# Берлинская игра

Лен Дейтон

Содержание

Титульный лист

Страница авторских прав

Содержание

Введение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Лен Дейтон

Лен Дейтон родился в 1929 году. Он работал железнодорожным служащим, прежде чем поступить на национальную службу в Королевские ВВС в качестве фотографа, прикрепленного к Отделу специальных расследований.

После увольнения в 1949 году он поступил в художественную школу - сначала в Школу искусств Святого Мартина, а затем в Королевский колледж искусств на стипендию. Его мать была профессиональным поваром, и он рос с интересом к кулинарии – предмету, который он позже создал самостоятельно в анимационной ленте для Observer и в двух кулинарных книгах. Некоторое время он работал иллюстратором в Нью-Йорке и арт-директором рекламного агентства в Лондоне.

Решив, что пришло время остепениться, Дейтон переехал в Дордонь, где начал работу над своей первой книгой "Досье Ипресс". Опубликованная в 1962 году, книга имела немедленный успех.

С тех пор его творчество набирало обороты, варьируясь от шпионских романов до военных, общей художественной и научно-популярной литературы. BBC превратила "Бомбардировщик " в однодневную радиопостановку в режиме реального времени. История Второй мировой войны Дейтона, "Кровь, слезы и безумие", была опубликована с широким одобрением – Джек Хиггинс назвал ее "абсолютной вехой".

Как заметил Макс Хастингс, Дейтон запечатлел время и настроение – "Тем из нас, кому в 1960–е было за двадцать, его книги казались самыми крутыми, обалденными, утонченными вещами, которые мы когда-либо читали", - и теперь его книги заслуженно стали классикой.

Автор : Лен Дейтон

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Файл Ipcress

Лошадь под водой

Похороны в Берлине

Мозг стоимостью в миллиард долларов

Дорогое место для смерти

Только когда я Сдаюсь

Бомбардировщик

Объявление войны

Крупныйплан

Шпионская история

Вчерашний шпион

Мерцай, Мерцай, Маленький Шпион

SS-GB

XPD

Прощай, Микки Маус

МАМиста

Золотой город

Отделение для насильников


СЕРИЯ " САМСОН "

Берлинская игра

Мексиканский Сет

Лондонский матч

Зима: трагическая история берлинской семьи 1899-1945

Шпионский Крючок

Шпионская линия

Шпионское Грузило

Вера

Надеюсь

Благотворительность


ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Кулинарная книга-Боевик

Боец: Правдивая история битвы за Британию

Крушение воздушного корабля

Французская кухня для мужчин

Блицкриг: от возвышения Гитлера до падения Дюнкерка

АЗБУКА французской кухни

Кровь, Слезы и Безумие

ЛЕН ДЕЙТОН


Берлинская игра


Оттиск издательства Sterling Publishing

Южная Парк-авеню, 387,

Нью-Йорк, 10016, Нью-Йорк

STERLING и отличительный логотип Sterling являются зарегистрированными товарными знаками Sterling Publishing Co., Inc.

Первое издание 2011 года

Впервые опубликовано в Великобритании

издательством Hutchinson & Co. Ltd в 1983 году

(C) 1983 автор : Лен Дейтон

Введение авторское право (C) 2010 издательской компании Pluriform Publishing Company BV

Автор заявляет о своем моральном праве быть

идентифицированным как автор этого произведения.

Все права защищены. Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами, электронными, механическими, копировальными, записывающими или иными, без предварительного письменного разрешения издателя.

ISBN 978-1-4027-9515-2 (электронная книга)

Для получения информации о заказных изданиях, специальных распродажах, премиальных и корпоративных покупках, пожалуйста, свяжитесь со Sterling Special Sales по телефону 800-805-5489 или или specialsales@sterlingpublishing.com.

www.sterlingpublishing.com

Содержание

Введение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Введение

Писателям часто советуют выстраивать свои истории в соответствии с общепринятыми принципами. Это означает упростить сюжетную линию, исключить описательные пассажи, подчеркнуть и расширить действие, свести к минимуму описание и забыть подзаголовки. Такого рода благонамеренный совет способен превратить книгу в сценарий фильма. Неплохой ход, скажете вы. Это правда, если только вы не хотели написать книгу.

Приступая к написанию в то время, когда формальности такого инструктажа были недоступны, я, скорее всего, нарушал одно или другое из этих правил: иногда все сразу. Я полагаю, что многих писателей привлекают проблемы характеристики. Это, безусловно, было моим главным интересом; не только характеристика центральных персонажей, но и носителей копий. До игры в Берлине я волновался и боролся, пытаясь сохранить темп действия, одновременно расширяя реальность людей в истории. Чтобы дать моим персонажам реальную или, по крайней мере, убедительную жизнь, требовалось больше места. Означало ли придание им бытового аспекта нажатие кнопки "пауза" для того, чтобы рассказать о скучных буднях с ипотекой, счетами за электричество, детскими болезнями и пробками на дорогах? Нет, так не следует обращаться со своими читателями, если только вы просто не заботитесь о них; и в этом случае вам следовало бы писать литературные романы.

Я всегда был планировщиком. Я по-прежнему благоговею перед писателями, которые заканчивают книгу за десять дней, как это делают мои друзья. И еще больше удивляются, когда слышат, как другие заявляют, что обычно они не знают, чем закончатся их истории, пока не напишут последнюю главу. Я слишком робок для такого опасного занятия.

Моя писательская жизнь усеяна заметками о заброшенных рассказах, и Берлинская игра долгое время балансировала на крышке мусорного ведра. Основная идея меня очень привлекла, но были проблемы, которые я не смог решить. На заключительных этапах "Прощай, Микки Маус", истории об американских летчиках-истребителях, вылетевших из Англии во время войны, я вернулся к некоторым идеям о человеке, которого я стал называть Бернардом Сэмсоном. "Прощай, Микки Маус" был описан как "романтическая история о войне", и хотя в то время это казалось неожиданным вердиктом, я не мог отрицать его обоснованность. Предполагалось, что это будет книга об отце и его сыне, но для многих читателей роман сына с его английской девушкой доминировал в книге. Встречи самых разных английских персонажей с такими же разными американскими летчиками были не менее важны, чем воздушные бои. Тем не менее, я не раз жалел, что не смог интегрировать английские символы с условиями боя на авиабазе. Почему я не выбрал девушку в роли медсестры или радистки, которая прислушивается к сражающимся и умирающим мужчинам? Что ж, это была книга другого рода, и хорошо, что я ее не написал, потому что это была не та книга, которую я хотел прочесть, а это всегда решающий фактор.

Но из этих размышлений родилась идея, что можно было бы создать историю, в которой жены и подруги стояли плечом к плечу с воюющими мужчинами. Как насчет превосходства над ними и власти над ними? И почему не шпионская история? У меня была голова забита реальными шпионскими историями, и Берлин был для меня как второй дом. У меня были хорошие контакты по обе стороны Баррикад, и моя замечательная жена говорила по-немецки как родная. Теперь семейное измерение не было бы таким домашним. Разговоры на подушках касались бы вопросов жизни и смерти. Верность будет заключаться не только в брачных клятвах, но и в Законе о государственной тайне. Я нацарапал эти заметки на чистой стороне документа ВВС США, который подтверждал, что я достаточно физически здоров, чтобы летать на заднем сиденье реактивного истребителя "Фантом". Это было началом Берлинской игры.

Формат, который я разрабатывал, меня настолько воодушевил, что я отказался от идеи ограничить его одной книгой. А как насчет трилогии? Подождите! Как насчет двух трилогий? Почему бы не сделать настенную диаграмму и не посмотреть, как все это выглядело? Именно это я и сделал. Это не должен быть продолжающийся сериал; все книги должны представлять собой отдельные истории, не зависящие ни от чего, что было до или что может быть после. Невозможно? Нет, просто тяжелая работа.

Говоря скорее как читатель книг, чем как писатель, я всегда оценивал успех книги по тому, как события влияли на персонажей по ходу повествования. Это ‘развитие’, то, как опыт меняет людей в рассказе, является важным вознаграждением читателю за время и усилия, которые он или она отдали вам и вашей книге. Перемены нельзя измерять прошедшим временем. Для семьи Берлинцев, изображенной на фотографии Зимой , прошло почти полвека, прежде чем была завершена последняя страница. В "Бомбардировщике" летчики и гражданские лица Германии, подвергшиеся атаке с воздуха, изменились столь же радикально чуть более чем за 24 часа.

Таким образом, перспектива планировать и писать множество книг с использованием одних и тех же персонажей (каждый из которых стареет и меняется) была одновременно привлекательной и пугающей. Они становились старше; возможно, мудрее, или, возможно, глупее, или ожесточеннее. Их постигали неудачи и болезни; восторг, внезапная смерть и отчаяние. И в художественной литературе, как и в реальной жизни, пути назад нет. Неудобная смерть в книге номер три - это не то, что я мог исправить в книге номер четыре. По всем этим причинам написание "Берлинской игры", первой книги, потребовало большей подготовительной работы, чем любая из последующих. Здесь были люди – фундамент, – на котором будут построены и сбалансированы истории Бернарда Самсона. Расплывчатые характеристики, возможно, позволили сохранить возможности выбора. Лучше начинать с хорошо реализованных людей, которые будут конфликтовать и капризничать в соответствии с быстро меняющимися событиями. Любой, кто провел много времени в восточном секторе Берлина - и в Зоне тоже, – не мог не видеть, что коммунистический режим Германии был шатким, хотя шаткие режимы, достаточно репрессивные, иногда сохраняются в течение длительного времени. Я, конечно, не имел в виду никаких дат, но, как я описал в книгах, решимость ослабевала, и режим с каждым днем становился все более обнищавшим. По сути, сельскохозяйственная, с не заслуживающим внимания экспортом и средним классом, не имеющим доходов, которые стоило бы облагать налогами, ГДР была живым трупом. Ранее я писал о вероятности того, что две Германии станут Федерацией. Бюрократы обоих режимов сравнивали пенсионные планы, а пограничники отстреливали меньше беглецов, что должно было быть хорошим знаком. В то время как люди на Западе говорили о стабильности так называемой Германской Демократической Республики и даже восхищались ею, ее прогнившая ткань была очевидна для всех, кто не носил розовых очков. Я еще больше убедился во всем этом, общаясь с the drunks в День Вознесения, и этот опыт вдохновил меня на создание заключительных глав "Берлинской игры". Рано или поздно, несомненно, произойдет обвал, но я и не предполагал, что Стена рухнет с таким впечатляющим треском. Рассказать историю этого удивительного периода было возможностью, которую нельзя было игнорировать.

Вы можете видеть, какой замечательной жизнью я наслаждался. Мелвин Брэгг однажды брал у меня интервью и сказал телезрителям, что я самый трудолюбивый писатель, которого он когда-либо встречал. Я был в восторге; но он ошибался; я вообще никогда не работал. Борьба с проблемами написания книг была подобна празднику, а люди, с которыми я общался, вызывали неизменное восхищение. ‘В книгах Дейтона нет злодеев", - сказал один рецензент, и другие критики повторили этот вердикт. Это была правда. Найти где-то какую-то искупительную черту в тех, кто нам не очень нравится, - это моральный долг и приносящая удовлетворение задача.

Лен Дейтон, 2010

1

‘ Сколько мы уже здесь сидим? - Спросил я. Я взял полевой бинокль и стал изучать скучающего молодого американского солдата в его стеклянной будке.

‘ Почти четверть века, ’ сказал Вернер Фолькманн. Его руки лежали на руле, а голова опустилась на них. - Этот солдат еще даже не родился, когда мы впервые сидели здесь и ждали, когда залают собаки.

Лай собак на их территории за развалинами отеля "Адлон" обычно был первым признаком того, что на другой стороне что-то происходит. Собаки почувствовали любое необычное явление задолго до того, как за ними приехали кинологи. Вот почему мы держали окно открытым; вот почему мы замерзли почти до смерти.

Тот американский солдат еще не родился, шпионский триллер, который он читает, еще не был написан, и мы оба думали, что Стена будет снесена в течение нескольких дней. Мы были глупыми детьми, но тогда было лучше, правда, Берни?

- Всегда лучше, когда ты молод, Вернер, - сказал я.

Эта сторона контрольно-пропускного пункта Чарли не изменилась. Там никогда особо ничего не было; только одна маленькая хижина и несколько знаков, предупреждающих о выезде из Западного сектора. Но восточногерманская сторона стала гораздо более сложной. Стены и заборы, ворота и заграждения, бесконечные белые линии, обозначающие полосы движения. Совсем недавно они построили огромный обнесенный стеной комплекс, где туристические автобусы обыскивали и прослушивали, а также тщательно осматривали мрачные мужчины, которые подсовывали зеркала на колесиках под каждую машину, чтобы там не застрял кто-нибудь из их соотечественников.

На контрольно-пропускном пункте никогда не бывает тихо. Огромное количество огней, освещающих восточногерманскую сторону, создает устойчивое гудение, похожее на рой насекомых в жаркий летний день. Вернер поднял голову с рук и переместил свой вес. У нас обоих под ногами были подушки из губчатой резины; это было единственное, чему мы научились за четверть века. Это и приклеивание дверного выключателя скотчем, чтобы внутреннее освещение не загоралось каждый раз, когда открывалась дверь машины. "Хотел бы я знать, как долго Зена пробудет в Мюнхене", - сказал Вернер.

‘Терпеть не могу Мюнхен", - сказал я ему. "По правде говоря, терпеть не могу этих чертовых баварцев".

‘Я был там всего один раз’, - сказал Вернер. ‘Для американцев это была срочная работа. Один из наших людей был жестоко избит, и местные копы ничем не помогли ’. Даже по-английски Вернер говорил с сильным берлинским акцентом, который я знал еще со школьных времен. Теперь Вернеру Фолькманну было сорок лет, он был коренастым, с черными густыми волосами, черными усами и сонными глазами, которые позволяли принять его за представителя турецкого населения Берлина. Он протер глазок из прозрачного стекла в ветровом стекле, чтобы видеть в ярком свете флуоресцентных ламп. За силуэтом контрольно-пропускного пункта Чарли Фридрихштрассе в Восточном секторе сияла ярко, как днем. ‘Нет", - сказал он. "Мне вообще не нравится Мюнхен".

Накануне вечером Вернер, изрядно выпив, поделился со мной историей о том, как его жена Зена сбежала с мужчиной, который водил грузовик для Coca-Cola company. На предыдущие три ночи он предоставил мне место на продавленном диване в своей шикарной квартире в Далеме, прямо на окраине Грюневальда. Но, протрезвев, мы продолжали притворяться, что его жена навещает родственницу. "Сейчас что-то произойдет", - сказал я.

Вернер не потрудился оторвать голову от спинки сиденья. ‘ Это "Форд" коричневого цвета. Он проедет через контрольно-пропускной пункт, припаркуется вон там, пока мужчины внутри будут пить кофе с хот-догом, затем они вернутся в Восточный сектор сразу после полуночи.

Я наблюдал. Как он и предсказывал, это был "Форд" коричневого цвета, грузовой фургон без опознавательных знаков, с регистрацией в Западном Берлине.

‘ Мы в том месте, где они обычно паркуются, ’ сказал Вернер. ‘ Это турки, у которых есть подружки на Востоке. По правилам ты должен быть на улице до полуночи. Они снова возвращаются туда после полуночи.

‘ Должно быть, это какие-то девушки! - Сказал я.

‘ Горстка Вестмарков тянется далеко отсюда, - сказал Вернер. ‘ Ты знаешь это, Берни. Полицейская машина с двумя копами в ней очень медленно проехала мимо. Они узнали "Ауди" Вернера, и один из копов устало поднял руку в приветствии. После того, как полицейская машина отъехала, я воспользовался своим полевым биноклем, чтобы разглядеть прямо через барьер, где восточногерманский пограничник притопывал ногами, чтобы восстановить кровообращение. Было ужасно холодно.

- Вы уверены, что он пересечет границу здесь, а не на контрольно-пропускных пунктах Борнхольмерштрассе или Принценштрассе? - спросил Вернер.

- Ты спрашивал меня об этом четыре раза, Вернер.

‘ Помнишь, когда мы только начали работать на разведку. Тогда твой отец был главным – все было совсем по-другому. Помнишь мистера Гонта – толстяка, который умел петь все эти смешные песни берлинских кабаре, – он поспорил со мной на пятьдесят марок, что его никогда не поднимут ... на Стену, я имею в виду. Он, должно быть, уже стареет. Мне было всего восемнадцать или девятнадцать, и пятьдесят марок в те дни были большими деньгами.

‘ Это был Сайлас Гонт. Он прочитал слишком много этих "руководящих отчетов” из Лондона, - сказал я. - Какое-то время он убеждал меня, что ты ошибаешься во всем, включая Стену.

- Но вы не делали никаких ставок, - сказал Вернер. Он налил немного черного кофе из термоса в бумажный стаканчик и протянул его мне.

‘ Но я вызвался пойти туда в ту ночь, когда закрыли границы сектора. Я был не умнее старого Сайласа. Просто у меня не было лишних пятидесяти марок для ставок.

‘Таксисты узнали об этом первыми. Около двух часов ночи радиорубки жаловались на то, что их останавливают и допрашивают каждый раз, когда они пересекают дорогу. Диспетчер в офисе такси в центре города сказал своим водителям, чтобы они больше никого не вез в Восточный сектор, а потом позвонил мне, чтобы рассказать об этом.

- И ты помешал мне поехать, - сказал я.

- Твой отец сказал мне не брать тебя с собой.

‘ Но ты пошел туда, Вернер. И старый Сайлас пошел с тобой. - Итак, мой отец запретил мне идти туда в ту ночь, когда они оцепили сектор. Я не знал этого до сих пор.

Мы переправились через реку примерно в половине пятого утра. Там были русские грузовики, и множество солдат сбрасывали мотки колючей проволоки возле больницы Шарите. Мы вернулись довольно скоро. Сайлас сказал, что американцы пришлют танки и оборвут проволоку. Твой отец говорил то же самое, не так ли?

‘ Люди в Вашингтоне были чертовски напуганы, Вернер. Тупые ублюдки наверху думали, что русские собираются двинуться этим путем и захватить Западный сектор города. Они с облегчением увидели, что стена поднимается".

- Может быть, они знают то, чего не знаем мы, - предположил Вернер.

‘Вы правы", - сказал я. "Они знают, что службой управляют идиоты. Но слухи просачиваются".

Вернер позволил себе слегка улыбнуться. ‘ А потом, около шести утра, вы услышали шум тяжелых грузовиков и строительных кранов. Помнишь, как я ехал на заднем сиденье мотоцикла, чтобы посмотреть, как они натягивают колючую проволоку через Потсдамерплац? Я знал, что рано или поздно это произойдет. Это были самые легкие пятьдесят марок, которые я когда-либо зарабатывал. Не могу понять, почему мистер Гонт принял мое пари.

‘ Он был новичком в Берлине, ’ сказал я. - Он только что закончил год в Оксфорде, читал лекции по политологии и прочей статистической ерунде, которую новички начинают раздавать сразу по прибытии.

‘ Может быть, тебе стоит поехать туда и прочитать лекцию, ’ сказал Вернер с легким оттенком сарказма. ‘ Ты ведь не учился в университете, не так ли, Берни? Это был риторический вопрос. ‘ Я тоже. Но ты прекрасно справлялся и без этого. ’ Я не ответил, но Вернер был в настроении поговорить. ‘ Вы когда-нибудь видели мистера Гонта? На каком прекрасном немецком он говорил. Не такой, как твой и мой – Hochdeutsch, красивый.

Вернер, у которого дела с экспортными кредитами шли лучше, чем у меня, посмотрел на меня, ожидая ответа. - Я женился на его племяннице, - сказал я.

‘ Я забыл, что старина Сайлас Гонт был родственником Фионы. Я слышал, она сейчас очень важная персона в Департаменте.

‘У нее все хорошо", - сказал я. ‘Но она слишком много работает. У нас недостаточно времени с детьми".

‘ Ты, должно быть, зарабатываешь кучу денег, ’ сказал Вернер. ‘ Двое из вас, старших сотрудников, с вами на полевом довольствии ... Но у Фионы есть свои деньги, не так ли? Разве ее отец не какой-нибудь магнат? Неужели он не мог найти для тебя приятную работу в своем офисе? Это лучше, чем сидеть здесь и замерзать до смерти в берлинском переулке.

‘ Он не собирается приезжать, - сказал я, посмотрев, как снова опускается шлагбаум и пограничник возвращается в свою хижину. Ветровое стекло снова запотело, так что огни контрольно-пропускного пункта превратились в сказочную страну ярких пятен.

Вернер не ответил. Я ничего не рассказал ему о том, что мы делали в его машине на контрольно-пропускном пункте Чарли, с магнитофоном, подключенным к автомобильному аккумулятору, микрофоном, приклеенным скотчем за солнцезащитным козырьком, и позаимствованным револьвером, который неудобно оттопыривался у меня под мышкой. Через несколько минут он протянул руку и снова вытер чистое пятно. "Офис не знает, что вы используете меня", - сказал он.

Он чертовски надеялся, что я скажу, что берлинский участок простил его за прошлые промахи. - Они бы не слишком возражали, - солгал я.

- У них долгая память, - пожаловался Вернер.

‘Дайте им время", - сказал я. Правда заключалась в том, что Вернер числился в компьютере как ‘исключительно некритичная занятость", классификация, которая вообще запрещала кому-либо нанимать его. В этой работе все было "критично".

‘ Значит, они не дали мне согласия? - Спросил Вернер, внезапно догадавшись об истине: что я приехал в город, даже не сообщив берлинскому вокзалу о своем прибытии.

- А тебе какое дело? - Спросил я. - Ты хорошо зарабатываешь, не так ли?

‘ Я мог бы быть им полезен, а Департамент мог бы помочь мне еще больше. Я вам все это говорил.

‘ Я поговорю с людьми в Лондоне, - сказал я. - Посмотрю, что можно сделать.

На Вернера мое обещание не произвело никакого впечатления. "Они просто направят это в берлинский офис, и вы знаете, каким будет ответ".

‘ Ваша жена, - сказал я. - Она берлинка?

- Ей всего двадцать два, - задумчиво произнес Вернер.

‘ Семья была из Восточной Пруссии ... ’ Он сунул руку под пальто, словно в поисках сигарет, но знал, что я этого не позволю – сигареты и зажигалки чертовски бросаются в глаза в темноте, – и снова застегнул пальто. – Вы, наверное, видели ее фотографию на буфете - маленькая, очень хорошенькая девочка с длинными черными волосами.

‘ Так это она, ’ сказал я, хотя на самом деле я не заметил фотографии. По крайней мере, я сменил тему. Я не хотел, чтобы Вернер расспрашивал меня о работе в офисе. Он должен был знать об этом лучше.

Бедный Вернер. Почему обманутый муж всегда выглядит таким нелепым? Почему неверный партнер не выглядит комичным? Все это было так несправедливо; неудивительно, что Вернер притворился, будто его жена навестила родственников. Он смотрел вперед, его большие черные брови были опущены, когда он сосредоточился на контрольно-пропускном пункте. ‘ Надеюсь, он не пытался пройти проверку по поддельным документам. В наши дни все подвергают ультрафиолетовому облучению и меняют маркировку каждую неделю. Даже американцы отказались от использования поддельных документов – это самоубийство".

‘Я ничего об этом не знаю", - сказал я ему. "Моя работа состоит в том, чтобы просто забрать его и допросить, прежде чем офис отправит его туда, куда ему нужно".

Вернер повернул голову; густые черные волосы и смуглая кожа заставляли его белые зубы сверкать, как в рекламе зубной пасты. ‘ Лондон не послал бы тебя сюда ради такого цирка, Берни. Для такого задания они посылают мальчиков-конторщиков, таких, как я.

‘ Пойдем, купим чего-нибудь поесть и выпить, Вернер, ’ сказал я. - Ты знаешь какой-нибудь тихий ресторанчик, где подают сосиски с картошкой и хорошее берлинское пиво?

‘ Я как раз знаю это место, Берни. Прямо по Фридрихштрассе, под железнодорожным мостом у станции скоростной железной дороги, и это налево. На берегу Шпрее: ресторан Weinrestaurant "Ганимед".

‘ Очень смешно, ’ сказал я. Между нами и "Ганимедом" была стена, пулеметы, колючая проволока и два батальона вооруженных бюрократов. - Разворачивай этот драндулет, и давай убираться отсюда.

Он включил зажигание и завел двигатель. ‘Я счастлив, когда ее нет", - сказал он. - Кому захочется, чтобы дома тебя ждала женщина, которая спросит, где ты был и почему вернулся так поздно?

- Ты прав, Вернер, - сказал я.

‘ Она слишком молода для меня. Мне не следовало жениться на ней. Он подождал немного, пока обогреватель немного очистит стекло. - Тогда попробуем завтра еще раз?

‘ Больше никаких контактов, Вернер. Для него это была последняя попытка. Завтра я возвращаюсь в Лондон. Я буду спать в своей постели.

‘ Твоя жена... Фиона. Она была добра ко мне в тот раз, когда мне пришлось пару месяцев поработать внутри.

‘ Я помню это, ’ сказал я. Вернера выбросили из окна два восточногерманских агента, которых он обнаружил в его квартире. Его нога была сломана в трех местах, и ему потребовалась целая вечность, чтобы полностью восстановиться.

‘ А вы скажите мистеру Гонту, что я его помню. Он давно на пенсии, я знаю, но, полагаю, вы все еще видитесь с ним время от времени. Скажи ему, что в любой момент, когда он захочет еще раз поспорить на то, что задумали Иваны, он сначала позвонит мне.

‘Я увижусь с ним в следующие выходные", - сказал я. "Я передам ему это".

2

‘ Я подумала, ты, должно быть, опоздал на самолет, ’ сказала моя жена, зажигая ночник у кровати. Она еще не выспалась; ее длинные волосы почти не растрепались, а ночная рубашка с оборками не была помята. Судя по всему, она рано легла спать. В пепельнице лежала зажженная сигарета. Должно быть, она лежала в темноте, курила и думала о своей работе. На приставном столике лежали толстые тома из офисной библиотеки и тонкий синий отчет Специального комитета по науке и технологиям, а также блокнот, карандаш и необходимый запас сигарет "Бенсон энд Хеджес", от значительного количества которых теперь остались только окурки, плотно уложенные в большую хрустальную пепельницу, которую она принесла из гостиной. Пока меня не было, она жила совсем другой жизнью; теперь это было все равно что войти в другой дом, в другую спальню, к другой женщине.

‘ Какая-то чертова забастовка в аэропорту, - объяснил я. На радиочасах балансировал стакан с виски. Я пригубил его; кубики льда давно растаяли, превратившись в теплую некрепкую смесь. Для нее было типично так тщательно приготовить угощение – с помощью льняной салфетки, мешалки и нескольких сырных соломинок, – а потом забыть об этом.

‘ Лондонский аэропорт? Она заметила свою недокуренную сигарету, затушила ее и отмахнулась от дыма.

‘ Где еще они бастуют каждый день? - Где еще? - раздраженно спросил я.

- В новостях об этом ничего не было.

‘Забастовки больше не новость", - сказал я. Она, очевидно, думала, что я не приехал прямо из аэропорта, и ее неспособность выразить мне сочувствие по поводу трех потраченных впустую часов там не улучшила моего плохого настроения.

- Все прошло нормально?

‘ Вернер передает свои наилучшие пожелания. Он рассказал мне историю о том, как твой дядя Сайлас поспорил с ним на пятьдесят марок о строительстве Стены.

‘ Только не снова, ’ сказала Фиона. - Он когда-нибудь забудет это чертово пари?

‘ Ты ему нравишься, - сказал я. ‘ Он передавал свои наилучшие пожелания. Это было не совсем правдой, но я хотел, чтобы он понравился ей так же, как и я. - И от него ушла жена.

‘ Бедный Вернер, ’ сказала она. Фиона была очень красива, особенно когда улыбалась той улыбкой, которую женщины приберегают для мужчин, потерявших свою женщину. - Она ушла с другим мужчиной?

‘Нет", - солгал я. "Она терпеть не могла бесконечных романов Вернера с другими женщинами".

‘ Вернер! ’ воскликнула моя жена и рассмеялась. Она не верила, что у Вернера были романы со множеством других женщин. Я удивлялся, как она могла так правильно догадаться. В моих мужских глазах Вернер казался привлекательным парнем. Полагаю, я никогда не пойму женщин. Проблема в том, что они понимают меня; они понимают меня чертовски хорошо. Я сняла пальто и повесила его на вешалку. ‘ Не вешай пальто в гардероб, ’ сказала Фиона. ‘ Его нужно почистить. Я заберу его завтра. - Как можно небрежнее она добавила: ‘ Я пыталась дозвониться до тебя в отеле "Штайгербергер". Потом я позвонил дежурному офицеру в Олимпии, но никто не знал, где ты. У Билли распухло горло. Я подумал, что это, возможно, свинка.

- Меня там не было, - сказал я.

‘ Вы попросили администрацию забронировать вам номер в этом отеле. Вы сказали, что это лучший отель в Берлине. Вы сказали, что я могу оставить там сообщение.

‘ Я останавливался у Вернера. Теперь, когда его жена уехала, у него есть свободная комната.

‘ И делил всех этих своих женщин? ’ спросила Фиона. Она снова рассмеялась. - Это все часть плана, чтобы заставить меня ревновать?

Я наклонился и поцеловал ее. ‘ Я скучал по тебе, дорогая. Правда скучал. С Билли все в порядке?

- С Билли все в порядке. Но этот проклятый человек в гараже предъявил мне счет на шестьдесят фунтов!

-За что?

‘ Он все записал. Я сказал ему, что ты разберешься.

- Но он разрешил вам взять машину?

- Мне нужно было забрать Билли из школы. Он знал это еще до того, как провел обслуживание. Поэтому я накричал на него, и он позволил мне взять его.

‘ Ты замечательная жена, ’ сказал я. Я разделся и пошел в ванную умыться и почистить зубы.

- И все прошло хорошо? - спросила она.

Я посмотрел на себя в длинное зеркало. Хорошо, что я был высоким, потому что становился все толще, а берлинское пиво делу не способствовало. - Я сделал то, что мне сказали, - сказал я и закончил чистить зубы.

‘ Только не ты, дорогой, ’ сказала Фиона. Я включил воду и сквозь ее бульканье услышал, как она добавила: "Ты никогда не делаешь того, что тебе говорят, ты это знаешь".

Я вернулся в спальню. Она причесалась и разгладила простыню на моей стороне кровати. Она положила мою пижаму на подушку. Они состояли из простого красного жакета и брюк с рисунком пейсли. "Это мои?"

‘ Белье из прачечной не вернули на этой неделе. Я позвонил им. Водитель заболел ... Так что вы можете сказать?

‘ Я вообще не заходил в берлинский офис, если тебя это беспокоит, ’ признался я. ‘Они там все молодые ребята, не отличающие свою задницу от дыры в земле. Я чувствую себя в большей безопасности с кем-то из старожилов, вроде Вернера".

‘ Предположим, что-то случилось? Предположим, что возникли проблемы, а дежурный офицер даже не знал, что вы в Берлине? Неужели ты не понимаешь, как глупо не позвонить им хотя бы формально?

‘ Я больше не знаю никого из этих людей со стадиона "Олимпия", дорогая. Все изменилось с тех пор, как Фрэнк Харрингтон пришел к власти. Это молодежь, ребята без опыта работы в полевых условиях и с большим-большим количеством теорий, полученных в школе подготовки".

-Но ваш человек объявился?

-Нет.

- Ты зря провел там три дня?

- Полагаю, что да.

‘ Они пришлют тебя за ним. Ты понимаешь это, не так ли?

Я лег в постель. ‘ Ерунда. Они используют кого-нибудь из людей из Западного Берлина.

‘ Это самый старый трюк в книге, дорогая. Тебя отправляют туда ждать ... Насколько тебе известно, он даже не выходил на связь. Теперь ты вернешься и сообщишь о неудачном контакте, и тебя пошлют за ним. Боже мой, Берни, временами ты бываешь дураком.

Я не смотрел на это с такой точки зрения, но в циничной точке зрения Фионы было больше, чем крупица правды. ‘Ну, они могут найти кого-нибудь другого", - сердито сказал я. ‘Пусть кто-нибудь из местных съездит за ним. Мое лицо там слишком хорошо известно".

- Они скажут, что все они дети без опыта, именно то, что ты сам сказал.

- Это четвертый номер Брамса, - сказал я ей.

‘Брамс – эти сетевые названия звучат так нелепо. Мне больше нравилось, когда у них были кодовые слова вроде Trojan, Wellington и Claret".

То, как она это сказала, раздражало. ‘ Названия послевоенных сетей специально подобраны так, чтобы не указывать национальность, ’ сказал я. ‘ И человек номер четыре в сети Брамса однажды спас мне жизнь. Это он вытащил меня из Веймара.

‘ Это его держат в таком чертовом секрете. Да, я знаю. Как ты думаешь, почему они послали тебя? И теперь ты понимаешь, почему они собираются заставить тебя пойти и забрать его? Рядом с кроватью на меня смотрела моя фотография в серебряной рамке. Бернард Сэмсон, серьезный молодой человек с детским личиком, волнистыми волосами и в очках в роговой оправе, совсем не походил на морщинистого старого дурака, которого я брил каждое утро.

‘ Я был в затруднительном положении. Он мог бы продолжать. Ему не обязательно было возвращаться в Веймар. Я откинулся на подушку. – Как давно это было - лет восемнадцать, может быть, двадцать?

‘ Иди спать, ’ сказала Фиона. ‘ Утром я позвоню в офис и скажу, что тебе нездоровится. Это даст тебе время подумать.

- Видели бы вы, какая куча работы у меня на столе.

Я повел Билли и Салли в греческий ресторан на его день рождения. Официанты пели "С днем рождения" и подбадривали его, когда он задувал свечи. Это было мило с их стороны. Жаль, что тебя там не было.

‘ Я не пойду. Я скажу старику утром. Я больше не могу заниматься подобными вещами.

‘ И еще был телефонный звонок от мистера Мура из банка. Он хочет поговорить с вами. Он сказал, что спешить некуда.

‘ И мы оба знаем, что это значит, - сказал я. - Это значит: немедленно перезвони мне, иначе! Теперь я был совсем близко от нее и чувствовал запах духов. "Неужели она надела это только для меня?" - подумал я.

- Гарри Мур не такой. На Рождество мы перевыполнили счет почти на семьсот долларов, и когда мы увидели его на вечеринке у моей сестры, он сказал, чтобы я не волновался.

‘Четвертый Брамс привел меня в дом человека по имени Буш – Карла Буша, - у которого была пустующая комната в Веймаре ...’ Все это возвращалось ко мне. ‘Мы пробыли там три дня, а потом Карл Буш вернулся туда. Они отвезли Буша в казармы службы безопасности в Лейпциге. Больше его никогда не видели".

‘ Теперь ты старший сотрудник, дорогой, ’ сонно сказала она. - Тебе не нужно идти туда, куда ты не хочешь.

‘ Я звонил вам вчера вечером, ’ сказал я. -Было два часа ночи, но никто не ответил.

‘ Я была здесь, спала, - сказала она. Теперь она проснулась и была настороже. Я понял это по тону ее голоса.

‘ Я давал ему звонить целую вечность, ’ сказал я. ‘ Я пытался дважды. Наконец я заставил оператора набрать номер.

‘ Тогда, должно быть, опять барахлит чертов телефон. Вчера днем я пыталась дозвониться сюда, чтобы позвать няню, но никто не отвечал. Я сообщу инженерам завтра.

3

Ричард Кройер был контролером немецкой станции, человеком, перед которым я отчитывался. Он был моложе меня на два года, и его извинения за этот факт дали ему возможность напомнить себе о своем быстром повышении в службе, которая не отличалась быстрым продвижением по службе.

У Дикки Кройера были вьющиеся волосы, он любил носить рубашки с открытым воротом и потертые джинсы и быть Вундеркиндом среди всех этих темных костюмов и итонских галстуков. Но, несмотря на весь модный жаргон и непринужденный вид, он был самым напыщенным пижоном во всем Отделе.

‘ Они думают, что здесь очень уютно, Бернард, - сказал он, помешивая кофе. "Они не понимают, что у меня есть заместитель контролера (Европа), дышащий мне в затылок, и бесконечные встречи с каждым чертовым комитетом в здании".

Даже жалобы Кройера были придуманы, чтобы показать миру, насколько он важен. Но он улыбнулся, чтобы дать мне понять, как хорошо переносит свои неприятности. Ему подали кофе в изящной фарфоровой чашке с блюдцем, и он помешивал его серебряной ложечкой. На подносе из красного дерева стояли еще одна чашка и блюдце от Spode, такая же сахарница и серебряный сливочник в форме коровы. Это был ценный антиквариат – Дикки много раз говорил мне об этом, – и на ночь его запирали в надежном картотечном шкафу вместе с журналом регистрации и текущими копиями почты. "Они думают, что все дело в обедах в "Мирабель" и хорошем отношении к боссу".

Дикки всегда говорил, что прекрасно , а не бренди или коньячок. Фиона сказала мне, что он повторял это с тех пор, как был президентом Общества кулинарии и виноделия Оксфордского университета, когда был студентом. Образ Дикки как гурмана было нелегко совместить с его фигурой, потому что он был худощавым человеком с тонкими руками, тонкими ногами и тонкими костлявыми кистями и пальцами, одной из которых он постоянно касался своих тонких бескровных губ. Это был нервный жест, спровоцированный, по словам некоторых людей, враждебностью вокруг него. Конечно, это была чушь, но я признаю, что мне действительно не понравился этот маленький подонок.

Он отхлебнул кофе, а затем осторожно попробовал его, шевеля губами и глядя на меня так, словно я могла прийти продать ему годовой урожай. - Просто немного горьковато, тебе не кажется, Бернард?

- Для меня все "нескафе" на вкус одинаковы, - сказал я.

‘ Это чистая чагга, измельченная непосредственно перед варкой. Он сказал это спокойно, но кивнул в знак признания моей маленькой попытки позлить его.

‘ Ну, он так и не появился, ’ сказал я. "Мы можем сидеть здесь и пить чаггу все утро, и это не приведет к передаче четвертого Брамса по радио".

Дикки ничего не ответил.

‘ Он уже восстановил контакт? - Спросил я.

Дикки поставил свой кофе на стол, пока просматривал какие-то бумаги в папке. ‘ Да. Мы получили от него обычный отчет. Он в безопасности. - Дикки погрыз ноготь.

-Почему он не появился?

‘ Никаких подробностей по этому поводу. Он улыбнулся. Он был красив так, как иностранцы считают красивыми английских биржевых маклеров в котелках. Лицо у него было жесткое и костлявое, загар с Рождества на Багамах все еще не сошел. ‘Он объяснит в свое время. Не приставай к оперативникам – это всегда было моей политикой. Верно, Бернард?"

- Это единственный выход, Дикки.

- О боги! Как бы я хотел вернуться на поле боя еще раз! У вас, ребята, все самое лучшее.

‘ Меня не было в списке подозреваемых почти пять лет, Дикки. Я теперь канцелярский работник, как и ты. ’Таким, каким ты всегда был", - вот что мне следовало сказать, но я промолчал. ‘Капитан’ Кройер, как он называл себя, когда вернулся из армии. Но вскоре он понял, насколько нелепо звучит этот титул для генерального директора, носившего генеральскую форму. И он также понял, что "капитан" Кройер вряд ли был бы подходящим кандидатом на этот выдающийся пост.

Он встал, разгладил рубашку, а затем отхлебнул кофе, подставив свободную руку под чашку, чтобы не капало. Он заметил, что я не выпил чаггу. - Ты предпочитаешь чай?

- Не слишком ли рано для джина с тоником?

Он не ответил на этот вопрос. ‘Я думаю, вы чувствуете себя обязанным нашей подруге Би Четыре. Ты все еще испытываешь благодарность за то, что он вернулся в Веймар ради тебя. - Он ответил на мой удивленный взгляд понимающим кивком. ‘ Я прочитал документы, Бернард. Я знаю, что к чему.

- Это был достойный поступок, - сказал я.

‘ Так и было, ’ сказал Дикки. ‘Это был действительно достойный поступок, но он поступил так не поэтому. И не только это.

- Тебя там не было, Дикки.

Четвертая Пчела запаниковала, Бернард. Он сбежал. Он был недалеко от границы, в каком–то богом забытом местечке в Тюрингервальде, когда наши люди перехватили его и сказали, что он не разыскивается для допроса КГБ - или кем-либо еще, если уж на то пошло.

- Это древняя история, - сказал я.

‘ Мы развернули его, - сказал Кройер. Я заметил, что это стало "мы’. ‘Мы дали ему немного куриного корма и сказали ему вернуться и разыграть оскорбленного невинного. Мы сказали ему сотрудничать с ними".

-Куриный корм?

- Имена людей, которые уже сбежали, конспиративные квартиры, давно покинутые ... Мелочи, благодаря которым четверка Брамса будет хорошо выглядеть в глазах КГБ.

- Но они схватили Буша, человека, который приютил меня.

Кройер неторопливо допил кофе и вытер губы льняной салфеткой с подноса. ‘ Мы вытащили двоих из вас. Я бы сказал, что это неплохо для такого рода кризисов – два из трех. Буш вернулся к себе домой, чтобы забрать свою коллекцию марок ... Коллекцию марок! Что можно сделать с таким человеком? Они, конечно, положили его в мешок.

- Коллекция марок, вероятно, была его сбережениями за всю жизнь, - сказал я.

‘ Возможно, так оно и было, и именно так они запихнули его в мешок, Бернард. С этими свиньями второго шанса не будет. Я знаю это, ты это знаешь, и он тоже это знал.

- Так вот почему нашим оперативникам не нравится четвертый Брамс.

- Да, именно поэтому они его и не любят.

- Они думают, что он сообщил по той эрфуртской сети.

Кройер пожал плечами. ‘ Что мы могли сделать? Мы едва ли могли пустить слух, что выдумали эту историю, чтобы сделать этого парня персоной грата в КГБ. Кройер подошел к своему бару с напитками и налил немного джина в большой стакан из уотерфордского стекла.

‘ Побольше джина, не слишком много тоника, - сказал я. Кройер повернулся и тупо уставился на меня. ‘ Если это для меня, ’ добавил я. Значит, произошла ошибка. Они попросили Брамса Четвертого сообщить адрес старины Буша, после чего бедняга вернулся за марками. И броситься в объятия арестантского отряда КГБ.

Дикки налил в бокал еще немного джина и аккуратно добавил кубики льда, чтобы они не расплескались. Он принес его вместе с маленькой бутылочкой тоника, которой я так и не воспользовалась. ‘Тебе больше не нужно беспокоиться об этом, Бернард. Ты внес свою лепту, отправившись в Берлин. Теперь мы позволим кому-нибудь другому взять управление на себя.

- У него неприятности?

Кройер вернулся к бару с напитками и занялся уборкой крышек от бутылок и мешалки. Затем он закрыл дверцы шкафа и сказал: "Вы знаете, какого рода материалы поставлял Brahms Four?"

‘ Экономическая разведка. Он работает в восточногерманском банке.

‘ Он самый тщательно охраняемый источник, который у нас есть в Германии. Вы один из немногих, кто когда-либо видел его лицом к лицу.

- И это было почти двадцать лет назад.

Он работает по почте – всегда по местным адресам, чтобы избежать цензуры и мер безопасности, – рассылая свои материалы различным пользователям Brahms net. В экстренных случаях он использует тайник. Но это все – никаких микроточек, никаких одноразовых блокнотов, никаких кодов, никаких микропередатчиков, никаких секретных чернил. Очень старомодно.

-И очень безопасно, - сказал я.

‘ Пока что очень старомодный и очень безопасный, ’ согласился Дикки. ‘ Даже у меня нет доступа к досье "Брамс-четыре". Никто ничего о нем не знает, кроме того, что он получал материал откуда-то с верхушки дерева. Все, что мы можем делать, это догадываться.

- И ты догадался, - подсказал я ему, зная, что Дикки все равно расскажет мне.

‘Из четвертого отдела мы получаем важные решения Deutsche Investitions Bank. И от Deutsche Bauern Bank. Эти государственные банки предоставляют долгосрочные кредиты для промышленности и сельского хозяйства. Оба банка контролируются Deutsche Notenbank, через который проходят все денежные переводы, платежи и клиринг по всей стране. Время от времени мы получаем информацию о том, что делает Московский Народный банк, и регулярные отчеты о брифингах СЭВ. Я думаю, что Брамс Четвертый - секретарь или личный помощник одного из директоров Deutsche Notenbank.

-Или режиссер?

Во всех банках есть отдел экономической аналитики. Должность главы этого отдела - не та работа, к которой стремится амбициозный банкир, поэтому их меняют. Четвертый Брамс слишком долго кормил нас подобными вещами, чтобы быть кем-то иным, кроме клерка или помощника.

‘ Тебе будет его не хватать. Жаль, что тебе придется его вытаскивать, - сказал я.

‘ Вытащить его? Я не пытаюсь его вытащить. Я хочу, чтобы он оставался там, где он есть.

- Я думал ...

‘ Это его идея, что он должен перебраться на Запад, не моя! Я хочу, чтобы он оставался там, где он есть. Я не могу позволить себе потерять его.

- Он начинает бояться? - спросил я.

‘Рано или поздно они все пугаются", - сказал Кройер. ‘Это боевая усталость. Напряжение всего этого сводит их с ума. Они становятся старше, устают и начинают искать горшок с золотом и загородный дом с розами у двери.

‘ Они начинают искать то, что мы обещали им двадцать лет. Это правда.

‘Кто знает, что заставляет этих сумасшедших ублюдков делать это?’ - сказал Кройер. ‘Я потратил половину своей жизни, пытаясь понять их мотивацию’. Он выглянул в окно. Яркий солнечный свет отбрасывает тень на липы, темно-синее небо с несколькими перистыми пятнами очень высоко. - И я все еще ни на шаг не приблизился к пониманию того, что движет любым из них.

"Приходит время, когда ты должен их отпустить", - сказал я.

Он прикоснулся к губам; или целовал кончики пальцев, или, может быть, пробовал джин, который пролил на пальцы. ‘ Вы имеете в виду теорию лорда Морана? Кажется, я помню, что он разделил людей на четыре класса. Те, кто никогда не боялся, те, кто боялся, но никогда не показывал этого, те, кто боялся и показывал это, но продолжал свою работу, и четвертая группа – мужчины, которые боялись и увиливали. Какое место здесь занимает четвертая часть Брамса?"

‘ Я не знаю, ’ сказал я. Как, черт возьми, объяснить такому человеку, как Кройер, что значит бояться день и ночь, год за годом? Чего Кройеру когда-либо приходилось опасаться, помимо тщательного изучения своих финансовых отчетов?

- Что ж, ему придется остаться там на некоторое время, и этому придет конец.

- Так почему же меня послали встретить его?

‘ Он капризничал, Бернард. Он закатил небольшую истерику. Ты же знаешь, какими порой бывают эти парни. Он угрожал уйти от нас, но кризис миновал. Пригрозил воспользоваться старым поддельным паспортом США и пройти маршем через контрольно-пропускной пункт Чарли.’

- Значит, я был там, чтобы удержать его?

‘ Мы не могли поднять шумиху, не так ли? Не могли сообщить его имя гражданской полиции и разослать сообщения по телетайпу на суда и в аэропорты. Он отпер окно и с усилием открыл его. Оно было закрыто всю зиму, и теперь Кройеру потребовались все силы, чтобы отклеить его. ‘Ах, запах лондонского дизельного топлива. Так-то лучше, - сказал он, когда почувствовалось движение холодного воздуха. ‘ Но с ним все еще трудно. Он не дает нам обычного потока информации. Он угрожает совсем остановиться.

- А ты... чем ты угрожаешь?

Угрозы не в моем стиле, Бернард. Я просто прошу его остаться там еще на два года и помочь нам поставить на место кого-нибудь другого. О боги! Ты знаешь, сколько денег он выжал из нас за последние пять лет?

‘ До тех пор, пока ты не захочешь, чтобы я уезжал, - сказал я. ‘ Мое лицо слишком хорошо известно там. И у меня становится чертовски одышка для всяких силовых приемов.

‘ У нас полно свободных людей, Бернард. Руководящему составу нет необходимости рисковать. И в любом случае, если бы у нас все пошло совсем наперекосяк, нам понадобился бы кто-нибудь из Франкфурта.

‘ Звучит неприятно, Дикки. Что за человек нам может понадобиться из Франкфурта?

Кройер фыркнул. ‘ Нет нужды рисовать тебе схему, старина. Если бы Четвертая Пчела действительно начала подумывать о том, чтобы проболтаться ребятам с Норманненштрассе, нам пришлось бы действовать быстро.

‘ Целесообразная кончина? - Спросила я, сохраняя ровный голос и бесстрастное выражение лица.

Кройеру стало немного не по себе. ‘Нам придется действовать быстро. Нам придется делать все, что команда на месте сочтет необходимым. Вы знаете, как это бывает. И XPD никогда нельзя исключать".

‘ Это один из наших людей, Дикки. Это старик, который служит в Департаменте больше двадцати лет.

‘ И все, о чем мы просим, ’ сказал Кройер с преувеличенным терпением, ‘ это чтобы он продолжал служить нам таким же образом. Что произойдет, если он сойдет с ума и захочет предать нас, это предположение – бессмысленное предположение.

‘ Мы зарабатываем на жизнь догадками, ’ сказал я. “И это заставляет меня задуматься, что бы мне пришлось сделать, чтобы пригласить ”кого-нибудь из Франкфурта", чтобы подготовить меня к этому большому разбору полетов в небе".

Кройер рассмеялся. ‘Ты всегда был козырем!’ - сказал он. "Подожди, пока я не расскажу об этом старику".

-Еще есть того восхитительного джина?

Он взял стакан из моей протянутой руки. - Бернард, оставь четвертый "Брамс" Фрэнку Харрингтону и берлинскому полевому подразделению. Ты больше не немец, ты больше не полевой агент, и ты очень, очень стар.

Он налил немного джина в мой бокал и добавил льда, используя серебряные щипцы в форме когтей. - Давай поговорим о чем-нибудь более веселом, - бросил он через плечо.

- В таком случае, Дикки, как насчет моих денег на новую машину? Кассирша ничего не сделает без документов.

- Предоставьте это моей секретарше.

‘ Я уже заполнил бланки, ’ сказал я ему. ‘ Вообще-то, они у меня с собой. Им нужна только твоя подпись ... в двух экземплярах. Я положила их на угол его стола и дала ему ручку из его богато украшенного набора.

‘Эта машина будет тебе великовата", - пробормотал он, делая вид, что неправильно рисует ручкой. ‘Ты пожалеешь, что не выбрала что-нибудь более компактное’. Я дал ему свою пластиковую шариковую ручку, и после того, как он расписался, я взглянул на подпись, прежде чем положить бланки в карман. Полагаю, это было самое подходящее время.

4

Мы договорились на выходные навестить дядю Фионы Сайласа. Старый Сайлас Гонт на самом деле не был ее дядей; он был дальним родственником ее матери. Она даже никогда не встречалась с Сайласом, пока я не повел ее к нему, пытаясь произвести на нее впечатление, сразу после нашей первой встречи. Она закончила Оксфорд со всеми ожидаемыми блестящими результатами в философии, политике и экономике – или ‘великих людях современности’ на академическом жаргоне – и занималась всем тем, что ее современники считали умным: она изучала русский язык в Сорбонне, одновременно совершенствуя французский акцент, необходимый молодым англичанкам из высшего общества; она прошла краткие курсы кулинарии в Cordon Bleu; работала у арт-дилера; участвовала в трансатлантических яхтенных гонках; и писала речи для человека, который едва не стал членом парламента от либералов. Вскоре после того фиаско я встретил ее. Старина Сайлас с самого начала был очарован своей новоявленной племянницей. Мы часто виделись с ним, и мой сын Билли был его крестником.

Сайлас Гонт был грозной фигурой, работавшей на разведку еще в те дни, когда эта служба была действительно секретной. В те времена, когда отчеты составлялись от руки на медной бумаге, а полевым агентам платили соверенами. Когда мой отец руководил Берлинским полевым подразделением, Сайлас был его начальником.

‘Он маленький глупый пердун", - сказала Фиона, когда я пересказал ей свой разговор с Дики Кройером. Было субботнее утро, и мы ехали на ферму Сайласа в Котсуолдских холмах.

‘Он опасный маленький пердун", - сказал я. "Когда я думаю об этом идиоте, принимающем решения относительно полевых сотрудников ..."

- Ты хочешь сказать, о четвертом Брамсе, - уточнила Фиона.

‘Четвертая пчела” - последний вклад Дикки в терминологию. Да, людям это нравится, - сказал я. - Меня пробирает чертова дрожь.

‘Он не позволит источнику Брамса исчезнуть", - сказала она. Мы ехали по Редингу, свернув с автострады в поисках тоника для кожи Элизабет Арден. Она была за рулем красного "Порше", который отец подарил ей на предыдущий день рождения. Ей было тридцать пять, и отец сказал, что ей нужно что-то особенное, чтобы поднять настроение. Мне стало интересно, как он собирается подбодрить меня к моему сороковому юбилею, который наступит через две недели: я предположил, что это будет обычная бутылка Remy Martin, и подумал, найду ли я снова в коробке поздравительную открытку от какой-нибудь фирмы канцелярских товаров, которая ему ее подарила.

"Комитет экономической разведки живет за счет банковских услуг, которые предоставляет Brahms Four", - добавила она после долгого молчания, обдумывая это.

‘ Я все еще считаю, что нам следовало остаться на шоссе. В аптеке в деревне наверняка найдется тоник для кожи, ’ сказал я. Хотя на самом деле я не имела ни малейшего представления о том, что такое тоник для кожи, за исключением того, что это было то, без чего моя кожа обходилась несколько десятилетий.

‘ Но не Элизабет Арден, ’ сказала Фиона. Мы попали в пробку посреди Рединга, и поблизости не было никакой аптеки. Двигатель перегревался, и она на мгновение выключила его. ‘ Возможно, ты прав, ’ наконец признала она, наклоняясь, чтобы коротко поцеловать меня. Она просто старалась быть милой со мной, потому что я собирался быть тем, кто выскочит из машины и помчится за чертовой баночкой волшебной мази, пока она будет флиртовать с инспектором дорожного движения.

‘ Дети, вам хватит места сзади? - спросила она.

Детей зажали по бокам чемодана, но они не жаловались. Салли хмыкнула и продолжила читать свою книгу об Уильяме , а Билли спросил: "С какой скоростью ты будешь ехать по автостраде?"

- И Дикки тоже в комитете, - сказал я.

- Да, он утверждает, что это была его идея.

‘ Я уже сбился со счета, в скольких комитетах он работает. Его никогда нет в своем чертовом офисе, когда он нужен. Его записная книжка похожа на Путеводитель по хорошей еде. Недавно он открыл для себя “встречи за завтраком". Теперь он наедается весь день. Я не знаю, как он остается таким худым.

Поток машин снова пришел в движение, и она тронулась с места, следуя вплотную за потрепанным красным двухэтажным автобусом. Кондуктор стоял на платформе и смотрел на нее и на вагон с нескрываемым восхищением. Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Это было нелепо, но я не мог избавиться от укола ревности. - Мне нужно идти, - сказал я.

- В Берлин?

- Дикки знает, что мне придется уйти. Весь этот разговор был просто способом Дикки убедиться, что я в курсе.

‘ А что ты можешь изменить? - спросила Фиона. ‘ Брамса нельзя заставить продолжать. Если он твердо решил прекратить работать на нас, никто в Департаменте мало что сможет с этим поделать.

‘ Нет? - Переспросил я. - Ну, ты, наверное, удивишься.

Она посмотрела на меня. ‘ Но четвертый Брамс старый. Ему, должно быть, пора на пенсию.

- Дикки высказывал завуалированные угрозы.

"Блеф".

‘ Вероятно, блефует, - согласился я. ‘ Просто Дикки хочет сказать, что если я отойду в сторону и позволю кому-нибудь другому уйти, они могут стать слишком грубыми. Но с Дикки нельзя быть уверенным. Особенно когда на кону его старшинство.

- Ты не должна уходить, дорогая.

"Мое присутствие там, вероятно, вообще ничего не изменит".

- Что ж , тогда ...

‘ Но если кто–то другой уйдет - какой-нибудь парень из берлинского офиса – и случится что-то плохое. Как я когда-нибудь буду уверен, что у меня не получилось бы, чтобы все вышло хорошо?"

- Даже если так, Бернард, я все равно не хочу, чтобы ты уезжал.

- Посмотрим, - сказал я.

- Ты ничего не должен Четвертому Брамсу, - сказала она.

‘ Я в долгу перед ним, - сказал я. ‘ Я знаю это, и он тоже. Вот почему он доверяет мне так, как никому другому. Он знает, что я у него в долгу.

"Прошло, должно быть, лет двадцать", - сказала она, как будто обещания, как и ипотека, со временем становились менее обременительными.

- Какая разница, как давно это было?

‘ А как насчет того, что ты мне должен? И что ты должен Билли и Салли?

‘ Не сердись, милая, ’ сказал я. ‘ Это и так достаточно тяжело. Ты думаешь, я хочу пойти туда и снова поиграть в бойскаута?"

‘Я не знаю", - сказала она. Она была зла, и когда мы выехали на автостраду, она нажала ногой так, что стрелки пошли прямо по циферблатам. Мы были на ферме дяди Сайласа задолго до того, как он успел открыть шампанское для напитков перед обедом.

Уайтлендс представлял собой ферму площадью 600 акров в Котсуолдсе - огромном известняковом плато, отделяющем долину Темзы от реки Северн, – и фермерский дом из старинного местного камня медового цвета со средниками на окнах и перекошенным дверным проемом выглядел бы слишком идеально, как декорация к голливудскому фильму, если бы лето еще не наступило, небо было серым, лужайка коричневой, а розовые кусты подстриженными и облетевшими.

Рядом с огромным каменным сараем были небрежно припаркованы другие машины, у ворот была привязана лошадь, а на металлической решетке крыльца виднелись свежие комки грязи. Старая дубовая дверь была не заперта, и Фиона протиснулась в холл тем хозяйским тоном, который был дозволен членам семьи. На стене висели пальто, и еще больше было развешано на диване.

- Дикки и Дафна Кройер, - сказала Фиона, узнав норковую шубу.

‘ И Брет Ренсселер, ’ добавила я, дотрагиваясь до рукава из мягкой верблюжьей шерсти. "Это будут все люди из офиса?"

Фиона пожала плечами и повернулась, чтобы я помогла ей снять пальто. Из задней части дома доносились голоса и благопристойный смех. ‘ Не все из офиса, ’ сказала она. - "Рейнджровер" у входа принадлежит тому отставному генералу, который живет в деревне. У его жены школа верховой езды – помнишь? Ты ненавидел ее.

- Интересно, останутся ли Крейеры, - сказал я.

- Нет, если их пальто в прихожей, - сказала Фиона.

‘ Тебе следовало стать детективом, ’ сказал я. Она скорчила мне гримасу. Это было не то замечание, которое Фиона расценила бы как комплимент.

В этом регионе Англии самые красивые деревни и красивейшая сельская местность в мире, и все же есть что-то в таком надуманном совершенстве, что меня настораживает. Ибо тесные домики рабочих заняты биржевыми маклерами и строительными спекулянтами, а хозяин паба в старой деревне оказывается пилотом авиакомпании в перерывах между рейсами. Настоящие сельские жители живут недалеко от главной дороги в уродливых кирпичных домах с террасами, в их палисадниках полно сломанных автомобилей.

- Если будешь спускаться к реке, помни, что берег скользкий от грязи. И, ради бога’ тщательно вытирай обувь, когда придешь обедать. Дети ответили радостными возгласами. "Хотела бы я, чтобы у нас было такое место, куда можно ходить по выходным", - сказала мне Фиона.

‘ У нас действительно есть нечто подобное, - сказал я. - У нас есть это. Твой дядя Сайлас сказал, приходи так часто, как захочешь.

- Это не одно и то же, - сказала она.

‘ Ты чертовски права, это не так, - сказал я. ‘ Если бы это было наше заведение, ты бы не спускалась в холл выпить бокал шампанского перед обедом. Ты бы поспешила на кухню, чтобы почистить овощи в холодной воде.

‘ Фиона, дорогая моя! И Бернард! Из кухни появился Сайлас Гонт. - Мне показалось, я узнал детей, которых только что заметил продирающимися сквозь кустарник.

- Прости, - сказала Фиона, но Сайлас рассмеялся и хлопнул меня по спине.

‘ Очень скоро мы приступим к еде, но у нас как раз есть время выпить по стаканчику чего-нибудь. Я думаю, вы всех знаете. Заходили какие-то соседи, но я не смог уговорить их остаться на обед.

Сайлас Гонт был огромным мужчиной, высоким, с большим животом. Он всегда был толстым, но с тех пор, как умерла его жена, растолстел так, как толстеют только богатые старые мужчины, потакающие своим желаниям. Его не волновала ни линия талии, ни то, что его рубашки были такими тесными, что пуговицы постоянно натягивались, ни тяжелые челюсти, делавшие его похожим на встревоженную ищейку. Его голова была почти лысой, а лоб нависал над глазами так, что черты его лица постоянно хмурились, что рассеивалось только его громким смехом, при котором он запрокидывал голову и, открыв рот, смотрел в потолок. Дядя Сайлас руководил своим завтраком, как сквайр со своими работниками на ферме, но он не обиделся, потому что это была явная шутка, так же как шуткой была и его поза фермера, несмотря на все резиновые сапоги в холле и потрепанные непогодой грабли для сена, разложенные на лужайке за домом, словно бесценное произведение современной скульптуры.

‘Они все приходят ко мне", - сказал он, наливая своим гостям "Шато Петрюс 64’. ‘Иногда они хотят, чтобы я вспомнил о какой-нибудь дурацкой затее, которую Департамент решил еще в шестидесятых, или они хотят, чтобы я использовал свое влияние на кого-то наверху, или они хотят, чтобы я продал какой-нибудь ужасный маленький викторианский комод, который они унаследовали’. Сайлас оглядел сидящих за столом, чтобы убедиться, что все присутствующие помнят, что у него есть партнер в антикварном магазине на Бонд-стрит. Неразговорчивый американец Брет Ренсселер сжимал руку грудастой блондинки, которую он привел с собой. ‘Но я вижу их всех – поверьте, мне никогда не бывает одиноко’. Мне было жаль старину Сайласа; это было из тех вещей, на которые претендуют только очень одинокие люди.

Миссис Портер, его кухарка-экономка, вошла в дверь с кухни, неся жареную вырезку. ‘ Вкусно. Я люблю говядину", - сказал мой маленький сын Билли.

Миссис Портер одобрительно улыбнулась. Она была пожилой женщиной, которая поняла ценность прислуги, которая ничего не слышала, ничего не видела и говорила очень мало. ‘ У меня нет времени на тушеное мясо, пироги и все эти смеси, ’ объяснил дядя Сайлас, открывая вторую бутылку лимонада для детей. ‘Мне нравится видеть у себя на тарелке кусочек настоящего мяса. Я ненавижу все эти соусы и пюре. Французы могут оставить свою кухню при себе’. Он налил моему сыну немного лимонада и подождал, пока Билли оценит его цвет и букет, сделает глоток и одобрительно кивнет, как и велел Сайлас.

