уортинг?

Джек: Вы само совершенство, мисс Фэрфакс.

Гвендолен: О! Надеюсь, я не такая. Это не оставило бы места для развития, а я намерена развиваться во многих направлениях. (Гвендолен и Джек садятся вместе в углу.)

Леди Брэкнелл: Мне жаль, если мы немного опоздали, Алджернон, но я была вынуждена навестить дорогую леди Харбери. Я не был там с тех пор, как умер ее бедный муж. Я никогда не видел, чтобы женщина так изменилась; она выглядит лет на двадцать моложе. А теперь я выпью чашку чая и съем один из тех вкусных бутербродов с огурцом, которые ты мне обещала.

Алджернон: Конечно, тетя Августа. (Подходит к чайномустолику.)

Леди Брэкнелл: Не подойдете ли вы и не сядете ли сюда, Гвендолин?

Гвендолен: Спасибо, мама, мне вполне комфортно там, где я нахожусь.

Алджернон (в ужасе хватая пустую тарелку): Боже мой! Лейн! Почему нет сэндвичей с огурцом? Я заказал их специально.

Лейн (серьезно): Сегодня утром на рынке не было огурцов, сэр. Я дважды падал.

Алджернон: Никаких огурцов!

Лейн: Нет, сэр. Даже за наличные.

Алджернон: Хватит, Лейн, спасибо.

Лейн: Благодарю вас, сэр. (Выходит.)

Алджернон: Я очень огорчен, тетя Августа, тем, что у нас нет огурцов, даже за наличные деньги.

Леди Брэкнелл: Это действительно не имеет значения, Алджернон. Я поела пышек с леди Харбери, которая, как мне кажется, теперь живет исключительно ради удовольствия.

Алджернон: Я слышал, что ее волосы стали совсем золотыми от горя.

Леди Брэкнелл: Он определенно изменил свой цвет. По какой причине, я, конечно, не могу сказать. (Алджернон крестится и протягивает чай.) Спасибо. Сегодня вечером у меня для тебя настоящее угощение, Алджернон. Я собираюсь отправить тебя вниз с Мэри Фаркуар. Она такая милая женщина и так внимательна к своему мужу. За ними приятно наблюдать.

Алджернон: Боюсь, тетя Августа, мне все-таки придется отказаться от удовольствия поужинать с вами сегодня вечером.

Леди Брэкнелл (хмурясь): Надеюсь, что нет, Алджернон. Это полностью лишило бы меня стола. Твоему дяде пришлось бы обедать наверху. К счастью, он к этому привык.

Алджернон: Это большая скука и, вряд ли нужно говорить, ужасное разочарование для меня, но факт в том, что я только что получил телеграмму с сообщением, что мой бедный друг Банбери снова тяжело болен. (Обменивается взглядами с Джеком.) Кажется, они думают, что я должна быть с ним.

Леди Брэкнелл: Это очень странно. Этот мистер Банбери, кажется, страдает на удивление плохим здоровьем.

Алджернон: Да, бедняга Банбери - ужасный инвалид.

Леди Брэкнелл: Что ж, я должна сказать, Алджернон, что, по-моему, мистеру Банбери давно пора решить, будет он жить или умрет. Это зазывное оспаривание вопроса абсурдно. Я также никоим образом не одобряю современное сочувствие инвалидам. Я считаю это нездоровым. Болезнь любого рода вряд ли следует поощрять у других. Здоровье - это первейший долг в жизни. Я всегда говорю это твоему бедному дяде, но он, кажется, никогда не обращает особого внимания ... На какое-либо улучшение в своей болезни. Что ж, Алджернон, конечно, если ты обязан быть у постели мистера Банбери, мне больше нечего сказать. Но я был бы вам очень признателен, если бы вы попросили мистера Банбери от моего имени быть настолько любезным, чтобы у него не было рецидива в субботу, поскольку я полагаюсь на вас в аранжировке моей музыки для меня. Это мой последний прием, и хочется чего-то, что поддержит разговор, особенно в конце сезона, когда все практически сказали все, что хотели сказать, а этого, в большинстве случаев, вероятно, было немного.

Алджернон: Я поговорю с Банбери, тетя Августа, если он все еще в сознании, и я думаю, что могу обещать вам, что к субботе с ним все будет в порядке. Конечно, музыка - это большая трудность. Понимаете, если ты играешь хорошую музыку, люди не слушают, а если ты играешь плохую музыку, люди не разговаривают. Но я еще раз повторю программу, которую составил, если вы будете любезны выйти на минутку в соседнюю комнату.

Леди Брэкнелл: Спасибо тебе, Алджернон. Это очень заботливо с вашей стороны. (Встает и следует за Алджерноном.) Я уверен, что после нескольких перерывов программа будет восхитительной. Французские песни, которые я никак не могу разрешить. Кажется, люди всегда думают, что они неприличны, и либо выглядят шокированными, что вульгарно, либо смеются, что еще хуже. Но немецкий звучит вполне респектабельно, и я действительно считаю, что это так. Гвендолин, ты пойдешь со мной.

Гвендолен: Конечно, мама.

Леди Брэкнелл и Алджернон уходят в музыкальную комнату, Гвендолен остается.

Джек: Это был очаровательный день, мисс Фэрфакс.

Гвендолен: Прошу вас, не говорите со мной о погоде, мистер Уортинг. Когда люди говорят со мной о погоде, я всегда совершенно уверена, что они имеют в виду что-то другое. И это заставляет меня так нервничать.

Джек: Я имею в виду кое-что другое.

Гвендолин: Я так и думала. На самом деле, я никогда не ошибаюсь.

Джек: И я хотел бы, чтобы мне разрешили воспользоваться временным отсутствием леди Брэкнелл ....

Гвендолен: Я бы, конечно, посоветовала вам сделать это. У мамы есть привычка внезапно возвращаться в комнату, о которой мне часто приходилось с ней говорить.

Джек (нервно): Мисс Фэрфакс, с тех пор, как я встретил вас, я восхищаюсь вами больше, чем любой другой девушкой… Я никогда не встречался с тех пор, как… Я встретил тебя.

Гвендолен: Да, я довольно хорошо осознаю этот факт. И я часто жалею, что на публике, во всяком случае, ты не была более демонстративной. Для меня вы всегда обладали непреодолимым очарованием. Даже до того, как я встретил вас, вы были мне далеко не безразличны. (Джек смотрит на нее с изумлением.) Мы живем, как, надеюсь, вы знаете, мистер Уортинг, в эпоху идеалов. Этот факт постоянно упоминается в более дорогих ежемесячных журналах, а теперь, как мне сказали, достиг провинциальных кафедр; и моим идеалом всегда было любить кого-то по имени Эрнест. В этом имени есть что-то такое, что внушает абсолютное доверие. В тот момент, когда Алджернон впервые упомянул мне, что у него есть друг по имени Эрнест, я поняла, что мне суждено полюбить тебя. Это имя, к счастью для моего душевного спокойствия, насколько можно судить по моему собственному опыту, чрезвычайно редкое.

Джек: Ты действительно любишь меня, Гвендолин?

Гвендолен: Страстно!

Джек: Дорогой! Ты не представляешь, каким счастливым ты меня сделал.

Гвендолен: Мой родной Эрнест! (Они обнимаются.)

Джек: Но ты же не хочешь сказать, что не смог бы полюбить меня, если бы меня звали не Эрнест?

Гвендолен: Но тебя зовут Эрнест.

Джек: Да, я знаю, что это так. Но если предположить, что это было что-то другое? Ты хочешь сказать, что тогда ты не смог бы полюбить меня?

Гвендолин (бойко): А! это явно метафизическое рассуждение, и, как большинство метафизических рассуждений, оно вообще имеет очень мало отношения к реальным фактам реальной жизни, какими мы их знаем.

Джек: Лично меня, дорогая, если говорить совершенно откровенно, не очень волнует имя Эрнест.… Я не думаю, что это имя мне совсем подходит.

Гвендолен: Оно тебе идеально подходит. Это божественное имя. У него своя музыка. Оно производит вибрации.

Джек: Ну, на самом деле, Гвендолин, я должен сказать, что, по-моему, есть много других, гораздо более приятных имен. Я, например, думаю, что Джек - очаровательное имя.

Гвендолен: Джек?… Нет, в имени Джек очень мало музыки, если она вообще есть. Оно не вызывает трепета. Оно не производит абсолютно никаких вибраций.… Я знала нескольких Джеков, и все они, без исключения, были более чем обычно некрасивы. Кроме того, Джек известен своей домовитостью по сравнению с Джоном! И мне жаль любую женщину, которая замужем за мужчиной по имени Джон. С ним у нее была бы очень скучная жизнь. Вероятно, ей никогда не позволили бы познать чарующее удовольствие от одиночества. Единственное действительно безопасное имя - Эрнест.

Джек: Гвендолин, я должен немедленно креститься - я имею в виду, мы должны немедленно пожениться. Нельзя терять времени.

Гвендолен: Женаты, мистер Уортинг?

Джек (изумленный): Ну... конечно. Вы знаете, что я люблю вас, и вы заставили меня поверить, мисс Фэрфакс, что я вам не совсем безразличен.

Гвендолен: Я обожаю тебя. Но ты еще не сделал мне предложение. О браке вообще ничего не было сказано. Эта тема даже не затрагивалась.

Джек: Что ж... Могу я сделать тебе предложение прямо сейчас?

Гвендолен: Я думаю, это была бы замечательная возможность. И чтобы избавить вас от возможного разочарования, мистер Уортинг, я считаю справедливым заранее совершенно откровенно сказать вам, что я полностью полон решимости принять вас.

Джек: Гвендолин!

Гвендолен: Да, мистер Уортинг, что вы хотите мне сказать?

Джек: Ты знаешь, что я должен тебе сказать.

Гвендолен: Да, но ты этого не говоришь.

Джек: Гвендолин, ты выйдешь за меня замуж? (Опускается на колени.)

Гвендолен: Конечно, я так и сделаю, дорогой. Как долго ты думал об этом! Боюсь, у вас было очень мало опыта в том, как делать предложение.

Джек: Родная моя, я никогда никого на свете не любил, кроме тебя.

Гвендолен: Да, но мужчины часто делают предложение для практики. Я знаю, что мой брат Джеральд делает это. Все мои подружки говорят мне то же самое. Какие у тебя чудесные голубые глаза, Эрнест! Они совсем, совсем голубые. Я надеюсь, ты всегда будешь так смотреть на меня, особенно в присутствии других людей.

Входит леди Брэкнелл.

Леди Брэкнелл: Мистер Уортинг! Встаньте, сэр, из этой полулежачей позы. Это в высшей степени неприлично.

Гвендолен: Мама! (Он пытается встать; она удерживает его.) Я должен попросить вас удалиться. Здесь не место для вас. Кроме того, мистер Уортинг еще не совсем закончил.

Леди Брэкнелл: Что закончила, могу я спросить?

Гвендолен: Я помолвлена с мистером Уортингом, мама. (Они поднимаются вместе.)

Леди Брэкнелл: Простите, вы ни с кем не помолвлены. Когда ты все-таки обручишься с кем-нибудь, я или твой отец, если ему позволит здоровье, сообщим тебе об этом факте. Помолвка должна стать для молодой девушки сюрпризом, приятным или неприятным, в зависимости от обстоятельств. Вряд ли ей можно позволить устроить это самой.… А теперь у меня есть к вам несколько вопросов, мистер Уортинг!

Джек: Я буду рад ответить на любые вопросы, леди Брэкнелл.

Гвендолин: Ты имеешь в виду, если знаешь ответы на них. Вопросы мамы иногда носят исключительно инквизиторский характер.

Леди Брэкнелл: Я намерена придать им очень пытливый характер. И пока я буду наводить эти справки, ты, Гвендолен, подождешь меня внизу, в экипаже.

Гвендолен (с упреком): Мама!

Леди Брэкнелл: В карету, Гвендолен!

Гвендолен направляется к двери. Она и Джек посылают друг другу воздушные поцелуи за Lady Bracknell’s back. Леди Брэкнелл рассеянно оглядывается по сторонам, как будто не может понять, что это за шум. Наконец оборачивается.

Гвендолен, карету!

Гвендолен: Да, мама. (Выходит, оглядываясь на Джека.)

Леди Брэкнелл (садясь): Вы можете присесть, мистер Уортинг.

Ищет в кармане записную книжку и карандаш.

Джек: Спасибо, леди Брэкнелл, я предпочитаю стоять.

Леди Брэкнелл (с карандашом и записной книжкой в руках): Я чувствую себя обязанной сказать вам, что вас нет в моем списке подходящих молодых людей, хотя у меня есть тот же список, что и у дорогой герцогини Болтон. Фактически, мы работаем вместе. Однако я вполне готова указать ваше имя, если ваши ответы соответствуют требованиям действительно любящей матери. Вы курите?

Джек: Ну, да, должен признать, я курю.

Леди Брэкнелл: Рада это слышать. У мужчины всегда должно быть какое-то занятие. В Лондоне и так слишком много праздных мужчин. Сколько тебе лет?

Джек: Двадцатьдевять.

Леди Брэкнелл: Очень подходящий возраст для вступления в брак. Я всегда придерживалась мнения, что мужчина, который хочет жениться, должен знать либо все, либо ничего. Что ты знаешь?

Джек (после некоторого колебания): Я ничего не знаю, леди Брэкнелл.

Леди Брэкнелл: Я рада это слышать. Я не одобряю ничего, что нарушает естественное невежество. Невежество подобно нежному экзотическому фрукту; прикоснись к нему, и цветок исчезнет. Вся теория современного образования в корне несостоятельна. К счастью, во всяком случае, в Англии образование не дает никакого эффекта. Если бы это произошло, это оказалось бы серьезной опасностью для высших классов и, вероятно, привело бы к актам насилия на Гросвенор-сквер. Каков ваш доход?

Джек: От семи до восьми тысяч в год.

Леди Брэкнелл (делает пометку в своей записной книжке): В земле или в инвестициях?

Джек: В основном в инвестициях.

Леди Брэкнелл: Это удовлетворительно. Что между обязанностями, ожидаемыми от человека при жизни, и обязанностями, предъявляемыми к нему после смерти, земля перестала быть ни прибылью, ни удовольствием. Это дает одно положение и мешает сохранить его. Это все, что можно сказать о земле.

Джек: У меня есть загородный дом и, конечно, немного земли, прилегающей к нему, около полутора тысяч акров, я полагаю; но мой реальный доход зависит не от этого. На самом деле, насколько я могу судить, браконьеры - единственные люди, которые на этом что-то зарабатывают.

Леди Брэкнелл: Загородный дом! Сколько спален? Что ж, этот вопрос можно прояснить позже. Надеюсь, у вас есть городской дом? Вряд ли можно было ожидать, что такая девушка с простым, неиспорченным характером, как Гвендолен, будет жить в деревне.

Джек: Ну, у меня есть дом на Белгрейв-сквер, но он сдан на год леди Блоксхэм. Конечно, я могу получить его обратно, когда захочу, за шесть месяцев.

Леди Брэкнелл: Леди Блоксхэм? Я ее не знаю.

Джек: О, она очень мало ходит по дому. Она дама значительно преклонных лет.

Леди Брэкнелл: Ах, в наши дни это не гарантия респектабельности характера. Какой номер на Белгрейв-сквер?

Джек: 149.

Леди Брэкнелл (качая головой): Немодная сторона. Я думала, в этом что-то есть. Однако это можно легко изменить.

Джек: Ты имеешь в виду моду или сторону?

Леди Брэкнелл (строго): Полагаю, и то, и другое, если потребуется. Каковы ваши политические взгляды?

Джек: Ну, боюсь, у меня действительно ничего нет. Я либеральный юнионист.

Леди Брэкнелл: О, они считаются тори. Они обедают с нами. Или, во всяком случае, приходят вечером. Вы, конечно, не испытываете никаких симпатий к Радикальной партии?

Джек: О! Я не хочу противопоставлять задницы классам, если вы это имеете в виду, леди Брэкнелл.

Леди Брэкнелл: Именно это я и имею в виду… кхм!… Ваши родители живы?

Джек: Я потерял обоих родителей.

Леди Брэкнелл: Обоих?… Потеря одного из родителей может рассматриваться как несчастье… потеря обоих кажется беспечностью. Кем был ваш отец? Очевидно, он был человеком состоятельным. Родился ли он в среде, которую радикальные газеты называют "пурпуром коммерции", или поднялся из рядов аристократии?

Джек: Боюсь, я действительно не знаю. Дело в том, леди Брэкнелл, я сказал, что потерял своих родителей. Было бы ближе к истине сказать, что мои родители, казалось, потеряли меня.… На самом деле я не знаю, кто я по рождению. Я был ... ну, меня нашли.

Леди Брэкнелл: Найдена!

Джек: Покойный мистер Томас Кардью, пожилой джентльмен очень милосердного и незлобивого нрава, нашел меня и назвал фамилию Уортинг, потому что в то время у него в кармане случайно оказался билет первого класса до Уортинга. Уортинг - местечко в Сассексе. Это морской курорт.

Леди Брэкнелл: Где вас нашел милосердный джентльмен, у которого был билет первого класса на этот морской курорт?

Джек (серьезно): В ручной сумке.

Леди Брэкнелл: Ручная сумка?

Джек (очень серьезно): Да, леди Брэкнелл. Я был в ручной сумке - довольно большой черной кожаной ручной сумке с ручками — на самом деле обычной ручной сумке.

Леди Брэкнелл: В какой местности этот мистер Джеймс, или Томас, Кардью наткнулся на эту обычную ручную сумку?

Джек: В камере хранения на вокзале Виктория. Его выдали по ошибке за его собственное.

Леди Брэкнелл: В гардеробе на вокзале Виктория?

Джек: Да. Брайтонская линия.

Леди Брэкнелл: Линия несущественна. Мистер Уортинг, признаюсь, я несколько сбита с толку тем, что вы мне только что рассказали. Родиться или, по крайней мере, вырасти в ручной сумке, были бы у нее ручки или нет, мне кажется проявлением презрения к обычным приличиям семейной жизни, что напоминает один из худших эксцессов Французской революции. И я полагаю, вы знаете, к чему привело это неудачное движение? Что касается конкретного места, в котором была найдена сумка, то гардероб на железнодорожной станции мог бы служить для сокрытия неосторожности в обществе - вероятно, действительно использовался для этой цели раньше, - но вряд ли его можно рассматривать как надежную основу для признания положения в хорошем обществе.

Джек: Могу я тогда спросить вас, что бы вы посоветовали мне сделать? Вряд ли мне нужно говорить, что я сделал бы все на свете, чтобы обеспечить счастье Гвендолен.

Леди Брэкнелл: Я бы настоятельно посоветовала вам, мистер Уортинг, попытаться как можно скорее обзавестись какими-нибудь родственниками и приложить определенные усилия, чтобы произвести на свет хотя бы одного родителя любого пола до окончания сезона.

Джек: Ну, я не представляю, как я мог бы это сделать. Я могу достать сумочку в любой момент. Она у меня дома в гардеробной. Я действительно думаю, что это должно вас удовлетворить, леди Брэкнелл.

Леди Брэкнелл: Я, сэр! Какое это имеет отношение ко мне? Вы вряд ли можете себе представить, что я и лорд Брэкнелл могли бы мечтать о том, чтобы позволить нашей единственной дочери — девушке, воспитанной с особой тщательностью, — выйти замуж в гардеробную и заключить союз с бандеролью. (Джек возмущенно вздрагивает.) Будьте добры, откройте мне дверь, сэр. Вы, конечно, понимаете, что в будущем между вами и мисс Фэрфакс не должно быть никаких контактов.

Леди Брэкнелл выходит в величественном негодовании. Алджернон, из соседней комнаты, заводит Свадебный марш. Джек выглядит совершенно взбешенным и направляется к двери.

Джек: Ради бога, не играй эту ужасную мелодию, Элджи! Какой же ты идиот!

Музыка смолкает, и в комнату весело входит Алджернон .

Алджернон: Все прошло нормально, старина? Ты же не хочешь сказать, что Гвендолен тебе отказала? Я знаю, что у нее так принято. Она всегда отказывает людям. Я думаю, это очень дурно с ее стороны.

Джек: О, Гвендолин права как стеклышко. Что касается ее, то мы помолвлены. Ее мать совершенно невыносима. Никогда не встречал такой Горгоны.… Я действительно не знаю, что такое Горгона, но я совершенно уверен, что леди Брэкнелл - одна из них. В любом случае, она чудовище, но не миф, что довольно несправедливо.… Прошу прощения, Элджи, полагаю, мне не следует так говорить о твоей собственной тете в твоем присутствии.

Алджернон: Мой дорогой мальчик, мне нравится слышать, как оскорбляют моих родственников. Это единственное, что заставляет меня вообще с ними мириться. Родственники - это просто скучная компания людей, у которых нет ни малейшего представления о том, как жить, ни малейшего представления о том, когда умирать.

Джек: А! У меня нет никаких родственников. Ничего не знаю об отношениях.

Алджернон: Ты счастливчик. Родственники никогда не дают взаймы денег и не отдадут должное даже гениальности. Они представляют собой своего рода обостренную форму общественной жизни.

Джек: И в конце концов, какое значение имеет, были ли у человека когда-либо отец и мать или нет? С матерями, конечно, все в порядке. Они оплачивают счета парня и не беспокоят его. Но отцы беспокоят парня и никогда не оплачивают его счета. Я не знаю ни одного парня в клубе, который разговаривал бы со своим отцом.

Алджернон: Да! В настоящее время отцы, безусловно, не пользуются популярностью. (Берет вечернюю газету.)

Джек: Популярен! Держу пари на что угодно, что из всех парней, которых мы с вами знаем, нет ни одного парня, которого видели бы идущим по Сент-Джеймс’стрит со своим собственным отцом. (Пауза.) Что-нибудь в газетах?

Алджернон (все еще читая): Ничего.

Джек: Какое утешение.

Алджернон: Насколько я вижу, в газетах никогда ничего не публикуют.

Джек: Я думаю, что обычно в них слишком много всего. Они вечно докучают тебе из-за людей, которых ты не знаешь, никогда не встречал и на которых тебе наплевать. Скоты!

Алджернон: Я думаю, люди, которых ты не встречал, очаровательны. В настоящее время я очень заинтересован в девушке, с которой никогда не встречался; действительно, очень заинтересован.

Джек: О, это чепуха!

Алджернон: Это не так!

Джек: Ну, я не буду спорить по этому поводу. Тебе всегда хочется поспорить о вещах.

Алджернон: Это именно то, для чего изначально создавались вещи.

Джек: Честное слово, если бы я так думал, я бы застрелился.… (A Пауза.) Алджи, ты же не думаешь, что есть хоть малейший шанс, что Гвендолен станет похожей на свою мать примерно через сто пятьдесят лет?

Алджернон: Все женщины становятся похожими на своих матерей. В этом их трагедия. Ни один мужчина не становится таким. Это его.

Джек: Это умно?

Алджернон: Это прекрасно сформулировано! И настолько верно, насколько должно быть правдивым любое наблюдение в цивилизованной жизни.

Джек: Меня до смерти тошнит от остроумия. В наши дни все умны. Вы никуда не можете пойти, не встретив умных людей. Это стало абсолютной общественной неприятностью. Я бы очень хотел, чтобы у нас осталось хоть несколько дураков.

Алджернон: У нас есть.

Джек: Мне бы очень хотелось с ними познакомиться. О чем они говорят?

Алджернон: Дураки? О! об умных людях, конечно.

Джек: Какие дураки.

Алджернон: Кстати, ты сказал Гвендолен правду о том, что ты Эрнест в городе, а Джек в деревне?

Джек (очень покровительственным тоном): Мой дорогой друг, правда - это не совсем то, что говорят милой, обаятельной, утонченной девушке. Какие у тебя необычные представления о том, как вести себя с женщиной!

Алджернон: Единственный способ вести себя с женщиной - это заниматься любовью с ней, если она хорошенькая, и с кем-то другим, если она некрасивая.

Джек: О, это чепуха.

Алджернон: А как насчет молодой леди, опекуном которой вы являетесь? Мисс Кардью? А как насчет вашего брата? А как насчет распутного Эрнеста?

Джек: О! С Сесили все в порядке. До конца недели я избавлюсь от своего брата.… Я думаю, что, вероятно, убью его в Париже.

Алджернон: Почему Париж?

Джек: О! Меньше проблем: никакой чепухи о похоронах и тому подобном — да, я убью его в Париже.… Апоплексический удар вполне подойдет. Многие люди умирают от апоплексического удара совершенно внезапно, не так ли?

Алджернон: Да, но это передается по наследству, мой дорогой друг. Это своего рода семейная традиция.

Джек: Боже мой! Тогда я точно не выберу это. Что я могу сказать?

Алджернон: О! Скажи "грипп".

Джек: О, нет! это вообще звучит неправдоподобно. Слишком у многих это было.

Алджернон: Ну что ж! Говори все, что захочешь. Скажи "сильный озноб". Все в порядке.

Джек: Вы уверены, что сильная простуда не передается по наследству или что-нибудь ужасное в этом роде?

Алджернон: Конечно, это не так.

Джек: Тогда очень хорошо. Решено.

Алджернон: Но мне показалось, вы сказали, что… Мисс Кардью слишком сильно интересовалась вашим бедным братом Эрнестом? Разве она не будет сильно переживать его потерю?

Джек: О, все в порядке. Рад сообщить, что Сесили не глупая романтичная девушка. У нее отменный аппетит, она подолгу гуляет и совсем не обращает внимания на уроки.

Алджернон: Я бы предпочел увидеть Сесили.

Джек: Я позабочусь о том, чтобы ты никогда этого не сделал. И ты не должен называть ее Сесили.

Алджернон: Ах! Я считаю, что она некрасивая. Да: я прекрасно знаю, какая она. Она одна из тех скучных, интеллектуальных девушек, которых встречаешь повсюду. Девушки с широким умом и большими ногами. Я уверен, что она более чем обычно некрасива, и я думаю, что ей около тридцати девяти, и выглядит она соответственно.

Джек: Она необыкновенно хорошенькая, и ей всего восемнадцать.

Алджернон: Ты уже сказал Гвендолен, что у тебя есть чрезвычайно хорошенькая подопечная, которой всего восемнадцать?

Джек: О! такие вещи людям не выбалтывают. Жизнь - это вопрос такта. К этому подводят постепенно. Сесили и Гвендолен, совершенно точно, будут очень большими подругами. Держу пари на что угодно, что через полчаса после знакомства они будут называть друг друга сестрами.

Алджернон: Женщины делают это только тогда, когда сначала обзванивают друг друга множеством других вещей. А теперь, мой дорогой мальчик, если мы хотим занять хороший столик в "Уиллисе", нам действительно нужно пойти переодеться. Ты знаешь, что уже почти семь?

Джек (раздраженно): О! сейчас всегда почти семь.

Алджернон: Ну, я проголодался.

Джек: Я никогда не знал тебя, когда ты был другим.… Впрочем, ладно. Я заеду в Олбани и встретимся у Уиллиса в восемь. Ты можешь заехать за мной по дороге, если хочешь.

Алджернон: Что мы будем делать после ужина? Сходим в театр?

Джек: О, нет! Я ненавижу слушать.

Алджернон: Ну что, пойдем в Клуб?

Джек: О, нет! Я ненавижу разговаривать.

Алджернон: Ну, может, заедем в "Эмпайр" в десять?

Джек: О нет! Я не могу смотреть на вещи. Это так глупо.

Алджернон: Ну, и что нам делать?

Джек: Ничего!

Алджернон: Это ужасно тяжелая работа - ничего не делать. Однако я не возражаю против тяжелой работы там, где нет какой-либо определенной цели ....

Выезжаемна полосу движения.

Лейн: Мисс Фэрфакс.

Входит Гвендолен. Лейн выходит.

Алджернон: Гвендолин, честное слово!

Гвендолен: Алджи, будь добр, повернись спиной. Я хочу сказать кое-что очень важное мистеру Уортингу. Поскольку это в некотором роде личное дело, вы, конечно, выслушаете.

Алджернон: Правда, Гвендолин, я не думаю, что вообще могу это допустить.

Гвендолен: Алджи, ты всегда придерживаешься строго аморального отношения к жизни. Ты недостаточно взрослый для этого. (Алджернон отходит к камину.)

Джек: Мой дорогой.

Гвендолин: Эрнест, возможно, мы никогда не поженимся. Судя по выражению лица мамы, боюсь, что мы никогда не поженимся. В наши дни мало кто из родителей обращает внимание на то, что им говорят их дети. Старомодное уважение к молодым быстро угасает. Какое бы влияние я когда-либо не имел на маму, я утратил его в возрасте трех лет. Но хотя она может помешать нам стать мужем и женой, и я могу жениться на ком-то другом, и женюсь часто, ничто из того, что она может сделать, не изменит моей вечной преданности тебе.

Джек: Дорогая Гвендолен!

Гвендолен: История твоего романтического происхождения, рассказанная мне мамой с неприятными комментариями, естественно, затронула глубинные струны моей натуры. Ваше христианское имя обладает непреодолимым очарованием. Простота вашего характера делает вас совершенно непостижимым для меня. У меня есть ваш городской адрес в Олбани. Какой у вас адрес в стране?

Джек: Поместье, Вултон, Хартфордшир.

Алджернон, внимательно слушавший, улыбается про себя и записывает адрес на манжете рубашки. Затем берет в руки Железнодорожный справочник.

Гвендолен: Полагаю, существует хорошая почтовая служба? Возможно, потребуется предпринять что-то отчаянное. Это, конечно, потребует серьезного рассмотрения. Я буду общаться с вами ежедневно.

Джек: Мой собственный!

Гвендолен: Как долго ты останешься в городе?

Джек: До понедельника.

Гвендолен: Хорошо! Элджи, теперь ты можешь повернуться.

Алджернон: Спасибо, я уже повернулся.

Гвендолен: Ты тоже можешь позвонить в колокольчик.

Джек: Ты позволишь мне проводить тебя до кареты, моя дорогая?

Гвендолен: Конечно.

Джек (к Лейну, который сейчас входит): Я провожу мисс Фэрфакс.

Лейн: Да, сэр.

Джек и Гвендолен уходят.

Лейн вручает Алджернону несколько писем на подносе. Следует предположить, что это счета, поскольку Алджернон, взглянув на конверты, разрывает их.

Алджернон: Бокал шерри, Лейн.

Лейн: Да, сэр.

Алджернон: Завтра, Лейн, я отправляюсь на похороны.

Лейн: Да, сэр.

Алджернон: Я, вероятно, вернусь не раньше понедельника. Ты можешь повесить мою парадную одежду, мой смокинг и все костюмы от Банбери....

Лейн: Да, сэр. (Протягивает шерри.)

Алджернон: Я надеюсь, что завтра будет погожий день, Лейн.

Лейн: Этого никогда не бывает, сэр.

Алджернон: Лейн, ты совершенный пессимист.

Лейн: Я делаю все возможное, чтобы доставить удовлетворение, сэр.

Входит Джек. Дорожка обрывается.

Джек: Вот разумная, интеллектуальная девушка! единственная девушка, о которой я когда-либо заботился в своей жизни. (Алджернон безудержно смеется.) Что, черт возьми, тебя так забавляет?

Алджернон: О, я немного беспокоюсь о бедном Банбери, вот и все.

Джек: Если ты не будешь осторожен, твой друг Банбери однажды втянет тебя в серьезную передрягу.

Алджернон: Я люблю передряги. Это единственное, что никогда не бывает серьезным.

Джек: О, это чепуха, Элджи. Ты никогда не говоришь ничего, кроме чепухи.

Алджернон: Никто никогда этого не делает.

Джек возмущенно смотрит на него и выходит из комнаты. Алджернон закуривает сигарету, читает надпись на манжете рубашки и улыбается.

БРОСОК

АКТ ВТОРОЙ

Место действия: Сад в поместье Вултон. К дому ведут ступени из серого камня. Сад, старомодный, полный роз. Время года, июль. Плетеные стулья и стол, заваленный книгами, расставлены под большим тисом.

Мисс Призм обнаружили сидящей за столом. Сесилия на заднем дворе поливает цветы.

Мисс Призм (зовет): Сесилия, Сесилия! Наверняка такое утилитарное занятие, как полив цветов, скорее обязанность Моултона, чем ваша? Особенно в тот момент, когда вас ожидают интеллектуальные удовольствия. Ваша немецкая грамматика лежит на столе. Пожалуйста, откройте ее на странице пятнадцать. Мы повторим вчерашний урок.

Сесилия: О! Я бы хотела, чтобы ты дал Моултону урок немецкого вместо меня. Моултон!

Моултон (выглядывает из-за живой изгороди с широкой улыбкой на лице): А, мисс Сесилия?

Сесили: Разве ты не хотел бы знать немецкий, Моултон? На немецком говорят люди, которые живут в Германии.

Моултон (качая головой): Я не согласен с этими мохнатыми язычками, мисс. (Кланяясь мисс Призм.) Без обид, мэм. (Исчезает за живой изгородью.)

Мисс Призм: Сесилия, так не годится. Умоляю, немедленно открой своего Шиллера.

Сесилия (очень медленно подходит): Но мне не нравится немецкий. Это совсем не подходящий язык. Я прекрасно знаю, что после урока немецкого выгляжу довольно некрасиво.

Мисс Призм: Дитя мое, ты знаешь, как твой опекун заботится о том, чтобы ты совершенствовалась во всех отношениях. Вчера, уезжая в город, он придавал особое значение твоему немецкому. Действительно, он всегда делает упор на вашем немецком, когда уезжает в город.

Сесилия: Дорогой дядя Джек такой серьезный! Иногда он такой серьезный, что мне кажется, он не совсем здоров.

Мисс Призм (выпрямляясь): Ваш опекун пребывает в добром здравии, и его серьезность поведения особенно достойна похвалы для такого сравнительно молодого человека, как он. Я не знаю никого, кто обладал бы более высоким чувством долга и ответственности.

Сесили: Я полагаю, именно поэтому он часто выглядит немного скучающим, когда мы втроем вместе.

Мисс Призм: Сесилия! Ты меня удивляешь. У мистера Уортинга в жизни много неприятностей. Праздное веселье и банальность были бы неуместны в его разговоре. Вы, должно быть, помните его постоянную тревогу за этого несчастного молодого человека, своего брата.

Сесилия: Я бы хотела, чтобы дядя Джек разрешал этому несчастному молодому человеку, своему брату, иногда приезжать сюда. Мы могли бы оказать на него хорошее влияние, мисс Призм. Я уверен, что вы бы непременно это сделали. Вы знаете немецкий, геологию и тому подобные вещи, которые очень сильно влияют на человека.

Сесили начинает вести свой дневник.

Мисс Призм (качая головой): Не думаю, что даже я смог бы оказать какое-либо влияние на персонажа, который, по признанию его собственного брата, безвозвратно слаб и колеблется. На самом деле, я не уверен, что хотел бы вернуть его. Я не сторонник этой современной мании мгновенно превращать плохих людей в хороших. Что человек сеет, то пусть и пожинает.

Сесилия: Но мужчины не шьют, мисс Призм ... А если бы и шили, я не понимаю, почему они должны быть наказаны за это. В мире слишком много наказаний. Немецкий язык, безусловно, является наказанием, и в нем слишком много немецкого. Вы сами вчера сказали мне, что Германия перенаселена.

Мисс Призм: Это не причина, по которой вы должны вести свой дневник вместо перевода Вильгельма Телля. Ты должна убрать свой дневник. Сесили, я действительно не понимаю, зачем тебе вообще вести дневник.

Сесилия: Я веду дневник, чтобы приобщаться к чудесным тайнам своей жизни. Если бы я их не записал, то, вероятно, вообще забыл бы о них.

Мисс Призм: Память, моя дорогая Сесили, - это дневник, который мы все носим с собой.

Сесилия: Да, но обычно в нем рассказывается о том, чего никогда не было и не могло быть. Я считаю, что Память ответственна почти за все трехтомные романы, которые присылает нам Мади.

Мисс Призм: Не смей пренебрежительно отзываться о трехтомном романе, Сесили. Я сам написал один в прежние дни.

Сесилия: Правда, мисс Призм? Какая вы удивительно умная! Надеюсь, это не закончилось счастливо? Я не люблю романы, которые заканчиваются счастливо. Они так сильно угнетают меня.

Мисс Призм: Хорошее закончилось счастливо, а плохое - несчастливо. Вот что значит художественная литература.

Сесили: Полагаю, да. Но это кажется очень несправедливым. А ваш роман когда-нибудь публиковался?

Мисс Призм: Увы! нет. К сожалению, рукопись была заброшена. (Начинает Сесилия .) Я использую это слово в смысле "потерянный". Для твоей работы, дитя, эти рассуждения бесполезны.

Сесилия (улыбаясь): Но я вижу доктора Чейзабла, идущего через сад.

Мисс Призм (встает и подходит): Доктор Чейзубл! Это действительно приятно.

Войдите в каноническую ризу.

Риза: И как у нас дела сегодня утром? Мисс Призм, надеюсь, у вас все хорошо?

Сесилия: Мисс Призм только что пожаловалась на легкую головную боль. Я думаю, ей было бы очень полезно немного прогуляться с вами по парку, доктор Чейзубл.

Мисс Призм: Сесилия, я ничего не говорила о головной боли.

Сесилия: Нет, дорогая мисс Призм, я знаю это, но я инстинктивно почувствовала, что у вас болит голова. На самом деле я думал об этом, а не об уроке немецкого, когда вошел ректор.

Риза: Надеюсь, Сесилия, ты не невнимательна.

Сесилия: О, боюсь, что да.

Риза: Это странно. Если бы мне посчастливилось быть ученицей мисс Призм, я бы припал к ее губам. (Мисс Призм сердито смотрит.) Я говорил метафорически. Моя метафора была взята из пчел. Мистер Уортинг, я полагаю, еще не вернулся из города?

Мисс Призм: Мы не ожидаем его раньше полудня понедельника.

Риза: Ах да, обычно он любит проводить воскресенье в Лондоне. Он не из тех, чья единственная цель - наслаждение, как, судя по всему, тот несчастный молодой человек, которым кажется его брат. Но я не должен больше беспокоить Эгерию и ее ученицу.

Мисс Призм: Эгерия? Меня зовут Летиция, доктор.

Риза (поклон): просто классическая аллюзия, заимствованная у языческих авторов. Я, без сомнения, увижу вас обоих вечером?

Мисс Призм: Я думаю, дорогой доктор, мне стоит прогуляться с вами. Я обнаружил, что у меня все-таки болит голова, и прогулка могла бы пойти ей на пользу.

Риза: С удовольствием, мисс Призм, с удовольствием. Мы могли бы дойти до школ и обратно.

Мисс Призм: Это было бы восхитительно. Сесилия, ты почитаешь свою политическую экономию в мое отсутствие. Главу о падении рупии можешь опустить. Это несколько чересчур сенсационно для молодой девушки. Даже в этих металлических проблемах есть своя мелодраматическая сторона.

Риза: Читаешь политическую экономию, Сесили? Удивительно, как девушки получают образование в наши дни. Полагаю, вы все знаете об отношениях между капиталом и трудом?

Сесилия: Боюсь, я совсем не образованна. Все, что я знаю, — это об отношениях между Капиталом и праздностью, и это просто из наблюдений. Так что я не думаю, что это правда.

Мисс Призм: Сесили, это звучит как социализм! И я полагаю, ты знаешь, к чему ведет социализм?

Сесилия: О да! Это ведет к рациональной одежде, мисс Призм. И я полагаю, что когда женщина рационально одета, с ней рационально обращаются. Она, безусловно, заслуживает этого.

Риза: Своенравный ягненок! Дорогое дитя!

Мисс Призм (улыбается): Иногда это печальная проблема.

Риза: Я завидую тебе в такой скорби.

Прогуливается по саду с мисс Призм.

Сесилия (берет книги и швыряет их обратно на стол): Ужасная политическая экономия! Ужасная география! Ужасный, ужасный немец!

Входит Мерримен с карточкой на подносе.

Мерримен: Мистер Эрнест Уортинг только что приехал со станции. Он привез с собой свой багаж.

Сесили (берет карточку и читает ее): “Мистер Эрнест Уортинг, Б.4, Олбани, У.” Брат дяди Джека! Вы сказали ему, что мистер Уортинг был в городе?

Мерримен: Да, мисс. Он казался очень разочарованным. Я упомянул, что вы и мисс Призм были в саду. Он сказал, что ему не терпится поговорить с вами наедине.

Сесилия (себе): Не думаю, что мисс Призм понравилось бы, если бы я осталась с ним наедине. Так что мне лучше послать за ним немедленно, пока она не вошла. (To, обращаясь к Вэримену.) Попросите мистера Эрнеста Уортинга прийти сюда. Я полагаю, вам лучше поговорить с экономкой о комнате для него.

Мерримен: Я уже отправил его багаж в Голубую комнату, мисс, рядом с комнатой мистера Уортинга.

Сесилия: О! Все в порядке.

Мерримен уходит.

Я никогда раньше не встречал по-настоящему злого человека. Мне немного страшно. Я так боюсь, что он будет выглядеть так же, как все остальные.

Входит Алджернон, очень веселый и жизнерадостный.

Он знает!

Алджернон (приподнимая шляпу): Я уверен, что вы моя маленькая кузина Сесилия.

Сесилия: Ты совершаешь какую-то странную ошибку. Я не маленькая. На самом деле, я считаю, что я более чем обычно высока для своего возраста. (Алджернон несколько озадачен.) Но я твоя кузина Сесилия. Вы, как я вижу по вашей карточке, брат дяди Джека, мой кузен Эрнест, мой злой кузен Эрнест.

Алджернон: О! На самом деле я вовсе не злой, кузина Сесилия. Ты не должна думать, что я злой.

Сесилия: Если это не так, то ты, безусловно, обманывала нас всех самым непростительным образом. Ты заставила дядю Джека поверить, что ты очень плохая. Я надеюсь, ты не вел двойную жизнь, все время притворяясь злым, а на самом деле будучи хорошим. Это было бы лицемерием.

Алджернон (смотрит на нее с изумлением): О! Конечно, я был довольно безрассуден.

Сесилия: Я рада это слышать.

Алджернон: На самом деле, раз уж вы затронули эту тему, я был по-своему очень плох.

Сесилия: Я не думаю, что вам следует так гордиться этим, хотя я уверена, что это должно было быть очень приятно.

Алджернон: Гораздо приятнее быть здесь, с тобой.

Сесилия: Я вообще не могу понять, как ты здесь оказалась. Дядя Джек телеграфировал тебе вчера в "Олбани", что увидит тебя в последний раз в шесть часов. Он позволяет мне читать все телеграммы, которые он тебе посылает. Я знаю некоторые из них наизусть.

Алджернон: Дело в том, что я не получал телеграмму, пока не стало слишком поздно. Потом я разминулся с ним в Клубе, и Портье сказал, что думал, что он спустился сюда. Поэтому, конечно, я последовал за ним, поскольку знал, что он хочет меня видеть.

Сесилия: Он вернется только в понедельник днем.

Алджернон: Это большое разочарование. Я вынужден уехать первым поездом в понедельник утром. У меня назначена деловая встреча, и я очень волнуюсь… скучать!

Сесилия: Разве ты не могла пропустить это где-нибудь, кроме Лондона?

Алджернон: Нет, встреча назначена в Лондоне.

Сесилия: Ну, я, конечно, знаю, как важно не заниматься бизнесом, если кто-то хочет сохранить хоть какое-то ощущение красоты жизни, но все же я думаю, тебе лучше подождать, пока приедет дядя Джек. Я знаю, что он хочет поговорить с вами о вашей эмиграции.

Алджернон: Насчет моего чего?

Сесилия: Ты эмигрируешь. Он поехал покупать тебе одежду.

Алджернон: Я, конечно, не позволил бы Джеку покупать мой наряд. У него вообще нет вкуса к галстукам.

Сесили: Не думаю, что тебе понадобятся галстуки. Дядя Джек отправляет тебя в Австралию.

Алджернон: Австралия! Я бы скорее умер.

Сесилия: Ну, он сказал за ужином в среду вечером, что тебе придется выбирать между этим миром, следующим миром и Австралией.

Алджернон: Ну что ж! Отчеты, которые я получил об Австралии и другом мире, не особенно обнадеживают. Этот мир достаточно хорош для меня, кузина Сесилия.

Сесилия: Да, но достаточно ли ты хороша для этого?

Алджернон: Боюсь, я не такой. Вот почему я хочу, чтобы ты меня исправил. Ты могла бы сделать это своей миссией, если не возражаешь, кузина Сесилия.

Сесилия: Как ты смеешь предполагать, что у меня есть миссия?

Алджернон: Прошу прощения, но я думал, что в наши дни у каждой женщины есть какая-то миссия.

Сесилия: У каждой женщины есть! Ни у одной женщины. Кроме того, у меня нет времени перевоспитывать тебя сегодня днем.

Алджернон: Хорошо, вы не возражаете, если я приведу себя в порядок сегодня днем?

Сесилия: Это довольно донкихотски с твоей стороны. Но я думаю, тебе стоит попробовать.

Алджернон: Обязательно. Я уже чувствую себя лучше.

Сесилия: Ты выглядишь немного хуже.

Алджернон: Это потому, что я голоден.

Сесилия: Как легкомысленно с моей стороны. Мне следовало помнить, что, когда человек собирается начать совершенно новую жизнь, ему требуется регулярное и полезное питание. Мы с мисс Призм обедаем в два часа жареной бараниной.

Алджернон: Боюсь, это было бы слишком дорого для меня.

Сесилия: Дяде Джеку, чье здоровье сильно подорвано вашим поздним пребыванием в городе, лондонский врач прописал сэндвичи с паштетом из фуа-гра и шампанское 1889 года в двенадцать. Я не знаю, подойдет ли вам такой недействительный тариф.

Алджернон: О! Я буду вполне доволен шампанским 89-го года.

Сесилия: Я рада видеть, что у вас такие простые вкусы. Это столовая.

Алджернон: Спасибо. Можно мне сначала сделать петлицу? У меня никогда не появляется аппетит, пока я сначала не сделаю петлицу.

Cecily: A Maréchal Niel? (Берет ножницы.)

Алджернон: Нет, я бы предпочел розовую розу.

Сесилия: Почему? (Срезает цветок.)

Алджернон: Потому что ты похожа на розовую розу, кузина Сесилия.

Сесилия: Не думаю, что с твоей стороны правильно так со мной разговаривать. Мисс Призм никогда не говорит мне таких вещей.

Алджернон: Тогда мисс Призм - близорукая пожилая леди. (Сесилия вдевает розу ему в петлицу.) Ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.

Сесилия: Мисс Призм говорит, что любая привлекательная внешность - это ловушка.

Алджернон: Это ловушка, в которую хотел бы попасться каждый здравомыслящий человек.

Сесили: О, я не думаю, что хотела бы встретить разумного мужчину. Я бы не знала, о чем с ним говорить.

Они проходят в дом. Возвращаются мисс Призмидоктор Чейсабл ........

Мисс Призм: Вы слишком одиноки, дорогой доктор Чейзубл. Вам следует выйти замуж. Мизантропа я могу понять — женщину-тропа - никогда!

Риза (с содроганием ученого): Поверьте мне, я не заслуживаю столь неологичной фразы. Предписание, равно как и практика Первобытной Церкви, были явно направлены против брака.

Мисс Призм (назидательно): Очевидно, именно по этой причине Первобытная Церковь не просуществовала до наших дней. И вы, кажется, не понимаете, дорогой доктор, что, упорно оставаясь холостяком, мужчина превращает себя в постоянное публичное искушение. Мужчинам следует быть более осторожными; само это безбрачие вводит в заблуждение более слабые сосуды.

Риза: Но разве мужчина не так же привлекателен, когда женат?

Мисс Призм: Ни один женатый мужчина никогда не бывает привлекательным, кроме как для своей жены.

Риза: И часто, как мне говорили, даже не ей.

Мисс Призм: Это зависит от интеллектуальных симпатий женщины. На зрелость всегда можно положиться. Зрелости можно доверять. Молодые женщины зелены. (Начинает доктор Чейзубл.) Я говорил о садоводстве. Моя метафора была заимствована из фруктов. Но где Сесилия?

Риза: Возможно, она следовала за нами до школ.

Из глубины сада медленно Jack . Он одет в глубочайший траур, на шляпе с креповой лентой и в черных перчатках.

Мисс Призм: Мистер Уортинг!

Риза: Мистер Уортинг?

Мисс Призм: Это действительно сюрприз. Мы не искали вас до полудня понедельника.

Джек (с трагическим видомпожимает Miss Prism’s hand in a tragic manner): Я вернулся раньше, чем ожидал. Доктор Чейзабл, надеюсь, с вами все в порядке?, - сказал он.

Риза: Дорогой мистер Уортинг, надеюсь, это одеяние скорби не предвещает какого-нибудь ужасного бедствия?

Джек: Мой брат.

Мисс Призм: Опять позорные долги и расточительность?

Риза: Все еще ведет свою жизнь, полную удовольствий?

Джек (качая головой): Мертв!

Риза: Ваш брат Эрнест мертв?

Джек: Совершенно мертв.

Мисс Призм: Какой урок для него! Я верю, что он извлечет из этого пользу.

Риза: Смерть - удел всех нас, мисс Призм. Мы не должны смотреть на это как на особое суждение, скорее как на общее провидение. Без этого жизнь была бы неполной ... Мистер Уортинг, я приношу вам свои искренние соболезнования. По крайней мере, у тебя есть утешение в том, что ты всегда был самым великодушным и всепрощающим из братьев.

Джек: Бедный Эрнест! У него было много недостатков, но это печальный, очень печальный удар.

Риза: Действительно, очень грустно. Вы были с ним в конце?

Джек: Нет. Он умер за границей; на самом деле, в Париже. Вчера вечером я получил телеграмму от управляющего Гранд-отелем.

Риза: Была ли указана причина смерти?

Джек: Похоже, сильный озноб.

Мисс Призм: Что человек посеет, то он и пожнет.

Риза (поднимая руку): Милосердие, дорогая мисс Призм, милосердие! Никто из нас не совершенен. Я сам особенно чувствителен к сквознякам. Погребение состоится здесь?

Джек: Нет. Кажется, он выразил желание быть похороненным в Париже.

Риза: В Париже! (Качает головой.) Боюсь, это вряд ли указывает на какое-то серьезное душевное состояние последнего. Вы, без сомнения, хотели бы, чтобы в следующее воскресенье я слегка намекнул на это трагическое семейное несчастье. (Джек судорожно сжимает его руку.) Моя проповедь о значении манны небесной в пустыне может быть адаптирована практически к любому случаю, радостному или, как в данном случае, печальному. (Все вздыхают.) Я проповедовал это на праздниках сбора урожая, крещениях, конфирмациях, в дни унижения и праздничных дней. В последний раз я произносил это в соборе в качестве благотворительной проповеди от имени Общества по предотвращению недовольства среди высших слоев общества. Присутствовавший епископ был сильно поражен некоторыми проведенными мной аналогиями.

Джек: А, это напомнило мне, вы, кажется, упоминали крестины, доктор Чейзубл? Полагаю, вы знаете, как правильно крестить? (Доктор Чейзубл выглядит изумленным.) Я имею в виду, конечно, что вы постоянно креститесь, не так ли?

Мисс Призм: К сожалению, это одна из самых постоянных обязанностей настоятеля в этом приходе. Я часто беседовала на эту тему с беднейшими слоями населения. Но они, похоже, не знают, что такое бережливость.

Риза: Церковь не отвергает младенцев, мисс Призм. В каждом ребенке заложено становление святого. Но есть ли какой-нибудь конкретный младенец, которым вы интересуетесь, мистер Уортинг? Насколько я понимаю, ваш брат не был женат, не так ли?

Джек: О да.

Мисс Призм (с горечью): Люди, которые живут исключительно ради удовольствия, обычно такими и являются.

Джек: Но это не для любого ребенка, дорогой доктор. Я очень люблю детей. Нет! Дело в том, что я бы хотел сам креститься сегодня днем, если вам больше нечем заняться.

Риза: Но, конечно, мистер Уортинг, вас уже окрестили?

Джек: Я ничего об этом не помню.

Риза: Но есть ли у вас какие-либо серьезные сомнения по этому поводу?

Джек: У меня очень серьезные сомнения. Есть обстоятельства, о которых сейчас нет необходимости упоминать, связанные с моим рождением и ранними годами жизни, которые заставляют меня думать, что мной во многом пренебрегали. Во всяком случае, обо мне не заботились должным образом. Конечно, я не знаю, побеспокоит ли вас это каким-либо образом, или вы считаете, что я уже слишком стар.

Риза: О! Я ни в коем случае не фанатичный педобаптист. Окропление и, более того, погружение взрослых в воду было обычной практикой Первобытной Церкви.

Джек: Погружение! Ты же не хочешь сказать, что...

Риза: Вам не нужно опасаться. Опрыскивание - это все, что необходимо, или, по-моему, даже целесообразно. Наша погода такая переменчивая. В какое время вы бы хотели, чтобы церемония состоялась?

Джек: О, я мог бы пройтись рысью около пяти, если тебя это устроит.

Риза: Превосходно, превосходно! На самом деле, мне предстоит совершить две похожие церемонии в это время. Случай с близнецами, который недавно произошел в одном из отдаленных коттеджей вашего собственного поместья. Бедный возчик Дженкинс, очень трудолюбивый человек.

Джек: О! Я не вижу особого удовольствия в том, чтобы меня крестили вместе с другими младенцами. Это было бы ребячеством. Половины шестого хватит?

Риза: Превосходно! Превосходно! (Вынимает часы.) А теперь, дорогой мистер Уортинг, я больше не буду вторгаться в дом скорби. Я бы просто попросил вас не слишком поддаваться горю. То, что кажется нам горькими испытаниями, часто оказывается скрытым благословением.

Мисс Призм: Мне это кажется благословением чрезвычайно очевидного рода.

Из дома выходит Сесилия .

Сесилия: Дядя Джек! О, я рада видеть тебя снова. Но что за ужасная одежда на тебе! Пойди и поменяй их.

Мисс Призм: Сесилия!

Риза: Дитя мое! дитя мое!

Сесилия подходит к Джеку; он меланхолично целует ее в лоб.

Сесилия: В чем дело, дядя Джек? Выглядишь счастливым! У тебя такой вид, как будто у тебя разболелся зуб, а у меня для тебя такой сюрприз. Как ты думаешь, кто в столовой? Твой брат!

Джек: Кто?

Сесилия: Твой брат Эрнест. Он приехал около получаса назад.

Джек: Что за чушь! У меня нет брата.

Сесилия: О, не говори так. Как бы плохо он ни вел себя с тобой в прошлом, он все равно твой брат. Ты не мог быть настолько бессердечным, чтобы отречься от него. Я скажу ему, чтобы он вышел. И ты пожмешь ему руку, не так ли, дядя Джек? (Убегает обратно в дом.)

Риза: Это очень радостная весть. Эта телеграмма из Парижа, по-видимому, была несколько бессердечной шуткой того, кто хотел сыграть на ваших чувствах.

Мисс Призм: После того, как мы все смирились с его потерей, его внезапное возвращение кажется мне особенно огорчительным.

Джек: Мой брат в столовой? Я не знаю, что все это значит. Я думаю, это полный абсурд.

Входят Алджернон и Сесили рука об руку. Они медленно подходят к Джеку.

Джек: Боже мой! (Указывает Алджернону в сторону.)

Алджернон: Брат Джон, я приехал из города, чтобы сказать тебе, что я очень сожалею обо всех неприятностях, которые доставил тебе, и что я намерен вести лучшую жизнь в будущем. (Джек смотрит на него, но не берет за руку.)

Риза (к мисс Призм): В этом молодом человеке есть что-то хорошее. Похоже, он искренне раскаивается.

Мисс Призм: Эти внезапные обращения меня не радуют. Они принадлежат инакомыслию. От них веет распущенностью нонконформистов.

Сесилия: Дядя Джек, ты же не собираешься отказываться от руки собственного брата?

Джек: Ничто не заставит меня взять его за руку. Я считаю его приход сюда позорным. Он прекрасно знает почему.

Риза: Молодой человек, в вашей жизни вы были на волосок от гибели. Надеюсь, это послужит вам предупреждением. Мы оплакивали вашу кончину, когда вы вошли.

Алджернон: Да, я вижу, у Джека новый костюм. Он ему не подходит. У него неправильный галстук.

Сесилия: Дядя Джек, будь милым. В каждом есть что-то хорошее. Эрнест только что рассказывал мне о своем бедном друге-инвалиде мистере Банбери, которого он так часто навещает. И, несомненно, должно быть что-то хорошее в том, кто добр к инвалиду и оставляет удовольствия Лондона, чтобы сидеть у постели больного.

Джек: О! он говорил о Банбери, не так ли?

Сесилия: Да, он рассказал мне все о бедном мистере Банбери и о его ужасном состоянии здоровья.

Джек: Банбери! Ну, я не хочу, чтобы он говорил с тобой о Банбери или о чем-то еще. Этого достаточно, чтобы свести человека с ума.

Священнослужитель: Мистер Уортинг, ваш брат был неожиданно возвращен вам таинственным промыслом провидения, которое, по-видимому, желает вашего примирения. И действительно, братьям полезно жить вместе в дружбе.

Алджернон: Конечно, я признаю, что все ошибки были на моей стороне. Но я должен сказать, что я думаю, что холодность брата Джона по отношению ко мне особенно болезненна. Я ожидал более теплого приема, особенно учитывая, что я здесь впервые.

Сесилия: Дядя Джек, если ты не пожмешь руку Эрнесту, я никогда тебе этого не прощу.

Джек: Никогда не простишь меня?

Сесилия: Никогда, никогда, никогда!

Джек: Тогда, полагаю, я должен. (Пожимает руку и свирепо смотрит.) Ты юный негодяй! Ты должен убираться из этого места как можно скорее. Я не разрешаю никаких похорон здесь.

Риза: Приятно, не правда ли, видеть столь совершенное примирение? Ты сегодня совершила прекрасный поступок, дорогое дитя.

Мисс Призм: Мы не должны быть преждевременными в наших суждениях.

Входит Мерримен.

Мерримен: Я перенес вещи мистера Эрнеста в комнату рядом с вашей, сэр. Полагаю, все в порядке?

Джек: Что?

Мерримен: Багаж мистера Эрнеста, сэр. Я распаковал его и отнес в комнату, соседнюю с вашей.

Джек: Его багаж?

Мерримен: Да, сэр. Три дорожных чемодана, несессер, две шляпные коробки и большая корзина для завтрака.

Алджернон: Боюсь, на этот раз я не смогу остаться больше чем на неделю.

Мерримен (to Алджернону): Прошу прощения, сэр, вас желает видеть пожилой джентльмен. Он только что приехал на такси со станции. (Кладет карточку на поднос.)

Алджернон: Чтобы увидеть меня?

Мерримен: Да, сэр.

Алджернон (читает карточку): Паркер и Грибсби, адвокаты. Я ничего о них не знаю. Кто они?

Джек (берет карту): Паркер и Грибсби. Интересно, кто бы это мог быть. Я полагаю, Эрнест, они пришли по какому-то делу для твоего друга Банбери. Возможно, Банбери хочет составить свое завещание и хочет, чтобы ты был душеприказчиком. (To Мерримену.) Немедленно пригласите джентльмена войти.

Мерримен: Очень хорошо, сэр.

Мерримен выходит.

Джек: Я надеюсь, Эрнест, что могу положиться на заявление, которое вы сделали мне на прошлой неделе, когда я, наконец, оплатил за вас все ваши счета. Я надеюсь, что у вас нет каких-либо непогашенных счетов.

Алджернон: У меня вообще нет никаких долгов, дорогой Джек. Благодаря вашей щедрости я не должен ни пенни, если не считать нескольких галстуков, я полагаю.

Джек: Я искренне рад это слышать.

Входит Мерримен.

Мерримен: Мистер Грибсби.

Мерримен выходит. Входит Грибсби.

Грибсби (к доктору Чезаблу): Мистер Эрнест Уортинг?

Мисс Призм: Это мистер Эрнест Уортинг.

Грибсби: Мистер Эрнест Уортинг?

Алджернон: Да.

Грибсби: Из Б.4., Олбани?

Алджернон: Да, это мой адрес.

Грибсби: Мне очень жаль, сэр, но у нас есть судебный приказ о наложении ареста на двадцать дней против вас по иску Savoy Hotel Co. Limited на сумму 762 14 шилл. 2д.

Алджернон: Против меня?

Грибсби: Да, сэр.

Алджернон: Что за совершеннейшая чушь! Я никогда не обедаю в Savoy за свой счет. Я всегда ужинаю в Willis's. Это намного дороже. Я не должен "Савою" ни пенни.

Грибсби: Судебный приказ отмечен как врученный Вам лично в суде Олбани 27 мая. Решение было вынесено заочно против вас пятого июня. С тех пор мы писали вам не менее пятнадцати раз, но не получили никакого ответа. В интересах наших клиентов у нас не было другого выбора, кроме как получить приказ о передаче вашей личности.

Алджернон: Преданный! Что, черт возьми, ты подразумеваешь под преданностью? У меня нет ни малейшего намерения уезжать. Я остаюсь здесь на неделю. Я остановился у своего брата. Если вы думаете, что я сразу же отправлюсь в город, как только приеду, вы глубоко ошибаетесь.

Грибсби: Я сам всего лишь адвокат. Я не применяю никакого личного насилия. Судебный исполнитель, в функции которого входит наложение ареста на личность должника, ждет на улице. У него значительный опыт в этих вопросах. Именно поэтому мы всегда нанимаем его. Но, без сомнения, вы предпочтете оплатить счет.

Алджернон: Заплати? Как, черт возьми, я собираюсь это сделать? Ты думаешь, у меня нет денег? Какой же ты совершенно глупый. Ни у одного джентльмена никогда не бывает денег.

Грибсби: Мой опыт показывает, что обычно платят родственники.

Алджернон: Джек, ты действительно должен оплатить этот счет.

Джек: Будьте добры, мистер Грибсби, позвольте мне взглянуть на отдельные экземпляры... (переворачивает огромный фолиант)... 762 14 шилл. 2д. с октября прошлого года. Я должен сказать, что никогда в жизни не видел такой безрассудной расточительности. (Передает это доктору Чейзублу.)

Мисс Призм: 762 фунта за еду! В молодом человеке, который ест так много и так часто, может быть мало хорошего.

Риза: Мы далеки от простой жизни и возвышенных мыслей Вордсворта.

Джек: Итак, доктор Чейзубл, считаете ли вы, что я каким-либо образом обязан оплатить этот чудовищный счет за моего брата?

Риза: Вынужден сказать, что я так не думаю. Это поощряло бы его распутство.

Мисс Призм: Что человек сеет, то пусть и пожинает. Предлагаемое заключение может оказаться весьма полезным. Приходится сожалеть, что это всего на двадцать дней.

Джек: Я вполне разделяю ваше мнение.

Алджернон: Дорогой мой, какой же ты смешной! Ты прекрасно знаешь, что счет на самом деле твой.

Джек: Мой?

Алджернон: Да, ты знаешь, что это так.

Риза: Мистер Уортинг, если это шутка, то она неуместна.

Мисс Призм: Это вопиющая наглость. Именно этого я от него и ожидала.

Сесилия: И это неблагодарность. Я этого не ожидала.

Джек: Неважно, что он говорит. Он всегда так говорит. Вы хотите сейчас сказать, что вы не Эрнест Уортинг, проживающий по адресу Б.4., Олбани. Я удивляюсь, что вы вообще не отрицаете, что являетесь моим братом. Почему бы тебе этого не сделать?

Алджернон: О! Я не собираюсь этого делать, мой дорогой друг. Это было бы абсурдно. Конечно, я твой брат. И именно поэтому вы должны оплатить этот счет за меня.

Джек: Я скажу вам совершенно откровенно, что у меня нет ни малейшего намерения делать что-либо подобное. Доктор Чейзубл, достойный настоятель этого прихода, и мисс Призм, на чье замечательное и здравое суждение я очень полагаюсь, оба придерживаются мнения, что заключение принесло бы вам много пользы. И я тоже так думаю.

Грибсби (достает часы): Извините, что прерываю это приятное семейное собрание, но время поджимает. Мы должны быть в Холлоуэе не позже четырех часов, иначе попасть туда будет сложно. Правила очень строгие.

Алджернон: Холлоуэй!

Грибсби: Именно в Холлоуэе всегда происходят задержания такого характера.

Алджернон: Ну, я действительно не собираюсь сидеть в тюрьме в пригороде за то, что пообедал в Вест-Энде.

Грибсби: Счет выставлен за ужины, а не за ужин.

Алджернон: Мне действительно все равно. Все, что я говорю, это то, что я не собираюсь сидеть в тюрьме в пригороде.

Грибсби: Я признаю, что окружающая обстановка относится к среднему классу; но сама тюрьма фешенебельна и хорошо проветривается; и здесь есть широкие возможности для физических упражнений в определенные часы дня. В случае наличия медицинской справки, которую всегда легко получить, продолжительность рабочего дня может быть продлена.

Алджернон: Тренируйся! Боже милостивый! Ни один джентльмен никогда не занимается спортом. Кажется, ты не понимаешь, что такое джентльмен.

Грибсби: Я встречал их так много, сэр, что, боюсь, не знаю. Среди них есть самые любопытные разновидности. Несомненно, результат воспитания. Не будете ли вы так любезны пройти сейчас, сэр, если это не доставит вам неудобств.

Алджернон (умоляюще): Джек!

Мисс Призм: Прошу вас, будьте тверды, мистер Уортинг.

Риза: Это тот случай, когда любая слабость была бы неуместна. Это было бы формой самообмана.

Джек: Я достаточно тверд, и я не знаю, что такое слабость или обман любого рода.

Сесилия: Дядя Джек! Я думаю, у тебя есть немного моих денег, не так ли? Позволь мне оплатить этот счет. Я бы не хотел, чтобы твой собственный брат оказался в тюрьме.

Джек: О! Я не могу позволить тебе заплатить, Сесили. Это было бы абсурдно.

Сесилия: Тогда ты будешь, не так ли? Я думаю, тебе было бы жаль, если бы ты думала, что твой собственный брат сидит взаперти. Конечно, я им очень разочарован.

Джек: Ты больше не будешь с ним разговаривать, Сесили, правда?

Сесилия: Конечно, нет, если, конечно, он не заговорит со мной первым. Было бы очень невежливо не ответить ему.

Джек: Хорошо, я позабочусь о том, чтобы он не заговорил с тобой. Я позабочусь о том, чтобы он не заговорил ни с кем в этом доме. Этот человек должен быть сокращен. мистер Грибсби...

Грибсби: Да, сэр.

Джек: Я оплачу этот счет за моего брата. Это последний счет, который я когда-либо оплачу и за него тоже. Сколько он стоит?

Грибсби: £762 14фунтов. 2д. Ах! Такси будет стоить дополнительно пять девять пенсов: нанято для удобства клиента.

Джек: Хорошо.

Мисс Призм: Должна сказать, что я считаю подобную щедрость довольно глупой.

Риза (взмахивая рукой): У сердца есть своя мудрость, как и у головы, мисс Призм.

Джек: Выплачивается Паркеру и Грибсби, я полагаю?

Грибсби: Да, сэр. Будьте добры, не перечеркивайте чек. Спасибо. (К доктору Чейзублу). Добрый день. (Доктор Чейзубл холодно кланяется.) Добрый день. (Мисс Призм холодно кланяется.) (To Алджернону.) Надеюсь, я буду иметь удовольствие встретиться с вами снова.

Алджернон: Искренне надеюсь, что нет. Какие у вас представления о том, в каком обществе хочет вращаться джентльмен? Ни один джентльмен никогда не захочет познакомиться с Адвокатом, который хочет посадить его в тюрьму в пригороде.

Грибсби: Совершенно верно, совершенно верно.

Алджернон: Кстати, Грибсби: Грибсби, ты не должен возвращаться на станцию в этом такси. Это мое такси. Это было сделано для моего удобства. Вам придется дойти до станции пешком. И это тоже очень хорошо. Адвокаты недостаточно часто ходят пешком. Я не знаю ни одного адвоката, который бы достаточно упражнялся. Как правило, они целыми днями сидят в душных офисах, забывая о своих делах.

Джек: Вы можете взять такси, мистер Грибсби.

Грибсби: Благодарю вас, сэр.

Грибсби выходит.

Сесилия: День становится очень душным, не так ли, доктор Чейзубл?

Риза: В воздухе гремит гром.

Мисс Призм: Атмосфера требует прояснения.

Риза: Вы читали "Таймс" сегодня утром, мистер Уортинг? Есть очень интересная статья о росте религиозных чувств среди мирян.

Джек: Я оставлю это на послеобеденное время.

Входит Мерримен.

Мерримен: Обед на столе, сэр.

Алджернон: А! Это хорошие новости. Я ужасно голоден.

Сесилия (вмешиваясь): Но вы уже пообедали.

Джек: Уже пообедал?

Сесилия: Да, дядя Джек. У него было несколько сэндвичей с паштетом из фуа-гра и маленькая бутылочка шампанского, которое вам прописал врач.

Джек: Мое шампанское 89-го года!

Сесилия: Да. Я подумала, ты бы хотела, чтобы у него была такая же, как у тебя.

Джек: О! Ну, если он пообедал один раз, нельзя ожидать, что он пообедает дважды. Это было бы абсурдно.

Мисс Призм: Съесть два ленча в один день было бы не вольностью. Это было бы вседозволенностью.

Риза: Даже языческие философы осуждали излишества в еде. Аристотель говорит об этом со строгостью. Он говорит об этом теми же терминами, что и о ростовщичестве.

Джек: Доктор, вы не проводите дам на ленч?

Риза: С удовольствием.

Он входит в дом с мисс Призм и Сесили.

Джек: В конце концов, твои похороны не увенчались большим успехом, Элджи. Лично я не думаю, что это подходящий день для похорон.

Алджернон: О! В похоронах бывают взлеты и падения, как и во всем остальном. Со мной все будет в порядке, если ты позволишь мне перекусить. Главное, что я увидел Сесили, и она прелесть.

Джек: Ты не должен так говорить о мисс Кардью. Мне это не нравится.

Алджернон: Ну, мне не нравится твоя одежда. Ты выглядишь в ней совершенно нелепо. Почему бы тебе, ради всего святого, не подняться и не переодеться? Совершенно по-детски носить глубокий траур по мужчине, который на самом деле целую неделю гостит у тебя в доме. Я называю это гротескным.

Джек: Ты, конечно, не останешься у меня на целую неделю в качестве гостя или чего-то еще. Ты должен уехать... поездом в четыре-пять.

Алджернон: Я, конечно, не оставлю тебя, пока ты в трауре. Это было бы крайне недружелюбно. Если бы я была в трауре, ты бы, наверное, осталась со мной. Я бы сочла это очень жестоким, если бы ты этого не сделала.

Джек: Ну, ты уйдешь, если я переоденусь?

Алджернон: Да, если вы не слишком задержитесь. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь одевался так долго и с таким незначительным результатом.

Джек: Ну, во всяком случае, это лучше, чем всегда быть чересчур одетым.

Алджернон: Если я иногда немного чересчур одет, я компенсирую это тем, что всегда очень хорошо образован.

Джек: Твое тщеславие смехотворно, твое поведение возмутительно, а твое присутствие в моем саду совершенно абсурдно. Тем не менее, вы должны успеть на поезд four-five, и я надеюсь, что у вас будет приятное путешествие обратно в город. Это закапывание в землю, как вы это называете, не увенчалось для вас большим успехом. (Уходит в дом.)

Алджернон: Я думаю, это был большой успех. Я влюблен в Сесили, и это главное. Все это очень хорошо, но нельзя есть Банбери, когда голоден. Думаю, я присоединюсь к ним за ланчем. (Направляется к двери.)

Входит Сесилия.

Сесилия: Я обещала дяде Джеку, что больше не буду с тобой разговаривать, если ты не задашь мне вопрос. Я не могу понять, почему ты не задаешь мне какой-нибудь вопрос. Боюсь, вы не столь интеллектуальны, как мне показалось сначала.

Алджернон: Сесили, можно мне зайти пообедать?

Сесилия: Интересно, ты можешь смотреть мне в лицо после своего поведения.

Алджернон: Мне нравится смотреть тебе в лицо.

Сесилия: Но почему вы пытались выставить свой ужасный счет бедному дяде Джеку? Я думаю, это было непростительно с вашей стороны.

Алджернон: Я знаю, что так оно и было, но дело в том, что у меня самая плохая память. Я совсем забыл, что задолжал "Савою" 762 фунта стерлингов 14с. 2д..

Сесилия: Что ж, признаюсь, я рада слышать, что у тебя плохая память. Хорошие воспоминания - это не то качество, которым женщины восхищаются в мужчинах.

Алджернон: Сесилия, я ужасно голоден.

Сесилия: Я не могу понять, почему ты так голодна, учитывая все, что ты съела с прошлого октября.

Алджернон: О! Эти ужины были для бедняги Банбери. Поздний ужин - единственное, что ему разрешает есть врач.

Сесилия: Что ж, тогда я не удивляюсь, что мистер Банбери всегда так болен, если каждый вечер недели ужинает на шесть-восемь персон.

Алджернон: Это то, что я всегда ему говорю. Но он, кажется, думает, что его врачам виднее. Он совершенно не разбирается во врачах.

Сесилия: Конечно, я не хочу, чтобы вы умирали с голоду, поэтому я попросила дворецкого прислать вам обед.

Алджернон: Сесилия, ты просто ангел! Могу я больше не видеть тебя перед уходом?

Сесилия: Мы с мисс Призм будем здесь после обеда. Я всегда провожу послеобеденные уроки под тисовым деревом.

Алджернон: Ты не можешь придумать что-нибудь, чтобы убрать мисс Призм с дороги?

Сесилия: Вы имеете в виду изобрести ложь?

Алджернон: О! Не ложь, конечно. Просто что-то, что не совсем верно, но должно быть правдой.

Сесили: Боюсь, я не смогла бы этого сделать. Я не должна знать, как. Людям никогда не приходит в голову развивать воображение юной девушки. Это большой недостаток современного образования. Конечно, если бы вы случайно упомянули, что дорогой доктор Чейзубл где-то ждет мисс Призм, она бы непременно пошла ему навстречу. Ей не нравится заставлять его ждать. И у нее так мало возможностей для этого.

Алджернон: Какое замечательное предложение!

Сесилия: Я ничего не предлагала, кузен Эрнест. Ничто не заставит меня обмануть мисс Призм даже в мельчайших деталях. Я просто указал на то, что если вы придерживаетесь определенной линии поведения, то за этим последует определенный результат.

Алджернон: Конечно. Прошу прощения, кузина Сесилия. Тогда я приду сюда в половине четвертого. Я должен сказать тебе кое-что очень серьезное.

Сесилия: Серьезно?

Алджернон: Да, очень серьезно.

Сесили: В таком случае, я думаю, нам лучше встретиться дома. Я не люблю серьезные разговоры на открытом воздухе. Это выглядит таким искусственным.

Алджернон: Тогда где мы встретимся?

Входит Джек.

Джек: Собачья повозка у двери. Тебе нужно идти. Твой дом рядом с Банбери. (Видит Сесилию.) Сесили! Тебе не кажется, Сесилия, что тебе лучше вернуться к мисс Призм и доктору Чейзублу?

Сесилия: Да, дядя Джек. До свидания, кузен Эрнест. Боюсь, я вас больше не увижу, так как в половине четвертого у меня в гостиной будут уроки с мисс Призм.

Алджернон: До свидания, кузина Сесилия. Вы были очень добры ко мне.

Сесилия выходит.

Джек: Послушай, Элджи. Ты должен уйти, и чем скорее ты уйдешь, тем лучше. Банбери тяжело болен, и твое место рядом с ним.

Алджернон: В данный момент я не могу пойти. Сначала я должен пообедать во второй раз. И вам будет приятно услышать, что в Банбери намного лучше.

Джек: Ну, в любом случае вам придется уйти в три пятьдесят. Я приказал собрать твои вещи и прислать собачью повозку.

БРОСОК

АКТ ТРЕТИЙ

Место действия: Гостиная в поместье. Обнаружили Сесили и мисс Призм ; каждая писала за отдельным столом.

Мисс Призм: Сесили! (Сесили не отвечает.) Сесили! Вы снова делаете записи в своем дневнике. Думаю, у меня не раз была возможность поговорить с вами об этой вашей болезненной привычке.

Сесилия: Я просто, как всегда, беру с вас пример, мисс Призм.

Мисс Призм: Когда человек полностью овладел принципами биметаллизма, он имеет право вести интроспективную жизнь. Вряд ли раньше. Я должен просить вас вернуться к вашей Политической экономии.

Сесилия: Минуточку, дорогая мисс Призм. Дело в том, что я описал события сегодняшнего дня только до двух пятнадцати, а ужасная катастрофа произошла в два тридцать.

Мисс Призм: Простите меня, Сесилия, ровно в два сорок пять доктор Чезабл упомянул об очень болезненных взглядах Первобытной Церкви на брак.

Сесилия: Я вовсе не имела в виду доктора Чейзубл. Я намекала на трагическое разоблачение бедного мистера Эрнеста Уортинга.

Мисс Призм: Я крайне не одобряю мистера Эрнеста Уортинга. Он насквозь плохой молодой человек.

Сесилия: Боюсь, что так. Это единственное объяснение, которое я могу найти его странной привлекательности.

Мисс Призм (вставая): Сесилия, позвольте мне умолять вас не увлекаться какими бы поверхностными качествами ни обладал этот несчастный молодой человек.

Сесилия: Ах! Поверьте мне, дорогая мисс Призм, сохраняются только поверхностные качества. Более глубокая природа человека вскоре обнаруживается.

Мисс Призм: Дитя! Я не знаю, откуда у тебя такие идеи. Их, конечно, нельзя найти ни в одной из книг по оздоровлению, которые я раздобыл для вас.

Сесили: Есть ли когда-нибудь идеи по улучшению книг? Боюсь, что нет. Я черпаю свои идеи… в саду.

Мисс Призм: Тогда вам, конечно, не следует так много бывать на свежем воздухе. Дело в том, что в последнее время у вас появилась дурная привычка, Сесилия, думать самостоятельно. Тебе следует отказаться от этого. Это не совсем женственно… Мужчинам это не нравится.

Входит Алджернон.

Мистер Уортинг, я думал, можно сказать, я надеялся, что вы уже вернулись в город.

Алджернон: Мой отъезд ненадолго задержится. Я пришел попрощаться с вами, мисс Кардью. Мне сообщили, что для меня уже заказана собачья упряжка. У меня нет другого выбора, кроме как снова вернуться в холодный мир.

Сесилия: Я с трудом понимаю, мистер Уортинг, что вы имеете в виду, употребляя такое выражение. День, даже для июля, необычно теплый.

Мисс Призм: Распутство способно притуплять чувства.

Алджернон: Без сомнения. Я далек от того, чтобы защищать погоду. Однако я считаю своим долгом сообщить вам, мисс Призм, что доктор Чейзубл ожидает вас в ризнице.

Мисс Призм: В ризнице! Это звучит серьезно. Вряд ли ректор выбирает для собеседования место, вызывающее такие особенно торжественные ассоциации, с какой-то тривиальной целью. Я не думаю, что было бы правильно заставлять его ждать, Сесилия?

Сесилия: Это было бы очень, очень неправильно. Мне сказали, что в ризнице слишком сыро.

Мисс Призм: Верно! Я об этом не подумала, а доктор Чейзубл, к сожалению, ревматик. Мистер Уортинг, мы, вероятно, больше не встретимся. Надеюсь, вы позволите мне выразить искреннюю надежду на то, что теперь вы начнете жизнь с чистого листа.

Алджернон: Я уже начал целый том, мисс Призм.

Мисс Призм: Я рада это слышать. (Надевает большую неподобающую шляпу.) И не забывайте, что всегда есть надежда даже для самых развратных. Не сиди сложа руки, Сесилия.

Сесилия: Я не собираюсь сидеть сложа руки. Я слишком хорошо понимаю, что мне предстоит большая серьезная работа.

Мисс Призм: Ах, так и должно быть, дорогая.

Мисс Призм выходит.

Алджернон: Это расставание, мисс Кардью, очень болезненно.

Сесили: Всегда больно расставаться с людьми, которых знаешь очень короткое время. Отсутствие старых друзей можно переносить хладнокровно. Но даже кратковременная разлука с кем-либо, с кем тебя только что познакомили, почти невыносима.

Алджернон: Спасибо.

Входит мерримен.

Мерримен: Собачья повозка у дверей, сэр.

Алджернон умоляюще смотрит на Сесилию.

Сесилия: Это может подождать, Мерримен, пять минут.

Мерримен: Да, мисс.

Уходите Мерримена.

Алджернон: Надеюсь, Сесилия, я не оскорблю тебя, если скажу совершенно откровенно, что ты кажешься мне во всех отношениях видимым олицетворением абсолютного совершенства.

Сесилия: Я думаю, ваша откровенность делает вам честь, Эрнест. Если вы позволите, я занесу ваши замечания в свой дневник. (Подходит к столу и начинает делать записи в дневнике.)

Алджернон: Ты действительно ведешь дневник? Я бы все отдал, чтобы взглянуть на него. Можно?

Сесилия: О, нет. (Накрывает это рукой.) Видите ли, это просто запись очень юной девушкой ее собственных мыслей и впечатлений, и, следовательно, она предназначена для публикации. Когда она появится в виде тома, я надеюсь, вы закажете копию. Но прошу тебя, Эрнест, не останавливайся. Я с удовольствием записываю под диктовку. Я достигла “абсолютного совершенства”. Ты можешь продолжать. Я вполне готов к большему.

Алджернон (несколько озадаченный): Гм! Кхм!

Сесили: О, не кашляй, Эрнест. Когда диктуешь, нужно говорить плавно и не кашлять. Кроме того, я не знаю, как пишется слово "кашель". (Пишет так, как Algernon speaks.)

Алджернон (говорит очень быстро): Мисс Кардью, с половины первого сегодняшнего дня, когда я впервые увидел вашу удивительную и несравненную красоту, я не просто был вашим жалким рабом и прислужницей, но, паря на крыльях, возможно, чудовищных амбиций, я осмелился любить вас дико, страстно, преданно, безнадежно.

Сесилия (откладывая ручку): О, пожалуйста, повторите это еще раз. Ты говоришь слишком быстро и слишком невнятно. Будь добр, повтори это еще раз.

Алджернон: Мисс Кардью, с тех пор, как вам исполнилось половина первого - я имею в виду, с тех пор, как было половина первого, сегодня днем, когда я впервые увидел вашу удивительную и несравненную красоту...

Сесилия: Да, я все поняла, все в порядке.

Алджернон (заикаясь): Я—я—

Сесилия откладывает ручку и укоризненно смотрит на него.

(Отчаянно.) Я не просто был твоим жалким рабом и прислужницей, но, паря на крыльях, возможно, чудовищного честолюбия, я осмелился любить тебя дико, страстно, преданно, безнадежно. (Вынимает часы и смотрит на них.)

Сесилия (написав некоторое время, поднимает глаза): Я не убрала “безнадежно”. Кажется, в этом нет особого смысла, не так ли? (Небольшая пауза.)

Алджернон (пятясь): Сесилия!

Сесилия: Это начало совершенно нового абзаца? Или за ним должна следовать нота восхищения?

Алджернон (быстро и романтично): Для меня это начало совершенно нового существования, и за ним последуют такие ноты восхищения, что вся моя жизнь станет тонкой и продолжительной симфонией Любви, Восхваления и Обожания вместе взятых.

Сесили: О, я не думаю, что в этом вообще есть какой-то смысл. Дело в том, что мужчинам никогда не следует пытаться диктовать женщинам. Они никогда не знают, как это сделать, а когда они это делают, то всегда говорят что-нибудь особенно глупое.

Алджернон: Мне все равно, глупо то, что я говорю, или нет. Все, что я знаю, это то, что я люблю тебя, Сесили. Я люблю тебя, я хочу тебя. Я не могу жить без тебя, Сесили! Ты знаешь, что я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж? Ты будешь моей женой? (Подбегает к ней и кладет свою руку на ее.)

Сесилия (вставая): О, ты заставил меня сделать кляксу! И ваше предложение - единственное реальное предложение, которое я когда-либо получал за всю свою жизнь. Я хотел бы ввести его аккуратно.

Входит Мерримен.

Мерримен: Собачья упряжка ждет, сэр.

Алджернон: Скажи, чтобы это пришло на следующей неделе в тот же час.

Мерримен (смотрит на Сесили , которая не подает никакого знака): Да, сэр.

Сесилия: Дядя Джек был бы очень раздосадован, если бы узнал, что ты останешься до следующей недели в тот же час.

Алджернон: О! Мне наплевать на Джека! Мне наплевать ни на кого в целом мире, кроме тебя. Я люблю тебя. Сесили! ты выйдешь за меня замуж, не так ли?

Сесили: Глупый мальчишка! Конечно. Да ведь мы помолвлены последние три месяца.

Алджернон: За последние три месяца?

Сесилия: Всего три месяца, за исключением нескольких дней. (Смотрит в дневник, переворачивает страницу.) Да, в четверг исполнится ровно три месяца.

Алджернон: Я не знал.

Сесили: В наши дни очень немногие люди осознают, в каком положении они находятся. Наш возраст, как часто говорит мисс Призм, бездумный.

Алджернон: Но как мы обручились?

Сесилия: Ну, с тех пор как дорогой дядя Джек впервые признался нам, что у него есть младший брат, который был очень злым и скверным, вы, конечно, стали главной темой для разговоров между мной и мисс Призм. И, конечно, мужчина, о котором много говорят, всегда очень привлекателен. Чувствуется, что в нем все-таки что-то есть. Осмелюсь сказать, это было глупо с моей стороны, но я влюбилась в тебя, Эрнест.

Алджернон: Дорогая! А когда на самом деле была оформлена помолвка?

Сесилия: 14 февраля прошлого года. Измученный вашим полным неведением о моем существовании, я решил покончить с этим делом тем или иным способом и после долгой борьбы с самим собой принял вас однажды вечером в саду. На следующий день я купила это маленькое колечко на твое имя. Видишь ли, я всегда ношу его, Эрнест, и хотя оно показывает, что ты прискорбно экстравагантен, все же я давно простила тебя за это. Здесь, в этом ящике, все маленькие подарки, которые я тебе время от времени дарил, аккуратно пронумерованы и снабжены этикетками. Это жемчужное ожерелье, которое ты подарил мне на день рождения. А это шкатулка, в которой я храню все твои письма. (Открывает коробку и достает письма, перевязанные голубой лентой.)

Алджернон: Мои письма! Но, моя милая Сесили, я никогда не писал тебе писем.

Сесилия: Вряд ли тебе нужно напоминать мне об этом, Эрнест. Я помню это слишком хорошо. Я устал каждое утро спрашивать почтальона, нет ли у него для меня письма из Лондона. От напряжения и беспокойства мое здоровье начало сдавать. Поэтому я написала для тебя письма, и моя служанка отправила их мне в деревню. Я писала всегда три раза в неделю, а иногда и чаще.

Алджернон: О, дай мне прочесть их, Сесили.

Сесилия: О, я бы не смогла. Они сделали бы тебя слишком тщеславной. Три письма, которые ты написала мне после того, как я разорвала помолвку, так красивы и так плохо написаны, что даже сейчас я с трудом могу читать их без слез.

Алджернон: Но была ли когда-нибудь расторгнута наша помолвка?

Сесили: Конечно, это было. 22 марта прошлого года. Вы можете просмотреть запись, если хотите. (Показывает дневник.) “Сегодня я разорвала помолвку с Эрнестом. Я чувствую, что так будет лучше. Погода по-прежнему остается очаровательной”.

Алджернон: Но с какой стати ты все порвал? Что я сделал? Я вообще ничего не сделал. Сесили, мне действительно очень больно слышать, что ты порвала с нами. Особенно когда погода была такая чудесная.

Сесилия: Мужчины, кажется, очень легко забывают. Я должна была подумать, что ты помнишь то жестокое письмо, которое ты написала мне из-за того, что я танцевала с лордом Келсо на балу графства.

Алджернон: Но я же взял все свои слова обратно, Сесили, не так ли?

Сесилия: Конечно, любила. Иначе я бы не простила тебя и не приняла этот маленький золотой браслет с бирюзовым сердечком и бриллиантами, который ты прислала мне на следующий день. (Показывает браслет.)

Алджернон: Я подарил тебе это, Сесили? Оно очень красивое, правда?

Сесилия: Да. У тебя удивительно хороший вкус, Эрнест. Я всегда это о тебе говорила. Это оправдание, которое я всегда находил в том, что ты ведешь такую плохую жизнь.

Алджернон: Моя собственная! Итак, мы помолвлены уже три месяца, Сесили!

Сесилия: Да; как быстро пролетело время, не правда ли?

Алджернон: Я так не думаю. Дни без тебя показались мне очень длинными и унылыми.

Сесилия: Ты милый романтичный мальчик… (запускает пальцы в его волосы.) Надеюсь, твои волосы вьются от природы. Правда?

Алджернон: Да, дорогая, с небольшой помощью от других.

Сесилия: Я так рада.

Алджернон: Ты больше никогда не разорвешь нашу помолвку, Сесили?

Сесилия: Я не думаю, что смогу порвать с этим теперь, когда я действительно встретила тебя. Кроме того, конечно, возникает вопрос о вашем имени.

Алджернон: Да, конечно. (Нервно.)

Сесилия: Ты не должна смеяться надо мной, дорогая, но моей девичьей мечтой всегда было полюбить кого-то по имени Эрнест.

Алджернон встает, Сесилия тоже.

В этом имени есть что-то такое, что, кажется, внушает абсолютное доверие. Мне жаль любую бедную замужнюю женщину, мужа которой зовут не Эрнест.

Алджернон: Но, мое дорогое дитя, ты хочешь сказать, что не смогла бы любить меня, если бы у меня было другое имя?

Сесилия: Но какое имя?

Алджернон: О, любое имя, которое тебе нравится — Алджернон, например...

Сесилия: Но мне не нравится имя Алджернон.

Алджернон: Ну, мой дорогой, сладенький, любящий малыш, я действительно не понимаю, почему ты должен возражать против имени Алджернон. Это вовсе не плохое имя. На самом деле, это скорее аристократическое имя. Половину парней, которые попадают в Суд по делам о банкротстве, зовут Алджернон. Но серьезно, Сесили—(приближается к ней) — если бы меня звали Элджи, разве ты не смогла бы полюбить меня?

Сесилия (вставая): Я могла бы уважать тебя, Эрнест, я могла бы восхищаться твоим характером, но боюсь, что не смогу уделять тебе все свое внимание.

Алджернон: Гм! Сесилия! (Берет шляпу.) Я полагаю, ваш здешний настоятель имеет большой опыт в исполнении всех церковных обрядов?

Сесилия: О да, доктор Чейзубл - очень образованный человек. Он никогда не писал ни одной книги, так что вы можете себе представить, как много он знает.

Алджернон: Я должен немедленно увидеть его на самых важных крестинах — я имею в виду, по самому важному делу.

Сесилия: О!

Алджернон: Меня не будет больше получаса.

Сесилия: Учитывая, что мы помолвлены с 14 февраля, и что я только сегодня впервые встретила тебя, я думаю, это довольно тяжело, что ты покидаешь меня на такой долгий период, как полчаса. Ты не мог бы подождать двадцать минут?

Алджернон: Я вернусь в кратчайшие сроки. (Целует ее и выбегает.)

Сесили: Какой он порывистый мальчик! Мне так нравятся его волосы. Я должна занести его предложение в свой дневник.

Входит Мерримен.

Мерримен: Только что звонила мисс Фэрфакс, чтобы повидаться с мистером Уортингом. Мисс Фэрфакс заявляет, что у нее очень важное дело.

Сесилия: Разве мистер Уортинг не в своей библиотеке?

Мерримен: Некоторое время назад мистер Уортинг направился в сторону дома священника.

Сесилия: Пожалуйста, попросите леди зайти сюда; мистер Уортинг наверняка скоро вернется. И вы можете принести чай.

Мерримен: Да, мисс. (Выходит.)

Сесилия: Мисс Фэрфакс! Я полагаю, одна из многих добрых пожилых женщин, которые связаны с дядей Джеком в какой-то его филантропической деятельности в Лондоне. Мне не совсем нравятся женщины, интересующиеся филантропической деятельностью. Я думаю, это слишком прямолинейно с их стороны.

Входит Мерримен.

Мерримен: Мисс Фэрфакс.

Входит Гвендолен. Уходите Мерримена.

Сесилия (идя ей навстречу): Прошу вас, позвольте мне представиться вам. Меня зовут Сесилия Кардью.

Гвендолен: Сесилия Кардью? (Подходит к ней и пожимает руку.) Какое милое имя! Что-то подсказывает мне, что мы станем большими друзьями. Ты мне уже нравишься больше, чем я могу выразить словами. Мои первые впечатления о людях никогда не ошибаются.

Сесилия: Как мило с твоей стороны, что я так сильно тебе нравлюсь после того, как мы знаем друг друга такое сравнительно короткое время. Прошу тебя, присаживайся.

Гвендолен (все еще вставая): Я могу называть вас Сесилией, не так ли?

Сесилия: С удовольствием!

Гвендолин: И ты всегда будешь называть меня Гвендолин, не так ли?

Сесилия: Как пожелаешь.

Гвендолин: Тогда все улажено, не так ли?

Сесилия: Я надеюсь на это.

Пауза. Они оба садятся рядом.

Гвендолин: Возможно, это благоприятная возможность для того, чтобы я упомянул, кто я такой. Мой отец - лорд Брэкнелл. Я полагаю, вы никогда не слышали о папе?

Сесилия: Я так не думаю.

Гвендолин: Рада сообщить, что за пределами семейного круга папа совершенно неизвестен. Я думаю, что так и должно быть. Дом кажется мне подходящей сферой для мужчины. И, конечно, как только мужчина начинает пренебрегать своими домашними обязанностями, он становится болезненно женоподобным, не так ли? И мне это не нравится. Это делает мужчин такими привлекательными. Сесилия, мама, чьи взгляды на образование удивительно строги, воспитала меня крайне близорукой; это часть ее системы; так что ты не возражаешь, если я посмотрю на тебя через свои очки?

Сесилия: О! вовсе нет, Гвендолин. Я очень люблю, когда на меня смотрят.

Гвендолен (внимательно изучив Сесили через лорнет): Я полагаю, вы здесь с коротким визитом.

Сесилия: О нет! Я здесь живу.

Гвендолен (сурово): Серьезно? Ваша мать, без сомнения, или какая-нибудь родственница преклонных лет, тоже проживает здесь?

Сесили: О нет! У меня нет ни матери, ни, по сути, каких-либо родственников.

Гвендолен: В самом деле?

Сесилия: На моего дорогого опекуна, с помощью мисс Призм, возложена нелегкая задача присматривать за мной.

Гвендолен: Твой опекун?

Сесилия: Да, я подопечная мистера Уортинга.

Гвендолен: О! Странно, что он никогда не упоминал при мне, что у него есть подопечный. Какой он скрытный! С каждым часом он становится все интереснее. Однако я не уверен, что эта новость вызывает у меня чувство искреннего восторга. (Встает и подходит к ней.) Я очень люблю тебя, Сесилия; ты нравишься мне с тех пор, как я встретил тебя! Но я вынужден заявить, что теперь, когда я знаю, что вы подопечная мистера Уортинга, я не могу не выразить желание, чтобы вы были — ну, немного старше, чем кажетесь, — и не такой привлекательной внешностью. На самом деле, если я могу говорить откровенно...

Сесили: Прошу вас, сделайте это! Я думаю, что всякий раз, когда человек хочет сказать что-то неприятное, он всегда должен быть предельно откровенным.

ГВЕНДОЛИН: Ну, если говорить совершенно откровенно, Сесилия, я бы хотела, чтобы тебе было полных сорок два и чтобы ты была более чем необычно некрасива для своего возраста. Эрнест обладает сильной, прямолинейной натурой. Он - воплощение правды и чести. Предательство было бы для него так же невозможно, как и обман. Но даже люди с самыми благородными моральными качествами чрезвычайно восприимчивы к влиянию физического обаяния других. Современная история, не менее чем Древняя, предоставляет нам множество наиболее болезненных примеров того, о чем я говорю. Если бы это было не так, История была бы совершенно нечитабельной.

Сесилия: Прошу прощения, Гвендолин, вы сказали Эрнест?

Гвендолен: Да.

Сесилия: О, но моим опекуном является не мистер Эрнест Уортинг. Это его брат — его старший брат.

Гвендолен (снова садясь): Эрнест никогда не упоминал при мне, что у него есть брат.

Сесили: Мне жаль говорить, что они долгое время не были в хороших отношениях.

Гвендолин: А! Вот и объяснение. И теперь, когда я думаю об этом, я никогда не слышала, чтобы мужчина упоминал своего брата. Большинству мужчин эта тема кажется неприятной. Сесилия, ты сняла груз с моих плеч. Я почти забеспокоился. Было бы ужасно, если бы какая-нибудь туча омрачила такую дружбу, как наша, не так ли? Конечно, вы совершенно, совершенно уверены, что вашим опекуном является не мистер Эрнест Уортинг?

Сесилия: Совершенно уверена. (Пауза.) На самом деле, я собираюсь принадлежать ему.

Гвендолин (вопросительно): Прошу прощения?

Сесилия (довольно застенчиво и доверительно): Дорогая Гвендолен, нет никаких причин, почему я должна делать из этого секрет для тебя. Наша маленькая окружная газета, несомненно, сообщит об этом факте на следующей неделе. Мы с мистером Эрнестом Уортингом помолвлены и собираемся пожениться.

Гвендолен (очень вежливо, вставая): Моя дорогая Сесили, я думаю, здесь какая-то небольшая ошибка. Мистер Эрнест Уортинг помолвлен со мной. Объявление появится в "Морнинг пост" самое позднее в субботу.

Сесилия (очень вежливо, вставая): Боюсь, у вас, должно быть, какое-то неправильное представление. Эрнест сделал мне предложение ровно десять минут назад. (Показывает дневник.)

Гвендолен (внимательно рассматривает дневник в свой лорнет): Это, безусловно, очень любопытно, поскольку вчера днем в 5:30 он попросил меня стать его женой. Если вы хотите подтвердить факт происшествия, прошу вас, сделайте это. (Выпускает собственный дневник.) Я никогда не путешествую без своего дневника. В поезде всегда должно быть что-то сенсационное, чтобы почитать. Мне очень жаль, дорогая Сесилия, если это вас разочаровывает, но, боюсь, у меня есть предварительные претензии.

Сесилия: Я бы огорчилась больше, чем могу выразить словами, дорогая Гвендолин, если бы это причинило тебе какие-либо душевные или физические страдания, но я чувствую себя обязанной отметить, что с тех пор, как Эрнест сделал тебе предложение, он явно изменил свое мнение.

Гвендолен (задумчиво): Если бедняга попал в ловушку какого-нибудь глупого обещания, я сочту своим долгом немедленно спасти его и твердой рукой.

Сесилия (задумчиво и печально): В какую бы неприятную историю ни попал мой дорогой мальчик, я никогда не упрекну его в этом после того, как мы поженимся.

Гвендолен: Вы намекаете на меня, мисс Кардью, как на помеху? Вы самонадеянны. В подобных случаях высказывать свое мнение становится чем-то большим, чем моральный долг. Это становится удовольствием.

Сесилия: Вы предполагаете, мисс Фэрфакс, что я втянула Эрнеста в помолвку? Как вы смеете? Сейчас не время надевать пустую маску хороших манер. Когда я вижу вещи своими именами, я называю их своими именами.

Гвендолин (насмешливо): Рада сообщить, что никогда не видела лопаты. Очевидно, что наши социальные сферы сильно различались.

Входит МЕРРИМЕН, за ним следует лакей. Он несет поднос, скатерть и подставку для тарелок. Сесилия собирается возразить. Присутствие слуг оказывает сдерживающее воздействие, под которым обе девушки раздражаются.

Мерримен: Подать чай сюда, как обычно, мисс?

Сесилия (строго, спокойным голосом): Да, как обычно.

Мерримен начинает убирать со стола и накрывать скатерть. Долгая пауза. Сесили и Гвендолен сердито смотрят друг на друга.

Гвендолен: Мисс Кардью, в окрестностях много интересных прогулок?

Сесилия: О! да! очень много. С вершины одного из холмов совсем близко видны пять округов.

Гвендолен: Пять округов! Не думаю, что мне это должно понравиться; я ненавижу толпы.

Сесилия (ласково): Полагаю, именно поэтому вы живете в городе?

Гвендолен закусывает губу и нервно постукивает зонтиком по ноге.

Гвендолен (оглядываясь): У вас довольно очаровательная комната, мисс Кардью.

Сесилия: Рада, что вам понравилось, мисс Фэрфакс.

Гвендолен: Я понятия не имела, что в более отдаленных сельских районах есть что-то похожее на хороший вкус. Для меня это настоящий сюрприз.

Сесилия: Боюсь, вы судите о сельской местности по тому, что видите в городе. Я считаю, что большинство лондонских домов чрезвычайно вульгарны.

Гвендолин: Полагаю, они действительно поражают воображение сельских жителей. Лично я не могу понять, как кому—то удается существовать в деревне - если кому-то вообще удается. Сельская местность всегда наводит на меня смертельную скуку.

Сесили: Ах! Это то, что газеты называют сельскохозяйственной депрессией, не так ли? Я полагаю, что аристократия в настоящее время очень сильно страдает от нее. Мне сказали, что среди них почти эпидемия. Могу я предложить вам чаю, мисс Фэрфакс?

Гвендолен (с подчеркнутой вежливостью): Спасибо. (В сторону.) Отвратительная девчонка! Но мне нужен чай!

Сесили (ласково): Сахар?

Гвендолен (надменно): Нет, спасибо. Сахар больше не в моде.

Сесилия сердито смотрит на нее, берет щипцы и кладет в чашку четыре куска сахара.

Сесилия (строго): Пирог или хлеб с маслом?

Гвендолен (скучающим тоном): Хлеб с маслом, пожалуйста. В наши дни торт редко можно увидеть в лучших заведениях.

Сесилия (отрезает очень большой кусок пирога и кладет его на поднос): Передайте это мисс Фэрфакс.

Мерримен делает это и выходит в сопровождении лакея. Гвендолен отпивает чай и корчит гримасу. Сразу ставит чашку, протягивает руку к хлебу с маслом, смотрит на него и обнаруживает, что это торт. Вскакивает в негодовании.

Гвендолин: Вы насыпали мне в чай кусочки сахара, и хотя я очень настойчиво просила хлеба с маслом, вы дали мне пирожное. Я известен своим мягким нравом и необычайной мягкостью натуры, но предупреждаю вас, мисс Кардью, вы можете зайти слишком далеко.

Сесилия (вставая): Чтобы спасти моего бедного, невинного, доверчивого мальчика от козней любой другой девочки, я бы на многое не пошла.

Гвендолен: С того момента, как я увидела тебя, я тебе не доверяла. Я чувствовала, что ты лживая. Я никогда не обманываюсь в таких вопросах. Мои первые впечатления о людях неизменно верны.

Сесилия: Мне кажется, мисс Фэрфакс, что я злоупотребляю вашим драгоценным временем. Без сомнения, у вас есть много других звонков подобного характера по соседству.

Входит Джек.

Гвендолен (заметив его): Эрнест! Мой родной Эрнест!

Джек: Гвендолин! Дорогая! (Предлагает поцеловать ее.)

Гвендолен (отступаяназад): Минутку! Могу я спросить, вы обручены с этой молодой леди? (Указывает на Сесилию.)

Джек (смеясь): За дорогую маленькую Сесили! Конечно, нет! Что могло зародить такую идею в твоей хорошенькой головке?

Гвендолен: Спасибо. Можешь! (Подставляет щеку.)

Сесилия (очень ласково): Я знала, что, должно быть, произошло какое-то недоразумение, мисс Фэрфакс. Джентльмен, чья рука сейчас обвивает вашу талию, - мой опекун, мистер Джон Уортинг.

Гвендолен: Прошу прощения?

Сесилия: Это дядя Джек.

Гвендолен (удаляясь): Джек! О!

Входит Алджернон.

Сесилия: А вот и Эрнест.

Алджернон (подходит к Сесили , не замечая никого больше): Любовь моя. (Предлагает поцеловать ее.)

Сесилия (отступаяназад): Минутку, Эрнест! Могу я спросить вас — вы помолвлены с этой молодой леди?

Алджернон (оглядываясь): С какой юной леди? Боже мой! Гвендолин!

Сесилия: Да! слава небесам, Гвендолин, я имею в виду, Гвендолин.

Алджернон (смеясь): Конечно, нет! Что могло зародить такую идею в твоей хорошенькой головке?

Сесилия: Спасибо. (Подставляя щеку для поцелуя.) Можете. (Алджернон целует ее.)

Гвендолен: Я почувствовала, что произошла какая-то небольшая ошибка, мисс Кардью. Джентльмен, который сейчас обнимает вас, - мой кузен, мистер Алджернон Монкрифф.

Сесили (отрываясь от Элджернона): Алджернон Монкрифф! О!

Две девушки придвигаются друг к другу и обнимают друг друга за талию, словно для защиты.

Сесилия: Тебя зовут Алджернон?

Алджернон: Я не могу этого отрицать.

Сесилия: О!

Гвендолен: Тебя действительно зовут Джон?

Джек (гордо выпрямляясь): Я мог бы отрицать это, если бы захотел. Я мог бы отрицать что угодно, если бы захотел. Но меня определенно зовут Джон. Я был Джоном много лет.

Сесилия (к Гвендолен): Нас обоих грубо обманули.

Гвендолен: Моя бедная раненая Сесилия!

Сесилия: Моя милая обиженная Гвендолен!

Гвендолен (медленно и серьезно): Ты будешь называть меня сестрой, не так ли?

Они обнимаются. Джек и Алджернон стонут и расхаживают взад-вперед.

Сесилия (довольно бодро): Есть только один вопрос, который я хотела бы, чтобы мне разрешили задать своему опекуну.

Гвендолен: Замечательная идея! Мистер Уортинг, я хотела бы получить разрешение задать вам только один вопрос. Где ваш брат Эрнест? мы оба помолвлены с вашим братом Эрнестом, поэтому для нас очень важно знать, где в настоящее время находится ваш брат Эрнест.

Джек (медленно и нерешительно): Гвендолен—Сесили, мне очень больно, что меня заставляют говорить правду. Это первый раз в моей жизни, когда я оказался в таком болезненном положении, и я действительно совершенно неопытен в выполнении чего-либо подобного. Однако я скажу вам совершенно откровенно, что у меня нет брата Эрнеста. У меня вообще нет брата. У меня никогда в жизни не было брата, и я, конечно, не имею ни малейшего намерения когда-либо иметь его в будущем.

Сесили (удивленно): Совсем нет брата?

Джек (весело): Ни одного!

Гвендолен (сурово): У вас никогда не было какого-нибудь брата?

Джек (приятно): Никогда. Ни в коем случае.

Гвендолин: Боюсь, Сесили, совершенно ясно, что никто из нас ни с кем не помолвлен.

Сесилия: Не очень приятное положение для молодой девушки, в котором она внезапно оказалась. Не так ли?

Гвендолин: Пойдем в сад. Вряд ли они рискнут преследовать нас там.

Сесилия: Нет, мужчины такие трусливые, не так ли?

Они удаляются в сад с презрительными взглядами.

Джек: В какую переделку ты меня втянул.

Алджернон садится за чайный столик и наливает немного чая. Он кажется совершенно беззаботным.

Что, черт возьми, ты имеешь в виду, когда приходишь сюда и притворяешься моим братом? Совершенно чудовищно с твоей стороны!

Алджернон (поедая маффин): Что, черт возьми, ты имеешь в виду, когда притворяешься, что у тебя есть брат! Это было просто позорно! (Съедает еще одну булочку.)

Джек: Я же сказал тебе уехать поездом в три пятьдесят. Я заказал для тебя собачью повозку. Почему, ради всего святого, ты не взял его?

Алджернон: Я не пил чай.

Джек: Полагаю, такое ужасное положение вещей вы называете погребением в бане?

Алджернон: Да, и это совершенно замечательный Банбери. Самый замечательный Банбери, который у меня когда-либо был в жизни.

Джек: Ну, ты не имеешь никакого права находиться здесь, в Банбери.

Алджернон: Это абсурд. Человек имеет право на Банбери, где бы он ни захотел. Каждый серьезный банбериист знает это.

Джек: Серьезный банбуриист! Боже мой!

Алджернон: Ну, человек должен относиться к чему-то серьезно, если хочет получить хоть какое-то развлечение в жизни. Так получилось, что я серьезно отношусь к похоронам. О чем, черт возьми, ты говоришь серьезно, я не имею ни малейшего представления. Мне кажется, обо всем. У тебя такая абсолютно тривиальная натура.

Джек: Ну, единственное небольшое удовлетворение, которое я испытываю во всем этом ужасном деле, - это то, что твой друг Банбери совершенно взорвался. Ты не сможешь наезжать в деревню так часто, как раньше, дорогой Элджи. И это тоже очень хорошо.

Алджернон: Твой брат немного не в себе, не так ли, дорогой Джек? Ты не сможешь исчезать в Лондон так часто, как это было в твоем порочном обычае. И это тоже неплохо.

Джек: Что касается вашего поведения по отношению к мисс Кардью, я должен сказать, что то, что вы привязались к такой милой, простой, невинной девушке, как эта, совершенно непростительно. Не говоря уже о том, что она моя подопечная.

Алджернон: Я вообще не вижу никакой возможной защиты для того, чтобы вы обманули такую блестящую, умную, очень опытную молодую леди, как мисс Фэрфакс. Не говоря уже о том, что она моя двоюродная сестра.

Джек: Я хотел быть помолвленным с Гвендолин, вот и все. Я люблю ее.

Алджернон: Ну, я просто хотел быть помолвленным с Сесили. Я обожаю ее.

Джек: У вас определенно нет никаких шансов жениться на мисс Кардью.

Алджернон: Я не думаю, Джек, что есть большая вероятность того, что вы с мисс Фэрфакс объединитесь.

Джек: Ну, это не твое дело.

Алджернон: Если бы это было моим делом, я бы не говорил об этом. Очень вульгарно говорить о своем бизнесе. Только такие люди, как биржевые маклеры, делают это, да и то только на званых обедах.

Джек: Как ты можешь сидеть здесь и спокойно есть кексы, когда мы в такой ужасной беде, я не могу понять. Ты кажешься мне совершенно бессердечной.

Алджернон: Ну, я не могу есть кексы в возбужденном состоянии. Масло, вероятно, попало бы мне на манжеты. Кексы всегда нужно есть совершенно спокойно. Это единственный способ съесть их.

Джек: Я говорю, что это совершенно бессердечно, что ты вообще ешь кексы, учитывая обстоятельства.

Алджернон: Когда я в беде, еда - единственное, что меня утешает. Действительно, когда у меня действительно большие неприятности, как скажет вам любой, кто знает меня близко, я отказываюсь от всего, кроме еды и питья. В данный момент я ем кексы, потому что я несчастлив. Кроме того, я особенно люблю кексы. (Поднимается.)

Джек (вставая): Ну, это не причина, почему ты должен есть их все с такой жадностью. (Берет кексы у Элджернона.)

Алджернон (предлагая кекс к чаю): Я бы хотел, чтобы вы вместо него съели кекс к чаю. Я не люблю кексы к чаю.

Джек: Боже мой! Я полагаю, мужчина может сам есть свои кексы в своем собственном доме!

Алджернон: Но вы только что сказали, что есть кексы было совершенно бессердечно.

Джек: Я сказал, что с твоей стороны было совершенно бессердечно при данных обстоятельствах. Это совсем другое дело.

Алджернон: Возможно. Но кексы те же. (Выхватывает у Джека печенье с маффинами.)

Джек: Элджи, я бы очень хотел, чтобы ты ушел.

Алджернон: Ты не можешь просить меня уйти, не поужинав. Это абсурдно. Я никогда не ухожу без ужина. Никто никогда этого не делает, кроме вегетарианцев и им подобных. Кроме того, я только что договорился с доктором Чейзублом о том, что без четверти шесть меня окрестят Эрнестом.

Джек: Мой дорогой друг, чем скорее ты откажешься от этой чепухи, тем лучше. Сегодня утром я договорился с доктором Чейзублом о том, что сам приму крещение в половине шестого, и, естественно, возьму имя Эрнест. Гвендолен хотела бы этого. Мы не можем быть крещены Эрнестом. Это абсурдно. Кроме того, у меня есть полное право креститься, если я захочу. Нет никаких доказательств того, что меня кто-либо когда-либо крестил. Я считаю чрезвычайно вероятным, что я никогда им не был, и доктор Чейзубл тоже. В вашем случае все совершенно иначе. Вас уже окрестили.

Алджернон: Да, но меня не крестили уже много лет.

Джек: Да, но ты был крещен. Это важно.

Алджернон: Совершенно верно. Поэтому я знаю, что моя конституция это выдержит. Если вы не совсем уверены в том, что вас когда-либо крестили, я должен сказать, что думаю, что отваживаться на это сейчас довольно опасно. Это может вызвать у вас сильное недомогание. Вряд ли вы забыли, что человек, очень тесно связанный с вами, на этой неделе едва не умер в Париже от сильной простуды.

Джек: Да; но вы сами сказали, что это не передается по наследству или что-то в этом роде.

Алджернон: Раньше этого не должно было быть, я знаю, но осмелюсь сказать, что сейчас это так. Наука всегда вносит замечательные улучшения в вещи.

Джек: Могу я спросить, Элджи, что, черт возьми, ты предлагаешь делать?

Алджернон: Ничего. Это то, что я пытался сделать в течение последних десяти минут, а вы продолжали делать все, что в ваших силах, чтобы отвлечь мое внимание от работы.

Джек: Хорошо, я выйду в сад и повидаюсь с Гвендолин. Я совершенно уверен, что она ждет меня.

Алджернон: По ее чрезвычайно холодному поведению я понимаю, что Сесилия ждет меня, поэтому я, конечно, не выйду в сад. Когда мужчина делает именно то, чего от него ожидает женщина, она невысокого мнения о нем. Всегда следует делать то, чего женщина не ожидает, точно так же, как всегда следует говорить то, чего она не понимает. Результатом неизменно является полное сочувствие с обеих сторон.

Джек: О, это чепуха. Ты всегда говоришь чепуху.

Алджернон: Гораздо умнее нести чушь, чем слушать ее, мой дорогой друг, и это встречается гораздо реже, несмотря на все, что может сказать публика.

Джек: Я тебя не слушаю. Я не могу тебя слушать.

Алджернон: О, это просто ложная скромность. Ты прекрасно знаешь, что мог бы выслушать меня, если бы попытался. Ты всегда недооцениваешь себя, что абсурдно в наши дни, когда вокруг столько тщеславных людей. Джек, ты снова ешь маффины! Я бы хотел, чтобы ты этого не делал. Осталось всего два. (Убирает тарелку.) Я говорила тебе, что особенно люблю кексы.

Джек: Но я ненавижу кексы к чаю.

Алджернон: Тогда с какой стати вы разрешаете подавать своим гостям кекс к чаю? Какие у вас представления о гостеприимстве!

Джек (раздраженно): О! не в этом дело. Мы не обсуждаем пирожные к чаю. (Крестится.) Алджи! ты просто сводишь с ума. Ты никогда не можешь придерживаться сути ни в одном разговоре.

Алджернон (медленно): Нет, мне всегда больно.

Джек: Боже мой! Что за притворство! Я ненавижу притворство.

Алджернон: Ну, мой дорогой друг, если тебе не нравится притворство, я действительно не понимаю, что тебе может нравиться. Кроме того, это не притворство. Острие всегда причиняет мне боль, а я ненавижу физическую боль любого рода.

Джек (пристально смотрит на Элджернона; ходит взад и вперед по сцене. Наконец подходит к столу): Алджи! Я уже сказал тебе уходить. Я не хочу, чтобы ты был здесь. Почему бы тебе не уйти?

Алджернон: Я еще не допил чай. И еще осталась одна булочка. (Берет последнюю булочку.)

Джек со стоном опускается на стул и закрывает лицо руками.

БРОСОК

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Сцена: То же самое. Джека и Алджернона обнаружили в том же положении, что и в конце Третьего акта. Сзади входят Гвендолен и Сесили.

Гвендолин: Тот факт, что они не последовали за нами сразу в сад, как сделал бы любой другой, мне кажется, показывает, что у них еще осталось какое-то чувство стыда.

Сесилия: Они ели кексы. Это похоже на покаяние.

Гвендолен (после паузы): Кажется, они нас вообще не замечают. Ты не мог бы покашлять?

Сесилия: Но у меня нет кашля.

Гвендолен: Они смотрят на нас. Какая наглость!

Сесилия: Они приближаются. Это очень опрометчиво с их стороны.

Гвендолин: Давайте сохраним достойное молчание.

Сесилия: Конечно. Это единственное, что можно сделать сейчас.

Джек и Элджернон насвистывают какую-то ужасную популярную мелодию из британской оперы.

Гвендолин: Это исполненное достоинства молчание, кажется, производит неприятный эффект.

Сесилия: В высшей степени неприятный.

Гвендолен: Но мы будем не первыми, кто заговорит.

Сесилия: Конечно, нет.

Гвендолен: Мистер Уортинг, я хочу спросить вас кое о чем очень конкретном. Многое зависит от вашего ответа.

Сесилия: Гвендолен, ваш здравый смысл неоценим. мистер Монкрифф, будьте добры ответить мне на следующий вопрос. Почему ты выдавал себя за брата моего опекуна?

Алджернон: Для того, чтобы у меня была возможность встретиться с вами.

Сесилия (к Гвендолен): Это, безусловно, кажется удовлетворительным объяснением, не так ли?

Гвендолен: Да, дорогая, если ты можешь ему верить.

Сесилия: Я не знаю. Но это не влияет на удивительную красоту его ответа.

Гвендолин: Верно. В вопросах чрезвычайной важности жизненно важен стиль, а не искренность. Мистер Уортинг, какое объяснение вы можете мне предложить за то, что я притворяюсь, что у меня есть брат? было ли это для того, чтобы у вас была возможность приезжать в город и видеться со мной как можно чаще?

Джек: Вы можете в этом сомневаться, мисс Фэрфакс?

Гвендолен: У меня есть величайшие сомнения по этому поводу. Но я намерена их развеять. Сейчас не время для немецкого скептицизма. (Переходит к Сесилии.) Их объяснения кажутся вполне удовлетворительными, особенно мистера Уортинга. Мне кажется, в этом есть доля правды.

Сесилия: Я более чем довольна тем, что сказал мистер Монкрифф. Один только его голос внушает абсолютную доверчивость.

Гвендолин: Тогда ты думаешь, мы должны простить их?

Сесилия: Да. То есть нет.

Гвендолен: Верно! Я совсем забыла. На карту поставлены принципы, от которых нельзя отказываться. Кто из нас должен рассказать о них? Задача не из приятных.

Сесилия: Разве мы не могли бы говорить обе одновременно?

Гвендолин: Отличная идея! Я всегда говорю одновременно с другими людьми. Вы отнимете у меня время?

Сесилия: Конечно.

Гвендолен отбивает такт поднятым пальцем.

Гвендолен и Сесили (говорят вместе): Ваши христианские имена по-прежнему являются непреодолимым препятствием. Вот и все!

Джек и Элджернон (говорят хором): Наши христианские имена! Это все? Но сегодня днем нас собираются крестить.

Гвендолен (к Джеку): Ради меня ты готов совершить этот ужасный поступок?

Джек: Да.

Сесилия (to Алджернону): Чтобы доставить мне удовольствие, ты готов выдержать это страшное испытание?

Алджернон: Да!

Гвендолин: Как абсурдно говорить о равенстве полов! Когда речь заходит о самопожертвовании, мужчины бесконечно выше нас.

Джек: Да. (Пожимает руку Алджернону.)

Сесилия: У них бывают моменты физической храбрости, о которых мы, женщины, абсолютно ничего не знаем.

Гвендолен (к Джеку): Дорогой.

Алджернон (к Сесилии): Дорогая!

Они падают в объятия друг друга.

Входит Мерримен. Войдя, он громко кашляет, осознав ситуацию.

Мерримен: Гм! Гм! Леди Брэкнелл!

Джек: Боже мой!

Входит леди Брэкнелл. Пары в тревоге расходятся. Уходите из Мерримена.

Леди Брэкнелл: Гвендолин! Что это значит?

Гвендолин: Просто то, что я помолвлена с мистером Уортингом, мама.

Леди Брэкнелл: Подойдите сюда. Сядьте. Немедленно сядьте. Нерешительность любого рода - признак умственного упадка у молодых, физической слабости у пожилых. (Поворачивается к Джеку.) Узнав, сэр, о внезапном бегстве моей дочери от ее верной служанки, доверие которой я приобрел с помощью мелкой монеты, я немедленно последовал за ней на багажном поезде. Я рад сообщить, что у ее несчастного отца сложилось впечатление, что она посещает более чем обычно продолжительную лекцию Программы повышения квалификации в университете о влиянии постоянного дохода на мышление. Я не собираюсь вводить его в заблуждение. На самом деле я никогда не вводил его в заблуждение ни по одному вопросу. Я бы счел это неправильным. Но, конечно, вы должны четко понимать, что с этого момента все общение между вами и моей дочерью должно быть немедленно прекращено. В этом вопросе, как, впрочем, и во всем остальном, я тверд.

Джек: Я помолвлен с Гвендолен, леди Брэкнелл!

Леди Брэкнелл: Вы совсем не такой, сэр. А теперь, что касается Алджернона!… Алджернон!

Алджернон: Да, тетя Августа.

Леди Брэкнелл: Могу я спросить, не в этом ли доме проживает ваш друг-инвалид мистер Банбери?

Алджернон (заикаясь): О! Нет! Банбери здесь не живет. Банбери в настоящее время находится где-то в другом месте. Фактически, Банбери мертв.

Леди Брэкнелл: Мертва! Когда умер мистер Банбери? Его смерть, должно быть, была чрезвычайно внезапной.

Алджернон (беззаботно): О! Сегодня днем я убил Банбери. Я имею в виду, что бедняга Банбери умер сегодня днем.

Леди Брэкнелл: От чего он умер?

Алджернон: Банбери? О, он был просто вне себя.

Леди Брэкнелл: Взорвалась! Он стал жертвой революционного гнева? Я не знала, что мистер Банбери интересовался социальным законодательством. Если это так, то он по заслугам наказан за свою болезненность.

Алджернон: Моя дорогая тетя Августа, я имею в виду, что его разоблачили! Врачи выяснили, что Банбери не может жить, вот что я имею в виду, — и Банбери умер.

Леди Брэкнелл: Похоже, он очень доверял мнению своих врачей. Однако я рад, что в конце концов он решился на какой-то определенный курс действий и действовал по надлежащему совету врача. А теперь, когда мы наконец избавились от этого мистера Банбери, могу я спросить, мистер Уортинг, кто та молодая особа, которую мой племянник Алджернон сейчас держит за руку, как мне кажется, совершенно ненужным образом?

Джек: Эта леди - мисс Сесилия Кардью, моя подопечная.

Леди Брэкнелл холодно кланяется Сесили.

Алджернон: Я помолвлен с Сесили, тетя Августа.

Леди Брэкнелл: Прошу прощения?

Сесилия: Мы с мистером Монкриффом помолвлены, леди Брэкнелл.

Леди Брэкнелл (дрожа, подходит к дивану и садится): Я не знаю, есть ли что-нибудь особенно волнующее в воздухе этой конкретной части Хартфордшира, но количество проводимых мероприятий, как мне кажется, значительно превышает надлежащее среднее значение, которое статистика установила для нас. Я думаю, что предварительное расследование с моей стороны было бы не лишним. Мистер Уортинг, связана ли мисс Кардью с какой-либо из крупных железнодорожных станций Лондона? Я просто хочу получить информацию. До вчерашнего дня я понятия не имел, что существуют какие-либо семьи или люди, чье происхождение было Конечным пунктом.

Джек выглядит совершенно разъяренным, но сдерживает себя.

Джек (ясным, холодным голосом): Мисс Кардью - внучка покойного мистера Томаса Кардью, проживавшего на Белгрейв-сквер, 149, Южная Каролина; в Джервейз-парке, Доркинг, Суррей; и Спорране, Файфшир, Северная Каролина

Леди Брэкнелл: Звучит вполне удовлетворительно. Три адреса всегда внушают доверие, даже торговцам. Но какие у меня есть доказательства их подлинности?

Джек: Я бережно сохранил придворные справочники того периода. Они открыты для вашего ознакомления, леди Брэкнелл.

Леди Брэкнелл (мрачно): Мне известны странные ошибки в этой публикации.

Джек: Адвокатами семьи мисс Кардью являются господа. Маркби, Маркби и Маркби из Линкольнс Инн Филдс, 149а, Западный центральный округ Лондона. Я не сомневаюсь, что они будут рады предоставить вам любую дополнительную информацию. Их офис работает с десяти до четырех.

Леди Брэкнелл: "Маркби, Маркби и Маркби"? Фирма, занимающая самое высокое положение в своей профессии. Действительно, мне сказали, что одного из мистеров Маркби иногда можно увидеть на званых обедах. Пока я удовлетворен.

Джек (очень раздраженно): Как это чрезвычайно любезно с вашей стороны, леди Брэкнелл! Вам будет приятно услышать, что в моем распоряжении также имеются свидетельства о рождении мисс Кардью, о крещении, о коклюше, регистрации, вакцинации, подтверждении и о кори; как немецкой, так и английской разновидности.

