# Под Стеной

Ник Картер

НИК КАРТЕР: ПОД СТЕНОЙ


Under the Wall


Перевел Лев Шкловский в память о погибшем сыне Антоне.


Глава первая


Знакомая проблема: покушения. Кортеж с его полицейским сопровождением должен был повернуть направо на короткий квартал, примыкающий к северной оконечности парка. Он должен был миновать группу четырех- и пятиэтажных домов, затем повернуть налево, спускаясь по длинному склону мимо таких же зданий справа, и покинуть площадь на южной стороне через туннель.


Толпы, выстроившиеся вдоль улиц и в парковой зоне, были умеренно густыми. Два фактора делали это место идеальным для «хита» — заказного убийства. Во-первых, парк был загроможден подстриженными кустами в стиле английского сада с его лабиринтом тропинок. В таком месте любят играть дети, и именно там киллер с мощной винтовкой найдет отличное укрытие. Во-вторых, здания, окружавшие маршрут, предлагали идеальный сектор обстрела сверху.


Естественно, место происшествия было проверено Секретной службой, но это был лишь один пункт из множества, через которые должен был проехать кортеж. И, как показала история, реальной защиты от решительного стрелка не существует.


Как и у Секретной службы, у AX есть собственный PRS — Секция превентивных исследований. Ее работа заключается в обнаружении возможных убийц в любом месте, куда планируется поездка наших высокопоставленных чиновников и генералитета. В данном случае показания PRS через актуария VMD показали, что в городе в день проезда кортежа находились два возможных убийцы. Одного из них часто видели в парке за неделю до мероприятия.


Белый дом передал эту информацию всем задействованным спецслужбам, хотя предполагалось, что они и сами разработали такие же профили. Мы не могли проверить это открыто, потому что официально AX не существует. Не считая президента, не более полудюжины человек в федеральной бюрократии знают, кто или что такое AX. В нашей специализированной сфере деятельности так и должно быть, если AX хочет выполнять свои задачи. Говорят, что мы вступаем в дело там, где ЦРУ заканчивает — когда ситуация становится по-настоящему жесткой.


Как Ник Картер, Киллмастер N3, я знаю, насколько это тяжело. Знает это и оппозиция. И, к счастью, пока комитеты Конгресса и пресса делали фарш из ЦРУ (под хохот товарищей из штаб-квартиры КГБ на Дзержинского, 2), AX — самое маленькое, самое секретное и самое смертоносное подразделение службы безопасности США — продолжает действовать в условиях полной анонимности.


Нынешняя операция была тому примером. В районе, в который теперь въезжал кортеж, были размещены менее пятидесяти сотрудников Секретной службы, ФБР и полиции. Им было неизвестно, что на месте происшествия также находились трое агентов AX.


Один находился внутри резервуара для воды на крыше здания, откуда открывался панорамный вид на весь маршрут. Резервуар обычно был полон воды, но для этой специальной слежки его опустошили: наш человек находился там уже три дня. Он был экипирован, как и два других агента, новой сверхсекретной лазерной пушкой Mark 7 и сканирующим устройством B2 для наблюдения за всем движением внизу.


Второй агент спрятался на третьем этаже за фальш-фасадом квартиры. В его обязанности входило следить за линией зданий, расположенных напротив него через парк. Третий агент был в парке, внутри танка «Паттон», мемориала Второй мировой войны, с четким сектором обстрела зданий на Плаза-Вест. Все трое находились в постоянном контакте друг с другом и со штаб-квартирой AX на Дюпон-Серкл в столице.


Длинная вереница черных лимузинов медленно двигалась вдоль короткого квартала. Высокопоставленные лица махали и улыбались, толпа ликовала. Спроецированная на экран просмотра AX, сцена напоминала голливудскую постановку — она казалась ненастоящей. Но это было не так.


— Движение в окне четвертого этажа, в торце здания! — прошептал голос из танка. — Ладно, задержите кадр, — сказал я.


Изображение застыло.


— Давайте посмотрим с позиции «Паттона».


Ракурс сместился, и мы увидели линию зданий в тот момент, когда головная машина завершила поворот.


— Хорошо, свет, — сказал я, и изображение исчезло, когда в зале зажглись огни.


Четверо стажеров моргнули от яркого света, вид у них был торжественный.


— Какой приказ вы бы отдали? — спросил я первого. — Стрелять, — ответил он. — Изложите свои причины в письменной форме. Вы? — я кивнул второму. — Я бы не открывал огонь, по крайней мере, пока машина вице-президента не совершит поворот.


Это было учебное занятие на основе реальных событий двухлетней давности. Вы никогда об этом не читали. За пределами AX никто и никогда не видел тело потенциального убийцы, которое сняли с четвертого этажа здания Куинн после того, как я поразил его из танка лазером Mark 7. Он был наемным убийцей с кучей имен и скверным послужным списком. Он работал на палестинскую террористическую группу, местную маоистскую ячейку, именовавшую себя «Красный Октябрь», и на DGI Фиделя Кастро. Мы не знали, кто именно нанял его для этого кровопускания. Мы знали лишь, что он прибыл в город за два дня до того, как о мероприятии было объявлено публично. Наши знания окупились.


В качестве учебного пособия этот фильм помогал отличить мужчин от мальчишек. Учитывая предысторию, любой стажер AX, чей ответ на мой вопрос не требовал прямого и мгновенного действия, никогда не стал бы агентом серии N. Проблема была предельно ясна: четвертый этаж здания Куинн должен был быть пустым. У тебя была одна миссия — защищать своих. И действовать нужно было исходя только из этого.


Занятие закончилось не до конца. Хоук прервал его, прислав сообщение о том, что хочет видеть меня в своем офисе. Как директор и операционный руководитель AX, Дэвид Хоук не имеет себе равных. Голливудский кастинг никогда не выбрал бы его на эту роль. Его невзрачный помятый костюм, худощавое лицо, вонючая сигара, веки, прикрывающие бледно-голубые глаза, и хриплый, как наждачная бумага, голос никак не соответствовали стандартному образу лощеного руководителя разведки. Так оно, конечно, и должно быть, если разведка хочет чего-то стоить.


Хоук не был просто «лицом в толпе», потому что он никогда не был ее частью. Как и AX, он был величиной неизвестной за пределами прикрытия «Amalgamated Press and Wire Services». За этой ширмой я знал его как неутомимого босса, чьи знания и проницательность сделали AX тем шпионским и разведывательным подразделением, которым оно является.


— Не торопился ты сюда, — он одарил меня своим сардоническим прищуром, зная, что, хотя я и понимаю пользу работы инструктором между миссиями, полевые операции — это моя стихия. А я слишком долго сидел на «голодном пайке». Когда пришел приказ явиться, я не медлил ни секунды. — Я пришел, как только смог, сэр, — ответил я, стоя перед ним. — Садись, Ник. У нас проблема в Берлине, — он выпустил облако едкого дыма и сложил руки на животе.


Я зажег одну из своих специальных сигарет с золотым ободком и приготовился слушать.


— Сообщение пришло от N12, Спаркса, по красному каналу в полночь по берлинскому времени, — сказал он, вытягивая ленту со стола.


Я взял ее и прочитал расшифровку: «Продлеваю пребывание, вникаю в старые/новые "мокрые дела". Свяжитесь с Кремером по каналу 4.62».


— Кремер не отвечает, подтверждения связи нет. Спаркс не выходит на связь ни по одному каналу.


Клаус Кремер был давним резидентом AX в Берлине, не в боевом отделе N, а в отделе R, который ведает связями. Сообщение Джона Спаркса означало, что Кремер будет ждать на связи. Но связи не было. Я знаю места дислокации всех агентов серии N, и я знал, что база N12 находится в Варшаве.


Хоук прочитал мои мысли: — В понедельник Кремер запросил помощь. Я послал Спаркса. Он должен был получить там немного отдыха, R&R. — В чем была проблема Кремера? — Он не называл это проблемой. Просто хотел, чтобы кто-то заглянул к нему. Обычное дело.


И это действительно было рутиной. Наших людей в отделе R почти так же мало, как и в отделе N. Им бывает одиноко, и нередко они просят кого-то зайти, чтобы «сгладить углы». Поскольку N12 как раз должен был быть отозван, Хоук удовлетворил просьбу.


Помимо тишины в Берлине, загадочная фраза Спаркса про «старые/новые мокрые дела» выбивалась из рутины. По-русски «мокрые дела» означают дела, омытые кровью — расправу или убийство. — Я немного завяз в этом, — сказал я. — В чем именно? — проворчал Хоук. — В расшифровке. Я полагаю, «старое/новое» означает, что он столкнулся со старым делом, которое может повториться.


Хоук посмотрел на меня и кивнул, выбивая окурок сигары прежде, чем тот обжег ему губы. — Возможно, ты прав. Президент звонил час назад, чтобы сообщить, что во время своего предстоящего европейского турне он планирует неожиданную остановку в Западном Берлине. N12 не мог этого знать, и, поскольку мы не можем выйти с ним на связь, нам остается только предполагать, что он имел в виду. Отправляйся за ответами. И если найдешь N12 живым, скажи ему, чтобы немедленно тащил свою задницу в этот офис. Президент прибудет в Берлин утром пятнадцатого числа.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Самый быстрый путь в Берлин — это, конечно, полет через Франкфурт. Но это также облегчает жизнь оппозиции. Они на постоянной основе разместили своих людей в аэропортах Франкфурта и Темпельхофа. МФС (Министерство государственной безопасности ГДР), управляемое КГБ, знает меня в лицо, даже если не знает, на кого я работаю. Меня бы засекли еще до того, как я добрался до терминала в Западном Берлине. Это означало бы потерю драгоценного времени на попытки оторваться от хвоста. Более того, они бы знали, что я уже на месте, и это осложнило бы мою работу в разы.


Поэтому мы пожертвовали временем на начальном этапе, чтобы купить себе безопасность на конечном. План был таков: я вылетел из Даллеса в лондонский Хитроу. Там я сел на рейс British Airways до брюссельского Завентема. Я был уверен, что чист, когда садился на местный рейс авиакомпании Sabena до Ганновера.


«Чистота» закончилась на трассе E8 между Ганновером и пограничным переходом в Хельмштедте. Между этими пунктами всего сто километров — шестьдесят миль. Но к тому времени, когда я забрал арендованный BMW 520 в условленном месте у вокзала, вырвался из ганноверского потока машин и выехал на автобан, начал сказываться джетлаг.


Джетлаг — это официально признанное медицинское состояние. Его невозможно избежать. Кого-то он бьет сильнее, кого-то слабее. Я не из тех, кто сильно страдает, но тесты AX на выносливость показали: этот эффект притупляет остроту восприятия и время реакции — в моем случае на несколько миллисекунд. Для Киллмастера N3 это может стать гранью между тем, чтобы быть быстрым, или быть мертвым.


Я всегда ношу с собой три единицы вооружения. Вильгельмина, мой 9-мм Люгер, покоится в кобуре под левой рукой. Хьюго, мой бесшумный стилет, пристегнут к правой руке на устройстве с автоматическим выбросом. И Пьер — Пьер — это «pièce de résistance», пластиковое яйцо размером с грецкий орех. Он покоится в специальном кармашке моих трусов вместе с парой других необходимых мелочей. Пьер обычно заправлен смертоносным газом без запаха.


Ни одно из этих средств защиты не помогло бы мне на том длинном, пологом спуске шоссе, который заканчивался крутым поворотом над оврагом. Там верхушки сосен росли вровень с дорожным полотном.


Опять же, хотя время было ключевым фактором, я был готов пожертвовать им, чтобы не привлекать внимания. Я не планировал вступать в контакт до следующего утра. Поэтому вместо того, чтобы лететь по крайней левой полосе на скорости 170 км/ч, я шел по центральной на семидесяти милях в час.


Джетлаг. Разум был занят мыслями о N12, Джоне Спарксе, первоклассном профессионале в любой лиге. «Мерседес 450SE» был лишь пятнышком в зеркале заднего вида. Он взлетел на гребень подъема и понесся вниз по скоростной полосе на полной мощности. В тот момент мы были единственными машинами на этом участке.


Глазомер подсказал мне, что он делает не меньше двухсот. Здравый смысл твердил: поворот слишком крутой. Он не впишется в него, если не начнет притормаживать. Если только не…


Джетлаг... и у меня были миллисекунды на действие. Как только я увидел, что он начал подрезать меня, моя нога поршнем ударила по тормозу. У меня была одна надежда. Поясной и плечевой ремни безопасности чуть не лопнули, впиваясь в грудь и живот. Упираясь руками, чтобы погасить инерцию, борясь с тем, чтобы голова не впечаталась в руль, я контролировал занос под визг протестующей резины.


Его план состоял в том, чтобы зацепить заднюю часть БМВ, ударив в левую сторону бампера — своего рода изящный бильярдный ход. Как выбитый шар, я должен был совершить впечатляющий полет с автобана, исчезнув в сосновом овраге на повороте. Действительно, довольно аккуратно и просто, если знать, как это делается.


«Бильярдист» промахнулся примерно на шесть дюймов — не по моей задней части, а по передней. Я видел, как он борется с управлением, и успел заметить номер его машины. Я впечатал его в память.


Подрезая меня, он рассчитывал замедлить собственный импульс. Затем, умело используя тормоза и сцепление, он мог избежать самоубийства, пройдя поворот и не дав «Мерседесу» выйти на орбиту. По счастливой случайности и благодаря превосходному вождению, ему это удалось. Но не раньше, чем он содрал краску и помял металл по всему борту своего 450SE. Его контакт с ограждением издал отвратительный визг, прежде чем он отпрянул и скрылся из виду.


Меня «вели» еще от Ганновера. БМВ был скомпрометирован. Погоня, вероятно, началась с того момента, как я выехал на E8, а выслеживание — на стоянке еще в десяти километрах до этого. Попытка была профессиональной, результат — тревожным. Мое прикрытие было раскрыто еще до начала миссии.


И Хоук, и я понимали: если проблема в Берлине связана с визитом президента, то источник утечки — в Вашингтоне. Наводка пришла именно оттуда.


AX нужно было знать, что в Ганновере что-то пошло не так, а мне нужна была смена машины. Мой несостоявшийся убийца обязательно доложит о неудаче. Его кураторы будут знать, что я предприму шаги для смены личности. Тем не менее, я мог быть уверен в одном: никто не попытается перехватить меня на стомильном перегоне между Хельмштедтом и Берлином. Если бы они этого хотели, не было бы смысла пытаться убить меня на автобане. Причина была ясна: купаясь в лучах политики «разрядки», ни КГБ, ни МФС не хотели рисковать громким политическим инцидентом на территории Восточной Германии. Они подождут и попробуют снова, когда я доберусь до Западного Берлина.


Как пограничный город, Хельмштедт мало что мог предложить дислоцированным там войскам. Однако на окраине северной части города, на улице Ам Ботшенберг, есть здание, похожее на школу. Это Югендгастехаус — молодежное общежитие в стиле модерн. Его управляющий — Гюнтер Восс.


Восс долгое время был связным AX на германской границе. Формально он никогда не слышал об AX. Когда в начале шестидесятых он ушел в отставку из организации Гелена (западногерманской разведки BND), AX подобрала его через систему посредников. Его прикрытие в качестве управляющего молодежным общежитием было отличным. Он держал глаза и уши открытыми и передавал информацию о ситуации на границе через тайники. И он всегда был готов прийти на помощь, если «продавец» заглядывал к нему с кодовой фразой: «У меня спустило колесо».


Я уже делал здесь остановку однажды, когда обстановка на границе была более напряженной. Восс не подал и виду, что узнал меня, когда вышел из здания в пустой двор, окруженный соснами и кустарником, с длинным навесом для машин в глубине. Я оставил двигатель работать на холостом ходу, наблюдая, как приближается этот приземистый, крепкий седовласый мужчина в одежде цвета хаки.


— Гутен таг, — сказал я. — Таг, — буркнул он. — Ich habe einen Reifendefekt (У меня проблема с колесом).


Восс кивнул в сторону пустого бокса в конце навеса. Я загнал туда БМВ. Он уже ждал у двери, когда я вышел.


— Мне нужно сменить машину, — сказал я. — Да, у меня есть Volvo 244 DL, можешь брать, — ответил он, забирая мой дорожный рюкзак, пока я вытаскивал кейс. — Как бизнес? — Тихо. — Все может измениться. Избавься от БМВ.


Мы открыли бокс, в котором стоял Вольво. — Ты его вернешь? — Не знаю. Документы в порядке? «Зеленая карта» есть? — Да. Проверь сам.


Вольво был нейтрального серого цвета, новизна с него уже давно сошла. Восс передал мне ключи. Мы переложили мое снаряжение назад. Я сел за руль и посмотрел на него. — Передай сообщение «приоритет один» в Центр, — сказал я. — Из Ганновера. Пусть проверят «домашнюю базу». — Да.


Гюнтер Восс был не из болтливых. Он принял сообщение. Он начал действовать. Смена машин заняла не более пяти минут. Через десять минут я уже медленно ехал по Триберштрассе в Хельмштедте, надеясь заметить в одном из многочисленных гаражей тот самый «Мерседес» с развороченным боком.


Поскольку покушение на меня произошло сразу после выезда из Ганновера, следующим логичным местом, где «Длинноволосый» мог либо залечь на дно, либо ждать прохода через КПП на Восток, был Хельмштедт. Я не думал, что он рискнет соваться на контроль с явно поврежденной машиной. Оставалось выяснить, хватит ли ему ума спрятать свои «улики» под надежным прикрытием.


Ума не хватило. Задница «Мерседеса», как акульий плавник, торчала из ворот кузовной мастерской в узком тупиковом переулке, отходящем от Триберштрассе. Небрежность никогда не окупается, когда ты в бизнесе наемных убийц.


Я сделал круг, припарковался и осмотрел окрестности. Все выглядело тихо, обычно, уныло. У меня был хороший обзор переулка. Он заканчивался стеной из шлакоблоков, примыкающей к четырехэтажному зданию. Это означало: если ты туда зашел, то выйти можешь либо тем же путем, либо никак.


Ремонтная мастерская и ее двор занимали почти всю сторону улицы. Двор был завален грудами помятых машин, ни одна из которых не была «Мерседесом», из-за чего тот смотрелся там совершенно чужеродно. Как я уже заметил, это означало одно из двух: либо «Длинноволосый» был крайне неосторожен, либо владельцы мастерской знали его, и хвост машины торчал наружу специально — на случай, если я приду по его душу, чтобы они могли предпринять еще одну попытку.


В любом случае, я вышел на охоту. Через дорогу от мастерской на углу Триберштрассе находился гастхоф с рекламой пива «Dortmunder». Я решил, что это хорошее место для начала — мой «внутренний человек» требовал пищи и питья.


Внутри было прохладно и сумрачно. Кабинки вдоль стен справа, длинная барная стойка слева. В дальнем конце была боковая дверь, выходящая на боковую улочку. Двое мужчин сидели у бара, беседуя с массивным владельцем. Одна из кабинок была занята парой, остальные пустовали. Было время между обедом и ужином. Троица у бара проводила меня взглядом.


— Гутен таг, — сказал я. — Где туалет? — я указал вглубь помещения. — Да, там.


Окно туалета выходило на боковую улицу. Проходя мимо, я получил отличный обзор кузовного цеха. Двое рабочих были снаружи: один варил, другой выстукивал крыло. К гаражу был пристроен офисный сарайчик, в котором и стоял 450SE. В офисе горел свет, но окна были слишком грязными, чтобы что-то разглядеть.


Я вернулся в бар. Оба клиента уже ушли. Как и пара в кабинке. Выражение лица хозяина ясно говорило: «Сейчас начнется самое интересное».


— «Dortmunder», пожалуйста, — сказал я. — У вас есть что-нибудь поесть? Он хмыкнул, наливая пиво мясистыми руками. — Кнурвурст и картофельный салат. — Годится.


Зеркало за стойкой обеспечивало мне обзор тыла. Я сел посередине бара, оставляя себе пространство для маневра на случай, если кто-то недружелюбный войдет в любую из дверей. — Вы владелец этого заведения? — спросил я. Бармен стоял прямо передо мной. Жирный, но все еще мощный. Коротко стриженные волосы «соль с перцем», мешки под маленькими глазками, невозмутимое лицо, складки на подбородке и животе. Весь его вид так и кричал: «бывший СС плюс тридцать лет». — Ну и что? — Вам не помешало бы повесить бумажные полотенца там, в туалете. — Обойдешься, — он пожал плечами, не двигаясь с места и выжидая. — Как насчет моего заказа? — Да, сейчас... — он начал возиться под стойкой, но не уходил.


Я сделал глоток пива. И тут занавес поднялся. Боковая дверь распахнулась, и вошел «сварщик»: защитный капюшон опущен, газовый баллон за спиной, ацетиленовая горелка в руке. Массивная туша передо мной рванулась вперед, пытаясь одной рукой схватить меня за запястье с пивом, а другой прижать мою левую руку к стойке. Он собирался держать меня, пока «сварщик» займется «кузовными работами».


Вместо этого он получил пиво в лицо, а я уже наполовину перемахнул через стойку, когда из горелки вырвалось сине-белое пламя. Они не были профессионалами, просто злобными дилетантами. Их идея заключалась в том, чтобы обездвижить меня — возможно, ослепить — и сдать тому, кто им заплатил.


Бармен издал невнятный вопль, используя руки как щит, и пламя горелки мгновенно высушило пиво на его физиономии, наградив его шрамом, которым он вряд ли будет гордиться. Я отпустил его, развернулся и бросился на сварщика, прижав его к столу в кабинке. Я перехватил его руку с горелкой. Язык слепящего пламени пронесся над моим плечом. Мой удар коленом в пах вызвал приглушенный крик, и он согнулся. Я вырвал горелку из его рук и приготовился к новой атаке.


Мой хозяин, с лицом, багровым от ярости и боли, поднял барный стул, намереваясь украсить интерьер моими мозгами. Я прибавил газу в горелке и сделал шаг в сторону. Он взвизгнул, роняя стул и хлопая себя по груди, пытаясь потушить вспыхнувшую рубашку. Я почувствовал вонь обугленной плоти, когда он зашатался, вцепляясь в себя.


Сварщик, все еще лежа на полу, успел перекрыть клапан на баллоне. Другой рукой он потянулся за короткоствольным «Маузером». Прежде чем он успел выстрелить, я выбил пистолет у него из руки. Затем я положил конец этому представлению, достав Вильгельмину. Весь этот «балет» длился секунд пятнадцать. Бармен сполз на пол, скуля и содрогаясь. Он был вне игры.


— Вставай! — приказал я сварщику. Он подчинился, тяжело дыша под маской. — Сними это. Не баллон, маску!


Это был крупный, злобный детина, его зрачки расширились от страха. — Теперь снимай баллон и шланги. Клади на стол. Так, а теперь руки за голову, и мы идем в туалет. Его глаза бегали, ища выход. — Раус! (Выметайся!) — отрезал я.


Я запер владельца в дамской комнате, предварительно спустив ему штаны — он был в глубоком шоке и не представлял угрозы. Сварщика я завел в мужской туалет. — Не вздумай юлить, — сказал я, — иначе я разделаю тебя так, что будешь похож на жареную колбаску. Кто это устроил?


Он моргнул и сглотнул. — Я не знаю, кто он... подождите! — он вскинул руки, закрывая лицо. — Я не знаю его имени. Он просто появляется время от времени. — На своем «Мерседесе»? — Да! Да! Или на какой-нибудь другой машине. — А ты и твой толстый приятель подрабатываете на него, калеча людей? — Он... он хорошо платит. — Готов спорить, что так и есть. Сколько он заплатил на этот раз? Чтобы убить меня или просто поджарить? — Не убивать! Не убивать! Клянусь, я бы не стал убивать! — Конечно, если бы это не сошло тебе с рук. Как он узнал, что я здесь? — Он... он предполагал, что вы можете прийти. Максу велели следить и подать сигнал, если появится незнакомец в сером костюме. — Где он? В офисе? Он еще раз сглотнул и утвердительно кивнул. — Сколько их там еще? — Только Клаус. Босс уехал в Билефельд. — Повернись, — сказал я. Его глаза округлились. — Нет, пожалуйста!


У меня не было времени на споры. Я развернул его к писсуару и приложил рукояткой Вильгельмины. Он проснется с раскалывающейся головой и будет удивлен, что остался жив. Он сам бы так не поступил: если бы роли поменялись, он бы меня прикончил. Я оставил его там, на полу. Ему повезло.


Когда я переходил через переулок к офису, я увидел Клауса — тот все еще что-то выстукивал молотком. Он не участвовал в заварухе. Грязные окна гаража сыграли мне на руку: если кто-то и наблюдал за боковой дверью гастронома, то, увидев меня в маске сварщика и со снаряжением, принял бы за своего.


Я быстро пересек улицу, пригнувшись, и проскользнул в гараж к помятому «Мерседесу». Вход в офис был прямо рядом с машиной. Дверь была открыта — и там был «Длинноволосый». Он смотрел в окно захламленной комнаты и ухмылялся. — Всё, позаботились о нем? — Не совсем, — мой голос под маской звучал глухо. Я включил горелку и вошел в комнату. Он взвизгнул, потянувшись к плечевой кобуре, но пламя лизнуло его руку. Он отпрянул с криком, скорчившись.


С меня хватило огнеметов. Когда он поднял голову, то уставился прямо в дуло Вильгельмины. — Я не буду тратить время на лекции об игре с огнем. На кого ты работаешь? — Пошел ты... — прохрипел он, слезы боли катились по его щекам, пока он сжимал обожженное запястье. Я добавил ему страданий, съездив рукояткой пистолета по лицу и перетащив через стол за ворот рубашки. — На кого ты работаешь? — повторил я.


Сплюнув кровь и пару зубов, он попытался лягнуть меня металлическим подковами своего ботинка. Удар пришелся по бочке с маслом. «Длинноволосый» был жилистым, тощим и отчаянным. Он знал карате и пытался использовать дистанцию, чтобы выбить у меня Вильгельмину. Мне почти пришлось свернуть ему шею, прежде чем он успокоился, прижатый лицом к стене с вывернутой за спину рукой.


— Попробуем еще раз, — сказал я. — Сначала я сломаю правую руку, потом левую, а потом шею. Говори. — Я выполняю приказы, как и ты! — задыхался он. — Я не знаю, кто их дает! — Попробуй еще раз. Он зацарапал ногтями по стене: — Подожди! Подожди! — У меня нет времени. — Я фрилансер! Клянусь! Получаю номер от «Ромео»! Я не знаю, кто он такой. — Как ты с ним связываешься? — я еще немного довернул его руку. — Как он узнает, что заказ выполнен?


Он заговорил очень быстро. Назвал номер в Голландии. «Успех» — три звонка и отбой. «Ошибка» — пять звонков. Он еще не звонил. Он продиктовал мне номер.


Я бы с удовольствием занялся поисками этого типа вплотную, если бы нашел в нем хоть какой-то смысл. Но эта «шестерка» была стандартной формы. Его единственной особенностью была жестокость исполнения — наемник за пять марок. Ему просто говорили, от кого избавиться и где, больше ничего. Он, как и его приятели через дорогу, работал только за деньги — никакой идеологии.


Я не слишком осторожно опустил рукоятку Вильгельмины на его лохматую макушку. Очевидно, он еще не доложил «Ромео» о провале — иначе не было бы второй попытки. Я избавил его от необходимости звонить, сам набрал номер, подождал три гудка и повесил трубку.


Когда я выглянул из гаража, Клауса, человека с молотком, уже не было видно. У «Длинноволосого» в кармане были ключи от «Мерседеса». Я засунул его в багажник его же машины и забрал ключи себе. Возможно, его приятель с ацетиленовой горелкой когда-нибудь его и вырежет оттуда, но пройдет немало времени, прежде чем кто-то из них снова станет дееспособен.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Я преодолел стомильный маршрут между границей ГДР и Западным Берлином в довольно слабом потоке машин к концу дня. В этот мягкий сезон «разрядки» достаточно было лишь пересечь пограничный рубеж, чтобы понять, что скрывается за эйфорией этого слова. Стену. Это барьер смерти длиной 840 миль, прокладывающий свой путь на север и юг через всё лицо Европы. Сторожевые вышки, минные поля, самострелы, электрифицированные заборы — полный набор. И тридцать тысяч «вопо» (Vopos — народная полиция ГДР), призванных следить за тем, чтобы вся эта техника убивала именно так, как положено. Их цель заключалась в том, чтобы у семнадцати тысяч восточногерманских мужчин не возникло «охоты к перемене мест» и желания уехать на Запад.


То, как «вопо» ведут себя на блокпосту — щелкают ли каблуками и улыбаются, или же тянут время, обыскивают и ведут себя по-хамски — зависит от того, насколько хорошо идут дела «наверху». Обычно это меняется ежедневно. В этот день, должно быть, всё было в порядке, потому что через пятнадцать минут я прошел контроль без лишних задержек и предупреждений.


Поездка дала мне время для «мозгового штурма». По понятным причинам, агенты AX серии N редко работают над одной и той же миссией и никогда не общаются вне заданий. Нас слишком мало, и, как любая профессиональная спецслужба, AX придерживается политики «необходимости знать». Поскольку мы беремся за грязную работу там, где другие агентства пасуют, секретность нужна не только для защиты агента, но и для того, чтобы скрыть само существование AX от врагов извне и фанатиков внутри страны.


Как Киллмастеру N3, мне нужно знать многое, пусть и не столько, сколько Хоуку, но определенно больше, чем любому другому агенту N. В результате я дважды поддерживал N12 на его предыдущих миссиях, выучил наизусть его досье в отделе R и был полностью знаком с его секретной миссией в Варшаве. Он проработал там три года и теперь выводился из игры из-за смены стратегии. Как выразился Хоук: «N12 вышел чистым и легко, без подозрений. Что бы ни началось в Берлине, я хочу, чтобы это закончилось до того, как визит президента станет официальным».