Миссис Портер поставила перед Сайласом блюдо с мясом и взяла в руки разделочный нож и вилку, прежде чем отправиться за овощами. Дикки Кройер промокнул салфеткой вино с губ. Слова хозяина, казалось, были адресованы ему. - Я не могу стоять в стороне и позволять тебе так бесцеремонно порочить французскую кухню , Сайлас. Дикки улыбнулся. - Поль Бокюз засадил бы мне за это черный мяч.

Сайлас положил Билли огромную порцию ростбифа с прожаркой и продолжил разделывать. ‘ Начинай есть! - Скомандовал Сайлас. Жена Дикки, Дафна, передавала тарелки. Она работала в рекламе и любила одеваться в бабушкины наряды, дополненные черным бархатным колье, брошью-камеей и маленькими очками в металлической оправе. Она настояла на очень маленькой порции говядины.

Дикки увидел, как мой сын пролил соус на рубашку, и с жалостью улыбнулся мне. Мальчики Кройер учились в школе-интернате; родители видели их только на каникулах. Дикки не раз объяснял мне, что это единственный способ оставаться в здравом уме.

Сайлас с искусной сосредоточенностью нарезал мясо. Послышались охи! и ахи! Со стороны гостей. Дикки Кройер сказал, что это была "роскошная трапеза", и обратился к Сайласу как к "хозяину’. Фиона бросила на меня непонимающий взгляд, предупреждая, чтобы я больше не провоцировала Дикки на подобные комментарии.

‘ Приготовление пищи, - сказал Сайлас, - это искусство возможного. Французы были выращены на всякой всячине, нарезаны, перемешаны и замаскированы ароматными соусами. Я не хочу эту гадость, если могу позволить себе нормальную еду. Никто в здравом уме не выбрал бы это.

- Попробуйте новую кухню, ’ предложила Дафна Кройер, которая гордилась своим французским акцентом. "Легкие блюда, и каждая тарелка с едой оформлена в виде картинки".

‘ Я не хочу легковесной еды, ’ прорычал Сайлас и замахнулся на нее ножом. "Новая кухня!", - презрительно сказал он. ‘Большие цветные тарелки с крошечными кусочками еды в центре. Когда это делали рестораны дешевых отелей, мы называли это “контролем порций”, но привлеките к работе специалистов по связям с общественностью, и это будет новая кухня , и они напишут об этом длинные статьи в женские журналы. Когда я плачу за хорошую еду, я ожидаю, что официант обслужит меня с тележки и спросит, что я хочу и в каком количестве, а я подскажу ему, куда положить овощи. Я не хочу, чтобы тарелки с мясом и двумя овощами приносили с кухни официанты, которые не отличат селедку от булочки с горячим кремом.

‘ Это мясо приготовлено безупречно, дядя Сайлас, ’ сказала Фиона, обрадованная тем, что ему удалось произнести эту страстную речь без обычных вставных ругательств. - Но только маленький кусочек для Салли ... Хорошо прожаренного мяса, если это возможно.

‘ Боже милостивый, женщина, ’ сказал он. ‘ Дай своей дочери что-нибудь такое, от чего кровь прильет к ее венам. Хорошо прожаренное мясо! Неудивительно, что она выглядит такой чертовски аппетитной. Он положил два ломтика говядины с прожаркой на подогретую тарелку и нарезал мясо небольшими кусочками. Он всегда делал это для детей.

- Что такое острое? - спросил Билли, который любил недожаренную говядину и восхищался мастерством Сайласа в обращении с острым, как бритва, разделочным ножом.

‘ Изможденный, бледный, анемичный и отвратительный на вид, - сказал Сайлас. Он поставил перед Салли мясо с прожаркой.

‘ Салли в отличной форме, ’ сказала Фиона. Не было более быстрого способа расстроить ее, чем намекнуть, что дети в чем-то обделены. Я подозревала, что это было своего рода чувство вины, которое она разделяла со всеми работающими матерями. ‘Салли - лучшая пловчиха в своем классе", - сказала Фиона. - А ты разве нет, Салли?

- Я училась в последнем семестре, - прошептала Салли.

‘ Положи себе в желудок немного ростбифа с прожаркой, - посоветовал ей Сайлас. - От этого твои волосы станут кудрявыми.

‘ Да, дядя Сайлас, ’ сказала она. Он наблюдал за ней, пока она не набила рот и не улыбнулась ему.

‘ Ты тиран, дядя Сайлас, ’ сказала моя жена, но Сайлас не подал виду, что услышал ее. Он повернулся к Дафне. - Только не говори мне, что хочешь, чтобы все было хорошо сделано, - зловеще произнес он.

-Bleu для меня, - сказала она. ‘Avec un petit peu de moutarde anglaise.’

‘ Передай Дафне горчицу, ’ сказал Сайлас. - И передай ей pommes de terre – она могла бы немного прибавить в весе. Тебе будет чем перекусить, ’ сказал он Кройеру, помахивая разделочной вилкой.

"Я говорю, держись", - сказал Кройер, которому не понравились такие личные высказывания в адрес его жены.

Дикки Кройер отказался от русской шарлотки, сказав, что ее ‘вполне достаточно’, поэтому мы с Билли разделили порцию Дикки. Шарлотка по-русски была одним из фирменных блюд миссис Портер. Когда с едой было покончено, Сайлас повел мужчин в бильярдную, сказав дамам: "Прогуляйтесь к реке, или посидите в зимнем саду, или в гостиной есть большой камин, если вам холодно. Миссис Портер принесет вам кофе и бренди, если хотите. Но мужчинам время от времени приходится ругаться и рыгать. А мы будем курить, обсуждать дела и спорить о крикете. Тебе будет скучно. Иди и присматривай за детьми – вот для чего природа предназначила женщин".

Они ушли не слишком любезно, по крайней мере, Дафна и Фиона этого не сделали. Дафна назвала старину Сайласа грубой свиньей, а Фиона пригрозила, что разрешит детям играть в его кабинете – святилище, запрещенное практически для всех, – но это ничего не изменило; он провел мужчин в бильярдную и закрылся от дам.

Мрачный бильярдный зал с панелями из красного дерева не изменился с тех пор, как был обставлен по вкусу пивного барона девятнадцатого века. Даже оленьи рога и семейные портреты остались на своих местах. Окна выходили на лужайку, но небо снаружи было темным, и комната освещалась только зеленым светом, отражавшимся от столешницы. Дикки Кройер накрыл на стол, и Брет выбрал реплику для себя, в то время как Сайлас снял пиджак и защелкнул ярко-красные подтяжки, прежде чем передать напитки и сигары. ‘ Значит, четвертый Брамс изображает козла отпущения? ’ спросил Сайлас, выбирая сигару для себя и подбирая спички. ‘ Ну что, вы все онемели? Он встряхнул спичечный коробок так, что деревянные спички зазвенели.

– Ну, я говорю... - начал Кройер, чуть не уронив смолу, которую наносил на кончик кия.

‘ Не будь чертовым дураком, Дикки, ’ сказал ему Сайлас. ‘ Генеральный прокурор ужасно беспокоится при мысли о потере банковских показателей. Он сказал, что вы поручаете Бернарду разобраться с этим за вас.

Кройер, который был очень осторожен, чтобы не открыть мне, что упоминал обо мне в разговоре с Генеральным директором, повертел в руках кий, чтобы дать себе дополнительную минуту на размышление, затем сказал: ‘Бернард? Его имя было выставлено на всеобщее обозрение, но я против этого. Бернард внес свою лепту, я сказал ему об этом.

‘ Не обращай внимания на двусмысленность, Дикки. Прибереги все это для заседаний своего комитета. Генеральный прокурор попросил меня стукнуть вас по головам в эти выходные и попытаться выступить с несколькими разумными предложениями в понедельник ... самое позднее во вторник. Знаете, этот чертов бизнес может лопнуть.’ Он посмотрел на стол, а затем на своих гостей. ‘ Итак, как нам это сделать? Бернард никуда не годится, так что ему лучше стать моим партнером против вас двоих.

Брет ничего не ответил. Дик Кройер посмотрел на Сайласа с возросшим уважением. Возможно, до сегодняшнего дня он не осознавал в полной мере, каким влиянием все еще обладал старик. Или, возможно, он не понимал, что Сайлас был такой же беспринципной старой свиньей, какой был, когда работал внутри; таким же безжалостным манипулятором людьми, каким пытался быть Кройер. И дядя Сайлас всегда выходил из такого рода кризисов, благоухая розами, а это не всегда удавалось Дику Кройеру.

‘Я по-прежнему считаю, что Бернард не должен ехать", - настаивал Кройер, но теперь уже не так уверенно. ‘Его лицо слишком хорошо известно. Их наблюдатели немедленно выйдут на него. Одно неверное движение, и мы окажемся в Министерстве внутренних дел, пытаясь выяснить, кого мы можем прихлопнуть вместо него. ’ Как и Сайлас, он старался говорить ровным голосом и изобразил небрежный тон, которым англичане предпочитают обсуждать вопросы жизни и смерти. К этому времени он уже склонился над столом, и наступила тишина, пока он опускал мяч.

- Так кто же пойдет ? - спросил Сайлас, наклонив голову и глядя на Кройера, как школьный учитель, задающий отстающему ученику очень простой вопрос.

"Мы отобрали пять или шесть человек, которых считаем подходящими", - сказал Кройер.

‘ Люди, которые знают Четвертого Брамса? Люди, которым он доверяет?

‘Четверка Брамса никому не доверяет’, - сказал Кройер. ‘Вы знаете, какими становятся агенты, когда начинают говорить о том, чтобы выйти на свободу". Он отступил назад, пока Брет Ренсселер изучал таблицу, затем без суеты забросил выбранный мяч. Брет был старше Дикки, но он позволял Дикки отвечать на вопросы, как будто тот был не более чем сторонним наблюдателем. Это был стиль Брета Ренсселера.

‘ Отличный выстрел, Брет, ’ сказал Сайлас. ‘ Значит, никто из них никогда с ним не встречался? Он раскурил сигару и выпустил дым в сторону Кройера. - Или я неправильно понял?

"Бернард - единственный, кто когда-либо работал с ним", - признался Кройер, снимая пиджак и аккуратно вешая его на спинку пустого стула. - Я даже не могу достать его недавнюю фотографию.

‘ Четвертый Брамс. Сайлас почесал живот. ‘ Знаешь, он почти моего возраста. Я знал его еще тогда, когда Берлин был Берлином. У нас были общие подружки, и мы вместе напились. Я знаю его так, как знаешь только мужчин, с которыми выросла. Berlin! Я любил этот город.

‘ Насколько нам известно, ’ сказал Кройер с ноткой язвительности в голосе. Он очистил лузу и покатал шары обратно по столу.

‘ Четвертый Брамс пытался убить меня в конце 1946 года, - сказал Сайлас, игнорируя Кройера. "Он ждал возле маленького бара недалеко от Александерплац и выстрелил в меня, когда я стояла на фоне света в дверном проеме".

- Он промахнулся? - спросил Кройер с подобающей долей беспокойства.

‘ Да. Можно подумать, что даже обычный выстрел способен поразить такого крупного парня, как я, стоящего прямо против света, но этот тупой ублюдок промахнулся. К счастью, со мной был мой водитель, военный полицейский, который был со мной с тех пор, как я приехал. Видите ли, я был гражданским в форме – мне нужен был настоящий солдат, который помог бы мне надеть мой Сэм Браун и напомнил, когда отдавать честь. Ну, он выложился на четверку Брамса. Я думаю, он бы покалечил его, если бы меня там не было. Видите ли, капрал подумал, что он целился в него. Он был чертовски зол из-за этого.

Сайлас выпил немного портвейна, выкурил сигару и молча наблюдал за моим неумелым гребком. Кройер послушно спросил его, что произошло после этого.

Прибежали русские. Солдаты, полковая полиция, четверо из них, рослые крестьянские парни в грязных сапогах и с небритыми подбородками. Хотел забрать беднягу Брамса Четвертого. Конечно, тогда его еще не звали Брамсом Четвертым, это появилось позже. Александерплац была в их секторе, даже если они еще не построили свою стену. Но я сказал им, что он был английским офицером, который слишком много выпил.

- И они вам поверили? - спросил Кройер.

‘ Нет, но среднестатистический россиянин привык слышать ложь. Они мне не поверили, но и не собирались проявлять инициативу, чтобы опровергнуть это. Они предприняли слабую попытку оттащить его, но мы с моим водителем подняли его и отнесли в нашу машину. Русские ни за что не тронули бы автомобиль с опознавательными знаками британской армии. Они знали, что случится с любым, кто без разрешения попытается завладеть машиной российского офицера. Вот так мы и вернули его на Запад".

‘ Почему он стрелял в тебя? - Спросил я.

‘ Тебе нравится этот бренди, не так ли? - спросил Сайлас. ‘ Двадцать лет в лесу; в наши дни не так-то просто достать выдержанный бренди. Да, ну, он наблюдал за мной в течение пары дней. До него дошли слухи, что это я загнал в угол многих людей Гелена, а его ближайший друг пострадал во время облавы. Но мы поговорили о старых временах, и через некоторое время он пришел к здравому смыслу. Я кивнул. Это туманное объяснение было вежливым способом Сайласа сказать мне, чтобы я не совал нос не в свое дело.

Мы наблюдали за игрой Брета Ренсселера, который забил красный шар под идеальным углом, и белый снова оказался на кончике своего кия. Он лишь слегка изменил позицию, чтобы нанести следующий удар. ‘ И вы управляете им с 1946 года? - Спросил я, глядя на Сайласа.

‘ Нет, нет, нет, ’ сказал Сайлас. ‘ Я держал его подальше от наших людей в Хермсдорфе. У меня был доступ к средствам, и я отправил его обратно в Восточный сектор с инструкциями залечь на дно. Во время войны он работал в рейхсбанке – его отец был биржевым маклером, – и я знал, что в конечном итоге тамошнему режиму – коммунистическому или нет – будут отчаянно нужны люди с опытом работы в банковской сфере высшего уровня".

- Он был вашим капиталовложением? - спросил Кройер.

‘Или, можно сказать, я был его инвестицией, ’ сказал Сайлас. Игра теперь шла медленнее, каждый игрок тратил больше времени на подготовку к броску, думая о других вещах. Кройер прицелился, промахнулся и тихо выругался. Сайлас продолжил: ‘Мы оба были в состоянии помогать друг другу в предстоящие годы. Это было очевидно. Сначала он устроился на работу в налоговую инспекцию. Вы когда-нибудь задумывались, как коммунистические страны впервые стали коммунистическими? За дело берется не тайная полиция, а сборщики налогов. Именно так коммунисты уничтожили частные компании: они резко повысили налоговую ставку в зависимости от количества сотрудников. Шансы выжить имели только фирмы, в которых работало менее дюжины человек. Когда они уничтожили частное предприятие, "Брамс Четыре" был переведен в немецкий эмиссионный банк на время денежной реформы".

Дикки победоносно улыбнулся мне и сказал Сайласу: "И это позже стало Deutsche Notenbank". "Хорошая догадка, Дикки", - подумал я.

‘ Как долго он спал? - Спросил я.

‘ Достаточно долго, ’ сказал Сайлас. Он улыбнулся и выпил свой портвейн. ‘ Хороший портвейн, - сказал он, поднимая бокал, чтобы рассмотреть цвет на фоне света из окна. ‘ Но этот чертов доктор сократил мне дозу до одной бутылки в месяц – одной бутылки в месяц, прошу вас. Да, он спал все то время, когда служба кишела предателями, когда некоторые наши коллеги докладывали в Кремль о каждом кровавом поступке, который мы совершали. Да, ему повезло, или он был умен, или и то, и другое. Его досье было похоронено там, где никто не мог до него добраться. Он выжил. Но, клянусь Богом, я активировал его, как только мы избавились от этих ублюдков. Мы были в плохой форме, и четвертый Брамс был главным источником.

‘ Лично? ’ переспросил Дикки Кройер. - Вы проверяли его лично? Он сменил свою реплику на другую, словно пытаясь оправдать свой пропущенный удар.

‘ Четвертый Брамс поставил это условием, ’ сказал Сайлас. ‘В то время было много чего подобного. Он докладывал мне лично. Я заставила его чувствовать себя в большей безопасности, и мне это тоже пошло на пользу".

‘ А что случилось, когда вас перевели из Берлина? Я спросил его.

- Мне пришлось передать его в другое Управление.

‘ Кто это был? - спросил я.

Сайлас посмотрел на меня, словно решая, стоит ли рассказывать, но он уже принял решение; к тому времени все уже было решено. ‘Брет сменил меня’. Мы все повернулись, чтобы по-новому взглянуть на Брета Ренсселера, американца в темном костюме лет пятидесяти пяти, со светлыми редеющими волосами и быстрой нервной улыбкой. Брет был из тех американцев, которым нравится, когда их принимают за англичан. Завербованный на службу во время учебы в Оксфорде по стипендии Родса, он стал убежденным англофилом, который служил во многих европейских агентствах, прежде чем занять должность заместителя контролера Европейского экономического отдела, который позже стал Комитетом экономической разведки, а теперь был частной империей Брета. Если бы четвертый источник Брамса иссяк, империя Брета Ренсселера фактически рухнула бы. Неудивительно, что он выглядел таким нервным.

Это снова был удар Брета. Он взвесил кий, словно проверяя его вес, затем потянулся за смолой. "Я много лет ставил "Брамса Четыре" на личной основе, точно так же, как Сайлас делал это до меня".

‘ Вы когда-нибудь встречались с ним лицом к лицу? - Спросил я.

‘ Нет, я никогда не ходил на Восток, и, насколько я знаю, он оттуда так и не вышел. Он знал только мое кодовое имя. Наконец он закончил со смолой и аккуратно положил ее на выступ табло.

‘ Которую ты забрал у Сайласа? - Спросил я. - Ты хочешь сказать, что продолжал притворяться Сайласом.

‘ Конечно, ’ сказал Брет, как будто намеревался прояснить это с самого начала. Единственное, что оперативники ненавидят больше, чем смену контроля, - это секретная смена контроля со сменой имени. Этим не стал бы хвастаться ни один дежурный. Брет все еще не добился своего. Он спокойно стоял лицом ко мне, но теперь, когда перешел к обороне, говорил немного быстрее. ‘Четвертый Брамс относился к Сайласу так, как не мог надеяться ни один новичок. Лучше было позволить ему думать, что его товар все еще поступает Сайласу. Он перегнулся через стол, чтобы сделать свой бросок. Что характерно, он был безупречен, как и его следующий пот, но третий пот пошел косо.

- Даже несмотря на то, что Сайлас ушел, - сказал я, отходя в сторону и позволяя Сайласу увидеть стол, чтобы выбрать свой удар.

- Я не был мертв! ’ возмущенно бросил Сайлас через плечо, протискиваясь мимо. ‘Я поддерживал с ним связь. Пару раз Брет возвращался сюда, чтобы посоветоваться со мной. Часто я отправлял ему небольшие посылки с запрещенными вкусностями. Мы знали, что он поймет, как я выбираю то, что ему нравится, и так далее.

‘Но после прошлогодних крупных перестановок он стал совсем неухоженным", - грустно добавил Брет Ренсселер. ‘Он стал очень неровным. От него по-прежнему исходили отличные вещи, но это уже не было на сто процентов. Он тоже начал просить все больше и больше денег. Никто не слишком возражал против этого – он стоил всего, что получил, – но у нас было ощущение, что он искал шанс выйти из игры".

‘ И теперь наступил переломный момент? - Спросил я.

- Может быть, - сказал Брет.

- Или это могло быть просто прелюдией к очередному требованию денег, - предположил Сайлас.

‘ Это довольно необычный способ, - сказал Брет. ‘ Чертовски сложный способ добиться повышения зарплаты. Нет, я думаю, он хочет уйти. Я думаю, на этот раз он действительно хочет уйти.

‘ Что он делает со всеми этими деньгами? - Спросил я.

- Мы так и не выяснили, - сказал Брет.

‘ Нам никогда не разрешали попробовать, ’ с горечью сказал Кройер. "Каждый раз, когда мы готовим план, на него накладывает вето кто-то наверху".

‘ Успокойся, Дикки, - сказал Брет тем добрым и примирительным тоном, на который способен мужчина, знающий, что он здесь главный. - Нет смысла расстраивать чертовски хороший источник только для того, чтобы узнать, что у него где-то спрятана любовница или что он любит откладывать деньги на какой-нибудь номерной счет в Швейцарии.

Конечно, именно Сайлас решил, насколько безопасно мне доверять. ‘Скажем так, мы вносим деньги в мюнхенский банк, чтобы их перевели издательству, которое никогда ничего не публикует", - сказал Сайлас. Если бы я переходил границу дозволенного, они бы убедились, что я знаю только то, что они хотят, чтобы я знал. Это была обычная процедура; мы все это знали.

‘Черт возьми, он хочет получить шанс потратить свое жалованье", - сказал я. "В этом нет ничего плохого, не так ли?"

Сайлас повернулся ко мне со своим злобным выражением в глазах и сказал: ‘В этом нет ничего плохого, если только тебе не нужно то, что он нам присылает. Тогда с этим все не так, Бернард. С этим все не так! Он очистил лузу и послал мяч через стол с такой силой, что тот отскочил обратно к нему. В нем была жестокая решимость; я замечал это не раз.

‘Хорошо, значит, ты пытаешься доказать, что я единственный, кто может пойти и поговорить с ним", - сказал я. ‘ Полагаю, в этом и заключается суть этой дружеской игры. Или я ошибаюсь? Я пристально посмотрела на Сайласа, и он печально улыбнулся.

‘ Ты не тот человек, ’ неубедительно сказал Брет. Больше никто не произнес ни слова. Они все знали, что я был тем человеком, который им нужен. Эта чертова встреча была задумана, чтобы показать мне, что решение было единогласным. Дикки Кройер коснулся губ мокрым концом сигары, но не стал класть ее в рот. Брет сказал: "Это было бы все равно, что послать массовый оркестр гвардейской бригады играть “Правь, Британия!”. Четверка Брамса будет в ужасе, и это правильно. С того момента, как ты перейдешь границу, за тобой будет "хвост".

‘ Я не согласен, ’ сказал Кройер. Они говорили обо мне так, как будто меня здесь не было; у меня было ощущение, что это была бы своего рода дискуссия, которая состоялась бы, если бы я полез в мешок или дал себя убить. ‘Бернард знает, что к чему там. И ему не обязательно оставаться там очень долго – просто поговорим с ним, чтобы мы знали, что у него на уме. И покажи ему, как важно для него оставаться на этом посту еще пару лет".

‘ А как насчет тебя, Бернард? - Спросил меня Сайлас. - Ты мало говорил об этом.

‘ Звучит так, словно кому-то придется уйти, ’ сказал я. - И у кого-то из его знакомых было бы больше шансов получить прямой ответ.

- И, - сказал Брет извиняющимся тоном, - у нас будет не так уж много времени ... Ты это имеешь в виду?

Кройер сказал: ‘В прошлом месяце мы отправили курьера на туристическом автобусе. Он сел туда на обычный туристический автобус и вернулся так же легко, как свалился с бревна.

- Туристам из Западного Берлина теперь разрешают выходить из автобусов? - спросил Сайлас.

‘ О да, ’ сказал Кройер, весело улыбаясь. ‘ С твоих времен многое изменилось, Сайлас. Все они посещают мемориал Красной Армии. Они даже останавливаются, чтобы перекусить пирожными и кофе – ГДР отчаянно нуждается в Westmarks. Еще одно хорошее место для встречи - Пергамский музей. Туристические автобусы с Запада тоже ходят туда.

‘ А ты как думаешь, Бернард? ’ спросил Брет. Он теребил свой перстень с печаткой и уставился в стол, как будто его не интересовало ничего, кроме хитрого удара Кройера с углового.

Я находил такого рода догадки раздражающими. Это был материал, из которого делаются длинные записки, бумажная волокита, под которой похоронен Департамент. Я сказал: ‘Какой смысл в моих догадках? Все зависит от знания того, что он делает. Он не крестьянин, он ученый старик с важной и интересной работой. Нам нужно знать, счастлив ли он по-прежнему в браке, с хорошими друзьями, которые произносят речи на праздновании дня рождения его внуков. Или он стал несчастным старым одиночкой, не в ладах с миром и нуждается в медицинской помощи западного образца ... Или, может быть, он только что понял, каково это - быть влюбленным в стройную восемнадцатилетнюю нимфоманку.

Брет коротко рассмеялся и сказал: "Два билета первого класса до Рио, и не пожалейте шампанского".

- Если только этот стройный не работает на КГБ, - сказал я.

Брет бесстрастно уставился на меня. - Какой был бы наилучший способ “пристроить” кого-нибудь на такую работу, Бернард?

Я, конечно, не стал бы обсуждать с вами, ребята, способ, которым я бы туда отправился, за исключением того, что сказал бы, что не хотел бы, чтобы с этой стороны были какие-либо договоренности. Ни документов, ни приготовлений, ни экстренной связи, ни локального резервного копирования – вообще ничего. Я бы хотел сделать это сам. Это было не то частное предприятие, которое Департамент любил поощрять. Я ожидал громких возражений против этого предложения, но их не последовало.

- Тоже совершенно верно, - согласился Сайлас.

- И я не соглашался ехать, - напомнил я им.

‘ Мы оставляем это на ваше усмотрение, ’ сказал Сайлас. Остальные, чьи лица были едва различимы в полумраке за ярко освещенным столом, кивнули. Руки Кройера, очень белые в ярком свете, поползли по столу, как два гигантских паука. Он нанес удар и промахнулся. Его мысли были заняты не игрой, как и мои.

Сайлас скривился из-за промаха Кройера и отхлебнул портвейна. ‘ Бернард, - внезапно сказал он. ‘ Я бы лучше– ’ Он замолчал на полуслове. Миссис Портер тихо вошла в комнату. В руках у нее были хрустальный бокал и салфетка. Сайлас поднял голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

‘ Телефон, сэр, - сказала она. - Звонят из Лондона.

Она не сказала, кто звонил из Лондона, потому что считала само собой разумеющимся, что Сайлас должен знать. На самом деле мы все знали или догадывались, что это был кто-то, срочно заинтересованный в том, как прошла дискуссия. Сайлас потер лицо, посмотрел на меня и сказал: "Бернард... Налей себе еще бренди, если хочешь".

- Спасибо, - сказал я, но у меня возникло ощущение, что Сайлас собирался сказать что-то совсем другое.

Выходные с дядей Сайласом всегда проходили по одной и той же схеме: неформальный субботний обед, игра в бильярд или бридж до чаепития и праздничный ужин. В тот субботний вечер на ужине было четырнадцать человек: мы, Крузеры, Ренсселер и его девушка, сестра Фионы Тесса – ее муж в отъезде – у партнера дяди Сайласа, американская пара по фамилии Джонсон, которые были в Англии, покупая антикварную мебель для своего магазина в Филадельфии, молодой модный архитектор, который превратил коттеджи в ‘дома мечты’ и зарабатывал на этом достаточно денег, чтобы содержать шумную молодую жену и шумный старый Ferrari, и красноносый местный фермер, который за весь вечер произнес всего два слова, да и то только для того, чтобы попросить свою кудрявую жену передать вино.

‘ Для тебя все было в порядке, - раздраженно сказала Фиона, когда мы в ту ночь готовились ко сну в маленькой комнате на чердаке. ‘ Я сидел рядом с Дики Кройером. Он хочет поговорить только об этой ужасной лодке. Он говорит, что в следующем месяце собирается на ней во Францию.

‘ Дикки не отличит грот от шпиля. Он покончит с собой.

‘ Не говори так, дорогой, ’ сказала Фиона. ‘ Моя сестра Тесса тоже едет. Как и Рики, этот великолепный молодой архитектор, и Колетт, его забавная жена’. В ее голосе прозвучали едкие нотки; она была не в восторге от них. И она все еще злилась из-за того, что ее не допустили к нашей конференции в бильярдной.

- Должно быть, это чертовски большая лодка, - сказал я.

‘ Дафна сказала мне, что будет спать шесть... восемь, если вы будете вести себя дружелюбно. Она не поедет. У нее начинается морская болезнь.

Я вопросительно посмотрела на нее. - У вашей сестры роман с Дики Кройером?

‘ Какой ты умный, ’ сказала Фиона голосом, из которого были тщательно изгнаны любые следы восхищения. ‘ Но ты отстал от времени, дорогой. Она сказала мне, что влюбилась в кого-то гораздо старше.

- Она стерва.

‘ Большинство мужчин находят ее привлекательной, ’ сказала Фиона. По какой-то причине Фиона получила тайное удовлетворение, услышав, как я осуждаю ее сестру, и стремилась спровоцировать то же самое еще раз.

- Я думал, она помирилась со своим мужем.

- Это было испытание, - сказала Фиона.

‘ Держу пари, что так оно и было, ’ согласился я. - Особенно для Джорджа.

– Вы сидели рядом с пожилой дамой - она была забавной?

‘ Дама, торгующая антиквариатом. Я исправил ее описание, и она улыбнулась. "Она сказала мне остерегаться комодов, у них, скорее всего, современный верх и антикварный низ".

‘ Как странно! ’ сказала Фиона. Она хихикнула. - Где я могу найти такую?

‘ Прямо здесь, - сказал я и прыгнул к ней в постель. - Дай мне эту чертову грелку.

‘ Здесь нет грелки. Это я! О, у тебя замерзли руки.

Меня разбудил лай одной из фермерских собак, а затем откуда-то из-за реки донесся гулкий ответ какой-то другой собаки с какой-то другой фермы. Я открыл глаза, чтобы посмотреть на время, и обнаружил, что на прикроватной тумбочке горит свет. Было четыре часа утра. Фиона в халате пила чай. - Мне очень жаль, - сказала она.

- Это была собака.

‘ Я никогда не смогу нормально выспаться вдали от дома. Я спустилась вниз и приготовила чай. Я принесла еще одну чашку – хочешь?

‘ Всего полчашки. Ты давно проснулся?

‘ Мне показалось, я слышал, как кто-то спускался по лестнице. Жуткий старый дом, не так ли? Если хочешь, есть печенье. ’ Я взяла только чай и отпила немного. - Ты обещал поехать? - спросила Фиона. Берлин – ты обещал? Как будто она чувствовала, что мое решение покажет, насколько она важна для меня по сравнению с моей работой.

Я покачал головой.

‘ Но в этом и заключалась суть вашей игры в бильярд? Я так и предполагал. Сайлас был так непреклонен в том, что никого из нас там не было. Иногда я задаюсь вопросом, понимает ли он, что я теперь старший сотрудник.

- Их всех беспокоит история с Четверкой Брамса.

‘ Но зачем послали тебя? Какую причину они назвали?

‘ Кто еще мог пойти? Сайлас? Я пересказал ей суть разговора, который состоялся в бильярдной. Собаки снова залаяли. Снизу я услышала, как хлопнула дверь, а затем Сайлас попытался утихомирить собак. Его голос был хриплым, и он обращался к ним так же, как к Билли и Салли.

‘ Я видела записку, которую Ренсселер отправил в прокуратуру, ’ сказала Фиона, теперь уже тише, словно боялась, что нас могут подслушать. ‘ Пять страниц. Я забрал это к себе в кабинет и прочитал от начала до конца. Я удивленно посмотрел на нее. Фиона была не из тех, кто так грубо нарушает правила. "Я должна была знать", - добавила она.

Я выпил свой чай и ничего не сказал. Я даже не был уверен, что хочу знать, что Ренсселер и Дикки Кройер приготовили для меня.

‘ Четвертый Брамс, возможно, сошел с ума, ’ сказала она наконец. ‘ Брет и Дикки оба предполагают такую возможность. Она подождала, пока слова возымеют действие. ‘Они думают, что у него, возможно, был какой-то психический срыв. Вот почему они беспокоятся. Просто никто не знает, что он может натворить".

‘ Это то, что написано в служебной записке? Я рассмеялся. - Это просто Брет и Дикки прикрывают свои задницы.

- Дикки предложил, чтобы они позволили каким-нибудь влиятельным медикам поставить диагноз на основе отчетов Четвертого Брамса, но Брет отказался от этого.

‘Это звучит как одна из блестящих идей Кройера", - сказал я. ‘Пригласите хедшринкеров на встречу, и мы окажемся на первой полосе обзорного раздела воскресных газет на следующей неделе, дополненного неправильными цитатами, орфографическими ошибками и фрагментами, написанными “нашими собственными корреспондентами”. Слава Богу, Брет убил этого. Какую форму принимает безумие четверки Брамса?"

Обычная паранойя: враги за каждым углом, никому нельзя доверять. Может ли он получить полный список всех, кто имеет доступ к его отчетам? Знаем ли мы, что происходят утечки на высшем уровне всего, что он нам присылает? Обычная чушь, которую люди воображают, когда сходят с ума ".

Я кивнул. Фиона не имела ни малейшего представления о том, на что похожа жизнь агента. Дикки и Брет тоже понятия не имели. Никто из этих канцелярских ублюдков не знал. Мой отец любил повторять: ‘Вечная паранойя - цена свободы. Бдительности недостаточно".

- Может быть, четвертый Брамс прав, - сказал я. - Может быть, там за каждым углом есть враги. Я вспомнил, как Кройер рассказывал мне, как Департамент помог Брамсу Четвертому втереться в доверие к режиму. Должно быть, он нажил себе много врагов. - Может, он не такой уж и сумасшедший.

‘ И утечки информации из службы безопасности высшего уровня тоже? - Спросила Фиона.

- Это было бы не в первый раз, не так ли?

‘ Тебя спрашивал четвертый Брамс. Тебе это сказали?

‘ Нет. ’ Я скрыл свое удивление. Так вот что стояло за всем их беспокойством в бильярдной.

‘ Он не хочет больше контактировать со своим постоянным Начальством. Он сказал им, что не будет иметь дела ни с кем, кроме тебя.

‘ Держу пари, это окончательно убедило прокурора в том, что он сумасшедший. ’ Я поставила пустую чайную чашку на приставной столик и выключила прикроватную лампу. ‘Мне нужно немного поспать", - сказал я ей. "Хотел бы я, как ты, прожить пять часов в ночь, но мне нужно много времени для сна".

‘ Ты ведь не пойдешь, правда? Обещай, что не пойдешь.

Я хмыкнул и зарылся лицом в подушку. Я всегда сплю лицом вниз; так дольше остается темно.

5

В понедельник днем я был в кабинете Брета Ренсселера. Он находился на верхнем этаже, недалеко от апартаментов, которые занимал генеральный директор. Все офисы на верхнем этаже были оформлены по личному вкусу сотрудников; это было одним из преимуществ старшинства. Кабинет Брета был ‘современным’, со стеклом, хромом и серым ковром. Это было жесткое, аскетичное и бесцветное место обитания, как раз подходящее для Брета, с его темным шерстяным костюмом с Сэвил-Роу, накрахмаленной белой рубашкой и клубным галстуком, с его светлыми волосами, которые начинали седеть, и улыбкой, которая казалась застенчивой и мимолетной, но на самом деле была рефлекторным действием, свидетельствовавшим о его безразличии.

Кивок, улыбка и палец, указывающий на черный кожаный "честерфилд", не прервали разговора, который он вел по своему белому телефону. Я сел и подождал, пока он закончит говорить звонившему, что у них нет никаких шансов встретиться за ланчем ни в этот день, ни на следующий день, ни в какой-либо другой день в будущем.

- Ты играешь в покер, Бернард? - спросил он, кладя трубку.

- Только за спичками, - осторожно ответил я.

"Вы когда-нибудь задумывались, что с вами будет, когда вы уйдете на пенсию?"

- Нет, - сказал я.

- Не планируете купить бар в Малаге или маркет гарден в Сассексе?

‘ Это то, что ты планируешь? - Спросил я.

Брет улыбнулся. Он был богат, очень богат. Мысль о том, что он будет работать на огороде в Сассексе, была забавной. Что касается Малаги и ее плебейских развлечений, то он скорее уведет самолет, чем войдет в ее воздушное пространство. ‘Я полагаю, у вашей жены есть деньги", - сказал Ренсселер. Он помолчал. - Но я бы сказал, что ты из тех перевернутых снобов, которые не захотят использовать ничего из этого.

- Это сделало бы меня перевернутым снобом?

‘ Если бы ты был достаточно умен, чтобы вложить ее деньги и удвоить их, ты бы никому не причинил вреда. Верно?

‘ Ты имеешь в виду, по вечерам? Или это вместо того, чтобы работать здесь?

- Каждый раз, когда я задаю тебе вопросы, я обнаруживаю, что ты задаешь их мне.

‘ Я не знал, что меня допрашивают, - сказал я. - Меня проверяют?

"В нашем бизнесе не повредит время от времени заглядывать на страницы чьего-либо банковского счета", - сказал Ренсселер.

- В моем ты найдешь только мотыльков, - сказал я.

-У семьи нет денег?

‘ Семейные деньги? Мне было тридцать лет, когда я наняла няню.

‘ У таких людей, как вы, которые работали в этой области, всегда припрятаны деньги и ценные бумаги. Держу пари, у тебя номерные банковские счета в дюжине городов.

- Что бы я положил в них, талоны на обед?

‘ Добрая воля, - сказал он, ‘ Добрая воля. Пока не придет время. Он взял короткую записку, которую я отправил ему об импортно-экспортном бизнесе Вернера Фолькманна. Вот и все. Он интересовался, разделяю ли я прибыль в бизнесе Вернера.

"Фолькманн не зарабатывает достаточно денег, чтобы платить солидные откаты, если ты об этом думаешь", - сказал я.

‘ Но вы хотите, чтобы Департамент финансировал его? Он все еще стоял за своим столом; ему нравилось быть на ногах, двигаться, как боксер, переносить вес и изгибаться, словно избегая воображаемых ударов.

‘ Тебе лучше купить себе новые бифокальные очки, ’ сказал я. - Никто не предлагает, чтобы Департамент выделил ему ни пенни.

Брет улыбнулся. Когда ему надоедало изображать застенчивого мистера Славного парня, он внезапно переходил к конфронтации, обвинениям и оскорблениям. Но, по крайней мере, он вряд ли действовал за вашей спиной. ‘Возможно, я прочитал это второпях. Что, черт возьми, такое форфейтинг?"

Брет был похож на тех судей Высокого суда, которые наклоняются и спрашивают, что такое мужской шовинист или мейнфреймовый компьютер. Они знают, что, по их мнению, представляют собой эти вещи, но хотят, чтобы они были определены по взаимному согласию и занесены в протокол суда.

"Фолькманн собирает наличные для западногерманских компаний, чтобы им можно было быстро расплатиться после экспорта товаров в Восточную Германию".

- Как он это делает? - спросил Брет, опустив глаза и перебирая какие-то бумаги на своем столе.

‘Здесь чертовски много сложной бумажной работы", - сказал я. ‘Но существенная часть этого заключается в том, что они отправляют информацию об отгрузке и ценах в восточногерманский банк. Они подписывают их и скрепляют печатью и соглашаются, что с восточногерманскими импортерами все в порядке. Они также договариваются о датах платежей. Фолькманн обращается в банк, или синдикат банков, или любой другой источник наличных денег на Западе и использует этот “аваль” для дисконтирования наличных, которыми оплачиваются товары.’

- Это что-то вроде факторинга?

"Это сложнее, потому что вы имеете дело со множеством людей, большинство из которых бюрократы".

‘ А твой приятель Фолькманн получает наценку с каждой сделки. Это мило.

‘ Это тяжелый бизнес, Брет, ’ сказал я. "Есть много людей, предлагающих сократить долю процента от следующего, чтобы получить бизнес".

‘ Но у Фолькманна нет банковского опыта. Он жулик.

Я медленно вдохнул. ‘ Не обязательно быть банкиром, чтобы разобраться в этом, ’ терпеливо сказал я. ‘Вернер Фолькманн заключает эти выгодные сделки уже несколько лет. У него хорошие контакты на Востоке. Он въезжает в Восточный сектор и покидает его с минимальной суетой. Он им нравится, потому что они знают, что он пытается заключать сопутствующие сделки с восточногерманским экспортом ...

Брет поднял руку. - Какие дополнительные сделки?

Многие банки просто хотят иметь дело с наличными. Вернер готов искать клиента на Западе, который возьмет немного восточногерманского экспорта. Таким образом, он может сэкономить им немного твердой валюты или, может быть, даже заключить сделку, при которой экспортная цена будет равна деньгам, причитающимся за импорт ".

- Это правда? - задумчиво спросил Брет.

- Фолькманн мог бы быть нам очень полезен, Брет, - сказал я.

-Какимобразом?

"Перемещение денег, перемещение товаров, перемещение людей".

- Мы это уже делаем.

- Но сколько у нас людей, которые могут ходить туда-сюда без вопросов?

- Так в чем проблема Фолькмана? - спросил я.

‘ Ты же знаешь, какой из себя Фрэнк Харрингтон. Он не ладит с Вернером и никогда не ладил.

- А тех, кто Фрэнку не нравится, Берлин никогда не использует.

- Фрэнк из Берлина, - сказал я. ‘ Там сейчас небольшой штат, Брет. Фрэнк должен одобрять каждую чертову вещь.

- И ты хочешь, чтобы я рассказал Фрэнку, как управлять его берлинским офисом?

‘ Ты когда-нибудь читаешь то, что я тебе присылаю, Брет? Там сказано, что я просто хочу, чтобы Департамент одобрил гарантию возврата средств от одного из наших собственных коммерческих банков ".

- И это деньги, - торжествующе сказал Брет.

- Мы просто говорим об одном из наших собственных банковских подразделений, использующем свой опыт, чтобы предоставить Вернеру нормальные услуги по текущим банковским ставкам.

- Так почему он не может получить это уже сейчас?

‘ Потому что банки, которые лучше всего поддерживают эти рискованные сделки, хотят знать, кто такой Вернер Фолькманн. И в этом Департаменте действует старомодное правило, согласно которому бывшие полевые агенты не должны давать рекомендации генеральному директору или говорить, что они узнали о бизнесе форфейтинга, перебрасывая агентов через Стену с восемнадцати лет.

- Итак, расскажите мне, как Фолькманну удалось удержаться в бизнесе.

‘ Выходя за рамки обычной банковской сети, привлекая деньги на денежном рынке. Но это означает урезание гонорара его агента. Это усложняет ему жизнь. Если он откажется от бизнеса форфейтинга, мы потеряем хорошую возможность и полезный контакт.

- Предположим, он провалит одну из этих сделок и банк не получит свои деньги.

‘ О, ради Бога, Брет. Мальчики в банке уже достаточно взрослые, чтобы самим менять подгузники.

-И они будут вопить о кровавом убийстве.

- Для чего нам эти паршивые банки, если не для такой работы?

- О каких деньгах мы говорим?

"Миллион немецких марок, перекатывающийся через плечо, был бы вполне уместен".

‘ Ты что, с ума сошел? ’ спросил Брет. ‘ Миллион марок? За этого никчемного сукина сына? Нет, сэр. Он почесал кончик носа. - Это Фолькманн втянул тебя во все это?

‘ Ни слова. Ему нравится показывать мне, какой он большой успех.

- Так откуда ты знаешь, что у него нет наличных?

"В нашем бизнесе, - сказал я, - не повредит время от времени заглядывать на страницы чьего-нибудь банковского счета".

- В один прекрасный день ты расклеишься, проводя одно из своих неофициальных расследований чего-то, что тебя не касается. Что бы ты сделал, если бы зазвонили колокола?"

- Готов поклясться, что это было официальное расследование, - сказал я.

- Черта с два, - сказал Ренсселер.

Я направился к выходу из комнаты. ‘ Прежде чем ты уйдешь, - сказал он, - что бы ты сказал, если бы я сказал тебе, что тебя звал Четвертый Брамс? Предположим, я скажу, что он больше никому в Отделе не будет доверять? Что бы вы сказали по этому поводу?"

- Я бы сказал, что он, похоже, хорошо разбирается в людях.

‘ Ладно, умник. Теперь давай ответим для протокола.

‘ Это может просто означать, что он мне доверяет. Он не многих сотрудников Отдела знает лично.

‘ Очень дипломатично, Бернард. Что ж, внизу, в Отделе оценки, начинают думать, что Четвертого Брамса обратили. Большинство людей, с которыми я разговаривал внизу, теперь говорят, что Брамс Четвертый, возможно, был высокопоставленным сотрудником КГБ с тех пор, как Сайлас Гонт впервые встретил его в том баре.

- И большинство людей внизу, - терпеливо сказал я, - не узнали бы чертова высокопоставленного офицера КГБ, если бы он подошел к ним, размахивая красным флагом.

Ренсселер кивнул, как будто впервые задумался об этом аспекте работы своих сотрудников. ‘ Возможно, ты прав, Бернард. Он всегда произносил "Бернард" с ударением на втором слоге; это была самая американская черта в нем.

Именно в этот момент в комнату вошел сэр Генри Клевмор. Это была высокая надменная фигура, слегка неопрятная, с той поношенной внешностью, которую культивирует высший класс Великобритании, чтобы показать, что они не нувориши.

‘ Мне ужасно жаль, Брет, - сказал Генеральный директор, увидев меня. ‘ Я понятия не имел, что ты на совещании. Он нахмурился, глядя на меня и пытаясь вспомнить мое имя. ‘ Рад тебя видеть, Самсон, ’ сказал он в конце концов. ‘ Я слышал, ты провел выходные с Сайласом. Ты хорошо провел время? Что у него там, внизу, рыбалка?"

‘ Бильярд, ’ сказал я. - В основном бильярд.

Прокурор слегка улыбнулся и сказал: ‘Да, это больше похоже на Сайласа’. Он отвернулся, чтобы посмотреть на крышку стола Брета. ‘ Я потерял очки, ’ сказал он. - Я оставил их здесь?

‘ Нет, сэр. Вас не было здесь сегодня утром, ’ сказал Брет. ‘ Но, кажется, я припоминаю, что вы храните запасные очки для чтения в верхнем ящике стола вашей секретарши. Принести вам их?

‘ Конечно, вы правы, ’ сказал окружной прокурор. ‘ Верхний ящик, теперь я вспомнил. Моя секретарша сегодня утром заболела. Боюсь, я просто не справляюсь, когда ее нет. Он улыбнулся Брету, а затем мне, чтобы было совершенно ясно, что это шутка, порожденная его природным смирением и доброжелательностью.

- У старика сейчас много забот, - преданно сказал Брет после того, как сэр Генри неторопливо удалился по коридору, бормоча извинения за то, что прервал нашу "конференцию".

‘ Кто-нибудь знает, кто займет его место, когда он уйдет? Я спросил Брета. Я чуть не сказал "сходит с ума".

Дата пока не назначена. Но, возможно, старик снова войдет в привычную колею и протянет еще целых три года. Я посмотрел на Брета, он посмотрел на меня в ответ и, наконец, сказал: "Лучше дьявол, которого ты знаешь, чем дьявол, которого ты не знаешь, Бернард".

6

Две сестры были не очень похожи. Моя жена Фиона была темноволосой, с широким лицом и легко улыбающимся ртом. Тесса, младшая, была светловолосой, почти блондинкой, с голубыми глазами и серьезным выражением лица, которое делало ее похожей на маленького ребенка. Ее волосы были прямыми и достаточно длинными, чтобы касаться плеч, и она иногда откидывала их назад или позволяла им падать вперед, на лицо, так что она смотрела сквозь них.

Я не был удивлен, обнаружив Тессу в своей гостиной, когда вернулся из офиса. Они были очень близки – возможно, из-за того, что вместе пережили детские невзгоды, которые, по мнению их напыщенного деспотичного отца, "формируют характер’, – и Фиона усердно работала в течение последнего года, чтобы наладить брак Тессы с Джорджем, богатым автодилером.

В ведерке со льдом стояла открытая бутылка шампанского, уровень которого уже достиг этикетки. - Мы что, что-то празднуем? - спросил я. - Спросила я, снимая пальто и вешая его в прихожей.

‘ Не будь таким чертовым буржуа, ’ сказала Тесса, протягивая мне бокал с шампанским, наполненный до краев. Это была одна из проблем, связанных с женитьбой на богатой женщине; здесь не было роскоши.

‘ Ужин в половине девятого, - сказала Фиона, чинно обнимая меня и держа бокал с шампанским так, чтобы оно не пролилось, когда она целовала меня. - Миссис Диас любезно задержалась допоздна.

Миссис Диаш, наша португальская кухарка, экономка и генеральный директор factotum, всегда задерживалась, чтобы приготовить ужин. Я задавался вопросом, во сколько нам обходился ее труд. Эти расходы, как и многие другие домашние расходы, в конечном итоге окажутся похороненными где-то глубоко на счетах и будут оплачиваться из доходов трастового фонда Фионы. Она знала, что мне это не нравится, но, полагаю, готовить ей не нравилось даже больше, чем спорить со мной по этому поводу. Я сел на диван и попробовал шампанское. - Восхитительно, - сказал я.

- Тесс принесла его с собой, - объяснила Фиона.

- Подарок от поклонника, - лукаво ответила Тесса.

‘ Могу я спросить, как его зовут? - Спросил я. Я заметил, что Фиона сердито посмотрела на меня, но притворился, что не заметил этого.

‘ Всему свое время, дорогая, ’ сказала Тесса. - Пока он остается инкогнито.

- На месте преступления, вы сказали?

- Ты мерзавец! - сказала она и рассмеялась.

‘ А как Джордж? - спросил я.

- Мы живем своей собственной жизнью, - сказала Тесса.

"Не расстраивай Тессу", - сказала мне Фиона.

‘ Он меня не расстраивает, ’ сказала Тесса, откидывая волосы назад белой рукой, украшенной драгоценностями. - Джордж мне нравится, и он всегда будет мне нравиться. Мы просто не можем жить вместе, не ссорясь.

‘ Это значит, что ты разводишься? - Спросила я, отпивая еще немного шампанского.

‘Джордж не хочет разводиться, ’ объяснила она. - Ему удобно использовать дом как отель в течение недели, и у него есть коттедж, куда он может возить своих любимых дам.

‘ А у Джорджа есть модные дамы? - Спросила я с не более чем формальным интересом.

‘ Это было известно, ’ сказала Тесса. "Но в наши дни он зарабатывает так много денег, что я не думаю, что у него остается много времени на что-либо, кроме своего бизнеса".

‘ Счастливчик, - сказал я. - Все остальные, кого я знаю, разоряются.

‘ Ну, вот почему Джордж такой умный, ’ объяснила Тесса. ‘Он приобрел дилерские центры для небольших и дешевых автомобилей много лет назад, когда, казалось, они никому не были нужны’. Она сказала это с гордостью. Даже жены, которые ссорятся со своими мужьями, гордятся их достижениями.

Фиона потянулась за шампанским. Она завернула его в салфетку и с ловкостью сомелье разлила остатки по нашим бокалам. Она позаботилась о том, чтобы не прикасаться к бутылке на стекле, и перекинула салфетку так, чтобы этикетка оставалась видимой во время подачи. Такие профессиональные тонкости были естественны для человека, выросшего в доме с домашней прислугой. Наливая мне, она сказала: "Тесс хочет, чтобы я помогла ей найти квартиру".

‘ И обставить его, и привести в порядок, - добавила Тесса. ‘ Я ни на что подобное не гожусь. Посмотри, какой беспорядок я устроила в том месте, где живу сейчас. Джорджу там никогда не нравилось. Иногда я думаю, что именно тогда наш брак начал давать сбои".

‘ Но это прекрасный дом, ’ преданно сказала Фиона. - Просто он слишком велик для вас двоих.

‘ Он старый и темный, ’ сказала Тесса. ‘ На самом деле это немного похоже на помойку. Я могу понять, почему Джордж ненавидит это. Он согласился купить его только потому, что хотел иметь адрес в Хэмпстеде. Это был шаг вперед от Ислингтона. Но он говорит, что мы можем позволить себе Мэйфейр.

‘ А это новое место? - спросил я. - Джорджу это понравится?

‘ Сдавайся! ’ сказала Тесса, используя шутливый акцент кокни, который, по ее мнению, был особенно уместен в разговоре со мной. ‘Я еще не нашел место – вот с чем мне нужна помощь. Я езжу и осматриваю места, но никогда не могу принять решение самостоятельно. Я слушаю, что говорят мне эти проницательные агенты по недвижимости, и верю им – в этом моя беда".

Какие бы неприятности ни пережила Тесса в своей жизни, это было не из-за того, что она верила чему-либо, что говорил ей мужчина, но я не стал ей противоречить. Я кивнул и допил свой напиток. Время подходило к обеду. Вечно жизнерадостная миссис Диас была отличным поваром, но я не была уверена, что смогу вынести еще одну тарелку ее фейжоады.

- Ты ведь не будешь возражать, дорогой? - спросила Фиона.

‘ Против чего? - Спросил я. ‘ О, ты помогаешь Тессе найти квартиру. Нет, конечно, нет.

‘ Ты милая, - сказала мне Тесса, а Фионе добавила: - Тебе повезло, что ты добралась до Бернарда до того, как я его увидела. Я всегда говорила, что он был замечательным мужем.

Я промолчал. Только Тесса могла заставить фразу "быть замечательным мужем" звучать как "разносчик чумы".

Тесса откинулась на спинку дивана. На ней было дымчато-серое шелковое платье на пуговицах, которое блестело на изгибах. В одной руке она держала бокал с шампанским, а другой теребила настоящее жемчужное ожерелье. Нервно она скрещивала ноги и туго завязывала жемчужины на своей белой шее.

- Тесса хочет тебе кое-что сказать, - сказала Фиона.

‘ Есть еще шампанского, дорогая? - Спросила я.

‘ "Дом Периньон" Тессы готов, ’ сказала Фиона. - Тебе придется взять "Сейнсбери" из холодильника.

- "Сейнсбери" из холодильника - звучит аппетитно, ’ сказал я, передавая ей свой пустой стакан. - О чем ты хочешь спросить меня, Тесса?

- Вы знаете человека по имени Джайлс Трент? - спросила она.

Работает на ФО. Высокий мужчина, седые волнистые волосы, низкий голос, акцент аристократа. Старше меня и близко не такой красивый.

‘ Не совсем для Министерства иностранных дел, ’ лукаво заметила Тесса. - Его офис находится в ФО, но он часть вашей организации.

‘ Это он тебе сказал? - Спросил я.

- Да, - сказала Тесса.

- Ему не следовало этого делать, - сказал я.

‘ Я знаю, ’ сказала Тесса. ‘ Я говорила о нем с Фионой, и она сказала, что Джайлс Трент работал с вашей компанией в Берлине в 1978 году. Она говорит, что он очень важный человек.

Вошла Фиона с шампанским и налила мне бокал. Я сказал: "Ну, если Фиона так говорит..."

‘ Тесса - моя сестра, дорогая, - сказала Фиона. - Она не собирается выбалтывать все твои секреты русским. А ты, Тесс?"

‘ Нет, пока на моем пути не встретится подходящая русская. Даже тогда ... Я имею в виду, ты когда-нибудь видел те фотографии русских дам? Она держала жемчужное ожерелье во рту; это был детский жест; ей нравилось быть ребенком.

‘ А как насчет Джайлза Трента? - Спросил я.

Тесса снова поиграла с ожерельем. ‘ Я познакомилась с ним прошлым летом. Я встретила его на званом обеде, устроенном людьми, которые живут через дорогу от нас. У него были билеты на "Ковент-Гарден" – Моцарт. Я забыл название оперы, но все говорили, как трудно было достать билеты, и Джайлс смог их достать. Что ж, это было божественно. Я не очень люблю оперу, но в антракте у нас была ложа и бутылка шампанского".

- И у вас с ним был роман, - закончил я за нее.

‘ Он красивый грубиян, Берни. А Джордж был в отъезде и наблюдал, как японцы делают автомобили.

‘ Почему бы тебе не пойти с ним? - Спросил я.

‘ Если бы ты когда-нибудь ездил в одну из тех поездок, которые производители автомобилей организуют для дилеров, ты бы не спрашивал. Жены - это лишнее, дорогой. В каждой спальне есть горячие и холодные бегающие девушки".

Фиона налила шампанского себе и Тессе и сказала: ‘Тесс хочет рассказать тебе о Джайлзе Тренте. Ей не нужны твои советы по поводу ее замужества’. Это предостережение, как и все подобные наставления жены, было произнесено с улыбкой и смехом.

- Итак, расскажите мне о Джайлзе Тренте, - попросил я.

‘ Я знаю, ты только что пошутил. Но Джайлс старше тебя, Берни, совсем немного старше. Он холостяк, очень твердый в своих взглядах. Сначала я подумала, что он странный. Он такой аккуратный и щепетильный в том, что носит, что ест и все такое. На кухне – у него чудесный дом недалеко от Кингз-роуд – все его разделочные ножи и кастрюли расставлены рядом, самые маленькие слева, а самые большие справа. И это настолько вкусно, что я побоялась сварить яйцо и нарезать батон, опасаясь, что рассыплю крошки на безупречно чистый кафельный пол или пометила разделочную доску ".

- Расскажи мне, как ты впервые обнаружила, что он не педик, - попросил я.

‘ Я говорила, что он меня не послушает, ’ пожаловалась Тесса Фионе. "Я сказал, что он просто все время отпускает саркастические замечания, и я был прав".

‘Это серьезно, Бернард", - сказала моя жена. Она называла меня Бернардом, только когда все было серьезно.

- Ты хочешь сказать, что это свадебные колокола Тессы и Джайлза?

- Я имею в виду, что Джайлс Трент передает разведывательные материалы кому-то из российского посольства.

Последовало долгое молчание, пока, наконец, я не сказал: "Черт".

- Джайлс Трент давно служит, - сказала Фиона.

‘ Дольше, чем у меня есть, - сказал я. - К тому времени, как я туда попал, Джайлс Трент читал лекции в школе подготовки.

- В Берлине он одно время служил в отделе связи, - сказала Фиона.

‘ Да, ’ сказал я. ‘ И он составил отчет о подготовке следователей. Мне не нравится, как это звучит. Джайлз Трент, да?

‘ Джайлс Трент не похож на этот тип, - сказала Фиона. Все дамы питали слабость к элегантному и джентльменски воспитанному Джайлзу Тренту. Он приподнимал перед ними шляпу, и у него всегда была чистая рубашка.

- Они никогда не бывают такими, - сказал я.

- Но никаких контактов с полевыми агентами, - сказала Фиона.

‘ Что ж, давайте будем благодарны хотя бы за это, ’ сказал я. Я посмотрел на Тессу. - Вы кому-нибудь рассказывали обо всем этом?

‘ Только папе, ’ сказала Тесса. - Он сказал, забудь об этом.

‘ Старый добрый папочка, ’ сказал я. - Всегда рядом, когда он тебе нужен.

Вошла миссис Диас с большим блюдом креветок, обжаренных в кляре. ‘ Не ешьте слишком много, сэр, - сказала она со своим пронзительным акцентом. ‘Ты очень растолстеешь’. Португальцы - мрачная порода, и все же миссис Диаш всегда улыбалась. У меня было чувство, что мы платим ей слишком много.

- Вы просто чудо, миссис Диас, - сказала моя жена, улыбаясь, хотя улыбка исчезла, когда она узнала креветки, которые отложила на кухню, чтобы разморозить к завтрашнему обеду.

‘ Она просто сокровище, ’ сказала Тесса, пробуя жареные креветки и обжигая рот так, что ей пришлось выплевывать кусочки креветок на бумажную салфетку. - Боже мой, как жарко, - сказала она, скорчив гримасу.

Фиона, которая терпеть не могла ничего жареного в кляре, махнула рукой, когда я протянула ей тарелку. Я взяла одно, подула на него и съела. Это было неплохо.

‘ Теперь мы справимся, миссис Диас, ’ беззаботно сказала Фиона. Я обернулась и увидела миссис Диас, которая стояла в дверях и наблюдала за нами с широкой улыбкой. Она снова исчезла на кухне. Поднялось облако дыма и раздался громкий треск, который мы все притворились, что не слышим.

Я спросил Тессу: "Откуда ты знаешь, что он передает информацию русским?"

- Он сказал мне, - сказала она.

-Вот так просто?

Мы отправились в середине дня выпивать в каком-то забавном маленьком клубе в Сохо, пока Джайлс смотрел лошадей по телевизору. Он выиграл немного денег на одной из скачек, и мы отправились в "Ритц". К тому времени мы встретили нескольких друзей, и Джайлз хотел произвести на всех впечатление, угостив их ужином. Я предложила "У Аннабель" – Джордж член клуба. Мы засиделись там допоздна, и Джайлс оказался супер танцором ..."

‘ Это все ведет к тому, что он что-то сказал тебе в постели? - Устало спросила я.

‘ Ну да. Мы вернулись в его милое местечко неподалеку от Кингз-роуд. И я немного выпил, и, по правде говоря, я подумал о Джордже со всеми этими восточными фруктовыми конфетами и подумал: "какого черта". И я позволила Джайлзу уговорить меня остаться там.

‘ Что именно он сказал, Тесса? Потому что уже почти половина девятого, и я проголодался.

‘Он разбудил меня посреди ночи. Это было абсолютно ужасно. Он сел в постели и завыл. Это был настоящий оргазм, дорогая. Ты понятия не имеешь. Он звал на помощь или что-то в этом роде. Это был кошмар. Я имею в виду, мне снились кошмары, и я видела, как другим людям снились кошмары – в школе половине девушек в общежитии каждую ночь снились кошмары, не так ли, Фи? – но не такие. Он был весь в поту и дрожал как осиновый лист.

‘ Джайлз Трент? - Спросил я.

‘ Да, я знаю. Это трудно представить, не так ли? Я имею в виду, что он такой чертовски упрямый и гвардейский гренадер. Но он кричал, и ему снился этот кошмар. Мне пришлось целую вечность трясти его, прежде чем он проснулся.

- Скажи Берни, что он кричал, - попросила Фиона.

Он кричал: “Помогите мне! Они заставили меня это сделать” и “Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста”. Потом я пошел и принес ему большой глоток воды Perrier. Он сказал, что это то, чего он хотел. Он взял себя в руки и снова казался нормальным. А потом он внезапно спросил меня, что бы я сказал, если бы он сказал мне, что был шпионом русских. Я сказал, что буду смеяться. И он кивнул и сказал, что в любом случае это правда. Поэтому я спросил, за деньги, ты делаешь это за деньги? Понимаете, я пошутил, потому что думал, что он шутит.

‘ Так что он сказал о деньгах? - Спросил я.

‘ Я знала, что у него не было недостатка в деньгах, ’ сказала Тесса. ‘ Он учился в Итоне и знает всех, кто есть кто угодно. У него тот же портной, что и у папы, и он недешевый. А Джайлс член стольких клубов, и ты знаешь, сколько сейчас стоит абонемент в клуб. Джордж всегда говорит об этом, но ему, конечно, приходится приглашать деловых людей. Но Джайлс никогда не жалуется на деньги. Его отец купил ему в собственность это место, где он живет, и давал ему содержание, которого хватало, чтобы поддерживать тело и душу вместе.

- И у него есть зарплата, - сказал я.

‘ Ну, это не заходит слишком далеко, Берни, ’ сказала Тесса. - Как, по-твоему, вы с Фионой справились бы, если бы все, что у нее было, - это твоя зарплата?

- Другие люди справляются, - сказал я.

‘Но не такие люди, как мы", - сказала Тесса с приятной рассудительностью в голосе. - Бедняжке Фионе приходится покупать шампанское "Сейнсбери", потому что она знает, что ты будешь ворчать, если она купит шампанское того сорта, которое пьет папа.

- Передай Берни, что Джайлс сказал о встрече с русским, - торопливо попросила Фиона.