Леди Брэкнелл: Ах! Жизнь, полная событий, я вижу; хотя, возможно, несколько чересчур волнующая для молодой девушки. Сама я не сторонница преждевременных переживаний. (Встает, смотрит на часы.) Гвендолен! приближается время нашего отъезда. Нельзя терять ни минуты. Для формы, мистер Уортинг, мне лучше спросить вас, есть ли у мисс Кардью какое-нибудь небольшое состояние?

Джек: О! около ста тридцати тысяч фунтов в фондах. Это все. До свидания, леди Брэкнелл. Так рада была вас увидеть.

Леди Брэкнелл (снова садясь): Минутку, мистер Уортинг. Сто тридцать тысяч фунтов! И в Фондах! Мисс Кардью кажется мне очень привлекательной молодой леди, теперь, когда я смотрю на нее. Немногие современные девушки обладают какими-либо действительно надежными качествами, любыми из тех, которые сохраняются и улучшаются со временем. К сожалению, я должен сказать, что мы живем в эпоху поверхностей. (К Сесилии): Иди сюда, дорогая. (Сесилия переходит на другую сторону.) Прелестное дитя! твое платье печально простое, а волосы выглядят почти такими, какими их могла оставить Природа. Но вскоре мы сможем все это изменить. Опытная горничная-француженка добивается действительно замечательного результата за очень короткий промежуток времени. Я помню, как рекомендовал один из них юной леди Лэнсинг, и через три месяца ее собственный муж ее не узнал.

Джек: И через шесть месяцев ее никто не знал.

Леди Брэкнелл (несколько мгновенийпристально смотрит на Джека . Затем наклоняется с натренированной улыбкой к Сесилии): Будь добр, повернись, милое дитя. (Сесилия полностью поворачивается.) Нет, мне нужен вид сбоку. (Сесилия представляет свой профиль.) Да, именно так, как я и ожидал. В вашем профиле есть отличные социальные возможности. Два слабых места нашего века - это отсутствие принципов и отсутствие профиля. Подбородок немного выше, дорогая. Стиль во многом зависит от того, как надет подбородок. Сейчас их носят очень высоко. Алджернон!

Алджернон: Да, тетя Августа!

Леди Брэкнелл: В профиле мисс Кардью есть определенные социальные возможности.

Алджернон: Сесили - самая милая, родная, симпатичная девушка во всем мире. И меня ни на грош не волнуют социальные возможности.

Леди Брэкнелл: Никогда не говори неуважительно об Обществе, Алджернон. Так поступают только те, кто не может в него попасть. (К Сесилии): Дорогое дитя, ты, конечно, знаешь, что у Алджернона нет ничего, кроме своих долгов. Но я не одобряю корыстных браков. Когда я выходила замуж за лорда Брэкнелла, у меня не было никакого состояния. Но я ни на минуту не допускала, чтобы это встало у меня на пути. Что ж, полагаю, я должен дать свое согласие.

Алджернон: Спасибо вам, тетя Августа.

Леди Брэкнелл: Сесилия, ты можешь поцеловать меня!

Сесилия (целует ее): Благодарю вас, леди Брэкнелл.

Леди Брэкнелл: В будущем вы также можете обращаться ко мне "тетя Августа".

Сесилия: Спасибо вам, тетя Августа.

Леди Брэкнелл: Я думаю, бракосочетанию лучше состояться как можно скорее.

Алджернон: Спасибо вам, тетя Августа.

Сесилия: Спасибо вам, тетя Августа.

Леди Брэкнелл: Откровенно говоря, я не сторонница длительных помолвок. Они дают людям возможность узнать характер друг друга до вступления в брак, что, я думаю, никогда не рекомендуется.

Джек: Прошу прощения, что прерываю вас, леди Брэкнелл, но об этой помолвке не может быть и речи. Я опекун мисс Кардью, и она не может выйти замуж без моего согласия, пока не достигнет совершеннолетия. Это согласие я категорически отказываюсь давать.

Леди Брэкнелл: Могу я спросить, на каком основании? Алджернон - чрезвычайно, я бы даже сказал, демонстративно завидный молодой человек. У него ничего нет, но он выглядит как все. Чего еще можно желать?

Джек: Мне очень больно говорить с вами откровенно, леди Брэкнелл, о вашем племяннике, но факт остается фактом: я совершенно не одобряю его моральный облик. Я подозреваю его во лжи.

Алджернон и Сесили смотрят на него с негодующим изумлением.

Леди Брэкнелл: Неправда! Мой племянник Алджернон? Невозможно! Он оксонианец.

Джек: Боюсь, на этот счет не может быть никаких сомнений. Сегодня днем, во время моего временного отсутствия в Лондоне по важному романтическому вопросу, он получил доступ в мой дом, выдав себя за моего брата. Под вымышленным именем он выпил, как мне только что сообщил мой дворецкий, целую пинтовую бутылку моего "Перье-Жуэ", Брют 89-го года выпуска; вино, которое я специально приберегал для себя. Продолжая свой позорный обман, он преуспел в течение дня в том, что оттолкнул от себя чувства моей единственной подопечной. Впоследствии он остался пить чай и съел все до единой булочки. И что делает его поведение еще более бессердечным, так это то, что он с самого начала прекрасно понимал, что у меня нет брата, что у меня никогда не было брата и что я не собираюсь заводить брата, даже какого бы то ни было. Я сам отчетливо сказал ему об этом вчера днем.

Сесилия: Но, дорогой дядя Джек, весь последний год ты рассказывал нам всем, что у тебя есть брат. Ты постоянно останавливался на этой теме. Алджи просто подтвердил ваше заявление. Это было благородно с его стороны.

Джек: Прости меня, Сесилия, ты еще слишком молода, чтобы разбираться в таких вещах. Изобрести что-либо вообще - это акт чистой гениальности, и в наш коммерческий век, подобный нашему, это свидетельствует о значительной физической отваге. Немногие из наших современных романистов осмеливаются изобрести что-либо одно. Ни для кого не секрет, что они не знают, как это сделать. С другой стороны, подтверждать ложь - явно трусливый поступок. Я знаю, что газеты делают это друг для друга каждый день. Но это не джентльменский поступок. Ни один джентльмен никогда ничего не подтверждает.

Алджернон (яростно): Честное слово, Джек!

Леди Брэкнелл: Мистер Уортинг, после тщательного рассмотрения я решила полностью закрыть глаза на поведение моего племянника по отношению к вам.

Джек: Это очень великодушно с вашей стороны, леди Брэкнелл. Однако мое собственное решение неизменно. Я отказываюсь давать свое согласие.

Леди Брэкнелл (к Сесилии): Иди сюда, милое дитя. (Сесилия подходит). Сколько тебе лет, дорогая?

Сесилия: Ну, на самом деле мне всего восемнадцать, но я всегда признаюсь, что мне двадцать, когда хожу на вечерние вечеринки.

Леди Брэкнелл: Вы совершенно правы, внося некоторые небольшие изменения. Действительно, ни одна женщина не должна точно определять свой возраст. Это выглядит таким расчетливым.… (В задумчивой манере.) Восемнадцать, но допускаю до двадцати на вечерних вечеринках. Что ж, пройдет не так уж много времени, прежде чем вы достигнете совершеннолетия и освободитесь от ограничений опеки. Так что я не думаю, что согласие вашего опекуна, в конце концов, имеет какое-либо значение.

Джек: Прошу извинить меня, леди Брэкнелл, за то, что я снова прерываю вас, но будет справедливо сообщить вам, что согласно условиям завещания ее дедушки, мисс Кардью по закону не достигнет совершеннолетия до тридцати пяти лет.

Леди Брэкнелл: Мне это не кажется серьезным возражением. Тридцать пять - очень привлекательный возраст. Лондонское общество полно женщин самого высокого происхождения, которые по собственному свободному выбору оставались тридцатипятилетними в течение многих лет. Показательный пример - леди Дамблтон. Насколько мне известно, ей было тридцать пять с тех пор, как ей исполнилось сорок, а это было уже много лет назад. Я не вижу причин, по которым наша дорогая Сесили не могла бы быть еще привлекательнее в том возрасте, который вы упомянули, чем сейчас. Будет большое накопление собственности.

Сесилия ( Джеку): Ты совершенно уверен, что я не могу выйти замуж без твоего согласия, пока мне не исполнится тридцать пять?

Джек: Это мудрое положение завещания твоего дедушки, Сесилия. Он, несомненно, предвидел, какие трудности могут возникнуть.

Сесили: Тогда у дедушки, должно быть, было очень необычное воображение. Элджи… ты не мог бы подождать меня, пока мне не исполнится тридцать пять? Не говорите поспешно. Это очень серьезный вопрос, и от вашего ответа зависит большая часть моего будущего счастья, как и всего вашего.

Алджернон: Конечно, я мог бы, Сесили. Как ты можешь задавать мне такой вопрос? Я мог бы ждать тебя вечно. Ты же знаешь, что я мог бы.

Сесили: Да, я чувствовала это инстинктивно, но я не могла ждать все это время. Я ненавижу ждать кого-либо даже пять минут. Меня это всегда немного раздражает. Я знаю, что сам я не пунктуален, но мне нравится пунктуальность в других, и об ожидании, даже для того, чтобы выйти замуж, не может быть и речи.

Алджернон: Тогда что же делать, Сесили?

Сесилия: Я не знаю, мистер Монкрифф.

Леди Брэкнелл: Мой дорогой мистер Уортинг, поскольку мисс Сесили решительно заявляет, что не может ждать, пока ей исполнится тридцать пять, - замечание, которое, должен сказать, свидетельствует о несколько нетерпеливом характере, — я бы попросил вас пересмотреть свое решение.

Джек: Но, моя дорогая леди Брэкнелл, это дело полностью в ваших собственных руках. Как только вы дадите согласие на мой брак с Гвендолен, я с радостью позволю вашему племяннику заключить союз с моей подопечной.

Леди Брэкнелл (вставая и выпрямляясь): Вы должны прекрасно понимать, что о том, что вы предлагаете, не может быть и речи.

Джек: Тогда страстное воздержание - это все, на что любой из нас может рассчитывать.

Леди Брэкнелл: Это не та судьба, которую я предлагаю Гвендолен. Алджернон, конечно, может выбрать сам. (Достает часы.) Пойдем, дорогая. (Гвендолен встает) — мы уже пропустили пять, если не шесть поездов. Если мы пропустим еще что-либо, это может привести к тому, что мы будем вынуждены комментировать платформу.

Входит доктор Чезабл.

Риза: Все вполне готово к крестинам.

Леди Брэкнелл: Крестины, сэр! Не слишком ли это преждевременно?

Риза (выглядя несколько озадаченной и указывая на Джека и Алджернона): Оба этих джентльмена выразили желание немедленно креститься.

Леди Брэкнелл: В их возрасте? Сама идея гротескна и нерелигиозна! Алджернон, я запрещаю тебе креститься. Я и слышать не желаю о подобных излишествах. Лорд Брэкнелл был бы крайне недоволен, если бы узнал, что именно таким образом вы впустую потратили свое время и деньги.

Риза: Правильно ли я понимаю, что сегодня днем крестин вообще не будет?

Джек: Я не думаю, что при нынешнем положении вещей это имело бы большую практическую ценность для кого-либо из нас, доктор Чейзубл.

Риза: Я опечален слышать от вас подобные высказывания, мистер Уортинг. Они отдают еретическими взглядами анабаптистов, взглядами, которые я полностью опроверг в четырех своих неопубликованных проповедях. О возрождении при крещении нельзя говорить легкомысленно. Действительно, по единодушному мнению отцов церкви, крещение - это форма нового рождения. Однако, что касается взрослых, обязательное крещение, за исключением случаев с дикими племенами, к сожалению, неканонично, поэтому я немедленно вернусь к церкви. Действительно, служительница церковных скамей только что сообщила мне, что последние полтора часа мисс Призм ждала меня в ризнице.

Леди Брэкнелл (вздрагивая): Мисс Призм! Я правильно расслышал, вы упоминали некую мисс Призм?

Риза: Да, леди Брэкнелл. Я направляюсь присоединиться к ней.

Леди Брэкнелл: Прошу Вас, позвольте мне задержать вас на минуту. Это дело может оказаться жизненно важным для лорда Брэкнелла и для меня. Эта мисс Призм - женщина отталкивающего вида, отдаленно связанная с образованием?

Риза (несколько возмущенно): Она самая образованная из дам и само воплощение респектабельности.

Леди Брэкнелл: Очевидно, это один и тот же человек. Могу я спросить, какое положение она занимает в вашем доме?

Риза (строго): Я даю обет безбрачия, мадам.

Джек (вмешиваясь): Мисс Призм, леди Брэкнелл последние три года была уважаемой гувернанткой и компаньонкой мисс Кардью.

Леди Брэкнелл: Несмотря на то, что я о ней слышу, я должна немедленно ее увидеть. Пусть за ней пошлют.

Риза (отводит взгляд): Она приближается; она уже близко.

Поспешно Miss Prism .

Мисс Призм: Мне сказали, что вы ожидаете меня в ризнице, дорогой каноник. Я жду вас там уже час и три четверти. (Замечает леди Брэкнелл, которая смерила ее каменным взглядом. Мисс Призм бледнеет и трепещет. Она тревожно оглядывается по сторонам, словно желая сбежать.)

Леди Брэкнелл (строгим, судейским тоном): Призм! (Мисс Призм пристыженно склоняет голову.) Подойди сюда, Призм! (Мисс Призм смиренно подходит.) Призм! Где этот ребенок? (Всеобщий ужас. Канонада в ужасе отшатывается. Алджернон и Джек притворяются, что хотят оградить Сесили и Гвендолин от подробностей ужасного публичного скандала.) Двадцать восемь лет назад, Призм, вы ушли из дома лорда Брэкнелла, номер 104, Аппер-Гросвенор-стрит, взяв на попечение детскую коляску, в которой находился младенец мужского пола. Вы так и не вернулись. Несколько недель спустя, в результате тщательного расследования столичной полиции, детская коляска была обнаружена в полночь одиноко стоящей в отдаленном уголке Бейсуотера. В нем лежала рукопись трехтомного романа, отличавшегося более чем обычной отвратительной сентиментальностью. (Мисс Призм вздрагивает от невольного негодования.) Но ребенка там не было. (Все смотрят на мисс Призм.) Призм! Где этот ребенок? (Пауза.)

Мисс Призм: Леди Брэкнелл, я со стыдом признаю, что не знаю. Я только хотел бы знать. Очевидные факты по делу таковы. Утром того дня, о котором вы упомянули, дня, который навсегда запечатлелся в моей памяти, я, как обычно, приготовилась взять ребенка на прогулку в коляске. Кроме того, у меня была с собой довольно старая, вместительная ручная сумка, в которую я намеревался положить рукопись художественного произведения, написанного мной за несколько свободных часов. В минуту умственной рассеянности, которую я никогда не смогу себе простить, я положил рукопись в колыбельку, а ребенка положил в ручную сумку.

Джек (внимательно слушавший): Но куда вы положили бирку?

Мисс Призм: Не спрашивайте меня, мистер Уортинг.

Джек: Мисс Призм, для меня это вопрос немалой важности. Я настаиваю на том, чтобы знать, куда вы положили сумку, в которой был этот младенец.

Мисс Призм: Я оставила его в камере хранения одного из крупных железнодорожных вокзалов Лондона.

Джек: На какой железнодорожной станции?

Мисс Призм (совершенно раздавленная): Виктория. Брайтон лайн. (Опускается на стул.)

Леди Брэкнелл (глядя на Джека): Я искренне надеюсь, что ничего невероятного не произойдет. Невероятное всегда имеет плохой или, во всяком случае, сомнительный вкус.

Джек: Я должен на минутку удалиться в свою комнату.

Риза: Эта новость, кажется, расстроила вас, мистер Уортинг. Надеюсь, ваше недомогание носит временный характер.

Джек: Я вернусь через несколько минут, дорогой Каноник. Гвендолен! Подожди меня здесь!

Гвендолин: Если ты не задержишься, я буду ждать тебя здесь всю свою жизнь.

Выхожу Джека в большом волнении.

Риза: Как вы думаете, что это значит, леди Брэкнелл?

Леди Брэкнелл: Я не смею даже подозревать, доктор Чейзубл. Едва ли мне нужно говорить вам, что в семьях с высоким положением странные совпадения не должны происходить. Вряд ли они считаются нужными вещами.

Над головой послышался шум, как будто кто-то разбрасывал чемоданы. Все смотрят вверх.

Сесилия: Дядя Джек кажется странно взволнованным.

Риза: У вашего опекуна очень эмоциональная натура.

Леди Брэкнелл: Этот шум чрезвычайно неприятен. Звучит так, как будто он спорил с мебелью. Я не люблю споры любого рода. Они всегда вульгарны и часто убедительны.

Риза (поднимает взгляд): Теперь это прекратилось. (Шум усиливается.)

Леди Брэкнелл: Я бы хотела, чтобы он пришел к какому-нибудь выводу.

Гвендолен: Это ожидание ужасно. Надеюсь, оно продлится.

Входит Джек с черной кожаной сумкой в руке.

Джек (подбегая к мисс Призм): Это та самая сумка, мисс Призм? Внимательно изучите его, прежде чем говорить. От вашего ответа зависит счастье не одной жизни.

Мисс Призм (спокойно): Кажется, это мое. Да, вот травма, которую он получил, опрокинув омнибус на Гауэр-стрит в более молодые и счастливые дни. Вот пятно на подкладке, образовавшееся в результате взрыва напитка temperance, инцидента, произошедшего в Лимингтоне. А здесь, на замке, мои инициалы. Я совсем забыла, что в экстравагантном настроении приказала положить их туда. Сумка, несомненно, моя. Я рада, что ее так неожиданно вернули мне. Находиться без него все эти годы было большим неудобством.

Джек (жалобным голосом): Мисс Призм, вам возвращено нечто большее, чем эта сумочка. Я был ребенком, которого ты поместила в него.

Мисс Призм (изумленно): Вы?

Джек (обнимая ее): Да... мама!

Мисс Призм (отшатываясь в негодующем изумлении): Мистер Уортинг, я не замужем!

Джек: Не женат! Я не отрицаю, что это серьезный удар. Но, в конце концов, кто имеет право бросить камень в того, кто пострадал? разве покаяние не может стереть безрассудный поступок? Почему для мужчин должен быть один закон, а для женщин другой? Мама, я прощаю тебя. (Пытается снова обнять ее.)

Мисс Призм (с еще большим негодованием): Но, мистер Уортинг, здесь какая-то ошибка. Материнство никогда не было событием в моей жизни. Предложение, не будь оно сделано перед таким большим количеством людей, было бы почти неделикатным. (Указывая на леди Брэкнелл.) Вот стоит леди, которая может сказать вам, кто вы на самом деле. (Уходит за сцену.)

Джек (после паузы): Леди Брэкнелл, мне неприятно показаться любопытным, но не могли бы вы любезно сообщить мне, кто я такой?

Леди Брэкнелл: Боюсь, новости, которые я должна вам сообщить, не совсем вас обрадуют. Ты сын моей бедной сестры, миссис Монкрифф, и, следовательно, старший брат Алджернона.

Джек: Старший брат Элджи! Значит, у меня все-таки есть брат. Я знал, что у меня есть брат! Я всегда говорил, что у меня есть брат! Сесилия— как ты могла когда-либо сомневаться в том, что у меня есть брат! (Хватает Алджернона.) Доктор Чейзубл, мой несчастный брат. Мисс Призм, мой несчастный брат. Гвендолен, мой несчастный брат. Алджи, юный негодяй, в будущем тебе придется относиться ко мне с большим уважением. Ты никогда в жизни не вел себя со мной как брат.

Алджернон: Ну, признаю, не раньше сегодняшнего дня, старина. (Пожимает руку.) Однако я сделал все, что мог, хотя у меня и не было практики.

Гвендолен (к Джеку): Дорогой!

Джек: Дорогой!

Леди Брэкнелл: При этих странных и непредвиденных обстоятельствах вы можете поцеловать свою тетю Августу.

Джек (оставаясь на месте): Я ошеломлен счастьем. (Целует Гвендолин.) Я едва понимаю, кого я целую.

Алджернон пользуется случаем, чтобы поцеловать Сесили.

Гвендолин: Я надеюсь, что это последний раз, когда я слышу от тебя подобное замечание.

Джек: Так и будет, дорогая.

Мисс Призм (выступая вперед, слегка откашлявшись): Мистер Уортинг — мистер Монкрифф, как мне следует называть вас теперь, — после того, что только что произошло, я считаю своим долгом сложить с себя полномочия в этом доме. Приношу искренние извинения за любые неудобства, которые я, возможно, причинил вам в детстве, случайно поместив вас в эту сумку.

Джек: Не упоминайте об этом, дорогая мисс Призм. Ни о чем не упоминайте. Я уверен, что мне было очень приятно провести время с вашей милой ручной сумкой, несмотря на небольшие повреждения, которые она получила в результате опрокидывания омнибуса в ваши более счастливые дни. Что касается того, чтобы покинуть нас, то это предложение абсурдно.

Мисс Призм: Мой долг - уйти. Мне действительно больше нечему учить дорогую Сесили. Боюсь, что в таком трудном деле, как вступление в брак, моя милая и умная ученица намного превзошла своего учителя.

Риза: Минуточку, Летиция!

Мисс Призм: Доктор Чейзубл!

Риза: Летиция, я пришел к выводу, что Первобытная Церковь ошибалась в некоторых пунктах. Похоже, в текст проникли искаженные толкования. Я прошу оказать мне честь и протянуть вашу руку.

Мисс Призм: Фредерик, в данный момент у меня нет слов, чтобы выразить свои чувства. Но сегодня вечером я перешлю тебе три последних тома моего дневника. В них вы сможете ознакомиться с полным отчетом о чувствах, которые я питал к вам в течение последних восемнадцати месяцев.

Входит Мерримен.

Мерримен: Летчик леди Брэкнелл говорит, что больше не может ждать.

Леди Брэкнелл (вставая): Верно! Я должна немедленно вернуться в город. (Достает часы.) Я вижу, что пропустил не менее девяти поездов. Есть еще только один.

Мерримен выходит. Леди Брэкнелл направляется к двери.

Призм, из вашего последнего обращения к доктору Чейзублу я с сожалением узнал, что вы все еще не отказались от своей страсти к художественной литературе в трех томах. И если вы действительно собираетесь вступить в брак, который в вашем возрасте кажется мне, я чувствую себя обязанной сказать, скорее бегством перед лицом премудрого Провидения, я надеюсь, что вы будете более осторожны со своим мужем, чем со своим младенцем, и не оставите бедного доктора Чейзабла валяться на железнодорожных станциях в ручных сумках или каких-либо сосудах. Гардеробные, как известно, места, где часто гуляют сквозняки. (Мисс Призм смиренно склоняет голову.) Доктор Чейзубл, примите мои искренние добрые пожелания, и если крещение, как вы говорите, является формой нового рождения, я бы настоятельно посоветовал вам крестить мисс Призм без промедления. Родиться свыше было бы для нее значительным преимуществом. Соответствовала ли такая процедура практике Первоначальной Церкви, я не знаю. Но мне кажется маловероятным, что им приходилось сталкиваться с такими чрезвычайно сложными проблемами. (Ласково поворачивается к Сесили и треплет ее по щеке.) Милое дитя! Мы будем ждать тебя на Аппер-Гросвенор-стрит через несколько дней.

Сесилия: Спасибо вам, тетя Августа!

Леди Брэкнелл: Пойдем, Гвендолин.

Гвендолен ( Джеку): Моя собственная! Но какая у тебя собственность? Каково ваше христианское имя теперь, когда вы стали кем-то другим?

Джек: Боже мой!… Я совсем забыл об этом пункте. Ваше решение по поводу моего имени, я полагаю, бесповоротно?

Гвендолин: Я никогда не меняюсь, кроме как в своих привязанностях.

Сесилия: Какая у тебя благородная натура, Гвендолин!

Джек: Тогда лучше прояснить этот вопрос сразу. Тетя Августа, минутку. К тому времени, когда мисс Призм оставила меня в сумочке, меня уже окрестили? Прошу вас, успокойтесь, тетя Августа. Это ужасный кризис, и многое зависит от вашего ответа.

Леди Брэкнелл (совершенно спокойно): Все, что можно купить за деньги, включая крестины, было подарено вам вашими любящими родителями.

Джек: Потом меня окрестили! Это решено. Теперь, какое имя мне дали? Расскажи мне о самом худшем.

Леди Брэкнелл (после паузы): Будучи старшим сыном, ты, естественно, был крещен в честь своего отца.

Джек (раздраженно): Да, но как звали моего отца при крещении? Прошу вас, не будьте так спокойны, тетя Августа. Это ужасный кризис, и все зависит от характера вашего ответа. Как звали моего отца при крещении?

Леди Брэкнелл (задумчиво): В настоящий момент я не могу вспомнить, как звали генерала при крещении. Твоя бедная дорогая мама всегда обращалась к нему “Генерал”. Это я прекрасно помню. На самом деле, я не думаю, что она осмелилась бы назвать его по имени. Но я не сомневаюсь, что она у него была. Он был жесток в своих манерах, но в нем не было ничего эксцентричного. Скорее всего, это было результатом индийского климата, женитьбы, несварения желудка и других вещей в этом роде. На самом деле он был довольно требовательным к мелочам повседневной жизни. "Даже слишком", - часто говорил я своей сестре.

Джек: Алджи! Ты не можешь вспомнить, как звали нашего отца при крещении?

Алджернон: Мой дорогой мальчик, мы никогда даже не разговаривали. Он умер, когда мне не было и года.

Джек: Я полагаю, тетя Августа, его имя значилось бы в армейских списках того периода?

Леди Брэкнелл: Генерал, по сути, был мирным человеком, за исключением своей домашней жизни. Но я не сомневаюсь, что его имя появилось бы в любом военном справочнике.

Джек: Вот армейские списки за последние сорок лет. (Бросается к книжному шкафу и вырывает книги. Быстро раздает их.) Вот, доктор Чейзубл, мисс Призм, два для вас, Сесилия, Сесилия, Армейский список. Немедленно изложи это вкратце. Алджернон, пожалуйста, поищи в английской истории имя нашего отца, если в тебе осталась хоть капля сыновней привязанности. Тетя Августа, я умоляю вас обратить свой мужской ум на эту тему. Гвендолин — нет, это слишком взволновало бы вас. Предоставьте эти исследования менее философским натурам, подобным нашей.

Гвендолин (героически): Дайте мне шесть копий любого периода, этого столетия или прошлого. Мне все равно, какой!

Джек: Благородная девушка! Вот дюжина. Большее количество может доставить вам неудобства. (Приносит ей стопку армейских списков — сам просматривает их, забирая каждое у нее из рук, пока она пытается его изучить.) Нет, просто дай мне взглянуть. Нет, позволь мне, дорогая. Дорогая, я думаю, что смогу узнать это раньше. Просто позволь мне, любовь моя.

Риза: На какой станции, мистер Монкрифф, вы сказали, хотели бы побывать?

Джек (останавливаясь в отчаянии): Станция! Кто, черт возьми, говорит о станции? Я просто хочу узнать имя моего отца.

Риза: Но вы вручили мне Брэдшоу. (Смотрит на это.) Я наблюдаю за 1869 годом. Книга, представляющая значительный антикварный интерес, но никоим образом не имеющая отношения к вопросу об именах, обычно присваиваемых генералам при крещении.

Сесилия: Мне так жаль, дядя Джек. Но в Истории нашего времени генералы, похоже, даже не упоминаются, хотя это лучшее издание. Та, что написана в сотрудничестве с пишущей машинкой.

Мисс Призм: Мне, мистер Монкрифф, вы передали две копии прайс-листов магазинов гражданской службы. Я нигде не нахожу надписей Generals. Похоже, что либо спроса, либо предложения нет.

Леди Брэкнелл: Этот трактат, "Зеленая гвоздика", как я вижу, он называется, кажется, книга о культуре экзотов. В нем нет упоминания о генералах. Это кажется болезненным делом для среднего класса.

Джек (действительно очень раздраженно): Боже мой! и что за чушь ты читаешь, Элджи? (Берет у него книгу.) Армейский список? Ну, я не думаю, что вы знали, что это Армейский список. И вы открыли его не на той странице. Кроме того, вот что бросается вам в глаза. М. Дженералз… Малам — какие у них ужасные имена — Маркби, Мигсби, Моббс, Монкрифф, Монкрифф! Лейтенант 1840, капитан, подполковник, полковник, генерал 1860. Христианские имена, Эрнест Джон. (Тихо откладывает книгу и говорит совершенно спокойно.) Я всегда говорил тебе, Гвендолин, меня звали Эрнест, не так ли? Ну, в конце концов, это Эрнест. Я имею в виду, что это, естественно, Эрнест.

Леди Брэкнелл: Да, теперь я припоминаю, что генерала звали Эрнест. Я знала, что у меня были какие-то особые причины не любить это имя. Пойдем, Гвендолин. (Выходит.)

Гвендолен: Эрнест! Мой родной Эрнест! Я с самого начала почувствовала, что у тебя не может быть другого имени!

Джек: Гвендолин, это ужасно для человека - внезапно обнаружить, что всю свою жизнь он не говорил ничего, кроме правды. Можешь ли ты простить меня?

Гвендолен: Я могу. Потому что я чувствую, что ты обязательно изменишься.

Джек: Мой собственный!

Риза (к мисс Призм): Летиция! (Обнимает ее.)

Мисс Призм (с энтузиазмом): Фредерик! Наконец-то!

Алджернон: Сесилия! (Обнимает ее.) Наконец-то!

Джек: Гвендолин! (Обнимает ее.) Наконец-то!

Входит леди Брэкнелл.

Леди Брэкнелл: Я опоздала на последний поезд!—Племянник мой, ты, кажется, проявляешь признаки банальности.

Джек: Напротив, тетя Августа, сейчас я впервые в жизни осознал, как важно быть Серьезным.

ТАБЛИЦА

ЗАНАВЕС


OceanofPDF.com


Веер леди Уиндермир

Действующие лица пьесы

ЛОРД УИНДЕРМИР

ЛОРД ДАРЛИНГТОН

ЛОРД ОГАСТЕС ЛОРТОН

МИСТЕР ДАМБИ

МИСТЕР СЕСИЛ ГРЭМ

МИСТЕР ХОППЕР

ПАРКЕР, ДВОРЕЦКИЙ

ЛЕДИ УИНДЕРМИР

ГЕРЦОГИНЯ БЕРВИКСКАЯ

ЛЕДИ АГАТА КАРЛАЙЛ

ЛЕДИ ПЛИМДЕЙЛ

ЛЕДИ СТАТФИЛД

ЛЕДИ ДЖЕДБУРГ

МИССИС КАУПЕР-КАУПЕР

МИССИС ЭРЛИН

РОЗАЛИ, ГОРНИЧНАЯ

АКТ ПЕРВЫЙ

Место действия: Утренняя комната в доме лорда Уиндермира на Карлтон-Хаус-Террас, Лондон. Действие пьесы происходит в течение двадцати четырех часов, начиная с пяти часов пополудни во вторник и заканчивая на следующий день в 13.30 по настоящему времени. Двери C. и R. Бюро с книгами и бумагами R. Диван с маленьким чайным столиком L. Окно, выходящее на террасу L. Стол R.

Леди Уиндермир сидит за столом R., расставляя розы в синей вазе.

Входит Паркер.

Паркер: Ваша светлость дома сегодня днем?

Леди Уиндермир: Да, кто звонил?

Паркер: Лорд Дарлингтон, миледи.

Леди Уиндермир (на мгновение колеблется): Пригласите его — и я дома для любого, кто позвонит.

Паркер: Да, миледи. (Выходит C.)

Леди Уиндермир: Для меня лучше повидаться с ним до сегодняшнего вечера. Я рада, что он пришел.

Входит Паркер К.

Паркер: Лорд Дарлингтон.

Входит лорд Дарлингтон К. Выходит Паркер.

Лорд Дарлингтон: Как поживаете, леди Уиндермир?

Леди Уиндермир: Как поживаете, лорд Дарлингтон? Нет, я не могу пожать вам руку. Мои руки все мокрые от этих роз. Разве они не прелесть? Их привезли из Селби сегодня утром.

Лорд Дарлингтон: Они просто совершенны. (Видит веер, лежащий на столе.) И какой замечательный веер! Можно мне взглянуть на него?

Леди Уиндермир: Да. Красиво, не правда ли? На нем мое имя и все такое. Я только сейчас увидела его сама. Это подарок моего мужа мне на день рождения. Ты знаешь, что у меня сегодня день рождения?

Лорд Дарлингтон: Нет? Это правда?

Леди Уиндермир: Да, сегодня я достигла совершеннолетия. Довольно важный день в моей жизни, не так ли? Вот почему я устраиваю эту вечеринку сегодня вечером. Присаживайтесь. (Продолжая расставлять цветы.)

Лорд Дарлингтон (садясь): Жаль, что я не знал, что сегодня ваш день рождения, леди Уиндермир. Я бы усыпал цветами всю улицу перед твоим домом, чтобы ты могла ходить по ней. Они созданы для тебя. (Короткая пауза.)

Леди Уиндермир: Лорд Дарлингтон, вы раздражали меня вчера вечером в Министерстве иностранных дел. Я боюсь, что ты снова будешь меня раздражать.

Лорд Дарлингтон: Я, леди Уиндермир?

Входят Паркер и лакей К., с подносом и чайными принадлежностями.

Леди Уиндермир: Положи это туда, Паркер. Хватит. (Вытирает руки носовым платком, подходит к чайному столику L и садится.) Не хотите ли подойти, лорд Дарлингтон?

Выход Паркера К.

Лорд Дарлингтон (берет стул и идет через весь Лос-Анджелес): Я совершенно несчастен, леди Уиндермир. Вы должны сказать мне, что я сделал. (Садится за стол L.)

Леди Уиндермир: Ну, вы весь вечер расточали мне замысловатые комплименты.

Лорд Дарлингтон (улыбаясь): Ах, в наше время всем нам так туго приходится, что единственные приятные вещи, которые можно делать , - это комплименты. Это единственное, за что мы можем заплатить.

Леди Уиндермир (качая головой): Нет, я говорю совершенно серьезно. Вы не должны смеяться, я совершенно серьезен. Мне не нравятся комплименты, и я не понимаю, почему мужчина должен думать, что доставляет женщине огромное удовольствие, когда он говорит ей кучу вещей, которые не имеет в виду.

Лорд Дарлингтон: Ах, но я действительно имел в виду их. (Берет чай, который она ему предлагает)

Леди Уиндермир (серьезно): Надеюсь, что нет. Мне было бы жаль ссориться с вами, лорд Дарлингтон. Вы мне очень нравитесь, вы это знаете. Но вы бы мне совсем не нравились, если бы я думала, что вы такой же, как большинство других мужчин. Поверь мне, ты лучше большинства других мужчин, и иногда мне кажется, что ты притворяешься хуже.

Лорд Дарлингтон: У всех нас есть свое маленькое тщеславие, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир: Почему ты делаешь это своим особенным? (Все еще сидит за столом L.)

Лорд Дарлингтон (все еще сидящий Л.К.): О, в наши дни в Обществе так много тщеславных людей, притворяющихся хорошими, что, я думаю, притворяться плохими - это скорее проявление милой и скромной склонности. Кроме того, есть кое-что, что нужно сказать. Если ты притворяешься хорошим, мир воспринимает тебя очень серьезно. Если ты притворяешься плохим, это не так. Такова поразительная глупость оптимизма.

Леди Уиндермир: Разве вы не хотите, чтобы мир воспринимал вас всерьез, лорд Дарлингтон?

Лорд Дарлингтон: Нет, не мир. Кого мир принимает всерьез? Всех скучных людей, каких только можно придумать, от епископов до зануд. Я бы хотел, чтобы вы относились ко мне очень серьезно, леди Уиндермир, вы больше, чем кто-либо другой в жизни.

Леди Уиндермир: Почему... почему я?

Лорд Дарлингтон (после небольшого колебания): Потому что я думаю, что мы могли бы стать большими друзьями. Давай будем хорошими друзьями. Возможно, когда-нибудь тебе понадобится друг.

Леди Уиндермир: Почему вы так говорите?

Лорд Дарлингтон: О! — Всем нам иногда нужны друзья.

Леди Уиндермир: Я думаю, мы уже очень хорошие друзья, лорд Дарлингтон. Мы всегда можем оставаться такими, пока вы не...

Лорд Дарлингтон: Не делать что?

Леди Уиндермир: Не порти все, говоря мне экстравагантные глупости. Вы, наверное, считаете меня пуританкой? Что ж, во мне есть что-то от пуританина. Меня так воспитали. Я рад этому. Моя мать умерла, когда я был совсем ребенком. Я всегда жила с леди Джулией, старшей сестрой моего отца, вы знаете. Она была строга ко мне, но она научила меня тому, о чем мир забывает, о разнице между тем, что правильно, и тем, что неправильно. Она не допускала никаких компромиссов. Я не допускаю ни одного.

Лорд Дарлингтон: Моя дорогая леди Уиндермир!

Леди Уиндермир (откидываясь на спинку дивана): Вы считаете меня отсталой от века.— Ну, а я - да! Мне должно быть жаль, что я нахожусь на одном уровне с людьми такого возраста.

Лорд Дарлингтон: Вы считаете возраст очень плохим?

Леди Уиндермир: Да. В наши дни люди, похоже, смотрят на жизнь как на спекуляцию. Это не спекуляция. Это таинство. Его идеал - Любовь. Его очищение - это Жертвоприношение.

Лорд Дарлингтон (улыбаясь): О, все лучше, чем быть принесенным в жертву!

Леди Уиндермир (наклоняясь вперед): Не говорите так.

Лорд Дарлингтон: Я действительно говорю это. Я чувствовал это — я знаю это.

Входит Паркер К.

Паркер: Мужчины хотят знать, должны ли они сегодня вечером постелить ковры на террасе, миледи?

Леди Уиндермир: Вы же не думаете, что будет дождь, лорд Дарлингтон, не так ли?

Лорд Дарлингтон: Я и слышать не хочу о том, что в твой день рождения пойдет дождь.

Леди Уиндермир: Скажи им, чтобы они сделали это немедленно, Паркер.

Выход Паркера К.

Лорд Дарлингтон (все еще сидя): Как вы думаете, тогда — конечно, я привожу лишь воображаемый пример — как вы думаете, в случае молодой супружеской пары, скажем, состоящей в браке около двух лет, если муж внезапно становится близким другом женщины с ... ну, более чем сомнительной репутацией — постоянно навещает ее, обедает с ней и, вероятно, оплачивает ее счета — как вы думаете, жена не должна утешаться?

Леди Уиндермир (хмурясь): Утешает себя?

Лорд Дарлингтон: Да, я думаю, она должна ... Я думаю, у нее есть право.

Леди Уиндермир: Поскольку муж мерзок, жена тоже должна быть мерзкой?

Лорд Дарлингтон: Подлость - ужасное слово, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир: Это ужасно, лорд Дарлингтон.

Лорд Дарлингтон: Знаете, я боюсь, что хорошие люди приносят много вреда в этом мире. Безусловно, самый большой вред, который они наносят, заключается в том, что они придают плохости такое чрезвычайное значение. Абсурдно делить людей на хороших и плохих. Люди либо очаровательны, либо скучны. Я принимаю сторону очаровательных, и вы, леди Уиндермир, не можете не принадлежать к ним.

Леди Уиндермир: Итак, лорд Дарлингтон. (Встает и пересекает Р., перед ним.) Не шевелись, я просто закончу с цветами. (Подходит к столу Р. К.)

Лорд Дарлингтон (вставая и подвигая стул): И я должен сказать, что, по-моему, вы очень сурово относитесь к современной жизни, леди Уиндермир. Конечно, я признаю, что многие выступают против этого. Например, в наши дни большинство женщин довольно меркантильны.

Леди Уиндермир: Не говорите о таких людях.

Лорд Дарлингтон: Что ж, тогда, оставляя в стороне меркантильных людей, которые, конечно, ужасны, вы серьезно думаете, что женщины, совершившие то, что мир называет ошибкой, никогда не должны быть прощены?

Леди Уиндермир (вставая из-за стола): Я думаю, их никогда не следует прощать.

Лорд Дарлингтон: А мужчины? Считаете ли вы, что для мужчин должны быть те же законы, что и для женщин?

Леди Уиндермир: Конечно!

Лорд Дарлингтон: Я думаю, жизнь слишком сложная штука, чтобы руководствоваться этими жесткими правилами.

Леди Уиндермир: Если бы у нас были “эти жесткие правила”, мы нашли бы жизнь намного проще.

Лорд Дарлингтон: Вы не допускаете никаких исключений?

Леди Уиндермир: Ни одного!

Лорд Дарлингтон: Ах, какая вы очаровательная пуританка, леди Уиндермир!

Леди Уиндермир: В этом прилагательном не было необходимости, лорд Дарлингтон.

Лорд Дарлингтон: Я ничего не мог с собой поделать. Я могу противостоять всему, кроме искушения.

Леди Уиндермир: У вас современная манера притворяться слабой.

Лорд Дарлингтон (глядя на нее): Это всего лишь притворство, леди Уиндермир.

Входит Паркер К.

Паркер: Герцогиня Бервик и леди Агата Карлайл.

Входят герцогиня Бервик и леди Агата Карлайл К.

Выход Паркера К.

Герцогиня Бервик (спускается вниз и пожимает руку): Дорогая Маргарет, я так рада видеть тебя. Вы помните Агату, не так ли? (Пересекая Лос-Анджелес) Здравствуйте, лорд Дарлингтон. Я не позволю тебе узнать мою дочь, ты слишком порочна.

Лорд Дарлингтон: Не говорите так, герцогиня. Как порочный человек, я полный неудачник. Да ведь есть много людей, которые говорят, что я на самом деле никогда не делал ничего плохого за всю свою жизнь. Конечно, они говорят это только за моей спиной.

Герцогиня Бервик: Разве он не ужасен? Агата, это лорд Дарлингтон. Имей в виду, не верь ни единому его слову. (Лорд Дарлингтон пересекает Р.К.) Нет, никакого чая, спасибо, дорогая. (Переходит и садится на диван.) Мы только что пили чай у леди Маркби. К тому же такой плохой чай. Его было совершенно невозможно пить. Я нисколько не удивился. Его поставляет ее собственный зять. Агата с таким нетерпением ждет твоего сегодняшнего бала, дорогая Маргарет.

Леди Уиндермир (садясь, Л.К.): О, вы не должны думать, что это будет бал, герцогиня. Это всего лишь танец в честь моего дня рождения. Маленький и ранний.

Лорд Дарлингтон (вставая, Л.К.): Очень маленький, очень ранний и очень избранный, герцогиня.

Герцогиня Бервикская (на диване L.): Конечно, это будет для избранных. Но мы знаем это, дорогая Маргарет, о твоем доме. Это действительно один из немногих домов в Лондоне, куда я могу привести Агату и где я чувствую себя в полной безопасности рядом с дорогим Бервиком. Я не знаю, к чему клонится общество. Самые ужасные люди, кажется, ходят повсюду. Они, конечно, приходят на мои вечеринки — мужчины приходят в ярость, если их не пригласить. Действительно, кто-то должен выступить против этого.

Леди Уиндермир: Я так и сделаю, герцогиня. Я не потерплю в своем доме никого, из-за кого может быть какой-либо скандал.

Лорд Дарлингтон (Р. К.): О, не говорите так, леди Уиндермир. Меня никогда не должны были впускать! (Садится.)

Герцогиня Бервикская: О, мужчины не имеют значения. С женщинами все по-другому. У нас все хорошо. По крайней мере, у некоторых из нас. Но нас определенно загоняют локтями в угол. Наши мужья действительно забыли бы о нашем существовании, если бы мы время от времени не придирались к ним, просто чтобы напомнить, что у нас есть на это полное законное право.

Лорд Дарлингтон: Любопытно, герцогиня, что в брачной игре — игре, кстати, выходящей из моды, — все почести принадлежат женам, и они неизменно проигрывают в случайном розыгрыше.

Герцогиня Бервикская: Странный трюк? Это ее муж, лорд Дарлингтон?

Лорд Дарлингтон: Это было бы неплохое имя для современного мужа.

Герцогиня Бервикская: Дорогой лорд Дарлингтон, насколько вы порочны!

Леди Уиндермир: Лорд Дарлингтон банален.

Лорд Дарлингтон: Ах, не говорите так, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир: Тогда почему ты так тривиально говоришь о жизни?

Лорд Дарлингтон: Потому что я думаю, что жизнь - слишком важная вещь, чтобы когда-либо говорить о ней серьезно. (Двигается вверх C.)

Герцогиня Бервикская: Что он имеет в виду? Сделайте уступку моему слабоумию, лорд Дарлингтон, просто объясните мне, что вы на самом деле имеете в виду.

Лорд Дарлингтон (спускаясь с задней части стола): Думаю, мне лучше этого не делать, герцогиня. В наши дни быть понятным - значит быть выясненным. До свидания! (Пожимает руку герцогине.) А теперь... (поднимается на сцену) Леди Уиндермир, до свидания. Я могу прийти сегодня вечером, не так ли? Позволь мне прийти.

Леди Уиндермир (поднимаясь на сцену вместе с лордом Дарлингтоном): Да, конечно. Но вы не должны говорить людям глупые, неискренние вещи.

Лорд Дарлингтон (улыбаясь): Ах, вы начинаете меня исправлять. Перевоспитывать кого бы то ни было опасно, леди Уиндермир. (Кланяется и уходит С.)

Герцогиня Бервик (которая встала, уходит C.): Какое очаровательное, порочное создание! Он мне так нравится. Я очень рада, что он ушел! Как мило ты выглядишь! Где ты берешь свои платья? А теперь я должен сказать тебе, как мне жаль тебя, дорогая Маргарет. (Подходит к дивану и садится рядом с леди Уиндермир.) Агата, дорогая!

Леди Агата: Да, мама. (Встает.)

Герцогиня Бервикская: Не могли бы вы пойти и полистать альбом с фотографиями, который я там вижу?

Леди Агата: Да, мама. (Подходит к столу Л.)

Герцогиня Бервикская: Милая девочка! Она так любит фотографии Швейцарии. Я думаю, у нее такой чистый вкус. Но мне действительно так жаль тебя, Маргарет.

Леди Уиндермир (улыбаясь): Почему, герцогиня?

Герцогиня Бервикская: О, из-за этой ужасной женщины. К тому же она так хорошо одевается, что все становится еще хуже, подает такой ужасный пример. Огастес — ты знаешь моего брата с сомнительной репутацией — такое испытание для всех нас ... Что ж, Огастес по уши влюблен в нее. Это довольно скандально, потому что она абсолютно неприемлема в обществе. У многих женщин есть прошлое, но мне сказали, что у нее их по меньшей мере дюжина, и что все они подходят друг другу.

Леди Уиндермир: О ком вы говорите, герцогиня?

Герцогиня Бервикская: О миссис Эрлин.

Леди Уиндермир: Миссис Эрлин? Я никогда о ней не слышала, герцогиня. И какое отношение она имеет ко мне?

Герцогиня Бервикская: Бедное мое дитя! Агата, дорогая!

Леди Агата: Да, мама.

Герцогиня Бервикская: Не могли бы вы выйти на террасу и полюбоваться закатом?

Леди Агата: Да, мама. (Выйдите через окно L.)

Герцогиня Бервикская: Милая девочка! Так любит закаты! Демонстрирует такую утонченность чувств, не так ли? В конце концов, нет ничего лучше Природы, не так ли?

Леди Уиндермир: Но в чем дело, герцогиня? Почему вы говорите со мной об этом человеке?

Герцогиня Бервикская: Вы действительно не знаете? Уверяю вас, мы все очень расстроены этим. Только вчера вечером у дорогой леди Янсен все говорили о том, как необычно, что из всех мужчин Лондона Уиндермир ведет себя подобным образом.

Леди Уиндермир: Мой муж — какое отношение у имеет к женщинам такого сорта?,

Герцогиня Бервикская: Ах, действительно, что, дорогая? В этом-то все и дело. Он постоянно навещает ее и останавливается на несколько часов кряду, и пока он там, ее ни для кого нет дома. Не так уж много дам навещают ее, дорогая, но у нее очень много друзей—мужчин с сомнительной репутацией - особенно у моего родного брата, как я тебе уже говорила, — и именно это делает Уиндермир таким ужасным местом. Мы считали его таким образцовым мужем, но, боюсь, в этом нет никаких сомнений. Мои дорогие племянницы — вы ведь знаете девочек Сэвилл, не так ли? — такие милые домашние создания — некрасивые, ужасно некрасивые, но такие хорошие ... Ну, они всегда у окна, занимаются модной работой и делают уродливые вещи для бедных, что, я думаю, так полезно с их стороны в эти ужасные социалистические дни, а эта ужасная женщина сняла дом на Керзон-стрит, прямо напротив них — к тому же на такой респектабельной улице! Я не знаю, к чему мы придем! И они сказали мне, что Уиндермир ходит туда четыре—пять раз в неделю - они видят его. Они ничего не могут с собой поделать — и хотя они никогда не говорят о скандалах, они — ну, конечно же — говорят об этом всем подряд. И хуже всего то, что мне сказали, что эта женщина вытянула у кого—то кучу денег, потому что, кажется, она приехала в Лондон шесть месяцев назад, не имея вообще ничего, о чем можно было бы говорить, а теперь у нее этот очаровательный дом в Мейфэре, она каждый день катается на пони в парке и все — ну, все - с тех пор, как она познакомилась с бедным дорогим Уиндермиром.

Леди Уиндермир: О, я не могу в это поверить!

Герцогиня Бервикская: Но это чистая правда, моя дорогая. Весь Лондон знает это. Вот почему я счел за лучшее приехать и поговорить с вами и посоветовать вам немедленно увезти Уиндермира в Хомбург или в Экс, где ему будет чем развлечься и где вы сможете наблюдать за ним весь день напролет. Уверяю тебя, моя дорогая, что несколько раз после того, как я впервые вышла замуж, мне приходилось притворяться очень больной и пить самую отвратительную минеральную воду только для того, чтобы вывезти Бервика из города. Он был чрезвычайно восприимчив. Хотя я должен сказать, что он никогда никому не отдавал крупных сумм денег. Он слишком беспринципен для этого!

Леди Уиндермир (перебивая): Герцогиня, герцогиня, это невозможно! (Встает и переходит сцену к К.): Мы женаты всего два года. Нашему ребенку всего шесть месяцев. (Садится в кресло R. из L. за стола.)

Герцогиня Бервикская: Ах, милый прелестный малыш! Как поживает наш малыш? Это мальчик или девочка? Я надеюсь, что девочка ... Ах, нет, я помню, что это мальчик! Мне очень жаль. Мальчики такие злые. Мой мальчик чрезмерно аморален. Вы не поверите, в какое время он приходит домой. И он окончил Оксфорд всего несколько месяцев назад — я действительно не знаю, чему их там учат.

Леди Уиндермир: Все мужчины плохие?

Герцогиня Бервикская: О, все они, моя дорогая, все без исключения. И они никогда не становятся лучше. Мужчины стареют, но они никогда не становятся хорошими.

Леди Уиндермир: Мы с Уиндермиром поженились по любви.

Герцогиня Бервикская: Да, мы начинаем именно так. Только жестокие и непрекращающиеся угрозы Бервика покончить с собой заставили меня вообще принять его, и не прошло и года, как он уже охотился за всевозможными нижними юбками, любого цвета, любой формы, из любого материала. На самом деле, еще до окончания медового месяца я заметила, как он подмигивал моей горничной, очень хорошенькой, респектабельной девушке. Я сразу же уволила ее, не проявив ни малейшего уважения.—Нет, я помню, что передала ее своей сестре; бедный дорогой сэр Джордж такой близорукий, я думала, это не будет иметь значения. Но это имело значение — это было самое печальное. (Встает.) А теперь, мое дорогое дитя, я должен идти, поскольку мы ужинаем вне дома. И имейте в виду, не принимайте слишком близко к сердцу это маленькое отклонение от нормы Уиндермира. Просто увезите его за границу, и он вернется к вам в полном порядке.

Леди Уиндермир: Вернешься ко мне? (C.)

Герцогиня Бервикская (Л.К.): Да, дорогая, эти злые женщины уводят от нас наших мужей, но они всегда возвращаются, конечно, слегка поврежденными. И не устраивай сцен, мужчины их ненавидят!

Леди Уиндермир: Очень любезно с вашей стороны, герцогиня, прийти и рассказать все это. Но я не могу поверить, что мой муж изменяет мне.

Герцогиня Бервикская: Прелестное дитя! Когда-то я была такой. Теперь я знаю, что все мужчины - монстры. (Леди Уиндермир звонит в колокольчик.) Единственное, что нужно делать, - это хорошо кормить несчастных. Хороший повар творит чудеса, и я знаю, что ты это умеешь. Моя дорогая Маргарет, ты не собираешься плакать?

Леди Уиндермир: Вам не нужно бояться, герцогиня, я никогда не плачу.

Герцогиня Бервикская: Совершенно верно, дорогая. Плач - прибежище некрасивых женщин, но гибель хорошеньких. Агата, дорогая!

Леди Агата (входя в Л.): Да, мама. (Встает позади стола L.C.)

Герцогиня Бервик: Подойдите попрощаться с леди Уиндермир и поблагодарите ее за ваш очаровательный визит. (Снова спускается.): И, кстати, я должен поблагодарить вас за отправку открытки мистеру Хопперу — именно на него богатые молодые австралийцы обращают такое внимание в настоящее время. Его отец сколотил огромное состояние, продавая какую-то еду в круглых жестяных банках — по—моему, самую вкусную - мне кажется, это то, что слуги всегда отказываются есть. Но сын довольно интересный. Я думаю, его привлекает умная речь дорогой Агаты. Конечно, нам должно быть очень жаль ее терять, но я думаю, что мать, которая не расстается с дочерью каждый сезон, не испытывает настоящей привязанности. Мы приедем сегодня вечером, дорогая. (Паркер открывает двери.) И помни мой совет, немедленно увези беднягу из города, это единственное, что можно сделать. Еще раз прощай; приезжай, Агата.

Уходят герцогиня и леди Агата С..

Леди Уиндермир: Какой ужас! Теперь я понимаю, что лорд Дарлингтон имел в виду, говоря о воображаемом примере пары, женатой менее двух лет. О, это не может быть правдой — она говорила об огромных суммах, выплаченных этой женщине. Я знаю, где Артур хранит свою банковскую книжку — в одном из ящиков этого стола. Я мог бы это выяснить. Я узнаю. (Выдвигает ящик стола.) Нет, это какая-то ужасная ошибка. (Встает и уходит.) Какой-то глупый скандал! Он любит меня! Он любит меня! Но почему я не должна смотреть? Я его жена, я имею право смотреть! (Возвращается к бюро, достает книгу и просматривает ее страницу за страницей, улыбается и вздыхает с облегчением.) Я так и знал! в этой дурацкой истории нет ни слова правды. (Убирает книгу обратно в ящик. Когда она это делает, начинает и достает другую книгу.) Вторая книга — закрытая на ключ! (Пытается открыть ее, но безуспешно. Видит на бюро нож для бумаги и срезает им обложку с книги. Начинает с первой страницы.) “Миссис Эрлин—600 фунтов стерлингов—миссис Эрлинн—700 фунтов стерлингов—миссис Эрлинн —400 фунтов стерлингов.” О! это правда! Это правда! Какой ужас! (Бросает книгу на пол.)

Входит лорд Уиндермир К.

Лорд Уиндермир: Ну что, дорогая, веер уже отправили домой? (Идущий Р. К. Видит книгу.) Маргарет, ты разрезала мою банковскую книжку. Ты не имеешь права так поступать!

Леди Уиндермир: Вы считаете неправильным, что вас разоблачили, не так ли?

Лорд Уиндермир: Я считаю неправильным, что жена должна шпионить за своим мужем.

Леди Уиндермир: Я не шпионила за вами. Я узнала о существовании этой женщины полчаса назад. Тот, кто пожалел меня, был достаточно любезен, чтобы рассказать мне то, что и так известно всему Лондону, — о твоих ежедневных визитах на Керзон-стрит, о твоем безумном увлечении, о чудовищных суммах денег, которые ты тратишь на эту печально известную женщину! (Пересекает L.)

Лорд Уиндермир: Маргарет! не смей так говорить о миссис Эрлин, ты не знаешь, насколько это несправедливо!

Леди Уиндермир (поворачиваясь к нему): Вы очень ревниво относитесь к чести миссис Эрлин. Я хотел бы, чтобы ты так же ревновал меня.

Лорд Уиндермир: Ваша честь не затронута, Маргарет. Ты же ни на секунду не думаешь, что... (Кладет книгу обратно на стол.)

Леди Уиндермир: Мне кажется, вы странно тратите свои деньги. Вот и все. О, не воображайте, что меня волнуют деньги. Насколько я понимаю, вы можете растратить все, что у нас есть. Но что я действительно имею в виду, так это то, что ты любил меня, ты, кто научил меня любить тебя, должен перейти от любви, которая дается, к любви, которая покупается. О, это ужасно! (Садится на диван.) И это я чувствую себя униженной! ты ничего не чувствуешь. Я чувствую себя запятнанной, совершенно запятнанной. Ты не можешь себе представить, какими отвратительными кажутся мне сейчас последние шесть месяцев — каждый твой поцелуй запятнан в моей памяти.

Лорд Уиндермир (подходя к ней): Не говори так, Маргарет. Я никогда никого в целом мире не любила, кроме тебя.

Леди Уиндермир (встает): Кто же тогда эта женщина? Почему ты снимаешь для нее дом?

Лорд Уиндермир: Я не снимал для нее дом.

Леди Уиндермир: Вы дали ей на это деньги, что одно и то же.

Лорд Уиндермир: Маргарет, насколько я знаю миссис Эрлин...

Леди Уиндермир: Существует ли мистер Эрлин — или он миф?

Лорд Уиндермир: Ее муж умер много лет назад. Она одна в этом мире.

Леди Уиндермир: Нет родственников? (Пауза.)

Лорд Уиндермир: Никаких.

Леди Уиндермир: Довольно любопытно, не правда ли? (Л..)

Лорд Уиндермир (Л.К.): Маргарет, я говорил тебе — и прошу тебя выслушать меня, - что, насколько я знаю миссис Эрлин, она вела себя хорошо. Если бы много лет назад —

Леди Уиндермир: О! (Пересекает Р.К.): Мне не нужны подробности о ее жизни!

Лорд Уиндермир (C.): Я не собираюсь раскрывать вам никаких подробностей о ее жизни. Я просто говорю вам это — миссис Когда-то Эрлин почитали, любили, уважали. Она была знатного происхождения, у нее было положение — она потеряла все — выбросила это, если хотите. От этого становится еще горше. Несчастья можно вынести — они приходят извне, это случайности. Но страдать из—за собственных ошибок — ах! - в этом и есть жало жизни. Это тоже было двадцать лет назад. Тогда она была почти девочкой. Она была женой еще меньше, чем ты.

Леди Уиндермир: Она меня не интересует, и вам не следует упоминать эту женщину и меня на одном дыхании. Это ошибка вкуса. (Усаживает Р. за письменный стол.)

Лорд Уиндермир: Маргарет, ты могла бы спасти эту женщину. Она хочет вернуться в общество и хочет, чтобы ты помогла ей. (Подходит к ней.)

Леди Уиндермир: Я!

Лорд Уиндермир: Да, вы.

Леди Уиндермир: Какая дерзость с ее стороны! (A Пауза.)

Лорд Уиндермир: Маргарет, я пришел попросить тебя о большом одолжении, и я все еще прошу тебя об этом, хотя ты обнаружила то, о чем, по моему замыслу, ты никогда не должна была знать, а именно, что я дал миссис Эрлин крупную сумму денег. Я хочу, чтобы ты отправил ей приглашение на нашу сегодняшнюю вечеринку. (Вставая перед ней.)

Леди Уиндермир: Вы с ума сошли! (Встает.)

Лорд Уиндермир: Я умоляю вас. Люди могут болтать о ней, действительно болтают, конечно, но они не знают о ней ничего определенного. Она побывала в нескольких домах — не в тех домах, куда бы вы пошли, я признаю, но все же в домах, куда ходят женщины, принадлежащие к тому, что в наши дни называется Обществом. Это ее не удовлетворяет. Она хочет, чтобы ты принял ее один раз.

Леди Уиндермир: Полагаю, в качестве триумфа для нее?

Лорд Уиндермир: Нет; но потому, что она знает, что вы хорошая женщина - и что если она приедет сюда однажды, у нее будет шанс на более счастливую, уверенную жизнь, чем та, что у нее была. Она больше не будет прилагать усилий, чтобы узнать вас. Разве вы не поможете женщине, которая пытается вернуться?

Леди Уиндермир: Нет! Если женщина действительно раскаивается, она никогда не захочет возвращаться в общество, которое погубило ее.

Лорд Уиндермир: Я умоляю вас.

Леди Уиндермир (направляясь к двери R.): Я собираюсь переодеться к ужину, и не будем больше упоминать об этом сегодня вечером. Артур — (подходит к нему К.) — ты воображаешь, что из-за того, что у меня нет ни отца, ни матери, что я один на свете и что ты можешь обращаться со мной, как тебе заблагорассудится. Вы ошибаетесь, у меня есть друзья, много друзей.

Лорд Уиндермир (Л.К.): Маргарет, ты говоришь глупости, безрассудство. Я не стану с вами спорить, но настаиваю на том, чтобы вы пригласили миссис Эрлин сегодня вечером.

Леди Уиндермир (Р. К.): Я не стану делать ничего подобного. (Пересекает Лос-Анджелес)

Лорд Уиндермир: Вы отказываетесь? (К.)

Леди Уиндермир: Совершенно верно!

Лорд Уиндермир: Ах, Маргарет, сделай это ради меня; это ее последний шанс.

Леди Уиндермир: Какое это имеет отношение ко мне?

Лорд Уиндермир: Как жестоки хорошие женщины!

Леди Уиндермир: Как слабы плохие мужчины!

Лорд Уиндермир: Маргарет, никто из нас, мужчин, не может быть достаточно хорош для женщин, на которых мы женимся, — это совершенно верно, — но ты же не думаешь, что я когда—нибудь ... О, это предположение чудовищно!

Леди Уиндермир: Почему вы должны отличаться от других мужчин? Мне говорили, что в Лондоне едва ли найдется муж, который не растрачивал бы свою жизнь на какую-нибудь постыдную страсть.

Лорд Уиндермир: Я не один из них.

Леди Уиндермир: Я в этом не уверена!

Лорд Уиндермир: В глубине души вы уверены. Но не создавайте пропасть за пропастью между нами. Видит Бог, последние несколько минут достаточно сильно отдалили нас друг от друга. Сядьте и напишите открытку.

Леди Уиндермир: Ничто в целом мире не заставило бы меня.

Лорд Уиндермир (подходя к бюро): Тогда я так и сделаю! (Звонит в электрический звонок, садится и пишет открытку)

Леди Уиндермир: Вы собираетесь пригласить эту женщину? (Подходит к нему.)

Лорд Уиндермир: Да.

Пауза. Входит Паркер.

Паркер!

Паркер: Да, милорд. (Спускается по лестнице в Лос-Анджелес)

Лорд Уиндермир: Отправьте эту записку миссис Эрлин по адресу Керзон-стрит, дом 84А. (Направляется в Лос-Анджелес и передает записку Паркеру.) Ответа нет!

Выход Паркера К.

Леди Уиндермир: Артур, если эта женщина придет сюда, я оскорблю ее.

Лорд Уиндермир: Маргарет, не говори так.

Леди Уиндермир: Я серьезно.

Лорд Уиндермир: Дитя мое, если бы ты так поступила, в Лондоне не нашлось бы женщины, которая не пожалела бы тебя.

Леди Уиндермир: В Лондоне нет хорошей женщины, которая не аплодировала бы мне. Мы были слишком небрежны. Мы должны подать пример. Я предлагаю начать сегодня вечером. (Берет веер.) Да, ты подарил мне этот веер сегодня; это был твой подарок на день рождения. Если эта женщина переступит мой порог, я ударю ее им по лицу.

Лорд Уиндермир: Маргарет, ты не могла так поступить.

Леди Уиндермир: Вы меня не знаете! (Делает Р.)

Входит Паркер.

Паркер!

Паркер: Да, миледи.

Леди Уиндермир: Я буду обедать у себя в комнате. На самом деле я не хочу ужинать. Проследите, чтобы все было готово к половине одиннадцатого. И, Паркер, убедись, что сегодня вечером ты очень отчетливо произносишь имена гостей. Иногда ты говоришь так быстро, что я их пропускаю. Мне особенно важно четко слышать имена, чтобы не допустить ошибки. Ты понимаешь, Паркер?

Паркер: Да, миледи.

Леди Уиндермир: Хватит!

Выход Паркера К.

(Обращаясь к лорду Уиндермиру): Артур, если эта женщина придет сюда — я предупреждаю тебя —

Лорд Уиндермир: Маргарет, ты нас погубишь!

Леди Уиндермир: Мы! С этого момента моя жизнь отделена от вашей. Но если вы хотите избежать публичного скандала, немедленно напишите этой женщине и скажите, что я запрещаю ей приходить сюда!

Лорд Уиндермир: Я не буду ... я не могу... она должна прийти!

Леди Уиндермир: Тогда я сделаю именно то, что сказала. (Уходит Р.) Ты не оставляешь мне выбора. (Выход R.)

Лорд Уиндермир (зовет ее вслед): Маргарет! Маргарет! (Пауза.) Боже мой! Что мне делать? Я не осмеливаюсь сказать ей, кто эта женщина на самом деле. Стыд убил бы ее. (Опускается на стул и закрывает лицо руками.)

БРОСОК

АКТ ВТОРОЙ

Сцена: Гостиная в доме лорда Уиндермира. Дверь, ведущая в бальный зал, где играет оркестр. Дверь L., через которую входят гости. Дверь L.U. выходит на освещенную террасу. Пальмы, цветы и яркий свет. Зал, переполненный гостями. Леди Уиндермир принимает их.

Герцогиня Бервикская (вверх по К.): Так странно, что лорда Уиндермира здесь нет. мистер Хоппер тоже очень опаздывает. Ты приберегла для него эти пять танцев, Агата? (Спускается.)

Леди Агата: Да, мама.

Герцогиня Бервикская (садясь на диван): Просто покажите мне вашу карточку. Я так рада, что леди Уиндермир возродила открытки.— Это единственная защита матери. Ты, милая, простая малышка! (Вычеркивает два имени.) Ни одна милая девушка не должна танцевать вальс с такими особенно младшими сыновьями! Это выглядит так быстро! Последние два танца ты могла бы провести на террасе с мистером Хоппером.

Входят мистер Дамби и леди Плимдейл из бального зала.

Леди Агата: Да, мама.

Герцогиня Бервикская (обмахиваясьвеером): Там такой приятный воздух.

Паркер: Миссис Каупер-Каупер. Леди Статфилд. Сэр Джеймс Ройстон. Мистер Гай Беркли.

Эти люди входят, как объявлено.

Дамби: Добрый вечер, леди Статфилд. Полагаю, это последний бал сезона?

Леди Статфилд: Полагаю, что да, мистер Дамби. Это был восхитительный сезон, не так ли?

Думби: Просто восхитительно! Добрый вечер, герцогиня. Полагаю, это последний бал сезона?

Герцогиня Бервикская: Полагаю, да, мистер Дамби. Это был очень скучный сезон, не так ли?

Думби: Ужасно скучно! Ужасно скучно!

Миссис Каупер-Каупер: Добрый вечер, мистер Дамби. Полагаю, это последний бал сезона?

Думби: О, я думаю, что нет. Вероятно, будут еще двое. (Возвращается к леди Плимдейл.)

Паркер: Мистер Раффорд. Леди Джедбург и мисс Грэм. Мистер Хоппер.

Эти люди входят, как объявлено.

Хоппер: Как поживаете, леди Уиндермир? Как поживаете, герцогиня? (Кланяется леди Агате.)

Герцогиня Бервикская: Дорогой мистер Хоппер, как мило с вашей стороны приехать так рано. Мы все знаем, как за вами ухаживают в Лондоне.

Хоппер: Столичное место, Лондон! В Лондоне они далеко не такие эксклюзивные, как в Сиднее.

Герцогиня Бервикская: Ах! Мы знаем вам цену, мистер Хоппер. Мы хотели бы, чтобы таких, как вы, было больше. Это сделало бы жизнь намного проще. Знаете, мистер Хоппер, дорогая Агата и я очень интересуемся Австралией. Должно быть, это так красиво, когда вокруг летают все эти милые маленькие кенгуру. Агата нашла ее на карте. Какая у нее любопытная форма! Прямо как большой упаковочный ящик. Однако это очень молодая страна, не так ли?

Хоппер: Разве это не было сделано одновременно с остальными, герцогиня?

Герцогиня Бервикская: Какой вы умный, мистер Хоппер. У вас есть свой собственный ум. А теперь я не должен вас задерживать.

Хоппер: Но я хотел бы потанцевать с леди Агатой, герцогиней.

Герцогиня Бервикская: Что ж, я надеюсь, что у нее еще остался танец. У тебя еще остался танец, Агата?

Леди Агата: Да, мама.

Герцогиня Бервикская: Следующая?

Леди Агата: Да, мама.

Хоппер: Могу я иметь удовольствие? (Леди Агата кланяется.)

Герцогиня Бервикская: Имейте в виду, вы очень заботитесь о моем маленьком собеседнике, мистер Хоппер.

Леди Агата и мистер Хоппер проходят в бальный зал.

Входит лорд Уиндермир Л.

Лорд Уиндермир: Маргарет, я хочу поговорить с тобой.

Леди Уиндермир: Через минуту. (Музыка прекращается.)

Паркер: Лорд Огастес Лортон.

Входит лорд Огастес.

Лорд Огастес: Добрый вечер, леди Уиндермир.

Герцогиня Бервикская: Сэр Джеймс, не проводите ли вы меня в бальный зал? Август ужинал с нами сегодня вечером. На данный момент с меня действительно довольно дорогого Огастеса.

Сэр Джеймс Ройстон подает герцогине руку и сопровождает ее в бальный зал.

Паркер: Мистер и миссис Артур Боуден. Лорд и леди Пейсли. Лорд Дарлингтон.

Эти люди входят, как объявлено.

Лорд Огастес (подходит к лорду Уиндермиру): Хочу поговорить особенно с тобой, дорогой мальчик. Я измучена до неузнаваемости. Знаю, что выгляжу не так. Никто из нас, мужчин, не выглядит тем, кто мы есть на самом деле. И это чертовски хорошо. Что я хочу знать, так это вот что. Кто она? Откуда она? Почему у нее нет никаких проклятых родственников! Проклятая досада, родственники! Но они делают человека таким чертовски респектабельным.

Лорд Уиндермир: Вы говорите о миссис Эрлин, я полагаю? Я познакомился с ней всего шесть месяцев назад. До тех пор я никогда не знал о ее существовании.

Лорд Огастес: С тех пор вы часто с ней виделись.

Лорд Уиндермир (холодно): Да, с тех пор я часто с ней виделся. Я только что видел ее.

Лорд Огастес: Боже! женщины относятся к ней свысока. Этим вечером я ужинал с Арабеллой! Ей-богу! вы бы слышали, что она сказала о миссис Эрлин. Она не оставила на ней ни единой тряпки.… (В сторону.) Мы с Бервиком сказали ей, что это не имеет большого значения, поскольку у леди, о которой идет речь, должна быть чрезвычайно красивая фигура. Ты бы видел выражение лица Арабеллы.… Но, послушай сюда, дорогой мальчик. Я не знаю, что делать с миссис Эрлин. Боже! Я мог бы жениться на ней; она относится ко мне с таким напускным безразличием. К тому же она чертовски умна! Она все объясняет. Боже! она объясняет тебя. У нее есть для тебя сколько угодно объяснений — и все они разные.

Лорд Уиндермир: Никаких объяснений по поводу моей дружбы с миссис Эрлин не требуется.

Лорд Огастес: Хм! Ну, послушай сюда, старина. Как ты думаешь, она когда-нибудь попадет в эту проклятую штуку, называемую Обществом? Не могли бы вы представить ее своей жене? Нет смысла ходить вокруг да около. Вы бы это сделали?

Лорд Уиндермир: Миссис Эрлин приедет сюда сегодня вечером.

Лорд Огастес: Ваша жена прислала ей открытку?

Лорд Уиндермир: Миссис Эрлин получила открытку.

Лорд Огастес: Тогда с ней все в порядке, дорогой мальчик. Но почему ты не сказал мне об этом раньше? Это избавило бы меня от кучи беспокойств и предотвратило бы недоразумения!

Леди Агата и мистер Хоппер пересекают улицу и выходят на террасу Лос-Анджелеса

Паркер: Мистер Сесил Грэм!

Входит мистер Сесил Грэм.

Сесил Грэм (кланяется леди Уиндермир, подходит и пожимает руку лорду Уиндермиру): Добрый вечер, Артур. Почему вы не спрашиваете меня, как я? Мне нравится, когда люди спрашивают меня, как у меня дела. Это показывает всеобщий интерес к моему здоровью. Сегодня вечером мне совсем нехорошо. Обедал со своими людьми. Интересно, почему твои люди всегда такие скучные? Мой отец после ужина говорил о морали. Я сказал ему, что он уже достаточно взрослый, чтобы понимать лучше. Но мой опыт показывает, что как только люди становятся достаточно взрослыми, чтобы понимать лучше, они вообще ничего не понимают. Привет, Таппи! Слышал, ты снова собираешься замуж; думал, тебе надоела эта игра.

Лорд Огастес: Ты чересчур банален, мой дорогой мальчик, чересчур банален!

Сесил Грэм: Кстати, Таппи, что это? Ты был дважды женат и один раз развелся или дважды разводился и один раз был женат? Я говорю, что вы дважды разводились и один раз были женаты. Это кажется гораздо более вероятным.

Лорд Огастес: У меня очень плохая память. Я действительно не помню, что именно. (Уходит Р.)

Леди Плимдейл: Лорд Уиндермир, я хочу спросить вас кое о чем очень важном.

Лорд Уиндермир: Боюсь, с вашего позволения, я должен присоединиться к своей жене.

Леди Плимдейл: О, вы не должны мечтать ни о чем подобном. В наши дни мужу очень опасно обращать какое-либо внимание на свою жену на людях. Это всегда заставляет людей думать, что он бьет ее, когда они наедине. Мир стал так подозрительно относиться ко всему, что выглядит как счастливая супружеская жизнь. Но я расскажу вам, что это такое, за ужином. (Направляется к двери бального зала.)

Лорд Уиндермир (К.): Маргарет! Я должен поговорить с вами.

Леди Уиндермир: Не подержите ли вы мой веер, лорд Дарлингтон? Спасибо. (Спускается к нему.)

Лорд Уиндермир (подходя к ней): Маргарет, то, что вы сказали перед обедом, конечно, невозможно?

Леди Уиндермир: Эта женщина не придет сюда сегодня вечером.

Лорд Уиндермир (Р. К.): Сюда приедет миссис Эрлин, и если вы каким-либо образом разозлите или раните ее, вы навлекете позор и горе на нас обоих. Помни это! Ах, Маргарет, доверься только мне! Жена должна доверять своему мужу!

Леди Уиндермир (C.): В Лондоне полно женщин, которые доверяют своим мужьям. Их всегда можно узнать. Они выглядят такими несчастными. Я не собираюсь быть одним из них (Подходит.) Лорд Дарлингтон, не могли бы вы вернуть мне мой веер, пожалуйста? Спасибо.… Полезная вещь - веер, не правда ли?… Сегодня вечером мне нужен друг, лорд Дарлингтон; я не знала, что он мне понадобится так скоро.

Лорд Дарлингтон: Леди Уиндермир! Я знал, что когда-нибудь это время придет, но почему именно сегодня?

Лорд Уиндермир: Я will скажу ей. Я должен. Было бы ужасно, если бы произошла какая-нибудь сцена. Маргарет...

Паркер: Миссис Эрлин!

Лорд Уиндермир вздрагивает. Входит миссис Эрлин , очень красиво одетая и держащаяся с большим достоинством. Леди Уиндермир хватается за свой веер, затем роняет его на пол. Она холодно кланяется миссис Эрлин, которая, в свою очередь, мило кланяется ей и вплывает в комнату.

Лорд Дарлингтон: Вы уронили свой веер, леди Уиндермир. (Поднимает его и протягивает ей.)

Миссис Эрлин (К.): Еще раз здравствуйте, лорд Уиндермир. Как очаровательно выглядит твоя милая жена! Отличная картинка!

Лорд Уиндермир (вполголоса): С вашей стороны было ужасно опрометчиво приехать!

Миссис Эрлин (улыбаясь): Это самый мудрый поступок, который я когда-либо совершала в своей жизни. И, кстати, ты должен уделить мне много внимания этим вечером. Я боюсь женщин. Ты должен познакомить меня с некоторыми из них. С мужчинами я всегда могу справиться. Как поживаете, лорд Огастес? В последнее время вы совершенно пренебрегали мной. Я не видела вас со вчерашнего дня. Боюсь, вы вероломны. Мне все так говорили.

Лорд Огастес (Р.): На самом деле, миссис Эрлин, позвольте мне объяснить.

Миссис Эрлин (Р.К..): Нет, дорогой лорд Огастес, вы ничего не можете объяснить. В этом твое главное очарование.

Лорд Огастес: Ах, если вы находите во мне очарование, миссис Эрлин...

Они разговаривают друг с другом. Лорд Уиндермир беспокойно ходит по комнате, наблюдая за миссис Эрлин.

Лорд Дарлингтон (к леди Уиндермир): Какая ты бледная!

Леди Уиндермир: Трусы всегда бледны!

Лорд Дарлингтон: Вы выглядите ослабевшим. Выйди на террасу.

Леди Уиндермир: Да. (To Паркеру): Паркер, пришли мой плащ.

Миссис Эрлин (подходит к ней): Леди Уиндермир, как красиво освещена ваша терраса. Напоминает мне о доме принца Дориа в Риме.

Леди Уиндермир холодно кланяется и уходит с лордом Дарлингтоном.

Здравствуйте, мистер Грэм. Это не ваша тетя, леди Джедбург? Я бы так хотела познакомиться с ней.

Сесил Грэм (после минутного колебания и смущения): О, конечно, если вы этого хотите. Тетя Кэролайн, позвольте мне представить миссис Эрлин.

Миссис Эрлин: Очень рада познакомиться с вами, леди Джедбург. (Садится рядом с ней на диван.) Мы с вашим племянником большие друзья. Меня очень интересует его политическая карьера. Я думаю, он наверняка добьется замечательного успеха. Он мыслит как тори и говорит как радикал, а это так важно в наши дни. К тому же он такой блестящий оратор. Но мы все знаем, от кого он это унаследовал. Не далее как вчера в парке лорд Эллендейл говорил мне, что мистер Грэм говорит почти так же хорошо, как его тетя.

Леди Джедбург (Р..): Очень любезно с вашей стороны говорить мне эти очаровательные вещи! (Миссис Эрлин улыбается и продолжает разговор.)

Дамби (to Сесилу Грэхему): Вы представили миссис Эрлин леди Джедбург?

Сесил Грэм: Пришлось, мой дорогой друг. Ничего не мог с собой поделать! Эта женщина может заставить человека делать все, что захочет. Как, я не знаю.

Думби: Молю бога, чтобы она не заговорила со мной! (Направляется к леди Плимдейл.)

Миссис Эрлин (К. леди Джедбург): В четверг? С большим удовольствием. (Встает и,смеясь, обращается клорду Уиндермиру.) Как скучно быть вежливым с этими старыми вдовами! Но они всегда настаивают на этом!

Леди Плимдейл (к мистеру Дамби): Кто эта хорошо одетая женщина, разговаривающая с Уиндермиром?

Тупица: Не имею ни малейшего представления! Похоже на роскошное издание злого французского романа, предназначенного специально для английского рынка.

Миссис Эрлин: Так это бедняга Дамби с леди Плимдейл? Я слышала, она ужасно ревнует его. Похоже, он не горит желанием разговаривать со мной сегодня вечером. Я полагаю, он боится ее. У этих женщин соломенного цвета ужасный характер. Знаешь, я думаю, что сначала потанцую с тобой, Уиндермир. (Лорд Уиндермир закусывает губу и хмурится.) Это заставит лорда Огастеса так ревновать! Лорд Огастес! (Лорд Огастес спускается вниз.) Лорд Уиндермир настаивает, чтобы я сначала потанцевала с ним; поскольку это его собственный дом, я не могу отказаться. Ты знаешь, я бы гораздо охотнее потанцевала с тобой.

Лорд Огастес (с низким поклоном): Хотел бы я так думать, миссис Эрлин.

Миссис Эрлин: Вы слишком хорошо это знаете. Я могу представить человека, танцующего с вами всю жизнь и находящего это очаровательным.

Лорд Огастес (кладя руку на свой белый жилет): О, спасибо, спасибо. Ты самая очаровательная из всех леди!

Миссис Эрлин: Какая милая речь! Такая простая и искренняя! Как раз такие речи мне нравятся. Что ж, подержи мой букет. (Идет в сторону бального зала под Lord Windermere’s arm..) А, мистер Дамби, как дела? Мне так жаль, что меня не было в последние три раза, когда вы звонили. Приходите пообедать в пятницу.

Дамби (с совершенной беспечностью): В восторге!

Леди Плимдейл с негодованием смотрит на мистера Дамби. Лорд Огастес следует за миссис Эрлин и лордом Уиндермиром в бальный зал с букетом в руках.

Леди Плимдейл ( мистеру Дамби): Какой же вы абсолютный грубиян! Я никогда не могу поверить ни одному твоему слову! Почему ты сказал мне, что не знаешь ее? Что ты имел в виду, когда звонил ей три раза подряд? Вы не должны ходить туда обедать; вы, конечно, понимаете это?

Думби: Моя дорогая Лора, я бы и не мечтал поехать!

Леди Плимдейл: Вы еще не сказали мне ее имени! Кто она?

Дамби (слегка кашляет и приглаживает волосы): Она миссис Эрлин.

Леди Плимдейл: Эта женщина!

Думби: Да; все ее так называют.

Леди Плимдейл: Как это интересно! Как невероятно интересно! Мне действительно нужно хорошенько на нее посмотреть. (Подходит к двери бального зала и заглядывает внутрь.) Я слышал о ней самые шокирующие вещи. Говорят, она разоряет бедняжку Уиндермир. И леди Уиндермир, которая любит быть такой порядочной, приглашает ее! Как чрезвычайно забавно! Нужно быть очень хорошей женщиной, чтобы совершить такую большую глупость. Вы будете там обедать в пятницу!

Думби: Почему?

Леди Плимдейл: Потому что я хочу, чтобы вы взяли с собой моего мужа. В последнее время он был так внимателен, что стал настоящей помехой. Так вот, эта женщина как раз для него. Он будет ухаживать за ней столько, сколько она ему позволит, и не будет беспокоить меня. Уверяю вас, женщины такого типа очень полезны. Они составляют основу браков других людей.

Думби: Какой же ты загадочный!

Леди Плимдейл (глядя на него): Хотела бы я, чтобы вы были!

Думби: Я — для себя. Я единственный человек в мире, которого я хотел бы узнать досконально, но в данный момент я не вижу для этого никакой возможности.

Они проходят в бальный зал, и леди Уиндермир и лорд Дарлингтон входят с террасы.

Леди Уиндермир: Да. Да. Ее приход сюда чудовищен, невыносим. Теперь я понимаю, что вы имели в виду сегодня за чаем. Почему ты не сказал мне прямо? Ты должен был!

Лорд Дарлингтон: Я бы не смог! Мужчина не может рассказывать такие вещи о другом мужчине! Но если бы я знал, что он собирается заставить тебя пригласить ее сюда сегодня вечером, думаю, я бы тебе сказал. Во всяком случае, от этого оскорбления вы были бы избавлены.

Леди Уиндермир: Я ее не приглашала. Он настоял на ее приезде — вопреки моим мольбам - вопреки моим приказам. О! дом запятнан из-за меня! Я чувствую, что каждая женщина здесь насмехается надо мной, когда она танцует с моим мужем. Что я сделала, чтобы заслужить это? Я отдала ему всю свою жизнь. Он взял ее - использовал - испортил! Я унижен в своих собственных глазах, и мне не хватает мужества — я трус! (Садится на диван.)

Лорд Дарлингтон: Если я вас вообще знаю, я знаю, что вы не можете жить с мужчиной, который так с вами обращается! Какая жизнь у вас была бы с ним? Вы бы чувствовали, что он лжет вам каждое мгновение дня. Вы бы чувствовали, что взгляд его глаз был фальшивым, его голос фальшивым, его прикосновения фальшивыми, его страсть фальшивой. Он приходил к вам, когда уставал от других; вам приходилось утешать его. Он приходил к вам, когда был предан другим; вам приходилось очаровывать его. Тебе пришлось бы быть для него маской его настоящей жизни, плащом, скрывающим его тайну.

Леди Уиндермир: Вы правы, вы ужасно правы. Но к кому мне обратиться? Вы сказали, что будете моим другом, лорд Дарлингтон.—Скажи мне, что мне делать? Будь моим другом сейчас.

Лорд Дарлингтон: Между мужчинами и женщинами дружба невозможна. Есть страсть, вражда, поклонение, любовь, но нет дружбы. Я люблю тебя—

Леди Уиндермир: Нет, нет! (Встает.)

Лорд Дарлингтон: Да, я люблю тебя! Ты для меня больше всего на свете. Что дает тебе твой муж? Ничего. Все, что есть в нем, он отдает этой несчастной женщине, которую он втолкнул в ваше общество, в ваш дом, чтобы опозорить вас перед всеми. Я предлагаю вам свою жизнь —

Леди Уиндермир: Лорд Дарлингтон!

Лорд Дарлингтон: Моя жизнь — вся моя жизнь. Возьми это и делай с этим, что хочешь.… Я люблю тебя — люблю так, как никогда не любил ни одно живое существо. С того момента, как я встретил тебя, я любил тебя, любил слепо, с обожанием, безумно! Ты не знал этого тогда — ты знаешь это сейчас! Покинь этот дом сегодня ночью. Я не буду говорить вам, что мир ничего не значит, или голос мира, или голос общества. Они имеют большое значение. Они имеют слишком большое значение. Но бывают моменты, когда человеку приходится выбирать между тем, чтобы жить своей собственной жизнью, полностью, безраздельно, тотально — или влачить какое-то ложное, поверхностное, унижающее достоинство существование, которого требует мир в своем лицемерии. Сейчас у тебя есть этот момент. Выбирай! О, любовь моя, выбирай.

Леди Уиндермир (медленно отходя от него и глядя на него испуганными глазами): У меня не хватает смелости.

Лорд Дарлингтон (следуя за ней): Да, у вас есть мужество. Может быть, впереди шесть месяцев боли, даже позора, но когда ты больше не будешь носить его имя, когда ты будешь носить мое, все будет хорошо. Маргарет, любовь моя, моя жена, которой когда-нибудь станешь — да, моя жена! Ты это знаешь! Кто ты сейчас? Эта женщина заняла место, которое принадлежит тебе по праву. О! уходи, уходи из этого дома с гордо поднятой головой, с улыбкой на губах, с отвагой в глазах. Весь Лондон будет знать, почему ты это сделал; и кто будет винить тебя? Никто. Если да, то какая разница? Неправильно? Что не так? Мужчине нехорошо бросать свою жену ради бесстыдной женщины. Жене нехорошо оставаться с мужчиной, который так бесчестит ее. Однажды ты сказал, что ни в чем не пойдешь на компромисс. Не делай этого сейчас. Будь храброй! Будь самим собой!

Леди Уиндермир: Я боюсь быть собой. Дайте мне подумать. Позвольте мне подождать! Мой муж может вернуться ко мне. (Садится на диван.)

Лорд Дарлингтон: И ты примешь его обратно! Ты не такая, какой я тебя считал. Ты такая же, как любая другая женщина. Вы скорее выдержите что угодно, чем столкнетесь с осуждением мира, похвалу которого вы бы презирали. Через неделю вы будете кататься с этой женщиной по парку. Она будет вашей постоянной гостьей - вашим самым дорогим другом. Ты скорее вытерпишь что угодно, чем разорвешь одним ударом эту чудовищную связь. Ты прав. У тебя нет мужества, совсем нет!

Леди Уиндермир: Ах, дайте мне время подумать. Я не могу ответить вам сейчас. (Нервно проводит рукой по лбу.)

Лорд Дарлингтон: Это должно произойти сейчас или не должно произойти вообще.

Леди Уиндермир (поднимаясь с дивана): Тогда вовсе нет! (Пауза.)

Лорд Дарлингтон: Вы разбиваете мне сердце!

Леди Уиндермир: Мой уже сломан. (A Пауза.)

Лорд Дарлингтон: Завтра я покидаю Англию. Это последний раз, когда я смотрю на вас. Вы меня больше никогда не увидите. На одно мгновение наши жизни встретились— наши души соприкоснулись. Они никогда не должны встретиться или соприкоснуться снова. Прощай, Маргарет. (Уходит.)

Леди Уиндермир: Как я одинока в жизни. Как ужасно одинока!

Музыка прекращается. Входят, смеясь и разговаривая, герцогиня Бервик и лорд Пейсли . Другие гости входят из бального зала.

Герцогиня Бервикская: Дорогая Маргарет, у меня только что была такая восхитительная беседа с миссис Эрлин. Я так сожалею о том, что наговорила вам о ней сегодня днем. Конечно, с ней должно быть все в порядке, если вы пригласите ее. Очень привлекательная женщина, и у нее такие здравые взгляды на жизнь. Сказала мне, что совершенно не одобряет, когда люди женятся более одного раза, так что я чувствую себя в полной безопасности за бедного Огастеса. Не могу представить, почему люди выступают против нее. Это все из—за моих ужасных племянниц — девочек Сэвилл - они всегда говорят о скандалах. И все же я должна поехать в Хомбург, дорогая, действительно должна. Она просто слишком привлекательна. Но где же Агата? О, вот и она. (Леди Агата и мистер Хоппер входят с террасы Лос-Анджелеса) Мистер Хоппер, я очень, очень зла на вас. Вы вывели Агату на террасу, и она такая хрупкая.

Хоппер (Л.К.): Ужасно сожалею, герцогиня. Мы вышли на минутку, а потом разговорились.

Герцогиня Бервикская (C.): Ах, о дорогой Австралии, я полагаю?

Хоппер: Да!

Герцогиня Бервикская: Агата, дорогая! (Подзывает ее к себе.)

Леди Агата: Да, мама!

Герцогиня Бервикская (в сторону): Мистер Хоппер определенно...

Леди Агата: Да, мама.

Герцогиня Бервикская: И что ты ему ответила, дорогое дитя?

Леди Агата: Да, мама.

Герцогиня Бервикская (нежно): Моя дорогая! Ты всегда говоришь правильные вещи. Мистер Хоппер! Джеймс! Агата мне все рассказала. Как ловко вы оба сохранили свой секрет.

Хоппер: Тогда вы не возражаете, герцогиня, если я увезу Агату в Австралию?

Герцогиня Бервикская (возмущенно): В Австралию? О, не упоминай об этом ужасном вульгарном месте.

Хоппер: Но она сказала, что хотела бы пойти со мной.

Герцогиня Бервик (сурово): Ты это сказала, Агата?

Леди Агата: Да, мама.

Герцогиня Бервикская: Агата, ты говоришь самые глупые вещи из возможных. Я думаю, в целом, что Гросвенор-сквер была бы более здоровым местом для проживания. На Гросвенор-сквер живет много вульгарных людей, но, по крайней мере, здесь не ползают ужасные кенгуру. Но мы поговорим об этом завтра. Джеймс, ты можешь отвести Агату вниз. Ты, конечно, придешь на ланч, Джеймс. В половине второго, вместо двух. Я уверен, герцог захочет сказать вам несколько слов.

Хоппер: Я хотел бы побеседовать с герцогом, герцогиня. Он еще не сказал мне ни единого слова.

Герцогиня Бервикская: Я думаю, вы обнаружите, что завтра ему будет что вам сказать.Уходят леди Агата с мистером Хоппером.) А теперь спокойной ночи, Маргарет. Боюсь, это старая-престарая история, дорогая. Любовь — ну, не любовь с первого взгляда, а любовь в конце сезона, что гораздо приятнее.

Леди Уиндермир: Спокойной ночи, герцогиня.

Выходите из герцогини Бервик под руку лорда Пейсли .

Леди Плимдейл: Моя дорогая Маргарет, с какой красивой женщиной танцевал ваш муж! На вашем месте я бы очень ревновала! Она твоя большая подруга?

Леди Уиндермир: Нет!

Леди Плимдейл: Правда? Спокойной ночи, дорогая. (Смотрит на мистера Думби и уходит.)

Думби: Ужасные манеры у юного Хоппера!

Сесил Грэм: Ах! Хоппер - один из джентльменов от природы, худший тип джентльмена, которого я знаю.

Дамби: Леди Уиндермир - разумная женщина. Многие жены были бы против приезда миссис Эрлин. Но леди Уиндермир обладает тем необычным свойством, которое называется здравым смыслом.

Сесил Грэм: И Уиндермир знает, что ничто так не похоже на невинность, как нескромность.

Думби: Да; дорогой Уиндермир становится почти современным. Никогда не думал, что он так поступит. (Кланяется леди Уиндермир и выходит.)

Леди Джедбург: Спокойной ночи, леди Уиндермир. Какая очаровательная женщина миссис Эрлин! Она придет на обед в четверг, вы тоже придете? Я ожидаю епископа и дорогую леди Мертон.

Леди Уиндермир: Боюсь, я помолвлена, леди Джедбург.

Леди Джедбург: Мне очень жаль. Пойдем, дорогая.

Уходят леди Джедбург и мисс Грэм.

Входят миссис Эрлин и лорд Уиндермир.

Миссис Эрлин: Это был очаровательный бал! Очень напоминает мне старые времена. (Садится на диван.) И я вижу, что в обществе так же много дураков, как и раньше. Так приятно обнаружить, что ничего не изменилось! Кроме Маргарет. Она стала совсем хорошенькой. В последний раз, когда я видел ее двадцать лет назад, она была пугалом во фланели. Настоящий испуг, уверяю вас. Дорогая герцогиня! и эта милая леди Агата! Как раз тот тип девушек, который мне нравится! Ну, в самом деле, Уиндермир, если мне суждено стать невесткой герцогини...

Лорд Уиндермир (садясь слева от нее): Но вы...?

Выходите мистер Сесил Грэм с остальными гостями. Леди Уиндермир смотрит с презрением и болью на миссис Эрлин и ее мужа. Они не подозревают о ее присутствии.

Миссис Эрлин: О, да! Он должен позвонить завтра в двенадцать часов. Он хотел сделать предложение сегодня вечером. На самом деле он сделал. Он продолжал делать предложение. Бедный Огастес, ты знаешь, как он повторяется. Такая дурная привычка! Но я сказала ему, что не дам ответа до завтра. Конечно, я собираюсь взять его. И, смею сказать, я буду ему замечательной женой, как и подобает женам. И в лорде Огастесе много хорошего. К счастью, все это лежит на поверхности. Как раз там, где и должны быть хорошие качества. Конечно, вы должны помочь мне в этом вопросе.

Лорд Уиндермир: Полагаю, я не обязан поощрять лорда Огастеса?

Миссис Эрлин: О, нет! Я подбадриваю. Но ты обеспечишь мне солидное состояние, Уиндермир, не так ли?

Лорд Уиндермир (хмурясь): Вы об этом хотели поговорить со мной сегодня вечером?

Миссис Эрлин: Да.

Лорд Уиндермир (с нетерпеливым жестом): Я не буду говорить об этом здесь.

Миссис Эрлин (смеясь): Тогда мы поговорим об этом на террасе. Даже бизнес должен иметь живописную подоплеку. Не так ли, Уиндермир? Имея соответствующую подоплеку, женщины могут все.

Лорд Уиндермир: Разве завтрашний день не подойдет так же хорошо?

Миссис Эрлин: Нет; видите ли, завтра я собираюсь принять его. И я думаю, было бы хорошо, если бы я могла сказать ему, что у меня есть — ну, как бы это сказать? — 2000 фунтов стерлингов в год, оставленные мне троюродным братом - или вторым мужем — или каким-нибудь дальним родственником в этом роде. Это было бы дополнительной привлекательностью, не так ли? У вас сейчас есть восхитительная возможность сделать мне комплимент, Уиндермир. Но вы не очень искусны в комплиментах. Боюсь, Маргарет не поощряет твою прекрасную привычку. Это большая ошибка с ее стороны. Когда мужчины перестают говорить то, что очаровательно, они перестают думать о том, что очаровательно. Но если серьезно, что ты скажешь о 2000 фунтах? Думаю, 2500 фунтов. В современной жизни маржа - это все. Уиндермир, тебе не кажется, что мир - чрезвычайно забавное место? Я верю!

Выходите на террасу вместе с лордом Уиндермиром. В бальном зале звучит музыка.

Леди Уиндермир: Оставаться больше в этом доме невозможно. Сегодня вечером мужчина, который любит меня, предложил мне всю свою жизнь. Я отказалась. Это было глупо с моей стороны. Я предложу ему свою сейчас. Я дам ему свою. Я пойду к нему! (Надевает плащ и идет к двери, затем оборачивается. Садится за стол, пишет письмо, кладет его в конверт и оставляет на столе.) Артур никогда не понимал меня. Когда он прочтет это, он поймет. Теперь он может поступать со своей жизнью так, как ему заблагорассудится. Я поступила со своей так, как считаю нужным. Это он разорвал узы брака— а не я. Я всего лишь разрываю их оковы. (Уходит.)

Паркер входит в L. и направляется к бальному залу R. Входит миссис Эрлин.

Миссис Эрлин: Леди Уиндермир в бальном зале?

Паркер: Ее светлость только что вышла.

Миссис Эрлин: Ушла? Ее нет на террасе?

Паркер: Нет, мадам. Ее светлость только что вышла из дома.

Миссис Эрлин (вздрагивает и смотрит на служанку с озадаченным выражением на лице.): Из дома?

Паркер: Да, мадам, ее светлость сказала мне, что оставила письмо для его светлости на столе.

Миссис Эрлин: Письмо для лорда Уиндермира?

Паркер: Да, мадам.

Миссис Эрлин: Спасибо.

Выхожу из Паркера. Музыка в бальном зале смолкает.

Ушла из дома! Письмо, адресованное ее мужу! (Подходит к бюро и просматривает письмо. Берет его и кладет обратно, содрогаясь от страха.) Нет, нет! Это было бы невозможно! Жизнь не повторяет свои трагедии подобным образом! О, почему меня посещает эта ужасная фантазия? Почему я вспоминаю сейчас единственный момент своей жизни, который больше всего хотел бы забыть? Повторяются ли в жизни трагедии? (Вскрывает письмо и читает его, затем опускается на стул с жестом страдания.) О, как ужасно! Те же самые слова, которые двадцать лет назад я написал ее отцу! и как жестоко я был наказан за это! Нет, мое наказание, мое настоящее наказание - сегодня вечером, сейчас! (Все еще сидящий Р.)

Входит лорд Уиндермир из Лос-Анджелеса .

Лорд Уиндермир: Вы пожелали спокойной ночи моей жене? (Входит К.)

Миссис Эрлин (сминая письмо в руке): Да.

Лорд Уиндермир: Где она?

Миссис Эрлин: Она очень устала. Она легла спать. Она сказала, что у нее болит голова.

Лорд Уиндермир: Я должен пойти к ней. Вы извините меня?

Миссис Эрлин (поспешно вставая): О, нет! Ничего серьезного. Она просто очень устала, вот и все. Кроме того, в столовой все еще есть люди. Она хочет, чтобы вы передали им ее извинения. Она сказала, что не хотела, чтобы ее беспокоили. (Бросает письмо.) Она просила меня сказать тебе!

Лорд Уиндермир (берет письмо): Вы что-то уронили.

Миссис Эрлин: О да, спасибо, это мое. (Протягивает руку, чтобы взять его.)

Лорд Уиндермир (все еще глядя на письмо): Но это почерк моей жены, не так ли?

Миссис Эрлин (быстро берет письмо): Да, это— адрес. Не могли бы вы попросить их вызвать мой экипаж, пожалуйста?

Лорд Уиндермир: Конечно. (Выходит L. и уходит.)

Миссис Эрлин: Спасибо! Что я могу сделать? Что я могу сделать? Я чувствую, как во мне пробуждается страсть, которой я никогда раньше не испытывала. Что это может значить? Дочь не должна быть похожа на мать — это было бы ужасно. Как я могу спасти ее? Как я могу спасти своего ребенка? Мгновение может разрушить жизнь. Кто знает это лучше меня? Уиндермира нужно выставить из дома; это абсолютно необходимо. (Продолжает Л.) Но как мне это сделать? Это должно быть как-то сделано. Ах!

Входит лорд Огастес Р.У.Э. с букетом в руках.

Лорд Огастес: Дорогая леди, я в таком напряжении! Могу ли я не получить ответа на свой запрос?

Миссис Эрлин: Лорд Огастес, послушайте меня. Вы должны немедленно отвезти лорда Уиндермира в свой клуб и удерживать его там как можно дольше. Ты понимаешь?

Лорд Огастес: Но вы сказали, что хотели бы, чтобы я пришел пораньше!

Миссис Эрлин (нервно): Делай, что я тебе говорю. Делай, что я тебе говорю.

Лорд Огастес: А моя награда?

Миссис Эрлин: Ваша награда? Ваша награда? О! спросите меня об этом завтра. Но не выпускай Уиндермир из виду сегодня вечером. Если ты это сделаешь, я никогда тебя не прощу. Я никогда больше не буду с тобой разговаривать. Я не буду иметь с тобой ничего общего. Помни, что ты должен оставить Уиндермира в своем клубе и не позволяй ему вернуться сегодня вечером. (Выход из L.)

Лорд Огастес: Ну, на самом деле, я мог бы уже быть ее мужем. Положительно, мог бы. (В замешательстве следует за ней.)

БРОСОК

АКТ ТРЕТИЙ

Место действия: Комнаты лорда Дарлингтона. Большой диван стоит перед камином R. В задней части сцены занавешено окно. Двери L. и R. Стол R. с письменными принадлежностями. Стол C. с сифонами, стаканами и танталовой оправой. Столик L. с сигарой и портсигаром. Зажжены лампы.

Леди Уиндермир (стоя у камина): Почему он не приходит? Это ожидание ужасно. Он должен быть здесь. Почему его здесь нет, чтобы страстными словами разбудить во мне огонь? Я холодна — холодна, как существо, лишенное любви. Артур, должно быть, к этому времени уже прочел мое письмо. Если бы я была ему небезразлична, он бы пришел за мной, забрал бы меня силой. Но ему все равно. Он пленен этой женщиной, очарован ею, находится под ее властью. Если женщина хочет удержать мужчину, она должна просто воззвать к тому, что в нем есть худшего. Мы делаем из мужчин богов, и они покидают нас. Другие делают из них зверей, а они лебезят и верны. Как отвратительна жизнь!… О! с моей стороны было безумием приехать сюда, ужасно безумием. И все же, интересно, что хуже: быть во власти мужчины, который любит тебя, или женой человека, который в твоем собственном доме бесчестит тебя? Какая женщина знает? Какая женщина в целом мире? Но будет ли он любить меня всегда, этот мужчина, которому я отдаю свою жизнь? Что я ему принесу? Губы, утратившие нотку радости, глаза, ослепленные слезами, холодные руки и ледяное сердце. Я ничего не принесла ему. Я должна вернуться — нет, я не могу вернуться, мое письмо отдало меня в их власть — Артур не принял бы меня обратно! То роковое письмо! Нет! Лорд Дарлингтон завтра покидает Англию. Я уезжаю с ним — у меня нет выбора. (Садится на несколько минут. Затем встает и надевает плащ.) Нет, нет! Я вернусь, пусть Артур делает со мной все, что ему заблагорассудится. Я не могу ждать здесь. Мой приезд был безумием. Я должна идти немедленно. Что касается лорда Дарлингтона. — О! вот и он! Что мне делать? Что я могу ему сказать? Позволит ли он мне вообще уйти? Я слышала, что мужчины жестоки, ужасны.... О! (Закрывает лицо руками.)

Входит миссис Эрлин Л.

Миссис Эрлин: Леди Уиндермир! (Леди Уиндермир вздрагивает и поднимает глаза. Затем презрительно отшатывается.) Слава Богу, я вовремя. Ты должна немедленно вернуться в дом своего мужа.

Леди Уиндермир: Обязательно?

Миссис Эрлин (авторитетно): Да, вы должны! Нельзя терять ни секунды. Лорд Дарлингтон может вернуться в любой момент.

Леди Уиндермир: Не подходите ко мне!

Миссис Эрлин: О! Вы на грани разорения, вы на краю ужасающей пропасти. Вы должны немедленно покинуть это место; мой экипаж ждет на углу улицы. Вы должны поехать со мной и ехать прямо домой.

Леди Уиндермир сбрасывает плащ и бросает его на диван.

Что ты делаешь?

Леди Уиндермир: Миссис Эрлин— если бы вы не пришли сюда, я бы вернулась. Но теперь, когда я вижу вас, я чувствую, что ничто в целом мире не заставило бы меня жить под одной крышей с лордом Уиндермиром. Вы вселяете в меня ужас. В тебе есть что—то, что пробуждает во мне самую дикую ярость. И я знаю, почему ты здесь. Мой муж послал вас заманить меня обратно, чтобы я могла закрывать глаза на любые отношения, существующие между вами и ним.

Миссис Эрлин: О! Ты же не думаешь, что... ты не можешь.

Леди Уиндермир: Возвращайтесь к моему мужу, миссис Эрлин. Он принадлежит вам, а не мне. Полагаю, он боится скандала. Мужчины такие трусы. Они попирают все законы мира и боятся языка всего мира. Но ему лучше подготовиться. У него будет скандал. Его ждет самый страшный скандал в Лондоне за многие годы. Он увидит свое имя в каждой мерзкой газете, мое - на каждом отвратительном плакате.

Миссис Эрлин: Нет—нет—

Леди Уиндермир: Да! так и будет. Если бы он пришел сам, я признаю, что вернулся бы к той унизительной жизни, которую вы и он приготовили для меня — я собирался вернуться, — но остаться самому дома и послать вас своим посланцем — о! это было гнусно — гнусно.

Миссис Эрлин (C.): Леди Уиндермир, вы ужасно несправедливы ко мне — вы ужасно несправедливы к своему мужу. Он не знает, что ты здесь — он думает, что ты в безопасности в своем собственном доме. Он думает, что ты спишь в своей комнате. Он так и не прочитал то безумное письмо, которое ты ему написала!

Леди Уиндермир (Р.): Никогда не читай этого!

Миссис Эрлин: Нет, он ничего об этом не знает.

Леди Уиндермир: Какой простушкой вы меня считаете! (Подходя к ней.) Ты лжешь мне!

Миссис Эрлин (сдерживаясь): Я - нет. Я говорю тебе правду.

Леди Уиндермир: Если мой муж не читал моего письма, как получилось, что вы здесь? Кто сказал вам, что я покинула дом, в который вы имели бесстыдство войти? Кто сказал вам, куда я уехала? Мой муж сказал вам и послал вас заманить меня обратно. (Пересекает L.)

Миссис Эрлин (Р. К.): Ваш муж никогда не видел этого письма. Я — увидел это, я открыл это. Я —прочитал это.

Леди Уиндермир (поворачиваясь к ней): Вы вскрыли мое письмо мужу? Ты бы не посмел!

Миссис Эрлин: Дерзай! О! чтобы спасти тебя от пропасти, в которую ты падаешь, нет ничего на свете, на что я бы не решился, ничего на целом свете. Вот письмо. Твой муж никогда его не читал. Он никогда не прочтет это. (Подходит к камину.) Этого никогда не следовало писать. (Рвет его и бросает в огонь.)

Леди Уиндермир (с бесконечным презрением в голосе и взгляде): Откуда мне знать, что это все-таки было мое письмо? Вы, кажется, думаете, что меня может поймать самое обычное устройство!

Миссис Эрлин: О! почему вы не верите всему, что я вам говорю? Как ты думаешь, с какой целью я пришел сюда, кроме как спасти тебя от полного разорения, спасти от последствий ужасной ошибки? То письмо, которое сейчас сожжено, было твоим письмом. Я клянусь тебе в этом!

Леди Уиндермир (медленно): Вы позаботились сжечь его до того, как я осмотрел. Я не могу доверять тебе. Ты, вся жизнь которого - ложь, как ты можешь говорить правду о чем-либо? (Садится.)

Миссис Эрлин (поспешно): Думай обо мне, что хочешь, — говори, что ты выбираешь против меня, но возвращайся, возвращайся к мужу, которого ты любишь.

Леди Уиндермир (угрюмо): Я не люблю его!

Миссис Эрлин: Да, и ты знаешь, что он любит тебя.

Леди Уиндермир: Он не понимает, что такое любовь. Он понимает это так же мало, как и вы, но я понимаю, чего вы хотите. Для тебя было бы большим преимуществом вернуть меня. Боже милостивый! что за жизнь была бы у меня тогда! Жить по милости женщины, в которой нет ни милосердия, ни жалости, женщины, знакомство с которой - позор, унижение, подлая женщина, женщина, которая встает между мужем и женой!

Миссис Эрлин (с жестом отчаяния): Леди Уиндермир, леди Уиндермир, не говорите таких ужасных вещей. Вы не представляете, насколько они ужасны, насколько ужасны и насколько несправедливы. Слушайте, вы должны слушать! Только возвращайся к своему мужу, и я обещаю тебе никогда больше с ним не общаться ни под каким предлогом, никогда его не видеть, никогда не иметь никакого отношения к его жизни или к твоей. Деньги, которые он дал мне, он дал мне не из любви, а из ненависти, не из поклонения, а из презрения. Власть, которую я имею над ним —

Леди Уиндермир (вставая): Ах, вы признаете, что у вас есть власть!

Миссис Эрлин: Да, и я скажу вам, в чем дело. Это его любовь к вам, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир: Вы думаете, я вам поверю?

Миссис Эрлин: Вы должны в это поверить! это правда. Его любовь к вам заставила его подчиниться— о! называйте это как хотите, тиранией, угрозами, как вам угодно. Но это его любовь к вам. Его желание пощадить вас — стыд, да, стыд и бесчестье.

Леди Уиндермир: Что вы имеете в виду? Вы наглец! Какое мне до вас дело?

Миссис Эрлин (смиренно): Ничего. Я знаю это, но я говорю вам, что ваш муж любит вас, что вы, возможно, никогда больше не встретите такой любви за всю свою жизнь, что такой любви вы никогда не встретите, и что если вы откажетесь от нее, может наступить день, когда вы будете изголодаться по любви, и вам ее не дадут, молить о любви, и вам в ней будет отказано. Артур любит тебя!

Леди Уиндермир: Артур? И ты говоришь мне, что между вами ничего нет?

Миссис Эрлин: Леди Уиндермир, перед лицом Небес ваш муж невиновен ни в каких преступлениях по отношению к вам! И я— я говорю вам, что если бы мне когда-нибудь пришло в голову, что такое чудовищное подозрение могло прийти вам в голову, я бы скорее умерла, чем пересекла границу вашей жизни или его — о! умерла, с радостью умерла! (Отходит к дивану R.)

Леди Уиндермир: Вы говорите так, словно у вас есть сердце. У таких женщин, как вы, сердца нет. Сердца нет в вас. Вас покупают и продают. (Садится Л.К.)

Миссис Эрлин (вздрагивает с жестом боли. Затем берет себя в руки и подходит к тому месту, гдесидитледи Уиндермир. Говоря это, она протягивает к ней руки, но не осмеливается прикоснуться): Верь во что хочешь обо мне. Я не стою ни минуты печали. Но не порти свою прекрасную молодую жизнь из-за меня! Ты не знаешь, что может тебя ожидать, если не покинешь этот дом немедленно. Ты не знаешь, что значит упасть в пропасть, быть презираемым, осмеянным, брошенным, глумящимся — быть изгоем! обнаружить, что дверь за тобой закрыта, проникнуть внутрь отвратительными закоулками, каждую минуту боясь, что с твоего лица сдерут маску, и все это время слышать смех, ужасный смех мира, вещь более трагичную, чем все слезы, которые когда-либо проливал мир. Ты не знаешь, что это такое. Человек платит за свой грех, и потом он платит снова, и всю свою жизнь он платит. Ты никогда не должен этого знать. — Что касается меня, если страдание - искупление, то в этот момент я искупил все свои ошибки, какими бы они ни были; ибо сегодня ночью ты пробудил сердце в том, у кого его не было, сделал его и разбил.— Но оставим это в прошлом. Возможно, я разрушил свою собственную жизнь, но я не позволю тебе разрушить твою. Ты — ну, ты же простая девушка, ты была бы потеряна. У тебя не те мозги, которые позволяют женщине вернуться. У тебя нет ни ума, ни смелости. Ты не смог бы вынести бесчестья! Нет! Возвращайтесь, леди Уиндермир, к мужу, который любит вас, которого любите и вы. У вас есть ребенок, леди Уиндермир. Возвращайтесь к этому ребенку, который даже сейчас, в горе или радости, может звать вас. (Леди Уиндермир встает.) Бог дал тебе этого ребенка. Он потребует от тебя, чтобы ты сделал его жизнь прекрасной, чтобы ты присматривал за ним. Что ты ответишь Богу, если его жизнь будет разрушена из-за тебя? Возвращайтесь домой, леди Уиндермир, ваш муж любит вас! Он ни на минуту не отказывался от любви, которую питает к вам. Но даже если бы у него была тысяча любовей, вы должны остаться со своим ребенком. Если он был груб с вами, вы должны остаться со своим ребенком. Если он плохо обращался с вами, вы должны остаться со своим ребенком. Если он бросил тебя, твое место рядом с твоим ребенком.

Леди Уиндермир разражается слезами и закрывает лицо руками.

(Бросаясь к ней): Леди Уиндермир!

Леди Уиндермир (беспомощно, как ребенок, протягивает к ней руки): Отвези меня домой. Отвези меня домой.

Миссис Эрлин (собирается обнять ее. Затем сдерживается. На ее лице выражение удивительной радости): Пойдем! Где твой плащ? (Берет это с дивана): Вот. Надень это. Иди немедленно!

Они направляются к двери.

Леди Уиндермир: Остановитесь! Разве вы не слышите голоса?

Миссис Эрлин: Нет, нет! Там никого нет!

Леди Уиндермир: Да, есть! Послушайте! О! это голос моего мужа! Он входит! Спасите меня! О, это какой-то заговор! Вы послали за ним.

Голоса снаружи.

Миссис Эрлин: Тишина! Я здесь, чтобы спасти вас, если смогу. Но, боюсь, уже слишком поздно! Вот! (Указывает на занавеску на окне.) При первом же удобном случае ускользни, если у тебя когда-нибудь будет шанс!

Леди Уиндермир: Но вы?

Миссис Эрлин: О, не обращайте на меня внимания. Я встречусь с ними лицом к лицу.

Леди Уиндермир прячется за занавеской.

Лорд Огастес (снаружи): Глупости, дорогой Уиндермир, ты не должен покидать меня!

Миссис Эрлин: Лорд Огастес! Тогда это я заблудилась! (Мгновение колеблется, затем оглядывается и видит дверь R. и выход через нее.)

Входят лорд Дарлингтон, мистер Дамби, лорд Уиндермир, лорд Огастес Лортон, и мистер Сесил Грэм.

Думби: Какая досада, что нас выставляют из клуба в такой час! Сейчас только два часа. (Опускается в кресло.) Оживленная часть вечера только начинается. (Зевает и закрывает глаза.)

Лорд Уиндермир: Очень мило с вашей стороны, лорд Дарлингтон, позволить Огастесу навязать вам наше общество, но, боюсь, я не смогу задержаться надолго.

Лорд Дарлингтон: В самом деле! Мне так жаль! Вы не возьмете сигару, не так ли?

Лорд Уиндермир: Спасибо! (Садится.)

Лорд Огастес (to лорду Уиндермиру): Мой дорогой мальчик, ты не должен мечтать об отъезде. Мне нужно о многом поговорить с тобой, и это тоже очень важно. (Садится с ним за столик.)

Сесил Грэм: О! Мы все знаем, что это такое! Таппи не может говорить ни о чем, кроме миссис Эрлин.

Лорд Уиндермир: Ну, это не ваше дело, не так ли, Сесил?

Сесил Грэм: Никаких! Вот почему это меня интересует. Мой собственный бизнес всегда наводит на меня смертельную скуку. Я предпочитаю бизнес других людей.

Лорд Дарлингтон: Выпейте чего-нибудь, ребята. Сесил, не хотите виски с содовой?

Сесил Грэм: Спасибо. (Идет к столу с лордом Дарлингтоном): Миссис Эрлин была очень хороша сегодня вечером, не правда ли?

Лорд Дарлингтон: Я не отношусь к числу ее поклонников.

Сесил Грэм: Раньше я таким не был, но теперь стал. Почему? она на самом деле заставила меня представить ее бедной дорогой тете Кэролайн. По-моему, она собирается там пообедать.

Лорд Дарлингтон (удивленно): Нет?

Сесил Грэм: Да, действительно.

Лорд Дарлингтон: Извините меня, ребята. Завтра я уезжаю. И мне нужно написать несколько писем. (Подходит к письменному столу и садится.)

Думби: Миссис Эрлин - умная женщина.

Сесил Грэм: Привет, Дамби! Я думал, ты спишь.

Думби: Я такой, я обычно такой!

Лорд Огастес: Очень умная женщина. Прекрасно знает, какая я чертова дура — знает это так же хорошо, как я сама.

Сесил Грэм, смеясь, подходит к нему.

Ты можешь смеяться, мой мальчик, но это здорово - встретить женщину, которая тебя досконально понимает.

Думби: Это ужасно опасная вещь. Они всегда заканчивают тем, что женятся на одной.

Сесил Грэм: Но я думал, Таппи, ты никогда больше ее не увидишь! Да! ты сказал мне это вчера вечером в клубе. Вы сказали, что слышали...

Шепчу ему.

Лорд Огастес: О, она это объяснила.

Сесил Грэм: А висбаденское дело?

Лорд Огастес: Это она тоже объяснила.

Думби: А ее доход, Таппи? Она объяснила это?

Лорд Огастес (очень серьезным тоном): Она собирается объяснить это завтра.

Сесил Грэм возвращается к столу C.

Думби: Женщины в наше время ужасно коммерциализированы. Наши бабушки, конечно, бросали свои шапки на мельницы, но, ей-богу, их внучки бросают свои шапки только на мельницы, которые могут поднять для них ветер.

Лорд Огастес: Вы хотите выставить ее порочной женщиной. Это не так!

Сесил Грэм: О! Злые женщины докучают человеку. Хорошие женщины родили человека. Это единственная разница между ними.

Лорд Огастес (попыхивая сигарой): У миссис Эрлин большое будущее.

Думби: У миссис Эрлин впереди прошлое.

Лорд Огастес: Я предпочитаю женщин с прошлым. С ними всегда чертовски забавно разговаривать.

Сесил Грэм: Ну, у тебя будет много тем для разговора с ней, Таппи. (Встает и подходит к нему.)

Лорд Огастес: Ты начинаешь надоедать, дорогой мальчик; ты становишься чертовски надоедливым.

Сесил Грэм (кладет руки ему на плечи): Теперь, Таппи, ты потерял свою фигуру и свой характер. Не выходи из себя; у тебя есть только одно самообладание.

Лорд Огастес: Мой дорогой мальчик, если бы я не был самым добродушным человеком в Лондоне...

Сесил Грэм: Мы бы относились к тебе с большим уважением, не так ли, Таппи? (Уходит.)

Думби: Современная молодежь просто чудовищна. Они абсолютно не уважают крашеные волосы.

Лорд Огастес сердито оглядывается.

Сесил Грэм: Миссис Эрлин очень уважает дорогого Таппи.

Думби: Тогда миссис Эрлин подает замечательный пример остальным представителям своего пола. То, как большинство женщин в наши дни ведут себя с мужчинами, которые не являются их мужьями, совершенно жестоко.

Лорд Уиндермир: Дамби, ты смешон, Сесил, ты позволил своему языку распустить язык. Ты должен оставить миссис Эрлин в покое. Ты на самом деле ничего о ней не знаешь и всегда устраиваешь против нее скандалы.

Сесил Грэм (подходит к нему, Л.К.): Мой дорогой Артур, я никогда не говорю о скандалах. Я распространяю только сплетни.

Лорд Уиндермир: В чем разница между скандалом и сплетнями?

Сесил Грэм: О! сплетни очаровательны! История - это всего лишь сплетня. Но скандал - это сплетня, которую мораль делает утомительной. Я никогда не морализирую. Мужчина, который читает мораль, обычно лицемер, а женщина, которая читает мораль, неизменно некрасива. В целом мире нет ничего более неподобающего женщине, чем нонконформистская совесть. И я рад сказать, что большинство женщин знают это.

Лорд Огастес: Только мои чувства, дорогой мальчик, только мои чувства.

Сесил Грэм: Жаль это слышать, Таппи; когда люди соглашаются со мной, я всегда чувствую, что, должно быть, ошибаюсь.

Лорд Огастес: Мой дорогой мальчик, когда я был в твоем возрасте...

Сесил Грэм: Но ты никогда им не был, Таппи, и никогда им не будешь. (Подходит к К.) Послушай, Дарлингтон, дай нам несколько карточек. Ты ведь сыграешь, Артур, правда?

Лорд Уиндермир: Нет, спасибо, Сесил.

Дамби (со вздохом): Боже мой! как брак разрушает мужчину! Это так же деморализует, как сигареты, и гораздо дороже.

Сесил Грэм: Ты, конечно, сыграешь, Таппи?

Лорд Огастес (наливая себе бренди с содовой за столом): Не могу, дорогой мальчик. Пообещал миссис Эрлин никогда больше не играть и не пить.

Сесил Грэм: Итак, мой дорогой Таппи, не позволяй сбить себя с пути добродетели. Исправившись, ты стал бы совершенно скучным. Это худшее в женщинах. Они всегда хотят, чтобы кто-то был хорошим. И если мы хорошие, то когда они встречают нас, они нас совсем не любят. Им нравится считать нас совершенно непоправимо плохими и оставлять нас совершенно непривлекательно хорошими.

Лорд Дарлингтон (вставая из-за стола, за которым он писал письма): Они всегда считают нас плохими!

Думби: Я не думаю, что мы плохие. Я думаю, что мы все хорошие, кроме Таппи.

Лорд Дарлингтон: Нет, мы все в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят на звезды. (Садится за стол.)

Думби: Мы все в сточной канаве, но кто-то из нас смотрит на звезды? Честное слово, вы сегодня очень романтичны, Дарлингтон.

Сесил Грэм: Слишком романтично! Вы, должно быть, влюблены. Кто эта девушка?

Лорд Дарлингтон: Женщина, которую я люблю, несвободна, или думает, что несвободна. (Во время разговора инстинктивно бросает взгляд на лорда Уиндермира .)

Сесил Грэм: Тогда замужняя женщина! Что ж, ничто в мире не сравнится с преданностью замужней женщины. Это то, о чем ни один женатый мужчина ничего не знает.

Лорд Дарлингтон: О! она меня не любит. Она хорошая женщина. Она единственная женщина, которую я когда-либо встречал в своей жизни.

Сесил Грэм: Единственная хорошая женщина, которую ты когда-либо встречал в своей жизни?

Лорд Дарлингтон: Да!

Сесил Грэм (закуривая сигарету): Что ж, вы счастливчик! Да ведь я встречал сотни хороших женщин. Кажется, я никогда не встречаю других женщин, кроме хороших. Мир просто переполнен хорошими женщинами. Знать их - это образование для среднего класса.

Лорд Дарлингтон: Эта женщина обладает чистотой и невинностью. У нее есть все, что мы, мужчины, потеряли.

Сесил Грэм: Мой дорогой друг, что, черт возьми, мы, мужчины, должны делать, сохраняя чистоту и невинность? Тщательно продуманная петлица гораздо эффектнее.

Думби: Значит, она тебя на самом деле не любит?

Лорд Дарлингтон: Нет, не знает!

Думби: Я поздравляю тебя, мой дорогой друг. В этом мире есть только две трагедии. Одна - это когда не получаешь того, чего хочешь, а другая - когда получаешь это. Последнее гораздо хуже; последнее - настоящая трагедия! Но мне интересно слышать, что она тебя не любит. Как долго ты мог любить женщину, которая не любила тебя, Сесил?

Сесил Грэм: Женщина, которая меня не любила? О, всю мою жизнь!

Думби: Я бы тоже мог. Но встретить такую так сложно.

Лорд Дарлингтон: Как ты можешь быть таким тщеславным, Тупица?

Думби: Я сказал это не из тщеславия. Я сказал это из сожаления. Меня дико, безумно обожали. Я сожалею, что так получилось. Это было огромной неприятностью. Я хотел бы время от времени оставаться наедине с собой.

Лорд Огастес (оглядываясь по сторонам): Полагаю, пришло время заняться самообразованием.

Тупица: Нет, пора забыть все, чему я научился. Это гораздо важнее, дорогой Таппи.

Лорд Огастес беспокойно ерзает в своем кресле.

Лорд Дарлингтон: Какие же вы циники, ребята!

Сесил Грэм: Что такое циник? (Садится на спинку дивана.)

Лорд Дарлингтон: Человек, который знает цену всему и ценность ничему.

Сесил Грэм: А сентиментальный человек, мой дорогой Дарлингтон, - это человек, который во всем видит абсурдную ценность и не знает рыночной цены ни одной вещи.