При всем том, что написано о Берлине и его секторах, никто ни с той, ни с другой стороны не счел нужным обратить внимание на географическую разницу между зонами. Западный Берлин в три раза больше Восточного. Вы могли бы уместить Франкфурт, Гамбург и Мюнхен на территории Западного Берлина, и у вас всё еще осталось бы много парков и лесов, а население было бы вдвое больше, чем в восточной сатрапии. Этот момент был важен для меня, когда я проходил через обширный, похожий на магистраль, контрольно-пропускной пункт «вопо» в западную зону.


Во время перехода у меня не было возможности проверить, нахожусь ли я под наблюдением. Теперь, съехав с Глиникского моста, я свернул с Кенигштрассе, решив это выяснить. Следующие полчаса я петлял по лесным дорогам вокруг Ванзее, двигаясь через Грюневальд с прицелом на зеркало заднего вида, проверяя обочины и даже вертолеты в небе.


К тому времени, как я миновал Олимпийский стадион в Шарлоттенбурге и спустился по переулкам к Курфюрстендамм, я был уверен: какой бы приказ ни провалил «Длинноволосый», его работодатели еще не знали, что я уже в Западном Берлине.


Погружение в ранний вечерний поток машин у руин церкви кайзера Вильгельма было похоже на проставление последней галочки в контрольном списке. Яркий, веселый Западный Берлин был не только историческим и политическим памятником идиотизму, но и самыми опасными охотничьими угодьями на дряблом лице Западной Европы. Можно было начать анализ с любого места, но в этом не было нужды. Достаточно взглянуть на красочную мишуру Курфюрстендамм, а затем на взорванную кирху — и если вы после этого не понимали, в чем тут суть, то вы не поймете этого никогда. И это всё равно не имело бы значения.


Для меня и моего босса на Дюпон-Серкл это имело значение по чисто практическим соображениям.


Гостиница «Осдорф» находилась на тенистой площади недалеко от зоопарка и Тиргартена. Расположенная в пределах разросшегося кампуса Свободного университета, она выглядела слегка обветшалой, но приукрашенной фальшивым лоском «высокого сервиса», ориентированного на особую клиентуру. Как и любой отель в Западном Берлине, это было либо прикрытие для какого-то трафика, либо именно то, что предполагал невинный посетитель.


В моем случае я знал, что Фриц, один из коридорных, был информатором БНД (надежным за умеренную плату), а дежурный в гараже, Зитор, был просто надежным человеком, и точка. AX выбрала этот отель по этим причинам, а также потому, что проживание здесь соответствовало моей легенде репортера. Молодежный форум, на который я прибыл, был старым мероприятием, проводившимся почти ежегодно для обычной пропагандистской отчетности.


До этого последнего «фанданго» каждый раз, когда коммунисты поднимали лозунги в западной столице, результаты для них были не слишком радостными. Поэтому обычно знамена разворачивали в восточных столицах, где процесс можно было держать под контролем. Теперь же впервые гала-неделя спортивных мероприятий, парадов и бутафорской пропаганды должна была быть организована студентами и преподавателями Свободного университета Западного Берлина, которые охотно готовились принять «восточных братьев по вере».


Зитор не ждал меня специально — он не знал меня в лицо. Он просто знал: если я упомяну, что он может «проверить масло и использовать присадку Benzo KOI», то я — друг, которому нужно помочь в случае необходимости. Зитор начал свою карьеру в Будапеште в пятнадцать лет, помогая заваливать территорию вокруг отеля «Геллерт» горящими русскими танками. С тех пор он продолжал помогать.


Когда я вышел из лифта в вогнутое фойе отеля, я окинул взглядом обычный беспорядок из вновь прибывших групп у стойки регистрации. Консьерж и двое помощников усердно их оформляли. Декор лобби был перегружен избитыми мотивами Молодежного форума: «дружба», «братство» и «антиимпериализм». Я рассматривал это как досадную помеху, которой стоит избегать. Формальности с регистрацией я оставил Фрицу, который знал меня не лучше Зитора, но сразу узнал характерный значок на лацкане, который я носил. Для него это было как знак «Стоп» на Гран-при.


— Номер 324, — вздохнул он сквозь свои соломенные усы. Его дыхание напоминало прогорклый букет пилзнера и хрена. Блеск в его глазах выдавал, что он ведет свой внутренний подсчет.


Я передал ему сумку и направился к круговой лестнице, чтобы не пользоваться лифтом, полагая, что проскользну сквозь эту толпу, не становясь её частью.


— Николас Либхен! О, Никки!


Я успел подняться только до середины, когда она обхватила меня за плечи, а её губы коснулись моего подбородка. Моей первой внутренней реакцией была ярость от того, что меня так легко раскрыли, и тревога от того, насколько просто это было сделано. Пока я смотрел на нее, шестеренки в моей голове закрутились на полной скорости. В моем деле всегда необходимо предполагать невероятное и иметь план на случай встречи с ним. Часто именно качество этих планов определяет, останетесь ли вы в живых.


В случае с «Длинноволосым» все мои предположения о его действиях после провала стали бессмысленными, как только я добрался до Западного Берлина. Я ехал на другой машине. Я изменил внешность между Хельмштедтом и Глиникским мостом — блондинистый парик, очки в стальной оправе и фальшивый паспорт в тон. А в гараже «Осдорфа» я снова сменил имидж. Я бы поставил свою жизнь (как делал это не раз), что за отелем не следили.


И всё же она была здесь, с её красивыми, сильными руками на моей шее, её тонким бедром, прижатым к моему, и прекрасными губами, ищущими мои. Это было доказательством того, что я ошибся. Или это было просто «счастливое совпадение»? Неужели из двух с лишним миллионов жителей Западного Берлина в этот июльский вечер Ник Картер и Лола Штайнмец случайно встретились в отеле при обстоятельствах, хоть сколько-нибудь близких к норме? Невероятно. Я, агент AX, обычно жил на конспиративной квартире на Хольгенштрассе, 10. А Лолу, офицера БНД, никогда бы не ввели в такой очевидный цирк восточно-западного агитпропа. Ни одна спецслужба, особенно БНД, не была бы так глупа.


И всё же, клянусь Богом, вот она — три года с нашей последней встречи! Золотисто-каштановая рейнская дева, жаждущая, чтобы все гости и персонал отеля знали: она нашла своего Зигфрида в лице Ника Картера. Моей мгновенной мыслью было, что, назвав меня по имени, она подставила меня под удар. Сейчас или позже?


Чтобы защититься прямо сейчас, я подыграл ей. Подхватил её на руки, крутанул, и мои губы коснулись её щеки. Я заметил насмешливое выражение лица и суровый взгляд Фрица. К тому времени, как я поставил её на землю, я уже прижался спиной к перилам лестницы, имея отличный обзор всего холла.


— О, Николас, я глазам своим не верю! Это правда ты? — она сыграла идеально, чуть запыхавшись. Её великолепная грудь вздымалась от волнения. Я всегда помнил, какими пронзительно-голубыми были её глаза на фоне золота волос. У неё были высокие скулы северного воителя. Ничего не изменилось — внешне. Но изменилась ли сторона, на которой она играет? Превратилась ли БНД для Лолы в МФС?


— Лола, Лола, я объездил весь Берлин в поисках тебя! — я держал руки на её плечах, не давая ей сдвинуться. Она и не пыталась уйти, глядя на меня с радостным возбуждением. О, она была хороша, чертовски хороша. Я вспомнил и это. Её задачей было опознать меня, а не подставлять под пули прямо здесь.


— Надо же, и зачем же? — Как «зачем»? Чтобы пригласить тебя на обед, конечно!


Мы посмеялись и снова обнялись. Во время этого объятия я успел проверить балкон и убедиться, что никто за нами пристально не наблюдает.


— Серьезно, что ты делаешь в таком месте? — Ты же слышала об инфляции — марки, доллары... У меня есть редактор, который считает, что это как раз подходящее место для репортера. — Ну, в самом деле, Никки, я... — А что, позвольте спросить, вы здесь делаете? — я посмотрел на неё. — Неужели вы сменили профессию? И не говори мне, что ты просто ждала, пока я приглашу тебя на ужин. — О, у меня есть глупая младшая сестра, Хельга, которая остановилась здесь, чтобы участвовать в Молодежном форуме. Она могла бы жить у меня, но настаивает на том, чтобы быть со своими «товарищами». — Лицо её залилось краской, и она выглядела искренне раздосадованной. — Студентка? — А кто же еще? — Ну, пусть развлекается. — Ах, они так мало знают. Они не знают ничего, кроме пустой болтовни. — Может, возьмем её с собой и научим кое-чему?


Её реакция была мгновенной. — О нет! Нет, она ни за что не пойдет. Я зашла, чтобы вытащить её хоть на стаканчик, но она «слишком занята». В её группе сейчас совещание. — Что ж, тогда выхода нет. — В каком смысле? — Нам просто придется пойти и пообедать вдвоем. И ты расскажешь мне, чем занималась с октября... это было слишком давно.


— Красный октябрь, — сказала она, и с её прекрасного лица исчезла всякая улыбка, напускная или настоящая. Её пальцы крепко сжались вокруг моих.


Я не пригласил её к себе в номер, пока буду переодеваться. Я хотел увидеть её реакцию. Торопится ли она? Было ли это ловушкой для быстрого убийства (попытка которого уже была совершена) или это должен был быть вечер с «постельным режимом» и последующим допросом?


Она одарила меня своей уклончивой, согласной улыбкой в стиле «давай не будем спешить, дорогой», когда я сказал: — Слушай, мне нужно принять душ и побриться. Давай я заеду за тобой через час, у тебя дома или где скажешь. — Замечательно, Либхен, — она похлопала меня по руке. — Я так рада тебя видеть, Никки.


Это прозвучало ровно, с легким поддразниванием. Надеюсь, в этом не было ничего большего, дорогая. Где и когда?


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


В душе я задумался. Был «Красный октябрь», начавшийся седьмого числа с предполагаемых совместных самоубийств генерал-майора Хорста Вендланда, исполняющего обязанности вице-президента БНД, и адмирала флота Германа Людке, и закончившийся тридцать первого числа обнаружением в Рейне тела Герхарда Бона, высокопоставленного чиновника оборонного ведомства. Всего в этот период произошло девять «самоубийств», и все погибшие занимали в Федеративной Республике высокие, средние или низкие посты. Неизвестным для немецкой публики, но имеющим огромное значение для западных спецслужб фактом было то, что наряду с Вендландом и Людке остальные семеро также были связаны с БНД.


Интерес AX к этому делу лишь вскользь касался того, кто именно использовал самоубийство как метод сокращения раздутых штатов БНД. Нас беспокоило то, что адмирал Людке, чье самоубийство было уникальным (во время охоты у бельгийской границы он умудрился дважды выстрелить себе в спину из винтовки с продольно-скользящим затвором), был связан с секретными исследованиями AX в области систем вооружения по модификации погоды (WM). Незадолго до его смерти мы узнали, что адмирал был двойным агентом КГБ-МФС. Моя работа заключалась в том, чтобы выяснить, была ли информация по WM передана резиденту МФС в Бонне, и принять соответствующие меры. Миссия Лолы тогда состояла в том, чтобы узнать, играли ли двойную игру помощник адмирала капитан фон Рентлоу или его секретарь, фрау Вейгле.


Оглядываясь назад, самой приятной частью той операции была Лола. Вам пришлось бы долго плыть по Рейну, прежде чем вы нашли бы нибелунга, способного сравниться с её магией — хоть в седле, хоть на плаву. Она понятия не имела, кто я на самом деле. Она знала меня как американского военного агента, выдающего себя за журналиста. И я знал, что она — Лола Штайнмец, работающая секретарем у коллеги Вендланда, а на самом деле агент БНД R-32 под кодовым именем Руди Бест. Мы знали, что мы на одной стороне, и для прикрытия закрутили один из тех внезапных романов, который поддерживали до самого конца.


Что ж, это был «Октоберфест» веселья и игр посреди быстрой бойни в переулках. Теперь наступили иные дни, и моя подруга из прошлого только что умудрилась взорвать мое прикрытие прямо в вестибюле, где проходила встреча Востока и Запада. В моем деле, когда происходит неожиданный контакт, нужно понимать, что лучше: разорвать его или затянуть узел.


Как и в случае с «Длинноволосым», я решил «затянуть», потому что работал вслепую, не имея зацепок, а обрыв связи означал бы погружение во тьму и сужение зоны действий. Что бы ни знала Лола, она собиралась мне это рассказать — так или иначе.


Её быстрое согласие на моё приглашение было столь же демонстративным, как и её приветствие. Но она знала: как только мы расстанемся, я смогу начать её проверку. Поэтому даже если бы она не пришла на свидание, у меня была бы зацепка для слежки. Таким образом, её тактика заключалась в том, чтобы либо подыграть мне и подставить под удар, либо, в силу наших прошлых отношений, зажать меня в тиски своих золотых бедер и со всем ритмом и утонченностью своего вида выкачать из меня всё, что ей было нужно. Это был тот вид допроса, которым могли наслаждаться оба.


Я покинул отель пешком и дошел до станции «Зоопарк», откуда позвонил Паулю Венеру из автомата. — Венер, — басовитый голос не утратил своего резонанса. — Пауль, это Ник Картер. Никаких колебаний. Мы могли бы говорить с ним пять минут назад, а не два года. — Рад твоему звонку. — Я только что прибыл. Хотел связаться с Руди. У тебя есть номер? Я свой потерял. — Конечно, если хочешь, звони в Пассау. Он в отпуске. — Знаешь, когда он вернется? — Никогда! — он рассмеялся. — Я могу чем-то помочь? — Я здесь по поводу истории с Молодежным форумом. Подумал, у Руди могут быть какие-то старые наработки. — У меня есть папка толщиной с твою голову. Заходи, покопайся. — Хорошо. Позвоню тебе завтра, может, пообедаем. — С удовольствием, Ник.


Официальная должность Пауля Венера — редактор пресс-службы западноберлинского отделения Социал-демократической партии (СДП). Неофициально он был резидентом БНД в Западном Берлине. И что важнее — надежным другом. Однажды я спас ему жизнь. В переводе на оперативный язык его информация подтвердила мои подозрения. Лолы больше не было в БНД. Пауль намекнул, что она перешла на «другую сторону». Он обещал навести справки.


Последнее не стало сюрпризом; за последние десять лет показатели БНД были довольно паршивыми. Их провал стоил поста Вилли Брандту, когда выяснилось (с помощью внешней разведки), что ближайший советник Брандта, Гюнтер Гийом, долгое время был агентом восточногерманской МФС. Что спасало БНД от полной деградации? Такие специалисты, как Пауль Венер — к счастью, их там еще хватало.


Квартира Лолы находилась в тихом и дорогом районе Шмаргендорф, в паре кварталов от Гейдельбергской площади. Я подошел к дому с осторожностью, и когда нажал на звонок, был относительно уверен, что никто не попытается прикончить меня до начала вечера.


Если в жизни Лолы что-то и изменилось, то её вкус в одежде остался прежним. Глядя на её платье, трудно было сказать, где оно начинается и где заканчивается. Желтый шелк так облегал её формы, что одежда казалась лишь досадной преградой перед её обнажением.


— Тебе нравится, Либхен? — у неё был такой смешок, который делал лишними любые разговоры. — Очень нравится. Вот тебе желтая роза — под стать волосам.


Мы прошли небольшое расстояние до машины. Никто не пытался в меня стрелять, хотя, признаться, я понимал любого, у кого возникла бы такая мысль при виде нас. Она увидела «Вольво». — У меня новый «Мерседес», могли бы поехать на нем, — поддразнила она. — Ты не та девушка, которую я помню по Бад-Годесбергу, — грустно сказал я. — Когда мы были вместе, нам и пешком было неплохо. Она рассмеялась и взяла меня под руку. — О, Никки, ты не изменился. Я до сих пор не могу забыть нашу встречу. — Мы не будем торопиться, и ты снова к этому привыкнешь.


В машине я предложил ей свой портсигар с моими специальными сигаретами с золотым ободком. Она коснулась портсигара рукой и посмотрела на меня. — Я помню. — Она взяла сигарету. — Я ушла из того бизнеса. Сразу после нашей последней встречи. — И дела теперь идут намного лучше? — я поднес зажигалку. — О, гораздо лучше! — она усмехнулась, и серьезность исчезла. — Погоди, и ты увидишь, на что способна бедная работающая девушка. Я всё тебе расскажу.


Мы ужинали в «Hubertus» в Шарлоттенбурге. Не только потому, что еда там стоила баснословных денег, а рислинг был божественным, но и потому, что это было место, где она могла выговориться, не опасаясь помех. Я знал, что за нами не следят, но в данном случае это было неважно: «Hubertus», будучи вполне легальным рестораном, служил также местом встреч британской разведки, и те, кто в теме, могли быть уверены, что попивают свой мозель в безопасности.


История Лолы о её внезапном богатстве звучала нормально, правдоподобно и... пахла старым враньем. — Никки, поверь мне, я так устала от этого, от этих идиотов и их идиотизма. И когда Винти предложил мне сделку... он милый, ты его узнаешь... как я могла отказать? — она жестикулировала, и эти движения так подчеркивали её формы, что соски на мгновение стали центром внимания каждого мужчины в зале. — К тому же, ты уехал, не попрощавшись. Мог бы хоть открытку прислать, — надулась она. — Как ты называешь свое заведение — «Дом Лолы»? — Не будь циником, Либхен. «Тредю». Это прямо на углу Курфюрстендамм и Шпихернштрассе. Идеальное место. — Неужели Мюнхен, Франкфурт или даже Кёльн не были бы более подходящими для французского бутика, чем старый забытый Западный Берлин? — Ничего он не забытый! Политически — может быть. Но с этой разрядкой все эти партийные «дойные коровы» с Востока могут приезжать сюда гораздо проще. И они приезжают! О! Кто слышал о покупке «Mainbocher» в народной республике? Они там жиреют и богатеют, и их восточные марки начинают выглядеть почти так же хорошо, как западные. Так что, — она всплеснула руками, — я фанатка разрядки. Я торгую с врагом. Продаю им колготки, белье и всякие красивые французские штучки. И поверь мне, я заставляю их платить.


В энтузиазме Лолы чувствовался чисто германский интерес к хорошей деловой сделке. Её магазин был бы элегантным и пафосным местом — идеальная точка для контактов Востока и Запада с ароматом французского шика. — Звучит ужасно скучно и очень успешно, любовь моя. А что насчет... как его там? Винти? — О, он чудесный! И сам невероятно успешен. Хочет на мне жениться, конечно. Магнус Торстен фон Винтерберг. Очень старая немецкая семья из Силезии. — Которая теперь часть Польши. — Которая теперь часть твоего прошлого, — твердо отрезала она, и в её наэлектризованных глазах мелькнуло раздражение. — Всё это часть прошлого, милая, даже наша встреча.


Она уже была готова вспылить, но сдержалась и похлопала меня по руке. — Да, но результат этой встречи — наше «сейчас», и именно оно меня интересует. Знаешь, у меня есть одна грешная идея. — Свет свечи на её затененном лице идеально подходил для грешных идей. — Я весь внимание, — сказал я, думая: «Ну вот, переходим к фазе номер два». — Есть одна дискотека, называется «M’Efo». Говорят, там самое развратное шоу в городе. Винти слишком чопорен, чтобы повести меня туда. А ты? — Определенно нет. Это может испортить твою репутацию. — Или улучшить мою технику. — Это невозможно улучшить. — О, как ты мил, — промурлыкала она, проводя пальцами по тыльной стороне моей ладони. — И где же находится это логово дьявола? — В Тиргартене, представь себе. — Звучит странно.


Это также звучало слишком очевидно. Я не собирался везти её в «M’Efo», чтобы стать жертвой «эротического хита», но хотел посмотреть на это место для справки. И еще хотел увидеть её реакцию, когда я проскочу мимо и направлюсь к озеру Ванзее. Я планировал припарковаться у воды для серьезного разговора.


Вместо этого вечер принес нам очередной сюрприз. Черт возьми, возвращаясь к кодовым фразам — у меня действительно случился «Reifendefekt» — спустило колесо! Прямо посреди Кайзердамм. Я замедлился и прижал подбитый «Вольво» к бордюру. Поток машин позади недовольно загудел. Пока я ругался, Лола добродушно смеялась и вздыхала. — В следующий раз возьмем «Мерседес», — сказала она.


Мне удалось съехать на островок безопасности, а дальше была рутина: полиция, эвакуатор и такси. Немецкая эффективность не позволяет менять колесо на главной магистрали — отчасти чтобы тебя не сбили, но в основном потому, что это отличный бизнес для техпомощи и таксистов. Через пятнадцать минут, уже в такси, Лола спросила: — И куда мы едем? — Я знаю один клуб, там самое непристойное шоу в городе, — я положил руку на её шелковистое колено. — Но это не дорога в Тиргартен, — она накрыла мою руку своей. — Ты права, Либхен. Я знаю клуб получше. Там тише и больше приватности. Я забронировал его на всю ночь. Её пальцы напряглись, а потом она рассмеялась: — Николай! О, ты такой же зануда, как Винти! — Я постараюсь это исправить.


Мне было интересно замерить её реакцию. Оглядываясь назад, она вела себя великолепно, лишь вскользь предложив поехать к ней, а не ко мне. У нас был «ужин после ужина», как мы это назвали, в моем номере. В уютном баре отеля Фрицу было поручено проследить за злосчастным «Вольво», а Лола тем временем выглядела задумчивой, величественной и невероятно соблазнительной.


Напряжение между нами росло с момента первого касания в лобби. Когда мы поднялись в номер, электричество вокруг Лолы заставляло её буквально светиться, а платье, казалось, облепило её еще плотнее. Лола, как я решил, приняла предложенные условия игры и собиралась использовать их по максимуму — лучшим из известных ей способов.


В первый раз я взял её так властно и быстро, что она была буквально ошеломлена. Она лежала на кровати, откинув голову, вздымая грудь, с широко раскрытыми затуманенными глазами, а дыхание срывалось на сдавленные рыдания. — О-о-о, Никки! — стонала она. Я накрыл её рот своим, заглушая крики, и началось долгое, методичное восхождение. Теперь мы не спешили. Интенсивность была главным в этой игре. Мы достигали пика медленно, мучительными шагами. Губы на сосках, язык на бедрах, пальцы, которые хватают и ласкают. В мягкой темноте её золотистая голова ритмично двигалась. Она вздыхала и шептала бессвязные слова, пока мои губы скользили вверх по её длинным ногам. Я почувствовал её жар, и она вскрикнула, вцепившись пальцами в мои волосы.


Она начала умолять, тянуть меня к себе. Я не спешил, и к тому моменту Лола превратилась в самую дикую рейнскую деву на свете. Мы играли в то, кто сверху, кто всадник, а кто — мой жеребец. И когда мы взорвались вместе, она выгнулась дугой, обхватив коленями мои бока, а пальцы впились в мои плечи. Стрела попала точно в цель.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Страх не обязательно видеть; его можно почувствовать по запаху. Я и видел его, и чувствовал — он исходил от Хорста Лутца, служителя музея «Дом у Чекпойнта Чарли». Он спускался по лестнице в центральный вестибюль, похожий на призрак Банко, и вокруг него разливался едва уловимый, но отчетливый смрад могилы.


Лутц был моим единственным контактом с AX в городе, и довольно ненадежным. Бывший восточногерманский пограничник («вопо»), он бежал на Запад в 1972 году. Его дядей был Клаус Кремер. Кремеру, стоявшему на ключевом посту сбора информации, позарез нужен был курьер, которому он мог бы доверять. В 1975 году, после тщательной проверки, AX дала добро, и племянник — даже не подозревая, на кого на самом деле работает — начал выполнять для дяди странные поручения.


Тот факт, что Лутц был перебежчиком и бывшим охранником границы, а теперь работал в музее в двух шагах от Берлинской стены, сводил его с тысячами туристов. Это делало его легкодоступным для связи под вполне законным прикрытием. Мы знали, что он участвовал в паре операций по организации побегов, помогая людям перебраться с Востока. Это тоже открывало определенные перспективы для AX. Но, работая на дядю, Лутц не обладал реальной информацией, довольствуясь низкоуровневыми задачами по принципу «необходимости знать». А нужды в его знаниях было очень мало.


Так что я не ждал от него многого. Его очевидный страх стал для меня приятным сюрпризом. Это был гораздо более прямой сигнал, чем кокетство Лолы.


Он вел небольшую группу туристов по лестнице, комментируя фотовыставку на стенах, когда заметил меня у экспоната со спасательным автомобилем. Хотя ему удалось не выдать себя полностью, шок узнавания был очевиден — его рука резко сжала перила. Мне это не понравилось, хотя он и не знал меня в лицо. Всё, что он знал — это мой бледно-серый костюм, сложенную газету Die Welt в левом кармане пиджака и то, что в 11:00 по определенным дням на связь должен выйти официальный курьер.


Посетителей было немного, и когда я поднялся наверх, то увидел, что зал почти пуст. Лутц был высоким и крепким мужчиной. Его голос был глубоким и не выдавал внутреннего волнения. Это было хорошо. Но он чего-то чертовски боялся.


Я прогуливался, ожидая, пока он освободится, и прокручивал в голове события утра. Я отвез Лолу домой на сером рассвете. Она была утомленной, замкнутой и немного грустной, просила о скорой встрече. Наша «проверка» ничего мне не дала. Каким бы ни был её план, он не сработал. И её неудача могла вызвать резкую реакцию со стороны её кураторов. По крайней мере, теперь они знали, что я буду настороже.


Чтобы подстегнуть события, я выехал из отеля на старом «Мерседесе» Зитора — настоящая винтажная модель. Он высадил меня у городской электрички, и я проделал серию проверочных кругов, выпив две чашки кофе и съев пару домашних булочек, прежде чем сесть в туристический автобус до музея у Стены.


Сам музей был порождением Стены. Он располагался в обветшалом трехэтажном доме, который в лучшие времена был популярным кафе и борделем. Теперь здесь хранилась фотохроника разделения города, всевозможные приспособления и записи о побегах — удачных и нет. Это был памятник Холодной войне, через который прошли миллионы туристов. Я не думал, что он просуществует долго: он никак не вписывался в современный образ «разрядки».


Лутц вошел в комнату, где я находился, ведя новую группу. Его глаза кричали о предупреждении. — Разумеется, — говорил он блондину в комбинезоне, стоявшему рядом, — ответ кроется под капотом этой спасательной машины. Тот факт, что туда помещались три человека, свидетельствует о той решимости, о которой я говорю.


Трое туристов с ним не представляли опасности, но его взгляд метался к женщине-служительнице у входа внизу. Я был в этом уверен. Я спустился вниз и стал ждать, не появится ли кто-нибудь еще. Никто не пришел. Угроза таилась где-то в другом месте, возможно, невидимая в лабиринте маленьких комнат старого борделя.


Ответ действительно был под капотом. Машина представляла собой самоделку с очень низкой посадкой — достаточно низкой, чтобы проскочить под стальным шлагбаумом на КПП. Двигатель был смещен назад, а под капотом скрывались люди вместо лошадиных сил.


Я подошел к машине. Никто не обратил на меня внимания, когда я приподнял капот. Внутри было пусто. Но затем я заглянул глубже и увидел комок бумаги, торчащий из отключенного шланга радиатора. В бумагу был завернут ключ.


Я вышел из здания, понимая, что представляю собой отличную мишень для снайпера или камер, нацеленных на фасад как с восточной стороны Стены, так и с западной. Союзнический КПП был справа от меня, в центре Фридрихштрассе. Там же находилась официальная смотровая площадка. Прямо передо мной тянулась линия трех- и четырехэтажных зданий. Они заканчивались на Циммерштрассе — узкой улочке, идущей параллельно Стене. Паршивое место для встречи агента AX. Но, возможно, настолько паршивое, что это играло нам на руку — никто бы не поверил, что здесь может быть явка. По крайней мере, за мной до самого «Осдорфа» никто не шел.


В отеле меня ждало сообщение от Лолы с просьбой перезвонить. Но записка от Лутца была куда важнее. Его каракули гласили: «3-й этаж, Циммерштрассе, 18, 20:00». А под чертой был еще один адрес: «Шютценштрассе, 69». И поразил меня не сам адрес, а почерк. Я узнал размашистые штрихи N12.


Дом 69 по Шютценштрассе находился в восточном секторе, всего в двух кварталах от Стены — крайне опасное и незащищенное место. Но я не собирался туда соваться, пока не поговорю с Лутцем. А до этого мне нужно было повидать Пауля Венера.


Мы встретились в тихом кафе у радиомачты. — Ты не меняешься, — сухо поприветствовал он меня. — Ты тоже, — я ощутил крепость его рукопожатия. Квадратное лицо, пыльные светлые волосы, проницательные глаза и ироничная складка у рта — словно всё происходящее казалось ему глупостью. Но за этим спокойствием скрывался острый ум, способный на мгновенные выводы и прямые действия. Таким я его помнил.


— Как бизнес? — Горячий сезон. Мне «Дортмундер», светлое. — Хорошо. Сделайте два и в кружках, — бросил он официанту. — Расскажи мне о нашей подруге. Почему она ушла из БНД? — Нет какой-то одной причины. Устала. Как и многие, — я уловил в его голосе сарказм. — И по веским причинам в наши дни. — В точку. — Значит, её друг фон Винтерберг устроил ей бизнес и местечко с хорошим обзором? — И с тех пор она процветает. — А он? Чем занимается? — Продает стальные трубы и литье на Восток. — А западные клиенты есть? — Конечно. Но, насколько нам известно, всё законно. — Я думаю, стоит проверить еще раз, — сказал я. Как и многое в последнее время, это казалось слишком очевидным для подставы, что само по себе наводило на подозрения. — Хочешь что-то добавить? — Просто предчувствие. Лола и её дружок занимаются чем-то посерьезнее, чем продажа шляпок и отливок нашим «новым друзьям».