‘ Он рассказал мне о встрече с парнем из Торговой делегации. Как-то вечером Джайлс был в пабе где-то недалеко от Портобелло-роуд. Ему нравится находить новые пабы, о которых никто не знает, кроме местных. Было время закрытия. Он попросил у трактирщика еще выпить, но ему отказали. Затем мужчина, стоявший за стойкой, предложил отвести его в шахматный клуб в Сохо - Kar's Club на Джеррард-стрит. Там есть бар для членов клуба, где подают напитки до трех часов ночи. Этот русский был членом клуба и предложил Джайлзу вступить в него, и Джайлс присоединился. Насколько я могу судить, это не очень подходящее место – артисты, писатели и так далее. Он довольно хорошо играет в шахматы, и у него вошло в привычку регулярно ходить туда и играть в русские или просто наблюдать, как играет кто-то другой".

‘ Когда была ночь этого кошмара? - Спросила я.

- Точно не помню, но совсем недавно.

‘ И он несколько раз рассказывал вам о русских. Или только один раз посреди ночи?

‘ Я снова заговорила об этом, ’ сказала Тесса. ‘ Мне было любопытно. Я хотела выяснить, шутка это или нет. Джайлс Трент запомнил ваше имя, и он тоже знает Фиону, так что я предположил, что он выполнял какую-то секретную работу. В прошлую пятницу мы вернулись к нему домой очень поздно, и он показывал мне этот электронный шахматный автомат, который он только что купил. Я сказал, что ему больше не придется ходить в этот клуб. Он сказал, что ему нравится там бывать. Я спросил его, не боится ли он, что кто-нибудь увидит его с этим русским и заподозрит его в шпионаже. Джайлс рухнул на кровать и пробормотал что-то о том, что они, возможно, правы, если это именно то, что они подозревали. В тот вечер он много пил – в основном бренди, и я раньше замечал, что это действует на него так, как не действуют другие напитки.

К этому времени Тесса стала очень тихой и серьезной. Это был новый тип Тессы. Я знал ее только в роли раскованной авантюристки. - Продолжай, - подтолкнул я ее.

Тесса сказала: ‘Ну, я все еще думала, что он шутит, и я просто сделала из этого прикол. Но он не шутил. “Я молю Бога, чтобы я мог выбраться из этого”, - сказал он. “Но теперь я в их власти, и я никогда от них не освобожусь. Я закончу в Олд-Бейли, приговоренный к тридцати годам”. Я спросил, а он не мог сбежать? Разве он не мог сесть на самолет и улететь куда-нибудь?"

- Что он сказал? - спросил я.

“И оказаться в Москве? Я бы предпочел сидеть в английской тюрьме и слушать английские голоса, проклинающие меня, чем провести остаток своей жизни в Москве. Вы можете себе представить, на что это должно быть похоже?” сказал он. И он продолжал рассказывать о том, какую жизнь вели Ким Филби и те двое других в Москве. Тогда я понял, что он, должно быть, читал все об этом и волновался до смерти.

Тесса пригубила шампанское.

- Что теперь будет, Берни? - спросила Фиона.

‘ Мы не можем оставить это так, - сказал я. - Мне придется сделать это официально.

- Я не хочу, чтобы при этом упоминалось имя Тессы, - сказала Фиона.

Тесса смотрела на меня. ‘ Как я могу это обещать? - Спросил я.

- Я бы предпочла забыть об этом, - сказала Тесса.

‘ Бросить? - Спросил я. ‘Это не какой-то турист, который топчет ячменное поле твоего отца, а тебя спрашивают, хочешь ли ты выдвинуть обвинения в незаконном проникновении на территорию. Это шпионаж. Если я не сообщу о том, что вы мне рассказали, я могу оказаться на скамье подсудимых в Олд-Бейли вместе с ним, как и вы с Фионой.

‘ Это правда? ’ спросила Тесса. Это было типично для нее, что она спросила свою сестру, а не меня. Во всем, что говорила и делала Тесса, была простая прямота, и было трудно долго сердиться на нее. Она подтвердила все эти теории о втором ребенке. Тесса была искренней, но поверхностной; она была любящей, но непостоянной; она была эксгибиционисткой без достаточной уверенности в себе, чтобы стать актрисой. В то время как Фиона демонстрировала все характеристики детей старшего возраста: стабильность, уверенность, богатый интеллект и ту холодную сдержанность, с которой можно судить обо всех недостатках мира.

‘ Да, Тесс. То, что говорит Берни, верно.

‘ Я посмотрю, что можно сделать, ’ сказал я. ‘ Я ничего не могу обещать. Но я скажу тебе вот что: если я смогу не упоминать твое имя в этом деле и ты подведешь меня, передав хоть слово из этого разговора кому-либо вообще, включая твоего отца, я позабочусь о том, чтобы тебе, ему и всем остальным, покрывающим это дело, были предъявлены обвинения по соответствующим статьям Закона.

‘ Спасибо тебе, Берни, ’ сказала Тесса. - Это было бы ужасно для Джорджа.

- Он единственный, о ком я думаю, - сказал я.

‘ Ты не такой уж крутой, ’ сказала она. ‘ В душе ты милый. Ты знаешь это?

- Еще раз такое скажешь, - сказал я Тессе, - и я врежу тебе прямо по носу.

Она рассмеялась. - Ты такой забавный, - сказала она.

Фиона вышла из комнаты, чтобы получить отчет о ходе приготовления. Тесса прошла вдоль дивана, чтобы быть ближе к тому месту, где я сидел, на другом его конце. ‘ У него серьезные неприятности? Джайлс – у него серьезные неприятности? В ее голосе слышалась нотка беспокойства. Для меня это было нехарактерно почтительно, таким тоном разговаривают с врачом, собирающимся сделать прогноз.

‘ Если он будет сотрудничать с нами, с ним все будет в порядке. Конечно, это была неправда, но я не хотел ее пугать.

"Я уверена, что он будет сотрудничать", - сказала она, потягивая свой напиток, а затем посмотрела на меня с улыбкой, которая говорила, что она не верит ни единому моему слову.

‘ Как давно он в последний раз встречался с этим русским? - Спросил я.

‘ Довольно давно. Ты могла узнать, когда он вступил в шахматный клуб, не так ли? Тесса встряхнула бокал и посмотрела, как поднимаются пузырьки. Она использовала некоторые навыки, которым научилась в театральной школе за год до того, как встретила Джорджа и вышла за него замуж, вместо того чтобы стать кинозвездой. Она склонила голову набок и многозначительно посмотрела на меня. - В Джайлзе нет ничего плохого, но иногда он может быть дураком.

‘ Мне придется поговорить с тобой еще раз, Тесса. Вероятно, вам придется повторить все это следователю, записать и подписать.

Она положила палец на край своего бокала и пару раз провела им по нему. - Я помогу тебе при условии, что ты будешь помягче с Джайлзом.

‘ Я буду осторожен, - пообещал я. Черт возьми, что еще я мог сказать?

Ужин был сервирован на фарфоре Minton, а стол уставлен свадебными подарками: старинными серебряными столовыми приборами от родителей Фионы и хрустальной вазой, которую мой отец обнаружил на одном из берлинских старьевщиков, который он регулярно посещал субботним утром. Круглый обеденный стол был очень велик для троих человек, поэтому мы сели бок о бок, а Тесса оказалась между нами. Основным блюдом было что-то вроде тушеной курицы, количество которой было слишком маленьким для сервировочного блюда, в котором она подавалась к столу. У миссис Диас на белом фартуке было большое пятно от соуса, и она больше не улыбалась. После того, как миссис Диас вернулась на кухню, Фиона прошептала, что миссис Диас разбила маленькое блюдо для сервировки и половина куриного рагу разлилась по кухонному полу.

‘ Какого черта мы шепчемся? - Спросил я.

- Я знала, что ты начнешь кричать, - сказала Фиона.

‘ Я не кричу, ’ сказал я. - Я просто спрашиваю...

‘ Мы все тебя слышали, ’ сказала Фиона. - А если ты расстроишь миссис Диас и мы потеряем ее ... - Она не договорила.

- Но почему ты пытаешься заставить меня чувствовать себя виноватым? - Спросил я.

‘ Он всегда такой, когда что-нибудь ломается, ’ сказала Фиона. - Если, конечно, он не сделал это сам.

Я разделила то немногое, что осталось от курицы. Я взяла побольше вареного риса. Фиона открыла один из немногих хороших кларетов, оставшихся в буфете, и я с благодарностью разлил его.

‘ Не хотела бы ты пожить у меня, пока Бернарда нет? - Спросила Фиона сестру.

‘ Куда ты идешь? - Спросила меня Тесса.

‘ Это еще не решено, ’ сказал я. - Я не уверен, что собираюсь куда-то уезжать.

‘ В Берлин, - ответила Фиона. - Ненавижу оставаться здесь одна.

‘ Я бы с удовольствием, дорогой, ’ сказала Тесса. - Когда?

‘ Я же сказал тебе, это еще не решено, - сказал я. - Возможно, я не пойду.

‘ Скоро, ’ ответила Фиона. - На следующей или через неделю.

Вошла миссис Диас, чтобы убрать тарелки и попросить похвалы и благодарности за свою стряпню; Фиона в изобилии предоставила их, а Тесса вторила ей в каждой превосходной степени.

‘Senhor Sam?’ Для нее я всегда был сеньор Сэм; она никогда не говорила "Сеньор Самсон". ‘Сеньор Сэм... ему это нравится?’ Она задала этот вопрос Фионе, а не адресовала его мне. Это было все равно что слушать, как дядя Сайлас, Брет Ренсселер и Дикки Кройер обсуждают мои шансы выбраться из Берлина живым.

‘ Посмотрите на его тарелку, ’ весело сказала Фиона. - Ни кусочка не осталось, миссис Диас.

Там ничего не осталось, потому что на мою долю пришлись одна паршивая куриная ножка и поперечные дужки. Большая часть куриного рагу теперь была разложена на кухонной фольге в саду, и ее пожирали соседские кошки. Я слышал, как они ссорились и опрокидывали пустые бутылки из-под молока за задней дверью. ‘Это было восхитительно, миссис Диас", - сказал я, и Фиона наградила меня лучезарной улыбкой, которая исчезла, как только закрылась кухонная дверь. - Тебе обязательно быть таким чертовски ироничным? - спросила Фиона.

‘ Это было восхитительно. Я сказал ей, что это было восхитительно.

- В следующий раз ты можешь взять интервью у женщин, которых присылает агентство. Может быть, тогда ты поймешь, как тебе повезло.

Тесса обняла меня. ‘ Не будь к нему строга, Фиона, дорогая. Слышали бы вы Джорджа, когда помощница по хозяйству уронила его несчастный видеомагнитофон.

‘ О, это напомнило мне, ’ сказала Фиона, наклоняясь вперед, чтобы привлечь мое внимание. - Ты хотел записать этот фильм с У. К. Филдсом сегодня вечером.

‘ Точно! - Сказал я. - Во сколько это было?

‘ Восемь часов, ’ ответила Фиона. - Боюсь, ты пропустил это.

Тесса протянула руку и зажала мне рот, прежде чем я заговорил.

Вошла миссис Диас с сыром и печеньем. - Я сказала ему включить таймер, - сказала Фиона, - но он не послушался.

‘ Мужчины такие, ’ сказала Тесса. - Тебе следовало сказать, что не устанавливай таймер, тогда он бы установил его. Мне всегда приходится проделывать подобные вещи с Джорджем.

Тесса ушла рано. Она договорилась встретиться со ‘старой школьной подругой’ в баре отеля Savoy. ‘ Должно быть, это отличная школа! - Сказала я Фионе, когда она вернулась в гостиную, проводив сестру до двери. Я всегда разрешаю ей проводить сестру до двери. Во время отъезда они всегда обменивались маленькими сестринскими откровениями.

- Она никогда не изменится, - сказала Фиона.

- Бедный Джордж, - сказал я.

Фиона подошла, села рядом и поцеловала меня. -Я была ужасна сегодня вечером? - спросила она.

–Asinus asino, et sus sui pulcher - осел красив для осла, как и свинья для свиньи.

Фиона рассмеялась. ‘ Когда я впервые встретила тебя, ты всегда использовал латинские слова. Теперь ты этого больше не делаешь.

- Я вырос, - сказал я.

‘Не взрослей слишком сильно", - сказала она. "Я люблю тебя таким, какой ты есть".

Я ответил долгим поцелуем.

Бедняжка Тесс. Это должно было случиться с ней, не так ли? Она такая бестолковая. Она не может вспомнить свой собственный день рождения, не говоря уже о датах, когда она познакомилась с Джайлзом. Я так рада, что ты не начал кричать на нее и не захотел перечислить все это в хронологическом порядке.

- Рано или поздно кто-нибудь это сделает, - сказал я.

- У тебя был ужасный день? - спросила она.

-Брет Ренсселер не разрешает Вернеру пользоваться банком.

- Вы с ним поссорились? - спросила Фиона.

- Он должен был показать мне, каким крутым становишься, просидев за письменным столом пятнадцать лет.

- Что он сказал? - спросил я.

Я сказал ей.

"Я видела, как ты бил людей и за меньшее", - сказала Фиона, выслушав мой рассказ о том, как Ренсселер вел себя как крутой парень.

‘Он просто прощупывал меня", - сказал я. "Я не принимаю всю эту чушь всерьез".

- Ничего из этого?

Ренсселер и Кройер не думают– что Четвертая часть Брамса была обращена, как и Генеральный директор, можете не сомневаться. Если бы они думали, что он работает на КГБ, мы бы не обсуждали, кто из лондонских сотрудников отправится туда, чтобы сунуть свою шею в петлю. Если бы они действительно думали, что Брамс Четвертый был высокопоставленным сотрудником КГБ, они бы сейчас похоронили этот файл берлинской системы, а не распространяли его по кругу, чтобы получить ярлыки “Немедленных действий”. Они готовили бы оправдания и полуправду, которые им понадобились бы, чтобы объяснить свою некомпетентность. Они были бы готовы отмахиваться от вопросов, которые возникают, когда история попадает в прессу.’ Я взял вино, которое оставила Тесса, и добавил его к своему собственному. "И они тоже обо мне не беспокоятся, иначе они бы и на милю не подпустили меня к офису, пока это было на повестке дня".

- Они должны разобраться с тобой, - настаивает Брамс Четвертый. Я же тебе говорил.

На самом деле они думают, что Четверка Брамса - лучший источник, который у них был за последнее десятилетие. Как обычно, они пришли к такому выводу только тогда, когда стало казаться, что они его теряют.

- И что вы думаете об этой ужасной истории с Трентом?

Я колебался. Теперь я догадывался и посмотрел на нее так, что она поняла, что это всего лишь предположение. "Подход к Тренту может быть попыткой КГБ проникнуть в Департамент".

‘ Боже мой! ’ воскликнула Фиона в неподдельной тревоге. - Русские пытаются получить доступ к разведданным Брамса с этой стороны?

- Чтобы выяснить, откуда это исходит. Брамс Четыре - один из наиболее защищенных агентов, которые у нас есть. И это только потому, что он заключил сделку со старым Сайласом, а Сайлас сдержал свое слово. Единственный способ напасть на его след - это ознакомиться с материалами, которые мы получаем в Лондоне.

- Это немыслимо, - сказала Фиона.

‘ Почему? - Спросил я.

– Потому что Джайлз никогда не мог достать материал из Четвертой части Брамса - это все три А. Даже я никогда его не видел, и вы получаете только то, что вам нужно знать.

‘ Но русские, возможно, не знают, что Джайлз не смог достать его. Для них он достаточно старший, чтобы выполнять все, что он попросит.

Фиона пристально посмотрела мне в глаза, пытаясь понять, что у меня на уме. - Как вы думаете, до Четвертого Брамса могли дойти слухи о попытках КГБ выследить его?

‘ Да, ’ сказал я. ‘ Именно так я и думаю. Требование Четвертого Брамса уйти на пенсию - всего лишь его способ договориться о полном изменении цепочки контактов".

‘Это становится все более и более пугающим’, - сказала Фиона. ‘Я действительно не думаю, что тебе стоит туда ехать. Это не просто небольшая однодневная поездка. Это крупная операция, в которой многое поставлено на карту для обеих сторон".

"Я не могу придумать, кого еще они могли бы прислать", - сказал я.

Фиона внезапно разозлилась. ‘ Ты чертовски хочешь уехать! ’ крикнула она. ‘ Ты такой же, как все остальные. Ты скучаешь по этому, не так ли? Тебе действительно нравятся все эти чертовы дела с мачо!"

‘ Мне это не нравится, ’ сказал я. Это была правда, но она мне не поверила. Я обнял ее и притянул к себе. ‘Не волнуйся", - сказал я. "Я слишком стар и слишком напуган, чтобы делать что-то опасное".

- В этом бизнесе не обязательно делать что-то опасное, чтобы пострадать.

Я не сказал ей, что Вернер позвонил мне и спросил, как скоро я вернусь туда. Это все усложнило бы. Я просто сказал ей, что люблю ее, и это было правдой.

7

Было холодно; чертовски холодно: когда, черт возьми, наступит лето? Засунув руки в карманы и подняв воротник, я шел по Сохо. Был ранний вечер, но большинство магазинов были закрыты, их входы были завалены мусором, ожидающим уборки на следующее утро. Это стало пустынным местом, его очарование давно утратилось за чередой порномагазинов и убогих маленьких кинотеатров для "взрослых’. Я радовался дымному теплу Kar's Club и возможности попробовать один из горячих ромовых напитков с пряностями, которые были фирменным блюдом заведения не меньше, чем шахматы.

Клуб Кара был не тем местом, которое понравилось бы Тессе. Он находился ниже уровня земли на Джеррард-стрит в Сохо, в подвале, который служил складом для винодельческой компании до того, как зажигательная бомба сожгла верхние этажи во время одного из тяжелых немецких воздушных налетов в апреле 1941 года. Это были три больших смежных подвала с потолками из оргалита и шумным центральным отоплением, его старая кирпичная кладка была выкрашена в белый цвет, чтобы отражать свет ламп, аккуратно расставленных над каждым столом и освещающих шахматные доски.

Ян Кар был бывшим польским военнослужащим, который основал свой маленький клуб, когда, уволившись из армии в конце войны, понял, что больше никогда не вернется на родину. К этому времени он был уже стариком с огромной копной прекрасных седых волос и великолепным носом пьяницы. В настоящее время его сын Аркадий обычно стоял за прилавком, но участники по-прежнему были в основном поляками, а также несколькими другими эмигрантами из Восточной Европы.

Там не было никого, кого я узнал, за исключением двух молодых чемпионов во втором зале, чья игра уже привлекла с полдюжины зрителей. Менее серьезные игроки, вроде меня, держались в комнате, где раздавали еду и напитки. Она была уже наполовину заполнена. В основном это были пожилые мужчины с бородами, темными кругами под глазами и большими изогнутыми трубками. В дальнем углу, под часами, двое молчаливых мужчин в плохо сидящих костюмах сердито смотрели на свою игру и друг на друга. Они играли нетерпеливо, держа в поле зрения каждого противника, как дети играют в шашки. Меня усадили в углу так, чтобы я мог оторвать взгляд от шахматной доски, моего сборника шахматных задач и моего напитка и видеть всех, кто вошел, когда они расписывались в книге участников.

Джайлс Трент пришел рано. Я изучала его с новым интересом. Он выглядел моложе, чем я его помнила. Быстрым и нервным движением он снял свою коричневую фетровую шляпу с узкими полями, как школьник, входящий в кабинет директора. Его седые волнистые волосы были достаточно длинными, чтобы скрыть кончики ушей. Он был таким высоким, что низкий потолок клуба заставлял его опускать голову, когда он проходил под розовыми абажурами с кисточками. Он повесил свой макинтош для верховой езды на вешалку из гнутого дерева и провел пальцами по волосам, как будто они могли растрепаться. На нем был клетчатый костюм от Глена Эркарта из тех, что предпочитают богатые букмекеры. К нему прилагался жилет в тон и золотая цепочка для часов.

‘ Привет, Кар, - сказал Трент старику, сидевшему у радиатора и потягивавшему свой обычный стакан виски с водой. Большинство участников называли его Кар. Только несколько поляков постарше, служивших с ним в Италии, знали, что Кар - это его фамилия.

Трент остался у стойки, где юный Аркадий раздавал холодные закуски, неподражаемый ромовый пунш, который, как говорили, его отец изобрел в условиях боевых действий в Италии, хороший кофе, теплое пиво, водку со льдом, плохие советы по шахматам и невкусный чай. Трент пригубил ромовый пунш.

- Мистера Хлестакова сегодня вечером не было на месте, - сказал юноша Тренту.

Трент хмыкнул и повернулся, чтобы оглядеть комнату. Я уставилась на свою шахматную задачу. Подперев подбородок рукой, я смогла спрятать от него свое лицо.

Русский Трента прибыл минут через десять. На нем было дорогое пальто из верблюжьей шерсти и туфли ручной работы. Он был всего лишь по плечо Тренту, пузатый мужчина с большими крестьянскими руками и веселым лицом. Когда он снял шляпу, то обнажил темные волосы, уложенные блестящим пробором высоко на макушке. Увидев Трента, он улыбнулся, хлопнул его по плечу, спросил, как у него дела, и назвал его "товарищ".

Я узнал этот тип; он был из тех советских чиновников, которым нравилось демонстрировать счастливую дружественную сторону жизни в СССР. Из тех мужчин, которые никогда не приходят на вечеринку без пары бутылок водки и подмигивают, давая понять, что он неисправимый мошенник, который нарушит любые правила ради дружбы.

Трент, должно быть, спросил его, что он хочет выпить. Я услышал, как русский громко сказал: ‘Водка. Я прихожу сюда только для того, чтобы выпить прекрасной водки из буйволиной травы моего польского друга.’ Он говорил на гладком английском, унаследованном от обучающей машины, но ему не хватало ритма, который можно уловить только услышав, как на нем говорят.

Они сели за столик, выбранный Трентом. Русский выпил несколько рюмок водки, много смеялся над тем, что рассказывал ему Трент, и съел маринованную селедку с черным хлебом.

На каждом столе стояла шахматная доска и коробка с потрепанными шахматными фигурами. Трент открыл доску и расставил шахматные фигуры. Он делал это размеренно, озабоченно, как делают люди, когда беспокоятся о чем-то другом.

Русский не выказал ни малейшего беспокойства. Он с жадностью откусил от рыбы и с явным удовольствием прожевал хлеб. И время от времени он звонил в другой конец комнаты, чтобы спросить старого Яна Кара о прогнозе погоды, обменном курсе доллара или результатах какого-нибудь спортивного состязания.

Старый Ян находился в русском лагере для военнопленных с 1939 года, пока его не освободили и не отправили в Польский корпус генерала Андера. Ему не нравились русские, и ответы, которые он давал, были вежливыми, но минимальными. Русский спутник Трента не подал виду, что распознал эту скрытую враждебность. Он широко улыбался каждому ответу и сочувственно кивал в знак признания категоричных отрицательных ответов старого Яна.

Я встала со своего места и подошла к стойке, чтобы взять еще один напиток – на этот раз кофе – и оттуда, стоя к ним спиной, я смогла услышать, что говорил Трент.

‘ Все происходит медленно, ’ сказал Трент. - На все нужно время.

‘Это просто сумасшедшая идея, которая сейчас приходит мне в голову", - сказал русский. - Отнесите все, что у вас есть, в копировальный салон на Бейкер-стрит, туда же, где вы делали предыдущую партию.

Русский говорил довольно громко, и, хотя я не оглядывалась, у меня возникло ощущение, что Трент тронул его за рукав, пытаясь успокоить. Голос Трента стал мягче. ‘ Предоставь это мне, - сказал он. - Оставь это мне. - Слова прозвучали взволнованным тоном человека, который хочет сменить тему.

‘Джайлс, друг мой, ’ сказал русский невнятным голосом, словно под действием водки. - Конечно, я оставляю это тебе.

Я взял кофе, который налил сын Джен, и вернулся к своему столику. На этот раз я села на другой стул, чтобы быть спиной к Тренту и русскому, но я могла видеть их слабое отражение на засиженном мухами портрете генерала Пилсудского.

Я продолжал разбирать одну из партий Капабланки против Алехина на чемпионате 1927 года, хотя и половины из нее не понял. Но к тому времени, как Капабланка выиграл, Трент и русский уже поднялись по лестнице и вышли на улицу.

‘ Могу я присоединиться к тебе, Бернард? ’ спросил старый Джан Кар, когда я складывал шахматные фигуры в коробку и складывал доску. - Я не видел тебя много лет.

‘ Я теперь женат, Джен, ’ сказал я. - И я никогда не был хорошим шахматистом.

‘ Я слышал о твоем отце. Мне жаль. Он был прекрасным человеком.

- Это было очень давно, - сказал я.

Он кивнул. Он предложил мне выпить, но я сказал ему, что мне очень скоро придется уйти. Он оглядел комнату. Она была пуста. Все были в соседней комнате и смотрели игру, которая переросла в дуэль. ‘ Работаете, да? Это был тот русский, не так ли?

‘ Какой русский? - Спросил я.

‘ Наглый ублюдок, ’ сказал Ян Кар. - Можно подумать, они не сунутся туда, где им не рады.

- Это серьезно ограничило бы их передвижения.

‘ Я, конечно, оставлю это при себе. И мой сын тоже.

‘ Я бы хотел, чтобы ты это сделала, Джен, - сказал я. - Это очень деликатно, очень деликатно.

- Ненавижу русских, - сказал старый Ян.

Дом Джайлза Трента был одним из ряда домов в георгианском стиле с узкими фасадами, возведенных строителями-спекулянтами, когда Великая выставка 1851 года сделала Челси респектабельным местом для старших клерков и владельцев магазинов. Возле входной двери, обитой черными панелями, с медным молотком в виде львиной головы, стоял Джулиан Маккензи, легкомысленный юноша, проработавший в Департаменте не более полугода. Я выбрала его присматривать за Трентом, потому что знала, что он не посмеет задавать мне слишком много вопросов по этому поводу или ожидать каких-либо документов.

‘Он приехал домой на такси примерно полчаса назад", - сказал мне Маккензи. "Внутри с ним никого нет".

-Свет?-спросиля.

‘ Только на первом этаже - и, кажется, я видел, как в задней части дома зажегся свет. Наверное, он пошел на кухню, чтобы приготовить себе чашку какао.

- Теперь ты можешь идти с дежурства, - сказал я Маккензи.

- Ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой?

-Кто сказал, что я собираюсь войти?

Маккензи ухмыльнулся. - Что ж, удачи, Берни, - весело сказал он и шутливо отдал честь.

"Когда ты проработал в Департаменте почти двадцать лет и стажеры называют тебя Берни, - сказал я, - начинаешь думать, что, возможно, ты не станешь генеральным директором".

‘ Извините, сэр, ’ сказал Маккензи. - Я не хотел вас обидеть.

- Отвали, - сказал я.

Мне пришлось постучать и позвонить три раза, прежде чем я смогла заставить Джайлза Трента открыть мне дверь. - Что, черт возьми, это такое? - спросил он еще до того, как дверь была приоткрыта.

‘ Мистер Трент? - Почтительно позвал я.

‘ В чем дело? Он посмотрел на меня так, словно я была ему совершенно незнакома.

‘ Было бы лучше, если бы я зашел внутрь, - сказал я. - Это не то, о чем мы можем говорить на пороге.

‘ Нет, нет, нет. Уже полночь, ’ запротестовал он.

‘ Это Бернард Сэмсон из оперативного отдела, - сказал я. Какого черта я волновался, что Джайлс Трент узнает меня в клубе? И вот я стою у него на пороге, а он обращается со мной как с продавцом пылесосов. "Я работаю в немецком отделе с Дики Кройером".

Я надеялась, что это откровение приведет к резкой перемене настроения, но он только хмыкнул и отступил назад, пробормотав что-то о том, что это может подождать до утра.

Узкий холл с полосатыми обоями эпохи регентства и гравюрами голландских художников в рамках, о которых я никогда не слышала, вел на узкую лестницу, а через открытую дверь я могла видеть хорошо оборудованную кухню. Дом находился в идеальном порядке: ни царапин на лакокрасочном покрытии, ни потертостей на обоях, ни следов на ковре. Все было в том состоянии, которое является признаком тех, кто богат, привередлив и бездетен.

Холл вел в ‘божественную’ гостиную, которую обещала Тесса. Там был белый ковер, белые стены и сверкающие белые кожаные кресла с латунными кнопками. Над белым маленьким роялем висела даже почти бесцветная абстрактная картина. Я не мог поверить, что это образец вкуса Джайлза Трента; это был тот интерьер, который создается за большие деньги энергичными разведенками, которые не принимают чеков.

‘ Лучше бы это было важно, ’ сказал Трент. Он пристально смотрел на меня. Он не предложил мне выпить. Он даже не пригласил меня сесть. Возможно, тренч моего типа не очень хорошо смотрелся с белым.

‘ Это важно, ’ сказала я. Трент снял галстук, который был на нем в клубе Кар, и теперь носил шелковый шарф под расстегнутой рубашкой. Он сменил пиджак на кашемировый кардиган, а туфли - на серые бархатные тапочки. Я задавалась вопросом, всегда ли он с таким трудом одевался между приходом домой и отходом ко сну, или же его неформальный наряд объяснял задержку перед тем, как он открыл мне дверь. Или он ожидал визита Тессы?

‘ Теперь я тебя вспомнил, ’ внезапно сказал он. - Это ты женился на Фионе Кимбер-Хатчинсон.

‘ Ты был в клубе Кара сегодня вечером? - Спросил я.

-Да.

- Разговариваете с кем-нибудь из сотрудников российского посольства?

‘ Это шахматный клуб, ’ сказал Трент. Он подошел к креслу, на котором сидел, воткнул маркер в книгу Золя "Жерминаль" в мягкой обложке и поставил ее на полку вместе с "Агатой Кристи" и другими детективными рассказами в твердой обложке. ‘Я разговариваю там со многими людьми. Я играю в шахматы со всеми, кто свободен. Я не знаю, чем они зарабатывают на жизнь".

- Человек, с которым вы были, указан в Дипломатическом списке как первый секретарь, но я думаю, что он из КГБ, не так ли?

- Я не думал об этом, так или иначе.

‘ Разве нет? Ты не думал об этом? Ничего, если я процитирую тебя по этому поводу?

‘Не угрожай мне, ’ сказал Трент. Он открыл серебряную шкатулку на столе, где раньше лежала книга, взял сигарету и закурил, выпуская дым жестом, который мог быть признаком подавляемого гнева. ‘ Я старше вас по званию и службе, мистер Сэмсон. Не приходите в мой дом, пробуя тактику хулигана, которая так хорошо срабатывает с другими людьми вашего круга.

- Вы не можете поверить, что старший по службе и званию дает вам неоспоримое право регулярно встречаться с агентами КГБ и обсуждать достоинства различных копировальных услуг.

Трент покраснел. Он отвернулся от меня, но это, конечно, только привлекло внимание к его замешательству. ‘ Ксерокопирование? О чем, черт возьми, ты говоришь?"

‘ Надеюсь, вы не собираетесь сказать, что собирались всего лишь скопировать шахматные задачи. Или что вы встречались с тем человеком из КГБ по приказу Генерального прокурора. Или что вы выполняли секретное задание человека, имя которого вам запрещено мне называть.

Трент повернулся и подошел ко мне. ‘ Все, что я собираюсь тебе сказать, ’ сказал он, ткнув пальцем мне в грудь, - это немедленно покидай мой дом. Любой дальнейший разговор будет вестись через моего адвоката.

- Я бы не советовал вам обращаться к адвокату, - сказал я самым дружелюбным тоном, на который был способен.

- Убирайся, - сказал он.

‘ Разве ты не собираешься сказать мне, что позаботишься о том, чтобы меня уволили из Департамента? - Спросил я.

‘ Убирайся, ’ повторил он. - И скажи тому, кто тебя послал, что я намерен обратиться в суд для защиты своих прав.

‘У тебя нет никаких прав", - сказал я. ‘Ты регулярно подписываешь Акт. Ты когда-нибудь удосуживался прочитать, что написано на этом листке бумаги?

- Это, конечно, не говорит о том, что я не имею права обратиться к адвокату, когда какой-нибудь выскочка врывается в мой дом и обвиняет меня в государственной измене, или в чем там вы меня обвиняете.

‘ Я ни в чем тебя не обвиняю, Трент. Я просто задаю тебе несколько простых вопросов, на которые ты даешь очень сложные ответы. Если ты начнешь втягивать юристов в этот диалог, наши хозяева расценят это как очень недружелюбную реакцию. Они воспримут это как конфронтацию, Трент. И это своего рода противостояние, в котором ты не можешь победить".

- Я выиграю.

‘Повзрослей, Трент. Даже если вы обратитесь в суд, совершите невозможное и добьетесь вердикта против короны, согласно которому вам будет присужден ущерб и судебные издержки, как вы думаете, они вернут вам вашу работу? И куда бы вы пошли, чтобы найти другую работу? Нет, Трент, ты должен мириться с тем, что тебя допрашивают такие служаки, как я, потому что все это часть работы, твоей работы. Твоя единственная работа.

‘ Подожди минутку, подожди минутку. Есть пара вещей, которые я хочу прояснить, - сказал он. - Кто сказал, что я поддерживал регулярные контакты с этим российским дипломатом?

– У нас в допросах есть забавная система – вы написали одну из учебных книг, так что вам об этом известно, - что вопросы задает следователь, а подследственный отвечает на них.

- Меня допрашивают?

‘ Да, это так, - сказал я. ‘ И я думаю, что ты чертовски виновен. Я думаю, вы агент, работающий на русских.

Трент коснулся шелкового шарфа на своей шее, ослабляя его пальцами, как будто ему было слишком жарко. Сейчас он был напуган, напуган так, как такой человек никогда не мог быть напуган физическим насилием. Тренту нравились физические нагрузки, дискомфорт и даже трудности. Он научился справляться с подобными вещами в своей государственной школе. Он боялся чего-то совсем другого: он был в ужасе от того, что будет нанесен ущерб грандиозному иллюзорному образу, который у него был о самом себе. Частью моей работы было угадать, что напугало человека, а затем не зацикливаться на этом, а скорее позволить ему самому разобраться в этом, пока я говорил о других, утомительных вещах, давая ему массу возможностей содрать коросту страха и обнажить нежную рану под ней.

Поэтому я не рассказала Тренту о страданиях и позоре, которые его ожидали. Вместо этого я сказал ему, как просто было бы для меня прекратить это расследование и уничтожить мои записи и бумаги в обмен на то, что на следующее утро он придет в мой офис и сделает добровольное заявление. Таким образом, расследования не было бы; Трент сообщил бы о предложении, сделанном ему российским дипломатом, и мы проинструктировали бы его о том, как реагировать.

‘ И разрешит ли это Департамент? Согласятся ли они, чтобы это начиналось с моего отчета?

Разумеется, никакого отчета, который можно было бы изменить или уничтожить, не было. Я вообще никому не рассказывал о своем разговоре с Тессой. Я глубокомысленно кивнул. ‘ Включи воображение, Трент. Как ты думаешь, что предпочел бы генеральный прокурор? Если мы обнаружим, что ты контактируешь с русскими, у нас на руках катастрофа. Но если вас можно охарактеризовать как одного из наших людей, скармливающих всякую всячину русским, то у нас небольшой триумф".

- Полагаю, ты прав.

‘ Конечно, я прав. Я знаю, как все это работает.

- Вы бы хотели, чтобы я продолжал встречаться с ним?

‘ Вот именно. Ты будешь работать на нас. Ты выставишь его дураком.

Трент улыбнулся; ему это понравилось.

После того, как я прочитала свою статью пару раз, Трент стал достаточно дружелюбным, чтобы угостить меня парой напитков и поблагодарить за доброту и внимание. Он искренне и с благодарностью повторил мои инструкции и поднял глаза, ожидая моего одобрительного кивка. Ибо к настоящему времени – примерно за час беседы – я утвердился в роли отца-исповедника, защитника и, возможно, спасителя тоже. ‘ Верно, ’ сказала я, на этот раз позволив малейшей теплоте в своем голосе. - Делай по-нашему, и все будет хорошо. Все будет хорошо. Это может даже означать для вас шаг вверх по служебной лестнице".

8

Какая жена в тот или иной момент не подозревала своего мужа в неверности? А сколько мужей не испытывали укола неуверенности из-за какого-нибудь необъяснимого отсутствия, какого-нибудь неосторожного замечания или позднего прихода своей супруги? В моих страхах не было ничего определенного. Не было ничего, кроме смутных подозрений. Объятия Фионы были такими же страстными, как всегда; она смеялась моим шуткам, и ее глаза сияли, когда она смотрела на меня. Возможно, слишком яркая, потому что иногда мне казалось, что я могу разглядеть в ней то глубокое сострадание, которое женщины проявляют только к мужчинам, потерявшим их.

Большую часть своей жизни я пытался читать мысли других людей. Это могло оказаться опасным занятием. Точно так же, как врач может поддаться ипохондрии, полицейский - взяточничеству, а священник - материализму, я знал, что слишком внимательно изучал поведение своих близких. Подозрительность сопутствовала работе, являясь эндемической болезнью шпиона. Для дружбы и брака это иногда оказывалось фатальным.

После визита к Джайлзу Тренту я вернулся домой очень поздно и в ту ночь крепко спал. К семи часам следующего утра место Фионы рядом со мной в постели было пустым. На радиочасах стояли тосты с маслом и чашка кофе, уже совсем остывшего. Должно быть, она ушла очень рано.

На кухне я слышал детей и их молодую няню. Я заглянул к ним и выпил немного апельсинового сока, вставая. Я пытался присоединиться к игре, в которую они играли, но они высмеивали мои усилия, потому что я не понимал, что все ответы должны быть даны на краснокожем индейском диалекте. Я послала им воздушные поцелуи, на которые они не ответили, и, завернувшись в свою дубленку, вышла на улицу, чтобы потратить пятнадцать минут на то, чтобы завести машину.

Когда я добрался до самых страшных пробок, шел мокрый снег, а Дикки Кройер припарковал свой большой "Ягуар" достаточно небрежно, чтобы с трудом проехать на отведенное мне место в подземном гараже. Не жалуйся, Самсон, тебе повезло, что у тебя вообще есть свободное место; Дикки, не до конца освоившему технику рулевого управления, действительно нужны два.

Я полчаса разговаривал по телефону, спрашивая, когда будет доставлена моя новая машина, но не получил четкого ответа, кроме того факта, что даты доставки были ненадежными. Я посмотрела на часы и решила позвонить по внутреннему номеру Фионы. Ее секретарша сказала: "Сегодня утром у миссис Сэмсон была встреча за городом".

– О да, кажется, она упоминала об этом, - сказал я.

Ее секретарша знала, что я пытаюсь сохранить лицо; секретарши всегда угадывают в таких вещах. Ее голос стал особенно дружелюбным, словно в компенсацию за оплошность Фионы. ‘ Миссис Сэмсон сказала, что вернется поздно. Но она позвонит мне сегодня утром, чтобы передать сообщения. Она всегда так делает. Я скажу ей, что ты звонил. Было ли какое-нибудь сообщение, мистер Сэмсон?

Интересно, была ли ее секретарша причастна к тому, что происходило? Было ли это одним из тех романов, которые женщины любят обсуждать очень серьезно, или о них рассказывали со смехом, как Фиона рассказывала мне о некоторых своих подростковых романах? Или Фиона была из тех провинившихся жен, которые никому не доверяют? Я решил, что это было бы в ее стиле. Никто никогда не будет владеть Фионой; она любила это повторять. В ней всегда была какая-то часть, которую держали в секрете от всего мира.

- Могу я передать вашей жене сообщение, мистер Сэмсон? - снова спросила ее секретарша.

‘ Нет, ’ сказал я. - Просто скажи ей, что я звонил.

Брет Ренсселер любил называть себя ‘трудоголиком’. То, что это описание было старым избитым клише, не помешало ему использовать его. Ему нравились клише. По его словам, это был лучший способ вбить простые идеи в головы идиотов. Но его описание самого себя было достаточно точным; он любил работу. Он унаследовал дом на Виргинских островах и портфель акций, который позволил бы ему бездельничать на солнце до конца своих дней, если бы таково было его желание. Но он всегда был на своем рабочем месте к 8.30, и никто не знал, чтобы у него был выходной по болезни. Выходной день по другим причинам не был чем-то необычным: Пасха в Ле-Туке, Троица в Довиле, Королевский загон в июне и Дублинская выставка лошадей в августе были отмечены красным карандашом в ежегоднике Брета.

Излишне говорить, что Ренсселер никогда не служил полевым агентом. Его единственным опытом службы была пара лет в военно-морском флоте США в те дни, когда его отец все еще надеялся, что он возглавит семейный банк.

Брет провел свою жизнь на вращающихся стульях, споря с диктофонами и улыбаясь комитетам. Его мускулы появились благодаря поднятию штанги и бегу трусцой по лужайке перед его особняком в Тамессиде. И один взгляд на него наводил на мысль, что это был хороший способ заполучить их, потому что Брет изящно состарился. Его лицо было загорелым так ровно, как бывает от солнца, отражающегося от Пулвершни , которое выпадает только на очень дорогих горнолыжных курортах. Его светлые волосы почти незаметно поседели. А очки, которые ему теперь требовались для чтения, были стилизованы под те, что калифорнийские дорожные патрульные носят в кармане, выписывая вам штраф.

‘Плохие новости, Брет", - сказал я ему, как только он смог вписать меня в свой график. - Сегодня утром приедет Джайлс Трент, чтобы рассказать нам, что именно он сболтнул русским.

Брет не вскочил и не начал отжиматься, как, по слухам, сделал, когда Дикки сообщил ему новость о том, что от него ушла жена. - Расскажи мне еще, - спокойно попросил он.

Я рассказала ему о своем визите в клуб Кара и подслушанном разговоре, и что я предложила Тренту сообщить нам обо всем. Я не сказал, зачем посетил Клуб Кара, и ничего не упомянул о Тессе.

Он выслушал мой рассказ, не перебивая, но поднялся на ноги и некоторое время просматривал свою коллекцию скрепок.

‘ Трое русских. Где были двое других?

- Сидит в углу, играет в шахматы двумя пальцами и никому ничего не говорит.

- Вы уверены, что они были частью этого?

‘ Киллерская группа КГБ, ’ сказал я. ‘Их было нетрудно заметить – дешевые московские костюмы и туфли с квадратными носками, они сидели молча, потому что их английский недостаточно хорош для чего-то большего, чем покупка чашки кофе. Они были там на случай, если они понадобятся шикарному. Они работают втроем.

- Есть ли Хлестаков в Дипломатическом списке?

‘ Нет, эту часть истории я придумал для Трента. Но этот был из КГБ – дорогая одежда, но без колец. Ты когда-нибудь замечал, что люди из КГБ никогда не покупают кольца на Западе? Видите ли, кольца оставляют следы на пальцах, которые, возможно, придется объяснять, когда их позовут домой.

‘ Но вы сказали, что в книге для членов клуба все они описаны как венгры. Вы уверены, что они русские?

‘Они не исполняли казачьих танцев и не играли на балалайках, ’ сказал я, - но это только потому, что они об этом не подумали. Этот толстый коротышка Хлестаков – вымышленное имя, конечно – называл Трента “товарищ”. Товарищ! Господи, я не слышал, чтобы кто-нибудь так говорил с тех пор, как по телевизору повторили старые фильмы с Гарбо.

Брет Ренсселер снял очки и повертел их в руках. “Русский парень сказал: "Это просто сумасшедшая идея, которая пришла мне в голову. Отнеси все в копировальный салон на Бейкер - стрит ... ” ? "

Я закончил за него: “... там же, где вы сделали предыдущую партию”. Да, Брет, именно так он и сказал.

- Он, должно быть, сошел с ума, говоря это в таком месте, где его могли подслушать.

‘ Вот и все, Брет, ’ сказал я, стараясь не быть слишком саркастичным. "Как сказал этот человек, он сотрудник КГБ, который действует в соответствии с безумной идеей, как только она приходит ему в голову".

Брет вертел в руках очки, как будто впервые столкнулся с технологией шарнирного соединения. - Что тебя гложет? - спросил он, не поднимая на меня глаз.

‘ Брось, Брет, ’ сказал я. - Ты когда-нибудь слышал, чтобы русский принимал поспешное решение о чем-либо? Вы когда-нибудь слышали о сотруднике КГБ, который действовал бы в соответствии с безумной идеей, которая только что пришла ему в голову?"

Брет неловко улыбнулся, но ничего не ответил.

‘ Все сотрудники КГБ, с которыми я когда-либо сталкивался, обладают определенными хорошо укоренившимися русскими чертами характера, Брет. Они очень медлительны, очень изворотливы и очень-очень скрупулезны.

Брет убрал свои очки в металлической оправе в футляр и откинулся назад, чтобы получше рассмотреть меня. - Не хочешь сказать мне, к чему, черт возьми, ты клонишь?

‘ Они сделали все, кроме “Интернационала”, Брет, - сказал я. ‘ И это не Трент сделал что-то нескромное. Он играл, не скрывая своей наглости. Это был человек из КГБ, который пришел так, словно проходил прослушивание на роль Чехова".

- Уж не хотите ли вы сказать, что эти парни просто притворялись русскими?

‘Нет", - сказал я. "Мое воображение не простирается до идеи, что кто-то, кто не русский, хочет, чтобы его принимали за русского".

‘ Так ты думаешь, эти парни устроили все это ради тебя? Ты думаешь, они сделали это только для того, чтобы дискредитировать Джайлза Трента?

Я не ответил.

- Так какого черта Джайлзу Тренту признаваться, когда вы столкнулись с ним лицом к лицу? - спросил Брет, посыпая его солью.

- Не знаю, - признался я.

‘ Всего четыре удара в такт, парень. Ладно? Не усложняй. Прибереги все это для координации. Этим парням платят за то, чтобы они сводили концы с концами.

‘ Конечно, ’ сказал я. ‘ Но пока нам лучше послать кого-нибудь, чтобы перевернули все в доме Трента. Не просто быстрый взгляд под кровать и фонарик, чтобы осмотреть чердак. Настоящий поиск.

Согласен. Скажите моему секретарю, чтобы он оформил документы, и я их подпишу. Тем временем назначьте этим кого–нибудь - того, на кого вы можете положиться. И, кстати, Бернард, начинает казаться, что нам все-таки придется попросить тебя поехать в Берлин.

- Я не уверена, что смогла бы это сделать, Брет, - сказала я с таким же очарованием.

‘ Решать тебе, - сказал он и улыбнулся, чтобы показать, каким дружелюбным он может быть. Большую часть времени он был мистером Славным парнем. Он открывал перед вами двери, отступал, чтобы пропустить вас в лифт, смеялся вашим шуткам, соглашался с вашими выводами и спрашивал вашего совета. Но когда все любезности были закончены, он убедился, что вы сделали именно то, что он хотел.

В тот вечер, закончив работу, я все еще думал о Брете Ренсселере. Он отличался от других руководителей отделов, с которыми мне приходилось иметь дело. Несмотря на эти моменты дерзкой враждебности, он был более доступным, чем генеральный директор, и более надежным, чем Дикки Кройер. И Брет обладал такой непринужденной уверенностью в себе, чтобы обладать которой нужно быть одновременно богатым и американцем. Он был единственным, кто бросил вызов ведомственной традиции, согласно которой только у генерального директора могла быть действительно большая машина, в то время как остальные высокопоставленные сотрудники обходились Ягуарами, Мерседесами и вольво. У Брета был чертовски отличный лимузин "Бентли" и штатный шофер в униформе в придачу к нему.

Выйдя из лифта в подвале, я увидела сверкающий черный "Бентли" Брета в гараже. В салоне горел свет, и я слышала Моцарта из стереосистемы. Водитель Брета сидел на заднем сиденье, стряхивая пепел с сигареты в бумажный пакет и покачиваясь в такт музыке.

Водитель, Альберт Бингхэм, был шестидесятилетним бывшим шотландским гвардейцем, чье вынужденное молчание за рулем вылилось в навязчивую болтливость в свободное от службы время. ‘ Здравствуйте, мистер Сэмсон, ’ окликнул он меня. - Я припарковался на дороге?

‘ Нет, ’ сказал я. Но Альберт уже вышел из машины и был готов к очередной беседе.

‘ Я подумал, не возьмете ли вы машину своей жены, - сказал он. ‘ Но, с другой стороны, я предполагал, что она вернется сюда, чтобы забрать ее сама. Я знаю, как сильно ей нравится водить этот Porsche, мистер Сэмсон. Мы разговаривали об этом только на прошлой неделе. Я сказал ей, что могу заказать настройку у знакомого парня в том месте, где я обслуживаю Bentley. Он волшебник, и у него самого есть Porsche. Подержанный, конечно, а не последней модели, как у вашей жены.

- Я еду домой на этом стареньком "форде", - сказал я, постукивая ключами по стеклу.

- Я слышал, ты покупаешь "Вольво", - сказал он. - В самый раз для семейного человека.

- Нам слишком тесно в "порше" моей жены, - сказал я.

- "Вольво" вам понравится, ’ сказал Альберт тем тоном, который отличает водителя "Бентли". "Это надежная машина, не хуже "Мерседеса" в любой день, и вы можете процитировать меня по этому поводу".

"Я мог бы процитировать вас по этому поводу, - сказал я, - если когда-нибудь попробую обменять его на "Мерседес"".

Альберт улыбнулся и затянулся сигаретой. Он знал, когда над ним подшучивали, и знал, как показать мне, что он не возражает. - Ваша жена хотела отвезти мистера Ренсселера на своем "Порше", но он настоял на "Бентли". Ему не нравятся быстрые спортивные машины, мистер Ренсселер. Ему нравится разминать ноги. Он был ранен на войне – вы знали, что он был ранен?"

Мне стало интересно, о чем мог говорить Альберт. Фиона договорилась съездить к Тессе и разобраться с предложениями некоторых агентов по продаже жилья. ‘ Ранен? Я не знал.

‘ Он служил на подводных лодках. Он сломал коленную чашечку, падая с трапа – это что-то вроде трапа на корабле, – и его сбросили, пока они были в море. Субмарина не возвращается с патрулирования из-за того, что энсин повредил ногу. Альберт рассмеялся над иронией всего этого.

Куда Ренсселер отправился с моей женой? - Итак, ты почти получил свободный вечер, Альберт.

Довольный тем, что я не забрался на водительское сиденье и не сбежал от него, как это сделало большинство сотрудников, когда он начал болтать, Альберт глубоко вздохнул и сказал: ‘Я не возражаю, мистер Сэмсон. Честно говоря, мне не помешает поработать сверхурочно. И какая мне разница, сижу ли я дома в своей убогой кроватке или откидываюсь на спинку в этой натуральной коже. Это Моцарт, мистер Сэмсон, и я бы с таким же удовольствием послушал Моцарта здесь, в подземном гараже, как и в любом другом месте в мире. Это стереосистема прекрасной работы. Подойди и послушай, если мне не веришь.

Они не могли уехать далеко, иначе Альберт не загнал бы "Бентли" обратно в гараж, чтобы дождаться их. ‘ В городе сегодня много машин, Альберт? Мне нужно проехать через Вест-Энд.

‘ Это ужасно, мистер Сэмсон. В один прекрасный день все закроется наглухо. Это была одна из стандартных фраз Альберта; он произнес ее автоматически, пока обдумывал ответ на мой вопрос. ‘На Пиккадилли сейчас плохо. Все дело в театрах.

- Я никогда не знаю, как избежать Пиккадилли, когда возвращаюсь домой.

Альберт затянулся сигаретой. Я дал ему прекрасное начало его любимой теме: короткие пути в центре Лондона. – Ну...

‘ Отправляйся в путь сегодня вечером, ’ перебил я его. ‘ Как ты справился с этим? Вы знали , что там будет оживленное движение ... Когда вы уехали... В семь?

-В семь пятнадцать. Ну, сначала они пошли выпить в клуб "Белый слон" на Керзон-стрит. Я знаю, они могли бы дойти оттуда до Коннота пешком, но мог начаться дождь, и в это время на Керзон-стрит не было бы такси. Столик в гриль-зале отеля Connaught был накрыт на восемь часов. Такой большой машине, как моя, не место на Керзон-стрит. Иногда в это время года к семи вечера их там припарковывают дважды. Я добрался туда по Бердкейдж-Уок, мимо Букингемского дворца и Гайд-парк-Корнер ... Длинным кружным путем, вы говорите. Но когда ты столько лет водишь машину в Лондоне , сколько я тебя ...

Я позволил голосу Альберта звучать монотонно, задавая себе вопрос, почему моя жена сказала мне, что проведет вечер с Тессой, когда на самом деле она ужинала в отеле с Бретом Ренсселером. ‘ Это вовремя? - Спросила я, взглянув на часы, пока Альберт был в ударе. ‘ Мне пора. Приятно было поговорить с тобой, Альберт. Ты кладезь информации.

Альберт улыбнулся. Я все еще мог слышать песню Così fan tutte из стереосистемы Bentley, когда подъезжал к съезду.

Я наблюдал за ней, пока она снимала свой забрызганный дождем платок. Она надевала шелковый платок только тогда, когда хотела защитить совершенно особенную новую прическу. Она покачала головой и провела по волосам кончиками пальцев. Ее глаза блестели, а кожа была бледной и совершенной. Она улыбнулась; какой красивой она казалась и какой далекой.

‘ Ты ужинал вне дома? ’ спросила она. Она заметила обеденный стол с незанятой сервировкой, который миссис Диас оставила для меня.

- Я ела сырный рулет в пабе.

‘Это худшее, что ты можешь выбрать", - сказала она. ‘Жиры и углеводы: это вредно для тебя. Там была приготовлена холодная курица и салат.

- Так Тесса нашла другой дом? - спросил я.

Настороженная, возможно, тоном голоса или тем, как я стоял к ней лицом, она на мгновение заглянула мне в лицо, прежде чем снять плащ. ‘ Я не смогла попасть к Тессе сегодня вечером. Кое-что случилось. - Она встряхнула плащ, и капли дождя блеснули на свету.

- Ты имеешь в виду работу?

Она пристально посмотрела на меня, прежде чем кивнуть. У нас было молчаливое соглашение не задавать вопросов о работе. "Кое-что, чего хотел Ренсселер", - сказала она, продолжая смотреть на меня так, словно бросала мне вызов.

- Я видел вашу машину на парковке, когда уходил, но охрана сказала, что вы уже уехали.

Она прошла мимо меня, чтобы повесить пальто в прихожей. Закончив, она посмотрелась в зеркало в прихожей и, говоря, причесалась. ‘ Сегодня днем в дипломатической сумке было много документов. Кое-что требовало перевода, а секретарь Брета владеет немецким только на уровне "А". Я перешел через дорогу и работал там.

Заявление о том, что он находится в Министерстве иностранных дел, в качестве объяснения отсутствия было самой старой шуткой в Министерстве. В этом темном лабиринте никогда никого нельзя было найти. - Ты ужинал с Ренсселером, - сказал я, не в силах больше сдерживать свой гнев.

Она перестала расчесывать волосы, открыла сумочку и опустила в нее расческу. Потом она улыбнулась и сказала: "Ну, ты же не думаешь, что я умру с голоду, дорогой.

А ты знаешь?

‘ Не вешай мне на уши всю эту чушь, - сказал я. ‘ Вы вышли из здания вместе с Ренсселером в семь пятнадцать. Вы были в его "Бентли", когда он выезжал из гаража. Потом я обнаружил, что он оставил на стойке регистрации в "Конноте" свой контактный номер для ночного дежурного офицера.

‘ Ты не утратил хватки, дорогой, ’ сказала она со льдом в каждом слоге. "Однажды работавший на поле, всегда работающий на поле" – разве не так говорят?"

‘ Так говорят такие люди, как Кройер и Ренсселер. Это то, что люди говорят, когда пытаются унизить людей, которые делают настоящую работу".

‘Что ж, теперь это окупилось для тебя", - сказала она. - Теперь весь ваш прежний опыт позволил вам выяснить, что я обедал в "Конноте" с Бретом Ренсселером.

- Тогда зачем тебе нужно мне лгать?

‘ Что за ложь? Я сказал тебе, что должен выполнить кое-какую работу для Ренсселера. Мы поужинали – хороший ужин, с вином, – но мы говорили о делах.

-По поводу чего?

Она протиснулась мимо меня в гостиную и прошла в столовую, которая выходила из нее в то, что дизайнеры называют "открытой планировкой’. Она взяла чистые тарелки и столовые приборы, которые были оставлены для меня. - Ты знаешь, что лучше не спрашивать меня об этом. - Она пошла на кухню.

Я последовал за ней, пока она ставила тарелки на полку в кухонном шкафу. - Потому что это такой секрет?

‘Это конфиденциально", - сказала она. "Разве у вас нет работы, которая слишком конфиденциальна, чтобы говорить со мной?"

- Только не в гриллинг-холле "Коннота".

‘ Значит, ты даже знаешь, в какой комнате мы были. Ты сегодня сделала домашнее задание, не так ли?

- А что я должен был делать, пока ты ужинаешь с боссом? Я должен был есть холодного цыпленка и смотреть телевизор?

- Предполагалось, что ты будешь пить пиво с другом, а потом заберешь детей из дома моих родителей.

Боже мой! Я забыла. - Я совсем забыла о детях, - призналась я.

‘ Я позвонила маме. Я думала, ты забудешь. Она накормила их ужином и привезла сюда на мини-такси. Все в порядке.

- Старая добрая теща, - сказал я.

‘ Тебе не обязательно так саркастично отзываться о моей матери, ’ сказала Фиона. - Достаточно плохо пытаться спорить из-за Брета.

- Давай оставим это, - сказал я.

‘ Делай, что хочешь, ’ сказала Фиона. ‘ Для одного вечера с меня достаточно разговоров. Она выключила свет в столовой, затем открыла дверцу посудомоечной машины, снова закрыла ее и включила. Брызги из посудомоечной машины барабанили по стальному корпусу, как барабанная дробь Вагнера. Шум делал разговор невозможным.

Когда я вышел из ванной, я ожидал увидеть Фиону, уткнувшуюся в подушку и притворяющуюся спящей; иногда она так делала после того, как мы ссорились. Но на этот раз она сидела в постели, читая какой-то большой том в отличительном дешевом переплете из библиотеки Департамента. Она хотела напомнить мне, что была преданной наемной рабыней.

Раздеваясь, я постаралась говорить свежим, дружелюбным тоном. - Чего хотел Брет?

- Я бы хотел, чтобы ты больше не говорил об этом.

- Между вами ничего нет, не так ли?

Она рассмеялась. Это был издевательский смех. ‘ Вы подозреваете меня... в связи с Бретом Ренсселером? Ему почти столько же лет, сколько моему отцу.

– Вероятно, он был старше отца той секретарши – Дженни как-там ее - которая уволилась перед Рождеством.

Фиона подняла глаза от книги; это было как раз то, что ее интересовало. ‘ Ты же не думаешь, что она... ? С Бретом, ты имеешь в виду?

Служба внутренней безопасности послала кого-то выяснить, почему она уехала, не предупредив должным образом. Она сказала, что у нее был роман с Бретом. Он сказал ей, что между ними все кончено.

‘ Боже мой, ’ сказала Фиона. ‘ Бедный Брет. Я полагаю, что проклятому нужно было сказать.

- Генеральному прокурору было приятно услышать, что у девушки есть соответствующий допуск, и все тут.

‘ Какой широкий кругозор у старика. Я думал, он придет в ярость. И все же Брет не женат. От него ушла жена, не так ли?

- Предполагалось, что Брет грешил и раньше.

‘ И всегда с кем-нибудь, у кого есть соответствующий допуск. Что ж, Брет молодец. Так вот почему ты подумал... ’ Она снова рассмеялась. На этот раз это был искренний смех. Она закрыла книгу, но не отрывала палец от страницы. - Он повторяет обычную процедуру об опасности нарушений в системе безопасности.

‘ Я рассказала ему о Джайлзе Тренте, ’ сказала я. - Я не впутывала в это Тессу.

- Брет решил поговорить со всеми лично, - сказала Фиона.

- Брет, конечно, не подозревает тебя?

Фиона улыбнулась. ‘ Нет, дорогой. Брет повез меня в Коннот не для того, чтобы допрашивать из-за костей последнего вальдшнепа в этом сезоне. Он весь вечер говорил о тебе.

- Обо мне?

‘ И со временем он отведет тебя в сторонку и спросит обо мне. Ты знаешь, как это работает, дорогая. Ты в этом бизнесе дольше, чем я. Она положила маркер в свою тетрадь, прежде чем отложить ее в сторону.

-О, ради Бога.

- Если ты мне не веришь, дорогая, спроси Брета.

‘ Возможно, я так и сделаю, - сказал я. Она подождала, пока я лягу в постель, а затем выключила свет. ‘ Я думал, в сыре есть белок, ’ сказал я. Она не ответила.

9

Дикки Кройер был в офисе Брета Ренсселера, когда они послали за мной в среду. Кройер засунул большие пальцы рук в задние карманы джинсов, а его кудрявая голова была склонита набок, как будто он прислушивался к какому-то отдаленному звуку.

Ренсселер сидел в своем вращающемся кресле, скрестив руки и положив ноги на кожаный табурет. Эти расслабленные позы были изучены, и я предположил, что они заняли свои места, когда услышали мой стук в дверь. Это был плохой знак. В скрещенных руках Ренсселера и подбоченящейся позе Кройера была та агрессия, которую я видел в группах допроса.

‘Бернард! ’ сказал Дикки Кройер тоном приятного удивления, как будто я просто зашел выпить чаю, а не заставил их ждать тридцать минут в ответ на третий его звонок. Ренсселер бесстрастно наблюдал за нами, как пассажир проезжающего такси мог бы наблюдать за двумя мужчинами на автобусной остановке. - Похоже, еще одна прогулка к Большому Би, - сказал Дикки.

‘ Это правда? - Спросила я без энтузиазма. Брет был без куртки. Эта стройная фигура в белой рубашке, галстуке-бабочке и жилете была похожа на игрока с речного парохода по Миссисипи, который разразился песней перед финальным броском.

‘ Не по проводу или каким-нибудь хитрым способом, - сказал Дикки. ‘ Просто звонок в наш офис. Восточногерманец только что постучал в дверь Фрэнка Харрингтона с пакетом бумаг и требует, чтобы его отправили в Лондон. Фрэнк сказал мне, что не хочет разговаривать с нашими берлинцами. - Дикки Кройер провел пальцем по своим кудрям, прежде чем серьезно кивнуть Ренсселеру.

- Еще один чудак, - сказал я.

- Ты так думаешь, Бернард? - спросил Ренсселер с той искренностью, на которую я привык не обращать внимания.

‘ Какие документы? - Спросил я Дикки.

‘ Верно, ’ сказал Кройер. Но он не ответил на мой вопрос.

Ренсселер не торопился описывать документы. ‘ Интересный материал, ’ осторожно заметил он. ‘ Большая часть отсюда. Протоколы встречи Генерального прокурора с некоторыми высокопоставленными сотрудниками Министерства иностранных дел, оценка нашего успеха в прослушивании дипломатических линий связи из Лондона, часть отчета об использовании нами американских шифровальных машин ... Неоднозначный материал, но он заслуживает внимания. Верно?"

-Что стоит нашего внимания, Брет, - сказал я.

- Что это должно означать? - спросил Кройер.

- Для всех, кто верит в Санта-Клауса, - добавил я.

‘ Вы хотите сказать, что это трюк КГБ? ’ спросил Ренсселер. ‘ Да, вероятно, так оно и есть. - Кройер посмотрел на него, сбитый с толку переменой его отношения. ‘С другой стороны, ’ сказал Ренсселер, - это то, что мы игнорируем на свой страх и риск. Ты согласен, Бернард?"