Лорд Дарлингтон: Вы всегда забавляете меня, Сесил. Вы говорите так, как будто вы опытный человек.

Сесил Грэм: Да. (Подходит к камину.)

Лорд Дарлингтон: Вы слишком молоды!

Сесил Грэм: Это большая ошибка. Жизненный опыт - это вопрос инстинкта. У меня он есть. У Таппи его нет. Опыт - это название, которое Таппи дает своим ошибкам. Вот и все.

Лорд Огастес возмущенно оглядывается.

Думби: Опыт - это название, которое каждый дает своим ошибкам.

Сесил Грэм (стоя спиной к камину): Человек не должен совершать никаких поступков. (Видит на диване веер леди Уиндермир.)

Думби: Без них жизнь была бы очень скучной.

Сесил Грэм: Конечно, вы вполне верны этой женщине, в которую влюблены, Дарлингтон, этой хорошей женщине?

Лорд Дарлингтон: Сесил, если человек действительно любит женщину, все остальные женщины в мире становятся для него абсолютно бессмысленными. Любовь меняет человека — я изменился.

Сесил Грэм: Боже мой! Как это интересно! Таппи, я хочу с тобой поговорить.

Лорд Огастес не обращает внимания.

Дамби: С Таппи бесполезно разговаривать. С таким же успехом ты мог бы разговаривать с кирпичной стеной.

Сесил Грэм: Но мне нравится разговаривать с кирпичной стеной — это единственная вещь в мире, которая мне никогда не противоречит! Таппи!

Лорд Огастес: Ну, и в чем дело? В чем дело? (Встает и подходит к Сесилу Грэхему.)

Сесил Грэм: Иди сюда. Ты мне особенно нужен. (В сторону.) Дарлингтон читал мораль и говорил о чистоте любви и тому подобном, и у него в комнате все время была какая-нибудь женщина.

Лорд Огастес: Нет, правда! Правда!

Сесил Грэм (вполголоса): Да, вот ее веер. (Указывает на веер.)

Лорд Огастес (посмеиваясь): Ей-богу! Ей-богу!

Лорд Уиндермир (у двери): Я действительно ухожу, лорд Дарлингтон. Мне жаль, что вы так скоро покидаете Англию. Пожалуйста, зайдите к нам, когда вернетесь! Мы с женой будем рады вас видеть!

Лорд Дарлингтон (на сцене вместе с лордом Уиндермиром): Боюсь, меня не будет много лет. Спокойной ночи!

Сесил Грэм: Артур!

Лорд Уиндермир: Что?

Сесил Грэм: Я хочу поговорить с вами минутку. Нет, приходите!

Лорд Уиндермир (надевая пальто): Я не могу — я ухожу.

Сесил Грэм: Это нечто очень особенное. Это вас чрезвычайно заинтересует.

Лорд Уиндермир (улыбаясь): Это какая-то из твоих глупостей, Сесил.

Сесил Грэм: Это не так! На самом деле это не так.

Лорд Огастес (подходя к нему): Мой дорогой друг, вам пока нельзя уходить. Мне нужно о многом с тобой поговорить. И Сесил хочет тебе кое-что показать.

Лорд Уиндермир (подходит): Ну, и в чем дело?

Сесил Грэм: У Дарлингтона в номере женщина. Вот ее веер. Забавно, не правда ли? (Пауза.)

Лорд Уиндермир: Боже Милостивый! (Хватает веер—Думби встает.)

Сесил Грэм: В чем дело?

Лорд Уиндермир: Лорд Дарлингтон!

Лорд Дарлингтон (оборачиваясь): Да!

Лорд Уиндермир: Что веер моей жены делает здесь, в ваших комнатах? Руки прочь, Сесил. Не прикасайся ко мне.

Лорд Дарлингтон: Поклонник вашей жены?

Лорд Уиндермир: Да, вот оно!

Лорд Дарлингтон (направляясь к нему): Я не знаю!

Лорд Уиндермир: Ты должен знать. Я требую объяснений. Не держи меня, дурак. (To Сесилу Грэхему.)

Лорд Дарлингтон (в сторону): В конце концов, она здесь!

Лорд Уиндермир: Говорите, сэр! Почему здесь веер моей жены? Отвечайте мне! Клянусь Богом! Я обыщу ваши комнаты, и если моя жена здесь, я... (Двигается.)

Лорд Дарлингтон: Вы не должны обыскивать мои комнаты. У вас нет на это права. Я запрещаю вам!

Лорд Уиндермир: Вы негодяй! Я не выйду из вашей комнаты, пока не обыщу каждый ее уголок! Что движется за этой занавеской? (Бросается к занавесу К.)

Миссис Эрлин (входит следом за Р.): Лорд Уиндермир!

Лорд Уиндермир: Миссис Эрлин!

Все вздрагивают и оборачиваются. Леди Уиндермир выскальзывает из - за занавески и выскальзывает из комнаты L.

Миссис Эрлин: Боюсь, я приняла веер вашей жены за свой собственный, когда уходила из вашего дома сегодня вечером. Мне очень жаль. (Берет у него веер. Лорд Уиндермир смотрит на нее с презрением. Лорд Дарлингтон со смешанным чувством изумления и гнева. Лорд Огастес отворачивается. Остальные мужчины улыбаются друг другу.)

БРОСОК

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Сцена: Такая же, как в Первом акте.

Леди Уиндермир (лежа на диване): Как я могу ему сказать? Я не могу ему сказать. Это убило бы меня. Интересно, что произошло после того, как я сбежала из той ужасной комнаты. Возможно, она рассказала им истинную причину своего пребывания там и истинное значение этого — моего рокового поклонника. О, если он знает — как я смогу снова посмотреть ему в лицо? Он никогда не простит меня. (Прикасается к беллу.) Как надежно человек думает, что живет — вне досягаемости искушения, греха, безумия. И вдруг — О! Жизнь ужасна. Оно управляет нами, а не мы им.

Входит Розали Р.

Розали: Ваша светлость звонили для меня?

Леди Уиндермир: Да. Вы выяснили, в какое время лорд Уиндермир вернулся прошлой ночью?

Розали: Его светлость вернулся только в пять часов.

Леди Уиндермир: В пять часов? Он постучал в мою дверь сегодня утром, не так ли?

Розали: Да, миледи, в половине десятого. Я сказала ему, что ваша светлость еще не проснулись.

Леди Уиндермир: Он что-нибудь сказал?

Розали: Что-то насчет веера вашей светлости. Я не совсем расслышала, что сказал его светлость. Веер потерялся, миледи? Я не могу его найти, и Паркер говорит, что его не оставляли ни в одной из комнат. Он осмотрел их все, а также террасу.

Леди Уиндермир: Это не имеет значения. Скажи Паркеру, чтобы не беспокоил. Этого достаточно.

Уходи Розали.

Леди Уиндермир (вставая): Она обязательно скажет ему. Я могу представить себе человека, совершающего замечательный акт самопожертвования, совершающего его спонтанно, безрассудно, благородно — и впоследствии обнаруживающего, что это стоит слишком дорого. Почему она должна колебаться между своей гибелью и моей?… Как странно! Я бы публично опозорил ее в своем собственном доме. Она принимает публичный позор в чужом доме, чтобы спасти меня.… Во всем есть горькая ирония, горькая ирония в том, как мы говорим о хороших и плохих женщинах.… О, какой урок! и как жаль, что в жизни мы получаем уроки только тогда, когда они нам бесполезны! Потому что, даже если она не скажет, я должен. О, какой позор, какой позор. Рассказать об этом - значит пережить все это снова. Действия - первая трагедия в жизни, слова - вторая. Слова, пожалуй, худшие. Слова беспощадны .... О! (Начинает, когда Lord Windermere enters.),

Лорд Уиндермир (целует ее): Маргарет, какая ты бледная!

Леди Уиндермир: Я очень плохо спала.

Лорд Уиндермир (садясь рядом с ней на диван): Мне так жаль. Я пришел ужасно поздно и не хотел тебя будить. Ты плачешь, дорогая.

Леди Уиндермир: Да, я плачу, потому что мне нужно тебе кое-что сказать, Артур.

Лорд Уиндермир: Мое дорогое дитя, ты нездорова. Ты слишком много делала. Давай уедем за город. В Селби тебе будет хорошо. Сезон почти закончился. Оставаться здесь нет смысла. Бедняжка! Мы уедем сегодня, если хочешь. (Встает.) Мы легко успеем на поезд в три сорок. Я пошлю телеграмму Фаннену. (Переходит и садится за стол, чтобы написать телеграмму.)

Леди Уиндермир: Да, давайте уедем сегодня. Нет, я не могу уехать сегодня, Артур. Есть кое-кто, кого я должен увидеть, прежде чем уеду из города, — кто-то, кто был добр ко мне.

Лорд Уиндермир (вставая и наклоняясь над диваном): Добр к вам?

Леди Уиндермир: Гораздо больше, чем это. (Встает и идет к нему.) Я скажу тебе, Артур, но только люби меня, люби так, как ты любил меня раньше.

Лорд Уиндермир: Раньше? Вы не думаете о той несчастной женщине, которая приходила сюда прошлой ночью? (Подходит и садится напротив нее.) Ты все еще не представляешь — нет, не могла.

Леди Уиндермир: Я не знаю. Теперь я знаю, что была неправа и глупа.

Лорд Уиндермир: С вашей стороны было очень любезно принять ее вчера вечером, но больше вы ее никогда не увидите.

Леди Уиндермир: Почему вы так говорите? (Пауза.)

Лорд Уиндермир (держа ее за руку): Маргарет, я думал, что миссис Эрлин была женщиной, против которой грешили больше, чем сама грешила, как говорится. Я думал, она хотела быть хорошей, вернуться в то место, которое потеряла из-за минутной глупости, снова вести достойную жизнь. Я поверил тому, что она мне сказала — я ошибся в ней. Она плохая — настолько плохая, насколько может быть женщина.

Леди Уиндермир: Артур, Артур, не говори так горько ни о какой женщине. Теперь я не думаю, что людей можно разделить на хороших и плохих, как если бы они были двумя отдельными расами или творениями. Так называемые хорошие женщины могут иметь в себе ужасные качества, безумные настроения безрассудства, самоутверждения, ревности, греха. Плохие женщины, как их называют, могут нести в себе печаль, раскаяние, жалость, самопожертвование. И я не думаю, что миссис Эрлин плохая женщина — я знаю, что это не так.

Лорд Уиндермир: Мое дорогое дитя, эта женщина невозможна. Какой бы вред она ни пыталась нам причинить, ты никогда не должна видеть ее снова. Она недопустима где бы то ни было.

Леди Уиндермир: Но я хочу ее увидеть. Я хочу, чтобы она приехала сюда.

Лорд Уиндермир: Никогда!

Леди Уиндермир: Однажды она приходила сюда в качестве вашей гостьи. Теперь она должна стать моей. Это всего лишь справедливо.

Лорд Уиндермир: Ей не следовало приезжать сюда.

Леди Уиндермир (вставая): Сейчас слишком поздно, Артур, говорить это. (Уходит.)

Лорд Уиндермир (вставая): Маргарет, если бы ты знала, куда пошла миссис Эрлин прошлой ночью, после того как покинула этот дом, ты бы не сидела с ней в одной комнате. Все это было абсолютно бесстыдно.

Леди Уиндермир: Артур, я больше не могу этого выносить. Я должна тебе сказать. Прошлой ночью...

Входит Паркер с подносом, на котором лежатвеер леди Уиндермир и визитная карточка.

Паркер: Миссис Эрлин позвонила, чтобы вернуть веер вашей светлости, который она забрала по ошибке прошлой ночью. Миссис Эрлин написала сообщение на открытке.

Леди Уиндермир: О, попросите миссис Эрлинн быть настолько любезной, чтобы подняться. (Читает открытку.) Скажи, что я буду очень рад ее видеть.

Выхожу Паркера.

Она хочет видеть меня, Артур.

Лорд Уиндермир (берет карточку и смотрит на нее): Маргарет, я умоляю тебя не делать этого. Во всяком случае, дай мне сначала увидеть ее. Она опасная женщина. Она самая опасная женщина, которую я знаю. Ты не отдаешь себе отчета в том, что делаешь.

Леди Уиндермир: Это правильно, что я должна ее увидеть.

Лорд Уиндермир: Дитя мое, возможно, ты стоишь на пороге великого горя. Не иди ему навстречу. Абсолютно необходимо, чтобы я увидел ее раньше вас.

Леди Уиндермир: Зачем это нужно?

Входит Паркер.

Паркер: Миссис Эрлин.

Входит миссис Эрилинн. Выхожу Паркера.

Миссис Эрлин: Как поживаете, леди Уиндермир? (К лорду Уиндермиру): Как поживаете? Знаете, леди Уиндермир, я так сожалею о вашем веере. Я не могу представить, как я допустил такую глупую ошибку. Самая глупая с моей стороны. И поскольку я ехал в вашем направлении, я подумал, что воспользуюсь возможностью, чтобы лично вернуть вашу собственность с многочисленными извинениями за свою беспечность и попрощаться с вами.

Леди Уиндермир: До свидания? (Подходит к дивану вместе с миссис Эрлин и садится рядом с ней.) Значит, вы уезжаете, миссис Эрлин?

Миссис Эрлин: Да, я снова собираюсь жить за границей. Английский климат мне не подходит. У меня здесь больное сердце, и это мне не нравится. Я предпочитаю жить на юге. В Лондоне слишком много туманов и— и серьезных людей, лорд Уиндермир. То ли туманы порождают серьезных людей, то ли серьезные люди порождают туманы, я не знаю, но все это действует мне на нервы, и поэтому я уезжаю сегодня днем клубным поездом.

Леди Уиндермир: Сегодня днем? Но я так хотела прийти и повидаться с вами.

Миссис Эрлин: Как это мило с вашей стороны! Но, боюсь, мне пора идти.

Леди Уиндермир: Неужели я больше никогда вас не увижу, миссис Эрлин?

Миссис Эрлин: Боюсь, что нет. Наши жизни слишком далеки друг от друга. Но я бы хотела, чтобы ты кое-что для меня сделал. Я хочу вашу фотографию, леди Уиндермир, не могли бы вы дать мне ее? Вы не представляете, как я должен быть рад.

Леди Уиндермир: О, с удовольствием. На том столе есть еще один. Я вам его покажу. (Подходит к столу.)

Лорд Уиндермир (подходит к миссис Эрлин и говорит тихим голосом): Это чудовищно, что вы вторглись сюда после своего поведения прошлой ночью.

Миссис Эрлин (с веселой улыбкой): Мой дорогой Уиндермир, манеры превыше морали!

Леди Уиндермир (возвращаясь): Боюсь, это очень лестно — я не настолько хорошенькая. (Показывает фотографию.)

Миссис Эрлин: Вы намного красивее. Но разве вы не похожи на себя со своим маленьким мальчиком?

Леди Уиндермир: У меня есть. Вы бы предпочли что-нибудь из этого?

Миссис Эрлин: Да.

Леди Уиндермир: Я схожу за ним, если позволите, на минутку. У меня есть один наверху.

Миссис Эрлин: Прошу прощения, леди Уиндермир, что доставляю вам столько хлопот.

Леди Уиндермир (направляется к двери R.): Никаких проблем, миссис Эрлин.

Миссис Эрлин: Большое спасибо.

Выйти леди Уиндермир Р.

Ты, кажется, сегодня утром не в духе, Уиндермир. С чего бы тебе волноваться? Мы с Маргарет очаровательно ладим друг с другом.

Лорд Уиндермир: Мне невыносимо видеть вас с ней. Кроме того, вы не сказали мне правды, миссис Эрлин.

Миссис Эрлин: Вы имеете в виду, что я не сказала ей правды.

Лорд Уиндермир (вставая): Иногда я жалею, что вы этого не сделали. Тогда я был бы избавлен от страданий, тревоги, раздражения последних шести месяцев. Но вместо того, чтобы моя жена должна была знать, что мать, которую ее учили считать умершей, мать, которую она оплакивала как умершую, жива — разведенная женщина, разгуливающая под вымышленным именем, плохая женщина, наживающаяся на жизни, какой я вас теперь знаю, — вместо этого я был готов снабжать вас деньгами, чтобы оплачивать счет за счетом, расточительство за расточительством, рисковать тем, что произошло вчера, первой ссорой, которая у меня когда-либо была с моей женой. Ты не понимаешь, что это значит для меня. Как ты мог? Но я говорю тебе, что единственные горькие слова, которые когда-либо слетали с ее милых губ, были из-за тебя, и мне неприятно видеть тебя рядом с ней. Ты оскверняешь ее невинность. (Двигает L.C.) А раньше я думал, что при всех твоих недостатках ты был искренним. Это не так.

Миссис Эрлин: Почему вы так говорите?

Лорд Уиндермир: Вы заставили меня достать вам приглашение на бал моей жены.

Миссис Эрлин: Для бала моей дочери — да.

Лорд Уиндермир: Вы пришли, и не прошло и часа после того, как вы покинули дом, как вас обнаружили в комнатах мужчины - вы опозорены перед всеми. (Поднимается на сцену C.)

Миссис Эрлин: Да.

Лорд Уиндермир (поворачиваясь к ней): Следовательно, я имею право смотреть на вас такой, какая вы есть, — никчемной, порочной женщиной. Я имею право сказать вам, чтобы вы никогда не входили в этот дом, никогда не пытались приблизиться к моей жене...

Миссис Эрлин (холодно): Вы имеете в виду мою дочь.

Лорд Уиндермир: Вы не имеете права называть ее своей дочерью. Ты бросил ее, бросил, когда она была еще ребенком в колыбели, бросил ради своего возлюбленного, который, в свою очередь, бросил тебя.

Миссис Эрлин (вставая): Вы считаете это его заслугой, лорд Уиндермир, или моей?

Лорд Уиндермир: К нему, теперь, когда я вас знаю.

Миссис Эрлин: Берегите себя — вам лучше быть осторожнее.

Лорд Уиндермир: О. Я не собираюсь стесняться в выражениях. Я знаю вас досконально.

Миссис Эрлин (пристально глядя на него): Я сомневаюсь в этом.

Лорд Уиндермир: Я действительно знаю вас. Двадцать лет своей жизни ты жил без своего ребенка, даже не думая о нем. Однажды ты прочитал в газетах, что она вышла замуж за богатого человека. Ты увидел свой ужасный шанс. Ты знал, что ради того, чтобы избавить ее от позора узнать, что такая женщина, как ты, была ее матерью, я готов вынести все. Ты начал свой шантаж.

Миссис Эрлин (пожимая плечами): Не употребляй некрасивых слов, Уиндермир. Они вульгарны. Я увидел свой шанс, это правда, и воспользовался им.

Лорд Уиндермир: Да, вы взяли его — и испортили все прошлой ночью, когда вас разоблачили.

Миссис Эрлин (со странной улыбкой): Вы совершенно правы, я все испортила вчера вечером.

Лорд Уиндермир: А что касается вашей ошибки, когда вы забрали отсюда веер моей жены, а затем оставили его в комнатах Дарлингтона, то она непростительна. Я не могу выносить его вида сейчас. Я никогда не позволю своей жене снова им пользоваться. Для меня эта вещь испачкана. Тебе следовало оставить его себе, а не возвращать обратно.

Миссис Эрлин: Думаю, я оставлю это себе. (Поднимается.) Это очень красиво. (Берет веер.) Я попрошу Маргарет отдать его мне.

Лорд Уиндермир: Я надеюсь, что моя жена отдаст его вам.

Миссис Эрлин: О, я уверена, что у нее не будет возражений.

Лорд Уиндермир: Я бы хотел, чтобы в то же время она подарила вам миниатюру, которую она целует каждый вечер перед молитвой.— Это миниатюра молодой невинно выглядящей девушки с красивыми темными волосами.

Миссис Эрлин: Ах, да, я помню. Кажется, это было так давно! (Подходит к дивану и садится.) Это было сделано до того, как я вышла замуж. Темные волосы и невинное выражение лица были тогда в моде, Уиндермир! (Пауза)

Лорд Уиндермир: Что вы имели в виду, придя сюда сегодня утром? Какова ваша цель? (Пересекает Лос-Анджелес и садится.)

Миссис Эрлин (с ноткой иронии в голосе): Чтобы попрощаться с моей дорогой дочерью, конечно.

Лорд Уиндермир в гневе прикусывает нижнюю губу. Миссис Эрлин смотрит на него, и ее голос и манеры становятся серьезными. В ее тоне, когда она говорит, слышится нотка глубокой трагедии. На мгновение она раскрывает себя.

О, только не воображай, что я собираюсь устроить с ней трогательную сцену, поплакать у нее на шее и рассказать, кто я такой, и все такое прочее. У меня нет амбиций играть роль матери. Только раз в жизни я познала материнские чувства. Это было прошлой ночью. Они были ужасны — они заставили меня страдать — они заставили меня страдать слишком сильно. Двадцать лет, как вы говорите, я жил бездетным — я хочу жить бездетным до сих пор. (Скрывает свои чувства за банальным смехом.) Кроме того, мой дорогой Уиндермир, как, черт возьми, я могла изображать мать со взрослой дочерью? Маргарет двадцать один, а я никогда не признавался, что мне больше двадцати девяти, максимум тридцати. Двадцать девять, когда есть розовые оттенки, тридцать, когда их нет. Итак, вы понимаете, с какими трудностями это было бы связано. Нет, что касается меня, пусть ваша жена хранит память об этой мертвой, безупречной матери. Почему я должен вмешиваться в ее иллюзии? Мне и так трудно сохранить свою собственную. Прошлой ночью я утратил одну иллюзию. Я думал, что у меня нет сердца. Я обнаружил, что оно у меня есть, и сердце мне не подходит, Уиндермир. Как-то не сочетается с современной одеждой. В нем выглядишь старомодно. (Берет со стола ручное зеркало и заглядывает в него.) И это портит карьеру в критические моменты.

Лорд Уиндермир: Вы наводите на меня ужас — абсолютный ужас.

Миссис Эрлин (вставая): Полагаю, Уиндермир, вы хотели бы, чтобы я ушла в монастырь, или стала больничной сиделкой, или что-нибудь в этом роде, как это делают люди в глупых современных романах. Это глупо с твоей стороны, Артур; в реальной жизни мы такими вещами не занимаемся - во всяком случае, пока у нас остается хоть какая-то привлекательная внешность. Нет, в наши дни утешает не раскаяние, а удовольствие. Покаяние совершенно устарело. И кроме того, если женщина действительно раскаивается, ей приходится идти к плохой портнихе, иначе в нее никто не верит. И ничто в мире не заставило бы меня сделать это. Нет; Я собираюсь полностью исчезнуть из ваших двух жизней. Мой приход к ним был ошибкой — я обнаружил это прошлой ночью.

Лорд Уиндермир: Роковая ошибка.

Миссис Эрлин (улыбаясь): Почти смертельно.

Лорд Уиндермир: Теперь я сожалею, что не рассказал своей жене все сразу.

Миссис Эрлин: Я сожалею о своих плохих поступках. Вы сожалеете о своих хороших поступках — в этом разница между нами.

Лорд Уиндермир: Я вам не доверяю. Я will скажу своей жене. Ей лучше знать, и от меня. Это причинит ей бесконечную боль — это ее ужасно унизит, но это правильно, что она должна знать.

Миссис Эрлин: Вы предполагаете рассказать ей?

Лорд Уиндермир: Я собираюсь сказать ей.

Миссис Эрлин (подходя к нему): Если вы это сделаете, я опозорю свое имя настолько, что это омрачит каждое мгновение ее жизни. Это погубит ее и сделает несчастной. Если ты осмелишься сказать ей, нет такой глубины деградации, в которую я не опустился бы, нет такой ямы позора, в которую я не войду. Ты не должен говорить ей — я запрещаю тебе.

Лорд Уиндермир: Почему?

Миссис Эрлин (после паузы): Если бы я сказал вам, что она мне небезразлична, возможно, даже любила ее, вы бы посмеялись надо мной, не так ли?

Лорд Уиндермир: Я бы чувствовал, что это неправда. Материнская любовь означает преданность, бескорыстие, самопожертвование. Что вы могли знать о таких вещах?

Миссис Эрлин: Вы правы. Что я могла знать о таких вещах? Давай больше не будем говорить об этом — что касается того, что я не позволяю рассказывать моей дочери, кто я такой. Это мой секрет, он не твой. Если я решусь сказать ей, а я думаю, что так и сделаю, я скажу ей перед тем, как покину дом, — если нет, я никогда ей не скажу.

Лорд Уиндермир (сердито): Тогда позвольте мне попросить вас немедленно покинуть наш дом. Я извинюсь за тебя перед Маргарет.

Входит леди Уиндермир Р. Она подходит к миссис Эрлин с фотографией в руке. Лорд Уиндермир отодвигается к спинке дивана и с тревогой наблюдает за миссис Эрлин по мере развития сцены.

Леди Уиндермир: Мне очень жаль, миссис Эрлин, что я заставила вас ждать. Я нигде не могла найти эту фотографию. Наконец я обнаружила его в гардеробной моего мужа - он украл его.

Миссис Эрлин (берет у нее фотографию и смотрит на нее): Я не удивлена — она очаровательна.Подходит к дивану вместе с леди Уиндермир и садится рядом с ней. Снова смотрит на фотографию.) Так это ваш маленький мальчик! Как его зовут?

Леди Уиндермир: Джерард, в честь моего дорогого отца.

Миссис Эрлин (кладет фотографию на стол): Правда?

Леди Уиндермир: Да. Если бы это была девочка, я бы назвала ее в честь моей матери. У моей матери было то же имя, что и у меня, Маргарет.

Миссис Эрлин: Меня тоже зовут Маргарет.

Леди Уиндермир: В самом деле!

Миссис Эрлин: Да. (Пауза.) Ваш муж сказал мне, что вы преданы памяти своей матери, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир: У всех нас есть идеалы в жизни. По крайней мере, у всех нас должны быть. Мой - это моя мать.

Миссис Эрлин: Идеалы - опасная вещь. Реальность лучше. Они ранят, но они лучше.

Леди Уиндермир (качая головой): Если бы я потеряла свои идеалы, я бы потеряла все.

Миссис Эрлин: Все?

Леди Уиндермир: Да. (Пауза.)

Миссис Эрлин: Ваш отец часто говорил с вами о вашей матери?

Леди Уиндермир: Нет, это причинило ему слишком много боли. Он рассказал мне, как моя мать умерла через несколько месяцев после моего рождения. Его глаза наполнились слезами, когда он заговорил. Затем он умолял меня никогда больше не упоминать при нем ее имени. Ему было больно даже слышать это. Мой отец— мой отец действительно умер от разбитого сердца. Это была самая разрушенная жизнь, которую я знаю.

Миссис Эрлин (вставая): Боюсь, мне пора идти, леди Уиндермир.

Леди Уиндермир (вставая): О нет, не надо.

Миссис Эрлин: Думаю, так будет лучше. Моя карета, должно быть, уже вернулась. Я отправила его леди Джедбург с запиской.

Леди Уиндермир: Артур, ты не мог бы посмотреть, вернулась ли карета миссис Эрлин?

Миссис Эрлин: Прошу вас, не беспокойтесь, лорд Уиндермир.

Леди Уиндермир: Да, Артур, уходи, пожалуйста.

Лорд Уиндермир на мгновение колеблется и смотрит на миссис Эрлин. Она остается совершенно бесстрастной. Он выходит из комнаты.

(К миссис Эрлин): О! Что мне вам сказать? Ты спасла меня прошлой ночью. (Подходит к ней.)

Миссис Эрлин: Тише, не говорите об этом.

Леди Уиндермир: Я должна сказать об этом, я не могу позволить вам думать, что я приму эту жертву. Это не так. Это слишком велико. Я собираюсь все рассказать своему мужу. Это мой долг.

Миссис Эрлин: Это не ваш долг — по крайней мере, у вас есть обязанности перед другими, кроме него. Вы говорите, что вы мне чем-то обязаны?

Леди Уиндермир: Я обязана вам всем.

Миссис Эрлин: Тогда оплатите свой долг молчанием. Это единственный способ, которым он может быть выплачен. Не порть единственное хорошее, что я сделала в своей жизни, рассказывая об этом кому бы то ни было. Обещай мне, что то, что произошло прошлой ночью, останется тайной между нами. Ты не должна приносить несчастье в жизнь своего мужа. Зачем портить его любовь? Ты не должна портить ее. Любовь легко убить. О! как легко убить любовь. Дайте мне слово, леди Уиндермир, что вы никогда ему не скажете. Я настаиваю на этом.

Леди Уиндермир (со склоненной головой): Это ваша воля, не моя.

Миссис Эрлин: Да, такова моя воля. И никогда не забывайте своего ребенка — мне нравится думать о вас как о матери. Мне нравится, когда ты считаешь себя единым целым.

Леди Уиндермир (поднимая глаза): Теперь я всегда буду это делать. Только раз в жизни я забыл свою собственную мать — это было прошлой ночью. О, если бы я помнил ее, я не был бы таким глупым, таким порочным.

Миссис Эрлин (с легкой дрожью): Тише, прошлая ночь уже позади.

Входит лорд Уиндермир.

Лорд Уиндермир: Ваша карета еще не вернулась, миссис Эрлин.

Миссис Эрлин: Это не имеет значения. Я возьму экипаж. В мире нет ничего более респектабельного, чем хороший "Шрусбери и Тальбот". А теперь, дорогая леди Уиндермир, боюсь, мы действительно прощаемся. (Подходит к К.) О, я вспомнил. Вы сочтете меня абсурдным, но знаете ли вы, что мне очень понравился этот веер, с которым я был настолько глуп, что сбежал прошлой ночью с вашего бала. А теперь, я хотел бы знать, не могли бы вы подарить его мне? Лорд Уиндермир разрешил. Я знаю, что это его подарок.

Леди Уиндермир: О, конечно, если это доставит вам удовольствие. Но на нем мое имя. На нем написано “Маргарет”.

Миссис Эрлин: Но у нас одно и то же христианское имя.

Леди Уиндермир: О, я забыла. Конечно, возьмите его. Какой замечательный шанс, что у нас одинаковые имена!

Миссис Эрлин: Просто замечательно. Спасибо — это всегда будет напоминать мне о вас. (Пожимает ей руку.)

Входит Паркер.

Паркер: Лорд Огастес Лортон. Карета миссис Эрлин прибыла.

Входит лорд Огастес.

Лорд Огастес: Доброе утро, дорогой мальчик. Доброе утро, леди Уиндермир. (Видит миссис Эрлинн.) Миссис Эрлинн!

Миссис Эрлин: Как поживаете, лорд Огастес? Вы хорошо себя чувствуете сегодня утром?

Лорд Огастес (холодно): Очень хорошо, спасибо, миссис Эрлин.

Миссис Эрлин: Вы неважно выглядите, лорд Огастес. Вы останавливаетесь слишком поздно — это так вредно для вас. Вам действительно следует больше заботиться о себе. До свидания, лорд Уиндермир.Идет к двери, кланяясь лорду Огастесу. Внезапно улыбается и оглядывается на него.) Лорд Огастес! Вы не проводите меня до моей кареты? Ты мог бы взять веер с собой.

Лорд Уиндермир: Позвольте мне!

Миссис Эрлин: Нет, мне нужен лорд Огастес. У меня особое сообщение для дорогой герцогини. Не возьмешь ли ты веер, лорд Огастес?

Лорд Огастес: Если вы действительно этого хотите, миссис Эрлин.

Миссис Эрлин (смеясь): Конечно, хочу. Вы будете нести это так грациозно. Вы бы с достоинством перенесли все, что угодно, дорогой лорд Огастес. (Дойдя до двери, она на мгновение оглядывается на леди Уиндермир. Их взгляды встречаются. Затем она поворачивается и выходит C. за ней следует лорд Огастес.)

Леди Уиндермир: Ты никогда больше не будешь выступать против миссис Эрлин, Артур, хорошо?

Лорд Уиндермир (серьезно): Она лучше, чем о ней думали.

Леди Уиндермир: Она лучше меня.

Лорд Уиндермир (с улыбкой гладя ее по волосам): Дитя мое, ты и она принадлежите к разным мирам. В ваш мир зло никогда не входило.

Леди Уиндермир: Не говори так, Артур. Для всех нас существует один и тот же мир, и добро и зло, грех и невинность проходят через него рука об руку. Закрывать глаза на половину жизни, чтобы прожить в безопасности, - все равно что ослеплять себя, чтобы с большей безопасностью ходить по краю ям и пропастей.

Лорд Уиндермир (спускается вместе с ней): Дорогая, почему ты так говоришь?

Леди Уиндермир (садится на диван): Потому что я, закрывшая глаза на жизнь, оказалась на грани. И тот, кто разлучил нас...

Лорд Уиндермир: Мы никогда не разлучались.

Леди Уиндермир: Мы никогда не должны быть вместе снова. О Артур, не люби меня меньше, и я буду доверять тебе больше. Я буду доверять тебе абсолютно. Поехали в Селби. В розарии в Селби розы белые и красные.

Входит лорд Огастес К.

Лорд Огастес: Артур, она все объяснила!

Леди Уиндермир выглядит ужасно напуганной при этих словах. Лорд Уиндермир начинает. Лорд Огастес берет Уиндермира под руку и выводит его на сцену. Он говорит быстро и тихим голосом. Леди Уиндермир стоит и в ужасе наблюдает за ними.

Мой дорогой друг, она объяснила все, черт возьми. Мы все причинили ей огромную боль. Она пошла в комнату Дарлингтона исключительно ради меня. Сначала позвонила в Клуб — на самом деле, хотела вывести меня из напряженного состояния — и, получив сообщение, что я пошел дальше, последовала за ней — естественно, испугалась, когда услышала, что многие из нас входят, — удалилась в другую комнату — Уверяю вас, все это доставило мне огромное удовольствие. Мы все вели себя с ней жестоко. Она именно та женщина, которая мне нужна. Она подходит мне до мозга костей. Все условия, которые она выдвигает, заключаются в том, что мы живем полностью за пределами Англии. Это тоже очень хорошо. Проклятые клубы, проклятый климат, проклятые повара, проклятое все. Тошнит от всего этого!

Леди Уиндермир (испуганно): Миссис Эрлин...?

Лорд Огастес (приближается к ней с низким поклоном): Да, леди Уиндермир, миссис Эрлин оказала мне честь, приняв мою руку.

Лорд Уиндермир: Что ж, вы определенно женитесь на очень умной женщине!

Леди Уиндермир (беря мужа за руку): Ах, ты женишься на очень хорошей женщине!

ЗАНАВЕС


OceanofPDF.com


Ничтожная Женщина

Действующие лица пьесы

ЛОРД ИЛЛИНГВОРТ

СЭР ДЖОН ПОНТЕФРАКТ

ЛОРД АЛЬФРЕД РАФФОРД

МИСТЕР КЕЛВИЛ, член парламента

ПРЕП. АРХИДЬЯКОН ДОБЕНИ, Д.Д.

ДЖЕРАЛЬД АРБАТНОТ

ФАРКУАР, ДВОРЕЦКИЙ

ФРЭНСИС, ЛАКЕЙ

ЛЕДИ ХАНСТЕНТОН

ЛЕДИ КЭРОЛАЙН ПОНТЕФРАКТ

ЛЕДИ СТАТФИЛД

МИССИС ОЛЛОНБИ

МИСС ЭСТЕР УОРСЛИ

ЭЛИС, ГОРНИЧНАЯ

МИССИС АРБАТНОТ

АКТ ПЕРВЫЙ

Место действия: Лужайка перед террасой в Ханстентон-Чейз. Действие пьесы разворачивается в течение двадцати четырех часов.

Время: Настоящее.

Сэр Джон и леди Кэролайн Понтефракт, мисс Уорсли, в креслах под большим тисом.

Леди Кэролайн: Полагаю, это первый английский загородный дом, в котором вы останавливались, мисс Уорсли?

Эстер: Да, леди Кэролайн.

Леди Кэролайн: Мне говорили, у вас нет загородных домов в Америке?

Эстер: У нас их немного.

Леди Кэролайн: У вас есть какая-нибудь страна? Как нам следует называть страну?

Эстер (улыбается): У нас самая большая страна в мире, леди Кэролайн. В школе нам часто говорили, что некоторые из наших штатов такие же большие, как Франция и Англия, вместе взятые.

Леди Кэролайн: Ах, мне кажется, вы, должно быть, находите, что здесь очень сквозит. (К сэру Джону): Джон, тебе следовало бы надеть свой шарф. Какой смысл в моих постоянных шарфах для тебя, если ты их не носишь?

Сэр Джон: Мне очень тепло, Кэролайн, уверяю тебя.

Леди Кэролайн: Я думаю, что нет, Джон. Что ж, вы не могли бы найти более очаровательного места, чем это, мисс Уорсли, хотя в доме чрезмерно сыро, совершенно непростительно сыро, и дорогая леди Ханстентон иногда немного небрежна к людям, которых она приглашает сюда. (К сэру Джону): Джейн слишком много намешивает. Лорд Иллингворт, конечно, человек выдающийся. Для меня большая честь встретиться с ним. И этот член парламента, мистер Кеттл —

Сэр Джон: Келвил, любовь моя, Келвил.

Леди Кэролайн: Он, должно быть, весьма респектабельный человек. Человек никогда раньше не слышал его имени за всю свою жизнь, что в наши дни о многом говорит о мужчине. Но миссис Аллонби вряд ли можно назвать очень подходящим человеком.

Эстер: Мне не нравится миссис Оллонби. Она мне не нравится больше, чем я могу выразить словами.

Леди Кэролайн: Я не уверена, мисс Уорсли, что иностранцы вроде вас должны культивировать симпатии или антипатии к людям, с которыми их приглашают встретиться. Миссис Уорсли. Аллонби очень знатного происхождения. Она племянница лорда Бранкастера. Говорят, конечно, что она дважды сбегала, прежде чем вышла замуж. Но ты же знаешь, как часто бывают несправедливы люди. Я сам не верю, что она убегала больше одного раза.

Эстер: Мистер Арбатнот очень обаятелен.

Леди Кэролайн: Ах, да! молодой человек, который работает в банке. Леди Ханстентон была очень любезна, пригласив его сюда, и лорд Иллингворт, похоже, проникся к нему симпатией. Однако я не уверен, что Джейн права, лишая его этого поста. В дни моей молодости, мисс Уорсли, в обществе никто не встречал никого, кто зарабатывал бы себе на жизнь трудом. Это не считалось необходимым.

Эстер: В Америке это люди, которых мы уважаем больше всего.

Леди Кэролайн: Я в этом не сомневаюсь.

Эстер: У мистера Арбатнота прекрасный характер! Он такой простой, такой искренний. У него одна из самых прекрасных натур, с которыми я когда-либо сталкивалась. Для меня большая честь встретиться с ним.

Леди Кэролайн: В Англии не принято, мисс Уорсли, чтобы молодая леди с таким энтузиазмом отзывалась о ком-либо противоположного пола. Англичанки скрывают свои чувства до тех пор, пока не выйдут замуж. Тогда они их проявляют.

Эстер: Вы в Англии не допускаете дружбы между молодым человеком и молодой девушкой?

Входит леди Ханстентон, за ней следует лакей с шалями и подушкой.

Леди Кэролайн: Мы считаем это крайне нецелесообразным. Джейн, я как раз говорила о том, что вы пригласили нас на приятную вечеринку. Вы обладаете удивительной способностью выбирать. Это настоящий подарок.

Леди Ханстентон: Дорогая Кэролайн, как это мило с вашей стороны! Я думаю, мы все прекрасно подходим друг другу. И я надеюсь, что наша очаровательная американская гостья унесет с собой приятные воспоминания о нашей английской сельской жизни. (Лакею): Подушку, вот, Фрэнсис. И мою шаль. Шетландские острова. Возьми шетландские острова.

Лакей уходит за шалью. Входит Джеральд Арбатнот.

Джеральд: Леди Ханстентон, у меня для вас такие хорошие новости. Лорд Иллингворт только что предложил мне должность своего секретаря.

Леди Ханстентон: Его секретарша? Это действительно хорошая новость, Джеральд. Это означает, что тебя ждет блестящее будущее. Твоя дорогая мама будет в восторге. Я действительно должен попытаться уговорить ее прийти сюда сегодня вечером. Ты думаешь, она согласится, Джеральд? Я знаю, как трудно заставить ее куда-нибудь пойти.

Джеральд: О! Я уверен, что она бы так и сделала, леди Ханстентон, если бы узнала, что лорд Иллингворт сделал мне такое предложение.

Входит лакей с шалью.

Леди Ханстентон: Я напишу и расскажу ей об этом, а также попрошу ее приехать и познакомиться с ним. (Лакею): Просто подожди, Фрэнсис. (Пишет письмо.)

Леди Кэролайн: Это замечательное начало для такого молодого человека, как вы, мистер Арбатнот.

Джеральд: Действительно, леди Кэролайн. Я верю, что смогу показать себя достойным этого.

Леди Кэролайн: Надеюсь, что так.

Джеральд (к Эстер): Вы меня еще не поздравили, мисс Уорсли.

Эстер: Вы очень довольны этим?

Джеральд: Конечно, боюсь. Это значит для меня все — вещи, которые раньше были вне досягаемости хоуп, теперь могут быть в пределах досягаемости хоуп.

Эстер: Ничто не должно быть вне досягаемости надежды. Жизнь - это надежда.

Леди Ханстентон: Мне кажется, Кэролайн, что дипломатия - это то, к чему стремится лорд Иллингворт. Я слышала, что ему предложили Вену. Но это может быть и неправдой.

Леди Кэролайн: Я не думаю, что Англию должен представлять за границей неженатый мужчина, Джейн. Это может привести к осложнениям.

Леди Ханстентон: Ты слишком нервничаешь, Кэролайн. Поверь мне, ты слишком нервничаешь. Кроме того, лорд Иллингворт может жениться в любой день. Я надеялась, что он женился на леди Келсо. Но, кажется, он сказал, что у нее слишком большая семья. Или дело было в ее ногах? Я забыла, в чем именно. Я очень сожалею об этом. Она была создана для того, чтобы стать женой посла.

Леди Кэролайн: Она, безусловно, обладает удивительной способностью запоминать имена людей и забывать их лица.

Леди Ханстентон: Ну, это очень естественно, Кэролайн, не так ли? (Лакею): Скажи Генри, чтобы подождал ответа. Я написала строчку твоей дорогой маме, Джеральд, чтобы сообщить ей твои хорошие новости и сказать, что она действительно должна прийти на ужин.

Лакей выходит.

Джеральд: Это ужасно любезно с вашей стороны, леди Ханстентон. (К Эстер): Вы пойдете прогуляться, мисс Уорсли?

Эстер: С удовольствием. (Уходит с Джеральдом.)

Леди Ханстентон: Я очень рада удаче Джеральда Арбатнота. Он мой настоящий протеже. И я особенно рад, что лорд Иллингворт сделал предложение по собственной воле, без моих предложений. Никто не любит, когда его просят об одолжении. Я помню, как бедняжка Шарлотта Пэгден однажды стала совсем непопулярной, потому что у нее была гувернантка-француженка, которую она хотела рекомендовать всем.

Леди Кэролайн: Я видела гувернантку, Джейн. Леди Пэгден прислала ее ко мне. Это было до того, как Элеонора вышла. Она была слишком хороша собой, чтобы принадлежать к какому-либо респектабельному дому. Неудивительно, что леди Пэгден так стремилась избавиться от нее.

Леди Ханстентон: А, это все объясняет.

Леди Кэролайн: Джон, трава для тебя слишком сырая. Тебе лучше пойти и немедленно надеть галоши.

Сэр Джон: Мне вполне комфортно, Кэролайн, уверяю тебя.

Леди Кэролайн: Вы должны позволить мне самой судить об этом, Джон. Прошу вас, делайте, как я вам говорю.

Сэр Джон встает и уходит.

Леди Ханстентон: Ты его балуешь, Кэролайн, в самом деле!

Входит миссис Оллонби и леди Статфилд.

(К миссис Оллонби): Что ж, дорогая, надеюсь, тебе нравится парк. Говорят, что он хорошо обшит деревом.

Миссис Оллонби: Деревья здесь чудесные, леди Ханстентон.

Леди Статфилд: Совершенно, совершенно замечательно.

Миссис Оллонби: Но почему-то я уверена, что если бы я прожила в деревне шесть месяцев, то стала бы настолько бесхитростной, что никто не обратил бы на меня ни малейшего внимания.

Леди Ханстентон: Уверяю вас, дорогая, что сельская местность совершенно не производит такого эффекта. Да ведь именно из Мелторпа, который находится всего в двух милях отсюда, леди Белтон сбежала с лордом Фетерсдейлом. Я прекрасно помню этот случай. Бедный лорд Белтон умер три дня спустя то ли от радости, то ли от подагры. Не помню, от чего именно. В то время у нас здесь останавливалась большая компания, так что мы все были очень заинтересованы во всем этом деле.

Миссис Оллонби: Я думаю, что сбежать - это трусость. Это бегство от опасности. А опасность стала такой редкостью в современной жизни.

Леди Кэролайн: Насколько я могу понять, современные молодые женщины, похоже, ставят единственной целью своей жизни постоянную игру с огнем.

Миссис Оллонби: Единственное преимущество игры с огнем, леди Кэролайн, в том, что ты даже не обжигаешься. Обжигаются люди, которые не знают, как с этим играть.

Леди Статфилд: Да, я понимаю. Это очень, очень полезно.

Леди Ханстентон: Я не знаю, как мир будет жить с такой теорией, дорогая миссис Оллонби.

Леди Статфилд: Ах! Мир создан для мужчин, а не для женщин.

Миссис Оллонби: О, не говорите так, леди Статфилд. Мы проводим время гораздо лучше, чем они. Для нас гораздо больше запретных вещей, чем для них.

Леди Статфилд: Да, это совершенно, совершенно верно. Я об этом не подумала.

Входят сэр Джон и мистер Келвил.

Леди Ханстентон: Ну что, мистер Келвил, вы закончили свою работу?

Келвил: Я закончил писать на сегодня, леди Ханстентон. Это была трудная задача. Требования, предъявляемые ко времени публичного человека, в наши дни очень высоки, действительно очень высоки. И я не думаю, что они находят адекватное признание.

Леди Кэролайн: Джон, ты надел галоши?

Сэр Джон: Да, любовь моя.

Леди Кэролайн: Я думаю, тебе лучше подойти сюда, Джон. Здесь более защищенно.

Сэр Джон: Мне вполне комфортно, Кэролайн.

Леди Кэролайн: Думаю, что нет, Джон. Тебе лучше сесть рядом со мной.

Сэр Джон встает и идет к выходу.

Леди Статфилд: А о чем вы писали сегодня утром, мистер Келвил?

Келвил: На обычную тему, леди Статфилд. О чистоте.

Леди Статфилд: Должно быть, об этом очень, очень интересно писать.

Келвил: На сегодняшний день это единственная тема, имеющая действительно национальное значение, леди Статфилд. Я намерен обратиться к своим избирателям по этому вопросу до заседания парламента. Я нахожу, что беднейшие классы этой страны проявляют заметное стремление к более высоким этическим стандартам.

Леди Статфилд: Как это мило с их стороны.

Леди Кэролайн: Вы поддерживаете участие женщин в политике, мистер Кеттл?

Сэр Джон: Келвил, любовь моя, Келвил.

Келвил: Растущее влияние женщин - единственное, что обнадеживает в нашей политической жизни, леди Кэролайн. Женщины всегда на стороне морали, общественной и частной.

Леди Статфилд: Мне очень, очень приятно слышать это от вас.

Леди Ханстентон: Ах, да!—моральные качества женщин — вот что важно. Боюсь, Кэролайн, что дорогой лорд Иллингворт не ценит моральные качества в женщинах так высоко, как следовало бы.

Входит лорд Иллингворт.

Леди Статфилд: Весь мир говорит, что лорд Иллингворт очень, очень порочный.

Лорд Иллингворт: Но какой мир так говорит, леди Статфилд? Должно быть, это загробный мир. Мы с этим миром в прекрасных отношениях. (Садится рядом с миссис Оллонби.)

Леди Статфилд: Все, кого я знаю, говорят, что вы очень, очень порочны.

Лорд Иллингворт: Совершенно чудовищно, что в наши дни люди говорят о себе за спиной то, что является абсолютной правдой.

Леди Ханстентон: Дорогой лорд Иллингворт совершенно безнадежен, леди Статфилд. Я оставила попытки перевоспитать его. Для этого потребовалась бы публичная компания с Советом директоров и платным секретарем. Но у вас уже есть секретарь, лорд Иллингворт, не так ли? Джеральд Арбатнот рассказал нам о своей удаче; это действительно очень любезно с вашей стороны.

Лорд Иллингворт: О, не говорите так, леди Ханстентон. "Добрый" - ужасное слово. Молодой Арбутнот мне очень понравился с того момента, как я познакомился с ним, и он будет мне очень полезен в том, о чем я достаточно глуп, чтобы подумать.

Леди Ханстентон: Он замечательный молодой человек. А его мать - одна из моих самых близких подруг. Он только что вышел на прогулку с нашей хорошенькой американкой. Она очень хорошенькая, не правда ли?

Леди Кэролайн: Слишком хорошенькая. Эти американские девушки выигрывают все хорошие партии. Почему они не могут остаться в своей стране? Они всегда говорят нам, что это Рай для женщин.

Лорд Иллингворт: Да, леди Кэролайн. Вот почему они, как и Ева, так стремятся выбраться из этого.

Леди Кэролайн: Кто родители мисс Уорсли?

Лорд Иллингворт: Американские женщины удивительно ловко скрывают своих родителей.

Леди Ханстентон: Мой дорогой лорд Иллингворт, что вы имеете в виду? Мисс Уорсли, Кэролайн, сирота. Ее отец был очень богатым миллионером или филантропом, или и тем и другим, я полагаю, который весьма гостеприимно принимал моего сына, когда тот приезжал в Бостон. Я не знаю, как он изначально заработал свои деньги.

Келвил: Мне нравятся американские галантерейные товары.

Леди Ханстентон: Что такое американская галантерея?

Лорд Иллингворт: американские романы.

Леди Ханстентон: Как необычно!… Что ж, из какого бы источника ни исходило ее огромное состояние, я очень уважаю мисс Уорсли. Она одевается чрезвычайно хорошо. Все американцы хорошо одеваются. Они покупают свою одежду в Париже.

Миссис Оллонби: Говорят, леди Ханстентон, что, когда умирают хорошие американцы, они отправляются в Париж.

Леди Ханстентон: В самом деле? А когда плохие американцы умирают, куда они попадают?

Лорд Иллингворт: О, они едут в Америку.

Келвил: Боюсь, вы не цените Америку, лорд Иллингворт. Это очень замечательная страна, особенно учитывая ее молодость.

Лорд Иллингворт: Молодежь Америки - их старейшая традиция. Это продолжается уже триста лет. Слушая их разговор, можно подумать, что у них было первое детство. Что касается цивилизации, то у них второе.

Келвил: Несомненно, в американской политике очень много коррупции. Полагаю, Вы намекаете на это?

Лорд Иллингворт: Интересно.

Леди Ханстентон: Мне говорили, что политика везде печальна. В Англии она, безусловно, есть. Дорогой мистер Кардью разрушает страну. Интересно, миссис Кардью позволяет ему. Я уверен, лорд Иллингворт, вы не думаете, что необразованным людям следует разрешить иметь право голоса?

Лорд Иллингворт: Я думаю, что они единственные люди, которые должны это делать.

Келвил: Значит, вы не принимаете ничьей стороны в современной политике, лорд Иллингворт?

Лорд Иллингворт: Никогда и ни в чем не следует принимать чью-либо сторону, мистер Келвил. Принятие чьей-либо стороны - это начало искренности, а вскоре за этим следует серьезность, и человек становится занудой. Однако Палата общин на самом деле приносит очень мало вреда. Вы не можете сделать людей хорошими с помощью Акта парламента — это уже кое-что.

Келвил: Вы не можете отрицать, что Палата общин всегда проявляла большое сочувствие к страданиям бедных.

Лорд Иллингворт: В этом его особый порок. Это особый порок эпохи. Следует сочувствовать радости, красоте, цвету жизни. Чем меньше говорить о жизненных болячках, тем лучше, мистер Келвил.

Келвил: И все же наш Ист-Энд - очень важная проблема.

Лорд Иллингворт: Совершенно верно. Это проблема рабства. И мы пытаемся решить ее, развлекая рабов.

Леди Ханстентон: Конечно, многого можно добиться с помощью дешевых развлечений, как вы говорите, лорд Иллингворт. Дорогой доктор Добени, наш здешний настоятель, с помощью своих викариев обеспечивает поистине восхитительный отдых для бедных в зимний период. И много хорошего можно сделать с помощью волшебного фонаря, или миссионера, или какого-нибудь популярного развлечения в этом роде.

Леди Кэролайн: Я вовсе не сторонница развлечений для бедных, Джейн. Одеял и угля вполне достаточно. Среди высших классов и так слишком много любви к удовольствиям. Здоровье - это то, чего мы хотим в современной жизни. Тонус нездоровый, совсем не здоровый.

Келвил: Вы совершенно правы, леди Каролина.

Леди Кэролайн: Я полагаю, что обычно бываю права.

Миссис Оллонби: Ужасное слово “здоровье”.

Лорд Иллингворт: Самое глупое слово в нашем языке, и мы так хорошо знаем популярное представление о здоровье. Английский сельский джентльмен, скачущий за лисой — невыразимое в погоне за несъедобным.

Келвил: Могу я спросить, лорд Иллингворт, считаете ли вы Палату лордов лучшим учреждением, чем Палату общин?

Лорд Иллингворт: Учреждение, конечно, гораздо лучшее. Мы в Палате лордов никогда не учитываем общественное мнение. Это делает нас цивилизованным обществом.

Келвил: Вы серьезно выдвигаете такую точку зрения?

Лорд Иллингворт: Совершенно серьезно, мистер Келвил. (К миссис Аллонби): Вульгарная привычка, которая есть у людей в наши дни, спрашивать кого-то, после того как кто-то дал им представление, серьезен ли он или нет. Ничто не серьезно, кроме страсти. Интеллект - это несерьезная вещь и никогда ею не был. Это инструмент, на котором играют, вот и все. Единственная серьезная форма интеллекта, которую я знаю, - это британский интеллект. А на британском интеллекте неграмотные играют на барабанах.

Леди Ханстентон: Что вы говорите, лорд Иллингворт, о барабане?

Лорд Иллингворт: Я просто разговаривал с миссис Оллонби о передовых статьях в лондонских газетах.

Леди Ханстентон: Но вы верите всему, что пишут в газетах?

Лорд Иллингворт: Да. В наши дни встречается только нечитаемое. (Встает вместе с миссис Оллонби.)

Леди Ханстентон: Вы уходите, миссис Оллонби?

Миссис Оллонби: Только до оранжереи. Лорд Иллингворт сказал мне сегодня утром, что там была орхидея, прекрасная, как семь смертных грехов.

Леди Ханстентон: Дорогая, надеюсь, ничего подобного. Я обязательно поговорю с садовником.

Выход Миссис Оллонби и лорд Иллингворт.

Леди Кэролайн: Замечательный тип, миссис Оллонби.

Леди Ханстентон: Иногда она дает волю своему острому язычку.

Леди Кэролайн: Джейн, это единственное, что позволяет миссис Оллонби убегать с ней?

Леди Ханстентон: Я надеюсь на это, Кэролайн, я уверена.

Входит лорд Альфред.

Дорогой лорд Альфред, присоединяйтесь к нам.

Лорд Альфред садится рядом с леди Статфилд.

Леди Кэролайн: Ты думаешь, что все хороши, Джейн. Это большой недостаток.

Леди Статфилд: Вы действительно, действительно думаете, леди Кэролайн, что нужно считать всех злыми?

Леди Кэролайн: Я думаю, так будет гораздо безопаснее, леди Статфилд. Конечно, до тех пор, пока не выяснится, что люди хорошие. Но в наши дни это требует тщательного изучения.

Леди Статфилд: Но в современной жизни так много недобрых скандалов.

Леди Кэролайн: Вчера вечером за ужином лорд Иллингворт заметил мне, что в основе любого скандала лежит абсолютно аморальная уверенность.

Келвил: Лорд Иллингворт, конечно, очень выдающийся человек, но мне кажется, ему недостает той тонкой веры в благородство и чистоту жизни, которая так важна в этом столетии.

Леди Статфилд: Да, это очень, очень важно, не так ли?

Келвил: Он производит на меня впечатление человека, который не ценит красоты нашей английской домашней жизни. Я бы сказал, что он был заражен иностранными идеями на этот счет.

Леди Статфилд: Ничто, ничто не сравнится с красотой домашней жизни, не так ли?

Келвил: Это основа нашей моральной системы в Англии, леди Статфилд. Без этого мы стали бы такими же, как наши соседи.

Леди Статфилд: Это было бы очень, очень печально, не так ли?

Келвил: Я также боюсь, что лорд Иллингворт рассматривает женщину просто как игрушку. Я никогда не рассматривал женщину как игрушку. Женщина - интеллектуальная помощница мужчины как в общественной, так и в личной жизни. Без нее мы забыли бы об истинных идеалах. (Садится рядом с леди Статфилд.)

Леди Статфилд: Я очень, очень рада слышать это от вас.

Леди Кэролайн: Вы женатый человек, мистер Кеттл?

Сэр Джон: Келвил, дорогой, Келвил.

Келвил: Я женат, леди Кэролайн.

Леди Кэролайн: Семья?

Келвил: Да.

Леди Кэролайн: Сколько?

Келвил: Восемь.

Леди Статфилд обращает свое внимание на лорда Альфреда.

Леди Кэролайн: Миссис Кеттл и дети, я полагаю, на море?

Сэр Джон пожимает плечами.

Келвил: Моя жена на море с детьми, леди Кэролайн.

Леди Кэролайн: Вы, без сомнения, присоединитесь к ним позже?

Келвил: Если мне позволят мои общественные обязательства.

Леди Кэролайн: Ваша общественная жизнь, должно быть, доставляет миссис Кеттл огромное удовольствие.

Сэр Джон: Келвил, любовь моя, Келвил.

Леди Статфилд (to лорду Альфреду): Как очаровательны ваши сигареты с золотым мундштуком, лорд Альфред.

Лорд Альфред: Они ужасно дорогие. Я могу себе это позволить, только когда у меня долги.

Леди Статфилд: Должно быть, это ужасно, ужасно огорчительно - быть в долгах.

Лорд Альфред: В наши дни нужно чем-то заниматься. Если бы у меня не было долгов, мне не о чем было бы думать. Все парни, которых я знаю, по уши в долгах.

Леди Статфилд: Но разве люди, которым вы должны деньги, не доставляют вам большого, очень большого раздражения?

Входит лакей.

Лорд Альфред: О нет, они пишут, а я нет.

Леди Статфилд: Как это очень, очень странно.

Леди Ханстентон: Ах, Кэролайн, вот письмо от дорогой миссис Арбатнот. Она не будет обедать. Мне очень жаль. Но она придет вечером. Я действительно очень рад. Она одна из милейших женщин. К тому же у нее красивый почерк, такой крупный, такой твердый. (Передает письмо леди Кэролайн.)

Леди Кэролайн (глядя на нее): Тебе немного не хватает женственности, Джейн. Женственность - это качество, которым я больше всего восхищаюсь в женщинах.

Леди Ханстентон (забирая письмо и оставляя его на столе): О! она очень женственная, Кэролайн, и к тому же такая добрая. Слышали бы вы, что говорит о ней архидьякон. Он считает ее своей правой рукой в приходе. (Лакей обращается к ней.) В Желтой гостиной. Не войти ли нам всем? Леди Статфилд, не пойти ли нам выпить чаю?

Леди Статфилд: С удовольствием, леди Ханстентон.

Они встают и собираются уходить. Сэр Джон предлагает нести плащ леди Статфилд.

Леди Кэролайн: Джон! Если ты позволишь своему племяннику присмотреть за плащом леди Статфилд, ты мог бы помочь мне с рабочей корзинкой.

Входят лорд Иллингворт и миссис Аллонби.

Сэр Джон: Конечно, любовь моя.

Exeunt.

Миссис Оллонби: Любопытно, что некрасивые женщины всегда ревнуют своих мужей, а красивые женщины - никогда!

Лорд Иллингворт: У красивых женщин никогда не бывает времени. Они всегда так заняты ревностью к чужим мужьям.

Миссис Оллонби: Я думала, леди Кэролайн к этому времени уже устала от супружеских тревог! Сэр Джон - ее четвертый!

Лорд Иллингворт: Конечно, так много браков нам не к лицу. Двадцать лет романтики превращают женщину в развалину, но двадцать лет брака делают ее чем-то вроде общественного здания.

Миссис Оллонби: Двадцать лет романтики! Разве такое бывает?

Лорд Иллингворт: Не в наши дни. Женщины стали слишком блестящими. Ничто так не портит романтические отношения, как чувство юмора у женщины.

Миссис Оллонби: Или недостаток этого в мужчине.

Лорд Иллингворт: Вы совершенно правы. В Храме все должны быть серьезными, за исключением того, чему поклоняются.

Миссис Оллонби: И это должен быть мужчина?

Лорд Иллингворт: Женщины преклоняют колени так грациозно, мужчины - нет.

Миссис Оллонби: Вы думаете о леди Статфилд!

Лорд Иллингворт: Уверяю вас, я не думал о леди Статфилд последние четверть часа.

Миссис Оллонби: Неужели она такая загадочная?

Лорд Иллингворт: Она больше, чем загадка — она настроение.

Миссис Оллонби: Перепады настроения недолговечны.

Лорд Иллингворт: В этом их главное очарование.

Входят Эстер и Джеральд.

Джеральд: Лорд Иллингворт, все поздравляли меня, леди Ханстентон и леди Кэролайн, и ... все. Я надеюсь, что из меня получится хороший секретарь.

Лорд Иллингворт: Ты будешь секретарем по образцу, Джеральд. (Разговаривает с ним.)

Миссис Оллонби: Вам нравится сельская жизнь, мисс Уорсли?

Эстер: Действительно, очень.

Миссис Оллонби: Вам не хочется попасть на званый обед в Лондон?

Эстер: Я не люблю лондонские званые обеды.

Миссис Оллонби: Я их обожаю. Умные люди никогда не слушают, а глупые никогда не говорят.

Эстер: Я думаю, глупые люди много болтают.

Миссис Оллонби: Ах, я никогда не слушаю!

Лорд Иллингворт: Мой дорогой мальчик, если бы ты мне не нравился, я бы не делал тебе этого предложения. Именно потому, что ты мне так сильно нравишься, я хочу, чтобы ты была со мной.

Выхожу Хестер с Джеральдом.

Джеральд Арбетнот - очаровательный парень!

Миссис Оллонби: Он очень мил; действительно, очень мил. Но я терпеть не могу эту американскую юную леди.

Лорд Иллингворт: Почему?

Миссис Оллонби: Вчера она сказала мне, и довольно громко, что ей всего восемнадцать. Это было ужасно досадно.

Лорд Иллингворт: Никогда не следует доверять женщине, которая сообщает вам свой настоящий возраст. Женщина, которая сказала бы вам это, скажет вам что угодно.

Миссис Оллонби: К тому же она пуританка...

Лорд Иллингворт: Ах, это непростительно. Я не возражаю, что некрасивые женщины - пуританки. Это единственное оправдание, которое у них есть, чтобы быть некрасивыми. Но она определенно хорошенькая. Я ею безмерно восхищаюсь. (Пристально смотрит на миссис Аллонби.)

Миссис Оллонби: Какой же вы, должно быть, насквозь плохой человек!

Лорд Иллингворт: Кого вы называете плохим человеком?

Миссис Оллонби: Из тех мужчин, которые восхищаются невинностью.

Лорд Иллингворт: И плохая женщина?

Миссис Оллонби: О! от таких женщин мужчина никогда не устанет.

Лорд Иллингворт: Вы суровы — к себе.

Миссис Оллонби: Определи нас как пол.

Лорд Иллингворт: Сфинксы без тайн.

Миссис Оллонби: Сюда входят пуританские женщины?

Лорд Иллингворт: Знаете, я не верю в существование пуританок? Я не думаю, что в мире есть женщина, которой не было бы немного польщено, если бы с ней занялись любовью. Это то, что делает женщин такими неотразимо очаровательными.

Миссис Оллонби: Вы думаете, в мире нет женщины, которая возражала бы против поцелуя?

Лорд Иллингворт: Очень немногие.

Миссис Оллонби: Мисс Уорсли не позволила бы вам поцеловать ее.

Лорд Иллингворт: Вы уверены?

Миссис Оллонби: Вполне.

Лорд Иллингворт: Как вы думаете, что бы она сделала, если бы я ее поцеловал?

Миссис Оллонби: Или я выйду за тебя замуж, или ударю тебя по лицу своей перчаткой. Что бы вы сделали, если бы она ударила вас по лицу своей перчаткой?

Лорд Иллингворт: Вероятно, влюбится в нее.

Миссис Оллонби: Тогда вам повезло, что вы не собираетесь ее целовать!

Лорд Иллингворт: Это вызов?

Миссис Оллонби: Это стрела, пущенная в воздух.

Лорд Иллингворт: Разве вы не знаете, что я всегда добиваюсь успеха, за что бы ни брался?

Миссис Оллонби: Мне жаль это слышать. Мы, женщины, обожаем неудачников. Они полагаются на нас.

Лорд Иллингворт: Вы преклоняетесь перед успехами. Вы цепляетесь за них.

Миссис Оллонби: Мы - лавры, призванные скрыть их облысение.

Лорд Иллингворт: И вы нужны им всегда, за исключением момента триумфа.

Миссис Оллонби: Тогда они неинтересны.

Лорд Иллингворт: Какой вы дразнящий! (A Пауза.)

Миссис Оллонби: Лорд Иллингворт, есть одна вещь, за которую вы мне всегда будете нравиться.

Лорд Иллингворт: Только одно? И у меня так много плохих качеств.

Миссис Оллонби: Ах, не будьте слишком самонадеянны. Вы можете потерять их с возрастом.

Лорд Иллингворт: Я никогда не собираюсь стареть. Душа рождается старой, но молодеет. Такова комедия жизни.

Миссис Оллонби: И тело рождается молодым и стареет. В этом трагедия жизни.

Лорд Иллингворт: Иногда это тоже комедия. Но в чем та таинственная причина, по которой я всегда буду вам нравиться?

Миссис Оллонби: Дело в том, что вы никогда не занимались со мной любовью.

Лорд Иллингворт: Я никогда не делал ничего другого.

Миссис Оллонби: Неужели? Я этого не заметила.

Лорд Иллингворт: Как жаль! Это могло бы стать трагедией для нас обоих.

Миссис Оллонби: Мы все должны были выжить.

Лорд Иллингворт: В наши дни можно пережить все, кроме смерти, и прожить что угодно, кроме хорошей репутации.

Миссис Оллонби: Вы пытались завоевать хорошую репутацию?

Лорд Иллингворт: Это одна из многих неприятностей, которым я никогда не подвергался.

Миссис Оллонби: Это может случиться.

Лорд Иллингворт: Почему вы мне угрожаете?

Миссис Оллонби: Я скажу вам, когда вы поцелуете пуританина.

Входит лакей.

Фрэнсис: Чай подан в Желтой гостиной, милорд.

Лорд Иллингворт: Скажите ее светлости, что мы входим.

Франциск: Да, милорд. (Уходит.)

Лорд Иллингворт: Не пойти ли нам выпить чаю?

Миссис Оллонби: Вам нравятся такие простые удовольствия?

Лорд Иллингворт: Я обожаю простые удовольствия. Они - последнее прибежище сложного. Но, если вы хотите, давайте останемся здесь. Да, давайте останемся здесь. Книга Жизни начинается с мужчины и женщины в саду.

Миссис Оллонби: Это заканчивается Откровениями.

Лорд Иллингворт: Вы божественно фехтуете. Но пуговица оторвалась от вашей фольги.

Миссис Оллонби: Маска все еще у меня.

Лорд Иллингворт: Это делает ваши глаза еще красивее.

Миссис Оллонби: Спасибо. Идемте.

Лорд Иллингворт (видит на столе письмо миссис Арбатнот, берет его и разглядывает конверт): Какой странный почерк! Это напоминает мне почерк женщины, которую я знал много лет назад.

Миссис Оллонби: Кто?

Лорд Иллингворт: О! никто. Никто в частности. Женщина, не имеющая значения. (Бросает письмо на стол и проходит вверх по ступеням террасы с миссис Оллонби. Они улыбаются друг другу.)

БРОСОК

АКТ ВТОРОЙ

Сцена: Гостиная в Ханстентон-Чейз, после ужина, зажжены лампы.

Дверь L.C. Дверь R.C.

Дамы сидят на диване.

Миссис Оллонби: Какое утешение - хоть ненадолго избавиться от мужчин!

Леди Статфилд: Да, мужчины ужасно преследуют нас, не так ли?

Миссис Оллонби: Преследовать нас? Я бы хотела, чтобы они это делали.

Леди Ханстентон: Моя дорогая!

Миссис Оллонби: Самое неприятное, что эти негодяи могут быть совершенно счастливы и без нас. Вот почему я думаю, что долг каждой женщины никогда не оставлять их одних ни на минуту, за исключением этой короткой передышки после обеда; без которой, я полагаю, мы, бедные женщины, были бы совершенно измучены.

Входят слуги с кофе.

Леди Ханстентон: Измученная тенями, дорогая?

Миссис Оллонби: Да, леди Ханстентон. Это такое напряжение - держать мужчин на высоте. Они всегда пытаются сбежать от нас.

Леди Статфилд: Мне кажется, что это мы всегда пытаемся сбежать от них. Мужчины такие очень, очень бессердечные. Они знают свою силу и используют ее.

Леди Кэролайн (берет кофе у Слуги): Что за чушь все это насчет мужчин! Главное, что нужно сделать, - это удержать людей на их надлежащем месте.

Миссис Оллонби: Но где их надлежащее место, леди Кэролайн?

Леди Кэролайн: Присматривают за своими женами, миссис Оллонби.

Миссис Оллонби (берет кофе у слуги): Правда? А если они не женаты?

Леди Кэролайн: Если бы они не были женаты, они бы присматривали жену. Количество холостяков, вращающихся в обществе, совершенно возмутительно. Должен быть принят закон, обязывающий их всех вступить в брак в течение двенадцати месяцев.

Леди Статфилд (отказывается от кофе): Но если они влюблены в кого-то, кто, возможно, связан с другой?

Леди Кэролайн: В таком случае, леди Статфилд, их через неделю выдали бы замуж за какую-нибудь простую респектабельную девушку, чтобы научить их не совать нос в чужую собственность.

Миссис Оллонби: Я не думаю, что о нас когда-либо следует говорить как о собственности других людей. Все мужчины - собственность замужних женщин. Это единственное верное определение того, что такое собственность замужних женщин. Но мы никому не принадлежим.

Леди Статфилд: О, я очень, очень рада слышать это от вас.

Леди Ханстентон: Но вы действительно думаете, дорогая Кэролайн, что законодательство могло бы как-то улучшить ситуацию? Мне говорили, что в наши дни все женатые мужчины живут как холостяки, а все холостяки любят женатых мужчин.

Миссис Оллонби: Я, конечно, никогда не отличаю одно от другого.

Леди Статфилд: О, я думаю, всегда можно сразу понять, имеет ли мужчина домашние права на свою жизнь или нет. Я заметила очень, очень печальное выражение в глазах стольких женатых мужчин.

Миссис Оллонби: Ах, все, что я заметила, это то, что они ужасно скучны, когда являются хорошими мужьями, и отвратительно тщеславны, когда таковыми не являются.

Леди Ханстентон: Ну, я полагаю, что тип мужа полностью изменился со времен моей юности, но я обязана заявить, что бедный дорогой Ханстентон был самым восхитительным из созданий и добрым, как золото.

Миссис Оллонби: Ах, мой муж - это что-то вроде долгового обязательства; я устала с ним встречаться.

Леди Кэролайн: Но вы же продлеваете его время от времени, не так ли?

Миссис Оллонби: О нет, леди Кэролайн. У меня пока был только один муж. Я полагаю, вы считаете меня настоящим дилетантом.

Леди Кэролайн: С вашими взглядами на жизнь я удивляюсь, что вы вообще вышли замуж.

Миссис Оллонби: Я тоже.

Леди Ханстентон: Мое дорогое дитя, я верю, что ты действительно очень счастлива в своей семейной жизни, но тебе нравится скрывать свое счастье от других.

Миссис Оллонби: Уверяю вас, я ужасно обманулась в Эрнесте.

Леди Ханстентон: О, надеюсь, что нет, дорогая. Я довольно хорошо знала его мать. Она была Стрэттон, Кэролайн, одной из дочерей лорда Кроуленда.

Леди Кэролайн: Виктория Стрэттон? Я ее прекрасно помню. Глупая светловолосая женщина без подбородка.

Миссис Оллонби: Ах, у Эрнеста есть подбородок. У него очень сильный подбородок, квадратный подбородок. У Эрнеста слишком квадратный подбородок.

Леди Статфилд: Но вы действительно думаете, что подбородок мужчины может быть слишком квадратным? Я думаю, что мужчина должен выглядеть очень, очень сильным, и что его подбородок должен быть совершенно квадратным.

Миссис Оллонби: Тогда вы, безусловно, должны знать Эрнеста, леди Статфилд. Будет только справедливо заранее сообщить вам, что у него вообще нет возможности поговорить.

Леди Статфилд: Я обожаю молчаливых мужчин.

Миссис Оллонби: О, Эрнест не молчит. Он все время говорит. Но у него нет слов. О чем он говорит, я не знаю. Я не слушал его уже много лет.

Леди Статфилд: Значит, вы так и не простили его? Как это печально! Но вся жизнь очень, очень печальна, не так ли?

Миссис Оллонби: Жизнь, леди Статфилд, - это просто mauvais quart d'heure, состоящая из восхитительных моментов.

Леди Статфилд: Да, конечно, бывают моменты. Но было ли что-то очень, очень неправильное в том, что сделал мистер Оллонби? Рассердился ли он на вас и сказал что-нибудь недоброе или правдивое?

Миссис Оллонби: О боже, нет. Эрнест неизменно спокоен. Это одна из причин, почему он всегда действует мне на нервы. Ничто так не раздражает, как спокойствие. В добром нраве большинства современных мужчин есть что-то определенно жестокое. Я удивляюсь, что мы, женщины, так же хорошо это переносим.

Леди Статфилд: Да, хорошее настроение мужчин показывает, что они не такие чувствительные, как мы, не такие тонко натянутые. Часто это создает огромную преграду между мужем и женой, не так ли? Но мне бы очень хотелось знать, что плохого сделал мистер Оллонби.

Миссис Оллонби: Хорошо, я расскажу вам, если вы торжественно пообещаете рассказать всем остальным.

Леди Статфилд: Спасибо, спасибо. Я обязательно повторю это.

Миссис Оллонби: Когда мы с Эрнестом были помолвлены, он положительно поклялся мне на коленях, что никогда прежде никого не любил за всю свою жизнь. В то время я была очень молода, поэтому не поверила ему, мне незачем вам говорить. К сожалению, однако, я не наводила никаких справок до тех пор, пока не прожила по-настоящему замужем четыре или пять месяцев. Тогда я поняла, что то, что он мне сказал, было абсолютной правдой. И подобные вещи делают мужчину абсолютно неинтересным.

Леди Ханстентон: Моя дорогая!

Миссис Оллонби: Мужчины всегда хотят быть первой любовью женщины. Это их неуклюжее тщеславие. У нас, женщин, более тонкое чутье на вещи. Что нам нравится, так это быть последним романом мужчины.

Леди Статфилд: Я понимаю, что вы имеете в виду. Это очень, очень красиво.

Леди Ханстентон: Мое дорогое дитя, ты же не хочешь сказать мне, что не простишь своего мужа, потому что он никогда никого другого не любил? Ты когда-нибудь слышала что-нибудь подобное, Кэролайн? Я весьма удивлен.

Леди Кэролайн: О, женщины стали настолько высокообразованными, Джейн, что в наши дни нас ничто не должно удивлять, кроме счастливых браков. Очевидно, они становятся удивительно редкими.

Миссис Оллонби: О, они совсем устарели.

Леди Статфилд: За исключением представителей среднего класса, как мне сказали.

Миссис Оллонби: Как это похоже на средний класс!

Леди Статфилд: Да, не так ли? — очень, очень похоже на них.

Леди Кэролайн: Если то, что вы рассказываете нам о средних классах, правда, леди Статфилд, это делает им честь. Весьма прискорбно, что при нашем положении жена должна быть так упорно легкомысленна, очевидно, находясь под впечатлением, что так положено. Именно этому я приписываю несчастливость стольких браков, о которых мы все знаем в обществе.

Миссис Оллонби: Знаете, леди Кэролайн, я не думаю, что легкомыслие жены имеет к этому какое-либо отношение. В наши дни больше браков разрушается из-за здравого смысла мужа, чем из-за чего-либо другого. Как можно ожидать, что женщина будет счастлива с мужчиной, который настаивает на том, чтобы обращаться с ней так, как если бы она была совершенно рациональным существом?

Леди Ханстентон: Моя дорогая!

Миссис Оллонби: Мужчина, бедный, неуклюжий, надежный, необходимый мужчина принадлежит к полу, который был рациональным миллионы и миллионы лет. Он ничего не может с собой поделать. Это в его расе. История женщины совсем иная. Мы всегда были живописными протестующими против самого существования здравого смысла. Мы с самого начала увидели его опасность.

Леди Статфилд: Да, здравый смысл мужей, безусловно, требует больших усилий. Расскажите мне, пожалуйста, о вашем представлении об идеальном муже. Я думаю, это было бы очень, очень полезно.

Миссис Оллонби: Идеального мужа? Такого не может быть. Институт неправильный.

Леди Статфилд: Значит, идеальный Мужчина в своих отношениях к нам.

Леди Кэролайн: Вероятно, он был бы предельно реалистичен.

Миссис Оллонби: Идеальный Мужчина! О, Идеальный Мужчина должен говорить с нами, как с богинями, и обращаться с нами, как с детьми. Он должен отказывать во всех наших серьезных просьбах и удовлетворять каждую нашу прихоть. Он должен поощрять наши капризы и запрещать нам выполнять миссии. Он всегда должен говорить гораздо больше, чем он имеет в виду, и всегда имеет в виду гораздо больше, чем говорит.

Леди Ханстентон: Но как он мог сделать и то, и другое, дорогая?

Миссис Оллонби: Он никогда не должен унижать других хорошеньких женщин. Это показало бы отсутствие у него вкуса или заставило бы заподозрить, что его слишком много. Нет; он должен хорошо относиться ко всем им, но говорить, что почему-то они его не привлекают.

Леди Статфилд: Да, это всегда очень, очень приятно слышать о других женщинах.

Миссис Оллонби: Если мы задаем ему вопрос о чем-либо, он должен дать нам ответ полностью о нас самих. Он должен неизменно хвалить нас за те качества, которыми, как он знает, мы не обладаем. Но он должен быть безжалостным, совершенно безжалостным, упрекая нас в добродетелях, которыми мы никогда и не мечтали обладать. Он никогда не должен верить, что мы умеем пользоваться полезными вещами. Это было бы непростительно. Но он должен осыпать нас всем, чего мы не хотим.

Леди Кэролайн: Насколько я понимаю, он не должен ничего делать, кроме оплаты счетов и комплиментов.

Миссис Оллонби: Он должен постоянно компрометировать нас на публике и относиться к нам с абсолютным уважением, когда мы наедине. И все же он должен быть всегда готов устроить совершенно ужасную сцену, когда бы мы ни захотели, и стать несчастным, абсолютно несчастным в любой момент, и осыпать нас справедливыми упреками менее чем за двадцать минут, и быть просто неистовым по истечении получаса, и навсегда покинуть нас без четверти восемь, когда мы должны идти переодеваться к обеду. И когда после этого кто-то видит его действительно в последний раз, и он отказывается забрать подаренные им мелочи, и обещает никогда больше ни с кем не общаться и не писать никому никаких глупых писем, у него должно быть совершенно разбито сердце, и он должен телеграфировать кому-то весь день напролет, и каждые полчаса посылать кому-то записочки на личном кебе, и обедать в клубе в полном одиночестве, чтобы все знали, как он был несчастен. И после целой ужасной недели, в течение которой кто-то повсюду ходил со своим мужем, просто чтобы показать, насколько он был абсолютно одинок, ему может быть дано третье, последнее прощание, вечером, и тогда, если его поведение было совершенно безупречным, а кто-то действительно плохо обращался с ним, ему следует позволить признать, что он был полностью неправ, и когда он признает это, долг женщины - простить, и можно повторить все с самого начала, с вариациями.

Леди Ханстентон: Какая ты умная, моя дорогая! Ты никогда не придаешь значения ни единому слову, которое говоришь.

Леди Статфилд: Спасибо, спасибо. Это было очень, очень увлекательно. Я должна попытаться все это запомнить. Есть такое количество деталей, которые очень, очень важны.

Леди Кэролайн: Но вы еще не сказали нам, какой должна быть награда Идеальному Мужчине.

Миссис Оллонби: Его награда? О, бесконечное ожидание. Для него этого вполне достаточно.

Леди Статфилд: Но мужчины так ужасно, ужасно требовательны, не так ли?

Миссис Оллонби: Это не имеет значения. Никогда не следует сдаваться.

Леди Статфилд: Даже Идеальному Мужчине?

Миссис Оллонби: Конечно, не для него. Если, конечно, не хочешь от него устать.

Леди Статфилд: О!... Да. Я понимаю. Это очень, очень полезно. Как вы думаете, миссис Статфилд? Аллонби, я когда-нибудь встречу Идеального мужчину? Или их несколько?

Миссис Оллонби: В Лондоне их всего четверо, леди Статфилд.

Леди Ханстентон: О, моя дорогая!

Миссис Оллонби (подходя к ней): Что случилось? Пожалуйста, скажи мне.

Леди Ханстентон (вполголоса): Я совершенно забыла, что американская юная леди все это время находилась в комнате. Боюсь, кое-что из этих умных разговоров, возможно, немного шокировало ее.

Миссис Оллонби: Ах, это принесет ей столько пользы!

Леди Ханстентон: Будем надеяться, что она мало что поняла. Думаю, мне лучше пойти и поговорить с ней. (Встает и подходит к Эстер Уорсли.) Что ж, дорогая мисс Уорсли. (Садясь рядом с ней.) Как тихо вы были в своем милом уголке все это время! Я полагаю, вы читали книгу? Здесь, в библиотеке, так много книг.

Эстер: Нет, я слушала ваш разговор.

Леди Ханстентон: Ты не должна верить всему, что было сказано, дорогая.

Эстер: Я ничему из этого не верила.

Леди Ханстентон: Совершенно верно, дорогая.

Эстер (продолжает): Я не мог поверить, что какие-то женщины действительно могут придерживаться таких взглядов на жизнь, о которых я слышал сегодня вечером от некоторых ваших гостей. (Неловкая пауза.)

Леди Ханстентон: Я слышала, у вас в Америке такое приятное общество. Местами совсем как у нас, написал мне мой сын.

Эстер: В Америке, как и везде, есть клики, леди Ханстентон. Но настоящее американское общество состоит просто из всех хороших женщин и хороших мужчин, которые есть в нашей стране.

Леди Ханстентон: Какая разумная система, и, осмелюсь сказать, довольно приятная. Боюсь, у нас в Англии слишком много искусственных социальных барьеров. Мы не видим так много представителей среднего и низшего классов, как следовало бы.

Эстер: У нас в Америке нет низших классов.

Леди Ханстентон: В самом деле? Что за странный порядок!

Миссис Оллонби: О чем говорит эта ужасная девчонка?

Леди Статфилд: Она до боли естественна, не так ли?

Леди Кэролайн: Мне говорили, мисс Уорсли, что у вас в Америке очень многого нет. Говорят, у вас нет ни руин, ни каких-либо диковинок.

Миссис Оллонби (к леди Статфилд): Что за чушь! У них есть свои матери и свои манеры.

Эстер: Английская аристократия снабжает нас нашими диковинками, леди Каролина. Их регулярно присылают к нам каждое лето на пароходах, и на следующий день после приземления они делают нам предложение. Что касается руин, мы пытаемся построить что-то, что прослужит дольше, чем кирпич или камень. (Встает, чтобы взять со стола веер.)

Леди Ханстентон: Что это, дорогая? Ах да, выставка железа, не так ли, в том месте, которое носит любопытное название?

Эстер (стоя у стола): Мы пытаемся построить жизнь, леди Ханстентон, на лучшей, более верной, более чистой основе, чем та, на которой зиждется жизнь здесь. Без сомнения, для всех вас это звучит странно. Как это может звучать иначе, чем странно? Вы, богатые люди в Англии, вы не знаете, как вы живете. Откуда вы могли знать? Ты исключаешь из своего общества нежных и добрых. Ты смеешься над простыми и непорочными. Живя, как и все вы, за счет других и с их помощью, вы насмехаетесь над самопожертвованием, и если вы бросаете хлеб бедным, то только для того, чтобы заставить их замолчать на какое-то время. Со всей вашей помпезностью, богатством и искусством вы не знаете, как жить — вы даже этого не знаете. Вы любите красоту, которую вы можете увидеть, потрогать и взять в руки, красоту, которую вы можете разрушить, и действительно разрушаете, но о невидимой красоте жизни, о невидимой красоте высшей жизни вы ничего не знаете. Вы утратили тайну жизни. О, ваше английское общество кажется мне мелким, эгоистичным, глупым. Оно ослепило свои глаза и заткнуло уши. Оно лежит, как прокаженный в пурпуре. Оно сидит, как мертвое, покрытое золотом. Все это неправильно, все неправильно.

Леди Статфилд: Я не думаю, что кому-то следует знать о таких вещах. Это не очень, не очень приятно, не так ли?

Леди Ханстентон: Моя дорогая мисс Уорсли, я думала, вам так нравится английское общество. Вы пользовались в нем таким успехом. И тобой так восхищались лучшие люди. Я совсем забыла, что сказал о вас лорд Генри Уэстон, но это было в высшей степени лестно, а вы знаете, какой он знаток красоты.

Эстер: Лорд Генри Уэстон! Я помню его, леди Ханстентон. Человек с отвратительной улыбкой и отвратительным прошлым. Его спрашивают повсюду. Ни один званый обед не обходится без него. Как насчет тех, чье разорение связано с ним? Они - изгои. У них нет имен. Если бы вы встретили их на улице, вы бы отвернулись. Я не жалуюсь на их наказание. Пусть все согрешившие женщины будут наказаны.

Миссис Арбатнот входит с террасы сзади в плаще и кружевной вуали на голове. Она слышит последние слова и вздрагивает.

Леди Ханстентон: Моя дорогая юная леди!

Эстер: Это правильно, что они должны быть наказаны, но не позволяйте страдать только им. Если мужчина и женщина согрешили, пусть они оба уйдут в пустыню, чтобы любить или ненавидеть друг друга там. Пусть они оба будут заклеймены. Поставьте метку, если хотите, на каждом, но не наказывайте одного и не отпускайте другого на свободу. У нас нет одного закона для мужчин и другого для женщин. Вы несправедливы к женщинам в Англии. И пока вы не сочтете, что позор в женщине является позором в мужчине, вы всегда будете несправедливы, и Правота, этот огненный столп, и Неправота, этот облачный столп, будут тускнеть в ваших глазах или не будут видны вообще, а если и будут видны, то не будут приняты во внимание.

Леди Кэролайн: Могу ли я, дорогая мисс Уорсли, раз уж вы встаете, попросить у вас мой хлопок, который лежит прямо у вас за спиной? Спасибо.

Леди Ханстентон: Моя дорогая миссис Арбатнот! Я так рада, что вы поднялись. Но я не слышала, как о вас доложили.

Миссис Арбатнот: О, леди Ханстентон, я вошла прямо с террасы, как была. Ты не сказал мне, что у тебя была вечеринка.

Леди Ханстентон: Это не вечеринка. Только несколько гостей, которые остановились в доме и которых вы, должно быть, знаете. Позвольте мне. (Пытается помочь ей. Звонит в звонок.) Кэролайн, это миссис Арбатнот, одна из моих самых милых подруг. Леди Кэролайн Понтефракт, леди Статфилд, миссис Оллонби и моя юная американская подруга мисс Уорсли, которая только что рассказывала нам всем, какие мы порочные.

Эстер: Боюсь, вы считаете, что я выразилась слишком резко, леди Ханстентон. Но в Англии есть некоторые вещи...

Леди Ханстентон: Моя дорогая юная леди, осмелюсь сказать, в том, что вы сказали, была большая доля правды, и вы выглядели очень хорошенькой, когда произносили это, что гораздо важнее, сказал бы нам лорд Иллингворт. Единственный момент, в котором, как мне показалось, ты был немного жесток, - это насчет брата леди Кэролайн, бедного лорда Генри. Он действительно такая хорошая компания.

Входит лакей.

Возьмите вещи миссис Арбатнот.

Выходит Лакей с накидками.

Эстер: Леди Кэролайн, я понятия не имела, что это был ваш брат. Я сожалею о боли, которую, должно быть, причинила вам— я—

Леди Кэролайн: Моя дорогая мисс Уорсли, единственной частью вашей маленькой речи, если можно так выразиться, с которой я полностью согласилась, была часть о моем брате. Ничто из того, что вы могли бы сказать, не могло быть слишком плохим для него. Я считаю Генри позорным, абсолютно позорным. Но я вынужден заявить, как ты уже заметила, Джейн, что он отличный собеседник, и у него один из лучших поваров в Лондоне, а после хорошего обеда можно простить кого угодно, даже собственных родственников.

Леди Ханстентон (мисс Уорсли): А теперь, пожалуйста, подойди, дорогая, и подружись с миссис Арбатнот. Она одна из тех хороших, милых, простых людей, которых, как вы говорили, мы никогда не допускали в общество. К сожалению, миссис Арбатнот очень редко приходит ко мне. Но это не моя вина.

Миссис Оллонби: Какая скука, что мужчины так долго остаются после обеда! Я ожидаю, что они говорят о нас самые ужасные вещи.

Леди Статфилд: Вы действительно так думаете?

Миссис Оллонби: Я уверена в этом.

Леди Статфилд: Как это ужасно с их стороны! Не пойти ли нам на террасу?

Миссис Оллонби: О, все, что угодно, лишь бы подальше от вдовствующих особ и неряхушек. (Встает и идет с леди Статфилд к выходу из Лос-Анджелеса) Мы всего лишь собираемся посмотреть на звезды, леди Ханстентон.

Леди Ханстентон: Ты найдешь очень много, дорогая, очень много. Но не простудись. (К миссис Арбатнот): Нам всем будет так не хватать Джеральда, дорогая миссис Арбатнот.

Миссис Арбетнот: Но действительно ли лорд Иллингворт предложил сделать Джеральда своим секретарем?

Леди Ханстентон: О да! Он был самым очаровательным по этому поводу. Он самого высокого мнения о вашем мальчике. Я полагаю, дорогая, ты не знала лорда Иллингворта.

Миссис Арбатнот: Я никогда с ним не встречалась.

Леди Ханстентон: Вы, без сомнения, знаете его по имени?

Миссис Арбетнот: Боюсь, что нет. Я так много живу вдали от мира и вижу так мало людей. Помню, много лет назад я слышал о старом лорде Иллингворте, который, кажется, жил в Йоркшире.

Леди Ханстентон: Ах, да. Это, должно быть, предпоследний граф. Он был очень любопытным человеком. Он хотел жениться на женщине, которая ниже его по положению. Или не захотел бы, я полагаю. По этому поводу разразился какой-то скандал. Нынешний лорд Иллингворт совсем другой. Он очень выдающийся человек. Он — ну, он ничего не делает, о чем, боюсь, наша прелестная американская гостья думает очень дурно, и я не уверен, что его сильно интересуют предметы, которыми вы так интересуетесь, дорогая миссис Арбатнот. Как ты думаешь, Кэролайн, лорд Иллингворт заинтересован в обеспечении Жильем бедных?

Леди Кэролайн: Мне бы совсем не хотелось, Джейн.

Леди Ханстентон: У всех нас разные вкусы, не так ли? Но лорд Иллингворт занимает очень высокое положение, и нет ничего, чего он не смог бы получить, если бы захотел попросить об этом. Конечно, он все еще сравнительно молод и получил свой титул только через— Сколько точно времени прошло, Кэролайн, с тех пор, как лорд Иллингворт унаследовал престол?

Леди Кэролайн: Я думаю, около четырех лет, Джейн. Я знаю, что это был тот самый год, когда о моем брате в последний раз писали в вечерних газетах.

Леди Ханстентон: Ах, я помню. Это было около четырех лет назад. Конечно, между нынешним лордом Иллингвортом и титулом стояло очень много людей, миссис Арбатнот. Там было... кто там был, Кэролайн?

Леди Кэролайн: У бедняжки Маргарет был ребенок. Вы помните, как ей хотелось иметь мальчика, и это был мальчик, но он умер, и вскоре после этого умер ее муж, и она почти сразу же вышла замуж за одного из сыновей лорда Аскота, который, как мне сказали, бьет ее.

Леди Ханстентон: Ах, это семейное, дорогая, это семейное. И еще был, я помню, священник, который хотел стать сумасшедшим, или сумасшедший, который хотел стать священником, я забыл, кто именно, но я знаю, что Канцлерский суд расследовал это дело и решил, что он был вполне вменяем. А потом я увидела его у бедного лорда Пламстеда с соломинками в волосах или с чем-то очень странным в нем. Не могу вспомнить, с чем. Я часто сожалею, леди Кэролайн, что дорогая леди Сесилия так и не дожила до того, чтобы увидеть, как ее сын получит титул.

Миссис Арбатнот: Леди Сесилия?

Леди Ханстентон: Мать лорда Иллингворта, дорогая миссис Арбатнот, была одной из хорошеньких дочерей герцогини Джернингем, и она вышла замуж за сэра Томаса Харфорда, который в то время считался не очень подходящей партией для нее, хотя о нем говорили, что он самый красивый мужчина в Лондоне. Я знал их всех довольно близко, а также обоих сыновей, Артура и Джорджа.

Миссис Арбатнот: Наследником, конечно, был старший сын, леди Ханстентон?

Леди Ханстентон: Нет, дорогая, он был убит на охоте. Или на рыбалке, Кэролайн? Я забыла. Но Джордж вмешался во все. Я всегда говорю ему, что ни одному младшему сыну еще не везло так, как ему.

Миссис Арбетнот: Леди Ханстентон, я хочу немедленно поговорить с Джеральдом. Могу я его увидеть? Можно ли за ним послать?

Леди Ханстентон: Конечно, дорогая. Я пошлю кого-нибудь из слуг в столовую за ним. Не знаю, что так задерживает джентльменов. (Звонит в колокольчик.) Когда я впервые познакомилась с лордом Иллингвортом как с простым Джорджем Харфордом, он был просто очень блестящим молодым человеком в городе, у которого не было ни пенни денег, кроме того, что дала ему бедная дорогая леди Сесилия. Она была очень предана ему. Думаю, главным образом потому, что он был в плохих отношениях со своим отцом. О, вот и наш дорогой архидьякон. (Слуге): Это не имеет значения.

Входят сэр Джон и доктор Добени. Сэр Джон подходит к леди Статфилд, доктор Добени - к леди Ханстентон.

Архидьякон: Лорд Иллингворт был очень занятным. Никогда еще я не получал такого удовольствия. (Видит миссис Арбатнот.) А, миссис Арбатнот.

Леди Ханстентон ( доктору Добени): Видите ли, я наконец-то уговорила миссис Арбатнот прийти ко мне.

Архидьякон: Это большая честь для меня, леди Ханстентон. Миссис Добени будет вам завидовать.

Леди Ханстентон: Ах, мне так жаль, что миссис Добени не смогла пойти с вами сегодня вечером. Головная боль, как обычно, я полагаю.

Архидьякон: Да, леди Ханстентон; совершенная мученица. Но она счастливее всего в одиночестве. Она счастливее всего в одиночестве.

Леди Кэролайн (своему мужу): Джон!

Сэр Джон подходит к своей жене. Доктор Добени беседует с леди Ханстентон и миссис Арбатнот.

Миссис Арбатнот watchesзалордом Иллингвортом. Он прошел через комнату, не заметив ее, и приближается к миссис Оллонби, который с леди Статфилд стоит у двери, выходящей на террасу..................

Лорд Иллингворт: Как поживает самая очаровательная женщина в мире?

Миссис Оллонби (беря леди Статфилд за руку): Мы оба прекрасно себя чувствуем, благодарю вас, лорд Иллингворт. Но как же мало времени вы пробыли в столовой! Кажется, будто мы только что ушли.

Лорд Иллингворт: Мне было смертельно скучно. За все это время я ни разу не раскрыл рта. Ужасно хотелось зайти к вам.

Миссис Оллонби: Вам следовало бы. Американка прочла нам лекцию.

Лорд Иллингворт: Правда? Я полагаю, все американцы читают лекции. Полагаю, это связано с их климатом. О чем она читала лекцию?

Миссис Оллонби: О, пуританство, конечно.

Лорд Иллингворт: Я собираюсь обратить ее, не так ли? Сколько времени вы мне даете?

Миссис Оллонби: Неделю.

Лорд Иллингворт: Недели более чем достаточно.

Входят Джеральд и лорд Альфред.

Джеральд (обращаясь к миссис Арбатнот): Дорогая мама!

Миссис Арбетнот: Джеральд, я неважно себя чувствую. Проводи меня домой, Джеральд. Мне не следовало приходить.

Джеральд: Мне очень жаль, мама. Конечно. Но сначала ты должна познакомиться с лордом Иллингвортом. (Идет через комнату.)

Миссис Арбатнот: Не сегодня, Джеральд.

Джеральд: Лорд Иллингворт, я очень хочу, чтобы вы познакомились с моей матерью.

Лорд Иллингворт: С величайшим удовольствием. (К миссис Аллонби): Я вернусь через минуту. Матери людей всегда надоедают мне до смерти. Все женщины становятся похожими на своих матерей. В этом их трагедия.

Миссис Оллонби: Ни один мужчина этого не делает. Это его.

Лорд Иллингворт: В каком восхитительном настроении вы сегодня вечером! (Поворачивается и идет с Джеральдом к миссис Арбатнот. Когда он видит ее, то в изумлении отшатывается. Затем его глаза медленно поворачиваются к Джеральду.)

Джеральд: Мама, это лорд Иллингворт, который предложил мне стать его личным секретарем.

Миссис Арбатнот холодно кланяется.

Для меня это прекрасное открытие, не так ли? Я надеюсь, что он не разочаруется во мне, вот и все. Ты ведь поблагодаришь лорда Иллингворта, мама, правда?

Миссис Арбетнот: Я уверена, что лорд Иллингворт очень добр, что проявил к вам интерес в данный момент.

Лорд Иллингворт (кладя руку на Gerald’s shoulder): О, мы с Джеральдом уже большие друзья, миссис… Арбатнот.

Миссис Арбетнот: Между вами и моим сыном, лордом Иллингвортом, не может быть ничего общего.

Джеральд: Дорогая мама, как ты можешь так говорить? Конечно, лорд Иллингворт ужасно умен и все такое. Нет ничего такого, чего бы не знал лорд Иллингворт.

Лорд Иллингворт: Мой дорогой мальчик!

Джеральд: Он знает о жизни больше, чем кто-либо из тех, кого я когда-либо встречал. Я чувствую себя ужасно глупым, когда я с вами, лорд Иллингворт. Конечно, у меня было так мало преимуществ. Я не учился в Итоне или Оксфорде, как другие ребята. Но лорд Иллингворт, похоже, не возражает против этого. Он был ужасно добр ко мне, мама.

Миссис Арбетнот: Лорд Иллингворт может передумать. Возможно, на самом деле он не хочет видеть вас своим секретарем.

Джеральд: Мама!

Миссис Арбетнот: Вы должны помнить, как вы сами сказали, что у вас было так мало преимуществ.

Миссис Оллонби: Лорд Иллингворт, я хочу с вами поговорить. Пожалуйста, подойдите.

Лорд Иллингворт: Вы извините меня, миссис Арбатнот? А теперь, Джеральд, не позволяйте вашей очаровательной маме создавать еще больше трудностей. Дело вполне улажено, не так ли?

Джеральд: Я надеюсь на это.

Лорд Иллингворт подходит к миссис Оллонби.

Миссис Оллонби: Я думала, вы никогда не оставите леди в черном бархате.

Лорд Иллингворт: Она чрезвычайно красива. (Смотрит на миссис Арбатнот.)

Леди Ханстентон: Кэролайн, не перейти ли нам всем в музыкальную комнату? Мисс Уорсли собирается играть. Вы ведь тоже придете, дорогая миссис Арбатнот, правда? Вы не знаете, какое угощение вас ждет. (К доктору Добени): Я действительно должен как-нибудь сводить мисс Уорсли в дом священника. Я бы так хотела, дорогая миссис Добени, послушать ее игру на скрипке. Ах, я забыла. У дорогой миссис Добени немного слабый слух, не так ли?

Архидьякон: Ее глухота - большое лишение для нее. Теперь она даже не может слышать мои проповеди. Она читает их дома. Но у нее самой много ресурсов, очень много.

Леди Ханстентон: Полагаю, она много читает?

Архидьякон: Только самый крупный шрифт. Зрение быстро ухудшается. Но она никогда не бывает болезненной, никогда.

Джеральд (to лорду Иллингворту): Пожалуйста, поговорите с моей матерью, лорд Иллингворт, прежде чем идти в музыкальную комнату. Кажется, она почему-то думает, что ты не имеешь в виду то, что сказал мне.

Миссис Оллонби: Ты не идешь?

Лорд Иллингворт: Через несколько минут. Леди Ханстентон, если миссис Арбатнот позволит мне, я хотел бы сказать ей несколько слов, и мы присоединимся к вам позже.

Леди Ханстентон: Ах, конечно. Вам будет что ей сказать, а ей будет за что вас поблагодарить. Не каждому сыну делают такое предложение, миссис Арбатнот. Но я знаю, что вы цените это, дорогая.

Леди Кэролайн: Джон!

Леди Ханстентон: Не задерживайте миссис Арбатнот слишком долго, лорд Иллингворт. Мы не можем ее отпустить.

Выхожу вслед за другими гостями. Из музыкальной комнаты доносятся звуки скрипки.

Лорд Иллингворт: Так это и есть наш сын, Рейчел! Что ж, я очень горжусь им. Он Харфорд, каждый его дюйм. Кстати, почему Арбатнот, Рейчел?

Миссис Арбетнот: Одно имя ничем не хуже другого, когда человек не имеет права ни на какое имя.

Лорд Иллингворт: Полагаю, что да, но почему Джеральд?

Миссис Арбетнот: В честь человека, сердце которого я разбила, — в честь моего отца.

Лорд Иллингворт: Что ж, Рейчел, что кончено, то кончено. Все, что я должен сказать сейчас, это то, что я очень, очень доволен нашим мальчиком. Мир будет знать его просто как моего личного секретаря, но для меня он будет кем-то очень близким и очень дорогим. Это любопытно, Рейчел; моя жизнь казалась вполне полноценной. Это было не так. Ему чего-то не хватало, ему не хватало сына. Теперь я нашел своего сына. Я рад, что нашел его.

Миссис Арбатнот: У вас нет права предъявлять права на него или на малейшую его часть. Мальчик полностью мой и останется моим.

Лорд Иллингворт: Моя дорогая Рейчел, он был в твоем распоряжении более двадцати лет. Почему бы сейчас не отдать его мне ненадолго? Он такой же мой, как и твой.

Миссис Арбатнот: Вы говорите о ребенке, которого вы бросили? О ребенке, который, по вашему мнению, мог умереть от голода и нужды?

Лорд Иллингворт: Ты забываешь, Рейчел, что это ты бросила меня. Это не я бросил тебя.

Миссис Арбетнот: Я ушла от вас, потому что вы отказались дать ребенку имя. Еще до рождения моего сына я умоляла тебя выйти за меня замуж.

Лорд Иллингворт: Тогда у меня не было никаких ожиданий. И, кроме того, Рейчел, я был ненамного старше тебя. Мне было всего двадцать два. По-моему, мне был двадцать один год, когда все это началось в саду твоего отца.

Миссис Арбетнот: Когда человек достаточно взрослый, чтобы поступать неправильно, он должен быть достаточно взрослым и для того, чтобы поступать правильно.

Лорд Иллингворт: Моя дорогая Рейчел, интеллектуальные обобщения всегда интересны, но обобщения в области морали абсолютно ничего не значат. Что касается утверждения, что я оставила нашего ребенка умирать с голоду, это, конечно, неправда и глупо. Моя мать предлагала тебе шестьсот фунтов в год. Но ты ничего не взял. Вы просто исчезли и унесли ребенка с собой.

Миссис Арбетнот: Я бы не приняла от нее ни пенни. Ваш отец был другим. Он сказал тебе в моем присутствии, когда мы были в Париже, что твой долг - жениться на мне.

Лорд Иллингворт: О, долг - это то, чего человек ожидает от других, а не то, что он делает сам. Конечно, на меня повлияла моя мать. Таков каждый мужчина, когда он молод.

Миссис Арбетнот: Рада это слышать. Джеральд, конечно, не уедет с вами.

Лорд Иллингворт: Что за чушь, Рейчел!

Миссис Арбатнот: Неужели вы думаете, что я позволила бы своему сыну...

Лорд Иллингворт: Наш сын.

Миссис Арбетнот: Мой сын... (Лорд Иллингворт пожимает плечами)— уехать с человеком, который испортил мою молодость, который разрушил мою жизнь, который отравлял каждое мгновение моих дней? Ты не представляешь, каким страданием и позором было мое прошлое.

Лорд Иллингворт: Моя дорогая Рейчел, я должен откровенно сказать, что считаю будущее Джеральда значительно более важным, чем ваше прошлое.

Миссис Арбетнот: Джеральд не может отделить свое будущее от моего прошлого.

Лорд Иллингворт: Это именно то, что он должен сделать. Это именно то, что вы должны помочь ему сделать. Какая вы типичная женщина! Ты говоришь сентиментально и все это время насквозь эгоистичен. Но не устраивай нам сцен. Рейчел, я хочу, чтобы ты посмотрела на этот вопрос с точки зрения здравого смысла, с точки зрения того, что лучше для нашего сына, оставив в стороне нас с тобой. Кем сейчас является наш сын? Низкооплачиваемый клерк в маленьком провинциальном банке в третьеразрядном английском городке. Если вы воображаете, что он вполне счастлив на таком посту, вы ошибаетесь. Он совершенно недоволен.

Миссис Арбатнот: Он не был недоволен, пока не встретил вас. Вы сделали его таким.

Лорд Иллингворт: Конечно, я сделал его таким. Недовольство - это первый шаг к прогрессу человека или нации. Но я оставила его не из-за простого стремления к тому, чего он не мог получить. Нет, я сделала ему очаровательное предложение. Вряд ли нужно говорить, что он ухватился за это. Любой молодой человек ухватился бы. И теперь, просто потому, что оказалось, что я родной отец этого мальчика, а он мой родной сын, вы предлагаете практически разрушить его карьеру. То есть, если бы я была совершенно посторонним человеком, вы бы позволили Джеральду уехать со мной, но поскольку он моя плоть и кровь, вы этого не сделаете. Как вы совершенно нелогичны!

Миссис Арбатнот: Я не позволю ему уйти.

Лорд Иллингворт: Как вы можете предотвратить это? Какое оправдание вы можете привести ему, что вынудили его отклонить такое предложение, как мое? Я не скажу ему, в каких отношениях я с ним нахожусь, вряд ли нужно говорить. Но ты не посмеешь сказать ему. Ты это знаешь. Посмотри, как ты его воспитала.

Миссис Арбатнот: Я воспитала его хорошим человеком.

Лорд Иллингворт: Совершенно верно. И каков результат? Вы научили его быть вашим судьей, если он когда-нибудь вас раскусит. И он будет жестоким, несправедливым судьей для тебя. Не обманывайся, Рейчел. Дети начинают с того, что любят своих родителей. Через некоторое время они судят их. Редко, если вообще когда-либо, они их прощают.

Миссис Арбетнот: Джордж, не забирай у меня моего сына. У меня было двадцать лет горя, и у меня было только одно существо, которое любило меня, только одно существо, которое можно любить. У тебя была жизнь, полная радости, удовольствий и успеха. Вы были вполне счастливы, вы никогда не вспоминали о нас. Согласно вашим взглядам на жизнь, у вас вообще не было причин вспоминать о нас. Ваша встреча с нами была простой случайностью, ужасной случайностью. Забудь об этом. Не приходи сейчас и не отнимай у меня— все, что у меня есть в целом мире. Ты так богат другими вещами. Оставь мне маленький виноградник моей жизни; оставь мне огороженный сад и колодец с водой; ягненка, которого Бог послал мне, из жалости или в гневе, о! оставь мне это. Джордж, не забирай у меня Джеральда.

Лорд Иллингворт: Рейчел, в настоящий момент вы не нужны для карьеры Джеральда, это я. Больше на эту тему сказать нечего.

Миссис Арбатнот: Я его не отпущу.

Лорд Иллингворт: Вот Джеральд. Он имеет право решать сам.

Входит Джеральд.

Джеральд: Ну, дорогая мама, я надеюсь, ты все уладила с лордом Иллингвортом?

Миссис Арбатнот: Нет, Джеральд.

Лорд Иллингворт: Вашей матери, кажется, по какой-то причине не нравится, что вы едете со мной.

Джеральд: Почему, мама?

Миссис Арбетнот: Я думала, ты был вполне счастлив здесь, со мной, Джеральд. Я не знала, что ты так стремился покинуть меня.

Джеральд: Мама, как ты можешь так говорить? Конечно, я был вполне счастлив с тобой. Но мужчина не может всегда оставаться со своей матерью. Ни один парень этого не делает. Я хочу занять какое-то положение, что-то сделать. Я думала, вы были бы горды видеть меня секретарем лорда Иллингворта.

Миссис Арбетнот: Я не думаю, что вы подошли бы в качестве личного секретаря лорда Иллингворта. У вас нет квалификации.

Лорд Иллингворт: Я ни на минуту не хочу показаться вмешивающимся, миссис Арбатнот, но что касается вашего последнего возражения, то я, безусловно, лучший судья. И я могу только сказать вам, что ваш сын обладает всеми качествами, на которые я надеялся. На самом деле у него больше, чем я даже думал. Гораздо больше. (Миссис Арбатнот хранит молчание.) Миссис Арбетнот, есть ли у вас еще какая-нибудь причина, по которой вы не хотите, чтобы ваш сын занимал этот пост?

Джеральд: Правда, мама? Ответь.

Лорд Иллингворт: Если да, миссис Арбатнот, прошу вас, скажите это. Мы здесь совершенно одни. Что бы это ни было, мне нет нужды говорить, что я не буду это повторять.

Джеральд: Мама?

Лорд Иллингворт: Если вы хотите побыть наедине со своим сыном, я оставлю вас. Возможно, у вас есть какая-то другая причина, которую вы не хотите, чтобы я слышал.

Миссис Арбатнот: У меня нет другой причины.

Лорд Иллингворт: Тогда, мой дорогой мальчик, мы можем считать, что дело улажено. Пойдемте, мы с вами вместе выкурим сигарету на террасе. И, миссис Арбатнот, прошу вас, позвольте мне сказать вам, что, по-моему, вы поступили очень, очень мудро.

Уходите с Джеральдом. Миссис Арбатнот остается одна. Она стоит неподвижно с выражением невыразимой печали на лице.

БРОСОК

АКТ ТРЕТИЙ

Место действия: Картинная галерея в Ханстентон-Чейз. Дверь в задней части дома, ведущая на террасу.

Лорд Иллингворт и Джеральд, Р. К. Лорд Иллингворт развалившийся на диване. Джеральд в кресле.

Лорд Иллингворт: Твоя мать, Джеральд, очень разумная женщина. Я знал, что в конце концов она одумается.

Джеральд: Моя мать ужасно добросовестна, лорд Иллингворт, и я знаю, она считает, что я недостаточно образован, чтобы быть вашим секретарем. Она тоже совершенно права. Я был ужасно ленив, когда учился в школе, и сейчас я не мог сдать экзамен, чтобы спасти свою жизнь.

Лорд Иллингворт: Мой дорогой Джеральд, экзамены не имеют никакой ценности. Если мужчина джентльмен, он знает вполне достаточно, а если он не джентльмен, то все, что он знает, вредно для него.

Джеральд: Но я так мало знаю о мире, лорд Иллингворт.

Лорд Иллингворт: Не бойся, Джеральд. Помни, что на твоей стороне самое замечательное в мире — молодость! Ничто не сравнится с молодостью. Люди среднего возраста обречены на Жизнь. Старики находятся на свалке жизни. Но молодость - Властелин Жизни. У молодости есть царство, ожидающее ее. Каждый рождается королем, и большинство людей умирают в изгнании, как и большинство королей. Чтобы вернуть себе молодость, Джеральд, нет ничего, чего бы я не делал, кроме как заниматься спортом, рано вставать или быть полезным членом общества.

Джеральд: Но вы не называете себя старым, лорд Иллингворт?

Лорд Иллингворт: Я достаточно взрослый, чтобы быть твоим отцом, Джеральд.

Джеральд: Я не помню своего отца; он умер много лет назад.

Лорд Иллингворт: Так мне сказала леди Ханстентон.

Джеральд: Это очень любопытно, моя мать никогда не говорит со мной об отце. Иногда я думаю, что она, должно быть, вышла замуж недостойно себя.

Лорд Иллингворт (слегка морщится): Неужели? (Подходит и кладет руку наплечо shoulder..) Я полагаю, ты скучал по тому, что у тебя нет отца, Джеральд?

Джеральд: О нет, моя мама была так добра ко мне. Ни у кого никогда не было такой матери, как у меня.

Лорд Иллингворт: Я совершенно уверен в этом. И все же я должен предположить, что большинство матерей не совсем понимают своих сыновей. Я имею в виду, что не понимаю, что у сына есть амбиции, желание увидеть жизнь, сделать себе имя. В конце концов, Джеральд, нельзя же было ожидать, что ты проведешь всю свою жизнь в такой дыре, как Рокли, не так ли?

Джеральд: О нет! Это было бы ужасно!

Лорд Иллингворт: Материнская любовь, конечно, очень трогательна, но часто она удивительно эгоистична. Я имею в виду, что в этом есть большая доля эгоизма.

Джеральд (медленно): Полагаю, что есть.

Лорд Иллингворт: Ваша мать - очень хорошая женщина. Но у хороших женщин такие ограниченные взгляды на жизнь, их горизонт такой маленький, их интересы такие мелочные, не так ли?

Джеральд: Конечно, они ужасно заинтересованы в вещах, которые нас не особо волнуют.

Лорд Иллингворт: Я полагаю, ваша мать очень религиозна и все такое.

Джеральд: О да, она всегда ходит в церковь.

Лорд Иллингворт: Ах! она не современна, а быть современной - единственное, чем стоит быть в наши дни. Ты хочешь быть современным, не так ли, Джеральд? Вы хотите знать жизнь такой, какая она есть на самом деле. Не поддавайтесь никаким старомодным теориям о жизни. Что ж, что вам нужно сделать в настоящее время, так это просто приспособиться к жизни в лучшем обществе. Мужчина, который может доминировать за обеденным столом в Лондоне, может доминировать над миром. Будущее принадлежит денди. Править будут избранные.

Джеральд: Мне бы ужасно хотелось носить красивые вещи, но мне всегда говорили, что мужчина не должен так много думать о своей одежде.

Лорд Иллингворт: Люди в наши дни настолько поверхностны, что не понимают философии поверхностного. Кстати, Джеральд, тебе следует научиться получше завязывать галстук. Сентиментальность очень хороша для петлицы. Но главное для галстука - это стиль. Хорошо завязанный галстук - это первый серьезный шаг в жизни.

Джеральд (смеясь): Я мог бы научиться завязывать галстук, лорд Иллингворт, но я никогда не смогу говорить так, как вы. Я не знаю, как говорить.

Лорд Иллингворт: О, говорите с каждой женщиной так, как будто вы ее любите, и с каждым мужчиной так, как будто он вам наскучил, и к концу вашего первого сезона у вас будет репутация человека, обладающего самым совершенным светским тактом.

Джеральд: Но ведь очень трудно попасть в общество, не так ли?

Лорд Иллингворт: В наши дни, чтобы попасть в лучшее общество, нужно либо накормить людей, либо развлечь их, либо шокировать — вот и все!

Джеральд: Я полагаю, общество - это удивительно восхитительно!

Лорд Иллингворт: Находиться в этом - просто скука. Но выйти из этого - просто трагедия. Общество - необходимая вещь. Ни один мужчина не добьется настоящего успеха в этом мире, если его не поддержат женщины, а женщины правят обществом. Если на вашей стороне нет женщин, вам конец. С таким же успехом вы могли бы одновременно стать адвокатом, или биржевым маклером, или журналистом.

Джеральд: Очень трудно понимать женщин, не так ли?

Лорд Иллингворт: Вам никогда не следует пытаться понять их. Женщины - это картинки. Мужчины - это проблемы. Если вы хотите узнать, что на самом деле означает женщина — что, кстати, всегда опасно, — посмотрите на нее, не слушайте ее.

Джеральд: Но женщины ужасно умны, не так ли?

Лорд Иллингворт: Им всегда следует говорить об этом. Но для философа, мой дорогой Джеральд, женщины олицетворяют триумф материи над разумом — точно так же, как мужчины олицетворяют триумф разума над моралью.

Джеральд: Как же тогда женщины могут обладать такой властью, как вы говорите?

Лорд Иллингворт: История женщин - это история худшей формы тирании, которую когда-либо знал мир. Тирания слабых над сильными. Это единственная тирания, которая длится вечно.

Джеральд: Но разве женщины не обладают облагораживающим влиянием?

Лорд Иллингворт: Ничто не облагораживает, кроме интеллекта.

Джеральд: И все же, есть много разных типов женщин, не так ли?

Лорд Иллингворт: В обществе есть только два типа людей: простые и цветные.

Джеральд: Но ведь в обществе есть хорошие женщины, не так ли?

Лорд Иллингворт: Слишком много.

Джеральд: Но ты считаешь, что женщины не должны быть хорошими?

Лорд Иллингворт: Никогда не следует говорить им об этом, они все сразу станут хорошими. Женщины - очаровательно своенравный пол. Каждая женщина - бунтарка, и обычно в диком бунте против самой себя.

Джеральд: Вы никогда не были женаты, лорд Иллингворт, не так ли?

Лорд Иллингворт: Мужчины женятся, потому что устали; женщины, потому что им любопытно. Оба разочарованы.

Джеральд: Но разве вы не думаете, что человек может быть счастлив, когда он женат?

Лорд Иллингворт: Совершенно счастлив. Но счастье женатого человека, мой дорогой Джеральд, зависит от людей, на которых он не женат.

Джеральд: Но если человек влюблен?

Лорд Иллингворт: Человек всегда должен быть влюблен. Вот почему никогда не следует вступать в брак.

Джеральд: Любовь - это очень замечательная вещь, не так ли?

Лорд Иллингворт: Когда человек влюблен, он начинает с обмана самого себя. И заканчивает тем, что обманывает других. Это то, что мир называет романом. Но по-настоящему великая страсть в наши дни сравнительно редка. Это привилегия людей, которым нечего делать. Это единственное применение праздных классов в стране и единственно возможное объяснение нас, Харфордов.

Джеральд: Харфорды, лорд Иллингворт?

Лорд Иллингворт: Это моя фамилия. Тебе следует изучить Список пэров, Джеральд. Это единственная книга, которую молодой человек о городе должен знать досконально, и это лучшее из когда-либо созданных англичанами произведений художественной литературы. А теперь, Джеральд, ты вступаешь со мной в совершенно новую жизнь, и я хочу, чтобы ты знал, как жить дальше.

Сзади на террасе появляется миссис Арбатнот .

Ибо мир создан глупцами, чтобы в нем жили мудрые люди!

Входят Л.К. леди Ханстентон и доктор Добени.

Леди Ханстентон: А, вот и вы, дорогой лорд Иллингворт. Что ж, я полагаю, вы рассказали нашему юному другу Джеральду, в чем заключаются его новые обязанности, и дали ему много полезных советов за приятной сигаретой.

Лорд Иллингворт: Я давал ему наилучшие советы, леди Ханстентон, и лучшие сигареты.

Леди Ханстентон: Мне очень жаль, что меня не было здесь, чтобы выслушать вас, но, полагаю, я уже слишком взрослая, чтобы учиться. Разве что от вас, дорогой архидьякон, когда вы сидите за своей милой кафедрой. Но я всегда знаю, что вы собираетесь сказать, поэтому не испытываю тревоги. (Видит миссис Арбатнот.) Ах, дорогая миссис Арбатнот, присоединяйтесь к нам. Пойдем, дорогая.

Входит миссис Арбатнот.

У Джеральда была такая долгая беседа с лордом Иллингвортом; я уверена, вы должны быть очень польщены тем, как приятно для него все обернулось. Давайте присядем. (Они садятся.) А как продвигается ваша прекрасная вышивка?

Миссис Арбатнот: Я всегда на работе, леди Ханстентон.

Леди Ханстентон: Миссис Добени тоже немного вышивает, не так ли?

Архидьякон: Когда-то она очень ловко управлялась с иглой, совсем как Доркас. Но подагра сильно искалечила ее пальцы. Она не прикасалась к тамбурной раме девять или десять лет. Но у нее есть много других развлечений. Она очень заботится о собственном здоровье.

Леди Ханстентон: Ах! это всегда приятно отвлечь внимание, не так ли? Итак, о чем вы говорите, лорд Иллингворт? Пожалуйста, расскажи нам.

Лорд Иллингворт: Я как раз собирался объяснить Джеральду, что мир всегда смеялся над своими собственными трагедиями, и это был единственный способ, которым он был способен их выносить. И, следовательно, все, к чему мир относился серьезно, относится к комедийной стороне вещей.

Леди Ханстентон: Теперь я совершенно выбита из колеи. Обычно я теряюсь, когда лорд Иллингворт что-нибудь говорит. А Общество защиты прав человека крайне беспечно. Они никогда не спасут меня. Я брошен тонуть. У меня есть смутное представление, дорогой лорд Иллингворт, что вы всегда на стороне грешников, и я знаю, что всегда стараюсь быть на стороне святых, но это все, что у меня получается. И в конце концов, это может быть просто фантазией тонущего человека.

Лорд Иллингворт: Единственная разница между святым и грешником заключается в том, что у каждого святого есть прошлое, а у каждого грешника есть будущее.

Леди Ханстентон: О! для меня это вполне подходит. Мне нечего сказать. Мы с вами, дорогая миссис Арбатнот, отстали от века. Мы не можем последовать примеру лорда Иллингворта. Боюсь, нашему образованию уделялось слишком много внимания. В наши дни хорошее воспитание - большой недостаток. Это отгораживает человека от стольких вещей.

Миссис Арбетнот: Мне было бы жаль следовать какому-либо из мнений лорда Иллингворта.

Леди Ханстентон: Вы совершенно правы, дорогая.

Джеральд пожимает плечами и раздраженно смотрит на мать. Входит леди Кэролайн.

Леди Кэролайн: Джейн, ты где-нибудь видела Джона?

Леди Ханстентон: Тебе не нужно беспокоиться о нем, дорогая. Он с леди Статфилд; я видела их некоторое время назад в Желтой гостиной. Они кажутся вполне счастливыми вместе. Ты не идешь, Кэролайн? Прошу тебя, присядь.

Леди Кэролайн: Думаю, мне лучше присмотреть за Джоном.

Уходите леди Кэролайн.

Леди Ханстентон: Не следует уделять мужчинам так много внимания. И Кэролайн действительно не о чем беспокоиться. Леди Статфилд очень отзывчива. Она так же сочувственно относится к одному, как и к другому. Прекрасная природа.

Входят сэр Джон и миссис Аллонби.

А! вот и сэр Джон! И с миссис Оллонби тоже! Полагаю, я видела его с миссис Оллонби. Сэр Джон, Кэролайн повсюду искала вас.

Миссис Оллонби: Мы ждали ее в Музыкальной комнате, дорогая леди Ханстентон.

Леди Ханстентон: Ах, Музыкальная комната, конечно. Я думала, это Желтая гостиная, моя память становится такой ущербной. (архидьякону): У миссис Добени замечательная память, не так ли?

Архидьякон: Раньше у нее была замечательная память, но после своего последнего приступа она вспоминает в основном события своего раннего детства. Но она находит огромное удовольствие в таких ретроспективах, огромное удовольствие.

Входят леди Статфилд и мистер Келвил.

Леди Ханстентон: Ах, дорогая леди Статфилд! и о чем же мистер Келвил говорил с вами?

Леди Статфилд: О биметаллизме, насколько я помню.

Леди Ханстентон: Биметаллизм! Это довольно приятная тема? Однако я знаю, что в наши дни люди обсуждают все очень свободно. О чем сэр Джон говорил с вами, дорогая миссис Оллонби?

Миссис Оллонби: О Патагонии.

Леди Ханстентон: В самом деле? Какая отдаленная тема! Но, без сомнения, очень полезная.

Миссис Оллонби: Он очень интересно рассказывал о Патагонии. Кажется, что дикари почти по всем вопросам придерживаются тех же взглядов, что и культурные люди. Они чрезмерно развиты.

Леди Ханстентон: Что они делают?

Миссис Оллонби: По-видимому, все.

Леди Ханстентон: Что ж, очень приятно, дорогой архидьякон, не так ли, обнаружить, что человеческая природа неизменно едина. — В целом, мир - это один и тот же мир, не так ли?