Венер пожал плечами. — Фон Винтерберг был командиром танка в Африке, попал в плен в сорок третьем. Никогда не лез в политику, чистый бизнесмен. — Да, я знаю. Я дам тебе один адрес. Мне нужно знать всё о нем, что там находится, и подробное описание тех, кто там бывает. Как можно скорее. — Насколько скоро? — К вечеру. Я позвоню около девяти. — Посмотрю, что можно сделать. Что за адрес?


Я продиктовал ему. — Это безопасное место? — Венер настороженно огляделся. — Вон тот тип в конце зала не сводит с нас глаз. Венер усмехнулся и расслабился. — Всё в порядке. Это один из моих людей. Я ему потом всыпаю за то, что так палится. — Хорошая идея, — я предложил ему сигарету. — И еще кое-что. Если в полиции за последние сорок восемь часов появились неопознанные трупы в морге, я хотел бы на них взглянуть. Венер хмыкнул, отпивая пиво. — Скажи когда. — Прямо сейчас. — Что-то еще? — Да. Как ты, черт возьми, поживаешь? Давай уже что-нибудь закажем поесть.


Я не мог этого знать наверняка, но я ошибался в одном. Пауль Венер изменился. Перед моим отъездом из Штаба мы с Хоуком провели короткий инструктаж по Кремеру. Было только две причины, по которым он мог прервать контакт: либо он мертв, либо в руках врага. Ранений в обычном смысле не было — если бы что-то случилось, его племянник должен был дать объявление в газету Morgenpost. Но мертв он или жив, я не мог двигаться в его сторону, пока не поговорю с Хорстом. По крайней мере, не мог действовать открыто.


— У меня есть последняя просьба, — сказал я Венеру, когда он потушил сигарету. — Я хочу полетать. — Вопрос в том, где, — вздохнул он. — Обычная рутина. Полет на «рогатке» — только над Западной стороной, разумеется. — Обычный полицейский патруль? — Лучше рекламный вертолет. Ну, знаешь, те, что несут плакаты «Покупайте сосиски у Джо». — Когда? — Сразу, как допьем кофе. — Он не ответил на мою улыбку.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Пилота звали Фредди. Большой, лохматый, вечно ухмыляющийся тип. Меня представили ему как американского фоторепортера, желающего сделать несколько контрастных снимков двух зон. Я взял с собой Hasselblad 500 с пятидюймовым объективом. Я заверил его, что нам не нужно приближаться вплотную к Стене, пока он летит по маршруту рекламы обуви «Goeben».


Из-за плотного воздушного движения маршрут вертолета был строго регламентирован: высота 300 метров в коридоре три на пять километров. Машина была шумной — старый тандемный агрегат немецкой сборки. Грохот сводил наш разговор к минимуму, что было мне на руку. Фредди любил петь, чтобы перекричать шум или просто добавить своего фальшивого баритона в общую какофонию.


Всё шло нормально, пока мы не прошли круг дважды, и я не отщелкал несколько безобидных кадров городской суеты. Затем я сориентировался: под нужным углом я мог разглядеть переулок Липпанслаан, дом 16.


Кремер был часовщиком по профессии. Его мастерская выходила на старый довоенный переулок, где теснились другие ремесленные лавки. Полностью разрушенный во время войны, переулок был воссоздан в прежнем стиле. При восстановлении AX позаботилась о том, чтобы здание Кремера имело скрытые полости — это был угловой и самый большой дом в ряду. В секретной зоне Кремер хранил передающее и приемное оборудование. Оно постоянно обновлялось, и даже советское посольство в Вашингтоне не могло похвастаться ничем более совершенным.


Берлин был главным «ухом» AX. Если бы мы потеряли этот пост, это не стало бы концом света, а раскрытие оборудования не выдало бы владельцев, как и разоблачение Кремера не выдало бы его нанимателя. Но из-за того, что произошло, я счел необходимым взглянуть на место происшествия, не привлекая лишнего внимания. При нынешнем маршруте полета это было невозможно.


Я нацарапал Фредди записку: «Не могли бы вы отклониться на восток на 95 градусов на следующем круге?» Он широко ухмыльнулся, тряхнул шевелюрой и попытался что-то прокричать в ответ, активно жестикулируя. Вертолет весело подпрыгивал. «Это очень важно, — написал я. — Нужен только один проход». Фредди оказался упрямцем. Он продолжал трясти головой, махать рукой и петь, указывая строго вперед. Я бываю терпелив, когда это нужно, но время вышло. К тому же Фредди знал, что я плачу за полет среди неона рекламных вывесок, и хотел показать, кто здесь босс. «Только один раз, — приписал я внизу. — С меня пиво». Снова этот клоунский отказ. Я решил покончить с этим. Когда он вывел вертолет на восточную прямую, я ткнул его в плечо стволом «Вильгельмины», а затем указал Люгером на гирокомпас. Он замер, улыбка мгновенно сползла с его лица. — Один проход! — крикнул я. — Девяносто пять градусов! Он начал протестовать. — Живо, черт возьми!


Он дернулся, когда я упер «Вильгельмину» ему в спину. Фредди направил вертолет на нужный курс, постоянно озираясь, словно ожидая немедленной атаки эскадрильи F-104. — Расслабься, Фредди. Это не займет и минуты. — Вы же не умеете управлять этой штукой! — начал он приходить в себя. — Вы застрелите меня и... — И будет чертовски больно, даже если я тебя не убью. И да, я умею летать на этой птичке, так что не давай мне повода. — Но это запрещено! Это опасно! Мы вышли из коридора! Мы не можем... — Заткнись и лети!


Мы приближались к району. Угол был верный. Группа высоких зданий, а за ними — скрытый в тени переулок Липпанслаан. — Снижайся до двухсот метров. — Я акцентировал приказ нажимом ствола. Он сердито хмыкнул и толкнул ручку вперед. Я сидел за его спиной. Сунув Люгер за пояс, я поднял бинокль. На мгновение я потерял ориентацию. Что-то было не так. Когда я понял, что именно, мы уже пролетали мимо цели. Я успел отбросить бинокль и сделать несколько быстрых снимков камерой. То, что они покажут, было ужасно: переулок с тремя крайними зданиями исчез. Они были стерты с лица земли.


В этот же момент мне представился шанс доказать Фредди, что я смыслю в управлении «летающими ботинками». Плексигласовый фонарь лопнул с резким звуком, который утонул в грохоте двигателя и шокированном крике Фредди. Пуля попала ему в голову. Когда он завалился набок, я увидел кровь между его пальцами и почувствовал, как вертолет затрясло от огня с земли. Не было возможности понять, откуда стреляли. Был поврежден основной ротор, возникла разбалансировка. Мы начали заваливаться влево, вибрация стала саморазрушительной.


Я навалился на Фредди, пытаясь дотянуться до рычагов управления — шага и газа. До педалей было не добраться. Времени не оставалось. Я заметил школьный двор и начал заводить машину в него в диком заносе. Я сбросил обороты и ослабил «шаг-газ», надеясь унять вибрацию. Земля неслась навстречу в адском танце. Наступил момент «сейчас или никогда». Я отпустил ручку, увеличил обороты и продолжал работать шагом. Это было чертовски сложно — штуковина практически вышла из-под контроля, и я пытался удержать её на весу, пока оттаскивал Фредди от приборов.


Самым удачным было то, что мы не попали на спортивные снаряды, а во дворе никого не было. В последнюю секунду я вырубил питание, и мы рухнули, проскрежетав по цементу. Лопасти еще вращающегося ротора задели металлический фонарный столб, наполнив воздух летящими осколками металла и диким грохотом. Этот контакт уберег нас от полного разрушения шасси и опрокидывания на бок, что неизбежно привело бы к пожару.


Я выбрался из искореженной птицы, пока она еще шипела и лязгала. Вытащил на спине Фредди подальше, прежде чем вертолет испустил последний дух. Фредди был весь в крови, но рана оказалась не смертельной — пуля прошла по касательной. У него будет жуткая головная боль, которая только усилится, когда он попытается объяснить властям, что произошло.


Когда к месту падения начали сбегаться люди и полиция, я прикинулся случайным прохожим, который просто оказался рядом в момент крушения. Воспользовавшись суматохой, я незаметно скрылся.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Одно было ясно: тот, кто нас сбил, точно знал, что я на борту. Они узнали об этом вовремя, чтобы выставить стрелка в обломках бывшего поста Клауса Кремера, понимая, что это именно то место, куда я захочу отправиться. Это означало, что Ник Картер находится под пристальным наблюдением, хотя я был уверен, что «чист», когда покидал «Осдорф», чтобы связаться с Хорстом Лутцем.


Вертолет организовал Венер. Но он договаривался по телефону и не подвозил меня к площадке. Я доехал на такси до нужного района, а остаток пути проделал пешком.


Существует два вида наблюдения: визуальное и электронное. На данный момент я не мог исключить ни того, ни другого. Это чертовски тревожило. Как агент N3, я бы не выжил, если бы не умел определять основные критерии слежки. И я знал, что мне лучше выяснить всё как можно скорее.


Я направился в ближайшую городскую баню — Stadtbad. Там я снял отдельную кабинку и разделся. Я провел тщательный осмотр всей своей одежды и каждого предмета в ней. Затем я осмотрел себя. Одежда была чистой. Я — нет.


На левой ягодице был прикреплен липкий пластырь размером с десятицентовую монету. Это был «жучок» — самонаводящееся устройство с передатчиком, способным перехватывать голосовую связь. Аккуратно сработано. Пока Лола держала меня в своих нежных объятиях, я превратился в ходячую энциклопедию. Сейчас было не время и не место, но я не мог сдержать дикого смеха — на старую как мир тему была наложена очень сложная электронная мелодия. Вот уж действительно, «сели на хвост»!


Я решил списать свою невнимательность на акклиматизацию. Не хотелось даже думать, на что спишет это Хоук.


Я сидел в кабинке, восстанавливая в памяти все свои передвижения с того момента, как мы с Лолой расстались. Они должны были знать, что я был в музее у Чекпойнта Чарли. Там не было сказано ни слова. «Жучок» — на самом деле крошечный транзистор на 27 вольт — позволял слышать, но не видеть. Так что, хотя мои перемещения и разговоры отслеживались, моей физической внешности они не знали. Меня не видели на встрече с Венером. Меня не видели идущим к вертолетной площадке — и это было единственное утешение в моих делах. Черт возьми, меня поймали в силки, и они точно знали, что я задумал. Они планировали устранение и лишь немного промахнулись.


В моем деле нет права на ошибку, и тем более на самооправдания. Если вы пережили промах, у вас есть два пути: проследить, чтобы это не повторилось, или обернуть ситуацию в свою пользу. У меня не было времени путать противника, уходя по касательной — например, лететь в аэропорт Темпельхоф, а оттуда в Мюнхен, где я мог бы оставить этот «подарок» другу на «Радио Свободная Европа», который транслировал бы в эфир «разрядку» с примесью Бетховена. Передатчик был чувствительным, и Лоле требовалось столь же чувствительное приемное оборудование. Либо наушник был закреплен в чьем-то ухе, либо он был подключен к пульту управления, где шел мониторинг.


В любом случае, «повышенная чувствительность» была ключевым словом, и я тщательно подстроил свои действия под эту ситуацию. Тот, кто меня прослушивал, должен был отследить мой путь от сбитого вертолета до бани. Они решили бы, что я помят, хочу избежать допросов и пришел сюда привести себя в порядок. Вывод напрашивался сам собой: они пришлют кого-нибудь закончить работу — и прямо сейчас.


В каждой кабинке был свой шкафчик. Я сложил туда всё, кроме «Вильгельмины». Я накрыл Люгер полотенцем с особой деликатностью, потому что теперь её ствол был заряжен и готов к бою. Затем я вышел из кабинки в парную. В этот час дня единственными посетителями были двое огромных любителей пива, лежавших на скамьях и напоминавших перезревших тюленей на лежбище.


Мне не пришлось долго ждать. Я был рад, что они оценили меня достаточно высоко, послав двоих. Крупные, квадратноголовые, почти без шеи. Один вальяжно подошел к паровому клапану и прибавил жару. Другой сел в углу напротив меня. Ни у одного не было полотенца. Предстояла работа руками и ногами. Пар сгустился.


Когда видимость упала почти до нуля, тот, что сидел напротив, сделал свой ход. Бассейн был справа от меня. Я исчез из виду прежде, чем они успели сообразить, — соскользнул со скамьи в холодную воду без единого всплеска. Я поплыл вдоль края бассейна и, пригнувшись, заметил ноги первого номера. Он двигался туда, где я только что сидел.


Времени на знакомство не было. Я выбросил обе руки вперед, схватил его за лодыжки и, упершись ногами в стенку бассейна, дернул его на себя изо всех сил. Он вошел в воду, как мешок с песком, не успев даже вскрикнуть, прежде чем голова оказалась под водой. Бассейн был неглубоким — не более двух метров в самом глубоком месте. К тому времени, как мои пальцы сомкнулись на болевых точках его яремной вены, мои ноги уже обвили его торс. Он отчаянно сопротивлялся, его пальцы рвали мою кожу, ноги пытались вырваться. Я не дал ему ни единого шанса. Ни единого. Только смертельное давление, на которое я был способен.


Через тридцать секунд он перестал дергаться. Через тридцать пять я понял, что его легкие полны воды, а тело обмякло. Через сорок я вылез из воды, высматривая его напарника. Тот стоял у края бассейна, нервничая и не понимая, что произошло. В густом тумане я едва различал его розоватую тушу.


— Герман? — проворчал он, когда я поднялся. — Да. Вода отличная, — ответил я. — Хм, — хмыкнул он. — Ты быстро с ним управился. У сорок первого была компания. — Пожалуйста, заткнитесь, — пробормотал один из «тюленей» на скамье. — Я пытаюсь уснуть. — Ну так иди спать домой.


Я подошел к скамье и вытащил полотенце, под которым прятал оружие. Второй номер подошел ко мне сзади через пар. Когда я обернулся, на его лице застыло сомнение. Он разглядел меня, выругался и бросился в атаку. Поздно. Я швырнул полотенце ему в лицо и выбил у него почву из-под ног. С криком и брызгами он полетел в бассейн. Мы с «Вильгельминой» последовали за ним.


Очевидно, он не был любителем водных процедур. Он начал отчаянно колотить руками по воде, пытаясь выбраться. Я прижал его ко дну. Он был силен, но вода была не его стихией. Я зажал его шею одной рукой, а дуло «Вильгельмины» упер ему между лопаток.


Я приподнял голову в момент выстрела, чтобы избежать контузии от подводного взрыва. Звук получился приглушенным, похожим на тяжелый кашель. В предсмертной агонии приятель Германа взбаламутил воду так, словно стал жертвой челюстей акулы.


Я знал одно: тот, кто сидел на другом конце прослушки, сейчас тоже «взбалтывается» — его барабанные перепонки должны были разлететься в клочья. Это была одна из тех ошибок, которые больше не повторятся.


Странные звуки, разумеется, разбудили двух законных купальщиков. — Похоже, они заигрались, — сказал я, выбираясь из бассейна во второй раз. — Всякое бывает. — Но что это было? Этот грохот! — Спросите у них. А нам, пожалуй, нужно добавить пара.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Всякий, кто знает Европу, знает, как быстро там может измениться погода. Особенно это касается Берлина. К тому времени, как я предупредил Венера по телефону-автомату о том, что наш разговор прослушивался, и попросил установить за Лолой и фон Винтербергом плотное наблюдение (но пока не брать их на допрос), небо затянуло тучами и подул резкий холодный ветер.


Когда я добрался до отеля в «Осдорфе», уже вовсю лил дождь. Меня ждало приоритетное сообщение от Хоука. Оно пришло в виде открытого телекса от новостного агентства AP&WS с просьбой взять интервью у правящего бургомистра Западного Берлина Клауса Шутеса.


В расшифрованном виде радиограмма гласила: «Планы изменились. О визите президента в Западный Берлин будет объявлено 17-го числа. Президент прибудет в аэропорт Темпельхоф в 10:00 18-го. Отправление в Брюссель в 16:30 того же дня».


Я решил, что мой ответ будет зависеть от итогов встречи с Лутцем. Моим первым порывом было дать сигнал к отмене визита. Но я не знал, какие политические дивиденды планировалось извлечь из этой остановки. С моей точки зрения, пользы было чертовски мало, но я не сидел в Овальном кабинете. Мне это казалось фальшивым пиар-ходом на фоне коммунистической пропаганды — попыткой доказать, что «разрядка», хоть и жива, не означает, что мы сдаем Берлин. Но за всем этим я видел лишь одно: кто-то подставляет президента под выстрел.


Я не верил, что это дело рук террористов вроде банды Баадер-Майнхоф. Убийства и похищения были их профилем, верно, но им не хватало численности и профессионализма для операции такого масштаба. Все ходы противника до этого момента указывали на серьезную глубину планирования. Как сказал Венер: «Не знаю, во что ты играешь, Ник, но оппозиция ужасно из-за тебя нервничает».


Нервничала, это точно. Но какая оппозиция? На поверхности КГБ ничего не выигрывал — если бы убийство президента удалось проследить до Кремля, это ударило бы и по их сателлитам, и по их разведслужбам.


Возникал вопрос: каков будет глобальный эффект — политический и психологический — если президента США во время визита в бастион западного сопротивления казнят в самый разгар мирных переговоров? И если убийцей окажется американец — новый Освальд, Рэй, Бергер... или я?


Донесение N12 указывало на то, что покушение спланировано Советами, потому что подобные «мокрые дела» были специализацией 13-го отдела КГБ. Нетрудно было представить, как всё это сложится, если рука Москвы останется в тени.


Я не был оптимистом, но надеялся, что знаний Лутца хватит, чтобы дать мне преимущество. Тем временем, если бы Хоук смог выяснить, кто заправляет делами в Вашингтоне — кто-то достаточно близкий к Овальному кабинету, чтобы знать о самой идее визита в Берлин, или даже тот, кто её предложил — я бы чувствовал себя гораздо спокойнее.


Перед выходом из отеля я отправил телеграмму своему «двоюродному брату Джону», предлагая встретиться в Лондоне восемнадцатого числа. В переводе на наш язык это подтверждало наше изначальное предположение о наличии глубоко законспирированного агента («крота») в Белом доме или в Совете национальной безопасности. Я велел ждать сигнала — «зеленого» или «красного» — по поводу остановки президента. Я буквально видел, как Хоук хмурится из-за моего провала с прослушкой, но отчет об этом я решил придержать.


Вечер выдался паршивым: мокрым и ветреным. Движение под дождем замедлилось, а я торопился. При любых других обстоятельствах выбор адреса Лутцем показался бы смехотворным. Циммерштрассе — узкая, малолюдная улочка, идущая параллельно Стене между Фридрихштрассе и КПП «Чарли» и главной артерией — Штреземанштрассе. Вдоль неё тянулись ряды ветшающих трех- и четырехэтажных домов, когда-то модных. Из-за близости к Стене недвижимость здесь не пользовалась спросом. Дома занимали в основном беженцы — турки, курды, некоторые из которых весьма прибыльно участвовали в торговле наркотиками между Востоком и Западом. Полиция здесь делала всё, что могла, но этого было мало.


Уличные фонари не горели. Единственный свет исходил от прожекторов, освещавших минное поле на той стороне Стены. Улица, мощенная булыжником и заваленная мусором, утопала в тенях. В дождливую ночь она выглядела чертовски обманчиво.


Я приближался к номеру 18 со стороны Фридрихштрассе, которая была залита светом, как стадион. Спрятаться было негде. Пришлось идти напрямик по этому узкому, неприятному переулку. Фасады зданий были темными. Я был идеальной мишенью для любого стрелка и злился на Лутца за выбор такого места встречи. С моей точки зрения, нашлось бы миллион мест почище. Но, без сомнения, он здесь жил и чувствовал себя в безопасности. Хотя какого черта бывший пограничник решил поселиться в прямой видимости от своего бывшего поста — этот вопрос я планировал задать ему первым делом.


Дом номер 18 стоял на углу. Четыре этажа, торцом он выходил на союзнический КПП, большую смотровую вышку и музей. Несмотря на всю мою осторожность, я решил, что лучше поскорее убраться с дождя, пока патрульный на углу не решил проверить у меня документы.


Не нужно было быть гением, чтобы понять: Лутц, напуганный до смерти, верил, что его единственное спасение — отсиживаться в собственной крепости. Причина его страха могла быть очевидной, а мог быть и другой вариант: он уже под прицелом, и я иду прямо в ловушку.


Дождь хлестал в лицо, ветер завывал за углом, когда я достал ключ, присланный Лутцем. Дверь была массивной, двустворчатой, со старинным замком. Но ключ не понадобился — замок был взломан. Одна створка была приоткрыта и хлопала на ветру.


Я выхватил «Вильгельмину». Тишина. Света нет. Я открыл дверь достаточно широко, чтобы оценить обстановку. Пустое фойе с высоким потолком. Лифта нет, только деревянная лестница. Контуры были ясны даже при тусклом свете, пробивавшемся со стороны Стены. Я вошел и закрыл за собой дверь, сразу сместившись в сторону, чтобы не быть мишенью на фоне дверного проема.


Мраморный пол позволял двигаться бесшумно. Пока глаза привыкали к темноте, я прислушивался к звукам старого дома. Здание «разговаривало» само с собой, поскрипывая половицами. В этих звуках не было угрозы — угрозу я чувствовал кожей. Я начал подниматься и прошел первый пролет. На втором я столкнулся с ними. У них было численное преимущество, у меня — эффект неожиданности. Они не ждали меня. И я не удивился их встрече. Они торопились.


Тот, что шел впереди, заметил мой силуэт, когда я пригнулся. Он попытался вскинуть пистолет, но я нанес резкий удар рукоятью Люгера по его коленной чашечке. Он взвыл от боли и дернулся вперед. Я помог ему, перебросив через плечо — он полетел вниз по лестнице кубарем. У второго на оружии был глушитель. Он «кашлянул», и я услышал смертоносный свист пули у самого уха. В ответ «Вильгельмина» дважды рявкнула за нашу сторону.


Второй номер захлебнулся собственной кровью и рухнул вниз, едва не увлекая меня за собой. Третий не стал испытывать судьбу. Он буквально перепрыгнул через пролет, стремясь проскочить мимо меня. На площадке он задержался ровно настолько, чтобы подхватить своего стонущего приятеля с разбитым коленом. Я слышал, как они, спотыкаясь, ковыляли к выходу, и как хлопнула входная дверь. Жертва «Вильгельмины» внизу осталась неподвижной черной массой.


Никто в здании не отреагировал на выстрелы и шум, что подтверждало — дом пуст. Вопрос был в том, слышали ли стрельбу на КПП? Если да, то скоро у меня будет совсем другая компания.


Я действовал быстро. Квартира Лутца была на верхнем этаже. Найти её не составило труда: дверь была распахнута, и изнутри лился свет. То, что я увидел, не удивило меня, но вызвало ярость. Хорст Лутц был мертв. Совсем недавно. Он лежал на полу в огромной луже крови с перерезанным горлом. Его пустые глаза умоляюще смотрели в потолок.


Квартира была просторной, занимала половину этажа. Часть её служила музейным складом: стопки книг, брошюры, коробки с оборудованием. Времени на осмотр не было. Вряд ли Лутц успел оставить письменное послание, но я не мог игнорировать такую возможность.


В его карманах было пусто. На столе — ничего. В квартире — только мертвая тишина, а снаружи — завывание ветра, которое теперь мешалось со звуками полицейских свистков.


Я поспешил убраться из этого ада.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


— Мы могли бы привести её на допрос, — Венер нарушил затянувшееся молчание. Я допил кофе и покачал головой. — Нет. Она вряд ли знает так много. — А как насчет фон Винтерберга? — Если он под её контролем, они будут мучиться вопросом, почему его до сих пор не взяли. Пусть понервничают. — Он мог бы рассказать мне, кто за всем этим стоит, даже если ты не хочешь, — он выдавил натянутую улыбку и потушил сигарету.


— Я и сам не знаю, Пауль. Один из наших людей исчез. Я пришел его искать, и уже трижды меня пытались заставить исчезнуть следом. Роль Лолы во всем этом — показать мне «палец», — мы оба невесело усмехнулись.


Я откинулся на спинку мягкого дубового стула, пока Венер заказывал официанту в красном жилете бренди. Мы ужинали в его частном клубе — это была не типичная немецкая пивная, а прекрасно обставленный гостевой дом с очень избирательным кругом членов.


— Ты понимаешь, Ник, что я готов сотрудничать, — сказал Венер, — но я тоже должен давать ответы руководству. История с вертолетом, например.


Он сделал паузу, давая указания официанту, а я подумал о том, как подставил его: «Послушайте, Венер, кто этот американец? Вертолет сбит! Владельцы кричат об убийстве. Пресса задает вопросы о пропавшем пассажире...»


— Послушай, — сказал я, — у тебя из-за этого проблемы? — Ситуация может стать неприятной. Если бы я мог сказать хоть что-то, чтобы успокоить этих «Нервных Нелли» из штаба... объяснить, почему я вообще позволил тебе этот полет... — он пожал плечами. — Сигару? — Нет, спасибо. Я пристрастился к своим, — я вынул сигарету с золотым наконечником и закурил. — Пауль, в твоем досье наверняка отмечено, что в одном конкретном случае я был весьма полезен вашей организации. Тогда я оказал тебе услугу. — Да, спас мне жизнь. — Я не это имел в виду, хотя и это есть в записях. Так вот, твое официальное объяснение: я попросил об ответной услуге на основании прошлых заслуг. Без лишних вопросов. Просто прогулка на вертолете. Кто пытался меня убить — я понятия не имею. А что касается цели полета, предложи им передать дело в штаб союзников в Гейдельберге. Если это не завязнет в бюрократической переписке на год, считай, что я ничего не понимаю в этой службе.


Впервые с тех пор, как мы сели за стол, Венер разразился своим глубоким, раскатистым смехом. — У тебя всё звучит так просто. — Ты не хуже меня знаешь: если хочешь что-то похоронить в бумажной волоките, передай это в вышестоящий штаб, особенно если это штаб союзников. — Хорошо, официально я, может быть, и соскочу с крючка. Но, Ник, а как насчет неофициальной стороны? Я из БНД. Ты из ДИA или откуда-то еще. Мы сотрудничаем, да, но я не хочу, чтобы моя служба выглядела как сборище дилетантов. Verstehen Sie?


Кроме истории с Лолой и её связи с фон Винтербергом, я ничего ему не сказал. И не собирался. Его «необходимость знать» будет определяться ходом событий. А пока мы оба были в тупике. — Тебе не повезло с тем адресом, который я тебе дал? — спросил я.


Он затянулся сигарой и вздохнул. — Всё это сплошные уловки, верно? Наверное, я слишком стар для этого. Ничего больше не бывает простым, и всё оказывается не тем, чем кажется. В 22:00 к тебе в отель придет гость, фройляйн. Она преподаватель в университете. Она расскажет тебе об этом адресе. Поверь, она не из наших, не из БНД и вообще не агент. — Я не понимаю. — Поймешь. — И что, когда я её увижу, ты тоже будешь там? В этом идея?


Он снова вздохнул и в тусклом свете бара вдруг показался старше и измотаннее. — Может быть, а может и нет. Решать ей. Если бы ты сказал мне, откуда у тебя этот адрес, это могло бы помочь.


Я сидел, глядя в бокал с бренди и скрывая раздражение. Что это за глупая игра? Это был не тот Пауль Венер, которого я знал — профессионал, который действовал четко, получал ответы, не задавал лишних вопросов и не нес мутную чушь про учителей, принимающих решения.


— Это всё полная чушь! — сказал он, и в его голосе прозвучало отвращение. — Когда-то у нас была работа. Ты знал, на чьей ты стороне, даже если не знал «почему», и ты был уверен, что тебя поддержат в любой ситуации. А теперь какому-то безликому евнуху в Бонне пришла в голову блестящая идея, как нам получше вылизать им задницы, и все вокруг решили, что наступили золотые времена! — Он наполнил свой бокал шнапсом в шестой раз. — Послушай, Ник. Иди и встреться с этой девушкой. — Как её зовут? Какое отношение она имеет к делу? — Хильма Редер. Послушай, что она скажет, а потом мы еще поговорим, хорошо? Это всё, что я могу сделать сейчас. У меня приказ.


У меня был выбор. Я мог разорвать контакт и действовать по-своему, что было моим обычным стилем, или подыграть и посмотреть, что скажет Хильма Редер. Проблема первого варианта заключалась в том, что западногерманская разведка тут же сядет мне на хвост — в лучшем случае это будет помеха, в худшем — они станут врагами. Похоже, Венера зажали посередине, и никто, черт возьми, не понимал, что происходит.


— Что там в морге? — спросил я, давая себе время подумать. — Мы можем заехать... Ник, прости меня за всё это. Он выглядел несчастным, виноватым и немного пьяным. — Пауль, ужин был отличный! Я ценю всё, что ты сделал. Я понимаю, что официально ты в безвыходном положении. Давай просто действовать по ситуации, ладно? Его лицо немного просветлело. — Договорились. — Пойдем, «развеселим» ребят в морге.


Веселья там было чертовски мало. Тело Клауса Кремера обгорело до неузнаваемости. Еще во время войны, будучи мальчишкой, он получил осколок бомбы в череп. Рана была большой, и врачи вставили серебряную пластину, чтобы закрыть пролом. Когда AX вербовала его, в его личное дело была внесена пометка для дополнительной идентификации. Была проведена небольшая операция: пластину обнажили и выгравировали на ней букву «К». Несмотря на обгоревшую плоть и почерневший металл, буква «К» была видна отчетливо. Ничего необычного для Берлина тех лет.