Я не ответил.

Дикки Кройер взялся за большую латунную пряжку своего кожаного ковбойского ремня. – Житель Берлина обеспокоен, чертовски обеспокоен.

‘ Старина Фрэнк всегда волнуется, ’ сказал я. - Он может быть и старухой, мы все это знаем.

‘Фрэнку было о чем беспокоиться с тех пор, как он пришел к власти", - сказал Ренсселер, чтобы засвидетельствовать свою лояльность к подчиненным. Но он не отрицал, что Фрэнк Харрингтон, наш высокопоставленный сотрудник в Берлине, мог быть пожилой женщиной.

‘ Все материалы отсюда? - Спросил я. ‘ Отсюда можно установить личность? Дословно? Копии наших документов? Как отсюда?"

- Об этом Фрэнка спрашивать бесполезно, - быстро сказал Дикки Кройер, пока кто-нибудь не обвинил его в том, что он этого не выяснил.

‘ Бесполезно о чем-либо спрашивать Фрэнка, - сказал я. - Так почему бы ему не прислать все сюда?

- Я бы этого не хотел, - сказал Ренсселер, все еще скрестив руки на груди и уставившись на книгу "Кто есть кто " на своей книжной полке. ‘ Если это просто КГБ пытается устроить нам небольшие неприятности, я не хочу, чтобы их человек приезжал сюда для допроса. Это дало бы им повод для злорадства. Получив такое поощрение, они будут пытаться снова и снова. Нет, мы отнесемся к этому спокойно. Мы попросим Бернарда поехать туда и разобраться во всем этом, поговорить с их парнем и сказать нам, что он думает. Но давай не будем слишком остро реагировать. Он захлопнул ящик стола с такой силой, что раздался звук, похожий на пистолетный выстрел.

- Это будет пустой тратой времени, - сказал я.

Брет Ренсселер пнул ногой, чтобы повернуть свой стул, и повернулся ко мне лицом. Он на мгновение разжал руки, щелкнул накрахмаленными манжетами и улыбнулся мне. - Именно так я и хочу, чтобы все было сделано, Бернард. Иди и посмотри на это своим желчным взглядом. Нет смысла посылать Дикки. Он посмотрел на Дикки и улыбнулся. - В конце концов, он поговорил бы с генеральным прокурором по горячей линии.

Дикки Кройер засунул руки поглубже в карманы джинсов, нахмурился и ссутулил плечи. Ему не понравилось, что Ренсселер назвал его легковозбудимым. Кройер хотел быть крутым и невозмутимым вундеркиндом.

Ренсселер посмотрел на меня и улыбнулся. Он знал, что расстроил Кройера, и хотел, чтобы я разделил его веселье. ‘ Просмотрите берлинский телекс и запишите, какие ссылки они приводят. Затем пойдите и посмотрите оригиналы: прочтите протокол той встречи в FO и откопайте ту памятку о шифровальных машинах и так далее. Таким образом, вы сможете сами судить, когда доберетесь туда. Он взглянул на Дикки, который, надувшись, смотрел в окно, а затем на меня. – К какому бы выводу вы ни пришли, вы скажете Фрэнку Харрингтону, что это Шпильцеуг - чушь собачья.

- Конечно, - сказал я.

‘ Сядь на завтрашний рейс королевских ВВС, побеседуй с Фрэнком и успокой его. Посмотри на этого маленького немца и разберись с этим хламом, которым он торгует.

‘ Ладно, ’ сказал я. Я знал, что Брет найдет способ привести меня к тому, что Дикки называл "Большой Би".

‘ А какие у вас счеты с Джайлзом Трентом? - Спросил я.

‘ О нем позаботились, Бернард, ’ сказал Ренсселер. - Поговорим об этом, когда ты вернешься. Он улыбнулся. Он был красив и мог пустить в ход свое обаяние, как кинозвезда. Конечно, Фиона могла влюбиться в него. Мне захотелось плюнуть ему в глаза.

На следующий день я вылетел военным рейсом в Берлин. В самолете не было никого, кроме меня, двух санитаров, которые накануне привезли больного солдата, и бригадира с огромным количеством багажа.

Бригадир позаимствовал у меня газету и хотел поговорить о ловле нахлыстом. Он был приветливым мужчиной, молодо выглядевшим по сравнению с большинством бригадиров, которых я когда-либо встречал, но это была не самая лучшая выборка. Не его вина, что он имел поверхностное сходство с моим тестем, но я находил это определенным препятствием. Я откинулся на спинку стула и пробормотал что-то о том, что провел позднюю ночь. Затем я уставился в окно, пока тонкие клочья облаков, похожие на лишенные краски мазки кисти, не стерли жесткие правильные очертания сельскохозяйственных угодий, которые безошибочно принадлежали Германии.

Бригадир разговорился с одним из санитаров. Он спросил его, как долго он служит в армии, есть ли у него семья и где они живут. Рядовой ответил отрывисто, чего должно было быть достаточно, чтобы показать, что он предпочел бы поговорить о футболе со своим приятелем. Но бригадир продолжал монотонно бубнить. Его голос тоже был похож на голос отца Фионы. У него даже было такое же короткое "а?", которым отец Фионы заканчивал каждый эпизод безрассудного фанатизма.

Я вспомнил, как впервые встретился с родителями Фионы. Они пригласили меня погостить на выходные. У них был огромный особняк неопределенного возраста недалеко от Лейт-Хилл в Суррее. Дом был окружен деревьями – по большей части чахлыми елями и соснами. Вокруг дома были покрытые деревьями склоны холмов, так что отец Фионы - Дэвид Тимоти Кимбер–Хатчинсон, член Королевского общества искусств, богатый бизнесмен и владелец фермы, а также отмеченный премиями художник-акварелист-любитель – мог с гордостью сказать, что ему принадлежит вся земля, которую он видит из окна своего кабинета.

Хозяину, который убирает воскресный завтрак в 10.30, определенно не хватает естественного человеческого сострадания. Отец Фионы так не думал. ‘ Я помогал кормить лошадей с половины седьмого утра. Перед завтраком я тренировал своего лучшего охотника.

На нем были бриджи для верховой езды, начищенные сапоги, желтая кашемировая рубашка с воротником-стойкой и клетчатый пиджак, идеально облегавший его слегка полноватую фигуру. Я обратила внимание на его наряд, потому что он застал меня в зале для завтраков, когда я собирала последние остатки яичницы-болтуньи с тарелки на электрической плите, будучи босиком и одетая в древний халат и пижаму. – Ты не собираешься отнести тарелку с остатками? – он подошел ближе, чтобы разглядеть два сморщенных ломтика и четыре сморщенных гриба под яичными хлопьями. - В спальню?

- На самом деле, да, - ответил я ему.

‘ Нет, нет, нет. ’ Он произнес это с такой решительностью, которая, несомненно, положила конец всем обсуждениям в зале заседаний. "Моя добрая жена никогда не будет есть в спальнях".

С тарелкой в руке я направился к двери. ‘ Я несу это наверх не ради твоей жены, - сказал я. - Это для меня.

Та очень ранняя встреча с мистером Кимбер-Хатчинсоном разрушила все сыновние узы, которые в противном случае могли бы расцвести. Но в то время мысль о женитьбе на Фионе еще не сформировалась у меня в голове, и перспектива когда-либо снова увидеть мистера Дэвида Кимбер-Хатчинсона казалась милосердно отдаленной.

‘ Боже мой, чувак. Ты даже не побрился! - крикнул он мне вслед, когда я поднимался наверх со своим завтраком.

‘Ты провоцируешь его", - сказала Фиона, когда я рассказал ей о своей встрече. Она была в моей постели, надев свою ночную рубашку с оборками, ожидая возможности разделить добычу со стола за завтраком.

‘ Как ты можешь так говорить? Я возразил. - Я говорю, только когда он обращается ко мне, и то только для того, чтобы поддержать вежливую беседу.

‘ Ты лицемер! Ты прекрасно знаешь, что намеренно провоцируешь его. Ты задаешь ему все эти невинные вопросы с широко раскрытыми глазами о получении прибыли от дешевой рабочей силы.

‘Только потому, что он продолжает называть себя социалистом", - сказал я. "И не берите второй кусок бекона: по одному на каждого".

‘ Ты чудовище. Ты знаешь, я ненавижу грибы. Она облизала пальцы. ‘ Ты не лучше, дорогой. Что ты когда-нибудь делал такого, что делало тебя большим социалистом, чем папочка?"

‘Я не социалист’, - сказал я. ‘Я фашист. Я продолжаю говорить вам это, но вы никогда не слушаете".

- У папы свои социалистические идеи, - сказала Фиона.

‘ Он отказывается вести дела с французами, ненавидит американцев, никогда не нанимает евреев, считает всех арабов жуликами, а единственный русский, которого он любит, - это Чайковский. Где же братство людей?"

‘ Большая часть этой тирады была адресована мне, ’ сказала Фиона. ‘ Папа сердится с тех пор, как я получила рекомендацию от старого Сайласа Гонта. Это семья по материнской линии, и папа с ними враждует.

- Понимаю.

- Когда я слышу, как мой отец продолжает то, что он говорил вчера вечером за ужином, мне хочется вступить в Коммунистическую партию, а тебе?

‘ Нет. Мне хочется предложить твоему отцу присоединиться к ней.

-Нет, серьезно, дорогая.

- Коммунистическая партия?

‘ Вы понимаете, что я имею в виду: рабочие всего мира объединяются и все такое. Папа на словах поддерживает идею социализма, но никогда ничего с этим не предпринимает.

‘Ты бы не сбежал от него, вступив в КП", - сказал я. ‘Твой отец выписал бы чек и купил это. А потом он продал бы его спортивную площадку под офисные помещения.

‘ Возвращайся в постель, ’ сказала Фиона. - Теперь, когда мы пропустили завтрак, вставать не из-за чего.

Фиона редко упоминала политику своего отца и расплывчато излагала свои собственные убеждения. Политические разговоры за обеденным столом обычно заставляли ее рассеянно смотреть в пространство или побуждали завести разговор о детях, шитье или парикмахерских. Иногда я задавался вопросом, действительно ли она была заинтересована в своей работе в Отделе или просто осталась там, чтобы присматривать за мной.

‘ Мы приближаемся к посадке, старина, ’ сказал бригадир. - Убедись, что твой ремень безопасности пристегнут.

Самолет теперь был над Берлином. Я мог видеть неровные очертания Стены, когда пилот поворачивал на посадку к RAF Gatow, бывшему учебному заведению люфтваффе. Его взлетно-посадочная полоса резко заканчивается у Стены, за исключением того, что здесь "Стеной" является забор из проволочной сетки и песчаный участок, который, по сообщениям разведки, был оставлен без мин и препятствий на случай, если наступит день, когда подразделения соседнего танкового склада российской армии пройдут через него, чтобы захватить Берлин-Гатов с неповрежденными взлетно-посадочными полосами и электроникой.

10

Вы когда-нибудь здоровались с девушкой, на которой давным-давно чуть не женились? Улыбалась ли она той же очаровательной улыбкой и обнимала вас жестом, который вы почти забыли? Заставили ли вас задуматься морщинки, когда она улыбалась, о том, какие чудесные времена вы пропустили? Вот что я чувствовал о Берлине каждый раз, когда возвращался сюда.

Отель Лизл Хенниг, расположенный недалеко от Кантштрассе, в Западном секторе, не изменился. Никто не пытался отремонтировать или перекрасить фасад, испещренный осколками снарядов Красной Армии в 1945 году. Внушительный дверной проем рядом с магазином оптики выходил на такую же грандиозную мраморную лестницу. Залатанный ковер, красный, теперь ставший выцветшим коричневым, вел в "салон", где всегда можно было найти Лизл. Мать Лизл выбрала тяжелую дубовую мебель из универмага Вертхайма на Александерплац еще до Гитлера. И задолго до того, как величественный старый дом превратился в этот обшарпанный отель.

‘ Привет, дорогая, - сказала Лизл, как будто я видел ее только вчера. Она была старой, огромной женщиной, которая вываливалась из кресла, ее красное шелковое платье подчеркивало каждую выпуклость, так что она была похожа на расплавленную лаву, стекающую по крутому склону холма. ‘Ты выглядишь усталой, дорогая. Ты слишком много работаешь.

С тех пор, как Лизл была ребенком в доме с пятью слугами, в этом ‘салоне’ мало что изменилось. Со всех сторон были фотографии: семейные группы цвета сепии в рамках черного дерева, выцветшие знаменитости тридцатых годов. Актрисы с длинными мундштучками для сигарет, писатели в широкополых шляпах, глянцевые кинозвезды с UFA studios, тщательно отретушированные примадонны Государственной оперы, артисты движения дада, танцовщицы на трапеции из Wintergarten и певицы из ночных клубов из давно исчезнувших clip joints. Все они подписали своего рода витиеватые гарантии вечной любви, которые являются эфемерными в шоу-бизнесе.

Покойный муж Лизл был там, одетый в костюм с белым галстуком, который он надевал, чтобы сыграть Пятый фортепианный концерт Бетховена с Берлинским филармоническим оркестром в тот вечер, когда фюрер был в зале. Не было фотографий согнутого маленького калеки, который закончил свои дни, играя за "Тринкгельд" в полуразрушенном баре на Ранкештрассе.

На некоторых из этих фотографий были друзья семьи; те, кто приходил в салон Лизл в тридцатые и сороковые годы, когда это было место встреч богатых и знаменитых, и те, кто приходил в пятидесятые, чтобы познакомиться с мужчинами с консервами и разрешениями на работу. Были там и современные фотографии постоянных жильцов, которые пережили испытания и невзгоды: ненадежную горячую воду и шум центрального отопления, забытые телефонные сообщения и письма, которые так и не были доставлены, и не работающий свет в ванной. Таких постоянных клиентов приглашали в тесный маленький офис Лизл на бокал шерри, когда они оплачивали счет. А их фотографии были прикреплены над кассой.

- Ты ужасно выглядишь, дорогой, - сказала она.

‘ Я в порядке, тетя Лизл, ’ сказал я. - Вы можете найти для меня комнату?

Она включила другой свет. Большое растение в горшке в стиле ар-нуво отбрасывало резкую тень на уродливые коричневые обои. Она повернулась, чтобы лучше разглядеть меня, и часть ее жемчужного ожерелья исчезла в складках жировых мышц. - Для тебя всегда найдется место, Любимая. Поцелуй меня.

Но я уже наклонился, чтобы поцеловать ее. Это был необходимый ритуал. Она называла меня Liebchen и требовала поцелуев с тех пор, как я научилась ходить. - Значит, ничего не меняется, Лизл, - сказал я.

‘ Ничего не меняется! Ты хочешь сказать, все меняется. Посмотри на меня. Посмотри на мое уродливое лицо и это немощное тело. Жизнь жестока, Бернд, дорогой мой, ’ сказала она, назвав меня тем именем, под которым я был известен в детстве. ‘ Ты тоже это поймешь: жизнь жестока. Только берлинцы могут высмеивать собственную жалость к себе, чтобы вызвать смех. Лизл была одной из самых успешных выживших в жизни, и мы оба это знали. Она расхохоталась, и мне пришлось рассмеяться тоже.

Она уронила свою "Штутгартер цайтунг" на ковер. Она провела свою жизнь, читая газеты и рассказывая о том, что она в них обнаружила. ‘ Что привело вас в наш замечательный город? - спросила она. Она потерла колено и вздохнула. Теперь, когда артрит поразил ее ноги, она редко выходила из дома, разве что в банк.

‘ Все еще продаешь таблетки? ’ спросила она. Я всегда говорил, что работаю на фармацевтического производителя, который экспортирует лекарства на Восток и Запад. Она не стала дожидаться ответа; в любом случае, она никогда не верила в мою историю. ‘ И вы привезли фотографии вашей очаровательной жены и этих прекрасных детей? Дома все в порядке?"

‘ Да, ’ сказал я. - Верхняя комната пуста?

‘ Конечно, это так, ’ сказала она. "Кто еще, кроме тебя, захочет там спать, когда у меня есть номера с балконом и ванной комнатой в номере?"

‘ Я поднимусь наверх и умоюсь, ’ сказал я. Комната на чердаке была моей комнатой, когда здесь расквартировали моего отца, майора разведки. Это место было полно воспоминаний.

‘ Надеюсь, ты не собираешься переходить на другую сторону, ’ сказала Лизл. ‘ Там, на Востоке, есть все необходимые лекарства. Они становятся очень грубыми с продавцами лекарств".

Я послушно улыбнулся ее маленькой шутке. ‘ Я никуда не ухожу, Лизл, ’ сказал я. - Это всего лишь праздник.

‘ Дома все в порядке, дорогая? У нас ведь не такой праздник, правда?


Фрэнк Харрингтон, глава берлинского отделения, прибыл к Лизл ровно в четыре. - Тебе надоело спать на диване у Вернера, да?

Я посмотрел на него, не отвечая.

"Мы работаем медленно, - сказал Фрэнк, - но в конце концов узнаем все новости".

- Ты принесла это?

‘ Я все принес. Он положил на стол дорогой на вид черный кожаный футляр для документов и открыл его. ‘ Я даже захватил с собой путеводитель по улицам от А до Я, который позаимствовал у тебя в Лондоне. Извини, что он был у меня так долго.

‘ Все в порядке, Фрэнк, ’ сказал я, бросая путеводитель по Лондону в свой открытый чемодан, чтобы не забыть его. - А где человек, который доставил товар?

- Он вернулся.

‘ Я думал, он остался, чтобы я мог допросить его. Именно этого хотел Лондон.

Харрингтон вздохнул. ‘Он вернулся’, - сказал он. ‘Вы знаете, как ведут себя люди в подобных ситуациях. Вчера он занервничал и в конце концов ускользнул обратно туда.

- Жаль, - сказал я.

‘ Я видел внизу симпатичную девушку, которая разговаривала с Лизл. Блондинки. Ему было не больше восемнадцати. Она остановилась здесь?"

Фрэнк Харрингтон был худощавым шестидесятилетним мужчиной. У него было бледное лицо с серыми глазами, костлявым носом и черными щетинистыми усами с тупыми концами, какие носят солдаты. Его вопрос был попыткой сменить тему, но Фрэнк всегда разбирался в дамах.

- Я не могу тебе сказать, Фрэнк, - сказал я.

Я начал разбирать бумаги, которые он принес. Некоторые из них были стенографическими отчетами о встречах, которые имели место в Министерстве иностранных дел, когда сотрудники нашей Секретной разведывательной службы приезжали туда на специальные брифинги. Ни один из материалов не имел жизненно важного значения, но то, что они попали в восточногерманскую разведку, вызывало беспокойство. Очень беспокоило.

Фрэнк Харрингтон сидел у крошечного чердачного окошка, из которого я обычно запускал свои бумажные самолетики, и курил свою вонючую трубку. ‘Ты не помнишь, как твой отец устраивал вечеринку по случаю дня рождения фрау Хенниг?’ Фрэнк Харрингтон был единственным человеком, которого я знал, кто называл Лизл фрау Хенниг. ‘ Внизу, в салоне, у него был танцевальный оркестр из шести человек, и каждый торговец с черного рынка на Потсдамерплац приносил еду. Я никогда не видел такого изобилия.

Я оторвал взгляд от бумаг.

Он умиротворяюще помахал передо мной трубкой. ‘ Пойми меня правильно, Бернард. Твой отец не имел дела с черным рынком. Все вкладчики были друзьями фрау Хенниг. Он рассмеялся над какой-то мыслью, промелькнувшей у него в голове. ‘Ваш отец был последним человеком, имевшим дело с черным рынком. Твой отец был ханжой, настолько чопорным и правильным, что из-за него простые смертные, вроде меня, иногда чувствовали себя неполноценными. Он был человеком, сделавшим себя сам, твой отец. Они все такие – немного неумолимые, непреклонные и склонны действовать по правилам. Он снова взмахнул трубкой. ‘ Не обижайся, Бернард. Мы с твоим отцом были очень близки. Ты это знаешь.

- Да, я знаю, Фрэнк.

- У твоего отца не было надлежащего образования. Бросил школу, когда ему было четырнадцать. Вечера проводил в публичной библиотеке. Вышел в отставку полковником, а закончил тем, что возглавил берлинский офис, не так ли? Чертовски удачный выбор для человека, получившего образование.

Я перелистал следующую пачку бумаг, чтобы добраться до памятки о шифровальных машинах. ‘ Это я такой? - Спросил я его. - Неумолимый, непреклонный и склонный действовать по правилам?

‘ Да ладно тебе, Бернард. Ты же не собираешься сказать мне, что жалеешь, что не поступил в университет? Ты берлинец, Бернард. Ты вырос в этом забавном старом городе. Ты катался на велосипеде по улицам и переулкам до того, как построили Стену. Ты говоришь по-берлински по-немецки так же хорошо, как и все, кого я здесь встречал. Ты прячешься за землю, как коренной житель. Вот почему мы, черт возьми, не можем тебя найти, когда ты решаешь, что тебе больше нечего с нами делать.

‘Ich bin ein Berliner,’ I said. Это была шутка. Берлинец - это пончик. На следующий день после того, как президент Кеннеди сделал свое знаменитое заявление, берлинские карикатуристы провели день поля с говорящими пончиками.

‘ Ты думаешь, твоему отцу следовало отправить тебя обратно в Англию, чтобы ты изучал политику и современные языки? Вы думаете, было бы лучше послушать оксфордских ученых, рассказывающих вам, где Бисмарк допустил ошибку, и какого-нибудь молодого преподавателя, объясняющего, какие предлоги управляют дательным падежом?"

Я промолчал. Правда заключалась в том, что я не знал ответа.

- Черт возьми, парень, ты знаешь об этой части света больше, чем любой выпускник Оксбриджа может узнать за всю жизнь.

- Ты не мог бы изложить это в письменной форме, Фрэнк?

‘ Ты все еще злишься из-за того, что стол занял молодой Дикки Кройер? Ну, а почему бы тебе не злиться? С этого конца я ясно изложил свою позицию. В этом ты можешь быть уверен.

‘ Я знаю, что ты это сделал, Фрэнк, ’ сказал я, складывая бумаги вместе, чтобы они поместились обратно в конверт из коричневой бумаги. ‘Но факт в том, что в Оксфорде и Кембридже вы не просто изучаете историю и грамматику, вы узнаете о людях, которых там встречаете. И в дальнейшей жизни вы зависите от этих суждений. Знание улиц и переулков этого грязного старого города не имеет большого значения, когда есть свободный письменный стол.

Фрэнк Харрингтон попыхтел трубкой. - И Кройер был не только моложе вас по службе, но и младше.

- Не придавай этому значения, Фрэнк, - сказал я.

Он рассмеялся. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что назвала его старухой, но что бы я ни говорила о нем, это никак не повлияло бы на его карьеру, потому что Фрэнк в любой момент должен был уйти на пенсию, и то, что его вытащили из Берлина, не было бы для него проблемой. Он ненавидел Берлин и не скрывал этого. "Позвольте мне написать в прокуратуру", - сказал Фрэнк, как будто его внезапно осенила блестящая идея. - Старик был со мной стажером во время войны.

‘ Ради бога, нет! - крикнул я. В этом и была проблема Фрэнка; точно так же, как Лизл, он всегда хотел относиться ко мне так, как если бы я был девятнадцатилетним парнем, идущим на свою первую работу. Он был не столько старой женщиной, сколько благонамеренной старой тетушкой.

‘ Так что вы думаете об этой макулатуре? - спросил он, тыча спичкой в чашечку своей трубки, словно что-то искал.

‘Чушь", - сказал я. "Это просто куча догадок, которые кто-то в Москве придумал, чтобы заставить нас волноваться".

Фрэнк кивнул, не поднимая на меня глаз. ‘ Я так и думал, что ты это скажешь. Ты должен был это сказать, Бернард. На что бы это ни было похоже, вам пришлось бы сказать, что это был вздор.

‘ Могу я угостить тебя выпивкой? - Спросил я.

- Я лучше вернусь в офис и отправлю все это в измельчитель.

‘ Ладно, ’ сказал я. Он догадался, что Лондон хочет уничтожить его. Фрэнк знал, как работают их умы. Может быть, он пробыл здесь слишком долго.

- Полагаю, тебе захочется пройтись по городу и повидаться с кем-нибудь из своих товарищей по играм.

- Только не я, Фрэнк.

Он улыбнулся и пыхнул трубкой. ‘ Ты всегда был таким, Бернард. Тебе невыносимо было позволять кому-либо знать, чем ты занимаешься ’. Я помню, это было именно то, что он говорил мне, когда я был ребенком. ‘Что ж, буду с нетерпением ждать встречи с тобой завтра вечером за ужином. Просто надень что-нибудь, это всего лишь ужин".

После того, как он ушел, я подошел к своему чемодану, чтобы взять свежую рубашку. Сложенный обрывок конверта, использованный в качестве закладки, выпал из путеводителя по улицам, который Фрэнк вернул мне. Оно было адресовано фрау Харрингтон, но адрес представлял собой всего лишь номер почтового ящика, за которым следовал почтовый индекс. Это был чертовски странный способ отправить письмо жене Фрэнка. Я положил его в свой бумажник.

Русским достались Государственная опера, Королевский дворец, правительственные здания и некоторые из худших трущоб; западным державам достались зоопарк, парки, универмаги, ночные клубы и виллы богачей в Грюневальде. И через оба сектора, как шампур через шашлык, проходит Ось Восток–Запад.

Бендлерштрассе, откуда Верховное командование отправило немецкую армию завоевывать Европу, теперь переоборудовано под офисы производителя косметики. Бендлерштрассе переименована. Здесь все не то, чем кажется, и это мне нравится. Anhalter Bahnhof, фасад из желтого кирпича с тремя большими дверями, когда-то был станцией для роскошных экспрессов, следующих в Вену и всю юго-восточную Германию. Это больше не оживленная конечная остановка. Огромное здание стоит на пустыре, давно заброшенном сорняками и дикими цветами. Вернер Фолькманн выбрал это место для встречи, как он иногда делал раньше. Обычно это было признаком того, что он чувствовал себя особенно параноидально. В руках у него был небольшой кейс для документов, а одет он был в большое черное пальто с каракулевым воротником. На ком-то другом это могло бы наводить на мысль об импресарио или аристократе, но на самом деле Вернер выглядел просто как человек, купивший одежду на блошином рынке у заброшенной станции скоростной железной дороги на Тауэнциенштрассе.

Становилось темно. Вернер остановился и посмотрел на улицу. Из-за высокой, покрытой граффити стены лился отраженный голубовато-зеленый свет, который в любом другом городе обозначил бы расположение большого стадиона, освещенного для вечернего футбольного матча. Но за этой стеной находилось большое открытое пространство Потсдамерплац. Когда-то это была самая оживленная транспортная развязка в Европе, теперь она превратилась в ярко освещенный Тодесштрайфен, полосу смерти, тихую и неподвижную, с лабиринтом колючей проволоки, мин и стационарных орудий.

Вернер на мгновение задержался на углу, обернувшись, чтобы посмотреть, как дюжина или больше молодых людей прошли мимо него и продолжили путь в сторону Халлеш-Тора. Они были одеты в странное сочетание одежды: обтягивающие трико, высокие сапоги и афганские куртки на девушках; кожаные куртки без рукавов с шипами и кепки Африканского корпуса на мужчинах. У некоторых из них волосы были выкрашены в основные цвета. Вернер был удивлен этим образцом берлинской молодежи не больше, чем я. Жители Берлина освобождены от военной службы, и среди молодежи есть тенденция отмечать это событие. Но Вернер продолжал наблюдать за ними и ждал, не отрывая взгляда, пока желтый двухэтажный автобус не остановился и не забрал всех, кто ждал на остановке. Только тогда он почувствовал себя в безопасности. Он резко повернулся и перешел улицу на светофоре. Я последовал за ним, как будто хотел успеть на зеленый.

Он зашел в кафе "Лойшнер" и, повесив шляпу на вешалку, выбрал место в конце зала. Свой кейс с документами он аккуратно поставил на сиденье рядом с собой. Я помахал рукой, словно впервые увидел его, и подошел к его столику. Вернер подозвал официанта, чтобы тот принес два кофе. Я со вздохом сел. Вернер опоздал - непростительный грех в моем бизнесе.

‘ Это был один из людей Фрэнка Харрингтона, ’ сказал Вернер. - Я должен был убедиться, что избавился от него.

- Зачем Фрэнку поручать кому-то следить за тобой?

‘Лондон надрал Фрэнку задницу’, - сказал Вернер. "Поговаривают о его немедленной замене".

‘ Какое ты имеешь к этому отношение? Зачем следить за тобой?

‘ В Лондоне произошла какая-то утечка информации? - спросил Вернер. Зная, что я вряд ли отвечу ему, он сказал: "Будет справедливо, если ты расскажешь мне. Если ты просишь меня перейти ради тебя границу, будет только справедливо, если ты расскажешь мне, что происходит в Лондоне.

‘ Утечки нет, ’ сказал я. Я мог бы добавить, что никто еще не просил его переходить "границу дозволенного" и что его регулярные визиты на Восток были чертовски веской причиной для того, чтобы он знал как можно меньше о том, что происходит в Лондоне.

‘ А деньги? Лондон поможет мне с банком?

- Денег тоже нет, - сказал я.

Вернер низко склонился над столом и печально кивнул. Я оглядел кафе. Это было просторное заведение с зеркалами в позолоченных рамах, поддерживаемыми гипсовыми херувимчиками, и столиками с пластиковыми крышками, выполненными под мрамор. Во всю длину комнаты тянулся прекрасный старинный прилавок. Я знал об этом, когда за этим делом служил отец Лейшнеров. Берлинские дети могли отведать здесь настоящее американское мороженое, пока дочь Лойшнера не вышла замуж за своего солдата и не уехала жить в Арканзас.

Принесли кофе: два маленьких кофейничка с гальваническим покрытием, крошечные кувшинчики со сливками, сахар, завернутый в цветную бумагу с рекламой чая, и обычные чашечки с блюдцами в цветочек. Чашки и блюдца с цветочным рисунком: они напомнили мне о завтраках в моем детстве, когда мой отец исправлял неадекватный немецкий моей матери. “Es geht um die Wurst", "Это зависит от колбасы”, означает “От нее зависит все”. Но “Мир и все сосиски“, или "Для меня это все сосиски“, означает "Мне действительно все равно”.’ Мама только улыбнулась и налила еще кофе в чашки с цветочным узором. Она собиралась сказать, что сегодня вечером колбасы на всех может не хватить. Но мой отец был склонен все усложнять больше, чем нужно. Это тоже было характерной чертой человека, сделавшего себя сам.

Я сказал: ‘Почему мы прошли через все это дело со встречей незамеченными? Я мог бы просто встретиться с тобой здесь".

- И тогда мы оба сидели бы здесь с наблюдателем Фрэнка.

- Будь по-твоему, Вернер, - сказал я.

- Фрэнк Харрингтон обеспокоен, - сказал Вернер.

‘ О чем? - Спросила я, больше не скрывая своего раздражения. - Я думала, Фрэнк и близко не подпустит тебя к своему офису.

Вернер улыбнулся одной из своих особенных восточных улыбок, которая, по его мнению, делала его непроницаемым. ‘Мне не нужно идти в офис, чтобы узнать последние новости оттуда. Фрэнк получает много неприятностей из Лондона. Ходят слухи, что произошла утечка информации. Фрэнк боится, что его сделают козлом отпущения. Он боится, что они избавятся от него и найдут какой-нибудь способ не платить ему пенсию.

-Яйца!

- Как вы думаете, если бы Фрэнка отозвали, берлинский офис снова начал бы использовать меня?

- Утечки информации нет.

‘ Хорошо, ’ сказал Вернер, глядя на меня и кивая. Ничто так не сбивало с толку, как попытки Вернера быть искренним. ‘ Макс Биндер вернулся. У него были жена и трое детей, и он не мог устроиться на работу. В конце концов он вернулся на Восток.

С нами в школе учился Макс Биндер, прилежный парень, который каждое Рождество исполнял сольную партию в ‘Тихой ночи" и у которого был тайный запас запрещенных нацистских значков, о которых мы все мечтали. Он мне всегда нравился. ‘Макс - один из лучших’, - сказал я. "Его жена была с Востока, не так ли?"

‘ Они сняли одну из тех квартир "свадебный торт” на Сталиналле. Вернер все еще называл улицу ее старым названием. ‘В настоящее время люди понимают, что эти квартиры не так уж плохи. По крайней мере, в них высокие потолки, много шкафов и места для хранения вещей. Новые помещения в Марцане действительно тесно прижаты друг к другу. У них семьи из четырех человек живут в кладовке для метел Макса.

‘ Вы недавно были на той стороне? Вы видели Макса?

‘ Я время от времени вижусь с Максом. У него сейчас хорошая работа. Он в таможенной службе – старший клерк.

Что-то в голосе Вернера привлекло мое внимание. - У вас с Максом какой-то скандал?

‘ С Максом? Он нервно налил себе еще кофе.

‘ Я знаю тебя, Вернер, и я знаю Макса. Что ты задумал?

- Это офис Макса, который занимается бумажной работой по некоторым моим сделкам с forfait, вот и все.

‘ Ты имеешь в виду авалирование. Гарантия того, что деньги будут выплачены. Так вот оно что.

Вернер не пытался отрицать, что между ними была какая-то неразбериха. ‘ Послушай, Бернард. Я видел Зену на прошлой неделе. Она обещала вернуться ко мне.

Он хотел, чтобы я его поздравил. - Это хорошо, Вернер.

‘ Она была в Берлине... Просто ненадолго. Мы вместе пообедали. Она хотела узнать, как у меня дела.

- А как ты себя чувствовал?

‘ Я хочу вернуть ее, Берни. Я не справлюсь без нее. Я так ей и сказал.

-Ичто?

Я сказал ей, что у меня будет больше денег. Деньги всегда были нашей проблемой. Если я заработаю немного больше денег, она вернется ко мне. Она более или менее пообещала.

‘ Я еще раз попытаюсь убедить Лондон одобрить выделение денег, Вернер. Забудь об этой безумной идее подделывать авали, или что бы ты там ни делал. Если у тебя возникнут проблемы на Востоке, они бросят тебя в холодильник и выбросят ключ. Это будет “обман народа” или что-то в этом роде, и они будут бить вас молотком, чтобы убедиться, что никто другой не проделает тот же трюк".

Вернер кивнул. ‘ Я просто собираюсь сделать это пару раз, чтобы у меня было достаточно наличных, и мне больше не приходилось ползать по банкам. Эти ублюдки с денежного рынка выжимают из меня все соки, Берни. Они снимают сливки с каждой сделки, которую я заключаю.

- Я сказал, забудь об этом, Вернер.

Я обещал свозить Зену в Испанию, чтобы провести там по-настоящему хороший отпуск. Ты когда-нибудь был в Марбелье? Это чудесно. Когда-нибудь я куплю там небольшой домик и осяду. Зене нужно немного солнца и отдыха. Мне тоже. Что-то подобное дало бы нам возможность начать все сначала. Может быть, даже в Южную Америку. Это стоит того, чтобы рискнуть и начать жизнь с чистого листа".

Вернер допил две чашки черного кофе и теперь держал кофейник, стряхивая последние капли с носика. - Фрэнк знает о вашем импортно-экспортном рэкете? - спросил я.

‘ Фрэнк Харрингтон? Боже милостивый, нет. Он изо всех сил старается избегать меня. В прошлом месяце я был в обменном пункте на станции "Зоопарк" и обналичивал дорожные чеки. Фрэнк уже был там. Когда он увидел меня, он оставил очередь и вышел. Фрэнк Харрингтон избегает меня. Нет. Черт возьми, он последний человек, с которым я стал бы это обсуждать. Он взял второй кофейник и покрутил его, проверяя, есть ли в нем кофе. - Можно мне взять остальное?

Я кивнул. - Почему бы не рассказать Фрэнку?

На этот раз Вернер добавил сливок в свой кофе. У него возникло непреодолимое желание выпить и откусить кусочек, что часто является признаком нервозности. - Я не хочу, чтобы он знал, что я часто бываю там.

- Ты чего-то недоговариваешь?

Он очень заинтересовался своим кофе, развернул еще один кусочек сахара, разломил его и положил половину в свою чашку. Затем он отправил неиспользованную половинку в рот и шумно прожевал, разглаживая обертку ребром ладони. ‘ Не надо надоедать мне, Берни. Мы выросли вместе. Мы оба знаем, что к чему.

‘ Ты не заигрываешь с теми людьми на Востоке? Я настаивал. - Ты не заключил с ними какого-нибудь дурацкого соглашения?

‘ Ты хочешь сказать, что я могу выдать все твои секреты? Он аккуратно свернул сахарную обертку, чтобы получился крошечный бумажный дротик. Он полетел на нем в "Соль и перец" в испытательном полете. ‘Что я мог им сказать? Что Фрэнк убил меня в обменном пункте, что ты приехал в город и остановился у Лизл? Должен ли я сказать им, что, по слухам, Лондон выбрал вас для управления Берлином вместо Фрэнка, но Фрэнк не одобрит вас в качестве своего преемника?

Я посмотрел на его бумажный дротик. ‘ Ты мог бы быть им полезен, Вернер. Ты держишь ухо востро. Я подобрал дротик и метнул его обратно в него, но он попал не в меня.

‘ Неужели ты не понимаешь? - сказал он тихим голосом. ‘ Никто больше не дает мне работы. Фрэнк подставил плечо. Раньше я получал задания от американцев, а у людей из вашей военной разведки всегда возникало что-то, с чем они не могли справиться. Теперь я больше не получаю ни одной из этих работ. Я недостаточно знаю, чтобы быть двойником, Берни. Я не в курсе. Твоя работа – единственное, что я получаю в эти дни, и ты даешь мне ее только в память о старых добрых временах - я это знаю, и ты тоже.

Я не стал напоминать Вернеру, что всего несколькими минутами ранее он настаивал на том, что было бы "единственно справедливо’ рассказать ему все, что я знал об утечках информации в Лондоне. ‘Так они говорят, что я получу Берлин? Может быть, они даже спрашивают, кто получит мою работу, когда я перееду".

Вернер подобрал дротик. У него получилось летать хорошо, но только потому, что он не торопился складывать крылья и настраивать все для оптимальной аэродинамики. ‘ Ты же знаешь, каково в этом городе, люди вечно сплетничают. Я не хочу, чтобы ты думал, что я верю во всю эту чушь.

‘ Давай, Вернер. Теперь ты завладел моим вниманием. С таким же успехом ты мог бы рассказать мне, что ты слышал. Я не собираюсь ломаться и рыдать из-за этого".

Похоже, эти слова имели для него больше значения, чем я когда-либо предполагал. Мы говорили по-немецки, и природа немецкого синтаксиса такова, что вы должны составить предложение в уме, прежде чем начать его произносить. Нельзя начинать каждое предложение с неясной идеи и менять свое мнение на середине, как это делают люди, воспитанные говорить по-английски. Поэтому, как только Вернер начал, он должен был это сказать. - Ходят слухи, что ваша жена забирает у вас работу в Лондоне.

‘ Вот это ловкий поворот, - сказал я. Я все еще не понимал, что пытался сказать мне бедняга Вернер.

Он поднес дротик к лицу, чтобы как следует разглядеть его в тусклом свете кафе. Он сосредоточил все свое внимание на дротике, пока говорил довольно торопливо. ‘ Говорят, вы расстаетесь, ты и твоя жена. Говорят... говорят, что Ренсселер и ваша жена... - Он запустил дротик, но на этот раз тот по спирали опустился в блюдце, и крылышки стали коричневыми от пролитого кофе.

‘ Брет Ренсселер, ’ представился я. ‘ Он почти годится ей в отцы. Я не могу представить, чтобы Фиона влюбилась в Ренсселера.

Выражение лица Вернера давало понять, что в провале воображения виноват исключительно я. ‘ Если бы Ренсселер чувствовал себя виноватым за то, что передал Кройеру немецкое бюро и забрал у вас жену, он поступил бы умно, получив для вас Берлин. Это убрало бы вас с его пути. Деньги хорошие, а необъяснимые расходы - лучшее в бизнесе. Это работа, которая вам бы очень понравилась, и в которой вы чертовски хороши. Ты бы никогда не отказался, Берни, ты же знаешь.

Я подумал об этом. Мне стало нехорошо, но я был полон решимости не показывать этого. ‘ И я бы не стал стоять на пути Фионы, если бы у нее был шанс занять руководящий пост в оперативном отделе. Она была бы там единственной женщиной на уровне персонала. Я улыбнулся. ‘ Все аккуратно, Вернер. Как и все хорошие слухи, это аккуратнее, чем правда. Дело в том, что Фиона терпеть не может Ренсселера, а старик никогда бы не допустил туда женщину, и никто не собирается предлагать мне Берлин, когда Фрэнк уйдет. Я улыбнулась, но моя улыбка погасла, и он отвернулся.

‘ Почему ты так уверен? ’ спросил Вернер. ‘ Я никогда не думал, что моя жена поедет в Мюнхен с этим водителем Coca-Cola. Я встречался с ним пару раз. Она сказала мне, что он брат девушки из ее офиса. Она сказала, что он иногда подвозил ее домой. Он был в квартире, когда я вернулся однажды вечером. Он пил с ней пиво. Я ни о чем не подозревал. Я был таким же, как ты сейчас. Она сказала, что он немного туповат. Этого было достаточно, чтобы убедить меня, что между ними ничего не было. Все было именно так, как ты только что сказал. Я думал, она терпеть не могла этого парня, как ты говоришь, что твоя жена терпеть не может Ренсселера.’ Он развернул еще один кусочек сахара и начал складывать себе еще один летающий дротик. - Может быть, дело в том, что ты его терпеть не можешь - точно так же, как я терпеть не мог того водителя грузовика, – и поэтому ты тоже не можешь представить, чтобы твоя жена влюбилась в него. Он бросил свой наполовину сделанный дротик и бросил его в пепельницу. "Я бросил курить, - печально сказал он, - но я часто двигаю руками".

- Ты позвал меня сюда не только для того, чтобы рассказать всю эту чушь о романе Ренсселера с Фионой, верно, Вернер?

‘ Нет. Я хотел спросить тебя об офисе. Ты единственный человек, которого я знаю, кто видит Фрэнка Харрингтона и разговаривает с ним на равных.

‘Я не воспринимаю его на равных", - сказал я. "Фрэнк обращается со мной, как с двенадцатилетним ребенком".

‘ Фрэнк очень снисходителен, ’ сказал Вернер. ‘Во времена Фрэнка все они были кембриджскими анютиными глазками или знатоками греческого, как Фрэнк, которые думали, что небольшая работа в разведывательной службе будет хорошим способом заработать денег, пока они будут писать сонеты. Ты нравишься Фрэнку, Бернард. Ты ему очень нравишься. Но он никогда не мог смириться с мыслью, что такой крутой берлинский беспризорник, как ты, может взять на себя ту работу, которую он выполняет. Он дружелюбен с тобой, я знаю. Но как, по-твоему, он на самом деле относится к тому, что подчиняется приказам человека без классического образования?

- Я не отдаю ему приказов, - сказал я, чтобы исправить запись.

‘ Ты понимаешь, что я имею в виду, ’ сказал Вернер. ‘ Я просто хочу знать, что Фрэнк имеет против меня. Если я сделала что-то, что его разозлило, ладно. Но если это недоразумение, я хочу получить шанс все прояснить.

‘ Какое тебе дело до того, чтобы все прояснить? - Спросил я. ‘ Ты затеял какой-то рэкет, который принесет тебе виллу в Марбелье, Риохе и розах до конца твоих дней. Какое тебе, черт возьми, дело до этого недоразумения с Фрэнком?"

- Не будь дурочкой, Берни, ’ сказал он. - Фрэнк может доставить мне много неприятностей.

- У тебя разыгралось воображение, Вернер.

- Он ненавидит меня, Берни, и он боится тебя.

-Испугался?

‘ Его пугает мысль о том, что ты можешь занять его место. Ты слишком много знаешь – ты задашь слишком много вопросов, неудобных вопросов. И все, о чем Фрэнк заботится в эти дни, - это сохранить чистоту для своей пенсии, привязанной к индексации. Он не сделает ничего, чтобы повлиять на это, не обращая внимания на всю ту чушь, которую он тебе рассказывает о том, как дружен он был с твоим отцом.

‘ Фрэнк устал, - сказал я. ‘ У Фрэнка "берлинский блюз“. Он никого не ненавидит. Он даже коммунистов больше не ненавидит. Вот почему он хочет уйти.

- Разве вы не слышали, как я сказал вам, что Фрэнк Харрингтон заблокировал вашу встречу здесь?

‘ И разве ты не слышал, как я говорил тебе, что все это чертова чушь? Я скажу тебе, почему они больше не используют тебя, Вернер. Ты стала сплетницей, и это худшее, что может случиться с кем-либо в этом бизнесе. Ты рассказываешь мне глупые слухи о том и о сем, и ты говоришь мне, что ты никому не нравишься и не можешь понять почему. Тебе нужно взять себя в руки, Вернер, потому что в противном случае тебе придется добавить меня к этому длинному списку людей, которые тебя не понимают.

Вернер склонился над столом, из-за громоздкого пальто и мехового воротника он казался еще крупнее, чем был на самом деле. Когда он кивнул, его подбородок почти коснулся стола. ‘ Я понимаю, ’ сказал он. "Когда я впервые понял, что моя жена предала меня, я не мог никому сказать ни одного вежливого слова".

‘ Я позвоню тебе, Вернер, ’ сказал я, поднимаясь на ноги. - Спасибо за кофе.

‘ Сядь, ’ сказал Вернер. Его голос был мягким, но в нем чувствовалась настойчивость, которая превзошла все наши препирательства. Я сел. В кафе вошли двое мужчин. Младший Лойшнер проверял количество бутылок с напитками, расставленных под большим зеркалом. Он обернулся и улыбнулся той улыбкой, которая является наследием десяти лет, проведенных за стойкой бара. ‘ Что это будет? Он нервно вытер выщербленную мраморную стойку, которая была одним из немногих предметов в кафе, переживших войну так же, как и братьев Лойшнер. ‘ Не хотите ли поесть? Я могу угостить тебя сосисками с краснокочанной капустой или жареным цыпленком с шпецле.

Мужчины были тридцатилетними тяжеловесами, в прочных ботинках, двубортных плащах и шляпах с достаточно большими полями, чтобы дождь не стекал за шиворот. Я поймал взгляд Вернера. Он кивнул; они, очевидно, были полицейскими. Один из них взял меню в пластиковой обложке, которое положили перед ними. Молодой Лойшнер подкрутил кончик пышных усов кайзера Вильгельма, которые он отрастил, чтобы выглядеть старше. Теперь, с его лысеющей головой, они ему больше не были нужны. - Или что-нибудь выпить?

- Шоколадное мороженое, - сказал один из мужчин голосом, который заставил любого удивиться.

- Шнапс, - сказал другой.

Лойшнер выбрал один из полудюжины сортов крепкого прозрачного ликера и налил щедрую порцию. Затем он положил две порции мороженого в помятую сервировочную тарелку и снабдил их салфеткой и ложкой. ‘ И стакан воды, ’ пробормотал мужчина, который уже начал уплетать мороженое. Его собеседник повернулся, прислонился спиной к краю стойки и небрежно оглядел зал, потягивая свой напиток. Ни один из мужчин не сел.

Я налила молока в чашку, чтобы чем-нибудь себя занять, и тщательно размешала. Мужчина, который ел мороженое, прикончил его в рекордно короткие сроки. Другой пробормотал что-то невнятное, и оба мужчины подошли к столу, за которым сидели я и Вернер.

- Вы живете поблизости? - спросило шоколадное мороженое.

‘Dahlem,’ said Werner. Он улыбнулся, пытаясь скрыть свое негодование.

‘ Хорошее местечко для жизни, ’ сказал продавец мороженого. Было трудно решить, сколько в нем было шутки, а сколько сарказма.

‘Давайте посмотрим ваши документы, ’ сказал второй мужчина. Он навалился всем своим весом на спинку моего стула, и я почувствовал запах шнапса в его дыхании.

Вернер на мгновение заколебался, пытаясь решить, можно ли чего-нибудь добиться, заставив их доказать, что они полицейские. Затем он достал свой бумажник.

- Открой чемоданчик, - сказал мороженое, указывая на футляр для документов, который Вернер поставил на сиденье рядом с собой.

- Это мое, - сказал я.

"Мне все равно, принадлежит ли это Герберту фон Караяну", - сказал полицейский.

‘ Но я знаю, - сказал я. На этот раз я говорил по-английски.

Он взглянул на мое лицо и на мою английскую одежду. Мне не нужно было объяснять, что я офицер "держав-покровительниц". - Удостоверение личности?

Я передал ему удостоверение армейского офицера, удостоверявшее, что я старший епископ Королевских инженеров. Он мрачно улыбнулся мне и сказал: "Срок действия этого удостоверения истек два месяца назад".

‘ И что, по-твоему, могло произойти с тех пор? - Спросил я. - Ты думаешь, я превратился в кого-то другого?

Он пристально посмотрел на меня. ‘ На вашем месте я бы ввел в действие ваши документы, майор Бишоп, - сказал он. - Возможно, следующий полицейский, с которым вы столкнетесь, заподозрит вас в дезертирстве, шпионаже или в чем-то подобном.

‘ Тогда следующий полицейский, которого я встречу, выставит себя дураком, - сказал я. Но к тому времени оба мужчины уже удалялись через комнату. Продавец мороженого бросил пару монет на прилавок, когда он проходил мимо.

‘ Чертовы нацисты, ’ сказал Вернер. - Они выбрали меня, потому что я еврей.

- Не будь дураком, Вернер.

- Тогда почему?

‘ Может быть миллион причин, по которым полицейский просит документы. Может быть какое-то местное преступление ... Поблизости опознанная машина ... Кто-то с описанием, похожим на вас.

‘ Они вызовут военную полицию. Они вернутся и заставят нас открыть дело. Они сделают это только для того, чтобы показать нам, кто здесь главный.

‘ Нет, Вернер, они этого не сделают. Они пойдут вниз по улице в следующее кафе или бар и попробуют снова.

- Мне бы хотелось, чтобы ты не был таким чертовски упрямым.

-По поводу чего?

‘ Фрэнк Харрингтон. Таким образом он поддерживает давление.

‘ Вы когда-нибудь задумывались, сколько стоит держать человека под наблюдением? Четверо мужчин и две машины работают в восьмичасовую смену при пятидневной рабочей неделе. Речь идет как минимум о шести мужчинах и трех машинах. Машины должны быть радиофицированы на нашу длину волны, что исключает арендованные. Люди должны быть обучены и проверены. С учетом страхования, специальных пенсий и медицинских программ, которые есть у всех сотрудников Департамента, каждый человек обойдется более чем в тысячу немецких марок. Машины стоят еще как минимум по тысяче каждая. Добавь еще тысячу на расходы по сопровождению, и мы получим, что Фрэнк тратит на тебя десять тысяч марок в неделю. Он должен был бы ужасно тебя ненавидеть, Вернер.

‘ Спроси его, ’ угрюмо сказал Вернер. У меня было такое чувство, что он не хотел разочаровываться в вендетте Фрэнка, чтобы ему не пришлось столкнуться с фактом, что, возможно, Фрэнк уволил его из-за того, что он выполнял работу не так, как они хотели.

Я подняла руки в мольбе. ‘ Я поговорю с ним, Вернер. Но пока прекрати это. Забудь всю эту чушь о том, что Фрэнк тебя преследовал. Ты сделаешь это?"

- Ты не понимаешь, - сказал Вернер.

Я посмотрел на футляр с документами, который, как я притворялся, был моим. - И просто чтобы удовлетворить мое любопытство, Вернер, что находится в “моем” чемодане?

Он протянул руку, чтобы дотронуться до него. - Вы бы поверили, что это почти полмиллиона швейцарских франков в новой бумаге?

Я посмотрел на него, но он не улыбнулся. ‘ Береги себя, Вернер, ’ сказал я. Даже когда мы были вместе детьми, я никогда не понимала, когда он дурачился.

11

Я вспомнил большие вечеринки Фрэнка Харрингтона в те дни, когда мой отец брал меня с собой в большой дом в Грюневальде, когда я был одет в свой первый смокинг. С тех пор многое изменилось, но дом остался прежним, и в нем жили садовник, повар, экономка, горничная и камердинер, который был с Фрэнком во время войны.

Я поделился предложением Фрэнка ‘просто надень что-нибудь, это всего лишь вечеринка’ с дюжиной самых богатых и влиятельных граждан Берлина. За ужином меня посадили рядом с девушкой по имени Поппи, недавно разведенной с мужчиной, который владел двумя пивоварнями и фабрикой по производству аспирина. За столом сидели человек из Бундесбанка и его жена; директор "Немецкой оперы Западного Берлина" в сопровождении самого красивого меццо-сопрано; женщина-директор музея, считающаяся мировым авторитетом в области древней месопотамской керамики; чиновник берлинской полиции, которого представили просто как ‘... из Темпельхофер-Дамма’; и Джо Броуди, американец с тихим голосом, который предпочитал, чтобы его называли работником электротехнического завода в Земене. Там была жена Фрэнка Харрингтона, внушительная дама лет шестидесяти, с зубастой улыбкой и подобием сжатых перманентных волн, которые сидели как резиновая шапочка для плавания. Сын Харрингтонов, первый сотрудник British Airways на берлинском маршруте, также присутствовал. Это был приятный молодой человек с тонкими светлыми усиками и таким розовым цветом лица, что казалось, будто мать дочиста вымыла его, прежде чем позволить спуститься в столовую.

Разумеется, все они были разодеты в пух и прах. На дамах были длинные платья, а у меццо-сопрано в волосах были украшения. Жена человека из центрального банка диверсифицировала свою деятельность на золото, а женщина-директор музея носила Пуччи. Мужчины были в темных костюмах с ленточками в петлицах и полосатыми галстуками, которые предоставляли всю необходимую информацию любому, кто имел право знать.

За ужином разговор шел о деньгах и культуре.

"Между Франкфуртом и Бонном редко возникают трения", - сказал человек из Бундесбанка.

‘ Нет, пока вы возвращаете свои прибыли правительству. Десять миллиардов немецких марок – это то, что вы снова раздаете политикам в этом году? ’ спросил Фрэнк. Конечно, они должны были догадываться, кто такой Фрэнк Харрингтон, или иметь какое-то представление о том, чем он зарабатывал на жизнь.

В Бундесбанке улыбнулись, но ничего не подтвердили.

Женщина-директор музея присоединилась к разговору и сказала: "А что, если у вас с Бонном одновременно закончатся деньги?"

‘В обязанности Бундесбанка не входит поддерживать правительство или помогать экономике, вернуться к полной занятости или сбалансировать торговлю. Основная роль Бундесбанка заключается в поддержании денежно-кредитной стабильности".

"Может быть, вы так это видите, - сказала меццо-сопрано, - но требуется только парламентское большинство в Бонне, чтобы сделать роль центрального банка такой, какой ее хотят видеть политики".

Чиновник Бундесбанка отрезал себе еще кусок очень вонючего лимбургера со сливками и, прежде чем ответить, взял ломтик черного хлеба. ‘Мы убеждены, что независимость Бундесбанка сейчас рассматривается как конституционная необходимость. Ни одно правительство не станет оскорблять общественное мнение, пытаясь захватить нас с помощью парламентского большинства".

Сын Фрэнка Харрингтона, читавший историю в Кембридже, сказал: "Чиновники рейхсбанка, без сомнения, говорили то же самое вплоть до того момента, когда Гитлер изменил закон, разрешив ему печатать столько бумажных денег, сколько ему было нужно".

"Как у вас в Британии?" - вежливо спросил представитель Бундесбанка.

Миссис Харрингтон поспешно вернулась к меццо-сопрано и спросила: "Что вы слышали о новой постановке "Парсифаля "?"

‘Du siehst, mein Sohn, zum Raum wird hier die Zeit.’ Эти слова – "Видишь, сын мой, время здесь превращается в пространство" – предоставили миссис Харрингтон, меццо-сопрано и эксперту по древней керамике, возможность выбрать сюжет "Парсифаля" в качестве философских аллюзий и символов. Это был богатый материал для послеобеденных бесед, но я устала его слушать и сочла более забавным спорить с Поппи об относительных достоинствах холодного бланка и о том, что лучше - пуаре, фрамбуаз, кетше или мирабель . Это был аргумент, из-за которого эксперимент с сервантами Фрэнка Харрингтона остался нерешенным к тому времени, как Поппи поднялась на ноги и сказала: ‘Дамы удаляются. Пойдем со мной.

Желание пофлиртовать с ней было частью моих сомнений и страхов по поводу Фионы. Я хотел доказать себе, что тоже могу играть на поле, и Поппи была бы идеальным завоеванием. Но я был достаточно трезв, чтобы понимать, что сейчас неподходящее время, и дом Фрэнка Харрингтона определенно не то место.

- Поппи, дорогая, - сказал я, мои вены горели от избытка смешанной водки, ‘ ты не можешь бросить меня сейчас. Я никогда не встану на ноги без посторонней помощи’. Я притворился очень пьяным. Правда заключалась в том, что, как и все выжившие полевые агенты, я забыл, каково это - быть по-настоящему пьяным.

-Пуаре самое лучшее, - сказала она, беря бутылку. ‘ И малиновый для тебя, друг мой. Она грохнула бутылкой фрамбуаза на стол передо мной.

Она ушла, прижимая к груди недопитую бутылку грушевого спирта, пустой стакан и сброшенные туфли. Я с сожалением наблюдал за ней. Поппи была женщиной моего типа. Я выпил две чашки черного кофе и прошел через комнату, чтобы загнать Фрэнка в угол. - Вчера вечером я видел Вернера, - сказал я ему.

‘ Бедный ты мой, - сказал Фрэнк. - Давай я долью тебе бренди, если ты собираешься начать с этого. Он отошел достаточно далеко, чтобы взять бренди, но я прикрыл рукой свой бокал. ‘ Какой же я идиот, ’ сказал Фрэнк. - Ты пьешь то, что пьют дамы.

Я проигнорировал эту колкость и сказал: "Он думает, что ты на него зуб имеешь".

Фрэнк налил себе немного бренди и наморщил лоб, словно напряженно размышляя. Прежде чем ответить, он поставил бутылку на приставной столик. ‘ У нас есть инструкция по его делу. Знаешь, Бернард, ты ее видел.

‘ Да, я проверил его, ’ сказал я. ‘ Он пролежал там пять лет. Не пора ли позволить ему попробовать еще раз?"

‘ Ты имеешь в виду что-нибудь не очень деликатное. Ммм.

- Он чувствует себя не в своей тарелке.

‘ И он мог бы, ’ сказал Фрэнк. - Американцы его не используют, и он никогда особо ни для кого здесь не помогал.

Я посмотрел на Фрэнка и кивнул, давая ему понять, какой это был глупый ответ: американцы получили копии документа, в котором говорилось, что мы не используем Вернера. Они не стали бы использовать его без какой-либо очень веской причины. "Он думает, что у вас на него личная обида".

- Он сказал почему?

- Он сказал, что не может понять почему.

Фрэнк оглядел комнату. Полицейский разговаривал с Поппи; он поймал взгляд Фрэнка и улыбнулся. Сын Фрэнка слушал меццо-сопрано, а миссис Харрингтон приказывала горничной – одетый в белую шапочку и фартук, которые я видела иначе только на старых фотографиях, – принести полусладкое шампанское, которое так освежает. Фрэнк повернулся ко мне, словно сожалея, что больше ничто не требовало его немедленного внимания. ‘ Возможно, мне следовало рассказать тебе о Вернере раньше, - сказал он. “Но я стараюсь придерживаться принципа ”нужно знать".

‘ Конечно, ’ сказал я. Поппи смеялась над чем-то, что сказал ей полицейский. Как она могла находить его таким забавным?

Однажды ночью в сентябре 1978 года я назначил Вернера ответственным за охрану комнаты связи. Там было много трафика сигналов. Банда Баадера-Майнхоф угнала "Боинг" Lufthansa, и Бонн был убежден, что они летели на нем в Прагу ... Спросите об этом свою жену, она вспомнит ту ночь. Никто не сомкнул глаз. Он отхлебнул немного бренди. ‘Около трех часов ночи пришел шифровальщик с перехватом радиопередатчика русской армии в Карлсхорсте. Это было сообщение от командующего генерала с просьбой о том, чтобы какой-нибудь военный аэродром на юго-западе Чехословакии оставался в рабочем состоянии на круглосуточной основе до дальнейшего уведомления. Я знал, к чему относится это сообщение, из-за других сигналов, которые я видел, и я знал, что это не имеет никакого отношения к людям Баадер-Майнхоф, поэтому я приостановил это сообщение. Мое подразделение перехвата было единственным, кто подал этот сигнал в ту ночь, и я проверил его через НАТО.

- Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь, Фрэнк, - сказал я.

‘Это проклятое сообщение разошлось по Карлсхорсту с предупреждением о “перехваченном трафике”. Вернер был единственным человеком, который знал об этом.

‘ Не единственный человек, Фрэнк. А как насчет шифровальщика, оператора, клерка, который подал сигнал после того, как вы его остановили, вашего секретаря, вашего помощника ... многих людей?

Фрэнк искусно перевел разговор в другое русло. - Итак, вчера вечером ты разговаривал со стариной Вернером. Где произошла эта встреча – на вокзале Анхальтер?"

Удивление отразилось на моем лице.

- Пойдем, Бернард, - сказал Фрэнк. Ты воспользовался тем старым военным удостоверением личности, которое я тебе дал, и был слишком ленив, чтобы вернуть его, когда срок его действия истек. Ты знаешь, что на этих поддельных карточках есть номера, которые гарантируют, что нам позвонят, если таковая появится в полицейском отчете. Я, конечно, согласился. Я догадался, что это ты. Кто еще мог быть в кафе Лойшнера в такое время ночи, кроме торговцев наркотиками, сутенеров, шлюх и бродяг, а также этого неизлечимого романтика Бернарда Самсона?"

К нам подошел Джо Броуди, американец ‘из Симена’. - Что за авантюру вы двое затеваете? - спросил он.

- Мы говорили об Ангалтерском вокзале, - сказал Фрэнк.

Джо Броуди вздохнул. ‘ До войны это был центр вселенной. Даже сейчас старые берлинцы выходят туда, чтобы посмотреть на эту плиту разрушенной каменной кладки, и воображают, что слышат шум поездов".

‘ Джо был здесь в 39-м и 40-м годах, - сказал Фрэнк. - Он видел Берлин, когда нацисты были на высоте.

И вернулся с армией США. Рассказать вам еще кое-что об Ангальтер Банхоф? Когда мы получили копии приказа Сталина его Белорусскому фронту и Украинскому фронту о сходящемся наступлении, которое должно было взять Берлин и положить конец войне, точка, в которой должны были встретиться эти великие армии, была указана как Ангальтер-Банхоф".

Фрэнк кивнул и сказал: ‘Джо, расскажи Бернарду, что мы сделали с тем сигналом из Карлсхорста ... о том, что аэродром остается открытым для русского командующего генерала. Ты помнишь?"

Джо Броуди был ясноглазым лысым американцем, который держался за нос, пока размышлял, как человек, собирающийся прыгнуть в глубокую воду. - Что вы хотите знать, мистер Сэмсон?

Фрэнк Харрингтон ответил от моего имени. - Расскажи ему, как мы выяснили, кто разгласил этот перехват.