Лорд Иллингворт: Мир просто делится на два класса: те, кто верит в невероятное, как публика, и те, кто совершает невероятное

Миссис Оллонби: Как вы?

Лорд Иллингворт: Да, я всегда сам себе удивляюсь. Это единственное, ради чего стоит жить.

Леди Статфилд: А что такого удивительного вы делали в последнее время?

Лорд Иллингворт: Я открывал в себе всевозможные прекрасные качества.

Миссис Оллонби: Ах! не становитесь совершенными сразу. Делайте это постепенно!

Лорд Иллингворт: Я вовсе не собираюсь становиться совершенным. По крайней мере, я надеюсь, что не стану. Это было бы крайне неудобно. Женщины любят нас за наши недостатки. Если у нас их будет достаточно, они простят нам все, даже наш гигантский интеллект.

Миссис Оллонби: Преждевременно просить нас простить анализ. Мы прощаем обожание; это именно то, чего от нас следует ожидать.

Входит лорд Альфред. Он присоединяется к леди Статфилд.

Леди Ханстентон: Ах, мы, женщины, должны прощать все, не так ли, дорогая миссис Арбатнот? Я уверен, что вы согласны со мной в этом.

Миссис Арбетнот: Нет, леди Ханстентон. Я думаю, есть много вещей, которые женщины никогда не должны прощать.

Леди Ханстентон: Какого рода вещи?

Миссис Арбатнот: Разрушение жизни другой женщины. (Медленно отходит за сцену.)

Леди Ханстентон: Без сомнения, все это очень печально, но я верю, что есть замечательные дома, где о людях такого типа заботятся и их исправляют, и я думаю, что в целом секрет жизни в том, чтобы относиться ко всему очень, очень легко.

Миссис Оллонби: Секрет жизни в том, чтобы никогда не испытывать неподобающих эмоций.

Леди Статфилд: Секрет жизни в том, чтобы ценить удовольствие быть ужасно, чудовищно обманутой.

Келвил: Секрет жизни в том, чтобы противостоять искушению, леди Статфилд.

Лорд Иллингворт: В жизни нет секрета. Цель жизни, если она у нее есть, - просто постоянно искать искушения. Их и близко недостаточно. Иногда я провожу целый день, не встречая ни одного. Это довольно ужасно. Это заставляет так нервничать по поводу будущего.

Леди Ханстентон (потрясает перед ним веером): Не знаю, как это так, лорд Иллингворт, но все, что вы сказали сегодня, кажется мне чрезмерно аморальным. Слушать вас было очень интересно.

Лорд Иллингворт: Любая мысль аморальна. Сама ее суть - разрушение. Если вы о чем-то думаете, вы это убиваете. Ничто не выживает, когда о нем думают.

Леди Ханстентон: Я ни слова не понимаю, лорд Иллингворт. Но я не сомневаюсь, что все это чистая правда. Лично мне не в чем упрекнуть себя в том, что касается мышления. Я не верю, что женщины слишком много думают. Женщины должны мыслить умеренно, как они должны делать все в меру.

Лорд Иллингворт: Умеренность - роковая вещь, леди Ханстентон. Ничто так не приводит к успеху, как избыток.

Леди Ханстентон: Надеюсь, я запомню это. Звучит восхитительно. Но я начинаю все забывать. Это большое несчастье.

Лорд Иллингворт: Это одно из ваших самых очаровательных качеств, леди Ханстентон. Ни у одной женщины не должно быть памяти. Память в женщине - начало неряшливости. По шляпке женщины всегда можно определить, есть у нее память или нет.

Леди Ханстентон: Как вы очаровательны, дорогой лорд Иллингворт. Всегда обнаруживаешь, что самый вопиющий недостаток человека - это его важная добродетель. У тебя самый утешительный взгляд на жизнь.

Входит Фаркуар.

Фаркуар: Карета доктора Добени!

Леди Ханстентон: Мой дорогой архидьякон! Сейчас только половина одиннадцатого.

Архидьякон (вставая): Боюсь, я должен идти, леди Ханстентон. Вторник - одна из самых плохих ночей миссис Добени.

Леди Ханстентон (вставая): Что ж, не буду отрывать вас от нее. (Идет с ним к двери.) Я велел Фаркуару положить в карету пару куропаток. Миссис Добени, возможно, они понравятся.

Архидьякон: Очень любезно с вашей стороны, но миссис Добени теперь никогда не прикасается к твердым продуктам. Питается исключительно желе. Но она удивительно жизнерадостна, удивительно жизнерадостна. Ей не на что жаловаться.

Уходите с леди Ханстентон.

Миссис Оллонби (подходит к лорду Иллингворту): Сегодня прекрасная луна.

Лорд Иллингворт: Давайте пойдем и посмотрим на это. В наши дни очаровательно смотреть на что-либо непостоянное.

Миссис Оллонби: У вас есть ваше зеркало.

Лорд Иллингворт: Это жестоко. Это просто показывает мои морщины.

Миссис Оллонби: Мой ведет себя лучше. Он никогда не говорит мне правды.

Лорд Иллингворт: Тогда оно влюблено в вас.

Уходят сэр Джон, леди Статфилд, мистер Келвил, и лорд Альфред.

Джеральд (to лорду Иллингворту): Можно мне тоже пойти?

Лорд Иллингворт: Делайте, мой дорогой мальчик. (Направляется к двери с миссис Оллонби и Джеральд.)

Леди Кэролайн входит, быстро оглядывается и уходит в направлении, противоположном тому, в котором шли сэр Джон и леди Статфилд.

Миссис Арбатнот: Джеральд!

Джеральд: Что, мама?

Уходите от лорда Иллингворта с миссис Аллонби.

Миссис Арбетнот: Становится поздно. Пойдемте домой.

Джеральд: Моя дорогая мама. Давай подождем еще немного. Лорд Иллингворт такой восхитительный, и, кстати, мама, у меня для тебя отличный сюрприз. В конце этого месяца мы отправляемся в Индию.

Миссис Арбатнот: Пойдемте домой.

Джеральд: Если ты действительно хочешь, конечно, мама, но сначала я должен попрощаться с лордом Иллингвортом. Я вернусь через пять минут. (Уходит.)

Миссис Арбетнот: Пусть он уходит от меня, если хочет, но не с ним — только не с ним! Я не могла этого вынести. (Ходит взад-вперед.)

Входит Эстер.

Эстер: Какая чудесная ночь, миссис Арбатнот.

Миссис Арбатнот: Неужели?

Эстер: Миссис Арбатнот, я бы хотела, чтобы вы позволили нам быть друзьями. Вы так отличаетесь от других женщин здесь. Когда ты вошла в Гостиную этим вечером, ты каким-то образом принесла с собой ощущение того, что в жизни есть хорошего и чистого. Я была глупа. Есть вещи, которые правильно говорить, но которые могут быть сказаны в неподходящее время и не тем людям.

Миссис Арбетнот: Я слышала, что вы сказали. Я согласна с этим, мисс Уорсли.

Эстер: Я не знала, что вы это слышали. Но я знала, что вы согласитесь со мной. Согрешившая женщина должна быть наказана, не так ли?

Миссис Арбатнот: Да.

Эстер: Ей нельзя позволять появляться в обществе хороших мужчин и женщин?

Миссис Арбатнот: Она не должна.

Эстер: И мужчина должен быть наказан таким же образом?

Миссис Арбетнот: Точно так же. И дети, если есть дети, тоже точно так же?

Эстер: Да, это правильно, что грехи родителей должны падать на детей. Это справедливый закон. Это Божий закон.

Миссис Арбатнот: Это один из ужасных законов Бога. (Отходит к камину.)

Эстер: Вы огорчены тем, что ваш сын покидает вас, миссис Арбатнот?

Миссис Арбатнот: Да.

Эстер: Тебе нравится, что он уезжает с лордом Иллингвортом? Конечно, есть положение, без сомнения, и деньги, но положение и деньги - это еще не все, не так ли?

Миссис Арбатнот: Они ничто; они приносят несчастье.

Эстер: Тогда почему ты отпускаешь своего сына с ним?

Миссис Арбатнот: Он сам этого хочет.

Эстер: Но если бы вы попросили его, он остался бы, не так ли?

Миссис Арбатнот: Он твердо решил уехать.

Эстер: Он ни в чем не мог тебе отказать. Он слишком сильно любит тебя. Попроси его остаться. Позволь мне отправить его к тебе. В данный момент он на террасе с лордом Иллингвортом. Проходя через музыкальную комнату, я услышала, как они смеются.

Миссис Арбетнот: Не беспокойтесь, мисс Уорсли, я могу подождать. Это не имеет значения.

Эстер: Нет, я скажу ему, что он тебе нужен. Пожалуйста, попроси его остаться.

Уходи Эстер.

Миссис Арбетнот: Он не придет — я знаю, что он не придет.

Входит леди Кэролайн. Она тревожно оглядывается. Входит Джеральд.

Леди Кэролайн: Мистер Арбатнот, могу я спросить вас, сэр Джон где-нибудь на террасе?

Джеральд: Нет, леди Кэролайн, его нет на террасе.

Леди Кэролайн: Это очень любопытно. Ему пора на покой.

Уходите леди Кэролайн.

Джеральд: Дорогая мама, боюсь, я заставил тебя ждать. Я совсем забыл об этом. Я так счастлива сегодня вечером, мама, я никогда еще не была так счастлива.

Миссис Арбатнот: От перспективы уехать?

Джеральд: Не говори так, мама. Конечно, мне жаль расставаться с тобой. Ты самая лучшая мать на всем белом свете. Но в конце концов, как говорит лорд Иллингворт, в таком месте, как Рокли, невозможно жить. Вы не возражаете. Но я амбициозен; я хочу чего-то большего. Я хочу сделать карьеру. Я хочу сделать что-то, что заставит вас гордиться мной, и лорд Иллингворт собирается помочь мне. Он собирается сделать для меня все.

Миссис Арбетнот: Джеральд, не уезжай с лордом Иллингвортом. Я умоляю тебя не делать этого. Джеральд, я умоляю тебя!

Джеральд: Мама, как ты переменчива! Кажется, ты ни на секунду не осознаешь, что у тебя на уме. Полтора часа назад в гостиной вы со всем согласились; теперь вы оборачиваетесь и выдвигаете возражения, пытаясь заставить меня отказаться от моего единственного шанса в жизни. Да, моего единственного шанса. Ты же не думаешь, что таких людей, как лорд Иллингворт, можно встретить каждый день, правда, мама? Очень странно, что, когда мне выпала такая замечательная удача, единственным человеком, создающим трудности на моем пути, оказалась моя собственная мать. Кроме того, ты знаешь, мама, я люблю Эстер Уорсли. Кто мог бы не любить ее? Я люблю ее больше, чем когда-либо говорил тебе, гораздо больше. И если бы у меня было положение, если бы у меня были перспективы, я мог бы— я мог бы попросить ее… Неужели ты теперь не понимаешь, мама, что для меня значит быть секретарем лорда Иллингворта? Начать так — значит найти карьеру, готовую для одного, прежде чем кто—то другой ее сделает. Если бы я был секретарем лорда Иллингворта, я мог бы попросить Эстер стать моей женой. Для жалкого банковского служащего с сотней фунтов в год это было бы дерзостью.

Миссис Арбетнот: Боюсь, вам не стоит надеяться на мисс Уорсли. Я знаю ее взгляды на жизнь. Она только что мне их изложила. (Пауза.)

Джеральд: Тогда, во всяком случае, у меня остались амбиции. Это уже что—то - я рад, что у меня это есть! Ты всегда пыталась подавить мои амбиции, мама, не так ли? Ты говорила мне, что мир — порочное место, что успех того не стоит, что общество поверхностно и все такое прочее ... Ну, я в это не верю, мама. Я думаю, мир должен быть восхитительным. Я думаю, общество должно быть изысканным. Я думаю, успех - это то, чего стоит добиваться. Ты была неправа во всем, чему учила меня, мама, совершенно неправа. Лорд Иллингворт - успешный человек. Он модный человек. Он человек, который живет в мире и для него. Что ж, я бы все отдал, чтобы быть таким же, как лорд Иллингворт.

Миссис Арбатнот: Я бы скорее увидела вас мертвым.

Джеральд: Мама, какие у тебя возражения против лорда Иллингворта? Скажи мне — скажи прямо. В чем дело?

Миссис Арбатнот: Он плохой человек.

Джеральд: В каком смысле плохой? Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Миссис Арбатнот: Я вам скажу.

Джеральд: Я полагаю, ты считаешь его плохим, потому что он не верит в то, во что веришь ты. Ну, мужчины отличаются от женщин, мама. Естественно, что у них должны быть разные взгляды.

Миссис Арбетнот: Плохим его делает не то, во что верит лорд Иллингворт или во что он не верит. Это то, кто он есть.

Джеральд: Мама, ты что-то знаешь о нем? Что-то, что ты действительно знаешь?

Миссис Арбатнот: Это то, что я знаю.

Джеральд: Вы в чем-то совершенно уверены?

Миссис Арбатнот: Совершенно уверена в этом.

Джеральд: Как давно ты это знаешь?

Миссис Арбатнот: Двадцать лет.

Джеральд: Справедливо ли возвращаться на двадцать лет назад в карьере любого человека? И какое отношение вы или я имеем к ранней жизни лорда Иллингворта? Какое нам до этого дело?

Миссис Арбатнот: Каким был этот человек, таким он есть сейчас и будет всегда.

Джеральд: Мама, скажи мне, что сделал лорд Иллингворт? Если он совершил что-то постыдное, я не уйду с ним. Наверняка вы знаете меня достаточно хорошо для этого?

Миссис Арбатнот: Джеральд, подойди ко мне. Совсем близко ко мне, как ты делал, когда был маленьким мальчиком, когда ты был маминым сынком.

Джеральд садится рядом с матерью. Она запускает пальцы в его волосы и гладит его руки.

Джеральд, когда-то жила-была девушка, она была очень молода, ей тогда было немногим больше восемнадцати. Джордж Харфорд — так тогда звали лорда Иллингворта - встретил ее. Она ничего не знала о жизни. Он — знал все. Он заставил эту девушку полюбить его. Он так сильно ее полюбил, что однажды утром она ушла с ним из отцовского дома. Она так сильно любила его, а он обещал жениться на ней! Он торжественно пообещал жениться на ней, и она поверила ему. Она была очень молода и — и не знала, что такое настоящая жизнь. Но он откладывал свадьбу неделю за неделей, месяц за месяцем.— Она все это время верила в него. Она любила его. — Еще до рождения ее ребенка — ибо у нее был ребенок — она умоляла его ради ребенка жениться на ней, чтобы у ребенка было имя, чтобы ее грех не пал на невинного ребенка. Он отказался. После рождения ребенка она ушла от него, забрав ребенка, и ее жизнь была разрушена, и ее душа разрушена, и все, что было в ней милого, доброго и чистого, тоже было разрушено. Она ужасно страдала — она страдает и сейчас. Она всегда будет страдать. Для нее нет ни радости, ни мира, ни искупления. Она женщина, которая тянет за собой цепь, как виноватая вещь. Она женщина, которая носит маску, как существо, страдающее от проказы. Огонь не может очистить ее. Вода не может утолить ее страдания. Ничто не может исцелить ее! никакое обезболивающее не может дать ей сна! никакое "маковое забвение"! Она потеряна! Она потерянная душа! Вот почему я называю лорда Иллингворта плохим человеком. Вот почему я не хочу, чтобы мой мальчик был с ним.

Джеральд: Моя дорогая мама, конечно, все это звучит очень трагично. Но я осмелюсь сказать, что девушка была виновата не меньше, чем лорд Иллингворт. — В конце концов, стала бы по-настоящему милая девушка, девушка с хоть какими-то приятными чувствами уезжать из своего дома с мужчиной, за которым она не была замужем, и жить с ним как его жена? Ни одна милая девушка так не поступила бы.

Миссис Арбетнот (после паузы): Джеральд, я снимаю все свои возражения. Вы вольны уехать с лордом Иллингвортом, когда и куда пожелаете.

Джеральд: Дорогая мама, я знал, что ты не встанешь у меня на пути. Ты лучшая женщина, которую когда-либо создавал Бог. А что касается лорда Иллингворта, я не верю, что он способен на что-то позорное или низкое. Я не могу в это поверить — просто не могу.

Эстер (снаружи): Отпусти меня! Отпусти меня!

Входит Эстер в ужасе, бросается к Джеральду и бросается в его объятия.

Эстер: О, спаси меня, спаси меня от него!

Джеральд: От кого?

Эстер: Он оскорбил меня! Ужасно оскорбил! Спасите меня!

Джеральд: Кто? Кто посмел?

Лорд Иллингворт выходит из-за кулис. Эстер вырывается изрукДжеральда и указывает на него.

Джеральд (он вне себя от ярости и негодования): Лорд Иллингворт, вы оскорбили самое чистое существо на земле, такое же чистое, как моя собственная мать. Ты оскорбил женщину, которую я люблю больше всего на свете, моей собственной матерью. Поскольку на Небесах есть Бог, я убью тебя!

Миссис Арбатнот (подбегая и хватая его за руку): Нет! нет!

Джеральд (толкая ее в спину): Не держи меня, мама. Не держи меня — я убью его!

Миссис Арбатнот: Джеральд!

Джеральд: Отпустите меня, я говорю!

Миссис Арбетнот: Прекрати, Джеральд, прекрати! Он твой родной отец!

Джеральд сжимает руки матери и смотрит ей в лицо. Она медленно опускается на землю от стыда. Эстер крадется к двери. Лорд Иллингворт хмурится и закусывает губу. Через некоторое время Джеральд поднимает мать, обнимает ее и выводит из комнаты.

БРОСОК

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Место действия: Гостиная в доме миссис Арбатнот во Врокли. Большое открытое французское окно в задней части дома выходит в сад. Doors R.C. и L.C.

Джеральд Арбатнот что-то пишет за столом.

Входит Элис Р. К. , сопровождаемая леди Ханстентон и миссис Аллонби.

Элис: Леди Ханстентон и миссис Оллонби. (Покидает Лос-Анджелес)

Леди Ханстентон: Доброе утро, Джеральд.

Джеральд (вставая): Доброе утро, леди Ханстентон. Доброе утро, миссис Аллонби.

Леди Ханстентон (садясь): Мы пришли справиться о твоей дорогой маме, Джеральд. Надеюсь, ей лучше?

Джеральд: Моя мать еще не спустилась, леди Ханстентон.

Леди Ханстентон: Ах, боюсь, жара была слишком сильной для нее прошлой ночью. Я думаю, в воздухе, должно быть, прогремел гром. Или, возможно, это была музыка. Музыка заставляет чувствовать себя таким романтичным — по крайней мере, она всегда действует на нервы.

Миссис Оллонби: В наши дни это одно и то же.

Леди Ханстентон: Я так рада, что не понимаю, что ты имеешь в виду, дорогая. Боюсь, ты имеешь в виду что-то не то. А, я вижу, вы осматриваете хорошенькую комнату миссис Арбатнот. Разве она не милая и старомодная?

Миссис Оллонби (оглядывая комнату в свой лорнет): Похоже, это вполне счастливый английский дом.

Леди Ханстентон: Это просто подходящее слово, дорогая; оно просто описывает это. Во всем, что касается твоей матери, чувствуется доброе влияние, Джеральд.

Миссис Оллонби: Лорд Иллингворт говорит, что всякое влияние дурно, но хорошее влияние - худшее в мире.

Леди Ханстентон: Когда лорд Иллингворт лучше узнает миссис Арбатнот, он изменит свое мнение. Я непременно должна привести его сюда.

Миссис Оллонби: Я бы хотела видеть лорда Иллингворта в счастливом английском доме.

Леди Ханстентон: Это пошло бы ему на пользу, дорогая. В наши дни большинство женщин в Лондоне, кажется, не украшают свои комнаты ничем, кроме орхидей, иностранцев и французских романов. Но здесь у нас комната милой святой. Свежие живые цветы, книги, которые никого не шокируют, картины, на которые можно смотреть, не краснея.

Миссис Оллонби: Но мне нравится краснеть.

Леди Ханстентон: Что ж, можно многое сказать о том, что стоит покраснеть, если это можно сделать в подходящий момент. Бедный дорогой Ханстентон часто говорил мне, что я недостаточно часто краснею. Но ведь он был таким разборчивым. Он не хотел знакомить меня ни с кем из своих друзей-мужчин, за исключением тех, кому было за семьдесят, вроде бедняги лорда Эштона, который впоследствии, кстати, предстал перед Судом по бракоразводным процессам. Крайне прискорбный случай.

Миссис Оллонби: Я восхищаюсь мужчинами старше семидесяти. Они всегда посвящают себя кому-то на всю жизнь. Я думаю, семьдесят - идеальный возраст для мужчины.

Леди Ханстентон: Она совершенно неисправима, Джеральд, не так ли? Кстати, Джеральд, я надеюсь, что твоя дорогая мама теперь будет навещать меня чаще. Вы с лордом Иллингвортом начинаете почти сразу, не так ли?

Джеральд: Я отказался от своего намерения быть секретарем лорда Иллингворта.

Леди Ханстентон: Конечно, нет, Джеральд! Это было бы крайне неразумно с вашей стороны. Какие у вас могут быть причины?

Джеральд: Я не думаю, что подхожу на эту должность.

Миссис Оллонби: Я бы хотела, чтобы лорд Иллингворт попросил меня стать его секретарем. Но он говорит, что я недостаточно серьезна.

Леди Ханстентон: Дорогая, ты действительно не должна так разговаривать в этом доме. Миссис Арбатнот ничего не знает о порочном обществе, в котором мы все живем. Она не станет вдаваться в подробности. Она слишком хороша. Я считаю большой честью то, что она пришла ко мне вчера вечером. Это придавало вечеринке атмосферу респектабельности.

Миссис Оллонби: Ах, должно быть, вы подумали, что это гром среди ясного неба.

Леди Ханстентон: Моя дорогая, как ты можешь так говорить? Между этими двумя вещами вообще нет никакого сходства. Но в самом деле, Джеральд, что ты имеешь в виду, говоря "не подходит"?

Джеральд: Взгляды лорда Иллингворта на жизнь и мои слишком разные.

Леди Ханстентон: Но, мой дорогой Джеральд, в вашем возрасте у вас не должно быть никаких взглядов на жизнь. Они совершенно неуместны. В этом вопросе вы должны руководствоваться советами других людей. Лорд Иллингворт сделал вам самое лестное предложение, и, путешествуя с ним, вы увидите мир — по крайней мере, ту его часть, на которую можно смотреть, — при наилучших возможных условиях и остановитесь с нужными людьми, что так важно в этот торжественный момент вашей карьеры.

Джеральд: Я не хочу видеть мир; я насмотрелся на него достаточно.

Миссис Оллонби: Надеюсь, вы не думаете, что жизнь вас исчерпала, мистер Арбатнот. Когда человек говорит это, он знает, что жизнь истощила его.

Джеральд: Я не хочу оставлять свою мать.

Леди Ханстентон: Послушай, Джеральд, это чистая лень с твоей стороны. Не бросай свою мать! Если бы я была твоей матерью, я бы настояла на том, чтобы ты поехала.

Входит Элис Л.К.

Элис: Примите мои поздравления от миссис Арбатнот, миледи, но у нее сильно болит голова, и она не может никого принять сегодня утром. (Выходим из R. C.)

Леди Ханстентон (вставая): Сильная головная боль! Мне очень жаль! Может быть, ты отвезешь ее в Ханстентон сегодня днем, Джеральд, если ей станет лучше.

Джеральд: Боюсь, что не сегодня, леди Ханстентон.

Леди Ханстентон: Ну, тогда до завтра. Ах, если бы у тебя был отец, Джеральд, он бы не позволил тебе растрачивать здесь свою жизнь. Он немедленно отправил бы вас с лордом Иллингвортом. Но матери так слабы. Они во всем уступают своим сыновьям. Мы все сердцем, от всего сердца. Пойдем, дорогая, я должна заехать в дом священника и справиться о миссис Добени, которая, боюсь, далеко не здорова. Удивительно, как архидьякон держится, просто замечательно. Он самый отзывчивый из мужей. Настоящий образец для подражания. Прощай, Джеральд; передай от меня сердечный привет твоей матери.

Миссис Оллонби: До свидания, мистер Арбатнот.

Джеральд: До свидания.

Уходят леди Ханстентон и миссис Оллонби. Джеральд садится и перечитывает свое письмо.

Джеральд: Каким именем я могу подписаться? Я, не имеющий права ни на какое имя. (Подписывает имя, вкладывает письмо в конверт, надписывает адрес и собирается запечатать его, когда дверь Лос-Анджелеса открывается и enters. Джеральд кладет сургуч. Мать и сын смотрят друг на друга.)

Леди Ханстентон (через французское окно в задней части зала): Еще раз до свидания, Джеральд. Мы идем кратчайшим путем, через ваш прелестный сад. А теперь запомните мой вам совет — начните сразу с лорда Иллингворта.

Миссис Оллонби: До свидания, мистер Арбатнот. Не забудь привезти мне что—нибудь красивое из своих путешествий - не индийскую шаль, ни в коем случае не индийскую. (Exeunt.)

Джеральд: Мама, я только что написал ему.

Миссис Арбатнот: Кому?

Джеральд: Моему отцу. Я написал ему, чтобы он пришел сюда сегодня в четыре часа дня.

Миссис Арбатнот: Он не должен приходить сюда. Он не должен переступать порог моего дома.

Джеральд: Он должен прийти.

Миссис Арбетнот: Джеральд, если ты уезжаешь с лордом Иллингвортом, уезжай немедленно. Уходи, пока это не убило меня; но не проси меня встретиться с ним.

Джеральд: Мама, ты не понимаешь. Ничто в мире не заставило бы меня уехать с лордом Иллингвортом или оставить тебя. Конечно, вы знаете меня достаточно хорошо для этого. Нет; Я написала ему, чтобы сказать...

Миссис Арбатнот: Что вы можете ему сказать?

Джеральд: Мама, ты не догадываешься, что я написал в этом письме?

Миссис Арбутот: Нет.

Джеральд: Мама, конечно, ты можешь. Подумай, подумай, что нужно сделать сейчас, немедленно, в течение следующих нескольких дней.

Миссис Арбатнот: Ничего не поделаешь.

Джеральд: Я написал лорду Иллингворту, чтобы сказать ему, что он должен жениться на тебе.

Миссис Арбатнот: Выходи за меня замуж?

Джеральд: Мама, я заставлю его сделать это. Зло, которое было причинено тебе, должно быть исправлено. Искупление должно быть совершено. Правосудие может быть медленным, мама, но в конце концов оно приходит. Через несколько дней ты станешь законной женой лорда Иллингворта.

Миссис Арбатнот: Но, Джеральд...

Джеральд: Я буду настаивать на том, чтобы он это сделал. Я заставлю его это сделать; он не посмеет отказаться.

Миссис Арбетнот: Но, Джеральд, это я отказываюсь. Я не выйду замуж за лорда Иллингворта.

Джеральд: Не выходить за него замуж? Мама!

Миссис Арбатнот: Я не выйду за него замуж.

Джеральд: Но ты не понимаешь: я говорю ради тебя, а не ради себя. Этот брак, этот необходимый брак, этот брак, который по очевидным причинам неизбежно должен состояться, не поможет мне, не даст мне имени, которое я буду носить по-настоящему, по праву. Но, несомненно, для тебя будет чем-то особенным то, что ты, моя мать, станешь, пусть и с опозданием, женой человека, который является моим отцом. Разве это не будет чем-то особенным?

Миссис Арбатнот: Я не выйду за него замуж.

Джеральд: Мама, ты должна.

Миссис Арбетнот: Я не буду. Вы говорите об искуплении совершенного зла. Какое искупление может быть совершено для меня? Искупление невозможно. Я опозорен, он - нет. Вот и все. Это обычная история мужчины и женщины, как это обычно бывает, как это происходит всегда. И финал - обычный финал. Женщина страдает. Мужчина выходит на свободу.

Джеральд: Я не знаю, обычный ли это конец, мама; надеюсь, что нет. Но твоя жизнь, во всяком случае, так не закончится. Мужчина должен возместить все, что возможно. Этого недостаточно. Это не перечеркнет прошлое, я это знаю. Но, по крайней мере, это делает будущее лучше, лучше для тебя, мама.

Миссис Арбетнот: Я отказываюсь выходить замуж за лорда Иллингворта.

Джеральд: Если бы он пришел к тебе сам и попросил стать его женой, ты бы дала ему другой ответ. Помни, он мой отец.

Миссис Арбетнот: Если бы он пришел сам, чего он не сделает, мой ответ был бы таким же. Помни, я твоя мать.

Джеральд: Мама, ты ужасно затрудняешь мне жизнь, говоря подобным образом; и я не могу понять, почему ты не смотришь на это дело правильно, с единственно правильной точки зрения. Этот брак должен состояться для того, чтобы убрать горечь из вашей жизни, убрать тень, лежащую на вашем имени. Альтернативы нет; и после свадьбы мы с тобой можем уехать вместе. Но сначала должна состояться свадьба. Это твой долг не только перед собой, но и перед всеми другими женщинами — да; перед всеми другими женщинами в мире, чтобы он не предал еще больше.

Миссис Арбетнот: Я ничем не обязана другим женщинам. Ни одна из них не может мне помочь. В мире нет ни одной женщины, к которой я мог бы обратиться за жалостью, если бы захотел, или за сочувствием, если бы смог его завоевать. Женщины суровы друг к другу. Та девушка прошлой ночью, какой бы хорошей она ни была, сбежала из комнаты, как будто я был испорченным существом. Она была права. Я и есть испорченное существо. Но мои ошибки - это мои собственные, и я буду нести их в одиночку. Я должен нести их в одиночку. Какое отношение имеют ко мне женщины, которые не грешили, или я к ним? Мы не понимаем друг друга.

СзадивходитЭстер.,

Джеральд: Я умоляю тебя сделать то, о чем я тебя прошу.

Миссис Арбетнот: Какой сын когда-либо просил свою мать принести такую ужасную жертву? Нет.

Джеральд: Какая мать когда-либо отказывалась выйти замуж за отца своего собственного ребенка? Нет.

Миссис Арбетнот: Тогда позвольте мне быть первой. Я не буду этого делать.

Джеральд: Мама, ты веришь в религию, и ты воспитала меня так, чтобы я тоже верил в это. Что ж, несомненно, твоя религия, религия, которой ты учила меня, когда я был мальчиком, мама, должна сказать тебе, что я прав. Ты знаешь это, ты чувствуешь это.

Миссис Арбатнот: Я этого не знаю. Я этого не чувствую и никогда не встану перед Божьим алтарем и не попрошу Божьего благословения на такое отвратительное издевательство, как брак между мной и Джорджем Харфордом. Я не произнесу слов, которые Церковь велит нам произносить. Я не произнесу их. Я не смею. Как я могу поклясться любить человека, которого ненавижу, чтить того, кто опозорил тебя, повиноваться тому, кто своей властью довел меня до греха? Нет, брак - это таинство для тех, кто любит друг друга. Он не для таких, как он или как я. Джеральд, чтобы спасти тебя от насмешек мира, я лгал миру. Двадцать лет я лгал миру. Я не мог сказать миру правду. Кто когда-нибудь сможет? Но не ради себя я буду лгать Богу и в присутствии Бога. Нет, Джеральд, никакая церемония, освященная Церковью или учрежденная государством, никогда не свяжет меня с Джорджем Харфордом. Может быть, я уже слишком привязан к нему, который, ограбив меня, все же сделал меня богаче, так что в грязи своей жизни я нашел бесценную жемчужину, или то, что я думал, что так и будет.

Джеральд: Теперь я тебя не понимаю.

Миссис Арбатнот: Мужчины не понимают, что такое матери. Я ничем не отличаюсь от других женщин, за исключением причиненного мне зла и того, что я сделала, и моих очень тяжелых наказаний и великого позора. И все же, чтобы родить тебя, мне пришлось взглянуть в лицо смерти. Чтобы воспитать тебя, мне пришлось бороться с этим. Смерть боролась со мной за тебя. Все женщины должны бороться со смертью, чтобы сохранить своих детей. Смерть, будучи бездетной, хочет от нас наших детей. Джеральд, когда ты был голым, я одевала тебя, когда ты был голоден, я давала тебе еду. Днем и ночью всю ту долгую зиму я ухаживала за тобой. Ни один офис не является слишком подлым, ни одна забота о том, что мы, женщины, любим, не является слишком низменной — и о! как я любил тебя. Не Ханну, а Сэмюэля Мора. И тебе нужна была любовь, потому что ты был слаб, и только любовь могла сохранить тебе жизнь. Только любовь может сохранить жизнь кому угодно. А мальчики часто бывают беспечны и, не задумываясь, причиняют боль, и мы всегда воображаем, что, когда они станут мужчинами и узнают нас лучше, они отплатят нам тем же. Но это не так. Мир уводит их от нас, и они заводят друзей, с которыми они счастливее, чем с нами, и у них есть развлечения, к которым мы не допущены, и интересы, которые не принадлежат нам; и они часто несправедливы к нам, потому что, когда они находят жизнь горькой, они обвиняют в этом нас, а когда они находят ее сладкой, мы не вкушаем ее сладости вместе с ними.... Ты завел много друзей и заходил в их дома и радовался с ними, а я, зная свою тайну, не осмеливался последовать за ними, но оставался дома и закрывал дверь, заслонял солнце и сидел в темноте.... . Мое прошлое всегда было со мной .... И ты думал, что меня не интересуют приятные вещи в жизни. Говорю тебе, я жаждал их, но не осмеливался прикоснуться к ним, чувствуя, что не имею права. Ты думал, мне приятнее работать среди бедных. Ты воображал, что это была моя миссия. Это не так, но куда еще мне было идти? Больные не спрашивают, чиста ли рука, разглаживающая их подушку, и умирающих не волнует, познали ли губы, прикасающиеся к их челу, поцелуй греха. Я все время думал о тебе; я дарил им любовь, в которой ты не нуждался; расточал на них любовь, которая им не принадлежала.… И вы думали, что я трачу слишком много времени на посещение Церкви и выполнение церковных обязанностей. Но куда еще я мог обратиться? Дом Божий - единственный дом, где рады грешникам, и ты всегда был в моем сердце, Джеральд, слишком сильно в моем сердце. Ибо, хотя день за днем, утром или вечером, я преклонял колени в доме Божьем, я никогда не раскаивался в своем грехе. Как я мог раскаяться в своем грехе, когда ты, любовь моя, была его плодом. Даже сейчас, когда ты ожесточила меня, я не могу раскаяться. Я этого не делаю. Ты для меня больше, чем невинность. Я бы предпочла быть твоей матерью — о! гораздо лучше! — чем всегда быть непорочной.… О, разве ты не видишь? разве ты не понимаешь! Это мой позор сделал тебя такой дорогой для меня. Это мой позор так тесно привязал тебя ко мне. Это цена, которую я заплатил за тебя — цена души и тела, — которая заставляет меня любить тебя так, как я люблю. О, не проси меня делать эту ужасную вещь. Дитя моего позора, оставайся по-прежнему дитя моего позора!

Джеральд: Мама, я не знал, что ты любишь меня так сильно. И я буду тебе лучшим сыном, чем был раньше. И мы с тобой никогда не должны покидать друг друга ... но, мама.… Я ничего не могу с собой поделать.… ты должна стать женой моего отца. Ты должна выйти за него замуж. Это твой долг.

Эстер (подбегая и обнимая миссис Арбатнот): Нет, нет, вы не должны. Это был бы настоящий позор, первый, который ты когда-либо познала. Это был бы настоящий позор: первый, кто прикоснется к тебе. Оставь его и иди со мной. Есть и другие страны, кроме Англии .... О! другие страны за морем, лучшие, мудрые и менее несправедливые земли. Мир очень широк.

Миссис Арбатнот: Нет, не для меня. Для меня мир съежился до ширины ладони, и там, где я иду, растут шипы.

Эстер: Этого не будет. Мы где-нибудь найдем зеленые долины и пресную воду, и если мы будем плакать, что ж, мы будем плакать вместе. Разве мы оба не любили его?

Джеральд: Эстер!

Эстер (отмахиваясь от него): Не надо, не надо! Ты вообще не сможешь любить меня, пока не полюбишь ее. Ты не сможешь почитать меня, пока она не станет для тебя святее. В ней вся женственность замучена. Не она одна, но все мы поражены в ее доме.

Джеральд: Эстер, Эстер, что мне делать?

Эстер: Ты уважаешь человека, который является твоим отцом?

Джеральд: Уважаешь его? Я презираю его! Он печально известен.

Эстер: Я благодарю тебя за то, что спасла меня от него прошлой ночью.

Джеральд: Ах, это ерунда. Я бы умер, чтобы спасти тебя. Но ты не указываешь мне, что делать сейчас!

Эстер: Разве я не поблагодарила тебя за то, что ты спас меня?

Джеральд: Но что мне делать?

Эстер: Спроси свое собственное сердце, не мое. У меня никогда не было матери, которую нужно было спасать или стыдить.

Миссис Арбетнот: Он жесткий— он жесткий. Позвольте мне уйти.

Джеральд (подбегает и опускается на колени рядом с матерью): Мама, прости меня; я был виноват.

Миссис Арбетнот: Не целуйте мои руки, они холодные. У меня холодное сердце: что-то разбило его.

Эстер: Ах, не говори так. Сердца живут, когда их ранят. Удовольствие может превратить сердце в камень, богатство может сделать его черствым, но печаль — о, печаль, не может сломить его. Кроме того, какие печали есть у тебя сейчас? Ведь в этот момент ты ему дороже, чем когда-либо, хотя though you have been, и о! каким дорогим ты всегда был. Ах! будь добр к нему.

Джеральд: Ты моя мать и мой отец в одном лице. Мне не нужен второй родитель. Я говорил для тебя, только для тебя. О, скажи что-нибудь, мама. Неужели я нашла только одну любовь, чтобы потерять другую? Не говори мне этого. О, мама, ты жестока. (Встает и, рыдая, бросается на диван.)

Миссис Арбатнот (к Эстер): Но действительно ли он нашел другую любовь?

Эстер: Ты знаешь, я всегда любила его.

Миссис Арбатнот: Но мы очень бедны.

Эстер: Кто, будучи любимым, беден? О, никто. Я ненавижу свое богатство. Оно - бремя. Пусть он поделится этим со мной.

Миссис Арбетнот: Но мы опозорены. Мы причислены к отверженным. Джеральд безымянен. Грехи родителей должны лечь на плечи детей. Это Божий закон.

Эстер: Я была неправа. Закон Бога - это только Любовь.

Миссис Арбатнот (встает и, взяв Эстер за руку, медленно идет туда, где Джеральд лежит на диване, обхватив голову руками. Она прикасается к нему, и он поднимает глаза): Джеральд, я не могу дать тебе отца, но я привел тебе жену.

Джеральд: Мама, я недостоин ни ее, ни тебя.

Миссис Арбетнот: Итак, она на первом месте, ты достоин. И когда ты уезжаешь, Джеральд… с… ней — о, думай обо мне иногда. Не забывай меня. И когда молишься, молись за меня. Мы должны молиться, когда будем наиболее счастливы, и ты будешь счастлив, Джеральд.

Эстер: О, ты не думаешь покинуть нас?

Джеральд: Мама, ты нас не бросишь?

Миссис Арбатнот: Я могу навлечь на вас позор!

Джеральд: Мама!

Миссис Арбатнот: Тогда ненадолго; и, если вы мне позволите, всегда рядом с вами.

Эстер (к миссис Арбатнот): Выйдем с нами в сад.

Миссис Арбатнот: Позже, позже.

Уходят Эстер и Джеральд.

Миссис Арбатнот направляется к двери, Л.К. Останавливается у зеркала над камином и смотрит в него.

Входит Алиса Р. К.

Алиса: К вам джентльмен, мэм.

Миссис Арбетнот: Скажите, что меня нет дома. Покажите мне карточку. (Берет карточку с подноса и смотрит на нее.) Скажи, что я его не увижу.

Lord Illingworth enters. Миссис Арбатнот видит его в зеркале и вздрагивает, но не оборачивается. Выходите, Элис.

Что ты можешь сказать мне сегодня, Джордж Харфорд? Тебе нечего мне сказать. Ты должен покинуть этот дом.

Лорд Иллингворт: Рейчел, Джеральд теперь знает все о нас с тобой, так что нужно прийти к какому-то соглашению, которое устроит нас всех троих. Уверяю вас, он найдет во мне самого очаровательного и щедрого из отцов.

Миссис Арбетнот: Мой сын может войти в любой момент. Я спасла вас прошлой ночью. Возможно, я не смогу спасти вас снова. Мой сын чувствует мое бесчестье сильно, ужасно сильно. Я умоляю тебя уйти.

Лорд Иллингворт (садясь): Прошлая ночь была крайне неудачной. Эта глупая пуританка устроила сцену только потому, что я хотел ее поцеловать. Что плохого в поцелуе?

Миссис Арбетнот (оборачиваясь): Поцелуй может разрушить человеческую жизнь, Джордж Харфорд. Я это знаю. Я слишком хорошо это знаю.

Лорд Иллингворт: Мы не будем сейчас обсуждать это. Что важно сегодня, как и вчера, так это наш сын. Я чрезвычайно привязан к нему, как вы знаете, и, каким бы странным это вам ни показалось, я безмерно восхищен его поведением прошлой ночью. Он с поразительной быстротой набросился на эту хорошенькую ханжу с дубинками. Он именно такой, каким я хотел бы видеть своего сына. За исключением того, что ни один мой сын никогда не должен становиться на сторону пуритан; это всегда ошибка. Итак, я предлагаю вот что.

Миссис Арбетнот: Лорд Иллингворт, никакие ваши предложения меня не интересуют.

Лорд Иллингворт: Согласно нашим нелепым английским законам, я не могу узаконить Джеральда. Но я могу оставить ему свою собственность. Иллингворт, конечно, подразумевается, но это скучное казарменное заведение. Он может получить Эшби, который намного красивее, Харборо, где лучшая стрельба на севере Англии, и дом на Сент-Джеймс-сквер. Чего еще может желать джентльмен в этом мире?

Миссис Арбатнот: Больше ничего, я совершенно уверена.

Лорд Иллингворт: Что касается титула, то титул действительно довольно неприятен в наши демократические дни. Как Джордж Харфорд, я имел все, что хотел. Теперь у меня есть все, чего хотят другие люди, что далеко не так приятно. Что ж, мое предложение таково.

Миссис Арбетнот: Я же сказала вам, что меня это не интересует, и прошу вас уйти.

Лорд Иллингворт: Мальчик должен быть с вами шесть месяцев в году, а остальные шесть - со мной. Это совершенно справедливо, не так ли? Ты можешь получать любое пособие, какое захочешь, и жить там, где захочешь. Что касается твоего прошлого, никто ничего о нем не знает, кроме меня и Джеральда. Конечно, есть пуританка, пуританка в белом муслине, но она не в счет. Она не могла рассказать историю, не объяснив, что возражала против поцелуев, не так ли? И все женщины сочли бы ее дурой, а мужчины - занудой. И тебе не нужно бояться, что Джеральд не будет моим наследником. Мне нет нужды говорить вам, что у меня нет ни малейшего намерения выходить замуж.

Миссис Арбатнот: Вы пришли слишком поздно. Вы не нужны моему сыну. Вы не нужны.

Лорд Иллингворт: Что вы имеете в виду, Рейчел?

Миссис Арбетнот: Что вы не нужны для карьеры Джеральда. Вы ему не нужны.

Лорд Иллингворт: Я вас не понимаю.

Миссис Арбетнот: Посмотрите в сад. (Лорд Иллингворт встает и подходит к окну.) Тебе лучше не показываться им на глаза; ты навеваешь неприятные воспоминания. (Лорд Иллингворт выглядывает и вздрагивает.) Она любит его. Они любят друг друга. Мы в безопасности от тебя, и мы уезжаем.

Лорд Иллингворт: Где?

Миссис Арбетнот: Мы вам не скажем, а если вы нас найдете, мы вас не узнаем. Вы, кажется, удивлены. Какой прием вы получили бы от девушки, чьи губы вы пытались запачкать, от мальчика, чью жизнь вы опозорили, от матери, чье бесчестие исходит от вас?

Лорд Иллингворт: Ты ожесточилась, Рейчел.

Миссис Арбетнот: Когда-то я была слишком слабой. Для меня хорошо, что я изменилась.

Лорд Иллингворт: В то время я был очень молод. Мы, мужчины, слишком рано познаем жизнь.

Миссис Арбетнот: И мы, женщины, познаем жизнь слишком поздно. В этом разница между мужчинами и женщинами. (Пауза.)

Лорд Иллингворт: Рейчел, я хочу своего сына. Возможно, мои деньги ему сейчас ни к чему. Возможно, я ему ни к чему, но я хочу своего сына. Сведи нас вместе, Рейчел. Ты можешь сделать это, если захочешь. (Видит письмо на столе.)

Миссис Арбатнот: В жизни моего мальчика нет места для вас. Ты ему не интересен .

Лорд Иллингворт: Тогда почему он пишет мне?

Миссис Арбатнот: Что вы имеете в виду?

Лорд Иллингворт: Что это за письмо? (Берет письмо.)

Миссис Арбатнот: Это— ничего не значит. Отдай это мне.

Лорд Иллингворт: Оно адресовано мне.

Миссис Арбатнот: Вы не должны его открывать. Я запрещаю вам его открывать.

Лорд Иллингворт: И почерком Джеральда.

Миссис Арбетнот: Его не следовало отправлять. Это письмо, которое он написал вам сегодня утром, до того, как увидел меня. Но теперь он сожалеет, что написал это, очень сожалеет. Вы не должны это открывать. Отдайте это мне.

Лорд Иллингворт: Оно принадлежит мне. (Открывает его, садится и медленно читает. Миссис Арбатнот все время наблюдает за ним.) Я полагаю, ты прочитала это письмо, Рейчел?

Миссис Арбатнот: Нет.

Лорд Иллингворт: Вы знаете, что в нем?

Миссис Арбатнот: Да!

Лорд Иллингворт: Я ни на секунду не допускаю, что мальчик прав в том, что он говорит. Я не признаю, что жениться на тебе - мой долг. Я полностью отрицаю это. Но чтобы вернуть моего сына, я готов — да, я готов жениться на тебе, Рейчел, — и всегда относиться к тебе с почтением, подобающим моей жене. Я выйду за тебя замуж, как только ты захочешь. Даю тебе слово чести.

Миссис Арбатнот: Однажды вы уже давали мне такое обещание и нарушили его.

Лорд Иллингворт: Я сохраню его сейчас. И это покажет вам, что я люблю своего сына, по крайней мере, так же сильно, как вы любите его. Потому что, когда я женюсь на тебе, Рейчел, мне придется отказаться от некоторых амбиций. И от высоких амбиций, если вообще какие-либо амбиции высоки.

Миссис Арбетнот: Я отказываюсь выходить за вас замуж, лорд Иллингворт.

Лорд Иллингворт: Вы серьезно?

Миссис Арбатнот: Да.

Лорд Иллингворт: Пожалуйста, расскажите мне о ваших причинах. Они бы меня чрезвычайно заинтересовали.

Миссис Арбатнот: Я уже объяснила их своему сыну.

Лорд Иллингворт: Полагаю, они были чрезвычайно сентиментальны, не так ли? Вы, женщины, живете своими эмоциями и ради них. У тебя нет жизненной философии.

Миссис Арбетнот: Вы правы. Мы, женщины, живем своими эмоциями и ради них. Нашими страстями и ради них, если хотите. У меня две страсти, лорд Иллингворт: моя любовь к нему и моя ненависть к вам. Вы не можете убить их. Они подпитывают друг друга.

Лорд Иллингворт: Что это за любовь, которая нуждается в том, чтобы ее братом была ненависть?

Миссис Арбетнот: Именно такую любовь я испытываю к Джеральду. Вы считаете это ужасным? Что ж, это ужасно. Любая любовь ужасна. Любая любовь - трагедия. Когда-то я любила вас, лорд Иллингворт. О, какая трагедия для женщины полюбить вас!

Лорд Иллингворт: Так вы действительно отказываетесь выходить за меня замуж?

Миссис Арбатнот: Да.

Лорд Иллингворт: Потому что вы ненавидите меня?

Миссис Арбатнот: Да.

Лорд Иллингворт: А мой сын ненавидит меня так же, как вы?

Миссис Арбатнот: Нет.

Лорд Иллингворт: Я рад этому, Рейчел.

Миссис Арбатнот: Он просто презирает вас.

Лорд Иллингворт: Какая жалость! Я имею в виду, какая жалость к нему.

Миссис Арбетнот: Не обманывайся, Джордж. Дети начинают с того, что любят своих родителей. Через некоторое время они осуждают их. Редко, если вообще когда-либо, они их прощают.

Лорд Иллингворт (перечитывает письмо, очень медленно): Могу я спросить, какими аргументами вы убедили мальчика, написавшего это письмо, это прекрасное, страстное письмо, поверить, что вам не следует выходить замуж за его отца, отца вашего собственного ребенка?

Миссис Арбетнот: Это не я заставила его увидеть это. Это был кто-то другой.

Лорд Иллингворт: Какой последний человек?

Миссис Арбатнот: Пуританин, лорд Иллингворт. (Пауза.)

Лорд Иллингворт (морщится, затем медленно встает и подходит к столу, где лежат его шляпа и перчатки. Миссис Арбатнот стоит близко к столу. Он берет одну из перчаток и начинает надевать ее.): Значит, мне здесь особо нечего делать, Рейчел?

Миссис Арбатнот: Ничего.

Лорд Иллингворт: Это прощание, не так ли?

Миссис Арбетнот: Надеюсь, на этот раз навсегда, лорд Иллингворт.

Лорд Иллингворт: Как любопытно! В этот момент вы выглядите точно так же, как в ту ночь, когда бросили меня двадцать лет назад. У вас такое же выражение лица. Честное слово, Рейчел, ни одна женщина никогда не любила меня так, как ты. Ты отдалась мне, как цветок, чтобы я мог делать с тобой все, что мне заблагорассудится. Ты была прелестнейшей из игрушек, самым увлекательным из маленьких романов.… (Достает часы.) Без четверти два! Должно быть, возвращаюсь в Ханстентон. Не думаю, что увижу тебя там снова. Мне жаль, правда. Это был забавный опыт — встретиться с людьми своего положения и к тому же относиться к ним вполне серьезно, к своей любовнице и к своему...

Миссис Арбатнот хватает перчатку и бьет ею лорда Иллингворта по лицу. Лорд Иллингворт вздрагивает. Он ошеломлен оскорбительным наказанием. Затем, взяв себя в руки, подходит к окну и смотрит на своего сына. Вздыхает и выходит из комнаты.

Миссис Арбатнот (падает, рыдая, на диван): Он бы так и сказал. Он бы так и сказал.

Входят Джеральд и Эстер из сада.

Джеральд: Ну, дорогая мама. В конце концов, ты так и не вышла. Поэтому мы пришли забрать тебя. Мама, ты не плакала? (Опускается на колени рядом с ней.)

Миссис Арбетнот: Мой мальчик! Мой мальчик! Мой мальчик! (Проводит пальцами по его волосам.)

Эстер (подходит): Но у тебя теперь двое детей. Ты позволишь мне быть твоей дочерью?

Миссис Арбатнот (поднимает голову): Вы бы выбрали меня в матери?

Эстер: Ты самая лучшая из всех женщин, которых я когда-либо знал.

Обняв друг друга за талию, они направляются к двери, ведущей в сад. Джеральд идет к столику Лос-Анджелеса за своей шляпой. Обернувшись, он видит, что перчаткалорда Иллингворта валяется на полу, и поднимает ее.

Джеральд: Привет, мама, чья это перчатка? У тебя был посетитель. Кто это был?

Миссис Арбатнот (оборачиваясь): О! никто. Никто в частности. Человек, не имеющий никакого значения.

ЗАНАВЕС


OceanofPDF.com


Идеальный Муж

Действующие лица пьесы

ГРАФ КАВЕРШЕМ, К.Г.

ВИКОНТ ГОРИНГ, ЕГО СЫН

Сэр РОБЕРТ ЧИЛТЕРН, БАРТ., ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

ВИКОНТ ДЕ НАНЬЯК, АТТАШЕ ПОСОЛЬСТВА ФРАНЦИИ В ЛОНДОНЕ

МИСТЕР МОНТФОРД

МЕЙСОН, ДВОРЕЦКИЙ СЭРА РОБЕРТА ЧИЛТЕРНА

ФИППС, СЛУГА ЛОРДА ГЕРИНГА, АКТ ПЕРВЫЙ

ЛЕДИ ЧИЛТЕРН

ЛЕДИ МАРКБИ

ГРАФИНЯ БЭЗИЛДОН

МИССИС МАРЧМОНТ

Мисс Мейбл Чилтерн, СЕСТРА сэра Роберта Чилтерна

МИССИС ЧИВЛИ

ДЖЕЙМС И ГАРОЛЬД, ЛАКЕИ

АКТ ПЕРВЫЙ

Место действия: Восьмиугольная комната в доме сэра Роберта Чилтерна на Гросвенор-сквер, Лондон. Действие пьесы завершается в течение двадцати четырех часов. Время: Настоящее.

Зал ярко освещен и полон гостей.

Наверху лестницы стоит леди Чилтерн, красивая женщина лет двадцати семи. Она встречает гостей по мере того, как они поднимаются. Над лестничным проемом висит огромная люстра с восковыми лампочками, которые освещают большой французский гобелен восемнадцатого века, изображающий триумф любви по рисунку Буше, который натянут на стене лестницы. Справа находится вход в музыкальную комнату. Слабо слышны звуки струнного квартета. Вход слева ведет в другие приемные. Миссис Марчмонт и леди Бэзилдон, две очень хорошенькие женщины, сидят вместе на диване в стиле Людовика Xvi. Они олицетворяют изысканную хрупкость. В их манерах есть тонкий шарм. Ватто с удовольствием написал бы их.

Миссис Марчмонт: Пойдешь сегодня вечером к Хартлокам, Маргарет?

Леди Бэзилдон: Полагаю, что да. А вы?

Миссис Марчмонт: Да. Они устраивают ужасно скучные вечеринки, не так ли?

Леди Бэзилдон: Ужасно скучно! Никогда не знаю, зачем я хожу. Никогда не знаю, зачем я куда-либо хожу.

Миссис Марчмонт: Я приехала сюда, чтобы получить образование.

Леди Бэзилдон: Ах! Ненавижу быть образованной!

Миссис Марчмонт: Я тоже. Это ставит человека почти на один уровень с коммерческими классами, не так ли? Но дорогая Гертруда Чилтерн всегда говорит мне, что у меня должна быть какая-то серьезная цель в жизни. Поэтому я прихожу сюда, чтобы попытаться ее найти.

Леди Бэзилдон (оглядываясь вокруг в свой лорнет): Я не вижу здесь сегодня никого, кого можно было бы назвать серьезной целью. Мужчина, который пригласил меня на ужин, все время говорил со мной о своей жене.

Миссис Марчмонт: Как это банально с его стороны!

Леди Бэзилдон: Ужасно банально! О чем говорил ваш мужчина?

Миссис Марчмонт: О себе.

Леди Бэзилдон (томно): И вам было интересно?

Миссис Марчмонт (качая головой): Ни в малейшей степени.

Леди Бэзилдон: Какие же мы мученики, дорогая Маргарет!

Миссис Марчмонт (вставая): И как нам это идет, Оливия!

Они встают и направляются в музыкальную комнату. The Виконт де Наньяк, молодой атташе, известный своими галстуками и англоманией, подходит с низким поклоном и вступает в разговор.

Мейсон (объявляет гостей с верхней площадки лестницы): Мистер и леди Джейн Барфорд. Лорд Кавершем.

Входит лорд Кавершем, пожилой джентльмен семидесяти лет, с лентой и звездой Подвязки. Прекрасный типаж вигов. Скорее похож на портрет Лоуренса.

Лорд Кавершем: Добрый вечер, леди Чилтерн! Был ли здесь мой никчемный юный сын?

Леди Чилтерн (улыбаясь): Не думаю, что лорд Горинг еще прибыл.

Мейбл Чилтерн (подходит к лорду Кавершему): Почему вы называете лорда Горинга ни на что не годным?

Мейбл Чилтерн - прекрасный пример английского типа привлекательности, типа цветущей яблони. Она благоухает и свободна, как цветок. В ее волосах одна за другой появляются солнечные блики, а маленький рот с приоткрытыми губами полон ожидания, как рот ребенка. В ней есть завораживающая тирания юности и поразительное мужество невинности. Здравомыслящим людям она не напоминает ни одно произведение искусства. Но она действительно похожа на статуэтку Танагры и была бы весьма раздосадована, если бы ей об этом сказали.

Лорд Кавершем: Потому что он ведет такую праздную жизнь.

Мейбл Чилтерн: Как ты можешь говорить такое? Да ведь он катается верхом в "Роу" в десять часов утра, ходит в оперу три раза в неделю, переодевается по меньшей мере пять раз в день и ужинает вне дома каждый вечер сезона. Ты же не называешь это праздной жизнью, не так ли?

Лорд Кавершем (глядя на нее с добрым огоньком в глазах): Вы очень очаровательная молодая леди!

Мейбл Чилтерн: Как мило с вашей стороны сказать это, лорд Кавершем! Приходите к нам почаще. Ты же знаешь, что по средам мы всегда дома, и ты так хорошо выглядишь со своей звездой!

Лорд Кавершем: Теперь никогда никуда не ходи. Устал от лондонского общества. Не возражаю быть представленным моему собственному портному; он всегда голосует за правильную сторону. Но категорически возражаю против того, чтобы меня отправляли обедать с модисткой моей жены. Никогда не выносил шляпки леди Кавершем.

Мейбл Чилтерн: О, я люблю лондонское общество! Я думаю, оно значительно улучшилось. Теперь оно полностью состоит из красивых идиоток и блестящих сумасшедших. Именно таким должно быть Общество.

Лорд Кавершем: Хм! Кто такой Горинг? Красивый идиот или что-то другое?

Мейбл Чилтерн (серьезно): На данный момент я был вынужден поместить лорда Горинга в отдельный класс. Но он очаровательно развивается!

Лорд Кавершем: Во что?

Мейбл Чилтерн (с легким реверансом): Я надеюсь, что очень скоро дам вам знать, лорд Кавершем!

Мейсон (объявляя гостей): Леди Маркби. Миссис Чивли.

Входят леди Маркби и миссис Чивли. Леди Маркби - приятная, добрая, популярная женщина с седыми волосами а-ля маркиза и в хороших кружевах. Миссис Чивли, которая ее сопровождает, высокая и довольно хрупкая. Губы очень тонкие и ярко накрашенные, алая полоска на бледном лице. Венецианские рыжие волосы, орлиный нос и длинная шея. Румяна подчеркивают естественную бледность ее лица. Серо-зеленые глаза, которые беспокойно бегают. Она в гелиотропе, с бриллиантами. Она скорее похожа на орхидею и предъявляет большие требования к любопытству. Все ее движения чрезвычайно грациозны. Произведение искусства, в целом, но демонстрирующее влияние слишком многих школ.

Леди Маркби: Добрый вечер, дорогая Гертруда! С вашей стороны так любезно позволить мне привести мою подругу, миссис Чивли. Две такие очаровательные женщины должны знать друг друга!

Леди Чилтерн (подходит к миссис Чивли с милой улыбкой. Затем внезапно останавливается и довольно отстраненно кланяется): Мне кажется, мы с миссис Чивли уже встречались. Я не знал, что она вышла замуж во второй раз.

Леди Маркби (добродушно): Ах, в наше время люди женятся так часто, как только могут, не так ли? Это очень модно. (К герцогине Мэриборо): Дорогая герцогиня, а как поживает герцог? Мозг все еще слаб, я полагаю? Что ж, этого следовало ожидать, не так ли? Его добрый отец был точно таким же. Ничто не сравнится с расой, не так ли?

Миссис Чивли (играя веером): Но мы действительно встречались раньше, леди Чилтерн? Я не могу вспомнить где. Меня так долго не было в Англии.

Леди Чилтерн: Мы вместе учились в школе, миссис Чивли.

Миссис Чивли (высокомерно): В самом деле? Я совсем забыла о своих школьных годах. У меня сложилось смутное впечатление, что они были отвратительны.

Леди Чилтерн (холодно): Я не удивлена!

Миссис Чивли (в своей самой милой манере): Знаете, я с нетерпением жду встречи с вашим умным мужем, леди Чилтерн. С тех пор как он работает в Министерстве иностранных дел, о нем так много говорили в Вене. Им действительно удается правильно писать его имя в газетах. Это само по себе является известностью на континенте.

Леди Чилтерн: Я не думаю, что между вами и моим мужем будет много общего, миссис Чивли! (Уходит.)

Vicomte de Nanjac: Ah, chère Madame, quelle surprise! Я не видел тебя с самого Берлина!

Миссис Чивли: После Берлина - нет, виконт. Пять лет назад!

Виконт де Наньяк: И вы моложе и красивее, чем когда-либо. Как вам это удается?

Миссис Чивли: Взяв за правило разговаривать только с совершенно очаровательными людьми вроде вас.

Виконт де Наньяк: Ах, вы мне льстите. Вы меня умаслите, как здесь говорят.

Миссис Чивли: Здесь так говорят? Как ужасно с их стороны!

Виконт де Наньяк: Да, у них замечательный язык. Он должен быть более широко известен.

Входит сэр Роберт Чилтерн . Мужчина лет сорока, но выглядит несколько моложе. Чисто выбритый, с тонкими чертами лица, темноволосый и темноглазый. Выдающаяся личность. Непопулярен — немногие личности таковы. Но им восхищаются немногие, и многие его глубоко уважают. В его манерах чувствуется совершенная утонченность с легким оттенком гордости. Чувствуется, что он осознает успех, которого добился в жизни. Нервный темперамент, усталый взгляд. Четко очерченные рот и подбородок разительно контрастируют с романтическим выражением глубоко посаженных глаз. Это различие наводит на мысль о почти полном разделении страсти и интеллекта, как если бы мысль и эмоция были изолированы каждая в своей собственной сфере посредством какого-то насилия силы воли. В ноздрях чувствуется нервозность, а в бледных, тонких, заостренных руках. Было бы неточно назвать его живописным. Живописность не переживет Палату общин. Но Вандику хотелось бы покрасить свою голову.

Сэр Роберт Чилтерн: Добрый вечер, леди Маркби. Надеюсь, вы привезли с собой сэра Джона?

Леди Маркби: О! Я привела с собой гораздо более очаровательного человека, чем сэр Джон. Характер сэра Джона с тех пор, как он всерьез занялся политикой, стал совершенно невыносимым. Действительно, теперь, когда Палата общин пытается стать полезной, это приносит большой вред.

Сэр Роберт Чилтерн: Надеюсь, что нет, леди Маркби. В любом случае, мы делаем все возможное, чтобы впустую тратить время публики, не так ли? Но кто этот очаровательный человек, которого вы были так любезны привести к нам?

Леди Маркби: Ее зовут миссис Чивли! Полагаю, одна из дорсетширских Чивли. Но я действительно не знаю. В наши дни семьи такие смешанные. Действительно, как правило, каждый оказывается кем-то другим.

Сэр Роберт Чилтерн: Миссис Чивли? Кажется, я знаю это имя.

Леди Маркби: Она только что прибыла из Вены.

Сэр Роберт Чилтерн: Ах! да. Кажется, я понимаю, кого вы имеете в виду.

Леди Маркби: О! она там везде бывает и устраивает такие приятные скандалы по поводу всех своих друзей. Мне действительно нужно поехать в Вену следующей зимой. Я надеюсь, что в посольстве есть хороший повар.

Сэр Роберт Чилтерн: Если этого не произойдет, посла, безусловно, придется отозвать. Прошу вас, укажите мне на миссис Чивли. Я бы хотел ее увидеть.

Леди Маркби: Позвольте мне представить вас. (Миссис Чивли): Моя дорогая, сэр Роберт Чилтерн умирает от желания познакомиться с вами!

Сэр Роберт Чилтерн (кланяясь): Все умирают от желания познакомиться с блистательной миссис Чивли. Наши атташе в Вене пишут нам только об этом.

Миссис Чивли: Спасибо, сэр Роберт. Знакомство, которое начинается с комплимента, обязательно перерастет в настоящую дружбу. Оно начинается правильным образом. И я обнаружил, что уже знаком с леди Чилтерн.

Сэр Роберт Чилтерн: Неужели?

Миссис Чивли: Да. Она только что напомнила мне, что мы вместе учились в школе. Теперь я это прекрасно помню. Она всегда получала приз за примерное поведение. Я отчетливо помню, что леди Чилтерн всегда получала приз за примерное поведение!

Сэр Роберт Чилтерн (улыбаясь): А какие призы получили вы, миссис Чивли?

Миссис Чивли: Мои призы были вручены чуть позже. Я не думаю, что какие-либо из них были за хорошее поведение. Я забыла!

Сэр Роберт Чилтерн: Я уверен, что они искали что-то очаровательное!

Миссис Чивли: Я не знала, что женщин всегда вознаграждают за обаяние. Я думаю, что обычно их за это наказывают! Конечно, в наши дни больше женщин стареют благодаря верности своих поклонников, чем из-за чего-либо другого! По крайней мере, только так я могу объяснить ужасно изможденный вид большинства ваших хорошеньких женщин в Лондоне!

Сэр Роберт Чилтерн: Какая ужасающая философия звучит! Пытаться классифицировать вас, миссис Чивли, было бы дерзостью. Но могу я спросить, в глубине души вы оптимист или пессимист? Кажется, это единственные две модные религии, оставшиеся у нас в наши дни.

Миссис Чивли: О, я ни то, ни другое. Оптимизм начинается с широкой улыбки, а пессимизм заканчивается синими очками. Кроме того, они оба всего лишь позы.

Сэр Роберт Чилтерн: Вы предпочитаете быть естественным?

Миссис Чивли: Иногда. Но поддерживать такую позу очень трудно.

Сэр Роберт Чилтерн: Что бы сказали современные авторы психологических романов, о которых мы так много слышим, по поводу подобной теории?

Миссис Чивли: Ах! сила женщин проистекает из того факта, что психология не может нас объяснить. Мужчин можно анализировать, женщин ... просто обожать.

Сэр Роберт Чилтерн: Вы думаете, наука не может справиться с проблемой женщин?

Миссис Чивли: Наука никогда не сможет справиться с иррациональным. Вот почему у нее нет будущего в этом мире.

Сэр Роберт Чилтерн: А женщины олицетворяют иррациональное.

Миссис Чивли: Хорошо одетые женщины так и делают.

Сэр Роберт Чилтерн (с вежливым поклоном): Боюсь, здесь я едва ли могу с вами согласиться. Но присаживайтесь. А теперь скажите мне, что заставляет вас покидать вашу блистательную Вену и переезжать в наш мрачный Лондон — или, возможно, вопрос нескромный?

Миссис Чивли: Вопросы никогда не бывают нескромными. Ответы иногда бывают нескромными.

Сэр Роберт Чилтерн: Ну, в любом случае, могу я узнать, это политика или удовольствие?

Миссис Чивли: Политика - мое единственное удовольствие. Видите ли, в наши дни не модно флиртовать до сорока или быть романтичными до сорока пяти, поэтому нам, бедным женщинам, которым еще нет тридцати, или которые говорят, что нам за тридцать, не открыто ничего, кроме политики или филантропии. И филантропия, как мне кажется, стала просто прибежищем людей, которые хотят досаждать своим ближним. Я предпочитаю политику. Я думаю, что они более ... подобают!

Сэр Роберт Чилтерн: Политическая жизнь - это благородная карьера!

Миссис Чивли: Иногда. А иногда это умная игра, сэр Роберт. А иногда это большая неприятность.

Сэр Роберт Чилтерн: Каким вы его находите?

Миссис Чивли: Сочетание всех трех факторов. (Роняет веер.)

Сэр Роберт Чилтерн (берет веер): Позвольте мне!

Миссис Чивли: Спасибо.

Сэр Роберт Чилтерн: Но вы мне еще не сказали, что заставляет вас так внезапно оказывать честь Лондону. Наш сезон почти закончен.

Миссис Чивли: О! Меня не волнует лондонский сезон! Он слишком матримониальный. Люди либо ищут мужей, либо прячутся от них. Я хотела познакомиться с вами. Это чистая правда. Вы знаете, что такое женское любопытство. Почти такое же сильное, как у мужчины! Я безмерно хотел встретиться с тобой и... попросить тебя кое-что сделать для меня.

Сэр Роберт Чилтерн: Надеюсь, это не мелочь, миссис Чивли. Я нахожу, что мелочи так трудно выполнять.

Миссис Чивли (после минутного раздумья): Нет, я не думаю, что это такая уж мелочь.

Сэр Роберт Чилтерн: Я так рад. Пожалуйста, скажите мне, в чем дело.

Миссис Чивли: Позже. (Встает.) А теперь могу я прогуляться по вашему прекрасному дому? Я слышал, у вас очаровательные картины. Бедный барон Арнгейм — вы помните барона? — говорил мне, что у вас есть несколько замечательных Коро.

Сэр Роберт Чилтерн (с почти незаметным вздрагиванием): Вы хорошо знали барона Арнгейма?

Миссис Чивли (улыбаясь): Интимно. Правда?

Сэр Роберт Чилтерн: Когда-то.

Миссис Чивли: Замечательный человек, не правда ли?

Сэр Роберт Чилтерн (после паузы): Он был очень примечательным во многих отношениях.

Миссис Чивли: Я часто думаю, как жаль, что он так и не написал своих мемуаров. Они были бы очень интересными.

Сэр Роберт Чилтерн: Да, он хорошо знал людей и города, как древнегреческий.

Миссис Чивли: Без ужасного недостатка в том, что дома его ждет Пенелопа.

Мейсон: Лорд Горинг.

Входит лорд Горинг. Тридцать четыре, но всегда говорит, что моложе. Хорошо воспитанное, невыразительное лицо. Он умен, но не хотел бы, чтобы его так считали. Безупречный денди, он был бы раздражен, если бы его считали романтиком. Он играет с жизнью и находится в совершенно хороших отношениях с миром. Ему нравится, когда его не понимают. Это дает ему преимущество.

Сэр Роберт Чилтерн: Добрый вечер, мой дорогой Артур! Миссис Чивли, позвольте мне представить вам лорда Горинга, самого праздного человека в Лондоне.

Миссис Чивли: Я уже встречалась с лордом Горингом раньше.

Лорд Горинг (кланяясь): Я не думал, что вы помните меня, миссис Чивли.

Миссис Чивли: Моя память под завидным контролем. А вы все еще холостяк?

Лорд Горинг: Я... полагаю, что да.

Миссис Чивли: Как романтично.

Лорд Горинг: О! Я совсем не романтик. Я недостаточно взрослый. Я оставляю романтику старшим.

Сэр Роберт Чилтерн: Лорд Горинг - результат деятельности Клуба Будла, миссис Чивли.

Миссис Чивли: Он отражает все заслуги этого учреждения.

Лорд Горинг: Могу я спросить, вы надолго задержитесь в Лондоне?

Миссис Чивли: Частично это зависит от погоды, частично от приготовления и частично от сэра Роберта.

Сэр Роберт Чилтерн: Я надеюсь, вы не собираетесь втянуть нас в европейскую войну?

Миссис Чивли: В настоящее время опасности нет!

Она кивает лорду Горингу, с веселым выражением в глазах, и выходит вместе с сэром Робертом Чилтерном. Лорд Горинг неторопливо подходит к Мейбл Чилтерн.

Мейбл Чилтерн: Вы очень опоздали!

Лорд Горинг: Вы скучали по мне?

Мейбл Чилтерн: Ужасно!

Лорд Горинг: Тогда я сожалею, что не смог задержаться подольше. Мне нравится, когда по мне скучают.

Мейбл Чилтерн: Как это эгоистично с твоей стороны!

Лорд Горинг: Я очень эгоистичен.

Мейбл Чилтерн: Вы всегда говорите мне о своих плохих качествах, лорд Горинг.

Лорд Горинг: Я пока рассказал вам только половину из них, мисс Мейбл!

Мейбл Чилтерн: А остальные очень плохие?

Лорд Горинг: Просто ужасно! Когда я думаю о них по ночам, я сразу засыпаю.

Мейбл Чилтерн: Что ж, я восхищаюсь твоими плохими качествами. Я бы не хотела, чтобы ты рассталась ни с одним из них.

Лорд Горинг: Как мило с вашей стороны! Но вы всегда добры. Кстати, я хочу задать вам вопрос, мисс Мейбл. Кто привез сюда миссис Чивли? Та женщина в "гелиотропе", которая только что вышла из комнаты с вашим братом?

Мейбл Чилтерн: О, я думаю, ее привела леди Маркби. Почему ты спрашиваешь?

Лорд Горинг: Я не видел ее много лет, вот и все.

Мейбл Чилтерн: Что за абсурдная причина!

Лорд Горинг: Все причины абсурдны.

Мейбл Чилтерн: Что она за женщина?

Лорд Горинг: О, гений днем и красавица ночью!

Мейбл Чилтерн: Она мне уже не нравится.

Лорд Горинг: Это свидетельствует о вашем замечательном вкусе.

Виконт де Нанжак (приближается): Ах, английская юная леди - дракон хорошего вкуса, не так ли? Настоящий дракон хорошего вкуса.

Лорд Горинг: Так нам всегда говорят газеты.

Виконт де Наньяк: Я читаю все ваши английские газеты. Я нахожу их такими забавными.

Лорд Горинг: Тогда, мой дорогой Нанджак, вы, безусловно, должны читать между строк.

Виконт де Наньяк: Я бы хотел, но мой профессор возражает. (To Мейбл Чилтерн): Могу я иметь удовольствие проводить вас в музыкальную комнату, мадемуазель?

Мейбл Чилтерн (выглядя очень разочарованной): В восторге, виконт, в полном восторге! (Поворачиваясь к лорду Горингу): Вы не пойдете в музыкальную комнату?

Лорд Горинг: Нет, если будет играть музыка, мисс Мейбл.

Мейбл Чилтерн (строго): Музыка на немецком. Вы бы этого не поняли.

Встречается с виконтом де Нанжаком. Лорд Кавершем подходит к своему сыну.

Лорд Кавершем: Хорошо, сэр! что вы здесь делаете? Как обычно, впустую тратите свою жизнь! Вам следовало бы быть в постели, сэр. Вы засиживаетесь слишком поздно! Я слышал о вас на днях, вы танцевали у леди Раффорд до четырех часов утра!

Лорд Горинг: Только без четверти четыре, отец.

Лорд Кавершем: Не могу понять, как вы относитесь к лондонскому обществу. Дело пошло коту под хвост, куча проклятых ничтожеств болтает ни о чем.

Лорд Горинг: Я люблю говорить ни о чем, отец. Это единственное, о чем я хоть что-то знаю.

Лорд Кавершем: Мне кажется, вы живете исключительно ради удовольствия.

Лорд Горинг: Для чего еще жить, отец? Ничто так не старит, как счастье.

Лорд Кавершем: Вы бессердечны, сэр, очень бессердечны.

Лорд Горинг: Надеюсь, что нет, отец. Добрый вечер, леди Бэзилдон!

Леди Бэзилдон (выгибая две прелестные брови): Вы здесь? Я понятия не имел, что ты когда-либо посещал политические партии.

Лорд Горинг: Я обожаю политические партии. Они - единственное место, которое у нас осталось, где люди не говорят о политике.

Леди Бэзилдон: Мне нравится говорить о политике. Я говорю о ней целыми днями. Но мне невыносимо их слушать. Я не знаю, как несчастные мужчины в Палате Представителей выдерживают эти долгие дебаты.

Лорд Горинг: Тем, что никогда не слушал.

Леди Бэзилдон: Неужели?

Лорд Горинг (самым серьезным образом): Конечно. Видите ли, слушать - это очень опасная вещь. Если человек слушает, его можно убедить; а человек, который позволяет убедить себя аргументом, - совершенно неразумный человек.

Леди Бэзилдон: Ах, это объясняет так много в мужчинах того, чего я никогда не понимала, и так много в женщинах того, чего их мужья никогда не ценят в них!

Миссис Марчмонт (со вздохом): Наши мужья никогда ничего в нас не ценят. Мы должны обратиться за этим к другим!

Леди Бэзилдон (выразительно): Да, всегда с другими, не так ли?

Лорд Горинг (улыбаясь): И таковы взгляды двух дам, у которых, как известно, самые замечательные мужья в Лондоне.

Миссис Марчмонт: Это именно то, чего мы терпеть не можем. Мой Реджинальд безнадежно безупречен. Временами он действительно невыносим! В знакомстве с ним нет ни малейшего волнения.

Лорд Горинг: Какой ужас! На самом деле, об этом следовало бы узнать более широко!

Леди Бэзилдон: Бэзилдон такой же плохой; он такой же домашний, как если бы был холостяком.

Миссис Марчмонт (пожимая Lady Basildon’s hand): Моя бедная Оливия! Мы вышли замуж за идеальных мужей, и нас за это хорошо наказали.

Лорд Горинг: Я бы подумал, что наказаны были мужья.

Миссис Марчмонт (выпрямляясь): О боже, нет! Они счастливы настолько, насколько это возможно! А что касается доверия к нам, то трагично, насколько они нам доверяют.

Леди Бэзилдон: Совершенная трагедия!

Лорд Горинг: Или комический, леди Бэзилдон?

Леди Бэзилдон: Конечно, не комично, лорд Горинг. Как нехорошо с вашей стороны предлагать такое!

Миссис Марчмонт: Боюсь, что лорд Горинг, как обычно, в стане врага, я видела, как он разговаривал с этой миссис Чивли, когда он вошел.

Лорд Горинг: Миссис Чивли - красивая женщина!

Леди Бэзилдон (натянуто): Пожалуйста, не хвалите других женщин в нашем присутствии. Вы могли бы подождать, пока мы это сделаем!

Лорд Горинг: Я действительно ждал.

Миссис Марчмонт: Ну, мы не собираемся ее хвалить. Я слышал, в понедельник вечером она ходила в Оперу и за ужином сказала Томми Раффорду, что, насколько она может судить, лондонское общество сплошь состоит из нерях и щеголей.

Лорд Горинг: Она тоже совершенно права. Все мужчины неряшливы, а женщины все денди, не так ли?

Миссис Марчмонт (после паузы): О! Вы действительно думаете, что миссис Чивли имела в виду именно это?

Лорд Горинг: Конечно. И со стороны миссис Чивли это тоже очень разумное замечание.

Входит Мейбл Чилтерн. Она присоединяется к группе.

Мейбл Чилтерн: Почему вы говорите о миссис Чивли? Все говорят о миссис Чивли! Лорд Горинг говорит — что вы сказали, лорд Горинг, о миссис Чивли? О! Я помню, что днем она была гением, а ночью красавицей.

Леди Бэзилдон: Какое ужасное сочетание! Так неестественно!

Миссис Марчмонт (в своей самой мечтательной манере): Мне нравится смотреть на гениев и слушать прекрасных людей!

Лорд Горинг: Ах, это нездорово с вашей стороны, миссис Марчмонт!

Миссис Марчмонт (просияв от неподдельного удовольствия): Я так рада слышать это от вас. Мы с Марчмонтом женаты уже семь лет, и он ни разу не сказал мне, что я ненормальная. Мужчины так болезненно ненаблюдательны.

Леди Бэзилдон (поворачиваясь к ней): Я всегда говорила, дорогая Маргарет, что ты была самым болезненным человеком в Лондоне.

Миссис Марчмонт: Ах, Оливия, но ты всегда мне сочувствуешь!

Мейбл Чилтерн: Это болезненно - испытывать желание поесть? У меня огромное желание поесть. Лорд Горинг, вы не накормите меня чем-нибудь на ужин?

Лорд Горинг: С удовольствием, мисс Мейбл. (Уходит с ней.)

Мейбл Чилтерн: Каким ты был ужасным! Ты ни разу не поговорил со мной за весь вечер!

Лорд Горинг: Как я мог? Вы уехали с ребенком-дипломатом.

Мейбл Чилтерн: Ты могла бы последовать за нами. Преследование было бы всего лишь вежливым. Не думаю, что ты мне вообще нравишься этим вечером!

Лорд Горинг: Вы мне безмерно нравитесь.

Мейбл Чилтерн: Что ж, я бы хотела, чтобы вы показали это более отчетливо!

Они спускаются вниз.

Миссис Марчмонт: Оливия, у меня странное чувство абсолютной слабости. Думаю, я бы очень хотела поужинать. Я знаю, что не отказался бы от ужина.

Леди Бэзилдон: Я просто умираю от желания поужинать, Маргарет!

Миссис Марчмонт: Мужчины такие ужасные эгоисты, они никогда не думают о таких вещах.

Леди Бэзилдон: Мужчины ужасно материальны, ужасно!

The Виконт де Наньяк входит из музыкальной комнаты в сопровождении других гостей. Внимательно осмотрев всех присутствующих, он подходит к леди Бэзилдон.

Виконт де Наньяк: Могу я иметь честь пригласить вас на ужин, графиня?

Леди Бэзилдон (холодно): Я никогда не ужинаю, спасибо, виконт. (The Виконт собирается удалиться. Леди Бэзилдон, видя это, тут же встает и берет его за руку.) Но я с удовольствием спущусь с вами.

Виконт де Наньяк: Я так люблю поесть! Я истинный англичанин во всех своих вкусах.

Леди Бэзилдон: Вы выглядите вполне по-английски, виконт, вполне по-английски.

Они выходят. Мистер Монтфорд, идеально ухоженный молодой денди, подходит к миссис Марчмонт.

Мистер Монтфорд: Хотите поужинать, миссис Марчмонт?

Миссис Марчмонт (томно): Спасибо, мистер Монтфорд, я никогда не притрагиваюсь к ужину. (Поспешно встает и берет его за руку.) Но я буду сидеть рядом и наблюдать за тобой.

Мистер Монтфорд: Не знаю, нравится ли мне, когда на меня смотрят, когда я ем!

Миссис Марчмонт: Тогда я присмотрю за кем-нибудь другим.

М-р Монтфорд: Я не уверен, что мне это тоже понравилось бы.

Миссис Марчмонт (сурово): Прошу вас, мистер Монтфорд, не устраивайте этих болезненных сцен ревности на публике!

Они спускаются вниз вместе с другими гостями, проходя мимо сэра Роберта Чилтерна и миссис Чивли, которые сейчас входят.

Сэр Роберт Чилтерн: Собираетесь ли вы посетить какой-нибудь из наших загородных домов перед отъездом из Англии, миссис Чивли?

Миссис Чивли: О нет! Я терпеть не могу ваши английские домашние приемы. В Англии люди на самом деле стараются быть великолепными за завтраком. Это ужасно с их стороны! Только скучные люди блестящи за завтраком. И потом, скелет семьи всегда читает семейные молитвы. Мое пребывание в Англии действительно зависит от вас, сэр Роберт. (Садится на диван.)

Сэр Роберт Чилтерн (садясь рядом с ней): Серьезно?

Миссис Чивли: Совершенно серьезно. Я хочу поговорить с вами о великой политической и финансовой схеме, на самом деле, об этой аргентинской компании по производству каналов.

Сэр Роберт Чилтерн: Какая скучная практическая тема для вашего разговора, миссис Чивли!

Миссис Чивли: О, я люблю скучные, практические предметы. Чего я не люблю, так это скучных, практичных людей. Разница огромная. Кроме того, я знаю, что вы заинтересованы в международных каналах. Вы были секретарем лорда Рэдли, не так ли, когда правительство покупало акции Суэцкого канала?

Сэр Роберт Чилтерн: Да. Но Суэцкий канал был очень великим и блестящим предприятием. Он открыл нам прямой путь в Индию. Он имел имперское значение. Было необходимо, чтобы у нас был контроль. Эта аргентинская схема - обычное мошенничество на фондовой бирже.

Миссис Чивли: Предположение, сэр Роберт! Блестящее, дерзкое предположение.

Сэр Роберт Чилтерн: Поверьте мне, миссис Чивли, это мошенничество. Давайте называть вещи своими именами. Это упрощает дело. У нас есть вся информация об этом в Министерстве иностранных дел. На самом деле, я отправил специальную комиссию для частного расследования этого дела, и они сообщают, что работы едва начаты, а что касается уже выделенных денег, то, похоже, никто не знает, что с ними стало. Все это - вторая Панама, и у нее нет и четверти шансов на успех, которые когда-либо были у этого жалкого предприятия. Я надеюсь, вы не вкладывали в это деньги. Я уверен, что вы слишком умны, чтобы сделать это.

Миссис Чивли: Я вложила в это очень много средств.

Сэр Роберт Чилтерн: Кто мог посоветовать вам совершить такую глупость?

Миссис Чивли: Ваш старый друг — и мой.

Сэр Роберт Чилтерн: Кто?

Миссис Чивли: барон Арнхайм.

Сэр Роберт Чилтерн (хмурясь): Ах, да. Помню, в момент его смерти я слышал, что он был замешан во всем этом деле.

Миссис Чивли: Это был его последний роман. Надо отдать ему справедливость, предпоследний.

Сэр Роберт Чилтерн (вставая): Но вы еще не видели моих Коро. Они в музыкальной комнате. Коро, кажется, сочетаются с музыкой, не так ли? Могу я показать их вам?

Миссис Чивли (качая головой): Сегодня вечером я не в настроении любоваться серебристыми сумерками или розовыми рассветами. Я хочу поговорить о деле. (Указывает ему веером, чтобы он снова сел рядом с ней.)

Сэр Роберт Чилтерн: Боюсь, у меня нет никакого совета, чтобы дать вам, миссис Чивли, кроме как заинтересовать себя чем-нибудь менее опасным. Успех строительства Канала зависит, конечно, от позиции Англии, и я собираюсь представить отчет уполномоченных в Палату представителей завтра вечером.

Миссис Чивли: Вы не должны этого делать. В ваших собственных интересах, сэр Роберт, не говоря уже о моих, вы не должны этого делать.

Сэр Роберт Чилтерн (удивленно смотрит на нее): В моих собственных интересах? Моя дорогая миссис Чивли, что вы имеете в виду? (Садится рядом с ней.)

Миссис Чивли: Сэр Роберт, я буду с вами предельно откровенна. Я хочу, чтобы вы отозвали отчет, который вы намеревались представить Палате представителей, на том основании, что у вас есть основания полагать, что члены Комиссии были предвзяты, или дезинформированы, или что-то в этом роде. Затем я хочу, чтобы вы сказали несколько слов о том, что правительство собирается пересмотреть этот вопрос и что у вас есть основания полагать, что Канал, в случае завершения строительства, будет иметь большое международное значение. Вы знаете, что говорят священники в подобных случаях. Достаточно нескольких обычных банальностей. В современной жизни ничто не производит такого эффекта, как хорошая банальность. Это роднит весь мир. Ты сделаешь это для меня?

Сэр Роберт Чилтерн: Миссис Чивли, вы не можете говорить серьезно, делая мне такое предложение!

Миссис Чивли: Я совершенно серьезна.

Сэр Роберт Чилтерн (холодно): Прошу вас, позвольте мне поверить, что это не так.

Миссис Чивли (говорит очень взвешенно и с ударением): Ах, но это так. И если ты сделаешь то, о чем я тебя прошу, я... заплачу тебе очень щедро!

Сэр Роберт Чилтерн: Заплатите мне!

Миссис Чивли: Да.

Сэр Роберт Чилтерн: Боюсь, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

Миссис Чивли (откидываясь на спинку дивана и глядя на него): Какое разочарование! И я проделал такой долгий путь из вены для того, чтобы вы досконально поняли меня.

Сэр Роберт Чилтерн: Боюсь, что нет.

Миссис Чивли (в своей самой беспечной манере): Мой дорогой сэр Роберт, вы светский человек, и, я полагаю, у вас есть своя цена. В наше время они есть у всех. Недостаток в том, что большинство людей ужасно дорогие. Я знаю, что это так. Я надеюсь, что вы будете более разумны в своих условиях.

Сэр Роберт Чилтерн (возмущенно встает): Если вы мне позволите, я вызову для вас карету. Вы так долго прожили за границей, миссис Чивли, что, кажется, не в состоянии осознать, что разговариваете с английским джентльменом.

Миссис Чивли (удерживает его, прикасаясь веером к его руке и держа его там, пока говорит): Я понимаю, что разговариваю с человеком, который заложил основу своего состояния, продав биржевому спекулянту государственный секрет.

Сэр Роберт Чилтерн (кусая губу): Что вы имеете в виду?

Миссис Чивли (вставая и поворачиваясь к нему лицом): Я имею в виду, что знаю истинное происхождение вашего богатства и вашей карьеры, и я также получила ваше письмо.

Сэр Роберт Чилтерн: Какое письмо?

Миссис Чивли (презрительно): Письмо, которое вы написали барону Арнгейму, когда были секретарем лорда Рэдли, в котором предлагали барону купить акции Суэцкого канала, — письмо, написанное за три дня до того, как правительство объявило о своей покупке.

Сэр Роберт Чилтерн (хрипло): Это неправда.

Миссис Чивли: Вы думали, что письмо уничтожено. Как глупо с вашей стороны! Оно у меня.

Сэр Роберт Чилтерн: Дело, на которое вы намекаете, было не более чем предположением. Палата общин еще не приняла законопроект; возможно, он был отклонен.

Миссис Чивли: Это было мошенничество, сэр Роберт. Давайте называть вещи своими именами. Это все упрощает. А теперь я собираюсь продать вам это письмо, и цена, которую я прошу за него, - ваша общественная поддержка аргентинского плана. Вы сколотили свое состояние на одном канале. Вы должны помочь мне и моим друзьям разбогатеть на другом человеке!

Сэр Роберт Чилтерн: То, что вы предлагаете, позорно — позорно!

Миссис Чивли: О нет! Это игра жизни, в которую всем нам рано или поздно приходится играть, сэр Роберт!

Сэр Роберт Чилтерн: Я не могу сделать то, о чем вы меня просите.

Миссис Чивли: Вы хотите сказать, что не можете не делать этого. Вы знаете, что стоите на краю пропасти. И не вам ставить условия. Вам предстоит принять их. Предположим, вы откажетесь —

Сэр Роберт Чилтерн: Что тогда?

Миссис Чивли: Мой дорогой сэр Роберт, что тогда? Вы разорены, вот и все! Вспомните, до какой точки довело вас ваше пуританство в Англии. В старые времена никто не притворялся, что он немного лучше своих соседей. На самом деле, быть немного лучше своего соседа считалось чрезмерно вульгарным и принадлежало среднему классу. В наши дни, с нашей современной манией к морали, каждый должен изображать из себя образец чистоты, неподкупности и всех остальных семи смертоносных добродетелей — и каков результат? Вы все падаете— как кегли, один за другим. В Англии не проходит и года, чтобы кто-нибудь не исчез. Раньше скандалы придавали мужчине очарования или, по крайней мере, интереса — теперь они сокрушают его. А у тебя очень неприятный скандал. Ты не смог бы этого пережить. Если бы стало известно, что, будучи молодым человеком, секретарем великого и влиятельного министра, вы продали секрет Кабинета министров за большую сумму денег, и это было источником вашего богатства и карьеры, вас бы изгнали из общественной жизни, вы бы полностью исчезли. И в конце концов, сэр Роберт, почему вы должны жертвовать всем своим будущим вместо того, чтобы вести дипломатические переговоры со своим врагом? В данный момент я ваш враг. Я признаю это! И я намного сильнее вас. Большие батальоны на моей стороне. У вас великолепная позиция, но именно ваша великолепная позиция делает вас таким уязвимым. Вы не можете ее защитить! И я в атаке. Конечно, я не говорил вам о морали. Справедливости ради вы должны признать, что я избавил вас от этого. Много лет назад вы совершили умный, беспринципный поступок; он увенчался большим успехом. Вы обязаны этому своим состоянием и положением. И теперь вам придется заплатить за это. Рано или поздно нам всем придется заплатить за то, что мы делаем. Вы должны заплатить сейчас. Прежде чем я покину вас сегодня вечером, вы должны пообещать мне скрыть ваш отчет и выступить в Палате представителей в поддержку этого плана.

Сэр Роберт Чилтерн: То, о чем вы просите, невозможно.

Миссис Чивли: Вы должны сделать это возможным. Вы собираетесь сделать это возможным. Сэр Роберт, вы знаете, на что похожи ваши английские газеты. Предположим, что, когда я выйду из этого дома, я поеду в редакцию какой-нибудь газеты и расскажу им об этом скандале и его доказательствах. Подумайте об их отвратительной радости, о том наслаждении, которое они испытали бы, утащив вас вниз, о грязи, в которую они вас погрузили бы. Подумайте о лицемере с его сальной улыбкой, пишущем свою передовую статью и размещающем гнусный общественный плакат.

Сэр Роберт Чилтерн: Прекратите! Вы хотите, чтобы я отозвал отчет и произнес короткую речь, в которой заявил, что, по моему мнению, в этой схеме есть возможности?

Миссис Чивли (садясь на диван): Таковы мои условия.

Сэр Роберт Чилтерн (тихо): Я дам вам любую сумму денег, какую вы пожелаете.

Миссис Чивли: Даже вы недостаточно богаты, сэр Роберт, чтобы вернуть свое прошлое. Ни один мужчина не богат.

Сэр Роберт Чилтерн: Я не буду делать то, о чем вы меня просите. Я не буду.

Миссис Чивли: Вы должны. Если ты этого не сделаешь... (Поднимается с дивана.)

Сэр Роберт Чилтерн (сбитый с толку и обескураженный): Подождите минутку! Что вы предложили? Вы сказали, что вернете мне мое письмо, не так ли?

Миссис Чивли: Да. Это согласовано. Я буду в Дамской галерее завтра вечером в половине двенадцатого. Если к тому времени — а у вас будет масса возможностей — вы сделаете заявление в Палате представителей в тех выражениях, которые я пожелаю, я верну вам ваше письмо с самой нежной благодарностью и лучшим или, во всяком случае, наиболее подходящим комплиментом, какой только смогу придумать. Я намерен играть с вами совершенно честно. Всегда следует играть честно.… когда у тебя на руках выигрышные карты. Барон научил меня этому ... среди прочего.

Сэр Роберт Чилтерн: Вы должны дать мне время обдумать ваше предложение.

Миссис Чивли: Нет, вы должны решить это сейчас!

Сэр Роберт Чилтерн: Дайте мне неделю — три дня!

Миссис Чивли: Невозможно! Я должна телеграфировать в Вену сегодня вечером.

Сэр Роберт Чилтерн: Боже мой! что привело тебя в мою жизнь?

Миссис Чивли: Обстоятельства. (Направляется к двери.)

Сэр Роберт Чилтерн: Не уходите. Я согласен. Отчет должен быть отозван. Я позабочусь о том, чтобы мне задали вопрос по этому вопросу.

Миссис Чивли: Спасибо. Я знала, что мы должны прийти к полюбовному соглашению. Я с самого начала поняла вашу натуру. Я проанализировал вас, хотя вы меня и не обожали. А теперь вы можете заказать для меня экипаж, сэр Роберт. Я вижу, как люди поднимаются после ужина, а англичане всегда становятся романтичными после еды, и это мне ужасно наскучивает. (Уходит сэр Роберт Чилтерн.)

Входят Гости, леди Чилтерн, леди Маркби, лорд Кавершем, леди Бэзилдон, миссис Марчмонт, виконт де Нанжак, мистер Монтфорд.

Леди Маркби: Что ж, дорогая миссис Чивли, надеюсь, вы получили удовольствие. Сэр Роберт очень занимательный человек, не так ли?

Миссис Чивли: Очень занимательно! Я получила огромное удовольствие от беседы с ним.

Леди Маркби: У него была очень интересная и блестящая карьера. И он женился на самой замечательной жене. Рад сообщить, что леди Чилтерн - женщина самых высоких принципов. Я сам уже немного староват, чтобы беспокоиться о том, чтобы подавать хороший пример, но я всегда восхищаюсь людьми, которые это делают. И леди Чилтерн оказывает очень облагораживающее влияние на жизнь, хотя ее званые обеды иногда довольно скучны. Но нельзя же иметь все, не так ли? А теперь мне пора, дорогая. Мне заехать за вами завтра?

Миссис Чивли: Спасибо.

Леди Маркби: Мы могли бы покататься в парке в пять. Сейчас в парке все выглядит таким свежим!

Миссис Чивли: Кроме людей!

Леди Маркби: Возможно, люди немного пресыщены. Я часто замечала, что в течение сезона происходит своего рода размягчение мозга. Однако я думаю, что все лучше, чем высокое интеллектуальное давление. Это самая неподобающая вещь на свете. Из-за этого носы молодых девушек становятся особенно большими. И нет ничего более сложного для замужества, чем большой нос; мужчинам они не нравятся. Спокойной ночи, дорогая! (To Леди Чилтерн): Спокойной ночи, Гертруда! (Выходит, опираясь на руку лорда Кавершема.),

Миссис Чивли: Какой у вас очаровательный дом, леди Чилтерн! Я провела восхитительный вечер. Было так интересно познакомиться с вашим мужем.

Леди Чилтерн: Почему вы хотели встретиться с моим мужем, миссис Чивли?

Миссис Чивли: О, я расскажу вам. Я хотела заинтересовать его проектом строительства канала в Аргентине, о котором, осмелюсь сказать, вы слышали. И я нашел его наиболее восприимчивым — я имею в виду, восприимчивым к доводам разума. Редкая черта в мужчине. Я обратил его за десять минут. Завтра вечером он собирается произнести речь в Палате представителей в поддержку этой идеи. Мы должны пойти на Дамскую галерею и послушать его! Это будет замечательное событие!

Леди Чилтерн: Должно быть, здесь какая-то ошибка. Мой муж никогда не поддержит этот план.

Миссис Чивли: О, уверяю вас, все улажено. Сейчас я не жалею о своем утомительном путешествии из Вены. Оно прошло с большим успехом. Но, конечно, в течение следующих двадцати четырех часов все это будет держаться в строжайшем секрете.

Леди Чилтерн (мягко): Секрет? Между кем?

Миссис Чивли (с искоркой веселья в глазах): Между вашим мужем и мной.

Сэр Роберт Чилтерн (входя): Ваш экипаж подан, миссис Чивли!

Миссис Чивли: Спасибо! Добрый вечер, леди Чилтерн! Спокойной ночи, лорд Горинг! Я в Claridge's. Тебе не кажется, что ты мог бы оставить открытку?

Лорд Горинг: Если вы этого хотите, миссис Чивли!

Миссис Чивли: О, не говорите об этом так торжественно, или я буду вынуждена оставить вам открытку. Полагаю, в Англии это вряд ли сочли бы обычным делом. За границей мы более цивилизованны. Вы проводите меня вниз, сэр Роберт? Надеюсь, теперь, когда у нас с вами общие интересы, мы станем большими друзьями!

Выходит в море подрукусэра Роберта Чилтерна. Леди Чилтерн поднимается по лестнице и смотрит на них, пока они спускаются. Выражение ее лица обеспокоенное. Через некоторое время к ней присоединяются несколько гостей, и она проходит с ними в другую приемную.

Мейбл Чилтерн: Какая ужасная женщина!

Лорд Горинг: Вам следует лечь спать, мисс Мейбл.

Мейбл Чилтерн: Лорд Горинг!

Лорд Горинг: Час назад мой отец велел мне идти спать. Не понимаю, почему бы мне не дать вам тот же совет. Я всегда передаю хорошие советы. Это единственное, что с этим можно сделать. Это никогда не приносит никакой пользы человеку самому.

Мейбл Чилтерн: Лорд Горинг, вы всегда приказываете мне выйти из комнаты. Я считаю, что это очень смело с вашей стороны. Тем более, что я еще несколько часов не лягу спать. (Подходит к дивану.) Вы можете подойти и сесть, если хотите, и поговорить о чем угодно на свете, кроме Королевской академии, миссис Чивли или романов на шотландском диалекте. Это не улучшающие предметы. (Замечает что-то, лежащее на диване, наполовину скрытое подушкой.) Что это? Кто-то уронил бриллиантовую брошь! Довольно красивая, не правда ли? (Показывает ему.) Хотела бы я, чтобы это было мое, но Гертруда не разрешает мне носить ничего, кроме жемчуга, а меня от жемчуга тошнит. В них человек выглядит таким простым, таким хорошим и таким интеллектуальным. Интересно, кому принадлежит брошь.

Лорд Горинг: Интересно, кто это уронил.

Мейбл Чилтерн: Это красивая брошь.

Лорд Горинг: Это красивый браслет.

Мейбл Чилтерн: Это не браслет. Это брошь.

Лорд Горинг: Его можно использовать как браслет. (Берет у нее конверт, достает зеленый футляр для писем, бережно кладет в него украшение и с величайшим хладнокровием убирает все это в нагрудный карман.)

Мейбл Чилтерн: Что ты делаешь?

Лорд Горинг: Мисс Мейбл, я обращусь к вам с довольно странной просьбой.

Мейбл Чилтерн (нетерпеливо): О, прошу тебя, сделай это! Я ждал этого весь вечер.

Лорд Горинг (немного ошеломлен, но берет себя в руки): Никому не говорите, что я взял на себя заботу об этой броши. Если кто-нибудь напишет и заявит об этом, немедленно дайте мне знать.

Мейбл Чилтерн: Это странная просьба.

Лорд Горинг: Видите ли, однажды, много лет назад, я подарил кое-кому эту брошь.

Мейбл Чилтерн: Ты это сделал?

Лорд Горинг: Да.

Леди Чилтерн входит одна. Остальные гости разошлись.

Мейбл Чилтерн: Тогда я, конечно, пожелаю тебе спокойной ночи. Спокойной ночи, Гертруда! (Уходит.)

Леди Чилтерн: Спокойной ночи, дорогая! (To Лорду Горингу): Вы видели, кого леди Маркби привела сюда сегодня вечером?

Лорд Горинг: Да. Это был неприятный сюрприз. Зачем она сюда приехала?

Леди Чилтерн: Очевидно, чтобы попытаться заманить Роберта в какую-то мошенническую схему, в которой она заинтересована. Фактически, Аргентинский канал.

Лорд Горинг: Она ошиблась в своем мужчине, не так ли?

Леди Чилтерн: Она неспособна понять такую честную натуру, как у моего мужа!

Лорд Горинг: Да. Я бы предположил, что она попала в беду, если бы попыталась втянуть Роберта в свои сети. Удивительно, какие поразительные ошибки совершают умные женщины.

Леди Чилтерн: Я бы не назвала таких женщин умными. Я называю их глупыми!

Лорд Горинг: Часто одно и то же. Спокойной ночи, леди Чилтерн!

Леди Чилтерн: Спокойной ночи!

Входит сэр Роберт Чилтерн.

Сэр Роберт Чилтерн: Мой дорогой Артур, ты не уходишь? Пожалуйста, остановись немного!

Лорд Горинг: Боюсь, что не смогу, спасибо. Я обещал заглянуть к Хартлокам. По-моему, у них есть лиловая венгерская группа, которая играет лиловую венгерскую музыку. Скоро увидимся. До свидания! (Уходит.)

Сэр Роберт Чилтерн: Как прекрасно ты выглядишь сегодня вечером, Гертруда!

Леди Чилтерн: Роберт, это неправда, не так ли? Вы не собираетесь поддержать эти аргентинские домыслы? Ты не мог!

Сэр Роберт Чилтерн (начиная): Кто вам сказал, что я намеревался это сделать?

Леди Чилтерн: Та женщина, которая только что вышла, миссис Чивли, как она себя теперь называет. Казалось, она дразнила меня этим. Роберт, я знаю эту женщину. Ты - нет. Мы вместе учились в школе. Она была лживой, бесчестной, оказывала дурное влияние на всех, чье доверие или дружбу ей удавалось завоевать. Я ненавидел, я презирал ее. Она крала вещи, она была воровкой. Ее отправили за воровство. Почему ты позволяешь ей влиять на тебя?

Сэр Роберт Чилтерн: Гертруда, то, что вы мне рассказали, может быть правдой, но это произошло много лет назад. Об этом лучше забыть! Миссис Чивли, возможно, изменилась с тех пор. Никого не следует полностью судить по его прошлому.

Леди Чилтерн (печально): Прошлое - это то, что ты есть. Это единственный способ, по которому следует судить о людях.

Сэр Роберт Чилтерн: Это трудно сказать, Гертруда!

Леди Чилтерн: Это правдивая поговорка, Роберт. И что она имела в виду, хвастаясь тем, что уговорила вас поддержать своим именем дело, которое, как я слышал, вы описали как самую бесчестную и мошенническую схему, когда-либо существовавшую в политической жизни?

Сэр Роберт Чилтерн (кусая губу): Я ошибся в своей точке зрения. Мы все можем совершать ошибки.

Леди Чилтерн: Но вчера вы сказали мне, что получили отчет Комиссии и что в нем все это полностью осуждается.

Сэр Роберт Чилтерн (расхаживая взад-вперед): Теперь у меня есть основания полагать, что Комиссия была предвзятой или, во всяком случае, дезинформированной. Кроме того, Гертруда, общественная и частная жизнь - это разные вещи. У них разные законы, и они развиваются по разным направлениям.

Леди Чилтерн: Они оба должны представлять человека на самом высоком уровне. Я не вижу между ними разницы.

Сэр Роберт Чилтерн (останавливаясь): В данном случае, по вопросу практической политики, я изменил свое мнение. Вот и все.

Леди Чилтерн: Все!

Сэр Роберт Чилтерн (строго): Да!

Леди Чилтерн: Роберт! О! ужасно, что мне приходится задавать тебе такой вопрос — Роберт, ты говоришь мне всю правду?

Сэр Роберт Чилтерн: Почему вы задаете мне такой вопрос?

Леди Чилтерн (после паузы): Почему вы не отвечаете?

Сэр Роберт Чилтерн (садясь): Гертруда, истина - очень сложная вещь, а политика - очень сложный бизнес. Есть колеса внутри колес. У человека могут быть определенные обязательства перед людьми, которые он должен выполнять. Рано или поздно в политической жизни приходится идти на компромисс. Это случается со всеми.

Леди Чилтерн: Компромисс? Роберт, почему сегодня ты говоришь совсем не так, как я слышала от тебя всегда? Почему ты изменился?

Сэр Роберт Чилтерн: Я не изменился. Но обстоятельства все меняют.

Леди Чилтерн: Обстоятельства никогда не должны изменять принципам.

Сэр Роберт Чилтерн: Но если бы я сказал вам...

Леди Чилтерн: Что?

Сэр Роберт Чилтерн: Что это было необходимо, жизненно необходимо?

Леди Чилтерн: Никогда не бывает необходимости делать то, что недостойно. А если это необходимо, то что я любила? Но это не так, Роберт; скажи мне, что это не так. Почему это должно быть так? Какую выгоду ты получишь? Деньги? Нам это не нужно! А деньги, которые приходят из испорченного источника, - это деградация. Власть? Но власть сама по себе - ничто. Это власть творить добро, которое прекрасно — это, и только это. Что же это тогда? Роберт, скажи мне, почему ты собираешься совершить этот бесчестный поступок!

Сэр Роберт Чилтерн: Гертруда, ты не имеешь права употреблять это слово. Я сказал тебе, что это вопрос рационального компромисса. Это не более того.

Леди Чилтерн: Роберт, все это очень хорошо для других мужчин, для мужчин, которые относятся к жизни просто как к грязным спекуляциям; но не для тебя, Роберт, только не для тебя. Ты другой. Всю свою жизнь ты стоял особняком от других. Ты никогда не позволял миру запятнать себя. Для мира, как и для меня, ты всегда был идеалом. О, будь по-прежнему этим идеалом. Этим великим наследством не пренебрегай, эту башню из слоновой кости не разрушай. Роберт, люди могут любить то, что ниже их — то, что недостойно, запятнано, обесчещено. Мы, женщины, боготворим, когда любим; и когда мы теряем наше богослужение, мы теряем все. О! не убивай мою любовь к тебе, не убивай ее!

Сэр Роберт Чилтерн: Гертруда!

Леди Чилтерн: Я знаю, что в жизни есть мужчины с ужасными тайнами — мужчины, которые совершили какой-то постыдный поступок и которым в какой-то критический момент приходится расплачиваться за это, совершая какой-то другой постыдный поступок — о! только не говори мне, что ты такой же, как они! Роберт, есть ли в твоей жизни какой-нибудь тайный позор? Скажи мне, скажи мне немедленно, что...

Сэр Роберт Чилтерн: Это что?

Леди Чилтерн (говорит очень медленно): Что наши жизни могут разойтись.

Сэр Роберт Чилтерн: Отдалиться друг от друга?

Леди Чилтерн: Что они могут полностью расстаться. Так было бы лучше для нас обоих.

Сэр Роберт Чилтерн: Гертруда, в моей прошлой жизни нет ничего такого, чего ты могла бы не знать.

Леди Чилтерн: Я была уверена в этом, Роберт, я была уверена в этом. Но почему ты говорил эти ужасные вещи, вещи, столь непохожие на тебя самого? Давай больше никогда не будем говорить на эту тему. Ты напишешь, не так ли, миссис Чивли и скажешь ей, что не можешь поддержать этот ее скандальный план? Если ты дал ей какое-то обещание, ты должен взять его обратно, вот и все!

Сэр Роберт Чилтерн: Должен ли я написать и сказать ей это?

Леди Чилтерн: Конечно, Роберт! Что еще можно сделать?

Сэр Роберт Чилтерн: Я мог бы встретиться с ней лично. Так было бы лучше.

Леди Чилтерн: Ты никогда не должен видеть ее снова, Роберт. Она не та женщина, с которой тебе следует разговаривать. Она недостойна разговаривать с таким мужчиной, как ты. Нет, вы должны написать ей немедленно, сейчас, сию минуту, и пусть ваше письмо покажет ей, что ваше решение совершенно бесповоротно!

Сэр Роберт Чилтерн: Напишите этот момент!

Леди Чилтерн: Да.

Сэр Роберт Чилтерн: Но уже так поздно. Уже почти двенадцать.

Леди Чилтерн: Это не имеет значения. Она должна сразу понять, что ошиблась в вас — и что вы не тот человек, который способен на что-то низкое, коварное или бесчестное. Напишите здесь, Роберт. Напишите, что вы отказываетесь поддерживать этот ее план, поскольку считаете его нечестным. Да — напишите слово "нечестный". Она знает, что означает это слово. (Сэр Роберт Чилтерн садится и пишет письмо. Его жена берет его и читает.) Да, этого достаточно. (Звонит в колокольчик.) А теперь конверт. (Медленно надписывает конверт. Введите Мейсона.) Немедленно отправьте это письмо в отель Claridge's. Ответа нет. (Уходит Мейсон. Леди Чилтерн опускается на колени рядом со своим мужем и обнимает его.) Роберт, любовь дает человеку инстинктивное восприятие вещей. Сегодня вечером я чувствую, что спас тебя от чего-то, что могло бы представлять для тебя опасность, от чего-то, что могло бы заставить людей уважать тебя меньше, чем они это делают. Я не думаю, что ты в достаточной степени осознаешь, Роберт, что ты привнес в политическую жизнь нашего времени более благородную атмосферу, более тонкое отношение к жизни, более свободную атмосферу более чистых целей и высших идеалов — я знаю это, и за это я люблю тебя, Роберт.

Сэр Роберт Чилтерн: О, люби меня всегда, Гертруда, люби меня всегда!

Леди Чилтерн: Я всегда буду любить вас, потому что вы всегда будете достойны любви. Мы должны любить высшее, когда видим это! (Целует его, встает и выходит.)

Сэр Роберт Чилтерн некоторое время ходит взад-вперед, затем садится и закрывает лицо руками. Входит слуга и начинает тушить свет. Сэр Роберт Чилтерн поднимает голову.

Сэр Роберт Чилтерн: Выключите свет, Мейсон, выключите свет!

Слуга гасит свет. В комнате становится почти темно. Единственный свет здесь исходит от огромной люстры, которая висит над лестницей и освещает гобелен с изображением Триумфа Любви.

БРОСОК

АКТ ВТОРОЙ

Место действия: Утренняя гостиная в доме сэра Роберта Чилтерна.

Лорд Горинг, одетый по последней моде, развалился в кресле. Сэр Роберт Чилтерн стоит перед камином. Очевидно, что он находится в состоянии сильного душевного волнения и подавленности. По ходу сцены он нервно расхаживает взад и вперед по комнате.

Лорд Горинг: Мой дорогой Роберт, это очень щекотливое дело, действительно очень щекотливое. Вам следовало рассказать обо всем своей жене. Секреты от чужих жен - необходимая роскошь в современной жизни. Так, по крайней мере, мне всегда говорят в клубе люди, которые достаточно лысы, чтобы знать лучше. Но ни у одного мужчины не должно быть секрета от собственной жены. Она неизменно узнает об этом. У женщин прекрасное чутье на вещи. Они могут обнаружить все, кроме очевидного.

Сэр Роберт Чилтерн: Артур, я не мог сказать своей жене. Когда я мог сказать ей? Не вчера вечером. Это привело бы к разлуке между нами на всю жизнь, и я потерял бы любовь единственной женщины в мире, которую я боготворю, единственной женщины, которая когда-либо пробуждала во мне любовь. Прошлой ночью это было бы совершенно невозможно. Она бы в ужасе отвернулась от меня.… в ужасе и презрении.

Лорд Горинг: Леди Чилтерн настолько совершенна?

Сэр Роберт Чилтерн: Да, моя жена столь же совершенна, как и все остальное.

Лорд Горинг (снимая перчатку с левой руки): Какая жалость! Прошу у вас прощения, мой дорогой друг, я не совсем это имел в виду. Но если то, что вы мне рассказали, правда, я хотел бы серьезно поговорить о жизни с леди Чилтерн.

Сэр Роберт Чилтерн: Это было бы совершенно бесполезно.

Лорд Горинг: Могу я попробовать?

Сэр Роберт Чилтерн: Да, но ничто не могло заставить ее изменить свои взгляды.

Лорд Горинг: Ну, в худшем случае это был бы просто психологический эксперимент.

Сэр Роберт Чилтерн: Все подобные эксперименты ужасно опасны.

Лорд Горинг: Все опасно, мой дорогой друг. Если бы это было не так, жизнь не стоила бы того, чтобы жить.… Что ж, я должен сказать, что, по-моему, тебе следовало сказать ей об этом много лет назад.

Сэр Роберт Чилтерн: Когда? Когда мы были помолвлены? Как вы думаете, вышла бы она за меня замуж, если бы знала, что источник моего состояния таков, каков он есть, основа моей карьеры такова, какова она есть, и что я совершил поступок, который, полагаю, большинство мужчин назвали бы постыдным?

Лорд Горинг (медленно): Да; большинство людей назвали бы это уродливыми именами. В этом нет никаких сомнений.

Сэр Роберт Чилтерн (с горечью): Люди, которые каждый день сами делают что-то в том же роде. Мужчины, у каждого из которых в их собственной жизни есть секреты похуже.

Лорд Горинг: Вот почему им так приятно узнавать секреты других людей. Это отвлекает общественное внимание от их собственных.

Сэр Роберт Чилтерн: И, в конце концов, кому я причинил зло своим поступком? Никому.

Лорд Горинг (пристально глядя на него): Кроме тебя, Роберт.

Сэр Роберт Чилтерн (после паузы): Конечно, у меня была частная информация об определенной сделке, которую рассматривало тогдашнее правительство, и я действовал в соответствии с ней. Частная информация является практически источником любого крупного современного состояния.

Лорд Горинг (постукивая тростью по ботинку): И результатом неизменно становится общественный скандал.

Сэр Роберт Чилтерн (расхаживая взад и вперед по комнате): Артур, ты думаешь, что то, что я сделал почти восемнадцать лет назад, должно быть направлено против меня сейчас? Считаете ли вы справедливым, что вся карьера человека должна быть разрушена из-за ошибки, совершенной почти в детстве? В то время мне было двадцать два, и мне выпало двойное несчастье: я был знатного происхождения и беден, что в наши дни непростительно. Справедливо ли, что глупость, грех юности, если люди предпочитают называть это грехом, разрушает такую жизнь, как моя, ставит меня к позорному столбу, разрушает все, ради чего я работал, все, что я построил? Это справедливо, Артур?

Лорд Горинг: Жизнь никогда не бывает справедливой, Роберт. И, возможно, для большинства из нас хорошо, что это не так.

Сэр Роберт Чилтерн: Каждый честолюбивый человек должен сражаться со своим веком его собственным оружием. Чему поклоняется этот век, так это богатству. Бог этого века - богатство. Чтобы добиться успеха, нужно обладать богатством. Любой ценой нужно обладать богатством.

Лорд Горинг: Ты недооцениваешь себя, Роберт. Поверь мне, и без твоего богатства ты мог бы преуспеть не хуже.

Сэр Роберт Чилтерн: Возможно, когда я был стар. Когда я утратил страсть к власти или не мог ею пользоваться. Когда я устал, измучился, разочаровался. Я хотел добиться успеха, когда был молод. Молодость - время успеха. Я не мог дождаться.

Лорд Горинг: Что ж, вы, безусловно, добились успеха, пока были молоды. Никто в наши дни не добился такого блестящего успеха. Заместитель министра иностранных дел в возрасте сорока лет - думаю, этого достаточно для любого.

Сэр Роберт Чилтерн: А если у меня сейчас все отнимут? Если я все потеряю из-за ужасного скандала? Если меня выгонят из общественной жизни?

Лорд Горинг: Роберт, как вы могли продать себя за деньги?

Сэр Роберт Чилтерн (взволнованно): Я продавал себя не за деньги. Я купил успех дорогой ценой. Вот и все.

Лорд Горинг (серьезно): Да, вы, безусловно, заплатили за это высокую цену. Но что впервые навело вас на мысль о подобном поступке?

Сэр Роберт Чилтерн: барон Арнхайм.

Лорд Горинг: Проклятый негодяй!

Сэр Роберт Чилтерн: Нет; он был человеком самого тонкого и утонченного интеллекта. Человеком культуры, обаяния и отличия. Один из самых интеллектуальных людей, которых я когда-либо встречал.

Лорд Горинг: Ах! Я в любое время предпочитаю дурака-джентльмена. О глупости можно сказать больше, чем люди воображают. Лично я очень восхищаюсь глупостью. Я полагаю, это своего рода товарищеское чувство. Но как он это сделал? Расскажи мне все.

Сэр Роберт Чилтерн (опускается в кресло у письменного стола): Однажды вечером после ужина у лорда Рэдли барон заговорил об успехе в современной жизни как о чем-то, что можно свести к абсолютно определенной науке. Своим удивительно завораживающим тихим голосом он разъяснял нам самую ужасную из всех философий, философию власти, проповедовал нам самое чудесное из всех Евангелий, евангелие золота. Я думаю, он заметил, какой эффект произвел на меня, потому что через несколько дней написал и попросил меня приехать и повидаться с ним. Он жил тогда на Парк-лейн, в доме, который сейчас занимает лорд Вулкомб. Я так хорошо помню, как со странной улыбкой на бледных изогнутых губах он провел меня по своей замечательной картинной галерее, показал мне свои гобелены, эмали, драгоценности, резную слоновую кость, заставил меня поразиться странной прелести роскоши, в которой он жил; а затем сказал мне, что роскошь - это не что иное, как фон, нарисованная сцена в пьесе, и что власть, власть над другими людьми, власть над миром - это единственное, что стоит иметь, единственное высшее наслаждение, которое стоит познать, единственная радость, от которой никогда не устаешь, и что в наш век ею обладают только богатые. .

Лорд Горинг (с большим раздумьем): Насквозь поверхностное вероучение.

Сэр Роберт Чилтерн (вставая): Тогда я так не думал. Сейчас я так не думаю. Богатство дало мне огромную власть. Оно дало мне в самом начале моей жизни свободу, а свобода - это все. Ты никогда не был беден и никогда не знал, что такое честолюбие. Ты не можешь понять, какой замечательный шанс дал мне барон. Такой шанс выпадает немногим мужчинам.

Лорд Горинг: К счастью для них, если судить по результатам. Но скажи мне определенно, как барону удалось в конце концов убедить тебя... ну, сделать то, что ты сделал?

Сэр Роберт Чилтерн: Когда я уезжал, он сказал мне, что, если я когда-нибудь смогу предоставить ему какую-либо личную информацию, имеющую реальную ценность, он сделает меня очень богатым человеком. Я был ошеломлен перспективой, которую он мне открывал, и мои амбиции и жажда власти были в то время безграничны. Шесть недель спустя через мои руки прошли некоторые частные документы.

Лорд Горинг (не отрывая взгляда от ковра): Государственные документы?

Сэр Роберт Чилтерн: Да.

Лорд Горинг вздыхает, затем проводит рукой по лбу и поднимает глаза.

Лорд Горинг: Я понятия не имел, что из всех мужчин в мире именно вы могли оказаться настолько слабым, Роберт, чтобы поддаться такому искушению, какое испытывал к вам барон Архнейм.

Сэр Роберт Чилтерн: Слаб? О, мне надоело слышать эту фразу. Надоело использовать ее в отношении других. Слаб! Ты действительно думаешь, Артур, что искушению поддается слабость? Я говорю тебе, что есть ужасные искушения, которым требуется сила, стойкость и мужество, чтобы поддаться. Поставить на карту всю свою жизнь в один момент, рискнуть всем ради одного броска, будь то власть или удовольствие, мне все равно — в этом нет слабости. В этом есть ужасное, ужасающее мужество. У меня хватило смелости. В тот же день я сел и написал барону Арнгейму письмо, которое сейчас находится у этой женщины. На сделке он заработал три четверти миллиона.

Лорд Горинг: А вы?

Сэр Роберт Чилтерн: Я получил от барона 110 000 фунтов стерлингов.

Лорд Горинг: Вы стоили большего, Роберт.

Сэр Роберт Чилтерн: Нет; эти деньги дали мне именно то, чего я хотел, - власть над другими. Я сразу же перешел в Дом. Барон время от времени консультировал меня по финансовым вопросам. Не прошло и пяти лет, как я почти утроил свое состояние. С тех пор все, к чему я прикасался, приносило успех. Во всем, что связано с деньгами, мне везло настолько необычайно, что иногда это заставляло меня почти бояться. Я помню, что где-то читал, в какой-то странной книге, что, когда боги хотят наказать нас, они отвечают на наши молитвы.

Лорд Горинг: Но скажите мне, Роберт, вы никогда не сожалели о том, что сделали?

Сэр Роберт Чилтерн: Нет. Я чувствовал, что сражался с веком его собственным оружием и победил.

Лорд Горинг (печально): Вы думали, что победили.

Сэр Роберт Чилтерн: Я так и думал. (После долгой паузы): Артур, ты презираешь меня за то, что я тебе сказал?

Лорд Горинг (с глубоким чувством в голосе): Мне очень жаль тебя, Роберт, действительно очень жаль.

Сэр Роберт Чилтерн: Я не говорю, что я испытывал какие-либо угрызения совести. Я этого не делал. Не угрызения совести в обычном, довольно глупом смысле этого слова. Но я много раз платил деньги совести. У меня была безумная надежда, что я смогу обезоружить судьбу. С тех пор сумму, которую дал мне барон Арнгейм, я дважды распределял на общественные благотворительные цели.

Лорд Горинг (поднимает голову): В общественной благотворительности? Боже мой! сколько вреда ты, должно быть, причинил, Роберт!

Сэр Роберт Чилтерн: О, не говори так, Артур; не говори так!

Лорд Горинг: Неважно, что я говорю, Роберт! Я всегда говорю то, чего не должен говорить. На самом деле, я обычно говорю то, что действительно думаю. Большая ошибка в наши дни. Из-за нее человека так трудно понять. Что касается этого ужасного дела, я помогу вам всем, чем смогу. Конечно, ты это знаешь.

Сэр Роберт Чилтерн: Спасибо, Артур, спасибо. Но что же делать? Что можно сделать?

Лорд Горинг (откидываясь назад и засунув руки в карманы): Ну, англичане терпеть не могут человека, который всегда говорит, что он прав, но они очень любят человека, который признает, что он был неправ. Это одно из лучших качеств в них. Однако в твоем случае, Роберт, признания было бы недостаточно. Деньги, если ты позволишь мне так выразиться, это ... неудобно. Кроме того, если бы вы действительно признались во всем этом деле, вы бы никогда больше не смогли говорить о морали. А в Англии человек, который не может дважды в неделю читать нравоучения большой, популярной и безнравственной аудитории, считается законченным серьезным политиком. Для него не осталось бы ничего в качестве профессии, кроме ботаники или Церкви. Признание было бы бесполезным. Оно погубило бы тебя.

Сэр Роберт Чилтерн: Это погубило бы меня. Артур, единственное, что мне сейчас остается, - это бороться с этим.

Лорд Горинг (вставая со стула): Я ждал, что ты это скажешь, Роберт. Это единственное, что можно сделать сейчас. И вы должны начать с того, что расскажете своей жене всю историю.

Сэр Роберт Чилтерн: Этого я не сделаю.

Лорд Горинг: Роберт, поверьте мне, вы ошибаетесь.

Сэр Роберт Чилтерн: Я не мог этого сделать. Это убило бы ее любовь ко мне. А теперь об этой женщине, об этой миссис Чивли. Как я могу защититься от нее? Очевидно, ты знал ее раньше, Артур.

Лорд Горинг: Да.

Сэр Роберт Чилтерн: Вы хорошо ее знали?

Лорд Горинг (поправляет галстук): Настолько мало, что однажды, когда я гостил у Тенби, я был помолвлен с ней. Роман длился три дня ... почти.

Сэр Роберт Чилтерн: Почему это было прервано?

Лорд Горинг (беззаботно): О, я забыл. По крайней мере, это не имеет значения. Кстати, ты пробовал обращаться к ней с деньгами? Раньше она безумно любила деньги.