Поскольку Лутц тоже был мертв, у Кремера не осталось родственников, которые могли бы забрать тело. Впрочем, полиция и не спешила его отдавать: жертва умерла не от огня, а от трех пулевых ранений из крупнокалиберного автомата, вероятно, «Маузера». В полицейском отчете не было ни свидетелей стрельбы, ни внятного объяснения причин пожара, хотя указывалось, что всё это могло быть следствием ограбления. Пожар был обнаружен в 03:20 двумя днями ранее.


— Это тот человек, которого ты искал? — вопрос Венера меня покоробил. Он прекрасно знал, что такие вопросы не задают при дежурном сержанте. Он вообще знал, что такие вопросы лучше не задавать. — Нет. Но случай интересный. Есть еще кто-нибудь? — спросил я сержанта. — Это был последний, сэр.


Я отвернулся от стола с отчетом, чувствуя облегчение лишь по одному пункту. Хотя пожар обнажил фальшивую заднюю стену здания и место, где Кремер прятал оборудование, я был уверен, что полиция не нашла в обломках ничего подозрительного. Огонь привел в действие систему автоматического уничтожения CLYYB — разработанную в лабораториях AX кислоту, которая превращала технику в неопознаваемый пепел. Если бы хоть какая-то деталь уцелела, это немедленно привлекло бы внимание службы безопасности Западного Берлина, несмотря на их кажущееся равнодушие. Хоть за это я мог поблагодарить отдел исследований и разработок AX.


Но пока все мои успехи сводились к растущему количеству трупов, подозрению в нечестной игре со стороны союзника и свиданию с какой-то преподавательницей. Пшик.


Светлым пятном было то, что тела N12 в холодильнике не оказалось. Значит, Старый Джон мог быть еще жив. Я отметил про себя неопознанные трупы, недавнюю стычку в бане и тот факт, что ни Хорст Лутц, ни его убийцы еще не попали в списки морга. Приходится ценить крохи удачи, пока есть возможность.


— Пойдем? — сказал я. Перед тем как вернуться в отель, я сел в машину Венера, чтобы выкурить еще по сигарете. — После того как поговоришь с фройляйн Редер, можешь позвонить мне по обычному номеру, если захочешь, — сказал он. — Посмотрим, Пауль. — Я оказал тебе услугу, Ник. Пусть и небольшую. Он был прав — он помог, чем мог, и не задавал лишних вопросов. Но это ничего не меняло. С Паулем Венером что-то было не так.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Дождь утих, когда я свернул на «Вольво» на Лейбницштрассе. Хильма Либфраумильх (или как там её звали) должна была позвонить в мой номер ровно в десять. У меня оставалось время, и я спокойно ехал по мокрому асфальту на средней скорости. Доказательств слежки не было, да в ней и не было нужды. Обе стороны знали, где я остановился: Лола — от «оппозиции», Пауль Венер — от БНД.


Как только я закончу дела с фройляйн Редер, мне нужно будет сматывать удочки и перебираться в другое место. Отель «Осдорф» начал приобретать всё «очарование» нью-йоркского автовокзала в пять часов вечера.


Я увидел, что пандус, ведущий в гараж отеля, заблокирован чем-то похожим на «черную Марию» (полицейский фургон). Старина Зитор никогда бы не позволил загромождать въезд, который служил одновременно и входом, и выходом. Я притормозил, делая вид, что собираюсь припарковаться на тенистой улочке рядом с въездом. Но как только я поравнялся с бордюром, я резко нажал на газ и выкрутил руль. На скользкой дороге «Вольво 244» развернулся на 180 градусов — я ударил по тормозам, чтобы ускорить занос, и, пригнув голову, рванул обратно на Лейбницштрассе на полной мощности.


Раздался треск и звон разбитого стекла — осколки посыпались на меня. Я вильнул влево в переулок в конце квартала и продолжал петлять, заскакивая на бордюры и переключая передачи, пока не выскочил обратно на Лейбницштрассе, заходя с тыла.


«Черная Мария» сдавала назад от отеля, собираясь уезжать. Я опустил окно, держа «Вильгельмину» наготове, но кто-то явно играл в «хвостозадого Чарли». Они увидели мое приближение и дали по газам. Я мог бы напугать прохожих и встряхнуть местных стратегов стрельбой, но это была не гонка. Фургон завернул за угол и исчез из виду прежде, чем я догнал его.


Я решил, что мне лучше сосредоточиться на состоянии Зитора. У него была неприятная шишка на голове и не менее болезненный удар по самолюбию. Ему не понравилось, что его заперли в собственном доме. Он молчал, но я чувствовал, что он хочет обвинить меня в своей невнимательности. Когда я показал ему изрешеченный «Вольво», он только хмыкнул.


Меня ждали два сообщения. Одно от Лолы с просьбой перезвонить, другое — от моего «редактора» Хоука. Он требовал телефонного разговора по поводу «качества копий», которые я присылаю. Он ждал звонка в полночь по Гринвичу.


Было без пяти десять, когда зазвонил телефон, и хриплый клерк с ресепшена объявил о прибытии фройляйн Редер.


Хильма Редер не была похожа на бледную искательницу интеллектуальных истин или на немытую любительницу марихуаны. В её высоких скулах читалось славянское происхождение, а в прямых карих глазах был легкий восточный оттенок. У неё был волевой рот с красиво очерченной нижней губой, твердый подбородок и вздернутый нос. Кожа медового оттенка идеально сочеталась со светло-каштановыми волосами. Хильма не была королевой красоты, но её лицо и фигура излучали спокойный магнетизм, который был чертовски привлекателен. То, как она произнесла на английском «Мистер Картер?», стало последним штрихом. Это идеально подходило к её слегка хрипловатому голосу.


— Паршивая ночь, — ответил я тоже по-английски, забирая её плащ. Я отметил хороший вкус — на ней был дорогой брючный костюм. Хильма умела считать свои пфенниги. — Мне жаль, что вам пришлось выходить в такую погоду. — Герр Венер сказал, что я могу вам доверять, — она сразу перешла к делу, серьезная и напряженная. — Почему бы нам не присесть здесь? — я указал на круглый стол.


Она прошла в гостиную номера, заметив, что дверь в спальню закрыта. — Мы одни, сэр? — Да. Как репортер, фройляйн, я не люблю делиться своими сюжетами. У меня есть кофе или что-нибудь покрепче. Что предпочтете?


Она помедлила, оглядываясь. Затем вздохнула. — Хорошо. Кофе, спасибо. — Она сняла желтую дождевую шляпу, и её волосы рассыпались по плечам. Я наливал кофе, пока она устраивалась в кресле. — Сигарету? — Нет, я не курю. И мне черный, спасибо. — Говорите как настоящий моряк. — У Берлина есть другие виды спорта, которыми можно заняться.


Я поставил чашку перед ней и сел напротив. — Итак, фройляйн Редер, — сказал я, подстраиваясь под её серьезный тон, — что я могу для вас сделать? — Скажите мне, где вы взяли тот адрес, который дали герру Венеру. — Почему? — Потому что это жизненно важно знать. — Кому? — Я не могу сказать. Скажу только, что от этого зависят жизни. — Герр Венер сказал, что вы можете мне доверять. Мы оба знаем, чем он занимается. Вы знаете, чем занимаюсь я. А вы кто? — Я преподаю историю искусств в...


— Что не имеет никакого отношения к той «истории», которая разворачивается здесь, — перебил я. — И никакого отношения к вашему вопросу и той серьезности, с которой вы его задали.


Её лицо напряглось. Ей было трудно сохранять спокойствие. — Вы сказали, что вы журналист, герр Картер. «Возможно», — в последнем слове прозвучала нотка отвращения. — Очевидно, вы доверяете Паулю. Вы здесь, потому что... — Потому что я в отчаянии. Я должна получить ваш ответ. — Она сжала кулаки по обе стороны чашки. — Вы всё поймете, когда расскажете мне, в чем дело. Венер знает, что я не напечатаю ни слова из того, что вы мне скажете, даже если я американка, — это заставило её щеки покраснеть. — Иначе он бы вас не прислал, не так ли?


Она посмотрела на меня, затем со вздохом откинулась на спинку стула и покачала годовой. — Я не знаю. — Я тоже не знаю. Но я знаю одно: мы ничего не добьемся, если не рискнем довериться друг другу. — Шанс! — усмехнулась она. — О каком шансе для вас идет речь? — На этом адресе кровь, и часть её едва не стала моей.


Это заставило её на мгновение замереть. Она отвела взгляд, взяла чашку и отхлебнула кофе. От неё исходил чистый, приятный запах. Почти никакой косметики, натуральные ногти. — Герр Картер, — она поставила чашку, приняв решение, её глаза блеснули. — Если вы напишете об этом или хоть слово выйдет наружу — клянусь, я вас застрелю. — Я рискну, если вы согласны, — я слабо улыбнулся, не из сарказма, а чтобы дать ей понять, что принимаю её угрозу всерьез. — Хорошо. Расскажите мне, и я расскажу вам. Я покачал головой. — Я из старой школы. Дамы вперед. — Я могла бы застрелить вас прямо сейчас, — она не шутила. — Это не принесет пользы ни одному из нас. Хотите еще кофе? — я подлил ей в чашку, пока она успокаивалась.


Она глубоко вздохнула. — Вы знаете, кто такие «помощники по спасению» (Fluchthelfer)? — Нет, — солгал я. — Могу лишь предположить, что название говорит само за себя. — Когда Стену только построили, студенты университета создали секретные группы, чтобы помогать своим семьям и друзьям выбраться из Восточной зоны. Их называли помощниками по спасению. — Конечно. Я помню. Это было давно, еще до вашего времени.


Она бросила на меня холодный взгляд. — Это была волонтерская работа. Мы рыли туннели, использовали переоборудованные машины. Некоторых из нас убили. А затем, в 1968 году, правительство приняло закон, запрещающий нам продолжать. Это вызвало волну протестов. — Насколько я помню, у студентов тогда было много проблем, и это не всегда имело отношение к освобождению людей с Востока, — я позволил своему скептицизму проявиться. — Именно так. Многие считали, что такая же борьба, как против войны во Вьетнаме, поможет разрушить Стену. К 1971 году большинство студентов бросили идею с побегами. — Так что же изменилось? — Новое соглашение по Берлину. Оно дает право на 30-дневные визиты на Восток в год. Это упростило планирование побегов. Но большинство тех, кто этим занимается сейчас, превратили это в бизнес. Они берут огромные деньги. — Да, я знаю. Я делал пару репортажей об этом. — Здесь это привело в ярость руководство, а по ту сторону Стены вовсю кричит пропаганда: мол, смотрите, они там совсем разложились, за всё берут деньги. Они даже говорят, что правительство Западного Берлина наживается на этом. — Ага, в то время как Бонн выкладывает миллионы марок, чтобы выкупать людей с Востока. Об этом я тоже писал.


Она опустила голову. — Не ерничайте, герр Картер. Вы не живете в Берлине. Вы ни черта в этом не понимаете. — Я совершенно серьезен. Ведь это правда? Она посмотрела на меня ледяным взглядом. — Правда то, что они выкупают детей, разлученных с родителями, которым удалось перебраться сюда. — Хорошо. Так к чему мы клоним? — Свободный университет когда-то дорожил своим именем. В прошлом году, когда отмечалось его двадцатилетие, студенчество потребовало от факультета почтить это событие в городском музее. А празднование превратили в приглашение советского танцевального ансамбля в кампус! — Мир в наше время, да?


Её глаза не отрывались от моих. — В тот раз несколько из нас собрались вместе. Мы думали, что мы можем сделать. Что-то, что снова заставит мир увидеть в нас бастион свободы. Показать, что молодые люди готовы идти на риск, чтобы доказать, какова жизнь за этой проклятой Стеной и этим лицемерным Хельсинкским договором! Те люди у власти ничем не лучше... чем Гитлер!


Я начал проникаться искренней симпатией к фройляйн Хильме Редер — редкое зрелище! Чистосердечная, идеалистичная дева в выгребной яме, кишащей мастерами политического насилия. — Почему вы улыбаетесь? — сердито рявкнула она, снова краснея. — Продолжайте, — сказал я. — Я на вашей стороне.


Она посмотрела на меня, затем немного расслабилась. — Нас восемь человек. Я — единственная женщина. В старые времена рыли туннели. Сейчас туннели считаются старомодными. — Она замолчала и уставилась в свою чашку. — А вы, значит, старомодны, — добавил я. Она вскинула голову, глаза сузились. — Откуда вы знаете? — Обоснованное предположение. Как давно вы копаете? — Уже год. — Почему их датчики не засекли ваш туннель? — Мы ушли очень глубоко. Прямо у них под носом, можно сказать. — Насколько вы близки к завершению? — Очень близки. — В её голосе снова зазвучал азарт. — И когда «выход»? — Когда закончим, мы выведем сорок восемь человек: мужчин, женщин, детей. Мы покажем их всему Берлину и всему миру. Мы докажем, что свобода — это не то, что можно купить или продать! — Её голос сорвался на крик. — Почему именно сорок восемь?


Мой практический вопрос на секунду сбил её с толку. — План был такой: каждый из нас выбирает шестерых родственников или друзей. Каждая группа не знает о других, и только один из нас знает личности всех. Я видел, к чему всё идет, еще за милю, и мне стало грустно. — И почему адрес, который я дал герру Венеру, так важен? — Герр Картер, это адрес в Восточной зоне, откуда будет осуществляться побег. Как вы его получили?


Я закурил свою сигарету с золотым наконечником, пока она сидела, напряженная как пружина. — Какую роль во всем этом играет Венер? — Он хорошо знаком с одним из наших участников. Мы решили с самого начала держать его в курсе — на случай, если с нами что-то случится, чтобы власти могли действовать по своему усмотрению.


То, чем занимались Хильма и её друзья, напоминало «любительский вечер». Но объяснение роли Павла во всем этом отдавало запашком подпорченного сыра Бри. Учитывая обстоятельства, у БНД должна была быть веская причина подыгрывать студентам, ведь то, что они делали, было абсолютно запрещено. Позволить им совершить самоубийство вряд ли соответствовало политике «разрядки»... если только планом не было арестовать их всех в последний момент.


— Откуда у вас адрес, bitte? — голос Хильмы стал резким. — Давай договоримся, — сказал я. — Покажи мне, где вы роете туннель, дай мне эксклюзивное право на освещение побега, и я отвечу на твой вопрос.


Она начала ругаться на меня — по-немецки, но смысл был понятен на любом языке. — Грязная американская свинья! — Её глаза сверкали, грудь тяжело вздымалась. — Посмотри на это с моей позиции, — спокойно ответил я. — Я скажу тебе то, что ты хочешь знать. Ты уйдешь. Я никогда тебя больше не увижу, пока не прочту о побеге в газетах. Я журналист, дорогая. Это великая история, и, как сказал Венер, ты можешь мне доверять.


Ей потребовалось время, чтобы прийти в себя. — У меня такое чувство, что для тебя всё это — какая-то шутка. Тебя волнует только твоя статья, а не риск, не жизни людей, не смысл всего этого. — Смысл — это текст, Хильма. Именно за это мне платит редактор. Я считаю, что ты делаешь правое дело. И я хочу увидеть, где именно ты его делаешь. — Ты хочешь сказать, что не веришь мне! — Её кулаки снова сжались до белизны. — Я верю каждому слову. Именно поэтому я хочу увидеть место. Что скажешь? Едем? — Я могла бы тебя пристрелить, — сказала она, поднимаясь. — Как я уже говорил, это не поможет. Я вызову такси. — Такси! Ты болван! Мы поедем на моей машине.


Лев, на этом

## Глава 10 завершена! Ник Картер отправляется в логово студентов-подпольщиков. Похоже, Хильма не подозревает, что их туннель может стать частью куда более масштабного и кровавого заговора.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Её машина, разумеется, была «Фольксвагеном», припаркованным прямо перед отелем. Внутри сидели два здоровенных тевтонских рыцаря. Хильма быстро заговорила с ними по-немецки: «Придется взять его с собой». Они не спорили. Они вообще ничего не сказали, лишь оценивающе оглядели меня, когда забирались на заднее сиденье.


За рулем сидел светловолосый крепыш по имени Тостиг. Моим напарником на заднем сиденье был такой же блондин Дитер. Первым признаком того, что в их операции есть зерно профессионализма, стал маршрут Тостига. Он исколесил половину центра города, нарезав круги через Тиргартен и радиомачту, а затем петлял по извилистым переулкам, пока мы не оказались в Шёнеберге, где и припарковались.


Никто не проронил ни слова. Хильма повернулась ко мне: — Сейчас мы идем на S-Bahn. Просто делайте, что вам говорят. — Вы уверены, что за нами не следили? — спросил я. Она не ответила.


Пятнадцать минут спустя, после того как мы в третий раз сменили поезд, мы снова оказались на улице. Я понял, что все эти маневры были нужны не столько для того, чтобы стряхнуть хвост, сколько для того, чтобы запутать меня. Впрочем, это им не удалось. Мы были совсем недалеко от Чекпойнта Чарли и Фридрихштрассе.


— Я пойду вперед, — сказала она мужчинам по-немецки. — Приведете его через десять минут. — Мне это не нравится, — прорычал Тостиг. — Мне тоже, — поддержал Дитер. — Сейчас выбора нет.


Она поправила дождевую шляпу, подняла воротник пальто и ушла от нас в узкий переулок. Мы втроем стояли под козырьком станции S-Bahn. Снова начался дождь. — Сигарету? — я достал пачку. Они лишь отрицательно хмыкнули. Я закурил, думая о Хильме. Она шла по улице, которая упиралась прямо в Стену. Если мое чувство направления меня не подводило, она вышла на Циммерштрассе. И если мое профессиональное чутье было столь же точным, вонь вокруг становилась всё сильнее.


— Идем, — кивнул Тостиг. Мы пошли следом за мокрыми отпечатками ног Хильмы. Мы прошли короткий квартал, прежде чем Тостиг, шедший впереди сквозь мрак неосвещенной улицы, остановился. Он повернулся ко мне: — Сейчас поиграем в «жмурки», да? — Он поднес руки к глазам, и Дитер, стоявший позади, надел мне на глаза повязку. — Веди себя очень тихо, — пробормотал Дитер.


Я был готов подыгрывать, пока ситуация не прояснится. Каждый взял меня под руку и повел. Их сила передавалась через пальцы — Джордж Аллен наверняка нашел бы этим ребятам применение в своей команде. Мы перешли улицу, свернули за угол, снова перешли дорогу и углубились в переулок, где, звякнув парой консервных банок, остановились.


Хильма прошептала по-немецки: «Хорошо, ведите его». А затем мне: «Смотрите под ноги». Я смотрел. Одна ступенька вверх и дюжина вниз. Черный вход в подвал, как я и предполагал. Дождь снаружи стих, и в ноздри ударил затхлый запах пустого здания. Чуть дальше Хильма снова предупредила об осторожности.


Мы спустились еще на шесть ступеней; мне велели пригнуть голову. Эта игра в «слепого кота» продолжалась довольно долго. Благодаря врожденному чувству направления я понял, что мы прошли через подвалы как минимум трех зданий. Наконец мы спустились по последнему, импровизированному пролету ступеней и остановились. Я услышал звук работающей лебедки и почувствовал тяжелый запах сырой земли.


С моих глаз сняли повязку. Я моргнул в тусклом свете, осматриваясь. Увиденное говорило о немалых способностях этих землекопов. Мы стояли в узком пространстве, заваленном лесоматериалами. Повсюду, кроме одного направления, земля была насыпана почти до потолка. Слабый свет исходил от цепочки лампочек, уходящих во вход туннеля. Проход позади меня вел к месту раскопок, а справа виднелся проем в стене подвала.


Но главным объектом интереса был сам туннель. Рядом стояли двое крепких парней в шортах, вращавшие ручку самодельного барабана, наматывая трос, уходящий вглубь. За конструкцию и мускульную силу я бы поставил им «отлично». — Жаль, у вас нет пары мулов, — заметил я.


Дитер и Тостиг скинули пальто и пошли на смену друзьям. Хильма быстро и тихо объяснила остальным ситуацию. Те подошли ко мне, пахнущие потом и глиной. — Я Ян. Он — Петер, — сказал Ян на хорошем английском. — Вы расскажете фройляйн Редер то, что она хочет знать. Ясно? Он был чуть старше остальных, смуглый, ладно скроенный и красивый, с очень прямыми карими глазами. — Туннель между флигелем и пекарней на Бернауэрштрассе был 145 метров. Ваш длиннее? — Вы много знаете о таких вещах, а? — Ян вытер рот тыльной стороной ладони. — Почему нет? Я журналист. — Я повернулся к Хильме. — Разрешите мне посмотреть, что вы здесь сделали? Ребята у лебедки как раз вытащили нагруженную грязью вагонетку на резиновых колесах.


— Откуда у вас адрес? — прервала Хильма. — Мы хотим знать немедленно. — Может, сначала закончите с этим? — я кивнул на грязную работу. Я помнил, что туннель на Бернауэрштрассе рыли тридцать шесть немцев, а этих молодых «профи» было всего восемь. — Мы тебя самого «закончим», если не заговоришь, — отрезал Ян.


Пока он угрожал, я заметил, как Дитер поднял трубку полевого телефона у входа в туннель и произнес несколько слов. — Ладно, — сказал я. — Этот адрес мне дал Хорст Лутц. Я ожидал реакции, но наступила гробовая тишина. Шок. Я видел, как расширились глаза Хильмы. — Я не верю в это! — выдохнула она. — Извините, но это так, — я отбросил роль простоватого газетчика. — Как? Почему? — В музее у Чекпойнта Чарли. Я пришел туда к директору Хильдебрандту. Лутц был там. Я писал о нем статью после его побега. Думаю, он меня узнал. Было видно, что он расстроен. Он передал мне адрес и имя Пауля Венера. Когда я попытался заговорить с ним, он сослался на группу туристов — видимо, не мог или не хотел говорить открыто. Я давно знаю Пауля Венера и решил, что Лутц хочет, чтобы я передал этот адрес ему. Теперь вы знаете столько же, сколько и я.


В подвале повисла тяжелая атмосфера. Хильма переводила мои слова на немецкий. Все были потрясены, и понятно почему: Лутц был одним из них. И адрес, который он передал, был точкой входа (eingang) на той стороне Стены. Картина начала проясняться. Пришло время прекращать игры. — Лутц был одним из вас, верно? — Это не ваше дело! — рявкнул Ян. Хильма вздохнула и отвернулась. — У меня для вас очень плохие новости, — сказал я.


И я рассказал им всё. К тому моменту, как я закончил, Хильма закрыла лицо руками, сдерживая слезы. Ян резко перевел всё остальным, а затем шагнул ко мне: — Откуда вы узнали, что нужно идти на Циммерштрассе? — прорычал он. — Он назначил мне там встречу. Но я пришел слишком поздно. — Если то, что вы говорите — правда, то вам повезло. Приди вы чуть раньше, были бы уже мертвы.


Хильма отняла руки от лица. — Нас предали, — сказала она по-немецки. — Мы должны остановиться. — Кому понадобилось убивать Хорста? — спросил Ян, глядя в сторону пролома в стене. Остальные проследили за его взглядом, и я всё понял. Лутц жил в соседнем доме. Дыра в стене была их связным ходом. — Не задавай глупых вопросов! — сорвалась Хильма. — У Хорста были все имена, фотографии... Зазвенел звоночек. — Вы имеете в виду фотографии тех, кто собирался бежать? — спросил я по-немецки. — Вы говорите по-немецки! — ахнула Хильма. — Ну и что? — отрезал я. Время забав закончилось. Фотографии были ключом. Лутц показал их своему дяде Кремеру. Кремер увидел на них что-то, что его напугало. Он запросил «Искру», и наш агент N12 опознал кого-то и отправил сообщение. Этим «кем-то» был известный наемный убийца. Хильма была права: их предали с самого начала.


— Я не думаю, что убийца Лутца что-то нашел в его квартире, — добавил я уже по-немецки. — Откуда вы знаете? — Судя по тому, что я видел, в квартире не было обыска. Убийца просто устранил свидетеля. — Мы должны предупредить людей на той стороне, — сказал Ян. — Сейчас нельзя делать никаких попыток. — Возможно, вы спешите с выводами... — Послушайте, вы! Держитесь от этого подальше! — Ян шагнул ко мне. — Остынь, парень. Если бы не я, вы бы все оказались в тюрьме Карлсхорста примерно в то же время, когда бросили бы лопаты.


Ян не слушал. Он замахнулся для удара. Я перехватил его запястье и локоть, провернулся и бросил его через спину. Он тяжело рухнул на землю — хорошо, что здесь было мягко. — Я же сказал: остынь. — Я повернулся к остальным. Секунду мне казалось, что сейчас начнется общая свалка.


Но Хильма резко скомандовала: — Прекратите! Оставьте его! Он прав! — А затем, уже тише: — Я хочу услышать, что он скажет. Ян поднялся на ноги, тяжело дыша и явно желая реванша. — Ян, — сказал я, — извини. Но драка сейчас не поможет. Захочешь попробовать позже — я к твоим услугам. Хильма схватила его за руку: — Ян, перестань! Хорошо, что она вмешалась. Против четверых мне пришлось бы туго. Она встала между нами: — Итак, что вы имеете сказать, герр Картер? Пока что всё, что мы от вас слышали, было сплошным кошмаром.


— Всё могло быть так: служба безопасности Восточного Берлина (Штази) следила за Лутцем. Он ведь был бывшим пограничником, да еще и работал в музее у Стены. У них возникло подозрение. Он это понял, и когда увидел меня сегодня утром, передал адрес. — Зачем ему это делать? — спросил Дитер. — Именно это я и надеюсь выяснить. — Почему он не связался с кем-то из нас? — подал голос Тостиг. — Потому что, если он знал, что за ним следят, он не хотел раскрывать группу, — ответила за меня Хильма. — Он знал, что мы с Венером старые друзья, — добавил я. — Венер познакомил нас сразу после его побега, чтобы я мог написать статью. Хорст знал, что я передам адрес Паулю.


— Но это значит, что они знают о туннеле! — Она с ужасом посмотрела на вход. — Возможно. Но зачем убивать Лутца и пугать вас сейчас, когда можно просто дождаться момента побега и взять всех тепленькими? Кстати, на какую дату он назначен? — Это вам знать необязательно, — отрезал Ян. — Мое предложение, — сказал я Хильме, — отложите всё как минимум на неделю. Это даст вам время. — Время для чего? — буркнул Ян. — О, Ян, замолчи! Ты не видишь, что он пытается помочь?


Ян отвернулся, отряхивая грязь с одежды. — Как мы подадим сигнал на ту сторону? — спросил Тостиг. Петер заговорил впервые: — Никто из нас не может рисковать, переходя границу. — У вас нет связи через почту? — Нет, почта слишком рискованна, — ответила Хильма. — У нас есть договоренность о ежедневном контакте на случай экстренной необходимости. Мы звоним моей тете на ту сторону. Мой дядя, Ян Штойбен — руководитель побега там. Он всё устроит. — Отлично, звоните. Я буду вашим связным. Никто не заподозрит меня ни в чем... кроме Яна. Я ухмыльнулся ему. Через секунду Дитер хлопнул Яна по плечу, и все они издали нервный смешок. Ребята они были неплохие, но закончили бы так же, как Хорст, если бы я не взял дело в свои руки.


.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Я удовлетворил желание Венера и позвонил ему из автомата. Как только я услышал его «Говорит Венер», я сразу перешел в атаку. — Скажите мне, Пауль, что вы, черт возьми, творите? Этот туннель — прекрасная работа, но кого вы надеетесь обмануть? Придите в себя! — Ja, но не по телефону, Ник. — По телефону ты скажешь мне одно: когда должен подняться флаг? Когда намечен побег? — Возможно, в среду, но... — Или вы это прекратите, или я сам всё сверну. Ответьте мне одним предложением: зачем вы в это ввязались? — Потому что, если бы это сработало, это бы кое-что доказало! — его голос сорвался на крик. — «Если бы сработало», черт возьми! А если нет? — Это показало бы то же самое, черт бы тебя побрал! Мир должен знать! — Вы хотите сказать, что Бонн это одобрил? — Неважно! Приходи ко мне и... — Ты глупый ублюдок! — я бросил трубку.


Несмотря на все чистки в ЦРУ, в Западном Берлине всё еще оставались конспиративные квартиры Агентства, где оперативник AX мог зарегистрироваться по кодовому слову дня и залечь на дно. В одном из таких домов я лежал на кровати, пуская кольца дыма и пропуская сквозь них свои мысли, словно дротики.


Первое: Пауль Венер. Его поведение, особенно за обедом, стало предельно ясным. Он шел по очень тонкому льду, поставив свою голову на плаху. Официальная политика БНД, продиктованная правительством в Бонне, заключалась в жестком пресечении любых частных попыток помочь людям с Востока. Так было с 1969 года, когда Вилли Брандт начал проводить свою «восточную политику» — Ostpolitik.


И вот теперь резидент БНД одобряет такую попытку. Очевидно, он не знал всех деталей и не хотел их знать. Но он знал Хорста Лутца и через него свел меня с Хильмой. Вопрос: почему он не свел меня с самим Лутцем напрямую? Предположительно, всё шло по его плану: привлечь внимание к Западному Берлину в разгар «разрядки». Он хотел, чтобы я поверил, будто его разочарование в политике правительства дошло до точки кипения, и он стал ненадежным агентом — «слоном-изгоем». Это могло быть правдой, а могло быть частью совсем другой игры.