‘ Ты должен понимать, что в этом не было ничего особенного, ’ медленно произнес Броуди. - Но Фрэнк счел это достаточно важным, чтобы приостановить допуск всех дежуривших в ту ночь, пока у нас не появится зацепка.

‘ Мы проверили всех, кто передавал это сообщение, ’ сказал Фрэнк. ‘ Я ничего не имел против Вернера. По правде говоря, я подозревал шифровальщика, но он вышел чистеньким.

- Джайлс Трент в то время занимался сигналами?

‘ Джайлз Трент? Да, он тогда был здесь.

‘ Нет, нет, ’ сказал Броуди. ‘ У вас нет шансов повесить это на Джайлза Трента. Насколько я понимаю, у него не было доступа к сигнальному трафику.

‘ Ты так хорошо помнишь? - Спросил я.

Очки Броуди в золотой оправе блеснули, когда он повернул голову, чтобы убедиться, что его не подслушивают. ‘ Фрэнк развязал мне руки. Он сказал мне копать так глубоко, как я захочу. Я думаю, Фрэнк хотел, чтобы я вернулся к своим людям и сказал им, что вы, британцы, не собираетесь в будущем заделывать трещины.’ Фрэнк облизнул губы и улыбнулся, чтобы показать, что он все еще слушает, даже если слышал эту историю раньше. ‘Итак, я копнул", - сказал Джо Броуди. - Это был твой парень , Вернер какой - то ...

- Вернер Фолькманн, - подсказал я.

‘Volkmann. Вот именно! ’ сказал Броуди. ‘ Мы устранили остальных, одного за другим. Другому парню – Тренту, Джайлзу Тренту – потребовалось немного больше времени, потому что Лондон заартачился, разрешив нам ознакомиться с его досье. Но он был чист. Он снова схватился за нос. ‘ Фолькманн был источником утечки, поверьте мне. Я провел сотни подобных расследований.

‘ И ни разу не ошиблись? - Спросил я.

‘ Ошибка не такого рода, ’ сказал Броуди. ‘Я не хожу повсюду и не срываю допуск к секретной информации только для того, чтобы почувствовать себя шести футов ростом. Это был Фолькманн. Ни Трент, ни кто–либо другой - если только все не говорили мне неправду. Так что вы можете сказать своим людям в Лондоне, что дело по этому делу закрыто.

‘ Предположим, я скажу тебе, что Трент теперь "оранжевая папка’? - Спросила я.

‘ Святая корова! - произнес Броуди без особых эмоций. - Это что, станет еще одним таким?

‘ Похоже, это пресечено в зародыше, ’ сказал я. - Но мне пришлось бы долго убеждать тебя, что Трент тоже не был замешан в твоей проблеме.

‘ Мне знакомо это чувство, молодой человек, ’ сказал Броуди. "Исследования бесполезны, если они не подтверждают те предвзятые суждения, над которыми мы уже так усердно работали".

– Кто угодно, кроме Вернера, не так ли? - спросил Фрэнк.

‘ Нет! - Сказал я слишком громко. - Дело не в этом.

- Бернард учился в школе вместе с Вернером, - объяснил Фрэнк Броуди.

‘ Твоя преданность делает тебе честь, малыш, ’ сказал Броуди. - Господи, я знаю парней на твоем месте, которые попытались бы свалить это на свою жену.

Фрэнк Харрингтон рассмеялся, и Броуди тоже.

На следующее утро я завтракал с Лизл. Мы сидели в комнате, которую она называла своим кабинетом. Там был крошечный балкон, с которого открывался вид на движение на Кантштрассе.

Это была чудесная комната, и я помнил ее с тех пор, как был маленьким, и мне разрешили войти внутрь, когда мой отец пришел оплатить свой ежемесячный счет. Помимо стен, увешанных маленькими фотографиями в рамках, здесь были тысячи других чудес для детского взгляда. Там были маленькие столики, заваленные табакерками из слоновой кости, латунная пепельница, сделанная из части гильзы от снаряда времен Первой мировой войны, на латуни выбиты слова "ПОДАРОК ИЗ ЛЕМБУРГА", а по краю припаяны русские пуговицы. Там были два веера, раскрытых, чтобы показывать японские пейзажи; маленький фарфоровый дирижабль с БЕРЛИНСТАКЕНОМ на боку; театральный бинокль из пожелтевшей слоновой кости; и серебряные каретные часы, которые не работали. Больше всего меня, маленького мальчика, которым я когда-то был, поразила прусская медаль, врученная дедушке Лизл, великолепное военное украшение, уместно оправленное в выцветший красный бархат в серебряной оправе, которую служанки Лизл поддерживали в ярком блеске.

Завтрак был накрыт на маленьком столике у окна, которое было достаточно открыто, чтобы отодвинуть кружевную занавеску, но недостаточно, чтобы сдвинуть накрахмаленную льняную скатерть. Лизл сидела в высоком обеденном кресле, с которого она могла подняться без посторонней помощи. Я прибыл точно вовремя; я знал, что ничто так не обрекает встречу с немцем, как опоздание. -Моя любовь, ’ сказала Лизл. ‘ Поцелуй меня. Я не могу прыгать вверх–вниз - все из-за этого проклятого артрита.

Я наклонился и поцеловал ее, стараясь не запачкать густо нанесенные румяна, пудру и губную помаду. Я подумал, как рано она, должно быть, встала, чтобы подготовить прическу и макияж. ‘Никогда не меняй его", - сказал я. "Твоя очаровательная комната все такая же очаровательная".

Она улыбнулась. ‘Nein, nein.’ Этот безошибочный берлинский акцент: Нью-Йорк, Нью-Йорк. Услышав его, я понял, что я дома.

- Все так же, как при жизни моего отца, - сказал я.

Ей нравилось, когда ей делали комплименты по поводу комнаты. - Здесь все в точности так, как было, когда мой отец был жив, ’ сказала она. Она огляделась, чтобы убедиться, что говорит правду. "В течение нескольких лет у нас над камином висела фотография фюрера – фотография с автографом, – но для нас было облегчением снова поместить туда кайзера Вильгельма".

- Даже если оно не подписано, - сказал я.

‘ Непослушная! Лизл сделала замечание, но позволила себе легкую улыбку. ‘ Итак, твоя работа завершена, и теперь ты возвращаешься домой к своей великолепной жене и своим дорогим детям. Когда ты собираешься привести их ко мне, дорогой?

- Скоро, - сказал я, наливая себе кофе.

‘ Лучше бы так и было, ’ сказала она и усмехнулась. ‘ Или твоя тетя Лизл будет собирать маргаритки. Она оторвала кусочек от своей булочки и сказала: "Вернер говорит, что у нас, немцев, слишком много слов для обозначения смерти. Это правда?"

По-английски мы говорим “мертвый выстрел”, “мертвая буква“, ”мертвый огонь“, "мертвый штиль” и так далее. Немецкий язык более точен, и для каждого значения есть свое слово.’

‘ Вернер говорит, что у немцев есть тысяча разных слов для обозначения смерти, точно так же, как у эскимосов, говорят, есть так много разных слов для обозначения снега. А у евреев есть так много разных слов для обозначения идиота".

-А они знают?

‘“Schmo”, “schlemiel”, “schnook”, “schmuck”.’ Она рассмеялась.

- Ты часто видишься с Вернером?

- Он хороший мальчик. Теперь мне одиноко, я не могу стоять на ногах, и Вернер заглядывает ко мне всякий раз, когда проходит мимо. Знаешь, ему примерно столько же лет, сколько тебе.

- Он немного старше, но мы учились в одном классе в школе.

Я помню ночь, когда он родился. Это было 1 марта 1943 года. Это был сильный воздушный налет – пожары на Бахштрассе и Сигизмундхофе. Пострадала Унтер-ден-Линден, а проход на Фридрихштрассе был разрушен. На территории итальянского посольства и дома семьи Рихтгофен были обнаружены неразорвавшиеся бомбы. Бомба остановила церковные часы на Ку-Дамм, и с тех пор они стоят на половине восьмого. Иногда я говорю ему: “Ты остановил эти часы в ту ночь, когда родился”. Мать Вернера была у нас поваром. Она жила со своим мужем на чердаке всего в четырех домах отсюда. Я пошел и забрал ее как раз перед тем, как у нее начались схватки. Вернер родился в этом доме, ты знал об этом? Конечно, знал. Я, наверное, говорил тебе тысячу раз.

‘Вернер", - сказал я. "Что это за имя для милого еврейского мальчика?"

‘ Одно имя для мира, другое имя для семьи, - сказала Лизл. - У них всегда так.

‘ Ты спрятала всю семью, Лизл? А что насчет его отца?

– Его отец был крупным сильным мужчиной – Вернер унаследовал его телосложение - и всю войну проработал могильщиком на еврейском кладбище в Вайсензее.

-И вас так и не арестовали?

Она улыбнулась такой улыбкой, которую я видел на лицах других немцев, - взглядом, предназначенным для тех, кто никогда не поймет. ‘ Чтобы нацистам пришлось поручать арийцам ухаживать за еврейскими могилами и хоронить еврейских мертвецов? Нет, рабочие на кладбище Вайсензее никогда не арестовывались. Когда русские пришли сюда в 45-м, раввин все еще разгуливал на свободе. Он работал там могильщиком у отца Вернера.’Она засмеялась, а я нет. Только людям, которые были здесь, когда пришли русские, разрешалось смеяться над этим.

‘ Отец Вернера умер после войны. Он умер от того, что год за годом не получал достаточно еды.

‘Вернеру повезло", - сказал я. "У пятилетних сирот не было особых шансов".

‘ У него какие-то неприятности? ’ спросила Лизл. Она уловила какую-то небрежную интонацию в моем голосе.

Я колебался. -Вернер может быть упрямым, - сказал я.

- Я отдала ему половину своих сбережений, любимая.

- Он не стал бы обманывать тебя, Лизл.

Ее подведенные глаза затрепетали. ‘Я не могу позволить себе потерять это", - сказала она. ‘Я вложил деньги, но Вернер сказал, что может сделать для меня больше. У меня все это есть в письменном виде. Со мной легко обращаться, Вернер это знает". Для нее было типично использовать модное словечко "pflegeleicht", обычно применяемое к одежде без утюга. Но Лизл не была пфлегелихтой: на ней было старомодное белье с большим количеством крахмала.

‘ Он не обманет тебя, тетя Лизл. Вернер должен тебе больше, чем когда-либо сможет вернуть, и он это знает. Но если он потеряет ваши деньги, в письменном виде нет ничего, что могло бы вернуть их вам".

- Это как-то связано с экспортом, - сказала Лизл, как будто признание могло убедить меня помочь ей.

‘ Я должен вернуться сюда, ’ сказал я. ‘ Я поговорю с ним во время моего следующего визита. Но тебе следует быть осторожнее со своими деньгами, Лизл.

Она презрительно выпустила воздух сквозь зубы. ‘ Осторожен? Некоторые из старейших, крупнейших и богатейших корпораций Германии находятся на грани банкротства, а вы советуете мне быть осторожным. Куда мне вложить свои сбережения?"

- Я сделаю все, что смогу, Лизл.

- Женщина, оставшаяся одна, беспомощна в таких делах, дорогая.

‘ Я знаю, Лизл, я знаю. Я поймал себя на том, что снова думаю о Фионе. Я вспомнил, как звонил ей из Берлина во время предыдущей поездки. Я звонил ей три или четыре раза посреди ночи и не получал ответа. Она сказала, что телефон не работает, но я продолжал интересоваться.

Водянистый солнечный свет струился по персидскому ковру и создавал золотистый фон в пыльном воздухе. Лизл замолчала, чтобы прожевать булочку; зазвонил телефон. Это было для меня: Фрэнк Харрингтон. ‘ Бернард? Я рад, что застал тебя. Я пришлю машину, чтобы она отвезла тебя в аэропорт сегодня днем. Во сколько вы хотите уехать от фрау Хенниг? Не хотите ли где-нибудь остановиться?

‘ Я починил машину, Фрэнк. Все равно спасибо.

‘ Нет, нет, нет. Я настаиваю.

- Я не могу отменить это сейчас, Фрэнк.

На другом конце провода повисла пауза, прежде чем Фрэнк сказал: "Это было как в старые добрые времена - снова увидеть тебя прошлой ночью".

- Я должна была поблагодарить вас, - сказала я, хотя уже договорилась о букете цветов для миссис Харрингтон.

- Тот наш разговор ... о сами знаете ком ... Надеюсь, вы не станете излагать все это письменно в Лондоне.

Так вот оно что. - Я буду осторожен, Фрэнк, - сказал я.

‘ Я знаю, что ты это сделаешь, старина. Что ж, если ты не позволишь мне договориться о машине...

Я знал, что ‘машиной’ окажется Фрэнк, который ‘просто случайно поедет в ту сторону" и будет прислушиваться ко мне до самого взлета. Поэтому я издал звук сожаления и повесил трубку.

‘ Фрэнк Харрингтон? ’ переспросила Лизл. - Несомненно, хочет оказать какую-то услугу.

‘ Фрэнк всегда был беспокойным человеком. Ты это знаешь.

- Он ведь не пытается занять денег, не так ли?

- Не могу представить, чтобы ему этого не хватало.

‘ У него большой дом в Англии и великолепное поместье здесь. Он всегда принимает гостей.

‘ Это часть моей работы, Лизл, ’ сказал я. Я давно привык к жалобам Лизл на расточительность государственных служащих.

‘ А маленькая попси, которую он спрятал в Любарсе, – она тоже часть его работы? Смех Лизл больше походил на взрыв негодования.

-Фрэнк?

‘ Я могу слышать все, дорогая. Люди думают, что я просто глупая старуха, надежно запертая здесь, в моей маленькой комнате, и потирающая ссадины на коленях, но я могу слышать все.

‘ Фрэнк служил в армии вместе с моим отцом. Ему, должно быть, лет шестьдесят.

‘ Это опасный возраст, дорогая. Разве ты этого не знала? Тебя тоже ждут опасные шестидесятые, Любчен. Она разлила кофе, пытаясь донести его до рта, не рассмеявшись.

- Ты слушал Вернера, - сказал я.

Ее ресницы дрогнули, и она устремила на меня стальной взгляд. ‘ Ты думаешь, что сможешь заставить меня рассказать, где я это услышала? Я знаю твои маленькие уловки, Бернард.

Погрозивший пальцем. ‘ Но это был не Вернер. И я все знаю о Фрэнке Харрингтоне, который приходит сюда с таким видом, словно масло не тает у него во рту.’ Она использовала аналогичное берлинское выражение о том, что он выглядит так, словно не запачкает ручей, и это показалось ей очень подходящим для безупречного Фрэнка и его опрятно выглядящего сына. - Его жена слишком много времени проводит в Англии, а Фрэнк нашел здесь, в городе, другие развлечения.

‘ Вы кладезь информации, тетя Лизл, ’ сказал я. Я старался говорить ровным голосом, чтобы показать ей, что я не был убежден в двойной жизни Фрэнка и не был бы слишком обеспокоен, даже если бы был убежден.

‘ Человек с его профессией должен знать лучше. Мужчина с любовницей в маленьком дорогом доме в Любаре - это угроза безопасности.

-Полагаю, что да.

Я думал, она собирается сменить тему, но она не удержалась и добавила: "А Любарс так близко от Стены ... Ты чертовски близко к русским, прямо там, наверху".

- Лизл, я знаю, где Любарс, - ворчливо сказал я.

- С днем рождения, дорогой, - сказала она, когда я подошел к двери.

‘ Спасибо, Лизл, ’ сказал я. Она никогда не пропускала мой день рождения.

12

С крыш ярко раскрашенных многоквартирных домов Маркишес-Вертель, где шестьдесят тысяч жителей Западного Берлина живут в том, что архитекторы называют "спланированным сообществом", а его жители - "бетонными джунглями", можно заглянуть за ближайшую границу и далеко в Восточный сектор.

‘Некоторым из них здесь нравится", - сказал Аксель Маузер. ‘По крайней мере, они так говорят’. Аксель сильно постарел за последние несколько лет. Он был на три месяца моложе меня, но из-за его изможденного белого лица и большой залысины, а также из-за того, что годы, проведенные за письменным столом и картотекой, склонили его голову, он выглядел ближе к пятидесяти, чем к сорока. "Они говорят, что им нравится, когда магазины, церковь, бассейн и рестораны построены как часть комплекса".

Я отхлебнул немного пива и оглядел комнату. Это было пустынное место: ни книг, ни картин, ни музыки, ни ковра. Только телевизор, диван, два кресла и журнальный столик с вазой с пластиковыми цветами. В углу была расстелена газета, чтобы защитить пол от масла. На нем были части разобранного гоночного велосипеда, который ремонтировали, чтобы сделать подарок на день рождения его сыну-подростку. - А ты нет?

Допивай свое пиво и выпей еще. Нет, я его ненавижу. У нас здесь, в этом комплексе, двенадцать школ и пятнадцать детских садов. Двенадцать школ! Я чувствую себя проклятым термитом. Некоторые из этих ребят никогда не были в центре города – они никогда не видели Берлин, в котором мы выросли".

- Может, им и лучше без этого, - сказал я.

Раздался щелчок и шипение, когда он открывал банку экспортного пилса. ‘ Ты прав, Бернд, - сказал он. ‘Что найдут дети там, в центре города, кроме преступности, наркотиков и нищеты?’ Он налил половину банки себе, а другую половину мне. Аксель был таким же; он был соучастником.

- Ну, у тебя есть виды победить что угодно.

Удивительно, как далеко видно в по-настоящему ясный день. Но я бы с радостью променял этот вид на то, чтобы вернуться в старые трущобы, которые были у моего дедушки. Я продолжаю слышать о “немецком чуде”, но ничего из этого не вижу. Мой отец подарил мне новый велосипед на мой двенадцатый день рождения. Что я могу позволить себе подарить своему старшему сыну? Этот проклятый подержанный.

‘Дети так не думают, Аксель", - сказал я. ‘Даже я вижу, что это особая гоночная модель. Ему это понравится еще больше, потому что ты так усердно трудилась, чтобы приготовить это для него.

Аксель Маузер был одним из самых способных учеников в школе: лучший в классе по химии и математике и настолько увлекался языками, что обычно одалживал мне свой велосипед в обмен на практику общения по-английски. Теперь он работал старшим клерком в офисе Polizeipräsidium records и жил в этой тесной квартирке с тремя детьми и женой, которые – даже в субботу – работали на соседнем заводе AEG, чтобы поддерживать в рабочем состоянии их подержанный BMW и обеспечить им регулярный отпуск на Ибице. ‘Но куда я могу позволить себе переехать? Ты знаешь, какую арендную плату люди платят сейчас в Берлине?"

- Твой отец вернулся жить на Восток.

Аксель мрачно улыбнулся. – И все из-за этого чертова придурка Биндера - Макса Биндера, помнишь тот Спилер?

Спилер: интересно, он имел в виду актера или игрока. Макс был и тем, и другим. - Мне всегда нравился Макс, - сказал я.

Аксель сделал паузу, словно собираясь возразить мне, но потом продолжил: ‘Макс продолжал писать папе, говоря, как ему там нравится жизнь. Мой отец верил во все это. Ты же знаешь, какой папа. Он продолжал жаловаться на то, что прошло больше тридцати лет с тех пор, как он прогуливался по Унтер-ден-Линден. Ему было интересно, встретит ли он старых друзей на Александерплац – он всегда говорил об этом проклятом “Алексе”, – и он хотел посмотреть на реставрационные работы, которые проводились в соборе. И он разговаривал с тетей Лизл в ее баре, когда там не было посетителей, и они предавались ностальгии по поводу встречи с президентом Гинденбургом в " Бристоле" и Лотте Ленья в "Винтергартене" ...

‘ И разговаривал с Йозефом Геббельсом в баре "Кайзерхоф", - сказал я. ‘ Да, я слышал все эти истории. Я не мог насытиться рассказами твоего отца, когда был маленьким. Я часто видел его в те дни, когда он был за стойкой бара в "Лизлз". ’ Из соседней квартиры доносились непрекращающиеся звуки полицейских сирен, стрельба и радостные крики детей, смотревших телевизор. Аксель подошел к стене и постучал по ней ладонью. Это не произвело никакого эффекта, кроме того, что некоторые пластиковые цветы задрожали.

Аксель пожал плечами в ответ на продолжающийся шум. ‘ И работал на твоего отца тоже. Предположим, они узнают, что он выполнял эту работу для твоего отца? Они бросили бы его прямиком в тюрьму.

‘ Не нянчись с ним, Аксель. Рольф - крепкий старый ублюдок. Он может постоять за себя.

Аксель кивнул. “Поэтому я сказал: "Если ты думаешь, что сможешь вернуть себе молодость, проехав через весь город, папа, ты поезжай. И возьми с собой тетю Лизл ...” Когда моя мать была жива, она не слушала все эти его истории. Она бы просто сказала ему заткнуться.

- Ну, в том баре он нашел готовую публику.

‘ Он всегда жаловался, что работает на тетю Лизл, не так ли? Но ему нравилось стоять за стойкой бара и рассказывать о “настоящем Берлине” в те дни, когда существовало уважение к христианским ценностям – eine christliche Weltanschauung. И после того, как несколько посетителей угощали его выпивкой, он начинал говорить о Кайзерцайте так, словно был генералом в первую войну, а не капитаном артиллерии во вторую.’ Аксель отхлебнул пива. ‘Нет дурака лучше старого дурака", - сказал он с неожиданной горячностью и уставился в свое пиво так, что я не мог видеть его глаз. - Я бы не хотел, чтобы с ним что-нибудь случилось, Бернд.

‘ Я знаю, ’ сказал я. ‘ Но не беспокойся о нем. Ему больше шестидесяти пяти, так что ему разрешено посещать Запад.

‘ Он иногда встречается с Вернером. Он посмотрел на меня. - Они вместе занимаются каким-то мошенничеством.

Это был скорее вопрос, чем утверждение. - Правда?

- Ты все еще работаешь в армейской разведке?

Я кивнул. Это была моя легенда для берлинцев, таких как Аксель, которые помнили моего отца и видели, как я прихожу и ухожу, и время от времени предоставляли мне в пользование свои диваны и автомобили. Это была не та история для прикрытия, которая заслужила уважение немцев. Германия - единственная страна в мире, где работа в любой организации, занимающейся сбором разведданных, считается немногим лучше сутенерства. Это продукт послевоенных лет, когда стукачи были повсюду.

-Ты не из-за папы? - спрашиваюя.

‘Перестань беспокоиться о нем, Аксель", - сказал я. ‘Рольф прошел всю войну, а затем выжил в последующие годы. Я уверен, что у него все в порядке. На самом деле, я мог бы навестить его, когда в следующий раз отправлюсь в Восточный сектор. Я отнесу ему что-нибудь, если хочешь.

‘ Так в чем же дело, Бернд? ’ спросил Аксель. Он встал и подошел к окну, глядя на восток, туда, где над Александерплац возвышался шпиль восточногерманской телебашни. Когда-то это было сердце города, где пешеходы уворачивались от велосипедов, велосипеды уворачивались от машин, а машины уворачивались от трамваев, которые проезжали перекресток с пятью полосами движения на пугающей скорости. Теперь движение прекратилось, и ‘Алекс’ превратился просто в аккуратное бетонное пространство с красными флагами, цветочными ящиками и лозунгами. - Ты мог бы с таким же успехом признаться в этом, - сказал Аксель, все еще глядя в окно.

-С помощью чего?

‘ Приятно видеть тебя снова, Бернд. Но ты говоришь, что сейчас работаешь не в Лондоне. Пробыв в городе всего пару дней и навестив кучу старых друзей, ты пришел в мое маленькое заведение не для того, чтобы поговорить о том, как хорошо я сдал экзамены по химии, и выпить банку пива – которое, я заметил, ты пьешь очень–очень медленно, как это делают полицейские при исполнении служебных обязанностей, - и тебя прерывают крики детей по соседству, и ты сидишь поближе к обогревателю, потому что я не могу позволить себе включить его погромче. У вас, должно быть, была причина прийти сюда, и я думаю, вы собираетесь попросить меня об одолжении.

- Помнишь, пару лет назад я искал парня, который украл портфель из офиса рядом со станцией "Зоопарк"?

‘ Вы просили меня найти номер почтового ящика и сообщить вам, кто его арендовал. Но это был официальный запрос. Это произошло благодаря британской армии.

‘ Этот более деликатный, Аксель. Я достал из кармана конверт, который Фрэнк Харрингтон оставил в моем путеводителе по улицам. Аксель неохотно взял его; даже тогда он не сразу взглянул на него. ‘ Это срочно, я полагаю? Такие вещи всегда срочны. Он прочитал адрес.

‘ Так и есть, Аксель. В противном случае я мог бы пройти через почтовое отделение.

Он презрительно рассмеялся. ‘ Вы не пытались в последнее время что-нибудь получить в нашем замечательном почтовом отделении? На прошлой неделе им потребовалось четыре дня, чтобы доставить письмо из почтового ящика в Тиргартене, а потом его чуть не разорвали надвое. И сколько сейчас стоит письмо... ’ Он прочитал цифры, обозначавшие адрес. - Тысяча - это Берлин, а двадцать восемь - Любарс.

‘ Вы сказали, что в полиции хранятся копии бланков, которые подписывают арендаторы боксов. Не могли бы вы узнать имя и адрес человека, который арендует этот ящик в почтовом отделении Любара? Вы могли бы получить его даже в субботу?"

- Я позвоню из спальни.

- Спасибо, Аксель.

‘ Это зависит от того, кто дежурит сегодня утром. Я не могу никому приказывать это делать. Это строго запрещено... Это уголовное преступление.

- Если бы я мог немедленно покончить с расследованием, я мог бы вернуться домой.

‘ Мы все думали, что ты вырастешь и станешь гангстером, ’ сказал Аксель. - Я тебе когда-нибудь это говорил?

‘ Да, Аксель. Ты говорил мне это много раз.

- Мы спросили Херрна Сторча, учителя математики, но он сказал, что все англичане похожи на вас.

- Бывают и похуже, Аксель, - сказал я.

Он не засмеялся; он кивнул. Он хотел, чтобы я знала, как сильно ему это не нравится. Он хотел, чтобы я дважды подумала, прежде чем просить его о подобных одолжениях. Когда он пошел в спальню звонить, то повернул ключ в двери. Он хотел убедиться, что я не смогу подойти достаточно близко, чтобы услышать его.

Звонок занял всего пять минут. Полагаю, у полиции есть такие записи в компьютере.

‘ Адресат, миссис Харрингтон, является арендатором ящика. Она назвала адрес в Любарсе, - сказал Аксель, вернувшись от телефона. ‘Я точно знаю, где это находится. Это улица с красивыми домами и видом на открытые сельскохозяйственные угодья. Чего бы я только не отдал, чтобы жить в таком месте".

‘ Насколько сложно получить почтовый ящик на вымышленное имя? - Спросил я.

‘ Это зависит от того, кто на дежурстве. Но вам не нужно много указывать, чтобы получить его на любое имя, какое пожелаете. У многих людей есть ложи под псевдонимом или сценическим псевдонимом и так далее".

‘ Я не был в Любарсе с детства. Он все такой же красивый, как раньше?

‘Lübars village. Мы совсем рядом. Если бы это окно выходило на север, я мог бы показать вам улицу. Здесь сохранилось все: маленькая деревенская церковь восемнадцатого века, пожарное депо и деревенская зелень с прекрасными каштанами. Фермерские дома и старая гостиница. Это всего лишь в двух шагах отсюда, но это как другой мир.

‘ Я справлюсь, Аксель, - сказал я. - Спасибо за пиво.

‘ А что, если в понедельник меня уволят? Что тогда? Ты говоришь, что тебе действительно жаль, а я трачу остаток своей жизни, пытаясь прокормить семью на социальные выплаты.

Я ничего не сказал.

‘ Ты безответственный, Бернд. Ты всегда был таким.

Я бы ожидал, что Фрэнк Харрингтон спрячет свою любовницу в маленьком безликом многоквартирном доме где-нибудь во Французском секторе города, где никто не замечает происходящего. Но адрес, указанный Акселем Маузером, находился в самой северной части Западного сектора, на клочке земли, зажатом между лесом Тегель и Стеной. Здесь, недалеко от центра города, были небольшие фермы, и тракторы были припаркованы на узких мощеных улочках среди блестящих Porsche и четырехлитровых Mercedes.

Большие семейные дома были спроектированы так, чтобы выглядеть так, как будто они стояли здесь со времен Бисмарка, но они были слишком безупречны, чтобы быть чем-то иным, кроме реконструкции. Я медленно ехала по элегантной, обсаженной деревьями дороге вслед за тремя детьми на ухоженных пони. Все было опрятно и бесхарактерно, как на задворках Голливуда, созданных для того, чтобы выглядеть как что-то старое и иностранное.

Номер 40 представлял собой узкий двухэтажный дом с садом перед домом, достаточно большим для двух больших деревьев, и с большим количеством пустого пространства за ним. На заборе висела табличка "ПИТОМНИК БЕЛЬВЬЮ" и еще одна, гласившая "БЕРЕГИТЕСЬ СОБАК" на трех языках, включая немецкий. Еще до того, как я успел ее прочитать, собаки начали лаять. Они походили на очень больших собак.

Пройдя через внутренние ворота, я увидел огороженный забором участок и кирпичную пристройку, где несколько собак толпились у ворот, пытаясь выбраться наружу. "Хорошая собака", - сказал я, но не думаю, что они меня услышали.

Откуда-то из задней части дома вышла молодая женщина. Ей было около двадцати двух лет, с мягкими серыми глазами, загорелым лицом и иссиня-черными волосами, собранными сзади в пучок. На ней были хлопчатобумажные брюки цвета хаки и подходящая к ним рубашка с застежками на плечах и карманами на пуговицах. Все это было сшито на заказ в обтяжку. Поверх него на ней была куртка из овчины без рукавов – флисовая изнутри – с яркой вышивкой в виде цветов, которая раньше была символом статуса у хиппи.

Она оглядела меня с ног до головы достаточно долго, чтобы узнать мой тренч от Burberry и шляпу профессора Хиггинса. - Вы пришли купить собаку? - спросила она на хорошем английском.

- Да, - немедленно ответил я.

- У нас есть только немецкие овчарки.

"Мне нравятся немецкие овчарки". В доме появился крупный представитель этой породы. Он подошел к нам на расстояние шести футов, посмотрел на женщину, прежде чем сгорбить плечи и угрожающе зарычать на меня.

‘ Ты пришел не покупать собаку, ’ сказала она, глядя мне в лицо. То, что она там увидела, позабавило ее, потому что она улыбнулась, показав идеальные белые зубы. То же самое сделала и собака.

- Я друг Фрэнка, - сказал я.

- О моем Фрэнке?

‘ Есть только один Фрэнк, ’ сказал я. Она улыбнулась, как будто это была шутка.

–Есть что-нибудь?..

‘ Нет, с Фрэнком все в порядке, ’ сказал я. - На самом деле, он даже не знает, что я приходил к тебе.

Она смотрела на меня с полузакрытыми глазами, а теперь вдруг открыла рот и тихо вскрикнула от удивления. - Вы английский друг Вернера, не так ли?

Мы посмотрели друг на друга, на мгновение замолчав от взаимного удивления. ‘ Да, это я, миссис Фолькманн, ’ сказал я. - Но я пришел сюда не для того, чтобы говорить о Вернере.

Она огляделась, проверяя, не подслушивают ли ее соседи в саду. Но все соседи были в безопасности за своими двойными стеклопакетами. ‘Я не помню вашего имени, но вы тот англичанин, который ходил в школу с Вернером ... Ваш немецкий безупречен", - сказала она и перешла на этот язык. ‘ Нам не нужно говорить по-английски. Я отправлю Рудольфа на пробежку, а потом мы пойдем в дом и выпьем кофе. Он уже готов. ’ проворчал Рудольф. Он не хотел пускаться в бега, если не возьмет меня с собой.

‘В течение недели мне будет помогать девушка", - сказала миссис Зена Фолькманн, в то время как Рудольф безропотно подчинился тому, что его втолкнули в огороженный проволокой дом. ‘Но в выходные никого невозможно найти ни за какие деньги. Говорят, что есть безработица, но люди просто не хотят работать, вот в чем проблема’. Теперь ее акцент был более отчетливым. Остельбиш: немцы из любой точки к востоку от реки Эльба. Все согласны с тем, что это не уничижительное слово, но я никогда не слышал, чтобы кто-то произносил его, кроме людей, приехавших с запада от реки Эльба.

Мы вошли в дом через кладовую. На урчащем морозильнике рядами стояли двенадцать разноцветных пластиковых мисочек с отмеренным количеством хлеба и нарезанного мяса. В углу стояли швабра и ведро, стальная раковина и полки с банками собачьего корма, а с ряда крючков на стене свисали удушающие цепи и ошейники. ‘Я не могу выходить больше чем на час или два, потому что щенков нужно кормить четыре раза в день. Два помета. Одному из них всего четыре недели, и они нуждаются в постоянном уходе. И я жду следующего помета со дня на день. Я бы не затевал всего этого, если бы знал, на что это похоже".

Она поднялась на ступеньку и открыла дверь на кухню. Оттуда доносился чудесный запах свежеприготовленного кофе. Не было никаких признаков чего-либо, связанного с собаками. Кухня была почти неестественно чистой и опрятной, с блестящими полками кастрюль и стеклянной посудой, поблескивающей в шкафчике.

Она щелкнула выключателем автоматической кофеварки, взяла кувшин с плиты, поставила на поднос дополнительную чашку с блюдцем и положила немного печенья на такую же тарелку. Чашка была размером с миску и украшена неизбежными крупными яркими цветами. Мы пошли посидеть в задней комнате. Задняя часть дома когда-то была переделана, в ней появилось огромное окно. Отсюда открывался панорамный вид на участок сельскохозяйственных угодий за собачьими вольерами. По полю медленно ехал трактор, потревожив стаю грачей, которые искали корм в коричневой вспаханной земле. Только серая линия стены портила эту пасторальную картину. "К этому привыкаешь", - сказала миссис Фолькманн, словно отвечая на вопрос, который задавал каждый посетитель.

- Не все так делают, - сказал я.

Она взяла со стола пачку сигарет, прикурила и затянулась, прежде чем ответить. ‘ У моего дедушки была ферма в Восточной Пруссии, ’ сказала она. ‘ Однажды он приехал сюда и не мог оторвать взгляда от Стены. Его ферма находилась почти в восьмистах километрах отсюда, но это все еще была Германия. Вы знаете, как далеко отсюда сейчас Польша? Меньше шестидесяти. Это то, что Гитлер сделал для нас. Он превратил Германию в нечто вроде крошечной второсортной страны, которую он так презирал".

‘ Кофе разлить? - Спросил я. - Вкусно пахнет.

‘ Мой отец был школьным учителем. Он заставлял нас, детей, изучать историю. Он сказал, что это предотвратит повторение того же самого. Она улыбнулась. В нем не было юмора; это была легкая, вежливая, скромная улыбка, из тех, какие носят модели в рекламе дорогих часов.

- Будем надеяться, что это так, - сказал я.

Это не предотвратит повторения того же самого. Посмотрите на мир. Разве вы не видите гитлеров повсюду вокруг нас? Нет никакой разницы между Гитлеровской Германией и Андроповской Россией. Серп и молот могут очень походить на свастику, особенно когда они развеваются над вашей головой.’ Она взяла кофе, который я ей налил. Я внимательно наблюдал за ней; в ней было много враждебности, даже если это скрывалось за ее улыбками и гостеприимством. - Вернер хочет, чтобы я вернулась, - сказала она.

- Он ничего не знает о моем приезде сюда, - сказал я.

- Но он сказал вам, где меня найти?

‘ Ты его боишься? - Спросил я.

- Я не хочу возвращаться к нему.

‘ Он думает, что ты живешь в Мюнхене. Он думает, что ты сбежала с водителем грузовика Coca-Cola.

- Это был просто мальчик, которого я знал.

‘ Он не знает, что ты все еще здесь, в Берлине, ’ сказал я. Я пытался ее успокоить.

‘ Я никогда не езжу в центр. Все, что мне нужно, я доставляю из больших универмагов. Я боюсь, что наткнусь на него в продовольственном отделе КаДеВе. Он все еще ходит туда обедать?"

- Да, он все еще ходит туда.

- Тогда почему Фрэнк сказал вам, где я?

- Фрэнк Харрингтон мне не сказал.

- Ты только что догадался? - саркастически спросила она.

‘ Верно, ’ сказал я. ‘ Я разобрался. В наши дни нет ничего сложного в том, чтобы находить людей. Есть банковские счета, кредитные карточки, платежные поручения, автомобильные лицензии, водительские удостоверения. Если бы Вернер догадался, что вы живете в городе, он нашел бы вас гораздо быстрее, чем я. Вернер - эксперт по поиску людей.

"Я пишу открытки, и мой друг отправляет их из Мюнхена".

Я кивнул. Мог ли профессионал вроде Вернера действительно попасться на такие любительские уловки?

Я оглядел комнату. На стене висели в рамках пара афиш театра "Берлинер ансамбль" и литография Кете Кольвиц. Пушистый ковер был кремового цвета, а мягкая мебель обита натуральным льном с шелковыми подушками оранжевого цвета. Это было роскошно, но очень уютно – никаких маленьких пластиковых мисочек или обглоданных костей, нигде никаких признаков существования собак. Я полагаю, что для Фрэнка Харрингтона все должно было быть именно так. Он был не из тех людей, которые легко приспосабливаются к вонючему аскетизму. Сквозь раздвижные двери я увидела большой обеденный стол из красного дерева, накрытый хрустальной чашей с серебряной столешницей в центре. Для ужина была выбрана самая большая комната. Интересно, кто сюда приезжает и наслаждается скромными ужинами с Фрэнком и его молодой любовницей.

‘ Это не постоянная договоренность, ’ сказала миссис Фолькманн. ‘ Фрэнк и я – мы близки, очень близки. Но это не навсегда. Когда он вернется в Лондон, все будет кончено. Мы оба знали это с самого начала.’ Она взяла печенье и откусила от него так, чтобы показать свои идеальные белые зубы.

‘ Фрэнк возвращается в Лондон? - Спросил я.

Она сидела, подавшись вперед на большом мягком диване, но теперь стукнула кулаком по шелковой подушке, прежде чем закинуть ее за спину и откинуться на нее. ‘ Его жена хотела бы, чтобы он получил повышение. Она знает, что назначение в Лондон разорвет его роман со мной. Ее не волнует повышение Фрэнка, за исключением того, что это уведет его подальше от Берлина и от меня.

- Жены всегда такие, - сказал я.

Но я не вернусь к Вернеру. Фрэнку нравится думать, что я вернусь к Вернеру, если и когда это произойдет. Но я никогда не вернусь туда.

‘ Почему Фрэнку нравится так думать? Фрэнк ненавидит Вернера.

Фрэнк чувствует себя виноватым из-за того, что забрал меня у Вернера. Сначала он действительно переживал по этому поводу. Такое чувство вины часто перерастает в ненависть. Ты знаешь это. ’ Она улыбнулась и чувственным жестом разгладила рукав, проведя кончиками пальцев по руке. Она была очень красивой женщиной. "Мне так скучно по выходным", - сказала она.

- Где Фрэнк? - спросил я.

‘ Он в Кельне. Вернется только завтра вечером. Она многозначительно улыбнулась. - Он слишком часто оставляет меня одну.

Я не знаю, было ли это приглашением в постель, как это прозвучало, но я был не в настроении выяснять. Я приближался к тому возрасту, когда чувство отверженности сохраняется. Поэтому я пил кофе, улыбался и смотрел на серую линию стены. Было еще далеко за полдень, но становилось туманно.

‘ Тогда зачем вы сюда приехали? Полагаю, Лондон послал вас откупиться от меня. Они хотят дать мне денег, чтобы я оставил Фрэнка в покое?"

‘ Какие книги вы читаете долгими одинокими ночами, когда Фрэнка нет дома, миссис Фолькманн? Времена, когда людям платили деньги за то, что они не оказывали сексуальные услуги, прошли с полицейскими в цилиндрах".

‘ Конечно, ’ сказала она. На этот раз улыбка была шире. ‘ И это были отцы, а не работодатели. Какой позор. Я надеялась, ты дашь мне шанс вскочить на ноги и сказать, что я никогда его не брошу, никогда, никогда, никогда.

- Это то, что ты бы сказал?

– Фрэнк очень привлекательный мужчина, мистер...?

‘Самсон. Бернард Самсон.

‘ Фрэнк временами невнимательная свинья, но он привлекателен. Фрэнк - настоящий мужчина.

-Разве Вернер не настоящий мужчина?

‘ Ох, да, я знаю. Вернер - твой друг. Я слышал, как Вернер говорил о тебе. Вы двое - общество взаимного восхищения. Что ж, Вернер, может быть, и прекрасный друг, но поживи с ним год, ты бы узнал, какой он. Он вообще ни на что не может решиться. Он всегда хотел, чтобы все решала я: как, когда, что, почему. Женщина выходит замуж за мужчину, чтобы сбежать от всего этого, не так ли?

‘Конечно", - сказал я и постарался, чтобы это прозвучало так, как будто я знал, о чем она говорит. По правде говоря, мне чертовски хотелось, чтобы в моей жизни было еще несколько человек, желающих выполнять приказы, а не отдавать их.

‘ Выпейте еще кофе, ’ ласково сказала она. ‘ Но тогда я должна настаивать, чтобы вы рассказали мне, что все это значит. Знаешь, таинственные незнакомцы тоже могут злоупотребить гостеприимством.

‘ Вы были очень терпеливы со мной, миссис Фолькманн, и я ценю это. Я разыскал вас с целью сообщить неофициально, что в сложившихся обстоятельствах мои хозяева в Лондоне считают, что вы должны пройти обязательную проверку.

- Проверка безопасности?

‘ Да, миссис Фолькманн. Потребуется проверка службы безопасности. Вы будете положительно проверены.

- Это уже было сделано, когда я только вышла замуж за Вернера.

‘ А, ну, это будет совсем другое дело. Как вы знаете, Фрэнк Харрингтон - важный британский чиновник. Нам нужно будет сделать то, что мы называем допуском категории Double X. Мы надеемся, что вы поймете, почему это необходимо сделать, и будете сотрудничать с людьми, назначенными для этой работы ".

‘ Я не понимаю. Фрэнк не может это устроить?

- Если вы остановитесь на минутку, миссис Фолькманн, то поймете, как важно, чтобы Фрэнк об этом не знал.

-Фрэнку не скажут?

‘ Пусть Фрэнк хранит свою личную жизнь в секрете. Фрэнк приложил немало усилий, чтобы сделать все это ... ’ я неопределенно махнул рукой в воздухе. ‘ Как бы он себя почувствовал, если бы молодым людям из его собственного офиса пришлось составлять отчеты о том, куда вы ходили, кого видели, сколько у вас денег в банке? И что он почувствует, если ему придется читать сообщения о каких-то старых отношениях, которые вы наполовину забыли и которые могут причинить ему только боль?"

Она затянулась сигаретой и посмотрела на меня из-под полуприкрытых век. - Вы хотите сказать, что вы, следователи, будете копаться в подобных вещах?

‘ Вы светская женщина, миссис Фолькманн. Вы, очевидно, догадались, что расследование уже началось. Ни один из приставленных к вам агентов на самом деле еще не докладывал мне, но вы, должно быть, заметили, как мои люди следили за вами в течение последних трех или четырех недель. Конечно, мы не назначаем наших самых опытных сотрудников на эти контрольные работы, и я не удивлен, что вы поняли, что происходит ".

Я ждал ее реакции, но она откинулась на спинку дивана и посмотрела мне в глаза. Она курила, но ничего не говорила.

Я сказал: "Я должен был прийти и рассказать вам обо всем этом месяц назад, но на моем столе скопилось так много работы, что я не мог вырваться".

‘ Ты ублюдок, ’ сказала она. На этот раз улыбки не было. У меня было ощущение, что это настоящая Зена Фолькманн.

- Я просто выполняю приказ, миссис Фолькманн, - сказал я.

"Таким же был и Эйхман", - с горечью сказала она.

- Да, но вы знаете об истории Германии больше меня, миссис Фолькманн, так что мне придется поверить вам на слово.

Я допил остатки кофе и поднялся на ноги. Она не двигалась, но все время смотрела на меня.

‘ Я не буду выходить через черный ход, если вы не возражаете, - сказал я. - Я не хочу беспокоить собак.

- Ты боишься, что собаки разорвут тебя на куски, - сказала она.

‘ Ну, это еще одна причина, ’ признался я. - Нет необходимости провожать меня до двери.

- Фрэнк добьется, чтобы тебя выгнали со службы за это, - пообещала она.

Я остановился. ‘ На вашем месте, миссис Фолькманн, я бы ничего об этом Фрэнку не рассказывал, ’ сказал я. ‘Это решение Лондона, решение, принятое друзьями Фрэнка. Если бы все это стало официальным, Фрэнку пришлось бы предстать перед комиссией по расследованию. Ему пришлось бы многое объяснять. Скорее всего, он потеряет работу и пенсию тоже. Если это случится, друзья Фрэнка могут подумать, что во всем виноват ты. И у Фрэнка есть друзья не только в Лондоне, но и в Бонне – очень преданные друзья.

- Убирайся! - крикнул я

- Если тебе нечего скрывать, с ними проблем не будет, - сказал я.

- Убирайся, пока я не спустил на тебя собак.


Я вернулся к машине и стал ждать. Я решил подождать полтора часа и посмотреть, спровоцирует ли моя наспех сочиненная история какие-нибудь толки. В то время, субботним днем, машин было немного; скоро что-то должно произойти, сказал я себе.

Я мог видеть дом с водительского сиденья машины. Через час с четвертью она вышла, неся большой чемодан от Гуччи и дорожную сумку. На ней было пальто из леопардовой шкуры и шляпа в тон. Натуральная кожа, конечно. Она была не из тех леди, которые слишком беспокоятся о леопардах. Машина подъехала еще до того, как она закрыла садовую калитку. Она села на переднее сиденье рядом с водителем, и машина немедленно тронулась с места. Я протянул руку, чтобы повернуть ключ зажигания, но я уже узнал машину, в которую она села. Это была Ауди Вернера, и Вернер был за рулем. Она разговаривала с ним, размахивая руками, когда машина проезжала мимо моей. Я пригнулся, скрывшись из виду, но они были слишком увлечены своей дискуссией, чтобы заметить меня. Вот и вся ее ложь о Вернере. И вот и все истории Вернера о ней.

Нет смысла гнаться за ними. Вернер наверняка увидел бы меня, если бы я попытался последовать за ним. В любом случае, Берлин хорошо прикрыт. Сотрудники службы безопасности на дорожных контрольно-пропускных пунктах, в аэропорту и местах пересечения границы могли бы сказать мне, куда они направились.

Я вернулся в дом. Я открыл окно кладовки проволочной вешалкой для одежды, которую нашел в машине. Она поспешно уехала. Цветные пластиковые миски были свалены в кучу в раковине в кладовке. Фрэнку бы это не понравилось. На самом деле, ему бы не понравилось, что я обратил в бегство его даму, если бы он узнал, что я натворил. Было много вещей, которые ему бы не понравились.

На телефоне была записка. В ней просто говорилось, что Зена уехала на несколько дней из-за семейного кризиса и позвонит ему в офис на следующей неделе. Далее говорилось, что сосед покормит собак и не оставит ли Фрэнк сто марок на столике в прихожей.

Каким бы рэкетом ни занимался Вернер, похоже, Зена тоже была в нем замешана. Я задавался вопросом, зависит ли это от получения информации от Фрэнка и какого рода это была информация.

13

Из офиса Брета Ренсселера на верхнем этаже открывался вид на запад, который мог заставить вас подумать, что Лондон весь в зелени. Верхушки деревьев Сент-Джеймсского парка, Грин-парка и садов Букингемского дворца, а за ними Гайд-парка образовывали сплошное шерстяное одеяло. Теперь все это тонуло в сером тумане, который рано утром окутывал Лондон в такие дни. Небо над головой было темным, но последние проблески солнечного света пробивались сквозь него, создавая полосатые узоры на изумрудных прямоугольниках, которые были площадями Белгравии.

Несмотря на темноту дождевых облаков, Ренсселер еще не включил свет в комнате. Слабый свет из окон отражался во всей хромированной фурнитуре, как бритва, и заставлял стеклянную столешницу стола мерцать, как сталь. И такой же металлический свет отразился на лице Ренсселера, отчего он выглядел еще более мертвенным, чем когда-либо.

Дикки Кройер нависал над боссом, но двигался достаточно близко, чтобы видеть его лицо и быть готовым к соответствующему ответу. Кройер хорошо осознавал свою роль; он был рядом всякий раз, когда Ренсселеру требовался свидетель, человек с топором, громогласный сторонник или молчаливая аудитория. Но Кройер был не простым послушником; он был человеком, который знал, что ‘всему свое время ... время обниматься и время воздерживаться от объятий’. Другими словами, Кройер точно знал, когда спорить с боссом. И это было то, чего я никогда не делал правильно. Я даже не знал, когда спорить со своей женой.

‘ Вы не сказали Фрэнку, что все материалы подлинные? Кройер спросил меня в третий раз за полчаса.

‘ Фрэнку наплевать, подлинная она или нет, - сказал я. Они оба посмотрели на меня с болезненным потрясением. - До тех пор, пока это не просочилось из его берлинского офиса.

‘ Ты суров с Фрэнком, ’ сказал Брет, но спорить не стал. Он снял пиджак и повесил его на спинку стула, аккуратно расправив, чтобы не помялся.

‘ Как бы ты хотел, чтобы это было завернуто? - Спросил я. ‘ Вы хотите, чтобы я сказал вам, что он каждый вечер сидит дома, примеряет накладные бакенбарды и разрабатывает новые коды, просто чтобы попрактиковаться? Наверное, меня разозлили слухи Вернера о том, что Фрэнк не хочет, чтобы я унаследовал его работу. Я в это не верил, но все равно был зол. Дружба между мной и Фрэнком всегда была двойственной. Мы были друзьями только тогда, когда я помнил свое место; а иногда я не помнил своего места.

‘Мне не нужен нетерпеливый бобер в берлинском офисе", - сказал Брет Ренсселер, выдержав паузу, достаточную для того, чтобы я запомнил личное местоимение, которое говорило о том, что Брет Ренсселер был тем, кто решал, кому достанется этот желанный пост. ‘Фрэнк Харрингтон, - эта фамилия была использована, чтобы дистанцировать Брета Ренсселера от его подчиненного, – отправился туда, чтобы разобраться в ситуации некомпетентности, и он это сделал. Он не чертова суперзвезда, и мы все это знали. Он был приемщиком, которого послали руководить банкротством.’ Брет Ренсселер назначил Фрэнка Харрингтона в Берлин, и его возмущало все, что говорилось против его назначенца.

‘Фрэнк творил чудеса", - сказал Дикки Кройер. Это была рефлекторная реакция, и пока я любовался ею, он добавил: ‘Ты рисковал, назначая Фрэнка на эту работу, Брет, и ты сделал это, несмотря на то, что половина руководителей отделов говорила тебе, что это будет катастрофа. Катастрофа!’ Дикки Кройер потратил драгоценное мгновение на то, чтобы издать щелкающий звук ртом, который свидетельствовал о его презрении к тем удивительно близоруким людям, которые подвергли сомнению смелое решение Брета Ренсселера. Делая это, он смотрел на меня, потому что среди этих сомневающихся был и я.

- Вы заметили что–нибудь еще в материалах, которые этот быстро исчезающий помощник, – он взглянул на меня как на человека, который позволил помощнику выскользнуть из наших рук, - бросил на стол Фрэнка? - спросил Ренсселер.

‘ Ты хочешь, чтобы я ответил, Брет? - Спросил я. - Или мы оба будем ждать, пока Дикки что-нибудь скажет?

‘ Так, что это, черт возьми, такое? ’ встревоженно спросил Дикки. - В этом материале есть довольно много вещей, на которые я обратил внимание. На самом деле, я нахожусь в процессе написания отчета об этом. "Находясь в процессе написания отчета о чем-либо, Дикки был ближе всего к признанию полного невежества.

- Бернард? - переспросил Ренсселер, глядя на меня.

- Что все это поступило через офис Джайлза Трента?

Ренсселер кивнул. ‘ Совершенно верно, - сказал он. "Каждый документ, который был в той пачке материалов, попавших к русским, на том или ином этапе проходил через руки Трента".

‘ Что ж, позволь мне повесить это на тебя, - сказал я. ‘ Несколько лет назад – у меня есть даты и подробности – берлинское отделение осуществило перехват, о котором в течение трех дней сообщили в Карлсхорст. В ту ночь там дежурил Джайлс Трент.

‘ Тогда почему, черт возьми, этого не было в его личном деле? ’ спросил Кройер. Я заметил, что под темно-синей шелковой рубашкой у него был золотой медальон. Оно прекрасно сочеталось с его белыми джинсовыми брюками.

‘Он был полностью оправдан", - сказал я. "Берлин решил, кто несет ответственность, и предпринял все необходимые действия".

- Но вы в это не верите, - сказал Ренсселер.

Я поднял руки в знак смирения, которое было бы чересчур для Шейлока из роуд-шоу.

- Но он был в здании? - спросил Ренсселер.

‘ Он был на дежурстве, ’ сказал я, уклоняясь от ответа. - И он занимался всем, что прибыло в Берлин на прошлой неделе.

- Что думаешь, Дикки? - спросил Ренсселер.

- Возможно, мы ведем себя слишком изощренно, - сказал Дикки. ‘Возможно, у нас очень простой случай, когда Трент продал нас, но мы настаиваем на поиске чего-то другого’. Он улыбнулся. ‘Иногда жизнь проста. Иногда вещи бывают такими, какими кажутся". Это был крик сердца.

Я ничего не сказал, и Ренсселер тоже. Он взглянул мне в лицо и не спросил, что я думаю. Наверное, я не такой непроницаемый, как Кройер.

Когда Ренсселер закончил с нами, Дикки Кройер пригласил меня в свой кабинет. Это было приглашение, от которого я мог отказаться на свой страх и риск, как ясно дал понять голос Дикки, но я посмотрел на часы достаточно долго, чтобы заставить его открыть бар с напитками.

‘ Ладно, - сказал он, вкладывая мне в руку большую кружку джина с тоником. - Что, черт возьми, все это значит?

‘ С чего ты хочешь начать? - Спросил я и снова посмотрел на часы. Мои трудности в общении с упрямым и несговорчивым умом Брета Ренсселера усугублялись близоруким замешательством, которое Дикки Кройер вносил на каждую встречу.

- Вы сейчас пытаетесь сказать, что Джайлс Трент невиновен? - раздраженно спросил он.

‘Нет, ’ сказал я. Я отпил немного очень слабой смеси, пока Кройер ковырялся в своем стакане, чтобы вытащить кусочек этикетки от бутылки с тоником, который плавал среди кубиков льда.

- Значит, он виновен?

- Возможно, - сказал я.

- Тогда я не понимаю, почему вы с Бретом затеяли всю эту чепуху именно сейчас.

- Могу я налить себе еще немного джина?

Кройер кивнул и посмотрел, сколько я налил. - Так почему бы нам просто не задержать Трента и не покончить с этим?

Брет хочет сыграть с ним. Брет хочет выяснить, чего от него хотят русские.

‘ Чего от него хотят! ’ презрительно сказал Кройер. ‘ Великий Скотт! Они управляли им все это время, и теперь Брет хочет дать им больше времени ... Сколько пройдет времени, прежде чем Брет будет полностью уверен, чего они хотят?’ Он посмотрел на меня и сказал: ‘Они хотят знать, что мы делаем, говорим и думаем здесь, на верхнем этаже. Это то, чего они хотят".

‘ Ну, это не так уж и тревожно. Вы могли бы записать все важное, что здесь делается, говорится или думается, на обратной стороне почтовой марки, и при этом у вас все еще оставалось бы место для Молитвы Господней".

‘ Не обращайте внимания на остроты, ’ сказал Кройер. Он был прав насчет Трента. У агента, который был так близок к нам, было бы только одно применение: они использовали бы его для предоставления "комментариев’. - Трент такой же человек из Баллиола, как и я, - внезапно сказал Дикки.

‘ Ты хвастаешься, признаешься или жалуешься? - Спросил я.

Дикки улыбнулся той легкой улыбкой, которой все мужчины из Баллиола, подобные ему, встречают зависть простых смертных. ‘ Я просто указываю, что он не дурак. Он догадается, что происходит.

‘ Трент больше не причиняет никакого вреда, ’ сказала я. "Он был допрошен, и теперь мы можем играть с ним так долго, как сможем".

‘ Я не согласен со всей этой чертовой чепухой о двойных агентах, тройных агентах, четверных агентах. Ты доходишь до того, что никто больше не знает, что, черт возьми, происходит".

- Ты хочешь сказать, что это сбивает с толку, - сказал я.

- Конечно, это сбивает с толку! - громко сказал Кройер.

"Трент скоро дойдет до того, что не будет знать, на чью сторону работает".

‘ Пока мы знаем, все в порядке, ’ сказал я. "Мы следим за тем, чтобы Трент услышал только то, что мы хотим, чтобы услышала Москва".

Дикки Кройера не возмущало, что я разговаривал с ним, как с восьмилетним; он ценил это. ‘Хорошо, я понимаю это", - сказал он. "Но что насчет этой новой утечки в Берлине?"

‘ Это не новая утечка. Это инцидент многолетней давности.

- Но недавно обнаруженный.

‘ Нет, Фрэнк знал об этом в то время. Это ново только для нас, и то только потому, что он не думал, что стоит возвращаться сюда.

‘ Вы кого-то прикрываете? ’ спросил Кройер. Каким бы оцепенелым ни был его мозг, его антенны были живы и невредимы.

-Нет.

- Ты прикрываешь Фрэнка или кого-то из своих бывших школьных товарищей по Берлину?

‘ Оставь это, Дикки, ’ посоветовал я. ‘ Это только для справочной информации. Фрэнк Харрингтон закрыл дело по этому делу. Ты снова начнешь во всем этом копаться, и кто-нибудь скажет, что ты мстительный".

‘ Мстительный! Боже мой, я прошу рассказать несколько подробностей об утечке данных в системе безопасности в Берлине, а ты начинаешь говорить мне, что я мстительный.

‘ Я сказал, что ты рискуешь быть обвиненным в этом. И Фрэнк встречается с Проклятым, когда бывает в городе. Фрэнк достаточно близок к пенсии, чтобы закричать, что его убивают, если вы сделаете что-нибудь, от чего на его пруду пойдет рябь ". Лицо Кройера под загаром стало чуть бледнее, и я понял, что задел за живое. ‘Делай, что хочешь", - добавил я. "Это просто слова для мудрых, Дикки".

Он бросил на меня быстрый взгляд, проверяя, не иронизирую ли я. ‘ Я ценю это, - сказал он. ‘ Возможно, ты прав. Он отпил немного джина и скривился, как будто ему не нравился вкус. ‘ Фрэнк живет стильно, не так ли? Я был у него за городом в прошлом месяце. Какой великолепный дом. И к тому же он оплачивает все расходы, связанные с проживанием в Берлине.

"Два дома в Берлине", - так и подмывало сказать мне, но я пригубил свой напиток и улыбнулся.

Дикки Кройер провел пальцем по поясу своих белых джинсов, пока не нащупал кожаную этикетку дизайнера на заднем кармане. Успокоенный таким образом, он сказал: ‘Знаете, к Харрингтонам в этой деревне относятся как к местной знати. Его жена вручает призы на деревенском празднике, судит в гимнастической хижине и дегустирует бисквиты в деревенской ратуше. Неудивительно, что он хочет уйти на пенсию, ведь его ждет столько всего. Ты там бывал?"

- Ну, я знаю его очень давно, - сказал я, хотя не знаю, какого черта я должен извиняться перед Дикки за то, что был постоянным гостем в доме Фрэнка с самого детства.

‘ Да, я забыл. Он был другом твоего отца. Фрэнк привел тебя на службу, не так ли?

- В некотором смысле, - сказал я.

‘ Меня завербовал генеральный прокурор, ’ сказал Дикки. Мое сердце упало, когда он устроился в своем кожаном кресле Чарльза Имза и откинул голову на спинку; обычно это был признак того, что Кройер находится в настроении вспоминать. - Тогда он, конечно, еще не был Д.Г., он был репетитором – слава Богу, не моим репетитором – и однажды днем застал меня врасплох в библиотеке колледжа. Мы заговорили о Фионе. Твоя жена, ’ добавил он на случай, если я забыл ее имя. ‘Он спросил меня, что я думаю о компании, с которой она водилась. Я сказал ему, что это абсолютный мусор. Они тоже были! Троцкисты, марксисты и маоисты, которые могли спорить только лозунгами и не могли ответить ни на один политический аргумент, не связавшись со штаб-квартирой партии, чтобы узнать, какова официальная линия на тот момент. Конечно, только много лет спустя я узнал, что Фиона работала в Департаменте. Тогда, конечно, я понял, что она, должно быть, все это время общалась с этой марксистской компанией по приказу Генерального прокурора. Каким дураком она, должно быть, считала меня. Но я всегда удивлялся, почему генеральный директор не обронил ни намека на то, каков был на самом деле счет. Ты знал, что Фиона внедрилась в ряды марксистов, когда была еще совсем ребенком?

‘ Спасибо за выпивку, Дикки, ’ сказал я, осушая свой бокал и демонстративно ставя его на полированную столешницу из розового дерева. Он вскочил со стула, схватил стакан и энергично принялся полировать то место, где он только что стоял. Это никогда не подводило как способ вернуть его на землю после его длинных дискурсивных монологов, но однажды он был уверен, что упадет на нее.

Протерев стол носовым платком и достаточно долго вглядываясь в поверхность, чтобы убедиться, что ей вернули прежний блеск, он снова повернулся ко мне. ‘ Да, конечно, я не должен вас задерживать. Последние несколько дней вы почти не виделись с семьей. И все же вам нравится Берлин. Я слышал, ты так говорил.

- Да, мне это нравится.

‘ Ума не приложу, что ты в этом находишь. Грязное место, разбомбленное во время войны. Несколько уцелевших приличных зданий находились в Русском секторе, и их снесли бульдозерами, чтобы заполнить город всеми этими ужасными жилыми домами рабочих".

‘ Примерно так, ’ признал я. ‘ Но в этом что-то есть. А берлинцы - самые замечательные люди в мире".

Кройер улыбнулся. ‘ Никогда не думал, что в тебе есть романтическая жилка, Бернард. Это то, что заставило изысканную и недоступную Фиону влюбиться в тебя?

"Это было не из-за моих денег или социального положения", - сказал я.

Кройер взял мой пустой стакан, крышки от бутылок и бумажную салфетку, которыми я не пользовалась, и положил их на пластиковый поднос, чтобы уборщики убрали их. - Может ли Джайлс Трент быть связан с нашими проблемами с сетью Брамса?

- Я и сам об этом думал, - сказал я.

- Ты собираешься их увидеть?

-Возможно.

- Мне бы не хотелось, чтобы Трент узнал о ваших намерениях, - тихо сказал Кройер.

- Он из Баллиола, Дикки, - сказал я.

- Он мог непреднамеренно передать это под свой Контроль. Тогда, возможно, вас ждет горячий прием. - Он допил свой бокал, вытер губы и поставил пустой бокал вместе с другими обломками на поднос.

- И Брет потерял бы свой драгоценный источник, - сказал я.