Сэр Роберт Чилтерн: Я предложил ей любую сумму, которую она хотела. Она отказалась.

Лорд Горинг: Тогда чудесное учение о золоте иногда терпит крах. В конце концов, богатые не могут делать все.

Сэр Роберт Чилтерн: Не все. Полагаю, ты прав. Артур, я чувствую, что меня ждет публичный позор. Я уверен в этом. Я никогда раньше не знал, что такое ужас. Теперь я это знаю. Это как если бы на сердце положили ледяную руку. Это как если бы чье-то сердце билось до смерти в какой-то пустой пустоте.

Лорд Горинг (ударяя кулаком по столу): Роберт, ты должен сразиться с ней. Ты должен сразиться с ней.

Сэр Роберт Чилтерн: Но как?

Лорд Горинг: В настоящее время я не могу сказать вам, каким образом. У меня нет ни малейшего представления. Но у каждого есть какое-то слабое место. В каждом из нас есть какой-то изъян. (Подходит к камину и смотрит на себя в зеркало.) Мой отец говорит мне, что даже у меня есть недостатки. Возможно, так оно и есть. Я не знаю.

Сэр Роберт Чилтерн: Защищаясь от миссис Чивли, я имею право использовать любое оружие, которое смогу найти, не так ли?

Лорд Горинг (все еще глядя в зеркало): На вашем месте, я не думаю, что у меня были бы хоть малейшие угрызения совести при этом. Она вполне способна позаботиться о себе сама.

Сэр Роберт Чилтерн (садится за стол и берет в руки ручку): Хорошо, я пошлю шифрованную телеграмму в посольство в Вене, чтобы узнать, известно ли что-нибудь против нее. Возможно, она опасается какого-то тайного скандала.

Лорд Горинг (поправляет петлицу): О, я бы предположила, что миссис Чивли - одна из тех очень современных женщин нашего времени, которые находят новый скандал таким же к лицу, как новую шляпку, и проветривают их обоих в парке каждый день в половине шестого. Я уверен, что она обожает скандалы, и что горе ее жизни в настоящее время заключается в том, что она не может насытиться ими.

Сэр Роберт Чилтерн (пишет): Почему вы так говорите?

Лорд Горинг (оборачиваясь): Ну, вчера вечером на ней было слишком много румян и недостаточно одежды. У женщины это всегда признак отчаяния.

Сэр Роберт Чилтерн (ударяя в колокольчик): Но это стоит того, чтобы я телеграфировал в Вену, не так ли?

Лорд Горинг: Всегда стоит задать вопрос, хотя не всегда стоит на него отвечать.

Входит Мейсон.

Сэр Роберт Чилтерн: Мистер Траффорд в своей комнате?

Мейсон: Да, сэр Роберт.

Сэр Роберт Чилтерн (кладет написанное в конверт, который затем тщательно закрывает): Скажите ему, чтобы он немедленно отправил это шифром. Нельзя медлить ни на минуту.

Мейсон: Да, сэр Роберт.

Сэр Роберт Чилтерн: О, просто верните мне это снова.

Пишет что-то на конверте. Мейсон затем выходит с письмом.

Сэр Роберт Чилтерн: Должно быть, у нее была какая-то странная власть над бароном Арнгеймом. Интересно, что это было.

Лорд Горинг (улыбаясь): Интересно.

Сэр Роберт Чилтерн: Я буду сражаться с ней насмерть, пока моя жена ничего не знает.

Лорд Горинг (решительно): О, сражайся в любом случае — в любом случае.

Сэр Роберт Чилтерн (с жестом отчаяния): Если бы моя жена узнала, бороться было бы не за что. Что ж, как только я получу известие из Вены, я сообщу вам результат. Это шанс, всего лишь шанс, но я верю в него. И поскольку я сражался с эпохой ее собственным оружием, я буду сражаться с ней ее оружием. Это справедливо, и она выглядит как женщина с прошлым, не так ли?

Лорд Горинг: Большинство хорошеньких женщин так и делают. Но в прошлом есть мода, так же как и в платьях. Возможно, в прошлом у миссис Чивли было всего лишь слегка декольте, и в наши дни они чрезвычайно популярны. Кроме того, мой дорогой Роберт, мне не следует возлагать слишком больших надежд на то, чтобы напугать миссис Чивли. Я бы не стал воображать, что миссис Чивли из тех женщин, которых легко напугать. Она пережила всех своих кредиторов и проявляет удивительное присутствие духа.

Сэр Роберт Чилтерн: О! Теперь я живу надеждами. Я хватаюсь за каждый шанс. Я чувствую себя человеком на корабле, который тонет. Вода у моих ног, и сам воздух горчит от шторма. Тише! Я слышу голос моей жены.

Входит леди Чилтерн в прогулочном платье.

Леди Чилтерн: Добрый день, лорд Горинг.

Лорд Горинг: Добрый день, леди Чилтерн! Вы были в парке?

Леди Чилтерн: Нет; я только что вернулась из Женской либеральной ассоциации, где, кстати, Роберт, твое имя было встречено громкими аплодисментами, а теперь я зашла выпить чаю. (To Лорду Горингу): Вы подождете и выпьете чаю, не так ли?

Лорд Горинг: Спасибо, я ненадолго подожду.

Леди Чилтерн: Я вернусь через минуту. Я только сниму шляпу.

Лорд Горинг (самым серьезным образом): О, пожалуйста, не надо. Это так красиво. Одна из самых красивых шляп, которые я когда-либо видела. Я надеюсь, что Женская либеральная ассоциация встретила ее громкими аплодисментами.

Леди Чилтерн (с улыбкой): У нас есть гораздо более важные дела, чем разглядывать шляпки друг друга, лорд Горинг.

Лорд Горинг: В самом деле? Какого рода работа?

Леди Чилтерн: О, скучные, полезные, восхитительные вещи: Фабричные законы, Женщины-инспекторы, Законопроект о восьми часах работы, Избирательные права.… На самом деле, все, что вам показалось бы совершенно неинтересным.

Лорд Горинг: И никогда без шляп?

Леди Чилтерн (с притворным негодованием): Никогда не надевайте шляпки, никогда!

Леди Чилтерн выходит через дверь, ведущую в ее будуар.

Сэр Роберт Чилтерн (берет за рукулорда Геринга): Ты был мне хорошим другом, Артур, совершенно хорошим другом.,

Лорд Горинг: Я не уверен, что пока смог многое сделать для вас, Роберт. На самом деле, я ничего не смог для вас сделать, насколько я могу видеть. Я полностью разочарован собой.

Сэр Роберт Чилтерн: Вы позволили мне сказать вам правду. Это уже кое-что. Правда всегда душила меня.

Лорд Горинг: Ах! правда - это то, от чего я избавляюсь как можно скорее! Между прочим, дурная привычка. Из-за нее одна из них очень непопулярна в клубе.… с участниками постарше. Они называют это тщеславием. Возможно, так оно и есть.

Сэр Роберт Чилтерн: Молю Бога, чтобы я был способен говорить правду… жить по правде. Ах! это великая вещь в жизни - жить по правде. (Вздыхает и направляется к двери.) Я скоро снова увижу тебя, Артур, не так ли?

Лорд Горинг: Конечно. Когда пожелаете. Я собираюсь заглянуть на бал холостяков сегодня вечером, если только не найду себе занятие получше. Но я зайду завтра утром. Если я вам случайно понадоблюсь сегодня вечером, отправьте записку на Керзон-стрит.

Сэр Роберт Чилтерн: Благодарю вас.

Когда он подходит к двери,из своего будуара выходит леди Чилтерн.

Леди Чилтерн: Ты не уходишь, Роберт?

Сэр Роберт Чилтерн: Мне нужно написать несколько писем, дорогая.

Леди Чилтерн (подходя к нему): Ты слишком много работаешь, Роберт. Ты, кажется, никогда не думаешь о себе, и у тебя такой усталый вид.

Сэр Роберт Чилтерн: Это пустяки, дорогая, пустяки. (Он целует ее и выходит.)

Леди Чилтерн (to лорду Горингу): Присаживайтесь, пожалуйста. Я так рада, что вы позвонили. Я хочу поговорить с вами о… ну, не о шляпках или Женской либеральной ассоциации. Вы проявляете слишком большой интерес к первому предмету и недостаточно - ко второму.

Лорд Горинг: Вы хотите поговорить со мной о миссис Чивли?

Леди Чилтерн: Да. Вы уже догадались. После того, как вы ушли прошлой ночью, я узнала, что то, что она сказала, действительно было правдой. Конечно, я заставила Роберта сразу же написать ей письмо, отказавшись от своего обещания.

Лорд Горинг: Так он дал мне понять.

Леди Чилтерн: Сохранить это было бы первым пятном на карьере, которая всегда была безупречной. Роберт должен быть безупречен. Он не похож на других мужчин. Он не может позволить себе делать то, что делают другие мужчины. (Она смотрит на лорда Горинга, который хранит молчание.) Вы согласны со мной? Вы лучший друг Роберта. Вы наш лучший друг, лорд Горинг. Никто, кроме меня, не знает Роберта лучше, чем вы. У него нет секретов от меня, и я не думаю, что у него есть какие-то секреты от тебя.

Лорд Горинг: У него определенно нет от меня секретов. По крайней мере, я так думаю.

Леди Чилтерн: Тогда разве я не права в своей оценке его? Я знаю, что права. Но говорите со мной откровенно.

Лорд Горинг (глядя прямо на нее): Совершенно откровенно?

Леди Чилтерн: Конечно. Вам нечего скрывать, не так ли?

Лорд Горинг: Ничего. Но, моя дорогая леди Чилтерн, я думаю, если вы позволите мне так выразиться, что в практической жизни...

Леди Чилтерн (улыбаясь): О котором вы так мало знаете, лорд Горинг...

Лорд Горинг: О котором я ничего не знаю по опыту, хотя кое-что знаю из наблюдений. Я думаю, что в практической жизни есть что-то в успехе, настоящем успехе, что немного беспринципно, что-то в амбициях, которые всегда беспринципны. Как только человек настроил свое сердце и душу на достижение определенной точки, если ему приходится взбираться на скалу, он взбирается на скалу; если ему приходится идти по трясине —

Леди Чилтерн: Ну?

Лорд Горинг: Он ходит по грязи. Конечно, я говорю только в общих чертах о жизни.

Леди Чилтерн (серьезно): Я надеюсь на это. Почему вы так странно смотрите на меня, лорд Горинг?

Лорд Горинг: Леди Чилтерн, я иногда думал, что… возможно, вы немного жестковаты в некоторых своих взглядах на жизнь. Я думаю, что ... часто вы не делаете достаточных допущений. В каждой натуре есть элементы слабости, или хуже, чем слабость. Предположим, например, что... что какой—нибудь общественный деятель, скажем, мой отец, или лорд Мертон, или Роберт, много лет назад написал кому-то какое-нибудь глупое письмо....

Леди Чилтерн: Что вы подразумеваете под глупым письмом?

Лорд Горинг: Письмо, серьезно компрометирующее чье-либо положение. Я всего лишь излагаю воображаемый случай.

Леди Чилтерн: Роберт так же неспособен совершить глупость, как и ошибиться.

Лорд Горинг (после долгой паузы): Никто не способен совершить глупость. Никто не способен поступить неправильно.

Леди Чилтерн: Вы пессимистка? Что скажут другие денди? Им всем придется надеть траур.

Лорд Горинг (вставая): Нет, леди Чилтерн, я не пессимист. На самом деле, я не уверен, что вполне понимаю, что на самом деле означает пессимизм. Все, что я знаю, это то, что жизнь невозможно понять без большого милосердия, невозможно прожить без большого милосердия. Именно любовь, а не немецкая философия, является истинным объяснением этого мира, каким бы ни было объяснение следующего. И если вы когда-нибудь попадете в беду, леди Чилтерн, полностью доверьтесь мне, и я помогу вам всем, чем смогу. Если я вам когда-нибудь понадоблюсь, обратитесь ко мне за помощью, и вы ее получите. Немедленно приди ко мне.

Леди Чилтерн (удивленно смотрит на него): Лорд Горинг, вы говорите совершенно серьезно. Не думаю, что я когда-либо раньше слышал, чтобы ты говорил серьезно.

Лорд Горинг (смеясь): Вы должны извинить меня, леди Чилтерн. Это больше не повторится, если я смогу помочь этому.

Леди Чилтерн: Но мне нравится, когда вы серьезны.

Входит Мейбл Чилтерн, в самом восхитительном платье.

Мейбл Чилтерн: Дорогая Гертруда, не говори таких ужасных вещей лорду Горингу. Серьезность была бы ему совершенно не к лицу. Добрый день, лорд Горинг! Прошу вас, будьте как можно более тривиальны.

Лорд Горинг: Я бы хотел, мисс Мейбл, но, боюсь, я… сегодня утром я немного выбился из практики, и, кроме того, мне уже пора идти.

Мейбл Чилтерн: Как только я вошла! Какие у вас ужасные манеры! Я уверена, что вы были очень дурно воспитаны.

Лорд Горинг: Был.

Мейбл Чилтерн: Жаль, что я не воспитала тебя!

Лорд Горинг: Мне так жаль, что вы этого не сделали.

Мейбл Чилтерн: Я полагаю, уже слишком поздно?

Лорд Горинг (улыбаясь): Я в этом не уверен.

Мейбл Чилтерн: Ты поедешь верхом завтра утром?

Лорд Горинг: Да, в десять.

Мейбл Чилтерн: Не забывай.

Лорд Горинг: Конечно, я этого не сделаю. Кстати, леди Чилтерн, в сегодняшней "Морнинг пост" нет списка ваших гостей. Очевидно, его вытеснил Совет графства, или Ламбетская конференция, или что-то столь же скучное. Не могли бы вы дать мне список? У меня есть особая причина просить вас об этом.

Леди Чилтерн: Я уверена, что мистер Траффорд сможет дать вам его.

Лорд Горинг: Большое спасибо.

Мейбл Чилтерн: Томми - самый полезный человек в Лондоне.

Лорд Горинг (поворачиваясь к ней): А кто самый нарядный?

Мейбл Чилтерн (торжествующе): Да.

Лорд Горинг: Как умно с вашей стороны догадаться! (Берет шляпу и трость.) До свидания, леди Чилтерн! Вы помните, что я вам сказал, не так ли?

Леди Чилтерн: Да, но я не знаю, почему вы сказали это мне.

Лорд Горинг: Я сам себя едва знаю. До свидания, мисс Мейбл!

Мейбл Чилтерн (с легкой гримасой разочарования): Лучше бы ты не уезжала. Этим утром у меня было четыре замечательных приключения; на самом деле, четыре с половиной. Вы могли бы остановиться и послушать некоторые из них.

Лорд Горинг: Как эгоистично с вашей стороны иметь четыре с половиной! Для меня ничего не останется.

Мейбл Чилтерн: Я не хочу, чтобы у тебя их было. Тебе они не пойдут на пользу.

Лорд Горинг: Это первая недобрая вещь, которую вы когда-либо сказали мне. Как очаровательно вы это сказали! Завтра в десять.

Мейбл Чилтерн: Проницательная.

Лорд Горинг: Довольно остроумно. Но не берите с собой мистера Траффорда.

Мейбл Чилтерн (, слегка тряхнув головой): Конечно, я не приведу Томми Траффорда. Томми Траффорд в большом позоре.

Лорд Горинг: Я рад это слышать. (Кланяется и выходит.)

Мейбл Чилтерн: Гертруда, я бы хотела, чтобы ты поговорила с Томми Траффордом.

Леди Чилтерн: Что бедный мистер Траффорд натворил на этот раз? Роберт говорит, что он лучший секретарь, который у него когда-либо был.

Мейбл Чилтерн: Ну, Томми снова сделал мне предложение. Томми действительно только и делает, что делает мне предложение. Прошлой ночью он сделал мне предложение в музыкальной комнате, когда я была совершенно беззащитна, поскольку там играло сложное трио. Вряд ли нужно вам говорить, что я не осмелилась отпустить ни малейшего остроумного замечания. Если бы я это сделал, музыка бы сразу прекратилась. Музыкальные люди так абсурдно неразумны. Они всегда хотят, чтобы кто-то был совершенно немым в тот самый момент, когда человек жаждет стать абсолютно глухим. Затем он сделал мне предложение средь бела дня этим утром, перед этой ужасной статуей Ахиллеса. Действительно, то, что происходит перед этим произведением искусства, довольно отвратительно. Полиция должна вмешаться. За обедом по блеску в его глазах я поняла, что он собирается снова сделать предложение, и мне едва удалось вовремя остановить его, заверив, что я биметаллист. К счастью, я не знаю, что такое биметаллизм. И я не верю, что кто-то другой тоже этого не знает. Но это наблюдение поразило Томми на десять минут. Он выглядел совершенно потрясенным. И потом, Томми так раздражает то, как он делает предложение. Если бы он сделал это во весь голос, я бы не так сильно возражал. Это могло бы произвести некоторый эффект на публику. Но он делает это ужасно конфиденциально. Когда Томми хочет быть романтичным, он разговаривает с кем-то совсем как врач. Я очень люблю Томми, но его методы делать предложения совершенно устарели. Я бы хотел, Гертруда, чтобы ты поговорила с ним и сказала ему, что одного раза в неделю вполне достаточно, чтобы сделать предложение кому угодно, и что это всегда следует делать таким образом, чтобы привлечь к себе внимание.

Леди Чилтерн: Дорогая Мейбл, не говори так. Кроме того, Роберт очень высокого мнения о мистере Траффорде. Он верит, что перед ним блестящее будущее.

Мейбл Чилтерн: О! Я бы ни за что на свете не вышла замуж за мужчину, у которого впереди большое будущее.

Леди Чилтерн: Мейбл!

Мейбл Чилтерн: Я знаю, дорогая. Ты вышла замуж за человека с будущим, не так ли? Но тогда Роберт был гением, а у тебя благородный, самоотверженный характер. Ты можешь выносить гениев. У меня вообще нет характера, а Роберт - единственный гений, которого я когда-либо могла вынести. Как правило, я считаю их совершенно невозможными. Гении так много говорят, не так ли? Такая плохая привычка! И они всегда думают о себе, когда я хочу, чтобы они думали обо мне. Сейчас я должна пойти порепетировать у леди Бэзилдон. Ты помнишь, у нас будут живые картины, не так ли? Торжество чего-то, я не знаю чего! Я надеюсь, что это будет мой триумф. Единственный триумф, в котором я действительно заинтересован в настоящее время. (Целует леди Чилтерн и выходит; затем вбегает обратно.) О, Гертруда, ты знаешь, кто придет к тебе? Эта ужасная миссис Чивли в прелестнейшем платье. Ты спросила ее?

Леди Чилтерн (вставая): Миссис Чивли! Придете ко мне? Невозможно!

Мейбл Чилтерн: Уверяю вас, она поднимается наверх, огромная, как в жизни, и далеко не такая естественная.

Леди Чилтерн: Тебе не нужно ждать, Мейбл. Помни, леди Бэзилдон ждет тебя.

Мейбл Чилтерн: О! Я должна пожать руку леди Маркби. Она восхитительна. Мне нравится, когда она меня ругает.

Входит Мейсон.

Мейсон: Леди Маркби. Миссис Чивли.

Входят леди Маркби и миссис Чивли.

Леди Чилтерн (идя им навстречу): Дорогая леди Маркби, как мило с вашей стороны навестить меня! (Пожимает ей руку и несколько отстраненно кланяется миссис Чивли.) Не хотите ли присесть, миссис Чивли?

Миссис Чивли: Спасибо. Это не мисс Чилтерн? Я бы очень хотела познакомиться с ней.

Леди Чилтерн: Мейбл, миссис Чивли желает познакомиться с вами. (Мейбл Чилтерн слегка кивает.)

Миссис Чивли (садясь): Вчера вечером ваше платье показалось мне таким очаровательным, мисс Чилтерн. Так просто и... подходит.

Мейбл Чилтерн: Правда? Я должна рассказать своей портнихе. Для нее это будет таким сюрпризом. До свидания, леди Маркби!

Леди Маркби: Уже уходишь?

Мейбл Чилтерн: Мне очень жаль, но я обязана. Я как раз ухожу на репетицию. Мне приходится стоять на голове в некоторых картинах.

Леди Маркби: На твоей голове, дитя мое? О! Надеюсь, что нет. Я считаю, что это крайне вредно для здоровья. (Садится на диван рядом с леди Чилтерн.)

Мейбл Чилтерн: Но это для превосходной благотворительности; в помощь Недостойным, единственным людям, которые меня действительно интересуют. Я секретарь, а Томми Траффорд - казначей.

Миссис Чивли: А кто такой лорд Горинг?

Мейбл Чилтерн: О! Лорд Горинг - президент.

Миссис Чивли: Эта должность должна была бы ему прекрасно подойти, если только он не испортился с тех пор, как я познакомилась с ним.

Леди Маркби (размышляя): Ты удивительно современна, Мейбл. Пожалуй, даже чересчур. Нет ничего опаснее, чем быть слишком современным. Человек склонен совершенно внезапно становиться старомодным. Я знал много примеров этого.

Мейбл Чилтерн: Какая ужасная перспектива!

Леди Маркби: Ах, моя дорогая, тебе не нужно нервничать. Ты всегда будешь настолько хорошенькой, насколько это возможно. Это лучшая мода, которая только существует, и единственная мода, которую удалось установить Англии.

Мейбл Чилтерн (с реверансом): Большое вам спасибо, леди Маркби, за Англию... и за меня. (Выходит.)

Леди Маркби (обращаясь к леди Чилтерн): Дорогая Гертруда, мы только что звонили узнать, найдена ли бриллиантовая брошь миссис Чивли.

Леди Чилтерн: Здесь?

Миссис Чивли: Да. Я не заметила его, когда вернулась в Claridge's, и подумала, что, возможно, уронила его здесь.

Леди Чилтерн: Я ничего об этом не слышала. Но я пошлю за дворецким и спрошу. (Нажимает на звонок.)

Миссис Чивли: О, прошу вас, не беспокойтесь, леди Чилтерн. Осмелюсь сказать, я потеряла его в Опере, перед тем, как мы приехали сюда.

Леди Маркби: Ах да, я полагаю, это, должно быть, было в Опере. Дело в том, что в наши дни мы все так часто суетимся и толкаемся, что я удивляюсь, что у нас вообще что-нибудь остается в конце вечера. Я знаю по себе, что, возвращаясь из Гостиной, я всегда чувствую себя так, словно у меня при себе нет ни гроша, кроме крохотной крупицы приличной репутации, которой как раз хватило бы, чтобы низшие классы не устраивали неприятных наблюдений через окна экипажа. Дело в том, что наше общество ужасно перенаселено. Действительно, кто-то должен организовать надлежащую схему помощи в эмиграции. Это принесло бы большую пользу.

Миссис Чивли: Я вполне согласна с вами, леди Маркби. Прошло почти шесть лет с тех пор, как я был в Лондоне на Сезон, и, должен сказать, общество стало ужасно разношерстным. Повсюду можно встретить самых странных людей.

Леди Маркби: Совершенно верно, дорогая. Но их необязательно знать. Я уверена, что не знаю и половины людей, которые приходят в мой дом. Действительно, судя по тому, что я слышу, мне бы этого не хотелось.

Входит Мейсон.

Леди Чилтерн: Что это была за брошь, которую вы потеряли, миссис Чивли?

Миссис Чивли: Бриллиантовая брошь в виде змеи с рубином, довольно крупным рубином.

Леди Маркби: Мне показалось, ты говорила, что на головке был сапфир, дорогая?

Миссис Чивли (улыбаясь): Нет, леди Маркби, рубин.

Леди Маркби (кивает головой): И очень к лицу, я совершенно уверена.

Леди Чилтерн: Мейсон, была ли найдена брошь с рубином и бриллиантом в какой-либо из комнат этим утром?

Мейсон: Нет, миледи.

Миссис Чивли: Это действительно не имеет значения, леди Чилтерн. Мне очень жаль, что я причинила вам неудобства.

Леди Чилтерн (холодно): О, это не доставило никаких неудобств. Хватит, Мейсон. Можешь принести чай. (Уходит Мейсон.)

Леди Маркби: Ну, я должна сказать, что очень досадно что-либо терять. Я помню, как однажды в Бате, много лет назад, потеряла в Бювете чрезвычайно красивый браслет с камеей, который мне подарил сэр Джон. К сожалению, я не думаю, что с тех пор он мне что-либо дарил. Он прискорбно деградировал. На самом деле, эта ужасная Палата общин совершенно разоряет наших мужей. Я думаю, что Нижняя палата, безусловно, нанесла самый большой удар по счастливой супружеской жизни, который был нанесен с тех пор, как была изобретена эта ужасная вещь, называемая Высшим образованием женщин.

Леди Чилтерн: Ах, говорить такое в этом доме - ересь, леди Маркби. Роберт - великий поборник высшего образования женщин, и, боюсь, я тоже.

Миссис Чивли: Высшее образование мужчин - это то, что я хотела бы видеть. Мужчинам это так печально нужно.

Леди Маркби: Да, дорогая. Но я боюсь, что такая схема была бы совершенно непрактичной. Я не думаю, что у человека есть большие способности к развитию. Он зашел так далеко, как только мог, а это недалеко, не так ли? Что касается женщин, что ж, дорогая Гертруда, ты принадлежишь к молодому поколению, и я уверен, что все в порядке, если ты это одобряешь. В мое время, конечно, нас учили ничего не понимать. Это была старая система, и она была удивительно интересной. Уверяю вас, количество вещей, которых меня и мою бедную дорогую сестру учили не понимать, было совершенно невероятным. Но мне сказали, что современные женщины понимают все.

Миссис Чивли: Кроме их мужей. Это единственное, чего современная женщина никогда не поймет.

Леди Маркби: И, осмелюсь сказать, это тоже очень хорошо, дорогая. Это могло бы разрушить многие счастливые семьи, если бы они это сделали. Вряд ли нужно говорить, что не твоя, Гертруда. Ты вышла замуж за образцового мужа. Хотела бы я сказать то же самое о себе. Но с тех пор, как сэр Джон стал регулярно посещать дебаты, чего он никогда не делал в старые добрые времена, его речь стала совершенно невозможной. Кажется, он всегда думает, что обращается ко всему Дому, и поэтому всякий раз, когда он обсуждает положение сельскохозяйственных рабочих, или валлийскую церковь, или что-то совершенно неприличное в этом роде, я вынужден выпроваживать всех слуг из комнаты. Неприятно видеть, как твой собственный дворецкий, проработавший у тебя двадцать три года, на самом деле краснеет у буфета, а лакеи корчатся по углам, как артисты в цирке. Уверяю вас, моя жизнь будет совершенно разрушена, если они немедленно не отправят Джона в Верхнюю палату. Тогда он не будет проявлять никакого интереса к политике, не так ли? Палата лордов такая разумная. Собрание джентльменов. Но в своем нынешнем состоянии сэр Джон действительно представляет собой большое испытание. Так вот, сегодня утром, еще до того, как завтрак был наполовину съеден, он встал на коврике у камина, засунул руки в карманы и во весь голос воззвал к стране. Вряд ли нужно говорить, что я встал из-за стола, как только выпил вторую чашку чая. Но его яростная брань была слышна по всему дому! Надеюсь, Гертруда, сэр Роберт не такой?

Леди Чилтерн: Но я очень интересуюсь политикой, леди Маркби. Мне нравится слушать, как Роберт говорит о ней.

Леди Маркби: Ну, я надеюсь, что он не так предан Синим Книгам, как сэр Джон. Я не думаю, что они могут улучшить чтение для кого-либо.

Миссис Чивли (томно): Я никогда не читала "Синюю книгу". Я предпочитаю книги… в желтых обложках.

Леди Маркби (добродушно-бессознательная): Желтый - более веселый цвет, не так ли? В молодости я часто носила желтое и делала бы это сейчас, если бы сэр Джон не был таким болезненно личным в своих наблюдениях, а мужчина в вопросе одежды всегда смешон, не так ли?

Миссис Чивли: О нет! Я думаю, что мужчины - единственные авторитеты в вопросах одежды.

Леди Маркби: В самом деле? Никто бы так не сказал, судя по тому, какие шляпы они носят? Не так ли?

Входит дворецкий, за ним лакей. Чай накрыт на маленьком столике рядом с леди Чилтерн.

Леди Чилтерн: Могу я налить вам чаю, миссис Чивли?

Миссис Чивли: Спасибо. (Дворецкий подает миссис Чивли чашку чая на подносе.)

Леди Чилтерн: Хотите чаю, леди Маркби?

Леди Маркби: Нет, спасибо, дорогая. (Слуги выходят.) Дело в том, что я обещал заскочить на десять минут, чтобы навестить бедную леди Бранкастер, которая в очень большой беде. Ее дочь, тоже довольно хорошо воспитанная девушка, на самом деле обручилась с викарием в Шропшире. Это очень печально, действительно очень печально. Я не могу понять эту современную манию к викариям. В свое время мы, девочки, конечно, видели, как они бегали по дому, как кролики. Но вряд ли стоит говорить, что мы никогда не обращали на них внимания. Но мне говорили, что в наши дни деревенское общество буквально пресыщено ими. Я считаю это крайне нерелигиозным. А потом старший сын поссорился со своим отцом, и говорят, что, когда они встречаются в клубе, лорд Бранкастер всегда прячется за статьей о деньгах в "Таймс". Однако я считаю, что в наши дни это довольно обычное явление и что им приходится брать дополнительные экземпляры The Times во всех клубах на Сент-Джеймс-стрит; так много сыновей, которые не хотят иметь ничего общего со своими отцами, и так много отцов, которые не хотят разговаривать со своими сыновьями. Я сам думаю, что об этом стоит очень сильно пожалеть.

Миссис Чивли: Я тоже. В наши дни отцам есть чему поучиться у своих сыновей.

Леди Маркби: В самом деле, дорогая? Что?

Миссис Чивли: Искусство жить. Единственное по-настоящему прекрасное искусство, которое мы создали в наше время.

Леди Маркби (качая головой): Ах! Боюсь, лорд Бранкастер знал об этом немало. Больше, чем когда-либо знала его бедная жена. (Поворачиваясь к леди Чилтерн): Ты ведь знаешь леди Бранкастер, не так ли, дорогая?

Леди Чилтерн: Совсем немного. Прошлой осенью, когда мы были там, она останавливалась в Лэнгтоне.

Леди Маркби: Ну, как и все полные женщины, она выглядит само воплощение счастья, как вы, без сомнения, заметили. Но в ее семье много трагедий, помимо этой истории с викарием. Ее собственная сестра, миссис У Джекилл была самая несчастливая жизнь; к сожалению, не по ее вине. В конце концов, ее сердце было настолько разбито, что она ушла в монастырь или на оперную сцену, я забыл, на какую именно. Нет; я думаю, что она увлеклась декоративно-прикладным искусством - рукоделием. Я знаю, что она потеряла всякое чувство удовольствия от жизни. (Вставая): А теперь, Гертруда, если ты позволишь мне, я оставлю миссис Чивли на твое попечение и зайду за ней через четверть часа. Или, может быть, дорогая миссис Чивли, вы не откажетесь подождать в экипаже, пока я буду с леди Бранкастер? Поскольку я предполагаю, что это будет визит соболезнования, я не задержусь надолго.

Миссис Чивли (вставая): Я совсем не против подождать в экипаже, при условии, что есть на кого посмотреть.

Леди Маркби: Ну, я слышала, что викарий постоянно бродит по дому.

Миссис Чивли: Боюсь, я не люблю подруг.

Леди Чилтерн (вставая): О, я надеюсь, миссис Чивли побудет здесь немного. Я хотел бы несколько минут побеседовать с ней.

Миссис Чивли: Как это любезно с вашей стороны, леди Чилтерн! Поверьте, ничто не доставило бы мне большего удовольствия.

Леди Маркби: Ах! Без сомнения, у вас обоих есть много приятных воспоминаний о ваших школьных днях, которые можно обсудить вместе. До свидания, дорогая Гертруда! Мы увидимся у Леди Бонар в эту ночь? Она открыла удивительный новый гений. Он делает… ничего, я верю. Это большое утешение, не так ли?

Леди Чилтерн: Мы с Робертом сегодня ужинаем дома одни, и я не думаю, что потом куда-нибудь пойду. Роберт, конечно, должен быть в Доме. Но там нет ничего интересного.

Леди Маркби: Ужинать дома в одиночестве? Это достаточно благоразумно? Ах, я забыла, ваш муж - исключение. У меня это общее правило, а ничто так быстро не старит женщину, как замужество по общему правилу.

Уходите леди Маркби.

Миссис Чивли: Замечательная женщина, леди Маркби, не правда ли? Говорит больше и недоговаривает, чем кто-либо из тех, кого я когда-либо встречала. Она создана для публичного выступления. Гораздо больше, чем ее муж, хотя он типичный англичанин, всегда скучный и обычно вспыльчивый.

Леди Чилтерн (ничего не отвечает, но продолжает стоять. Наступает пауза. Затем взгляды двух женщин встречаются. Леди Чилтерн выглядит суровой и бледной. Миссис Чивли, кажется, это несколько позабавило): Миссис Чивли, я думаю, будет правильно сказать вам совершенно откровенно, что, если бы я знал, кто вы на самом деле, я бы не пригласил вас к себе домой вчера вечером.

Миссис Чивли (с дерзкой улыбкой): Неужели?

Леди Чилтерн: Я не смогла бы этого сделать.

Миссис Чивли: Я вижу, что за все эти годы ты ничуть не изменилась, Гертруда.

Леди Чилтерн: Я никогда не меняюсь.

Миссис Чивли (приподнимая брови): Значит, жизнь вас ничему не научила?

Леди Чилтерн: Это научило меня тому, что человек, который однажды был виновен в нечестном поступке, может быть виновен в нем во второй раз, и его следует избегать.

Миссис Чивли: Вы бы применили это правило ко всем?

Леди Чилтерн: Да, всем без исключения.

Миссис Чивли: Тогда мне жаль тебя, Гертруда, очень жаль.

Леди Чилтерн: Я уверена, теперь вы понимаете, что по многим причинам любое дальнейшее знакомство между нами во время Вашего пребывания в Лондоне совершенно невозможно?

Миссис Чивли (откидываясь на спинку стула): Знаешь, Гертруда, я ничуть не возражаю против твоих нравоучений. Мораль - это просто отношение, которое мы принимаем к людям, которые нам лично не нравятся. Я тебе не нравлюсь. Я это прекрасно осознаю. И я всегда ненавидел тебя. И все же я пришел сюда, чтобы оказать вам услугу.

Леди Чилтерн (презрительно): Полагаю, это как услуга, которую вы хотели оказать моему мужу прошлой ночью. Слава богу, я спас его от этого.

Миссис Чивли (вскакивая на ноги): Это вы заставили его написать мне то дерзкое письмо? Это вы заставили его нарушить свое обещание?

Леди Чилтерн: Да.

Миссис Чивли: Тогда вы должны заставить его оставить это у себя. Я даю вам время до завтрашнего утра - не больше. Если к тому времени ваш муж не возьмет на себя торжественное обязательство помочь мне в этом великом плане, в котором я заинтересован...

Леди Чилтерн: Это мошенническое предположение...

Миссис Чивли: Называйте это как хотите. Я держу вашего мужа на ладони, и если вы будете мудры, то заставите его делать то, что я ему скажу.

Леди Чилтерн (вставая и направляясь к ней): Вы дерзки. Какое отношение к вам имеет мой муж? К такой женщине, как вы?

Миссис Чивли (с горьким смешком): В этом мире подобное встречается с подобным. Именно потому, что ваш муж сам мошенник и бесчестная пара, мы так хорошо сочетаемся. Между вами и ним пропасти. Мы с ним ближе, чем друзья. Мы враги, связанные вместе. Тот же грех связывает и нас.

Леди Чилтерн: Как вы смеете ставить моего мужа в один ряд с собой? Как вы смеете угрожать ему или мне? Покинуть мой дом. Вы не годитесь для того, чтобы войти в него.

Сзади входит сэр Роберт Чилтерн . Он слышит последние слова своей жены и видит, к кому они обращены. Он смертельно бледнеет.

Миссис Чивли: Ваш дом! Дом, купленный ценой бесчестья. Дом, все в котором оплачено мошенничеством. (Оборачивается и видит сэра Роберта Чилтерна.) Спросите его, откуда взялось его состояние! Заставьте его рассказать вам, как он продал биржевому маклеру секрет кабинета министров. Узнайте от него, чему вы обязаны своим положением.

Леди Чилтерн: Это неправда! Роберт! Это неправда!

Миссис Чивли (указывая на него вытянутым пальцем): Посмотрите на него! Может ли он отрицать это! Осмелится ли он?

Сэр Роберт Чилтерн: Уходите! Уходите немедленно. Теперь вы сделали самое худшее.

Миссис Чивли: Мне хуже всего? Я еще не закончил с вами, ни с одним из вас. Я даю вам обоим время до завтрашнего полудня. Если к тому времени вы не сделаете то, что я вам прикажу, весь мир узнает о происхождении Роберта Чилтерна.

Сэр Роберт Чилтерн звонит в колокольчик. Входит мейсон.

Сэр Роберт Чилтерн: Проводите миссис Чивли.

Миссис Чивли вздрагивает; затем с несколько преувеличенной вежливостью кланяется леди Чилтерн, которая никак не реагирует. Проходя мимо сэра Роберта Чилтерна, стоящего вплотную к двери, она на мгновение останавливается и смотрит ему прямо в лицо. Затем она выходит в сопровождении Слуги, который закрывает за собой дверь. Муж и жена остаются одни. Леди Чилтерн стоит, словно в кошмарном сне. Затем она оборачивается и смотрит на своего мужа. Она смотрит на него странными глазами, как будто видит его впервые.

Леди Чилтерн: Вы продали секрет Кабинета министров за деньги! Вы начали свою жизнь с мошенничества! Вы построили свою карьеру на бесчестии! О, скажите мне, что это неправда! Солги мне! Солги мне! Скажи, что это неправда.

Сэр Роберт Чилтерн: То, что сказала эта женщина, совершенно верно. Но, Гертруда, послушай меня. Ты не представляешь, как я был искушен. Позволь мне рассказать тебе все. (Подходит к ней.)

Леди Чилтерн: Не подходите ко мне. Не прикасайтесь ко мне. У меня такое чувство, будто вы запачкали меня навсегда. О! какую маску ты носил все эти годы! Ужасную раскрашенную маску! Ты продал себя за деньги. О! обычный вор был бы лучше. Ты выставил себя на продажу тому, кто больше заплатит! Тебя купили на рынке. Ты солгал всему миру. И все же ты не будешь лгать мне.

Сэр Роберт Чилтерн (бросаясь к ней): Гертруда! Гертруда!

Леди Чилтерн (отталкивая его протянутыми руками): Нет, не говорите! Ничего не говори! Твой голос будит ужасные воспоминания — воспоминания о вещах, которые заставили меня полюбить тебя — воспоминания о словах, которые заставили меня полюбить тебя — воспоминания, которые сейчас ужасны для меня. И как я боготворил тебя! Ты был для меня чем-то отличным от обычной жизни, чем-то чистым, благородным, честным, незапятнанным. Мир казался мне прекраснее, потому что ты был в нем, а добро более реальным, потому что ты жил. И теперь — о, когда я думаю, что сделала такого мужчину, как ты, своим идеалом! идеалом всей моей жизни!

Сэр Роберт Чилтерн: Это была ваша ошибка. Это была ваша ошибка. Ошибка, которую совершают все женщины. Почему вы, женщины, не можете любить нас, со всеми недостатками и прочим? Почему вы возводите нас на чудовищные пьедесталы? Все мы на глиняных ногах, как женщины, так и мужчины; но когда мы, мужчины, любим женщин, мы любим их, зная их слабости, их безумства, их несовершенства, и, может быть, по этой причине любим их еще больше. В любви нуждаются не идеальные, а несовершенные люди. Именно тогда, когда мы ранены своими собственными руками или руками других, любовь должна прийти, чтобы исцелить нас — иначе какая польза от любви вообще? Все грехи, кроме греха против себя, Любовь должна прощать. Все жизни, за исключением жизней без любви, настоящая Любовь должна прощать. Любовь мужчины такова. Она шире, больше, человечнее, чем у женщины. Женщины думают, что они создают из мужчин идеалы. То, что они делают из нас, - всего лишь ложные идолы. Вы сделали из меня своего ложного кумира, а у меня не хватило смелости спуститься, показать вам свои раны, рассказать о своих слабостях. Я боялся, что могу потерять твою любовь, как потерял ее сейчас. И вот, прошлой ночью ты разрушил мою жизнь ради меня — да, разрушил ее! То, о чем просила меня эта женщина, было ничем по сравнению с тем, что она предлагала мне. Она предлагала безопасность, мир, стабильность. Грех моей юности, который, как я думал, был похоронен, восстал передо мной, отвратительный, ужасный, его руки вцепились мне в горло. Я мог бы убить его навсегда, отправить обратно в могилу, уничтожить его записи, сжечь единственного свидетеля против меня. Ты помешал мне. Никто, кроме тебя, ты это знаешь. И теперь, что меня ждет, кроме общественного позора, разорения, ужасного позора, насмешки над миром, одинокой обесчещенной жизни, одинокой обесчещенной смерти, может быть, когда-нибудь? Пусть женщины больше не делают из мужчин идеалов! не позволяй им класть их на алтари и склоняться перед ними, иначе они могут разрушить другие жизни так же бесследно, как ты — ты, кого я так безумно любила, — разрушил мою!

Он выходит из комнаты. Леди Чилтерн бросается к нему, но, когда она добегает до двери, та уже закрыта. Бледная от боли, сбитая с толку, беспомощная, она раскачивается, как растение в воде. Ее вытянутые руки, кажется, трепещут в воздухе, как цветы на ветру. Затем она бросается на диван и закрывает лицо руками. Ее рыдания похожи на всхлипывания ребенка.

БРОСОК

АКТ ТРЕТИЙ

Место действия: Библиотека в доме лорда Геринга на Керзон-стрит, Лондон. Комната Адама. Справа дверь, ведущая в холл. Слева дверь курительной. Пара складных дверей в задней части дома открываются в гостиную. В камине горит огонь. Дворецкий Фиппс раскладывает газеты на письменном столе. Отличительной чертой Фиппса является его невозмутимость. Энтузиасты назвали его Идеальным дворецким. Сфинкс не так уж и необщителен. Он - маска с манерами. О его интеллектуальной или эмоциональной жизни история ничего не знает. Он олицетворяет господство формы.

Входит лорд Горинг в вечернем костюме с петлицей. На нем шелковая шляпа и плащ Инвернесса. В белых перчатках он держит трость в стиле Луи Сиз. На нем все изысканные щегольства Моды. Видно, что он находится в непосредственной связи с современной жизнью, действительно создает ее и, таким образом, овладевает ею. Он первый хорошо одетый философ в истории мысли.

Лорд Горинг: Вы застегнули мне вторую петлицу, Фиппс?

Фиппс: Да, милорд. (Берет шляпу, трость и плащ и показывает новую петлицу на подносе.)

Лорд Горинг: Довольно выдающаяся вещь, Фиппс. В настоящее время я единственный малозначимый человек в Лондоне, который носит петлицу.

Фиппс: Да, милорд. Я заметил это.

Лорд Горинг (вытаскивая старую петлицу): Видите ли, Фиппс, мода - это то, что человек носит сам. Немодно то, что носят другие люди.

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг: Точно так же, как вульгарность - это просто поведение других людей.

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг (вдевая новую петлицу): И искажает правду других людей.

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг: Другие люди просто ужасны. Единственно возможное общество - это мы сами.

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг: Любить себя - это начало романа длиною в жизнь, Фиппс.

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг (глядя на себя в зеркало): Не думаю, что мне очень нравится эта петлица, Фиппс. Из-за этого я выгляжу слишком старым. Это делает меня почти в расцвете сил, а, Фиппс?

Фиппс: Я не замечаю никаких изменений во внешности вашей светлости.

Лорд Горинг: Вы не понимаете, Фиппс?

Фиппс: Нет, милорд.

Лорд Горинг: Я не совсем уверен. На будущее более банальную петлицу, Фиппс, по вечерам в четверг.

Фиппс: Я поговорю с флористом, милорд. В последнее время ее семья понесла тяжелую утрату, что, возможно, объясняет отсутствие мелочи в петлице, на которую жалуется ваша светлость.

Лорд Горинг: Что удивительно в низших классах Англии — они постоянно теряют своих родственников.

Фиппс: Да, милорд! Им чрезвычайно повезло в этом отношении.

Лорд Горинг (оборачивается и смотрит на него. Фиппс остается бесстрастным): Хм! Есть письма, Фиппс?

Фиппс: Трое, милорд. (Кладет письма на поднос.)

Лорд Горинг (берет письма): Подогнать мое такси через двадцать минут.

Фиппс: Да, милорд. (Направляется к двери.)

Лорд Горинг (поднимает письмо в розовом конверте): Гм, Фиппс, когда пришло это письмо?

Фиппс: Его принесли вручную сразу после того, как ваша светлость отправились в клуб.

Лорд Горинг: Этого достаточно. (Уходит с Фиппсом.) Почерк леди Чилтерн на розовом блокноте леди Чилтерн. Это довольно любопытно. Я думала, что писать должен был Роберт. Интересно, что леди Чилтерн собирается мне сказать? (Садится за бюро, вскрывает письмо и читает его.) ‘Я хочу тебя. Я доверяю тебе. Я иду к тебе. Гертруда. (Откладывает письмо с озадаченным видом. Затем берет его и снова медленно перечитывает.) ‘Я хочу тебя. Я доверяю тебе. Я иду к тебе’. Она все узнала! Бедная женщина! Бедная женщина! (Достает часы и смотрит на них.) Но в какой час звонить! Десять часов! Мне придется отказаться от поездки в Беркшир. Однако всегда приятно, когда тебя ждут, а ты не приезжаешь. Меня не ждут в "Холостяках", поэтому я обязательно туда пойду. Что ж, я заставлю ее быть рядом со своим мужем. Это единственное, что может сделать любая женщина. Именно рост моральных чувств женщин делает брак таким безнадежным, односторонним институтом. Десять часов. Она скоро будет здесь. Я должна сказать Фиппсу, что больше ни с кем не разговариваю. (Подходит к Беллу.)

Входит Фиппс.

Фиппс: Лорд Кавершем.

Лорд Горинг: О, почему родители всегда появляются не вовремя? Я полагаю, это какая-то экстраординарная ошибка природы. (Входит лорд Кавершем.) Рад видеть тебя, мой дорогой отец. (Идет ему навстречу.)

Лорд Кавершем: Снимите с меня плащ.

Лорд Горинг: Стоит ли это того, отец?

Лорд Кавершем: Конечно, оно того стоит, сэр. Какое кресло самое удобное?

Лорд Горинг: Вот это, отец. Я сам пользуюсь этим креслом, когда принимаю посетителей.

Лорд Кавершем: Благодарю вас. Надеюсь, в этой комнате нет сквозняка?

Лорд Горинг: Нет, отец.

Лорд Кавершем (садясь): Рад это слышать. Не выношу сквозняков. Дома нет сквозняков.

Лорд Горинг: Хорошего ветерка, отец.

Лорд Кавершем: Да? Да? Не понимаю, что вы имеете в виду. Хочу серьезно поговорить с вами, сэр.

Лорд Горинг: Мой дорогой отец! В такой час?

Лорд Кавершем: Ну, сэр, сейчас только десять часов. Что вы имеете против такого времени? Я думаю, что этот час - замечательный!

Лорд Горинг: Ну, дело в том, отец, что сегодня не мой день для серьезных разговоров. Мне очень жаль, но сегодня не мой день.

Лорд Кавершем: Что вы имеете в виду, сэр?

Лорд Горинг: В течение Сезона, отец, я говорю серьезно только в первый вторник каждого месяца, с четырех до семи.

Лорд Кавершем: Что ж, пусть это будет вторник, сэр, пусть это будет вторник.

Лорд Горинг: Но уже больше семи, отец, а мой врач говорит, что мне нельзя вести никаких серьезных разговоров после семи. Это заставляет меня разговаривать во сне.

Лорд Кавершем: Разговариваете во сне, сэр? Какое это имеет значение? Вы не женаты.

Лорд Горинг: Нет, отец, я не женат.

Лорд Кавершем: Хм! Именно об этом я и пришел поговорить с вами, сэр. Вы должны жениться, и немедленно. Когда я был в вашем возрасте, сэр, я уже три месяца был безутешным вдовцом и уже ухаживал за вашей замечательной матерью. Черт возьми, сэр, жениться - ваш долг. Вы не можете всегда жить в свое удовольствие. В наши дни каждый мужчина с положением женат. Холостяки больше не в моде. Они испорченный народ. О них слишком много известно. Вы должны найти жену, сэр. Посмотрите, чего достиг ваш друг Роберт Чилтерн благодаря честности, тяжелой работе и разумному браку с хорошей женщиной. Почему бы вам не подражать ему, сэр? Почему бы вам не взять его за образец?

Лорд Горинг: Думаю, я так и сделаю, отец.

Лорд Кавершем: Я бы хотел, чтобы вы это сделали, сэр. Тогда я был бы счастлив. В настоящее время я делаю жизнь вашей матери невыносимой из-за вас. Вы бессердечны, сэр, совершенно бессердечны.

Лорд Горинг: Надеюсь, что нет, отец.

Лорд Кавершем: И вам давно пора жениться. Вам тридцать четыре года, сэр.

Лорд Горинг: Да, отец, но я признаю, что мне тридцать два - тридцать один с половиной, только когда у меня действительно хорошая петлица. Эта петлица недостаточно... банальна.

Лорд Кавершем: Говорю вам, вам тридцать четыре, сэр. Кроме того, в вашей комнате сквозняк, что ухудшает ваше поведение. Почему вы сказали мне, что сквозняка не было, сэр? Я чувствую сквозняк, сэр, я отчетливо это чувствую.

Лорд Горинг: Я тоже, отец. Это ужасный сквозняк. Я приду навестить вас завтра, отец. Мы можем поговорить о чем угодно. Позволь мне помочь тебе надеть плащ, отец.

Лорд Кавершем: Нет, сэр; я пришел сегодня вечером с определенной целью и собираюсь довести ее до конца любой ценой для моего или вашего здоровья. Опустите мой плащ, сэр.

Лорд Горинг: Конечно, отец. Но давайте пройдем в другую комнату. (Звонит в колокольчик.) Здесь ужасный сквозняк.Входит Фиппс.) Фиппс, в курительной хорошо горит камин?

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг: Войди туда, отец. Твое чихание просто душераздирающее.

Лорд Кавершем: Что ж, сэр, полагаю, я имею право чихать, когда захочу?

Лорд Горинг (извиняющимся тоном): Совершенно верно, отец. Я просто выражал сочувствие.

Лорд Кавершем: О, проклятое сочувствие. В наши дни происходит слишком много вещей подобного рода.

Лорд Горинг: Я совершенно согласен с вами, отец. Если бы в мире было меньше сочувствия, в мире было бы меньше проблем.

Лорд Кавершем (направляясь в курительную): Это парадокс, сэр. Я ненавижу парадоксы.

Лорд Горинг: Я тоже, отец. В наши дни каждый, кого встречаешь, - парадокс. Это ужасно скучно. Это делает общество таким очевидным.

Лорд Кавершем (оборачиваясь и глядя на сына из-под кустистых бровей): Вы всегда действительно понимаете, что говорите, сэр?

Лорд Горинг (после некоторого колебания): Да, отец, если я внимательно слушаю.

Лорд Кавершем (возмущенно): Если вы внимательно слушаете!… Тщеславный молодой щенок!

Уходит, ворча, в курительную. Входит Фиппс.

Лорд Горинг: Фиппс, сегодня вечером ко мне придет леди по особому делу. Проводите ее в гостиную, когда она придет. Ты понимаешь?

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг: Это вопрос величайшей важности, Фиппс.

Фиппс: Я понимаю, милорд.

Лорд Горинг: Никто другой не должен быть допущен ни при каких обстоятельствах.

Фиппс: Я понимаю, милорд. (Звенит колокольчик.)

Лорд Горинг: А! это, вероятно, та леди. Я увижу ее сам.

Как раз в тот момент, когда он направляется к двери, из курительной комнатывыходит лорд Кавершем .

Лорд Кавершем: Итак, сэр? я должен прислуживать вам?

Лорд Горинг (значительно озадаченный): Одну минуту, отец. Прошу прощения. (Лорд Кавершем возвращается.) Что ж, помни мои инструкции, Фиппс, — в ту комнату.

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг входит в курительную. Гарольд, лакей, проводит миссис Чивли внутрь. Она одета в зеленое с серебром, как ламия. На ней плащ из черного атласа, подбитый шелком цвета листьев мертвой розы.

Гарольд: Как вас зовут, мадам?

Миссис Чивли ( Фиппсу, который подходит к ней): Лорда Горинга здесь нет? Мне сказали, что он дома.

Фиппс: Его светлость в настоящее время занят с лордом Кавершемом, мадам.

Обращает холодный, остекленевший взгляд на Гарольда, который тут же ретируется.

Миссис Чивли (себе herself): Как это по-сыновьи!

Фиппс: Его светлость просил меня попросить вас, мадам, быть настолько любезным, чтобы подождать его в гостиной. Его светлость придет к вам туда.

Миссис Чивли (с выражением удивления на лице): Лорд Горинг ожидает меня?

Фиппс: Да, мадам.

Миссис Чивли: Вы совершенно уверены?

Фиппс: Его светлость сказал мне, что, если позвонит леди, я должен попросить ее подождать в гостиной. (Подходит к двери гостиной и открывает ее.) Указания его светлости на этот счет были очень точными.

Миссис Чивли (про себя): Как заботливо с его стороны! Умение ожидать неожиданного свидетельствует о совершенно современном интеллекте. (Направляется к гостиной и заглядывает внутрь.) Тьфу! Какой унылой всегда выглядит холостяцкая гостиная. Мне придется это переделать. (Фиппс берет лампу с письменного стола.) Нет, мне не нравится эта лампа. Это слишком ярко. Зажгите свечи.

Фиппс (ставит лампу на место): Конечно, мадам.

Миссис Чивли: Я надеюсь, что у свечей очень подходящие абажуры.

Фиппс: К нам пока не поступало никаких жалоб на них, мадам.

Проходит в гостиную и начинает зажигать свечи.

Миссис Чивли (себе): Интересно, какую женщину он ждет сегодня вечером? Будет восхитительно поймать его. Мужчины всегда выглядят такими глупыми, когда их ловят. И их всегда ловят. (Оглядывает комнату и подходит к письменному столу.) Какая очень интересная комната! Какая очень интересная картина! Интересно, на что похожа его переписка. (Берет письма.) О, какая неинтересная переписка! Счета и карточки, долги и вдовы! Кто, черт возьми, пишет ему на розовой бумаге? Как глупо писать на розовой бумаге! Это похоже на начало романа среднего класса. Романтика никогда не должна начинаться с сантиментов. Она должна начинаться с науки и заканчиваться соглашением. (Откладывает письмо, затем снова берет его.) Я знаю этот почерк. Это почерк Гертруды Чилтерн. Я прекрасно его помню. Десять заповедей в каждом росчерке пера и моральный закон по всей странице. Интересно, о чем ему пишет Гертруда? Наверное, обо мне что-то ужасное. Как я ненавижу эту женщину! (Читает это.) ‘Я доверяю тебе. Я хочу тебя. Я иду к тебе. Гертруда’. ‘ Я доверяю тебе. Я хочу тебя. Я иду к тебе.

На ее лице появляется выражение триумфа. Она как раз собирается украсть письмо, когда входит Фиппс .

Фиппс: Свечи в гостиной зажжены, мадам, как вы и приказывали.

Миссис Чивли: Спасибо. (Поспешно встает и засовывает письмо под большую промокашку в серебряном переплете, которая лежит на столе.)

Фиппс: Надеюсь, оттенки придутся вам по вкусу, мадам. Они самые подходящие из всех, что у нас есть. Они такие же, какими пользуется сам его светлость, когда одевается к обеду.

Миссис Чивли (с улыбкой): Тогда я уверена, что они будут совершенно правы.

Фиппс (серьезно): Благодарю вас, мадам.

Миссис Чивли уходит в гостиную. Фиппс закрывает дверь и удаляется. Затем дверь медленно открывается, и миссис Чивли выходит и крадучись подкрадывается к письменному столу. Внезапно из курительной комнаты доносятся голоса. Миссис Чивли бледнеет и останавливается. Голоса становятся громче, и она возвращается в гостиную, закусив губу.

Входят лорд Горинг и лорд Кавершем.

Лорд Горинг (с упреком): Мой дорогой отец, если я собираюсь жениться, вы, конечно, позволите мне выбрать время, место и человека? Особенно человек.

Лорд Кавершем (раздраженно): Это касается и меня, сэр. Вы, вероятно, сделали бы очень неудачный выбор. Это со мной следует посоветоваться, а не с вами. На карту поставлена собственность. Это не вопрос привязанности. Привязанность приходит позже в супружеской жизни.

Лорд Горинг: Да. В супружеской жизни привязанность возникает, когда люди совершенно не любят друг друга, отец, не так ли? (Надевает плащлорда Кавершема для него.)

Лорд Кавершем: Конечно, сэр. Я имею в виду, конечно, нет, сэр. Вы сегодня говорите очень глупо. Я хочу сказать, что брак - это вопрос здравого смысла.

Лорд Горинг: Но женщины, обладающие здравым смыслом, так удивительно некрасивы, отец, не так ли? Конечно, я говорю только понаслышке.

Лорд Кавершем: Ни у одной женщины, некрасивой или хорошенькой, нет вообще ни капли здравого смысла, сэр. Здравый смысл - привилегия нашего пола.

Лорд Горинг: Совершенно верно. И мы, мужчины, настолько самоотверженны, что никогда не пользуемся этим, не так ли, отец?

Лорд Кавершем: Я использую это, сэр. Я не использую ничего другого.

Лорд Горинг: Так мне говорит моя мать.

Лорд Кавершем: В этом секрет счастья вашей матери. Вы очень бессердечны, сэр, очень.

Лорд Горинг: Надеюсь, что нет, отец.

Выходит на минуту. Затем возвращается, выглядя довольно расстроенным, с сэром Робертом Чилтерном.

Сэр Роберт Чилтерн: Мой дорогой Артур, какая удача встретить вас на пороге! Ваш слуга только что сказал мне, что вас нет дома. Как необычно!

Лорд Горинг: Дело в том, что я ужасно занят сегодня вечером, Роберт, и я отдал распоряжение, чтобы меня никому не было дома. Даже моего отца приняли сравнительно холодно. Он все время жаловался на сквозняк.

Сэр Роберт Чилтерн: Ах! ты должен быть для меня как дома, Артур. Ты мой лучший друг. Возможно, завтра ты будешь моим единственным другом. Моя жена все узнала.

Лорд Горинг: А! Я так и предполагал!

Сэр Роберт Чилтерн (глядя на него): В самом деле! Как!

Лорд Горинг (после некоторого колебания): О, просто что-то в выражении вашего лица, когда вы вошли. Кто ей сказал?

Сэр Роберт Чилтерн: Сама миссис Чивли. И женщина, которую я люблю, знает, что я начал свою карьеру с поступка низкой нечестности, что я построил свою жизнь на песках позора — что я продал, как обычный торговец, секрет, который был доверен мне как человеку чести. Я благодарю небеса, что бедный лорд Рэдли умер, так и не узнав, что я предала его. Я бы хотела, чтобы я умерла до того, как подверглась такому ужасному искушению или пала так низко. (Закрывает лицо руками.)

Лорд Горинг (после паузы): Вы еще ничего не слышали из Вены в ответ на вашу телеграмму?

Сэр Роберт Чилтерн (поднимает голову): Да, я получил телеграмму от первого секретаря сегодня в восемь часов вечера.

Лорд Горинг: Ну?

Сэр Роберт Чилтерн: Против нее абсолютно ничего не известно. Напротив, она занимает довольно высокое положение в обществе. Ни для кого не секрет, что барон Арнгейм оставил ей большую часть своего огромного состояния. Кроме этого я ничего не могу узнать.

Лорд Горинг: Значит, она не оказалась шпионкой?

Сэр Роберт Чилтерн: О! в наши дни от шпионов нет никакой пользы. Их профессии пришел конец. Вместо них газеты делают свою работу.

Лорд Горинг: И они делают это потрясающе хорошо.

Сэр Роберт Чилтерн: Артур, я умираю от жажды. Могу я попросить чего-нибудь? Немного виски с сельтерской?

Лорд Горинг: Конечно. Позвольте мне. (Звонит в колокольчик.)

Сэр Роберт Чилтерн: Спасибо! Я не знаю, что делать, Артур, я не знаю, что делать, и ты мой единственный друг. Но какой ты друг — единственный друг, которому я могу доверять. Я могу доверять тебе абсолютно, не так ли?

Входит Фиппс.

Лорд Горинг: Мой дорогой Роберт, конечно. (To Фиппсу): Принесите немного хока и сельтерской.

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг: И Фиппс!

Фиппс: Да, милорд.

Лорд Горинг: Вы не оставите меня на минутку, Роберт? Я хочу дать кое-какие указания моему слуге.

Сэр Роберт Чилтерн: Конечно.

Лорд Горинг: Когда эта леди позвонит, скажите ей, что меня сегодня вечером дома не ждут. Скажите ей, что меня внезапно вызвали из города. Ты понимаешь?

Фиппс: Леди в той комнате, милорд. Вы сказали мне проводить ее в ту комнату, милорд.

Лорд Горинг: Вы поступили совершенно правильно. (Уходит с Фиппсом.) В какой я запутался. Нет; Я думаю, что справлюсь с этим. Я прочитаю ей лекцию через дверь. Хотя это неудобно.

Сэр Роберт Чилтерн: Артур, скажи мне, что я должен делать. Кажется, моя жизнь рушится. Я - корабль без руля в беззвездной ночи.

Лорд Горинг: Роберт, вы любите свою жену, не так ли?

Сэр Роберт Чилтерн: Я люблю ее больше всего на свете. Раньше я думал, что честолюбие - великая вещь. Это не так. Любовь - великая вещь в мире. Нет ничего, кроме любви, и я люблю ее. Но в ее глазах я опорочен. Я неблагороден в ее глазах. Теперь между нами огромная пропасть. Она раскусила меня, Артур, она раскусила меня.

Лорд Горинг: Неужели она никогда в жизни не совершала какой—нибудь глупости — какой-нибудь неосмотрительности, - из-за которой она не должна прощать ваш грех?

Сэр Роберт Чилтерн: Моя жена! Никогда! Она не знает, что такое слабость или искушение. Я сделан из глины, как и все мужчины. Она стоит особняком, как это делают хорошие женщины, — безжалостная в своем совершенстве, холодная, суровая и безжалостная. Но я люблю ее, Артур. У нас нет детей, и мне больше некого любить, некому любить меня. Возможно, если бы Бог послал нам детей, она была бы добрее ко мне. Но Бог дал нам одинокий дом. И она разорвала мое сердце надвое. Не будем говорить об этом. Я был груб с ней этим вечером. Но я полагаю, что когда грешники разговаривают со святыми, они всегда грубы. Я сказал ей вещи, которые были ужасающей правдой с моей стороны, с моей точки зрения, с точки зрения мужчин. Но не будем говорить об этом.

Лорд Горинг: Ваша жена простит вас. Возможно, в этот момент она прощает вас. Она любит вас, Роберт. Почему она не должна прощать?

Сэр Роберт Чилтерн: Дай бог! Дай бог! (Закрывает лицо руками.) Но я должен сказать тебе еще кое-что, Артур.

Входит Фиппс с напитками.

Фиппс (передает хок и сельтерскую сэру Роберту Чилтерну): Хок и сельтерскую, сэр.

Сэр Роберт Чилтерн: Благодарю вас.

Лорд Горинг: Ваш экипаж здесь, Роберт?

Сэр Роберт Чилтерн: Нет, я шел пешком из клуба.

Лорд Горинг: Сэр Роберт возьмет мое такси, Фиппс.

Фиппс: Да, милорд.

Выход.

Лорд Горинг: Роберт, вы не возражаете, что я отсылаю вас?

Сэр Роберт Чилтерн: Артур, ты должен позволить мне остаться на пять минут. Я решил, что собираюсь делать сегодня вечером в Доме. Дебаты по Аргентинскому каналу начнутся в одиннадцать.В гостиной падает стул.) Что это?

Лорд Горинг: Ничего.

Сэр Роберт Чилтерн: Я услышал, как в соседней комнате упал стул. Кто-то подслушивал.

Лорд Горинг: Нет, нет, там никого нет.

Сэр Роберт Чилтерн: Там кто-то есть. В комнате горит свет, и дверь приоткрыта. Кто-то подслушивал все секреты моей жизни. Артур, что это значит?

Лорд Горинг: Роберт, вы взволнованы, нервничаете. Говорю вам, в этой комнате никого нет. Сядьте, Роберт.

Сэр Роберт Чилтерн: Вы даете мне слово, что там никого нет?

Лорд Горинг: Да.

Сэр Роберт Чилтерн: Ваше слово чести? (Садится.)

Лорд Горинг: Да.

Сэр Роберт Чилтерн (встает): Артур, дай мне самому посмотреть.

Лорд Горинг: Нет, нет.

Сэр Роберт Чилтерн: Если там никого нет, почему бы мне не заглянуть в ту комнату? Артур, ты должен позволить мне пойти в ту комнату и убедиться самому. Дай мне знать, что никто из посторонних не узнал секрет моей жизни. Артур, ты не представляешь, через что я прохожу.

Лорд Горинг: Роберт, это должно прекратиться. Я сказал тебе, что в комнате никого нет — этого достаточно.

Сэр Роберт Чилтерн (бросается к двери комнаты): Этого недостаточно. Я настаиваю на том, чтобы пройти в эту комнату. Вы сказали мне, что там никого нет, так по какой причине вы можете отказать мне?

Лорд Горинг: Ради Бога, не надо! Там кто-то есть. Кто-то, кого вы не должны видеть.

Сэр Роберт Чилтерн: Ах, я так и думал!

Лорд Горинг: Я запрещаю вам входить в эту комнату.

Сэр Роберт Чилтерн: Отойдите. На карту поставлена моя жизнь. И мне все равно, кто там. Я узнаю, кому я поведал свою тайну и свой позор. (Входит в комнату.)

Лорд Горинг: Великие небеса! его собственная жена!

Сэр Роберт Чилтерн возвращается с выражением презрения и гнева на лице.

Сэр Роберт Чилтерн: Какое объяснение вы можете дать присутствию здесь этой женщины?

Лорд Горинг: Роберт, я клянусь тебе своей честью, что эта леди безупречна и невиновна ни в каких оскорблениях по отношению к тебе.

Сэр Роберт Чилтерн: Она мерзкая, бесчестная тварь!

Лорд Горинг: Не говори так, Роберт! Она пришла сюда ради тебя. Она пришла сюда, чтобы попытаться спасти тебя. Она любит тебя и никого другого.

Сэр Роберт Чилтерн: Вы сумасшедший. Какое мне дело до ее интриг с вами? Позвольте ей оставаться вашей любовницей! Вы хорошо подходите друг другу. Она, продажная и постыдная — ты, лживый как друг, вероломный даже как враг —

Лорд Горинг: Это неправда, Роберт. Клянусь небом, это неправда. В ее присутствии и в вашем я все объясню.

Сэр Роберт Чилтерн: Позвольте мне пройти, сэр. Вы уже достаточно солгали, клянусь честью.

Сэр Роберт Чилтерн уходит. Лорд Горинг бросается к двери гостиной, когда миссис Чивли выходит оттуда, сияющая и очень довольная.

Миссис Чивли (с притворным реверансом): Добрый вечер, лорд Горинг!

Лорд Горинг: Миссис Чивли! Великие небеса!… Могу я спросить, что вы делали в моей гостиной?

Миссис Чивли: Просто слушаю. У меня настоящая страсть подслушивать в замочные скважины. Через них всегда слышны такие чудесные вещи.

Лорд Горинг: Не звучит ли это скорее как искушение Провидения?

Миссис Чивли: О, конечно, к этому времени Провидение уже сможет устоять перед искушением. (Делает ему знак снять с нее плащ, что он и делает.)

Лорд Горинг: Я рад, что вы позвонили. Я собираюсь дать вам несколько хороших советов.

Миссис Чивли: О, прошу вас, не надо. Никогда не следует дарить женщине то, что она не сможет надеть вечером.

Лорд Горинг: Я вижу, вы все такой же своенравный, каким были раньше.

Миссис Чивли: Гораздо больше! Я значительно улучшилась. У меня стало больше опыта.

Лорд Горинг: Слишком большой опыт - опасная вещь. Пожалуйста, возьмите сигарету. Половина хорошеньких женщин в Лондоне курят сигареты. Лично я предпочитаю вторую половину.

Миссис Чивли: Спасибо. Я никогда не курю. Моей портнихе это бы не понравилось, а первый долг женщины в жизни - перед своей портнихой, не так ли? В чем заключается вторая обязанность, пока никто не выяснил.

Лорд Горинг: Вы пришли сюда, чтобы продать мне письмо Роберта Чилтерна, не так ли?

Миссис Чивли: Предложить это вам на определенных условиях! Как вы об этом догадались?

Лорд Горинг: Потому что вы не упомянули эту тему. Она у вас с собой?

Миссис Чивли (садясь): О, нет! В хорошо сшитом платье нет карманов.

Лорд Горинг: Какова ваша цена за это?

Миссис Чивли: Какой вы нелепый англичанин! Англичане думают, что чековая книжка может решить любую проблему в жизни. Мой дорогой Артур, у меня гораздо больше денег, чем у тебя, и почти столько же, сколько есть у Роберта Чилтерна. Деньги - это не то, чего я хочу.

Лорд Горинг: Тогда чего же вы хотите, миссис Чивли?

Миссис Чивли: Почему бы вам не называть меня Лорой?

Лорд Горинг: Мне не нравится это название.

Миссис Чивли: Раньше вы его обожали.

Лорд Горинг: Да, именно поэтому. (Миссис Чивли жестом приглашает его сесть рядом с ней.) Он улыбается и делает это.)

Миссис Чивли: Артур, когда-то ты любил меня.

Лорд Горинг: Да.

Миссис Чивли: И вы попросили меня стать вашей женой.

Лорд Горинг: Это было естественным результатом моей любви к вам.

Миссис Чивли: И вы бросили меня, потому что видели, или сказали, что видели, бедного старого лорда Мортлейка, пытавшегося неистово флиртовать со мной в оранжерее в Тенби.

Лорд Горинг: У меня сложилось впечатление, что мой адвокат урегулировал этот вопрос с вами на определенных условиях ... продиктованных вами.

Миссис Чивли: В то время я была бедна; вы были богаты.

Лорд Горинг: Совершенно верно. Вот почему вы притворялись, что любите меня.

Миссис Чивли (пожимая плечами): Бедный старый лорд Мортлейк, у которого было только две темы для разговоров - его подагра и его жена! Я так и не смог толком разобрать, о ком из двоих он говорил. Он использовал самые ужасные выражения о них обоих. Ну, ты был глуп, Артур. Да ведь лорд Мортлейк никогда не был для меня чем-то большим, чем развлечением. Одно из тех крайне скучных развлечений, которые можно найти только в английском загородном доме в английское загородное воскресенье. Я не думаю, что кто-то вообще несет моральную ответственность за то, что он или она делает в английском загородном доме.

Лорд Горинг: Да. Я знаю, что многие люди так думают.

Миссис Чивли: Я любила тебя, Артур.

Лорд Горинг: Моя дорогая миссис Чивли, вы всегда были слишком умны, чтобы что-либо понимать в любви.

Миссис Чивли: Я действительно любила вас. И вы любили меня. Вы знаете, что любили меня; а любовь - это очень чудесная вещь. Я полагаю, что когда мужчина однажды полюбил женщину, он сделает для нее все, что угодно, только не будет продолжать любить ее? (Кладет свою руку на его.)

Лорд Горинг (спокойно отводя руку): Да, за исключением этого.

Миссис Чивли (после паузы): Я устала жить за границей. Я хочу вернуться в Лондон. Я хочу иметь здесь очаровательный дом. Я хочу открыть салон красоты. Если бы только можно было научить англичан говорить, а ирландцев слушать, общество здесь было бы вполне цивилизованным. Кроме того, я достиг романтической стадии. Когда я увидела тебя вчера вечером у Чилтерннов, я поняла, что ты был единственным человеком, который мне когда-либо был небезразличен, если я вообще когда-либо кого-нибудь любила, Артур. Итак, утром того дня, когда ты выйдешь за меня замуж, я передам тебе письмо Роберта Чилтерна. Это мое предложение. Я отдам его тебе сейчас, если ты пообещаешь выйти за меня замуж.

Лорд Горинг: Сейчас?

Миссис Чивли (улыбаясь): Завтра.

Лорд Горинг: Вы действительно серьезно?

Миссис Чивли: Да, вполне серьезно.

Лорд Горинг: Я был бы вам очень плохим мужем.

Миссис Чивли: Я не против плохих мужей. У меня их было двое. Они меня очень позабавили.

Лорд Горинг: Вы хотите сказать, что безмерно развлекались, не так ли?

Миссис Чивли: Что вы знаете о моей семейной жизни?

Лорд Горинг: Ничего; но я могу читать это как книгу.

Миссис Чивли: Какую книгу?

Лорд Горинг (восстающий): Книга чисел.

Миссис Чивли: Вы считаете, что с вашей стороны очень мило быть таким грубым с женщиной в вашем собственном доме?

Лорд Горинг: В случае с очень привлекательными женщинами секс - это вызов, а не защита.

Миссис Чивли: Полагаю, это комплимент. Мой дорогой Артур, женщин комплименты никогда не обезоруживают. Мужчин они всегда обезоруживают. В этом разница между двумя полами.

Лорд Горинг: Женщин никогда и ничем нельзя обезоружить, насколько я их знаю.

Миссис Чивли (после паузы): Тогда вы скорее позволите разорить вашего лучшего друга Роберта Чилтерна, чем выйдете замуж за человека, в котором действительно остались значительные привлекательные черты. Я думал, ты достигнешь какой-нибудь огромной высоты самопожертвования, Артур. Я думаю, тебе следует это сделать. И остаток своей жизни ты мог бы провести в созерцании собственного совершенства.

Лорд Горинг: О! Я делаю это так, как есть. А самопожертвование - это то, что должно быть запрещено законом. Это так деморализует людей, ради которых человек жертвует собой. Они всегда идут ко злу.

Миссис Чивли: Как будто что-то может деморализовать Роберта Чилтерна! Вы, кажется, забываете, что я знаю его настоящий характер.

Лорд Горинг: То, что вы знаете о нем, не является его настоящим характером. Это был безрассудный поступок, совершенный в юности, бесчестный, я признаю, позорный, я признаю, недостойный его, я признаю, и, следовательно ... не его истинный характер.

Миссис Чивли: Как вы, мужчины, защищаете друг друга!

Лорд Горинг: Как вы, женщины, воюете друг с другом!

Миссис Чивли (с горечью): Я воюю только против одной женщины, против Гертруды Чилтерн. Я ненавижу ее. Сейчас я ненавижу ее больше, чем когда-либо.

Лорд Горинг: Я полагаю, потому, что вы принесли в ее жизнь настоящую трагедию.

Миссис Чивли (с насмешкой): О, в жизни женщины есть только одна настоящая трагедия. Тот факт, что ее прошлое - это всегда ее любовник, а ее будущее - неизменно ее муж.

Лорд Горинг: Леди Чилтерн ничего не знает о том образе жизни, на который вы намекаете.

Миссис Чивли: Женщина, у которой размер перчаток семь и три четверти, никогда ни в чем не разбирается. Вы знаете, что Гертруда всегда носила перчатки семь и три четверти? Это одна из причин, почему между нами никогда не было моральной симпатии.… Что ж, Артур, полагаю, это романтическое интервью можно считать завершенным. Ты признаешь, что это было романтично, не так ли? За привилегию быть вашей женой я была готова отказаться от великой награды, кульминации моей дипломатической карьеры. Вы отказываетесь. Очень хорошо. Если сэр Роберт не поддержит мой аргентинский план, я разоблачу его. Voilà tout.

Лорд Горинг: Вы не должны этого делать. Это было бы подло, ужасно, бесславно.

Миссис Чивли (пожимая плечами): О, не употребляйте громких слов. Они так мало значат. Это коммерческая сделка. Вот и все. Не стоит примешивать к этому сентиментальность. Я предложил Роберту Чилтерну продать одну вещь. Если он не заплатит мне мою цену, ему придется заплатить миру большую цену. Больше нечего сказать. Я должен идти. До свидания. Не хотите ли пожать друг другу руки?

Лорд Горинг: С вами? Нет. Ваша сделка с Робертом Чилтерном может сойти за отвратительную коммерческую сделку отвратительного коммерческого века; но вы, кажется, забыли, что пришли сюда сегодня вечером говорить о любви, вы, чьи уста осквернили слово "любовь", вы, для кого это книга за семью печатями, сегодня днем отправились в дом одной из самых благородных и нежных женщин в мире, чтобы унизить в ее глазах ее мужа, попытаться убить ее любовь к нему, внести яд в ее сердце и горечь в ее жизнь, разбить ее идола и, может быть, испортить ее жизнь. душа. Этого я не могу тебе простить. Это было ужасно. За это не может быть прощения.

Миссис Чивли: Артур, ты несправедлив ко мне. Поверь, ты совершенно несправедлив ко мне. Я вовсе не собиралась дразнить Гертруду. Когда я вошла, у меня и в мыслях не было делать ничего подобного. Мы с леди Маркби зашли просто спросить, не найдено ли у Чилтерннов украшение, драгоценный камень, который я где-то потеряла прошлой ночью. Если вы мне не верите, можете спросить леди Маркби. Она скажет вам, что это правда. Сцена, которая произошла, произошла после ухода леди Маркби и была действительно навязана мне грубостью и насмешками Гертруды. Я позвонила, о!— немного из злого умысла, если хотите, но на самом деле, чтобы спросить, была ли найдена моя бриллиантовая брошь. Таково было происхождение всего этого.

Лорд Горинг: Бриллиантовая брошь в виде змеи с рубином?

Миссис Чивли: Да. Откуда вы знаете?

Лорд Горинг: Потому что оно найдено. На самом деле, я нашел его сам и по глупости забыл сказать об этом дворецкому, когда уходил. (Подходит к письменному столу и выдвигает ящики.) Это в этом ящике. Нет, в том. Это брошь, не так ли? (Поднимает брошь.)

Миссис Чивли: Да. Я так рада получить его обратно. Это был... подарок.

Лорд Горинг: Вы не наденете это?

Миссис Чивли: Конечно, если вы это закрепите. (Лорд Горинг внезапно надевает его ей на руку.) Почему ты надеваешь его как браслет? Я никогда не знала, что его можно носить как браслет.

Лорд Горинг: Неужели?

Миссис Чивли (протягивая свою красивую руку): Нет, но он очень хорошо смотрится на мне в качестве браслета, не так ли?

Лорд Горинг: Да, намного лучше, чем когда я видел это в последний раз.

Миссис Чивли: Когда вы видели это в последний раз?

Лорд Горинг (спокойно): О, десять лет назад, на леди Беркшир, у которой ты его украл.

Миссис Чивли (вздрагивая): Что вы имеете в виду?

Лорд Горинг: Я имею в виду, что вы украли это украшение у моей кузины Мэри Беркшир, которой я подарил его, когда она выходила замуж. Подозрение пало на жалкого слугу, которого с позором отослали. Я узнал это прошлой ночью. Я решил ничего не говорить об этом, пока не найду вора. Теперь я нашел воровку и услышал ее собственное признание.

Миссис Чивли (вскидывая голову): Это неправда.

Лорд Горинг: Вы знаете, что это правда. В этот момент на вашем лице написано "вор".

Миссис Чивли: Я буду отрицать все это от начала до конца. Я скажу, что никогда не видел этой несчастной вещи, что она никогда не была в моем распоряжении.

Миссис Чивли пытается снять браслет с руки, но падает. Лорд Горинг смотрит на это с удивлением. Ее тонкие пальцы без всякой цели теребят драгоценный камень. У нее вырывается проклятие.

Лорд Горинг: Недостаток кражи вещи, миссис Чивли, в том, что человек никогда не знает, насколько прекрасна вещь, которую он крадет. Ты не сможешь снять этот браслет, если не будешь знать, где находится пружина. И я вижу, ты не знаешь, где находится пружина. Его довольно трудно найти.

Миссис Чивли: Ты скотина! Ты трус! (Она снова пытается расстегнуть браслет, но безуспешно.)

Лорд Горинг: О! не употребляйте громких слов. Они так мало значат.

Миссис Чивли (снова рвет браслет в приступе ярости, издавая нечленораздельные звуки. Затем останавливается и смотрит на лорда Горинга): Что вы собираетесь делать?

Лорд Горинг: Я позвоню, чтобы позвать моего слугу. Он замечательный слуга. Всегда приходит в тот момент, когда его вызывают. Когда он придет, я скажу ему, чтобы он вызвал полицию.

Миссис Чивли (дрожа): Полиция? Зачем?

Лорд Горинг: Завтра беркширы предъявят вам обвинение. Для этого и существует полиция.

Миссис Чивли (сейчас в агонии физического ужаса. Ее лицо искажено. Рот искривлен. С нее упала маска. На данный момент на нее страшно смотреть): Не делай этого. Я сделаю все, что ты захочешь. Все на свете, что ты захочешь.

Лорд Горинг: Дайте мне письмо Роберта Чилтерна.

Миссис Чивли: Остановитесь! Остановитесь! Дайте мне время подумать.

Лорд Горинг: Дайте мне письмо Роберта Чилтерна.

Миссис Чивли: У меня его с собой нет. Я отдам его вам завтра.

Лорд Горинг: Вы знаете, что лжете. Отдайте это мне немедленно. (Миссис Чивли достает письмо и протягивает ему. Она ужасно бледна.) Это все?

Миссис Чивли (хриплым голосом): Да.

Лорд Горинг (берет письмо, изучает его, вздыхает и сжигает над лампой): Для столь хорошо одетой женщины, миссис Чивли, у вас бывают моменты поразительного здравого смысла. Я поздравляю вас.

Миссис Чивли (замечает письмоледи Чилтерн, обложка которого как раз выглядывает из-под промокательной бумаги): Пожалуйста, принесите мне стакан воды.

Лорд Горинг: Конечно. (Идет в угол комнаты и наливает стакан воды. Пока он стоит к нему спиной, миссис Чивли крадетписьмоледи Чилтерн. Когда лорд Горинг возвращается со стаканом , она жестом отказывается от него)

Миссис Чивли: Спасибо. Вы не поможете мне надеть плащ?

Лорд Горинг: С удовольствием. (Надевает плащ.)

Миссис Чивли: Спасибо. Я больше никогда не буду пытаться причинить вред Роберту Чилтерну.

Лорд Горинг: К счастью, у вас нет такой возможности, миссис Чивли.

Миссис Чивли: Ну, если бы даже у меня была возможность, я бы не стала. Напротив, я собираюсь оказать ему большую услугу.

Лорд Горинг: Я рад это слышать. Это реформация.

Миссис Чивли: Да. Я не могу вынести, когда такой честный джентльмен, такой благородный английский джентльмен, был так позорно обманут и так...

Лорд Горинг: Ну?

Миссис Чивли: Я обнаружила, что каким-то образом предсмертная речь и признание Гертруды Чилтерн попали ко мне в карман.

Лорд Горинг: Что вы имеете в виду?

Миссис Чивли (с горькой ноткой триумфа в голосе): Я имею в виду, что собираюсь отправить Роберту Чилтерну любовное письмо, которое его жена написала вам сегодня вечером.

Лорд Горинг: Любовное письмо?

Миссис Чивли (смеясь): ‘Я хочу тебя. Я доверяю тебе. Я иду к тебе. Гертруда.

Лорд Горинг бросается к бюро, берет конверт, обнаруживает, что он пуст, и оборачивается.

Лорд Горинг: Несчастная женщина, неужели ты всегда должна быть воровкой? Верни мне это письмо. Я заберу его у тебя силой. Ты не выйдешь из моей комнаты, пока я не получу его.

Он бросается к ней, но миссис Чивли тут же кладет руку на электрический звонок, который стоит на столе. Пронзительно звенит колокольчик, ивходит Фиппс.....

Миссис Чивли (после паузы): Лорд Горинг просто позвонил, чтобы вы проводили меня. Спокойной ночи, лорд Горинг!

Выходит в сопровождении Фиппса. Ее лицо озарено злым торжеством. В ее глазах светится радость. Молодость, кажется, вернулась к ней. Ее последний взгляд подобен быстрой стреле. Лорд Горинг закусывает губу и закуривает сигарету.

БРОСОК

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

СЦЕНА: Та же, что и во Втором акте.

Лорд Горинг стоит у камина, засунув руки в карманы. Вид у него довольно скучающий.

Лорд Горинг (достает свои часы, осматривает их и звонит в колокольчик): Это большая неприятность. Я не могу найти никого в этом доме, с кем можно было бы поговорить. А я полон интересной информации. Я чувствую себя последним изданием чего-то такого.

Входит Слуга.

Джеймс: Сэр Роберт все еще в Министерстве иностранных дел, милорд.

Лорд Горинг: Леди Чилтерн еще не спустилась?

Джеймс: Ее светлость еще не выходила из своей комнаты. Мисс Чилтерн только что вернулась с верховой прогулки.

Лорд Горинг (самомусебе): А! это уже что-то.

Джеймс: Лорд Кавершем некоторое время ждал сэра Роберта в библиотеке. Я сказал ему, что ваша светлость здесь.

Лорд Горинг: Спасибо. Не будете ли вы так любезны передать ему, что я уехал?

Джеймс (кланяясь): Я так и сделаю, милорд.

Слуга выходит.

Лорд Горинг: На самом деле, я не хочу встречаться со своим отцом три дня подряд. Для любого сына это слишком волнующее событие. Я молю бога, чтобы он не всплыл. Отцов не должно быть ни видно, ни слышно. Это единственная правильная основа семейной жизни. Матери бывают разные. Матери - милые. (Бросается в кресло, берет газету и начинает читать.)

Входит лорд Кавершем.

Лорд Кавершем: Итак, сэр, что вы здесь делаете? Полагаю, вы, как обычно, теряете время?

Лорд Горинг (отбрасывает бумагу и встает): Мой дорогой отец, когда кто-то наносит визит, это делается для того, чтобы тратить время других людей, а не свое собственное.

Лорд Кавершем: Вы думали над тем, о чем я говорил с вами прошлой ночью?

Лорд Горинг: Я ни о чем другом не думал.

Лорд Кавершем: Вы уже помолвлены?

Лорд Горинг (добродушно): Пока нет, но надеюсь успеть до обеда.

Лорд Кавершем (язвительно): Вы можете подождать до обеда, если вам это будет удобно.

Лорд Горинг: Огромное спасибо, но, думаю, я предпочел бы заняться делом до обеда.

Лорд Кавершем: Хм! Никогда не знаешь, серьезен ты или нет.

Лорд Горинг: Я тоже, отец.

Пауза.

Лорд Кавершем: Я полагаю, вы читали "Таймс" этим утром?

Лорд Горинг (беззаботно): "Таймс"? Конечно, нет. Я только прочитал "Морнинг пост". Все, что следует знать о современной жизни, - это где находятся герцогини; все остальное весьма деморализует.

Лорд Кавершем: Вы хотите сказать, что не читали передовую статью Times о карьере Роберта Чилтерна?

Лорд Горинг: Святые небеса! Нет. Что там написано?

Лорд Кавершем: Что там должно быть написано, сэр? Разумеется, все комплименты. Вчерашняя речь Чилтерна о проекте строительства канала в Аргентине была одним из лучших ораторских произведений, когда-либо произносимых в Палате представителей со времен Каннинга.

Лорд Горинг: А! Никогда не слышал о Каннинге. Никогда не хотел. И ... поддержал ли Чилтерн этот план?

Лорд Кавершем: Поддерживаете это, сэр? Как мало вы его знаете! Да ведь он резко осудил это и всю систему современных политических финансов. Эта речь стала поворотным моментом в его карьере, как отмечает The Times. Вам следует прочитать эту статью, сэр. (Открывает "Таймс".) ‘Сэр Роберт Чилтерн ... самый восходящий из наших молодых государственных деятелей.… Блестящий оратор.… Безупречная карьера.… Известная цельность характера.… Олицетворяет лучшее в общественной жизни Англии.… Благородный контраст с распущенной моралью, столь распространенной среди иностранных политиков.’ Они никогда не скажут этого о вас, сэр.

Лорд Горинг: Искренне надеюсь, что нет, отец. Однако я в восторге от того, что вы рассказали мне о Роберте, в полном восторге. Это показывает, что у него есть мужество.

Лорд Кавершем: У него больше, чем мужество, сэр, у него гениальность.

Лорд Горинг: Ах! Я предпочитаю смелость. В наши дни это не так распространено, как гениальность.

Лорд Кавершем: Я бы хотел, чтобы вы прошли в парламент.

Лорд Горинг: Мой дорогой отец, только люди, которые выглядят скучно, попадают в Палату общин, и только скучные люди добиваются там успеха.

Лорд Кавершем: Почему бы вам не попытаться сделать что-нибудь полезное в жизни?

Лорд Горинг: Я слишком молод.

Лорд Кавершем (раздраженно): Я ненавижу это юношеское притворство, сэр. В наши дни это слишком распространено.

Лорд Горинг: Молодость - это не притворство. Молодость - это искусство.

Лорд Кавершем: Почему бы вам не сделать предложение этой хорошенькой мисс Чилтерн?

Лорд Горинг: Я очень нервный человек, особенно по утрам.

Лорд Кавершем: Я не думаю, что есть хоть малейший шанс, что она примет вас.

Лорд Горинг: Я не знаю, как обстоят дела со ставками сегодня.

Лорд Кавершем: Если бы она приняла вас, то была бы самой красивой дурочкой в Англии.

Лорд Горинг: Это как раз то, на чем я хотел бы жениться. Вполне разумная жена довела бы меня до состояния абсолютного идиотизма менее чем за шесть месяцев.

Лорд Кавершем: Вы ее не заслуживаете, сэр.

Лорд Горинг: Мой дорогой отец, если бы мы, мужчины, женились на женщинах, которых заслуживаем, нам пришлось бы очень несладко.

Входит Мейбл Чилтерн.

Мейбл Чилтерн: О!… Как поживаете, лорд Кавершем? Надеюсь, леди Кавершем в полном порядке?

Лорд Кавершем: Леди Кавершем как обычно, как обычно.

Лорд Горинг: Доброе утро, мисс Мейбл!

Мейбл Чилтерн (совершенно не обращая внимания на лорда Горинга, и обращаясь исключительно к лорду Кавершему): И шляпки леди Кавершем… они вообще лучше?

Лорд Кавершем: К сожалению, у них случился серьезный рецидив.

Лорд Горинг: Доброе утро, мисс Мейбл.

Мейбл Чилтерн (to лорду Кавершему): Надеюсь, операция не потребуется.

Лорд Кавершем (улыбаясь ее дерзости): Если это так, нам придется дать леди Кавершем снотворное. Иначе она никогда бы не согласилась, чтобы к ней прикоснулись хоть пером.

Лорд Горинг (с усиленным ударением): Доброе утро, мисс Мейбл!

Мейбл Чилтерн (оборачиваясь с притворным удивлением): О, ты здесь? Конечно, вы понимаете, что после того, как вы отменили встречу, я больше никогда с вами не заговорю.

Лорд Горинг: О, пожалуйста, не говорите таких вещей. Вы единственный человек в Лондоне, которому я действительно хочу, чтобы вы меня выслушали.

Мейбл Чилтерн: Лорд Горинг, я никогда не верю ни единому слову, которое вы или я говорим друг другу.

Лорд Кавершем: Вы совершенно правы, моя дорогая, я имею в виду, что касается его.

Мейбл Чилтерн: Как вы думаете, могли бы вы время от времени заставлять своего сына вести себя немного лучше? Просто для разнообразия.

Лорд Кавершем: С сожалением вынужден констатировать, мисс Чилтерн, что я вообще не имею никакого влияния на своего сына. Хотел бы я иметь. Если бы я это сделал, я знаю, что заставил бы его сделать.

Мейбл Чилтерн: Боюсь, что у него одна из тех ужасно слабых натур, которые не поддаются влиянию.

Лорд Кавершем: Он очень бессердечный, очень бессердечный.

Лорд Горинг: Мне кажется, я здесь немного мешаю.

Мейбл Чилтерн: Для тебя очень хорошо быть на пути и знать, что люди говорят о тебе за твоей спиной.

Лорд Горинг: Мне совсем не нравится знать, что люди говорят обо мне за моей спиной. Это делает меня слишком тщеславным.

Лорд Кавершем: После этого, моя дорогая, я действительно должен пожелать вам доброго утра.

Мейбл Чилтерн: О! Надеюсь, вы не собираетесь оставить меня наедине с лордом Горингом? Особенно в такой ранний час.

Лорд Кавершем: Боюсь, я не смогу взять его с собой на Даунинг-стрит. Сегодня не день премьер-министра встречаться с безработными.

Пожимает руку Мейбл Чилтерн, берет шляпу и трость и выходит, бросив на прощание полный негодования взгляд на лорда Горинга.

Мейбл Чилтерн (берет розы и начинает расставлять их в вазе на столе): Люди, которые не приходят на встречи в парке, ужасны.

Лорд Горинг: Отвратителен.

Мейбл Чилтерн: Я рада, что ты это признаешь. Но я бы не хотела, чтобы ты выглядела такой довольной по этому поводу.

Лорд Горинг: Ничего не могу с собой поделать. Я всегда выгляжу довольным, когда нахожусь с вами.

Мейбл Чилтерн (печально): Тогда, я полагаю, мой долг - остаться с вами?

Лорд Горинг: Конечно, это так.

Мейбл Чилтерн: Ну, я принципиально никогда не выполняю свой долг. Это всегда угнетает меня. Поэтому, боюсь, я должен покинуть вас.

Лорд Горинг: Пожалуйста, не надо, мисс Мейбл. Я должен сказать вам кое-что очень важное.

Мейбл Чилтерн (восторженно): О! это предложение?

Лорд Горинг (несколько застигнутый врасплох): Ну, да, это так — я вынужден сказать, что это так.

Мейбл Чилтерн (со вздохом удовольствия): Я так рада. Это уже второе за сегодняшний день.

Лорд Горинг (возмущенно): Второе за сегодня? Какой тщеславный осел был настолько дерзок, что осмелился сделать тебе предложение до того, как я сделал тебе предложение?

Мейбл Чилтерн: Томми Траффорд, конечно. Сегодня один из дней, когда Томми делает предложение. Он всегда делает предложение по вторникам и четвергам, в течение сезона.

Лорд Горинг: Надеюсь, вы его не приняли?

Мейбл Чилтерн: Я взяла за правило никогда не принимать предложение Томми. Вот почему он продолжает делать предложения. Конечно, поскольку ты не пришел сегодня утром, я чуть было не сказал "да". Если бы я пришел, это было бы отличным уроком и для него, и для тебя. Это научило бы вас обоих лучшим манерам.

Лорд Горинг: О, побеспокойте Томми Траффорда. Томми - маленький глупый осел. Я люблю тебя.

Мейбл Чилтерн: Я знаю. И я думаю, вы могли бы упомянуть об этом раньше. Я уверена, что предоставила вам кучу возможностей.

Лорд Горинг: Мейбл, будь серьезной. Пожалуйста, будь серьезной.

Мейбл Чилтерн: Ах, именно такие вещи мужчина всегда говорит девушке до того, как женится на ней. Он никогда не говорит этого потом.

Лорд Горинг (беря ее за руку): Мейбл, я говорил тебе, что люблю тебя. Разве ты не можешь хоть немного полюбить меня в ответ?

Мейбл Чилтерн: Ты глупый, Артур! Если бы ты знал что-нибудь о ... о чем угодно, чего ты не знаешь, ты бы знал, что я обожаю тебя. Все в Лондоне знают это, кроме тебя. Это публичный скандал из-за того, что я тебя обожаю. Последние шесть месяцев я повсюду рассказываю всему обществу, что я тебя обожаю. Я удивляюсь, что ты соглашаешься мне что-то сказать. У меня совсем не осталось характера. По крайней мере, я чувствую себя настолько счастливой, что совершенно уверена, что у меня совсем не осталось характера.

Лорд Горинг (заключает ее в объятия и целует. Затем наступает блаженная пауза): Дорогая! Знаешь, я ужасно боялась, что мне откажут!

Мейбл Чилтерн (глядя на него снизу вверх): Но тебе еще никто никогда не отказывал, не так ли, Артур? Я не могу представить, чтобы кто-нибудь тебе отказал.

Лорд Горинг (снова поцеловав ее): Конечно, я недостаточно хорош для тебя, Мейбл.

Мейбл Чилтерн (прижимаясь к нему поближе): Я так рада, дорогой. Я боялся, что это так.

Лорд Горинг (после некоторого колебания): И я… Мне немного за тридцать.

Мейбл Чилтерн: Дорогая, ты выглядишь на несколько недель моложе.

Лорд Горинг (с энтузиазмом): Как мило с вашей стороны сказать это!… И будет только справедливо откровенно сказать вам, что я ужасно экстравагантен.

Мейбл Чилтерн: Но и я тоже, Артур. Так что мы наверняка согласимся. А теперь я должна пойти и повидать Гертруду.

Лорд Горинг: Вы действительно должны? (Целует ее.)

Мейбл Чилтерн: Да.

Лорд Горинг: Тогда скажите ей, что я хочу поговорить именно с ней. Я ждал здесь все утро, чтобы увидеть либо ее, либо Роберта.

Мейбл Чилтерн: Вы хотите сказать, что пришли сюда не специально для того, чтобы сделать мне предложение?

Лорд Горинг (торжествующе): Нет, это была вспышка гения.

Мейбл Чилтерн: Твоя первая.

Лорд Горинг (решительно): Мой последний.

Мейбл Чилтерн: Рада это слышать. А теперь не шевелись. Я вернусь через пять минут. И не поддавайся никаким искушениям, пока меня не будет.

Лорд Горинг: Дорогая Мейбл, пока тебя нет, их нет. Это делает меня ужасно зависимым от тебя.

Входит леди Чилтерн.

Леди Чилтерн: Доброе утро, дорогая! Как ты прекрасно выглядишь!

Мейбл Чилтерн: Какая ты бледная, Гертруда! Это очень к лицу!

Леди Чилтерн: Доброе утро, лорд Горинг!

Лорд Горинг (кланяясь): Доброе утро, леди Чилтерн!

Мейбл Чилтерн (в сторону, к лорду Горингу): Я буду в оранжерее, под второй пальмой слева.

Лорд Горинг: Второй слева?

Мейбл Чилтерн (с выражением притворного удивления): Да, обычная пальма.

Незаметно для леди Чилтерн посылает ему воздушный поцелуй и выходит.

Лорд Горинг: Леди Чилтерн, я должен сообщить вам несколько очень хороших новостей. Миссис Чивли вчера вечером передала мне письмо Роберта, и я сжег его. Роберт в безопасности.

Леди Чилтерн (опускаясь на диван): В безопасности! О! Я так рада этому. Какой ты хороший друг для него — для нас!

Лорд Горинг: Сейчас есть только один человек, о котором можно сказать, что он находится в какой-либо опасности.

Леди Чилтерн: Кто это?

Лорд Горинг (садясь рядом с ней): Вы сами.

Леди Чилтерн: Я! В опасности? Что вы имеете в виду?

Лорд Горинг: Опасность - слишком сильное слово. Мне не следовало употреблять это слово. Но я признаю, что должна сказать тебе кое-что, что может огорчить тебя, что ужасно огорчает меня. Вчера вечером ты написала мне очень красивое, женственное письмо, прося меня о помощи. Вы написали мне как одному из ваших старейших друзей, одному из старейших друзей вашего мужа. Миссис Чивли украла это письмо из моей комнаты.

Леди Чилтерн: Ну и какая ей от этого польза? Почему бы ей этого не иметь?

Лорд Горинг (вставая): Леди Чилтерн, я буду с вами совершенно откровенен. Миссис Чивли придает этому письму определенную форму и предлагает отправить его вашему мужу.

Леди Чилтерн: Но какую конструкцию она могла бы этому придать?… О! только не это! только не это! Если я в— в беде и нуждаюсь в вашей помощи, доверяю вам, предлагаю прийти к вам… чтобы вы могли посоветовать мне… помогите мне .... о! есть ли на свете такие ужасные женщины ...? И она предлагает отправить это моему мужу? Расскажи мне, что случилось. Расскажи мне все, что произошло.

Лорд Горинг: Миссис Чивли пряталась в комнате, примыкающей к моей библиотеке, без моего ведома. Я думал, что человек, который ждал в этой комнате встречи со мной, - это вы. Неожиданно вошел Роберт. В комнате упал стул или что-то еще. Он ворвался внутрь и обнаружил ее. У нас была ужасная сцена. Я все еще думала, что это ты. Он ушел от меня в гневе. В конце концов, твое письмо попало к миссис Чивли — она украла его, когда и как, я не знаю.

Леди Чилтерн: В котором часу это произошло?

Лорд Горинг: В половине одиннадцатого. А теперь я предлагаю рассказать Роберту все сразу.

Леди Чилтерн (смотрит на него с изумлением, почти ужасом): Вы хотите, чтобы я сказала Роберту, что женщиной, которую вы ожидали, была не миссис Чивли, а я? Что это я, как вы думали, прятался в комнате вашего дома в половине одиннадцатого вечера? Вы хотите, чтобы я сказал ему это?

Лорд Горинг: Я думаю, будет лучше, если он узнает точную правду.

Леди Чилтерн (вставая): О, я не могла, я не могла!

Лорд Горинг: Могу я это сделать?

Леди Чилтерн: Нет.

Лорд Горинг (серьезно): Вы ошибаетесь, леди Чилтерн.

Леди Чилтерн: Нет. Письмо должно быть перехвачено. Вот и все. Но как я могу это сделать? Письма для него приходят каждую минуту. Его секретари вскрывают их и вручают ему. Я не осмеливаюсь просить слуг приносить мне его письма. Это было бы невозможно. О! почему бы тебе не сказать мне, что делать?

Лорд Горинг: Прошу вас, успокойтесь, леди Чилтерн, и отвечайте на вопросы, которые я собираюсь вам задать. Вы сказали, что его секретари вскрывают его письма.

Леди Чилтерн: Да.

Лорд Горинг: Кто с ним сегодня? Мистер Траффорд, не так ли?

Леди Чилтерн: Думаю, нет, мистер Монтфорд.

Лорд Горинг: Вы можете доверять ему?

Леди Чилтерн (с жестом отчаяния): О! откуда я знаю?

Лорд Горинг: Он сделал бы то, о чем вы его попросили, не так ли?

Леди Чилтерн: Думаю, да.

Лорд Горинг: Ваше письмо было на розовой бумаге. Он мог узнать его, не читая, не так ли? По цвету?

Леди Чилтерн: Полагаю, что да.

Лорд Горинг: Он сейчас в доме?

Леди Чилтерн: Да.

Лорд Горинг: Тогда я сам пойду к нему и скажу, что Роберту сегодня должно быть отправлено некое письмо, написанное на розовой бумаге, и что оно любой ценой не должно дойти до него. (Подходит к двери и открывает ее.) О! Роберт поднимается по лестнице с письмом в руке. Это уже дошло до него.

Леди Чилтерн (с криком боли): О! Вы спасли ему жизнь; что вы сделали с моей?

Входит сэр Роберт Чилтерн. У него в руке письмо, и он читает его. Он подходит к жене, не замечая присутствиялорда Горинга.

Сэр Роберт Чилтерн: “Я хочу тебя. Я доверяю тебе. Я иду к тебе. Гертруда”. О, любовь моя! Это правда? Ты действительно доверяешь мне и хочешь меня? Если это так, то я должен был прийти к тебе, а не ты писать о том, что пришел ко мне. Это твое письмо, Гертруда, заставляет меня почувствовать, что ничто в мире не может причинить мне боль. Ты хочешь меня, Гертруда.

Лорд Горинг, незаметный длясэра Роберта Чилтерна,делает умоляющий знакледи Чилтернсмириться с ситуацией иошибкой, совершенной сэром Робертом.........................

Леди Чилтерн: Да.

Сэр Роберт Чилтерн: Ты доверяешь мне, Гертруда?

Леди Чилтерн: Да.

Сэр Роберт Чилтерн: Ах! почему вы не добавили, что любите меня?

Леди Чилтерн (беря его за руку): Потому что я любила тебя.

Лорд Горинг проходит в оранжерею.

Сэр Роберт Чилтерн (целует ее): Гертруда, ты не представляешь, что я чувствую. Когда Монтфорд передал мне ваше письмо через стол — я полагаю, он вскрыл его по ошибке, не взглянув на почерк на конверте, — и я прочитала его — О! Мне было все равно, какой позор или наказание меня ожидало, я только думала, что ты все еще любишь меня.

Леди Чилтерн: Вас не ждет ни позор, ни какой-либо публичный позор. Миссис Чивли передала лорду Горингу документ, который был у нее, и он уничтожил его.

Сэр Роберт Чилтерн: Вы уверены в этом, Гертруда?

Леди Чилтерн: Да, лорд Горинг только что сказал мне.

Сэр Роберт Чилтерн: Тогда я в безопасности! О! как чудесно быть в безопасности! Два дня я был в ужасе. Теперь я в безопасности. Как Артур уничтожил мое письмо? Расскажи мне.

Леди Чилтерн: Он сжег его.

Сэр Роберт Чилтерн: Жаль, что я не видел, как этот единственный грех моей юности сгорел дотла. Сколько в современной жизни мужчин, которые хотели бы, чтобы их прошлое сгорело дотла у них на глазах! Артур все еще здесь?

Леди Чилтерн: Да, он в оранжерее.

Сэр Роберт Чилтерн: Я так рад, что произнес эту речь вчера вечером в Палате представителей, так рад. Я произнес ее, думая, что результатом может стать публичный позор. Но этого не произошло.

Леди Чилтерн: Результатом стала общественная честь.

Сэр Роберт Чилтерн: Думаю, что да. Боюсь, что почти. Потому что, хотя я в безопасности от разоблачения, хотя все доказательства против меня уничтожены, я полагаю, Гертруда… Полагаю, мне следует уйти из общественной жизни? (Он с тревогой смотрит на свою жену.)

Леди Чилтерн (нетерпеливо): О да, Роберт, ты должен это сделать. Это ваш долг - сделать это.

Сэр Роберт Чилтерн: Это слишком много, чтобы сдаться.

Леди Чилтерн: Нет, это принесет нам большую пользу.

Сэр Роберт Чилтерн ходит взад и вперед по комнате с озабоченным выражением лица. Затем подходит к своей жене и кладет руку ей на плечо.

Сэр Роберт Чилтерн: И вы были бы счастливы жить где-нибудь наедине со мной, возможно, за границей или за городом, вдали от Лондона, от общественной жизни? Вы бы ни о чем не пожалели?

Леди Чилтерн: О, никаких, Роберт.

Сэр Роберт Чилтерн (печально): А ваши амбиции в отношении меня? Раньше ты был честолюбив по отношению ко мне.

Леди Чилтерн: О, мои амбиции! Сейчас у меня их нет, но мы двое можем любить друг друга. Это ваши амбиции сбили вас с пути истинного. Давайте не будем говорить об амбициях.

Лорд Горинг возвращается из оранжереи, очень довольный собой, с совершенно новой петлицей, которую кто-то сшил для него.

Сэр Роберт Чилтерн (направляясь к нему): Артур, я должен поблагодарить тебя за то, что ты для меня сделал. Не знаю, чем я могу отплатить вам. (Пожимает ему руку.)

Лорд Горинг: Мой дорогой друг, я скажу вам сразу. В настоящий момент, под обычной пальмой… Я имею в виду в консерватории...

Входит Мейсон.

Мейсон: Лорд Кавершем.

Лорд Горинг: У моего замечательного отца действительно есть привычка появляться в неподходящий момент. Это очень бессердечно с его стороны, действительно очень бессердечно.

Входит лорд Кавершем. Мейсон выходит.

Лорд Кавершем: Доброе утро, леди Чилтерн! Сердечно поздравляю вас, Чилтерн, с вашей блестящей речью вчера вечером. Я только что ушел от премьер-министра, и вы должны занять вакантное место в Кабинете министров.

Сэр Роберт Чилтерн (с выражением радости и триумфа): Место в Кабинете министров?

Лорд Кавершем: Да, вот письмо премьер-министра. (Вручает письмо.)

Сэр Роберт Чилтерн (берет письмо и читает его): Место в Кабинете министров!

Лорд Кавершем: Безусловно, и вы тоже этого заслуживаете. У вас есть то, чего мы так хотим в политической жизни в наши дни — высокий характер, высокий моральный тонус, высокие принципы. (To Лорду Горингу): Все, чего у вас нет, сэр, и никогда не будет.

Лорд Горинг: Я не люблю принципы, отец. Я предпочитаю предрассудки.

Сэр Роберт Чилтерн уже готов принять предложение премьер-министра, когда видит, что его жена смотрит на него своими ясными, искренними глазами. Затем он понимает, что это невозможно.

Сэр Роберт Чилтерн: Я не могу принять это предложение, лорд Кавершем. Я принял решение отклонить его.

Лорд Кавершем: Отказываетесь, сэр?

Сэр Роберт Чилтерн: Я намерен немедленно уйти из общественной жизни.

Лорд Кавершем (сердито): Отказаться от места в Кабинете министров и уйти из общественной жизни? Никогда за всю свою жизнь не слышал подобной чертовщины. Прошу прощения, леди Чилтерн. Чилтерн, прошу прощения. (To Лорду Горингу): Не улыбайтесь так, сэр.

Лорд Горинг: Нет, отец.

Лорд Кавершем: Леди Чилтерн, вы разумная женщина, самая разумная женщина в Лондоне, самая разумная женщина, которую я знаю. Будьте добры, не позволяйте вашему мужу делать такое ... говорить такое… Будьте добры, сделайте это, леди Чилтерн?

Леди Чилтерн: Я думаю, мой муж прав в своем решении, лорд Кавершем. Я одобряю это.

Лорд Кавершем: Вы это одобряете? Боже мой!

Леди Чилтерн (беря мужа за руку): Я восхищаюсь им за это. Я безмерно восхищаюсь им за это. Я никогда раньше не восхищалась им так сильно. Он прекраснее, чем даже я думала. (К сэру Роберту Чилтерну): Вы сейчас пойдете и напишете свое письмо премьер-министру, не так ли? Не сомневайся в этом, Роберт.

Сэр Роберт Чилтерн (с оттенком горечи): Полагаю, мне лучше написать это сразу. Подобные предложения не повторяются. Я попрошу вас извинить меня на минутку, лорд Кавершем.

Леди Чилтерн: Можно мне пойти с вами, Роберт, не так ли?

Сэр Роберт Чилтерн: Да, Гертруда.

Леди Чилтерн едет с ним.

Лорд Кавершем: Что случилось с этой семьей? Что-то здесь не так, а? (Постукивает себя по лбу.) Идиотизм? Наследственный, я полагаю. И у них обоих тоже. Как у жены, так и у мужа. Очень грустно. Действительно, очень грустно! И они не старая семья. Не могу этого понять.

Лорд Горинг: Уверяю вас, отец, это не идиотизм.

Лорд Кавершем: В чем же тогда дело, сэр?

Лорд Горинг (после некоторого колебания): Ну, это то, что в наши дни называется высоким моральным тоном, отец. Вот и все.

Лорд Кавершем: Ненавижу эти новомодные названия. То же самое, что мы называли идиотизмом пятьдесят лет назад. Я больше не останусь в этом доме.

Лорд Горинг (беря его под руку): О, просто зайдите туда на минутку, отец. Третья пальма слева, обычная пальма.

Лорд Кавершем: Что, сэр?

Лорд Горинг: Прошу у вас прощения, отец, я забыл. Консерватория, отец, консерватория — там есть кое-кто, с кем я хочу, чтобы ты поговорил.

Лорд Кавершем: О чем вы, сэр?

Лорд Горинг: Обо мне, отец.

Лорд Кавершем (мрачно): Не та тема, по которой возможно много красноречия.

Лорд Горинг: Нет, святой отец, но эта леди похожа на меня. Она не слишком заботится о красноречии других. Ей кажется, что это немного громко.

Лорд Кавершем заходит в оранжерею. Входит леди Чилтерн.

Лорд Горинг: Леди Чилтерн, почему вы разыгрываете карты миссис Чивли?

Леди Чилтерн (пораженно): Я вас не понимаю.

Лорд Горинг: Миссис Чивли предприняла попытку разорить вашего мужа. Либо для того, чтобы отстранить его от общественной жизни, либо для того, чтобы заставить его занять позорное положение. От последней трагедии вы его спасли. Первую вы сейчас навязываете ему. Почему вы должны поступать с ним неправильно, как пыталась поступить миссис Чивли и потерпела неудачу?

Леди Чилтерн: Лорд Горинг?

Лорд Горинг (с огромным усилием беря себя в руки и демонстрируя философа, который скрывается за денди): Леди Чилтерн, позвольте мне. Вчера вечером ты написала мне письмо, в котором сказала, что доверяешь мне и хочешь моей помощи. Сейчас тот момент, когда тебе действительно нужна моя помощь, сейчас то время, когда ты должна доверять мне, доверять моим советам и суждениям. Ты любишь Роберта. Ты хочешь убить его любовь к тебе? Какое существование у него будет, если вы лишите его плодов его честолюбия, если вы лишите его блеска великой политической карьеры, если вы закроете перед ним двери общественной жизни, если вы обрекаете его на бесплодный провал, того, кто был создан для триумфа и успеха? Женщины созданы не для того, чтобы судить нас, а для того, чтобы прощать нас, когда мы нуждаемся в прощении. Их миссия - прощать, а не наказывать. Зачем тебе пороть его розгами за грех, совершенный в его юности, до того, как он узнал тебя, до того, как он узнал себя? Жизнь мужчины ценнее, чем жизнь женщины. У него более серьезные проблемы, более широкий размах, большие амбиции. Жизнь женщины вращается в изгибах эмоций. Жизнь мужчины развивается в соответствии с линиями интеллекта. Не совершайте никакой ужасной ошибки, леди Чилтерн. Женщина, которая может сохранить любовь мужчины и любить его в ответ, сделала все, чего мир хочет от женщин или должен хотеть от них.

Леди Чилтерн (обеспокоенная и нерешительная): Но это сам мой муж желает уйти из общественной жизни. Он считает это своим долгом. Это он первый так сказал.

Лорд Горинг: Вместо того, чтобы потерять вашу любовь, Роберт готов на все, разрушить всю свою карьеру, как он сейчас находится на грани того, чтобы это сделать. Он приносит ради вас ужасную жертву. Послушайтесь моего совета, леди Чилтерн, и не принимайте столь великой жертвы. Если вы это сделаете, вы будете жить, чтобы горько раскаяться в этом. Мы, мужчины и женщины, не созданы для того, чтобы принимать такие жертвы друг от друга. Мы их недостойны. Кроме того, Роберт был достаточно наказан.

Леди Чилтерн: Мы оба были наказаны. Я слишком высоко ставила его.

Лорд Горинг (с глубоким чувством в голосе): Не стоит по этой причине опускать его сейчас слишком низко. Если он пал со своего алтаря, не толкайте его в грязь. Поражение Роберта было бы самой грязью позора. Власть - его страсть. Он потеряет все, даже свою способность чувствовать любовь. Жизнь вашего мужа в этот момент в ваших руках, любовь вашего мужа в ваших руках. Не порти из-за него обоих.

Входит сэр Роберт Чилтерн.

Сэр Роберт Чилтерн: Гертруда, вот черновик моего письма. Мне зачитать его тебе?

Леди Чилтерн: Дайте мне взглянуть.

Сэр Роберт протягивает ей письмо. Она читает его, а затем страстным жестом рвет.

Сэр Роберт Чилтерн: Что вы делаете?

Леди Чилтерн: Жизнь мужчины более ценна, чем жизнь женщины. У нее более серьезные проблемы, более широкие масштабы, большие амбиции. Наша жизнь вращается в круговороте эмоций. Жизнь человека зависит от уровня интеллекта. Я только что узнал об этом и многом другом от лорда Горинга. И я не стану портить тебе жизнь и не увижу, как ты испортишь ее, принося в жертву мне, бесполезную жертву!

Сэр Роберт Чилтерн: Гертруда! Гертруда!

Леди Чилтерн: Вы можете забыть. Мужчины легко забывают. И я прощаю. Именно так женщины помогают миру. Теперь я это понимаю.

Сэр Роберт Чилтерн (охваченный глубоким волнением, обнимает ее): Моя жена! моя жена! (To Лорду Горингу): Артур, похоже, я всегда буду у тебя в долгу.

Лорд Горинг: О боже, нет, Роберт. Ты в долгу перед леди Чилтерн, а не передо мной!

Сэр Роберт Чилтерн: Я многим вам обязан. А теперь скажи мне, о чем ты собирался спросить меня только что, когда вошел лорд Кавершем.

Лорд Горинг: Роберт, вы опекун своей сестры, и я хочу вашего согласия на мой брак с ней. Это все.

Леди Чилтерн: О, я так рада! Я так рада! (Пожимает руку лорду Горингу.)

Лорд Горинг: Благодарю вас, леди Чилтерн.

Сэр Роберт Чилтерн (с озабоченным видом): Моя сестра будет вашей женой?

Лорд Горинг: Да.

Сэр Роберт Чилтерн (говорит очень твердо): Артур, мне очень жаль, но об этом не может быть и речи. Я должен думать о будущем счастье Мейбл. И я не думаю, что ее счастье будет в безопасности в твоих руках. И я не могу допустить, чтобы ею пожертвовали!

Лорд Горинг: Принесен в жертву!

Сэр Роберт Чилтерн: Да, полностью принесенный в жертву. Браки без любви ужасны. Но есть одна вещь хуже, чем брак без любви. Брак, в котором есть любовь, но только с одной стороны; вера, но только с одной стороны; преданность, но только с одной стороны, и в котором из двух сердец одно обязательно будет разбито.

Лорд Горинг: Но я люблю Мейбл. Ни одной другой женщине нет места в моей жизни.

Леди Чилтерн: Роберт, если они любят друг друга, почему бы им не пожениться?

Сэр Роберт Чилтерн: Артур не может подарить Мейбл ту любовь, которой она заслуживает.

Лорд Горинг: Какие у вас есть основания так говорить?

Сэр Роберт Чилтерн (после паузы): Вы действительно хотите, чтобы я рассказал вам?

Лорд Горинг: Конечно, знаю.

Сэр Роберт Чилтерн: Как вам будет угодно. Когда я зашел к вам вчера вечером, я обнаружил миссис Чивли, спрятавшуюся в ваших комнатах. Было между десятью и одиннадцатью часами вечера. Я не хочу больше ничего говорить. Ваши отношения с миссис Чивли, как я уже сказал вам вчера вечером, не имеют ко мне никакого отношения. Я знаю, что когда-то вы были помолвлены с ней. Очарование, которое она тогда испытывала к вам, кажется, вернулось. Вчера вечером вы говорили мне о ней как о женщине чистой и незапятнанной, женщине, которую вы уважали и почитали. Возможно, это так. Но я не могу отдать жизнь моей сестры в ваши руки. Это было бы неправильно с моей стороны. Это было бы несправедливо, позорно несправедливо по отношению к ней.

Лорд Горинг: Мне больше нечего сказать.

Леди Чилтерн: Роберт, прошлой ночью лорд Горинг ожидал увидеть не миссис Чивли.

Сэр Роберт Чилтерн: Не миссис Чивли! Кто же тогда это был?

Лорд Горинг: леди Чилтерн.

Леди Чилтерн: Это была ваша собственная жена. Роберт, вчера днем лорд Горинг сказал мне, что, если я когда-нибудь попаду в беду, я могу обратиться к нему за помощью, поскольку он наш самый старый и лучший друг. Позже, после той ужасной сцены в этой комнате, я написала ему, сказав, что доверяю ему, что он мне нужен, что я прихожу к нему за помощью и советом. (Сэр Роберт Чилтерн вынимает письмо из кармана.) Да, это письмо. В конце концов, я не ходила к лорду Горингу. Я чувствовала, что помощь может прийти только от нас самих. Гордость заставляла меня так думать. Миссис Чивли ушла. Она украла мое письмо и анонимно отправила его тебе сегодня утром, чтобы ты подумал ... о! Роберт, я не могу передать тебе, что она хотела, чтобы ты подумал ....

Сэр Роберт Чилтерн: Что? Неужели я пал так низко в ваших глазах, что вы подумали, будто я хоть на мгновение мог усомниться в вашей доброте? Гертруда, Гертруда, ты для меня воплощение всего хорошего, и грех никогда не коснется тебя. Артур, ты можешь идти к Мейбл, и я передаю тебе мои наилучшие пожелания! О! остановитесь на минутку. В начале этого письма нет имени. Блистательная миссис Чивли, похоже, этого не заметила. Там должно быть имя.

Леди Чилтерн: Позвольте мне написать ваше. Я доверяю вам и нуждаюсь в вас. Вы и никто другой.

Лорд Горинг: Ну, в самом деле, леди Чилтерн, я думаю, мне следует забрать свое собственное письмо.

Леди Чилтерн (улыбаясь): Нет, у вас будет Мейбл. (Берет письмо и пишет на нем имя своего мужа.)

Лорд Горинг: Что ж, надеюсь, она не передумала. Прошло почти двадцать минут с тех пор, как я видел ее в последний раз.

Входят Мейбл Чилтерн и лорд Кавершем.

Мейбл Чилтерн: Лорд Горинг, я думаю, что беседа вашего отца гораздо полезнее вашей. В будущем я собираюсь разговаривать только с лордом Кавершемом, и всегда под обычной пальмой.

Лорд Горинг: Дорогая! (Целует ее.)

Лорд Кавершем (совершенно ошеломленный): Что это значит, сэр? Вы же не хотите сказать, что эта очаровательная, умная молодая леди была настолько глупа, что приняла вас?

Лорд Горинг: Конечно, отец! И Чилтерн был достаточно мудр, чтобы занять место в Кабинете министров.

Лорд Кавершем: Я очень рад это слышать, Чилтерн.… Я поздравляю вас, сэр. Если страна не попадет к собакам или радикалам, когда-нибудь вы станете премьер-министром.

Входит Мейсон.

Мейсон: Обед на столе, миледи! (Мейсон выходит)

Мейбл Чилтерн: Вы ведь зайдете пообедать, лорд Кавершем, не так ли?

Лорд Кавершем: С удовольствием, а потом я отвезу тебя на Даунинг-стрит, Чилтерн. Перед тобой великое будущее, просто великолепное. Хотел бы я сказать то же самое о вас, сэр. (To Лорду Горингу): Но ваша карьера должна быть полностью связана с домашним хозяйством.

Лорд Горинг: Да, отец, я предпочитаю, чтобы это было по-домашнему.

Лорд Кавершем: И если вы не сделаете эту молодую леди идеальным мужем, я лишу вас шиллинга.

Мейбл Чилтерн: Идеальный муж! О, не думаю, что мне это должно понравиться. Звучит так, словно это что-то из другого мира.

Лорд Кавершем: Тогда кем ты хочешь, чтобы он был, дорогая?

Мейбл Чилтерн: Он может быть тем, кем захочет. Все, чего я хочу, это быть… быть ... о! настоящей женой для него.

Лорд Кавершем: Честное слово, в этом есть большая доля здравого смысла, леди Чилтерн.

Все выходят, кроме сэра Роберта Чилтерна. Он опускается в кресло, погруженный в раздумья. Через некоторое время леди Чилтерн возвращается, чтобы найти его.

Леди Чилтерн (перегибаясь через спинку кресла): Ты не зайдешь, Роберт?

Сэр Роберт Чилтерн (беря ее за руку): Гертруда, ты испытываешь ко мне любовь или просто жалость?

Леди Чилтерн (целует его): Это любовь, Роберт. Любовь, и только любовь. Для нас обоих начинается новая жизнь.

ЗАНАВЕС


OceanofPDF.com


Salomé

ТРАГЕДИЯ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ.

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО ОСКАРА УАЙЛЬДА

ЛОРДОМ АЛЬФРЕДОМ ДУГЛАСОМ

Действующие лица пьесы

ИРОД АНТИПА, ТЕТРАРХ ИУДЕИ

ИОКАНААН, ПРОРОК

МОЛОДОЙ СИРИЕЦ, КАПИТАН ГВАРДИИ

ТИГЕЛЛИН, МОЛОДОЙ РИМЛЯНИН

КАППАДОКИЕЦ

Нубиец

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ

ВТОРОЙ СОЛДАТ

СТРАНИЦА ИРОДИАДЫ

ЕВРЕИ, НАЗАРЯНЕ И Т.Д.

РАБОМ

НЕЕМАН, ПАЛАЧ

ИРОДИАДА, ЖЕНА ТЕТРАРХА

САЛОМЕЯ, ДОЧЬ ИРОДИАДЫ

РАБЫ САЛОМЕИ

Сцена: Большая терраса во дворце Ирода, расположенная над банкетным залом. Несколько солдат перегибаются через балкон. Справа - гигантская лестница, слева, сзади, старинный резервуар, окруженный стеной из зеленой бронзы. Лунный свет.

Молодой сириец: Как прекрасна принцесса Саломея сегодня вечером!

Страница Иродиады: Посмотри на луну! Какой странной кажется луна! Она похожа на женщину, восстающую из могилы. Она похожа на мертвую женщину. Можно было бы подумать, что она искала мертвецов.