Телефон загудел — это Хоук выходил на связь. Я быстро ввел подтверждение и дождался, пока скремблер расшифрует сигнал. Я почти физически почувствовал запах серы от его дешевой сигары.


— Пахнет жареным, не так ли? — начал он. Он имел в виду не дым сигары. — Ситуация деликатная, но пока нет веских причин откладывать визит. Президента уже не остановить. Всё это может быть отвлекающим маневром, Ник. — Я понимаю, сэр, но и Кремер, и Лутц мертвы. N12, скорее всего, тоже, и кто-то очень хочет, чтобы я к ним присоединился. Единственная ниточка, которая у нас есть — это туннель. — Да, и кто тебя к нему привел? Венер? — Но Венер не знает о визите. А если и знает, зачем ему так подставляться? Если я сейчас сообщу о туннеле в Бонн, от него и мокрого места не останется. — Справедливо. Но если Штази знает о туннеле, какой смысл было убивать Лутца? — Вы хотите сказать, что убийства связаны с чем-то другим? Но если так, зачем N12 написал тот адрес побега? — Не проси меня делать твою работу, Ник. Я лишь предлагаю альтернативы.


— Я обдумываю их, сэр, но должен работать с тем, что имею. Послание Лутца могло означать только то, о чем писал N12. Вряд ли Штази не в курсе туннеля, но, возможно, они затеяли что-то другое рядом с ним. Я пока не понял, что именно, но работаю над этим. — У тебя мало времени, — отрезал он, и я буквально увидел его сардонический прищур. — Что там с фотографиями сорока восьми человек, которые должны выйти? — Они были у Лутца. Если Штази знает о плане, они у них тоже есть. Я возвращаюсь на Циммерштрассе, посмотрю, что смогу найти. — Что бы ты ни нашел, вопрос стоит ребром: должен ли президент отменить визит? Пока у нас нет твердых доказательств угрозы, я не могу это рекомендовать. Госдепартамент и СНБ видят в этой поездке огромную политическую выгоду.


— Кто-то конкретно из СНБ настаивает? — Над этим работают. Ник, мне пора. Жду твоего отчета не позднее понедельника. Другие агентства считают, что риск не выше обычного, и принимают меры. — В Бонне уже знают? — Не узнают до понедельника, пока я не услышу тебя.


Я внутренне вздохнул с облегчением. Если бы Бонну уже «настучали», Венер бы об этом узнал. А это означало бы то, чего я боялся больше всего: что мой старый друг окончательно переметнулся и стал двойным агентом. — Буду на связи, — сказал я. — Сделай это, сынок. И береги себя.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Сегодня для туриста не проблема попасть в Восточный Берлин. В Стене есть два основных прохода: «Чекпойнт Чарли» и станция метро на Фридрихштрассе. Я выбрал первый вариант — не только из-за маршрута, по которому следовал туристический автобус, но и потому, что автобус делал остановку прямо через дорогу от Унтер-ден-Линден. Там, на площади Карла Маркса, в кафе под открытым небом, должен был состояться контакт. Остановка была рассчитана на то, чтобы перед возвращением в Западный Берлин экскурсанты могли потратить остатки своих восточных марок на кофе и выпечку. Частью ритуала перед допуском в коммунистическую зону был обмен западных марок на восточные один к одному, хотя реальный курс был примерно четыре к одному. Таким образом, ГДР обдирала вас на входе и на выходе — своего рода марксистско-капиталистический грабеж.


Автобус, принадлежащий Восточной Германии, вела гид — девушка, вся из себя «сладость и свет». Но под этой фанерой на ней стояло клеймо МФС (Штази). На ней была темно-синяя униформа шестнадцатого размера и очень наблюдательные, несмотря на близорукость, глаза.


Когда автобус проезжал Циммерштрассе по пути на восток, она объясняла, что «паспорта должны быть проверены», но при этом не упустила из виду западногерманскую полицейскую машину, припаркованную перед домом покойного Хорста Лутца. Я подумал: если полиция поработала тщательно и заглянула в подвал, они заметят дыру в стене, ведущую к туннелю. В таком случае моя поездка была бы пустой тратой времени.


На самом деле способ контакта был неплох для любителей. Кафе, как и многие новые здания вдоль Унтер-ден-Линден и Александерплац, имело двойную цель: демонстрировать процветание Восточной Германии и подчеркивать, что именно Восточный Берлин является столицей, а не Западный. Терраса кафе представляла собой огромное мраморное пространство с центральным фонтаном и расставленными вокруг столиками. Цены были низкими: кофе, апельсиновый напиток и пиво — вполне сносно.


Контакт должен был быть бесконтактным. В левой руке я держал экземпляр «Нойес Дойчланд», официальной газеты ГДР. Из правого кармана моей куртки торчала туристическая карта Берлина. Время встречи было назначено между 14:00 и 15:00. Конкретно этот автобус делал остановку в 14:45, поэтому я его и выбрал.


Наша «Брунгильда» сообщила, что у нас есть двадцать минут, чтобы насладиться восточногерманскими напитками или русской водкой. Некоторые пассажиры захихикали в предвкушении. Затем толпа суетливо двинулась через улицу и вверх по мраморным ступеням.


План был прост и достаточно надежен. Перед тем как я покинул Хильму и её землекопов, она позвонила тетке в Восточный Берлин и в ходе разговора сказала, что надеется вскоре приехать. Для дяди Хильмы, Яна Штойбена — ключевого человека на той стороне — это был сигнал. Он должен был организовать встречу.


В этот час в кафе должно было быть много пустых столиков — это была одна из причин выбора времени. Однако Хильма не учла молодежный форум, проходивший в городе, так что народу было предостаточно. Столики были пронумерованы. Мой, номер двадцать семь, был занят неряшливой парой. Контакт должен был сидеть за номером двадцать восемь. Там расположился мужчина средних лет, его «фрау» и двое мальчишек. Мужчина сидел ко мне спиной. Возможно, это и были дядя и тетя Хильмы, а дети были взяты для прикрытия.


Я подошел к своему столику. Мужчина с немытым лицом и всклокоченной бородкой оторвал взгляд от своей спутницы (такой же «привлекательной») и проворчал на нижненемецком: — Этот столик занят. — Теперь нет, — сказал я и сел. — Вас не приглашали! — сердито прорычал он, наклоняясь ко мне так, что я почувствовал его вонь. — Это частное место! — В ГДР нет ничего частного, — заметил я. — Мы все делим поровну. Но я поделюсь с вами личной информацией: вам обоим нужно принять ванну. Либо убирайтесь отсюда и помойтесь, либо я лично швырну вас в этот фонтан.


Они уставились на меня, не понимая, кто я такой. В этот момент к нам подошла Людмила, наш гид. — Bitte, мой господин, могу я присоединиться? — Разумеется, фройляйн, с огромным удовольствием, — я встал, чтобы пододвинуть ей стул. Грязная парочка тут же поднялась и ушла, бормоча проклятия и унося с собой свое зловонное уединение.


— Ну как, — спросила она, не обращая внимания на их уход, — вам нравится экскурсия? — Высший класс, — улыбнулся я. — И автобус очень удобный. Она выглядела озадаченной, её тугая грудь словно искала выхода из заточения униформы. — Bitte, извините, что значит «высший класс»? — Это значит, что всё проходит очень хорошо, по первому разряду. — А-а! — она понимающе кивнула.


Пока она зевала, я предложил ей сигарету. — Ах, это запрещено при исполнении обязанностей. Я сразу перешел к делу. — Знаете, фройляйн, мне кажется, вы не такая, как другие. — Нет? Почему же? — То, как вы выглядите... вы не похожи на обычного туриста. Я рассмеялся. — Это мило. Вы тоже не похожи на обычного гида. Но на кого же я похож? На шпиона? — я усмехнулся. — Со всеми этими записями, которые я делал? Это её немного смутило: — О, вы шутите. — Вовсе нет. Думаю, у вас есть полное право подозревать меня в чем-то подозрительном. — Вы не похожи на туриста! Я имею в виду... — Но кто сказал, что я турист, фройляйн? — Ну, если вы платите за экскурсию, значит, вы турист.


Я увидел приближающегося официанта и подал знак. Метод передачи информации заключался в выборе определенных слов при заказе. Я решил, что Людмила отлично поможет мне в этом процессе. — Майн герр, — официант в грязном пиджаке и с типично пролетарской сутулостью замер с блокнотом наизготовку. — Спросите его, что он предлагает, — сказал я своей спутнице. — Что вы предлагаете? — послушно спросила она по-немецки. Немецкое слово «предлагать» (an-deuten) созвучно со словом «внушать», «намекать» — это был сигнал об опасности. — Предлагать? — повторил официант. — Будете пить? Она перевела, и я добавил: — Не думаю, что сейчас время есть. — Может, печеное яблоко? — Нет-нет, я просто хочу выпить. Какое у вас фирменное блюдо?


Я заглянул в её блестящие глаза и содрогнулся при мысли о том, что она могла бы предложить. — Апельсиновый напиток, bitte. — Хорошо, закажите ему апельсиновый напиток, а мне «Пилснер». Она сделала заказ. «Пилснер» означал: побег откладывается. — И спросите его, если не трудно, нет ли у него спичек.


Она спросила. Слово для спичек — Streichholzen. Первые семь букв означали задержку на семь дней. Неплохо придумано для студентов. Заказ был принят, и Людмила снова повернулась ко мне: — Значит, вы не турист. — И даже не шпион. Она хихикнула: — Кто же вы тогда? — Грязный, гнилой империалистический журналист, собирающий материал для статьи о вашем туре.


Её круглое, слегка пятнистое лицо приобрело ровный багровый оттенок. — Журналист! — она так и одеревенела. — Да, — я достал газету из кармана и положил на стол. Это был сигнал завершения контакта и идентификации. — Может, вы прочитаете мне, что тут пишут? — Майн герр, журналисты должны регистрироваться в Министерстве информации! Так нельзя! — Теперь она была не гидом, а испуганной мелкой сошкой из службы безопасности, которая понимала, что у неё будут проблемы, если я напишу что-то недружелюбное и упомяну её имя.


Я похлопал её по сжатому кулаку: — Не беспокойтесь об этом. У меня только похвалы в адрес той чепухи, которую вы нам несли. Поистине впечатляющее дерьмо в духе «разрядки». Она немного расслабилась: — Bitte, что такое «чепуха» и «дер-тенте-крап»?


Подошел официант, поставил наши напитки, а затем передал счет грузному мужчине за соседним столиком. — Какое немецкое слово означает «отлично»? — спросил я, зная, что когда человек за соседним столом встанет, он увидит газету на моем столе.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Хильма, одетая в облегающий комбинезон и свободную рубашку, выглядела обеспокоенной. — Ваше описание женщины подходит моей тете, и мальчики похожи на моих двоюродных братьев, но насчет мужчины я не уверена. Угасающий дневной свет из большого бокового окна её красиво обставленной однокомнатной квартиры падал на её лицо, подчеркивая черты и придавая ей чувственный вид. — Почему? — Может, это и он, но я не видела дядю с самого детства. Тогда я помнила его не плотным, а высоким. Он инженер, и несколько раз, когда дядя по делам выезжал из Восточной зоны, он заходил повидаться с моей тетей Гертрудой. Она села на большую кушетку, скрестив ноги по-турецки. Её взгляд не отрывался от моего. — Давайте вернемся к началу. Как вы вообще всё это организовали? — Каждый из нас связался с одной семьей или одним другом. Те, в свою очередь, связались со своими — и так до шести человек на каждого из нас восьмерых. Мы не смели расширять группу больше этого предела. — Ваш дядя знает кого-то за пределами своей семьи? — Он знает ключевого человека в каждой подгруппе. — Как вышло, что именно его выбрали руководителем побега на той стороне? — Хорст Лутц знал его, был его учеником на ремесленных курсах. Хорст знал, насколько он надежен. — Полагаю, вы доверились Хорсту, потому что он сам сбежал из погранвойск (Vopo). — Да, и потому что он участвовал в других побегах. У нас сложилось впечатление, что у Хорста было некое официальное одобрение, хотя мы понимали, что официально это не допускается. — Венер? — Ну, насколько вы знаете, он редактор новостей в СДПГ, но мы... — Остальные в группе знают его? — Нет. Я даже не знаю его лично. Просто слышала имя от Хорста. Он позвонил и передал мне информацию, которую вы дали ему, и сказал, где вас найти. — Многие ли знают точное место побега? Она покачала годовой. — Не знаю. Это должно было быть решением дяди. — Значит, если с вашим дядей что-то случится, вся затея накроется — либо потому что люди не будут знать, куда идти, либо потому что пограничники будут их там ждать.


Она вздохнула и снова покачала головой. — Мы знали, что это риск, но это лучшее, что мы могли сделать. На самом деле план был неплох, но опасности были очевидны. Будь дядя Ян похитрее, он бы подготовил дублера — кого-то, кому он мог бы передать сигнал на улице в назначенное время. Конечно, если бы парни из Штази (MFS) взяли его в оборот, они бы вытянули из него всё до капли. — Думаете, они догадались? — спросила она. — Был ли смысл убивать Хорста, если бы они уже всё знали? — Если они знали, что у него есть фотографии. — Если они знают всё, фотографии им не нужны. — Хотя мой ответ был логичным выводом, её слова натолкнули меня на новую мысль. — У Хорста были только фото или еще и имена всех беглецов? — Нет, только фотографии для опознания в момент перехода.


Что ж, это давало ответ, и я чертовски медленно соображал, прежде чем собрать этот пазл. Не оставалось сомнений: Штази были в курсе с самого начала. Она отвернулась от окна, продолжая следить за мной взглядом. — У вас есть схема туннеля? — спросил я, желая отвлечь её, пока сам приводил мысли в порядок. — Я могу показать. Она встала и подошла к угловому столу. Её отношение ко мне заметно изменилось — она словно сдалась. Флюиды были мощными, и когда я встал рядом с ней, пока она разворачивала карту Берлина, они стали еще сильнее. — Вот здесь, — она указала на Циммерштрассе. — А затем вот так. — Её рука коснулась моей.


Линия туннеля проходила под минным полем и под КПП под углом. Для дерзкой задумки это было неплохо. На другой стороне он делал изгиб и заканчивался на Шютценштрассе, сразу за зоной безопасности. В целом, это была адская работа — без сомнения, самый длинный из дюжины спасательных туннелей, вырытых с момента возведения Стены в 61-м. — Где именно там выход (ausgang)? На Шютценштрассе почти нет зданий, и все они под контролем охраны. — В конце улицы построили новое кафе. Оно для пограничников, но им пользуются и рабочие. — Нет ничего лучше, чем работать под носом у врага. — Увидев мою улыбку, она тоже улыбнулась. — И в какое время начнется «вечеринка»? — «Вечеринка»? Откуда вы знаете? — Она выглядела потрясенной, и мне было трудно оторвать взгляд от её прекрасной нижней губы. — Нет-нет. Это просто сленг. Вроде вопроса «когда поднимается занавес?». — О, понятно. Что ж... — она снова посмотрела на карту. — Они начнут приходить в полдень. Кафе будет зарезервировано для «семейного торжества» в одном из залов. Его закроют для всех посторонних. Они обставят всё как настоящий праздник. — Звучит гладко. Как вам удалось провернуть такое в ГДР? — Мой дядя. Один из его людей уходит на пенсию. Праздник будет в его честь. В ГДР любят такие мероприятия.


Я отвернулся от неё, ища ответ еще на один вопрос. Агент N12 записал адрес на Шютценштрассе, хотя логичнее было бы записать адрес дяди Яна. Это значило либо то, что он его не знал (во что трудно поверить), либо в самом кафе было что-то, что он хотел проверить, либо он собирался туда в качестве «отправной точки». — Кто еще из вашей группы знал адрес вашего дяди? — Только я. Я обернулся. — Даже не Хорст? Она покачала головой. — Нет, мой дядя переехал уже после того, как Хорст сбежал на Запад. — И вы решили следовать принципу «строгой необходимости». — Да. — Она смотрела на меня со странным выражением. — Кто вы на самом деле? — Её голос перешел в шепот. — Я не верю, что вы просто журналист. — Почему вы так говорите? Конечно, я журналист. — Я подошел ближе. — Нет. — Она снова покачала годовой. Мне нравился этот жест. — Вы слишком много знаете. И сегодня кто-то следил за мной.


Это меня насторожило. Где? Когда? Я приложил палец к губам, призывая к тишине. — Когда я вышла с занятий, прежде чем приехать сюда, — быстро и тихо заговорила она. — На ступенях стоял мужчина, незнакомец. Не берлинец. Я уверена, что он шел за мной. — Всю дорогу до дома? — Не думаю. Я очень быстро меняла поезда. Я не видела его, когда выходила. — Как давно вы вернулись домой до моего прихода? — Минут за десять.


Я жестом велел ей отойти от двери. В Берлине реакция на опасность становится образом жизни. Я приоткрыл дверь как раз вовремя, чтобы услышать, как кто-то быстро спускается по лестнице. Её квартира была на третьем этаже, и преследователь уже скрылся из виду. Я понял, что пытаться догнать его бессмысленно. Я закрыл дверь и повернулся к ней: — Почему вы не сказали об этом сразу? Она выглядела взволнованной. — Я... я не знаю. Мне так хотелось услышать, что вы узнали, и я не знала, что и думать о... о вас. — Обо мне? — спросил я. Она посмотрела на меня с ожиданием, в котором сквозил страх, и кивнула. — Ну, в профессиональном плане вам не о чем беспокоиться. Я здесь, чтобы помочь. Никакой статьи не будет, пока это не станет безопасным. — Я поддел её подбородок пальцем, приподнимая её лицо. — А что еще вас беспокоит?


Можно сказать, что я всегда готов ко всему на войне и в любви, но я не был готов к её реакции. Она обвила руками мою шею и прильнула к моим губам с дрожащим вздохом. В ней пробудилось что-то стихийное, требовавшее немедленного выхода. Её приоткрытые губы, её тело, прижавшееся ко мне — всё говорило об этом.


Мне не особенно важно время суток, когда дело касается женщины, если только это не мешает работе. И прямо сейчас я не мог позволить себе отвлечься. Я знал, что если просто оттолкну её, это не только ранит её гордость, но и заставит её замкнуться. Мне нужно было её доверие, но прежде всего — мне нужен был адрес её дяди Яна.


Я подхватил её, не разрывая поцелуя, и перенес на кушетку. Я опустил её на край и встал рядом на колени. — Послушай, — прошептал я по-английски. — Наш друг вернулся. Я на минуту. Я обставил это достаточно убедительно, выскочив из комнаты. Когда я снова заглянул внутрь, она стояла на коленях на кушетке, не зная, чего ждать. — Я должен проверить, смогу ли я проследить за ним! — крикнул я ей. — Запри дверь и будь осторожна, когда будешь выходить. Я тебе позвоню!


И вот так Ник Картер, со вздохом сожаления, сбежал от любви очаровательной фройляйн в этот предвечерний час.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Я дал Хильме десять минут, чтобы она остыла, и только потом позвонил. — Послушай, милочка, — сказал я тоном человека, который очень спешит. — Тебе лучше сегодня посидеть дома. Я не поймал того типа, но собираюсь переговорить с Венером. Если заметишь что-то подозрительное — сразу звони мне в отель, договорились? — А где будешь ты? — На охоте. Мне может пригодиться одна вещь... какой адрес у твоего дяди?


Наступила долгая пауза. Теплота в её голосе мгновенно испарилась. — Какое это имеет отношение к делу? — Возможно, самое прямое. У меня нет времени объяснять. Ты мне доверяешь? Она вздохнула. — Я давно научилась никому не доверять. — Плохо училась. До сих пор ты мне доверяла. — Приходилось. — Думаю, ты и сейчас доверяешь. Мне жаль, что я не смог остаться. Когда я вернусь, у нас будет больше времени и никто не помешает. — Куда ты идешь? Почему ты не можешь вернуться прямо сейчас? — Мне нужно увидеть человека, который навел тебя на меня. Для этого мне нужен адрес. — Ты же не собираешься выдать его! — Нет, конечно. Я просто хочу узнать, не знает ли он его и без меня. — Если ты заглянешь в справочник... — Я уже заглядывал. Его там нет. Ты сама сказала, что он переехал. Помнишь альбом на проигрывателе? Ты на него смотрела. — Да. — Номер двадцать восемь? — Спасибо. Я скоро свяжусь.


Я повесил трубку прежде, чем она успела ответить. Альбом — «Богема» Пуччини. В районе аллеи Клемента Готвальда все улицы названы в честь композиторов. Дядя Ян живет на Пуччини-штрассе — мелодично, черт возьми.


Картина прояснилась. Кремер и его племянник Хорст были убиты, потому что у них были фотографии беглецов. Хильма в опасности, потому что они решили, что она опознает подмену: кто-то собирался занять место её дяди. Агент N12 (Спаркс) уже заметил «подсадную утку» среди фотографий и отправился на охоту. Этот «засланный казачок» был наемным убийцей, а замена дяди Яна должна была координировать операцию. Всё не так уж сложно, но прежде чем самому вступать в игру, я решил еще раз поискать фотографии, а затем нанести визит Венеру.


Снова сгустились тучи. Сумерки разливали серый, рассеянный свет — как раз такой, как я люблю: контуры видны, а детали скрыты. Полицейской машины у дома 18 по Циммерштрассе уже не было, а огни на той стороне Стены еще не зажглись. Я заходил издалека, по Нидеркирхнер-штрассе. Хотя убийство Лутца не попало на первые полосы утренних газет, оно явно интересовало БНД, а мне меньше всего хотелось сталкиваться с ребятами Венера.


Замок никто чинить не стал. Я вошел, словно Эррол Флинн, и быстро поднялся по лестнице. К тому времени как я добрался до квартиры, я понял, что в здании я один. Полицейские выдвинули кучу ящиков и не потрудились задвинуть их обратно. Большое засохшее пятно крови на ковре — единственное, что осталось в память о хозяине. Бедняга. Он всего лишь хотел помочь.


Я ничего не нашел ни в гостиной, ни в спальне, ни в ванной. Окна, выходящие на Стену, Хорст занавесил плотной тканью, и квартира напоминала затхлую пещеру. Я пользовался фонариком, пока не зашел в кладовку. Там окна свободно пропускали свет. Даже если бы сейчас был день и у меня было много времени, я бы не смог проверить там всё. В кладовке было три окна. Одно, на самом углу у Стены, было эркерным, с тремя отдельными стеклами. Сквозь него была видна сторожевая башня на Востоке и смотровая площадка на Западе. Окно «входа и выхода», подумал я. Я не любил сдаваться, но готов был признать: фотографии, которые хранил Кремер, скорее всего, сгорели.


Я покинул здание через пролом в стене подвала и внимательно осмотрел вход в туннель. Я спустился внутрь и прошел по нему, как мне показалось, невероятное расстояние. Земля была укреплена досками, которые местами уже начали проседать. Этот туннель не прошел бы ни одну проверку по технике безопасности, но работа была проделана колоссальная. Если не считать прочего, эти ребята заслужили дипломы инженеров только за это. У меня было ощущение, что осталось копать только вверх. Я вернулся, присел на вагонетку и закурил. Пока туннель закрыт на неделю, мне было всё равно, кто из него вылезет.


Как только та сторона поймет, что разведка союзников раскусила их игру, им придется всё отменить. Они поймут, что скомпрометирован не только план, но и сама цель. А если они попытаются действовать иначе, риск разоблачения будет слишком велик — Кремль сейчас очень дорожит «разрядкой».


Что бы ни задумал Венер, он собирался свернуть эту операцию сегодня вечером. А я собирался найти Джона Спаркса. Ни один агент AXE с рейтингом «N» никогда не бросит коллегу, если есть хоть малейший шанс вернуть его живым. А такой шанс был. Но прежде чем я займусь этим, мне нужно сделать пару остановок.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


В доме Лолы не было консьержа. Обычный вход с домофоном. — Ja? — даже через трубку её голос сохранял это хриплое качество «приди-и-возьми-меня». — Цветы для фройляйн Штайнмец. — От кого, bitte? — Один момент. — Я выдержал паузу. — На карточке написано: «От Николаса с любовью». — О, немедленно поднимайтесь!


Прозвенел зуммер, дверь щелкнула, и я прошел через фойе к лифту. Она открыла дверь с усмешкой: — Я так и знала, что это ты. Лола выглядела потрясающе в элегантном пеньюаре, её золотые волосы были уложены в высокую прическу, а бриллианты на шее были самыми настоящими. — Ну, входи же, входи. — Она отвернулась. — Мой спутник будет здесь только через полчаса. Мы идем на Штутгартский балет.


Я закрыл дверь. Она повернулась ко мне, раскинув руки: — По-моему, ты поступил ужасно, не отвечая на мои звонки. Какой... Я никогда раньше не бросал букет желтых роз в лицо прекрасной женщине — или даже уродливой. В данном случае это была жестокая растрата красоты. Для Лолы это стало шоком. Её правая рука инстинктивно дернулась слишком поздно, выражение лица сменилось с томного на испуганное.


Но это было только начало. Я ударил её тыльной стороной ладони по щеке так сильно, что она, вскрикнув, перелетела через комнату и рухнула на шезлонг. Я навалился на неё сверху, вцепившись одной рукой в её безупречную прическу, а другой — в бриллиантовое ожерелье. Её глаза вылезли из орбит — не только от страха, но и от нехватки воздуха. Я выбил из неё дух и не давал ни единого шанса отдышаться. Она тщетно пыталась оттолкнуть меня, пока не поняла, что это бесполезно, или просто полузадохнулась.


— Лола, любовь моя, — прошептал я, прижимая её бедрами к дивану. — Почему ты решила подставить меня в момент экстаза? Кто тебе приказал? Говори. — Я усилил хватку на её горле. — Если не скажешь, то когда твой дружок придет, эти цветы пригодятся для твоего гроба.


Я увидел, что она близка к обмороку, и ослабил хватку. Она жадно глотала воздух. — Кто, Лола? — Винти! — выдохнула она, как я и ожидал. — Почему? — я добавил «знак препинания», раздвинув её ноги своим коленом. — Приказ БНД! — её голос превратился в умоляющий хрип.


Я убрал руки с её шеи и поцеловал её, заставляя раскрыть рот и вдыхая воздух ей в легкие. Она снова начала сопротивляться. — Ты мне всё расскажешь, — сказал я. — Если, конечно, хочешь попасть на балет. Она взяла себя в руки, в ней вспыхнула ярость: — Мне нечего рассказывать! Убирайся, свинья! — Всё равно расскажешь. Иначе ты больше никому и никогда ничего не расскажешь. Поняла? Я навалился на неё всем весом, и до неё дошло. — Винти — начальник отдела БНД в Берлине. — Откуда ты знаешь? — Он сам сказал! Это все знают! — Ты встречалась с ним, когда работала в БНД? — Нет. Черт возьми, слезь с меня!


— Заткнись! Зачем он приказал тебе это сделать? — Он не объяснял. Сказал, что это приказ. — Но ты больше не в БНД. — Я... я многим ему обязана. Он помог мне в бизнесе. — Кому ты меня сдала в Осдорфе? Она покачала головой, её прическа окончательно развалилась. — Не знаю. — Разве так поступают со старыми друзьями? — я нежно поцеловал её. Она заплакала, толкая меня в грудь, но её сопротивление слабело.


Мои поцелуи становились всё настойчивее. Её борьба напомнила мне о девушках, которые начинают с «Пожалуйста, не надо!», а заканчивают рыданиями «Пожалуйста, не останавливайся!». Смерть и сексуальная страсть всегда идут рядом. Я полностью подавил её волю, едва не убил, а теперь брал силой. Но очень скоро это насилие стало взаимным. Она потянулась ко мне, подстегиваемая тем магнетизмом, что всегда был между нами. Она ненавидела меня за то, что я с ней сделал, но её тело искало исцеления и своего рода сексуального отпущения грехов.


Это было короткое и бурное столкновение — именно такое, как мне было нужно. Я был безжалостен. Через пятнадцать минут я предложил ей сигарету. Она взяла её молча, сидя на шезлонге и пытаясь привести в порядок то, что осталось от её внешности. Я собрал рассыпанные розы и поставил их в вазу.


— Твое свидание в половине восьмого? Она вскинула голову. — Думаю, тебе лучше привести себя в порядок в ванной. Помада размазана, на шее следы, как будто тебя душили, а бриллианты пропали. Она в испуге начала искать их и обнаружила между подушками. Я встал перед ней: — Лола, ты была великолепна. Но твоя Винти — один из плохих парней, милая. Из-за тебя меня трижды чуть не убили.


Теперь она слушала внимательно. — Это не лучший способ заботиться о старой любви. Винти говорил что-нибудь еще? Почему он хотел, чтобы меня «припарковали»? — Нет. Просто сказал, что это необходимо. Упомянул, что в БНД тебя подозревают в двойной игре. — И он не возражал, чтобы ты переспала со мной? — Нет. Он... он гомосексуал. — Это многое объясняет. Рад, что он так щедр на твои услуги. Просто надейся, что ты не разбрасываешься ими слишком часто. Так можно и убить своей «добротой».


Она затушила сигарету: — Ты считаешь меня шлюхой? — О, ты гораздо выше этого, Лола. Но я хочу знать: Винти подкладывал тебя под других американцев за последнюю неделю? — Нет. Это был первый раз, когда он попросил меня о чем-то подобном. Он знал, что мы встречались раньше. — Значит, «служебный долг», даже если служба закончилась. Понимаю.


Я улыбнулся ей: — Теперь мне нужно навестить «Винти». — Я протянул руку. — Давай ключи от квартиры. Ты посидишь здесь в ванной, пока я не вернусь. Она проигнорировала мою руку, в её глазах мелькнул страх: — Что ты собираешься делать? — Поговорить с Винти наедине. Узнать, как идут дела в Штази.