‘ Не будем об этом беспокоиться, ’ сказал Кройер. - Это исключительно проблема Брета.

14

В тот вечер я забрал Фиону из дома ее сестры. Она оставила сообщение с просьбой пригнать туда машину, чтобы она могла привезти обратно складную кровать, которую она одолжила Тессе на то время, когда та решила спать отдельно от Джорджа. Кроватью так и не воспользовались. Я всегда подозревал, что Тесса использовала ее присутствие как угрозу. Она была такой.

Тесса приготовила ужин. Это была своего рода феерия новой кухни, на которую так жаловался дядя Сайлас. Тонкий ломтик телятины с двумя крошечными лужицами ярких соусов, горошек, уложенный в вынутый помидор, и несколько морковных вафель с листиком мяты, накрытых сверху. Тесса научилась готовить его в кулинарной школе в Хэмпстеде.

- Это восхитительно, - сказала Фиона.

‘ Он был вкусным, - сказала Тесса, покончив с едой. Казалось, ей никогда не требовалось больше ложки за едой. Новая кухня была изобретена для таких людей, как Тесса, которые просто хотели притвориться, что едят еду, ради социальных благ. ‘У него были такие чудесные темные глаза, которые могли видеть прямо сквозь твою одежду, и когда он демонстрировал приготовление пищи, он обнимал тебя и брал за руки. “Как зис, как зис”, - говаривал он. По-моему, он был испанцем, но, конечно, любил притворяться французом.

- Пока тебя не было, Тесса приготовила для меня самые замечательные блюда, - сказала Фиона.

‘ Как зис? - Спросил я.

‘ И еду для детей, ’ поспешно добавила Фиона, надеясь воззвать к моему чувству долга. ‘ Она дала мне галлон минестроне для морозилки. Это будет полезно, Тесс, дорогая, а дети просто обожают суп.

‘ И как Берлин? ’ спросила Тесса. Она улыбнулась. Мы поняли друг друга. Она знала, что мне не понравились крошечные женские закуски, которые она приготовила, или ее предполагаемые выходки с преподавателем испанской кулинарии, но ей было наплевать. Фиона была миротворцем, и Тессу позабавило, что ее сестра вступилась за нее.

- Берлин был прекрасен, - сказал я с притворным энтузиазмом.

‘ Немецкая кухня более сытная, чем французская, - сказала Тесса. ‘ Как и немецкие женщины, я полагаю. Это было адресовано мне, а точнее , пышногрудой немецкой девушке, с которой я был, когда Тесса впервые встретила меня, еще до того, как я женился на Фионе.

- Ты знаешь немецкую пословицу: человек - это то, что он ест, - сказал я.

- Отведай капусты, и кем ты станешь? - спросила Тесса.

‘ Бабочка? - Спросил я.

- А если ты съешь пельмени?

- По крайней мере, ты больше не голоден, - сказал я.

- Дай ему еще мяса, - попросила Фиона сестру, - а то он весь вечер будет в плохом настроении.

Когда Тесса вернулась с кухни со второй порцией моего ужина, на тарелке больше не было изысков новой кухни. Там был толстый кусок телятины и большая ложка кусочков моркови странной формы, которые показывали, как сложно нарезать тонкие ровные ломтики. На этот раз был только один вид соуса, и им поливали мясо. ‘ А где листик мяты? - спросил я. - Что это? Тесса игриво ударила меня между лопаток, и удар был нанесен с достаточной силой, чтобы вызвать у меня кашель.

‘ Ты заметила что-нибудь необычное в холле? - Спросила Тесса у Фионы, пока я поглощала еду.

‘ Да, ’ сказала Фиона. - Прелестный маленький столик, я как раз собиралась спросить тебя о нем.

- Джайлз Трент. Он продает кое-какие вещи, принадлежавшие его бабушке. Ему нужна дополнительная комната, и у него есть другие вещи на продажу. Любой, кто смог бы найти достаточно места для обеденного стола ... О, Фиона, это такой красивый стол из красного дерева с восемью стульями. Я бы продал за него душу, но он сюда никогда не поместился, а этот столик принадлежал матери Джорджа. Не смею сказать, что мне хотелось бы его заменить.

‘ Джайлз Трент? - Спросил я. - Он что, распродает?

‘ Он теперь работает с тобой, не так ли? ’ спросила Тесса. ‘ Он сказал мне, что поговорил с тобой и все будет в порядке. Я так рада".

- Что еще он продает? - спросил я.

‘ Только мебель. Он не расстается ни с одной из своих картин. Я бы хотел, чтобы он разрешил мне взять одну из этих маленьких гравюр Рембрандта. Я бы с удовольствием попробовал.

- Джордж согласился бы? - спросила Фиона.

‘ Я бы подарила это Джорджу на день рождения, ’ сказала Тесса. “Мужчина ничего не сможет поделать, если ты купишь то, что хочешь, и скажешь ”С днем рождения", когда он впервые это увидит".

- Ты совершенно беспринципен, - сказала Фиона, не потрудившись скрыть своего восхищения.

‘Я бы осторожно подошел к гравюрам Рембрандта", - сказал я ей. "Вокруг полно пластинок, и дилеры просто время от времени распечатывают несколько штук и выпускают их на рынок через таких лохов, как Джайлс Трент".

‘ Им разрешено это делать? - Спросила Тесса.

- А что их остановит? - Спросил я. - Это не подделка.

- Но это все равно что печатать деньги, - сказала Фиона.

‘Так-то лучше", - сказал я. “Это все равно что воспользоваться деньгами мужа и сказать ”С днем рождения"".

- Тебе хватит телятины? - спросила Тесса.

‘Это было восхитительно", - сказал я. "Что у нас на десерт – китайский крыжовник?"

Тесс хочет посмотреть повтор “Далласа” по телевизору сегодня вечером. Нам лучше отнести эту кровать вниз и пойти домой, - сказала Фиона.

‘ Он не тяжелый, ’ сказала Тесса. - Джордж нес его один, а он не очень сильный.

Я привязал раскладушку к багажнику на крыше машины, и к тому времени, когда Тесса села смотреть телевизор, мы уже были на пути домой. ‘ Веди машину осторожно, - сказала Фиона, когда мы выехали из подъезда большого многоквартирного дома, где жили Джордж и Тесса, и увидели, что начинается снегопад. ‘Так хорошо, что ты снова дома, дорогой. Я ужасно скучаю по тебе, когда ты далеко’. В темном салоне машины царила интимность, которая усиливалась из-за плохой погоды на улице.

- Я тоже по тебе скучаю, - сказал я.

- Но в Берлине все прошло гладко?

‘Никаких проблем", - сказал я. "Снег в апреле ... Боже мой!"

- Но ничего, что могло бы оправдать беднягу Джайлза?

- Боюсь, похоже, он увяз еще глубже.

‘ Я бы хотел, чтобы Тесса перестала с ним встречаться. Но между ними нет ничего серьезного. Ты же знаешь это, не так ли?

‘ Зачем ему продавать свою мебель? - Спросил я.

‘ Антиквариат и мебель в последнее время продаются по хорошим ценам. Полагаю, это из-за экономического спада. Люди хотят вкладывать свои деньги в то, что будет расти вместе с инфляцией".

‘Звучит как веская причина сохранить их", - сказал я. ‘И если он должен их продать, почему бы не отправить в торговый зал?" Зачем продавать их по частям?"

‘ Нужно ли платить налог на такие вещи? Вы это имеете в виду?

‘ Гравюры маленькие. Литографии можно свернуть, - сказал я. - Но мебель громоздкая и тяжелая.

‘Бернард! Ты же не думаешь, что Джайлс настолько идиот, чтобы сбежать?

- Это приходило мне в голову, - сказал я.

‘ Он был бы дураком. А ты можешь себе представить беднягу Джайлза в Москве, выстраивающегося в очередь за своей порцией водки?

‘ Случались и более странные вещи, дорогая. В этом бизнесе сюрпризы никогда не заканчиваются.

Я свернул на Финчли-роуд и направился на юг. В противоположную сторону двигалось много машин - пары, которые провели вечер в городе и теперь направлялись к своим домам в северном пригороде. Снег таял, едва касаясь земли, но воздух был насыщен им, как телевизионная картинка при работе электрического миксера. Хлопья пролетали мимо неоновых вывесок и сверкающих витрин магазинов, как разноцветное конфетти. Несколько хлопьев упали на ветровое стекло и на мгновение задержались, прежде чем растаять.

‘ Я разговаривал с Фрэнком о старых временах, ’ сказал я. - Он рассказал мне о том времени в 1978 году, когда банда Баадер-Майнхоф попала в новости.

‘ Я помню, ’ сказала Фиона. - Кому-то пришла в голову мысль, что должна быть вторая попытка похищения. Я очень нервничал, я раньше не видел ни одного из этих предупреждений системы безопасности. Я ожидал, что произойдет что-то ужасное".

‘ Был радиоперехват из Карлсхорста. Что-то насчет аэропорта в Чехословакии.

‘ Верно. Я справился. Фрэнк был в настроении школьного учителя. Он рассказал мне все о службе перехвата и о том, как распознать различные виды сигналов российской армии, передаваемых предпоследней группой в сообщении.

- Фрэнк так и не передал это сообщение в Лондон, - сказал я.

‘ Это очень вероятно, ’ сказала Фиона. ‘Он всегда говорил, что работа резидента в Берлине заключается в том, чтобы гарантировать, что Лондон не будет погребен под лавиной неважных материалов. Получить разведданные легко, - сказал Фрэнк, - но разобраться в них - вот что важно’. Она вздрогнула и попыталась включить обогреватель в машине, но он уже был включен на полную мощность. ‘ Почему? Фрэнк передумал? Это было давным–давно - теперь слишком поздно передумывать.

Я подумал, не думает ли она о других вещах; возможно, слишком поздно передумывать о браке. ‘ Посмотри на это, ’ сказал я. Белый "Ягуар" занесло на мокрой дороге, и он вылетел на тротуар так, что его задняя часть развернулась и врезалась в витрину магазина. По всему тротуару было разбросано стекло, белое, как снег, и женщина с окровавленными руками и лицом. Водитель дул в пластиковый пакет, который держал полицейский с непроницаемым лицом.

- Я рад, что не поехал сегодня вечером на "Порше" к Тессе. У тебя нет ни единого шанса перед полицией, если они обнаружат тебя за рулем красного "Порше". Когда ты получишь новый "Вольво"?

Дилер продолжает говорить, что на следующей неделе. Он надеется, что у меня сдадут нервы и я возьму тот универсал, от которого он пытается избавиться.

"Обратитесь к какому-нибудь другому дилеру".

- Он предлагает мне хорошую обменную цену на этот драндулет.

- Тогда почему бы вам не взять универсал?

- Слишком дорого.

- Позволь мне компенсировать тебе разницу в цене. Скоро твой день рождения.

‘ Я бы предпочел не делать этого, дорогая. Но все равно спасибо.

- Это было бы ужасно полезно для перемещения кроватей, - сказала она.

- Я не собираюсь доставлять твоему отцу удовольствие пользоваться его деньгами.

- Он никогда не узнает.

- Но я буду знать, и именно я сказала ему, куда положить приданое.

- Куда девать мое приданое, дорогая.

- Я люблю тебя, Фиона, - сказал я, - даже если ты и забыла о моем дне рождения.

Она поднесла кончики пальцев к губам и коснулась моей щеки. ‘ Где ты был той ночью 1978 года? - спросила она. - Почему тебя не было рядом со мной?

‘Я был в Гданьске, участвовал в той встрече с рабочими верфи, которые так и не появились. Все это было ловушкой КГБ. Помнишь?"

‘ Должно быть, я подавила воспоминание об этом. Да, о Гданьске, конечно. Я так волновалась.

- Я тоже. С того времени и по сей день моя карьера терпела одно фиаско за другим.

- Но ты всегда выбирался целым и невредимым.

‘Это больше, чем я могу сказать о многих других, кто был со мной. В 1978 году мы были в хорошей форме, но сейчас от нас мало что осталось".

‘ Ты всегда был в отъезде по той или иной работе. Я ненавидел оставаться в Берлине один. Я ненавидел темные улицы и узкие переулки. Не знаю, что бы я делала без старого доброго Джайлса, который каждый вечер забирал меня домой и подбадривал телефонными звонками и книгами о Германии, которые, по его мнению, мне следует прочитать, чтобы стать лучше. Старый добрый Джайлс. Вот почему мне так жаль его сейчас, когда он в беде.

- Он отвез тебя домой?

"Не имело значения, во сколько я заканчивала работу – даже посреди ночи, когда царила паника, – Джайлс приходил в Операционную, выкуривал сигарету, смеялся и забирал меня домой".

Я продолжал вести машину, ругаясь на кого-то, кто обогнал нас и забрызгал грязью ветровое стекло, и только после нескольких минут паузы спросил: ‘Разве Джайлс не работал в другом здании? Я думал, ему понадобится красный пропуск, чтобы попасть в Операционную.

‘ Официально он так и сделал. Но в конце каждой смены – если только там не было никого из лондонских панджандрумов – люди из пристройки обычно заходили в главное здание. В пристройке не было горячей воды, и большинство из нас чувствовали, что нам нужно помыться и переодеться после восьми часов пребывания в этом месте".

‘ Но было проведено расследование. Человек по имени Джо Броуди расспрашивал всех об утечке той ночью.

‘ Ну, и что ты должна была сказать, дорогая? Ты думаешь, кто-нибудь подведет Фрэнка? Я имею в виду, ты собираешься сказать, что люди из пристройки поднимаются наверх, крадут бумагу и карандаши и уводят своих подружек в ту гостиную на верхнем этаже?"

- Ну, я не знал всего, что происходило.

‘ Девушки разговаривают друг с другом, дорогая. Особенно когда в чужом городе всего несколько девушек. И работают в офисе с кучей мужчин с самой сомнительной репутацией. Она сжала мою руку.

‘ Значит, Джо Броуди все лгали? У Джайлза Трента был доступ к сигналам?

‘ Броуди американец, дорогая. Ты же не можешь подвести старую страну, правда?

‘ Фрэнк закатил бы истерику, если бы узнал, ’ сказал я. Было ужасно думать о том, что все правила Фрэнка, меморандумы и сложные процедуры игнорировались всеми, даже когда он был там, в офисе. В те дни я тратил большую часть своего рабочего времени на выполнение заданий такого рода, от которых более хитрые руководители уклоняются, ссылаясь на то, что их немецкий недостаточно беглый. Умный Дикки, глупый Бернард.

‘ Фрэнк просто эгоистичная свинья, ’ сказала Фиона. ‘ Ему нравятся деньги и престиж, но он ненавидит настоящую работу. Что нравится Фрэнку, так это принимать гостей, пока налогоплательщик получает счет.

‘Должно же быть что-то подобное", - сказал я. "Иногда мне кажется, что генеральный директор держит Фрэнка там только для того, чтобы собирать все сплетни. Генеральный директор любит сплетни. Но Фрэнк понимает, что такое сплетни и что важно. У Фрэнка талант предвидеть неприятности задолго до того, как они появятся. Я мог бы привести вам дюжину примеров того, как он вытаскивал угли из костра, действуя только на основании сплетен и тех предчувствий, которые у него есть.

-Кому достанется Берлин, когда Фрэнк уйдет на пенсию?

‘Не спрашивай меня, ’ сказал я. "Я полагаю, они пойдут к этому компьютеру и посмотрят, смогут ли они найти кого-нибудь, кто ненавидит Берлин так же сильно, как Фрэнк, кто тратит деньги так же экстравагантно, как Фрэнк, и кто похож на англичанина в турпоездке, как Фрэнк умудряется выглядеть".

‘ Ты жесток. Фрэнк тоже так гордится своим немецким.

‘ Ему бы это сошло с рук, если бы он не попытался написать эти инструкции для немецкого штаба и прикрепить их к доске объявлений. Единственный раз, когда я видел Вернера смеющимся, по-настоящему безудержным, был перед доской объявлений в прихожей. Он читал инструкцию Фрэнка по немецкому языку: “Что делать в случае пожара”. Это стало классикой. Был немецкий охранник, который обычно декламировал ее на рождественской вечеринке. Однажды Фрэнк понаблюдал за ним и сказал: “Удивительно, как эти придурки умеют смеяться над недостатками своего собственного языка, правда?” Я сказал: “Да, Фрэнк, и у него голос, немного похожий на твой, ты это заметил?” “Не могу сказать, что заметил”, - сказал Фрэнк. Я никогда не был до конца уверен, понял ли Фрэнк, в чем заключалась шутка.

-Брет сказал, что генеральный прокурор упомянул ваше имя в берлинском офисе.

- Ты часто виделась с Бретом, пока меня не было?

- Не начинай все сначала, дорогая. Об отношениях между мной и Бретом Ренсселером не может быть и речи.

‘ Мне никто об этом не говорил, - сказал я. - Я имею в виду работу.

- Ты бы взял это? - спросил я.

- Ты хотел бы вернуться туда?

- Я бы сделал все, чтобы снова увидеть тебя по-настоящему счастливым, Бернард.

- Я и так достаточно счастлива.

- Я бы хотел, чтобы ты показывал это чаще. Я беспокоюсь за тебя. Ты хотел бы поехать в Берлин?

‘ Это зависит от обстоятельств, - осторожно сказал я. ‘Если бы они хотели, чтобы я возглавил ветхую организацию Фрэнка и сохранил ее в таком виде, я бы не тронул ее ни за какие коврижки. Если они позволят мне переделать его во что-то, что лучше соответствует двадцатому веку ... Тогда это может стать достойной работой.

‘ И я легко могу представить, как ты излагаешь это прокурору именно этими словами, дорогая. Неужели ты не можешь вбить в свою очаровательную головку, что Фрэнк, Дикки, Брет и Ди-Джи все думают, что они управляют замечательной организацией, которой завидует весь мир? Они не воспримут ваше предложение перенести это в двадцатый век с безграничным энтузиазмом".

- Я должен помнить об этом, - сказал я.

-А теперь я тебя разозлил.

‘ Только потому, что ты прав, ’ сказал я. - В любом случае, вряд ли стоит обсуждать, что бы я сказал, если бы мне предложили работу Фрэнка, когда я знаю, что нет ни малейшего шанса, что они это сделают.

‘ Посмотрим, ’ сказала Фиона. ‘ Ты понимаешь, что проехал мимо нашего дома, не так ли? Бернард! Куда, черт возьми, мы направляемся?

‘ Там была припаркована машина... в ней двое мужчин. Напротив нашего входа.

‘ О, но Бернард. В самом деле.

- Я просто объеду квартал, посмотрю, нет ли какой-нибудь подмоги. Потом вернусь туда пешком.

‘ Тебе не кажется, что ты слишком серьезно относишься к припаркованной машине с двумя людьми в ней? Возможно, это просто пара, желающая спокойной ночи.

‘ Я годами относился ко всему слишком серьезно, ’ сказал я. ‘ Боюсь, из-за этого со мной трудно жить. Но я остался жив, дорогая. И это очень много значит для меня.

Улицы были пустынны, никто не ходил пешком, и, насколько я мог видеть, ни одной припаркованной машины. Я остановил машину. ‘ Дай мне пять минут. Затем поезжай по дороге к нашему дому, как будто все было нормально.

Теперь она выглядела обеспокоенной. ‘ Ради бога, Бернард. Будь осторожен.

‘ Со мной все будет в порядке, - сказал я ей, открывая дверцу машины. - Это то, чем я зарабатываю на жизнь.

Я достал из куртки пистолет и сунул его в карман плаща. ‘ У тебя есть пистолет? ’ встревоженно спросила Фиона. - Что, черт возьми, тебе от этого нужно?

‘ Новые инструкции, ’ сказал я. - Любой, кто регулярно носит документы первой категории, должен иметь оружие. Это всего лишь стрелялка.

- Ненавижу оружие, - сказала она.

- Пять минут.

Она потянулась и схватила меня за руку. ‘ Между мной и Бретом ничего нет, - сказала она. ‘ Между мной и кем бы то ни было ничего нет, дорогой. Я клянусь в этом. Ты единственный.

‘ Ты так говоришь только потому, что у меня есть пистолет, ’ сказал я. Это была отвратительная шутка, но она изобразила самую лучшую улыбку, на которую была способна, а затем скользнула на водительское сиденье.

Было холодно, и хлопья снега падали мне на лицо. К этому времени снегопад был достаточно сильным, чтобы образовать узоры на земле, а воздух достаточно холодным, чтобы снежинки замерзли и кружились, принимая постоянно меняющиеся формы.

Я повернул на Дьюк-стрит, где мы жили, с северного конца. Я хотел подойти к машине сзади. Так было безопаснее; поворачиваться в автомобильном кресле чертовски неудобно. Машина была не из тех, в которых я узнал машину из автопарка, но, с другой стороны, она не предназначалась для бегства на горячей резине. Это была старая Lancia coupé с антенной радиотелефона на крыше.

Водитель, должно быть, смотрел в зеркало заднего вида, потому что при моем приближении дверца распахнулась. Из машины вышел мужчина. Ему было около тридцати, на нем была черная кожаная куртка на молнии спереди и яркая перуанская вязаная шапочка, какие продают на горнолыжных курортах. Меня успокоили; это было бы немного заметно для киллерской группы КГБ.

Он позволил мне подойти ближе и держал руки по швам, подальше от карманов. - Мистер Сэмсон? - позвал он.

Я остановился. Другой пассажир машины не пошевелился. Он даже не повернулся на своем сиденье, чтобы увидеть меня. - Кто вы? - спросил я. - Спросил я.

- У меня сообщение от мистера Кройера, - сказал он.

Я подошел к нему поближе, но сохранял осторожность. Я держал дробовик в кармане пальто и держал его направленным в его сторону. - Расскажи мне еще, - попросил я.

Он посмотрел вниз, туда, где выпирал пистолет, и сказал: ‘Он сказал мне подождать. Ты не оставила контактного номера".

В этом он был прав. Просьба Фионы передвинуть эту чертову кровать ждала меня дома. - Тогда давайте выпьем.

- Это мистер Трент. Он заболел. Он в доме неподалеку от Овала. Там мистер Кройер. Он неопределенным жестом указал на машину. - Позвонить ему и сказать, что ты приедешь?

- Я поеду на своей машине.

‘ Конечно, ’ сказал мужчина. Он натянул вязаную шапочку на уши. ‘ Я попрошу мистера Кройера позвонить вам и подтвердить, хорошо? Он старался не улыбаться, но моя осторожность явно позабавила его.

‘Сделай это", - сказал я. "Нельзя быть слишком осторожным".

‘ Будет сделано, - сказал он и небрежно отсалютовал мне, прежде чем открыть дверцу машины. - Что-нибудь еще?

‘ Больше ничего, ’ сказал я. Я не выпускал пистолет из рук, пока они не уехали. Затем я зашел в дом и налил себе солодового виски, ожидая звонка Кройера. Фиона приехала до того, как зазвонил телефон. Она крепко обняла меня и поцеловала своими ледяными губами.

Кройер не сообщил ничего, кроме адреса и того факта, что он пытался дозвониться до меня почти час, и не мог бы я, пожалуйста, поторопиться, поторопиться, поторопиться. Не желая приезжать туда со складной кроватью, я снял ее с багажника на крыше перед отъездом. От напряжения у меня перехватило дыхание, а руки задрожали. Или это было из-за столкновения с человеком из машины? Я не был уверен.

Часть южного Лондона, получившая свое название от крикетного поля округа Суррей, - это не тот шикарный жилой район, которого могли бы ожидать некоторые туристы. Овал представляет собой захудалое скопление маленьких фабрик, квартир рабочих и парка, по которому не рекомендуется прогуливаться после наступления темноты. И все же, спрятанные за главными магистралями, с их дизельными выхлопами, бездомными кошками и мусором, есть анклавы отремонтированных домов – в основном викторианского дизайна - занятых политиками и государственными служащими, которые обнаружили, насколько удобно находиться недалеко от Вестминстера в этом немодном районе. Именно в таком доме меня ждал Кройер.

Дикки бездельничал в гостиной, читая The Economist. Он обычно носил такое чтиво свернутым в боковой карман своего пиджака, который сейчас лежал рядом с ним на диване. На нем были джинсы, кроссовки для бега и белый свитер с круглым вырезом из плотной шерсти, который нужен тральщикам для работы на палубе в плохую погоду.

- Мне жаль, что вы не смогли дозвониться до меня, - сказал я.

‘ Это не имеет значения, - сказал Дикки таким тоном, который подразумевал именно это. - Трент принял передозировку.

‘ Что он принял? Насколько ему плохо? - Спросил я.

‘ Слава богу, его нашла сестра, - сказал Дикки. ‘ Она привезла его сюда. Это ее дом. Потом она вызвала врача. Дикки сказал "доктор" так, как другой человек сказал бы "извращенец" или "террорист". "Не один из наших, - продолжал Дикки, - какой-то чертов шарлатан из местного медицинского центра".

- Насколько он плох?

- Трент? Он выживет. Но, вероятно, это признак того, что его русские приятели немного закручивают гайки. Я не хочу, чтобы они закрутили гайки до такой степени, что Трент решит, что они могут навредить ему больше, чем мы.

‘ Это он так сказал? Он сказал, что на него оказывается давление?

‘ Я думаю, мы должны предположить, что это так, ’ сказал Дикки. - Вот почему кто-то должен рассказать ему правду о жизни.

-Например?

‘ Кому-то придется объяснить, что мы не можем позволить ему сидеть в Москве и отвечать на вопросы, которые задаст комиссия КГБ по разбору полетов. Потеря нескольких секретных документов - это одно. Помогать им составлять полную схему нашей цепочки командования и структуры штаб-квартиры, а также вносить личные данные о старших офицерах в их досье было бы невыносимо. ’ Дикки взял свернутый журнал и хлопнул им по раскрытой ладони левой руки. Зловеще он добавил: "И Тренту лучше понять, что он слишком много знает, чтобы предстать перед судом в Олд-Бейли".

‘ И ты хочешь, чтобы я все это объяснил? - Спросил я.

- Я думал, ты уже объяснил ему это, - сказал Дикки.

- Вам не приходило в голову, что попытка самоубийства может свидетельствовать о том, что на него и так слишком сильно давили?

Дикки был поглощен проблемой свертывания The Economist так плотно, что сквозь него не было видно ни лучика света. После долгого молчания он сказал: ‘Я не говорил этому тупому ублюдку продавать свою страну. Ты думаешь, раз он из Баллиола, я хочу быть с ним помягче. - Он достал сигареты и сунул одну в рот незажженной.

‘ Я никогда не учился в колледже, ’ сказал я. - Не понимаю, о чем ты говоришь.

Он тяжело поднялся с дивана и подошел к каминной полке, где порылся в поисках спичек и оторвал лепесток, чтобы проверить, пластиковые ли нарциссы; они не были пластиковыми. ‘ Ты не учился в колледже, но иногда попадаешь в самую точку, старый друг Бернард. Я думал о твоем разговоре с Бретом Ренсселером сегодня днем. Только сидя здесь сегодня вечером, я начал понимать, к чему ты клонишь. ’Я никогда не видел Дикки таким беспокойным. Он нашел на полке спичечный коробок, но тот был пуст.

- Это правда? - спросил я

‘ Тебе кажется, что все складывается слишком аккуратно, не так ли? Тебе не нравится, каким образом материалы, изобличающие Трента, попали в руки Фрэнка в Берлине. Ты подозреваешь, что он был на дежурстве в ночь, когда был зарегистрирован этот чертов радиоперехват. Короче говоря, тебе не нравится, что все указывает на Джайлза Трента.

‘ Мне это не нравится, ’ признался я. - Когда я получаю исчерпывающие ответы на все свои вопросы, я понимаю, что задаю неправильные вопросы.

‘ Давай прекратим все эти туманные разговоры, ’ сказал он. Он поставил спичечный коробок обратно на полку, решив не курить. ‘ Как вы думаете, Москва знает, что мы вышли на Трента? Как вы думаете, Москва намерена использовать его как козла отпущения? Он осторожно положил незажженную сигарету обратно в пачку.

- Для них это было бы хорошей идеей, - сказал я.

- Чтобы заставить нас думать, что каждая утечка, от которой мы пострадали за последние несколько лет, была делом рук Трента?

‘Да, вот так они могли бы начать все с чистого листа. Мы сажаем Трента за решетку, вздыхаем с облегчением и убеждаем себя, что все прекрасно".

Теперь Дикки использовал журнал, чтобы отпечатать красные круги у себя на руке, изучая результат с таким пристальным вниманием, с каким гадалки изучают ладони богатых клиентов.

‘ Для этого могла быть только одна причина, - сказал Дикки. Он оторвал взгляд от своей руки и уставился в мое непроницаемое лицо. "Им нужен был бы кто-то еще, кроме Трента ... Кто-то, кто мог бы продолжать снабжать их тем, что они получали от Трента".

‘ Лучше, ’ сказал я. - Намного лучше.

-Почему лучше?

‘ Потому что Центр Москвы всегда любит возвращать своих людей домой. Они потратят деньги, арестуют какого-нибудь бедного туриста, чтобы использовать его в качестве заложника, или даже вызволят из тюрьмы агента, отбывающего наказание, чтобы прихлопнуть его. Но они действительно изо всех сил стараются вернуть своих людей домой".

“Я мог бы назвать вам нескольких человек, которым сейчас не нравится ”дома", - сказал Дикки.

‘ Это не имеет никакого значения, ’ сказал я. "Мотив, на котором играет Московский Центр, заключается в том, чтобы вернуть их в целости и сохранности в Россию ... Медали, почетные грамоты и вся эта героическая чушь, с которой так хорошо справляется Москва".

- И пока нет никаких признаков того, что они собираются попытаться вернуть Трента в Москву.

‘ И это испортит их послужной список, ’ сказал я. ‘ У них должна быть действительно веская причина, чтобы позволить Тренту упасть с натянутого каната. У них может быть только один мотив, и это позиционирование или обеспечение большей безопасности другого агента. Лучшего агента.’

- Но, может быть, русские не знают, что мы вышли на него.

И, возможно, Трент не хочет ехать в Москву. Да, я рассматривал обе эти возможности, и любая из них могла оказаться правдой. Но я думаю, Трента намеренно принесут в жертву. И это было бы очень необычно".

‘ Этот другой человек, ’ сказал Дикки. - Этот другой агент, которого Москва, возможно, уже назначила ... Вы говорите о ком-то на самом верху? Я прав?"

‘ Посмотри на записи, Дикки. У нас уже много лет не было хороших двойных агентов, и мы также не привлекли ни одного из их важных агентов. Это говорит только об одном: кто-то здесь портит все, что мы делаем, - сказал я. "У нас была длинная череда печальных неудач, и некоторые из них были проектами, к которым Трент не имел доступа".

‘Пластинка может быть банкой с червями - мы оба это знаем’, – сказал Дикки. ‘ Если бы у них был кто-то на высоком посту, они не были бы настолько глупы, чтобы выполнять все, что он им скажет. Это оставило бы след шириной в милю. Они слишком умны для этого.

‘ Верно, ’ сказал я. - Значит, есть вероятность, что в Москве знают даже больше, чем предполагают факты.

‘ Как ты думаешь, это мог быть я? ’ спросил Дикки. Он выбил мягкую, но быструю дробь на своей руке.

‘ Это не ты, ’ сказал я. ‘ Может, это и не кто-нибудь. Может быть, никакого предательства и нет – просто некомпетентность".

‘ Почему не я? - Настаивал Дикки. Он был возмущен тем, что от него так легко отказались как от подозреваемого.

‘ Если бы вы были московским агентом, вы бы вели себя в офисе по-другому. Вы бы оставили свою секретаршу в этой приемной вместо того, чтобы переводить ее внутрь, где она могла бы все время видеть, что вы делаете. Вы бы убедились, что знаете все виды текущих вопросов, которые не утруждаете себя выяснением. Вы бы не стали оставлять сверхсекретные документы в копировальной машине и поднимать шум по всему зданию, как вы делали три раза в прошлом году. Московский агент не стал бы привлекать к себе такого внимания. И ты, вероятно, достаточно разбираешься в фотографии, чтобы не создавать такого ужасного беспорядка из своих праздничных снимков, как ты делаешь это каждый год. Нет, ты не москвич, Дикки.

‘ И ты тоже, ’ сказал Дикки, ‘ иначе ты бы вообще не заговорил об этом. Так что давай держаться вместе. Вы едете в Берлин, чтобы связаться с Brahms net. Давайте сохраним ваши устные отчеты об этой поездке в тайне. И с этого момента давай держать Трента в секрете и все, что мы делаем, говорим или думаем о нем. Между нами, мы можем держать все в секрете.

- Ты имеешь в виду, не говорить Брету?

‘ Я разберусь с Бретом. Ему скажут только то, что нужно.

‘ Ты не можешь подозревать Брета? Я сразу подумал о Фионе. Если у нее был роман с Бретом, любое расследование в отношении Брета выявило бы это. Тогда поднялась бы настоящая суматоха.

‘ Это может быть кто угодно. Ты сам это говорил. Это может быть Д.Г.

- Ну, я не знаю, Дикки, - сказал я.

Дикки заволновался. ‘ О, я понимаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, это может быть хитрый метод лишить Брета информации. Чтобы я мог занять его место.

- Нет, - сказал я, хотя именно это и приходило мне в голову.

‘ Давай не будем начинать с нуля, - сказал Дикки. ‘ Мы должны доверять друг другу. Что я должен сделать, чтобы ты мне доверилась?

‘ Я бы хотел что-нибудь в письменном виде, Дикки. Что-нибудь, что я мог бы предъявить непосредственно перед вынесением мне приговора.

- Значит, ты сделаешь, как я предлагаю?

‘ Да. ’ Теперь, когда Дикки озвучил мои опасения, я почувствовал себя неловко - или, скорее, я испугался, чертовски испугался. Московский агент на месте подвергал опасности всех нас, но если бы его поймали, возможно, он дискредитировал бы и расформировал весь Отдел.

Дикки кивнул. ‘ Потому что ты знаешь, что я прав. Ты чертовски хорошо знаешь, что я прав. В самом верху Управления сидит московский агент.

Я не стала напоминать Дикки, что он начал с того, что сказал, что именно мой разговор с Бретом в конце концов заставил его понять, к чему я клоню. Было лучше, что Дикки думал, что это была его собственная идея. Мужчинам из Баллиола нравится быть креативными.

Послышались шаги и стук в дверь. Вошел врач. - Пациент сейчас спит, мистер Кройер, ’ почтительно сказал он. Учитывая викторианскую обстановку, я ожидал увидеть мужчину с бакенбардами из баранины и в шляпе-трубочке. Но доктор был молод, моложе Дикки, большеглазый мальчик, с длинными волнистыми волосами, доходившими до жесткого белого воротничка, и с потрепанной черной сумкой Gladstone, которую он, должно быть, унаследовал от какого-то почтенного предшественника.

- Итак, каковы прогнозы, Док? - спросил Дикки.

Доктор поставил свой саквояж на пол, пока надевал пальто. ‘Самоубийство больше не является редкой трагедией, какой оно было когда-то", - сказал он. "В Германии их около четырнадцати тысяч в год, и это больше, чем гибнет там в дорожно-транспортных происшествиях".

‘ Не обращайте внимания на статистику, ’ сказал Дикки. - Наш друг наверху, вероятно, попытается еще раз?

‘Послушайте, мистер Кройер, я всего лишь терапевт, а не предсказатель. Но нравится вам статистика или нет, я могу сказать вам, что восемь из десяти самоубийц заранее говорят о своих намерениях. Если бы рядом с вашим другом был кто-то сочувствующий, он, вероятно, не пошел бы на этот отчаянный шаг. Что касается того, попытается ли он снова, то, если вы окажете ему ту заботу и внимание, в которых он, очевидно, нуждается, тогда вы будете знать, что он собирается делать, задолго до того, как какой-нибудь шарлатан вроде меня будет вызван, чтобы навести порядок ".

Дикки кивнул, словно одобряя небольшую речь доктора. - Он будет в форме к завтрашнему дню? - спросил Дикки.

‘ Во всяком случае, к выходным, - сказал доктор. ‘ Спасибо мисс Трент. Он отошел в сторону, пропуская незамужнюю сестру Джайлза Трента в палату. ‘Время, проведенное в качестве медсестры, сослужило ей хорошую службу. Я сам не смог бы проделать работу лучше.

Мисс Трент никак не отреагировала на елейный тон доктора. Ей было под пятьдесят, высокая худощавая фигура, как и у ее брата. Ее волосы были завиты и затемнены, а очки украшены блестящими драгоценными камнями. На ней были кашемировый кардиган и юбка в красную, синюю и зеленую клетку "Фрейзер". На воротнике хлопчатобумажной блузки она носила старинную золотую брошь. Она производила впечатление человека, у которого достаточно денег, чтобы удовлетворить ее скромные вкусы.

Обстановка комнаты была в стиле мисс Трент: сдержанная, для среднего класса и старомодная. Ковры, бюро-книжный шкаф и часы-скелетоны были ценными предметами, которые, возможно, достались ей в наследство от родителей, но они с трудом помещались там, и я подумал, что от этих вещей недавно избавился Джайлс Трент.

‘ Я руководствовалась здравым смыслом, ’ сказала она и энергично потерла руки. В ее голосе слышались нотки Высокогорья.

Молодой врач пожелал нам всем спокойной ночи и удалился. Одному богу известно, что наговорил ему Дикки, но, несмотря на свою небольшую вспышку гнева, он держался необычайно уважительно.

- И вы тот человек, на которого работает мой брат, - сказала мисс Трент.

‘ Да, ’ сказал Дикки. - Можете себе представить, как я был потрясен, узнав о случившемся.

‘ Да, могу себе представить, ’ холодно ответила она. Мне было интересно, как много она знает о работе своего брата.

‘ Но лучше бы ты не звонила своему местному врачу, ’ сказал Дикки. Он протянул ей карточку с номерами экстренных служб департамента. ‘ Гораздо лучше воспользоваться частной медицинской помощью, на которую имеет право ваш брат. ’ Дикки улыбнулся ей и удержал улыбку, несмотря на суровый взгляд, который она бросила и на карточку, и на Дикки. ‘ Мы поместим вашего брата в хорошую комфортабельную палату с ночной сиделкой и медицинской помощью’ доступной на месте. Снова улыбка, и снова никакого ответа. Выражение лица мисс Трент не изменилось. - Вы внесли свою лепту, мисс Трент.

- Мой брат останется здесь, - сказала она.

‘ Я уже все приготовил, ’ сказал Дикки. Он был ей под стать; у Дикки была толстокожая решительность носорога. Мне было интересно наблюдать за противостоянием, но снова и снова мои мысли возвращались к Фионе. Я болезненно представлял ее с Бретом: разговаривающей, танцующей, смеющейся, любящей.

‘ Ты что, не слышал, что я сказала? Спокойно спросила мисс Трент. ‘ Моему брату нужен отдых. Ты не будешь ему мешать.

‘Это решение, о котором никому из нас не нужно беспокоиться", - сказал Дикки. ‘ Ваш брат подписал контракт, по условиям которого его работодатели несут ответственность за его медицинское обслуживание. В подобных ситуациях, – Дикки сделал паузу, достаточную для того, чтобы приподнять бровь, – вашего брата должен осмотреть один из наших собственных врачей. Мы должны подумать о сотрудниках медицинской страховки. Они могут быть сущими дьяволами из-за чего угодно необычного.

‘Он спит’. Это означало небольшое сокращение.

‘ Если бы его страховку аннулировали, ваш брат потерял бы пенсию, мисс Трент. Теперь я уверен, что вы не захотите утверждать, что ваши медицинские познания лучше, чем у врача, который его осматривал.

- Я не слышал, чтобы доктор говорил, что его можно перемещать.

‘ Он написал это для меня, ’ сказал Дикки. Он вложил листок бумаги между страницами своего журнала и теперь листал его. ‘ Да, вот мы и пришли. Он передал ей написанный от руки документ. Она молча прочитала его и вернула обратно.

- Должно быть, он написал это, когда только приехал.

- Да, действительно, - сказал Дикки.

‘ Это было до того, как он осмотрел моего брата. Вы этим занимались все время до того, как он поднялся наверх?

‘Скорая помощь" будет здесь с минуты на минуту, мисс Трент. Могу я попросить вас сложить одежду вашего брата в чемодан или сумку? Я, конечно, прослежу, чтобы вы вернули его. Широкая улыбка. - Насколько я понимаю, ему понадобится одежда через день или два.

- Я пойду с ним, - сказала она.

‘ Я позвоню в офис и спрошу их, ’ сказал Дикки. - Но они почти всегда говорят "нет". Вот в чем проблема, когда пытаешься что-то сделать в это время ночи. Никого из действительно высокопоставленных людей найти не удается.

- Я думала, ты старший, - сказала она.

‘ Вот именно! - сказал Дикки. ‘ Именно это я и имею в виду. Никто не будет настолько старшим, чтобы отменить мое решение.

‘ Бедный Джайлс, ’ сказала женщина. - Что он будет работать на такого человека, как вы.

"Большую часть времени он был предоставлен самому себе", - сказал Дикки.

Мисс Трент внезапно подняла глаза, чтобы понять, что он имеет в виду, но лицо Дикки было таким же непроницаемым, как и у нее. Она сердито повернулась туда, где я сидел, держа в руках сложенную газету и карандаш. ‘А ты’, - сказала она. "Что ты делаешь?"

‘Это кроссворд", - сказал я. “Шесть букв: разгадка такова: "Женат в опере, но не в Севилье”. Ты понимаешь это?"

‘ Я ничего не смыслю в опере. Я ненавижу оперу и ничего не знаю о Севилье, ’ сказала мисс Трент. - И если у тебя нет ко мне вопросов поважнее, чем этот, то тебе пора убираться из моего дома.

‘ У меня нет к вам более важного вопроса, мисс Трент, - сказал я. - Возможно, твой брат сумеет решить эту проблему.

Господи, подумал я, предположим, Брет оказался москвичом и пытался привлечь Фиону к своему делу. Это было бы действительно грязно.

‘ Это вовсе не кроссворд, ’ сказала мисс Трент. ‘ Вы придумываете вопросы. Это секретная страница.

- Я ищу другую работу, - объяснил я.

15

Дикки отвез Трента в Бервик-Хаус, поместье восемнадцатого века, названное в честь побочного сына Якова II и сестры герцога Мальборо. Он был передан Военному министерству в 1940 году и, как и многие другие ценные вещи, временно изъятые правительством, так и не был возвращен своим бывшим владельцам.

Уединение вряд ли могло бы быть лучше, если бы это место было построено специально для нас. Семь акров земли с древней стеной высотой в пятнадцать футов, которая теперь так заросла сорняками и плющом, что больше походила на заброшенное место, чем на тайное.

На крокетной лужайке армия возвела покрытые черным креозотом хижины Ниссена, которые теперь служили общежитием для вооруженной охраны, и два сборных сооружения, которые иногда использовались для лекций, когда в главном здании проводилась конференция или специальный учебный курс. Но, несмотря на эти уродства, Бервик-хаус сохранил большую часть своей первоначальной элегантности. Ров был самой живописной чертой поместья, и здесь все еще росли камыши, ирисы и лилии. Не было никаких признаков добавленных подводных устройств. Даже маленький чайный домик в деревенском стиле и сторожка у ворот были переоборудованы в сторожевые посты с достаточной тщательностью, чтобы сохранить их прежний вид. А инфракрасные лучи и звуковые предупреждающие экраны, расположенные по периметру, были так хорошо спрятаны в подлеске, что даже техники, которые их проверяли, не обнаружили к ним легкого доступа.

‘ Ну и наглость у тебя, - сказал Джайлс Трент. - Это похищение, какие бы причудливые объяснения ни давал мне Дикки.

- То, что ты приняла слишком большую дозу снотворного, расстроило его, - сказал я.

‘ Ты сардонический ублюдок, ’ сказал Трент. Мы были в его тесной комнате на втором этаже: стены выкрашены в кремовый цвет, кровать с металлическим каркасом и гравюра с изображением адмирала Нельсона, умирающего при Трафальгаре.

‘ Ты думаешь, я должен тебя жалеть, - сказал я. ‘ А я тебя не жалею. Вот почему у нас разногласия.

- Ты никогда не сдаешься, не так ли?

‘ Я не следователь, ’ весело сказал я. ‘ И, в отличие от тебя, никогда им не был. Ты знаешь большую часть нашего персонала, проводящего допросы, Джайлс. Вы обучали некоторых из них, согласно тому, что я видел в вашем досье. Скажите, кого бы вы хотели назначить к себе, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы его заполучили.

‘ Дай мне сигарету, ’ попросил Трент. Мы оба знали, что о том, чтобы Тренту разрешили находиться рядом с одним из допрашивающих, не могло быть и речи. Такая конфронтация породила бы слухи повсюду, от Керзон-стрит до Кремля. Я передал ему сигарету. - А почему мне нельзя взять пару пачек? - спросил Трент, который был заядлым курильщиком.

- Правила Бервик-Хауса запрещают курить в спальнях, и доктор сказал, что это вредно для тебя.

‘ Я не знаю, зачем ты хотел сохранить мне жизнь, ’ сказал Трент в неубедительном приступе меланхолии. Он был слишком высок для коротенького хлопчатобумажного халата, предоставленного отделом домработницы, и постоянно теребил воротник, чтобы прикрыть расстегнутую спереди пижамную куртку без пуговиц. Возможно, он вспомнил отчет об обучении допросам, в котором рекомендовал подвергать задержанных "потере достоинства и комфорта" во время допроса.

Я сказал: "Они не поддерживают тебя в хорошей форме для Олд-Бейли, если ты это имеешь в виду".

Он прикурил сигарету от спичек, которые я ему дал, а затем сгорбился, чтобы сделать тот самый глубокий первый вдох, которого жаждет табачный наркоман. Только выпустив дым, он сказал: "Ты так не думаешь?"

‘ И ты оказался в центре внимания рекламного цирка? Ты слишком много знаешь, Джайлс.

‘ Вы мне льстите. Я знаю только самые лакомые кусочки. Когда я участвовал в каком-либо важном планировании? Я услышал в его голосе нотку разочарованного честолюбия. Интересно, сыграло ли это какую-то роль в его предательстве?

‘ Это лакомые кусочки, которые правительство действительно ненавидит, Трент. Это лакомые кусочки, которые нужны газетам и журналам новостей. Вот почему вы никогда не сможете пробраться в Олд-Бейли сквозь толпы репортеров. Они знают, что их читатели не захотят читать эти длинные репортажи о советской экономике, когда они могли бы узнать, как кто-то установил "жучки" в спальне любимой любовницы венгерского военного атташе".

– Если не Олд-Бейли, то что?..

‘ Я продолжаю говорить тебе, Джайлс. Просто сделай так, чтобы твой друг Хлестаков был счастлив. Я присел к нему на кровать. Я хотела показать Тренту, что настроилась на долгий разговор, и я знала, что смятая постель разозлит его. Раздражение может сделать человека придирчивым и нескромным; это тоже было чем-то, что я прочитала в отчете Трента о тренировках. Я сказал: ‘У него было чувство юмора, у вашего связного из посольства, который называл себя Хлестаковым. Так звали самозванца в "Правительственном инспекторе" Гоголя. Это человек, который набивает свои карманы взятками, соблазняет дочь префекта, лжет, жульничает и надувает всех коррумпированных чиновников города, а затем выходит сухим из воды, когда опускается занавес. Он ведь выходит сухим из воды, не так ли? Или в конце его сажают в тюрьму?"

- Откуда мне знать? - удивился я.

- У Гоголя было чувство юмора, - настаивал я.

- Если не в Олд-Бейли, то в чем?

‘ Не кричи, Джайлс. Ну, это же очевидно, не так ли? Либо они решат, что вы сотрудничали, и вас отправят на травлю, и вы закончите свои дни с пожилыми людьми на каком–нибудь морском курорте на южном побережье, либо вы откажетесь сотрудничать, и окажетесь в машине скорой помощи с включенными мигалками, которая не успеет вовремя добраться до отделения неотложной помощи.

- Ты мне угрожаешь?

‘ Что ж, надеюсь, что так, ’ сказал я. - Я изо всех сил пытаюсь вбить хоть каплю здравого смысла в твою безмозглую башку.

‘Хлестаков, или как там его по-настоящему зовут, ничего не подозревает. Но если вы будете держать меня взаперти в этом месте, вы наверняка это измените. Кстати, где мы находимся? Как долго я был без сознания?

‘ Не спрашивай все время об одном и том же, Джайлс. Ты знаешь, что я не могу ответить. Непосредственный вопрос таков: когда ты собираешься начать говорить нам правду? С его стороны не последовало никакой реакции, кроме как осмотреть свою сигарету, чтобы понять, сколько еще затяжек у него осталось. ‘Давайте вернемся к тому первому допросу. Я читал это сегодня утром ... ’ Он поднял глаза. ‘ О да. Я продолжаю в том же духе, Джайлс. Я поражен трудовой этикой низшего класса. На том первом допросе вы сказали, что регулярно ходили в оперу со своей сестрой и Хлестаковым, чтобы передать ему ксерокопии документов. Мне было интересно заметить, что вы употребили слово “трефф ”.’ Я намеренно сделала паузу, желая посмотреть, подействовало ли на него мое упоминание о его сестре и посещениях оперы. Теперь я внимательно наблюдала за ним, продолжая болтать. - Это шпионское словечко, трефф. Не могу сказать, что я помню, как когда-либо использовал это слово сам, но я часто слышал, как его использовали в фильмах по телевизору. В нем есть тот романтический подтекст, который для некоторых людей имеет шпионаж. Treff! По-немецки означает "встретить", но также и "нанести удар". И у него есть непреодолимые военные коннотации: “битва”, “единоборство" или “действие". Это также означает “линия фронта”. Ты знал об этом, Джайлс?

От его энергичной затяжки сигарета уже догорела, и теперь он нянчился с ней, поднося к губам и стараясь, чтобы ее хватило надолго. - Я никогда об этом не думал.

‘ Наверное, поэтому Хлестаков применил это к тебе. Вы оба почувствовали себя более смелыми, более распутными, больше похожими на людей, которые меняют историю. Однажды я спросил одного из сотрудников КГБ, почему они передали своим агентам все эти гаджеты, подобные тем, что они подарили вам. Камера, похожая на прикуриватель, радиопередатчик, замаскированный под видеомагнитофон, одноразовые планшеты и все такое. Хлестаков никогда не просил вас пользоваться всем этим барахлом – КГБ почти никогда этого не делает. Зачем им беспокоиться, когда все, что им нужно сделать в свободном обществе, - это попросить одного из своих хулиганов взять такси на другом конце города и поболтать или провести пару минут в копировальной мастерской? И этот человек из КГБ сказал мне, что это придало уверенности их агентам. Это то, что это сделало для тебя, Джайлс? Все эти атрибуты придали тебе уверенности в себе? Это, конечно, было смертельно. Когда мы нашли все это барахло под половицами, ты утонул. Дурацкое место, под половицами. Половицы и чердаки – всегда первое место, куда заглядывают ищейки. Это было предложение Хлестакова?"

‘ Собственно говоря, так оно и было, - сказал Трент. Он поднялся на ноги и, потуже затянув пояс халата, направился к двери. Он открыл ее и выглянул в коридор. Когда он вернулся, то пробормотал что-то о том, что хочет чашку чая. Он сказал, что ему показалось, что он слышал приближение медсестры, но я знала, что заставила его волноваться.

‘ Возвращаясь к делу, Джайлс. Вы сказали, что купили билеты в оперу для Хлестакова и вашей сестры, чтобы вы трое выглядели... – Я сделал паузу, – менее приметно. Забавно было это сказать, Джайлс. Я думал об этом прошлой ночью, когда не мог уснуть. Менее заметный, чем что, подумал я. Менее заметный, чем двое мужчин? Для меня это не имело смысла. Зачем тебе понадобилось брать сестру с собой в оперу, если ты хотела сохранить свои встречи с Хлестаковым в максимально возможной тайне? Поэтому я встал и снова начал читать вашу стенограмму. Я нашел ваши описания тех посещений оперы. Вы цитируете слова вашей сестры о том, что “мистер Хлестаков был приятным человеком, учитывая, что он был русским”. Полагаю, вы сказали это, чтобы подчеркнуть тот факт, что ваша сестра не питала особой симпатии к русским.

- Совершенно верно, - сказал Трент.

-Или даже то, что она была предубеждена против русских.

-Да.

‘Каковы бы ни были чувства вашей сестры к Хлестакову и его товарищам, из вашей записи определенно следует, что она знала его имя и национальность. Я прав?"

‘ Да. ’ Трент перестал расхаживать по комнате. Он стоял у маленького электрического камина и нервно потирал руки. ‘ Она любила оперу. То, что она была с нами, послужило поводом для этой встречи.

‘ Твоя сестра была не совсем честна с тобой, Джайлс, ’ сказал я. ‘Прошлой ночью я придумал вопрос, на который смог бы ответить даже самый плохо информированный любитель оперы в мире. Твоя сестра сказала мне, что ей не нравится опера. Она сказала это громко. Она произнесла это так, как будто у нее была какая-то особая причина ненавидеть это слово.

- Я не понимаю, к чему ты клонишь.

‘ Тебе холодно, Джайлс? Ты дрожишь.

- Со мной все в порядке.

‘ Мы знаем, как это произошло на самом деле, не так ли, Джайлс? Они добрались до тебя через твою сестру. Заходил ли Хлестаков, приятный джентльмен примерно подходящего возраста, в тот маленький магазинчик шерсти, которым владеет ваша сестра, и просил помощи в выборе шерсти? Для своей матери? Для своей сестры? Для своей дочери? Не из–за своей жены - что с ней случилось? Он был вдовцом? Обычно так говорят. А потом, когда отношения расцвели – они никогда не спешат, КГБ, и я действительно восхищаюсь этим; мы всегда спешим, а американцы тем более, – в конце концов твоя сестра предлагает тебе присоединиться к их прогулкам. И ты говоришь "да".

- В твоих устах это звучит так тщательно спланировано. Он был зол, но его гнев был направлен не на меня. Он не был направлен ни на кого. Он взорвался с хлопком, как пуля, брошенная в огонь.

‘ И ты все еще хочешь верить, что этого не было, да? Что ж, я тебя не виню. Человек, должно быть, приходит в ярость, обнаружив, что он исполнил предписанную ему роль в пьесе, написанной в Москве".

‘ Она ухаживала за моим отцом десять лет. Она отвергала заманчивые предложения руки и сердца. Я должен был разрушить ее маленький шанс на счастье?

Я недоверчиво покачал головой. ‘ Ты хочешь сказать, что думал, что все это правда? Вы подумали, что Прекрасный принц вошел в дверь магазина шерсти, и нога вашей сестры просто случайно оказалась в хрустальной туфельке? Вы подумали, что это могло быть просто совпадением, что он работал на КГБ, а вы - на Секретную разведывательную службу?

- Он работал на советское торговое представительство, - проворчал Трент.

‘ Не надо так шутить, Джайлс, ’ сказал я. - Я от тебя упаду со смеху.

- Я хотел в это верить.

‘ Я знаю, ’ сказал я. "Прямо как я и Санта-Клаус, но однажды тебе придется спросить себя, как он спускает этих чертовых оленей в дымоход".

- Какая разница, я пошел в оперу с ними или она пошла в оперу с нами?

‘ Вот на этот вопрос я могу ответить, ’ сказал я. ‘ Прокуратура не хотела бы сажать вас на скамью подсудимых по причинам, которые мы уже обсуждали. Но не было бы никаких ограничений по поводу того, чтобы поместить туда твою сестру.

-Моя сестра?

‘ С вами в качестве неназванного свидетеля. Вы знаете, как делаются такие вещи. Вы читали газетные отчеты о шпионских процессах. В ваших обстоятельствах я бы подумал, что вы прочтете их с большой тщательностью и вниманием.

- Она не имеет никакого отношения к этому делу.

- Глупо было бы воображать, что этого будет достаточно, чтобы спасти ее от тюрьмы, - сказал я.

- Ах ты свинья!

- Подумай об этом, - сказал я.

‘ Я покончу с собой, ’ в отчаянии сказал он. - В следующий раз у меня все получится.

‘ И оставишь свою сестру наедине с музыкой? Не думаю, что ты это сделаешь, - сказал я.

Он выглядел таким несчастным, что я дал ему пару сигарет и пообещал прислать ему одежду. ‘ Пройди свой обычный медицинский осмотр и прими таблетки или что там еще скажет медсестра. Пообедай, а потом мы прогуляемся по саду.

‘ Сад? Это больше похоже на джунгли.

- Будь готов к двум часам.

- Быть готовым к чему?

"Будьте готовы во всем признаться вашему приятелю Хлестакову и устранить некоторые несоответствия, на которые я наткнулся в вашей стенограмме".

- Какие несоответствия?

- Это было бы красноречиво, не так ли?

В голубом небе виднелись просветы, но облака потемнели до нимбострата, и в воздухе шел дождь. Трент был одет в короткую автомобильную куртку с меховым воротником, который он поднял до ушей. На голове у него была довольно элегантная кепка с козырьком, купленная у дорогого шляпника.

Ему, похоже, было не по себе в деревне, и он выкурил еще одну сигарету вместо того, чтобы подышать свежим воздухом. ‘ Когда меня отсюда выпустят? - спросил он. Выкурив сигарету, он подобрал веточку, разломал ее на кусочки и бросил в застоявшийся на вид ров.

- Завтра ты отправляешься домой.

- Есть ли кто-нибудь, кто обналичит для меня чек?

‘К кассиру’. Мы шли вдоль рва, пока не подошли к небольшому деревянному мостику и не перешли через него туда, где кустарник переходил в запущенный лес. - Там была открытка от Хлестакова, - сказал я ему.

- У меня дома?

- А куда, по-вашему, оно должно прибыть?

- Он хочет встретиться?

‘ Здесь говорится, что некто по имени Джефф проводит выходные на рыбалке. Он поймал четырех крупных рыб неустановленного вида и надеется вернуться на работу к двум часам дня 16-го числа этого месяца. Надеюсь, для тебя это что-то значит.

- Значит, для тебя это ничего не значит?

- Это означает только то, что московская шпионская машина со скрипом продвигается вперед, используя те же устаревшие идеи, которые оказывались громоздкими на протяжении двух десятилетий или даже больше.

- Похоже, это работает, - с вызовом сказал Трент.

"Когда огромное полицейское государство тратит столько времени, денег и персонала на внедрение в открытое общество, которое мы имеем на Западе, это дает результаты".

‘ Мне русские нравятся не больше, чем вам, ’ сказал Трент. - Я был вынужден работать с ними.

‘ Потому что они пригрозили донести на вас нашим сотрудникам службы безопасности. Да, вы мне все это рассказали.

– Ты можешь насмехаться - ты понятия не имеешь, на что это похоже.

‘ Но ты знал, как с этим справиться, не так ли? Ты все больше и больше шпионил. Вы пресмыкались перед своим приятелем Хлестаковым и давали ему все, что он хотел. Для человека, который не любит русских, вы подаете пример доброты и сотрудничества".

Я знал, что это не будет длиться вечно, вот почему. Я делал многое из того, о чем они меня просили, но не торопился, а иногда говорил "нет". Иногда я говорил Хлестакову, что что-то невозможно. Я тянул время. Я знал, что в конце концов они снимут меня с крючка".

‘ Почему вы им поверили? Зачем какой-либо разведывательной службе срывать с крючка хорошо поставленного агента?

‘ Хлестаков гарантировал это с самого начала. Трент посмотрел мне в глаза. ‘ И я ему поверил. Это была просто временная мера. Он пообещал мне это. Я выдвинул и другие условия. Он пообещал никогда не спрашивать меня о вещах, которые могли бы подвергнуть опасности наших собственных агентов. Он хотел получить общую справочную информацию.

- И несколько дополнительных деталей, - добавил я.

‘ Хлестакову требовались повседневные дела для официальных отчетов. Он спросил меня о распорядке дня в офисе и о том, как распределяется дежурство сотрудников. Сколько лет было Ренсселеру, и был ли у Кройера свой дом или у него была ипотека? На многие из его вопросов я не мог ответить, а на некоторые не хотел отвечать. Но он сказал мне, что у него должно быть несколько таких предметов, которые произвели бы впечатление на Москву".

‘ Он сыграл на твоем сочувствии, не так ли? - саркастически спросил я. ‘ Если бы вы не помогли бедному старине Хлестакову, его перевели бы на другое задание в какой-нибудь другой город. А ваша сестра хотела, чтобы Хлестаков был в Лондоне.

– Это может показаться глупым ...

‘ Звучит убого, ’ сказал я. ‘ Звучит глупо и высокомерно. Ты никогда не задумывался, стоило ли твое предательство того? Тебе не казалось, что твоя страна платит высокую цену за сексуальную жизнь твоей сестры?"

-Будь ты проклят.

- А ты не боялся, что тебя поймают?

-Нет.

‘ Разве Хлестаков не обсуждал с вами процедуры, которые он применит, если вы попадете под подозрение? Разве он не сказал вам, что вывезет вас из Великобритании, если дела пойдут плохо? Разве он не дал тебе номер, по которому ты можешь позвонить, если какая-нибудь ищейка из службы безопасности будет задавать тебе каверзные вопросы?

‘ Я уже говорил тебе все это раньше. Мы никогда не говорили о возможности того, что меня поймают.

‘ И ты наговорил мне кучу лжи, Трент. А теперь я хочу поговорить начистоту, иначе вы окажетесь в другом нашем загородном доме, где не будет ни прогулок по саду, ни сигарет за обедом. Я ясно выражаюсь?"

‘ Выражайся яснее, ’ сказал Трент. Мои угрозы не вызвали в нем никаких признаков страха – только подавленный гнев. Я видел в нем физическую силу, которая соответствовала его умственной стойкости. Это была не сила спортсмена, а просто природная мощь мужчины, который вырос высоким и сильным. Было странно думать о том, что Трент пытался покончить с собой; еще более странно думать о том, что он не смог сделать этого, когда принял решение, но я не стала развивать эту тему. Мы пробирались сквозь заросли ежевики и папоротника. Под ногами хрустели сучья и хлюпала грязь. Однажды из подлеска выскочил кролик и напугал нас обоих.

Первым заговорил Трент. ‘Я сказал им, что никогда не смогу поехать в Москву. Я скорее сяду в тюрьму в Англии, чем поеду в Россию и умру изгнанником. Хлестаков сказал, что все в порядке. Он сказал, что это их устроит. Он сказал, что было бы лучше, если бы я рассказал им об этом с самого начала, потому что тогда он мог бы убедиться, что я никогда не получу никакой информации, которая могла бы поставить КГБ в неловкое положение, если бы была озвучена в суде".

‘Опозорить КГБ! Он использовал это слово? Они помещают здравомыслящих диссидентов в приюты для умалишенных, отправляют тысячи людей в трудовые лагеря, они убивают изгнанников и шантажируют оппонентов. Они, несомненно, должны быть самым безжалостным, самым беспринципным и самым мощным инструментом тирании, который когда-либо знал мир. Но милый старина Хлестаков боится, что ты можешь поставить их в неловкое положение.

‘ Прошлое осталось в прошлом, ’ защищаясь, сказал Трент. - Скажи мне, чего ты хочешь от меня сейчас, и я это сделаю.

- Что означает эта открытка?

‘ Я встречаюсь с Хлестаковым вечером в следующий вторник. Я должен позвонить в понедельник в три часа дня, чтобы узнать подробности.