Молодая сирийка: У нее странный вид. Она похожа на маленькую принцессу в желтой вуали и с серебряными ножками. Она похожа на принцессу, у которой вместо ног маленькие белые голубки. Можно подумать, что она танцует.

Страница Иродиады: Она похожа на мертвую женщину. Она движется очень медленно.

Шум в банкетном зале.

Первый солдат: Какой шум! Что это за дикие звери воют!

Второй солдат: Евреи. Они всегда такие. Они спорят о своей религии.

Первый солдат: Почему они спорят о своей религии?

Второй солдат: Я не могу сказать. Они всегда так делают. Фарисеи, например, говорят, что ангелы существуют, а саддукеи заявляют, что ангелов не существует.

Первый солдат: Я думаю, нелепо спорить о таких вещах.

Молодой сириец: Как прекрасна принцесса Саломея сегодня вечером!

Страница Иродиады: Ты все время смотришь на нее. Ты смотришь на нее слишком много. Опасно смотреть на людей таким образом. Может случиться что-то ужасное.

Молодая сирийка: Она очень красива сегодня вечером.

Первый солдат: У Тетрарха мрачный вид.

Второй солдат: Да, у него мрачный вид.

Первый солдат: Он на что-то смотрит.

Второй солдат: Он на кого-то смотрит.

Первый солдат: На кого он смотрит?

Второй солдат: Я не могу сказать.

Молодой сириец: Как бледна принцесса! Никогда я не видел ее такой бледной. Она подобна тени белой розы в серебряном зеркале.

Страница Иродиады: Ты не должен смотреть на нее. Ты слишком много смотришь на нее.

Первый солдат: Иродиада наполнила чашу Тетрарха.

Каппадокиец: Это царица Иродиада, та, что носит черную митру, расшитую жемчугом, и чьи волосы припудрены голубой пылью?

Первый солдат: Да, это Иродиада, жена тетрарха.

Второй солдат: Тетрарх очень любит вино. У него есть вино трех сортов. Тот, который привезен с острова Самофракия и пурпурный, как плащ Цезаря.

Каппадокиец: Я никогда не видел Цезаря.

Второй солдат: Еще один, родом из города под названием Кипр, желтый, как золото.

Каппадокиец: Я люблю золото.

Второй солдат: А третье - сицилийское вино. Это вино красное, как кровь.

Нубиец: Боги моей страны очень любят кровь. Дважды в год мы приносим им в жертву юношей и девушек; пятьдесят юношей и сто девушек. Но, похоже, мы никогда не даем им достаточно, потому что они очень суровы к нам.

Каппадокиец: В моей стране не осталось богов. Римляне изгнали их. Некоторые говорят, что они спрятались в горах, но я в это не верю. Три ночи я провел в горах, повсюду разыскивая их. Я их не нашел. И, наконец, я позвал их по именам, но они не пришли. Я думаю, что они мертвы.

Первый солдат: Евреи поклоняются Богу, которого вы не можете видеть.

Каппадокиец: Я не могу этого понять.

Первый солдат: На самом деле, они верят только в то, чего вы не можете видеть.

Каппадокиец: Мне это кажется совершенно нелепым.

Голос Иоканаана: После меня придет другой, более могущественный, чем я. Я недостоин даже расстегнуть застежки на его ботинках. Когда он придет, уединенные места возрадуются. Они расцветут, как лилия. Глаза слепых увидят день, и уши глухих откроются. Новорожденный положит руку на логово дракона, он поведет львов за гривы.

Второй солдат: Заставьте его замолчать. Он всегда говорит нелепые вещи.

Первый солдат: Нет, нет. Он святой человек. К тому же он очень мягкий. Каждый день, когда я даю ему поесть, он благодарит меня.

Каппадокиец: Кто он?

Первый солдат: пророк.

Каппадокиец: Как его зовут?

Первый солдат: Иоканаан.

Каппадокиец: Откуда он?

Первый солдат: Из пустыни, где он питался саранчой и диким медом. Он был одет в верблюжью шерсть, а на чреслах у него был кожаный пояс. На него было страшно смотреть. За ним обычно следовала огромная толпа. У него даже были ученики.

Каппадокиец: О чем он говорит?

Первый солдат: Мы никогда не можем сказать наверняка. Иногда он говорит ужасные вещи, но понять, что он говорит, невозможно.

Каппадокиец: Можно его увидеть?

Первый солдат: Нет. Тетрарх запретил это.

Юная сирийка: Принцесса спрятала лицо за веером! Ее маленькие белые ручки трепещут, как голубки, которые улетают в свои голубятни. Они как белые бабочки. Они просто как белые бабочки.

Страница Иродиады: Что тебе до этого? Почему ты смотришь на нее? Ты не должен смотреть на нее.… Может случиться что-то ужасное.

Каппадокиец (указывая на цистерну): Какая странная тюрьма!

Второй солдат: Это старая цистерна.

Каппадокиец: Старая цистерна! Должно быть, это очень вредно для здоровья.

Второй солдат: О нет! Например, брат тетрарха, его старший брат, первый муж царицы Иродиады, был заключен там в тюрьму на двенадцать лет. Это не убило его. По истечении двенадцати лет его пришлось задушить.

Каппадокиец: Задушен? Кто посмел это сделать?

Второй солдат (указывая на Палача, огромного негра): Вон тот человек, Нааман.

Каппадокиец: Он не испугался?

Второй солдат: О нет! Тетрарх прислал ему кольцо.

Каппадокиец: Какое кольцо?

Второй солдат: Кольцо смерти. Значит, он не испугался.

Каппадокиец: И все же это ужасно - задушить царя.

Первый солдат: Почему? У королей, как и у других людей, только одна шея.

Каппадокиец: Я думаю, это ужасно.

Молодая сирийка: Принцесса встает! Она встает из-за стола! Она выглядит очень обеспокоенной. А, она направляется сюда. Да, она направляется к нам. Какая она бледная! Я никогда не видел ее такой бледной.

Страница Иродиады: Не смотри на нее. Я прошу тебя не смотреть на нее.

Молодая сирийка: Она подобна заблудившейся голубке.… Она подобна нарциссу, трепещущему на ветру.… Она подобна серебряному цветку.

Enter Salomé.

Саломея: Я не останусь. Я не могу остаться. Почему Тетрарх все время смотрит на меня своими кротовьими глазами из-под подрагивающих век? Странно, что муж моей матери так смотрит на меня. Я не знаю, что это значит. По правде говоря, да, я это знаю.

Молодой сириец: Ты только что ушла с пира, принцесса?

Саломея: Какой здесь приятный воздух! Здесь я могу дышать! Внутри есть евреи из Иерусалима, которые рвут друг друга на куски из-за своих дурацких церемоний, и варвары, которые пьют и пьют, и проливают свое вино на мостовую, и греки из Смирны с накрашенными глазами и нарумяненными щеками, и завитыми кудряшками, и молчаливые, утонченные египтяне с длинными нефритовыми ногтями и в красно-коричневых плащах, и грубые римляне с их неотесанным жаргоном. Ах! как я ненавижу римлян! Они грубы и заурядны, а еще напускают на себя вид благородных вельмож.

Молодой сириец: Не хотите ли присесть, принцесса?

Страница Иродиады: Почему ты говоришь с ней? Почему ты смотришь на нее? О! произойдет что-то ужасное.

Саломея: Как хорошо видеть Луну. Она похожа на монетку, можно подумать, что это маленький серебряный цветок. Луна холодна и целомудренна. Я уверен, что она девственница, у нее красота девственницы. Да, она девственница. Она никогда не оскверняла себя. Она никогда не отдавала себя мужчинам, как другие богини.

Голос Иоканаана: Господь пришел. Сын человеческий пришел. Кентавры спрятались в реках, а сирены покинули реки и затаились под листьями леса.

Саломея: Кто это кричал?

Второй солдат: Пророк, принцесса.

Саломея: Ах, пророк! Тот, кого боится Тетрарх?

Второй солдат: Мы ничего не знаем об этом, принцесса. Это был пророк Иоканаан, который воскликнул.

Молодой сириец: Тебе угодно, чтобы я приказал принести твои носилки, принцесса? Ночь в саду прекрасна.

Саломея: Он говорит ужасные вещи о моей матери, не так ли?

Второй солдат: Мы никогда не понимаем, что он говорит, принцесса.

Саломея: Да, он говорит о ней ужасные вещи.

Введите ведомое устройство.

Рабыня: Принцесса, Тетрарх умоляет тебя вернуться на пир.

Саломея: Я не вернусь.

Молодой сириец: Прости меня, принцесса, но если ты не вернешься, может случиться какое-нибудь несчастье.

Саломея: Он что, старик, этот пророк?

Молодой сириец: Принцесса, было бы лучше вернуться. Позволь мне проводить тебя.

Саломея: Этот пророк… он старик?

Первый солдат: Нет, принцесса, он совсем молодой человек.

Второй солдат: Вы не можете быть уверены. Есть те, кто говорит, что он Элиас.

Саломея: Кто такой Элиас?

Второй солдат: Очень древний пророк этой страны, принцесса.

Рабыня: Какой ответ я могу передать Тетрарху от Принцессы?

Голос Иоканаана: не радуйся, земля Палестина, потому что жезл того, кто бил тебя, сломан. Ибо из семени змея произойдет василиск, и то, что родится от него, будет пожирать птиц.

Саломея: Какой странный голос! Я бы поговорила с ним.

Первый солдат: Боюсь, это невозможно, принцесса. Тетрарх не желает, чтобы с ним кто-либо разговаривал. Он даже запретил верховному жрецу разговаривать с ним. Саломе: Я хочу поговорить с ним.

Первый солдат: Это невозможно, принцесса.

Саломея: Я поговорю с ним.

Молодой сириец: Не лучше ли вернуться на банкет?

Саломея: Приведите этого пророка.

Выйдите из ведомого устройства.

Первый солдат: Мы не смеем, принцесса.

Саломея (подходит к водоему и заглядывает в него): Как там внизу черно! Должно быть, ужасно находиться в такой черной яме! Это похоже на могилу. . . . (К солдатам): Вы что, не слышали меня? Выведите пророка. Я хочу увидеть его.

Второй солдат: Принцесса, умоляю вас, не требуйте от нас этого.

Саломея: Ты заставляешь меня ждать!

Первый солдат: Принцесса, наши жизни принадлежат тебе, но мы не можем сделать то, о чем ты нас просишь. И действительно, вы не должны спрашивать об этом нас.

Саломея (глядя на Молодого сирийца): Ах!

Паж Иродиады: О! что должно произойти? Я уверен, что случится какое-нибудь несчастье.

Саломея (подходя к Молодому сирийцу): Ты сделаешь это для меня, не так ли, Нарработ? Ты сделаешь это для меня. Я всегда был добр к тебе. Ты сделаешь это для меня. Я бы только посмотрел на этого странного пророка. Люди так много говорили о нем. Я часто слышал, как Тетрарх говорил о нем. Я думаю, Тетрарх боится его. Ты, даже ты, тоже боишься его, Нарработ?

Молодой сириец: Я не боюсь его, принцесса; нет человека, которого я боюсь. Но Тетрарх официально запретил кому бы то ни было поднимать крышку этого колодца.

Саломея: Ты сделаешь это для меня, Нарработ, и завтра, когда я буду проезжать в своих носилках под воротами продавцов идолов, я уроню для тебя маленький цветок, маленький зеленый цветок.

Молодой сириец: Принцесса, я не могу, я не могу.

Саломея (улыбаясь): Ты сделаешь это для меня, Нарработ. Ты знаешь, что сделаешь это для меня. И завтра, когда я буду проезжать в своих носилках по мосту идолопоклонников, я посмотрю на тебя сквозь муслиновые вуали, я посмотрю на тебя, Нарработ, может быть, я улыбнусь тебе. Посмотри на меня, Нарработ, посмотри на меня. Ах! ты знаешь, что сделаешь то, о чем я тебя прошу. Ты это хорошо знаешь.… Я знаю, что ты это сделаешь.

Молодой сириец (указывая третьему солдату): Пусть выйдет пророк.… Принцесса Саломея желает его видеть.

Salomé: Ah!

Страница Иродиады: О! Как странно выглядит луна. Можно подумать, что это рука мертвой женщины, которая пытается прикрыться саваном.

Молодая сирийка: У нее странный взгляд! Она похожа на маленькую принцессу, у которой янтарные глаза. Сквозь облака муслина она улыбается, как маленькая принцесса.

Пророк выходит из водоема. Саломея смотрит на него и медленно отступает назад.

Иоканаан: Где тот, чья чаша мерзостей теперь полна? Где тот, кто в серебряной мантии однажды умрет на глазах у всего народа? Прикажи ему выйти, чтобы он мог услышать голос того, кто взывал в пустынях и в домах королей.

Саломея: О ком он говорит?

Молодой сириец: Никогда нельзя сказать наверняка, принцесса.

Иоканаан: Где та, которая, увидев изображения людей, нарисованные на стенах, изображения халдеев, раскрашенные красками, отдалась похоти своих очей и отправила послов в Халдею?

Саломея: Он говорит о моей матери.

Молодой сириец: О нет, принцесса.

Саломея: Да, он говорит о моей матери.

Иоканаан: Где та, кто отдалась ассирийским военачальникам, у которых на чреслах перевязи, а на головах диадемы разных цветов? Где та, что отдалась юношам Египта, которые одеты в тонкую льняную ткань и пурпур, чьи щиты из золота, чьи шлемы из серебра, чьи тела могучи? Прикажи ей подняться с ложа ее мерзостей, с ложа ее кровосмешения, чтобы она могла услышать слова того, кто уготовляет путь Господу, чтобы она могла покаяться в своих беззакониях. Хотя она никогда не раскается, но будет твердо придерживаться своих мерзостей; вели ей прийти, ибо веер Господень в руке Его.

Саломея: Но он ужасен, он ужасен!

Молодой сириец: Не оставайся здесь, принцесса, умоляю тебя.

Саломея: Больше всего ужасны его глаза. Они похожи на черные дыры, прожженные факелами на тирском гобелене. Они подобны черным пещерам, где обитают драконы. Они подобны черным пещерам Египта, в которых драконы устраивают свои логова. Они подобны черным озерам, встревоженным фантастическими лунами.… Как вы думаете, он заговорит снова?

Молодой сириец: Не оставайтесь здесь. Принцесса. Я прошу тебя, не оставайся здесь.

Саломея: Какой он опустошенный! Он похож на тонкую статуэтку из слоновой кости. Он похож на серебряное изваяние. Я уверена, что он целомудрен, как луна. Он подобен лунному лучу, серебряному лучу. Его плоть, должно быть, прохладна, как слоновая кость. Я бы посмотрел на него поближе.

Молодой сириец: Нет, нет, принцесса.

Саломея: Я должна присмотреться к нему поближе.

Молодой сириец: Принцесса! Принцесса!

Иоканаан: Кто эта женщина, которая смотрит на меня? Я не позволю ей смотреть на меня. Почему она смотрит на меня своими золотыми глазами из-под позолоченных век? Я не знаю, кто она. Я не желаю знать, кто она. Попроси ее уйти. Я бы обращался не к ней.

Саломея: Я Саломея, дочь Иродиады, принцесса Иудейская.

Иоканаан: Назад! Дочь Вавилона! Не приближайся к избранным Господом. Мать твоя наполнила землю вином своих беззаконий, и вопль о ее грехах достиг ушей Бога.

Саломея: Говори снова, Иоканаан. Твой голос - вино для меня.

Юный сириец: Принцесса! Принцесса! Принцесса!

Саломея: Говори еще! Говори еще, Иоканаан, и скажи мне, что я должна делать.

Иоканаан: Дочь Содома, не приближайся ко мне! Но покрой лицо твое покрывалом, и посыпь голову твою пеплом, и отправляйся в пустыню и ищи Сына Человеческого.

Саломея: Кто он, Сын Человеческий? Он так же красив, как ты, Иоканаан?

Иоканаан: Отойди от меня! Я слышу во дворце хлопанье крыльев ангела смерти.

Молодой сириец: Принцесса, я умоляю тебя, зайди внутрь.

Иоканаан: Ангел Господа Бога, что ты здесь делаешь со своим мечом? Кого ищешь ты в этом грязном дворце? День того, кто умрет в серебряной мантии, еще не настал.

Salomé: Jokanaan!

Иоканаан: Кто говорит?

Саломея: Иоканаан, я влюблена в твое тело! Твое тело белое, как полевые лилии, которые никогда не косила косилка. Твое тело белое, как снега, которые лежат на горах, как снега, которые лежат на горах Иудеи и спускаются в долины. Розы в саду королевы Аравийской не так белы, как твое тело. Ни розы в саду королевы Аравии, ни ноги зари, когда они ложатся на листья, ни грудь луны, когда она лежит на груди моря.… Нет ничего в мире белее твоего тела. Позволь мне прикоснуться к твоему телу.

Иоканаан: Назад! Дочь Вавилона! Зло пришло в мир от женщины. Не говори со мной. Я не буду слушать тебя. Я слушаю только голос Господа Бога.

Саломея: Твое тело отвратительно. Оно подобно телу прокаженного. Это как оштукатуренная стена, по которой ползали гадюки; как оштукатуренная стена, по которой скорпионы свили свое гнездо. Это как выбеленный склеп, полный отвратительных вещей. Это ужасно, твое тело ужасно. Я влюблен в твои волосы, Иоканаан. Твои волосы подобны гроздьям винограда, подобны гроздьям черного винограда, которые свисают с виноградных деревьев Эдома, в земле эдомитян. Твои волосы подобны ливанским кедрам, великим ливанским кедрам, которые дают свою тень львам и разбойникам, которые прячутся днем. Долгие черные ночи, когда луна прячет свой лик, когда звезды боятся, не такие уж черные. Тишина, царящая в лесу, не такая уж черная. В мире нет ничего чернее твоих волос.… Позволь мне прикоснуться к твоим волосам.

Иоканаан: Назад, дочь Содома! Не прикасайся ко мне. Не оскверняй храм Господа Бога.

Саломея: Твои волосы ужасны. Они покрыты грязью и пылью. Они похожи на терновый венец, который они возложили тебе на лоб. Они подобны клубку черных змей, обвивающихся вокруг твоей шеи. Я не люблю твои волосы.… Я желаю твоих уст, Иоканаан. Твои уста подобны алой полоске на башне из слоновой кости. Они подобны гранату, разрезанному ножом из слоновой кости. Цветы граната, которые распускаются в саду Тира и краснее роз, не такие красные. Красные звуки труб, возвещающие о приближении королей и наводящие страх на врага, не такие красные. Уста твои краснее, чем ноги тех, кто давит вино в давильне. Уста твои краснее, чем лапы голубей, которые обитают в храмах и которых кормят священники. Она краснее, чем ноги того, кто выходит из леса, где он убил льва и видел позолоченных тигров. Твои уста подобны коралловой ветке, которую рыбаки нашли в морских сумерках, кораллу, который они хранят для королей...! Это подобно киновари, которую моавитяне находят в шахтах Моава, киновари, которую забирают у них цари. Он подобен луку персидского царя, выкрашенному киноварью, с коралловым наконечником. Нет ничего в мире краснее твоих уст.… Позволь мне поцеловать тебя в губы.

Иоканаан: Никогда, дочь Вавилона! Дочь Содома! Никогда.

Саломея: Я поцелую твои уста, Иоканаан. Я поцелую твои уста.

Юный сириец: Принцесса, принцесса, ты, которая подобна мирровому саду, ты, голубка из всех голубей, не смотри на этого человека, не смотри на него! Не говори ему таких слов. Я не могу их вынести.... Принцесса, принцесса, не говори таких вещей.

Саломея: Я поцелую твои уста, Иоканаан.

Молодой сириец: Ах!

Он убивает себя и оказывается между Саломеей и Иоканааном.

Паж Иродиады: Молодой сириец покончил с собой! Молодой капитан покончил с собой! Он покончил с собой, кто был моим другом! Я подарила ему маленькую коробочку с духами и серебряные серьги, а теперь он покончил с собой! Ах, разве он не предсказывал, что случится какое-то несчастье? Я тоже предсказал это, и это случилось. Что ж, я знал, что луна ищет мертвое существо, но я не знал, что это был тот, кого она искала. Ах! почему я не спрятал его от луны? Если бы я спрятал его в пещере, она бы его не увидела.

Первый солдат: Принцесса, молодой капитан только что покончил с собой.

Саломея: Позволь мне поцеловать тебя в губы, Иоканаан.

Иоканаан: Ты не боишься, дочь Иродиады? Разве я не говорил тебе, что слышал во дворце хлопанье крыльев ангела смерти, и разве он не пришел, ангел смерти?

Саломея: Позволь мне поцеловать тебя в губы.

Иоканаан: Дочь прелюбодеяния, есть только один, кто может спасти тебя, это Тот, о ком Я говорил. Иди, ищи Его. Он находится в лодке на Галилейском море и беседует со Своими учениками. Преклоните колени на берегу моря и взывайте к Нему по имени. Когда Он придет к тебе (а Он приходит ко всем, кто взывает к Нему), склонись к Его ногам и попроси у Него прощения твоих грехов.

Саломея: Позволь мне поцеловать тебя в губы.

Иоканаан: Будь ты проклята! Дочь кровосмесительной матери, будь ты проклята!

Саломея: Я поцелую твои уста, Иоканаан.

Иоканаан: Я не хочу смотреть на тебя. Я не буду смотреть на тебя, ты проклята, Саломея, ты проклята.

Он спускается в резервуар.

Саломея: Я поцелую твои уста, Иоканаан. Я поцелую твои уста.

Первый солдат: Мы должны перенести тело в другое место. Тетрарх не желает видеть мертвых тел, за исключением тел тех, кого он сам убил.

Паж Иродиады: Он был моим братом, и ближе мне, чем брат. Я подарила ему маленькую коробочку с духами и кольцо с агатом, которое он всегда носил на руке. Вечером мы обычно гуляли у реки, среди миндальных деревьев, и он рассказывал мне о своей стране. Он всегда говорил очень тихо. Звук его голоса был подобен звуку флейты, флейтиста. Также он очень любил смотреть на себя в реке. Я часто упрекал его за это.

Второй солдат: Ты прав; мы должны спрятать тело. Тетрарх не должен его видеть.

Первый солдат: Тетрарх не придет сюда. Он никогда не выходит на террасу. Он слишком боится пророка.

Входят Ирод, Иродиада и весь Двор.

Ирод: Где Саломея? Где принцесса? Почему она не вернулась на пир, как я ей приказал? Ах! Вот и она!

Иродиада: Ты не должен смотреть на нее! Ты всегда смотришь на нее!

Ирод: Сегодня ночью у луны странный вид. Не правда ли, у нее странный вид? Она похожа на сумасшедшую, на безумную женщину, которая повсюду ищет любовников. Она тоже обнажена. Она совершенно обнажена. Облака пытаются прикрыть ее наготу, но она им не позволяет. Она показывает себя обнаженной в небе. Она витает в облаках, как пьяная женщина.… Я уверен, что она ищет любовников. Разве она не витает, как пьяная женщина? Она похожа на сумасшедшую, не так ли?

Иродиада: Нет, луна похожа на луну, вот и все. Давайте войдем внутрь.... Вам здесь нечего делать.

Ирод: Я останусь здесь! Манессе, постели там ковры. Зажги факелы, принеси столы из слоновой кости и яшмы. Воздух здесь восхитительный. Я выпью еще вина со своими гостями. Мы должны оказать все почести послам Цезаря.

Иродиада: Ты остаешься не из-за них.

Ирод: Да, воздух восхитителен. Пойдем, Иродиада, нас ждут гости. Ах! Я поскользнулся! Я поскользнулся в крови! Это дурной знак. Это очень дурной знак. Почему здесь кровь ...? А это тело, что здесь делает это тело? Думаешь, я подобен царю Египта, который не угощает своих гостей, но показывает им труп? Чей он? Я не буду смотреть на него.

Первый солдат: Это наш капитан, сир. Это молодой сириец, которого вы произвели в капитаны всего три дня назад.

Ирод: Я не отдавал приказа убивать его.

Второй солдат: Он покончил с собой, сир.

Ирод: По какой причине? Я назначил его капитаном.

Второй солдат: Мы не знаем, сир. Но он покончил с собой.

Ирод: Мне это кажется странным. Я думал, что только римские философы покончили с собой. Разве это не правда, Тигеллин, что философы в Риме кончают с собой?

Тигеллин: Есть такие, кто убивает себя, сир. Это стоики. Стоики - грубые люди. Они смешные люди. Я сам считаю их совершенно нелепыми.

Ирод: Я тоже. Нелепо убивать себя.

Тигеллин: Все в Риме смеются над ними. Император написал сатиру против них. Ее читают повсюду.

Ирод: Ах! он написал сатиру против них? Цезарь великолепен. Он может все.… Странно, что молодой сириец покончил с собой. Мне жаль, что он покончил с собой. Мне очень жаль, потому что на него было приятно смотреть. Он был даже очень красив. У него были очень томные глаза. Я помню, что видел, как он томно смотрел на Саломею. Честно говоря, я думал, что он слишком много смотрел на нее.

Иродиада: Есть и другие, которые слишком много смотрят на нее.

Ирод: Его отец был царем. Я изгнал его из его царства. И ты сделал рабыней его мать, которая была царицей, Иродиаду. Итак, он был здесь, так сказать, в качестве моего гостя, и по этой причине я назначил его своим капитаном. Мне жаль, что он мертв. Хо! Почему вы оставили тело здесь? Я не буду смотреть на это — прочь с этим. (Тело уносят.) Здесь холодно. Дует ветер. Разве не дует ветер?

Иродиада: Нет, ветра нет.

Ирод: Я говорю вам, что дует ветер.… И я слышу в воздухе что-то похожее на хлопанье крыльев, на хлопанье огромных крыльев. Разве ты этого не слышишь?

Иродиада: Я ничего не слышу.

Ирод: Я этого больше не слышу. Но я это слышал. Без сомнения, это было дуновение ветра. Оно прошло. Но нет, я слышу это снова. Разве ты этого не слышишь? Это похоже на хлопанье крыльев.

Иродиада: Говорю тебе, ничего нет. Ты больна. Пойдем внутрь.

Ирод: Я не болен. Больна твоя дочь. У нее выражение больного человека. Никогда я не видел ее такой бледной.

Иродиада: Я же говорила тебе не смотреть на нее.

Ирод: Налей мне вина. (Приносят вино.) Саломея, выпей со мной немного вина. У меня здесь есть изысканное вино. Мне его прислал сам цезарь. Окуни в него свои маленькие красные губки, чтобы я мог осушить чашу.

Саломея: Я не хочу пить, тетрарх.

Ирод: Ты слышишь, как она мне отвечает, эта твоя дочь?

Иродиада: Она поступает правильно. Почему ты все время пялишься на нее?

Ирод: Принеси мне спелые фрукты. (Приносят фрукты.) Саломея, пойдем, поешь со мной фруктов. Я люблю видеть на фруктах следы твоих маленьких зубов. Откуси немного от этого фрукта, а потом я съем то, что осталось.

Саломея: Я не голодна, тетрарх.

Ирод ( Иродиаде): Видишь, как ты воспитала свою дочь.

Иродиада: Моя дочь и я происходим из царского рода. Что касается тебя, то твой отец был погонщиком верблюдов! К тому же он был грабителем!

Ирод: Ты лжешь!

Иродиада: Ты хорошо знаешь, что это правда.

Ирод: Саломея, подойди и сядь рядом со мной. Я отдам тебе трон твоей матери.

Саломея: Я не устала, тетрарх.

Иродиада: Ты видишь, что она о тебе думает.

Ирод: Принеси мне — чего я желаю? Я забыл. Ах! ах! Я помню.

Голос Иоканаана: Вот! время пришло! Сбылось то, что Я предсказал, говорит Господь Бог. Вот он, день, о котором я говорил.

Иродиада: Прикажи ему замолчать. Я не стану слушать его голос. Этот человек вечно изрыгает оскорбления в мой адрес.

Ирод: Он ничего не сказал против тебя. Кроме того, он очень великий пророк.

Иродиада: Я не верю в пророков. Может ли человек сказать, что произойдет? Никто этого не знает. Более того, он постоянно оскорбляет меня. Но я думаю, ты боишься его .... Я хорошо знаю, что ты его боишься.

Ирод: Я не боюсь его. Я никого не боюсь.

Иродиада: Говорю тебе, ты его боишься. Если вы его не боитесь, почему вы не передаете его евреям, которые вот уже полгода требуют его?

Еврей: Воистину, милорд, было бы лучше отдать его в наши руки.

Ирод: Хватит об этом. Я уже дал вам свой ответ. Я не отдам его в ваши руки. Он святой человек. Это человек, который увидел Бога.

Еврей: Этого не может быть. Нет человека, который видел Бога со времен пророка Илии. Он последний человек, который видел Бога. В эти дни Бог не являет Себя. Он прячется. Поэтому на землю пришло великое зло.

Другой еврей: Воистину, никто не знает, действительно ли пророк Илия видел Бога. Возможно, он увидел всего лишь тень Бога.

Третий еврей: Бог никогда не бывает скрытым. Он являет Себя всегда и во всем. Бог пребывает в том, что является злом, точно так же, как Он пребывает в том, что является добром.

Четвертый еврей: Этого нельзя говорить. Это очень опасная доктрина. Это учение пришло из александрийских школ, где люди преподают философию греков. А греки - язычники. Они даже не обрезаны.

Пятый еврей: Никто не может сказать, как действует Бог. Его пути очень таинственны. Возможно, то, что мы называем злом, есть добро, а то, что мы называем добром, есть зло. Нет знания ни о чем. Мы должны подчиняться всему, ибо Бог очень силен. Он разбивает на куски сильных вместе со слабыми, ибо Он не обращает внимания ни на кого из людей.

Первый еврей: Ты говоришь правду. Бог ужасен. Он ломает сильных и слабых, как человек толчет зерно в ступе. Но этот человек никогда не видел Бога. Ни один человек не видел Бога со времен пророка Илии.

Иродиада: Заставь их замолчать. Они утомляют меня.

Ирод: Но я слышал, что сам Иоканаан - ваш пророк Илия.

Еврей: Этого не может быть. Прошло более трехсот лет со времен пророка Илии.

Ирод: Некоторые говорят, что этот человек - пророк Илия.

Назарянин: Я уверен, что это пророк Илия.

Еврей: Нет, но он не пророк Илия.

Голос Иоканаана: Итак, день настал, день Господень, и я слышу на горах шаги Того, кто будет Спасителем мира.

Ирод: Что это значит? Спаситель мира.

Тигеллин: Это титул, который принимает Цезарь.

Ирод: Но Цезарь не войдет в Иудею. Только вчера я получил письма из Рима. В них ничего не было по этому поводу. А ты, Тигеллин, который был зимой в Риме, ты ничего не слышал по этому поводу, не так ли?

Тигеллин: Сир, я ничего не слышал по этому поводу. Я объяснял название. Это один из титулов цезаря.

Ирод: Но Цезарь не может прийти. Он слишком подагричен. Говорят, что его ноги похожи на ноги слона. Также есть государственные причины. Тот, кто покидает Рим, теряет Рим. Он не придет. Однако цезарь - повелитель, он придет, если пожелает. Тем не менее, я не думаю, что он придет.

Первый Назарянин: Эти слова пророка не касались Цезаря, сир.

Ирод: Не от Кесаря ли?

Первый назарянин: Нет, сир.

Ирод: О ком же тогда он говорил?

Первый Назарянин: О пришедшем Мессии.

Еврей: Мессия не пришел.

Первый Назарянин: Он пришел и повсюду творит чудеса.

Иродиада: Хо! хо! чудеса! Я не верю в чудеса. Я видела слишком много. (На Страницу): Мой поклонник!

Первый Назарянин: Этот человек творит настоящие чудеса. Так, на свадьбе, которая состоялась в небольшом городке Галилеи, довольно важном городе, Он превратил воду в вино. Некоторые присутствовавшие рассказали мне об этом. Также Он исцелил двух прокаженных, которые сидели перед воротами Капернаума, простым прикосновением к ним.

Второй назарянин: Нет, в Капернауме он исцелял слепых.

Первый назарянин: Нет, они были прокаженными. Но Он также исцелял слепых людей, и Его видели на горе, разговаривающим с ангелами.

Саддукей: Ангелов не существует.

Фарисей: Ангелы существуют, но я не верю, что этот Человек разговаривал с ними.

Первый назарянин: Великое множество людей видели Его разговаривающим с ангелами.

Саддукей: Не с ангелами.

Иродиада: Как эти люди меня утомляют! Они смешны! (К Странице): Ну что ж, мой поклонник! (Паж протягивает ей веер.) У тебя вид мечтательницы; ты не должна мечтать. Мечтают только больные люди. (Она ударяет веером по Странице.)

Второй Назарянин: Есть еще чудо с дочерью Иаира.

Первый назарянин: Да, это точно. Никто не может этого отрицать.

Иродиада: Эти люди безумны. Они слишком долго смотрели на Луну. Прикажи им замолчать.

Ирод: Что это за чудо с дочерью Иаира?

Первый назарянин: Дочь Иаира была мертва. Он воскресил ее из мертвых.

Ирод: Он воскрешает мертвых?

Первый назарянин: Да, сир, Он воскрешает мертвых.

Ирод: Я не хочу, чтобы Он это делал. Я запрещаю Ему это делать. Я никому не позволяю воскрешать мертвых. Этого Человека нужно найти и сказать, что я запрещаю Ему воскрешать мертвых. Где сейчас этот Человек?

Второй назарянин: Он повсюду, мой господин, но найти Его трудно.

Первый назарянин: Говорят, что сейчас Он в Самарии.

Еврей: Легко увидеть, что это не Мессия, если Он в Самарии. Мессия придет не к самаритянам. Самаритяне прокляты. Они не приносят приношений в Храм.

Второй назарянин: Он покинул Самарию несколько дней назад. Я думаю, что в настоящий момент Он находится поблизости от Иерусалима.

Первый назарянин: Нет, его там нет. Я только что приехал из Иерусалима. Вот уже два месяца они не получали о Нем никаких известий.

Ирод: Неважно! Но пусть они найдут Его и передадут Ему от меня, что я не позволю ему воскрешать мертвых! Превращать воду в вино, исцелять прокаженных и слепых.… Он может делать это, если захочет. Я ничего не говорю против этих вещей. По правде говоря, я считаю, что исцеление прокаженного - доброе дело. Но я никому не позволяю воскрешать мертвых. Было бы ужасно, если бы мертвые вернулись.

Голос Иоканаана: Ах, распутница! Блудница! Ах! дочь Вавилона с ее золотыми глазами и позолоченными веками! Так говорит Господь Бог: пусть выступит против нее множество людей. Пусть люди возьмут камни и побьют ее....

Иродиада: Прикажи ему замолчать.

Голос Иоканаана: Пусть военачальники пронзат ее своими мечами, пусть они сокрушат ее своими щитами.

Иродиада: Нет, но это позорно.

Голос Иоканаана: Именно так Я сотру с лица земли все нечестие, и все женщины научатся не подражать ее мерзостям.

Иродиада: Ты слышишь, что он говорит против меня? Ты позволяешь ему оскорблять твою жену?

Ирод: Он не произнес твоего имени.

Иродиада: Какое это имеет значение? Ты хорошо знаешь, что именно меня он стремится оскорбить. А я твоя жена, не так ли?

Ирод: По правде говоря, дорогая и благородная Иродиада, ты моя жена, а до этого ты была женой моего брата.

Иродиада: Это ты вырвала меня из его объятий.

Ирод: По правде говоря, я был сильнее.… Но давайте не будем говорить об этом. Я не желаю говорить об этом. Это причина ужасных слов, произнесенных пророком. Возможно, из-за этого случится несчастье. Давайте не будем говорить об этом. Благородная Иродиада, мы не заботимся о наших гостях. Наполни ты мой кубок, моя возлюбленная. Наполни вином большие серебряные и хрустальные кубки. Я выпью за цезаря. Здесь римляне; мы должны выпить за цезаря.

Все: Цезарь! Цезарь!

Ирод: Разве ты не видишь, какая она бледная?

Иродиада: Тебе-то какое дело, бледная она или нет?

Ирод: Никогда я не видел ее такой бледной.

Иродиада: Ты не должен смотреть на нее.

Голос Иоканаана: В тот день солнце почернеет, как власяница, и луна станет, как кровь, и звезды небесные упадут на землю, как спелые смоквы, которые падают со смоковницы, и цари земные устрашатся.

Иродиада: Ах! Ах! Я хотел бы увидеть тот день, о котором он говорит, когда луна станет подобна крови и когда звезды упадут на землю, как спелые смоквы. Этот пророк говорит как пьяный ... но я не могу выносить звук его голоса. Я ненавижу его голос. Прикажи ему замолчать.

Ирод: Я не буду. Я не могу понять, что он говорит, но это может быть предзнаменованием.

Иродиада: Я не верю в приметы. Он говорит как пьяный.

Ирод: Может быть, он опьянен вином Божьим.

Иродиада: Что это за вино, вино Божье? С каких виноградников его собирают? В каком винном прессе его можно найти?

Ирод (с этого момента он все время смотрит на Саломею): Тигеллин, когда ты недавно был в Риме, император говорил с тобой на тему...?

Тигеллин: По какому вопросу, сир?

Ирод: По какому вопросу? Ах! Я задал тебе вопрос, не так ли? Я забыл, о чем хотел тебя спросить.

Иродиада: Ты снова смотришь на мою дочь. Ты не должен смотреть на нее. Я уже говорила.

Ирод: Ты больше ничего не говоришь.

Иродиада: Я говорю это снова.

Ирод: А восстановление Храма, о котором они так много говорили, будет ли что-нибудь сделано? Они говорят, что завеса Святилища исчезла, не так ли?

Иродиада: Ты сама украла его. Ты говоришь наугад. Я здесь не останусь. Давайте войдем внутрь.

ирод: Станцуй для меня, Саломея.

Иродиада: Я не хочу, чтобы она танцевала.

Саломея: У меня нет желания танцевать, Тетрарх.

Ирод: Саломея, дочь Иродиады, станцуй для меня.

Иродиада: Оставь ее в покое.

Ирод: Я приказываю тебе танцевать, Саломея.

Саломея: Я не буду танцевать, Тетрарх.

Иродиада (смеясь): Видишь, как она тебя слушается.

Ирод: Какое мне дело, танцует она или нет? Для меня это ничего не значит. Сегодня вечером я счастлив, я чрезвычайно счастлив. Никогда еще я не была так счастлива.

Первый солдат: У тетрарха мрачный вид. Разве у него не мрачный вид?

Второй солдат: Да, у него мрачный вид.

Ирод: Почему я не должен быть счастлив? Цезарь, который является господином мира, который является господином всего сущего, очень любит меня. Он только что прислал мне самые драгоценные дары. Также он пообещал мне вызвать в Рим царя Каппадокии, который является моим врагом. Может быть, в Риме он распнет его, ибо он может делать все, что пожелает. Воистину, цезарь - господь. Таким образом, ты видишь, что я имею право быть счастливым. Действительно, я счастлив. Я никогда не был так счастлив. Ничто в мире не может омрачить мое счастье.

Голос Иоканаана: Он будет восседать на этом престоле. Он будет одет в багряницу и пурпур. В руке своей он будет нести золотую чашу, полную своих богохульств. И ангел Господень поразит его. Он будет съеден червями.

Иродиада: Ты слышишь, что он говорит о тебе. Он говорит, что тебя съедят черви.

Ирод: Он говорит не обо мне. Он никогда не говорит против меня. Он говорит о царе Каппадокии; о царе Каппадокии, который является моим врагом. Это он будет съеден червями. Это не я. Никогда он не произносил ни слова против меня, этот пророк, за исключением того, что я согрешил, взяв в жены жену моего брата. Возможно, он прав. Ибо, по правде говоря, вы бесплодны.

Иродиада: Я бесплодна, да? Ты говоришь это, ты, который когда-либо смотрел на мою дочь, ты, который хотел бы, чтобы она танцевала для твоего удовольствия? Абсурдно так говорить. Я родила ребенка. У тебя не было ребенка, нет, даже от одного из твоих рабов. Это ты бесплодна, а не я.

Ирод: Успокойся, женщина! Я говорю, что ты бесплодна. Ты не родила мне ребенка, и пророк говорит, что наш брак - не настоящий брак. Он говорит, что это кровосмесительный брак, брак, который принесет зло.… Боюсь, он прав; я уверен, что он прав. Но сейчас не время говорить о таких вещах. Я был бы счастлив в этот момент. По правде говоря, я счастлив. Мне ни в чем не хватает.

Иродиада: Я рада, что ты сегодня в таком хорошем настроении. Это не в твоих обычаях. Но уже поздно. Пойдемте в дом. Не забывай, что мы выходим на охоту на рассвете. Послам цезаря должны быть оказаны все почести, не так ли?

Второй солдат: Какой мрачный вид у Тетрарха.

Первый солдат: Да, у него мрачный вид.

Ирод: Саломея, Саломея, потанцуй для меня. Прошу тебя, потанцуй для меня. Мне грустно сегодня вечером. Да, сегодня вечером мне грустно. Когда я шел сюда, я поскользнулся в крови, что является дурным предзнаменованием; и я услышал, я уверен, что услышал в воздухе хлопанье крыльев, хлопанье гигантских крыльев. Я не могу сказать, что они означают.… Сегодня вечером мне грустно. Поэтому потанцуй для меня. Потанцуй для меня, Саломея, умоляю тебя. Если ты станцуешь для меня, ты можешь просить у меня все, что пожелаешь, и я дам тебе это, даже половину своего королевства.

Саломея (вставая): Ты действительно дашь мне все, что я попрошу, Тетрарх?

Иродиада: Не танцуй, дочь моя.

Ирод: Все, даже половину моего королевства.

Саломея: Ты клянешься в этом, Тетрарх?

Ирод: Я клянусь в этом, Саломея.

Иродиада: Не танцуй, дочь моя.

Саломея: Чем ты поклянешься, Тетрарх?

Ирод: Клянусь моей жизнью, моей короной, моими богами. Все, что ты пожелаешь, я дам тебе, даже половину моего королевства, если ты только станцуешь для меня. О, Саломея, Саломея, станцуй для меня!

Саломея: Ты поклялся, тетрарх.

Ирод: Я поклялся, Саломея.

Саломея: Я прошу всего этого, даже половины твоего королевства.

Иродиада: Дочь моя, не танцуй.

Ирод: Даже на половину моего королевства. Ты будешь прекрасна как королева, Саломея, если тебе будет угодно попросить половину моего королевства. Разве она не будет прекрасна, как королева? Ах! здесь холодно! Дует ледяной ветер, и я слышу… почему я слышу в воздухе это хлопанье крыльев? Ах! можно представить себе птицу, огромную черную птицу, которая парит над террасой. Почему я ее не вижу, эту птицу? Удары ее крыльев ужасны. Дыхание ветра от его крыльев ужасно. Это холодный ветер. Нет, но он не холодный, он горячий. Я задыхаюсь. Полейте водой мне на руки. Дай мне поесть снега. Распусти мою мантию. Быстро, быстро! Распусти мою мантию. Нет, но оставь ее. Это моя гирлянда причиняет мне боль, моя гирлянда из роз. Цветы подобны огню. Они обожгли мне лоб. (Срывает с головы венок и бросает его на стол.) Ах! Теперь я могу дышать. Какие красные эти лепестки! Они подобны пятнам крови на ткани. Это не имеет значения. Вы не должны находить символы во всем, что видите. Это делает жизнь невозможной. Лучше было бы сказать, что пятна крови прекрасны, как лепестки розы. Лучше было бы сказать это.… Но мы не будем говорить об этом. Теперь я счастлив, я умираю счастливым. Разве я не имею права быть счастливым? Твоя дочь собирается станцевать для меня. Ты не станцуешь для меня, Саломея? Ты обещала станцевать для меня.

Иродиада: Я не хочу, чтобы она танцевала.

Саломея: Я буду танцевать для тебя, Тетрарх.

Ирод: Ты слышишь, что говорит твоя дочь. Она собирается станцевать для меня. Ты молодец, что потанцевала для меня, Саломея. И когда станцуешь для меня, не забудь попросить у меня все, что пожелаешь. Я дам тебе все, что пожелаешь, даже половину моего королевства. Я поклялся в этом, не так ли?

Саломея: Ты поклялся в этом, тетрарх.

Ирод: И я никогда не нарушал своего слова. Я не из тех, кто нарушает свои клятвы. Я не умею лгать. Я раб своего слова, а мое слово - это слово царя. Царь Каппадокии всегда лжет, но он не настоящий царь. Он трус. Также он должен мне деньги, которые не вернет. Он даже оскорбил моих послов. Он произнес слова, которые ранили. Но Цезарь распнет его, когда он приедет в Рим. Я уверен, что Цезарь распнет его. А если нет, то все же он умрет, будучи съеденным червями. Пророк предсказал это. Что ж! почему ты медлишь, Саломея?

Саломея: Я жду, пока мои рабы принесут мне благовония и семь покрывал и снимут с меня сандалии. (Рабы приносят благовония и семь покрывал и снимают сандалии Саломеи.)

Ирод: Ах, ты будешь танцевать с голыми ногами. Это хорошо! Это хорошо. Твои маленькие ножки будут как белые голубки. Они будут похожи на маленькие белые цветочки, которые танцуют на деревьях.… Нет, нет, она будет танцевать на крови. На земле пролита кровь. Она не должна танцевать на крови. Это было дурное предзнаменование.

Иродиада: Что тебе до того, что она танцует на крови? Ты достаточно глубоко погрузилась в нее....

Ирод: Что мне до этого? Ах! Посмотри на луну! Она стала красной. Она стала красной, как кровь. Ах! пророк пророчествовал истинно. Он предсказал, что луна станет красной, как кровь. Разве он не предсказал этого? Все вы слышали его. И вот луна стала красной, как кровь. Разве ты не видишь этого?

Иродиада: О да, я хорошо это вижу, и звезды падают, как спелые смоквы, не так ли? И солнце становится черным, как власяница, и цари земные в страхе. Это, по крайней мере, можно увидеть. Пророк, впервые в своей жизни, был прав; цари земли напуганы.... Давайте войдем внутрь. Вы больны. В Риме скажут, что вы сошли с ума. Давайте войдем внутрь, говорю я вам.

Голос Иоканаана: Кто это, пришедший из Эдома, кто это, пришедший из Бозры, чьи одежды окрашены в пурпур, кто сияет красотой своих одежд, кто ходит могучий в своем величии? Отчего твоя одежда запятнана багрянцем?

Иродиада: Давайте войдем внутрь. Голос этого человека сводит меня с ума. Я не позволю моей дочери танцевать, пока он постоянно кричит. Я не позволю ей танцевать, пока ты смотришь на нее таким образом. Одним словом, я не позволю ей танцевать.

Ирод: Не вставай, моя жена, моя королева, это тебе ничего не даст. Я не войду внутрь, пока она не станцует. Танцуй, Саломея, танцуй для меня.

Иродиада: Не танцуй, дочь моя.

Саломея: Я готова, Тетрарх. (Саломея танцует танец семи покрывал.)

Ирод: Ах! Замечательно! Замечательно! Вы видите, что она танцевала для меня, вашей дочери. Подойди ближе, Саломея, подойди, чтобы я мог вручить тебе награду. Ах! Я хорошо плачу танцовщицам. Я заплачу тебе по-королевски. Я дам тебе все, чего пожелает твоя душа. Чего бы ты хотел? Говори.

Саломея (опускаясь на колени): Я бы хотела, чтобы меня сейчас принесли на серебряном подносе...

Ирод (смеясь): На серебряном подносе? Уверен, да, на серебряном подносе. Она очаровательна, не правда ли? Что бы ты хотела иметь на серебряном блюде, о милая и прекрасная Саломея, ты, которая прекраснее всех дочерей Иудеи? Что бы ты хотел, чтобы они принесли тебе на серебряном блюде? Скажи мне. Что бы это ни было, они отдадут это тебе. Мои сокровища принадлежат тебе. В чем дело, Саломея?

Саломея (встает): Голова Иоканаана.

Иродиада: Хорошо сказано, дочь моя.

Ирод: Нет, нет!

Иродиада: Хорошо сказано, дочь моя.

Ирод: Нет, нет, Саломея. Ты не спрашивай меня об этом. Не слушай голос своей матери. Она всегда дает тебе дурные советы. Не обращай на нее внимания.

Саломея: Я не слушаю свою мать. Ради собственного удовольствия я прошу голову Иоканаана на серебряном блюде. Ты поклялся, Ирод. Не забывай, что ты дал клятву.

Ирод: Я знаю это. Я поклялся своими богами. Я хорошо это знаю. Но я прошу тебя, Саломея, попроси меня о чем-нибудь другом. Проси у меня половину моего царства, и я дам ее тебе. Но не проси у меня того, о чем ты просил.

Саломея: Я прошу у тебя голову Иоканаана.

Ирод: Нет, нет, я этого не желаю.

Саломея: Ты поклялся, Ирод.

Иродиада: Да, ты поклялась. Все тебя слышали. Ты поклялась при всех.

Ирод: Молчи! Я обращаюсь не к тебе.

Иродиада: Моя дочь правильно сделала, что обратилась к главе Иоканаана. Он осыпал меня оскорблениями. Он говорил чудовищные вещи против меня. Видно, что она очень любит свою мать. Не уступай, дочь моя. Он поклялся, он поклялся.

Ирод: Молчи, не говори со мной ...! Ну же, Саломея, будь благоразумна. Я никогда не был жесток с тобой. Я всегда любил тебя.... Может быть, я слишком сильно любил тебя. Поэтому не проси меня об этом. Это ужасная вещь, ужасно просить меня об этом. Конечно, я думаю, ты шутишь. На голову мужчины, отрезанную от его тела, неприятно смотреть, не так ли? Неприлично, чтобы глаза девственницы смотрели на такую вещь. Какое удовольствие вы могли бы получить от этого? Нет. Нет, нет, это не то, чего ты желаешь. Послушай меня. У меня есть изумруд, большой круглый изумруд, который прислал мне прислужник Цезаря. Если посмотреть сквозь этот изумруд, можно увидеть то, что происходит на большом расстоянии. Сам Цезарь носит такой изумруд, когда идет в цирк. Но мой изумруд больше. Я хорошо знаю, что он больше. Это самый большой изумруд во всем мире. Тебе бы это понравилось, не так ли? Попроси это у меня, и я дам это тебе.

Саломея: Я требую голову Иоканаана.

Ирод: Ты не слушаешь. Ты не слушаешь. Позволь мне говорить, Саломея.

Саломея: Голова Иоканаана.

Ирод: Нет, нет, ты этого не допустишь. Ты говоришь это, чтобы обеспокоить меня, потому что я смотрел на тебя весь этот вечер. Это правда, я смотрел на тебя весь вечер. Твоя красота беспокоила меня. Твоя красота сильно беспокоила меня, и я слишком много смотрел на тебя. Но я больше не буду смотреть на тебя. Ни на вещи, ни на людей не следует смотреть. Следует смотреть только в зеркала, ибо зеркала показывают нам только маски. О! о! принеси вина! Я жажду.… Саломея, Саломея, давай будем друзьями. Ну же...! Ах! что бы я сказал? Чего не было? Ах! Я помню...! Саломея — нет, но подойди ко мне поближе; я боюсь, ты меня не услышишь — Саломея, ты знаешь моих белых павлинов, моих прекрасных белых павлинов, которые гуляют в саду между миртами и высокими кипарисами. Их клювы позолочены золотом, и зерна, которые они едят, тоже позолочены золотом, а их лапы окрашены в пурпур. Когда они кричат, начинается дождь, и луна показывается на небесах, когда они распускают свои хвосты. Пара за парой они прогуливаются между кипарисами и черными миртами, и у каждого есть раб, который ухаживает за ними. Иногда они перелетают через деревья, а потом садятся на траву и огибают озеро. Во всем мире нет таких замечательных птиц. Во всем мире нет царя, у которого были бы такие замечательные птицы. Я уверен, что у самого цезаря нет таких прекрасных птиц, как мои. Я дам тебе пятьдесят моих павлинов. Они будут следовать за тобой, куда бы ты ни пошел, и среди них ты будешь подобен луне среди большого белого облака.… Я отдам их все тебе. У меня их всего сотня, и во всем мире нет царя, у которого были бы павлины, подобные моим. Но я отдам их все тебе. Только ты должен освободить меня от моей клятвы и не должен просить меня о том, о чем ты просил меня.

Он осушает кубок с вином.

Саломея: Дай мне голову Иоканаана.

Иродиада: Хорошо сказано, дочь моя! Что касается тебя, то ты смешна со своими павлинами.

Ирод: Замолчи! Ты всегда кричишь; ты кричишь, как хищный зверь. Ты не должен. Твой голос утомляет меня. Замолчи, я говорю.... Саломея, подумай о том, что ты делаешь. Возможно, этот человек пришел от Бога. Он святой человек. Перст Божий коснулся его. Бог вложил в его уста ужасные слова. Во дворце, как и в пустыне, Бог всегда с ним.... По крайней мере, это возможно. Никто не знает. Возможно, что Бог для него и с ним. Более того, если он умрет, со мной может случиться какое-нибудь несчастье. В любом случае, он сказал, что в день его смерти с кем-нибудь случится несчастье. Это могло случиться только со мной. Помните, я поскользнулся в крови, когда вошел. Кроме того, я услышал хлопанье крыльев в воздухе, хлопанье могучих крыльев. Это очень злые предзнаменования, были и другие. Я уверен, что были и другие, хотя я их не видел. Ну, Саломея, ты же не хочешь, чтобы со мной случилось несчастье? Ты не хочешь этого. Тогда послушай меня.

Саломея: Дай мне голову Иоканаана.

Ирод: Ах! ты меня не слушаешь. Успокойся. Я —я спокоен. Я совершенно спокоен. Слушай. У меня здесь спрятаны драгоценности — драгоценности, которых даже твоя мать никогда не видела; изумительные драгоценности. У меня есть ожерелье из жемчуга, оправленного в четыре ряда. Они подобны лунам, окованным серебряными лучами. Они подобны пятидесяти лунам, пойманным в золотую сеть. Королева носила его на груди из слоновой кости. Ты будешь прекрасна, как королева, когда наденешь его. У меня есть аметисты двух видов: одни черные, как вино, а другие красные, как вино, подкрашенное водой. У меня есть топазы, желтые, как глаза тигров, и топазы, розовые, как глаза лесного голубя, и зеленые, как глаза кошек. У меня есть опалы, которые всегда горят ледяным пламенем, опалы, которые наводят грусть на умы мужчин и внушают страх перед тенями. У меня есть ониксы, похожие на глазные яблоки мертвой женщины. У меня есть лунные камни, которые меняются при смене луны и становятся тусклыми, когда видят солнце. У меня есть сапфиры, большие, как яйца, и синие, как голубые цветы. Море бродит в них, и луна никогда не заходит, чтобы потревожить синеву их волн. У меня есть хризолиты, и бериллы, и хризопразы, и рубины. У меня есть камни сардоникс и гиацинт, а также камни халцедон, и я отдам их тебе все, полностью, и еще кое-что добавлю к ним. Король Индии только что прислал мне четыре веера, сделанные из перьев попугаев, а король Нумидии - одеяние из страусовых перьев. У меня есть кристалл, в который женщине не дозволено заглядывать, и молодые люди не могут лицезреть его до тех пор, пока их не побьют розгами. В ларце из перламутра у меня есть три чудесных бирюзы. Тот, кто носит их на лбу, может воображать вещи, которых нет, и тот, кто носит их в руке, может делать женщин бесплодными. Это великие сокровища, превыше всякой цены. Это сокровища без цены. Но это еще не все. В ларце черного дерева у меня есть две чашечки из янтаря, похожие на золотые яблоки. Если враг нальет яд в эти чаши, они станут подобны серебряному яблоку. В ларце, инкрустированном янтарем, у меня есть сандалии, инкрустированные стеклом. У меня есть мантии, привезенные из страны Серес, и браслеты, украшенные карбункулами и нефритом, которые привозят из города Евфрат.… Чего ты желаешь больше этого, Саломея? Скажи мне, чего ты желаешь, и я дам тебе это. Все, что ты попросишь, Я дам тебе, кроме одной вещи. Я отдам тебе все, что принадлежит мне, за исключением одной жизни. Я дам тебе мантию первосвященника. Я дам тебе завесу святилища.

Евреи: О! О!

Саломея: Дай мне голову Иоканаана.

Ирод (откидываясь на спинку своего сиденья): Пусть ей дадут то, что она просит! По правде говоря, она дитя своей матери!Подходит Первый солдат . Иродиада вынимает из руки тетрарха кольцо смерти и отдает его Солдату, который тут же несет его Палачу. The Палач выглядит испуганным.) Кто забрал мое кольцо? На моей правой руке было кольцо. Кто пил мое вино? В моем кубке было вино. Он был полон вина. Кто-то выпил его? О! наверняка с кем-нибудь случится какое-нибудь зло. (The Палач спускается в цистерну.) Ах! Зачем я дал свою клятву? Королям никогда не следует давать своего слова. Если они его не сдержат, это ужасно, а если они его сдержат, это тоже ужасно.

Иродиада: Моя дочь преуспела.

Ирод: Я уверен, что случится какое-нибудь несчастье.

Саломея (наклоняется над бачком и прислушивается): Не слышно ни звука. Я ничего не слышу. Почему он не кричит, этот человек? Ах! если бы кто-нибудь попытался убить меня, я бы закричал, я бы боролся, я бы не страдал.… Бей, бей, Нааман, бей, я говорю тебе.... Нет, я ничего не слышу. Наступает тишина, ужасная тишина. Ах! что-то упало на землю. Я слышал, как что-то упало. Это меч палача. Он боится, этот раб. Он позволил своему мечу упасть. Он не смеет убить его. Он трус, этот раб! Пусть пришлют солдат. (Она видит Страницу "Иродиады" и обращается к нему.) Подойди сюда, ты был другом того, кто умер, не так ли? Что ж, говорю тебе, мертвецов недостаточно. Иди к солдатам и прикажи им спуститься вниз и принести мне то, что я прошу, то, что Тетрарх обещал мне, то, что принадлежит мне. (The Паж отшатывается. Она поворачивается к солдатам.) Сюда, вы, солдаты. Спускайтесь в этот резервуар и принесите мне голову этого человека. The Soldiers отшатываются.) Тетрарх, тетрарх, прикажи своим солдатам, чтобы они принесли мне голову Иоканаана.

Огромная черная рука, рука Палача, выходит из водоема, неся на серебряном щите голову Иоканаана. Саломея хватает его. Ирод закрывает лицо своим плащом. Иродиада улыбается и обмахивается веером. Назаряне падают на колени и начинают молиться.

Саломея: Ах! ты не позволил бы мне поцеловать твои уста, Иоканаан. Что ж! Я поцелую их сейчас. Я откушу его зубами, как откусывают спелый плод. Да, я поцелую твои уста, Иоканаан. Я сказал это. Разве я этого не говорил? Я сказал это. Ах! Я поцелую его сейчас.… Но почему ты не смотришь на меня, Иоканаан? Твои глаза, которые были так ужасны, так полны ярости и презрения, теперь закрыты. Почему они закрыты? Открой глаза твои! Подними веки твои, Иоканаан! Почему ты не смотришь на меня? Ты боишься меня, Иоканаан, что не смотришь на меня...? И твой язык, который был подобен красной змее, источающей яд, он больше не двигается, он теперь ничего не говорит, Иоканаан, эта алая гадюка, которая плюнула на меня своим ядом. Странно, не правда ли? Как получилось, что красная гадюка больше не шевелится. . .? Ты не хотел меня принимать, Иоканаан. Ты отверг меня. Ты говорила злые слова против меня. Ты обращалась со мной как с блудницей, как с распутницей, со мной, Саломеей, дочерью Иродиады, принцессой Иудеи! Что ж, Иоканаан, я все еще жив, но ты, ты мертв, и твоя голова принадлежит мне. Я могу делать с ней все, что захочу. Я могу бросить это собакам и птицам небесным. То, что оставят собаки, съедят птицы небесные.… Ах, Иоканаан, Иоканаан, ты был единственным мужчиной, которого я любила. Все остальные мужчины мне ненавистны. Но ты, ты был прекрасен! Твое тело было колонной из слоновой кости в серебряном гнезде. Это был сад, полный голубей и серебряных лилий. Это была башня из серебра, украшенная щитами из слоновой кости. Не было ничего в мире белее твоего тела. Не было ничего в мире чернее твоих волос. Во всем мире не было ничего краснее твоих губ. Твой голос был кадилом, распространяющим странные ароматы, и когда я смотрел на тебя, я слышал странную музыку. Ах! почему ты не взглянул на меня, Иоканаан? За твоими руками и твоими проклятиями ты скрыл свое лицо. Ты положил на свои глаза покров того, кто хотел увидеть своего Бога. Что ж, ты видел своего Бога, Иоканаан, но меня, меня ты никогда не видел. Если бы ты увидел меня, ты бы полюбил меня. Я, я увидела тебя, Иоканаан, и я полюбила тебя. О, как я любила тебя! Я все еще любила тебя, Иоканаан, я люблю только тебя.… Я жажду твоей красоты; я изголодался по твоему телу; и ни вино, ни фрукты не могут утолить мое желание. Что мне теперь делать, Иоканаан? Ни наводнения, ни великие воды не могут утолить мою страсть. Я была принцессой, а ты презирал меня. Я была девственницей, и ты лишил меня девственности. Я была целомудренна, и ты наполнил мои вены огнем.... Ах! ах! почему ты не взглянул на меня, Иоканаан? Если бы ты посмотрел на меня, ты бы полюбил меня. Я знаю, что ты бы полюбил меня, а тайна любви больше, чем тайна смерти. Нужно думать только о любви.

Ирод: Она чудовищна, твоя дочь, она совершенно чудовищна. По правде говоря, то, что она сделала, - великое преступление. Я уверен, что это было преступление против неизвестного Бога.

Иродиада: Я одобряю то, что сделала моя дочь. И теперь я останусь здесь.

Ирод (вставая): А! Вот и говорит кровосмесительная жена! Приди! Я не останусь здесь. Иди, говорю тебе. Несомненно, произойдет что-то ужасное. Манассет, Иссахар, Озиас, погасите факелы. Я не буду смотреть на вещи, я не позволю вещам смотреть на меня. Погаси факелы! Спрячь луну! Спрячь звезды! Давай спрячемся в нашем дворце, Иродиада. Я начинаю бояться.

Рабы гасят факелы. Звезды исчезают. Огромная черная туча закрывает Луну и полностью скрывает ее. На сцене становится очень темно.Тетрарх начинает подниматься по лестнице.

Голос Саломеи: Ах! Я целовала твои уста, Иоканаан. Я целовала твои уста. На твоих губах был горький привкус. Был ли это вкус крови ...? Но, возможно, это вкус любви.… Говорят, что у любви горький вкус.… Но что из этого? Что из этого? Я целовал твои уста, Иоканаан.

Лунный луч падает на Саломею, заливая ее светом.

Ирод (оборачиваясь и видя Саломею): Убей эту женщину!

Солдаты бросаются вперед и сокрушают своими щитами Саломею, дочь принцессу Иудейскую.,,

ЗАНАВЕС


OceanofPDF.com


Герцогиня Падуанская

Действующие лица пьесы

СИМОНЕ ГЕССО, ГЕРЦОГ ПАДУИ

БЕАТРИЧЕ, ЕГО ЖЕНА

АНДРЕАС ПОЛЛАХУОЛО, КАРДИНАЛ ПАДУАНСКИЙ

МАФФИО ПЕТРУЧЧИ, ДВОРЯНИН Из ОКРУЖЕНИЯ ГЕРЦОГА

ДЖЕППО ВИТЕЛЛОЦЦО, ДВОРЯНИН Из ГЕРЦОГСКОГО ДВОРА

ТАДДЕО БАРДИ, ДВОРЯНИН Из ОКРУЖЕНИЯ ГЕРЦОГА

ГВИДО ФЕРРАНТИ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК

АСКАНИО КРИСТОФАНО, ЕГО ДРУГ

ГРАФ МОРАНЗОНЕ, СТАРИК

БЕРНАРДО КАВАЛЬКАНТИ, лорд-СУДЬЯ ПАДУИ

ХЬЮГО, ПАЛАЧ

ЛЮСИ, ШИНОМОНТАЖНИЦА

СЛУГИ, ГОРОЖАНЕ, СОЛДАТЫ, МОНАХИ, СОКОЛЬНИЧЬИ СО СВОИМИ ЯСТРЕБАМИ И СОБАКАМИ И Т.Д.

АКТ ПЕРВЫЙ

Место действия: Рыночная площадь Падуи в полдень. Время: вторая половина шестнадцатого века. На заднем плане - великий собор Падуи; архитектура в романском стиле выполнена из черного и белого мрамора; к дверям собора ведет ряд мраморных ступеней; у подножия ступеней стоят два больших каменных льва; дома по обе стороны сцены имеют цветные навесы на окнах и обрамлены каменными аркадами; справа от сцены находится общественный фонтан с тритоном из зеленой бронзы, дующим из раковины; вокруг фонтана каменная скамья; звонит колокол собора, и горожане, мужчины, женщины и дети собираются вместе. , проходят в собор.

Входят Гвидо Ферранти и Асканио Кристофано.

Асканио: Теперь, клянусь своей жизнью, Гвидо, я не пойду дальше; ибо, если я сделаю еще один шаг, у меня не останется жизни, которой я мог бы поклясться; это твое безумное поручение! (Садится на ступеньки фонтана.)

Гвидо: Я думаю, это должно быть здесь. (Подходит к прохожему и снимает с него кепку.) Скажите на милость, сэр, это рыночная площадь, а это церковь Санта-Кроче? (Гражданин кланяется.) Я благодарю вас, сэр.

Асканио: Ну?

Гвидо: Да! это здесь.

Асканио: Я бы хотел, чтобы это было где-нибудь в другом месте, потому что я не вижу винной лавки.

Гвидо (достает из кармана письмо и читает его): “Час - полдень; город - Падуя; место - рынок; и день - День святого Филиппа”.

Асканио: А что насчет этого человека, как мы его узнаем?

Гвидо (продолжая читать): “Я надену фиолетовый плащ с вышитым на плече серебряным соколом”. Смелый наряд, Асканио.

Асканио: Я бы предпочел свою кожаную куртку. И ты думаешь, он расскажет тебе о твоем отце?

Гвидо: Почему же, да! Вы помните, это было месяц назад; я был на винограднике, как раз на ближайшем к дороге углу, куда обычно загоняли коз, подъехал человек и спросил, зовут ли меня Гвидо, и вручил мне это письмо, подписанное “Друг вашего отца”, в котором просил меня быть здесь сегодня, если я хочу узнать тайну своего рождения, и рассказывал, как узнать автора! Я всегда думал, что старый Педро - мой дядя, но он сказал мне, что это не так, а что меня ребенком оставил на его попечение человек, которого он с тех пор никогда не видел.

Асканио: И ты не знаешь, кто твой отец?

Гвидо: Нет.

Асканио: Даже никаких воспоминаний о нем?

Гвидо: Нет, Асканио, нет.

Асканио (смеясь): Тогда он никогда бы не надрал тебе уши так часто, как мой отец надирал мои.

Гвидо (улыбаясь): Я уверен, ты этого никогда не заслуживал.

Асканио: Никогда; и от этого становилось только хуже. У меня не было сознания вины, которое поддерживало бы меня. Который час, вы сказали, он назначил?

Гвидо: Полдень. (Бьют часы в соборе.)

Асканио: Теперь это так, и твой человек не пришел. Я не верю в него, Гвидо. Я думаю, это какая-то девка положила на тебя глаз; и поскольку я следовал за тобой от Перуджи до Падуи, клянусь, ты последуешь за мной до ближайшей таверны. (Встает.) Клянусь великими богами еды, Гвидо, я изголодалась, как вдова по мужу, устала, как юная девушка от добрых советов, и суха, как проповедь монаха. Пойдем, Гвидо, ты стоишь там, глядя в никуда, как дурак, который пытался заглянуть в свой собственный разум; твой мужчина не придет.

Гвидо: Что ж, я полагаю, вы правы. (Как раз в тот момент, когда он покидает сцену с Асканио, входит сеньор Моранзоне в фиолетовом плаще с вышитым на плече серебряным соколом; он направляется к собору, и как раз в тот момент, когда он входит, Гвидо подбегает и прикасается к нему.)

Моранзоне: Гвидо Ферранти, ты пришел вовремя.

Гвидо: Что? Мой отец жив?

Моранзоне: Да! живет в тебе.

Ты такой же по форме и чертам лица,

Осанка, форма и внешнее подобие;

Я верю, что у тебя такой же благородный ум.

Гвидо: О, расскажи мне о моем отце; я жил

Но только на этот момент.

Моранзоне:              Мы должны побыть одни.

Гвидо: Это мой самый дорогой друг, который из любви

Последовал за мной в Падую; как два брата,

Нет секрета, которым мы бы не поделились.

Моранзоне: Есть один секрет, которым вы не должны делиться;

Прикажи ему убираться отсюда.

Гвидо (To Асканио):              Возвращайся в течение часа.

Он не знает, что ничто в этом мире

Может затуманить идеальное зеркало нашей любви.

Приходите в течение часа.

Ascanio:              Не говори с ним,

В его взгляде застыл невыносимый ужас.

Гвидо (смеясь): Нет, нет, я не сомневаюсь, что он пришел рассказать,

Что я какой-то великий лорд Италии,

И у нас будут долгие радостные дни вместе.

В течение часа, дорогой Асканио.

Выходите Асканио.

Теперь расскажи мне о моем отце? (Садится на каменную скамью.) Он держался во весь рост?

Я ручаюсь, что на своем коне он выглядел высоким.

У него были черные волосы? или, может быть, рыжевато-золотистые,

Как красное пламя золота? Был ли его голос низким?

У самых храбрых людей иногда бывают голоса

Полный низкой музыки; или это был звук колокола

Это повергает в ужас всех его врагов?

Он ехал один? или со многими оруженосцами

И доблестные джентльмены на его вкус?

Мне часто кажется, что я чувствую свои вены

Обагренный кровью королей. Был ли он королем?

Моранзоне: Да, из всех мужчин он был самым могущественным.

Гвидо (гордо): Тогда, когда вы в последний раз видели моего благородного отца

Он был поставлен высоко над головами людей?

Моранзоне: Да, он был выше человеческих голов,

Подходит к Гвидо и кладет руку ему на плечо.

На красном эшафоте с плахой для разделки мяса

Приставил к его шее.

Гвидо (вскакивая): Что ты за ужасный человек,

Это похоже на ворона или полуночную сову,

Ты согласен с этим ужасным посланием из могилы?

Моранзоне: Я известен здесь как граф Моранзоне,

Владыка бесплодного замка на скале,

С несколькими акрами неприветливой земли

И шестеро небережливых слуг. Но я был одним из них

Один из благороднейших принцев Пармы; более того,

Я был другом твоего отца.

Гвидо (пожимая ему руку): Расскажи мне о нем.

Моранзоне: Ты сын великого герцога Лоренцо,

Чье знамя развевалось на многих полях сражений

Против сарацин и турок-еретиков,

Он был принцем Пармским и герцогом

Из всех прекрасных владений Ломбардии

Вплоть до ворот Флоренции; нет, даже до самой Флоренции

Имел обыкновение отдавать ему должное —

Гвидо:              Пришел навстречу своей смерти.

Моранзоне: Вы услышите это достаточно скоро. Находясь на войне —

О благородный лев войны, который не пострадал бы

В Италии совершена несправедливость!— он руководил

Самый расцвет рыцарства против

Этот мерзкий прелюбодейный лорд из Римини,

Джованни Малатеста — которого проклял Бог!

И был им взят в вероломную засаду,

И был им в общих оковах связан,

И как злодей или низкородный плут,

Был убит им на публичном эшафоте.

Гвидо (сжимая кинжал): Малатеста жив?

Моранзоне:              Нет, он мертв.

Гвидо: Ты сказал мертв? О слишком быстрый бегун, Смерть,

Не мог бы ты подождать меня немного,

И я выполнил твое повеление!

Моранзоне (хватая его за запястье): Ты можешь это сделать!

Человек, продавший твоего отца, жив.

Гвидо: Продан! был ли продан мой отец?

Моранзоне: Да! стал жертвой торговли людьми,

Как мерзкое движимое имущество, преданное за определенную цену,

Выменянный на тайном рынке

Тем, кого он считал своим идеальным другом,

Та, которой он доверял, которую он очень любил,

Тот, кого он связал узами доброты...

О! сеять семена доброты в этом мире - значит пожинать неблагодарность!

Гвидо:              И он жив

Который продал моего отца.

Моранзоне: Я отведу тебя к нему.

Гвидо: Итак, Иуда, ты жив! что ж, я заставлю

Этот мир - твое кровавое поле, так что покупай его немедленно,

Ибо ты должен висеть там.

Моранзоне:              Иуда сказал, ты, мальчик?

Да, Иуда в своем предательстве, но все же

Он был мудрее Иуды и держался

Этих тридцати серебряных монет недостаточно.

Гвидо: Зачем ему кровь моего отца?

Моранзоне:              Что у него?

Почему города, поля и княжества,

Виноградники и земли.

Гвидо:              О котором он должен лишь умолчать

Шесть футов гниющей земли. Где он,

Этот проклятый негодяй, этот мерзкий дьявол? где?

Покажи мне этого человека, и пусть он будет закован в сталь,

В полном вооружении и военной гордости,

Да, под охраной тысячи латников,

И все же я доберусь до него сквозь их копья и почувствую

Последняя черная капля крови из его черного сердца

Ползи по моему клинку. Покажи мне человека, говорю я,

И я убью его.

Моранзоне (холодно): Дурак, о какой мести может идти речь?

Смерть - общее достояние всех,

А смерть приходит лучше всего, когда она приходит внезапно.

Подходит вплотную к Гвидо.

Твой отец был предан, вот тебе и подсказка;

Ибо вы должны продать продавца в его очередь.

Я сделаю тебя членом его семьи, ты будешь сидеть

За одним столом с ним, ешь его хлеб —

Гвидо: О, горький хлеб!

Моранзоне:              У тебя слишком приятный вкус,

Месть сделает ее сладкой. У тебя будут ночи

Напои его вином, испей из его кубка и будь

Его близкий человек, поэтому он будет заискивать перед тобой,

Люблю тебя и доверяю тебе во всех тайнах.

Если он велит тебе веселиться, ты должна смеяться,

А если ему свойственно грустить

Ты наденешь соболей. Потом, когда придет время...

Гвидо сжимает свой меч.

Нет, нет, я не доверяю тебе: твоя горячая молодая кровь,

Недисциплинированный характер и слишком бурная ярость

Никогда не задержусь ради этой великой мести,

Но погубить себя из-за страсти.

Гвидо:              Ты меня не знаешь.

Скажи мне мужчина, и я во всем

Выполню твою просьбу.

Моранзоне: Что ж, когда придет время,

Жертва доверчива, а случай уверен,

Я отправлю внезапного тайного посланца

Посылаю тебе знак.

Гвидо:              Скажи мне, как мне убить его?

Моранзоне: Этой ночью ты прокрадешься в его личные покои;

Помню ту ночь.

Гвидо: Я этого не забуду.

Моранзоне: Я не знаю, спят ли виновные люди,

Но если он заснет, постарайся разбудить его первым,

И прижми руку к его горлу, да! вот так,

Затем, рассказав ему, какой ты крови,

От какого отца произошел и за что отомстил,

Прикажите ему молиться о пощаде; когда он будет молиться,

Прикажи ему назначить цену за свою жизнь,

И когда он снимет с себя все свое золото

Скажи ему, что тебе не нужно золота и что у тебя нет милосердия,

И делай свое дело немедленно. Поклянись мне

Ты не убьешь его, пока я не прикажу тебе сделать это,

Иначе я пойду в свой собственный дом и уйду

Ты невежда, а твой отец не отмщен.

Гвидо: Теперь, клянусь мечом моего отца...

Моранзоне:              Обычный палач

Притормозите это разом на городской площади.

Гвидо: Тогда, клянусь могилой моего отца...

Моранзоне:              Какая могила! какая могила?

Твой благородный отец не лежит в могиле,

Я видел его пыль, развеянную в воздухе, его прах

Кружились по продуваемым ветром улицам , как обычные соломинки

Изводить зрение нищего и его голову,

Эта нежная головка, насаженная на тюремный штырь,

Опоясанный пародией на бумажную корону

Для мерзкого сброда в их наглости

Чтобы трепать им языками.

Гвидо:              Так ли это было на самом деле?

Тогда клянусь безупречной памятью моего отца.

И из-за позорного характера его смерти,

И из-за подлого предательства своего друга,

По крайней мере, это останется, этим я клянусь

Тогда я не прикоснусь к его жизни, пока ты мне не прикажешь — Да поможет бог его душе,

Ибо он умрет так, как еще никогда не умирала собака,

А теперь, что это за знак?

Моранзоне:              Этот кинжал, мальчик;

Это принадлежало твоему отцу.

Гвидо:              О, дай мне взглянуть на это!

Теперь я действительно вспоминаю моего предполагаемого дядю,

Тот добрый старый земледелец, которого я оставил дома,

Сказал мне , что я был завернут в плащ , когда был младенцем

Обнажите слишком много желтых леопардов, выкованных из золота;

Мне больше всего нравятся стальные, такие, какие они есть здесь,

Они больше подходят для моих целей. Скажите мне, сэр,

У вас нет никаких сообщений от моего отца ко мне?

Моранзоне: Бедный мальчик, ты никогда не видел этого благородного отца,

Ибо, когда его ложный друг продал его,

Из всех его джентльменов я единственный спасся

Передать новость в Парму герцогине.

Гвидо: Расскажи мне о моей матери.

Моранзоне:              Когда твоя мать,

Чище которого не было ни одного святого на небесах,

Услышав мою черную новость, она упала в обморок,

И, будучи схвачен преждевременными родами, —

Действительно, она была невестой всего семь месяцев...

Яви себя миру раньше времени.

А потом ее душа вознеслась к небесам, чтобы ждать

Твой отец у врат Рая.

Гвидо: Мать мертва, отец продан и обменян!

Мне кажется, что я стою на какой-то осажденной стене,

И посланник приходит за посланником

С новой историей ужаса; дай мне вздохнуть,

У меня устали уши.

Моранзоне: Когда умерла твоя мать,

Опасаясь наших врагов, я выдал его

Ты тоже был мертв, и тогда тайно

Передал тебя древнему слуге,

Кто жил в Перудже; остальное ты знаешь.

Гвидо: Видели вы потом моего отца?

Моранзоне: Да! однажды;

В убогом наряде, как уборщик виноградников,

Я пробрался в Римини.

Гвидо (беря его за руку): О великодушное сердце!

Моранзоне: В Римини можно купить все,

И поэтому я купил тюремщиков! когда твой отец

Слышал, что у него родился ребенок мужского пола,

Его благородное лицо засветилось под шлемом

Как огромный пожар, видимый далеко в море,

И, взяв меня за руки, он сказал мне, Гвидо,

Чтобы воспитать тебя достойной его, я и вырастила тебя

Отомстить за его смерть другу, который продал его.

Гвидо: Ты хорошо поработал; я благодарю тебя от имени моего отца.

А теперь его имя?

Моранзоне:              Как ты мне его напоминаешь,

У тебя есть каждый жест, который был у твоего отца.

Гвидо: Имя предателя?

Моранзоне:              Ты скоро это услышишь;

Герцог и другие придворные вельможи

Идут сюда.

Гвидо:              И что из этого? его имя?

Моранзоне: Разве они не кажутся доблестной компанией

О благородных джентльменах?

Гвидо: Его имя, милорд?

Входит герцог Падуанский с графом Барди, Маффио, Петруччи и другими придворными.

Моранзоне (быстро): Человек, перед которым я преклоняю колени

Тот, кто продал твоего отца! запомни меня хорошенько.

Гвидо (хватается за кинжал): Герцог!

Моранзоне: Перестань вертеть в руках свой нож.

Неужели ты так скоро забыл?

Преклоняет колени перед герцогом.

Мой благородный господин.

Герцог: Добро пожаловать, граф Моранзоне; прошло некоторое время

С тех пор, как мы увидели вас здесь, в Падуе.

Вчера мы охотились недалеко от вашего замка —

Ты называешь это замком? этот твой унылый дом

Где ты сидишь и перебираешь свои четки,

Рассказывай о своих пороках, как добрый старик.

Я надеюсь, что никогда не стану добрым стариком.

Бог устал бы, если бы я рассказал о своих грехах.

Замечает Гвидо и отшатывается.

Кто это?

Моранзоне: Сын моей сестры, ваша светлость,

Который, будучи уже совершеннолетним для ношения оружия,

Хотел бы на сезон задержаться при вашем Дворе.

Герцог (все еще глядя на Гвидо): Как его зовут?

Моранзоне:              Гвидо Ферранти, сэр.

Герцог: Его город?

Моранзоне:              Он мантуанец по происхождению.

Герцог (приближаясь к Гвидо): У тебя глаза человека, которого я когда-то знал,

Но он умер бездетным. Итак, сэр, вы хотите служить мне;

Что ж, нам не хватает солдат; ты честен, мальчик?

Тогда не расточай свою честность,

Но держи это при себе; в Падуе

Мужчины думают, что честность - это показуха, поэтому

Это не в моде. Посмотрите на этих лордов

Пахнущий циветтой и коробочкой из-под помандера....

Граф Барди (в сторону): Конечно, вот вам горькая стрела для нас.

Герцог: Ну, у каждого человека среди них есть своя цена,

Хотя, надо отдать им справедливость, некоторые из них

Стоят довольно дорого.

Граф Барди (в сторону): Действительно, вот оно.

Дюк: Так что не будь честным: эксцентричность

Это никогда не следует поощрять,

Хотя, в наш унылый глупый век,

Самый эксцентричный поступок, который только может совершить мужчина

Значит иметь мозги, тогда толпа насмехается над ним;

И что касается толпы, презирайте ее так же, как и я,

Я храню его восторженные похвалы и ветреную благосклонность

В таком аккаунте, что популярность

Это единственное оскорбление, которого я никогда не терпел.

Маффио (в сторону): У него достаточно ненависти, если ему это нужно.

Герцог: Будьте благоразумны в своих отношениях с миром

Не торопитесь; действуйте, обдумав все,

Первые порывы, как правило, хороши.

Гвидо (в сторону): Наверняка у него на губах сидит жаба и разливает туда свой яд.

Герцог: Видишь, у тебя есть враги,

Иначе мир будет думать о тебе очень плохо,

Это испытание его силы; но посмотрим, как ты покажешь

Улыбающаяся маска дружбы для всех мужчин,

До тех пор, пока они не окажутся у вас в надежных руках,

Тогда ты сможешь сокрушить их.

Гвидо (в сторону): О мудрый философ!

Что ты роешь себе такую глубокую могилу.

Моранзоне (ему): Ты помнишь его слова?

Гвидо:              О, будь уверен, что знаю.

Дюк: И не будьте чрезмерно щепетильны; очистите руки

Если в них ничего нет, они представляют собой жалкое зрелище.

Если бы у тебя была львиная доля жизни

Ты должен надеть лисью шкуру; О, она тебе подойдет;

Это пальто, которое подходит каждому мужчине,

Толстый, худощавый, высокий мужчина и коротышка,

Тот, кто шьет это пальто, парень, настоящий портной

Здесь никогда не бывает недостатка в клиентах.

Гвидо:              Ваша светлость,

Я буду помнить.

Герцог:              Это хорошо, мальчик, хорошо.

Я бы не хотел иметь рядом с собой пустых дураков,

Которые с подлой щепетильностью взвешивают золото жизни,

И запинаясь, бледнея, заканчиваются неудачей; неудача,

Единственное преступление, которого я не совершал:

Рядом со мной были бы мужчины. Что касается совести,

Совесть - это всего лишь название , которое называется трусостью

На его щите каракули "Спасающийся от битвы".

Ты понял меня, мальчик?

Гвидо: Да, ваша светлость,

И будут во всем следовать символу веры

Которому ты меня научил.

Маффио: Я никогда не слышал, ваша светлость

Это вполне в духе проповеди; пусть кардинал

Почтите его лавры, сэр.

Герцог:              Кардинал!

Люди следуют моему кредо и повторяют его.

Я невысокого мнения о кардинале;

Хотя он святой церковник, и

Я вполне признаю его тупость. Что ж, сэр, с этого момента

Мы считаем вас членом нашей семьи.

Он протягивает руку Гвидо для поцелуя. Гвидо в ужасе отшатывается, но по жесту графа Моранзоне, опускается на колени и целует ее.

Посмотрим

Что вы обеспечены таким снаряжением

Как подобает вашей чести и нашему государству.

Гвидо: Я от всего сердца благодарю вашу светлость.

Герцог:              Расскажи мне еще раз

Как тебя зовут?

Гвидо:              Гвидо Ферранти, сэр.

Герцог: А вы мантуанец? Присмотрите за своими женами, милорды,

Когда такой галантный гость приезжает в Падую.

Ты зря смеешься, граф Барди; я заметил

Как весел тот муж, у чьего очага

Сидит некрасивая жена.

Маффио:              Да будет угодно вашей светлости,

Жены Падуи вне подозрений.

Герцог: Что, они такие неприветливые? Пойдем,

Этот кардинал задерживает нашу благочестивую герцогиню;

И его проповедь, и его бороду нужно подстричь:

Не могли бы вы пройти с нами, сэр, и прослушать сообщение

От святого Иеронима?

Моранзоне (кланяясь): Мой господин, есть некоторые вопросы...

Герцог (перебивая): Тебе не нужно оправдываться за то, что ты пропустил мессу.

Идемте, джентльмены.

Входит со своей свитой в собор.

Гвидо (после паузы): Итак, герцог продал моего отца; я поцеловал ему руку.

Моранзоне: Ты должен делать это много раз.

Гвидо: Так и должно быть?

Моранзоне: Да! ты дал клятву.

Гвидо: Эта клятва сделает меня мраморным.

Моранзоне:              Прощай, мальчик,

Ты не увидишь меня, пока не придет время.

Гвидо: Я молю тебя поскорее прийти.

Моранзоне: Я приду

Когда придет время, будьте готовы.

Гвидо:              Не бойся меня.

Моранзоне: Вот твой друг; смотри, прогони его

И от твоего сердца, и от Падуи.

Гвидо:              Из Падуи,

Не от всего сердца.

Моранзоне:              Нет, и от твоего сердца тоже,

Я не оставлю тебя, пока не увижу, как ты это делаешь.

Гвидо: Неужели у меня не будет друга?

Моранзоне:              Месть будет твоим другом,

Тебе больше ничего не нужно.

Гвидо: Что ж, пусть будет так.

Входит Асканио Кристофано.

Асканио: Пойдем, Гвидо, я был с тобой во всем, потому что выпил бутыль вина, съел пирог и поцеловал служанку, которая его подавала. Ты выглядишь таким же меланхоличным, как школьник, который не может купить яблоки, или политик, который не может продать свой голос. Какие новости, Гвидо, какие новости?

Гвидо: О том, что мы двое должны расстаться, Асканио.

Асканио: Это действительно было бы новостью, но это неправда.

Гвидо: Это правда, ты должен убираться отсюда, Асканио,

И никогда больше не смотри мне в лицо.

Асканио: Нет, нет; в самом деле, ты меня не знаешь, Гвидо;

Это правда, что я сын простого йомена,

И не разбирался в модах особой учтивости;

Но если ты благородного происхождения, то не могу ли я быть таким же

Твой слуга? Я буду заботиться о тебе с большей любовью

Лучше любого наемного слуги.

Гвидо (пожимая ему руку): Асканио!

Видит, что Моранзоне смотрит на него, и отпускаетруку Асканио.

Этого не может быть.

Асканио: Что, с тобой это так?

Я думал , что дружба античного мира

Еще не был мертв, но это был римский тип

Возможно, даже в наш бедный и заурядный век

Найдите аналоги любви; затем с помощью этой любви

Которое бьется между нами, как летнее море,

Какой бы жребий ни выпал тебе на долю

Могу я не делиться этим?

Гвидо:              Поделишься?

Асганио: Да!

Гвидо:              Нет, нет.

Асканио: Значит, вы получили какое-то наследство

О роскошном замке или о припасенном золоте?

Гвидо (с горечью): Да! Я вступил в права наследования.

О кровавое наследие! и о кровожадное пособие!

Которые, подобно бережливому скряге, я должен копить,

И храню себя; и поэтому, я молю вас,

Давай расстанемся здесь.

Асканио: Что, мы больше никогда не будем

Сядьте рука об руку, как мы привыкли сидеть,

Над какой - то книгой о древнем рыцарстве

Украсть у прогульщика каникулы из школы,

Следуйте за охотниками по осеннему лесу,

И смотри, как соколы разрывают свои украшенные кисточками гнезда,

Когда заяц вырывается из укрытия.

Гвидо:              Больше никогда.

Асканио: Должен ли я уйти отсюда, не сказав ни слова любви?

Гвидо: Ты должен идти отсюда, и пусть любовь идет с тобой.

Асканио: Вы неосведомленный и не великодушный человек.

Гвидо: Неосознанно и не великодушно, если хотите.

Зачем нам тратить лишние слова на этот счет!

Давай расстанемся сейчас.

Ascanio:              У тебя нет сообщения, Гвидо?

Гвидо: Нет; все мое прошлое было всего лишь мечтой школьника,

Сегодня начинается моя жизнь. Прощай.

Ascanio:              Прощай (медленно выхожу).

Гвидо: Теперь ты доволен? Разве ты не видел

Мой самый дорогой друг и мой самый любимый компаньон,

Оттолкни меня, как обычный кухонный слуга!

О, я сделал это! Ты недоволен?

Моранзоне: Да! Я удовлетворен. Теперь я ухожу отсюда,

Возвращаюсь в свой одинокий замок на холме.

Не забудь знак, кинжал твоего отца,

И займитесь делом, когда я вам его пришлю.

Гвидо: Будь уверен, я так и сделаю.

Уходите от лорда Моранзоне.

Гвидо: О ты, вечные небеса!

Если в моей душе есть что-то от природы,

Из нежной жалости или нежной доброты,

Иссуши это, взорви это, сведи это к нулю,

А если ты не захочешь, то это сделаю я сам

Острым ножом вырежь жалость из моего сердца

И задушить мерси ночью во сне

Чтобы она не заговорила со мной. Месть у меня в руках.

Будь ты моим товарищем и товарищем по постели,

Сядь рядом со мной, отправься в погоню вместе со мной,

Когда я устану, спой мне красивые песни,

Когда у меня легко на сердце, подшучивай надо мной,

И когда я вижу сны, прошепчи мне на ухо

Ужасная тайна убийства отца—

Я сказал "убийство"?

Обнажает кинжал.

Слушай, ты, ужасный Бог!

Ты Бог, карающий за все нарушенные клятвы,

И попроси какого-нибудь ангела написать эту клятву огнем,

Что с этого часа и до убийства моего дорогого отца

Я отомстил кровью, я отрекаюсь

Благородные узы благородной дружбы,

Благородные радости близкого общения,

Узы привязанности и верноподданнической благодарности,

Да, более того, с этого же часа я отказываюсь от одежды

Вся любовь к женщинам и бесплодие

Что мужчины называют красотой—

В соборе гремит орган, и под балдахином из серебристой ткани, который несут четыре пажа в алом, герцогиня Падуанская спускается по ступенькам; когда она проходит мимо, их взгляды на мгновение встречаются, и, покидая сцену, она оглядывается на Гвидо, и кинжал выпадает из его руки.

О! кто это?

Гражданка: Герцогиня Падуанская!

БРОСОК

АКТ ВТОРОЙ

Сцена: Парадный зал во дворце герцогов, увешанный гобеленами, изображающими Маску Венеры; большая дверь в центре открывается в коридор из красного мрамора, через который открывается вид на Падую; установлен большой балдахин (R.C.) с тремя тронами, один немного ниже других; потолок сделан из длинных позолоченных балок; мебель того периода, стулья, обтянутые позолоченной кожей, буфеты, украшенные золотой и серебряной посудой, и сундуки, расписанные мифологическими сценами. Несколько придворных вышли в коридор и смотрят оттуда на улицу внизу; с улицы доносится рев толпы и крики “Смерть герцогу”: через некоторое время очень спокойно входит герцог , он опирается на руку Гвидо Ферранти; с ним входит также господин кардинал; толпа все еще кричит.

Герцог: Нет, милорд кардинал, я устал от нее!

Да ведь она не просто уродина, она хорошая.

Маффио (взволнованно): Ваша светлость, там две тысячи человек

Которые с каждым мгновением становятся все более шумными.

Дюк: Тут, чувак, они тратят силы на свои легкие!

Люди, которые так громко кричат, милорды, ничего не делают,

Единственные мужчины, которых я боюсь, - это молчаливые мужчины. (Крик людей.)

Вы видите, господин кардинал, как мой народ любит меня,

Это их серенада, она мне нравится больше

Чем нежный рокот любовной лютни;

Разве это не приятно слушать? (Еще один вопль.)

Я боюсь

Они стали немного не в ладах,

Поэтому я должен приказать своим людям стрелять по ним.

Я не выношу плохую музыку! Уходи, Петруччи,

И скажите капитану стражи внизу

Очистить площадь. Вы меня не слышите, сэр?

Делай, что я тебе говорю.

Уходите Петруччи.

Кардинал: Я умоляю вашу светлость

Выслушивать их жалобы.

Герцог (сидя на своем троне): Да! персики

В этом году они не такие большие, как в прошлом.

Я прошу у вас прощения, милорд кардинал,

Я думал, ты говорил о персиках.

Приветствие со стороны людей.

Что это?

Гвидо (бросается к окну): Герцогиня вышла на площадь,

И стоит между народом и охраной,

И не позволю им стрелять.

Герцог:              Черт бы ее побрал!

Гвидо (все еще у окна): И за ним следует дюжина горожан

Пришел во Дворец.

Герцог (вставая):              Сент-Джеймс,

Наша герцогиня набирается смелости!

Барди:              А вот и герцогиня.

Дюк: Закрой вон ту дверь; утренний воздух холодный.

Они закрывают дверь в коридор.

Входит герцогиня в сопровождении толпы бедно одетых горожан.

Герцогиня (бросаясь на колени): Я умоляю вашу светлость дать нам аудиенцию.

Герцог: Разве я портной, мадам, что вы пришли

С такой оборванной свитой перед нами?

Герцогиня: Я думаю, что их лохмотья выражают их недовольство

С большим красноречием, чем я могу выразить словами.

Герцог: Что это за жалобы?

Герцогиня:              Увы, милорд,

Такие обычные вещи, как ни ты, ни я,

Ни один из этих благородных джентльменов,

Вам вообще когда-нибудь нужно было подумать об этом;

Они говорят, что хлеб, тот самый хлеб, который они едят,

Сделан из жалкой мякины.

Первый гражданин: Да! так оно и есть,

Ничего, кроме мякины.

Герцог:              И еще очень вкусная еда,

Я отдаю его своим лошадям.

Герцогиня (сдерживаясь): Говорят, вода,

Устанавливаются в общественных резервуарах для их использования,

Имеет, из-за прорыва акведука,

В застойные лужи превратились илистые лужицы.

Герцог: Им следует пить вино; вода довольно вредна для здоровья.

Второй гражданин: Увы, ваша светлость, налоги, которые взимает таможня

Дубли у городских ворот выросли такими высокими

Мы не можем купить вино.

Герцог:              Тогда тебе следует благословить налоги

Которые делают вас умеренным.

Герцогиня:              Подумай, пока мы сидим

В великолепной пышности и состоянии, ни в чем не испытывающий недостатка

Всего, что могут дать богатство и роскошь

И многим слугам приходится прислуживать нам

И заботимся о наших самых низменных нуждах, о беспросветной бедности

Крадется по их залитым солнцем переулкам, и с острыми ножами

Украдкой перерезает теплые детские глотки

И ни слова не сказал.

Третий гражданин: Да, женитесь, это правда,

Мой маленький сын умер вчера ночью от голода,

Ему было всего шесть лет; я такая бедная,

Я не могу похоронить его.

Герцог:              Если ты беден,

Разве тебе не повезло в этом? Почему, бедность

Это одна из христианских добродетелей,

Поворачивается к кардиналу.

Не так ли?

Я знаю, лорд кардинал, что у вас большие доходы,

Богатые земли аббатств, десятина и большие поместья

За проповедь добровольной бедности.

Герцогиня: Нет, милорд герцог, будьте великодушны;

Пока мы сидим здесь, в благородном доме

С затененными от солнца портиками,

А также стены и крыши, защищающие от зимы,

В Падуе много граждан

Которые живут в мерзких многоквартирных домах, полных дыр,

Что холодный дождь, снег и резкий порыв ветра,

У них тоже есть жильцы; другие спят

Под арками общественных мостов

Всю осеннюю ночь, пока не рассеется влажный туман

У них коченеют конечности, начинается лихорадка, и поэтому...

Герцог: И поэтому они отправляются в лоно Авраама, мадам.

Они должны благодарить меня за то, что я отправил их на Небеса,

Если они здесь несчастны.

К кардиналу.

Разве это не сказано

Где-то в Священном Писании говорится, что каждый человек

Следует быть довольным таким состоянием жизни

Бог призывает его к этому? Почему я должен изменять их состояние,

Или вмешиваться в премудрое провидение,

Который распределил так , что некоторые люди должны были умереть с голоду

А другие пресыщены? Не я создавал мир.

Первый гражданин: У него жестокосердие.

Второй гражданин:              Нет, помолчи, сосед;

Я думаю, кардинал скажет от нашего имени.

Кардинал: Верно, терпеть страдания - это по-христиански,

Ибо из страдания Бог извлекает благо,

И все же быть добрым - это тоже по-христиански,

Чтобы накормить голодных и исцелить больных,

И, кажется, в этом городе много зла,

Который в вашей мудрости могла бы ваша Светлость исправить.

Первый гражданин: Что это за слово "реформа"? Что оно означает?

Второй гражданин: Жениться - значит оставить все как есть; мне это не нравится.

Герцог: Реформа, лорд кардинал, вы сказали реформа?

В Германии есть человек по имени Лютер,

Который реформировал бы Святую Католическую церковь.

Разве ты не сделал его еретиком и не произнес

Анафема, маранафа, против него?

Кардинал (вставая со своего места): Он бы вывел овец из загона,

Мы всего лишь просим вас накормить овец.

Герцог: Когда я постригу их шерсть, я смогу их покормить.

Что касается этих повстанцев...

Герцогиня умоляет его.

Первый гражданин: Это доброе слово,

Он хочет нам что-то дать.

Второй гражданин:              Это так?

Герцог: Эти оборванные негодяи, которые приходят сюда перед нами,

С ртами, набитыми предательством.

Третий гражданин:              Милостивый государь,

Набьем наши рты хлебом; мы придержим языки.

Герцог: Вы должны придержать свои языки, умрете вы с голоду или нет.

Милорды, этот возраст так привычен взрослым,

Что низкий крестьянин едва снимает шляпу,

Если только ты не победишь его; и грубая механика

Толкает локтями благородных на людных улицах,

Что же касается здешнего сброда, то я - их бич,

И посланы Богом, чтобы наказать их за их грехи.

Герцогиня: Имеешь ли ты на это право? ты настолько свободна от греха?

Герцог: Когда грех наказывается добродетелью, это ничто,

Но когда грех поражает грех, тогда Бог радуется.

Герцогиня: О, вы не боитесь?

Герцог:              Чего мне бояться?

Будучи врагом человека, разве я не друг Бога?

Обращаюськ гражданам.

Что ж, мои добрые верноподданные граждане Падуи,

И все же, как молила нас наша нежная герцогиня,

И отказать такой красивой нищенке

Нам не хватало ни вежливости, ни любви,

Касаясь ваших обид, я обещаю следующее —

Первый гражданин: Выходи замуж, он снизит налоги!

Второй гражданин: Или, по-вашему, по порции хлеба на каждого человека?

Герцог: Что в следующее воскресенье лорд кардинал

После Святой мессы я прочту вам проповедь

О красоте послушания.

Горожане ропщут.

Первый гражданин: Я верю, что это не наполнит наши желудки!

Второй гражданин: Проповедь - всего лишь жалкий соус, когда

Тебе нечего с этим есть.

Герцогиня:              Бедные люди,

Ты же видишь, что у меня нет власти над герцогом,

Но если вы войдете в суд без,

Мой податель пожертвований получит из моего личного кошелька,

Который никогда не бывает слишком хорошо набит золотом,

Разделю сто дукатов между вами всеми.

Раздающий милостыню: У вашей светлости осталось всего сто дукатов.

Герцогиня: Отдай то, что у меня есть.

Первый гражданин: Боже, храни герцогиню, говорю я.

Вторая гражданка:              Боже, храни ее.

Герцогиня: И каждое утро в понедельник будет готовиться хлеб

Для тех, кому этого не хватает.

Граждане аплодируют и выходят.

Первый гражданин (выходя): Боже, храни герцогиню еще раз!

Герцог (зовет его обратно): Иди сюда, парень! как тебя зовут?

Первый гражданин: Доминик, сэр.

Дюк: Хорошее имя! Почему тебя назвали Домиником?

Первый гражданин (почесывая затылок): Женюсь, потому что я родился в день Святого Георгия.

Герцог: Веская причина! вот тебе дукат!

Ты не будешь звать меня, Боже, храни герцога?

Первый гражданин (слабо): Боже, храни герцога.

Герцог: Нет! громче, парень, громче.

Первый гражданин (чуть громче):              Боже, храни герцога!

Герцог: Смелее, парень, вкладывай в это больше сердца!

Вот тебе еще один дукат.

Первый гражданин (с энтузиазмом): Боже, храни герцога!

Герцог (насмешливо): Джентльмены, любовь этого простого человека меня очень трогает. К Гражданину, жестко. Вперед!

Выходите Citizen, bowing.,

Вот так, милорды,

Популярность в наши дни можно купить за деньги.

О, мы не что иное, как демократы!

К герцогине.

Итак, что ж, мадам,

Вы сеете бунт среди наших граждан,

И благодаря вашим пожертвованиям и ежедневной благотворительности,

Заставили простых людей полюбить вас.

Что ж, я не допущу, чтобы тебя любили.

Герцогиня (глядя на Гвидо): Действительно, милорд,

Я - нет.

Герцог: И я не позволю тебе отдавать

Хлеб бедным просто потому, что они голодны.

Герцогиня: Милорд, у бедных есть права, которых вы не можете касаться,

Право на жалость и право на милосердие.

Дюк: Так, значит, ты со мной споришь? Это она,

Нежная герцогиня, чьей руке я отдался

Три самых красивых города Италии,

Пиза, и Генуя, и Орвието.

Герцогиня: Обещала, милорд, а не уступила: в этом отношении

Сдержи свое слово, как всегда.

Герцог:              Вы несправедливы к нам, мадам,

На то были государственные причины.

Герцогиня:              Какие существуют государственные причины

За нарушение священных обещаний, данных государству?

Герцог: В Пизе в лесу водятся дикие кабаны

Недалеко от города: когда я обещал Пизе

Твоему благородному и преданнейшему отцу,

Я совсем забыл, что там была охота.

Герцогиня: Те, кто забывает, что такое честь, забывают

Все, мой господин.

Герцог:              В Генуе говорят,

Действительно, я не сомневаюсь в том, что красная кефаль

В гавани этого города река становится крупнее

Больше, чем где-либо в Италии.

Поворачиваюсь к одному из придворных.

Вы, милорд,

Чей ненасытный аппетит - твой единственный бог,

Это могло бы удовлетворить нашу герцогиню.

Герцогиня: А Орвието?

Герцог (зевая): Сейчас я не могу вспомнить

Почему я не сдал Орвието

Согласно моему контракту.

Может быть, это было потому, что я не выбирал.

Подходит к герцогине.

Как вы смотрите, мадам, вы здесь одна;

Это слишком пыльная лига для твоей серой Франции,

И даже там твой отец едва держится

Сотня оборванных оруженосцев для его Двора.

На что ты надеешься, я спрашиваю? Кто из этих лордов

И благородные господа Падуи На твоей стороне.

Герцогиня:              Такого нет.

Гвидо вздрагивает, но сдерживается.

Герцог:              И не будет.

Пока я герцог Падуи: послушайте, мадам,

Я устал от твоего высокомерия и грации,

Будучи моей собственностью, ты будешь делать то, что я хочу,

И если на то будет моя воля, ты сохранишь дом,

Почему же тогда этот дворец станет вашей тюрьмой?

И если будет моя воля, ты выйдешь за границу,

Что ж, вы будете подышать свежим воздухом с утра до ночи.

Герцогиня: Сэр, по какому праву?

Герцог:              Мадам, моя вторая герцогиня

Однажды задала тот же вопрос: ее памятник

Покоится в часовне Варфоломея.

Выполнена из красного мрамора; очень красивая.

Гвидо, твою руку. Пойдемте, джентльмены, пройдемте

И пришпорим наших соколов для полуденной охоты.

Подумайте, мадам, вы здесь одна.

Выходит герцог опирающийся на Гвидо, со своим Двором.

Герцогиня (глядя им вслед): Разве не странно, что тот, кто кажется таким красивым

Следует таким образом воздействовать на герцога, цепляясь за каждое слово

Который срывается, как яд, с этих жестоких губ,

И никогда не отходил от него, как будто любил его?

Ну, что ж, для меня это не имеет значения,

Я одинок и недосягаем для любви.

Герцог правильно сказал, что я был один;

Покинутый, обесчещенный и опороченный,

Оставалась ли когда-нибудь женщина в таком одиночестве?

Мужчины, когда добиваются нас, называют нас хорошенькими детьми,

Скажи нам, что у нас нет ума устраивать свою жизнь,

И поэтому они портят их для нас. Я сказал "ууу"?

Мы - их движимое имущество и их обычные рабы,

Менее дорог, чем бедная собака, которая лижет им руку,

Менее ласковый, чем ястреб на их запястье.

Ууу, я правильно сказал? скорее купил, продал и обменял,

Сами наши тела - товар.

Я знаю, что это удел большинства женщин,

Каждая неудачно вышла замуж за какого-нибудь мужчину

Разрушает свою собственную жизнь из-за его эгоизма:

То, что оно общее, не делает его менее горьким.

По-моему, я никогда не слышал женского смеха,

Смейтесь просто так, кроме одной женщины,

Это было ночью, на людных улицах.

Бедняжка, она ходила с накрашенными губами и носила

Маска удовольствия: Я бы не смеялся, как она;

Нет, смерть была бы лучше.

Незаметно сзади Guido behind unobserved; the Duchess бросается ниц перед изображением Мадонны.,,

О, Мария-мать, с твоим милым бледным лицом

Склонившись между маленькими ангельскими головками

Которые вьются вокруг тебя, неужели ты ничем не можешь мне помочь?

Матерь Божья, неужели у тебя нет никакой помощи для меня?

Гвидо: Я больше не могу терпеть.

Это моя любовь, и я поговорю с ней.

Леди, неужели я чужд ваших молитв?

Герцогиня (вставая): Никто, кроме несчастных, не нуждается в моих молитвах, милорд.

Гвидо: Тогда они мне понадобятся, леди.

Герцогиня:              Как это?

Разве герцог не оказывает тебе достаточного почета,

Или тебе не хватает продвижения при Дворе?

Ах, сэр, это не в моей власти дать вам,

Быть самим собой не имеет значения.

Гвидо: Ваша светлость, я не испытываю недостатка в милостях герцога,

Которого моя душа ненавидит так же, как я ненавижу зло,

Но приди, чтобы предложить мне это, стоя на коленях,

Моя верная служба тебе до самой смерти.

Герцогиня: Увы! Я так опустилась в своем положении

Я могу лишь слабо поблагодарить тебя.

Гвидо (хватая ее за руку): Неужели у тебя нет любви, которую ты могла бы подарить мне?

The Герцогиня вздрагивает, и Гвидо падает к ее ногам.

О дорогой святой,

Если я был слишком дерзок, простите меня!

Твоя красота воспламеняет мою мальчишескую кровь,

И когда мои благоговейные губы коснутся твоей белой руки,

Каждый маленький нерв трепещет от такой дикой страсти

Что нет ничего, чего бы я не сделал

Чтобы завоевать твою любовь.

Вскакивает.

Прикажи мне протянуть руку и сорвать

Опасная честь из пасти льва,

И я буду бороться с немейским зверем

В голой пустыне! Бросок в пещеру Войны

Ткань, лента, засохший цветок, что-нибудь

Это однажды коснулось тебя, и я верну это обратно

Хотя там были все воинства Христианского мира,

Снова неприкосновенность! да, нечто большее,

Заставь меня карабкаться по бледным белолицым скалам

Могущественной Англии и от этого надменного щита

Неужели я уничтожу лилии вашей Франции

Какая Англия, этот морской лев,

Отнял у нее!

О дорогая Беатрис,

Не изгоняй меня из твоего присутствия! без тебя

Тяжелые минуты ползут свинцовыми ногами,

Но, пока я смотрю на твою красоту,

Часы летят, как крылатые Меркурии

И сделать существование золотым.

Герцогиня:              Я не думал

Я был бы когда-нибудь любим; правда ли это

Любишь меня так сильно, как сейчас говоришь?

Гвидо: Спроси морскую птицу, любит ли она море,

Спроси розы, любят ли они дождь,

Спроси у маленького жаворонка, который не будет петь

До рассвета, если ему нравится встречать этот день:—

И все же это всего лишь пустые образы,

Всего лишь тени моей любви, которая есть огонь

Настолько велик , что все воды главного

Ничем не могу его погасить. Ты не хочешь говорить?

Герцогиня: Я даже не знаю, что мне следует вам сказать.

Гвидо: Разве ты не скажешь, что любишь меня?

Герцогиня:              Это мой урок?

Должен ли я говорить все сразу? Это был хороший урок

Если бы я действительно любила вас, сэр; но если я этого не делаю,

Что же мне тогда сказать?

Гвидо:              Если ты меня не любишь,

Скажи, тем не менее, ты это делаешь, потому что на твоем языке

Ложь от стыда превратилась бы в правду.

Герцогиня: А что, если я вообще не буду говорить? Они говорят

Влюбленные счастливее всего, когда они сомневаются.

Гвидо: Нет, сомнение убило бы меня, и если я должен умереть,

Что ж, позволь мне умереть от радости, а не от сомнений.

О, скажи мне, могу я остаться или должен уйти?

Герцогиня: Я бы не хотела, чтобы ты оставалась или уходила;

Потому что, если ты останешься, ты украдешь у меня мою любовь,

И если ты уйдешь, ты заберешь мою любовь.

Гвидо, хотя все утренние звезды умели петь

Они не могли определить меру моей любви.

Я люблю тебя, Гвидо.

Гвидо (протягивая руки): О, совсем не прекращайте;

Я думал, что соловей поет, но только ночью;

Или, если тебе нужно остановиться, тогда позволь моим губам

Прикоснись к сладким губам, которые могут издавать такую музыку.

Герцогиня: Прикоснуться к моим губам - еще не значит тронуть мое сердце.

Гвидо: Ты закрываешь это от меня?

Герцогиня:              Увы! милорд,

У меня этого нет: в первый день, когда я увидел тебя

Я позволяю тебе забрать у меня мое сердце;

Вор поневоле, сам того не желая

Ты вломился в мою огороженную сокровищницу

И стащи оттуда мой драгоценный камень! О странная кража,

Что сделало тебя богаче, хотя ты и не знал об этом,

И оставил меня беднее, и все же рад этому!

Гвидо (сжимая ее в объятиях): О любовь, любовь, любовь! Нет, милая, подними голову,

Позволь мне открыть эти маленькие алые двери

Это заглушило музыку, позволь мне нырнуть за кораллами

В твои алые губы, и я верну тебе приз

Богаче всего золота, которое охраняет Грифон

В грубой Армении.

Герцогиня:              Ты мой господин,

И то, что у меня есть, принадлежит тебе, а чего у меня нет

Твоя фантазия одалживает меня, как блудного сына

Тратит свое богатство на то, что ничего не стоит. (Целует его.)

Гвидо: Мне кажется, я осмеливаюсь смотреть на тебя так:

Нежная фиалка прячется под своим листом

И боится взглянуть на великое солнце

Из страха перед слишком большим великолепием, но мои глаза,

О дерзкие глаза! стали такими отважными

Что они стоят, пристально глядя на тебя, как неподвижные звезды,

И пресыщать чувство красотой.

Герцогиня:              Любимая, я бы

Ты мог бы смотреть на меня вечно, своими глазами

Это отполированные зеркала, и когда я вглядываюсь

В этих зеркалах я вижу себя,

И поэтому я знаю, что мой образ живет в тебе.

Гвидо (заключая ее в объятия): Стой спокойно, ты, спешащее светило в высоких небесах,

И сделай этот час бессмертным! (Пауза).

Герцогиня:              Садись сюда,

Немного ниже меня; да, именно так, милая,

Чтобы я мог провести пальцами по твоим волосам,

И вижу, как твое лицо распускается, как цветок

Чтобы встретить мой поцелуй.

Разве ты иногда не замечал,

Когда мы открываем какую-нибудь давно заброшенную комнату

Заполненный тяжелой пылью и загрязняющей плесенью,

Там, где годами не ступала нога человека,

И с окон снимают ржавую решетку,

И подбрасываю разбитые ставни в воздух,

И впусти яркое солнце, какое доброе солнце

Переворачивает каждую грязную пылинку

В маленькую вещицу из танцующего золота?

Гвидо, мое сердце - это давно пустующая комната,

Но ты впустил любовь, и вместе с ее золотом

Позолочена вся жизнь. Тебе не кажется, что любовь

Заполняет всю жизнь?

Гвидо: Да! без любви

Жизнь не лучше необработанного камня

Который лежит в каменоломне перед скульптором

Поместил в нее Бога. Без любви

Жизнь безмолвна , как обычный тростник

Которые по болотам или по рекам растут,

И в них нет музыки.

Герцогиня:              Еще не выбрался из этих

Певец, который есть Любовь, сделает свирель

И из них он черпает музыку; так я думаю

Любовь принесет музыку из любой жизни.

Разве это неправда?

Гвидо:              Милый, женщины делают это правдой.

Есть люди, которые пишут картины и вырезают статуи,

Павел Веронский и сын красильщика,

Или их великий соперник, который на берегу моря в Венеции,

Поставил божью служанку на ступеньку лестницы,

Белая, как ее собственная белая лилия, и такая же высокая,

Или Рафаэль, чьи Мадонны божественны

Потому что они просто матери; и все же я думаю, что

Женщины - лучшие художницы мира,

Ибо они могут отнимать обычные человеческие жизни

Запачканный жаждой наживы нашего века,

И с любовью делайте их красивыми.

Герцогиня:              Ах, дорогая,

Я бы хотел, чтобы мы с тобой были очень бедны;

Бедняки, которые любят друг друга, так богаты.

Гвидо: Скажи мне еще раз, что ты любишь меня, Беатриче.

Герцогиня (теребит его воротник): Как хорошо этот воротник облегает ваше горло.

Лорд Моранзоне выглядывает через дверь из коридора снаружи.

Гвидо: Нет, скажи мне, что ты любишь меня.

Герцогиня:              Я помню,

Что, когда я был ребенком в моей дорогой Франции,

Находясь при дворе в Фонтенбло, король

Носил такой ошейник.

Гвидо: Разве ты не скажешь, что любишь меня?

Герцогиня (улыбается): Он был очень царственным человеком, король Франциск,

И все же он не был королевской крови, как ты.

Зачем мне говорить тебе, Гвидо, что я люблю тебя?

Берет его голову в свои руки и поворачивает его лицо к себе.

Разве ты не знаешь, что я твоя навсегда,

Тело и душа.

Целует его, а потом вдруг замечает Моранзоне и вскакивает.

О, что это?

Моранзоне исчезает.

Гвидо: Что, любимая?

Герцогиня: Мне показалось, я увидела лицо с горящими глазами

Посмотри на нас через дверной проем.

Гвидо:              Нет, это ничего не значило:

Мимолетная тень человека на страже.

The Герцогиня все еще стоит, глядя в окно.

Ничего особенного, милая.

Герцогиня:              Да! что может причинить нам вред сейчас,

Кто живет в стране любви? Не думаю, что мне было бы все равно

Хотя мерзкий мир должен со своей лакейской Клеветой

Топтать и попирать мою жизнь; зачем мне это?

Говорят, обыкновенные полевые цветы

Имеют более сладкий аромат, когда на них наступают

Чем когда они цветут сами по себе, и что некоторые травы

Которые не имеют запаха, будучи ушибленными, умирают

Со всей Аравией вокруг них; так оно и есть

С молодыми жизнями этот унылый мир стремится сокрушить,

Это всего лишь придает им сладость,

И часто делает их еще красивее. И, кроме того,

Пока у нас есть любовь, у нас есть лучшее в жизни:

Разве это не так?

Гвидо: Дорогой, сыграем или споем?

Я думаю, что теперь я мог бы петь.

Герцогиня:              Не разговаривай,

Ибо бывают времена, когда все существования

Кажется, все сводится к одному-единственному экстазу,

И Страсть накладывает печать на губы.

Гвидо: О, позволь мне своими собственными устами сломать эту печать!

Ты любишь меня, Беатрис?

Герцогиня:              Да! разве это не странно

Я должен так любить своего врага?

Гвидо:              Кто он?

Герцогиня: Да ведь это ты своей стрелой пронзил мое сердце!

Бедное сердце, прожившее свою маленькую одинокую жизнь

Пока он не встретил твою стрелу.

Гвидо:              Ах, любимый,

Я сам так ранен этим болтом

Что с незажившими ранами я лежу-умираю,

Если ты не вылечишь меня, дорогой Врач.

Герцогиня: Я не хочу, чтобы вы вылечились, потому что я больна

С тем же недугом.

Гвидо:              О, как я люблю тебя!

Видишь ли, я должен украсть голос кукушки и сказать

Одна сказка окончена.

Герцогиня:              Не рассказывай больше никаких историй!

Ибо, если это песня маленькой кукушки,

Соловей хриплый, а громкий жаворонок

Утратил свою музыку.

Гвидо:              Поцелуй меня, Беатриче!

Она берет его лицо в ладони, наклоняется и целует; затем раздается громкий стук в дверь, и Гвидо вскакивает; входит Слуга.

Слуга: Вам посылка, сэр.

Гвидо (небрежно): А! дай это мне.

Слуга вручает сверток, завернутый в алый шелк, и уходит; когда Гвидо собирается открыть его, герцогиня подходит сзади и шутливо забирает его у него.

Герцогиня (смеясь): Держу пари, что это от какой-нибудь девушки

Кто бы хотел, чтобы ты пользовался ее благосклонностью? Я так ревную

Я не откажусь ни от малейшей частички тебя,

Но, как скряга, держу тебя при себе,

И, возможно, побалую тебя сохранением.

Гвидо:              Это ерунда.

Герцогиня: Нет, это от какой-то девушки.

Гвидо:              Ты знаешь, что это не так.

Герцогиня (поворачивается спиной и открывает ее): Теперь, предатель, скажи мне, что означает этот знак,

Кинжал с двумя леопардами, выкованными из стали?

Гвидо (забирая его у нее): О Боже!

Герцогиня:              Я посмотрю из окна и попробую

Если я смогу увидеть ливрею привратника

Кто оставил это у ворот? Я не успокоюсь

Пока я не узнаю твой секрет.

Со смехом выбегает в коридор.

Гвидо:              О, ужас!

Если бы я так скоро забыл о смерти моего отца,

Неужели я так скоро впустил любовь в свое сердце,

И должен ли я изгнать любовь и впустить убийство

Что бьется и грохочет у внешних ворот?

Да, я должен! Разве я не давал клятву?

Но не сегодня вечером; нет, это должно произойти именно сегодня.

Тогда прощай вся радость и свет жизни,

Все дорогие записанные воспоминания, прощайте,

Прощай, любовь! Смог бы я с окровавленными руками

Ласкать и грести ее невинными руками?

Смогу ли я, только что оправившись от этой бойни, с губами, свежими

Поиграть с ее губами? Смог бы я с убийственными глазами

Посмотри в эти фиалковые глаза, чья чистота

Это ослепило бы меня и заставило бы вращаться каждое глазное яблоко

В вечной ночи? Нет, началось убийство

Барьер между нами слишком высок

Чтобы мы поцеловались через нее.

Герцогиня:              Гвидо!

Гвидо:              Беатриче,

Ты должен забыть это имя и изгнать меня

Исчезни из твоей жизни навсегда.

Герцогиня (направляясь к нему): О дорогой мой!

Гвидо (отступаяназад): Между нами двумя лежит барьер

Мы не осмеливаемся пройти мимо.

Герцогиня:              Я осмелюсь на все

Чтобы ты был рядом со мной.

Гвидо: А! Вот оно,

Я не могу быть рядом с тобой, не могу дышать

Воздух, которым ты дышишь; я больше не могу

Встаньте лицом к лицу с красотой, которая нервирует

Мое трясущееся сердце сжимает мою отчаянную руку

Не достигает своей цели. Отпусти меня отсюда, молю;

Забудь, что ты когда-либо смотрела на меня.

Герцогиня:              Что?

С твоими свежими горячими поцелуями на моих губах

Забыть клятвы в любви, которые ты давал мне?

Гвидо: Я беру их обратно!

Герцогиня:              Увы, ты не можешь, Гвидо,

Потому что теперь они - часть природы; воздух

Трепещет от их музыки, а снаружи

Маленькие птички поют слаще от этих клятв.

Гвидо: Теперь между нами возник барьер,

Чего я тогда не знал или забыл.

Герцогиня: Нет никаких препятствий, Гвидо; что ж, я пойду

В бедной одежде и последует за тобой

По всему миру.

Гвидо (дико): Мир недостаточно велик

Чтобы обнять нас двоих! Прощай, прощай навсегда.

Герцогиня (спокойно, сдерживая свою страсть): Тогда зачем ты вообще появился в моей жизни,

Или в пустынном саду моего сердца

Посей этот белый цветок любви...?

Гвидо: О Беатриче!

Герцогиня: Которую сейчас вы бы выкопали, вырвали с корнем,

Хотя каждая клеточка так крепко держит мое сердце

Что, если ты разобьешь одно из них, мое сердце разобьется вместе с этим?

Зачем ты вошел в мою жизнь? Зачем открываться

Тайные колодцы любви, которые я запечатал?

Зачем ты их открыл?

Гвидо: О Боже!

Герцогиня (сжимая ее руку):              И пусть

Шлюзы моей страсти набухают и лопаются

Пока, подобно волне, когда реки переливаются через край

Это сметает лес и ферму с лица земли,

Любовь в великолепной лавине своей мощи

Поглотил этим мою жизнь? Должен ли я по капле

Собрать эти воды обратно и запечатать их?

Увы! Каждая капля будет слезой, и поэтому

Своей соленостью сделает жизнь очень горькой.

Гвидо: Прошу тебя, не говори больше ни слова, потому что я должен идти

Прочь из своей жизни и любви и проложи себе путь

За которым вы не можете следить.

Герцогиня:              Я слышал

Что моряки, умирающие от жажды на плоту,

Бедные потерпевшие кораблекрушение в пустынном море,

Мечтай о зеленых полях и приятных ручьях,

А потом просыпаются с красной жаждой в горле,

И умирают более несчастно, потому что спят

Обманул их: и они умирают, проклиная сон

За то, что ты посылал им сны; Я не буду проклинать тебя

Хотя я выброшен в море

Которую люди называют Запустением.

Гвидо: О Боже, Боже!

Герцогиня: Но ты останешься: послушай, я люблю тебя, Гвидо.

Она немного ждет.

Неужели эхо умерло, когда я говорю, что люблю тебя

Нет ответа?

Гвидо:              Все умерло,

Спаси только одно существо, которое умрет этой ночью!

Герцогиня: Тогда я должна натренировать свои губы, чтобы сказать "прощай",

И все же я думаю, что они не усвоят этот урок,

Когда я придаю им форму для такого высказывания

Они только говорят, что я люблю тебя: должен ли я упрекать их?

И если да, то могут ли мои губы упрекать друг друга?

Увы, они оба виноваты и отказываются

Произнести это слово.

Гвидо:              Тогда я должен сказать это за них,

Прощай, мы двое никогда больше не сможем встретиться.

Бросается к ней.

Герцогиня: Если ты уходишь, не прикасайся ко мне, но уходи.

Уходи Гвидо.

Больше никогда, он сказал "больше никогда"?

Хорошо, хорошо, я знаю свое дело! Я изменюсь

Факел любви превратился в погребальный факел,

И цветами любви будет усыпан мой гроб,

И из песен о любви сделают панихиду, и так

Умри, как умирает лебедь, с песней.

О страдание,

Если ты был так влюблен в мою жизнь,

Почему ты не мог принять какую-нибудь другую форму?

Маска боли, а не маска любви,

Голос ворона, а не соловья,

Глаза слепого крота, а не эти агатовые глаза

Которые, как летние небеса, были такими голубыми

Что можно вообразить, будто видишь в них Бога,

Итак, мизери, я познал тебя.

Барьер! Барьер!

Почему он сказал, что там был барьер?

Между нами нет преграды.

Он солгал мне, и буду ли я лгать по этой причине

Ненавидишь то, что я люблю, и то, чему я поклонялся, ненавидишь?

Я думаю, что мы, женщины, так не любим.

Ибо, если я вырежу его образ из своего сердца,

Мое сердце, как истекающий кровью паломник, последовало бы за ним

Этот образ пронесется по миру и вызовет его обратно

С тихими криками любви.

Входит герцог , снаряженный для охоты, с сокольничими и гончими.

Герцог:              Мадам, вы заставляете нас ждать;

Ты заставляешь моих собак ждать.

Герцогиня:              Я сегодня не поеду верхом.