У неё перехватило дыхание. Это был не страх за него, а предвкушение того, что я с ним сделаю. Признаться, мысль была не из приятных.


Винти тоже пришел с цветами — орхидеей. Когда он позвонил в дверь, я был готов его встретить. Я удивился его размерам: он был выше и шире меня. Короткая стрижка «соль с перцем», широкое багровое лицо и тело, как пивная бочка. Как только он переступил порог, я ударил его в живот со всей силы. Но он был не только формы пивного бочонка — он был таким же твердым. Любой другой сложился бы пополам, моля о воздухе. Он лишь хрюкнул, выплюнул лепестки орхидеи, а его ухмылка застыла.


Мой удар по его голени стер ухмылку, но не решимость в его глазах. Мы обменялись серией ударов. Он блокировал мой выпад в пах, я уклонился от его удара карате, который должен был снести мне голову. — Ну что ж, герр Картер, — пробасил он, входя в борцовскую стойку. — Я сказал им, что сам о вас позабочусь. Позвольте мне это сделать, дорогуша. Голос у него был высокий, но совсем не «веселый». — Я бы пришел раньше, но дела... — Я сделал ложный выпад и снова ударил в живот. Он вздрогнул, а затем рассмеялся. Я понял, что грубой силой его не взять — нужно было что-то неожиданное.


Я позволил ему нанести пару ударов, чувствуя, как он наслаждается процессом. Гостиная Лолы была тесновата для такой рубки. Он сделал финт, я ответил ударом ноги в пах. Несмотря на его сексуальные предпочтения, это было больно. Он перехватил мою ногу, повалил меня, но я откатился влево и сбил его с ног. Пока он пытался восстановить равновесие, я зашел со спины и нанес рубящий удар по шее — из тех, что ломают позвонки. Он рухнул на четвереньки. Когда я пнул его между ног во второй раз, он издал вопль агонии и свернулся калачиком на полу.


Я никогда не принимаю победу как должное — это помогает оставаться здоровым. Я не знал, насколько его мучения были притворными. Время поджимало. Когда он перестал визжать фальцетом и присел, я уже держал свою «Вильгельмину» (Люгер) наготове. — Это избавит нас от лишней суеты, — сказал я. Он вытер рот рукавом смокинга. — Слушай внимательно, — сказал я. — Ты ответишь на мои вопросы. Если нет — мы пойдем на кухню и зажжем газ. Я могу тебя поджарить, а могу застрелить. Выбирай.


Он посмотрел на Люгер и пожал плечами: — То, что я знаю, тебе не поможет. Я почти ничего не знаю. — Кто твой контакт? — Полковник Якоб Хессманн. — В Карлсхорсте? — я бросил на него жесткий взгляд. — Или в Бонне? — Не будь таким милым, Уинти. Какой отдел? Он пробормотал что-то. Четвертый отдел Штази — «прямые действия». Из файлов AXE я знал имя начальника. — Кто главный? Он снова вытер рот. Вид у него на полу был нелепый. — Полковник Гельмут Поль, — выдавил он. — Твои приказы? — Устранить тебя. Я хочу встать. — Хочешь, чтобы я отстрелил тебе яйца прямо сейчас? Зачем я им понадобился? Он покачал головой: — Не знаю. Они просто вызвали меня. — Откуда они знают мое имя? — Они знают всё! — пискнул он. — Даже то, что ты знаком с Лолой. — Она работает на Штази? — Нет. — А я? Кто я для них? Он посмотрел на меня с кривой улыбкой: — Кроме того, что ты американская свинья, ты агент РУМО (разведки минобороны).


Внутренне я вздохнул с облегчением. Несмотря на всё их всеведение, их агент в Вашингтоне не знал об AXE. Только мое имя. — Вставай, Уинти. Идем на кухню, устроим небольшое «барбекю». В его глазах мелькнул настоящий страх: — Нет! Клянусь, я скажу всё! — Ты лживый сукин сын. Вставай. Он поднялся на колени, сложив руки, словно для молитвы, и начал умолять. Я видел, что он готовит бросок. Когда он катапультировался в мою сторону, я прыгнул влево. Для такой массы он был невероятно быстр.


Когда он снова попытался подняться, я нанес завершающий удар. Он рухнул, издавая хрипы. Возможно, он долго не сможет говорить, но писать-то он может. Ни одно из имен, что он мне дал до этого, не было верным. Мы начали сначала — с того момента, где допрос превращается в казнь.


Когда я выходил из квартиры Лолы, у меня была вся информация, которую он мог дать. Можно сказать, я её из него выбил. У меня было предчувствие, что Штутгартский балет сегодня пройдет без этой парочки.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Радиомачта в Западном Берлине — своего рода местная Эйфелева башня — наполнена гораздо большим, чем просто вещательным оборудованием. Высоко на башне располагается пресс-служба СДПГ, которой заведует Пауль Венер. Даже в пасмурную ночь оттуда открывается панорамный вид на весь город — и Восток, и Запад.


Я стоял, глядя на восток спиной к Паулю, ожидая, когда он «закипит». Наконец он заговорил: — Я был куратором Лутца, когда он дезертировал пять лет назад. С тех пор мы время от времени виделись. Он хотел вступить в БНД, но Бонн отказал. Они решили, что он может быть двойным агентом. В их представлении каждый — двойник. — Его сарказм был густо замешан на шнапсе. — Во всяком случае, когда он пришел ко мне с этим планом, моей первой реакцией было остановить его. — Жаль, что ты этого не сделал. — Послушай, Ник, прибереги критику. Мне она не нужна. Я рассказываю тебе всё как есть, вот и всё.


Я не ответил. Я смотрел на огоньки — геометрические узоры машин, движущихся на восток. — Я обсудил это с одним другом. И по причинам, которые я тебе уже называл, мы решили закрыть на это глаза. Я знаю имена тех, кто собирается бежать. — И у тебя есть их фотографии? — Нет. Я знаю, где начинается побег и где он заканчивается. Когда ты дал мне адрес, я попытался связаться с Хорстом. Когда не смог — связался с фройляйн Редер. — Ты никогда не видел фотографий. — Я отвернулся от окна, скрывая недоверие и закуривая сигарету. — Я же сказал, мы старались избегать прямого участия. — Он посасывал трубку, избегая моего взгляда.


Я не стал говорить, что если уж он ввязался, то по всем правилам он обязан был знать каждую деталь. Но здесь явно не было ничего нормального. — И что ты собирался делать, когда начнется побег? — Если всё пройдет успешно, Лутц должен был подать сигнал, и я бы вызвал полицию. Те, в свою очередь, связались бы с прессой. Полиция взяла бы беглецов под защиту. Пресса сделала бы заявления, телекамеры, всё остальное. После этого мы бы включились официально и начали проверку — кто есть кто. Теперь, я полагаю, сигнал мне подаст фройляйн Редер. — Ты прекрасно понимаешь, Пауль, что туннель скомпрометирован. Он уставился на меня: — Может быть, а может и нет. Что бы ни случилось, мы на этом не проиграем. — Побег был назначен на семнадцатое, верно? — Срок в силе. И тебе лучше держаться от этого подальше, Ник. Ради старой дружбы и моих обязательств перед тобой... — Побег отложен на неделю. — Откуда ты это знаешь? Почему? — Он отложил трубку, и я внимательно следил за его руками.


— Утром ты узнаешь официальную причину. А сейчас, ради старой дружбы и обязательств, я скажу тебе сам: президент Соединенных Штатов летит со встречи НАТО из Брюсселя в Бонн. А затем, восемнадцатого числа, он прибудет сюда с неожиданным визитом. — Что?! Gott in Himmel, зачем? — Он вскочил с кресла, ошеломленный. — Молодежный форум, разрядка, жест доброй воли. Он поднимется на смотровую площадку на КПП «Чарли», а Хонеккер якобы будет стоять на той стороне. Они помашут друг другу и произнесут речи. — Иисус Христос! — Это была молитва, а не ругательство. — Аминь.


Его лицо покраснело, когда до него начал доходить масштаб катастрофы. — Ты видишь?! — прорычал он, выхватывая трубку со стола и принимаясь мерить комнату шагами. — Что за гребаная чушь! — Он резко развернулся, зажав трубку в зубах. — И заметь, Бонн даже не потрудился сообщить мне! Эта «неожиданность» станет огромной проблемой. — Именно поэтому Бонн еще не проинформирован. План — прилетел и улетел. — Надеюсь, ты меня простишь, Ник, но это чертов идиотизм! — Его глаза были расширены от гнева и разочарования. — Вместо того чтобы закрывать туннели, я бы отменил этот визит! — У меня нет времени спорить о политике. Моя работа — следить, чтобы с моим главнокомандующим не случилось ничего дурного. — Ну, вы, ребята, чертовски стараетесь это устроить! — отрезал он. — Это наш город! Вы не даете нам времени подготовиться. — На это есть два взгляда. Дашь людям заранее знать, где появится Первое лицо — и получишь проблемы в таком месте, как это. Появится внезапно, с обычной охраной — и шансов выжить гораздо больше. — Как в Лондоне, Париже и Бонне?


— Послушай, Пауль, я пришел не для дебатов. По крайней мере, я дал тебе фору. Только не заикайся о том, кто прилетает, пока не получишь официальное подтверждение. — Полагаю, это называется «сотрудничеством союзников». — Он с силой выбил трубку в пепельницу. — Я пришел к тебе по двум причинам. Первая: узнать, нет ли у тебя фотографий и досье на беглецов. Вторая: сообщить, что фон Винтер работает на Штази (MFS). Можешь забрать его в квартире Лолы. Он сейчас не в лучшей форме. — У нас на него ничего нет. — Теперь есть. Сделай себе одолжение. Он работает на Рейнке, начальника четвертого отдела. — Ja. И что же он делал для полковника Рейнке? — Для начала — пытался меня убить. — Ха! Что еще?


Я рассмеялся — не потому, что было смешно, а потому, что его гнев был искренним. Это доказало мне: его грех не в предательстве собственной службы, а в том, что он просто стареет в ней. Мне стало легче на душе. — Спроси меня об этом завтра, — сказал я. — А пока установи наружное наблюдение за Хильмой Редер. Для её же безопасности.


Как только я спустился на улицу, я позвонил в Осдорф. Хильма пыталась связаться со мной не менее шести раз. Я передал, что если она позвонит снова — скажите, что я уже еду. Я поймал такси, чувствуя холод в затылке. И ветерок тут был ни при чем.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


За нами никто не следовал. Я вышел из такси в районе небольших магазинчиков и студенческих дискотек. В самом разгаре был молодежный форум, и улицы заполнили «упоротые» празднующие. Они выкрикивали лозунги о мире и братстве, полагая, что чем громче они орут, тем больше смысла в их словах.


Пробравшись сквозь толпу, я свернул в сторону и вышел на узкую улочку, ведущую к дому Хильмы. Все дома в этом квартале были одинаковыми. У каждого был свой задний дворик с высоким деревянным забором и воротами. Улочка была слишком узкой — двум машинам не разъехаться, но там стояла всего одна: «черная Мария» (полицейский фургон). Она блокировала противоположный конец переулка.


Я не стал возиться с воротами. Короткий спринт и прыжок с опорой. Я приземлился почти на голову часовому у ворот. Мое внезапное появление заставило его замереть на мгновение — достаточно долго, чтобы я заставил его замереть навсегда. Моя рука обхватила его горло, а «Хьюго» вошел под ребра по самую рукоять. Я крепко держал его, пока он дергался в последней конвульсии. Затем я быстро усадил его на клумбу. У него был кольт .45 с глушителем, который я оставил у него на груди на память.


Затем я сорвался на бег. Оставалось только надеяться, что Хильма последовала моим указаниям и никому не открывала дверь.


Я прошел через заднюю дверь по главному коридору к лестнице и рванул на четвертый этаж, подгоняемый мрачным предчувствием. Когда я достиг верхней площадки, я услышал приглушенный кашель автомата.


Их было трое. Тот, что стоял дальше всех в комнате, вел огонь. Двое других стояли спиной ко мне. Я мельком увидел Хильму на полу. Когда они начали поворачиваться в мою сторону, я выстрелил. Убийца закружился на месте, что-то бормоча и пытаясь руками заткнуть новую дыру в своей голове, прежде чем рухнуть на пол. Тот, что стоял слева, успел потянуться к наплечной кобуре и умер, словно проклиная весь свет.


Третий успел выстрелить один раз — пуля со свистом пролетела мимо моей головы. Затем и он повалился на пол, схватившись за живот и склонив голову в последней молитве за все свои грехи.


Хильма полулежала в крошечном коридоре, ведущем в ванную. Я увидел, что она ранена в верхнюю часть левой груди и теряет много крови. Я перенес её на кушетку. Она открыла глаза. Она была в шоке, но узнала меня. — Ник... — прохрипела она, задыхаясь. — Молчи, дорогая. Всё будет хорошо. — Я с облегчением отметил, что на её губах нет крови (значит, легкое не задето).


Она покачала головой. — Слушай! Пришло сообщение... «Плащ» не может ждать... Должны выходить, как планировалось... или их схватят. Дитер и Ян знают... — Она потеряла сознание. Я оторвал кусок простыни и разрезал её окровавленную блузку. Я принялся за работу, стараясь остановить кровотечение. Пуля прошла чуть ниже ключицы. Я решил, что она выкарабкается.


Стрельба в замкнутом пространстве производит адский грохот. Теперь, когда всё стихло, люди начали осторожно приближаться к дверям. Я слышал их возбужденный шепот на лестнице. — Вызовите скорую! — крикнул я. — Вызовите полицию! Это задержало их достаточно долго, чтобы я успел поцеловать Хильму на прощание и броситься в ванную. Я знал, что там должно быть окно. Я только не знал, что увижу, когда открою его. Негусто. Три этажа вниз и крыша сверху. Я решил, что вверх — это самый короткий и быстрый путь.


На бетонной стене здания было чертовски мало выступов, за которые можно было бы зацепиться пальцами, пока я не добрался до выступающего карниза. Когда я вцепился в него, я почувствовал, что готов хоть на Эверест лезть. Прямо над ним был свес крыши.


Я услышал сирену, когда закидывал ногу на парапет. Пожарная лестница находилась на другом конце здания. К тому времени как я спустился в переулок, разделяющий дома, перед подъездом Хильмы уже собралась возбужденная толпа. Я смешался с людьми ровно на столько, чтобы увидеть, как Хильму выносят на носилках и кладут в машину скорой помощи, где ей начали давать кислород и кровь. Я запомнил название больницы. Полиция начала разгонять толпу, и я поспешил уйти.


Вслед полицейским неслись крики: «Фашистские свиньи!». Я отошел к телефонной будке. Набрал номер Венера. Офис был закрыт. Включился автоответчик — я почувствовал, что Пауль сделал это нарочно, зная, что я могу позвонить. Я заговорил после сигнала: — Это срочно, приоритет. Команда нашего колледжа снова в деле. Останови их. Ник.


Я сделал последний звонок, на этот раз в конспиративную квартиру ЦРУ. Узнав голос на другом конце провода, я сказал: — По поводу нашего предыдущего разговора. Оборудование у вас? — Да. — Пусть водитель привезет его и заберет меня через пятнадцать минут на углу Зюдетенгёте и Ансбахер, северо-западная сторона. Сделаете? — Будем на месте.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Под старым мостом Обербаумбрюкке есть место, где днем собираются пешеходы, чтобы покормить лебедей. Удивительно, но лебеди и днем, и ночью держатся у западного берега, никогда не пересекая середину канала. Восточная сторона — это стена безликих серых домов с заколоченными окнами, перед которыми тянется обычный электрический забор. Шпрее здесь — крупная транспортная артерия для барж, идущих в Восточный Берлин. Суда находятся под неусыпным наблюдением патрульных катеров ГДР.


Экипаж катера состоит из рулевого и двух хорошо вооруженных дозорных на носу и корме. Любой неопознанный объект в воде, особенно если это человек, они расстреливают на месте или закидывают светошумовыми гранатами. Катера — серые, с низкой осадкой — следуют за баржами. Ночью они ходят без огней с приглушенными дизелями, сливаясь с водой. Они могут оказаться прямо над вами прежде, чем вы их заметите.


Я запрашивал у ЦРУ акваланг, гидрокостюм, ласты и фонарь. Но когда я сел в фургон «Фольксваген», который подобрал меня в условленном месте, акваланга там не было — только трубка для ныряния. — Почему? Водитель пожал плечами: — Не знаю. Привез то, что дали. Я просто выполняю приказы. Берете или как? Мне хотелось запихнуть эту трубку ему в глотку. — Ты знаешь, куда ехать? — Да, к мосту. — Ну так гони, посмотрим, смогу ли я в это влезть. Я просил гидрокостюм побольше, чтобы натянуть его прямо поверх своего костюма. Он оказался чертовски тесным. Ботинки я распихал по карманам на штанинах, «Вильгельмину» спрятал в нагрудную сумку. Очки сели плотно, а подводный фонарь был новейшей модели AR V — на глубине четырех футов его луч не виден с поверхности.


Шлезише-штрассе шла параллельно реке, но ближе к каналу была еще Грёбенштрассе. Она проходила под пролетом моста. — Повернешь налево на Грёбен, и я поцелую тебя на прощание под мостом, — сказал я, глядя на навигационные огни встречной баржи. — Прямо за ней будет патрульный катер, — заметил водитель, притормаживая. — Не останавливайся до конца. Когда я выпрыгну, продолжай ехать с той же скоростью. — Кто-то за нами присматривает. Приторможу до десяти миль. Справишься? — Кажется, он наслаждался моментом.


Под мостом было темно. Баржа миновала нас, и я увидел огни следующей. Я открыл дверь. — Удачи, — бросил он, когда я выскочил, пригибаясь и борясь с инерцией при ударе о тротуар. Как только я восстановил равновесие, я нырнул под металлический пролет, где мрак был особенно густым. Луч прожектора с патрульного катера мазнул по задней части фургона, когда тот выезжал из-под моста. Свет скользнул по берегу, поднялся выше. Я лежал плашмя, закрыв лицо руками, практически ощущая этот луч на себе. Когда он погас, я перевернулся на спину и стал ждать.


Я насчитал три судна, прежде чем они снова решили проверить берег. На этот раз они сначала обшарили канал и, лишь мельком мазнув по мосту, успокоились — фургон не делал ничего подозрительного. Мои глаза привыкли к темноте. Я видел две лодки, патрулирующие мост. Они следили, чтобы никто не покинул «Народно-Демократическую Республику» водным путем и не добрался до Запада живым. Ну и за теми безумцами, кто рискнет двигаться в обратном направлении, они тоже присматривали.


Внезапный выстрел прожектора выхватил лебедей у причала. Птицы сердито загоготали. Послышался гортанный приказ, кто-то захохотал, и свет погас. Звуки отлично разносились над водой. Пора.


Я дождался, пока рокот дизелей начнет стихать, и босиком спустился по склону к кромке воды. Уже в воде натянул ласты, поправил мундштук и погрузился. Сильное течение сносило меня вправо. Вода была как черный бархат. Без акваланга и нормального фонаря я не мог уйти на глубину. Я сделал глубокий вдох и пошел вниз. Главная сложность была в середине канала — нужно было миновать не только катера, но и гребные винты барж. Фонарь AR V на моей голове резал тьму, превращая её в серый туман. Я видел рыб, шарахавшихся от меня. Слух стал моим главным чувством.


Я всплыл глотнуть воздуха и сверить курс. Моя цель — под восточным пролетом моста. Течение оказалось сильнее, чем я думал, оно сносило меня от цели. Я снова нырнул, мощно работая ластами под углом. Послышался нарастающий грохот винтов — это баржа. Я быстро вынырнул, убедился, что она пройдет на безопасном расстоянии, набрал воздуха и ушел глубже, плывя параллельно судну, чтобы течение не унесло меня, пока я жду. Тяжелый ритм лопастей бил по барабанным перепонкам.


Когда шум начал стихать, я уловил более мягкий ритм — патрульный катер. И как раз в этот момент легкие начали требовать воздуха. Я выключил фонарь и замер, позволяя течению нести меня. Свет прожектора сверху был слишком ярким. Патрульный катер вел поиск. Я знал, что на нем есть радар, но нет сонара — Шпрее не предназначена для подводных лодок.


В голове всплыл сухой хрип Хоука: «Ну, когда пойдешь через реку, не бойся глубинных бомб». Легко сказать! Сейчас я больше всего боялся не дотянуть до воздуха. Мои легкие словно набили горящей ватой. Горло сжалось, в ушах звенело. Я больше не мог оставаться под водой. Я заставил себя медленно подниматься, чтобы луч прожектора не поймал мой широко раскрытый в поисках воздуха рот. Всплыл, увидел рваные облака, жадно глотнул воздуха и снова ушел вниз. Прожектор прошел мимо, и я поплыл наперерез звуку двигателя. Перед тем как пересечь середину канала, я вынырнул еще раз. Повезло — путь был свободен.


Никто в мире, кроме Хоука и тех, кому в AXE полагалось это знать, не представлял, куда я направляюсь. Это был строжайший секрет организации. Сведения я получил от немецкого инженера Карла Армфельдта, который использовал этот путь, чтобы скрыться от русских. До войны он работал в администрации города и обслуживал ливневые стоки. Он знал секретный вход в канализацию, выходящую в Шпрее прямо под Обербаумбрюкке. Карты этого трубопровода были уничтожены при штурме Берлина.


Я никогда не пользовался этим маршрутом. И когда внезапно вспыхнул свет, я испугался, что шанса не будет. Свет шел не с катера, а с берегового поста. Меня засек какой-то сканер на поверхности. Я ушел вглубь, выжимая из себя всё, на что был способен, и услышал, как патрульный катер резко прибавил ход. Выныривать больше нельзя. Нужно найти слив сейчас — или никогда.


Я едва не врезался в стену канала. Слив должен был быть на уровне четырех метров, но глубину я чувствовал только по давлению. Борясь с течением и безумной жаждой воздуха, я плыл вдоль стены, ощупывая её. Фонарь AR V выхватил изменение цвета — более темное пятно. Это был вход. Моя рука нащупала край трубы. Я рванулся вперед. Туннель был узким, колени бились о дно, но я внутри.


Я подтянул ноги, чувствуя подъем туннеля. «Ну вот, по уши в дерьме, буквально», — мелькнула мысль. Голова вышла из воды, я открыл рот... и вдохнул не воздух, а ядовитый газ. Я слышал собственные хрипы, пока пробирался сквозь жижу, согнувшись под низким сводом. Дышать приходилось этой гнилью. В свете фонаря вонючий туннель начал плыть и двоиться перед глазами. Где же выход? Немец говорил, что он близко. По оценкам AXE — не более тридцати метров.


Я споткнулся, упал и остался лежать, пока стаскивал ласты. Когда поднялся, меня начало швырять от стенки к стенке. Зрение меркло. Легкие разрывал кашель. Если бы фонарь не высветил лестницу в нише, я бы там и остался. Из последних сил я дотянулся до нее и ухватился за перекладины. Где-то в глубине сознания Ник Картер комментировал: «Знаешь, из всех переделок, в которых ты бывал, эта — самая хреновая. Буквально».


Я добрался до верха, путая реальность с бредом. Руки наткнулись на крышку люка. Я толкнул её. Никакой реакции. Внутри вспыхнула ярость. Я просил акваланг, а ЦРУ подсунуло мне бесполезную трубку! Я уперся спиной в крышку. Я вложил в этот толчок всё, что у меня было. Каждый мускул кричал: «Откройся, сволочь!».


Крышка сдвинулась на дюйм. И в эту щель хлынул прохладный ночной воздух. Свежий воздух! Я пил его, как иссохший алкаш красное вино. Когда головокружение и тошнота утихли, я налег снова. Крышка поднялась, открыв мне круг ночного неба с единственной звездой.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Я лежал среди обломков между двумя глухими стенами здания, чувствуя, как силы возвращаются с каждым глотком ночного воздуха. Я был на волосок от гибели. Через несколько минут я сел и расстегнул гидрокостюм — от него несло канализацией. Я вытащил «Вильгельмину» и свои туфли, а костюм вместе с фонарем AR V повесил на верхней ступеньке лестницы. Я опустил крышку люка и забросал её обломками, которые едва не стали моей могилой.


Я не думал, что N12 (Спаркс) использовал этот маршрут. Без гидрокостюма и точных инструкций это было невозможно. Если бы он утонул, об этом пошли бы слухи. Хватит гадать. Я завязал шнурки и встал.


Я находился в зоне строгого режима. Здания, между которыми я прятался, обрывались у самой Шпрее, а переулок был перегорожен высокой стеной. Эти дома принадлежали Штази (MFS), и патрули Вопос следили за рекой день и ночь. Переулок выходил на Стралауэр-аллее, над которой грохотала надземка (Straßenbahn) — на неё я и рассчитывал как на прикрытие. Мне нужно было пройти совсем немного: здание справа граничило с Варшауэр-штрассе, частью кольцевой магистрали, которая до возведения Стены опоясывала центр города. Сейчас по мосту ходило только метро (U-Bahn), и ни одному жителю Западного Берлина не разрешалось пересекать границу без документов.


Моей целью была станция метро на Варшауэр-плац. Это было примерно в километре от меня. Вроде бы немного, если бы не две вещи: территория отлично освещалась и кишела патрулями.


На Стралауэр-аллее стояли новые многоэтажки, выходящие окнами прямо на охранный периметр. Здания выглядели дешевой подделкой. В них жили полицейские с семьями. Эстакада метро над центром улицы немного приглушала свет фонарей.


Я подошел к домам как раз в тот момент, когда над головой прогрохотал поезд. Я двинулся к главной улице. Прошел половину пути, когда из-за угла вывернул патруль из двух человек. Прежде чем они успели разглядеть меня, я бросил им небрежное приветствие и свернул к подъезду четырехэтажки слева. Мне повезло — входная дверь была закрыта не плотно, видимо, из-за того самого «эрзац-качества» сборки.


Я вошел в узкий холл, слыша за спиной топот сапог по тротуару и крик: «Эй ты, стоять!». Я рванул по коридору вглубь здания. Затхлый запах вареной капусты и кислых щей заставил меня порадоваться, что я здесь не задержусь. Задняя дверь вела на мощеную игровую площадку, зажатую между домами-близнецами. Задняя дверь соседнего дома была заперта.


Времени на тонкости не было. Приклад «Вильгельмины» вынес панель рядом с ручкой. Звон разбитого стекла в тишине прозвучал как удар Биг-Бена. Определенно, это была «ночь патрулей». Я промчался через здание и выскочил прямо на группу из трех человек, которые как раз закуривали.


— Там что-то не так! — выпалил я прежде, чем они успели выдохнуть дым. — Окно в задней двери выбито. Кажется, кто-то вломился. Проверьте! Сигареты полетели на землю, и трое нетерпеливых служак бросились мимо меня. Скорее всего, они столкнутся с теми двумя, что гнались за мной. Начнется неразбериха, и тогда поднимется настоящий шум.


На улице было пусто, и я добежал до Варшауэр-штрассе. До станции метро предстоял долгий путь. В этот час движение еще было: магазины открыты, прохожие встречались, так что я не выделялся, когда переходил на другую сторону. Я шел быстро — бег трусцой сразу бы привлек внимание.


Когда я вошел на станцию, завыла сирена. Послышался шум подходящего поезда, и я вместе с остальными бросился вниз по ступеням. Было очевидно: при звуке сирены все хотели поскорее исчезнуть с глаз. Я вышел на первой же остановке, как и многие другие, пересел на городскую электричку (S-Bahn) и ехал до Франкфуртер-аллее. Там я снова пересел на метро и добрался до Александерплац. Оттуда я планировал дойти до Шютценштрассе, 69. Было бы здорово найти там N12.


Чтобы добраться до кафе, мне пришлось свернуть с шумной Лейпцигер-штрассе и пройти три квартала по Фридрихштрассе к КПП, как будто я собирался перейти в западную зону. Я рассчитал время так, чтобы смешаться с театралами, которые приехали в Восточный Берлин посмотреть Брехта и теперь возвращались к полуночи, до закрытия пограничного перехода. Большинство были на машинах, но встречались и пешеходы, так что я не вызывал подозрений.


Я свернул на Шютценштрассе. Вот и номер 69 — кафе «Готвальд». Оно было встроено в массивное правительственное здание, занимавшее почти весь квартал. Над входом висел козырек, похожий на вход в общественный туалет. Белая дверь ярко освещалась одинокой лампочкой. Столики с улицы уже убрали, но внутри слышались крики и смех. Кто-то явно весело проводил время в старом городе.


Я вошел. Внутри было почти темно. Воздух был сизым от махорочного и сигарного дыма. Слева — стойка с тремя табуретами, все пустые. Справа — ряд деревянных столов, но основная масса людей сидела в глубине, в полумраке. В основном это были полицейские-Вопос не при исполнении, находящиеся на разных стадиях опьянения. Женщин я не заметил. Гул голосов на мгновение стих, когда я вошел, но тут же поднялся снова.


Бармен был в белом фартуке поверх синей рубашки и кожаного жилета. Тощий, как бритва. Всё у него было заостренным: уши, глаза, нос, подбородок. Рот — узкая щель на лице-топоре, волосы подстрижены «ежиком». Он выглядел как голодный волк. Я бы не удивился, если бы он завыл в ответ на мой заказ кружки светлого пива. Потная официантка с подносом пустых кружек бросила на меня тяжелый, подозрительный взгляд. Она была массивной, с мощными руками и заплывшими от дыма глазами. — Schwein! (Свинья!) — пробормотала она.