‘ Я думаю, будет лучше, если ты покончишь с этим. Свяжись с ним и скажи, что это срочно. Скажи ему, что тебя привезли сюда и допрашивали после того, как ты принял передозировку. Излагай как можно ближе к истине факты.

- Должен ли я сказать, что вы меня допрашивали?

‘ Да, ’ сказал я. ‘ Скажи ему, что ты напуган. Скажи ему, что игра окончена. Скажи ему, что ты напугана, по-настоящему напугана.

Трент кивнул.

‘ Он спросит вас, допрашивали ли кого-нибудь еще, и вы ответите, что допрашивают всех. Он спросит вас, были ли у нас какие-либо доказательства, и вы подумаете об этом и неохотно признаете, что их не было.

- Совсем никаких?

‘ Он скажет вам, что именно передозировка заставила нас взять вас под стражу, и вы признаете, что это, вероятно, правда. Я хочу, чтобы Хлестаков успокоил тебя. Поэтому ты продолжаешь ныть. Он спросит тебя, кто руководит расследованием, и ты назовешь ему мое имя. Он скажет вам, что я недостаточно высокопоставлен, чтобы проводить это действительно важное расследование. И он скажет вам, что для чего-то такого масштаба, чем вы двое занимаетесь, мы бы привлекли следователей со стороны. Все это у тебя есть?

-Вы совершенно ясно выразились.

‘ И когда пыль вокруг этого обмена уляжется, ты скажешь Хлестакову, как жаль, что у тебя хватило глупости принять эту передозировку, потому что теперь ты в состоянии получить что-то действительно большое. Скажи ему, что собирался написать отчет о Берлинской системе – обо всех берлинских сетях, обо всем, что мы там делаем. От этого у него должны потечь слюнки.

- Никогда не слышал о Берлинской системе.

- Он наверняка слышал об этом.

‘ Но теперь я не смогу этого получить? Это то, что я ему говорю?

‘ Тише, тише. На это потребуется время. Вы хотите быть совершенно уверены, что больше не находитесь ни под каким подозрением. Но это действительно важное дело, скажите ему. В этом досье собраны все факты и цифры за десять лет, а также все контакты и обмены ЦРУ".

‘ И в конце концов вы дадите мне материал для передачи ему? ’ спросил Трент. - Будет лучше, если я узнаю об этом с самого начала.

‘ Мы тебя не подведем, Джайлс. Мы дадим вам то, что сделает его счастливым, и обеспечим товарищу Хлестакову место, где он сможет согреть свои тапочки.

- Не впутывай в это мою сестру.

‘ Ладно. Я не буду впутывать ее в это. Но тебе лучше выложиться на двести процентов.

- Я так и сделаю, - сказал он.

Мы вернулись через кустарник на маленький горбатый мостик. Трент остановился, чтобы прикурить еще одну сигарету, и спрятал пламя за воротник пальто. Я сказал: "Есть кое-что, о чем я хочу вас спросить. Это не важно для подведения итогов, мне просто любопытно".

Его голова появилась в облаке голубого дыма. Он бросил потухшую спичку в ров. Две утки быстро подплыли к нему, но, обнаружив, что это несъедобно, степенно поплыли прочь. ‘ Что тогда? Он смотрел на ров, на опавшие листья, медленно плывущие по течению, и заросли водорослей, колышущиеся в такт движению уток.

– Однажды ночью в сентябре 1978 года ...

"В 1978 году я был в Берлине", - сказал он, как будто это означало конец вопроса.

‘ Мы все были там, - сказал я. ‘ Фиона была там, Фрэнк был там, я был там. Дикки работал во Франкфурте и приезжал в Берлин при любой возможности. Брет тоже. Я хочу спросить вас о радиоперехвате, который сигналы получили однажды ночью во время паники Баадера-Майнхофа. Помните?"

‘ Угон авиалайнера – я помню это достаточно отчетливо. Фрэнк Харрингтон, похоже, думал, что все это было сделано для его дискредитации. Трент улыбнулся. Это было самое большее, что он мог сказать о шутке.

- Было проведено специальное расследование по поводу этого сигнала российской армии.

Трент повернулся и посмотрел на меня. ‘ Да, я это помню. Фрэнк предоставил допрашивать американцу. Это было фиаско.

- Потерпел фиаско?

Трент пожал плечами, но ничего не сказал.

‘ Вы вошли в главное здание, ’ сказал я, ‘ и приступили к Работе в конце вашей рабочей смены. Вы видели сигнал... возможно, на столе Фионы.

‘ В ночь большой паники? Кто сказал, что я был на операции?

‘ Фиона. Ты поднялся, чтобы забрать ее и отвезти домой.

-Только не в ту ночь, я этого не делал.

‘ Вы уверены? Не хотите же вы сказать, что вас не допускали к операциям?

‘ Ну, официально я там не был, но любой, у кого был значок, мог попасть в главное здание. Я не отрицаю, что регулярно вмешивался в операции. Но я не сделал этого, когда знал, что Фрэнк там, наверху, вершит суд и устанавливает закон. Черт возьми, ты же знаешь, какой Фрэнк. Я видел, как он застрелил высокопоставленного чиновника за то, что тот вынес огнетушитель из своего кабинета.

‘ Фрэнк немного помешан на противопожарных мерах предосторожности, ’ сказал я. - Мы все это знаем.

‘ Ну, он помешан на нескольких других вещах, включая людей из пристройки, отправляющихся на операцию без пропуска. Нет, я не поднимался туда той ночью. Прошел слух, что Фрэнк закатил истерику, потому что в Бонне думали, что мэра Берлина собираются похитить, и мы все держались от него подальше.

- Это был всего лишь перехват сигнала из Карлсхорста ...

Он кивнул. ‘ Новости об этом дошли до Карлсхорста в течение трех дней, и они изменили коды и длины волн. Да, я все об этом знаю. Этот американец... Джо какой –то там... “Зовите меня просто Джо”, – все время повторял он..."

- Джо Броуди.

‘ Джо Броуди. Он все объяснил.

- Давайте сделаем это неофициально, - сказал я.

‘ Неофициально, для протокола – это не имеет значения. Я не поднимался туда той ночью.

- Фиона сказала мне, что ты это сделал.

- Значит, Фиона говорит тебе неправду.

‘ Зачем ей лгать об этом? - Спросил я.

- Это тебе лучше спросить у Фионы.

‘ Ты получил информацию каким-то другим способом? Я полон решимости настаивать на этом, Джайлс. Ты можешь также признаться во всем.

‘ Потому что это сделал твой приятель Вернер Фолькманн? И ты хочешь оправдать его?

‘ Как Вернер попал в Операционную той ночью? Он никогда не работал в операционной. Он всегда был уличным жителем.

‘ Вернера Фолькманна там не было. Он работал в службе безопасности номер один. В ту ночь он перевел это из "Сигналов в шифры".

‘ И это все? Но Вернер должен быть настоящим волшебником, чтобы расшифровать сообщение, проезжая пять кварталов на заднем сиденье машины.

Трент задумчиво курил. ‘Теория заключалась в том, что в ту ночь Вернер Фолькманн околачивался в шифровальной комнате. Он мог видеть расшифрованное сообщение. Во всяком случае, ему не нужно было расшифровывать его, чтобы сообщить русским, что их трафик перехватывается. Ему нужно было только распознать курс или коды местности, время и опознавательный знак армейского передатчика Карлсхорста. Русские точно знали бы, что было перехвачено, без того, чтобы Вернер когда-либо узнал, что это за сообщение".

- Вы верите, что это был Вернер?

Броуди - очень осторожный следователь. Он дал каждому возможность высказаться. Допросили даже Фиону. Она передала сообщение. Я, конечно, никогда не видел отчета, но из него следовало, что Фолькманн был наиболее вероятным человеком из тех, кто мог это сделать.

- Я спрашиваю, вы верите, что это сделал Фолькманн?

‘ Нет, ’ сказал Трент. – Вернер слишком ленив, чтобы быть двойным агентом, слишком ленив, чтобы быть агентом-одиночкой, судя по тому, что я о нем видел.

- Так кто же мог это сделать?

‘ Фрэнк ненавидит Вернера, ты же знаешь. Он целую вечность искал возможность избавиться от него.

‘ Но кто-то все равно должен был это сделать. Если только ты не думаешь, что Фрэнк слил свой собственный репортаж "перехвата" только для того, чтобы свалить вину на Вернера.

- Это возможно.

-Ты, наверное, это несерьезно.

- Почему бы и нет?

Я сказал: "Потому что, если Фрэнк хочет избавиться от Вернера, ему нужно только уволить его. Ему не нужно утруждать себя утечкой информации о перехвате русским.

‘ Это не было жизненно важной разведывательной информацией, ’ сказал Трент. "Мы видели более важные вещи, чем то, что использовалось в качестве Шпильцева только для повышения репутации двойного агента".

- Если бы Фрэнк хотел его уволить, он мог бы его уволить, - повторил я.

- Но что, если Фрэнк хотел его дискредитировать?

Я уставилась на Трента и задумалась. - Наверное, ты прав, - сказала я.

-Вернер Фолькманн распространял слухи о Фрэнке.

-Рассказы?

‘ Вы слышали Вернера, когда он выпивал пару кружек пива. Вернер всегда способен увидеть скандал там, где его нет. У него были истории о том, как Фрэнк воровал деньги из неподотчетных фондов. И истории о том, как Фрэнк гонялся за машинистками по картотечным шкафам. Полагаю, Фрэнку это надоело. Ты продолжаешь рассказывать подобные истории, и в конце концов люди начнут в них верить. Верно?"

- Полагаю, что да, - сказал я.

‘ Кто-то слил информацию, ’ сказал Трент. ‘ Если это были не Фолькманн и не Фрэнк, значит, в ту ночь в Москве был кто-то из своих. И уж точно это был не я.

‘ Бог его знает, ’ сказал я, как будто потерял интерес к этой тайне. Но теперь я был уверен, что перехват в Карлсхорсте был жизненно важен, потому что это был единственный реальный промах, допущенный хорошо поставленным человеком Москвы.

‘ Как ты думаешь, что произойдет? ’ спросил Трент. Он имел в виду то, что должно было случиться с ним.

‘ Ты долго проработал в этом бизнесе, ’ напомнил я ему. ‘ Дольше, чем я. Ты знаешь, как эти вещи работают. Знаете ли вы, сколько людей, столь же виновных, как и вы, уволились со службы с безоговорочным помилованием и полной пенсией?"

‘ Сколько? ’ спросил Трент. Он знал, что я не смогу ответить, и это его позабавило.

‘Много, ’ сказал я. - Люди из Пятого, люди из Шестого отдела, пара сотрудников Особого отдела и те трое из Челтенхэма, которых вы помогали допрашивать в прошлом году.

Трент ничего не сказал. Мы смотрели, как четверо мужчин вышли из дома и направились по гравийной дорожке к сторожке у ворот. Один из них перешел на шаг, чтобы не отставать от остальных. Конечно, это были охранники. Только такие люди так стремятся идти в ногу со своими товарищами. ‘Я ненавижу тюрьмы", - сказал он. Он сказал это непринужденно, как человек, который может сказать о своей нелюбви к званым обедам или плаванию под парусом.

- Ты никогда не был внутри, не так ли?

-Нет.

‘ Все не так, поверь мне. Но давай надеяться, что до этого не дойдет – ни для тебя, ни для кого-либо еще.

‘ Это называется “оставить дверь открытой”, - сказал Трент. Это был подзаголовок в его отчете о тренировках.

‘ Не отвергай это из-за этого, - сказала я. Но мы оба знали, что Трент написал: ‘Пообещай интервьюируемому все, что угодно. Пообещай ему свободу. Пообещай ему луну с неба. После этого он будет не в том положении, чтобы спорить с тобой.

16

Люди шутили по поводу "желтой подводной лодки’, но Фионе, похоже, нравилось спускаться в Центр обработки данных, расположенный тремя уровнями ниже Уайтхолла. Иногда я тоже так делал, на короткое время. Там, внизу, где воздух был прогрет, обезвожен, отфильтрован и очищен, а небо всегда было светло-голубым, у вас возникало ощущение, что жизнь временно остановилась, чтобы дать вам возможность отдышаться и обдумать свои собственные неторопливые мысли. Вот почему персонал там такой чертовски медлительный. И почему, если мне что-то срочно требовалось, я шел туда и брал это сам.

В Центр обработки данных можно попасть только через Министерство иностранных дел. Поскольку этим входом пользовалось очень много других, вражеским агентам было трудно идентифицировать наш компьютерный персонал и нацелиться на него. Центр занимал три подземных уровня: один для больших компьютеров, другой для программного обеспечения и обслуживающего персонала и самый нижний и секретный уровень для данных.

Я прошел через комнату охраны на первом этаже. Я потратил обычные три минуты, пока охранник в форме выводил мою фотографию и описание внешности на видеоэкран для проверки личности. Он, конечно, знал меня, старика за стойкой, но процедуры мы прошли точно так же. Чем выше ваш ранг, тем больше времени требовалось для прохождения проверки безопасности, и люди за стойкой больше стремились произвести впечатление на вышестоящий персонал. Я заметил, что некоторые младшие сотрудники, казалось, проходили мимо, лишь кивнув или подмигнув.

Он набрал код, сообщающий компьютеру, что я вхожу в Центр, и улыбнулся. ‘ Мы на месте, сэр. Он произнес это так, словно был более нетерпелив, чем я. - Собираетесь навестить вашу жену, сэр?

"Сегодня у нас годовщина", - сказал я ему.

- Тогда, я полагаю, будет шампанское и розы.

- Два лагера и индийское на вынос, - сказал я.

Он рассмеялся. Он предпочитал верить, что я ношу эти старые костюмы, потому что я шпион.

Фиона находилась на третьем уровне в "Секретных данных". Это было очень большое открытое помещение, похожее на хорошо освещенную автостоянку. Вдоль одной стены для старшего персонала были отведены места, обозначенные крошечным ковриком, книжным шкафом высотой по пояс и стулом для посетителей, которые так и не пришли. Там были бесконечные металлические стеллажи для катушек, а напротив них - несколько дисководов. Под ногами был специальный антистатический ковер, его серебристо-серый цвет отражал безжалостный свет флуоресцентного освещения.

Она не заметила меня, когда я шел по коридору со стеклянными стенами, который тянулся по всей длине Центра. Я толкнул прозрачную дверь. Я огляделся: поблизости не было видно никого, кроме моей жены. Слышалось гудение электричества и постоянное жужжание дисководов. Затем раздался внезапный вой машины, набиравшей высокую скорость, прежде чем перерасти в равномерное неровное сердцебиение.

Фиона стояла у одной из машинок, ожидая, когда она загудит до полной остановки. Затем она нажала кнопку, и выдвижной ящик с урчанием открылся. Она накрыла диск крышкой и защелкнула защелки, прежде чем снова закрыть устройство. Фиона хвасталась, что может заменить любого сотрудника Центра обработки данных. "Таким образом, они не смогут сказать тебе, что это долгая работа, или любую другую сказку, которую они придумывают, чтобы пораньше вернуться домой".

Я подошел к ближайшему терминалу - клавиатуре пишущей машинки с поворотным дисплеем и принтером. К нему вплотную было придвинуто кресло машинистки на роликовых ножках и пластиковая корзина с широкой бледно-зеленой бумагой из принтера терминала.

‘ Ты вспомнил, ’ сказала Фиона. Ее лицо просияло, когда она увидела меня. ‘ Ты вспомнил. Это замечательно.

- С годовщиной, дорогая, - сказал я.

- Ты знаешь, что мы идем в школу смотреть, как наш сын выигрывает гонку?

‘ Даже это я запомнил. В нашем браке было принято считать, что это я перегружен работой и забывчив, но Фиона уделяла своей работе больше часов, чем я когда-либо. Она всегда совершала таинственные путешествия и допоздна встречалась с людьми, которых не знала. Одно время я просто гордился тем, что у меня жена достаточно старшего возраста, чтобы быть настолько нужной. Теперь я больше не был уверен в ней. Я задавался вопросом, с кем она была и что делала в те ночи, когда я был один в своей холодной постели.

Она поцеловала меня. Я крепко обнял ее и сказал, как сильно я ее люблю и как мне не хватало ее, когда мы были порознь. Девушка, катившая тележку, нагруженную коричневыми коробками с новыми магнитными лентами, увидела нас и подумала, что завела какой-то недозволенный роман. Я подмигнул ей, и она нервно улыбнулась.

Фиона начала приводить в порядок бумаги, разбросанные по ее металлическому столу; позади нее полки с файлами, книгами и руководствами по эксплуатации были забиты до отказа. Ей пришлось передвинуть стопку бумаг, прежде чем она смогла сесть. Она начала говорить, но передумала и подождала, пока ближайшая кассета внезапно переключилась на высокую скорость, а затем замолчала. - Ты позвонила нэнни и попросила ее накормить детей ужином пораньше?

‘ Она что-то делала в саду. Я попросил Билли передать ей.

‘ Ты же знаешь, как Билли все путает. Я бы хотел, чтобы она осталась с детьми. Я не хочу, чтобы она что-то делала в саду.

- Наверное, она что-то делала с детской одеждой.

- У нас есть отличная сушилка для белья, - сказала Фиона.

Няня предпочитала развешивать белье сушиться в саду, но я решила не упоминать об этом. Сушилка была нескончаемым источником разногласий между двумя женщинами. - Позвони ей еще раз, если хочешь, - сказал я.

- Ты надолго задержишься?

- Нет, только одна распечатка личного состава, - сказал я.

- Если ты собираешься пробыть здесь полчаса или больше, я мог бы поработать.

‘ Десять минут, ’ сказал я. Я сел за терминал и вошел в меню "ОТКРЫТО". Аппарат замурлыкал, и на экране высветилась надпись "Пожалуйста, введите ваше имя, класс и отделение’. Я напечатал это, и экран погас, пока компьютер сверял мою запись с личным делом. Затем: "Пожалуйста, убедитесь, что никто другой не может видеть экран или консоль. Теперь введите свой секретный номер доступа’. Я выполнил эту просьбу, и на экране появилось сообщение: "Пожалуйста, введите дату и время’. Я сделал это. Автоответчик запросил ‘Пожалуйста, сегодняшний кодовый номер’. Я ввел его.

‘ Во сколько начинается это спортивное шоу? Фиона обратилась ко мне: Она склонилась над своим столом, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы накрасить ногти в страстно-красный цвет.

На экране появилось сообщение ‘Программа?’; я ответил с помощью KAGOB, чтобы войти в секцию КГБ. - Половина восьмого, но я подумал, что мы могли бы быстренько пропустить по стаканчику в пабе напротив.

Та самая девушка, которая видела, как мы целовались, прошла мимо, прижимая к груди огромную пачку компьютерных данных. Было много других коробок для секретных отходов, но она явно хотела поближе взглянуть на влюбленных.

Я ввел другие коды: ‘Редленд Оверсиз’ и фамилию ‘Хлестаков", и экран спросил: "Только экран?" Это был ‘запрос по умолчанию’, который означал, что материал был напечатан на принтере, если оператор не указал иное. Я нажал ПУСК.

Терминал издал громкое жужжание. Он работал в фоновом режиме, что означало, что он отклонял миллионы слов, которые не были о Хлестакове. Затем внезапно принтер прочистил горло, дважды икнул и отчеканил четыре строки текста, прежде чем аппарат снова перешел в фоновый режим. ‘ И не тереби распечатку, ’ крикнула мне Фиона. ‘ В новой партии бумаги для непрерывного отслеживания что-то не так с отверстиями для звездочек. Сегодня днем у нас было три заминки с распечатками.

- Я никогда не тереблю распечатку.

-А если он не подает сигнал, набери 03 по внутренней связи для дежурного инженера.

- И попрощайся с возможностью оказаться где угодно до полуночи.

‘ Не дергай за нее, и ее не заклинит, ’ сказала она. Она все еще не поднимала глаз от пристального разглядывания своих ногтей.

Принтер внезапно ожил и выдал длинный раздел данных о Хлестакове, колесико со свистом закрутилось взад-вперед. Меня всегда поражало, как он печатал каждую вторую строку задом наперед. Это было немного похоже на зеркальное письмо Леонардо да Винчи. Без сомнения, его разработчики хотели заставить людей-операторов чувствовать себя неполноценными. Прогон закончился небольшой татуировкой конечных кодов, показывающей, что был произведен поиск по всем соответствующим данным, и принтер молчал. На консоли загорелся красный индикатор "СИСТЕМЫ ЗАНЯТЫ", что на компьютерном языке означает "ничего не делать".

Фиона вышла из-за своего стола, помахивая мне растопыренными пальцами в манере, которую я расценил бы как угрозу, если бы не видел, как она раньше вытирала ногти. ‘ У тебя была хорошая погода для прогулки в Бервик-Хаус. Тебе следовало взять "Порше".

"Все ожидают таких больших чаевых, когда видят такую машину".

-Как там бедняга Джайлс? - спросил я.

-Жалеет себя.

- Он принял смертельную дозу или это был крик о помощи?

‘ Крик о помощи? Ты опять якшаешься с социологами.

- Но так ли это было?

‘ Кто может сказать? Флакон с таблетками был пуст, но в нем могло быть всего пара таблеток. Благодаря быстрым действиям сестры его вырвало еще до того, как все таблетки растворились.

-А доктор ничего не сказал?

Он был всего лишь ребенком, и Дикки, очевидно, забил ему голову мрачными намеками на секретную службу. Я не думаю, что он понимал, что делает. Медицинскую помощь оказывала сестра Трента. Она вызвала врача только потому, что медсестрам – даже бывшим медсестрам - промыли мозги, заставив поверить, что у них должен быть врач, который будет кивать им, пока они принимают решения и выполняют всю работу ".

‘ Как ты думаешь, он попытается снова? ’ спросила Фиона. Она подула на ногти.

‘ Нет, если он знает, что хорошо для его сестры. Я сказал ему, что позабочусь о том, чтобы она предстала перед судом, если он попытается сбежать в любом направлении.

‘ Ты ненавидишь его, не так ли? Я давно не видел тебя такой. Держу пари, ты до смерти напугал беднягу Джайлза.

- Я в этом очень сомневаюсь.

‘ Ты не представляешь, каким пугающим ты можешь быть. Ты отпускаешь все эти свои плохие шутки, и твое лицо похоже на каменную глыбу. Полагаю, именно это заставило меня влюбиться в тебя. Ты был таким чертовски жестоким.

-Я?

- Не говори все время “Я”, дорогой. Ты знаешь, каким крутым ублюдком ты можешь быть.

‘Я ненавижу Джайлза Трента в этом мире. И если это то, что ты называешь "быть крутым", я бы чертовски хотел, чтобы на свете было больше таких крутых людей, как я. Я ненавижу коммунистов и тупых ублюдков в этой стране, которые играют в свою игру и думают, что они просто “заботливые, делящиеся, замечательные люди”. Я видел их вблизи. Не обращайте внимания на сладкоречивых маленьких свиней, которые приезжают сюда, чтобы посетить TUC или выступить с лекциями о международной дружбе. Я видел их там, откуда они пришли, там, где им не нужно было надевать пластиковые улыбки или прятать кастеты.

- Ты не можешь управлять Советским Союзом, как будто это Выставка цветов в Челси, дорогая.

Я хмыкнул. Это был ее обычный ответ на мои тирады о КГБ. Фиона, несмотря на все ее разговоры о социальной справедливости и теории о сокращении бедности в странах Третьего мира, была счастлива позволить цели оправдать средства, когда это соответствовало ее аргументам. В этом я мог распознать учение ее отца.

- Но Трент на самом деле не подходит для КГБ, не так ли? - спросила она.

- Они сказали Тренту, что он понадобится им только на три года.

- Я полагаю, это было просто для того, чтобы ему было легче.

-Трент поверил в это.

Она рассмеялась. - Не могу представить, что слова Трента о том, что он поверил, сильно подействовали на тебя.

‘ Он не полный идиот. Я думаю, они говорили серьезно.

‘ Почему? Какой в этом смысл?

‘ И его контакт в КГБ посоветовал ему спрятать рацию под половицы. Это вырвалось у меня, когда мы разговаривали – я уверен, что это было правдой.

- И что с того?

‘ Половицы? Я бы сказал это только одному из моих агентов, если бы надеялся, что его поймают. С таким же успехом вы могли бы посвятить целую полосу местной газете, как спрятали подпольный радиоприемник под полом.

- Я все еще тебя не понимаю.

- Они не дали Тренту никаких прощальных кодов, - сказала я.

- Что это такое? - спросил я.

‘ Номера, по которым он может позвонить, если за ним следят, или в его дом вломились, или он однажды утром, придя немного раньше, обнаружит, что сотрудник службы безопасности роется в его столе. Они даже не пообещали забрать его, если что-то пойдет не так.

‘ Ты можешь представить себе Джайлза Трента, живущего в Москве? Правда, дорогая!

В Москве установлены процедуры КГБ. Они не позволяют ни одному местному жителю решать, что, по его мнению, соответствует личности агента, которым он руководит. Ты не понимаешь этих чертовых русских. У всех агентов КГБ есть коды прощания.

- Возможно, они решили что-то изменить.

- Они никогда ничего не меняют.

Она очень осторожно прикоснулась к накрашенному ногтю, чтобы убедиться, что он сухой. - Я буду готова, когда будешь готов ты.

‘ Хорошо. Я поднялся на ноги и еще раз прочитал данные Хлестакова.

‘Не поддавайтесь искушению забрать из здания эту компьютерную распечатку’, - предупредила она. "Охрана сойдет с ума".

‘ В годовщину нашей свадьбы? Я бы не посмел. Я отправил компьютерную распечатку в измельчитель и наблюдал, как бумажные черви падают в прозрачный пластиковый пакет.

‘ Я куплю это, ’ сказала Фиона. - Почему нет прощальных кодов, или как там их?

‘ Я думаю, Трента подготовили в качестве козла отпущения. Я думаю, они хотели, чтобы мы его поймали. Я думаю, они знают все, что мы ему говорим.

-Почему?

Отсутствие каких-либо приготовлений к побегу, упоминание о трех годах, а затем то, что он спрятал рацию – рацию, в которой он не нуждался и с которой никогда не был обучен обращаться, – под полом. Я думаю, его подставили.

- Для чего? - спросил я.

- Единственная причина, которая приходит мне в голову, - это скрыть тот факт, что у них уже есть кто-то среди нас.

Я ожидал, что она рассмеется, но она не рассмеялась; она нахмурилась. - Ты серьезно, не так ли?

- Кто-то наверху.

- Ты поделился с Бретом этой теорией?

- Дикки считает, что нам следует держать это при себе.

-Значит, Дикки в этом замешан.

‘Что бы ни случилось с Дикки, никто не мог поверить, что он может быть двойным агентом. Русские никогда бы не взяли на работу такого придурка, как он. Поэтому я согласилась сохранить все, что касается Трента, в тайне.

-Все?-спросиля.

- Все, что имеет отношение к делу.

Она повернула голову, словно пытаясь увидеть меня в новом свете. ‘ Ты скрываешь материал от Брета? Ведь это означает, что вы, по сути, скрываете это от генерального прокурора и комитета.

- В сущности, да.

‘ Ты сошла с ума, дорогая. У того, что ты делаешь, есть название. Они называют это изменой.

- Это идея Дикки.

‘О, это совсем другое дело, ’ сказала она с тяжелой иронией. - Если это идея Дикки, это все, что тебе нужно сказать.

- Ты думаешь, это настолько безумно?

Она покачала головой, словно не находя слов. ‘ Я не могу поверить, что все это происходит на самом деле. Я не могу поверить, что стою здесь и слушаю, как ты несешь эту абсолютную и нелепую чушь".

"Пойдем посмотрим, как наш сын выиграет Олимпиаду", - сказал я.

Она сказала: "Бедный маленький Билли, он убежден, что победит".

- Но это не так, - сказал я.

- Он милый ребенок, - сказала Фиона, - но я уверена, что он закончит последним.

- У вас нет на этом этаже барчика с напитками, не так ли?

- По приказу генерального прокурора в "желтой субмарине" никакого алкоголя, - сказала Фиона.

- На мой следующий день рождения, - сказал я, - фляжку.

Фиона притворилась, что не расслышала.

17

Мы добрались до школы Билли в 7.45, так что я зашел внутрь без того напитка, который обещал себе. Это была типичная государственная школа, спроектированная в шестидесятые годы архитектором того типа, который работал с работающим радио. Это была гигантская коробка из-под обуви, которая была бы совершенно безликой, если бы не трещины в оргалите и ржавчина, стекающая по стенам.

Этот вечер спортивных мероприятий проходил в огромном здании со стеклянным фасадом, примыкающем к спортивной площадке. Около трех десятков добросовестных родителей, купив программы, расположились на металлических складных стульях в самом холодном конце спортзала. Молодой бородатый директор, одетый в красочный и объемный шарф какого-то провинциального университета, велел нам поторопиться, потому что мы опаздываем, и напомнил, что ходить по деревянному полу без спортивной обуви запрещено. Поскольку я забыл надеть подходящую обувь, я ходил по спортзалу, пока старшеклассники выполняли приседания под звуки Pink Floyd, записанные на шипящий магнитофон.

Для нас не было места с другими родителями, поэтому я помогла Фионе взобраться на лошадь для прыжков и встала рядом с ней. Директор бросил на меня неодобрительный взгляд, как будто решил, что я из тех людей, которые могут вернуться к нему по отполированному полу.

Первым соревнованием была эстафета среди юниоров. Было много криков, толчков и прыжков вверх-вниз в притворном возбуждении. Фиона приблизила свою голову к моей и сказала: ‘Я думала о Джайлзе Тренте. Ожидал ли он звонка своей сестры в ту ночь, когда принял передозировку?"

- Они оба говорят "нет", но, возможно, оба лгут.

- Зачем им лгать? - спросил я.

- Его, потому что он слишком заядлый мачо, чтобы признать, что способен на подобный трюк.

- Зачем сестре лгать? - спросил я.

- Если бы она признала, что Трент ждал ее, ей пришлось бы задуматься, не был ли этот “крик о помощи” способом ее брата сказать ей, чтобы она отвалила.

‘ Слишком резкий способ сообщить ей об этом, не так ли? Разве он не мог рассказать ей об этом за чашкой чая?

‘ Его сестра - грозная леди. Она не из тех женщин, которые признают, что ее брату нужно продать душу, чтобы обеспечить ее мужчиной. Она бы хмыкнула, пожала плечами и проигнорировала все, что бы он ни сказал.

Но к тому времени на него оказывалось серьезное давление со стороны Департамента и его российского контакта. Неужели он думал, что попытка самоубийства заставит русского отступить?"

‘Может быть", - сказал я. Я смотрел гонку. Боже мой, какая энергия была у этих ребят; я почувствовал себя очень старым.

‘ Или он думал, что попытка самоубийства заставит Департамент уволиться? Фиона начала задумываться о проблеме Джайлза Трента теперь, когда у нее появились сексуальные и эмоциональные аспекты. Я думаю, все женщины такие.

‘ Я не знаю, дорогая, ’ сказал я. - Я просто предполагаю.

- Твои догадки могут быть довольно точными.

-Сколько женатых мужчин удостаиваются подобной похвалы от своих жен?

- Я просто внушаю тебе ложное чувство безопасности, - сказала она.

Она подняла глаза, чтобы посмотреть, как расставляют барьеры для следующего забега. Бородатый директор школы был хорошо виден. У него была рулетка. Он проверял положение вещей и выражал свое одобрение или неодобрение кивками или покачиваниями головой. Фиона наблюдала за парадом детей, пока не убедилась, что Билли нет нигде в командах. Затем она вернулась к теме Трента. ‘ Джайлс сделал это ради своей сестры. Ему вообще не нужно было ввязываться в это, не так ли? Вы сказали, что русский нацелился на него через сестру.

‘ Но не воображайте, что они били его, когда ему было холодно. Не думайте, что КГБ пойдет на все те неприятности, на которые они пошли, не будучи уверенным, что он купится на их предложение".

-Я не думал об этом с такой точки зрения.

‘ Ты думаешь, женщина охотится за женатым мужчиной только на тот случай, если ему надоела его жена? Нет, она оценивает свои шансы на успех. Я чуть было не сказал "Тесса", но вовремя опомнился.

- А какого рода знаки она бы искала?

Некоторым людям нравится думать о том, чтобы совершить худшее, что только может прийти им в голову. На что это похоже - убить кого-то? На что было бы похоже отправить этот материал русским? Каково это - иметь вульгарную шумную любовницу, спрятанную в квартире в Бэйсуотере? Сначала они забавляются с этим, потому что это безумие. Но однажды эта невозможная идея начинает обретать форму. Как бы я начал это делать, спрашивают они себя, и шаг за шагом начинается практическое планирование".

- Я принимаю к сведению тот факт, что вы не сказали мне, на какие признаки обращает внимание женщина, когда ищет женатого мужчину.

Я улыбнулся и поаплодировал победителю в беге с барьерами.

Она не дала сменить тему. - Ты думаешь, Джайлс вышел за рамки фантазий еще до того, как русские напали на его сестру? - спросила она.

- Может, и нет, но он не прибежал в офис службы безопасности в тот день, когда узнал, чем именно парень его сестры зарабатывает на жизнь.

- Потому что он думал об этом?

-Все думают об этом, - сказал я.

- Любовницы или продажа секретов?

- Думать о таких вещах свойственно только человеку.

- Так что же Джайлз сделал не так? - спросила она.

‘Он представил себя грешащим и обнаружил, что может жить с таким образом’. Я достал сигареты, но директор подошел и, улыбаясь, покачал головой, так что я снова убрал их.

- И ты не смог бы жить с представлением о себе, прижавшемся к шумной девчонке из Бейсуотера?

‘У тебя не может быть всего", - сказал я. "У тебя не может быть фантазий и реальности. У тебя не может быть лучшего из обоих миров".

"Вы только что пробили брешь в предвыборной платформе Либеральной партии".

‘ Никто не может служить двум хозяевам. Можно подумать, что даже такой тупоголовый школьник, как Трент, должен был это знать.

- Между мной и Бретом никогда ничего не было, - сказала Фиона и коснулась моей руки.

- Я знаю, - сказал я.

- Действительно знаешь?

‘ Да, действительно знаю. Я хотел в это верить. Полагаю, это был мой недостаток.

‘ Я так рада, дорогой. Мне невыносима мысль о том, что ты беспокоишься обо мне. Она повернулась и посмотрела мне в глаза. ‘ А Брет, из всех людей ... он мне никогда не нравился. Когда выходит Билли?

Я посмотрел программу. - Должно быть, это предпоследний забег: юниорский забег с препятствиями.

Я наклонился ближе к Фионе и прошептал, как сильно я ее люблю. Я почувствовал слабый аромат ее шампуня, когда уткнулся носом в ее волосы.

‘Никто не думал, что это надолго", - сказала она. Она обняла меня. ‘Моя мать сказала, что я уйду от тебя через шесть месяцев. У нее даже была готова комната вплоть до рождения Билли. Ты знал об этом?"

-Да.

‘ Тесса была единственной, кто уговорил меня жениться на тебе. Она видела, как сильно я тебя любил.

- Она могла видеть, как сильно ты обвел меня вокруг пальца.

‘ Какая прекрасная мысль. Она рассмеялась при этой мысли. ‘ Я всегда боялся, что появится какая-нибудь умная маленькая леди и узнает, как обвести тебя вокруг пальца, но пока я не видел никаких признаков этого. Правда в том, дорогая, что тебя невозможно раскрутить. Ты просто не дамский угодник.

- А что должен делать дамский угодник?

‘ Тебе нельзя беспокоиться о женщинах. Я никогда не беспокоюсь о том, что ты ведешь двойную жизнь. Ты бы никогда не стал прилагать столько усилий, чтобы упрятать эту “вульгарную шумную любовницу” подальше в Бейсуотер.

‘Ты говоришь, как Джайлс Трент. На днях он сказал мне, что Вернер Фолькманн никогда не смог бы стать двойным агентом, потому что был слишком ленив.

– Никто не может обвинить тебя в лени, моя дорогая, но ты определенно не стараешься изо всех сил быть любезным с женщинами - ни со мной, ни с Тессой, ни даже со своей матерью.

Я счел эту критику необоснованной. "Я отношусь к женщинам так же, как и к мужчинам", - сказал я.

‘ Ради всего святого, мой дорогой тупоголовый муженек. Неужели ты не можешь понять, что женщины не хотят, чтобы с ними обращались так же, как вы обращаетесь с мужчинами? Женщинам нравится, когда о них хлопочут и их лелеют. Когда вы когда-нибудь приносили домой букет цветов или подарок-сюрприз? Тебе никогда не приходило в голову предложить нам провести выходные вдали от дома.

- Мы всегда проводим выходные вдали от дома.

‘ Я не имею в виду с дядей Сайласом и детьми – это просто для того, чтобы дать няне передышку. Я имею в виду неожиданный уик-энд в Париже или Риме, только мы вдвоем в каком-нибудь милом маленьком отеле.

Я никогда не перестаю задаваться вопросом о том, что происходит в женском мозгу. - Всякий раз, когда я прошу тебя поехать со мной в путешествие, ты говоришь, что у тебя слишком много работы.

‘Я говорю не просто о том, чтобы пойти с тобой на одну из твоих чертовых работ. Думаешь, я хочу гулять по Берлину, пока ты отправляешься навестить какого-нибудь старого дружка?

- Мне придется вернуться туда, - сказал я.

- Я слышал, как Дикки говорил об этом с Бретом.

- И что они сказали?

Осторожность Фионы была типична: она огляделась, чтобы убедиться, что в пределах слышимости никого нет. Ей не стоило беспокоиться. Кто-то из родителей разговаривал с директором школы, кто-то был на темном, продуваемом всеми ветрами дворе и звал своих детей, в то время как остальные оставались на своих местах, стоически наблюдая за гонками. ‘Генеральный прокурор, по-видимому, сказал, что больше нет никого достаточно опытного, чтобы послать. Дикки сказал, что скоро им придется сматывать сеть Брамса. Брет притворился, что согласен, но Брет не выживет в качестве главы Отдела без своего источника Brahms Four. Но на данный момент Дикки и Брет пошли на компромисс с мыслью, что они выжмут из него еще пару лет. Они думают, что вы единственный человек, который мог бы убедить телеканал продолжить работу еще немного.

‘ Пусть работают, пока Брет не уйдет на пенсию, а Дикки не переведут за другой стол. Это то, что они имеют в виду?

Осмелюсь предположить, что это у них на задворках сознания. Когда материал из "Брамса Четыре" прекратится, произойдут большие перестановки. Кому-то придется взять вину на себя. Даже если это просто удар судьбы, они все равно захотят, чтобы кто-то взял вину на себя.’

‘ Я не уверен, что материал "Четверки Брамса" настолько уж потрясает, ’ сказал я. "Время от времени он сообщает нам какие-то пикантные новости, но по большей части это самоочевидные экономические прогнозы".

- Ну, Брет охраняет это ценой своей жизни, так что я не думаю, что кто-то из нас видел больше, чем малую толику того, что он присылает.

Даже Брет признает, что многие его сообщения являются просто подтверждением разведданных, которыми мы уже располагаем из других источников. Из Brahms Four мы обычно получаем хорошие уведомления о советских сделках с зерном, но часто они приходят после того, как мы узнаем о новых контрактах на поставку, подписанных русскими. Тип судов, которые они фрахтуют, всегда дает нам четкое представление о том, сколько зерна они купят в Аргентине и сколько отправят через Мексиканский залив. Нам не нужно было, чтобы Четвертый Брамс рассказывал нам о московском Народном банке, покупающем фьючерсы на аргентинское песо. Но что он рассказал нам о российских танках, идущих в Афганистан? Ни единого проклятого шепота.

‘ Но, дорогая, ты такая неразумная. Русским не нужна помощь их государственного банка, чтобы вторгнуться в Афганистан. Четвертый Брамс может дать нам только банковскую информацию".

‘ Вы думаете, русские не вливали деньги в Кабул за несколько недель до того, как туда вошли солдаты? Вы думаете, они не покупали разведданные и добрую волю в Пакистане? И люди того сорта, которых вы покупаете в этой части мира, не принимают карточки Diners Club. КГБ, должно быть, использовал серебряные и золотые монеты в таком количестве, которое может предоставить только банк. ’ Они раскладывали коробки и резиновые шины на полу для следующей гонки.

‘ Это Билли? ’ спросила Фиона. - Для чего все это?

‘ Да, это Билли. Он участвует в забеге с препятствиями."Забег с препятствиями"! Только мой сын выбрал бы это.

Она сказала: ‘В любом случае, дорогой, мы с тобой оба знаем, что не имеет значения, насколько хорош материал Брамса. Этот источник информации, поступающий откуда-то из банковского мира, контролируемого советским Союзом, является разновидностью разведывательной работы, которую может понять даже политик. Вы не можете объяснить министру, что такое сбор радиоэлектронной информации, или показать ему фотографии, сделанные спутниками-шпионами. Это слишком сложно, и он знает, что все это технологическое оборудование принадлежит американцам. Но скажите министру, что у нас есть свой человек в московском "Народном" и в их Комитете экономической разведки, и он придет в восторг. Сформируйте комитет для обработки этих разведданных, и министр сможет разговаривать с американцами на своих собственных условиях. Мы все знаем, что Брет построил империю на источниках Брамса, так что не начинайте говорить, что это что-то меньшее, чем замечательно. Или ты станешь очень непопулярным.

- Для меня это был бы новый опыт.

Она улыбнулась той милой улыбкой, которую использовала только тогда, когда была уверена, что я проигнорирую ее совет, и сказала: "Я имею в виду действительно непопулярный".

‘ Я рискну, - сказал я сердито. ‘ И если твоему другу Брету не нравится мое мнение, пусть проваливает. Конечно, я погорячился. Она знала, что я все еще с подозрением отношусь к ее отношениям с Бретом. Было бы гораздо разумнее просто издавать тихие звуки и позволить ей думать, что я ничего не подозреваю.

Потом я заметил Билли. Я помахал ему рукой, но он был слишком застенчив, чтобы помахать в ответ; он просто улыбнулся. Он маршировал по спортзалу вместе с другими юниорами. Я полагаю, что даже таким неуклюжим мальчикам, как Билли, разрешалось участвовать в забеге с препятствиями.

Это была эстафета, и по какой-то необъяснимой причине Билли был первым в своей команде. Он пролез через две резиновые шины, зигзагом объехал ряд пластиковых конусов, а затем забрался на поле, прежде чем начать свой последний спринт обратно к своему номеру 2. Его занесло на скорости, и он вытянулся во весь рост. Когда он встал, его лицо было залито кровью, и кровь была забрызгана на его белый жилет. Его товарищи по команде кричали на него, и он не совсем был уверен, в какую сторону смотреть. Мне было очень хорошо знакомо это чувство.

- О Боже мой, - выдохнула Фиона.

Я помешал ей спрыгнуть вниз и подбежать к нему. - Это всего лишь его нос, - сказал я.

- Откуда ты знаешь? - спросила Фиона.

‘ Я просто знаю, - сказал я. - Оставь его в покое.

18

Рольф Маузер всегда появлялся там и тогда, когда его меньше всего ждали. ‘ Откуда ты, черт возьми, взялся? - Спросила я, недовольная тем, что меня вытащил из постели телефонный звонок ранним утром. Слишком несчастен, стоя по щиколотку в мусоре и попивая отвратительный на вкус кофе из автомата на лондонской автобусной станции дальнего следования Виктория.

‘ Я не мог дождаться утра и знал, что ты живешь поблизости. Я знал Рольфа Маузера со школьных лет, когда он был безработным, бывшим капитаном вермахта, который зарабатывал на жизнь на берлинском черном рынке и выполнял поручения моего отца. Сейчас ему шестьдесят шесть лет, но он не сильно изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз, когда он работал барменом в отеле Лизл Хенниг.

- Ваш сын Аксель сказал, что вы были в Восточном Берлине.

‘ В некотором смысле, я и сейчас им являюсь, - сказал Рольф. - Знаешь, в наши дни нас, стариков, выпускают.

‘ Да, я знаю. Ты видел Акселя? Он беспокоится о тебе, Рольф.

‘ Теперь Рольф, не так ли? Я помню время, когда меня звали герр Маузер.

‘ Я помню время, когда тебя звали гауптманом Маузером, ’ напомнил я ему. Именно мой отец, заметив, что Маузер получил звание капитана всего за три недели до окончания войны, назвал его гауптманом Маузером. Рольф светился от гордости.

‘Hauptmann Mauser.’ Он покорно улыбнулся - такой улыбкой семейные группы одаривают фотографа-любителя. - Да, твой отец знал, как сыграть на тщеславии молодого человека.

- Правда, Рольф?

Он услышал обиду в моем голосе и не ответил. Он оглядел автобусную станцию, как будто видел ее впервые. На нем было коричневое кожаное пальто из тех, что продаются на Унтер-ден-Линден в Восточном Берлине в магазинах, которые могли позволить себе купить только богатые туристы с Запада. Как и многие немцы, он любил плотно облегающую одежду. Подпоясанное пальто на этом крупном сутулом мужчине и острый нос, который подергивался каждый раз, когда он говорил, делали его похожим на богатырского броненосца, вставшего на задние лапы. У него было круглое лицо, бледная кожа и усталые глаза - наследие многолетнего пребывания в темных барах, допоздна, табачного дыма и алкоголя. Теперь мало что напоминало о том крепком молодом офицере-артиллеристе, который получил дубовые листья к Рыцарскому кресту под Винницей на реке Буг в ходе весеннего наступления Красной Армии 1944 года.

- Далеко собрался, Рольф?

- Ты все принесла? - спросил я.

- У тебя чертовски крепкие нервы, Рольф.

- Ты у меня в долгу, Бернд.

Подъехал автобус, звук его дизельного двигателя усиливался низкой входной аркой. Он осторожно вернулся на указанное место под указателями, и с полдюжины усталых путешественников спустились вниз, чтобы забрать свой багаж, зевая и почесываясь, как будто еще не до конца проснулись. ‘Ты будешь бросаться в глаза в своей лоденовской шляпе и кожаном пальто, как только окажешься в британских глубинках", - сказал я Маузеру. Он никак не отреагировал на этот совет. Водитель автобуса вышел и намотал ролик, чтобы сменить табличку пункта назначения на Кардифф.

‘ Отдай мне пакет, Бернд. Оставь лекции для молодого Вернера. Он наморщил нос. ‘ Нервничаешь из-за таких вещей? Что-то я не припомню, чтобы ты нервничал в прежние времена.

‘ Какого черта тебе понадобился пистолет, Рольф? Мне захотелось сказать, что я нервничал только потому, что не доверял Рольфу в том, что он знает, что делает с оружием. В ‘старые времена’ Рольф рассылал сообщения и рассказывал истории о своих подвигах как на войне, так и после. Одному Богу известно, какие темные дела он мог когда-то совершить. Но в течение многих лет он только и делал, что прятал письма и бандероли под стойкой бара и передавал их незнакомым людям, которые знали правильный пароль.

- Я спрашивал тебя, зачем тебе понадобился мотоцикл в тот день в Панкове? - спросил он.

Это показалось глупым сравнением, но Рольф, очевидно, счел его уместным. Забавно, что он не упомянул о некоторых других услугах, которые оказал мне. Он не рисковал своей жизнью, но не раз рисковал своей работой ради меня, а поручить работу другу - это высоко в моей шкале дружбы.

Он сказал: ‘Мне взять портфель или ты собираешься распаковать все это здесь, посреди автобусной станции?’ В детстве меня пугала внешность Рольфа Маузера и большие кустистые брови, которые загибались кверху, придавая ему свирепый демонический вид. Когда я понял, что он приподнял свои кустистые брови, чтобы они не лезли в глаза, мои страхи перед Рольфом Маузером исчезли, и я увидел в нем одинокого старика, которому нравилось предаваться воспоминаниям о своей юности.

‘ Предположим, я скажу вам, что у меня нет денег? - Спросил я.

Позади нас худощавый негр орудовал гигантской метлой, сметая перед собой жареные куриные косточки, обертки от мороженого и ярко раскрашенный мусор. Рольф повернулся и швырнул пустой бумажный стаканчик в кучу, когда мужчина медленно пронес его мимо нас. ‘У всех британских высокопоставленных сотрудников дома всегда есть пятьсот фунтов в подержанных банкнотах. Таковы правила уже много лет, Бернд. Мы оба это знаем.

- Портфель для тебя. - я передал его ему.

- Ты всегда был внимателен, Бернд.

- Мне это не нравится, Рольф.

-Почему?

- Зачем тебе пистолет, Рольф? - спросил я.

-Кто научил тебя взламывать сейфы?

‘ Это был не сейф, Рольф. Сейф, в котором хранились школьные отчеты, можно было открыть ножом и вилкой.

- Мой сын Аксель сказал, что ты был хорошим другом, Бернд.

- Тебе нужно было, чтобы Аксель подтвердил это, Рольф?

- Мы оба знаем, что ты хороший друг.

- Или ты решил, что я единственный дурак, который может дать тебе деньги и пистолет и не задавать вопросов?

‘ Хороший друг. Я ценю это. Мы все это ценим.

- Кто такие “мы все”?

Рольф Маузер улыбнулся. ‘ Мы все так думаем, Бернд; я, Аксель, Вернер и остальные. И теперь мы тебе кое-что должны.

‘ Может быть, ’ осторожно сказал я. Рольф был из тех людей, из-за чьей благосклонности можно нарваться на кучу неприятностей.

Он поставил портфель на землю и, держа его вертикально между лодыжек, расстегнул свое великолепное кожаное пальто. Когда он снова застегнул его, то затянул пояс потуже, словно надеялся, что так ему будет теплее.

‘ Кто такой Брамс Четвертый, Бернд? Как его зовут?

- Я не могу тебе сказать, Рольф.

- Он все еще в Берлине? - спросил я.

‘ Никто не знает, ’ сказал я. Конечно, это была неправда, но это было самое близкое, что я мог придумать.

- Ходят слухи, что "Четвертый Брамс" у вас больше не работает. Мы хотим знать, уехал ли он из Берлина.

‘ Какое тебе до этого дело? - Спросил я.

Потому что, когда четвертому "Брамсу" капут , вы заплатите "Брамс нетворк" и закроете нас. Нам нужно знать заранее. Нам нужно подготовиться.

Я с минуту смотрел на него, не отвечая. Участие Рольфа Маузера в "Брамсе– было– насколько я знал, недавним и минимальным. Затем выпалил пенни: ‘Вы имеете в виду, из-за ваших ракеток? Потому что Лондон снабжает вас вещами, необходимыми для функционирования импортно-экспортного бизнеса Вернера?"

- Ты ведь не сообщил об этом, не так ли, Бернд?

‘ У меня и так достаточно своих проблем, чтобы пытаться найти новые, ’ сказал я. - Но "Лондон Сентрал" здесь не для того, чтобы помогать вам заниматься рэкетом в Восточной Германии или где-либо еще.

‘ Ты не всегда так говорил, Бернд. Я помню время, когда все соглашались, что Брамс был лучшим источником в берлинской системе. Самый лучший на сегодняшний день".

- Времена меняются, Рольф.

- И теперь ты хочешь бросить нас на съедение волкам?

- Что ты хочешь этим сказать?

‘ Вы думаете, мы не знаем, что у вас здесь, в Центре Лондона, есть шпион КГБ. Сеть Брамса раскроется в любую минуту.

‘ Кто это говорит? Это Вернер сказал? Вернер не является членом сети. Он вообще не работает в Департаменте. Ты знаешь это?"

- Неважно, кто это сказал, - ответил Рольф.

‘ Значит, это был Вернер. И мы оба знаем, кто ему сказал, не так ли, Рольф?

- Я не знаю, - твердо ответил Рольф, хотя его глаза говорили совсем другое.

‘ Эта его чертова жена. Эта чертова Зена, - сказал я. Я проклял Фрэнка Харрингтона и его распутство. Я слишком хорошо знал Фрэнка, чтобы заподозрить его в том, что он открыл ей что-то действительно важное. Но я достаточно насмотрелся на Зену Фолькманн, чтобы знать, что она пожертвует своими отношениями с Фрэнком. Она заставит себя казаться важной персоной. Она скармливала Вернеру любые дикие догадки, слухи и полуправду. И Вернер верил всему, что слышал от нее.

‘Зена беспокоится о Вернере, ’ защищаясь, сказал Рольф.

- Ты, должно быть, очень глуп, Рольф, если действительно веришь, что Зена беспокоится о чем-то, кроме себя.

- Возможно, это потому, что больше никто о ней не беспокоится, - предположил Рольф.

- Черт возьми, ты разобьешь мне сердце, Рольф, - сказал я.

Боюсь, мы расстались на резкой ноте. Когда я оглянулась, он все еще не сел в автобус. Я подозревал, что он не собирался садиться ни в какой автобус. Рольф Маузер мог быть коварным дьяволом.

19

Некоторые из самых секретных разговоров, которые я когда-либо слышал, происходили не в отлаженных "тихих комнатах’ под новыми офисами Департамента, а в ресторанах, клубах Сент-Джеймс и даже на задних сиденьях такси. Так что не было ничего удивительного в предложении Дики Кройера зайти к нему домой около девяти "для конфиденциальной беседы".

Меня впустил мужчина, чинивший дверной звонок. Жена Дикки, Дафни, в то утро работала дома. Большой блокнот для разметки занимал большую часть углового стола в гостиной. На телевизоре стояла банка из-под джема с цветными фломастерами, а по дивану были разбросаны наброски рекламы нового блюда для завтрака. Обучение Дафны в художественной школе бросалось в глаза повсюду: ярко раскрашенные предметы народного творчества и грубо сотканные чехлы для подушек, примитивная картина с изображением Адама и Евы над камином и коллекция крышек от спичечных коробков, выставленная в антикварном шкафу. Единственными личными вещами в комнате были фотографии: фотография двух сыновей Крузеров среди сотни других мальчиков в серой форме с мрачными лицами на фоне огромного готического здания, в котором находилась их школа-интернат; и большая блестящая цветная фотография лодки Дикки, стоявшая на каминной полке. Из динамика доносились очень тихие звуки Гилберта и Салливана. Дикки что-то напевал.

Через ‘столовую’ я мог видеть Дафну на кухне. Она наливала горячее молоко в большие фарфоровые кружки. Подняв глаза, она сказала: "Чао!’ - с большей, чем обычно, жизнерадостностью. Знала ли она, что у ее мужа был роман с моей невесткой? Ее волосы были в том беспорядке, который бывает только при частых посещениях очень дорогих парикмахерских. Из того немногого, что я знал о женщинах, это могло быть признаком того, что она действительно знала о Дикки и Тессе.

‘ Плохая пробка? - спросил Дикки, когда я бросил плащ на стул. Это был его тонкий способ сказать, что я опаздываю. Дикки нравилось, когда все с самого начала занимали оборонительную позицию. Он узнал о такой тактике из книги о молодых магнатах. Как-то на выходных я тайком позаимствовала ее с книжной полки в его офисе, чтобы тоже почитать.

‘ Нет, ’ солгал я. - Это заняло у меня всего десять минут.

Он улыбнулся, и я пожалел, что ввязался в эту игру.

Дафна принесла какао на помятом жестяном подносе с рекламой мыла Pears. Моя чашка была приурочена к серебряному юбилею короля Георга V. Дикки похвалил какао Дафны и уговорил меня съесть бисквит, в то время как она собрала свои ручки и бумагу и удалилась наверх. Иногда я задавался вопросом, как они справляются вместе; секретная разведка была странным партнером по постели для торговца. Лучше быть замужем за сотрудником отдела; мне не нужно было просить ее выйти из комнаты каждый раз, когда звонили из офиса.

Он подождал, пока не услышал, как его жена поднимается наверх. - Я говорил тебе, что канал Брамса развалится на куски?

Это был, конечно, риторический вопрос; от меня ожидали подтверждения того, что он предсказывал именно это со сверхъестественной точностью миллион раз или больше, но я посмотрел на него прямо и сказал: "Возможно, ты и угадал, Дикки. Я не уверен, что помню.

‘ Ради Бога, Бернард! Я рассказала Брету всего два дня назад.

-Так что случилось? - спросил я.

- Люди разбежались. Фрэнк здесь.

-Фрэнк здесь? - спросил я.

‘ Только не повторяй то, что я говорю. Да, черт возьми. Фрэнк здесь.

-В Лондоне?

- Он наверху, принимает ванну и приводит себя в порядок. Он приехал прошлой ночью, и мы полночи проговорили. Дикки стоял у камина, постукивая пальцами по каминной полке и поставив один ковбойский сапог на медную решетку.

‘ Ты разве не идешь в офис? Я подержала какао в руках, но оно было не очень горячим, поэтому я выпила его. Я ненавижу холодное какао.

Дикки потянул за золотой медальон, висевший у него на шее на тонкой цепочке. Это был женский жест, как и хитрая улыбка, с которой он ответил на мой вопрос.

Я сказал: "Брет знает, что Фрэнк в Лондоне. Если тебя не будет в офисе, он сложит два и два".

- Брет может идти к черту, - сказал Дикки.

- Ты собираешься пить какао? - спросил я.

‘ Вообще-то, это настоящий шоколад, - сказал Дикки. - Наши соседи через дорогу привезли его из Мексики и показали Дафне, как мексиканцы его готовят.

Я узнал способ Дикки сказать, что ему это не нравится. ‘ За здоровье, - сказал я и тоже выпил его какао. Его кружка была украшена грызунами по имени Флопси, Мопси, Хлопкохвост и Питер. Оно было меньше моего; я полагаю, Дафна знала, что ему не очень нравится какао, приготовленное мексиканцами.

‘ Да. Брет может идти к черту, ’ повторил Дикки. Газовая плита не горела. Он легонько пнул искусственное бревно носком ботинка.

Если бы Дикки был одержим идеей затянуть бой в нокдаун, я бы поставил на Брета Ренсселера. Я этого не говорил, мне не нужно было. - Это все часть твоего плана не впутывать Брета в происходящее?

‘ Наш план, ’ сказал Дикки. -Наш план.

- Я все еще не получил той конфиденциальной записки, которую вы мне обещали.

- Ради бога. Я не собираюсь тебя подводить. Откуда-то сверху донесся звук "Роллинг Стоунз". ‘ Это Дафни, ’ объяснил Дикки. - Она говорит, что под музыку у нее получается лучше.

‘ Так что же задумал Фрэнк? Зачем пришел сюда, чтобы шептать тебе на ухо? Почему не сообщил в офис?

На лице Дикки снова появилась хитрая улыбка. ‘ Мы оба это знаем, Бернард. Фрэнку нужна моя работа.

- Фрэнку сто лет, и он ждет выхода на пенсию.

‘ Но уход с моего поста давал бы ему еще несколько тысяч в год к пенсии. Уходя из-за моего стола, Фрэнк был бы уверен в CBE или даже в K.’

‘ Ты внушал Фрэнку мысль, что он получит твою работу? В его возрасте на это нет ни малейшего шанса.

Дикки нахмурился. ‘ Ладно, давай не будем ворошить это, по крайней мере, пока. Если у Фрэнка есть невысказанные амбиции, не нам делать прогнозы относительно них. Вы понимаете меня, не так ли?

‘Следую за тобой, я намного впереди тебя. Фрэнк помогает тебе избавиться от Брета Ренсселера. Тогда ты получишь работу Брета, а Фрэнк – твою, за исключением того, что Фрэнк не получит твою.

‘ У тебя злой ум, ’ сказал Дикки беззлобно. - Ты всегда думаешь обо всех только самое плохое.

- И самое печальное в этом то, что я так часто оказываюсь прав.

‘ Ну, полегче с Фрэнком. Он потрясен.

Дикки, конечно, сильно преувеличивал как по поводу распада сети Брамса, так и по поводу морального духа Фрэнка Харрингтона. Фрэнк спустился вниз десять минут спустя. Он выглядел не хуже, чем выглядел бы я, просидев с Дикки всю ночь. Он был свежевыбрит, с двумя крошечными порезами там, где он подстригал кончики своих усов с тупыми концами. На нем был костюм-тройка в меловую полоску, чистая рубашка и оксфордские туфли, начищенные до блеска, и он размахивал в воздухе этой проклятой трубкой. Фрэнк устал и охрип от разговоров, но он умел держать себя в руках, и я знал, что он не проявит ни малейшего признака слабости передо мной и Дикки.

Фрэнк, казалось, был рад меня видеть. ‘ Я рад, что ты здесь, Бернард. Дикки ввел тебя в курс дела?

‘ Я ему ничего не говорил, ’ сказал Дикки. ‘ Я хотел, чтобы он услышал это от тебя. Пьешь шоколад, Фрэнк?

Фрэнк быстро взглянул на свои золотые наручные часы. - Немного джина с тоником не помешало бы, Дикки, если ты не против.

‘ Это какао, Фрэнк, - сказал я. - Приготовлено так, как его пьют в Мексике.

- Ты сказал, что тебе понравилось, - защищаясь, сказал Дикки.

‘Мне понравилось", - сказал я. "Я выпил две из них, не так ли?"

‘ Если у вас есть плимутский джин, ’ сказал Фрэнк, ‘ я буду неразбавленный или с горчинкой. Он подошел к камину и выбил трубку.

Когда Дикки вернулся от фургона с напитками и увидел в очаге обугленную табачную золу, он сказал: ‘Господи, Фрэнк! Разве ты не видишь, что это газовый камин. Он протянул Фрэнку джин, а затем опустился на колени перед камином.

- Мне ужасно жаль, - сказал Фрэнк.

"Это выглядит совсем как настоящий открытый камин", - сказал Дикки, используя один из остатков Дафни от завтрака, чтобы сложить огрызок трубки в крошечную кучку, которую можно было спрятать под искусственным поленом.

‘ Мне жаль, Дикки. Мне правда жаль, - сказал Фрэнк, откидываясь на спинку дивана с желтым клеенчатым кисетом для табака на коленях. Он посмотрел на меня и кивнул, прежде чем отхлебнуть джина. Затем, другим голосом, он сказал: ‘Это может плохо кончиться, Бернард. Если ты собираешься туда, то сейчас самое время это сделать".

-Насколько серьезно?

Дикки поднялся на ноги и хлопнул себя ладонями по голеням, чтобы стряхнуть пепел с пальцев. ‘ Чертовски плохо, ’ сказал Дикки. - Расскажи ему, как ты впервые узнал, что происходит.

- Я еще не уверен, что понимаю, что происходит, - сказал Фрэнк. ‘Но первый реальный признак неприятностей появился, когда мне позвонил парень из отдела по связям с полицией в Бонне. Пограничники в Хитцакере в Нижней Саксонии выловили парня из Эльбы. Он перебрался через Стену, через все эти проклятые минные поля и пограничные заграждения и бросился в реку. С ним было почти покончено, но он никак не пострадал. Из отчета западногерманской полиции я понял, что с другой стороны не было слышно ни выстрелов, ни чего-либо еще. Это было настолько близко, насколько это возможно для идеального побега ".

- Счастливчик, - сказал Дикки.

‘ Или хорошо информированный, ’ добавил Фрэнк. ‘Граница проходит там по северо-восточному берегу реки, поэтому восточные немцы не могут ставить заграждения и ловушки на воде. Вот почему РДР продолжают ныть по поводу того, что граница должна проходить по середине Эльбы. Между тем, это хорошее место, чтобы попытаться сбежать".

‘ Пересечение границы? Почему в это ввязался Бонн и почему кто-то позвонил вам?

- Бонн заинтересовался, когда следователь в приемном пункте выяснил, что сбежавший был сотрудником восточногерманской таможни.