Дюк: Как теперь, что это?

Герцогиня:              Милорд, я не могу пойти.

Герцог: Что, бледнолицый, ты осмеливаешься выступать против меня?

Ну, я мог бы посадить тебя на жалкий нефрит

И поведу тебя по городу, пока не соберется подлый сброд

Ты кормишь их, они подбрасывают вверх шляпы и насмехаются над тобой.

Герцогиня: У вас никогда не было для меня ни одного доброго слова?

Герцог: Добрые слова хороши для того, чтобы заманить наших врагов в ловушку!

Я держу тебя на ладони

И мне незачем тратить на тебя добрые слова.

Герцогиня: Хорошо, я пойду.

Герцог (хлопая себя хлыстом по сапогу): Нет, я передумал,

Ты останешься здесь, и будешь вести себя как верная жена

Наблюдай из окна за нашим возвращением.

Разве не было бы ужасно, если бы какой-нибудь несчастный случай

Случайно ли это должно случиться с вашим любящим Господом?

Идемте, джентльмены, мои гончие начинают нервничать,

И я тоже раздражаюсь из-за того, что у меня терпеливая жена.

Где юный Гвидо?

Маффио:              Мой господин, я его не видел

Уже целый час прошло.

Герцог:              Это не имеет значения,

Осмелюсь сказать, я увижу его достаточно скоро.

Что ж, мадам, вы будете сидеть дома и прясть.

Я протестую, господа, против семейных добродетелей

Часто бывают очень красивы в других.

Выезжает герцог со своим двором.

Герцогиня: Звезды сражались против меня, вот и все,

И так сегодня ночью, когда мой Господин спит.

Упаду ли я на свой кинжал и так остановлюсь?

Мое сердце - такой камень, что до него ничто не дотянется

Кроме острия кинжала: пусть оно войдет туда,

Узнать, какое название оно носит: " да! сегодня вечером"

Смерть разведет герцога; и все же сегодня ночью

Он тоже может умереть, он очень стар.

Почему он не должен умереть? Вчера его рука

Потрясенный параличом: мужчины умирали от паралича,

А почему не он? Разве у него тоже нет лихорадки,

Лихорадки, озноб и другие недуги

Самое неприятное в старости?

Нет, нет, он не умрет, он слишком грешен;

Честные люди умирают раньше положенного времени.

Погибнут хорошие люди: люди, на чьей стороне герцог

Во всей отвратительной грязи его жизни

Похоже на прокаженного: умирают женщины и дети,

Но герцог не умрет, он слишком грешен.

О, неужели это возможно

В грехе есть какое-то бессмертие,

Какая добродетель не имеет? А злой человек имеет

Черпать жизнь из того, что для других людей было смертью,

Как ядовитые растения, которые питаются тлением?

Нет, нет, я думаю, Бог этого не потерпел бы:

Но герцог не умрет; он слишком грешен.

Но я умру в одиночестве, и в эту ночь

Мрачная смерть будет моим женихом, а могила

Мой тайный дом удовольствий: ну и что из этого?

Мир - это кладбище, и каждый из нас подобен гробу,

Внутри нас есть скелет.

Входит лорд Моранзоне , весь в черном; он проходит через заднюю часть сцены, тревожно оглядываясь по сторонам.

Моранзоне:              Где Гвидо?

Я нигде не могу его найти.

Герцогиня (замечает его): О Боже!

Это ты отнял у меня мою любовь.

Моранзоне (с радостным видом): Что, он тебя бросил?

Герцогиня:              Нет, ты знаешь, что да.

О, верни его мне, верни его, говорю я,

Или я разорву твое тело на части,

И к общей виселице прибей свою голову гвоздями

Пока вороны-падальщики не обглодают его догола.

Лучше бы ты перешел дорогу голодной львице

До того, как ты встал между мной и моей любовью.

С большим пафосом.

Нет, верни его, ты не знаешь, как я его люблю,

Здесь, у этого кресла, он преклонил колени полчаса назад,

Именно там он стоял и смотрел на меня,

Это рука, которую он поцеловал, это губы

Его губы произвели опустошение, а это уши

В чьи открытые врата он действительно вливался

Сказка о любви, настолько музыкальная, что все

Птицы перестали петь! О, верните его мне.

Моранзоне: Он не любит вас, мадам.

Герцогиня:              Пусть чума

Отсохни язык, который так говорит! Верни его.

Моранзоне: Мадам, говорю вам, вы его никогда не увидите.

Ни сегодня, ни в любую другую ночь.

Герцогиня: Как тебя зовут?

Моранзоне:              Мое имя? Месть!

Выход.

Герцогиня:              Месть!

Я думаю, что никогда не причинил вреда маленькому ребенку.

Что должна делать Месть, когда стучится в мою дверь?

Это не имеет значения, потому что Смерть уже здесь,

Ждет со своим тусклым факелом, чтобы осветить мне путь.

Это правда, что люди ненавидят тебя, Смерть, и все же я думаю, что

Ты будешь добрее ко мне, чем мой возлюбленный,

И поэтому немедленно отправляйте гонцов,

Поторопи ленивых коней затянувшегося дня,

И пусть вместо тебя придет ночь, твоя сестра,

И окутай мир трауром; пусть сова,

Кто твой министр, кричи со своей башни

И разбудить жабу улюлюканьем, и летучую мышь,

Это раб тусклой Персефоны,

Кружи в мрачном воздухе на блуждающем крыле!

Вырви из земли визжащие мандрагоры

И попроси их включить для нас музыку, и скажи кроту

Зарыться поглубже в твое холодное и узкое ложе,

Ибо этой ночью я буду лежать в твоих объятиях.

БРОСОК

АКТ ТРЕТИЙ

Сцена: Большой коридор во дворце герцогов: из окна (Лос-Анджелес) открывается вид на Падую в лунном свете: лестница (R.C.) ведет к двери с портьерой из малинового бархата, на которой золотом вышит герб герцога: на нижней ступеньке лестницы сидит фигура, задрапированная в черное: зал освещен железной решеткой, набитой горящей паклей: снаружи гремит гром и молния: время ночное.

Войти Гвидо через окно.

Гвидо: Поднимается ветер: как дрожала моя лестница!

Я думал, что любой порыв ветра порвет веревки!

Смотрит на город.

Господи! Что за ночь:

Сильный гром в небесах и неистовые молнии

Бросаясь с вершины на вершину

Через весь город, пока не покажутся тусклые дома

Содрогаться при каждом новом ярком свете

Бросается вниз по улице.

Проходит через сцену к подножию лестницы.

Ах! кто ты

Тот, кто сидит на лестнице, подобен Смерти

Ждешь виноватую душу?

Пауза.

Ты не можешь говорить?

Или эта буря парализовала твой язык,

И охладил твои слова? Убирайся с моего пути,

Ибо у меня есть определенное дело в вашей комнате,

Что я должен сделать один.

Фигура поднимается и снимает маску.

Моранзоне:              Guido Ferranti,

Твой убитый отец сегодня смеется от радости.

Гвидо (смущенно): Что, ты здесь?

Моранзоне:              Да, жду твоего прихода.

Гвидо (отводя от него взгляд): Я не думал тебя увидеть, но рад,

Чтобы ты знал, что именно я собираюсь сделать.

Моранзоне: Во-первых, я хотел бы, чтобы вы знали о моих хорошо продуманных планах;

Слушай: я поставил лошадей у ворот

Который ведет в Парму: когда ты сделаешь свое дело

Мы уезжаем отсюда, и завтрашней ночью

Если наши добрые лошади не подведут, кстати?

Парма увидит наше приближение; я посоветовал

Там много старых друзей твоего великого отца,

Которые подготовили граждан к восстанию.

С деньгами и золотыми обещаниями,

То, что нам не нужно хранить, я выкупил

Многие поддерживают этого герцога-узурпатора.

Что же касается солдат, то они, поскольку герцог мертв,

Развеет верность по ветру, так что ты

Ты снова будешь сидеть во дворце своего отца,

Как законный хозяин Пармы.

Гвидо:              Этого не может быть.

Моранзоне: Нет, но так и будет.

Гвидо:              Послушайте, лорд Моранзоне,

Я твердо решил не убивать этого человека.

Моранзоне: Конечно, мои уши - предатели, говори еще раз:

Этого не может быть, но возраст притупил мои силы,

Теперь я старик: что ты сказал?

Ты сказал это, когда у тебя за поясом был кинжал

Ты бы отомстил за кровавое убийство своего отца;

Разве ты этого не говорил?

Гвидо:              Нет, милорд, я сказал

Я был полон решимости не убивать герцога.

Моранзоне: Ты сказал не это; это мои чувства насмехаются надо мной;

Иначе этот полуночный воздух будет наполнен бурей

Изменяет ваше сообщение при передаче его.

Гвидо: Нет, ты правильно расслышал; я не убью этого человека.

Моранзоне: А как же твоя клятва, предатель, как же твоя клятва?

Гвидо: Я решил не сдерживать эту клятву.

Моранзоне: А что с твоим убитым отцом?

Гвидо:              Как ты думаешь

Мой отец был бы рад моему приезду,

Кровь этого старика все еще горячая на моих руках?

Моранзоне: Да! он бы рассмеялся от радости.

Гвидо: Я так не думаю,

В другом мире есть лучшие знания;

Месть принадлежит Богу, пусть Бог сам отомстит.

Моранзоне: Ты Божий служитель возмездия.

Гвидо: Нет!

У Бога нет служителя, кроме своей собственной руки.

Я не убью этого человека.

Моранзоне:              Почему ты здесь,

Если не убивать его, то что тогда?

Гвидо:              Лорд Моранзоне,

Я намереваюсь подняться в покои герцога,

И пока он спит, прильни к его груди

Кинжал и эта надпись; когда он проснется

Тогда он узнает, кто держал его в своей власти

И не убивай его: это самая благородная месть

Которую я могу принять.

Моранзоне: Ты не убьешь его?

Гвидо: Нет.

Моранзоне: Неблагородный сын благородного отца,

Кто больше всего страдает от этого человека, который продал своего отца

Прожить час.

Гвидо: Это ты мне помешал;

Я бы убил его на открытой площади,

В тот день, когда я впервые увидела его.

Моранзоне:              Еще не пришло время;

Теперь пришло время, и, как какая-нибудь зеленолицая девчонка,

Ты болтаешь о прощении.

Гвидо: Нет! месть:

Правильная месть, которую должен совершить сын моего отца.

Моранзоне: О несчастный отец, тебя снова предали,

И твоим собственным сыном тоже! Ты трус,

Достань нож, отправляйся в покои герцога,

И верни мне его сердце на лезвии.

Когда он умрет, тогда ты сможешь поговорить со мной

О благородной мести.

Гвидо:              Клянусь твоей честью,

И любовью ты носишь имя моего отца,

Думаешь ли ты, что мой отец, этот великий джентльмен,

Этот великодушный солдат, этот самый галантный лорд,

Подкрался бы ночью, как обычный вор,

И зарезал старика, спящего в своей постели,

Однако он причинил ему зло: скажи мне это.

Моранзоне (после некоторого колебания): Ты дал клятву, проследи, чтобы ты сдержал эту клятву.

Мальчик, неужели ты думаешь, я не знаю твоего секрета,

Твои отношения с герцогиней?

Гвидо:              Замолчи, лжец!

Даже луна на небесах не более целомудренна,

И белые звезды не такие чистые.

Моранзоне:              И все же ты любишь ее;

Слабый дурак, впустить любовь в свою жизнь,

Сохранить как игрушку.

Гвидо:              Ты умеешь говорить:

В твоих венах, старик, пульсирует молодость

Пульсирует без жара. Твои глаза полны слез

Закрыли перед Красотой свои пленочные двери,

И твои заложенные уши, теряющие свой естественный слух,

Закрыли тебя от мировой музыки.

Ты говоришь о любви! Ты не знаешь, что это такое.

Моранзоне: О, в свое время, парень, я гулял по Луне.

Поклялся, что буду жить поцелуями и блаженством,

Поклялся, что умру за любовь, и не умер,

Писал любовные плохие стихи; да, и пел их плохо,

Как все настоящие любовники: О, я проделал все трюки!

Я знаю расставания и объятия;

Все мы в лучшем случае животные и любим

Это просто страсть со святым именем.

Гвидо: Теперь я знаю, что ты вообще не любила.

Любовь - это таинство жизни; она устанавливает

добродетель там, где добродетели не было; очищает людей

От всех мерзких загрязнений этого мира;

Это огонь, который очищает золото от шлака,

Это веер, который отсеивает зерна от плевел,

Это весна , которая в какой - то зимней почве

Заставляет невинность расцветать, как розу.

Прошли те дни, когда Бог ходил с людьми,

Но Любовь, которая является Его образом, занимает Его место.

Когда мужчина любит женщину, тогда он знает

Тайна Бога и тайна мира.

Нет дома более скромного или подлого,

Который, если сердца тех, кто живет в нем, чисты,

Любовь не войдет; но если кровавое убийство

Постучите в ворота Дворца, и вас впустят,

Любовь, как раненое существо, выползает наружу и умирает.

Это наказание, которое Бог налагает на грех.

Нечестивый не может любить.

Из Duke’s доносится стон.

А! Что это?

Ты что, не слышишь? Это ничего не значило.

Так я думаю

Что это миссия женщин благодаря их любви

Спасать души людей: и любя ее,

Моя Госпожа, моя белая Беатриче, я начинаю

Увидеть более благородную и святую месть

В том, чтобы позволить этому человеку жить, чем он живет

В ночных кровавых деяниях, нанося удары ножом в темноте,

И молодые руки, хватающиеся за парализованное горло.

Я думаю, именно ради любви Господь Христос,

Который действительно сам был воплощением Любви,

Повелел каждому человеку простить своего врага.

Моранзоне (насмешливо): Это было в Палестине, а не в Падуе;

И сказал ради святых: Я имею дело с мужчинами.

Гвидо: Это было сказано навсегда.

Моранзоне:              И твоя белая герцогиня,

Что она сделает, чтобы отблагодарить вас? Она не придет,

И прижимается своей щекой к твоей, и ласкает тебя,

За то, что оставила своего господина портить ей жизнь?

Гвидо: Увы, я больше не увижу ее лица.

Прошло всего двенадцать часов с тех пор, как я расстался с ней,

Так внезапно и с такой неистовой страстью,

Что теперь она закрыла от меня свое сердце;

Нет, я никогда ее не увижу.

Моранзоне:              Что ты собираешься делать?

Гвидо: После этого я положил кинжал туда,

Уезжайте отсюда сегодня вечером из Падуи.

Моранзоне:              А потом?

Гвидо: Я поступлю на службу к дожу в Венецию,

И прикажи ему отправить меня прямиком на войну,

В Святой Земле против неверных;

И так я и сделаю, будучи теперь уставшим от жизни,

Бросить эту несчастную жизнь против какого-нибудь отчаянного копья.

Из покоев герцога снова донесся стон.

Разве ты не слышал чей-то голос?

Моранзоне: Я всегда слышу,

Из тусклых пределов какой-то гробницы,

Голос, взывающий к мести: Мы теряем время,

Скоро наступит утро; вы твердо решили

Ты не убьешь герцога?

Гвидо: Я полон решимости.

Моранзоне: Гвидо Ферранти, вон в той комнате

Там лежит человек, который продал жизнь твоего отца,

И отдал его в руки палача.

Там он спит: у тебя есть кинжал твоего отца;

Ты не убьешь его?

Гвидо:              Нет, я не убью его.

Моранзоне: О несчастный отец, лежащий неотмщенным.

Гвидо: Еще более несчастным был бы твой сын-убийца.

Моранзоне: Почему, что такое жизнь?

Гвидо: Я не знаю, милорд,

Я не давал этого и не смею взять.

Моранзоне: Я не часто благодарю Бога, но я думаю, что

Теперь я благодарю его за то, что у меня нет сына!

А ты, какая ублюдочная кровь течет в твоих жилах

Это когда твой враг в твоих руках

Отпусти его! Я бы хотел, чтобы я оставил тебя

С тупыми хиндами, которые тебя вырастили.

Гвидо:              Возможно, так будет лучше

Что вы это сделали! Может быть, это еще лучше

Я родился не в этом суровом мире.

Моранзоне: Прощай!

Гвидо:              Прощайте! Когда-нибудь, лорд Моранзоне,

Ты поймешь мою месть.

Моранзоне:              Никогда, мальчик.

Вылезает из окна и спускается по веревочной лестнице.

Гвидо: Отец, я думаю, ты знаешь о моем решении,

И этой более благородной местью довольствуются.

Отец, я думаю, что оставить этого человека в живых

Что я делаю то, что сделал бы ты.

Отец, я не знаю, человеческий ли это голос

Может пробить железные врата мертвых,

Или если мертвые пребывают в невежестве

Того, что мы делаем или не делаем ради них.

И все же я чувствую чье-то присутствие в воздухе,

Рядом со мной стоит тень,

И призрачные поцелуи, кажется, касаются моих губ,

И сделай их святее.

Опускается на колени.

О отец, если это ты,

Неужели ты не можешь прорваться сквозь указы смерти,

И если телесное подобие проявит тебя,

Чтобы я мог прикоснуться к твоей руке!

Нет, ничего нет.

Встает.

Это ночь, которая обманывает нас своими призраками,

И, подобно кукловоду, заставляет нас думать

Что реальны вещи, которых нет. Становится поздно.

Теперь я должен заняться своими делами.

Достает из кармана камзола письмо и читает его

Когда он проснется,

И видит это письмо и кинжал вместе с ним,

Не испытает ли он некоторого отвращения к своей жизни,

Может быть, покайся и веди лучшую жизнь,

Или он будет насмехаться над тем, что молодой человек пощадил

Его естественный враг? Мне все равно,

Отец, я должен исполнить твою волю,

Твоя воля и воля моей любви

Который учит меня узнавать тебя такой, какая ты есть.

Крадучись поднимается по лестнице, и как только он протягивает руку, чтобы отдернуть занавеску, появляется герцогиня вся в белом. Гвидо отшатывается.

Герцогиня: Гвидо! что ты здесь делаешь так поздно?

Гвидо: О белый и незапятнанный ангел моей жизни,

Уверен, что ты пришел с Небес с посланием

Что милосердие благороднее мести?

Герцогиня: Да! Я искренне молюсь о милосердии.

Гвидо: О отец, теперь я знаю, что выполняю твою просьбу,

Ибо рука об руку с Милосердием, как Бог,

Любовь вышла мне навстречу на пути.

Герцогиня: Я чувствовала, что ты вернешься ко мне снова,

Хотя ты бросил меня очень жестоко:

Почему ты бросил меня? Нет, это не имеет значения,

Потому что теперь я могу обнять тебя и почувствовать твое сердце

Прижмись ко мне с маленькими трепетаниями любви:

Наши сердца - две птицы в клетке, пытающиеся поцеловаться

Через прутья их клеток: но время идет,

Примерно через час наступит утро;

Давайте возьмем лошадей: я должен отправиться в Венецию,

Им и в голову не придет искать меня там.

Гвидо: Любимая, я последую за тобой через весь мир.

Герцогиня: Но ты уверен, что любишь меня?

Гвидо:              - Жаворонок

Уверен, что ему нравится рассвет, который велит ему петь?

Герцогиня: Неужели ничто никогда не сможет тебя изменить?

Гвидо:              Никогда и ничего:

Стрелка корабельщика не установлена более уверенно

Чем я для магнита твоей любви.

Герцогиня: Теперь между нами нет преграды.

Гвидо: Нет, любимая, и не будет.

Герцогиня:              Я позаботился об этом.

Гвидо: Подожди меня здесь.

Герцогиня:              Нет, ты не пойдешь?

Ты не бросишь меня, как делал раньше?

Гвидо: Я вернусь через минуту,

Но сначала я должен отправиться в покои герцога,

И оставь это письмо и этот кинжал там,

Что когда он проснется...

Герцогиня:              Кто когда проснется?

Гвидо: Ну, герцог.

Герцогиня: Он больше не проснется.

Гвидо: Что, он мертв?

Герцогиня: Да! он мертв.

Гвидо: О Боже! как чудесно

Все твои тайные пути! Кто бы сказал

Что в эту самую ночь, когда я сдался

В твоих руках месть, которая принадлежит Тебе,

Ты должен был пальцем прикоснуться к этому человеку,

И повелел ему предстать перед твоим судилищем.

Герцогиня: Я только что убила его.

Гвидо (в ужасе): О!

Герцогиня:              Он спал;

Подойди ближе, любимая, и я расскажу тебе все.

Поцелуй меня в губы, и я расскажу тебе.

Ты не поцелуешь меня сейчас? —ну, ты поцелуешь меня

Когда я расскажу вам, как я убил герцога.

После того, как ты бросил меня с такими горькими словами,

Чувствую, что моя жизнь пошла наперекосяк без твоей любви,

Сегодня ночью я решил покончить с собой.

Около часа назад я пробудился ото сна,

И достал свой кинжал из-под подушки,

Там, где я спрятал его, чтобы удовлетворить свои потребности,

И вытащил меч из ножен, и пощупал острие,

И думала о тебе, и о том, как я любила тебя, Гвидо,

И повернулся, чтобы упасть на него, когда я заметил

Спящий старик, преисполненный лет и греха;

Там лежал он, бормоча проклятия во сне.

И когда я взглянул на его злое лицо

Внезапно, как пламя, меня озарило,

Вот барьер, о котором говорил Гвидо:

Ты сказал, что между нами возник барьер,

Какой барьер, кроме него?—

Я почти не знаю

Что произошло, кроме дымящегося кровавого тумана

Встал между нами двумя.

Гвидо: О ужас!

Герцогиня: Вы бы так и сказали, если бы увидели этот туман:

А потом воздух наполнился кровавым дождем, и тогда он застонал,

А потом он перестал стонать! Я только слышал

Капающая кровь на пол.

Гвидо: Хватит, хватит.

Герцогиня:              Ты не поцелуешь меня сейчас?

Ты помнишь, как говорил, что женская любовь

Превращает людей в ангелов? ну, любовь к человеку

Превращает женщин в мучениц; ради этого

Мы что-то делаем или страдаем.

Гвидо: О Боже!

Герцогиня: Вы не будете говорить?

Гвидо: Я вообще не могу говорить.

Герцогиня: Это нож, которым я убила герцога.

Я не думал, что у него будет столько крови,

Но после этого я могу вымыть руки водой;

Могу ли я не мыть руки? Да, но мою душу?

Давай не будем говорить об этом! Пойдем отсюда:

Разве барьер между нами не разрушен?

Чего бы тебе еще? Пойдем, уже почти утро.

Кладет свою руку на руку Гвидо.

Гвидо (вырываясь от нее): О проклятый святой! О ангел, только что вышедший из Ада!

Какой чертов дьявол соблазнил тебя на это!

То, что ты убила своего мужа, ничего не значит...

Ад уже разверзся перед его душой —

Но ты убил Любовь, и на ее месте

Устроил ужасную и окровавленную тварь,

Само дыхание которого порождает мор и чуму,

И душит Любовь.

Герцогиня (в изумлении): Я все это сделала для тебя

Я бы не хотел, чтобы ты делал это, даже если бы ты этого захотел,

Ибо я хотел бы сохранить тебя без единого пятнышка,

Вещь незапятнанная, непорочная, незапятнанная.

Мужчины не знают, на что идут женщины ради любви.

Разве я не погубил свою душу ради тебя, дорогая,

Здесь и после?

О, будь добр ко мне,

Я сделал все это ради тебя.

Гвидо:              Нет, не прикасайся ко мне,

Между нами течет тонкая красная струйка крови,

Я не осмеливаюсь взглянуть на это: когда ты ударил его ножом

Ты вонзил Любовь острым ножом в сердце.

Мы не сможем встретиться снова.

Герцогиня (заламывая руки): Ради вас! Ради вас!

Я сделал все это для тебя: ты забыл?

Ты сказал, что между нами был барьер;

Этот барьер теперь находится в верхней палате

Расстроенный, низвергнутый, избитый и растерзанный,

И не разлучат нас никогда.

Гвидо:              Нет, ты перепутал:

Грех был преградой, ты воздвиг ее;

Преступность была барьером, вы установили его там.

Преградой было убийство и твоя рука

Построил его так высоко, что он закрывает небеса,

Это отгораживает от Бога.

Герцогиня:              Я сделал все это ради тебя;

Ты не посмеешь бросить меня сейчас: нет, Гвидо, послушай.

Готовь лошадей, мы вылетаем сегодня ночью.

Прошлое - это дурной сон, мы забудем его:

Перед нами лежит будущее: не будем ли мы иметь

Сладкие дни любви под нашими виноградными лозами и смеха?—

Нет, нет, мы не будем смеяться, но, когда мы будем плакать,

Что ж, мы будем плакать вместе; я буду служить тебе

Как бедная домохозяйка, как обычная рабыня;

Я буду очень кротким и очень нежным:

Ты меня не знаешь.

Гвидо:              Нет, теперь я тебя знаю;

Убирайся отсюда, я говорю, с глаз моих долой.

Герцогиня (расхаживая взад-вперед). О Боже,

Как я любила этого человека!

Гвидо:              Ты никогда не любил меня.

Если бы это было так, Любовь остановила бы твою руку,

И не позволил тебе запятнать его святыню,

Куда не может войти никто, кроме невинных.

Герцогиня: Это всего лишь слова, слова, слова.

Гвидо:              Убирайся отсюда, прошу тебя.

Как мы могли бы сидеть вместе за столом Любви?

Ты подсыпал яд в священное вино,

И Убийца опускает пальцы в соп.

Вместо этого я умер бы тысячью смертей.

Герцогиня: Сделав это, я умру тысячью смертей.

Гвидо: Тебе следует бояться не смерти, а жизни.

Герцогиня (бросается на колени): Тогда убей меня сейчас! Этой ночью я пролил кровь,

Ты прольешь еще, так что мы пойдем рука об руку

В рай или в ад. Обнажи свой меч, Гвидо,

И поспеши спасти мою жизнь от Смерти,

Который стал жадным до такого товара.

Скорее, позволь своей душе поселиться в моем сердце,

Там он найдет лишь образ своего хозяина.

Нет, если ты не убьешь меня своим мечом,

Прикажи мне броситься на этот вонючий нож,

И я сделаю это.

Гвидо (вырывая у нее нож). Отдай это мне, говорю я.

О Боже, даже твои руки мокры от крови!

Это место - Ад, я не могу здесь оставаться.

Герцогиня: Ты не поднимешь меня, прежде чем уйдешь,

Или я должен, как нищий, стоять на коленях.

Гвидо: Я прошу тебя, не позволяй мне больше видеть твое лицо.

Герцогиня: Для меня было бы лучше, если бы я не видела твоего лица.

О, я думаю, что убил этого человека из-за тебя.

Гвидо отшатывается: опускаясь на колени, она хватает его за руки.

Нет, Гвидо, послушай немного.

Пока ты не приехал в Падую, я жил

Действительно жалкий, но без кровожадных мыслей,

Очень покорный жестокому Лорду,

Очень послушен несправедливым приказам,

Такой же чистый, я думаю, как любая нежная девушка, Которая сейчас в ужасе отвернулась бы от моих рук —

Ты пришел: ах! Гвидо, первые добрые слова

Я ничего не слышал с тех пор, как приехал из Франции

Были из ваших уст: ну, хорошо, это не имеет значения.

Ты пришел, и в страсти твоих глаз

Я понял значение любви во всем, что ты сказал

Музыка тронула мою немую душу, и ты, казалось,

Прекрасен, как тот юный святой Михаил на стене

В Санта-Кроче, куда мы ходим молиться.

Интересно, помолюсь ли я когда-нибудь снова?

Что ж, ты был светловолос, и на твоем мальчишеском лице было написано

Утро, казалось, прояснилось, так я любил тебя.

И все же я не сказал тебе о своей любви.

Это ты разыскал меня, преклонил колени у моих ног

Сейчас, когда я преклоняю колени перед тобой и даю сладкие клятвы,

Опускаетсяна колени.

Чья музыка, кажется, звучит в моих ушах,

Клялся, что любишь меня, и я доверяла тебе.

Я думаю, что в мире много женщин

Кем они были в браке с этим мерзким герцогом,

Прикованный к своему боку, как бедный галерный раб

Прикован к прокаженному — да! многие женщины

Кто мог бы соблазнить вас убить этого человека.

Я этого не делал.

Но я знаю, что если бы я так поступил,

Я не был так унижен, повержен во прах.

Встает.

Но ты любил меня очень преданно.

После паузы робко подходит к нему.

Мне кажется, ты не понимаешь меня, Гвидо:

Я совершил этот поступок ради тебя

Чей ужас теперь леденит мою молодую кровь,

Только ради тебя.

Протягивает руку.

Ты не хочешь поговорить со мной?

Люби меня немного: в моей девичьей жизни

Я изголодался по любви и доброте

Прошел мимо меня.

Гвидо: Я не смею смотреть на тебя:

Ты пришел ко мне со слишком явным одолжением,

Возвращайся к своим шиномонтажницам.

Герцогиня:              Да, вот оно!

Вот и говорит этот человек! и все же ты пришел ко мне

С любым тяжким грехом на твоей душе,

Какое-то убийство, совершенное по заказу, а не по любви,

Ведь я сидел и наблюдал у твоей постели

Всю ночь напролет, чтобы не пришло Раскаяние

И льет свои яды тебе в ухо, и так

Мешаю тебе спать! Уверен, что это виновный,

Которые, будучи очень несчастными, больше всего нуждаются в любви.

Гвидо: Нет любви там, где есть чувство вины,

Герцогиня: Нет любви там, где есть чувство вины! О Боже,

Насколько мы отличаемся от мужчин в любви!

Здесь, в Падуе, много женщин,

Жена какого-нибудь рабочего или более грубого ремесленника,

Чей муж тратит недельную зарплату

Во время грубого кутежа или драки в таверне,

И, шатаясь, возвращаюсь домой поздно вечером в субботу,

Находит свою жену сидящей у потухшего очага,

Пытаясь утихомирить ребенка, который плачет от голода,

А потом набрасывается на свою жену и бьет ее , потому что

Ребенок голоден, а огонь почернел.

И все же жена любит его! и воскреснет на следующий день

С каким-то красным синяком на измученном заботами лице,

И подметать дом, и выполнять общую работу,

И постарайся улыбаться, и будь только рад

Если он не побьет ее во второй раз

Перед своим ребенком! — вот как любят женщины.

Пауза: Гвидо ничего не говорит.

Ты ничего не говоришь? О, будь добр ко мне

Пока я еще знаю лето своих дней.

Я думаю, ты не прогонишь меня от себя.

Куда мне идти, если ты меня отвергнешь?—

Ты, ради кого эта рука убила жизнь,

Ты, ради которого моя душа разрушила саму себя

Вне всякой надежды на помилование.

Гвидо:              Проваливай:

Покойник - призрак, и наша любовь тоже,

Порхает, как призрак, по своей заброшенной могиле,

И бродит по этому склепу, и плачет

Что, убив своего господа, ты убил и его.

Разве ты не видишь?

Герцогиня:              Я вижу, когда мужчины любят женщин

Они отдают им лишь малую толику своей жизни,

Но женщины, когда любят, отдают все;

Теперь я понимаю это, Гвидо.

Гвидо:              Прочь, прочь,

И не возвращайся, пока не разбудишь своих мертвых.

Герцогиня: Молю Бога, чтобы я могла разбудить мертвых,

Вложите зрение в остекленевшие глаза и подарите

Верните языку его естественное произношение и предложите

Сердце снова бьется; этого не может быть:

Ибо что сделано, то сделано, а что мертво

Мертв навсегда: огонь не может согреть его:

Зима не причинит ему вреда своими снегами;

Что-то ушло от него; если вы позвоните ему сейчас,

Он не ответит; если ты будешь насмехаться над ним сейчас,

Он не будет смеяться, и если ты ударишь его сейчас

Он не будет истекать кровью.

Как бы мне хотелось разбудить его!

О Боже, отодвинь солнце немного назад,

И с хода времени вычеркни сегодняшнюю ночь,

И скажи, что этого не было! верни солнце обратно,

И сделай меня тем, кем я был час назад!

Нет, нет, время ни за что не остановится,

И солнце не останавливается на своем пути, несмотря на Раскаяние

Взывая к нему, я хриплю; но ты, любовь моя,

Неужели у тебя нет ни слова жалости даже ко мне?

О Гвидо, Гвидо, неужели ты не поцелуешь меня хоть раз?

Не доводи меня до какого-то отчаянного решения:

Женщины сходят с ума, когда с ними обращаются таким образом:

Ты не поцелуешь меня хоть раз?

Гвидо (поднимая нож): Я не буду тебя целовать

Пока кровь не засохнет на этом ноже,

И даже тогда.

Герцогиня:              Боже милостивый! как мало жалости

Мы, женщины, попадаем в этот безвременный мир;

Мужчины заманивают нас в какую-то ужасную пропасть,

И когда мы падаем, они покидают нас.

Гвидо (дико) :              Возвращайся к своим мертвецам!

Герцогиня (поднимаясь по лестнице): Ну, тогда я уйду! и пусть ты найдешь

Больше милосердия, чем ты проявил ко мне сегодня!

Гвидо: Позволь мне обрести милосердие, когда я уйду ночью

И совершают грязные убийства.

Герцогиня (спускаясь на несколько ступенек): Вы сказали, убийство?

Убийство голодно и все еще требует большего,

И Смерть, его брат, не удовлетворен,

Но ходит по дому и никуда не уходит,

Если только у него нет товарища! Медли, Смерть,

Ибо я дам тебе самого верного лакея

Путешествовать с тобой! Убийство, больше не звони,

Ибо ты будешь есть досыта.

Надвигается шторм

Ворвется в этот дом еще до утра,

Так ужасно, что белая луна уже

Становится серым и больным от ужаса, от слабого ветра

По дому разносится стон, и высокие звезды

Безумно мчись по сводчатому небосводу,

Как всю ночь плакали слезы жидкого огня

О том, на что будет взирать день. О, плачь,

Ты, плачущее небо! Плачь досыта!

Хотя печаль, как водопад, пропитывает поля,

И превратят землю в одно горькое озеро слез,

Этого было бы недостаточно.

Раскат грома.

Разве ты не слышишь,

Сегодня ночью в Небе гремит артиллерия.

Месть пробудилась и вырвалась на свободу

Его псы по всему миру, и в этом вопросе

То, что лежит между нами двумя, пусть тот, кто навлечет гром на свою голову, остерегается гибели

Которую несет за собой раздвоенное пламя.

Вспышка молнии, за которой последовал раскат грома.

Гвидо:              Прочь! прочь!

Выходит герцогиня, которая, приподнимая малиновую занавеску, на мгновение оглядывается на Гвидо, но он не подает виду. Снова гром.

Теперь жизнь обратилась в пепел у моих ног.

И благородный самоубитый; и на его месте

Подкрадывалось убийство своими бесшумными окровавленными ногами.

И та, кто сотворила это — О! и все же она любила меня,

И ради меня совершил этот ужасный поступок.

Я был жесток с ней, Беатриче!

Беатрис, я говорю, вернись.

Начинает подниматься по лестнице, когда слышен шум солдат.

А! что это?

Пылающие факелы, шум торопливых ног.

Моли Бога, чтобы они ее не схватили.

Шум становится громче.

Беатриче!

Еще есть время сбежать. Спускайся, выходи!

Голос герцогини снаружи.

Этим путем пошел он, человек, убивший моего господина.

Вниз по лестнице спешит сбитая с толку группа солдат; Гвидо сначала не видно, пока герцогиня , окруженная слугами с факелами, не появляется наверху лестницы и не указывает на Гвидо, которого тут же хватают, один из солдат вырывает нож у него из руки и показывает его капитану стражи на виду у зрителей. Живая картина.

БРОСОК

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Сцена: Суд: стены обиты тисненым серым бархатом: над драпировками стена красная, а позолоченные символические фигуры поддерживают крышу, сделанную из красных балок с откосами и серой лепниной: для герцогини установлен балдахин из белого атласа, расшитый золотыми цветами; под ним длинная скамья с красной скатертью для судей; под ней стол для судебных клерков. По две солдатки стоят по бокам навеса, и еще двое солдат охраняют дверь; часть горожан собралась во Дворе, другие входят, приветствуя друг друга; два жезла в фиолетовом следят за порядком с помощью длинных белых жезлов.

Первый гражданин: Доброе утро, сосед Энтони.

Второй гражданин: Доброе утро, сосед Доминик.

Первый гражданин: Странный день для Падуи, не так ли?—смерть герцога.

Второй гражданин: Говорю тебе, сосед Доминик, я не знал такого дня с тех пор, как умер последний герцог; и если ты мне не веришь, я не настоящий человек.

Первый гражданин: Сначала они будут судить его, а потом вынесут приговор, не так ли, сосед Энтони?

Второй гражданин: Нет, потому что тогда он мог бы избежать наказания; но сначала они осудят его, чтобы он получил по заслугам, а потом предадут суду, чтобы не было совершено несправедливости.

Первый гражданин: Ну, что ж, я не сомневаюсь, что ему придется нелегко.

Второй гражданин: Конечно, это тяжкое дело - проливать кровь герцога.

Третий гражданин: Говорят, у герцога голубая кровь.

Второй гражданин: Я думаю, кровь нашего герцога была черной, как и его душа.

Первый гражданин: Посмотри на часы, сосед Энтони, офицер смотрит на тебя.

Второй гражданин: Мне все равно, лишь бы он посмотрел на меня; он не может хлестать меня ресницами.

Третий гражданин: Что вы думаете об этом молодом человеке, который вонзил нож в герцога?

Второй гражданин: Ну, то, что он хорошо воспитанный, исполненный благих намерений и обаятельный парень, и все же злой в том смысле, что убил герцога.

Третий гражданин: Он сделал это впервые: может быть, закон не будет суров к нему, поскольку он не делал этого раньше.

Второй Гражданин: Верно.

Советчик: Молчать, негодяй.

Второй гражданин: Я что, твое зеркало, мастер Типстафф, что ты называешь меня плутом?

Первый гражданин: Вот, должно быть, идет кто-то из домочадцев. Ну, дама Люси, ты придворная, как поживает твоя бедная госпожа герцогиня с ее милым личиком?

Госпожа Люси: О хороший день! О несчастный день! О день! О несчастье! ведь в июне прошлого года, на Михайлов День, исполнилось всего девятнадцать лет с тех пор, как я вышла замуж за своего мужа, а сейчас август, и вот герцог убит; вот вам и совпадение!

Второй гражданин: Почему, если это совпадение, они не могут убить молодого человека: нет закона против совпадений.

Первый гражданин: Но как это делает герцогиня?

Хозяйка Люси: Ну, ну, я знала, что дому причинят какой-нибудь вред: шесть недель назад все пирожные подгорели с одной стороны, а в прошлый раз на Сен-Мартен, как всегда, на свечу влетел большой мотылек с крыльями и чуть не напугал меня.

Первый гражданин: Но подойдите к герцогине, хорошенькие сплетни: что о ней?

Госпожа Люси: Женитесь, вам пора спросить о ней, бедняжка; она почти обезумела. Да ведь она не спала, а всю ночь напролет мерила шагами комнату. Я умолял ее принять поссет или немного живой воды, а также лечь в постель и немного поспать ради ее здоровья, но она ответила мне, что боится, как бы ей не приснился сон. Это был странный ответ, не правда ли?

Второй гражданин: У этих великих людей не так уж много здравого смысла, поэтому Провидение одевает их в красивые одежды.

Госпожа Люси: Ну, что ж, говорю вам, Боже, храни нас от убийств, пока мы живы.

Поспешновходитлорд Моранзоне .

Моранзоне: Герцог мертв?

Второй гражданин: У него нож в сердце, что, как говорят, вредно для здоровья любого мужчины.

Моранзоне: Кого обвиняют в его убийстве?

Второй гражданин: Да ведь заключенный, сэр.

Моранзоне: Но кто заключенный?

Второй гражданин: Ну, тот, кого обвиняют в убийстве герцога.

Моранзоне: Я имею в виду, как его зовут?

Второй Гражданин: Вера, та же самая, которую дали ему его крестные отцы: какой еще она должна быть?

Подсказчик: Его зовут Гвидо Ферранти, милорд.

Моранзоне: Я почти знал твой ответ еще до того, как ты его дал.

Всторону.

И все же странно, что он убил герцога,

Видя, что он оставил меня совсем в другом настроении.

Скорее всего, когда он увидел этого человека,

Этот дьявол, продавший жизнь своего отца,

Эта страсть, поселившаяся в его сердце

Отбросил все свои мальчишеские теории о любви,

И на их место поставили месть; и все же я удивляюсь

Что он не сбежал.

Снова поворачиваюсь к толпе.

Как его похитили, скажите мне.

Третий гражданин: Женитесь, сэр, его взяли за пятки.

Моранзоне: Но кто его схватил?

Третий гражданин: Ну, те, кто его схватил.

Моранзоне: Как была подана тревога?

Третий гражданин: Этого я не могу вам сказать, сэр.

Госпожа Люси: На него указала сама герцогиня.

Моранзоне (в сторону): Герцогиня! В этом есть что-то странное.

Госпожа Люси: Да! И кинжал был у него в руке — собственный кинжал герцогини.

Моранзоне: Что ты сказал?

Госпожа Люси: Почему, женитесь, герцог был убит кинжалом герцогини.

Моранзоне (в сторону): В этом есть какая-то тайна, я не могу ее понять.

Второй гражданин: Они будут очень долго ждать.

Первый гражданин: Я гарантирую, что они придут достаточно скоро за заключенным.

Советчик: Тишина в Суде!

Первый гражданин: Ты нарушаешь тишину, приказывая нам соблюдать ее, мастер Типстафф.

Входят лорд-судья и другие судьи.

Второй гражданин: Кто этот человек в алом? Он палач?

Третий Гражданин: Нет, он - Верховный судья.

Входит Гвидо под охраной.

Второй гражданин: Там, конечно, должен быть заключенный.

Третий гражданин: Он выглядит честным.

Первый гражданин: В этом его злодейство: мошенники в наши дни выглядят настолько честными, что честные люди вынуждены выглядеть как мошенники, чтобы отличаться от других.

Входит Палач, который встает позади Гвидо.

Второй гражданин: Тогда ты будешь палачом! О Господи! Как ты думаешь, топор острый?

Первый гражданин: Да! острее твоего разума; но острие не в его сторону, заметь.

Второй гражданин (почесывая шею): Честно говоря, мне нравится, что это не так близко.

Первый гражданин: Тут тебе нечего бояться; они никогда не рубят головы простым людям: они только вешают нас.

Трубы снаружи.

Третий гражданин: Для чего трубы? Суд окончен?

Первый гражданин: Нет, это для герцогини.

Входит герцогиня в черном бархатном платье; ее шлейф из черного бархата в цветочек несут два пажа в фиолетовых одеждах; с ней кардинал в алом и придворные в черном; она занимает свое место на троне над судьями, которые встают и снимают шапки, когда она входит; кардинал садится рядом с ней немного ниже; придворные группируются вокруг трона.

Второй гражданин: О бедная леди, как она бледна! Она будет сидеть здесь?

Первый гражданин: Да! теперь она на месте герцога.

Второй гражданин: Это хорошо для Падуи; герцогиня - очень добрая и милосердная герцогиня; однажды она вылечила моего ребенка от лихорадки.

Третий гражданин: Да, и он дал нам хлеб: не забудьте о хлебе.

Солдат: Отойдите, добрые люди.

Второй гражданин: Если мы хорошие, почему мы должны отступать?

Советчик: Тишина в Суде!

Лорд джастис:              Да будет угодно вашей светлости,

С вашего позволения, мы приступаем к судебному разбирательству

об убийстве герцога?

Герцогиня кланяется.

Выведите заключенного наружу.

Как тебя зовут?

Гвидо:              Это не имеет значения, милорд.

Лорд Судья: Гвидо Ферранти - твое имя в Падуе.

Гвидо: Человек может умереть с таким же успехом под этим именем, как и под любым другим.

Лорд джастис: Ты не невежествен

Какое ужасное обвинение люди выдвигают против тебя здесь,

А именно, вероломное убийство твоего Господа,

Симоне Гессо, герцог Падуи;

Что ты скажешь в ответ?

Гвидо: Я ничего не говорю.

Лорд-судья: Значит, вы признаете это обвинение?

Гвидо: Я ничего не признаю и в то же время ничего не отрицаю.

Молю тебя, милорд Джастис, будь как можно краток

Как позволяют обычаи Суда и законы.

Я не буду говорить.

Лорд джастис: Почему же тогда этого не может быть

Что в этом убийстве ты невиновен,

Но лучше , чтобы твое каменное упрямое сердце

Закрыл свои двери перед голосом справедливости.

Не думай, что твое молчание тебе чем-нибудь поможет,

Это скорее усугубит твою отчаянную вину,

В чем мы действительно вполне уверены;

Снова я приказываю тебе говорить.

Гвидо: Я ничего не скажу.

Лорд джастис: Тогда мне ничего не остается, кроме как произнести

Над твоей головой приговор к быстрой смерти.

Гвидо: Я прошу тебя, передай свое послание как можно скорее.

Ты не мог бы принести мне ничего более дорогого.

Лорд—судья (восстание): Гвидо Ферранти-

Моранзоне (выступая из толпы): Подождите, милорд судья.

Лорд-судья: Кто ты такой, что заставляешь правосудие медлить, сэр?

Моранзоне: Да будет по справедливости, пусть все идет своим чередом;

Но если это не справедливость...

Лорд джастис:              Кто это?

Граф Барди: Очень благородный джентльмен и хорошо известный

Покойному герцогу.

Лорд-судья: Сэр, вы пришли вовремя

Увидеть отмщение за убийство герцога.

Вот стоит человек, совершивший это гнусное деяние.

Моранзоне: На нем просто зациклилось слепое подозрение,

Или у вас есть какие-нибудь доказательства того, что это сделал он?

Лорд-судья: Суд трижды умолял его выступить,

Но, конечно, чувство вины тяжким грузом давит на язык,

Ибо он ничего не говорит в свою защиту и не пытается

Чтобы очистить себя от этого самого ужасного рассказа,

Чего, несомненно, хватило бы на невинность.

Моранзоне:              Мой господин,

Я снова спрашиваю, какие у вас есть доказательства?

Лорд-судья (поднимая кинжал): Этот кинжал,

Который с его окровавленных рук, сам весь в крови,

Прошлой ночью солдаты захватили: какие еще доказательства

Нам это действительно нужно?

Моранзоне (берет кинжал и приближается к герцогине):

Не видел я такого кинжала

Висел вчера на поясе вашей светлости?

The Герцогиня вздрагивает и ничего не отвечает.

Ах! милорд судья, могу я минутку поговорить

С этим молодым человеком, который подвергается такой опасности?

Лорд Джастис: Да, охотно, милорд, и да обратишь ты его

Полностью признать свою вину.

Лорд Моранзоне подходит к Гвидо, который стоит неподвижно, и хватает его за руку.

Моранзоне (вполголоса): Она сделала это! Нет, я увидел это в ее глазах.

Мальчик, неужели ты думаешь, что я позволю сыну твоего отца

Быть забитым этой женщиной до смерти?

Ее муж продал твоего отца, а жена

Продал бы сына в свою очередь.

Гвидо:              Лорд Моранзоне,

Я один сделал это: будь доволен,

Мой отец отомщен.

Моранзоне: Хватит, хватит,

Я знаю, что ты не убивал его; если бы это был ты,

Кинжал твоего отца, а не игрушка этой женщины,

Сделали свое дело: смотрите, как она на нас смотрит!

Клянусь Небом, я сорву эту мраморную маску,

И обвинить ее в этом убийстве перед всеми.

Гвидо: Ты не должен этого делать.

Моранзоне:              Нет, будь уверен, я так и сделаю.

Гвидо: Милорд, вы не должны осмеливаться говорить.

Моранзоне:              Почему бы и нет?

Если она невиновна, она может это доказать;

Если она виновна, пусть она умрет.

Гвидо:              Что мне делать?

Моранзоне: Или ты, или я скажем правду в суде.

Гвидо: Правда в том, что я это сделал.

Моранзоне:              Ты так говоришь?

Что ж, я посмотрю, что скажет добрая герцогиня.

Гвидо: Нет, нет, я расскажу историю.

Моранзоне:              Это хорошо, Гвидо.

Ее грехи падут на ее голову, а не на твою.

Разве она не отдала тебя страже?

Гвидо:              Она так и сделала.

Моранзоне: Тогда, отомстив за смерть твоего отца,

Она была женой Иуды.

Гвидо:              Да, была.

Моранзоне: Я думаю, тебе не нужно сейчас подсказывать, чтобы сделать это,

Хотя прошлой ночью ты был слаб и походил на мальчишку.

Гвидо: Слабым, как мальчишка, я действительно был прошлой ночью?

Будь уверен, что сегодня я не буду таким.

Лорд джастис: Признается ли он?

Гвидо:              Милорд, я признаюсь.

Это мерзкое неестественное убийство совершено.

Первый гражданин: Да вы только посмотрите на это: у него жалкое сердце, и ему не нравится убивать; за это его отпустят.

Лорд джастис: Больше вы ничего не скажете?

Гвидо:              Мой господин, я тоже это говорю,

Что проливать человеческую кровь - смертный грех.

Второй гражданин: Жениться, он должен сказать это палачу: это хорошее чувство.

Гвидо: Наконец, милорд, я умоляю Суд

Дать мне разрешение высказаться открыто

Ужасная тайна этой тайны,

И указать на самого виновного

Который прошлой ночью этим кинжалом убил герцога.

Лорд джастис: Тебе позволено говорить.

Герцогиня (вставая): Я говорю, что он не будет говорить:

Зачем нам нужны дополнительные доказательства?

Разве его не брали ночью в доме

В собственной кровавой ливрее Вины.

Лорд-судья (показывая ей устав): Ваша светлость

Умею читать законы.

Герцогиня (откладывая книгу в сторону): Подумайте, милорд Судья,

Разве это не очень похоже на то, что такой человек Может в присутствии здешних людей

Произнести какое-нибудь клеветническое слово против моего Господа,

Против города или чести города,

Возможно, против меня самого.

Господь правосудие:              Мой повелитель, закон.

Герцогиня: Он не должен говорить, но с кляпом во рту,

Взберусь по лестнице на чертову плаху.

Лорд джастис: Закон, мой повелитель.

Герцогиня:              Мы не связаны законом,

Но этим мы связываем других.

Моранзоне:              Милорд Судья,

Ты не потерпишь здесь такой несправедливости.

Лорд судья: Суду не нужен ваш голос, лорд Моранзоне.

Мадам, это был бы ужасный прецедент

Чтобы свернуть закон с намеченного курса,

Ибо, хотя дело и правое, все же анархия

Могли бы вы на этой лицензии прикоснуться к этим золотым чешуйкам

А несправедливое приводит к тому, что одерживаются несправедливые победы.

Граф Барди: Я не думаю, что ваша светлость может нарушить закон.

Герцогиня: Да, хорошо проповедовать и разглагольствовать о законе;

Мне кажется, мои надменные лорды Падуи,

Если вы пострадаете в кармане или имуществе,

Столько, сколько приносит вам чудовищные доходы

Меньше на величину платы за проезд на одном пароме,

Вы не ждете утомительной отсрочки со стороны закона

С таким сладостным терпением, как вы мне советуете.

Граф Барди: Мадам, я думаю, вы несправедливы к нашей знати.

Герцогиня: Думаю, я их не обижаю. Кто из вас всех

Обнаружив вора ночью в своем доме,

С каким-то бедным имуществом, завернутым в его лохмотья,

Остановитесь и поговорите с ним? Вы не

Отдайте его офицеру и его крюку

Чтобы тебя тут же потащили в тюрьму? И что теперь,

Если бы вы были мужчинами, найдя здесь этого парня,

Когда жизнь моего Господина все еще находится в его руках,

Вы бы выволокли его во двор,

И отрубил ему голову топором.

Гвидо: О Боже!

Герцогиня: Говорите, милорд судья.

Лорд джастис:              Ваша светлость, этого не может быть

Законы Падуи здесь наиболее определенны:

И по этим законам обычный убийца даже

Может своими собственными устами умолять и защищать.

Герцогиня: Помедли немного со своей праведностью.

Это не обычный убийца, лорд Джастис,

Но великий преступник и самый подлый предатель,

С распростертыми объятиями выступивший против государства.

Для того , кто убивает человека, правящего государством

Также убивает государство, овдовевает каждая жена,

И делает каждого ребенка сиротой, и не меньше

Должен считаться врагом общества,

Чем если бы он пришел с могущественным повелением,

И все копья Венеции у него за спиной,

Бить и колотить по воротам нашего города—

Нет, гораздо опаснее для нашего содружества

Чем сверкающие копья и громоподобный строй,

Для стен и ворот, бастионов и фортов и прочего

Общими элементами которого являются дерево и камень

Может быть воскрешен, но кто может воскреснуть снова

Изуродованное тело моего убитого господа,

И предложить ему жить и смеяться?

Маффио:              Теперь от святого Павла

Я не думаю, что они позволят ему высказаться.

Джеппо Вителлоццо: В этом есть многое, послушай.

Герцогиня:              Почему сейчас,

Посыпьте пеплом голову Падуи,

На каждой тихой улице висят знамена с соболями,

Пусть каждый мужчина будет одет в торжественное черное,

Но прежде чем мы обратимся к этим печальным траурным обрядам

Давайте вспомним о руке отчаяния

Которые вызвали и навлекли это разорение на наше государство,

И сразу же отправь его в этот узкий дом,

Где нет голоса, но есть немного пыли

Смерть наполняет лживые рты людей.

Гвидо: Отпустите меня, негодяи! Говорю вам, милорд Джастис,

С таким же успехом ты мог бы приказать бескрайнему океану,

Зимний вихрь, или альпийская буря,

И не рыкают своей волей, приказывая мне хранить молчание!

Да! хотя вы и приставили свои ножи к моему горлу,

Каждая зияющая рана найдет язык,

И оплакивать тебя.

Лорд судья:              Сэр, это насилие

Вам это ничем не поможет, ибо, кроме трибунала,

Даю тебе законное право на открытое выступление,

Ничему из того, что ты говоришь, нельзя верить.

The Герцогиня улыбается, а Гвидо отступает с жестом отчаяния.

Мадам, я и эти мудрые Судьи,

С разрешения вашей светлости удалюсь

В другую комнату, чтобы принять решение

И поищите в уставах и прецедентах.

Герцогиня: Идите, милорд судья, хорошенько изучите уставы,

И не позволю этому драчливому предателю добиться своего.

Моранзоне: Иди, милорд Джастис, хорошенько поищи свою совесть,

И пусть человек не будет отправлен на смерть неуслышанным.

Покиньте лорда-судью и судей.

Герцогиня: Замолчи, злой гений моей жизни!

Ты встаешь между нами во второй раз;

На этот раз, милорд, думаю, моя очередь.

Гвидо: Я не умру, пока не обрету дар речи.

Герцогиня: Ты умрешь молчаливой, и твоя тайна останется с тобой.

Гвидо: Ты та самая Беатриче, герцогиня Падуанская?

Герцогиня: Я такая, какой ты меня создал; посмотри на меня хорошенько,

Я - дело твоих рук.

Маффио: Видишь, разве она не

Как та белая тигрица, которую мы видели в Венеции,

Послан каким-то индийским солдатом к дожу.

Йеппо: Тише! она может услышать твою болтовню.

Палач:              Мой юный друг,

Я не знаю, зачем тебе понадобилось говорить,

Видя, что мой топор уже совсем близко от твоей шеи,

И твои слова никогда не притупят его остроту.

Но если ты так настаиваешь на этом, почему

Ты мог бы обратиться вон к тому Церковнику:

Простые люди называют его здесь по-доброму,

Действительно, я знаю, что у него добрая душа.

Гвидо: Этот человек, чье ремесло - смерть, умеет быть вежливым

Больше, чем другие.

Палач: Да любит вас Бог, сэр,

Я окажу тебе последнюю услугу на этой земле.

Гвидо: Мой добрый господин кардинал, в христианской стране,

С лицом милосердия Господа Христа, смотрящим сверху вниз

С высокого Судилища должен ли человек

Умереть нераскрытым? А если не так

Могу я не рассказывать эту ужасную историю о грехе,

Если на моей душе есть какой-нибудь грех.

Герцогиня: Ты только зря тратишь свое время.

Кардинал:              Увы, сын мой,

У меня нет никакой светской власти.

Моя задача начинается тогда, когда справедливость восторжествует,

Призвать колеблющегося грешника к покаянию

И исповедаться на ухо Святой Церкви

Ужасные тайны грешного ума.

Герцогиня: Ты можешь обратиться к исповедальне

Пока твои уста не устанут от их рассказа,

Но здесь ты не должен говорить.

Гвидо:              Мой преподобный отец,

Ты приносишь мне лишь слабое утешение.

Кардинал:              Нет, сын мой,

Во имя великой силы нашей матери-Церкви,

Не заканчивается этим жалким мирским пузырем,

От которого мы всего лишь прах, как говорит Джером,

Ибо если грешник умрет раскаявшимся,

Наши молитвы и святые мессы приносят большую пользу

Чтобы вывести виновную душу из чистилища.

Герцогиня: А когда в чистилище ты увидишь моего Господа

С этой кроваво-красной звездой на сердце,

Скажи ему, что я послал тебя сюда.

Гвидо: О Боже!

Моранзоне: Это та женщина, которую вы любили?

Кардинал: Ваша светлость очень жестоки к этому человеку.

Герцогиня: Не более, чем он был жесток к ее светлости.

Кардинал: Да! он убил вашего мужа.

Герцогиня:              Да! он сделал.

Кардинал: И все же милосердие - суверенное право князей.

Герцогиня: У меня нет пощады, и я ее не даю.

Он превратил мое сердце в каменное,

Он посеял гнусную крапиву на прекрасном поле,

Он отравил источники жалости в моей груди,

Он иссушил всю доброту на корню;

Моя жизнь похожа на землю, убитую голодом,

Откуда безвозвратно исчезло все хорошее:

Я такой, каким он создал меня.

The Герцогиня плачет.

Джеппо:              Разве это не странно

Что она так любила злого герцога?

Маффио: Очень странно, когда женщины любят своих господ,

И когда они их не любят, это очень странно.

Джеппо: Какой же ты философ, Петруччи!

Маффио: Да! Я могу переносить беды других мужчин,

Это и есть философия.

Герцогиня:              Они долго медлят,

Эти седобородые и их совет; прикажи им прийти;

Прикажи им прийти поскорее, иначе я думаю, что мое сердце

Буду бить себя до полусмерти: не факт, что мне здесь захочется жить:

Бог знает мою жизнь

Не так уж полон радости, но, несмотря на все это,

Я бы не умер без компании и не ушел

Чертовски одиноко.

Послушайте, милорд кардинал,

Разве ты не видишь, что у меня на лбу написано вот здесь,

Алыми буквами написано слово "Месть"?

Принеси мне немного воды, я смою это:

Вчера вечером там было клеймо, но днем

Мне не обязательно носить это, не так ли, милорд кардинал?

О, как это обжигает и въедается в мой мозг:

Дай мне нож, не этот, а другой,

И я это вырежу.

Кардинал:              Это наиболее естественно

Разгневаться на руку убийцы

Который предательски заколол твоего спящего повелителя.

Герцогиня: Я бы хотела, старый кардинал, я могла бы сжечь эту руку;

Но после этого он будет гореть.

Кардинал:              Нет, Церковь

Предписывает нам прощать наших врагов.

Герцогиня: Прощение? Что это? Я так и не получила его.

Наконец-то они пришли: хорошо, милорд Джастис, хорошо.

Входит лорд-судья.

Лорд-судья: Всемилостивейшая Леди и наш суверенный Сеньор,

Мы долго размышляли над этим вопросом,

И высоко ценю мудрость вашей светлости,

И никогда мудрость не изрекалась более прекрасными устами —

Герцогиня: Продолжайте, сэр, без комплиментов.

Лорд джастис:              Мы находим,

Как справедливо заметила ваша светлость,

Что любой гражданин, который силой или ремеслом

Устраивает заговор против личности сеньора,

Является ipso facto вне закона, лишенным прав

Такие, которые относятся к другим гражданам,

Является предателем и врагом общества,

Который может быть убит любым случайным мечом

Без опасности убийцы, нет, если ее приведут

В присутствии трибунала,

Должен с немыми устами и благоговейным молчанием

Выслушай его заслуженную участь,

Также не имеет права на открытое выступление.

Герцогиня: Я сердечно благодарю тебя, милорд Джастис;

Мне нравится ваш закон, а теперь я молюсь об избавлении

Этот публичный преступник обречен на свою праведную гибель;

Ибо я устал, и палач устал,

Что там еще?

Лорд джастис: Да, это еще не все, ваша светлость.

Этот человек - инопланетянин по происхождению, не падуанец,

Ни клятвой верности герцогу,

За исключением того, что заложено обычной природой,

Он, хотя и неоднократно обвинялся в государственной измене,

Малейшее наказание для которого - верная смерть,

Но все же остается право на публичное высказывание

Перед народом и открытым Судом,

Нет, Суд будет весьма признателен,

Чтобы официально ходатайствовать о сохранении его жизни,

Чтобы его собственный город, праведно разгневанный,

Следует несправедливым судебным разбирательством обложить налогом наше государство,

И начинаются войны против содружества:

Так милосердны законы Падуи

Незнакомцу, живущему у ее ворот.

Герцогиня: Будучи членом семьи милорда, он здесь чужой?

Лорд-судья: Да, пока не отработал семь лет службы

Он не может быть гражданином Падуании.

Гвидо: Я сердечно благодарю тебя, милорд Джастис;

Мне нравится ваш закон.

Второй гражданин: Мне вообще не нравится никакой закон:

Если бы не было закона, не было бы и нарушителей закона,

Таким образом, все люди были бы добродетельны.

Первый гражданин:              Они бы так и сделали;

Это мудрое изречение, и оно далеко продвинет вас.

Наводчик: Да! на виселицу, негодяй.

Герцогиня:              Это закон?

Лорд джастис: Безусловно, таков закон, мой сеньор.

Герцогиня: Покажите мне книгу: она написана кроваво-красными буквами.

Джеппо: Посмотри на герцогиню.

Герцогиня:              Ты, проклятый закон,

Я хотел бы вырвать тебя из этого состояния

Так же легко, как я отрываю тебя от этой книги.

Вырывает страницу.

Подойдите сюда, граф Барди, вы благородны?

Приготовь для меня лошадь у моего дома,

Потому что я должен немедленно ехать в Венецию.

Барди: В Венецию, мадам?

Герцогиня:              Ни слова об этом.

Уходи, уходи немедленно.

Уходите от графа Барди.

Минутку, милорд Судья.

Если, как ты говоришь, таков закон...

Нет, нет, я не сомневаюсь, что ты говоришь правильно,

Хотя правильное может быть неправильным в таком случае, как этот —

Не могу ли я в силу своего положения

Отложить заседание Суда до другого дня?

Лорд-судья: Мадам, вы не можете откладывать судебное разбирательство из-за крови.

Герцогиня: Тогда я не стану задерживаться, чтобы выслушать этого человека

Оскорблять грубым языком нашу священную особу.

У меня тоже есть кое-какие дела в моем доме

Что я и должен сделать: идемте, джентльмены.

Лорд судья:              Мой сеньор,

Вы не можете покинуть этот суд, пока заключенный

Быть очищенным или виновным в этом ужасном преступлении.

Герцогиня: Не можете, лорд Джастис? По какому праву вы

Установите барьеры на моем пути, куда я должен идти?

Разве я не герцогиня здесь, в Падуе,

А регент штата?

Лорд судья:              По этой причине, мадам,

Быть источником жизни и смерти

Откуда, подобно могучей реке, течет справедливость,

Без твоего присутствия правосудие иссякнет

И напрасно: ты должен задержаться здесь.

Герцогиня: Ты что, собираешься держать меня здесь против моей воли?

Лорд джастис: Мы молимся, чтобы твоя воля не была против закона.

Герцогиня: Что, если я силой уйду со Двора?

Лорд-судья: Ты не можешь заставить Суд уступить тебе дорогу.

Герцогиня: Я не буду медлить. (Встает со своего места.)

Лорд джастис:              Билетер здесь?

Пусть он выйдет вперед. (Вперед выходит билетер.)

Вы знаете свое дело, сэр.

Швейцар закрывает двери Двора, которые являются L., и при приближении герцогини и ее свиты опускается на колени.

Билетер: Со всем смирением я умоляю вашу Милость

Не превращай мой долг в невежливость,

И не превращайте мою нежелательную должность в оскорбление.

Те же самые законы, которые делают вашу светлость регентом

Прикажи мне наблюдать здесь: мой повелитель, нарушить эти законы

Это всего лишь нарушение твоей должности, а не моей.

Герцогиня: Неужели среди вас нет джентльмена

Чтобы убрать этого болтуна с нашего пути?

Маффио (обнажая шпагу): Да, это сделаю я.

Лорд-судья:              Граф Маффио, будьте осторожны,

И вы, сэр.              (К Джеппо.)

Первый человек, который обнажит свой меч

Против самого подлого служащего этого Суда,

Умирает до наступления ночи.

Герцогиня:              Господа, обнажите мечи:

Очень приятно, что я услышал этого человека. (Возвращается на трон.)

Моранзоне: Теперь твой враг у тебя в руках.

Лорд-судья (поднимая хронометр): Гвидо Ферранти, пока осыпающийся песок

Если ты провалишься сквозь это стекло времени, тебе будет позволено говорить.

Это и не более.

Гвидо:              Этого достаточно, милорд.

Лорд джастис: Ты стоишь на пороге смерти;

Смотри, чтобы ты не говорил ничего, кроме правды,

Ничто другое не послужит тебе.

Гвидо:              Если я не скажу этого,

Тогда отдай мое тело тамошнему палачу.

Лорд судья (поворачивает хронометр): Пусть воцарится тишина, пока говорит подсудимый.

Советчик: В Суде царит тишина.

Гвидо:              Милорды Судьи,

И почтительные судьи этого достойного суда,

Я даже не знаю, с чего начать свой рассказ,

Так странно ужасна эта история.

Сначала позвольте мне рассказать вам, какого я рождения.

Я сын этого доброго герцога Лоренцо

Которого проклятое предательство привело к смерти

Самым злостным злодеем, с недавних пор герцогом

Об этом добром городе Падуе.

Лорд джастис:              Будьте осторожны,

Тебе бесполезно насмехаться над этим принцем

Который сейчас лежит в своем гробу.

Маффио:              Святого Иакова,

Это законный наследник герцога Пармского.

Джеппо: Я всегда считал его благородным.

Гвидо: Я признаюсь

Это с целью справедливой мести,

Самая справедливая месть человеку крови,

Я вошел в дом герцога, исполнил его волю,

Сидел за своим столом, пил его вино и был

Его сокровенное: я во многом признаюсь,

И еще то, что я ждал, пока он вырастет

Выдать самые сокровенные секреты своей жизни

На мое попечение, пока он не начал заискивать передо мной,

И доверял мне во всех личных вопросах

Так же, как мой благородный отец доверял ему;

Этого я и ждал.              (Палачу.)

Ты человек крови!

Не обращай на меня своего топора раньше времени:

Кто знает, не пришло ли мне время умереть?

Неужели в суде нет другой шеи, кроме моей?

Лорд Джастис: Песок в часовом стекле течет быстро.

Переходите скорее к убийству герцога.

Гвидо: Я буду краток: Прошлой ночью, в двенадцать часов,

По крепкой веревке я взобрался на дворцовую стену,

С намерением отомстить за убийство моего отца —

Да! в этом смысле я признаюсь, милорд.

Это многое я признаю, и это также,

Так же бесшумно я поднялся по лестнице

Которая вела в покои герцога,

И протянул руку за алой тканью

Который трясся и сотрясался от порывистого ветра в двери,

Lo! белая луна , плывущая по великому небу

Залил серебристым светом затемненную комнату,

Ночь зажгла для меня свои свечи, и я увидел

Человек, которого я ненавидела, ругающийся во сне,

И думая об убитом самом дорогом отце,

Продан на эшафот, обменен на плаху,

Я поразил вероломного негодяя в самое сердце

Этим самым кинжалом, который я случайно нашел

Внутри камеры.

Герцогиня (вставая со своего места): О!

Гвидо (торопливо): Я убил герцога.

А теперь, милорд Джастис, если я могу просить о милости,

Не дай мне увидеть еще одно солнце

Осветите страдания этого отвратительного мира.

Лорд джастис: Твоя милость дарована, ты умрешь этой ночью.

Уведите его: пойдемте, мадам.

Гвидо уводят; когда он уходит, герцогиня протягивает руки и бросается вниз по сцене.

Герцогиня:              Гвидо! Гвидо! (Теряет сознание.)

ТАБЛИЦА

БРОСОК

АКТ ПЯТЫЙ

Сцена: Подземелье государственной тюрьмы Падуи; Гвидо спит на тюфяке (Л.Г.); накрыт стол с кубком (Л.С.); пятеро солдат пьют и играют в кости в углу на каменном столе; у одного из них к алебарде подвешен фонарь; факел вделан в стену над головой Гвидо. Два зарешеченных окна сзади, по одному с каждой стороны двери, которая находится (С), выходят в коридор; сцена довольно темная.

Первый солдат (бросает кости): Снова шестерки! Молодец, Пьетро.

Второй солдат: Клянусь, лейтенант, я больше не буду с тобой играть. Я потеряю все.

Третий солдат: Кроме твоего разума, там ты в безопасности!

Второй солдат: Да, да, он не может забрать их у меня.

Третий солдат: Нет, потому что у тебя нет ума, которым ты мог бы наделить его.

Солдаты (громко): Ха! ha! ha!

Первый солдат: Тишина! Вы разбудите пленного; он спит.

Второй солдат: Какая разница? Он выспится, когда его похоронят. Я ручаюсь, он был бы рад, если бы мы смогли разбудить его, когда он будет в могиле.

Третий солдат: Нет! ибо, когда он там проснется, будет судный день.

Второй Солдат: Да, и он совершил ужасный поступок; ибо, послушайте, убить одного из нас, всего лишь из плоти и крови, - это грех, а убить герцога, находясь рядом, противоречит закону.

Первый припой: Ну, что ж, он был злым герцогом.

Второй солдат: И поэтому ему не следовало прикасаться к нему; если кто-то связывается со злыми людьми, он может быть запятнан их порочностью.

Третий солдат: Да, это правда. Сколько лет пленному?

Второй солдат: Достаточно взрослый, чтобы поступать неправильно, и недостаточно взрослый, чтобы быть мудрым.

Первый солдат: Ну, тогда ему может быть любой возраст.

Второй солдат: Говорят, герцогиня хотела помиловать его.

Первый солдат: Это так?

Второй солдат: Да, и я много молила Господа о Правосудии, но он этого не сделал.

Первый солдат: Я думал, Пьетро, что герцогиня всемогуща.

Второй солдат: Верно, она хорошенькая; я не знаю никого более хорошенькой.

Солдаты: Ха! ha! ha!

Первый солдат: Я имел в виду, что думал, что наша герцогиня может все.

Второй солдат: Нет, потому что теперь он передан судьям, и они проследят, чтобы правосудие свершилось; они и крепкий Хью палач; но когда ему отрубят голову, тогда герцогиня сможет простить его, если захочет; против этого нет закона.

Первый солдат: Я не думаю, что толстяк Хью, как вы его называете, в конце концов, будет вести это дело за него. Этот Гвидо благородного происхождения, и поэтому по закону может первым выпить яд, если ему так угодно.

Третий солдат: Вера, пить яд - неважное удовольствие.

Второй солдат: Что это за яд?

Первый солдат: Ну, из тех, что убивают.

Второй солдат: Что это за штука - яд?

Первый солдат: Это напиток, похожий на воду, только не такой полезный: если хотите попробовать, в чашке есть немного.

Второй солдат: Клянусь Святым Иаковом, если это вредно для здоровья, я ничего этого не потерплю!

Третий солдат: А если он это не выпьет?

Первый солдат: Что ж, тогда они убьют его.

Третий солдат: А если он все-таки выпьет это?

Первый солдат: Что ж, тогда он умрет.

Второй солдат: Ему предстоит сделать серьезный выбор. Я верю, что он сделает мудрый выбор.

Раздается стук в дверь.

Первый солдат: Посмотри, кто это.

Третий солдат подходит и заглядывает в калитку.

Третий солдат: Это женщина, сэр.

Первый солдат: Она хорошенькая?

Третий солдат: Я не могу сказать. Она в маске, лейтенант.

Первый солдат: Только очень уродливые или очень красивые женщины прячут свои лица. Впусти ее.

Солдат открывает дверь, и входит герцогиня в маске и плаще.

Герцогиня (к Третьему солдату): Вы офицер на страже?

Первый солдат (выходит вперед): Да, мадам.

Герцогиня: Я должна поговорить с заключенным наедине.

Первый солдат: Боюсь, это невозможно. (The Герцогиня вручает ему кольцо, он смотрит на него, возвращает ей с поклоном и делает знак солдатам.) Стойте без этого.

Прогоните солдат.

Герцогиня: Офицер, ваши люди несколько грубы.

Первый солдат: Они не хотят причинить вреда.

Герцогиня: Я вернусь через несколько минут. Когда я буду проходить по коридору, не позволяйте им пытаться снять с меня маску.

Первый солдат: Вам не нужно бояться, мадам.

Герцогиня: У меня есть особая причина желать, чтобы моего лица никто не видел.

Первый солдат: Мадам, с этим кольцом вы можете входить и выходить, когда вам заблагорассудится; это личное кольцо герцогини.

Герцогиня: Оставьте нас. (The Солдатповорачивается, чтобы выйти.) Минутку, сэр. В течение какого часа...

Первый солдат: В двенадцать часов, мадам, у нас есть приказ вывести его; но я осмелюсь сказать, что он не станет нас ждать; он больше хочет выпить вон тот яд. Мужчины боятся палача.

Герцогиня: Это яд?

Первый солдат: Да, мадам, и к тому же очень надежный яд.

Герцогиня: Вы можете идти, сэр.

Первый солдат: Клянусь Святым Иаковом, красивая рука! Интересно, кто она. Возможно, какая-то женщина, которая любила его.

Выход.

Герцогиня (снимая маску): Наконец-то!

Теперь он может сбежать в этом плаще и визарде,

Мы почти на высоте: они его не узнают;

Что касается меня, то какое это имеет значение?

Чтобы он не проклинал меня, уходя,

Меня это мало волнует: интересно, проклянет ли он меня,

У него есть право. Сейчас одиннадцать.

Они придут не раньше двенадцати. Что они скажут

Когда они обнаружат, что птица улетела?

Подходит к столу.

Значит, это яд.

Разве не странно, что в этом ликере здесь

Там лежит ключ ко всем философиям?

Поднимает чашку.

Пахнет маками. Я хорошо помню

Что, когда я был ребенком на Сицилии,

Я сорвал алые маки с кукурузы,

И сделал маленький венок, а мой могильный дядя,

Дон Иоанн Неаполитанский рассмеялся: "Я не знал"

Что у них есть сила остановить источники жизни,

Заставить пульс перестать биться и охладить

Кровь в ее собственных сосудах, пока не придут люди

И крюком вытащи бедное тело наружу,

И сбросить это в канаву: тело, да—

Что с душой? которая попадает в рай или ад.

Куда пойдет мой?

Снимает со стены фонарик и подходит к кровати.

Как мирно он здесь спит,

Как юный школьник, утомленный игрой:

Я бы хотел, чтобы я мог спать так спокойно,

Но у меня есть мечты.

Склоняюсь над ним.

Бедный мальчик: что, если я поцелую его?

Нет, нет, мои губы обожгли бы его, как огонь.

С него хватит любви. Все та же белая шея

Уберет палача: я позаботился об этом:

Он уедет отсюда из Падуи сегодня вечером,

И это хорошо. Вы очень мудры. Господа судьи,

И все же ты и вполовину не так мудр, как я,

И это хорошо.

О Боже! как я любил тебя,

И что за чертов цветок принесла Любовь!

Возвращается к столу.

Что, если бы я выпил эти соки и поэтому перестал?

Не лучше ли это, чем ждать Смерти

Приди в мою постель со всеми его слугами,

Угрызения совести, болезни, старость и несчастья?

Интересно, сильно ли человек страдает? Я думаю

Что я слишком молод, чтобы умереть вот так,

Но так и должно быть. Почему, почему я должен умереть?

Он сбежит этой ночью, и поэтому его кровь

Не падет на мою голову. Нет, я должен умереть;

Я был виновен, следовательно, я должен умереть.

Он не любит меня, и поэтому я должна умереть:

Я умерла бы счастливее, если бы он поцеловал меня,

Но он этого не сделает. Я его не знал,

Я думал, он хотел продать меня судье;

В этом нет ничего странного; мы, женщины, никогда не знаем

Наши возлюбленные, пока не покинут нас.

Начинает звонить колокол.

Ты мерзкий колокол,

Это как ищейка из твоей медной глотки

Требуй жизни этого человека, прекрати! ты ее не получишь.

Он шевелится — я должен поторопиться:

Берет чашку.

О Любовь, Любовь, Любовь,

Я не думал, что дам тебе такое обещание!

Выпивает яд и ставит чашу на стол позади себя: шум будит Гвидо, который вскакивает и не видит, что она сделала. На минуту воцаряется тишина, каждый смотрит на другого.

Я пришел не для того, чтобы просить у тебя прощения сейчас,

Видя, я знаю, что стою вне всякого прощения,

Очень виноватая, очень злая женщина;

Хватит об этом: я уже сказал, сэр,

Признался в своем грехе лордам-судьям;

Они не хотели меня слушать, а некоторые говорили

Я действительно придумал сказку, чтобы спасти тебе жизнь,

Ты торговал со мной; другие говорили

Что женщины играют с жалостью так же, как и с мужчинами;

Другие , скорбящие по моему убитому Господину и мужу

Лишил меня рассудка: они не хотели меня слушать,

И, когда я поклянусь в этом на священной книге,

Они попросили доктора вылечить меня. Им десять,

Десять против одного, и они завладеют твоей жизнью.

Здесь, в Падуе, меня называют герцогиней.

Я не знаю, сэр; если я герцогиня,

Я написал вам прошение о помиловании, но они его не приняли;

Они называют это государственной изменой, говорят, что я научил их этому;

Может, и так. Через час, Гвидо,

Они будут здесь и вытащат тебя из камеры,

И свяжу тебе руки за спиной, и попрошу тебя

Преклоните колени у плахи: Я там перед ними;

Вот перстень с печаткой из Падуи,

Это поможет тебе благополучно миновать людей на страже,

Вот мой плащ и визард; у них есть приказ

Не проявляйте любопытства, когда будете проходить через ворота

Поверните налево и окажитесь у второго моста

Вас ждут лошади: к завтрашнему дню

Ты будешь в Венеции, в безопасности.

Пауза.

Ты что, не разговариваешь?

Неужели ты даже не проклянешь меня перед уходом?—

У вас есть право.

Пауза.

Ты не понимаешь

Это лежит между тобой и топором палача

Вряд ли в песочных часах так много песка

Сколько может вместиться в детскую ладонь: вот кольцо:

Я вымыл руку: на ней нет крови:

Тебе не нужно бояться. Ты не возьмешь кольцо?

Гвидо (берет кольцо и целует его): Да, с удовольствием, мадам.

Герцогиня:              И покинуть Падую.

Гвидо: Уезжай из Падуи.

Герцогиня:              Но это должно быть сегодня вечером.

Гвидо: Сегодня вечером так и будет.

Герцогиня:              О, слава Богу за это!

Гвидо: Так я могу жить; жизнь никогда не казалась такой сладкой

Как в данный момент.

Герцогиня:              Не медли, Гвидо,

Вот мой плащ: лошадь стоит у моста,

Второй мост ниже паромной переправы:

Почему ты медлишь? Неужели твои уши не слышат

Этот ужасный колокол, каждый звонкий удар которого

Отнимает одну короткую минуту из твоей мальчишеской жизни.

Уходи быстрее.

Гвидо: Да! он придет достаточно скоро.

Герцогиня: Кто?

Гвидо (спокойно): Ну, палач.

Герцогиня:              Нет, нет.

Гвидо:              Только он

Может увезти меня из Падуи.

Герцогиня:              Ты не посмеешь!

Ты не смеешь отягощать мою обремененную душу

С двумя мертвецами! Я думаю, одного достаточно.

Ибо, когда я стою перед Богом лицом к лицу,

Я бы не хотел заполучить тебя с алой нитью

Вокруг твоей белой шеи, подбираясь сзади

Сказать, что это сделал я: Да ведь сами дьяволы

Тот, кто воет в аду, пожалел бы меня;

Ты не будешь более жесток, чем дьяволы

Которые отрезаны от Бога.

Гвидо:              Мадам, я жду.

Герцогиня: Нет, нет, вы не можете: вы не понимаете,

Сегодня вечером у меня меньше власти в Падуе

Чем любая обычная женщина; они убьют тебя.

Я увидел эшафот, когда пересекал Площадь,

Вокруг него уже толпится низший сброд,

Со страшными шутками и ужасным весельем,

Как будто это была платформа морриса-дансера,

А не соболиный трон Смерти. O Guido, Guido,

Ты должен бежать!

Гвидо:              Да, от руки смерти,

Не от твоей руки.

Герцогиня.              О, вы безжалостны,

Безжалостен, как всегда: Нет, нет, Гвидо,

Ты должен идти отсюда.

Гвидо:              Мадам, я остаюсь здесь.

Герцогиня: Гвидо, ты не должен: это было бы нечто

Настолько ужасный , что изумленные звезды

Упадет с небес, и побледневшая луна

Быть в ее сфере затменным, и великое солнце

Отказываюсь светить на несправедливую землю

Который видел, как ты умирал.

Гвидо:              Будь уверен, я не буду шевелиться.

Герцогиня (заламывая руки): Вы не знаете: однажды придут судьи

У меня нет силы уберечь тебя от топора;

Ты не можешь дождаться: разве я недостаточно согрешил?

Одного греха недостаточно, но должны ли они плодиться

Второй грех, еще более ужасный

Чем был тот, кто обнажил это? О Боже, Боже,

Запечатай переполненное чрево греха и сделай его бесплодным,

Я больше не потерплю крови на своих руках

Больше, чем у меня есть сейчас.

Гвидо (хватая ее за руку): Что? неужели я пал так низко

Что мне, возможно, не разрешат умереть за тебя?

Герцогиня (вырывая руку): Умереть за меня? —нет, моя жизнь - мерзкая штука,

Выброшенный на грязные дороги этого мира;

Ты не умрешь за меня, ты не умрешь за Гвидо,

Я виновная женщина.

Гвидо:              Виновен?—пусть эти

Которые знают, что такое искушение,

Пусть те, кто не ходил так, как ходили мы,

В красном огне страсти те, чьи жизни

Тусклы и бесцветны, одним словом, пусть те,

Если найдутся такие, кто не любил,

Бросать в тебя камни. Что касается меня.

Герцогиня:              Увы!

Гвидо (падая к ее ногам): Ты моя леди, и ты моя любовь!

О золотые волосы, О алые губы, О лицо

Создан для соблазна и любви к мужчине!

Воплощенный образ чистой красоты!

Поклоняясь тебе, я забываю прошлое,

Поклоняясь тебе, моя душа приближается к твоей,

Поклоняясь тебе, я кажусь тебе богом,

И хотя они отдадут мое тело на плаху,

Но моя любовь вечна!

Герцогиня закрывает лицо руками; Гвидо опускает их.

Милая, ободрись

Ниспадающие занавески , нависающие над твоими глазами

Чтобы я мог заглянуть в эти глаза и сказать тебе

Я люблю тебя, как никогда, больше, чем сейчас, когда Смерть

Просовывает свои холодные губы между нами: Беатрис,

Я люблю тебя: неужели тебе больше нечего сказать?

О, я могу вынести палача,

Но не это молчание: разве ты не скажешь, что любишь меня?

Произнеси только это слово, и Смерть утратит свое жало,

Но не говори этого, и пятьдесят тысяч смертей

Являются, по сравнению с этим, милосердием. О, ты жесток,

И не люби меня.

Герцогиня:              Увы! Я не имею права.

Ибо я запятнал невинные руки любви

С пролитой кровью: на земле кровь,

Я положил его туда.

Гвидо: Милая, это был не ты,

Это какой-то дьявол искушал тебя.

Герцогиня (внезапно встав):              Нет, нет,

Каждый из нас сам себе дьявол, и мы создаем

Этот мир - наш ад.

Гвидо:              Тогда позволь высокому Раю

Провалитесь в Тартар! ибо я сделаю

Этот мир - мой рай на короткое время.

Я люблю тебя, Беатрис.

Герцогиня: Я недостоин,

Быть порождением греха.

Гвидо:              Нет, Господи Иисусе,

Этот грех был моим, если вообще был какой-нибудь грех.

Это я вынашивал убийство в своем сердце,

Подслащивал мое мясо, приправлял им мое вино,

И в моем воображении убил проклятого герцога

По сто раз на дню. Еще бы, неужели этот человек

Умирал вдвое реже, чем я хотел,

Смерть всегда бродила по дому,

И убийство не спало.

Но ты, любящее сердце,

Чьи маленькие глазки стали нежными при виде гончей с кнутом,

Ты , при виде которого маленькие дети смеялись

Потому что ты принес солнечный свет туда, где проходил,

Ты белый ангел Божьей чистоты,

То, что люди называют твоим грехом, что это было?

Герцогиня:              Да!

Что это было? Временами это кажется сном,

Злой сон, посланный злым богом,

А потом я вижу мертвое лицо в гробу

И знаю, что это не сон, а то, что моя рука

Покраснела от крови, и это моя отчаявшаяся душа

Стремится найти какое-нибудь пристанище для своей любви

От дикой бури этого бушующего мира,

Разбил свою кору о скалы греха.

Что это было, вы сказали? — просто убийство? Ничего

Но убийство, ужасное убийство.

Гвидо:              Нет, нет, нет,

Это был всего лишь цветок страсти твоей любви

Это в один миг привело к ужасной жизни.

И в один миг обнажите этот кровавый плод,

Который я перебирал в уме тысячу раз.

Душа моя жаждала убийства, но рука отказалась;

Твоя рука совершила убийство, но твоя душа была чиста.

И поэтому я люблю тебя, Беатрис, и позволь ему

У которого нет пощады к твоей разбитой голове,

Не хватает милосердия на небесах! Поцелуй меня, милая.

Пытается ее поцеловать.

Герцогиня: Нет, нет, твои губы чисты, а мои запачканы,

Ибо Вина была моим любовником и Грехом

Лежу в своей постели: О Гвидо, если ты любишь меня

Убирайся отсюда, ибо каждое мгновение - это червяк

Который пожирает твою жизнь: нет, милая, убирайся отсюда,

И если по прошествии времени ты вспомнишь обо мне,

Думай обо мне как о том, кто любил тебя больше

Больше всего на свете; думай обо мне, Гвидо,

Как о простой женщине, которая пыталась

Принести свою жизнь в жертву любви,

И убил любовь на суде: О, что это?

Звонок перестал звонить, и я слышу шаги вооруженных людей на лестнице.

Гвидо (в сторону): Это сигнал для прибытия охраны.

Герцогиня: Почему перестал звонить колокол?

Гвидо:              Если ты хочешь знать,

Это останавливает мою жизнь по эту сторону могилы,

Но с другой стороны, мы еще встретимся.

Герцогиня: Нет, нет, еще не слишком поздно: вы должны убираться отсюда;

Лошадь у моста, время еще есть.

Прочь, прочь, ты не должен здесь оставаться!

Шум солдат в коридоре.

Голос снаружи: Место для верховного судьи Падуи!

Через зарешеченное окно видно, как лорд-судья проходит по коридору в сопровождении людей с факелами.

Герцогиня: Уже слишком поздно.

Голос снаружи:              Место для палача.

Герцогиня (опускаетсяна колени): О!

Видно, как по коридору проходит Палач с топором на плече, за ним следуют монахи со свечами.

Гвидо: Прощай, дорогая любовь, ибо я должен выпить этот яд.

Я не боюсь палача, но я бы умер

Не на одиноком эшафоте.

Герцогиня:              О!

Гвидо:              Но здесь,

Здесь, в твоих объятиях, целую твои уста: прощай!

Подходит к столу и берет кубок.

Что, ты пустой?

Бросает его на землю.

О ты, грубый тюремщик,

Скупитесь даже на яды!

Герцогиня (еле слышно):              Не вини его.

Гвидо: О Боже! ты не пила его, Беатриче?

Скажи мне, что ты этого не делал?

Герцогиня: Если бы я стала это отрицать,

В моем сердце горит огонь

Который нашел бы выражение.

Гвидо: О вероломная любовь,

Почему ты не оставил мне ни капли?

Герцогиня: Нет, нет, этого хватило только на одну смерть.

Гвидо: Неужели на твоих губах еще нет яда,

Чтобы я мог извлечь это из них?

Герцогиня:              Почему ты должна умереть?

Ты не проливал крови, и поэтому тебе не нужно умирать:

Я пролил кровь, и поэтому я должен умереть.

Разве не было сказано, что кровь должна быть пролита за кровь?

Кто это сказал? Я забыл.

Гвидо:              Задержись ради меня,

Наши души будут вместе.

Герцогиня:              Нет, ты должна жить.

В мире есть много других женщин

Который будет любить тебя, а не убивать ради тебя.

Гвидо: Я люблю только тебя.

Герцогиня:              Тебе не нужно умирать ради этого.

Гвидо: Ах, если мы умрем вместе, любимая, почему тогда

Разве мы не можем лечь вместе в одну могилу?

Герцогиня: Могила - это всего лишь узкое брачное ложе.

Гвидо: Для нас этого достаточно.

Герцогиня:              И они посыплют это

С жестким вьющимся листом и горькими травами;

Я думаю, что на могиле нет роз,

А если и есть, то все они сейчас засохли

С тех пор, как мой Господин отправился туда.

Гвидо: Ах, дорогая Беатриче,

Твои губы - розы, которые смерть не может увянуть.

Герцогиня: Нет, если мы ляжем вместе, не будут ли мои губы

Рассыплются в прах и твои влюбленные глаза

Съеживаются до невидящих глазниц, и черви,

Кто из наших женихов выедает твое сердце?

Гвидо: Мне все равно: Смерть не властна над любовью,

И так во имя бессмертного владычества Любви

Я умру вместе с тобой.

Герцогиня:              Но могила черная,

И яма черная, так что я должен уйти раньше, чем

Зажечь свечи в честь твоего прихода сюда.

Нет, нет, я не умру, я не умру.

Любимая, ты сильная, молодая и очень храбрая,

Встань между мной и ангелом смерти,

И сразись с ним ради меня.

Толкает Гвидо перед собой спиной к зрителям.

Я поцелую тебя,

Когда ты его бросишь. О, у тебя нет чего-нибудь сердечного,

Чтобы остановить действие этого яда во мне?

Неужели в Италии не осталось рек

Что ты не принесешь мне ни одной чашки воды

Чтобы погасить этот огонь?

Гвидо: О Боже!

Герцогиня:              Ты мне не сказала

В Италии была засуха и не было воды,

Ничего, кроме огня.

Гвидо: О Любовь!

Герцогиня:              Пошлите за пиявкой,

Не тот, кто остановил моего мужа, а другой,

У нас нет времени: пошлите за пиявкой, я говорю:

Против каждого яда есть противоядие,

И он продаст его, если мы дадим ему денег.

Скажи ему, что я отдам ему Падую,

Ради одного короткого часа жизни: я не умру.

О, меня тошнит до смерти; нет, не прикасайся ко мне,

Этот яд разъедает мое сердце: Я не знал

Умирать было так больно: Я думал, что жизнь

Взял все муки на себя;

Кажется, это не так.

Гвидо: О проклятые звезды,

Погаси слезами свои мерзкие крессеты и сделай ставку

Луна, твоя госпожа, больше не светит этой ночью.

Герцогиня: Гвидо, почему мы здесь? Я думаю, что эта комната

Плохо обставлена для брачной комнаты.

Пойдем отсюда немедленно. Где лошади!

Сейчас мы должны быть на пути в Венецию.

Какая холодная ночь! Мы должны ехать быстрее.

Это наш свадебный колокол, не так ли, Гвидо?

Монахи начинают петь снаружи.

Музыка! Она должна быть веселее; но горе

Сейчас это в моде — не знаю почему.

Ты не должна плакать: разве мы не любим друг друга?—

Этого достаточно. Смерть, что ты здесь делаешь?

Вас не приглашали к этому столу, сэр;

Уходи, ты нам не нужен, говорю тебе

Я обещал тебе вино, а не яд.

Те, кто сказал тебе, что я выпил твой яд, солгали.

Это было пролито на землю, как кровь моего Господина;

Ты пришел слишком поздно.

Гвидо:              Милый, там ничего нет:

Эти вещи - всего лишь нереальные тени.

Герцогиня:              Смерть,

Почему ты медлишь, поднимись в верхнюю комнату;

Холодное мясо на поминках моего мужа

Накрыты для вас; это свадебный пир.

Вы здесь не к месту, сэр; и, кроме того, сейчас лето.

Сейчас нам не нужны эти сильные пожары,

Ты обжигаешь нас. Гвидо, попроси того могильщика

Перестань копать в земле эту пустую могилу.

Я не буду так лежать. О, я сгорел,

Сгоревший и взорванный этими огнями внутри меня.

Ты ничего не можешь сделать? Воды, дай мне воды,

Или еще больше яда. Нет: Я не чувствую боли —

Разве это не любопытно, что я не чувствую боли?—

И Смерть ушла, я рад этому.

Я думала, он хотел разлучить нас. Скажи мне, Гвидо,

Ты не жалеешь, что вообще меня увидел?

Гвидо: Клянусь, иначе я бы не жил.

Почему в нашем скучном и заурядном мире

Люди умирали в поисках таких моментов, как этот

И не нашли их.

Герцогиня:              Значит, вы не сожалеете?

Каким странным это кажется.

Гвидо: Что, Беатриче, разве я не

Стоял лицом к лицу с красотой; этого достаточно

Ради жизни одного человека. Что ж, любимая, я мог бы быть веселым;

Мне часто бывало грустнее на пиру,

Но кому было грустно на таком пиру, как этот

Когда Любовь и Смерть - наши виночерпии;

Мы любим и умираем вместе.

Герцогиня:              О, я был

Виновен больше всех женщин, да и вообще

Наказаны не все женщины. Как вы думаете —

Нет, этого не могло быть — О, неужели ты думаешь, что любовь Сможет стереть кровавое пятно с моих рук,

Залей бальзам на мои раны, залечи мои обиды,

И омою свои алые грехи добела, как снег?—

Ибо я согрешил.

Гвидо:              Они вообще не грешат

Которые грешат из-за любви.

Герцогиня:              Нет, я согрешил, и все же

Может быть, мой грех будет мне прощен.

Я много любил.

Они впервые целуют друг друга в этом Действии, когда внезапно герцогиня вскакивает в ужасных предсмертных судорогах, в агонии рвет на себе платье и, наконец, с перекошенным от боли лицом замертво падает на стул. Гвидо выхватывает у нее из-за пояса кинжал, убивает себя и, падая ей на колени, хватается за плащ, висящий на спинке стула. Наступает небольшая пауза. Затем по коридору доносится топот солдат; дверь открывается, и входят Лорд-судья, Палач и Стражник и видят эту фигуру, закутанную в черное, и Гвидо , лежащего мертвым поперек нее. Лорд-судья бросается вперед и срывает плащ с герцогини, чье лицо теперь представляет собой мраморное изображение мира, знак Божьего прощения.

ТАБЛИЦА

ЗАНАВЕС


OceanofPDF.com


Вера, или Нигилисты

ДРАМА В ПРОЛОГЕ И ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

Персонажи в прологе

ПЕТР САБУРОВ (Трактирщик)

ВЕРА САБУРОВА (его дочь)

МАЙКЛ (крестьянин)

ДМИТРИЙ САБУРОВ

НИКОЛЯ

ПОЛКОВНИК КОТЕМКИН

Персонажи в пьесе

ИВАН - ЦАРЬ

КНЯЗЬ ПАВЕЛ МАРАЛОВСКИЙ (Премьер-министр России)

КНЯЗЬ ПЕТРОВИЧ

ГРАФ РУВАЛОВ

MARQUIS DE POIVRARD

БАРОН РАФФ

ГЕНЕРАЛ КОТЕМКИН

СТРАНИЦА

ГВАРДЕЙСКИЙ ПОЛКОВНИК

Нигилисты

ПИТЕР ЧЕРНАВИЧ, президент организации нигилистов

МАЙКЛ

АЛЕКСИС ИВАНАСЬЕВИЧ, известный как студент-медик

ПРОФЕССОР МАРФА

ВЕРА САБУРОФФ

СОЛДАТЫ, ЗАГОВОРЩИКИ И Т.Д.

ПРОЛОГ

Сцена: Русская гостиница. Большая дверь, открывающаяся на заснеженный пейзаж за сценой. Питер Сабурофф и Майкл.

Питер (греет руки у плиты): Вера еще не вернулась, Майкл?

Майкл: Нет, отец Питер, пока нет; до почты добрых три мили, и, кроме того, ей нужно доить коров, а этот смуглый - редкостное чумное создание, с которым легко справиться девушке.

Питер: Почему ты не пошел с ней, ты, молодой дурак? Она никогда не полюбит тебя, если ты не будешь всегда следовать за ней по пятам; женщинам нравится, когда их беспокоят.

Майкл: Она говорит, что я и так уже слишком сильно надоедаю ей, отец Питер, и я боюсь, что она меня все-таки никогда не полюбит.

Питер: Ну, ну, мальчик, почему бы и нет? Ты молод и тоже не был бы обделен, если бы Бог или твоя мать дали тебе другое лицо. Разве вы не один из егерей князя Мараловского; и разве у вас нет хорошей травяной фермы и лучшей коровы в деревне? Чего еще хочет девушка?

Майкл: Но Вера, отец Питер...

Питер: У Веры, мальчик мой, слишком много идей; я сам невысокого мнения об идеях; я и без них неплохо справляюсь в жизни: почему бы моим детям не быть? А вот и Дмитрий! Мог бы остаться здесь и содержать гостиницу; многие молодые люди ухватились бы за это предложение в эти трудные времена; но он, легкомысленный пернатый мальчишка, должен уехать в Москву изучать юриспруденцию! Что он хочет знать о законе? Позвольте человеку выполнять свой долг, говорю я, и никто не побеспокоит его.

Майкл: Да, но, отец Питер, говорят, хороший юрист может нарушать закон так часто, как ему заблагорассудится, и никто не может сказать ему "нет". Если человек знает закон, он знает свой долг.

Питер: Верно, Майкл, если человек знает закон, нет ничего противозаконного, чего он не мог бы сделать, когда захочет: вот почему люди становятся юристами. Это, пожалуй, все, на что они годятся; и вот он остается там и вот уже четыре месяца не написал нам ни строчки — хороший сын, а?

Майкл: Ну же, ну же, отец Петр, письма Дмитрия, должно быть, потерялись — возможно, новый почтальон не умеет читать; он выглядит достаточно глупо, а Дмитрий, да ведь он был лучшим парнем в деревне. Ты помнишь, как он застрелил медведя в сарае в великую зиму?

Питер: Да, это был хороший выстрел; у меня самого никогда не получалось лучше.

Майкл: А что касается танцев, то он загнал трех скрипачей на Рождество через два года.

Питер: Да, да, он был веселым парнем. Серьезность присуща этой девушке — она целыми днями ходит торжественная, как священник.

Майкл: Вера всегда думает о других.

Питер: В этом ее ошибка, мальчик. Позволь Богу и нашему маленькому Отцу-царю взглянуть на мир. Чинить соломенную крышу моего соседа - не моя работа. Прошлой зимой старый Майкл насмерть замерз в своих санях во время снежной бури, а его жена и дети впоследствии умерли с голоду, когда настали тяжелые времена; но какое мне было до этого дело? Не я создавал этот мир. Пусть Бог и Царь позаботятся об этом. А потом пришла эпидемия, а с ней и черная чума, и священники не смогли похоронить людей достаточно быстро, и они лежали мертвыми на дорогах — и мужчины, и женщины. Но какое мне было до этого дело? Не я создавал этот мир. Пусть Бог и Царь позаботятся об этом. Или две осени назад, когда река внезапно разлилась, детскую школу унесло течением, и все девочки и мальчики в ней утонули. Не я создавал этот мир — пусть Бог или царь позаботятся об этом.

Майкл: Но, отец Питер...

Питер: Нет, нет, мальчик; ни один мужчина не смог бы выжить, если бы взвалил на плечо рюкзак своего соседа.Входит Вера в крестьянском платье.) Ну, девочка моя, тебя достаточно долго не было — где письмо?

Вера: Сегодня нет ни одного, отец.

Питер: Я так и знал.

Вера: Но завтра будет еще один, отец.

Питер: Будь он проклят, как неблагодарный сын.

Вера: О отец, не говори так; он, должно быть, болен.

Питер: Да! Наверное, устал от расточительства.

Вера: Как ты смеешь так говорить о нем, отец? Ты знаешь, что это неправда.

Питер: Тогда куда уходят деньги? Майкл, послушай. Я отдал Дмитрию половину состояния его матери, чтобы он привез с собой деньги на оплату работы адвокатов в Москве. Он писал всего три раза, и каждый раз за дополнительные деньги. Он получил это не по моему желанию, а по ее (указывая на Веру), и вот уже пять месяцев, почти шесть, мы ничего о нем не слышали.

Вера: Отец, он вернется.

Питер: Да! блудные дети всегда возвращаются; но пусть он никогда больше не затемняет моих дверей.

Вера (садясь в задумчивости): На него нашло какое-то зло; он, должно быть, мертв! О! Майкл, я так переживаю из-за Дмитрия.

Майкл: Ты никогда не полюбишь никого, кроме него, Вера?

Вера (улыбаясь): Я не знаю; в мире так много других дел, кроме любви.

Майкл: Больше ничего не стоит делать, Вера.

Питер: Что это за шум, Вера? (Слышен металлический звон.)

Вера (вставая и направляясь к двери): Я не знаю, отец; это не похоже на колокольчики для скота, иначе я бы подумала, что Николас пришел с ярмарки. О, отец! это солдаты спускаются с холма — один из них верхом на лошади. Как красиво они выглядят! Но с ними несколько мужчин в цепях! Они, должно быть, разбойники. О, не впускай их, отец, я не могла на них смотреть.

Питер: Люди в цепях! Что ж, нам повезло, дитя мое! Я слышал, что это должна была быть новая дорога в Сибирь, чтобы доставлять заключенных на рудники; но я этому не верил. Мое состояние нажито! Суетись, Вера, суетись! В конце концов, я умру богатым человеком. Теперь недостатка в хороших клиентах не будет. Честный человек должен время от времени иметь возможность зарабатывать себе на жизнь, общаясь с негодяями.

Вера: Эти люди негодяи, отец? Что они сделали?

Питер: Я думаю, это одни из тех нигилистов, от которых нас предостерегает священник. Не стой сложа руки, моя девочка.

Вера: Тогда, я полагаю, все они злые люди.

Топот солдат снаружи; крик “Стой!” Входит русский офицер с отрядом солдат и восемью закованными в цепи, оборванно одетыми мужчинами; один из них, войдя, поспешно натягивает пальто на уши и прячет лицо; несколько солдат охраняют дверь, другие садятся; заключенные стоят.

Полковник: Хозяин гостиницы!

Питер: Да, полковник.

Полковник (указывая на нигилистов): Дайте этим людям хлеба и воды.

Питер (самому себе): Я мало что пойму из этого приказа.

Полковник: Что касается меня, то что у вас есть съестного?

Питер: Немного хорошей вяленой оленины, ваше превосходительство, и немного ржаного виски.

Полковник: Больше ничего?

Питер: Что ж, еще виски, ваше превосходительство.

Полковник: Что за болваны эти крестьяне! У вас есть комната получше этой?

Питер: Да, сэр.

Полковник: Отведите меня туда. Сержант, выставьте свой пикет снаружи и проследите, чтобы эти негодяи ни с кем не общались. Не пишите писем, собаки, или вас выпорют за это. Теперь об оленине. (To Peter , склоняющемуся перед ним.) Уйди с дороги, дурак! Кто эта девушка? (Видит Веру.)

Питер: Моя дочь, ваше высочество.

Полковник: Она умеет читать и писать?

Питер: Да, это она может, сэр.

Полковник: Тогда она опасная женщина. Ни одному крестьянину нельзя позволять делать что-либо подобное. Возделывать свои поля, собирать урожай, платить налоги и повиноваться своим хозяевам — вот ваш долг.

Вера: Кто наши хозяева?

Полковник: Молодая женщина, эти люди отправятся на рудники пожизненно за то, что задали один и тот же глупый вопрос.

Вера: Тогда они были несправедливо осуждены.

Питер: Вера, придержи язык. Она глупая девчонка, сэр, которая слишком много болтает.

Полковник: Все женщины слишком много болтают. Пойдемте, где эта оленина? Граф, я жду вас. Как вы можете что-то видеть в девушке с грубыми руками? (Он проходит с Питером и его адъютантом во внутреннюю комнату.)

Вера (одному из нигилистов): Не хотите ли присесть? Вы, должно быть, устали.

Сержант: Ну же, молодая женщина, никаких разговоров с моими пленными.

Вера: Я поговорю с ними. Сколько вы хотите?

Сержант: Сколько у вас?

Вера: Вы позволите этим людям сесть, если я отдам вам это? (Снимает крестьянское ожерелье.) Это все, что у меня есть; оно принадлежало моей матери.

Сержант: Ну, это выглядит достаточно красиво и к тому же тяжело. Что вам нужно от этих людей?

Вера: Они голодны и несчастны. Разрешите мне пойти к ним?

Один из солдат: Оставьте девку в покое, если она нам платит.

Сержант: Что ж, будь по-твоему. Если полковник увидит тебя, тебе, возможно, придется пойти с нами, моя красавица.

Вера (подходит к нигилистам): Садитесь, вы, должно быть, устали. (Подает им еду.) Кто вы?

Заключенный: нигилисты.

Вера: Кто заковал тебя в цепи?

Заключенный: Отче наш, царь.

Вера: Почему?

Заключенный: За то, что слишком сильно любил свободу.

Вера (заключенному, который прячет лицо): Что вы хотели сделать?

Дмитрий: Дать свободу тридцати миллионам людей, порабощенных одним человеком.

Вера (вздрогнув от голоса): Как тебя зовут?

Дмитрий: У меня нет имени.

Вера: А где твои друзья?

Дмитрий: У меня нет друзей.

Вера: Дай мне увидеть твое лицо!

Дмитрий: Вы не увидите в этом ничего, кроме страдания. Они пытали меня.

Вера (срывает плащ с его лица): О Боже! Дмитрий! мой брат!

Дмитрий: Тише! Вера, успокойся. Ты не должна говорить моему отцу, это убьет его. Я думал, что смогу освободить Россию. Однажды вечером в кафе я услышал, как люди говорили о Свободе. Я никогда раньше не слышал этого слова. Казалось, они говорили о новом Боге. Я присоединился к ним. Туда уходили все деньги. Пять месяцев назад они схватили нас. Они застали меня за печатанием газеты. Я отправляюсь на рудники на всю жизнь. Я не мог писать. Я подумал, что было бы лучше позволить вам думать, что я мертв, потому что они ведут нас к живой могиле.

Вера (оглядываясь): Ты должен бежать, Дмитрий. Я займу твое место.

Дмитрий: Невозможно! Вы можете только отомстить нам.

Вера: Я отомщу тебе.

Дмитрий: Послушай! в Москве есть дом—

Сержант: Заключенные, внимание!—Полковник приближается.—молодая женщина, ваше время вышло.

Входят полковник, адъютант и Питер.

Питер: Надеюсь, ваше высочество довольны олениной. Я подстрелил ее сам.

Полковник: Было бы лучше, если бы вы поменьше говорили об этом. Сержант, приготовьтесь. (Отдает кошелек Питеру.) Держи, мошенник!

Питер: Я разбогател! Да здравствует ваше высочество. Я надеюсь, что ваше высочество будет часто бывать здесь.

Полковник: Клянусь Святым Николаем, надеюсь, что нет. Для меня здесь слишком холодно. (To Вере): Юная девушка, не задавайте больше вопросов о том, что вас не касается. Я никогда не забуду твое лицо.

Вера: Ни я твоя, ни то, что ты делаешь.

Полковник: Вы, крестьяне, становитесь слишком дерзкими с тех пор, как перестали быть крепостными, и кнут - лучшая школа для изучения политики. Сержант, продолжайте.

The Полковник поворачивается и идет к началу сцены. Заключенные выстраиваются в две шеренги; когда Дмитрий проходитмимоВеры , он роняет на землю листок бумаги; она ставит на него ногу и остается неподвижной.,,,,,,,,,, , , , , , , ,,,,,

Питер (который пересчитывал деньги, которые полковник дал ему): Долгих лет жизни вашему Высочеству. Я надеюсь скоро увидеть еще одну партию. (Внезапно замечает Дмитрия , когда тот выходит за дверь, кричит и бросается к нему.) Дмитрий! Дмитрий! Боже мой! что привело тебя сюда? Говорю тебе, он невиновен. Я заплачу за него. Забирайте свои деньги (швыряет деньги на землю), забирайте все, что у меня есть, отдайте мне моего сына. Негодяи! Негодяи! куда ты его ведешь?

Полковник: В Сибирь, старина.

Питер: Нет, нет; возьми меня вместо этого.

Полковник: Он нигилист.

Питер: Ты лжешь! ты лжешь! Он невиновен. (Солдаты оттесняют его оружием и закрывают за ним дверь.) Он колотит по ней кулаками.) Дмитрий! Дмитрий! Нигилист! Нигилист! (Падает на пол.)

Вера (которая оставалась неподвижной, теперь поднимает бумагу из-под ноги и читает): “Москва, улица Черная, 99. Подавить во мне всю свою натуру; не любить и не быть любимым; не жалеть и не быть пожалевшим; не жениться и не быть выданным замуж, пока не придет конец ”. Брат мой, я сдержу клятву. (Целует бумагу.) Ты будешь отомщен!

Вера стоит неподвижно, держа бумагу в поднятой руке. Питер лежит на полу. Майкл, который только что вошел, склоняется над ним.

КОНЕЦ ПРОЛОГА

АКТ ПЕРВЫЙ

Место действия: Чернавая, 99, Москва.. Большой чердак, освещенный масляными лампами, свисающими с потолка. Какие-то люди в масках стоят молча и отдельно друг от друга. Человек в алой маске пишет за столом. Сзади дверь. Человек в желтом с обнаженным мечом у нее. Раздается стук. Входят фигуры в плащах и масках.

Пароль. Per crucem ad lucem.

Ответ. Per sanguinem ad libertatem.

Бьют часы. Заговорщики образуют полукруг в центре сцены.

Президент: Что это за слово?

Первый заговорщик: Набат.

Президент: Каков ответ?

Второй заговорщик: Калит.

Президент: Который час?

Третий заговорщик: Час страданий.

Президент: В какой день?

Четвертый заговорщик: День угнетения.

Президент: В каком году?

Пятый заговорщик: Год надежды.

Президент: Сколько нас всего?

Шестой Заговорщик: Десять, девять и три.

Президент: У галилеян было меньше возможностей завоевать мир; но в чем наша миссия?

Седьмой заговорщик: Дать свободу.

Президент: Наше кредо?

Восьмой заговорщик: Уничтожить.

Президент: Наш долг?

Девятый заговорщик: Повиноваться.

Президент: Братья, на вопросы даны хорошие ответы. Здесь нет никого, кроме нигилистов. Давайте посмотрим друг другу в лица.

Заговорщики разоблачают маски. Майкл, произнеси клятву.

Майкл: Подавлять в себе любую природу; не любить и не быть любимым, не жалеть и не быть сострадаемым, не жениться и не быть выданным замуж, пока не придет конец; наносить тайные удары по ночам; подсыпать яд в бокал; натравливать отца на сына и мужа на жену; без страха, без надежды, без будущего страдать, уничтожать, мстить.

Президент: Мы все согласны?

Заговорщики: Мы все согласны. (Они расходятся в разные стороны по сцене.)

Президент: Уже больше часа, Майкл, а ее все еще нет.

Майкл: Если бы она была такой! Мы мало что можем сделать без нее.

Алексис: Ее не могли схватить, президент? Но полиция идет по ее следу, я знаю.

Майкл: Кажется, вы всегда много знаете о действиях полиции в Москве — слишком много для честного заговорщика.

Президент: Если эти собаки поймали ее, красный флаг народа будет развеваться на баррикадах на каждой улице, пока мы не найдем ее! С ее стороны было глупо идти на бал к великому герцогу. Я сказал ей об этом, но она сказала, что хочет хоть раз увидеть царя и весь его проклятый выводок лицом к лицу.

Алексис: Уехала на Государственный бал!

Майкл: Я ничего не боюсь. Ее так же трудно поймать, как волчицу, и вдвое опаснее; кроме того, она хорошо замаскирована. Сегодня вечером бал-маскарад. Но есть ли какие-нибудь новости из Дворца, президент? Чем сейчас занимается этот кровавый деспот, кроме пыток своего единственного сына? Кстати, что за щенок этот царевич? Кто-нибудь из вас его видел? О нем рассказывают странные истории. Говорят, он любит народ; но сын короля никогда так не поступает. Вы не можете так воспитывать их.

Президент: С тех пор как он год назад вернулся из-за границы, его отец держал его в тесной тюрьме в своем дворце.

Майкл: Отличная тренировка, чтобы в свою очередь сделать его тираном; но есть ли какие-нибудь новости, я спрашиваю?

Председатель: Завтра, в четыре часа, состоится совет по какому-то секретному делу, которое комитет не может раскрыть.

Майкл: Совет в королевском дворце наверняка посвящен тому или иному кровавому делу. Но в какой комнате он будет проводиться?

Президент (зачитывает письмо): В комнате с желтыми гобеленами, названной в честь императрицы Екатерины.

Майкл: Меня не интересуют такие звучные названия. Я бы знал, где это находится.

Президент: Я не могу сказать, Майкл. Я знаю больше о том, что находится внутри тюрем, чем о дворцах.

Майкл (внезапно обращаясь к Алексис): Где эта комната, Алексис?

Алексис: Это на втором этаже, окна выходят во внутренний двор. Но почему ты спрашиваешь, Майкл?

Майкл: Ничего, ничего, мальчик! Я просто проявляю большой интерес к жизни и передвижениям царя, и я знал, что ты можешь рассказать мне все о дворце. Каждый бедный студент-медик в Москве знает все о королевских домах. Это их долг, не так ли?

Алексис (в сторону): Может ли Майкл подозревать меня? В его поведении сегодня есть что-то странное. Почему она не приходит? Кажется, что весь огонь революции превратился в тусклый пепел, когда ее здесь нет.

Майкл: Много ли ты вылечил пациентов в своей больнице за последнее время, мальчик?

Алексис: Есть один человек, который лежит смертельно больной, я бы хотел его вылечить, но не могу.

Майкл: Да! и кто же это?

Алексис: Россия, наша мать.

Майкл: Лечение России - дело хирурга, и оно должно быть сделано ножом. Мне не нравится ваш метод лечения.

Президент: Профессор, мы прочитали корректуру вашей последней статьи; она действительно очень хороша.

Майкл: В чем дело, профессор?

Профессор: Речь идет, мой дорогой брат, об убийстве, рассматриваемом как метод политической реформы.

Майкл: Я невысокого мнения о пере и чернилах в "революциях". Одного кинжала хватит больше, чем сотни эпиграмм. Тем не менее, давайте прочтем последнее произведение этого ученого. Дай это мне. Я прочитаю это сам.

Профессор: Брат, ты не обращай внимания на свои остановки; дай Алексису прочитать это.

Майкл: Да! он говорит так сбивчиво, словно какой-нибудь молодой аристократ; но что касается меня, то я не забочусь о остановках, чтобы смысл был ясен.

Алексис (читает): “Прошлое принадлежало тирану, и он осквернил его; наше будущее, и мы сделаем его святым”. Да! давайте сделаем будущее святым; пусть будет хотя бы одна революция, которая не взращена в преступлении, не взращена в убийстве!

Майкл: Они говорили с нами мечом, и мечом мы ответим! Ты слишком деликатен для нас, Алексис. Здесь не должно быть никого, кроме мужчин, чьи руки огрубели от труда или покраснели от крови.

Президент: Мир, Майкл, мир! У него самое храброе сердце среди нас.

Майкл (в сторону): Ему нужно будет быть храбрым сегодня вечером.

Снаружи доносится звон колокольчиков на санях.

Голос (снаружи): Per crucem ad lucem. (Ответ человека на страже): Per sanguinem ad libertatem.

Майкл: Кто это?

Входит Вера в плаще, который она сбрасывает, появляясь в полном бальном наряде.

Вера: Боже, спаси людей!

Президент: Добро пожаловать, Вера, добро пожаловать! У нас было тяжело на сердце, пока мы не увидели вас; но теперь, мне кажется, звезда свободы взошла, чтобы пробудить нас от ночи.

Вера: Воистину, брат, ночь! Ночь без луны и звезд! Россия поражена в самое сердце! Человек Иван, которого люди называли царем, наносит сейчас удар по нашей матери кинжалом, более смертоносным, чем любой, когда-либо выкованный тиранией против жизни народа!

Майкл: Что тиран сделал на этот раз?

Вера: Завтра по всей России будет объявлено военное положение.

ВС: Военное положение! Мы заблудились! Мы заблудились!

Алексис: Военное положение! Невозможно!

Майкл: Дурак, в России нет ничего невозможного, кроме реформ.

Вера: Да, военное положение. У людей отняли последнее право, за которое они цеплялись. Без суда, без апелляции, даже без обвинителя наших братьев заберут из их домов, пристрелят на улицах, как собак, отправят умирать в снегу, голодать в подземелье, гнить в шахте. Вы знаете, что означает военное положение? Это означает удушение целой нации. Улицы будут заполнены солдатами днем и ночью; у каждой двери будут стоять часовые. Теперь никто не осмеливается выйти за границу, кроме шпиона или предателя. Запертые в берлогах, в которых мы прячемся, встречающиеся украдкой, разговаривающие затаив дыхание; что хорошего мы можем сейчас сделать для России?

Президент: По крайней мере, мы можем пострадать.

Вера: Мы и так слишком часто это делали. Теперь настал час уничтожения и мести.

Президент: До сих пор народ терпел все.

Вера: Потому что они ничего не поняли. Но теперь мы, нигилисты, дали им вкусить от древа познания, и день молчаливых страданий для России закончился.

Майкл: Военное положение, Вера! Ты принесла ужасную весть.

Президент: Это смертный приговор свободе в России.

Вера: Или сигнал к революции.

Майкл: Вы уверены, что это правда?

Вера: Вот прокламация. Я сама украла ее сегодня вечером на балу у молодого дурачка, одного из секретарей принца Павла, которому дали ее скопировать. Именно из-за этого я так опоздал.

Вера передает прокламацию Майклу, который ее читает.

Майкл: “Для обеспечения общественной безопасности — военное положение. По приказу царя, отца своего народа”. Отец своего народа!

Вера: Да! отец, чье имя не будет освящено, чье царство превратится в республику, чьи прегрешения не будут прощены ему, потому что он отнял у нас хлеб насущный; у которого нет ни могущества, ни права, ни славы, ни ныне, ни вовеки.

Председатель (Говорит по-английски): Заседание Совета должно состояться завтра примерно в это время. Оно еще не подписано.

Алексис: Этого не произойдет, пока у меня есть язык, которым я могу умолять.

Майкл: Или пока у меня есть руки, чтобы разить.

Вера: Военное положение! О Боже, как легко королю убивать свой народ тысячами, но мы не можем избавиться от одного коронованного человека в Европе! Что есть ужасающего величия в этих людях, что делает руку нетвердой, кинжал предательским, пистолетный выстрел безвредным? Разве они не люди с такими же страстями, как и мы, уязвимые к тем же болезням, из плоти и крови, не отличающихся от наших собственных? Что заставило Ольгиати задрожать в преддверии величайшего кризиса римской жизни, а Гвидо сдать нервы, когда он должен был быть из железа и стали? Чума, говорю я, на этих дураков из Неаполя, Берлина и Испании! Мне кажется, что если бы я стоял лицом к лицу с одним из коронованных особ, мои глаза видели бы яснее, моя цель была бы более уверенной, все мое тело обрело силу, которая мне не принадлежала! О, подумать только, что стоит между нами и свободой в Европе! несколько стариков, морщинистых, немощных, пошатывающихся маразматиков, которых мальчик мог бы задушить за дукат, или женщина заколоть ночью. Это то, что удерживает нас от свободы. Но теперь, мне кажется, выводок человеческий мертв, и унылая земля устала от деторождения, иначе ни один коронованный пес не стал бы загрязнять Божий воздух своей жизнью.

Omnes: Попробуйте нас! Попробуйте нас! Попробуйте нас!

Майкл: Когда-нибудь мы испытаем и тебя, Вера.

Вера: Я молю Бога, чтобы ты смог! Разве я не задушила во мне все, что есть, и разве я не сдержу свою клятву?

Майкл (Президенту): Военное положение, президент! Идемте, нельзя терять времени. До заседания совета у нас еще двенадцать часов. Двенадцать часов! Можно свергнуть династию и за меньшее время.

Президент: Да! или лишиться собственной головы.

Майкл и президент удаляются в угол сцены и сидят, перешептываясь. Вера берет прокламацию и читает ее про себя. Алексис наблюдает за происходящим и внезапно подбегает к ней.

Алексис: Вера!

Вера: Алексис, ты здесь! Глупый мальчик, разве я не просила тебя держаться подальше? Все мы здесь обречены умереть раньше времени, обречены страданиями искупить все хорошее, что мы делаем; но ты, с твоим светлым мальчишеским лицом, ты еще слишком молод, чтобы умирать.

Алексис: Человек никогда не бывает слишком молод, чтобы умереть за свою страну!

Вера: Почему ты приходишь сюда из ночи в ночь?

Алексис: Потому что я люблю людей.

Вера: Но твои сокурсники, должно быть, скучают по тебе. Среди них нет предателей? Ты знаешь, какие шпионы есть в здешнем университете. О Алексис, ты должен уйти! Ты видишь, в какое отчаяние довели нас страдания. Здесь нет места для такой натуры, как твоя. Ты не должен приходить снова.

Алексис: Почему ты так плохо думаешь обо мне? Почему я должен жить, пока мои братья страдают?

Вера: Однажды ты говорила мне о своей матери. Ты сказала, что любишь ее. О, подумай о ней!

Алексис: Теперь у меня нет матери, кроме России, моя жизнь принадлежит ей, она может забрать или отдать ее; но сегодня вечером я здесь, чтобы увидеть тебя. Мне сказали, что ты завтра уезжаешь в Новгород.

Вера: Я должна. Они там становятся малодушными, и я бы раздул пламя этой революции в такое пламя, что глаза всех королей Европы ослепли бы. Если будет введено военное положение, я буду нужен там еще больше. Похоже, тирании одного человека нет предела; но страданиям целого народа должен быть предел. Слишком многие из нас погибли на блокпостах и баррикадах: теперь их очередь стать жертвами.

Алексис: Бог свидетель, я с вами. Но вы не должны уезжать. Полиция следит за каждым поездом в поисках вас. Когда тебя схватят, у них будет приказ поместить тебя без суда в самую нижнюю темницу дворца. Я знаю это — неважно как. О, подумай, как без тебя солнце уходит из нашей жизни, как люди потеряют своего лидера, а свобода - свою жрицу. Вера, ты не должна уходить!

Вера: Ты права: я останусь. Я бы пожила еще немного ради свободы, еще немного ради России.

Алексис: Когда ты умрешь, Россия действительно будет поражена; когда ты умрешь, я потеряю всякую надежду — всю.… Вера, ты принесла ужасные новости — военное положение — это слишком ужасно. Я этого не знал, клянусь душой, я этого не знал!

Вера: Откуда вы могли это знать? Для этого слишком хорошо продуман сюжет. Этот великий Белый царь, чьи руки обагрены кровью людей, которых он убил, чья душа почернела от этого беззакония, является самым умным заговорщиком из всех нас. О, как могла Россия вынести два таких сердца, как твое и его!

Алексей: Вера, император не всегда был таким. Было время, когда он любил народ. Это тот дьявол, которого проклял Бог, принц Павел Мараловски, который довел его до этого. Клянусь, завтра я буду ходатайствовать за народ перед императором.

Вера: Умоляй царя! Глупый мальчик, нашего царя видят только приговоренные к смерти. Кроме того, какое ему дело до голоса, молящего о пощаде? Крик сильной нации в ее агонии не тронул это каменное сердце.

Алексис (в сторону): И все же я должен умолять его. Они могут только убить меня.

Профессор: Вот прокламации, Вера. Как ты думаешь, они подойдут?

Вера: Я прочту их. Какой он красивый! Мне кажется, он никогда не казался таким благородным, как сегодня. Свобода благословенна в том, что у нее есть такой возлюбленный.

Алексис: Ну, президент, во что вы погрузились?

Майкл: Мы думаем о лучшем способе убийства медведей. (Что-то шепчет президенту и отводит его в сторону.)

Профессор (к Вере): И письма от наших братьев из Парижа и Берлина. Какой ответ мы им пошлем?

Вера (машинально берет их): Если бы я не задушила природу, не поклялась ни любить, ни быть любимой, мне кажется, я могла бы полюбить его. О, я сама дура, предательница, сама предательница! Но почему он пришел к нам со своим ярким молодым лицом, своим сердцем, горящим жаждой свободы, своей чистой белой душой? Почему он заставляет меня временами чувствовать, что я хотел бы видеть его своим королем, каким бы республиканцем я ни был? О, дурак, дурак, дурак! Ты нарушил свою клятву! Слаб, как вода! Натворил! Помни, кто ты — нигилист, нигилистка!