Бармен молча наполнял стаканы. Я взял пиво. Когда официантка ушла, я произнес как бы невзначай: — Я ищу старого друга. Он продолжал мыть кружки. — Я надеялся встретить его здесь в прошлую среду, но задержался в Йене. «Человек-волк» даже не поднял головы. Я окинул взглядом толпу в зале. — Он не военный. Инженер по туннелям. Бармен всё еще не смотрел на меня, но я заметил, как он напрягся. — Мы договорились: если я не смогу в среду, встретимся сегодня.


Он закончил с кружками и вытер руки о фартук. Потянулся за сигаретой и в упор посмотрел на меня. — Вас здесь никто не ждал, — сказал он. Его губы почти не шевелились. — Я не называл своего имени. — Это не важно. Сюда никто не приходит никого спрашивать. — Мой друг высокий, не такой худой, как вы. У него прядь седых волос, вот здесь, — я показал. Бармен покачал головой: — Не видел таких. Вы ошиблись адресом. — Может, он оставил сообщение для «золотого фильтра»? — Я открыл свой портсигар и постучал по нему одной из своих специальных сигарет с золотым ободком.


Я закурил и повернулся на стуле, наблюдая, как официантка снова выходит из дыма. Было ясно: эта парочка как-то связана с побегом, и я не мог винить бармена за подозрительность. Наглость сделать кафе точкой сбора прямо под носом у правительства была восхитительной, даже если Штази об этом знали.


Я медленно цедил пиво, давая ему время подумать. Самым опасным было то, что Штази наверняка следили за этим местом, и любой, кто сюда заходил, попадал под колпак. Когда официантка снова отошла, я повернулся к нему: — Ну так что, есть для меня сообщение? Он едва заметно покачал головой. На его лбу выступил пот. — Я выпью еще, — сказал я, допив пиво. Он не торопился. Он был уверен, что я из Штази. — У меня есть сообщение для вас, — негромко произнес я. — Восемнадцатое число станет очень плохим днем, если ваша память быстро не улучшится.


Его рука дрогнула, когда он гасил сигарету. Он был в ловушке. Его острые глаза лихорадочно блестели. — Эй, ты! — раздался громкий голос из толпы полицейских. Бармен дернулся, расплескав воду из раковины на фартук. — Спокойно, — выдохнул я. — Я к тебе обращаюсь, у стойки! — С грохотом опрокинулся стул. В зале стало тихо. Я услышал тяжелые шаги сапог. — Ты! — провозгласил голос. — Я с тобой разговариваю! Это был сержант: краснолицый, с поросячьими глазками, полупьяный и злой. Мундир расстегнут у горла, от него разило перегаром.


— Не обязательно так орать, — сказал я, медленно вставая. — Я услышал тебя с первого раза. Чего тебе? Он моргнул. Его лицо стало еще краснее. Рот искривился в злобной ухмылке. — Ты кто такой, мать твою? Это частное заведение! — Я не видел надписи «частное» на двери. И не знал, что в ГДР такие бывают. — Я стоял, холодно глядя на него сверху вниз. Он не знал, как на это реагировать, но тишина в зале заставляла его действовать, чтобы не потерять лицо. — Кто ты вообще такой, черт тебя дери? — Я Эрнст Платц, старший государственный инженер. — Я щелкнул каблуками.


— Старший инженер Платц, значит? — осклабился он. — И чем же вы занимаетесь, господин старший инженер? — Рою туннели для Министерства энергетики. Иди проспись. — Я отвернулся от него и сел обратно. Кто-то в зале кашлянул, кто-то хихикнул. На мгновение воцарилась тишина. Затем сержант, шипя мне в самое ухо от ярости, потребовал: — Документы, господин инженер! — Проваливай, — сказал я, поднимая кружку левой рукой.


Как я и ожидал, он схватил меня за плечо, пытаясь развернуть. Я резко встал, пиво плеснуло ему прямо в лицо, а короткий правый хук завершил дело. Сержант кубарем полетел через комнату и шмякнулся об пол перед своими приятелями. Краем глаза я увидел, что бармен застыл как изваяние, опустив голову, будто в молитве.


Прежде чем кто-то успел пошевелиться, я топнул ногой, снова щелкнул каблуками и рявкнул: — Achtung! (Смирно!) Затем я направился к ним и к поверженному воину, у которого в голове явно звенело. — Теперь слушайте меня все! — Мой тон должен был быть убедительным, но не переигранным. — Я понимаю, вы не на службе, отдыхаете. Хорошо. У меня нет причин вмешиваться. Но этот дурак пьян и позорит честь мундира. Я мог бы отправить его в штрафбат одним звонком. Я не просто старший инженер Платц. Я также полковник Третьего Резервного командования. Чтобы я больше этого не слышал, если не хотите серьезных неприятностей.


Я не смотрел на сержанта, который пытался подняться, как нетрезвый феникс из пепла. Я резко повернулся на каблуках, понимая, что блеф долго не продержится. Это звучало как сцена из старого фильма про мушкетеров. Рано или поздно кто-то потребует мои документы, и это будет не пьяный сержант.


— Мой счет, — бросил я бармену. Тот не поднимал глаз. — Так вы роете туннели? — В особых случаях. — В каком направлении? — Мне нравится копать с Запада на Восток. — Вам лучше уйти отсюда, — выдохнул он. — Я ищу друга. — Я бросил монеты на стойку. — У вас здесь нет друзей. — Он сгреб деньги. — Он оставил сообщение?


Я услышал, как отодвигаются стулья. Ко мне приближались двое. Я был готов схватить бармена за его «адамово яблоко», о которое наверняка порезал бы руку. Но он отпрянул, когда двое Вопос сели по обе стороны от меня. — Gute Nacht, — сказал я бармену и кивнул «подкреплению». Оба капралы, трезвые и подозрительные. — Минутку, с вашего позволения, господин полковник, — сказал тот, что покрупнее, сделав акцент на слове «полковник». Он остался сидеть. — Да, в чем дело, капрал? — Не сочтите за грубость, полковник, но предъявите ваши документы. — На каком основании? Капрал пожал плечами: — Приказ. Каждый, кто находится так близко к Стене, обязан предъявить удостоверение личности по первому требованию. «Ну да, — подумал я, — особенно гражданские незнакомцы, заглянувшие ночью в кафе Готвальда». — Кто ваш командир? — спросил я. — Капитан Тоблер. — В зале стало так тихо, что было слышно, как поднимается дым от сигарет. — Хорошо. Отведите меня к нему. — Не могу. Мне приказано оставаться здесь. — Очень жаль, — сказал я и полез в карман.


В центре комнаты горела единственная тусклая лампа под потолком. Я резко развернулся и наотмашь ударил капрала прикладом Люгера по голове, а затем вторым движением свалил его напарника. В темноте я услышал хруст зубов — парень рухнул вместе со стулом.


Мгновенно поднялся невообразимый шум. Толпа бросилась в мою сторону. Я перемахнул через стойку и приземлился рядом с присевшим барменом. — Где выход?! — прошептал я. — Вниз! — Он потянул меня за собой. Под руками оказался люк в полу, за которым зиял квадрат серого света. Я крепко пожал ему руку в знак благодарности и прыгнул вниз, понимая, что именно здесь туннель должен выходить на поверхность. Бармен сунул голову в люк вслед за мной: — Ваш друг сказал: Пуччини, 28!


Люк закрылся. Я опустился на четвереньки и рванул к более светлому участку в глубине. Снаружи уже надрывно завывали свистки. Фундамент кафе был сложен из шлакоблоков, и там был узкий проем, где когда-то тоже был люк.


Выход был не самым удачным — открытый пустырь прямо перед Стеной. Моим единственным шансом было использовать массивное здание рядом с кафе как щит. Я надеялся, что никто не успеет обогнуть его раньше меня. Я рванулся вперед, прижимаясь к стенам зданий. К тому времени, как я пересек Шютценштрассе и начал пробираться обратно к Лейпцигер-штрассе, сирены выли уже повсюду. К счастью, погоня так и не выбралась из-за пивных кружек.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Лутц был мертв, а Хильма тяжело ранена, потому что настоящий Ян Штойбен не смог вовремя «встать в строй». Прятали ли его в камере в Карлсхорсте, заменили двойником или позволили вести себя как обычно под строгим надзором — это еще предстояло выяснить. Но настоящий он или поддельный, он оставался единственной ниточкой, которая могла привести меня к N12.


Адрес Штойбена был в районе Вайсензее, что означало еще одну поездку на метро. Меня это не беспокоило — было время подумать.


Мы с Хоуком знали, что донесение N12 связано с убийцей или готовящимся покушением. Адрес кафе, который он оставил, подтверждал это. Попытка покушения будет предпринята через туннель, а целью станет президент. К этому выводу вели не только текущие события. Я читал отчет N12 о гибели Джона Кеннеди. В нем подробно описывалось, как N12 преследовал второго стрелка на Дили-Плаза в тот ноябрьский полдень 1963 года.


N12 работал над версией, которую остальные следователи попросту проигнорировали. Сразу после того, как Освальд вернулся в свой пансион и поднялся к себе, перед домом притормозила полицейская машина. Водитель дал короткий сигнал, постоял и уехал. Когда Освальд вышел из дома несколько мгновений спустя, он замер на краю тротуара, словно ожидая кого-то. Когда никто не приехал, он ушел.


Через несколько кварталов он встретил вторую полицейскую машину. За рулем был офицер Типпит, с которым Освальд заговорил так, будто они были знакомы. Через секунду он застрелил Типпита.


N12 выяснил, что полиция Далласа продала две свои патрульные машины в апреле 1963 года. Одна из них имела бортовой номер 170 — тот самый номер, который, по словам хозяйки пансиона, был на машине, сигналившей Освальду. N12 отправился на поиски этой машины. След привел его в Мехико, к двум агентам кубинской разведки DGI: мексиканцу и американцу немецкого происхождения. Прежде чем Спаркс успел вызвать подкрепление, завязалась перестрелка. Он убил мексиканца и одного из кубинцев, но сам получил четыре пули. Прошло много времени, прежде чем он снова встал на ноги. К тому моменту след остыл, как нос собаки в январе.


Старый Джон Спаркс, N12, снова нашел своего «немецко-американца». Я был в этом уверен. Убийца президентов хотел удвоить свой счет. Вопрос был в одном: нашел ли он самого N12?


Дом Яна Штойбена примыкал к кладбищу, а с другой стороны граничил с большим детским парком. В этом можно было усмотреть двойной смысл. Дом был построен по тому же шаблону, что и остальные в квартале: маленький, с высокой остроконечной крышей — этакий типовой «дом мечты». Перед ним был крошечный газон с деревом и кустами по пояс. Дом выходил на Гуно-штрассе, но я не думаю, что великий композитор был бы польщен таким соседством. Уличные фонари тускло светили в обоих концах квартала.


Этот район наглядно показывал: хотя в ГДР все равны, некоторые «равнее» прочих. Но даже будучи элитой, ты обязан соответствовать общему серому строю. Перед домом Штойбена не было ни машины, ни света в окнах.


Я свернул на дорожку и обошел дом сзади, двигаясь уверенно, словно хозяин. Кусты на заднем дворе давали хоть какое-то укрытие от огромного «мраморного сада» за забором. Кресты на кладбище безмолвно уходили в темноту. В случае нужды они могли стать отличным прикрытием.


У меня был выбор между двумя окнами и дверью. Если на одном стояла сигнализация, значит, она была везде. Я выбрал дверь. Ключа у меня не было, а тратить время на отмычки не хотелось. В моем походном наборе был стеклорез и рулон малярного скотча — я наклеил полоску, чтобы стекло не упало внутрь со звоном.


Работа заняла полминуты. Внутренний замок открылся плавно, и я оказался на кухне, закрыв за собой дверь прежде, чем кто-то успел бы сказать: «Какая чушь».


На первом этаже смотреть было нечего: коридор, совмещенный с гостиной, чулан и лестница. Наверху — две спальни и туалет. Прятаться там было негде. Лестница не была застелена ковром и предательски скрипела. Я поднялся наверх, ориентируясь на тяжелый храп. Дверь в спальню была открыта — дядя Ян и его жена спали под пуховой периной. Они могли быть по уши в неприятностях, но сну это не мешало.


Дверь во вторую спальню была закрыта. Я заглянул туда первым на случай, если Джон Спаркс окажется гостем, но не особо на это рассчитывал. Комната была пуста, и всё в ней буквально кричало о «нормальности». Мое седьмое чувство на это не купилось. Было возможно, что Штойбен вообще не знал о своей замене или не узнает до самого момента встречи в кафе.


Я взял низкую скамеечку, поднес её к изголовью кровати и сел. В полумраке от окна я увидел: этот Ян Штойбен был тем самым человеком, который подавал сигналы в туре.


Я разбудил его, легко встряхнув за плечо. Храп оборвался. Он сглотнул и очнулся, его тело мгновенно напряглось. Испуганные глаза мигали, пытаясь разглядеть меня в темноте. Его фрау не издала ни звука, даже когда я зашептал ему на ухо: — Герр Штойбен, я пришел от друзей с той стороны. Не бойтесь. Он попытался приподняться, но я уложил его обратно. — Я от Хильмы. — Хильма! — выдохнул он, снова порываясь встать. Его жена зашевелилась и перевернулась на другой бок. — Ян, что такое? — прохрипела она, еще не проснувшись. — Ничего! — яростно прошептал он. — Лежи смирно! — Я ищу друга, — я описал приметы N12.


— Gott in Himmel! — Он вдруг рванулся ко мне, схватив за запястье. — Убирайся отсюда! За этим местом следят! Здесь повсюду приборы! — Тише! — приказал я. — Просто скажи: мой друг приходил? — Ян! — его жена села в постели, уставившись на меня. — Заткнись, женщина! Ложись! — Он снова повернулся ко мне. — Да, твой друг приходил. Они схватили его, как схватят и тебя! Зачем ты здесь?! — Он был жив, когда вы видели его в последний раз? — Я... я не знаю. Он дрался с ними, а потом они бросили его тело в фургон. Ради всего святого, человек, уходи отсюда! — Он вцепился в мое запястье обеими руками.


Я встал. — Не беспокойтесь о туннеле. — Они всё о нем знают. Они заставили меня... — Я знаю, но раскопки прекращены. Бежать некуда. Он сел в кровати. — Я не понимаю. Мне сказали быть готовым к восемнадцатому. Я должен вести людей в ловушку! Это было правдой, туннель или не туннель, их ждала западня. — Не волнуйтесь. Извините, что прервал ваш сон. — Уходи! Уходи! — зашипел он мне вслед. Моим последним воспоминанием об этой комнате стали два белых призрака, сидящих на кровати.


Моей единственной надеждой было кладбище, но не в качестве постояльца. Они ожидали, что я выйду через заднюю дверь, поэтому я вышел через парадную. Я успел добежать до кустов, прежде чем они навалились на меня, как рой разъяренных пчел, заходя со всех сторон. Я успел выстрелить дважды, прежде чем меня придавили к земле. Сопротивляться было бесполезно, но я пытался — пока в дело не вступили кулаки и дубинки. Удар дубинкой стал последним, что я почувствовал. Он буквально расколол мой череп, отправив меня в темноту небытия.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


В камере делать было нечего. Четыре на восемь футов, цементные стены и привинченные к полу нары, на которых я лежал. Окна не было. Воздух поступал через вентиляцию в потолке, а бледная синяя лампочка горела не мигая. В углу стояло пластиковое ведро. О термостате никто не позаботился, и, оставшись в одних шортах, я чувствовал, как холод пробирает до костей.


Мое возвращение к жизни было мучительным. Я словно плыл через красное море боли, которое превратилось в Шпрее, только вместо воды там была лава. Когда сознание вернулось, мысли начали осторожно цепляться за реальность. Я лежал неподвижно, привыкая к пульсирующей боли в черепе и разбитому телу. Одно утешение — кто-то хотел видеть меня живым. И еще одно — я был чертовски голоден. Голод был сигналом того, что время уходит. Это беспокоило меня больше всего из-за слов Штойбена. Значит, подкоп продолжался. Штойбен мог ошибаться, но я не мог на это рассчитывать. Мне нужно было выбираться из этого «массажного салона».


Потребовалось время, чтобы просто встать. Затем еще больше усилий, чтобы размять затекшие мышцы. Ребята из Штази явно использовали меня вместо футбольного мяча, и хотя ничего не было сломано, всё тело было в синяках. В такие моменты подготовка AXE и годы тренировок окупались сполна.


Пока я разминался, я сосредоточился на глубоком дыхании. «Пьер» был моим секретным оружием. Я знал, что мне, возможно, придется использовать его в тесном пространстве. Приседая, отжимаясь и делая махи ногами, я глубоко вдыхал и задерживал дыхание. Мой заплыв через Шпрее отлично натренировал мои легкие в этом деле.


В двери камеры была обычная щель для еды и глазок. Я понимал, что за мной наблюдают, и моя «зарядка» привлечет внимание головорезов из MFS. Либо они придут меня допросить, либо прикажут заткнуться. Я надеялся на первое. Так и случилось.


Услышав, как открывается замок, я быстро подошел к ведру в углу. Когда двое сопровождающих вошли, они увидели меня спиной к ним, справляющим нужду. — Сейчас закончу, — бросил я. Это было не то, что они ожидали увидеть, а именно этого я и добивался. Я повернулся, и они застыли, глядя на меня. — Ну, могли бы и постучать. — Давай, выходи! — здоровяк поменьше угрожающе махнул дубинкой.


В синем свете лампы мои синяки казались коричневыми пятнами. Когда меня повели по коридору под обычными лампами, они «заиграли» всеми цветами радуги. Мышцы живота болели так, будто по ним пробивали штрафные удары. Голова пульсировала, но боль была терпимой. Я незаметно зажал «Пьера» в кулаке.


Использовать его в коридорах Карлсхорста (штаб-квартиры КГБ и Штази) было бессмысленно — я не мог выйти из этого комплекса в одних трусах. Тюремный коридор был не лучшим местом для газовой атаки, тем более что меня явно вели не на виселицу, а в другое место.


Мы поднялись на три пролета вверх. Я увидел, что на улице всё еще темно, но небо начало едва заметно светлеть. Проклятье, если бы я только знал, почему я так голоден! Судя по состоянию, я был в отключке долго. Я начал задыхаться и замедлил шаг, проверяя их реакцию. Здоровяк прорычал: — Шевелись! — Кажется, я уже не так силен, как раньше, — я привалился к нему плечом. — Заткнись! — Он схватил меня за руку, а второму пришлось подхватить меня с другого бока, чтобы я не сполз на пол. Одно было ясно — им приказали не портить «товар» еще сильнее.


Мы оказались на первом этаже и пошли по застекленному переходу. Внешние прожекторы освещали пустую территорию — классический пейзаж, чтобы товарищи внутри чувствовали себя в безопасности от товарищей снаружи. В конце зала у двойных дверей стояли двое часовых. Они были словно высечены из воска. Один из них, подтверждая, что он жив, обернулся и дважды громко постучал в дверь.


Нас ждали. Изнутри донесся приказ войти. Дверь открылась. Это был роскошный кабинет с ковром от стены до стены — удивительно приятное ощущение для моих босых замерзших ног. Слева был еще один выход. Окна были занавешены тяжелыми шторами.


В кабинете были двое: полковник за массивным письменным столом и майор на кожаном диване у окна. На столе лежали мои вещи: «Вильгельмина», «Хьюго», набор инструментов, паспорт и документы. Там же стояли настольные часы с календарем. Увидев их, я всё понял. Мой голод был оправдан. Время: 03:30. Дата: 18-е число. Я потерял целые сутки!


Офицеры молча рассматривали меня. Сопровождающие отошли к дверям, но не ушли. Снаружи дождь барабанил по стеклам. Я не собирался нарушать тишину первым.


У полковника был хищный, «волчий» взгляд и узкие глаза — типаж Гейдриха. Я узнал его по ориентировкам AXE. Это был Рейнке, начальник четвертого отдела. Майор был моего роста, флегматичный и без чувства юмора. Его я не знал.


Полковник Рейнке решил, что его взгляд должен заморозить меня быстрее, чем кондиционер. — Герр Картер, — произнес он высоким, шепелявым голосом. — В ваших документах сказано, что вы журналист. Мы, конечно, знаем правду. Нас интересует только один вопрос: как вы попали в Восточную зону прошлым вечером? Он указал на календарь. Я решил проверить его: — Прошлым вечером? — я потер голову. — Да, да. Мы решили дать вам хорошенько выспаться. — Его рот напоминал ловушку для мух. Значит, меня накачали наркотиками. — Как? Я не понимаю. — Если хотите играть в игры, герр Картер, мы можем вас научить паре новых. Но в интересах разрядки напряженности мы решили, что так будет проще. Уже очень поздно, и мы с майором Небе хотим отдохнуть. Итак, как вы здесь оказались? — Вы не поверите — приплыл. — Действительно, не верю! — На его плоских щеках выступили пятна гнева. — Хорошо. Я приехал с экскурсией через Чекпойнт-Чарли и просто не вернулся. — Вы приехали на автобусе днем и уехали в 15:20. Как вы вернулись назад? Моя вежливость заканчивается, герр Картер. — А на какой машине вы ездите? — спросил я. Ответ последовал автоматически: — Мерседес 450 SE. К чему это? — Кто-то на такой же машине приехал в Западный Берлин вчера днем. Один из ваших офицеров с официальным визитом. Не знаю, кто это был, но я вернулся назад в его багажнике.


Рейнке взглянул на Небе, затем снова на меня: — Какой был номер? — БЛ 466. — Проверь, — приказал он майору. Небе вышел через заднюю дверь. — Что вы делали в доме герра Штойбена? — Пытался найти коллегу. Мы работаем над одной темой.


Рейнке открыл ящик стола и выложил польский паспорт. Открыл его на странице с фото N12. — Этот коллега, верно? — Нет. Просто еще один американец, как и я. Его губы растянулись в подобии улыбки: — О, он был американцем, не сомневаюсь. Вы действительно думали, что сможете помешать завершению туннеля?


Я улыбнулся в ответ: — А вы действительно думали, что вам сойдет с рук внедрение убийцы в группу беженцев? BND, SIS, ЦРУ, РУМО... — я начал перечислять организации. — Мы все знаем, полковник, что ваш отдел — это прикрытие для заброски террористов и киллеров на Запад. Мы знаем о ваших связях с бандой Баадер-Майнхоф, с ООП, с Карлосом и так далее. Он смотрел на свои руки. Затем поднял взгляд: — Я впечатлен, — саркастично заметил он. — Но единственные, кто встретит «беженцев» на выходе из туннеля через несколько часов — это те дураки, что его копали. С начальником станции BND Венером произошел несчастный случай. Его переехали прежде, чем он успел остановить раскопки. Мы всё знаем. — Снова улыбка. — Его заместитель — наш человек. — Вы действительно хотите начать Третью мировую войну с убийства нашего президента? — Насколько я помню, предыдущее убийство вашего президента не начало войну. Как можно начать войну, когда убийца — один из ваших? — Не один из наших, а один из ваших. И кто сможет это доказать? — Он пожал плечами. — Уж точно не ваш друг, который отправится на Лубянку, и не вы — о вас мы позаботимся прямо здесь. — Чепуха! — усмехнулся я. — Вы думаете, только ваша сторона знает об этом туннеле? BND следила за ним с самого начала. Эти люди пройдут такую проверку, которая выявит того человека, за которым мое правительство охотится с ноября 1963 года.


Это привлекло его внимание. Он затушил мою сигарету, внимательно глядя на меня. — И когда мы его поймаем, и он признается — а он признается, вы же знаете — представляете, что это сделает с ГДР, с Советским Союзом и с «разрядкой»? Что это сделает с вами, полковник? Если вы умны, вы отмените операцию, пока дерьмо не попало в вентилятор.


На пару секунд мой блеф заставил его занервничать. Затем он фыркнул: — Если бы это было так, вы бы не вломились сюда так глупо, как тот другой агент, и не пытались бы уговорить Венера прекратить раскопки.


Дверь открылась, вошел майор Небе, выглядя довольным: — Он врет. Машины с таким номером не существует. Я выдохнул весь воздух из легких и тихо вдохнул снова. — О да, — сказал я. — Смотрите. Я вытянул руку с «Пьером». Полковник Рейнке подался вперед и тут же рухнул лицом на стол, сползая на пол. Майор успел сделать шаг и рухнул следом. Удивленные охранники рванулись ко мне и замерли, оседая с мягким стуком. Я перекрыл клапан «Пьера», положил его на стол и принялся за дело.


Я стянул с майора брюки и надел их — подошли неплохо. Его удостоверение было в заднем кармане. Обувь и носки тоже перекочевали ко мне. В шкафу я нашел его плащ и застегнул доверху. Его фуражка была чуть великовата, но это было даже на руку — поля скрывали лицо.


Всё мое снаряжение со стола, включая паспорт Спаркса, исчезло в карманах плаща. Теперь мне были нужны только ключи от машины полковника и глоток свежего воздуха. Ключи нашлись в кармане брюк Рейнке. Они не хотели вылезать, а в голове у меня всё плыло — организму срочно требовался кислород.


Я поднялся с ключами в руках, вырвав их вместе с куском подкладки. Моим последним жестом перед тем, как выключить свет и выйти через заднюю дверь, было поднять портсигар с пола.


Дверь за мной захлопнулась, и я жадно глотнул воздух в коридоре. Он был коротким и заканчивался двойными стеклянными дверями, ведущими в мраморное фойе и к главному выходу. У дверей стояли двое охранников. Они вытянулись в струнку, когда я прошел мимо, опустив голову и якобы прикуривая сигарету.


За главным выходом находилась будка дежурного. Увидев мое приближение, охранник вышел навстречу. Я надеялся, что у «Пьера» осталось достаточно заряда на прощание. Дежурный рявкнул, щелкнув каблуками, и отдал честь. Я небрежно козырнул в ответ. Он расслабился и потянулся к журналу регистрации: — Документы, пожалуйста, господин майор. Я был благодарен, что единственный свет шел из его будки. Я протянул ему «Пьера». Он удивленно взял баллончик, и в ту же секунду я нажал на спуск. Он рухнул лицом вниз. — Эй! — закричал я. — Помогите! Охранники от дверей бросились на помощь — как раз под остатки газа. Это был мой последний ход.


Снаружи тускло светили фонари, шел дождь. Парковка была слева. В этот час там был только один «Мерседес 450 SE». Я побежал к нему — под проливным дождем это выглядело вполне естественно.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


Карлсхорст был центром контроля КГБ в Восточной Германии с момента окончания Второй мировой войны. Это был лабиринт обнесенных стенами территорий, буквально пропитанный системами безопасности. Я был «гостем» четвертого отдела Штази, а теперь вел машину их начальника. Безопасность на выезде из комплекса должна была быть беспрецедентной. Проблема была не только в моем «неправильном» лице, но и в том, что на мне был плащ майора, а не полковника. Было бы крайне досадно попасться на воротах до того, как сработала общая тревога.


Дорога, как и всё остальное в Карлсхорсте, была ярко освещена. Я проверил «Вильгельмину» и сунул её под бедро — так, чтобы ствол был скрыт, а приклад находился под рукой для мгновенного рывка. Любой, кто заглянет в окно, увидит лишь мою руку на рычаге переключения передач. Бумажник майора Небе с его удостоверением я положил на подоконник двери. Когда впереди показался КПП, я начал плавно притормаживать. Как я и ожидал, пост охраны представлял собой бетонный блок с двойными стальными воротами и шлагбаумом, который управлялся изнутри.


Я остановился. Массивный восточногерманский охранник из военной полиции открыл раздвижную дверь и вышел под дождь. Сквозь запотевшее стекло было видно, что внутри сидит его напарник. Я опустил стекло наполовину. Охранник наклонился и отдал честь.


Я небрежно козырнул в ответ, протягивая открытое удостоверение левой рукой, а правой делая вид, что вожусь с настройками радио на приборной панели. На мгновение мне показалось, что сейчас всё и начнется. Он стоял под проливным дождем, изучая документы так внимательно, будто видел их впервые в жизни. — Давай, давай, капрал! — отрезал я. — Я хочу спать.


Бумажник вернулся ко мне. Я швырнул его на соседнее сиденье. Капрал выпрямился, каблуки щелкнули в шипении дождя, и он снова отдал честь — на этот раз идеально. Поскольку делать ему было больше нечего, он довел это движение до автоматизма.


Я прорычал что-то невнятное, поднял стекло и стал ждать, когда поднимутся ворота. Ожидание затягивалось. Ничего не двигалось, кроме моих дворников. На востоке небо начало слабо сереть — скоро наступит рассвет, и мне нужно было исчезнуть до того, как станет совсем светло. Что-то пошло не так.


Я снова опустил окно и высунулся: — Эй ты! Немедленно подними эти ворота! — Сэр, — капрал высунул голову из двери будки, — мы не получаем ответа из главного здания. У нас строгие приказы, сэр. — Я знаю приказы и отдаю тебе свой! Подними ворота, или я сгною тебя на гауптвахте!


Капрал колебался. Приказы священны в любой армии, но субординация — вещь более тонкая, особенно в предрассветный час. — Немедленно! — взревел я. Полицейский крикнул через плечо напарнику: «Ганс, открывай!», тем самым навсегда похоронив свои шансы на повышение.


Дорога за воротами напомнила мне подъезд к Лэнгли — прямой участок, залитый светом и обсаженный деревьями. Стоило мне выехать на шоссе, как завыла сирена, затем вторая. Я включил рацию и поймал сигнал тревоги. Им потребовалось пару минут, чтобы сообразить, что я угнал машину Рейнке. К тому времени я уже мчался по Трептовскому автобану. Моим шансом было добраться до ипподрома в Карлсхорсте (Реннбан) и скрыться в лесном массиве Обершёневайде до того, как они поднимут вертолеты.


Но я был за рулем одной из немногих машин на пустой дороге. Я слышал по рации, как поступил приказ поднять шесть вертолетов «Слингвин». Патрульные отряды стягивались со всех сторон.


Увидев ипподром слева, я резко свернул вправо, затормозил, переключился на пониженную передачу и вошел в поворот в заносе. Это вывело меня под эстакаду. Впереди был въезд на территорию трека. Место было огорожено, но вдоль тянулась узкая дорога, за которой виднелась темная стена леса. Я погасил фары. Если у вертолетов были тепловизоры, лес меня не спасет, но без них обнаружить черный «Мерседес» до рассвета будет сложно. Из-за дождя и плохой видимости пришлось сбросить скорость до прогулочного шага.


Становилось светлее, и я больше чувствовал дорогу, чем видел её. Я выбрал самый широкий просвет между деревьями, понимая: как бы я ни хотел избавиться от приметного «Мерседеса», я не могу позволить себе застрять. Пробираясь под сосновыми лапами, я слушал, как погоня расширяется. Посты выставлялись на всех ключевых перекрестках. У пилотов явно были проблемы: тучи висели на уровне верхушек деревьев, и они летели по приборам.


Тропа оборвалась, и я увидел огни приближающегося автомобиля. Он двигался медленно. По очертаниям я понял, что это не патрульная машина. Времени на раздумья не было.


Я включил свет, взревел мотором, врубил сирену и выскочил из леса на дорогу прямо перед машиной. Водитель не стал спорить и тут же прижался к обочине. Я выскочил из «Мерседеса». Из окна старой русской «Волги» высунулся напуганный мужчина. — Что это? Что случилось? — кричал он. — Мне нужна твоя машина, — сказал я. — Но я везу жену в больницу! Она очень больна! В окне я увидел женщину, сидевшую с опущенной головой. — Забирай мою, — я рванул дверь «Волги». — Это тоже экстренная ситуация. Выключи свет и делай, как я сказал.


Сквозь шум дождя я уже слышал гул вертолета, хотя навигационных огней еще не видел. Я помог мужчине пересадить жену из «Волги» в «Мерседес». Это было самым большим проявлением самаритянства, которое я мог себе позволить. Я оставил его стоять на дороге, ошеломленного своим внезапным «приобретением».


Я знал, что больница находится всего в паре километров в Вульхайде. Я надеялся, что у них есть шанс добраться туда до того, как их перехватят.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


«Волга» была в ужасном состоянии. Кажется, она никогда и не была в хорошей форме. После «Мерседеса 450 SE» это была просто издевка над здравым смыслом. Я погнал её обратно по просеке, возвращаясь к Трептову. Я знал, что на перекрестке с Руммельсбургер-штрассе наверняка выставлен крупный блокпост. Нужно было избавиться от этой развалюхи так же быстро, как от «Мерседеса». Даже если та пара добралась до больницы без приключений, машину полковника обнаружат мгновенно.


Движение стало плотнее — люди ехали на работу в раннюю смену. Я слышал вой патрульной машины на автобане, пока сам петлял по улочкам, похожим на ту, где жил Штойбен. Слева я смутно разглядел очертания огромной стройки. В предрассветном сумраке возвышалась вышка башенного крана, похожая на доисторическое чудовище.


Я заметил грязный въезд на площадку перед высокой кирпичной стеной и свернул туда. Фары я выключил. В том виде, в каком я был, у меня не было шансов пройти через КПП. Без смены одежды я был обречен. Я надеялся найти ночного сторожа и «одолжить» его гардероб. Если нет — стройка казалась отличным местом, чтобы «похоронить» «Волгу».


Дождь утих, начало быстро светать. В данном случае свет мне только мешал, но зато помог разглядеть водопропускную трубу. Она была окружена бетонными стенами и частично засыпана. По ширине как раз для «Волги». Я подъехал к краю — дно трубы уходило вниз под углом. Я включил заднюю передачу, уперся в руль, и советское чудо техники сползло по склону прямо под навес. Послышался скрежет металла о бетон — машина плотно вошла в трубу. Кому-то придется изрядно попотеть, чтобы вытащить её оттуда.


Я огляделся в сером тумане. Вокруг громоздились горы пепла, шлакоблоки, заготовки для подвала и остов будущего огромного здания. В центре стоял строительный кран. Рядом с ним — большой фургон-бытовка, служивший офисом. Света в окнах не было, дверь заперта наглухо. Тягача рядом не оказалось, так что угнать фургон не вышло бы. Ночного сторожа тоже не было видно. Мне была нужна не только одежда, но и чашка горячего кофе — я слишком долго был без еды. Мысль о завтраке погнала меня прочь со стройки.


Я не успел уйти далеко. Не знаю, как этот «Слингвин» нашел меня — тепловизор или просто везение. Вертолет вынырнул из грязных туч, прогрохотал мимо крана и начал быстро снижаться, заходя на меня. Рядом была стопка шлакоблоков высотой по пояс. Я бросился к ним под градом пуль, которые вонзались в бетон, осыпая мои руки каменной крошкой. Вертолет завис, и я увидел в остеклении кабины лицо пилота в очках — он пытался навести на меня свой АК-47.


Я метнулся за блоки в сторону заваленной части площадки. Присел за стеной, когда вертолет пошел на второй круг. Я знал, что из Люгера его не сбить. Но я также знал, что пилот уже связался с землей, и если я не выберусь отсюда немедленно, мне конец. Был только один шанс. Когда вертолет снова повернул ко мне, я встал во весь рост с «Вильгельминой» и сделал вид, что целюсь в него.


Стрелок на борту попытался поймать меня в прицел, но я нырнул вниз и пополз на четвереньках к дренажным трубам, лежавшим у края стены. Эхо от лопастей внутри трубы было таким сильным, будто вертолет сел мне прямо на спину. Как я и надеялся, пилот решил приземлиться по ту сторону стены. Я узнал машину — это был «Хенгстрем 5D», легкий двухместный пузырь. Из своего укрытия я видел, как лопасти замедляются, слышал их мерный стук, заглушающий всё вокруг.


Становилось совсем светло, и это работало против меня. Время на исходе. Нужно было действовать. Я замер в конце трубы, ожидая появления наводчика. Он не знал, где я, и выжидал, как сурок, выглядывающий из норы. Скорее всего, им приказали ждать подкрепления. Сидеть в кабине было для них самым безопасным. Но дождь, плохая видимость и торчащий остов крана внесли свои коррективы. В тесном пространстве стройки «Слингвин» чувствовал себя неуютно. Наводчик решил выйти.


Я прокрался к краю стены и заглянул за угол. Наводчик стоял ко мне спиной, что-то докладывая по рации пилоту или на базу. Он медленно поворачивался, а его пистолет-пулемет небрежно висел на бедре. Он был слишком далеко для точного выстрела из Люгера. А если я брошусь на него, он успеет меня срезать. Под ногами валялись обломки кирпичей. Как Давид перед Голиафом, я тщательно выбрал несколько увесистых кусков.


Я выждал момент, когда он начал крепить рацию к поясу. Выпрямился и метнул кирпич. Серый камень слился с серым небом. Он описал дугу и полетел точно в цель. Я запустил второй, затем третий. Не знаю, какой из них попал в одну из вращающихся лопастей, но я услышал резкий лязг металла. Часть лопасти отлетела в сторону. «Хенгстрем» тут же начал бешено вибрировать — винт потерял балансировку.


Пилот запаниковал, не понимая, что произошло. Наводчик застыл, глядя вверх на этот жуткий грохот. На мгновение он оцепенел, и этого времени мне хватило. Под аккомпанемент скрежета металла я бросился к нему. Он заметил меня в последний момент, начал разворачиваться, но я нырнул ему в ноги, подхватил и толкнул вверх. Он издал короткий вскрик, и в следующую секунду вибрирующая лопасть задела его голову.


Звук был похож на мокрый шлепок. Удар был такой силы, что тело наводчика буквально снесло с моих плеч. К лучшему — зрелище было бы не из приятных. Я подхватил его АК-47.


Пилот, увидев смерть напарника, впал в истерику. Он попытался взлететь. С одной обломанной и второй погнутой лопастью вертолет был не более аэродинамичен, чем кирпич. Он подпрыгнул футов на десять, раскачиваясь как йо-йо. Затем его резко занесло влево, и он опрокинулся. Шасси врезалось в стену, стеклянный пузырь лопнул, и вертолет рухнул на другую сторону с оглушительным грохотом. Обломки лопастей разлетелись в воздухе, завывая в утренней сырости.


В этом же утреннем воздухе я услышал вой приближающихся сирен. Подкрепление. Я рванул к выезду и почти добрался до него, когда вертолет взорвался. Через плечо я увидел огненный гриб, расцветший на месте падения.


Я стоял у ворот, когда к стройке с визгом тормозов подлетела серая патрульная машина. Я высоко поднял АК и замахал рукой: — Стоять! Назад! Стоять! Машину занесло, в ней было трое. Пламя от взрыва обеспечивало мне нужный драматический эффект. — Выходите быстро! — скомандовал я. — Там как минимум четверо! Хорошо вооружены! — Что случилось, сэр? — тупо спросил водитель. — Нам передали, что он один. — Убирайтесь отсюда к черту! — яростно рявкнул я. — Рассредоточиться!


Они подчинились, приняв меня за старшего офицера. В этот момент я услышал сирену второй машины и увидел еще один вертолет, кружащий неподалеку. — Свяжись с ним! — приказал я водителю, указывая на вертолет в небе. — Скажи, пусть держится подальше, иначе его собьют так же, как первый!


Пока водитель бросился к рации, я пошел навстречу второй машине. В ней было двое: сержант и водитель. Сержант опустил стекло, и я выдал ему ту же дезинформацию, добавив: — Принимайте командование на себя. Окружите их, но не приближайтесь, ясно? — Есть, сэр! — он выскочил из машины и побежал к первой группе, горя желанием проявить себя.


А я просто сел в его машину на водительское место. — Пошевеливайся! — бросил я водителю, указывая вперед.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ


Блеф требует соучастия тех, кого ты пытаешься обмануть. Пламя от разбитого вертолета и мой вид — «майор Штази» с автоматом АК в руках — были главными козырями. Но, как скажет вам любой игрок в покер, рано или поздно наступит момент, когда тебя попросят вскрыться. Я знал, что это время близко.


Рация в машине орала на пределе. Диспетчер отдавал приказы всем наземным и воздушным патрулям стягиваться к точке, которую мы только что покинули. — Выключи эту чертову штуку! — приказал я, сам дотянувшись до ручки громкости.


Водитель был из породы «бифштексов»: мясистый, толстомордый и, на первый взгляд, туповатый. Но не настолько, чтобы не соображать вовсе. Он начал коситься на меня. В его голове явно зрел вопрос: почему мы уезжаем от места боя, а не мчимся туда? — Я хочу остановиться на КПП в Руммельсбурге, — сказал я. — Это максимальная скорость, на которую ты способен? Стало совсем светло, на дорогах появилось движение. Снова припустил сильный дождь. — Сэр, мы можем связаться с диспетчером, если хотите, — прощупал почву «Бифштекс». — Думаешь, я об этом не знаю, олух? Прибавь ходу!


Он включил сирену и вдавил газ. — Я обязан доложить о нашем местонахождении, сэр, — он потянулся к микрофону на приборной панели. — Я сам доложу. Дай сюда. Моя рука была быстрее.


Я рассчитывал, что мы попадем в пробку на выезде к автобану. Там я планировал отправить водителя пешком «за капитаном Бильфельдом», а сам — реквизировать другую машину, идущую в центр, или прыгнуть в электричку S-Bahn. Моей целью было посольство США. План был паршивый, но вариантов не оставалось.


Однако «Бифштекс» решил вскрыть мой блеф. Он вытащил P-38 левой рукой. — Майор, вы не шевелитесь, иначе я выстрелю, — сказал он, покраснев. Он не был уверен до конца, но был готов рискнуть. Машина замедлилась, прижимаясь к бордюру. Он понимал, что не сможет отобрать у меня микрофон, пока одна его рука на руле. — Что, черт возьми, ты творишь?! — закричал я, надеясь, что возмущение в моем голосе его пошатнет.


Он не мог полностью отвести от меня взгляд, и когда машина почти остановилась, он на секунду глянул вперед. Это был мой момент. Я наотмашь ударил его по шее. Удар заставил его захлебнуться воздухом, его голова откинулась назад, а рука с рулем дернулась. Я рванулся за его пистолетом. Ему было больно, но этого оказалось недостаточно. Он рванул запястье вверх и попытался обхватить меня за шею. Промахнулся, но вцепился «стальным когтем» мне в плечо, а затем в горло. Окна запотели от нашего дыхания, и я понимал: если схватка затянется, мы привлечем внимание.


Я позволил ему думать, что он побеждает. Когда он навалился на меня всем весом, прижимая к двери, я начал издавать сдавленные звуки. Я всё еще держал его P-38 за ствол, отводя его в сторону. На его «мясном» лице появилась неприятная ухмылка. Он усилил хватку на моем горле правой рукой, а левой попытался перехватить пистолет.


«Хьюго» легко выскользнул из моего рукава. Я не хотел убивать его на месте, поэтому просто полоснул по запястью. Он вскрикнул от шока и боли, мгновенно ослабив хватку. Я получил глоток воздуха. Я приставил острие «Хьюго» к его яремной вене и скомандовал: — Пистолет на пол. У него хватило мозгов подчиниться. — Руки на руль. — Моя рука! Кровь... нужно остановить! — заскулил он. — Делай, что сказано, или потеряешь голову! Он повиновался. Его фуражка упала на пол.


Я достал «Вильгельмину». В его глазах-пуговицах застыл ужас. — Bitte! Bitte! — прохрипел он. — Тебе понадобится фуражка. Подними её. Когда он наклонился, я проверил прочность его черепа рукояткой Люгера. Он обмяк. Я добавил его P-38 в свой арсенал, а затем выкрутил громкость рации на максимум. Все силы Штази стягивались к стройплощадке. Прежде чем выйти, я окончательно вывел из строя передатчик.


Когда я вышел под дождь, я снова был «разъяренным офицером MFS», который только что отчитал тупого водителя за поломку машины. Из-за блокпоста впереди образовалась пробка бампер к бамперу. Поскольку это были немцы, привыкшие к порядку, никто не пытался свернуть на узкие боковые улочки. Никто, кроме водителя темно-синего Saab 99LE со шведскими дипломатическими номерами.


Водителю приходилось туго. Машина впереди стояла намертво, а тот, что сзади, не хотел уступать ни дюйма. Я подошел, постучал в окно впередистоящей машины, жестом приказав сдать назад. То же самое проделал с задней. Мой «авторитет майора» сработал — шведский «Сааб» получил пространство для маневра. Когда машина начала разворачиваться в сторону боковой дороги, я подошел к окну и постучал.


Сквозь запотевшее стекло я увидел настоящую валькирию. Окно опустилось, и девушка грубо спросила: — Что вам нужно? — Так вы благодарите своего спасителя? Мне нужно ехать, моя машина сломалась, — я кивнул в сторону брошенного патрульного авто.


Она была натуральной блондинкой: голубые глаза, полные губы, высокая грудь и явно скверное настроение. — Мне с вами не по пути, — отрезала она и начала поднимать стекло. — По пути, — я улыбнулся. Обошел машину спереди, наполовину ожидая, что она меня переедет, и бесцеремонно уселся на пассажирское сиденье. — Послушайте вы! — яростно выплюнула она. — Я не из ваших бесправных подданных! Вы не имеете права... — Конечно. Вы — дочь Беовульфа. И если вы хотите выбраться отсюда, лучше жмите на газ сейчас, потому что через пару минут весь район перекроют. Я указал на боковую дорогу.


Яростно сверкнув глазами, она выжала сцепление, и мы тронулись. Вблизи она выглядела еще лучше. Крупные, выразительные черты лица, широкополая фетровая шляпа, плащ «London Fog» — от неё исходила аура скандинавской уверенности. — Ужасное утро, — заметил я. — Может, объясните, что происходит? Повсюду блокпосты. Почему вы не можете оставить людей в покое? Почему вечно охотитесь друг на друга, как волки? — Я-то как раз спокоен, — я откинулся на спинку сиденья. Она снова на меня взглянула: — Вы насквозь промочили мне сиденье. Куда ведет эта дорога? — Вы в посольство? — Нет! Я там уже была. Еду домой спать. — Отличное время для сна. А в центре города много постов? — Повсюду! Я полчаса кружила, пытаясь их объехать. — Почему? Вы шпионка? — Вы когда-нибудь попадали в ваши дурацкие проверки? Видели, что там творится? Это же на часы! — Если бы не я, фройляйн, вы бы до сих пор там торчали. Как вас зовут? — Это обязательно? — Это помогает. Я хочу вас поблагодарить. — Карен Петтерсен. А вы? — Майор Ник. — Ник? Странное имя. — «Роза пахнет розой...» — О боже, смотрите!


Мы выехали из жилого квартала к местному центру. Впереди стояла группа горчичного цвета советских джипов по обе стороны дороги. Солдаты проверяли и пешеходов, и машины. — Остановитесь здесь, — сказал я. Карен посмотрела на меня проницательным, почти мужским взглядом. — Послушайте, — сказал я по-английски. — Один вопрос — один честный ответ. Вам нравятся восточные немцы? Она изучала мое лицо. — Я ненавижу этих тупых ублюдков, — ответила она по-немецки. — С вашими дипломатическими номерами вы проедете без проблем. Окна запотели, сзади ничего не видно, особенно если двери заперты. Я буду на полу. — Кто вы, черт возьми, такой?! — В её голосе прорезался шведский акцент, отчего мне захотелось услышать её английский еще раз. — Ник, — ответил я, перебираясь на заднее сиденье. Я сел на пол, достал «Вильгельмину» и P-38. На сиденье лежало большое пляжное одеяло, я набросил его на себя.


Машина тронулась. — У вас адская наглость, — сказала она, но в её голосе чувствовалось восхищение. — Если будут проблемы, скажите, что я вас заставил. — Можете не сомневаться! — Провезете меня — и я угощу вас кофе. — Если провезу, я сама тебе его сварю. А теперь молчи.


Это была рискованная затея, и я не хотел подставлять её красивую шведскую шею. Одеяло было пастельно-голубым, под цвет салона. Если никто не станет слишком любопытным, я выпью этот кофе. Если дверь откроют — мне придется стрелять.


«Сааб» замедлил ход. Я услышал, как она опустила стекло и начала нетерпеливо сигналить. — С дороги! — крикнула она. — С дороги! Машина резко замерла. — Guten Tag, фройляйн, — вежливо произнес голос снаружи. — Tag! — отрезала она. — Пожалуйста, пропустите меня. Я должна быть в шведском посольстве к семи часам. Я личный секретарь посла. Вот мои документы. Живее! — Но, фройляйн, ваше посольство на Унтер-ден-Линден, а вы... — Я знаю, где мое посольство! И я знаю, как трудно туда добраться, когда вы перекрываете каждый угол! — Вы фройляйн Карен Петтерсен? — Вы умеете читать и видите фото. Это я. — У вас есть «зеленая карта», фройляйн Петтерсен? — Она прямо перед вами!


Я услышал, как она забрала документы. — Хорошо. А теперь откройте багажник. — Это просто смешно! — Извините, фройляйн. Приказ. — Багажник открыт. В багажнике спрятаться невозможно, и это был быстрый осмотр. Крышка хлопнула. Кто-то подошел к задней двери и вежливо спросил: — Фройляйн, мы можем заглянуть назад?


Её голос стал ледяным, гортанным, без ругани, но с убийственной уверенностью: — Вы либо пропустите меня в этот же миг, либо я попрошу посла Свенсона доложить об этом оскорблении вашему министру иностранных дел, с которым он завтракает сегодня в семь утра. Если я, конечно, успею вовремя!


Наступила короткая тишина. За это время я успел убедиться, что мои ноги не запутаются в одеяле, когда Ник Картер с двумя пистолетами пойдет в свой последний прорыв. — Если вы поедете по Хауптштрассе, то...


Она оборвала его, подняв стекло и бросив сцепление. Мы поехали. Мы молчали, пока она не выехала на свободный участок. — Знаешь, Карен, — сказал я, — не сомневаюсь, что ты лучший секретарь в мире. Но как актриса и спасительница жизней ты навсегда получила мой голос.


Её смех был теплым и чувственным. — Но я не секретарь! Я атташе по политическим вопросам. И насчет спасения — я спасала не твою жизнь, а свою. — Что ж, спасибо, что спасла свою. И как далеко до этого кофе?


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ


Квартира Карен находилась в недавно построенном жилом комплексе типа «дуплекс». Когда в 1973 году Восточный Берлин официально признали столицей ГДР, власти развернули бешеное строительство, чтобы разместить наплыв иностранцев (хотя большинство дипломатов по-прежнему предпочитало жить в Западном Берлине). Здание было причудливой формы: квартиры выступали из центрального стержня, словно плавники, и каждая заканчивалась окнами во всю стену. С двенадцатого этажа открывался вид на Франкфуртер-аллее. Даже в сером тумане я видел блокпосты — один во Фридрихсфельде, другой на перекрестке Лихтенберг. Карен не смогла бы их миновать, если бы не её дипломатический статус. Весь город был закупорен.


— Ты всегда предпочитаешь пить кофе полураздетым? Я обернулся, улыбаясь ей: — Всё зависит от обстоятельств. В данном случае у меня не было времени полностью одеться, когда я покидал отель. Она стояла с подносом в руках, рассматривая меня. Я был раздет до пояса, демонстрируя свои синяки, и не отводил взгляда. Она была высокой, с великолепными формами, её грудь гордо подчеркивала блузку. Она двигалась грациозно и уверенно, как профессиональная спортсменка. — Что ж, я рада, что на тебе вообще хоть что-то есть, — усмехнулась она. — Кофе и булочки готовы.


Я с жадностью принялся за еду. Мне нужно было и то, и другое. — Отличный кофе, Карен. Я так и знал. — Как мне тебя называть — Тарзан или как-то иначе? — Мы сидели друг напротив друга за низким столиком. — Зови меня Ник. И забудь про титулы. Я машинально проверил комнату на наличие жучков, хотя знал, что в ГДР их устанавливают еще на стадии строительства. Я указал на стену: — У тебя много соседей за стенкой? — Были, но съехали. — Уверена? — Абсолютно. Знаешь такую блестящую мишуру, которую вешают на елки? Её задувают в стены как изоляцию, и она... — Создает экран, который превращает прослушку в соседнем помещении в сплошной шум. — Именно. Так кто ты такой на самом деле? — Я тот, кто просит еще чашечку кофе. — А что потом? — спросила она, наполняя чашку. — Потом я хочу, чтобы ты позвонила в посольство США. — В телефоне «мишуры» нет. Я так и думала, что ты американец. Только вы можете так нагло себя вести.


— Надеюсь, это комплимент. Попроси к телефону Фрэнка Эмори. — Коммерческого атташе? — Тем лучше, если ты его знаешь. — И что дальше? — Дальше я с ним поговорю. Скорее всего, его не будет в посольстве до девяти, так что возьми его домашний номер. — Он у меня есть. Не знаю, почему я всё это для тебя делаю. — Мы на одной стороне. — Нет, я нейтральна. — Ты считаешь восточных немцев ублюдками, а значит — мы союзники. — Возможно. Но зачем мне рисковать своей шеей? — Очень красивой шеей. Я буду называть тебя Карен Лебединая Шея. — Ну-ну. И как долго ты собираешься здесь торчать? — Это зависит от Фрэнка Эмори и тех блокпостов за окном.


Домашний номер Эмори не отвечал. В посольстве в этот час не было никого, кроме дежурного морпеха. Карен положила трубку и посмотрела на меня. Мы стояли очень близко. Её волосы были подстрижены по прямой линии на лбу, как у древних викингов. В ней было что-то первобытное, скандинавское. — Помоги мне с кроватью, — сказала она. Это была кровать-трансформер, спрятанная в нише. Она была большой и манящей.


— Насколько ты хорош как любовник? — спросила она с дерзкой ухмылкой, начиная расстегивать блузку. — Давай выясним. Она разделась почти мгновенно. Великолепная — это лишь одно из слов, которые подходили её телу. Большая, упругая грудь, тонкая талия и длинные, сильные ноги. Хоук мог бы спросить меня: «Какого черта ты занимаешься любовью в такой критический момент?». Ответ был прост: сейчас я был в ловушке. Я не мог прорваться сквозь кордоны без плана, а Карен, звонящая по всем телефонам, лишь привлекла бы внимание. До следующей возможности пробраться к Шпрее оставался как минимум час.


Она не была сторонницей долгих прелюдий, хотя когда мой язык коснулся её сосков, она закинула голову назад. По тому, как крепко её руки сжали меня, я понял, что она не из «нежных и романтичных». Она была из тех женщин, которых нужно было завоевывать — это была своего рода война полов. Если ты не побеждал её, она проникалась к тебе презрением. Но если побеждал — она отдавалась вся.


Наш ритм был яростным и стихийным. Она словно пыталась высосать из меня весь костный мозг. Мы продолжали и продолжали. Когда я почувствовал, что она близка к финалу, я прибавил мощи. На мгновение мне показалось, что она выиграет это состязание, но вдруг её тело прошило судорогой. Она широко открыла глаза, рот замер в беззвучном вздохе, и она начала извиваться подо мной, шепча: «О боже! Сейчас! Сейчас!»


Когда дыхание вернулось к нам, она заговорила первой: — Не знаю, кто ты и куда ты идешь, но тебе действительно нужно уходить? — Долг, Карен, долг. Хочешь сигарету? — Это так старомодно, — она покачала головой, но хрипло рассмеялась. — Пора за работу, дорогая.


Как я и подозревал, Эмори, посол и весь оперативный штаб еще ночью перебрались в Западный Берлин, чтобы подготовиться к визиту президента. — Видишь, тебе некуда идти, — Карен подошла ко мне, всё еще обнаженная. — Есть куда. И мне нужна твоя помощь.


Когда мы вышли из квартиры, я выглядел иначе. На мне была темно-синяя водолазка (невольный подарок её друга-барона) и вельветовые брюки. Карен покрасила мои волосы, превратив их из черных в мутно-русые. В довершение образа я надел ярко-красную клетчатую шляпу того же барона. Карен вошла во вкус, хотя и ворчала, что предпочла бы заняться любовью еще раз.


Было восемь утра. По рации передали описание убийцы — довольно точное. Блокпосты всё еще парализовали движение. Карен достала карту, и мы наметили маршрут по второстепенным дорогам к Варшауэр-штрассе. Я решил сесть за руль сам. Было два варианта: если бы вела она, у меня было бы больше свободы действий в случае провала. Но я верил, что с моим опытом вождения шансы на успех выше. Она поняла это и наклеила на стекло официальную дипломатическую наклейку ГДР — последний штрих нашего блефа.


Нам везло до перекрестка Маркс-аллее и Боксхагенер-штрассе. Там образовалась глухая пробка. — Помнишь свою роль? — спросил я. — Идеально. — Она придвинулась ко мне, положила голову на плечо и обняла мою руку.


В небе больше не было вертолетов — низкая облачность мешала полетам. Шел дождь. Я видел, как двое охранников проверяют машину перед нами. Когда подошла наша очередь, я опустил стекло и широко улыбнулся: — Guten Tag. Мы очень торопимся, капитан. Мы сегодня женимся!


Карен нежно поцеловала меня в шею и посмотрела на офицера «собачьими» глазами. Дверь с её стороны распахнулась, в салон заглянуло мокрое и угрюмое лицо патрульного: — Ключи, bitte. Карен картинно поджала ноги: — Ой! Вы меня всю забрызгали! Уйдите немедленно! — Ключи не нужны, — добавил я с напускным раздражением. — Всё открыто. И перестаньте капать на обшивку!


Охранник отпрянул. Мой «контролер» спросил: — Что с ним такое? — Ему просто не терпится оказаться в тепле. Ваши документы? — Вам нужно наше свидетельство о браке? — снова улыбнулся я. — Милая, может, пригласим капитана на свадьбу? — Что вообще происходит? — капризно спросила Карен, прижимаясь ко мне. — Почему нас останавливают? Мы дипломаты и мы опаздываем! Нас должен венчать сам посол! — В такое время? — лениво поинтересовался патрульный из народной полиции (VoPo). — Да, потому что потом он уезжает в Западный Берлин на встречу с американским президентом.


Второй охранник убедился, что в багажнике пусто. Они переглянулись — мокрые, замерзшие и не желающие связываться с капризной дипломаткой. — Дорогой, покажи капитану, кто мы, — сказала Карен, указывая на наклейку. — Мы шведы, и у нас есть специальное разрешение от вашего министерства. Нас вообще нельзя останавливать! — Карен, человек просто делает свою работу... — Но Торгле! — Ладно, проезжайте, — махнул рукой охранник. — Всё равно мы тут до вечера простоим.


Блеф сработал. Мы проехали. — Я высажусь у S-Bahn, — сказал я, когда мы миновали блокпост. — Я поцелую тебя на прощание и немного поплачу, — вздохнула она, ухмыляясь. — Прости, что всё так быстро. Езжай в посольство, там безопаснее. — Я могу приехать на Запад в любое время, — проигнорировала она совет. — Я позвоню тебе. — Обязательно позвони.


У станции Варшауэрштрассе толпились люди, прячась от дождя. Вход охранял патруль из четырех человек. Я остановился на другой стороне улицы. — Разлука — такая сладкая печаль, госпожа Викинг, — сказал я. — Удачи тебе. Впервые на её лице отразилась настоящая тревога, почти боль. — Ник... когда доберешься, позвони мне. Пожалуйста. — Обещаю. Мы поцеловались. На мгновение мне стало жаль, что обстоятельства не позволяют нам продолжить знакомство в более спокойной обстановке. — А теперь уезжай отсюда. И спасибо за всё.


Я послал ей воздушный поцелуй, и синий «Сааб» развернулся, исчезая в пелене дождя.


КОНЕЦ.