Президент (к Майклу): Но тебя схватят, Майкл.

Майкл: Думаю, нет. Я надену форму императорской гвардии, и дежурный полковник - один из нас. Ты помнишь, что это на втором этаже, так что я могу рискнуть.

Президент: Не сказать ли мне братьям?

Майкл: Ни слова, ни слова! Среди нас предатель.

Вера: Послушайте, это прокламации? Да, они подойдут; да, они подойдут. Пошлите пятьсот человек в Киев, Одессу и Новгород, пятьсот - в Варшаву и распределите вдвое больше по Южным провинциям, хотя этих тупых русских крестьян мало волнуют наши воззвания и еще меньше - наши мученичества. Когда наносится удар, он должен быть нанесен из города, а не из деревни.

Майкл: Да, и мечом, а не гусиным пером.

Вера: Где письма из Польши?

Профессор: Вот.

Вера: Несчастная Польша! Орлы России полакомились ее сердцем. Мы не должны забывать наших братьев там.

Президент: Это правда, Майкл?

Майкл: Да, я ставлю на это свою жизнь.

Президент: Тогда пусть двери будут заперты. Алексис Иванасьевич внесен в наш список братьев как студент Медицинской школы в Москве. Почему вы не рассказали нам об этом кровавом плане введения военного положения?

Алексис: Я, Президент?

Майкл: Да, ты! Ты знал это, как никто другой. Такое оружие, как это, не выковывается за один день. Почему ты не сказал нам об этом? Неделю назад было время заложить мину, воздвигнуть баррикаду, нанести хотя бы один удар во имя свободы. Но теперь этот час прошел! Слишком поздно, слишком поздно! Почему вы держали это в секрете от нас. Я спрашиваю?

Алексис: Клянусь свободой, Майкл, брат мой, ты несправедлив ко мне. Я ничего не знал об этом отвратительном законе. Клянусь душой, братья мои, я не знал об этом! Откуда мне знать?

Майкл: Потому что ты предатель! Куда ты пошел, когда покинул нас в ночь нашей последней встречи здесь?

Алексис: В мой собственный дом, Майкл.

Майкл: Лжец! Я шел по твоему следу. Ты ушел отсюда через час после полуночи. Завернувшись в большой плащ, ты переправился на лодке через реку в миле ниже второго моста и дал паромщику золотую монету, ты, бедный студент-медик! Ты дважды поворачивал назад и прятался в арке так долго, что я почти решился заколоть тебя сразу, но только потому, что я люблю охоту. Итак! ты думал, что сбил с толку всю погоню, не так ли? Дурак! Я ищейка, которая никогда не теряет след. Я следовал за тобой от улицы к улице. Наконец я увидел, как вы быстро пересекли площадь Святого Исаака, прошептали стражникам какой-то секретный пароль и вошли во дворец через отдельную дверь со своим собственным ключом.

Заговорщики: Во дворец!

Вера: Алексис!

Майкл: Я ждал. Все эти тоскливые часы нашей долгой русской ночи я ждал, что смогу убить тебя твоим ножом Иуды, все еще горячим в твоей руке. Но ты так и не вернулся; ты так и не покинул тот дворец. Я видел, как кроваво-красное солнце восходит сквозь желтый туман над мрачным городом; Я видел, как в России наступает новый день угнетения; но ты так и не вернулся. Значит, вы проводите ночи во дворце, не так ли? Вы знаете пароль для охраны; у вас есть ключ от потайной двери. Ты шпион - я никогда не доверял тебе, с твоими нежными белыми руками, твоими вьющимися волосами, твоей прелестной грацией. На тебе нет никаких следов страдания; ты не можешь быть из народа. Ты шпион—шпион—предатель!

Омнес: Убей его! Убей его! (Обнажают ножи?)

Вера (бросаясь перед Алексисом): Отойди, я говорю, Майкл! Отойди все! Не смейте поднимать на него руку! У него самое благородное сердце среди нас.

Омнес: Убейте его! Убейте его! Он шпион!

Вера: Посмейте прикоснуться к нему пальцем, и я предоставлю вас всех самим себе.

Президент: Вера, ты разве не слышала, что Майкл сказал о нем? Он провел всю ночь в царском дворце. У него есть пароль и личный ключ. Кем еще ему быть, как не шпионом?

Вера: Ба! Я не верю Майклу. Это ложь! Это ложь! Алексис, скажи, что это ложь!

Алексис: Это правда. Майкл рассказал, что он видел. Я действительно провел ту ночь в царском дворце. Майкл сказал правду.

Вера: Отойди, я говорю; отойди! Алексис, мне все равно. Я доверяю тебе; ты бы не предал нас; ты бы не продал людей за деньги. Ты честен, правдив! О, скажи, что ты не шпион!

Алексис: Шпион? Вы знаете, что я не шпион. Я с вами, братья мои, до самой смерти.

Майкл: Да, к твоей собственной смерти.

Алексис: Вера, ты знаешь, что я говорю правду.

Вера: Я это хорошо знаю.

Президент: Почему ты здесь, предатель?

Алексис: Потому что я люблю людей.

Майкл: Тогда ты можешь стать мучеником за них?

Вера: Сначала ты должен убить меня, Майкл, прежде чем прикоснешься к нему хоть пальцем.

Президент: Майкл, мы не смеем потерять Веру. Это ее прихоть - оставить этого мальчика в живых. Мы можем оставить его здесь на ночь. До сих пор он нас не предавал.

Топот солдат снаружи, стук в дверь.

Голос: Именем Императора, откройте!

Майкл: Он предал нас. Это твоих рук дело, шпион!

Президент: Давай, Майкл, давай. У нас нет времени перерезать друг другу глотки, пока нам нужно спасать собственные головы.

Голос: Именем Императора, откройте!

Президент: Братья, наденьте маски, все вы. Майкл, откройте дверь. Это наш единственный шанс.

Входят генерал Потемкин и солдаты.

Общие положения: Все честные граждане должны быть в своих домах за час до полуночи, и не более пяти человек имеют право встречаться наедине. Разве вы не обратили внимания на это заявление, ребята?

Майкл: Да, вы испортили этим все честные стены в Москве.

Вера: Мир, Майкл, мир. Нет, сэр, мы этого не знаем. Мы - компания бродячих актеров, путешествующих из Самары в Москву, чтобы развлечь его Императорское Величество царя.

Генерал: Но я услышал громкие голоса еще до того, как вошел. Что это было?

Вера: Мы репетировали новую трагедию.

Генерал: Ваши ответы слишком честны, чтобы быть правдой. Подойдите, позвольте мне увидеть, кто вы такой. Сними маски этих игроков. Клянусь Святым Николаем, красавица моя, если твое лицо соответствует фигуре, ты, должно быть, лакомый кусочек! Подойди, говорю я, красавица; я скорее хотел бы увидеть твое лицо, чем лица всех остальных.

Президент: О Боже! Если он увидит, что это Вера, мы все пропали!

Генерал: Без кокетства, моя девочка. Давай, снимай маску, говорю я, или я прикажу своим охранникам сделать это за тебя.

Алексис: Отойдите, я говорю, генерал Потемкин!

Генерал: Кто ты такой, парень, что разговариваешь таким заплетающимся языком с теми, кто выше тебя? (Алексей снимает маску.) Его Императорское Высочество цесаревич!

Omnes: Царевич! Все кончено!

Президент: Я знал, что он шпион. Он выдаст нас солдатам.

Майкл (к Вере): Почему ты не позволила мне убить его? Пойдем, мы должны сражаться за это насмерть.

Вера: Мир! он не предаст нас.

Алексис: Это моя прихоть, генерал! Вы знаете, как мой отец скрывает меня от мира и заточает во дворце. Мне действительно было бы до смерти скучно, если бы я не мог иногда выбираться ночью переодетым и устраивать в городе какие-нибудь романтические приключения. Я встретился с этими честными людьми несколько часов назад.

Генерал: Актеры, не так ли, принц?

Алексис: Да, и очень амбициозные актеры тоже. Они хотят играть только перед королями.

Генерал: Полагаю, ваше высочество, я надеялся, что мне удалось поймать хорошую партию нигилистов.

Алексис: Нигилисты в Москве, генерал! С вами как с главой полиции! Невозможно!

Генерал: Я всегда говорю это вашему императорскому отцу. Но сегодня на совете я услышал, что эту женщину Веру Сабурову, их главу, видели в этом самом городе. Лицо императора стало таким же белым, как снег за окном. Думаю, я никогда раньше не видел такого ужаса ни у одного человека.

Алексис: Значит, она опасная женщина, эта Вера Сабурова?

Общие сведения: Самый опасный во всей Европе.

Алексис: Вы когда-нибудь видели ее, генерал?

Генерал: Ну, пять лет назад, когда я был простым полковником, я помню ее, ваше высочество, простой служанкой в гостинице. Если бы я знал тогда, чем она обернется, я бы забил ее до смерти на обочине дороги. Она вообще не женщина; она что-то вроде дьявола! Последние восемнадцать месяцев я охотился за ней и однажды видел ее в сентябре прошлого года под Одессой.

Алексис: Как вы ее отпустили, генерал?

Генерал: Я был один, и она застрелила одну из моих лошадей как раз в тот момент, когда я догонял ее. Если я увижу ее снова, я не упущу свой шанс. Император назначил за ее голову двадцать тысяч рублей.

Алексис: Я надеюсь, вы поймете это, генерал; но тем временем вы пугаете этих честных людей до полусмерти и усугубляете трагедию. Спокойной ночи, генерал.

Генерал: Да, но я хотел бы увидеть их лица, ваше высочество.

Алексис: Нет, генерал, вы не должны спрашивать об этом; вы знаете, как эти цыгане ненавидят, когда на них пялятся.

Генерал: Да. Но, ваше высочество...

Алексис (надменно): Генерал, они мои друзья, этого достаточно. Спокойной ночи. И, генерал, ни слова о моем маленьком приключении здесь, вы понимаете.

Генерал: Но разве мы не должны проводить вас обратно во дворец? Государственный бал почти закончился, и вас ждут.

Алексис: Я буду там, но вернусь один. Помни, никому ни слова.

Генерал: Или твоя хорошенькая цыганка, а, принц? Твоя хорошенькая цыганка! Право, я хотел бы увидеть ее перед отъездом; у нее такие красивые глаза под маской. Что ж, спокойной ночи, ваше высочество, спокойной ночи.

Алексис: Спокойной ночи, генерал.

Уходите генерал и солдаты.

Вера (сбрасывая маску): Спасена! и тобой!

Алексис (сжимая ее руку): Братья, теперь вы мне доверяете?

Выход.

ТАБЛИЦА

БРОСОК

АКТ ВТОРОЙ

Сцена: Зал Совета в Императорском дворце, увешанный желтыми гобеленами. Стол с парадным стулом, накрытый для царя; окно позади, выходящее на балкон. По мере развития сцены свет снаружи становится все темнее.

Присутствуют: князь Павел Мараловский, князь Петрович, граф Рувалов, барон Рафф, граф Петушов.

Принц Петрович: Итак, наш юный легкомысленный царевич наконец-то прощен и снова занимает здесь свое место.

Принц Поль: Да; если это не подразумевается как дополнительное наказание. Что касается меня, то, по крайней мере, я нахожу эти заседания Кабинета чрезвычайно утомительными.

Принц Петрович: Естественно, вы все время говорите.

Принц Пол: Нет; Я думаю, что, должно быть, иногда мне приходится слушать. Это так утомительно - не говорить.

Граф Рувалов: И все же, все лучше, чем сидеть в чем—то вроде тюрьмы, как это было с ним, - никогда не выходить в мир.

Принц Поль: Мой дорогой граф, для таких романтичных молодых людей, как он, мир всегда выглядит лучше всего на расстоянии; и тюрьма, где человеку разрешено заказывать себе ужин, вовсе не плохое место. (Входит царевич. Придворные встают.) Ах! Добрый день, принц. Ваше высочество сегодня немного бледновато выглядит.

Царевич (медленно, после паузы): Я хочу сменить обстановку.

Принц Павел (улыбаясь): Самое революционное чувство! Ваш императорскийотец крайне не одобрил бы любые реформы, даже при наличии термометра в России.

Царевич (с горечью): Мой императорский отец шесть месяцев держал меня в этой дворцовой темнице. Сегодня утром из-за него я внезапно проснулся и увидел, как вешают каких-то несчастных нигилистов; меня тошнило от этой кровавой бойни, хотя было благородно видеть, как достойно эти люди могут умереть.

Принц Поль: Когда вам будет столько же лет, сколько мне, принц, вы поймете, что мало что легче, чем жить плохо и умереть хорошо.

Царевич: Легко умереть достойно! Опыт не мог преподать тебе урока, как бы много ты ни знал о плохой жизни.

Принц Поль (пожимая плечами): Опыт - так люди называют свои ошибки. Я никогда ничего не совершаю.

Царевич (с горечью): Нет, преступления больше по вашей части.

Принц Петрович (к царевичу): Император был очень взволнован вашим поздним появлением на балу вчера вечером, принц.

Граф Рувалов (смеясь): Я полагаю, он думал, что нигилисты ворвались во дворец и увезли вас.

Барон Рафф: Если бы они это сделали, вы бы пропустили очаровательный танец.

Принц Поль: И превосходный ужин. Гренгуар превзошел самого себя в приготовлении салата. Ах! Вы можете смеяться, барон, но приготовить хороший салат - дело гораздо более сложное, чем кулинарные счета. Приготовить хороший салат — значит быть блестящим дипломатом - проблема в обоих случаях совершенно одна и та же. Чтобы точно знать, сколько масла нужно добавить в свой уксус.

Барон Рафф: Повар и дипломат! отличная параллель. Если бы у меня был сын-дурак, я бы сделал ему то или другое.

Принц Поль: Я вижу, ваш отец придерживался иного мнения, барон. Но, поверьте мне, вы не правы, пренебрегая кулинарией. Культура зависит от кулинарии. Что касается меня, то единственное бессмертие, которого я желаю, - это изобрести новый соус. У меня никогда не было достаточно времени, чтобы серьезно подумать об этом, но я чувствую, что это во мне, я чувствую, что это во мне.

Царевич: Вы, конечно, соскучились по своему ремеслу, принц Павел; белый кордон кухни подошел бы вам гораздо больше, чем Большой Почетный крест. Но ты же знаешь, что никогда не смогла бы хорошо носить свой белый фартук; ты бы слишком рано испачкала его, у тебя недостаточно чистые руки.

Принц Павел (кланяясь):. Ты забываешь — или как такое могло быть? Я управляю бизнесом твоего отца.

Царевич (с горечью): Вы хотите сказать, что плохо управляете бизнесом моего отца! Злой гений его жизни, вот ты кто! До твоего прихода в нем оставалось немного любви. Это вы ожесточили его натуру, влили ему в уши яд предательского совета, сделали его ненавистным всему народу, сделали его тем, кто он есть, — тираном!

Придворные многозначительно переглядываются.

Принц Поль (спокойно): Я вижу, вашему высочеству действительно хочется сменить обстановку. Но я сам был старшим сыном. (Закуривает сигарету.) Я знаю, каково это, когда отец не хочет умирать, чтобы угодить кому-то.

The Царевич поднимается на самый верх сцены и, прислонившись к окну, смотрит наружу.

Князь Петрович (к барону Раффу): Глупый мальчишка! Его отправят в изгнание или еще хуже, если он не будет осторожен.

Барон Рафф: Да. Какая ошибка быть искренним!

Князь Петрович: Единственная глупость, которую вы никогда не совершали, барон.

Барон Рафф: У человека только одна голова, вы знаете, принц.

Принц Павел: Мой дорогой барон, ваша голова - последнее, что кто-либо хотел бы отнять у вас. (Достает табакерку и предлагает ее князю Петровичу.)

Принц Петрович: Спасибо, принц! Спасибо!

Принц Поль: Очень деликатный, не правда ли? Я получаю его прямо из Парижа. Но при этой вульгарной Республике там все выродилось. Имперские котлеты, разумеется, исчезли вместе с Бонапартами, а омлеты исчезли вместе с орлеанистами. Прекрасная Франция полностью разорена, принц, из-за плохой морали и еще худшей кулинарии. (Входит маркиз де Пуаврар.) А! Маркиз. Надеюсь, с мадам маркизой все в порядке.

Маркиз де Пуаврар: Вам следовало бы знать это лучше, чем мне, принц Поль; вы видите больше of.

Принц Поль (кланяясь): Возможно, я вижу в ней больше, маркиз. Ваша жена действительно очаровательная женщина, такая полная духаи к тому же такая насмешливая; она постоянно говорит о вас, когда мы вместе.

Князь Петрович (смотрит на часы): Его величество сегодня немного опаздывает, не так ли?

Принц Павел: Что с вами случилось, мой дорогой Петрович? Вы, кажется, совсем не в духе. Надеюсь, вы не поссорились со своей кухаркой? Какой трагедией это было бы для тебя; ты потерял бы всех своих друзей.

Принц Петрович: Боюсь, мне не повезло бы так сильно. Вы забываете, что у меня все еще был бы мой кошелек. Но на этот раз вы ошибаетесь: мы с моим шеф-поваром в прекрасных отношениях.

Принц Поль: Значит, ваши кредиторы или мадемуазель Вера Сабурова писали вам? Они составляют более половины моих корреспондентов. Но на самом деле вам не стоит беспокоиться. Я нахожу самые агрессивные прокламации Исполнительного комитета, как они это называют, разбросанными по всему моему дому. Я никогда их не читаю; как правило, они так плохо написаны.

Князь Петрович: Опять ошибаешься, князь; нигилисты по той или иной причине оставляют меня в покое.

Принц Поль (в сторону): Верно! Безразличие - это месть, которую мир мстит посредственностям.

Принц Петрович: Мне наскучила жизнь, принц. С тех пор как закончился оперный сезон, я стал вечным мучеником скуки.

Prince Paul: The maladie du siècle! Ты хочешь новых впечатлений, принц. Дай—ка подумать — ты был женат уже дважды; предположим, ты попробуешь - влюбишься хоть раз.

Барон Рафф: Я не могу понять вашу натуру.

Принц Павел (улыбаясь): Если бы моя натура соответствовала вашему пониманию, а не моим собственным требованиям, боюсь, я был бы очень плохой фигурой в этом мире.

Граф Рувалов: Кажется, в жизни нет ничего, над чем бы вы не шутили.

Принц Поль: Ах, мой дорогой граф, жизнь - слишком важная вещь, чтобы говорить о ней серьезно.

Царевич (отходя от окна): Я не думаю, что природа принца Павла - такая уж загадка. Он ударил бы ножом своего лучшего друга ради того, чтобы написать эпиграмму на его надгробии.

Принц Поль: Парблу! Я скорее потеряю своего лучшего друга, чем злейшего врага. Знаете, чтобы иметь друзей, нужно всего лишь быть добродушным; но когда у человека не остается врагов, в нем должно быть что-то подлое.

Царевич (с горечью): Если иметь врагов - показатель величия, тогда ты, должно быть, действительно Колосс, принц.

Принц Павел: Да, ваше высочество, я знаю, что я самый ненавистный человек в России, за исключением вашего отца, за исключением вашего отца, конечно. Кстати, ему, кажется, это не очень нравится; но мне нравится, уверяю вас. (С горечью.) Я люблю ездить по улицам и видеть, как чернь хмуро смотрит на меня из-за каждого угла. Это заставляет меня чувствовать, что я сила в России; один человек против миллионов! Кроме того, у меня нет амбиций стать популярным героем, быть увенчанным лаврами в один год и забросанным камнями в следующий; я предпочитаю мирно умереть в своей постели.

Царевич: А после смерти?

Принц Павел (пожимая плечами): Небеса - это деспотизм. Там я буду как дома.

Царевич: Вы когда-нибудь думали о народе и его правах?

Принц Пол: Народ и его права надоели мне. Меня тошнит и от того, и от другого. В наши дни быть вульгарным, неграмотным, заурядным и порочным, кажется, дает человеку удивительную бесконечность прав, о которых его честные отцы и не мечтали. Поверьте мне, принц, при хорошей демократии каждый человек должен быть аристократом; но эти люди в России, которые стремятся изгнать нас, не лучше животных в чьих-то заповедниках, и большинство из них созданы для того, чтобы в них стреляли.

Царевич (взволнованно): если они являются распространенными, безграмотна, вульгарна, ни чем не лучше зверей полевых, кто их сделал такими? (Входит адъютант.)

Адъютант: Его Императорское Величество, император! (Принц Павел смотрит на царевича и улыбается.)

Входит царь, окруженный своей охраной.

Царевич (бросаясь ему навстречу): Сир!

Царь (нервный и испуганный): Не подходи ко мне слишком близко, мальчик! Не подходи ко мне слишком близко, я говорю! В наследнике короны всегда есть что-то нехорошее для его отца. Кто этот человек вон там? Я его не знаю. Что он делает? Он заговорщик? Вы его обыскивали? Дайте ему время до завтра, чтобы он признался, затем повесьте его! -повесьте его!

Принц Павел: Сир, вы предвосхищаете историю. Это граф Петушов, ваш новый посол в Берлине. Он пришел поцеловать руку в честь своего назначения.

Царь: Поцеловать мне руку? В этом есть какой-то заговор. Он хочет отравить меня. Ну вот, поцелуй руку моему сыну; это будет совсем неплохо.

Принц Павел делает знак графу Петушову покинуть комнату. Уходите с Петушовым и охранниками. Царь опускается в свое кресло. Придворные хранят молчание.

Принц Павел (приближается): Сир! будет ли ваше величество...

Царь: Зачем ты меня так пугаешь? Нет, я не буду. (Нервно смотрит на придворных.) Почему вы бряцаете своим мечом, сэр? (To графу Рувалову): Снимите это. Я не позволю ни одному мужчине носить меч в моем присутствии (глядя на царевича), и меньше всего моему сыну. (To принцу Павлу): Ты не сердишься на меня, принц? Ты ведь не бросишь меня, правда? Скажи, что не бросишь меня. Чего ты хочешь? Ты можешь получить все, что угодно.

Принц Павел (с очень низким поклоном): Сир, мне достаточно вашего доверия. (В сторону): Я боялся, что он собирается отомстить и наградит меня еще одной наградой.

Царь (возвращаясь в свое кресло): Что ж, господа.

Маркиз де Пуаврар: Сир, я имею честь представить вам верноподданническое обращение ваших подданных из провинции Архангельск, выражающее их ужас в связи с последним покушением на жизнь вашего величества.

Принц Поль: Предпоследняя попытка, вам следовало бы сказать, маркиз. Разве вы не видите, что письмо датировано тремя неделями назад?

Царь: В Архангельской области хорошие люди - честные, преданные люди. Они очень любят меня — простые, преданные люди; дайте им нового святого, это ничего не стоит. Ну, Алексей (поворачиваясь к царевичу) — сколько предателей было повешено сегодня утром?

Царевич: Там были задушены трое мужчин, сир.

Царь: Их должно было быть три тысячи. Молю Бога, чтобы у этого народа была только одна шея, чтобы я мог задушить их одной петлей! Они что-нибудь рассказали? Кого они обвинили? В чем они признались?

Царевич: Ничего, сир.

Царь: Тогда их должны были пытать; почему их не пытали? Я всегда должен сражаться в темноте? Неужели я никогда не узнаю, из какого корня произрастают эти предатели?

Царевич: В чем может быть причина недовольства народа, кроме тирании и несправедливости среди его правителей?

Царь: Что ты сказал, мальчик? тирания! тирания! Я тиран? Я не тиран. Я люблю людей. Я их отец. Так меня называют в каждом официальном заявлении. Береги себя, мальчик, береги себя. Похоже, ты еще не излечился от своего глупого языка. (Подходит к принцу Павлу и кладет руку ему на плечо.) Принц Пол, скажите мне, много ли людей было там сегодня утром, чтобы посмотреть на повешение нигилистов?

Принц Павел: Конечно, повешение сейчас гораздо менее в новинку в России, сир, чем это было три или четыре года назад; и вы знаете, как легко люди устают даже от своих лучших развлечений. Но площадь и крыши домов были действительно переполнены, не так ли, принц? (To the Царевичу, который не обращает на это внимания.)

Царь: Совершенно верно; все лояльные граждане должны быть там. Это показывает им, чего ожидать. Вы арестовали кого-нибудь в толпе?

Принц Павел: Да, сир; женщина за то, что проклинала ваше имя. (The Царевич встревоженно вздрагивает.) Она была матерью двоих преступников.

Царь (смотрит на царевича): Она должна была благословить меня за то, что я избавил ее от детей. Отправь ее в тюрьму.

Царевич: Тюрьмы России и так слишком переполнены, сир. В них нет места для новых жертв.

Царь: Значит, они умирают недостаточно быстро. Вам следует поместить их побольше в одну камеру одновременно. Вы недостаточно долго держите их в шахтах. Если вы это сделаете, они наверняка умрут; но вы все слишком милосердны. Я сам слишком милосерден. Отправьте ее в Сибирь. Она наверняка умрет по дороге. (Входит адъютант.) Кто это? Кто это?

Адъютант: Письмо для его Императорского Величества.

Царь (to принцу Павлу): Я не буду его открывать. Возможно, в этом что-то есть.

Принц Поль: Это было бы очень разочаровывающее письмо, сир, если бы его не было. (Сам берет письмо и читает его.)

Князь Петрович (to графу Рувалову): Должно быть, это какие-то печальные новости. Я слишком хорошо знаю эту улыбку.

Принц Павел: От начальника полиции Архангельска, сир. “Губернатор провинции был застрелен сегодня утром женщиной, когда он входил во двор собственного дома. Убийца схвачен”.

Царь: Я никогда не доверял людям в Архангельске. Это гнездо нигилистов и заговорщиков. Заберите у них святых, они их не заслуживают.

Принц Поль: Ваше Высочество наказали бы их строже, назначив им еще одного. За два месяца расстреляли трех губернаторов! (Улыбается про себя.) Сир, позвольте мне рекомендовать вашего верноподданного, маркиза де Пуаврара, в качестве нового губернатора вашей провинции Архангельск.

Маркиз де Пуаврар (поспешно): Сир, я не гожусь для этой должности.

Принц Поль: Маркиз, вы слишком скромны. Поверьте мне, в России нет человека, которого я предпочел бы видеть губернатором Архангельска, чем вас. (Шепчет царю.)

Царь: Совершенно верно, принц Павел; вы всегда правы. Проследите, чтобы письма маркиза были немедленно разобраны.

Принц Поль: Он может начать сегодня вечером, сир. Я действительно буду очень скучать по вам, маркиз. Мне всегда чрезвычайно нравился твой вкус в винах и женах.

Маркиз де Пуаврар (к царю): Приступайте сегодня вечером, сир?

(Принц Павел, что-то шепчет царю.)

Царь: Да, маркиз, сегодня вечером; лучше отправиться немедленно.

Принц Поль: Я позабочусь, чтобы мадам маркиза не была слишком одинока, пока вас нет; так что вам не нужно беспокоиться за нее.

Граф Рувалов (к князю Петровичу): Я бы больше беспокоился за себя.

Царь: Архангельский губернатор застрелен женщиной в собственном дворе! Я здесь не в безопасности. Я нигде не чувствую себя в безопасности с этой дьяволицей революции, Верой Сабуровой, здесь, в Москве. Принц Павел, эта женщина все еще здесь?

Принц Павел: Мне сказали, что вчера вечером она была на балу у великого герцога. Я с трудом могу в это поверить; но она определенно намеревалась уехать в Новгород сегодня, сир. Полиция следила за каждым поездом в поисках ее; но по той или иной причине она не поехала. Должно быть, какой-то предатель предупредил ее. Но я все же поймаю ее. Погоня за красивой женщиной всегда увлекательна.

Царь: Ты должен выследить ее с помощью ищеек, и когда она будет схвачена, я разрублю ее на куски. Я буду растягивать ее на дыбе до тех пор, пока ее бледно-белое тело не скрутится, как бумага в огне.

Принц Поль: О, мы немедленно устроим новую охоту на нее, сир! Принц Алексис поможет нам, я уверен.

Царевич: Вам никогда не нужна никакая помощь, чтобы погубить женщину, принц Павел.

Царь: Вера, нигилистка, в Москве! О Боже, не лучше ли было бы сразу умереть собачьей смертью, которую они замышляют для меня, чем жить так, как я живу сейчас! Никогда не спать, а если и засну, то видеть такие ужасные сны, что сам ад по сравнению с ними казался покоем. Не доверять никому, кроме тех, кого я купил, не покупать никого, достойного доверия! Видеть предателя в каждой улыбке, яд в каждом блюде, кинжал в каждой руке! Лежать ночью без сна, час за часом прислушиваясь, не подкрадывается ли убийца, не закладывает ли проклятую мину! Вы все шпионы! Вы все шпионы! Ты хуже всех — ты, мой родной сын! Кто из вас прячет эти чертовы прокламации под моей собственной подушкой или за столом, за которым я сижу? Кто из вас всех тот Иуда, который предал меня? О Боже! О Боже! мне кажется, однажды, во время нашей войны с Англией, было время, когда ничто не могло меня испугать. (Это уже более спокойно и пафосно.) Я побывал в багровом сердце войны и вернул орла, которого у нас отняли дикие островитяне. Люди говорили, что я был храбрым тогда. Мой отец наградил меня Железным крестом доблести. О, видел бы он меня сейчас с ливреей этого труса на щеке! (Опускается в кресло.) Я никогда не знал любви, когда был мальчиком. Мной самим правил ужас, как еще я могу править сейчас? (Встает.) Но я отомщу, я отомщу. За каждый час, который я провел без сна ночью, ожидая петли или кинжала, они проведут годы в Сибири, столетия в рудниках! Да! Я отомщу.

Царевич: Отец! смилуйся над народом. Дай им то, что они просят.

Принц Павел: И начните, сир, с собственной головы; им это особенно нравится.

Царь: Народ! народ! Тигр, которого я выпустил на себя; но я буду сражаться с ним насмерть. Я покончил с полумерами. Я сокрушу этих нигилистов одним ударом. В России не останется в живых ни одного мужчины из них, нет, и женщины тоже. Неужели я напрасный император, чтобы женщина держала меня на расстоянии? Вера Сабурова будет в моей власти, клянусь, не пройдет и недели, даже если я сожгу весь свой город, чтобы найти ее. Ее выпорют кнутом, запрут в крепости, задушат на Площади!

Царевич: О Боже!

Царь: Два года ее руки сжимали мое горло; два года она превращала мою жизнь в ад; но я отомщу. Военное положение, принц, военное положение во всей Империи; это даст мне возможность отомстить. Хорошая мера, принц, а? хорошая мера.

Принц Поль: И к тому же экономный, сир. Это унесет излишки вашего населения за шесть месяцев и избавит вас от любых расходов в судах; сейчас они не понадобятся.

Царь: Совершенно верно. В России слишком много людей, на них тратится слишком много денег, слишком много денег на суды. Я заставлю их замолчать.

Царевич: Сир, поразмыслите, прежде чем...

Царь: Когда вы сможете подготовить прокламации, принц Павел?

Принц Поль: Они печатались последние шесть месяцев, сир. Я знал, что они вам понадобятся.

Царь: Это хорошо! Это очень хорошо! Давайте начнем немедленно. Ах, принц, если бы у каждого короля в Европе был такой министр, как вы...

Царевич: В Европе было бы меньше королей, чем сейчас.

Царь (испуганным шепотом принцу Павлу): Что он имеет в виду? Вы доверяете ему? Тюрьма его еще не вылечила. Должен ли я изгнать его? Должен ли я (шепотом)...? Это сделал император Павел. Вон та императрица Екатерина (указывает на картину на стене) сделала это. Почему я не должен?

Принц Поль: Ваше величество, нет причин для беспокойства. Принц - очень простодушный молодой человек. Он притворяется преданным народу и живет во дворце; проповедует социализм и получает зарплату, которой хватило бы на целую провинцию. Когда-нибудь он поймет, что лучшее лекарство от республиканства - это императорская корона, и изрежет красную шапку свободы, чтобы сделать украшения для своего премьер-министра.

Царь: Вы правы. Если бы он действительно любил народ, он не мог бы быть моим сыном.

Принц Поль: Если бы он прожил с народом две недели, их плохие обеды вскоре излечили бы его от демократии. Начнем ли мы, сир?

Царь: Немедленно. Прочтите воззвание. Господа, садитесь. Алексис, Алексис, я говорю, подойдите и послушайте это! Это будет хорошей практикой для вас; когда-нибудь вы будете делать это сами.

Царевич: Я уже слишком много слышал об этом. (Занимает свое место за столом. Граф Рувалов что-то шепчет ему.)

Царь: О чем вы там шепчетесь, граф Рувалов?

Граф Рувалов: Я давал его Королевскому Высочеству несколько хороших советов, ваше величество.

Принц Павел: Граф Рувалов - типичный расточитель, сир; он всегда отдает то, в чем больше всего нуждается. (Кладет бумаги перед царем.) Я думаю, сир, вы одобрите это: "Любовь к народу”, “Отец своего народа”, “Военное положение" и обычные намеки на Провидение в последней строке. Все, что сейчас требуется, - это подпись вашего Императорского Величества.

Царевич: Сир!

Принц Павел (торопливо): Я обещаю вашему величеству сокрушить каждого нигилиста в России за шесть месяцев, если вы подпишете это воззвание; каждого нигилиста в России.

Царь: Скажи это еще раз! Чтобы сокрушить каждого нигилиста в России; сокрушить эту женщину, их лидера, которая ведет войну против меня в моем собственном городе. Князь Павел Мараловский, я назначаю вас маршалом всей Российской империи, чтобы помочь вам ввести военное положение. Дайте мне прокламацию. Я немедленно подпишу его.

Принц Павел (указывает на бумагу): Вот, сир.

Царевич (вскакивает и кладет руки на бумагу): Останьтесь! Говорю вам, останьтесь! Священники отняли у людей небеса, и вы хотели бы отнять у них и землю.

Принц Поль (поспешно): У нас нет времени. Принц, сейчас же. Этот мальчишка все испортит. Перо, сир.

Царевич: Что? неужели это так мало - задушить нацию, уничтожить королевство, разрушить империю? Кто мы такие, что осмеливаемся налагать этот запрет на террор на людей? Неужели у нас меньше пороков, чем у них, что мы приводим их на суд перед нами?

Принц Пол: Какой же принц коммунист! У него было бы равное распределение грехов, так же как и собственности.

Царевич: Согретые тем же солнцем, взращенные тем же воздухом, созданные из плоти и крови, как и мы, чем они отличаются от нас, за исключением того, что они голодают, пока мы пресыщаемся, что они трудятся, пока мы бездельничаем, что они заболевают, пока мы травим, что они умирают, пока мы...

Царь: Как смеешь?

Царевич: Я отваживаюсь на все ради народа; но вы хотите лишить его обычных прав человека.

Царь: У народа нет прав.

Царевич: Тогда они совершают великие проступки. Отец, они выигрывали за тебя твои битвы; от сосновых лесов Балтики до пальм Индии они пролетели на могучих крыльях победы! Каким бы юным я ни был в годах, я видел, как волна за волной живые люди покоряли вершины битвы навстречу своей смерти; да, и срывали опасные завоевания с весов войны, когда кровавый полумесяц, казалось, дрожал над нашими орлами.

Царь (несколько взволнованный): Эти люди мертвы. Какое я имею к ним отношение?

Царевич: Ничего! Мертвые в безопасности; вы не можете причинить им вред сейчас. Они спят своим последним долгим сном. Одни в турецких водах, другие на продуваемых всеми ветрами высотах Норвегии и Дании! Но эти, живые, наши братья, что ты сделал для них? Они просили у вас хлеба, вы дали им камень. Они искали свободы, вы бичевали их скорпионами. Вы сами посеяли семена этой революции —!

Принц Павел: И разве мы не сокращаем урожай?

Царевич: О, братья мои! гораздо лучше было бы, если бы вы погибли под железным градом и воющими снарядами в битве, чем вернуться к такой участи, как эта! У лесных зверей есть свои логова, у диких зверей - пещеры, но народу России, завоевателям мира, негде преклонить голову.

Принц Пол: У них блок палача.

Царевич: Плаха! Да! ты убивал их души по своему усмотрению, теперь ты убьешь их тела.

Царь: Наглый мальчишка! Ты забыл, кто император России?

Царевич: Нет! Теперь милостью Божьей правит народ. Тебе следовало бы быть их пастухом; ты сбежал, как наемник, и напустил на них волков.

Царь: Уведите его! Уведите его, принц Павел!

Царевич: Бог дал своему народу языки, чтобы говорить ими; вы бы вырезали их, чтобы они могли быть немыми в своей агонии, безмолвными в своих пытках! Но Он дал им руки для удара, и они будут бить! Да! из больного и трудящегося чрева этой несчастной страны может восстать какая-нибудь революция, похожая на окровавленного ребенка, и убить вас.

Царь (вскакивая): Дьявол! Убийца! Почему ты так пристально смотришь мне в лицо?

Царевич: Потому что я нигилист! (Министры встают; на несколько минут воцаряется мертвая тишина.)

Царь: Нигилист! Нигилист! Гадюка, которую я взрастил, предатель, которого я ласкал, это твой чертов секрет? Принц Павел Мараловский, маршал Российской империи, арестуйте царевича!

Министры: Арестуйте царевича!

Царь: Нигилист! Если ты с ними сеял, с ними и пожнешь! Если ты с ними разговаривал, ты сгниешь вместе с ними! Если ты жил с ними, то с ними и умрешь!

Князь Петров: Умри!

Царь: Чума на всех сыновей, я говорю! В России больше не должно быть браков, когда можно плодить таких Змей, как ты! Арестуйте царевича, я говорю!

Принц Павел: Царевич! по приказу императора я требую вашу шпагу. (Царевич отдает шпагу; принц Павел кладет ее на стол.)

Царевич: Вы найдете его незапятнанным кровью.

Принц Пол: Глупый мальчишка! ты не создан для заговорщика; ты не научился держать язык за зубами. Героизм неуместен во дворце.

Царь (опускается в кресло, не сводя глаз с царевича): О Боже! Мой собственный сын против меня, моя собственная плоть и кровь против меня; но теперь я избавился от них всех.

Царевич: В могущественном братстве, к которому я принадлежу, есть тысяча таких, как я, а еще десять тысяч лучше! (The Czar вздрагивает на своем месте.) Звезда свободы уже взошла, и вдалеке я слышу, как могучая волна Демократии разбивается об эти проклятые берега.

Принц Павел (к принцу Петровичу): В таком случае мы с вами должны научиться плавать.

Царевич: Отец, император, повелитель Империи, я умоляю не о своей собственной жизни, а о жизнях моих братьев, народа.

Принц Поль (с горечью): Ваши братья, народ, принц, недовольны собственной жизнью, они всегда хотят отнять ее и у своих соседей.

Царь (вставая): Я устал бояться. Теперь я покончил с террором. С этого дня я объявляю войну народу — войну на его уничтожение. Как они поступили со мной, так и я поступлю с ними. Я сотру их в порошок и развею их пыль по воздуху. В доме каждого человека должен быть шпион, в каждом очаге - предатель, в каждой деревне - палач, на каждой площади - виселица. Чума, проказа или лихорадка будут менее смертоносны, чем мой гнев; Я превращу каждую границу в кладбище, каждую провинцию - в лазарет и буду лечить больных мечом. В России у меня будет мир, хотя бы и мир мертвых. Кто сказал, что я трус? Кто сказал, что я боюсь? Смотрите, так я раздавлю этот народ своими ногами! (Берет со стола меч царевича и топчет его.)

Царевич: Отец, берегись, меч, на который ты наступаешь, может повернуться и ранить тебя. Люди долго страдают, но наконец приходит возмездие, возмездие с красными руками и бесшумными ногами.

Принц Пол: Бах! люди - плохие стрелки; они всегда промахиваются.

Царевич: Бывают времена, когда люди становятся орудиями Бога.

Царь: Да! и когда короли становятся Божьими карами для народа. Уведите его! Уведите его! Приведите моих охранников. (Входит императорская гвардия. Царь указывает на царевича, который одиноко стоит сбоку от сцены.) Мы сами посадим его в тюрьму: в тюрьму! Я не доверяю тюрьмам. Он сбежит и убьет меня. Я прикажу солдатам застрелить его здесь, на открытой площади. Пусть я никогда больше не увижу его лица. (Царевича выводят.) Нет, нет, оставьте его! Я не доверяю охранникам. Они все нигилисты! (К принцу Павлу): Я доверяю вам, у вас нет милосердия. (Распахивает окно и выходит на балкон.)

Царевич: Если я должен умереть за народ, я готов. Одним нигилистом больше или меньше в России, какое это имеет значение?

Принц Поль (смотрит на часы): Обед наверняка будет испорчен. Как раздражают политика и старшие сыновья!

Голос (снаружи, на улице): Боже, спаси людей! (Царь ранен и, шатаясь, возвращается в комнату)

Царевич (вырываясь из рук стражи и подбегая к ней): Отец!

Царь: Убийца! Убийца! Ты сделал это! Убийца! (Умирает.)

ТАБЛИЦА

БРОСОК

АКТ ТРЕТИЙ

Сцена: то же самое, что и в Первом действии. Мужчина в желтом платье, с обнаженным мечом, у двери.

Пароль снаружи. Vae tyrannis.

Ответ. Победа (повторяется три раза).

Входят заговорщики, которые образуют полукруг, в масках и плащах.

Президент: Который час?

Первый заговорщик: Час пробил.

Президент: В какой день?

Второй заговорщик: День Марата.

Президент: В каком месяце?

Третий заговорщик: Месяцы свободы.

Президент: В чем заключается наш долг?

Четвертый Заговорщик: Повиноваться.

Президент: Наше кредо?

Пятый заговорщик: Парбле, господин президент, я и не знал, что он у вас есть.

Заговорщики: Шпион! Шпион! Разоблачить! Разоблачить! Шпион!

Президент: Пусть двери будут закрыты. Здесь есть и другие, кроме нигилистов.

Заговорщики: Разоблачите! Разоблачите! Убейте его! убейте его! (Заговорщик в маске снимает маски.) Принц Павел!

Вера: Дьявол! Кто заманил тебя в логово льва?

Заговорщики: Убейте его! Убейте его!

Принц Поль: На верность, месье, вы не слишком гостеприимны в своем приеме.

Вера: Добро пожаловать! Какой прием мы должны вам оказать, кроме кинжала или петли?

Принц Поль: На самом деле я понятия не имел, что нигилисты настолько исключительны. Позвольте мне заверить вас, что если бы у меня всегда не было доступа в самое лучшее общество и самых ужасных заговоров, я никогда не смог бы стать премьер-министром России.

Вера: Тигр не может изменить свою природу, как и змея не может избавиться от своего яда; но стали ли вы любить людей?

Принц Поль: Боже мой, нет, мадемуазель! Я бы гораздо охотнее обсуждал скандал в гостиной, чем измену в подвале. Кроме того, я ненавижу простолюдинов, которые пахнут чесноком, курят плохой табак, рано встают и питаются одним блюдом.

Президент: Тогда что вы можете получить от революции?

Принц Поль: Друг мой, мне больше нечего терять. Этот легкомысленный мальчишка, этот новый царь, изгнал меня.

Вера: В Сибирь?

Принц Поль: Нет, в Париж. Он конфисковал мои владения, лишил меня кабинета и повара. У меня не осталось ничего, кроме украшений. Я здесь, чтобы отомстить.

Президент: Тогда у вас есть право быть одним из нас. Мы также ежедневно встречаемся для мести.

Принц Пол: Вы, конечно, хотите денег. Никто никогда не присоединяется к заговору, у кого они есть. Вот. (Бросает деньги на стол.) У вас так много шпионов, что я бы подумал, вам нужна информация. Что ж, вы сочтете меня самым информированным человеком в России о злоупотреблениях нашего правительства. Почти все я сделал сам.

Вера: Президент, я не доверяю этому человеку. Он причинил нам слишком много вреда в России, чтобы мы могли отпустить его в безопасности.

Принц Поль: Поверьте мне, мадемуазель, вы ошибаетесь. Я буду самым ценным дополнением к вашему кругу; а что касается вас, джентльмены, то, если бы я не думал, что вы будете мне полезны, я бы не рисковал своей шеей среди вас и не обедал на час раньше обычного, чтобы успеть вовремя.

Президент: Да, Вера, если бы он хотел шпионить за нами, он бы не пришел сам.

Принц Павел (в сторону): Нет; я должен был послать своего лучшего друга.

Президент: Кроме того, Вера, он как раз тот человек, который может предоставить нам нужную информацию о некоторых делах, которые у нас сегодня вечером.

Вера: Пусть будет так, если ты этого хочешь.

Президент: Братья, есть ли ваша воля, чтобы принц Пол Мараловски был принят и принес присягу нигилиста?

Заговорщики: Так и есть! Так и есть!

Президент (протягивая кинжал и бумагу): Принц Павел, кинжал или клятва?

Принц Поль (сардонически улыбается): Я скорее уничтожу, чем буду уничтожен. (Берет бумагу.)

Президент: Помните: предайте нас, и пока на земле есть яд или сталь, пока мужчины могут наносить удары, а женщины предавать, вы не избежите мести. Нигилисты никогда не забывают своих друзей и не прощают своих врагов.

Принц Пол: В самом деле? Я не думал, что вы настолько цивилизованны.

Вера (расхаживая взад-вперед позади): Почему его здесь нет? Он не оставит корону. Я хорошо его знаю.

Президент: Подпишите. (Принц Пол подписывает.) Вы сказали, что, по вашему мнению, у нас нет вероучения. Ты был неправ. Прочти это!

Вера: Это опасная вещь, президент. Что мы можем сделать с этим человеком?

Президент: Мы можем использовать его. Он ценен для нас сегодня вечером и завтра.

Вера: Возможно, завтрашнего дня ни для кого из нас не наступит; но мы дали ему слово: здесь он в большей безопасности, чем когда-либо был в своем дворце.

Принц Павел (читает): “Права человечества”! В старые времена мужчины сами отстаивали свои права, пока жили, но в наши дни кажется, что каждый ребенок рождается с социальным манифестом во рту, гораздо большим, чем он сам. “Природа - не храм, а мастерская: мы требуем права на труд”. Ах, я откажусь от своих прав в этом отношении.

Вера (расхаживая взад-вперед позади): О, неужели он никогда не придет? Неужели он никогда не придет?

Принц Пол: “Семья как подрывная сила истинного социалистического и общинного единства подлежит уничтожению”. Да, президент, я полностью согласен со статьей 5. Семья - это ужасное бремя, особенно когда человек не женат. (Три стука в дверь.)

Вера: Наконец-то Алексис!

Пароль: Vae tyrannis!

Ответ: Победа! (Входит Майкл Строганов.)

Президент: Майкл, цареубийца! Братья, давайте воздадим почести человеку, убившему короля.

Вера (в сторону): О, он еще придет!

Президент: Майкл, вы спасли Россию.

Майкл: Да, Россия была свободна на мгновение, когда пал тиран, но солнце свободы снова зашло, как тот ложный рассвет, который обманывает наши глаза осенью.

Президент: Страшная ночь тирании для России еще не прошла.

Майкл (сжимая нож): Еще один удар, и конец действительно наступил.

Вера (в сторону): Еще один удар! Что он имеет в виду? О, невозможно! но почему он не с нами? Алексис! Алексис! почему тебя здесь нет?

Президент: Но как вам удалось сбежать, Майкл? Они сказали, что вас схватили.

Майкл: Я был одет в форму императорской гвардии. Дежурный полковник был моим братом и дал мне пароль. На нем я благополучно проехал через ряды войск и, благодаря моему доброму коню, добрался до стен прежде, чем ворота были закрыты.

Президент: Каким шансом было то, что он вышел на балкон!

Майкл: Шанс? Такой вещи, как шанс, не существует. Это был перст Божий, который привел его туда.

Президент: А где вы были эти три дня?

Майкл: Прячется в доме священника Николая на перекрестке дорог.

Президент: Николас - честный человек.

Майкл: Да, достаточно честен для священника. Сейчас я здесь, чтобы отомстить предателю!

Вера (в сторону): О Боже, неужели он никогда не придет? Алексис! почему тебя здесь нет? Ты не мог стать предателем!

Майкл (видя принца Пола): Здесь принц Пол Мараловски. Клянусь Святым Георгием, удачная поимка! Должно быть, это дело рук Веры. Она единственная, кто мог заманить змею в ловушку.

Президент: Принц Пол только что принес присягу.

Вера: Царь Алексей изгнал его из России.

Майкл: Бах! Слепой, чтобы обмануть нас. Мы оставим принца Пола здесь и найдем для него какую-нибудь должность в нашем царстве террора. К этому времени он уже хорошо привык к кровавой работе.

Принц Поль (приближаясь к Майклу): Это был ваш промах, мой товарищ.

Майкл: С детства я много практиковался в стрельбе на диких кабанах вашего Высочества.

Принц Поль: Значит, мои егеря всегда спят, как кроты?

Майкл: Нет, принц. Я один из них; но, как и вы, я люблю грабить то, за чем меня приставили наблюдать.

Президент: Должно быть, для вас это новая атмосфера, принц Пол. Здесь мы говорим друг другу правду.

Принц Павел: Вы, должно быть, находите это вводящим в заблуждение! У вас здесь странная смесь, президент.

Президент: Полагаю, вы узнаете многих друзей?

Принц Поль: Да, в аристократии всегда больше наглости, чем мозгов.

Президент: Но вы сами здесь?

Принц Павел: Я? Поскольку я не могу быть премьер-министром, я должен быть нигилистом. Альтернативы нет.

Вера: О Боже, неужели он никогда не придет? Стрелка на часах. Неужели он никогда не придет?

Майкл (в сторону): Президент, вы знаете, что мы должны сделать? Это всего лишь жалкий охотник, который оставляет волчонка в живых, чтобы отомстить за своего отца. Как нам добраться до этого мальчика? Это должно произойти сегодня ночью. Завтра он предложит народу какую-нибудь подачку в виде реформы, и для республики будет слишком поздно.

Принц Поль: Вы совершенно правы. Хорошие короли - единственные опасные враги, которые есть у современной демократии, и когда он начал с моего изгнания, вы можете быть уверены, что он намерен быть патриотом.

Майкл: Меня тошнит от королей-патриотов; России нужна Республика.

Принц Павел: Господа, я принес вам два документа, которые, я думаю, заинтересуют вас — воззвание, которое этот молодой царь намерен опубликовать завтра, и план Зимнего дворца, где он проводит сегодняшнюю ночь. (Протягивает бумаги.)

Вера: Я не осмеливаюсь спросить их, о чем они замышляют. О, почему Алексис нет здесь?

Президент: Принц, это ценнейшая информация. Майкл, вы были правы. Если этого не произойдет сегодня вечером, будет слишком поздно. Прочитай это.

Майкл: Ах! Буханка хлеба, брошенная голодающей нации. Ложь, чтобы обмануть людей. (Рвет ее.) Должно быть, сегодня вечером. Я ему не верю. Сохранил бы он свою корону, если бы любил народ? Но как нам добраться до него, и должны ли мы, которые не смогли вынести скорпионов отца, терпеть удары сына? — нет; все, что есть, должно быть уничтожено; все, что есть, неправильно.

Принц Пол: Ключ от частной двери на улице. (Вручает ключ.)

Президент: Принц, мы у вас в долгу.

Принц Поль (улыбается): Нормальное состояние нигилистов.

Майкл: Да, но сейчас мы выплачиваем наши долги с процентами. Два Императора за одну неделю. Это выровняет баланс. Мы бы назначили премьер-министра, если бы вы не пришли.

Принц Поль: Ах, мне жаль, что вы мне рассказали. Это лишает мой визит всей его живописности и приключений. Я думал, что подвергаю свою голову риску, приезжая сюда, а вы говорите мне, что я сохранил ее. Человек наверняка будет разочарован, если попытается извлечь романтику из современной жизни.

Майкл: Не так уж романтично терять голову, принц Пол.

Принц Пол: Нет, но, должно быть, часто хранить это очень скучно. Вы не находите, что иногда? (Часы бьют шесть.)

Вера (опускаясь в кресло): О, час уже прошел! Час уже прошел!

Майкл (Президенту): Помните, что завтра будет слишком поздно.

Президент: Братья, это полный рабочий день. Кто из нас отсутствует?

Заговорщики: Алексис! Алексис!

Председатель: Майкл, прочтите Правило 7.

Майкл: “Когда какой-либо брат не подчинился требованию явиться, президент должен выяснить, есть ли против него какие-либо обвинения”.

Президент: Есть ли что-нибудь против нашего брата Алексиса?

Заговорщики: Он носит корону! Он носит корону!

Президент: Майкл, прочтите статью 7 Революционного кодекса.

Майкл: “Между нигилистами и всеми людьми, которые носят короны выше своих собратьев, идет война не на жизнь, а на смерть”.

Президент: Братья, что вы на это скажете? Виновен царь Алексей или нет?

Омнес: Он виновен!

Председатель: Каким должно быть наказание?

Омнес: Смерть!

Председатель: Пусть будет приготовлен жребий; это произойдет сегодня вечером.

Принц Пол: Ах, это действительно интересно! Я уже начал бояться, что заговоры так же скучны, как суды.

Профессор Марфа: Я больше люблю писать брошюры, чем стрелять. И все же цареубийце всегда есть место в истории.

Майкл: Если ваш пистолет так же безвреден, как ваша ручка, этого молодого тирана ждет долгая жизнь.

Принц Поль: Вам также следует помнить, профессор, что если бы вас схватили, что, вероятно, произошло бы, и повесили, что, несомненно, произошло бы, то не осталось бы никого, кто читал бы ваши собственные статьи.

Президент: Братья, вы готовы?

Вера (заводясь): Еще нет! Еще нет! Мне нужно кое-что сказать.

Майкл (в сторону): Чума ее забери! Я знал, что до этого дойдет.

Вера: Этот мальчик был нашим братом. Ночь за ночью он рисковал собственной жизнью, приходя сюда. Ночь за ночью, когда каждая улица была заполнена шпионами, каждый дом - предателями. Деликатно воспитанный, как сын короля, он жил среди нас.

Президент: Да! Под чужим именем. Он солгал нам в начале. Он лжет нам и сейчас, в конце.

Вера: Клянусь, это правда. Здесь нет человека, который не был бы тысячу раз обязан ему жизнью. Когда той ночью на нас набросились ищейки, кто спас нас от ареста, пыток, порки, смерти, если не тот, кого вы стремились убить?—

Майкл: Наша миссия - убить всех тиранов!

Вера: Он не тиран. Я его хорошо знаю! Он любит людей.

Президент: Мы тоже его знаем; он предатель.

Вера: Предатель! Три дня назад он мог предать каждого из вас, и виселица была бы вашим приговором. Однажды он подарил вам всем ваши жизни. Дай ему немного времени — неделю, месяц, несколько дней; но сейчас!— О Боже, только не сейчас!

Заговорщики (размахивая кинжалами): Сегодня ночью! сегодня ночью! сегодня вечером!

Вера: Мир вам, прожорливые гадюки! мир!

Майкл: Что, разве мы здесь не для того, чтобы уничтожать? Разве мы не сдержим нашу клятву?

Вера: Твоя клятва! твоя клятва! Вы жадны до наживы, рука каждого человека жаждет заполучить шкуру ближнего, сердце каждого стремится к грабежу; кто из вас, если бы корона была возложена на его голову, отдал бы империю на растерзание толпе? Народ в России еще не приспособлен к созданию республики.

Президент: Каждая нация пригодна для республики.

Майкл: Этот человек - тиран.

Вера: Тиран! Разве он не прогнал своих злых советчиков? Этому зловещему ворону при жизни его отца подрезали крылья и подрезали когти, и он прилетает к нам, каркающий о мести. О, сжалься над ним! Дай ему неделю пожить!

Президент: Вера, взываем к королю!

Вера (гордо): Я взываю не к королю, а к брату.

Майкл: За предателя своей клятвы, за труса, который должен был вернуть пурпур дуракам, которые его ему подарили. Нет, Вера, нет. Выводок человеческий еще не умер, и унылая земля не устала рожать детей. Ни один коронованный человек в России не должен загрязнять Божий воздух своей жизнью.

Президент: Однажды Вы предложили нам испытать вас. Мы испытали вас, и вы оказались несостоятельными.

Майкл: Вера, я не слепой; я знаю твой секрет. Ты любишь этого мальчика, этого юного принца с его красивым лицом, его вьющимися волосами, его нежными белыми руками. Какой ты дурак, обманутый лживым языком, знаешь ли ты, что бы он сделал с тобой, этот мальчик, который, как ты думаешь, любил тебя? Он сделал бы тебя своей любовницей, использовал бы твое тело в свое удовольствие, выбросил бы тебя, когда ты ему надоела; тебя, жрицу свободы, пламя революции, факел демократии.

Вера: То, что он сделал бы со мной, не имеет большого значения. По крайней мере, для людей он будет правдив. Он любит людей; по крайней мере, он любит свободу.

Президент: Значит, он будет играть роль короля-гражданина, не так ли, пока мы будем голодать? Льстил бы нам сладкими речами, обманывал бы нас обещаниями, как его отец, лгал бы нам, как лгала вся его раса.

Майкл: И ты, одно имя которой заставляло каждого деспота трепетать за свою жизнь, ты, Вера Сабурова, ты предала свободу ради любовника и народ ради любовницы!

Заговорщики: Предательница! Бросайте жребий; бросайте жребий!

Вера: Ты лжешь себе в глотку, Майкл! Я не люблю его. Он не любит меня.

Майкл: Ты его не любишь? Разве он тогда не умрет?

Вера (с усилием сжимая руки): Да, это правильно, что он должен умереть. Он нарушил свою клятву. В Европе не должно быть коронованного человека. Разве я не клялся в этом? Чтобы быть сильной, наша новая республика должна быть напоена кровью королей. Он нарушил свою клятву. Как умер отец, так пусть умрет и сын. Но не сегодня, не сегодня. Россия, которая веками терпела несправедливость, может неделю подождать освобождения. Дай ему неделю.

Президент: Мы не потерпим никого из вас! Уходите от нас к этому мальчику, которого вы любите.

Майкл: Если я найду его в твоих объятиях, я убью его.

Заговорщики: Сегодня вечером! Сегодня ночью! Сегодня ночью!

Майкл (поднимая руку): Минутку! Я хочу кое-что сказать. (Подходит Вере; говорит очень медленно.) Вера Сабурова, ты забыла своего брата? (Делает паузу, чтобы увидеть эффект; Вера вздрагивает.) Вы забыли это юное лицо, бледное от голода; эти юные конечности, искривленные пытками; железные цепи, в которых его заставляли ходить? Какую неделю свободы они ему дали? Какую жалость они проявили к нему за день? (Вера падает в кресло.) О! тогда вы могли бы достаточно бойко говорить о мести, достаточно бойко о свободе. Когда ты сказал, что приедешь в Москву, твой старый отец схватил тебя за колени и умолял не оставлять его умирать бездетным и одиноким. Кажется, я все еще слышу его крики в своих ушах, но ты была глуха к нему, как камни на обочине. Ты ушла от своего отца той ночью, через три недели после того, как он умер от разбитого сердца. Вы написали мне, чтобы я следовал за вами сюда. Я сделал это; сначала потому, что любил тебя; но ты скоро излечил меня от этого; какие бы нежные чувства, какая бы жалость, какая бы любовь, какая бы человечность ни были в моем сердце, ты иссушил и уничтожил, как язвенный червь пожирает зерно. Ты велел мне изгнать любовь из моей груди, как мерзость, ты превратил мою руку в железо, а сердце в камень; ты сказал мне жить ради свободы и мести. Я так и сделал. Но ты, что ты наделал?

Вера: Пусть бросают жребий! (Заговорщики аплодируют.)

Принц Павел (в сторону): Ах, великий герцог взойдет на трон раньше, чем он ожидал. Под моим руководством из него наверняка получится хороший король. Он так жесток к животным и никогда не держит своего слова.

Майкл: Наконец-то ты стала самой собой, Вера.

Вера (неподвижно стоящая посередине): Жребий, говорю я, жребий! Я больше не женщина. Моя кровь, кажется, превратилась в желчь; мое сердце холодно, как сталь; моя рука будет более смертоносной. Из пустыни и могилы громко взывает голос моего заключенного брата, повелевающий мне нанести один удар во имя свободы. Жребий, говорю я, жребий!

Президент: Готовы. Майкл, у тебя есть право вытащить первым: ты цареубийца.

Вера: О Боже, в мои руки! В мои руки! (Они тянут жребий из чаши, увенчанной черепом.)

Президент: Открывайте свои участки.

Вера (открывая свой участок): Участок мой! Смотрите, кровавый знак на нем! Дмитрий, брат мой, сейчас ты отомстишь.

Президент: Вера Сабурова, вы избраны стать цареубийцей. Бог был благосклонен к вам. Кинжал или яд? (Протягивает ей кинжал и флакон.)

Вера: Я могу больше доверять своей руке с кинжалом; она никогда не подводит. (Берет кинжал.) Я вонзу ему нож в сердце, как он вонзил его мне. Предатель, бросивший нас ради ленточки, украшения, безделушки, лгавший мне каждый день, когда приходил сюда, забывший нас через час. Майкл был прав, он не любил ни меня, ни людей. Мне кажется, что если бы я была матерью и родила ребенка мужского пола, я бы отравила свою грудь против него, чтобы он не вырос предателем или королем. (Принц Пол что-то шепчет Президенту.)

Президент: Да, принц Павел, это лучший выход. Вера, царь спит сегодня ночью в своей комнате в северном крыле дворца. Вот ключ от частной двери на улице. Пароль охранников будет вам сообщен. Его собственные слуги будут накачаны наркотиками. Вы найдете его одного.

Вера: Это хорошо. Я не подведу.

Президент: Мы будем ждать снаружи, на площади Святого Исаака, под окном. Когда часы на башне Святого Николая пробьют двенадцать, вы подадите нам знак, что собака мертва.

Вера: А какой должен быть знак?

Президент: Вы должны выбросить из нас этот кровавый кинжал.

Майкл: Истекающий жизнью предателя.

Президент: Иначе мы узнаем, что вас схватили, и ворвемся внутрь, вырвав вас из рук его охраны.

Майкл: И убей его посреди них.

Президент: Майкл, ты поведешь нас?

Майкл: Да, я поведу тебя. Смотри, чтобы твоя рука не подвела тебя, Вера Сабурова.

Вера: Дурачок, неужели так трудно убить своего врага?

Принц Павел (в сторону): Это девятый заговор, в котором я участвовал в России. Они всегда заканчиваются путешествием по Сибири для моих друзей и новым украшением для меня.

Майкл: Это твой последний заговор, принц.

Президент: В двенадцать часов - "Кровавый кинжал".

Вера: Да, красное от крови этого лживого сердца. Я этого не забуду. (Стоит посреди сцены.) Подавить во мне все, что есть, не любить и не быть любимым, не жалеть и не быть пожалевшим. Да! это клятва, клятва. Мне кажется, дух Шарлотты Корде сейчас проник в мою душу. Я прославлю свое имя на весь мир и буду причислена к великим героиням. Да, дух Шарлотты Корде бьется в каждой мелкой жилке и заставляет мою женскую руку нанести удар, как я заставлял мое женское сердце ненавидеть. Хотя бы он смеялся во сне, я не дрогну. Хотя бы он мирно спал, я не промахнусь от удара. Радуйся, брат мой, в своей душной камере; радуйся и смейся сегодня ночью. Сегодня ночью этот новоиспеченный царь отправится окровавленными ногами в ад и поприветствует там своего отца! Этот царь! О предатель, лжец, неверный своей клятве, неверный мне! Изображать из себя патриота среди нас, а теперь надеть корону; продать нас, как Иуду, за тридцать сребреников, предать нас поцелуем! (С большей страстью.) О Свобода, о могущественная мать вечного времени, твое одеяние пурпурное от крови тех, кто умер за тебя! Твой престол - Голгофа народа, твой венец - терновый венец. О распятая мать, деспот вогнал гвоздь в твою правую руку, а тиран - в твою левую! Ноги твои пронзены их железом. Когда тебе захотелось, ты попросил у священников воды, и они напоили тебя горьким напитком. Они вонзили меч тебе в бок. Они издевались над тобой в твоей вековой агонии. Здесь, на твоем алтаре, о Свобода, я посвящаю себя служению тебе; делай со мной, что хочешь! (Размахивая кинжалом.) Теперь пришел конец, и твоими священными ранами, о распятая мать, о Свобода, я клянусь, что Россия будет спасена!

БРОСОК

АКТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Сцена: Прихожая личной комнаты царя. Большие окна в задней части дома завешены задернутыми шторами.

Присутствуют: Князь Петрович, барон Рафф, маркиз де Пуаврар, граф Рувалов.

Принц Петрович: Он хорошо начинает, этот молодой царь.

Барон Рафф (пожимает плечами): Все молодые цари хорошо начинают.

Граф Рувалов: И плохо кончат.

Маркиз де Пуаврар: Что ж, я не имею права жаловаться. Во всяком случае, одну хорошую услугу он мне оказал.

Принц Петрович: Я полагаю, вы отменили свое назначение в Архангельск?

Маркиз де Пуаврар: Да, моя голова не была бы там в безопасности и часа.

Входит генерал Потемкин.

Барон Рафф: А! Генерал, есть еще новости о нашем романтичном юном императоре?

Генерал Потемкин: Вы совершенно правы, называя его романтиком, барон; неделю назад я застал его развлекающимся на чердаке с компанией бродячих актеров; сегодня его прихоть - отозвать всех каторжников в Сибири и амнистировать политических заключенных, как он их называет.

Князь Петрович: Политические заключенные! Да ведь половина из них ничем не лучше обычных убийц!

Граф Рувалов: А вторая половина намного хуже?

Барон Рафф: О, вы, конечно, ошибаетесь, граф. Оптовая торговля всегда была более респектабельной, чем розничная.

Граф Рувалов: Но он действительно слишком романтичен. Вчера он возражал против моей монополии на налог на соль. Он сказал, что люди имеют право на дешевую соль.

Маркиз де Пуаврар: О, это ерунда; но на самом деле он не одобрял Государственный банкет каждый вечер, потому что в южных провинциях свирепствует голод. (The Молодой царь незаметно входит и подслушивает остальное.)

Prince Petrovitch: Quelle bêtise! Чем больше среди людей будет голода, тем лучше. Это учит их самоотречению, превосходной добродетели, барон.

Барон Рафф: Я часто это слышал.

Генерал Котемкин: Он говорил о парламенте и в России, и сказал, что у народа должны быть депутаты, которые представляли бы его.

Барон Рафф: Как будто на улицах и так недостаточно драк, но мы должны дать людям пространство для этого. Но, господа, худшее еще впереди. Он угрожает полной реформой государственной службы на том основании, что люди обложены слишком высокими налогами.

Маркиз де Пуаврар: Не может быть, чтобы он говорил это серьезно. Какая польза от людей, кроме нас, чтобы вытягивать деньги? Но, говоря о налогах, мой дорогой барон, вы действительно должны дать мне завтра сорок тысяч рублей; моя жена говорит, что ей нужен новый бриллиантовый браслет.

Граф Рувалов (в сторону, обращаясь к барону Раффу): Ах, я полагаю, под стать тому, что подарил ей принц Пол на прошлой неделе.

Князь Петрович: Мне нужно немедленно получить шестьдесят тысяч рублей, барон. Мой сын обременен долгами чести, которые он не может выплатить.

Барон Рафф: Какой превосходный сын, что так старательно подражает своему отцу!

Генерал Котемкин: Вы всегда получаете деньги. Я никогда не получаю ни копейки, на которую не имею права. Это невыносимо; это смешно! Мой племянник женится. Я должна раздобыть для него приданое.

Принц Петрович: Мой дорогой генерал, ваш племянник, должно быть, настоящий турок. Кажется, он регулярно женится три раза в неделю.

Генерал Потемкин: Ну, он хочет приданое, чтобы утешиться.

Граф Рувалов: Меня тошнит от города. Я хочу дом за городом.

Маркиз де Пуаврар: Меня тошнит от деревни. Я хочу дом в городе.

Барон Рафф: Джентльмены, мне чрезвычайно жаль вас. Об этом не может быть и речи.

Князь Петрович: Но мой сын, барон?

Генерал Потемкин: Но мой племянник?

Маркиз де Пуаврар: Но мой дом в городе?

Граф Рувалов: Но мой дом в деревне?

Маркиз де Пуаврар: Но бриллиантовый браслет моей жены?

Барон Рафф: Джентльмены, это невозможно! Старый режим в России мертв; похороны начинаются сегодня.

Граф Рувалов: Тогда я буду ждать воскрешения.

Князь Петрович: Да; но, сопровождающий, что же нам делать?

Барон Рафф: Что мы всегда делали в России, когда царь предлагал реформы? —ничего. Вы забываете, что мы дипломаты. Люди мысли не должны иметь ничего общего с действием. Реформы в России очень трагичны, но они всегда заканчиваются фарсом.

Граф Рувалов: Я бы хотел, чтобы принц Павел был здесь. Кстати, я думаю, что этот мальчик довольно неблагодарен ему. Если бы этот умный старый принц сразу не провозгласил его императором, не дав ему времени подумать, он, я думаю, отдал бы свою корону первому сапожнику, которого встретил на улице.

Князь Петрович: Но вы думаете, барон, что принц Павел действительноизджи?

Барон Рафф: Он изгнан.

Князь Петрович: Да; но уезжает ли он?

Барон Рафф: Я уверен в этом; по крайней мере, он сказал мне, что отправил уже две телеграммы в Париж о своем обеде.

Граф Рувалов: А! это решает вопрос.

Царь (выходит вперед): Принцу Павлу лучше послать третью телеграмму и заказать (считая их) шесть дополнительных мест.

Барон Рафф: Дьявол!

Царь: Нет, барон, царь. Предатели! В мире не было бы плохих королей, если бы не было таких плохих министров, как вы. Именно такие люди, как вы, разрушают могущественные империи о скалу их собственного величия. Нашей матери, России, не нужны такие неестественные сыновья. Ты не можешь искупить свою вину сейчас; для этого слишком поздно. Могила не вернет твоих мертвых, а виселица - твоих мучеников, но я буду более милосерден к тебе. Я дарую вам ваши жизни! Это проклятие, которое я бы наложил на вас. Но если к завтрашнему вечеру в Москве найдется хоть один из вас, ваши головы слетят с плеч.

Барон Рафф: Вы удивительно напоминаете нам, сир, вашего императорского отца.

Царь: Я изгоняю вас всех из России. Ваши поместья конфискуются в пользу народа. Вы можете оставить свои титулы при себе. Реформы в России, барон, всегда заканчиваются фарсом. У вас будет прекрасная возможность, князь Петрович, попрактиковаться в самоотречении, в этой превосходной добродетели! в этой превосходной добродетели! Итак, барон, вы считаете, что парламент в России был бы просто местом для драк. Что ж, я прослежу, чтобы отчеты о каждой сессии присылались вам регулярно.

Барон Рафф: Конечно, вы добавляете еще один ужас в exile.

Царь: Но у вас теперь будет столько времени на литературу. Вы забываете, что вы дипломаты. Люди мысли не должны иметь ничего общего с действием.

Принц Петрович: Сир, мы всего лишь пошутили.

Царь: Тогда я изгоняю тебя за твои плохие шутки. Bon voyage Messieurs. Если вам дороги ваши жизни, вы сядете на первый поезд до Парижа. (Бывшие министры.) Россия давно избавилась от таких людей, как эти. Они - шакалы, идущие по следу льва. У них самих нет мужества, кроме как грабить. Если бы не эти люди и не принц Павел, мой отец был бы хорошим королем, не умер бы так ужасно, как он умер. Как странно, самые реальные моменты чьей-либо жизни всегда кажутся сном! Совет, страшный закон, который должен был убивать людей, арест, крики во дворе суда, пистолетный выстрел, окровавленные руки моего отца, а затем корона! Иногда можно прожить годы, не живя вообще, а потом вся жизнь умещается в одном-единственном часе. У меня не было времени подумать. Прежде чем ужасный предсмертный крик моего отца замер в моих ушах, я обнаружил на своей голове корону, на мне была пурпурная мантия, и я услышал, как меня называют королем. Я бы отказался от всего этого тогда; тогда это казалось мне сущим пустяком; но теперь, могу ли я отказаться от этого сейчас? Ну, полковник, ну? (Входит гвардии полковник.)

Полковник: Какой пароль, по желанию вашего Императорского Величества, должен быть передан сегодня вечером?

Царь: Пароль?

Полковник: Для кордона стражи, сир, несущей ночное дежурство вокруг дворца.

Царь: Вы можете уволить их. Они мне не нужны. (Уходит полковник.) (Подходит к короне, лежащей на столе.) Какая неуловимая мощь скрыта в этой безвкусной безделушке, короне, которая заставляет человека чувствовать себя богом, когда он носит ее? Держать в своих руках этот маленький огненно-цветной мирок, протягивать руку к самому краю земли, опоясывать моря своей галерой, превращать землю в шоссе для своих воинств - вот что значит носить корону! носить корону! Самый жалкий крепостной в России, которого любят, коронован лучше, чем я. Как любовь перевешивает чашу весов! Какой жалкой кажется самая обширная империя этого золотого мира, когда она сочетается с любовью! Запертый в этом дворце, где шпионы преследуют каждый шаг, я ничего о ней не слышал; я ни разу не видел ее с того страшного часа, три дня назад, когда я внезапно оказался Царем этой обширной пустыни, России. О, если бы я мог увидеть ее хоть на мгновение; рассказать ей сейчас тайну моей жизни, которую я никогда не осмеливался открыть раньше; сказать ей, почему я ношу эту корону, когда я поклялся в вечной войне против всех коронованных особ! Сегодня вечером было собрание. Я получил приглашение от неизвестной руки; но как я мог пойти? Я, нарушивший свою клятву! которые нарушили мою клятву!

Войти страницу.

Пейдж: Уже одиннадцатый час, сир. Могу ли я первым заступить на вахту в вашей комнате сегодня вечером?

Царь: Почему ты должен следить за мной, мальчик? Звезды - мои лучшие стражи.

Паж: Это было желание вашего императорского отца, сир, чтобы его никогда не оставляли одного, пока он спит.

Царь: Моего отца беспокоили дурные сны. Иди, ложись в свою постель, мальчик; уже почти полночь, и эти поздние часы испортят твои красные щеки. (Паж пытается поцеловать ему руку.) Нет, нет; мы слишком часто играли вместе для этого. О, дышать с ней одним воздухом и не видеть ее! кажется, свет ушел из моей жизни, солнце исчезло из моего дня.

Пейдж: Сир—Алексис, позвольте мне остаться с вами на ночь! Над вами нависла какая-то опасность; я чувствую, что она есть.

Царь: Чего мне бояться? Я изгнал всех своих врагов из России. Поставь жаровню сюда, рядом со мной; она очень холодная, и я бы немного посидел у нее. Иди, мальчик, иди; мне о многом нужно подумать сегодня вечером. (Уходит за сцену, отодвигает занавес. Вид на Москву при лунном свете.) После захода солнца выпал сильный снег. Каким белым и холодным выглядит мой город под этой бледной луной! и все же какие горячие сердца бьются в этой ледяной России, несмотря на все ее морозы и снега. О, увидеть бы ее на мгновение; рассказать ей все; объяснить, почему я король! Но она не сомневается во мне; она сказала, что доверится мне. Хотя я нарушил свою клятву, у нее будет доверие. Очень холодно. Где мой плащ? Я посплю часок. Тогда я заказал сани, и, хоть я умру за это, я увижу Веру сегодня вечером. Разве я не велел тебе уходить, мальчик? Что? неужели я должен так скоро разыгрывать из себя тирана? Уходи, уходи! Я не могу жить, не видя ее. Мои лошади будут здесь через час; один час отделяет меня от любви! Как тяжело пахнет этот уголь в камине. (Выйдите со страницы. Ложится на кушетку рядом с мангалом.)

Входит Вера, в черном плаще.

Вера: Спит! Боже, ты добр! Кто теперь освободит его из моих рук? Это он! Демократ, который хотел стать королем, республиканец, который носил корону, предатель, который лгал нам. Майкл был прав. Он не любил людей. Он не любил меня. (Склоняется над ним.) О, почему такой смертельный яд оказался в таких сладких устах? Разве раньше в его волосах было недостаточно золота, и он должен был запятнать их этой короной? Но теперь мой день настал; настал день народа, день свободы! Твой день, брат мой, настал! Хотя я и подавил всю свою натуру, я не думал, что это было так легко убить. Один удар - и все кончено, и я могу потом вымыть руки в воде, я могу потом вымыть руки. Приди, я спасу Россию. Я поклялся в этом. (Заносит кинжал для удара.)

Царь (вскакивая, хватает ее за обе руки): Вера, ты здесь! Мой сон вовсе не был сном. Почему ты оставил меня на три дня одну, когда я больше всего нуждалась в тебе? О Боже, ты считаешь меня предателем, лжецом, королем? Я такой, из любви к тебе. Вера, именно ради тебя я нарушил свою клятву и ношу корону моего отца. Я бы положил к вашим ногам эту могучую Россию, которую мы с вами так любили; дал бы вам эту землю в качестве подножия; возложил бы эту корону на вашу голову. Народ полюбит нас. Мы будем править ими с любовью, как отец правит своими детьми. В России будет свобода для каждого человека думать так, как велит ему его сердце; свобода для людей говорить то, что они думают. Я изгнал волков, которые охотились на нас; я вернул твоего брата из Сибири; я открыл почерневшую пасть шахты. Курьер уже в пути; через неделю Дмитрий и все, кто с ним, вернутся на свою землю. Люди будут свободны — свободны сейчас. Когда они впервые подарили мне эту корону, я бы бросил ее им обратно, если бы не ты, Вера. О Боже! В России принято дарить подарки тем, кого они любят. Я сказал, что подарю женщине, которую люблю, народ, империю, мир! Вера, это для тебя, только для тебя я сохранил эту корону; только для тебя я король. О, я любила тебя больше, чем свою клятву! Почему ты не хочешь говорить со мной? Ты меня не любишь! Ты меня не любишь! Ты пришел предупредить меня о каком-то заговоре против моей жизни. Чего стоит моя жизнь без тебя? (Заговорщики перешептываются снаружи.)

Вера: О, потерялась! потерялась! потерялась!

Царь: Нет, здесь вы в безопасности. До рассвета еще пять часов. Завтра я поведу тебя ко всему народу —

Вера: Завтра!

Царь: Я собственными руками короную тебя как императрицу в том великом соборе, который построили мои отцы.

Вера (яростно вырывается из его рук и вскакивает): Я нигилистка! Я не могу носить корону!

Царь (падает к ее ногам): Я теперь не царь. Я всего лишь мальчик, который любил тебя больше, чем свою честь, больше, чем свою клятву. Из любви к народу я был бы патриотом. Из любви к тебе я был предателем. Давайте отправимся в путь вместе, мы будем жить среди простых людей. Я не король. Я буду трудиться для вас, как крестьянин или крепостной. О, полюби и меня немного! (Заговорщики перешептываются снаружи.)

Вера (сжимая кинжал): Задушить во мне все, что есть, ни любить, ни быть любимой, ни жалеть, ни... О, я женщина! Боже, помоги мне, я женщина! О Алексис! Я тоже нарушила свою клятву; я предатель. Я люблю. О, не говори, не говори...(целует его в губы) В первый и последний раз. (Он заключает ее в объятия; они вместе садятся на диван.)

Царь: Я мог бы умереть сейчас.

Вера: Что делает смерть в твоих устах? Твоя жизнь, твоя любовь - враги смерти. Не говори о смерти. Еще нет, еще нет.

Царь: Я не знаю, почему смерть вошла в мое сердце. Возможно, чаша жизни наполнена слишком большим удовольствием, чтобы его выносить. Это наша первая брачная ночь.

Вера: Наша первая брачная ночь!

Царь: И если бы смерть пришла сама, мне кажется, я мог бы поцеловать ее бледные уста, источающие такой сладкий яд.

Вера: Наша брачная ночь! Нет, нет. Смерть не должна сидеть на пиру. Смерти не существует.

Царь: Для нас этого не будет. (Заговорщики перешептываются снаружи.)

Вера: Что это? Ты что-то не расслышала?

Царь: Только твой голос, эта нота птицелова, которая заманивает мое сердце, как бедную птичку на покрытую известью ветку.

Вера: Мне показалось, что кто-то засмеялся.

Царь: Это были всего лишь ветер и дождь; ночь полна бури. (Заговорщики перешептываются снаружи.)

Вера: Так и должно быть, действительно. О, где же твоя охрана? где твоя охрана?

Царь: Где им быть, как не дома? Я не буду жить, окруженный мечом и сталью. Любовь народа - лучший телохранитель короля.

Вера: Любовь народа!

Царь: Милая, здесь ты в безопасности. Здесь тебе ничто не причинит вреда. О любовь, я знал, что ты доверяешь мне! Ты сказал, что тебе будут доверять.

Вера: У меня было доверие. О любовь, прошлое кажется всего лишь каким-то унылым, серым сном, от которого пробудились наши души. Наконец-то это жизнь.

Царь: Да, наконец-то жизнь.

Вера: В нашу первую брачную ночь! О, позволь мне сегодня напиться любви! Нет, милая, не сейчас, не сейчас. Как здесь тихо, и все же мне кажется, что воздух полон музыки. Это какой-то соловей, который, устав от юга, прилетел на этот суровый север, чтобы спеть для таких влюбленных, как мы. Это соловей. Разве ты не слышишь его?

Царь: О сладкая, мои уши забиты всеми сладкими звуками, кроме твоего собственного голоса, и мои глаза ослеплены всем, кроме тебя, иначе я услышал бы этого соловья и увидел бы, как само утреннее солнце в золотых одеждах крадется со своего мрачного востока раньше времени, из зависти к тому, что ты вдвое прекраснее.

Вера: И все же, если бы ты услышал соловья. Я думаю, что эта птица больше никогда не запоет.

Царь: Это не соловей. Это сам любовь поет от восторга радости, что ты превратилась в его поклонницу. (Часы начинают бить двенадцать.) О, послушай, милая, это час влюбленных. Приди, постоим снаружи и послушаем, как полуночный звон разносится от башни к башне над широким белым городом. Наша брачная ночь! Что это? Что это? (Громкий ропот заговорщиков на улице.)

Вера (вырывается от него и мчится через сцену): Свадебные гости уже здесь! Да! ты получишь свое знамение! (Закалывает себя.) Ты получишь свое знамение! (Бросается к окну.)

Царь (перехватывает ее, бросаясь между ней и окном, и выхватывает кинжал из ее руки): Вера!

Вера (прижимаясь к нему): Верни мне кинжал! Верни мне кинжал! На улице люди, которые хотят убить тебя! Твои охранники предали тебя! Этот окровавленный кинжал - сигнал о том, что ты мертв. (Заговорщики начинают кричать внизу, на улице.) О, нельзя терять ни минуты! Выбросьте это! Выбрось его! Теперь ничто не спасет меня; этот кинжал отравлен! Я уже чувствую смерть в своем сердце. Другого пути, кроме этого, не было.

Царь (держа кинжал вне пределов ее досягаемости): Смерть тоже в моем сердце; мы умрем вместе!

Вера: О, любовь! любовь! любовь! будь милосерден ко мне! Волки охотятся за тобой!— ты должен жить ради свободы, ради России, ради меня! О, ты меня не любишь! Когда-то ты предлагал мне империю! Отдай мне этот кинжал, сейчас же! О, ты жесток! Моя жизнь в обмен на твою! Какое это имеет значение? (Громкий крик на улице: “Вера! Vera! На помощь! На помощь!”)

Царь: Горечь смерти для меня прошла.

Вера: О, они врываются снизу! Смотри! Окровавленный человек позади тебя! (Царь на мгновение оборачивается.) Ах! (Вера хватает кинжал и выбрасывает его в окно.)

Заговорщики (внизу): Да здравствует народ!

Царь: Что ты наделал?

Вера: Я спасла Россию! (Умирает.)

ТАБЛИЦА

ЗАНАВЕС


OceanofPDF.com


Флорентийская трагедия1

Входит Муж.

Симона: Моя добрая жена, ты кончаешь медленно, если бы так было не лучше

Бежать навстречу своему господину? Вот, возьми мой плащ.

Сначала возьми этот пакет. Он тяжелый. Я ничего не продавал:

Прибереги меховую мантию для сына кардинала,

Который надеется надеть его, когда умрет его отец,

И надеется, что это произойдет скоро.

Но кто это?

Почему у тебя здесь есть друг. Несомненно, какой-нибудь родственник,

Недавно вернувшийся из чужих земель и павший

В доме, где нет хозяина, который мог бы поприветствовать его?

Я прошу у тебя прощения, родственник. Ради дома

Отсутствие хозяина - это всего лишь пустота

И лишенный чести; кубок без вина,

Ножны без стали, чтобы держать их прямыми,

Лишенный цветов сад, овдовевший от солнца.

Еще раз прошу у тебя прощения, моя милая кузина.

Бьянка: Это тебе не родственник и не кузина.

Симона: Ни родственницы, ни кузины! Ты меня поражаешь.

Кто же это тогда, кто с такой придворной грацией

Соизволит принять наше гостеприимство?

Гвидо: Меня зовут Гвидо Барди.

Симона:              Что? Сын

О том великом сеньоре Флоренции , чьи тусклые башни

Как тени , посеребренные блуждающей луной

Я смотрю из своего окна каждую ночь!

Сэр Гвидо Барди, добро пожаловать сюда,

Вдвойне приветствую. Ибо я доверяю своей честной жене,

Самый честный, хотя и неприятный на вид.

Не утомил ли тебя глупой болтовней,

Как это принято у женщин.

Гвидо:              Ваша милость,

Чья красота - светильник, заставляющий меркнуть звезды

И лишает колчан Дианы ее лучей

Он приветствовал меня с такой милой любезностью

Что, если это доставит удовольствие ей и вам лично,

Я буду часто приходить в твой простой дом.

И когда ваш бизнес требует, чтобы вы уехали за границу

Я буду сидеть здесь и очаровывать ее одиночество

Чтобы она не слишком горевала о тебе.

Что скажешь ты, добрая Симона?

Симона:              Мой благородный господин,

Ты оказываешь мне такую высокую честь, что мой язык

Как у раба связан язык, и он не может сказать

Самое подходящее слово. Но не для того, чтобы поблагодарить тебя

Это было бы слишком невежливо. Итак, я благодарю вас,

Из глубины моего сердца.

Это такие вещи, как эти

Которые объединяют государство, когда принц

Столь благородного происхождения и с таким прекрасным обращением,

Забыв о различиях несправедливой Судьбы,

Приходит в честный дом честного бюргера

Как самый честный друг.

И все же, милорд,

Боюсь, я слишком дерзок. Как-нибудь в другой раз

Мы верим, что вы придете сюда как друг,

Сегодня вечером ты придешь покупать мой товар.

Разве это не так? Шелка, бархат, что пожелаете,

Не сомневаюсь, но у меня есть кое-какие изысканные товары

Покорит ваше воображение. Правда, час уже поздний,

Но мы, бедные торговцы, трудимся и днем, и ночью

Чтобы заработать наши скудные деньги. Сборы высоки,

И каждый город взимает свою пошлину,

И подмастерья неумелы, и даже жены

Не хватает здравого смысла и хитрости, хотя Бьянка здесь

Сегодня вечером он привел ко мне богатого клиента.

Разве это не так, Бьянка? Но я зря трачу время.

Где мой рюкзак? Где мой рюкзак, я спрашиваю?

Открой это, моя добрая жена. Развяжи шнуры.

Встань на колени на пол. Так тебе лучше.

Нет, не тот, другой. Отправь, отправь!

Покупатели часто будут терять терпение.

Мы не смеем заставлять их ждать. Да! Вот оно что,

Отдай это мне, только осторожно. Это очень дорого.

Прикасайтесь к нему осторожно. А теперь, мой благородный господин...

Нет, простите, у меня здесь есть штоф из Лукки,

Сама паутина из серебра и роз

Они сделаны так искусно, что им просто не хватает аромата

Чтобы обмануть распутный разум. Прикоснись к нему, мой господин.

Разве она не мягкая, как вода, и не прочная, как сталь?

А потом розы! Разве они не прекрасно сплетены?

Я думаю, что склоны холмов, которые больше всего любят розы,

В Беллосгуардо или во Фьезоле,

Не бросай такие цветы на колени весне,

А если и так, то их цветки поникнут и умрут.

Такова судьба всех изысканных блюд

Этот танец ветра и воды. Сама природа

Ведет войну со своей собственной красотой и убивает

Ее детям нравится Медея. Нет, мой господин,

Посмотри еще внимательнее. Почему в этом дамастском платье

Всегда лето, и у зимы нет зубов

Когда-нибудь погубит эти цветы. За каждый час

Я заплатил золотой. Красное золото, и хорошее,

Плод бережливости.

Гвидо:              Честная Симона,

Прошу вас, хватит. Я вполне удовлетворен,

Завтра я пришлю к вам своего слугу,

Который заплатит вдвое больше твоей цены.

Симона:              Мой великодушный принц!

Целую твои руки. И теперь я вспомнил

Еще одно сокровище, спрятанное в моем доме

Которую вы должны увидеть. Это парадная мантия:

Соткано венецианцем: материал, крой-бархат:

Рисунок, гранаты: каждое отдельное зернышко

Сделано из жемчуга: ошейник весь из жемчуга,

Густые, как мотыльки на ночных летних улицах,

И белее лун , которые видят безумцы

Сквозь тюремную решетку утром. Мужской рубин

Горит, как раскаленный уголь внутри застежки.

У Святого Отца нет такого камня,

И индианцы не могли показать ему брата.

Сама брошь представляет собой произведение весьма любопытного искусства,

Челлини никогда не создавал более прекрасной вещи

Чтобы угодить великому Лоренцо. Ты должна надеть это.

Здесь, в нашем городе, нет никого достойнее,

И это тебе очень подойдет. С одной стороны

Стройный рогатый сатир прыгает в золотом

Поймать какую-нибудь серебряную нимфу. С другой

Стоит молча с кристаллом в руке,

Не больше самого маленького кукурузного початка,

Который колеблется при пролете птицы,

И при этом так искусно сработанный , что можно было бы сказать

Оно дышало или задерживало дыхание.

Достойная Бьянка,

Разве это благородное и самое дорогое одеяние не было бы

Устраивает молодого лорда Гвидо?

Нет, но умоляй его;

Он ни в чем вам не откажет, несмотря на цену

Будь как выкуп за принца. И твоя выгода

Должно быть не меньше моего.

Бьянка:              Я твой ученик?

Почему я должен беспокоиться о твоем бархатном халате?

Гвидо: Нет, прекрасная Бьянка, я куплю тебе платье,

И все, что есть у честного торговца

Я тоже куплю. Принцев нужно выкупать,

И счастливы все высшие лорды, которые падают

В белые руки такого прекрасного врага.

Симона: Я терплю упрек. Но вы будете покупать мои товары?

Вы не купите их? Пятьдесят тысяч крон

Вряд ли это отплатило бы мне. Но вы, милорд, получите их

За сорок тысяч. Это слишком высокая цена?

Назовите свою цену. У меня есть любопытная фантазия

Видеть тебя в этом чуде ткацкого станка

Среди благородных придворных дам,

Цветок среди цветов.

Они говорят, мой господин,

Эти высокородные дамы так воздействуют на вашу светлость

Что там, куда ты идешь, они вьются вокруг тебя, как мухи,

Каждый ищет твоей благосклонности.

Я тоже слышал

О мужьях, которые носят рога, и носят их храбро,

Самая фантастическая мода.

Гвидо:              Симоне,

Твой безрассудный язык нуждается в укрощении; и, кроме того,

Вы действительно забыли об этой милостивой леди

Чьи тонкие уши, несомненно, не настроены

Под такую грубую музыку.

Симона:              Верно: Я забыла,

И не оскорблю снова. И все же, мой милый Господин,

Ты купишь государственную мантию. Ты не купишь ее?

Но сорок тысяч крон. Это всего лишь мелочь,

Тому, кто является наследником Джованни Барди.

Гвидо: Уладьте это дело завтра с моим управляющим

Antonio Costa. Он придет к тебе.

И ты получишь сто тысяч крон

Если это послужит вашей цели.

Симона: Сто тысяч!

Вы сказали, сто тысяч? О! будьте уверены

Так будет всегда и во всем

Сделай меня своим должником. Да! с этого момента и впредь

Мой дом со всем, что есть в моем доме

Это твое, и только твое.

Сто тысяч!

Мой мозг затуманен. Я стану намного богаче

Больше, чем у всех других торговцев. Я куплю

Виноградники, и земли, и сады. Каждый ткацкий станок

От Милана до Сицилии все будет моим,

И добывать жемчуг в Аравийских морях

Хранят в своих безмолвных пещерах.

Великодушный принц,

Эта ночь станет вестником моей любви,

Это настолько здорово, что о чем бы ты ни спрашивал

Вам в этом не откажут.

Гвидо:              Что, если я спрошу

За белую Бьянку здесь?

Симона:              Вы шутите, милорд,

Она недостойна такого великого принца.

Она просто создана для того, чтобы вести хозяйство и прясть.

Разве это не так, добрая жена? Это так. Смотри!

Твоя прялка ждет тебя. Садись и пряди.

Женщины не должны сидеть сложа руки в своих домах.

Ибо праздные пальцы создают бездумное сердце.

Садись, я говорю.

Бьянка:              Что мне сплести?

Симона: О, вращайся

Какое-нибудь одеяние, выкрашенное в пурпур, которое могла бы носить скорбь

Для собственного утешения: или какую-нибудь ткань с длинной бахромой

В котором новорожденный и нежеланный младенец

Может плакать, оставаясь незамеченным; или изящная простыня

Который, нежно благоухая сладкими травами,

Может пригодиться, чтобы завернуть мертвеца. Прядите, что хотите;

Мне все равно, я.

Бьянка: Хрупкая нить порвана,

Тупое колесо устает от своего непрерывного вращения,

Более скучная прялка устает от своей нагрузки;

Сегодня я не буду прясть.

Симона:              Это не имеет значения.

Завтра ты будешь прясть, и каждый день

Найду тебя за твоей прялкой. Итак, Лукреция

Был найден Тарквинием. Так что, возможно, Лукреция

Ждал Тарквиния. Кто знает? Я слышал

Странные вещи случаются с женами мужчин. А теперь, милорд,

Какие новости за границей? Я слышал сегодня в Пизе

Что кое-кто из тамошних английских купцов

Продавали бы свои шерстяные изделия по более низкой цене

Чем позволяют справедливые законы, и умоляли

Синьория должна их услышать.

Это хорошо?

Должен ли торговец относиться к торговцу как к волку?

А должен ли чужак, живущий на нашей земле,

Добиваться принудительной привилегии или хитрости

Чтобы лишить нас прибыли?

Гвидо:              Что мне делать

С торговцами или их прибылью? Мне идти

И спорить с синьорией по вашему поводу?

И надень платье, которое ты покупаешь у дураков,

Или продать более глупым покупателям? Честная Симона,

Продажа или сбор шерсти - это для вас.

У моего разума есть другие цели.

Бьянка:              Благородный господин,

Прошу вас, простите моего доброго мужа за это,

Его душа всегда пребывает на рыночной площади,

И его сердце бьется, но ценой шерсти.

И все же он честен по-своему.

К Симоне.

А у вас, неужели у вас нет стыда? Милостивый государь

Приходит в наш дом, и ты, должно быть, утомляешь его

С совершенно неуместной уверенностью. Попроси у него прощения.

Симона: Я прошу тебя об этом смиренно. Мы поговорим сегодня вечером

О других вещах. Я слышу Святого Отца

Отправил письмо королю Франции

Приказывая ему пересечь этот снежный щит, Альпы,

И заключить мир в Италии, который будет

Хуже, чем война братьев, и более кровавая

Чем гражданское насилие или междоусобицы.

Гвидо: О! мы устали от этого короля Франции,

Который никогда не приходит, но постоянно говорит о приезде.

Что все это значит для меня? Есть и другие вещи

Ближе и важнее добрая Симона.

Бьянка (to Симоне): Мне кажется, вы утомляете нашу любезнейшую гостью.

Что для нас король Франции? Столько же

Как и ваши английские торговцы со своей шерстью.


Симона: Значит, это так? Неужели весь этот могущественный мир

Сузившийся до границ этой комнаты

Всего с тремя душами на бедных жителей?

Да! Бывают времена, когда великая вселенная,

Как ткань в чане какого-нибудь неумелого красильщика,

Съеживается до размеров ладони, и, возможно,

Это время пришло! Что ж! Пусть это время будет сейчас.

Пусть эта убогая комната будет как та могучая сцена

После чего умирают короли, а наши низменные жизни

Станьте ставкой, на которую играет Бог.

Я не знаю

Почему я так говорю. Поездка утомила меня.

И мой конь трижды споткнулся, что является предзнаменованием

Это никому не сулит ничего хорошего.

Увы! мой господин,

Насколько жалкой сделкой является эта человеческая жизнь,

И на каком скверном рынке мы продаются!

Когда мы рождаемся, наши матери плачут, но когда

Мы умираем, и никто не оплакивает нас. Нет, ни один.

(Проходит за сцену.)

Бьянка: Как он похож на обычного чапмена!

Я ненавижу его душой и телом. Трусость

Наложила свою бледную печать на его чело. Его руки

Белее листьев тополя ветреной весной,

Трясется от какого-то паралича; и его заикающийся рот

Выпаливает глупую пену пустых слов

Как вода из трубопровода.

Гвидо:              Милая Бьянка,

Он недостоин ни твоих, ни моих мыслей.

Этот человек всего лишь очень честный мошенник

Полный прекрасных фраз о жизненных благах,

Продает самое дорогое, что у него должно быть, подешевле,

Ветреный скандалист в мире слов.

Я никогда не встречал более красноречивого дурака.

Бьянка: О, если бы Смерть забрала его туда, где он стоит!

Симона (оборачиваясь): Кто говорил о Смерти? Пусть никто не говорит о Смерти.

Что должна делать Смерть в таком веселом доме,

Только с женой, мужем и другом

Поприветствовать его? Пусть Смерть ходит по домам

Там, где есть мерзкие, прелюбодейные поступки, целомудренные жены

Которые устают от своих благородных лордов

Отдерните занавески на их брачных ложах,

И на запятнанных и обесчещенных простынях

Питать какую-нибудь незаконную похоть. Да! это так

Странно, и все же это так. Ты не знаешь мир.

Ты слишком одинок и слишком благороден.

Я это хорошо знаю. И если бы это было не так,

Но мудрость приходит с зимой. Мои волосы седеют,

И молодость покинула мое тело. Хватит об этом.

Сегодняшняя ночь созрела для удовольствий, и действительно,

Я был бы весел, как и подобает хозяину

Кто находит любезного и неожиданного гостя

Ждет, чтобы поприветствовать его. (Берет лютню.)

Но что это, милорд?

Ты принес нам лютню, чтобы поиграть на ней.

О! играй, милый принц. И, если я буду смелой,

Простите, но играйте.

Гвидо: Я не буду играть сегодня вечером.

Как-нибудь в другой раз, Симона.

(To Бьянке) Ты и я

Вместе, без слушателей, кроме звезд,

Или более ревнивая луна.

Симона:              Нет, но, милорд!

Нет, но я умоляю тебя. Ибо я слышал

Что простым перебиранием струны,

Или нежное дыхание, доносящееся из выдолбленного тростника,

Или вдувается в холодные уста из коварной бронзы,

Те, кто интересуется этим искусством, могут рисовать

Бедные души из тюрем. Я слышал также

Как такое странное волшебство таится в этих оболочках

И невинность вплетает виноградные листья в свои волосы,

И распутничает, как менада. Оставим это в покое.

Я знаю, что твоя лютня целомудренна. И потому играй:

Усладь мой слух какой-нибудь сладкой мелодией;

Моя душа в тюрьме и нуждается в

Музыка, излечивающая от безумия. Хорошая Бьянка,

Пригласите нашего гостя поиграть.

Бьянка:              Не бойся,

Наш любимый гость сам выберет место и момент для своего визита:

Этот момент еще не наступил. Ты утомляешь его

С твоей неотесанной настойчивостью.

Гвидо:              Честная Симона,

Как-нибудь в другой раз. Сегодня я доволен

С низкой музыкой голоса Бьянки.

Которая, когда говорит, создает слишком влюбленный вид,

И заставляет шатающуюся землю стоять неподвижно или фиксироваться

Его круговорот вокруг ее красоты.

Симона:              Ты ей льстишь.

У нее есть свои достоинства, как и у большинства женщин,

Но красота - это драгоценность, которую она не может носить.

Может быть, так и лучше.

Что ж, мой дорогой господь,

Если ты не будешь извлекать мелодии из своей лютни

Чтобы очаровать мою капризную и беспокойную душу

Ты хотя бы выпьешь со мной? (Смотрит на стол.)

Твое место занято.

Принеси мне табурет, Бьянка. Закрой ставни.

Установить великую планку поперек. Я бы не стал

Любопытный мир с его маленькими любопытными глазками

Любоваться нашим удовольствием.

Теперь, милорд,

Произнесите тост из наполненного до краев стакана. (Отшатывается.)

Что это за пятно на ткани? Оно выглядит

Багровый, как рана на боку Христа.

Это просто вино? Я слышал, как это говорили

Когда проливается вино, проливается и кровь,

Но это глупая сказка.

Мой господин, я верю

Вам нравится мой сорт винограда? Неаполитанское вино

Огненный, как его горы. Наши тосканские виноградники

Получается более полезный сок.

Гвидо: Мне это очень нравится,

Честная Симона; и, с вашего позволения,

Поднимет тост за прекрасную Бьянку , когда ее губы

Словно листья красной розы распустились по этой чашке

И сделал его винтаж слаще. Попробуй, Бьянка. (Бьянка пьет.)

О, весь мед гиблых пчел.

В сочетании с этим напитком получилась горечь!

Добрая Симона,

Ты не участвуешь в пиршестве.

Симона:              Это странно, милорд,

Я не могу ни есть, ни пить с тобой сегодня вечером.

Немного юмора или жара в моей крови,

В другие сезоны года умеренный, или как некоторые думают

Который, подобно гадюке, переползает из точки в точку,

Который, как сумасшедший, переползает из камеры в камеру,

Отравляет мое небо и возбуждает аппетит

Отвращение, а не страстное желание. (Отходит в сторону.)

Гвидо:              Милая Бьянка,

Этот заурядный чапмен утомляет меня словами.

Я должен идти отсюда. Завтра я приду.

Скажи мне, который час.

Бьянка:              Приди с самым молодым рассветом!

Пока я не увижу тебя, вся моя жизнь напрасна.

Гвидо: Ах, распусти падающую полночь своих волос,

И в эти звезды, в твои глаза, позволь мне заглянуть

Мое отражение, как в зеркалах. Дорогая Бьянка,

Хотя это всего лишь тень, сохрани меня там,

И не смотрите ни на что, чего не видно

Некий символ моего подобия. Я завидую тому, чем наслаждается твое видение.

Бьянка: О, будь уверена

Твой образ всегда будет со мной. Дорогая,

Любовь может перевести самую подлую вещь

В знак сладких воспоминаний.

Но опереди жаворонка с его пронзительной песней

Пробудил мир мечтателей. Я буду стоять

На балконе.

Гвидо: И по лестнице

Сшита из алого шелка и расшита жемчугом

Придет мне навстречу. Белая нога за ногой,

Как снег на розовом дереве.

Бьянка:              Как пожелаешь.

Ты знаешь, что я принадлежу тебе по любви или Смерти.

Гвидо: Симона, я должен пойти к себе домой.

Симона: Так скоро? Зачем тебе это? большой колокол кафедрального собора

Еще не пробило полночь, а стражи

Которые своими полыми рогами насмехаются над бледной луной,

Дремлют в своих башнях. Побудьте немного.

Боюсь, мы больше не увидим тебя здесь,

И этот страх печалит мое слишком простое сердце.

Гвидо: Не бойся, Симона. Я постою

Самый постоянный в моей дружбе. Но сегодня

Я иду к себе домой, и это немедленно.

До завтра, милая Бьянка.

Симона: Ну, что ж, пусть будет так.

Я бы хотел более полно побеседовать с вами,

Мой новый друг, мой почетный гость,

Но, похоже, этого может и не быть.

И, кроме того,

Я не сомневаюсь, что твой отец ждет тебя,

Жаждущий услышать голос или сделать шаг. Ты, я думаю,

У него один ребенок? Других детей у него нет.

Ты - благодатная опора его дома,

Цветок в саду, полном сорняков.

Племянники твоего отца не очень-то его любят.

Так говорят люди во Флоренции. Я имел в виду только это;

Мужчины говорят, что завидуют твоему наследству

И смотри на свой виноградник свирепыми глазами

Как Ахав смотрел на прекрасное поле Навуфея.

Но это всего лишь городская болтовня, Где женщины слишком много болтают.

Спокойной ночи, милорд.

Принеси сосновый факел, Бьянка. Старая лестница

Она полна ловушек, а суровая луна

Растет, подобно скряге, скупящейся на свои лучи,

И прячет лицо за муслиновой маской

Как поступают блудницы, когда идут ловить в ловушку

Какая-нибудь несчастная душа во грехе. Теперь я получу

Ваш плащ и шпага. Нет, простите, мой добрый господин,

Это всего лишь встреча, что я должен прислуживать тебе

Которые оказали такую честь моему бедному бюргерскому дому,

Напился моего вина, преломил хлеб и приготовил

Ты милый фамильяр. Часто

Мы с женой поговорим об этой прекрасной ночи

И его основные проблемы.

Боже, что это за меч!

Характер Феррары, податливый, как змея,

И смертоноснее, я не сомневаюсь. С такой сталью

В жизни ничего не нужно бояться.

Я никогда не прикасался к такому тонкому лезвию.

У меня тоже есть меч, уже немного заржавевший.

Нас, мирных людей, учат смирению,

И нести много бремени на своих спинах,

И не роптать на несправедливый мир,

И терпеть несправедливые унижения.

Нас учат этому, и мы подобны терпеливому еврею

Находи выгоду в нашей боли.

И все же я помню

Как однажды по дороге в Падую

Грабитель пытался отобрать у меня вьючную лошадь,

Я перерезал ему горло и ушел. Я могу вынести

Бесчестие, публичное оскорбление, много позора,

С пронзительным презрением и открытой обидой, но он

Кто крадет у меня то, что принадлежит мне,

Да! даже если это будет самая убогая тарелка для приготовления блюд

Которым я утоляю свой аппетит — о! он

Подвергает свою душу и тело опасности из-за кражи

И умирает за свой маленький грех. Из какой странной глины

Мы, мужчины, так устроены!

Гвидо:              Почему ты так говоришь?

Симона: Я хотел бы знать, милорд Гвидо, мой ли меч

Есть ли что-нибудь лучше закаленной, чем эта твоя сталь?

Будем ли мы судить? Или мое состояние слишком низкое

Чтобы ты скрестил свою рапиру с моей,

В шутку или всерьез?

Гвидо:              Ничто не доставило бы мне большего удовольствия

Чем стоять перед тобой с обнаженным клинком

В шутку или всерьез. Дай мне мой собственный меч.

Принеси свою. Сегодняшняя ночь решит главный вопрос

Будь то сталь принца или купца

Обладает лучшим характером. Разве это не твои слова?

Возьмите свой собственный меч. Почему вы медлите, сэр?

Симона: Милорд, из всех возможных любезностей

Которые ты излил на мой пустой дом

Это самый высокий показатель.

Бьянка, принеси мой меч.

Отодвиньте табурет и стол. Мы должны иметь

Разомкнутый круг для нашего поединка по оружию,

И добрая Бьянка здесь будет держать факел

Чтобы то, что всего лишь шутка, не стало серьезным.

Бьянка (to Гвидо): О, убейте его, убейте!

Симона:              Держи факел, Бьянка. (Они начинают драться.)

Ну и ну! Ах! Ha! а ты бы стал?

(Он ранен Гвидо.)

Царапина, не более. Фонарик светил мне в глаза.

Не расстраивайся, Бьянка. Это пустяки.

У вашего мужа идет кровь, ничего страшного. Возьмите тряпку,

Обвяжи им мою руку. Нет, не так туго.

Помягче, моя добрая жена. И не грусти,

Я прошу тебя, не грусти. Нет: сними это.

Какая разница, если у меня пойдет кровь? (Срывает повязку.)

Еще! еще!

(Симона разоружает Гвидо.)

Мой милостивый государь, вы видите, что я был прав.

Мой меч лучше закален, сталь тоньше,

Но давайте померяемся силами.

Бьянка (to Гвидо): Убей его! убей его!

Симона: Потуши факел, Бьянка. (Бьянка тушит факел.)

Итак, милостивый государь,

Теперь о смерти одного из нас или нас обоих,

Или, может быть, все трое. (Они дерутся.)

Там-то и там-то.

Ах, дьявол! неужели я держу тебя в своих объятиях?

(Симона одолевает Гвидо и швыряет его через стол.)

Гвидо: Дурак! убери свои душащие пальцы от моего горла.

Я единственный сын своего отца; государство

Унего только один наследник, и этот фальшивый враг - Франция

Ждет окончания рода моего отца

Обрушиться на наш город.

Симона:              Тише! твой отец

Когда у него не будет детей, он будет счастливее.

Что касается Штата, я думаю, что наш штат Флоренция

Не нуждается в пилоте-изменщике у руля.

Твоя жизнь испачкает его лилии.

Гвидо:              Убери руки.

Убери свои проклятые руки. Освободи меня, я говорю!

Симона: Нет, вы пойманы в такие коварные тиски

Что ничто не поможет тебе и твоей жизни

Сузился в единственную точку стыда

Заканчивается этим позором, и заканчивается самым позорным образом.

Гвидо: О, пусть у меня будет священник, прежде чем я умру!

Симона: Зачем тебе нужен священник? Расскажи о своих грехах

Богу, которого ты увидишь этой же ночью

И тогда не будет больше никогда. Расскажи о своих грехах

К Тому, кто наиболее справедлив, будучи безжалостным,

Самое жалкое существо на свете. Что касается меня...

Гвидо: О, помоги мне, милая Бьянка! помоги мне, Бьянка,

Ты знаешь, что я ни в чем не виноват.

Симона: Что, в этих лживых устах еще есть жизнь?

Умри, как собака с высунутым языком! Die! Die!

И немая река примет твое тело

И смыть все это, не обращая внимания, в море.

Гвидо: Господь Христос, прими мою несчастную душу сегодня вечером!

Симона: Аминь. Теперь о другом.

Он умирает. Симона встает и смотрит на Бьянку. Она подходит к нему, ошеломленная изумлением, с протянутыми руками.

Бьянка: Почему

Разве ты не говорил мне, что ты такой сильный?

Симона: Почему

Разве ты не говорила мне, что ты красива?

(Целует ее в губы.)

ЗАНАВЕС

1. Эта пьеса является лишь фрагментом и так и не была завершена. Известный поэт мистер Т. Стердж Мур написал вступительную сцену для наглядности, но здесь приведено только произведение Оскара Уайльда.


OceanofPDF.com


Святая Куртизанка

или

Женщина, Увешанная драгоценностями

Сцена представляет собой уголок долины в Фиваиде. Справа от сцены находится пещера. Перед входом в пещеру стоит большое распятие.

Слева - песчаные дюны.

Небо голубое, как внутренняя поверхность чаши из лазурита. Холмы из красного песка. Кое-где на холмах виднеются заросли терновника.

Первый мужчина: Кто она? Она заставляет меня бояться. На ней пурпурный плащ, а ее волосы похожи на золотые нити. Я думаю, что она, должно быть, дочь императора. Я слышал, лодочники говорили, что у императора есть дочь, которая носит пурпурный плащ.

Второй мужчина: У нее на сандалиях птичьи крылья, а туника цвета зеленой кукурузы. Когда она стоит неподвижно, это похоже на кукурузу весной. Когда она движется, это похоже на молодую кукурузу, которую тревожат тени ястребов. Жемчуга на ее тунике подобны множеству лун.

Первый мужчина: Они похожи на луны, которые можно увидеть в воде, когда ветер дует с холмов.

Второй мужчина: Я думаю, она одна из богинь. Я думаю, она родом из Нубии.

Первый мужчина: Я уверен, что она дочь императора. Ее ногти окрашены хной. Они похожи на лепестки розы. Она пришла сюда, чтобы оплакать Адониса.

Второй мужчина: Она одна из богинь. Я не знаю, почему она покинула свой храм. Боги не должны покидать свои храмы. Если она заговорит с нами, давайте не будем отвечать, и она пройдет мимо.

Первый мужчина: Она не хочет с нами разговаривать. Она дочь императора.

Миррина: Разве он не живет здесь, прекрасный молодой отшельник, тот, кто не желает смотреть в лицо женщине?

Первый мужчина: По правде говоря, именно здесь обитает отшельник.

Миррина: Почему он не хочет смотреть в лицо женщине?

Второй мужчина: Мы не знаем.

Миррина: Почему вы сами не смотрите на меня?

Первый мужчина: Вы покрыты яркими камнями, и вы ослепляете наши глаза.

Второй мужчина: Тот, кто смотрит на солнце, становится слепым. Вы слишком яркие, чтобы на вас смотреть. неразумно смотреть на очень яркие вещи. Многие жрецы в храмах слепы, и у них есть рабы, которые ведут их.

Миррина: Где он обитает, прекрасный молодой отшельник, который не желает смотреть в лицо женщине? Есть ли у него дом из тростника или дом из обожженной глины, или он лежит на склоне холма? Или он устраивает себе постель в тростнике?

Первый человек: Он живет вон в той пещере.

Миррина: В каком любопытном месте можно жить.

Первый человек: В древности там жил кентавр. Когда отшельник приблизился, кентавр издал пронзительный крик, заплакал и, причитая, ускакал прочь.

Второй мужчина: Нет. Это был белый единорог, который жил в пещере. Увидев приближающегося отшельника, единорог опустился на колени и поклонился ему. Многие люди видели, как он поклонялся ему.

Первый мужчина: Я разговаривал с людьми, которые это видели.


Второй мужчина: Некоторые говорят, что он был рубщиком дерева и работал по найму. Но это может быть и неправдой.


Миррина: Тогда каким богам вы поклоняетесь? Или вы поклоняетесь каким-либо богам? Есть те, у кого нет богов, которым можно поклоняться. У философов, которые носят длинные бороды и коричневые плащи, нет богов, которым можно поклоняться. Они спорят друг с другом в портиках. Они ( ) смеются над ними.

Первый мужчина: Мы поклоняемся семи богам. Мы не можем называть их имена. Называть имена богов - очень опасная вещь. Никто никогда не должен произносить имя своего бога. Даже жрецы, которые весь день восхваляют богов и вкушают их пищу вместе с ними, не называют их настоящими именами.

Миррина: Где эти боги, которым вы поклоняетесь?

Первый мужчина: Мы прячем их в складках наших туник. Мы никому их не показываем. Если мы покажем их кому-нибудь, они могут уйти от нас.

Миррина: Где ты с ними познакомилась?

Первый мужчина: Их дал нам бальзамировщик мертвых, который нашел их в могиле. Мы служили ему семь лет.

Миррина: Мертвые ужасны. Я боюсь Смерти.

Первый человек: Смерть - не бог. Он всего лишь слуга богов.

Миррина: Он единственный бог, которого я боюсь. Ты видел многих богов?

Первый мужчина: Мы видели многих из них. Их можно увидеть в основном ночью. Они проходят мимо один за другим очень быстро. Однажды на рассвете мы увидели нескольких богов. Они шли по равнине.

Миррина: Однажды, проходя по рыночной площади, я услышала, как софист из Гиликии сказал, что есть только один Бог. Он сказал это перед многими людьми.

Первый мужчина: Этого не может быть. Мы сами видели многих, хотя мы всего лишь обычные люди и не заслуживаем внимания. Когда я увидел их, я спрятался в кустах. Они не причинили мне никакого вреда.


Миррина: Расскажи мне еще о прекрасном молодом отшельнике. Расскажи мне о прекрасном молодом отшельнике, который не желает смотреть в лицо женщине. Какова история его дней? Какой образ жизни он вел?

Первый мужчина: Мы вас не понимаем.

Миррина: Чем он занимается, этот прекрасный молодой отшельник? Сеет или жнет? Сажает ли он сад или ловит рыбу сетью? Ткет ли он лен на ткацком станке? Берется ли он за деревянный плуг и идет ли за волами?

Второй мужчина: Он, будучи очень святым человеком, ничего не делает. Мы обычные люди и не заслуживаем внимания. Мы целый день трудимся на солнце. Иногда земля очень твердая.

Миррина: Кормят ли его птицы небесные? Делятся ли с ним своей добычей шакалы?

Первый мужчина: Каждый вечер мы приносим ему еду. Мы не думаем, что его кормят птицы небесные.

Миррина: Зачем ты его кормишь? Какая тебе от этого польза?

Второй мужчина: Он очень святой человек. Один из богов, которых он оскорбил, свел его с ума. Мы думаем, что он оскорбил луну.

Миррина: Иди и скажи ему, что некто, прибывший из Александрии, желает поговорить с ним.

Первый мужчина: Мы не смеем сказать ему. В этот час он молится своему Богу. Мы молим тебя простить нас за то, что мы не выполнили твоего приказа.

Миррина: Ты его боишься?

Первый мужчина: Мы его боимся.

Миррина: Почему ты его боишься?

Первый мужчина: Мы не знаем.

Миррина: Как его зовут?

Первый человек: Голос, который говорит с ним ночью в пещере, зовет его по имени Гонорий. Трое прокаженных, проходивших мимо, тоже окликнули его именем Гонорий. Мы думаем, что его зовут Гонорий.

Миррина: Почему трое прокаженных взывали к нему?

Первый Человек: Чтобы он мог исцелить их.

Миррина: Он исцелил их?

Второй мужчина: Нет. Они совершили какой-то грех: именно по этой причине они были прокаженными. Их руки и лица были как соль. На одном из них была льняная маска. Он был сыном короля.

Миррина: Что это за голос, который говорит с ним ночью в его пещере? Первый мужчина: Мы не знаем, чей это голос. Мы думаем, что это голос его Бога. Ибо мы не видели, чтобы человек входил в его пещеру и никто не выходил из нее.


Myrrhina: Honorius.

Гонорий (из внутри): Кто звонит Гонорию?

Миррина: Выходи, Гонорий.

Моя комната отделана кедром и благоухает миррой. Столбы моей кровати из кедра, а драпировки из пурпура. Моя постель устлана пурпуром, а ступеньки - серебром. Занавеси расшиты серебряными гранатами, а ступеньки, которые из серебра, устланы шафраном и миррой. Мои возлюбленные развешивают гирлянды вокруг колонн моего дома. По ночам они приходят с флейтистами и арфистами. Они добиваются моего расположения яблоками, а на тротуаре моего двора пишут мое имя вином.

Из самых отдаленных уголков мира приходят ко мне мои возлюбленные. Короли земли приходят ко мне и приносят мне подарки.

Когда император Византии услышал обо мне, он покинул свои порфировые покои и отправился в плавание на своих галерах. Его рабы не зажигают факелов, чтобы никто не узнал о его приходе. Когда король Кипра услышал обо мне, он прислал ко мне послов. Два царя Ливии, которые являются братьями, принесли мне в дар янтарь.

Я забрал у Цезаря фаворита и сделал своим товарищем по играм. Он приходил ко мне ночью в носилках. Он был бледен, как нарцисс, а тело его отливало медом.

Сын префекта покончил с собой в мою честь, а тетрарх Киликии бичевал себя для моего удовольствия на глазах у моих рабов.

Царь Иераполиса, священник и разбойник, расстелил для меня ковры, по которым я мог ходить.

Иногда я сижу в цирке, и гладиаторы дерутся подо мной. Однажды фракиец, который был моим любовником, попал в сеть. Я подал ему сигнал умереть, и весь театр зааплодировал. Иногда я прохожу через гимнастический зал и смотрю, как молодые люди борются или соревнуются в беге. Их тела блестят от масла, а брови увиты ивовыми побегами и миртом. Они топают ногами по песку, когда борются, а когда бегут, песок следует за ними, как маленькое облачко. Тот, кому я улыбаюсь, оставляет своих спутников и следует за мной к моему дому. В другое время я спускаюсь в гавань и наблюдаю, как торговцы разгружают свои суда. У тех, кто приходит из Тира, плащи из шелка и серьги из изумруда. У тех, кто приходит из Массилии, плащи из тонкой шерсти и серьги из меди. Когда они видят, что я приближаюсь, они встают на носу своих кораблей и зовут меня, но я не отвечаю им. Я захожу в маленькие таверны, где матросы целыми днями валяются, попивая черное вино и играя в кости, и подсаживаюсь к ним.

Я сделал принца своим рабом, а его раба, который был тирийцем, я сделал своим Господином на время луны.

Я надела ему на палец фигурное кольцо и привела к себе домой. У меня дома есть замечательные вещи.

Пыль пустыни лежит на твоих волосах, твои ноги исцарапаны шипами, а твое тело опалено солнцем. Пойдем со мной, Гонорий, и я одену тебя в шелковую тунику. Я намажу твое тело миррой и посыплю твои волосы нардом. Я одену тебя в гиацинт и напою твои уста медом. Любовь—

Гонорий: Нет любви, кроме любви к Богу.

Миррина: Кто Тот, чья любовь больше, чем у смертных мужчин?

Гонорий: Это Тот, кого ты видишь на кресте, Миррина. Он - Сын Божий, рожденный от девы. Трое мудрецов, которые были царями, принесли Ему подношения, и пастухи, лежавшие на холмах, были разбужены ярким светом.

Сивиллы знали о Его пришествии. О Нем говорили рощи и оракулы. Давид и пророки возвещали о Нем. Нет любви, подобной любви Божьей, и никакой любви, которая могла бы сравниться с ней.

У тебя мерзкое тело, Миррина. Бог воскресит тебя в новом теле, которое не будет знать тления, и ты будешь жить во Дворах Господних и видеть Того, чьи волосы подобны тонкой шерсти и чьи ноги из меди.

Миррина: Красота...

Гонорий: Красота души возрастает до тех пор, пока она не сможет увидеть Бога. Поэтому, Миррина, покайся в своих грехах. Разбойника, распятого рядом с Ним, Он ввел в Рай. (Выход.)

Миррина: Как странно он разговаривал со мной. И с каким презрением он смотрел на меня. Интересно, почему он так странно разговаривал со мной.


Гонорий: Миррина, пелена спала с моих глаз, и теперь я ясно вижу то, чего не видел раньше. Отвези меня в Александрию и дай мне вкусить семи грехов.

Миррина: Не насмехайся надо мной, Гонорий, и не говори мне таких горьких слов. Ибо я раскаялся в своих грехах и ищу пещеру в этой пустыне, где я тоже мог бы поселиться, чтобы моя душа стала достойной увидеть Бога. Гонорий: Солнце садится, Миррина. Поехали со мной в Александрию. Миррина: Я не поеду в Александрию.

Гонорий: Прощай, Миррина.

Миррина: Гонорий, прощай. Нет, нет, не уходи.


Я проклял свою красоту за то, что она натворила, и проклял чудо моего тела за то зло, которое оно навлекло на тебя.

Господь, этот человек привел меня к Твоим ногам. Он рассказал мне о Твоем пришествии на землю, а также о чуде Твоего рождения и великом чуде Твоей смерти. Через него, о Господь, Ты был открыт мне.

Гонорий: Ты говоришь как ребенок, Миррина, и ничего не знаешь. Ослабь руки. Зачем ты пришел в эту долину в своей красоте?

Миррина: Бог, которому ты поклонялся, привел меня сюда, чтобы я могла покаяться в своих беззакониях и познать Его как Господа.

Гонорий: Зачем ты искушал меня словами?

Миррина: Чтобы ты увидел Грех в его раскрашенной маске и взглянул на Смерть в ее Позорном одеянии.

ЗАНАВЕС


OceanofPDF.com


ОБ АВТОРЕ

ОСкар Уайльд (1854-1900) родился в Дублине в семье, активно участвовавшей в ирландских культурных и политических движениях. Он учился в колледже Магдалины в Оксфорде на стипендию и окончил его в 1878 году, в том же году, когда получил престижную Ньюдигейтскую премию за поэзию. В течение следующего десятилетия Уайльд снискал известность как критик и эссеист об искусстве. Он также вел яркий образ жизни, который стал ассоциироваться в общественном сознании с декадентскими излишествами богемной арт-сцены, бросившей вызов эстетическим традициям конца девятнадцатого века. Уайльд самостоятельно опубликовал свою первую пьесу "Вера" в 1880 году и в течение следующих нескольких лет пытался сделать карьеру драматурга. Его первый сборник стихов, Poems, появился в 1881 году, а его первый сборник художественной литературы, "Счастливый принц и другие сказки", - в 1888 году. С публикацией его единственного романа "Портрет Дориана Грея", сборника эссе "Намерения" и второго тома рассказов "Преступление и другие рассказы"лорда Артура Сэвила", все в 1891 году, Уайльд был признан важной фигурой в современной литературе. Постановка его пьес "Веер леди Уиндермир" (1893), "Неважная женщина" (1894) и "Как важно быть серьезным" (1899) еще больше утвердили его как ведущего острослова и сатирика. В 1895 году Уайльд был привлечен к ответственности по английским законам за гомосексуальные отношения и приговорен к двум годам каторжных работ. Он был освобожден из тюрьмы в 1897 году и умер в 1900 году в результате осложнений после травмы, полученной во время заключения.


OceanofPDF.com