Фрэнк посмотрел на меня, словно ожидая реакции. Когда я никак не отреагировал, он потратил несколько минут, пытаясь раскурить трубку. ‘ Восточногерманский таможенник, - повторил он и помахал спичкой в воздухе, чтобы погасить ее. Он чуть не швырнул погасшую спичку в камин, но вовремя вспомнил и положил ее в большую пепельницу от "Чинзано", которую Дикки поставил у его локтя. ‘ Макс Биндер. Один из наших людей. Человек из сети Брамса".

У Дикки была целая ночь размеренного рассказывания историй Фрэнком, и теперь он пытался поторопить события. “Когда Фрэнк на следующее утро ввел обычную ”строку контактов" для остальной части сети Brahms, он ни от кого не получил ответа".

‘ Я этого не говорил, Дикки, ’ педантично возразил Фрэнк. - Я получил сообщения от двоих из них.

‘ Ты не получал сообщений, ’ сказал Дикки еще более педантично. “Вы получили два сигнала ”нет связи"". Дикки решил, что крах сети Брамса - это его большой шанс, и он был полон решимости написать историю по-своему.

Фрэнк хмыкнул и отхлебнул джина.

- Эти ублюдки промышляли мошенничеством с кредитами импорт-банка и сколотили на этом состояние, - сказал Дикки. И Брет, вероятно, выдал фальшивые документы, контакты и все, что им было нужно.

- Вернер продолжает жаловаться на фальшивые документы, - сказал я.

‘ Это было сделано только для того, чтобы сбить нас со следа, ’ сказал Фрэнк. - Фальшивые документы были им нужны больше всего на свете.

“Мы получили много неофициальных жалоб от РДР на ”антиобщественные элементы, которым оказывается помощь", - сказал я.

Фрэнк оторвал взгляд от своей трубки и резко сказал: ‘Я возмущен этим, Бернард. Вы слишком хорошо знаете, что эти восточные немцы продолжают регулярную бомбардировку жалобами в этом роде. Откуда, черт возьми, мне было знать, что на этот раз их обличительные речи на коктейльной вечеринке были основаны на фактах?"

Дикки не смог сдержать мрачной улыбки и отвернулся, чтобы скрыть ее. Сети Брамса, являющейся не более чем преступной группировкой, манипулирующей Департаментом ради собственной выгоды, несомненно, должно быть достаточно, чтобы Брет Ренсселер рухнул на землю. И в придачу Брет лишился бы своего источника Brahms Four. "Фрэнк говорит, что ожидает, что ГДР предпочтет выдвинуть против них обвинения в убийстве", - добавил Дикки.

‘ Кто? Где? - Спросил я. Я сразу подумал о Рольфе Маузере и был достаточно удивлен, чтобы показать свой испуг. Я беспокоился о том, как убедил Брета одобрить повторный заем для Вернера. Заподозрит ли он, что я причастен к этому рэкету? Чтобы прикрыться, я встал и подошел к буфету с напитками. - Ничего, если я налью себе выпить, Дикки?

‘ С вами кто-нибудь связывался? - Спросил меня Фрэнк. ‘ Сын Рольфа Маузера думает, что он уехал в Гамбург. Я бы поставил на Лондон.

‘ Кто-нибудь еще? - Спросил я, поднимая бутылку джина. ‘ Нет. До сих пор со мной никто не связывался.

Фрэнк на мгновение задержал на мне взгляд, прежде чем покачать головой. ‘ Нет, - сказал он, - я только сказал, что обвинение в убийстве будет следующим шагом, если сеть будет раскрыта. Это устройство, которое РДР использует для поиска беглецов, ’ объяснил он. ‘Обвинение в убийстве автоматически переводит беглеца в первую категорию. Он распространяет их описания по телетайпу, и звонок поступает в вооруженные силы, а также во все полицейские службы и пограничников. И, конечно, всегда больше шансов, что общественность сообщит об убийце. В наши дни жители восточногерманских улиц стали довольно терпимо относиться к дельцам черного рынка. Фрэнк снова посмотрел на меня. - Верно, Бернард?

Я отпил немного джина, который налил себе, и задался вопросом, насколько Фрэнк догадался, что я видел Рольфа или кого-то из телерадиокомпании. Дикки ничего не заподозрил; очевидно, он не мог придумать ничего, кроме того, как использовать эту новую ситуацию для собственного продвижения, но Фрэнк знал меня с детства. Фрэнка было не так-то легко обмануть. ‘Это должно было случиться", - сказал Фрэнк. ‘От Брамса нам не было никакой пользы, кроме как передавать материал из "Брамса Четвертого". Они напакостили, и теперь у них проблемы. Мы уже видели, как это происходило раньше, не так ли?"

- Вы говорите, они бегут без прикрытия, без какой-либо поддержки или вообще без чего-либо от нас?

‘ Нет. Это интерпретация Дикки. Возможно, они просто прячутся на пару дней, - сказал Фрэнк. "Это то, что они делают, когда силы безопасности проводят рутинную перетряску".

‘ Но какой бы рутинной ни была перетряска, ’ сказал я, - их могут схватить. И Норманненштрассе сделает им предложение, от которого они не смогут устоять, и, возможно, взорвет еще одну сеть или около того. Ты об этом думаешь, Фрэнк?

- От какого предложения они не могут устоять? - спросил Дикки.

Я не ответил, но Фрэнк сказал: "Стазис заставит их заговорить, Дикки".

Дикки налил себе выпить. ‘ Бедняги. Макс Байндер, старина Рольф Маузер – кто же еще?

‘Давайте отложим траур до тех пор, пока не убедимся, что они в сумке", - сказал я. "Где сейчас Макс Биндер?"

- Он все еще в приемном покое в Гамбурге. Люди, проводящие допросы, не разрешают нам забрать его, пока они не закончат.

‘ Мне это не нравится, Фрэнк, ’ сказал Дикки. - Мне не нравится, что какой-то маленький немецкий следователь допрашивает одного из наших людей. Немедленно уведите его оттуда.

‘ Мы не можем этого сделать, ’ сказал Фрэнк. - Мы должны выполнить все формальности.

- Наши берлинцы не ходят в приемный покой, - сказал Дикки.

Фрэнк терпеливо объяснил: ‘Берлин все еще находится под военной оккупацией союзников, так что в Берлине мы можем делать все по-своему. Но то, что происходит в Федеративной Республике, должно проходить через государственный офис BfV, а затем через Кельн, и на это требуется время".

- Когда ты его видел, Фрэнк?

Дафна Кройер постучала и просунула голову в дверь. ‘ Я ухожу в агентство, дорогая. Мы проводим прослушивание десятилетних девочек для телерекламы. Я не могу оставить свою ассистентку одну сражаться с ордой маленьких монстров. ’ На ней были широкополая шляпа, длинный синий плащ и блестящие ботинки. После визита к Сайласу она сменила имидж, надев сарафан в цветочек и старомодные очки.

‘ Пока, пока, дорогая, ’ сказал Дикки и покорно поцеловал ее. - Я позвоню тебе в офис, если снова задержусь на работе.

Дафна тоже нежно поцеловала меня. ‘ Вы, мужчины, всегда работаете допоздна, ’ лукаво заметила она. Теперь я был убежден, что она знала о Дикки и Тессе. Я подумал, не был ли ее потрясающий наряд также реакцией на неверность Дикки.

Только после того, как мы все посмотрели, как Дафна села в свою машину и уехала, Фрэнк ответил на мой вопрос.

‘Мне было достаточно положительной идентификации", - сказал Фрэнк. "Нет смысла тащиться за мной в какую-то богом забытую дыру в Нижней Саксонии. Я потратил весь следующий день, пытаясь связаться с остальными.

‘ Дафна забыла взять свое портфолио, ’ сказал Дикки, беря плоскую кожаную папку со стола, куда она положила ее, целуя его. ‘ Я позвоню в ее офис и попрошу прислать курьера на мотоцикле. Это была забота, которую проявляют только неверные мужья.

Дикки вышел из комнаты, чтобы позвонить из холла. Его громкий голос был приглушен панелью из матового стекла.

‘ Тебе лучше рассказать мне настоящую историю, ’ попросил я Фрэнка. - Пока Дикки звонит.

- Что вы имеете в виду?

‘Таможенник ГДР, переплывающий Эльбу вплавь, возбудил бы сотрудника полиции Бонна, как тарелка холодных клецек. И даже если это открытие его так воодушевило, почему он подумал о тебе как о человеке, которому нужно немедленно сообщить? Фрэнк не ответил, и я подтолкнула его. ‘ Полицейскому отделу связи в Бонне не дали никаких номеров телефонов SIS Berlin, Фрэнк. Я думал, что даже Дикки обнюхал бы это.

- Они отправились домой к Максу Биндеру, чтобы арестовать его.

- По какому обвинению?

‘ Мы не знаем. Должно быть, это как-то связано с их мошенничеством. Его жена была дома. Она передала ему сообщение, и он быстро уехал.

- Ты узнал это от Макса Биндера?

‘ Я узнал это от человека, которому Вернер рассказал, - признался Фрэнк. ‘ Вернер вне опасности. Нет доказательств, что в этом замешан кто-то, кроме Биндера. А Макс Биндер спасся, переплыв Эльбу в Хитзакере, как я и описывал. Он все еще в приемном покое. Я хочу связаться с Четвертым Брамсом, но никто не скажет мне, как это сделать.

Из холла все еще доносился голос Дикки. Он довольно подробно объяснил, что находится в портфеле и откуда его нужно забрать, но теперь беспокоился, сможет ли курьер на мотоцикле донести его. В дверь дважды позвонили, и Дикки крикнул электрику, чтобы тот прекратил проверку. ‘ Вы узнали это от того, кто рассказал Вернеру, ’ повторил я. - И кто же это был, Фрэнк?

‘ Зена рассказала мне, ’ сказал Фрэнк, ковыряя в мундштуке своей трубки, чтобы не встречаться со мной взглядом. ‘Она очаровательное создание, и я обожаю эту малышку. Ей приходится время от времени видеться с Вернером. Она рассказала некоторые подробности истории Макса Биндера’. Он пососал свою трубку, но дыма не появилось.

- Понимаю.

‘ Ты знаешь обо мне и Зене Фолькманн, не так ли? Он поковырял в мундштуке своей трубки. Убедившись, что табак не догорел, он положил трубку в верхний карман и сделал глоток из своего бокала.

‘ Да, я знаю, Фрэнк. Полагаю, она отдала тебе коробку с бумагами, ради которой я приехал в Берлин.

- Оно было подлинным, - сказал Фрэнк.

‘ Чертовски правдоподобно, - согласился я. ‘ Это было прямо из Центра Москвы. Первоклассные вещи, тщательно подобранные, чтобы все выглядело так, будто Джайлс Трент был их единственным мужчиной в Лондоне. Откуда она их взяла?

- Зена знает много людей, - сказал Фрэнк.

‘ Она знает слишком многих людей, Фрэнк. Слишком многих не тех людей.

- Будет лучше, если мы не будем обсуждать все это с Бретом и всеми в Лондонском центральном управлении.

"Зена, очевидно, замешана в том мошенничестве, которым занимался Брамс".

‘ Возможно, ’ согласился Фрэнк. Он допил джин и облизал губы.

- Это невозможно, Фрэнк. Все чертовски очевидно. Эта девчонка выставляла тебя дураком.

Она все время была в сговоре с Вернером и всеми остальными.

‘ Вы пытаетесь сказать мне, что ваш приятель Вернер был сутенером для собственной жены? Голос Фрэнка был резок; он был полон решимости отказаться от своих собственных иллюзий, только разрушив мои.

‘Я не знаю", - сказал я. ‘Возможно, разрыв с Вернером был первым. Потом у нее оказалось кое-что, что она могла продать сети Брамса, и Вернер был единственным контактом с ними, который у нее был".

‘ Что продать сети Брамса? Теперь Фрэнку стало не по себе. Он щелкал и отщелкивал клапан своего желтого кисета с табаком и изучал табак так, словно это представляло для него большой интерес.

- Информация, Фрэнк.

- Вы же не предполагаете, что я сказал ей что-то такое, что могло бы иметь решающее значение?

‘ Нам лучше выяснить это, Фрэнк, ’ сказал я. ‘ Нам чертовски лучше выяснить это как можно скорее. У нас есть оперативные агенты, которые должны быть предупреждены, если Зена Фолькманн рассказывала о ваших разговорах на ночь мужчинам, которые могут оказаться на Норманненштрассе.

‘ Давай не будем слишком остро реагировать, ’ сказал Фрэнк. - Я получаю информацию от нее, а она от меня - ничего.

‘ Мне это не покажется чрезмерной реакцией, Фрэнк, - сказал я. ‘ Потому что я собираюсь быть там. Я собираюсь оказаться не по ту сторону Чарли, вытаскивающего твои каштаны из огня, и пытаться танцевать достаточно быстро, чтобы удержать Стазис на один-два прыжка позади себя. Поэтому, чтобы убедиться, что Зена не узнает о моих планах на поездку, я буду держаться подальше от тебя и твоих внебрачных связей, Фрэнк.

- Не будь дураком, Бернард. Как ты думаешь, кто-нибудь из тех клоунов, с которыми ты пил в Штеглице, знает, как безопасно провести тебя через проволоку? Как ты думаешь, кто-нибудь из тех ребят, с которыми ты учился в школе, знает этот город так же хорошо, как я? Я провел большую часть своей жизни, читая о берлинцах, рассматривая их и разговаривая с ними. Я получаю информацию из миллиона различных источников и изучаю ее. Это то, чем я занимаюсь весь день напролет, Бернард. Я знаю Берлин, как библиотекарь знает свои книжные полки, как дантист знает рот пациента, как корабельный инженер знает детали своего двигателя. Я знаю каждый квадратный дюйм этого вонючего городишки, от дворца до канализации.

‘ Ты знаешь город, Фрэнк. Признаю, ты знаешь его лучше, чем кто-либо другой.

Фрэнк вопросительно посмотрел на меня. ‘ Ради бога! ’ вдруг сказал он. ‘ Ты же не говоришь, что не доверяешь мне. ’ Он встал, повернулся ко мне лицом и ударил себя в грудь ладонью. ‘ Ты разговариваешь с Фрэнком Харрингтоном. Я знаю тебя с тех пор, как ты был крошечным карапузом.

- Оставь это, Фрэнк, - сказал я.

‘ Я не буду, ’ сказал Фрэнк. - Я сказал твоему отцу, что присмотрю за тобой. Я сказал ему это, когда ты пришел в Департамент, и я сказал ему это в самом конце. Я сказал, что присмотрю за тобой, и если ты собираешься перейти на другую сторону, то сделаешь это по-моему.

Я никогда не видел Фрэнка таким эмоциональным. - Дай мне подумать об этом, - сказал я.

‘ Я серьезно, ’ сказал Фрэнк. - Либо ты пойдешь моим путем, либо никуда не пойдешь. Это был способ избежать этого, и на мгновение мне захотелось воспользоваться случаем. "По-моему, или я наложу вето".

Из холла я слышал, как Дикки говорил электрику, что тот слишком дорого берет за починку звонка. Тогда Дикки просунул голову в дверь и занял у меня пятерку. ‘Это теневая экономика", - объяснил Дикки, беря деньги. "Вы можете добиться успеха, только если заплатите наличными".

‘ Ладно, Фрэнк, - сказал я, когда Дикки ушел. - Сделаем по-твоему.

‘ Только ты и я, ’ сказал Фрэнк. ‘ Я отвезу тебя туда. Я заметила, что он не обещал вернуть меня снова.

‘ Дикки все держит в секрете, - сказал я. - Это он тебе сказал?

Фрэнк снова осматривал свой клеенчатый кисет, проверяя, сколько у него осталось табаку. - Так ты не ошибешься, - сказал он.

- Даже Брет, - сказал я.

‘Это исходит от кого-то’, - сказал Фрэнк. "Это исходит от человека с действительно хорошим доступом к материалам".

Я ничего не сказал. Такое замечание Фрэнка было оскорбительным , и я не нашелся, что ответить.

Я посмотрел на часы над камином и вслух поинтересовался, действительно ли сейчас время. Я попросил Фрэнка как-нибудь прийти и поужинать с нами, и он пообещал позвонить, если сможет это устроить. Затем я попрощалась с Дикки, который все еще разговаривал по телефону, объясняя, что фолиант Дафны с "Раффлз" для завтрака был жизненно важен. Это было утверждение, в котором кто-то на другом конце провода, казалось, сомневался.

Из конспиративных квартир департамента, в которых я мог встретиться с Джайлзом Трентом, я выбрал букмекерскую контору на Килберн-Хай-роуд. Девушка за стойкой кивнула, когда я вошел. Я протолкался мимо троих мужчин, обсуждавших происхождение скаковой лошади, прошел через дверь с надписью ‘только для персонала" и поднялся по лестнице в маленькую гостиную. Его окно выходило на широкий тротуар, где было выставлено множество подержанных ванн и раковин.

‘ Ты всегда успеваешь к кофе, ’ сказал Трент. Он стоял у деревянной скамейки. На нем стояли бутылка молока "Джерси", банка сухого кофе "Сейнсбери" размером с кейтеринговый пакет и пакетик сахара, из которого торчала ручка большой ложки. Трент наливал кипяток из электрического чайника в щербатую чашку с именем Тайни, нарисованным на ней лаком для ногтей. "Неважно, как долго я тебя жду, в тот момент, когда я решаю приготовить кофе, ты приходишь".

‘ Кое-что произошло, ’ сказала я неопределенно. Впервые я смогла увидеть в Тренте красивого мужчину, который был так привлекателен для Тессы. Он был высоким, с львиной головой. Его волосы были длинными и волнистыми. Седина не была такой неряшливой, как у большинства мужчин; в волосах виднелись серебряные пряди, так что он был похож на итальянскую кинозвезду, получившую роль в паре с большегрудыми подростками.

- Я действительно не думаю, что нам обязательно проходить через всю эту удивительную канитель с совещаниями здесь, в этой убогой комнате. - Его голос был низким и звучным.

‘ Какую убогую комнату вы бы предпочли? - Спросила я, беря чашку из тех, что стояли вверх дном на сливной доске раковины. Я добавляю в него кипящую воду, кофейный порошок, сахар и молоко.

‘ Мой офис недалеко от вашего, ’ сказал Трент. ‘ Я захожу в это здание несколько раз в неделю в ходе своей обычной работы. Какого дьявола я должен привлекать к себе внимание в этой грязной букмекерской конторе в Килберне?

‘ Что мне не нравится в порошкообразном кофе, - сказал я, - так это то, что из порошка получаются маленькие островки. Они плавают. Возьмешь одну из них в рот, и вкус у нее ужасный.

- Ты слышал, что я сказал?

‘ Я не думал, что ты хочешь услышать ответ, - сказал я. - Я думал, ты просто разглагольствуешь о несправедливости жизни.

‘ Если сначала засыпать кофе, а затем понемногу подливать к нему горячую воду, он растворится. Потом наливаешь холодное молоко.

‘ Я никогда не умела хорошо готовить, ’ сказала я. ‘ Во-первых, то, что ты заходишь в заброшенную букмекерскую контору в Килберне, далеко не так бросается в глаза, как тебе хотелось бы думать. В дни скачек магазин внизу битком набит мужчинами в дорогих костюмах, которые вкладывают в лошадь больше, чем вы или я зарабатываем за год. Что касается вашего замечания о том, что для нас было бы лучше собраться в моем или вашем офисе, я могу только выразить удивление вашей очевидной наивностью.

- Что вы имеете в виду?

‘ Безопасность от кого? - Спросил я. ‘ Или, как вы могли бы выразиться, от кого? Как ты думаешь, безопасно ли встречаться в твоем офисе, когда все эти выпускники Оксфорда смотрят на нас широко раскрытыми глазами и ртами? Ты думаешь, я забыл, как процессия ракообразных без подбородков входила и выходила из твоего кабинета, когда я был там в последний раз? Каждый уставился на меня, чтобы посмотреть, носят ли люди из SIS свои шестизарядные пистолеты на бедре или в плечевом ремне.

- Ты все выдумываешь, - сказал Трент.

‘ Верю, ’ сказал я. ‘ За это мне и платят: воображать разные вещи. И мне не нужно тратить много времени на то, чтобы представлять, что могло бы случиться с тобой, если бы дела с Хлестаковым пошли наперекосяк. Может, вы и мировой авторитет в приготовлении растворимого кофе, но вам будет безопаснее, если вы предоставите меры безопасности мне.

‘ Не читай мне снова эту лекцию по безопасности, ’ сказал он. - Я не хочу, чтобы у моего дома была круглосуточная охрана или чтобы на дверях и окнах были специальные замки.

‘ Тогда ты чертов дурак, ’ сказал я. Разговаривая, мы оба стояли у деревянного стола. В комнате были только маленькие жесткие деревянные стулья; стоять было спокойнее.

‘ Хлестаков так и не появился, ’ сказал Трент. Он смотрел в окно, наблюдая за молодой женщиной с ребенком на руках. Она наблюдала за людьми, когда они проходили мимо. Большинство из них шли с напряженным и смущенным выражением на лицах. ‘Она умоляет", - сказал Трент. - Я думал, те дни прошли навсегда.

‘ Ты слишком много времени проводишь в Мейфэре, ’ сказал я. - Так кто приехал?

‘ И никто ей ничего не дает. Ты это видишь?

- Так кто же приходил?

‘ На встречу на вокзале Ватерлоо? Никто не пришел.

‘ Они всегда кого-нибудь присылают, ’ сказал я. ‘ И держись подальше от окна. Как ты думаешь, зачем мы вешаем сетчатые занавески?

‘ Никто не пришел. Я сделал это в точности по инструкции. Я пришел под большие часы с четырьмя циферблатами в семь минут первого. А через два часа вернулся. По-прежнему никого. Затем я отправился на резервную встречу.

- Где это было? - спросил я.

- Продовольственный отдел "Селфридж", рядом со стойкой со свежей рыбой. Я сделал все в точности, как договаривались.

‘Московский центр предпочитает придерживаться проверенных методов", - сказал я. ‘Мы арестовали одного из их людей под этими проклятыми часами еще в 1975 году". Я подошел к окну, где он стоял, и смотрел, как женщина просит милостыню. Мужчина в темном плаще и серой фетровой шляпе полез во внутренний карман.

‘ Наконец-то ей повезло, ’ сказал Трент. "Я удивился, почему она не встала у входа в Barclays Bank, но, полагаю, лучше в букмекерской конторе".

‘ Разве ты не можешь распознать полицейского в штатском, когда видишь его? - Спросил я. "Просить милостыню в общественном месте является преступлением в соответствии с Законом о бродяжничестве 1824 года, и за то, что она носит с собой ребенка, ей также может быть предъявлено обвинение в соответствии с Законом о детях и молодежи".

- Ублюдок, - сказал Трент.

‘ Полицейский в штатском находится там, потому что это конспиративная квартира, ’ сказал я. ‘ Он, конечно, этого не знает, но он знает, что это помещение, о котором уведомлено Министерство внутренних дел. Женщина не просит милостыню регулярно, иначе она научилась бы держаться подальше от букмекерских контор, потому что букмекерские конторы привлекают мошенников, а мошенники приводят полицейских.

- Вы хотите сказать, что эта женщина работает на КГБ, и они держат конспиративную квартиру SIS под наблюдением?

Я не ответил на его вопрос. ‘ Должно быть, они подумали, что за тобой следят, Трент. Это единственное объяснение того, что Хлестаков не появился. Русские всегда появляются на рандеву. Расскажи мне еще раз о предыдущей встрече.

‘Вы правы, прибыла полицейская машина, и они сажают ее в нее’. Он посмотрел на меня и сказал: ‘Все прошло очень хорошо. Я сказал Хлестакову, что, возможно, смогу заполучить в свои руки Берлинскую систему, и он сошел с ума при мысли об этом. Он пригласил меня на ужин в какой-то модный клуб на Керзон-стрит и настоял, чтобы мы заказали сытный ужин и очень дорогой кларет. Я не очень люблю изысканную французскую кухню, но он, очевидно, хотел сделать мне приятное. Вот почему я не могу понять, почему посольство уволило меня".

‘ Не в посольстве, ’ сказал я. ‘ Только в отделе КГБ при посольстве. У них есть мотив – вы можете быть совершенно уверены, что у русских всегда есть мотив для всего, что они делают".

-Вы сказали, что они работают из Москвы по всем вопросам.

‘ Правда? Что ж, если я так сказал, то был прав. Шеф лондонского отдела не сменил бы нижнее белье, пока московский центр не одобрил бы, какое мыло используется в прачечной".

‘ Но зачем Москве приказывать им убрать меня? И если они собирались убрать меня, почему не сказали мне об этом?

- Я не знаю, старый друг Джайлз.

-Не называй меня старым другом Джайлза в такой саркастической манере.

‘ Пока тебе придется смириться с тем, что я называю тебя Джайлзом олдом как угодно, ’ сказал я. - Потому что, если Московский центр решит вас уволить, дело может быть не только в том, что они вычеркнут вас из списка приглашенных на водку с икрой и показ фильма о Куйбышевской гидроэлектростанции.

-Нет?

"Это может означать, что им придется туго", - сказал я ему.

Он воспринял это предложение очень спокойно. - Хотите услышать, что я думаю?

‘ Мне бы очень хотелось это услышать, ’ сказала я. Я была саркастична, но Трент этого не заметил.

- Я думаю, вы заказали Хлестакова.

‘ Задержан? Специальным отделом, вы имеете в виду?

‘ Специальный отдел или ваш личный дежурный офицер по аресту. Или, возможно, какое-то агентство или департамент, дистанцированный от вас.

- Каким “дистанцированным” от нас агентством я мог воспользоваться, чтобы “подобрать” Хлестакова?

"ЦРУ".

‘ Ты говоришь как восемнадцатилетний участник демонстрации против ядерного оружия. Ты же знаешь, что мы не позволили бы чертову ЦРУ никого арестовать в этой стране. И вы очень хорошо знаете, что нет ни одного отдаленного от нас агентства, которое могло бы взять гражданина России под стражу".

- От вас, хулиганов, никто никогда не добивается прямого ответа, - сказал Трент.

‘ Ты пьян, Трент? - Спросила я, подходя к нему ближе.

- Конечно, нет.

- Господи, еще даже не время ленча.

‘ Какого черта мне нельзя выпить, если я хочу? Я делаю за тебя всю грязную работу, не так ли? Кто получит медаль и повышение, если мы пустим пыль в глаза старине Хлестакову? Вы получите, ты, чертов Дикки Кройер и вся эта компания.

Я схватил его за лацкан и тряс, пока его голова не покатилась. ‘ Послушай меня, подонок, ’ тихо сказал я. ‘ Единственная грязная работа, которую ты делаешь, - это разгребаешь свое собственное дерьмо. Если ты выпьешь еще чего-нибудь до того, как я дам тебе разрешение, я получу ордер на арест и запру тебя там, где ты не сможешь подвергать риску жизни агентов.

‘ Я не пьян, ’ сказал он. Он действительно протрезвел теперь, когда я встряхнул его мозги, чтобы они снова заработали.

- Если я потеряю хоть одного агента, я убью тебя, Трент.

Он ничего не сказал; он видел, что я говорю серьезно. ‘ Они твои друзья, не так ли? - спросил он. ‘ Они твои школьные приятели по Берлину. Аааа!"

Мне вообще не следовало его бить, но это был всего лишь легкий тычок в живот, и это помогло ему еще больше протрезветь.

Я снял трубку и набрал наш федеральный номер службы экстренной помощи. Я узнал голос на другом конце провода. ‘Питер? Это Бернард. Я в "Карете и лошадях’. У всех наших конспиративных квартир были названия пабов. ‘И мне нужен кто-то, кто доставит пьяного мужчину домой и присмотрит за ним, пока он не протрезвеет. И я не хочу никого, чье сердце может быть разбито слезливой историей".

Я положила трубку и посмотрела на Трента. Он сидел на одном из жестких стульев, держась за живот, и тихо плакал.

‘С тобой все будет в порядке", - сказал я ему. ‘Прибереги свои слезы для Хлестакова. Если он им больше не нужен, они отправят его домой и дадут такую работу, которая побудит тех, кто еще здесь, работать усерднее.

20

Как обычно, Рольф Маузер появился не вовремя. Я смотрела очень хороший документальный фильм Би-би-си о моделях железных дорог, дети наверху играли в какую-то игру с прыжками, а Фиона на кухне спорила с няней о своей зарплате.

Я принес Рольфа Маузера в гостиную и предложил взять у него кожаное пальто, но он раздраженно отмахнулся от меня. ‘ С тобой все в порядке, Рольф? - Спросил я.

- Налей мне виски.

Он был бледен. Я налил ему большую порцию виски, он сел и уставился невидящими глазами на поезда по телевизору. В свете настольной лампы рядом с ним был виден свежий порез на его ухе. Как только я это заметила, его рука поднялась, чтобы коснуться головы. Он поморщился от боли, нащупав несколько чувствительных местечек.

‘ Ты в порядке, Рольф? Казалось, вся его уверенность в себе испарилась; даже эти демонические брови немного нахмурились.

- Мне шестьдесят шесть лет, Бернд, и я все еще жив.

‘ Ты крутой старый ублюдок, Рольф. Его ботинки были поношены, а на кожаном пальто спереди виднелись грязные следы. Он взял бумажные салфетки из коробки на столе и немного привел себя в порядок.

Маленькие поезда по телевизору производили много шума. Я воспользовался пультом дистанционного управления, чтобы выключить звук. Рольф Маузер украдкой огляделся, а затем вытащил из кармана коричневый бумажный пакет. Он протянул его мне. - Ты сказал, что избавишься от него.

Я достал из сумки сверток. Размотав толстый шерстяной шарф, я обнаружил внутри свой револьвер. Я разломал его и понюхал затвор. Не было никакого запаха, кроме запаха свежего жидкого масла. Все было чисто вымыто. Рольф, должно быть, был хорошим солдатом.

‘ Ты сказал, что избавишься от него, ’ повторил он. Я встряхнул пакет. Внутри были три пули и три использованных латунных гильзы.

- Чем ты занимался, Рольф? - спросил я.

- Я говорю, избавься от этого.

Я снова положил пистолет и шарф в коричневый бумажный пакет. И я запер его в стол, где хранил неоплаченные счета, драгоценности Фионы и письма из банка о моем овердрафте.

Рольф повернулся, чтобы посмотреть, что я делаю. Он сказал: ‘Я возвращаюсь сегодня вечером. Не могли бы вы одолжить мне машину, чтобы съездить в Харвич?

- Мне лучше знать, в чем дело, - сказал я.

-Да или нет? - спросил он.

‘ На улице стоит синий "Мини". Во сколько тебе нужно быть там?

- Дай мне запечатанный конверт, и я отправлю тебе ключи по почте и скажу, где он припаркован.

‘ Ты опоздал на гамбургский пароход, ’ сказал я. Он посмотрел на меня, не отвечая. Я сомневаюсь, что у него было намерение уехать на пароме через Ла-Манш из Харвича. Способ Рольфа хранить секреты заключался в том, что он рассказывал бесконечную ложь любому, кто был готов слушать. ‘ Я возьму ключи, ’ сказал я. - Это машина няни, так что будь с ней осторожен.

‘ Бернд, ты можешь найти мне шляпу? Я потеряла свою.

Я вернулась с выбором головных уборов. Он взял матерчатую кепку и примерил ее. Она сидела на нем достаточно хорошо, чтобы скрыть порезы и затенить лицо. ‘ Ты угнал машину, - сказал я, натягивая шляпу пониже на его голову. - Ты пришел повидаться со мной, нашел ключи в машине и уехал, не подойдя к двери.

- Конечно, Бернд, конечно.

- Тебе никто не поверит, но придерживайся этой истории, и я сделаю то же самое.

- Я сказал "да", - раздраженно сказал он.

-Что происходит с сетью Брамса? - спросил я.

-Ничего.

"Макс Биндер переплыл Эльбу".

-У Макса сдали нервы, - сказал он.

-У кого еще сдали нервы?

- Только не я, - сказал он, глядя мне в глаза.

Уверенный или не уверенный, он оставался таким же свирепым, как всегда. ‘Я решаю проблемы по мере их возникновения. Я не собираюсь переплывать Эльбу вплавь, оставляя жену и детей наедине с музыкой".

‘ Остальные произведения Брамса все на месте? Лондон обеспокоен.

‘ Небольшая заминка, ’ сказал он. "У Брамса была та легкая заминка, о которой говорят экономисты, когда из-за их просчетов полмиллиона человек остаются без работы". Это была своего рода горькая шутка, в ответ на которую он позволил себе кривую улыбку.

- Будем надеяться, икота не перерастет в коклюш.

По-немецки это было ‘удушающий кашель’. Рольф Маузер кивнул. ‘Мы приняли меры предосторожности", - сказал он. - Мы давно поняли, что Лондон не может нас защитить.

Я не обращаю внимания на критику. Сетка Брамса была старой и изношенной. Ее следовало демонтировать много лет назад. Точно так же, как информация от Brahms Four была единственным, что делало их ценными для Лондона, так и этот проклятый импортно-экспортный рэкет был их единственной причиной продолжать действовать. Это был брак по расчету, и, как и все подобные браки, он зависел от личных интересов обеих сторон.

Рольф налил себе еще один бокал – большой. Затем он поднялся на ноги, застегнул пальто и объявил о своем уходе.

‘ Не останавливайся и не спрашивай полицейского, в какую сторону идти, ’ посоветовал я. - Надышись на него этой выпивкой, и окажешься в полицейской камере.

‘ Я рискну, - сказал он. ‘ Мне нравится быть одному, Бернд. Мне никогда не нравилось делать все так, как написано в книге. Твой отец знал это.

- У вас есть английские деньги? - спросил я.

‘ Возвращайся к своему телевизору, - сказал он. - И передай своей жене, что я сожалею, что не смог остаться.

- Она поймет, - сказал я.

Он снова улыбнулся своей кривой улыбкой. Даже до того, как я женился на ней, он никогда не мог ужиться с Фионой.

Рольфа не было три часа или больше, когда зазвонил телефон от Дикки. - Где ты? - спросил он.

‘ Где я? Как ты думаешь, черт возьми, где я? Я дома. Я сижу перед телевизором, пытаясь решить, включать ли снова отопление и смотреть ли фильм поздно вечером".

- Судя по тому, как они переадресовывают эти звонки, в наши дни невозможно быть уверенным, где кто находится, - неопределенно проворчал Дикки.

‘ В чем дело? - Спросил я. Фильм уже начался, и мне не хотелось долго болтать с ним о моих расходах на Берлин или о новой машине.

‘ Кто-нибудь связывался с вами? ’ спросил он. На экране телевизора титры сменились изображением маленького парохода, пыхтящего по ярко-синему озеру.

-Никто.

-Вы позвонили кому-то из службы безопасности, чтобы он сегодня отвез Джайлза Трента домой.

На носу парохода стояли трое мужчин в белых костюмах, перегнувшись через поручни и вглядываясь в воду. ‘ Трент был пьян, ’ сказала я. "Он вел себя оскорбительно и обвинил нас в аресте Хлестакова, своего сотрудника в посольстве".

-Кто подошел к телефону?

‘ В службе безопасности? Тот парень с усами - Питер. Я не знаю его фамилии.

- У него были какие-нибудь проблемы с Трентом?

‘Послушай, Дикки", - сказал я. ‘Я решаю, когда кого-то с оранжевой папкой нужно забрать и отвезти домой. Трент может пожаловаться прокурору, если захочет, но если этот ублюдок еще раз обстреляет меня, я снова запру его. И никто ничего не может с этим поделать, кроме как отстранить меня от дела. И я бы совсем не возражал против такого развития событий. Знаешь, мне это не нравится.

- Я все это знаю, - сказал Дикки.

- А если они меня переместят, это будет яйцо на твоем лице, Дикки.

‘ Не горячись под воротником, ’ успокаивающе сказал Дикки. ‘ Никто тебя не винит. Вы сделали все, что можно было сделать, с этим все согласны".

- О чем ты говоришь, Дикки?

Это фиаско с Трентом. Чертовы газеты начнут намекать, что это сделали мы. Ты это знаешь. И единственный способ, которым мы можем с ними поспорить, - это рассказать им больше, чем мы хотим, чтобы знала Москва".

‘ Не могли бы вы начать сначала, пожалуйста? - Спросил я.

- Вам никто не звонил, чтобы сообщить, что Трент убит?

‘ Когда? Как?

Сегодня ближе к вечеру или рано вечером. Кто-то перелез через садовую ограду на заднем дворе и по водосточной трубе влез в окно верхнего этажа, которое оставили незапертым. Специальный отдел позволил нам нанять кого-нибудь, чтобы составить предварительный список.

- Трент мертв?

‘ Застрелен. Он был в душе. Занавеска была задернута, чтобы исключить возможность попадания крови на убийцу, по крайней мере, так утверждает детектив Особого отдела. Никто из соседей не слышал выстрела. Поскольку по телевизору показывают только полицейских и грабителей, в наши дни можно стрелять из пулемета, и никто не заметит шума.

- Есть какие-нибудь предположения, кто это сделал?

Дикки издал тихий насмешливый смешок. ‘ Ты шутишь? В отчете говорится, что пули попали в стену ванной с аномально низкой скоростью. Ребята из баллистической службы говорят, что пули были специально подготовлены экспертами – из них была удалена часть пороха. Что ж, это похоже на лабораторную работу, а? Я думаю, это наши друзья из КГБ. Зачем они это делают, Берни?"

‘ Чтобы они не обыскали ближайшие два-три дома и не испортили соседский телевизор. Кто его нашел?

‘ Его сестра. Она открыла дверь своим ключом. Она пришла посмотреть, все ли с ним в порядке после той истории со снотворным. Если бы не это, мы бы не обнаружили тело до завтрашнего утра. Я всегда подозревала, что Трент педик, не так ли? Я имею в виду, что он никогда не был женат. Но если дать сестре ключ от дома, это маловероятно, не так ли?

- Что-нибудь еще, Дикки?

-Что? Нет. Но я подумал, что должен спросить вас, нормально ли он вел себя, когда уходил от вас сегодня утром.

- Я ничем не могу тебе помочь, Дикки, - сказал я.

‘ Ну, я знаю, что тебе рано вставать. Фрэнк говорит, чтобы ты хорошенько закутался. В Берлине холодно.

Повесив трубку, я вернулся к своему столу. Когда я развернул пистолет, то обнаружил ряд дырочек в шерстяном шарфе. Рольф Маузер завернул в него пистолет, прежде чем застрелить Трента. Другим способом глушитель из револьвера сделать невозможно. Мне пришлось воспользоваться увеличительным стеклом, чтобы отчетливо разглядеть следы, оставленные на гильзах в процессе ручного заряжания. Не было никаких сомнений, что пули были специально подготовлены кем-то, у кого были инструменты оружейника и мера пороха.

Я сел и посмотрел телевизор, прежде чем выключить. Пароход тонул; люди тонули. Я полагаю, это была какая-то комедия.

21

Было очень, очень темно, и Фрэнк Харрингтон соблюдал крайнюю осторожность, используя электрическую лампу только для того, чтобы показать мне безопасный колодец, в который я мог упасть, или большие лужи, или рельсы, когда нам нужно было перебраться на другую сторону железнодорожного пути.

В берлинском метро стоит странный запах. Это напоминает истории о том, как инженеры взорвали шлюзы канала между мостами Шенебергер и Мекерн в те последние часы войны, так что туннели затопило, и утонули мирные жители, как немецкие солдаты, так и русские. Некоторые говорят, что никакого наводнения не было – просто протечки и вода, проникшая через поврежденную переборку, защищающую станцию метро "Фридрихштрассе" от холодных вод Шпрее. Но не отказывайте в этих кошмарах никому, кто пробирался по шпалам в темноте после остановки поездов, потому что он расскажет вам о призраках там, внизу. И странный запах остается.

Фрэнк очень медленно двинулся вперед, все время тихо разговаривая, чтобы я знала, где он находится. "Половина пассажиров поездов метро, следующих от площади Мориц до Вольташтрассе, даже не подозревают, что на самом деле они проезжают под Восточным Берлином и снова возвращаются на Запад".

‘ Мы уже под Восточным сектором? - Спросил я.

‘ На этом участке линии, конечно, знают. Поезда останавливаются на станции Фридрихштрассе, и пассажиров проверяют.’ Он остановился и прислушался, но слышался только звук капающей воды и отдаленный гул электрогенераторов. ‘ Ты увидишь следы на стене туннеля, когда мы зайдем так далеко. На стене красной краской обозначена граница. Он посветил фонариком в сторону туннеля, чтобы показать мне, где должны быть отметки. Там не было ничего, кроме пучков проводов, свисающих с опоры на опору и почерневших от многолетней грязи. Выключая лампу, Фрэнк споткнулся о кусок сломанного водостока и выругался. Для него это было нормально; на нем были резиновые сапоги, а под комбинезоном инженера-железнодорожника он носил старую одежду. Одежда, которую я носил под комбинезоном, была всем, что у меня было за время пребывания в Восточном Берлине. И мы оба решили, что нести чемодан или посылку в предрассветный час - значит напрашиваться на то, чтобы нас остановили и обыскали.

Мы медленно шли по дорожке, как мне показалось, несколько часов. Иногда Фрэнк останавливался, чтобы прислушаться, но слышались только внезапные царапающие звуки крыс и непрекращающееся гудение электричества.

‘ Мы немного подождем здесь, - сказал Фрэнк. Он поднес к лицу наручные часы. ‘Иногда по вечерам инженеры восточноберлинской железной дороги спускаются по рельсам, чтобы проверить оборудование на терминале – там, где раньше была станция Кайзерхоф. Сейчас ее называют Тельманплатц. Коммунистам нравится называть улицы и станции в честь героев, не так ли?’ Фрэнк включил свою лампу на достаточное время, чтобы осветить углубление в стене туннеля, в котором находилась выкрашенная в желтый цвет металлическая коробка с телефоном внутри. Это было одно из мест, куда должны были приходить машинисты, если их поезд останавливался между станциями. Там тоже была скамейка, и Фрэнк сел. Мы были недалеко от уровня улицы, и я почувствовал холодный сквозняк, идущий из вентиляционной шахты.

‘ Вы никогда не задумывались, почему Берлинская стена проходит по этой абсурдной линии? - спросил Фрэнк. ‘ Это было решено на конференции в Ланкастер-Хаусе в Лондоне, когда война еще шла. Они делили город так, как его разделили бы союзные армии, когда добрались бы сюда. Клерков срочно послали за картой Берлина, но единственное, что мог предоставить Уайтхолл, - это городской справочник 1928 года, так что им пришлось воспользоваться им. Они провели свои линии вдоль административных границ районов, какими они были в 1928 году. Это было сделано только для целей временного соглашения военного времени, так что, казалось, не имело особого значения, где он пересекал газовые трубы, канализацию и скоростную железную дорогу или эти поезда метро. Это было в 1944 году. Теперь мы все еще застряли с этим.’Мы сидели в темноте. Я знал, что Фрэнку до смерти хотелось затянуться этой проклятой трубкой, но он не поддался искушению. Вместо этого он заговорил.

Фрэнк сказал: "Много лет назад, когда коммунисты начали строить этот невероятный город-спутник в Марцане, они хотели, чтобы у него была собственная администрация и он стал Stadtbezirk, самостоятельным городским районом. Но юристы-коммунисты встретились с людьми из Москвы и обсудили те старые соглашения военного времени. Результатом стало то, что им было сказано ни в коем случае не создавать новый Безирк. Нарушив старое соглашение, они открыли бы западным державам путь к тому, чтобы тоже внести изменения".

- Юристы правят миром, - сказал я.

‘ Я собираюсь высадить тебя на улицу на станции Штадтмитте, ’ сказал Фрэнк. Он рассказал мне все об этом, показал карту и фотографии, но я не перебивал его, когда он рассказывал мне все заново. ‘Штадтмитте - это перекресток. Восточногерманские и западногерманские поезда проходят через него. На разных уровнях, конечно.

- Сколько еще, Фрэнк?

Расслабься. Мы должны подождать, пока не убедимся, что восточные немцы не ремонтируют свои пути. Они не вооружены, но иногда у них есть рации, чтобы разговаривать с мужчинами, которые выключают сок. Они должны быть уверены, что рабочих не убьет электрическим током, когда они приступят к работе.

Мы ждали в темноте, казалось, целую вечность. Затем снова медленно пошли по туннелю. ‘В 1945 году Красная Армия, с боями пробивавшаяся в город, была задержана на станции городской железной дороги Штадтмитте’, - сказал Франк. ‘Станция использовалась в качестве штаба дивизии СС "Нордланд". Это были последние немецкие регулярные войска, которые держались, и они были не очень немецкими. "Нордланд" превратился в группу иностранных добровольцев, в том числе трехсот французов, присланных из другого подразделения. Немцы стреляли примерно с того места, где мы сейчас стоим, и русские не могли спуститься к рельсам. Вы знаете старую поговорку о том, что один человек может сдержать армию, если он будет сражаться в туннеле. Что ж, немцы вели свою последнюю битву, и это было в туннеле.

- Что случилось? - спросил я.

‘Русские вручную спустили полевое артиллерийское орудие по ступенькам входа, вдоль платформы и на рельсы. Затем они открыли огонь по туннелю здесь, и на этом история закончилась. Фрэнк внезапно остановился и вытянул руку, призывая к тишине.

Должно быть, у него был сверхчеловеческий слух, потому что только после того, как мы постояли там минуту или две, я услышал звуки голосов и приглушенный стук молотка. Фрэнк приблизил свою голову к моей и прошептал: ‘Звуки разносятся далеко в этих старых туннелях. Эти люди, вероятно, не ближе, чем старая заброшенная платформа на Францезишештрассе’. Он огляделся. ‘ Здесь ты меня оставишь. ’ Он указал на другую вентиляционную шахту. Наверху сквозь решетку виднелся слабый отблеск серого света. - Но двигайся тихо.

Я снял комбинезон и передал его Фрэнку; затем вскарабкался по узкой вентиляционной шахте. В кирпичную кладку были вделаны железные перекладины. Некоторые из них были ржавыми и сломанными, но мне нечего было нести, и я достаточно легко добрался до верха. Решетка удерживалась на месте ржавыми прутьями. Оно выглядело неподвижным.

‘ Подними это, ’ сказал Фрэнк снизу. - Подними это, пока не увидишь, что улица свободна. Тогда выбирай момент и уходи.

Я приложил руку к решетке, и она достаточно легко сдвинулась. Его не чистили и не смазывали маслом – Фрэнк был слишком деликатен для чего–то столь очевидного, - но его недавно сняли и приготовили для того, чтобы я мог отодвинуть его в сторону.

-Удачи, Бернард.

Я бросил свои рабочие перчатки обратно в шахту, а затем вылез в люк так быстро, как только мог, но мне не стоило беспокоиться. Фридрихштадт – правительственный центр старого Берлина - по западным стандартам пуст и тих даже в течение рабочего дня. Теперь никого не было видно, только отдаленные звуки уличного движения где-то на востоке города. Для Штадтбезирка Митте - это коммунистический кулак, направленный на Запад. С трех сторон он окружен ‘антифашистским защитным барьером’, или тем, что остальной мир называет Стеной. Это было недалеко. Бесконечные батареи ярких огней освещали открытую полосу пограничья так же ярко, как днем, и рассеянный свет делал темноту над головой серой, как туман, который наползает с ледяного моря вглубь материка.

Фрэнк тщательно выбирал мой маршрут. Вход в вентиляционную шахту был скрыт от прохожих. Там была груда песка и большие кучи щебня, кое-какое строительное оборудование и небольшой прицеп-генератор, принадлежащий Управлению электроэнергетики. Берлинские чугунные крышки канализационных люков очень тяжелые, и к тому времени, когда эта была установлена на место, я раскраснелся и запыхался. Я остановился на мгновение, прежде чем подняться по Шарлоттенштрассе, намереваясь срезать путь вдоль тыльной стороны Государственного оперного театра параллельно Унтер-ден-Линден. Мне пришлось бы пересечь Шпрее. Обойти эти мосты было невозможно, поскольку точно так же, как Стена окружала эту часть Митте с двух сторон, река Шпрее образовывала две другие стороны того, что фактически представляет собой коробку.

Когда я приблизился к Государственной опере, я увидел огни и людей. Двери в задней части здания были открыты, и мужчины несли огромные балетки с декорациями и статую всадника, которую можно было узнать по последнему акту "Дон Жуана". Я перешел улицу, чтобы держаться в тени, но двое полицейских, шедших мне навстречу со стороны старого здания Рейхсбанка – ныне офиса Центрального комитета – быстро заставили меня передумать. Если бы только нам не пришлось ждать, пока остановятся поезда метро, я мог бы смешаться с туристами и теми группами приезжих с Запада, которые проезжают через контрольно-пропускной пункт Чарли только для того, чтобы вечером посетить театры или оперу. Некоторые из них были одеты в вечерние костюмы и рубашки с жестким воротом или в яркую столовую форму расквартированного полка. С ними пришли женщины в длинных вечерних платьях и с дорогими прическами. Такие посетители давали скучающим местным жителям возможность взглянуть на западный декаданс. Ни у кого из этих посетителей никогда не спрашивали документы на улице, но такая одежда бросалась бы в глаза среди рабочих, куда я направлялся.

Людей было очень мало. Я пошел на север и остановился под аркой на станции Фридрихштрассе. Там была пара шумных мужчин, споривших о сатирическом кабаре через дорогу, несколько железнодорожных рабочих, ожидавших начала своей смены, и несколько молчаливых африканских туристов, глазевших на все происходящее. Мост Вайдендамм был бы моим лучшим выбором. Там было темнее, чем на мостах, ведущих на остров; слишком много правительственных зданий охранялось на этой стороне города.

Куда бы я ни посмотрел, всюду были воспоминания, и от войны никуда не деться. Последние беглецы из Бункера фюрера прошли этим путем, перейдя реку по пешеходному мосту, когда все остальное не удалось, и оставив Мартина Бормана мертвым у реки.

Больница Шарите. В морге этого мрачного здания Красная Армия обнаружила тела людей, пытавшихся свергнуть Гитлера во время июльского заговора 1944 года. Их тела хранились там в холодильной камере по личному приказу Гитлера.

Из старого театра Брехта, расположенного рядом с "Шпрее", вышел полицейский. Увидев меня, он ускорил шаг. Мои документы были в порядке, но я слишком поздно понял, что не знаю, как разговаривать с полицейским. - Эй, ты, - окликнул полицейский.

Как в наши дни жители Восточного Берлина обращаются к полицейскому? Это не США. Излишняя фамильярность была бы столь же подозрительной, как и излишнее уважение. Я решил немного напиться, как сменщик, выпивший пару рюмок водки перед тем, как отправиться домой. Но сколько водки может выпить человек в наши дни, прежде чем рискнет быть доставленным в полицейский участок?

‘Что ты здесь делаешь? - спросил я. Голос полицейского был пронзительным, а акцент выдавал, что он живет где-то на севере: возможно, в Ростоке, Штральзунде или на острове Рюген. По эту сторону Стены бытовала теория, что новобранцы из других городов более надежны, чем берлинцы.

Я продолжал идти. ‘ Вставай, ’ сказал полицейский. Я остановился и обернулся. Он разговаривал с парой мужчин, сидевших на земле в тени моста. Они не встали. Полицейский спросил: ‘Откуда вы?"

Старший из них, бородатый мужчина в комбинезоне и потрепанной кожаной куртке, спросил: "А ты откуда, сынок?"

- Давайте отвезем вас домой, - сказал полицейский.

‘Отвези меня домой", - сказал бородатый мужчина. ‘Правильно. Ты отвезешь меня домой в Шенеберг’. Он рассмеялся. - Йоркштрассе, пожалуйста, прямо у железной дороги.

Молодой человек неуверенно поднялся на ноги. - Пошли, - сказал он своему спутнику.

‘ Йоркштрассе, Шенеберг, ’ повторил бородатый мужчина. ‘ Отсюда всего две остановки на скоростной железной дороге. Но вы никогда о нем не слышали, и я никогда его больше не увижу’. Он начал напевать без всякой мелодии. "Война в Шенеберге им Монат Май". Его певучий голос выдавал степень его опьянения так, как этого не делала его речь.

Теперь полицейский был настроен менее примирительно. ‘ Вам придется убраться с улицы, ’ сказал он. ‘ Встаньте. Покажите мне ваши документы.

Пьяница издал короткий хитрый смешок. Его спутник сказал: "Оставь его в покое, разве ты не видишь, что ему нехорошо", – таким невнятным голосом, что его слова были почти неразборчивы.

- Если ты не отправишься домой через две минуты, я отвезу тебя в полицейский участок.

-Эр ист полицейский дурачок, ’ сказал бородатый мужчина и рассмеялся. Это означало "преступно глупый", и это была шутка, которую слышал каждый немецкий полицейский.

- Пойдемте со мной, - сказал полицейский.

Мужчина снова запел, на этот раз громче: "Война в Шенеберге - им - Монат - Май" ...

Я поспешил дальше, чтобы полицейский не позвал на помощь двух своих трудных пьяниц. Даже когда я был в сотне метров или больше дальше по дороге, я все еще слышал, как пьяный старик поет о маленькой девочке, которая так часто и с радостью целовала мальчиков, как это было давным-давно в Шенеберге.

На Ораниенбург-Тор, где Шоссейная улица ведет к футбольному стадиону, я свернул в темный лабиринт боковых улочек. Я уже забыл, каково это - быть недавно ‘переведенным’ оперативным агентом с фальшивыми документами и не очень убедительной легендой прикрытия. Я был слишком стар для этого; как только я благополучно вернусь за свой рабочий стол в Лондоне, мне больше не захочется переезжать.

Этим мрачным многоквартирным домам высотой в пять и шесть этажей было больше ста лет, они были построены для того, чтобы приютить крестьян, которые приезжали в город в поисках работы на фабриках. Они почти не изменились. Рольф Маузер жил на втором этаже в ветхом многоквартирном доме в Пренцлауэр-Берге. Когда он открыл дверь, у него были затуманенные глаза, и он был босиком, в красном шелковом халате поверх пижамы.

‘ Какого черта ты здесь делаешь? ’ спросил он, снимая цепочку с двери. Настала его очередь удивляться посреди ночи, и мне это даже понравилось.

Он жестом пригласил меня в гостиную, и я опустился в мягкое кресло, не снимая ни пальто, ни шляпы. ‘ План меняется, Рольф, ’ сказал я. "У меня было предчувствие, что сегодня вечером на улице было нехорошо".

‘ На улице всегда плохо, - сказал он. - Тебе нужна кровать?

- Для меня найдется место?

‘ Комнаты - это все, что у меня есть в изобилии. Ты можешь выбрать одну из трех разных. Он поставил бутылку польской водки на стол рядом со мной, а затем открыл белую фарфоровую плиту, чтобы высыпать золу. ‘Арендная плата по эту сторону стены более или менее одинакова, независимо от того, снимаете ли вы двухкомнатную квартиру или огромный дом. Так зачем переезжать?’ Комнату наполнил едкий запах горящего угля.

- Я все думал, будешь ли ты здесь, Рольф.

‘ А почему бы и нет? После того, что случилось в Лондоне, это самое безопасное место, не так ли?

‘ Как ты это себе представляешь, Рольф? - Спросил я.

- Улики будут в Лондоне. Именно там они будут искать преступника.

- Надеюсь, что так, Рольф, - сказал я.

‘ Я должен был это сделать, Бернд. Ты знаешь, я должен был завести его за угол. Этот человек в Лондоне собирался взорвать всю телекомпанию.

"Давай забудем об этом", - сказал я, но Маузер был полон решимости получить мое одобрение своего поступка.

Он уже приказал берлинскому КГБ подготовить персонал и одиночные тюремные камеры на срок до пятидесяти арестованных. Сетью Брамса должна была быть капутгемахта. И несколько других сетей тоже. Теперь ты понимаешь, почему я должен был сделать то, что я сделал?

‘ Я понимаю это, Рольф. Я понимаю это даже лучше, чем ты. ’ Я налил себе рюмку фруктовой водки "Рольф" и залпом выпил. Он был слишком жгучим, чтобы фруктовый ароматизатор мог его сильно смягчить.

- Мне пришлось казнить его, Бернд.

‘Um die Ecke bringen – that’s gangster talk, Rolf. Давайте посмотрим правде в глаза. Ты убил его.

- Я убил его.

‘Только государственные чиновники могут быть убиты; и даже в этом случае жертвами должны быть тираны. Казни являются частью правового процесса. Признай это: ты убил его.

‘ Ты играешь словами. Теперь, когда опасность миновала, легко быть умным.

‘ Он был слабым и глупым человеком, раздираемым чувством вины и страхом. Он не знал ничего важного. Он никогда не слышал о Берлинской системе до прошлой недели.

‘ Да, ’ сказал Рольф. ‘ Берлинская система - это то, что он им обещал. Я спросил об этом Вернера. Он сказал, что это был полный отказ всех сетей и контактов, включая экстренные и межведомственные, по всему Берлину. Мы были очень обеспокоены, Бернд.

‘ Откуда вы узнали имя и адрес Трента? - Спросила я.

Он не ответил.

‘ От Вернера. Кто получил это от этой чертовой Зены. Верно?

‘ Вы задавали Фрэнку Харрингтону вопросы о какой-то путанице в 1978 году. Фрэнк предположил, что этот человек, Трент, находится под следствием.

- И он рассказал об этом Зене?

‘ Ты же знаешь Зену. Она вытянула это из него.

‘Сколько раз я должен повторять вам, что Вернер не работает в Департаменте. Почему вы не связались со стадионом "Олимпия"?

‘ Времени недостаточно, Бернд. А на Вернера можно положиться больше, чем на твоих людей в Олимпии. Вот почему ты используешь его, не так ли?

- Почему ты не сказал мне, что собирался делать той ночью в Лондоне?

‘ Мы не хотели, чтобы Лондонское управление узнало, ’ сказал Рольф. Он налил себе рюмку водки. Он начал потеть, и дело было не в жаре от плиты.

- Почему бы и нет?

‘ Так откуда этот Трент брал свою берлинскую систему? Ответь мне вот на что. Он собирался получить его у кого-то в Лондоне, Бернд.

‘ Чертовски верно, ’ сердито сказал я. - Он собирался получить это от меня. Я посмотрела на него, раздумывая, как много ему доверить.

‘ От тебя, Бернд? Никогда.

‘ Дурак, все это было частью спектакля. Я сказал ему пообещать это Москве. Я пообещал ему Систему, потому что хотел держать его на крючке, пока не поймаю на удочку.

- Вы имеете в виду, это была официальная пьеса?

- Ты чертов дурак, Рольф.

- Я убил беднягу ни за что?

- Ты нарушил мой план, Рольф.

- О Боже мой, Бернд.

‘ Тебе лучше показать мне, где я буду спать, Рольф. У меня завтра напряженный день.

Он встал и вытер пот со лба красным носовым платком. ‘ Я не смогу уснуть, Бернд. Это ужасный поступок, который я совершила. Как я могу спать с этим на совести?"

- Подумай обо всех бедолагах, которых ты убил во время артиллерийских обстрелов, Рольф, и добавь еще одного.

22

Следующее утро было очень солнечным. Даже Пренцлауэр Берг выглядел хорошо. Но квартира Рольфа Маузера на втором этаже выходила окнами на мощеный двор, почти полностью заполненный большим, покрытым коркой сажи каштаном. Зеленоватый свет, отражавшийся от его молодых листьев, создавал впечатление, что все это место находится под водой.

Во дворе росло всего несколько чахлых кустов. Но там дюжинами стояли велосипеды и припаркованы детские коляски. Ряды мусорных баков тоже, их содержимое повсюду разбросано голодными кошками, которые будили меня по ночам своим сердитым визгом. Узкие облупленные оштукатуренные стены внутреннего двора, на которых рано распустились каштаны, отзывались эхом на каждый звук. Все могли слышать увещевания, споры и громкие приветствия двух женщин, которые выливали ведра воды на беспорядок и энергично драили его жесткими вениками.

- Это не совсем "Кайзерхоф" в период его расцвета, ’ сказал Рольф, наливая себе кофе из помятого кофейника и оставляя меня делать то же самое. У него были грубоватые манеры солдата, эгоцентричные замашки человека, который слишком долго жил в одиночестве. "Эти проклятые кошки не давали мне спать".

‘Мальчики сапожника", - сказал я, беря одну из треугольных булочек из непросеянной муки, которые берлинцы едят на завтрак. ‘Я спал очень хорошо. Спасибо за постель, Рольф. Я продолжу сегодня.

‘ Сейчас их трудно достать, - сказал Рольф. ‘ Все цены на хлеб контролируются. Никто из этих ленивых свиней-пекарей не хочет брать на себя дополнительную работу по выпечке чего-либо, кроме обычного хлеба.’ Он оправился от своих сомнений в себе прошлой ночью, поскольку все солдаты должны обновлять свою совесть с каждым рассветом.

- Везде одно и то же, - сказал я.

‘ Останься на неделю, если хочешь. Мне немного надоело быть здесь одной. Пара, которая разрешила мне жить здесь, уехала навестить свою замужнюю дочь. Он взял свою чашку кофе с подноса, который принес с собой, налил в нее молока и сел на кровать, пока я заканчивал бриться. - Но тебе придется в свою очередь таскать уголь из подвала.

- Надеюсь, мне не понадобится неделя, Рольф.

- Ты собираешься смотреть четвертого Брамса?

-Возможно.

- А действительно ли существует человек по имени Брамс Четвертый?

- Надеюсь, что так, Рольф.

‘ Я всегда думал, что это кодовое название синдиката. Иначе зачем бы материалы из четырех произведений Брамса всегда хранились отдельно от всего остального, что мы присылали?"

- В этом нет ничего необычного.

‘ Официально он состоит в сети Брамса. ’ Он сделал паузу, давая мне понять, что собирается сказать что-то важное. "Но никто в сети Брамса никогда его не видел".

‘ Откуда ты это знаешь? - Резко спросил я. - Черт возьми, Рольф, тебе следовало бы знать, что не стоит обсуждать имена агентов с третьими лицами.

- Даже если третьи стороны тоже являются агентами?

- Особенно в таком случае, потому что вероятность того, что их будут допрашивать, намного выше.

‘ Тебя долго не было, Бернд. Ты слишком долго сидел за письменным столом в Лондоне. Теперь ты говоришь, как одна из тех записных книжек, которые любит писать Фрэнк Харрингтон.

- Оставь немного кофе для меня, Рольф, - пожаловался я.

Он перестал наполнять свою чашку, поднял глаза и ухмыльнулся мне. ‘ Предположим, ты обнаружишь, что его не существует? ’ спросил он, выливая остатки кофе в мою чашку вместе с остатками. - Предположим, вы обнаружите, что он всего лишь почтовый ящик в здании КГБ, а из вас много лет делали дурака?

- Это твое предположение, Рольф?

Он откусил кусок рулета и прожевал его. ‘ Нет. Я просто выступаю адвокатом дьявола.

Рольф Маузер был прав: хотя я и не был сотрудником Департамента, я доверял Вернеру Фолькманну больше, чем кому-либо из берлинских резидентур. У него была машина, которой он пользовался по восточную сторону Стены. Он ждал меня в той части Шенхаузераллее, где поезда метро выходят на дневной свет и грохочут по старинному сооружению, отбрасывающему тени на всю улицу.

Я открыл дверцу и сел рядом с ним. Не сказав ни слова приветствия, он завелся и направился на север.

‘Неудивительно, что четвертый Брамс становится нервным", - сказал я. "Слишком многие люди проявляют к нему любопытство".

- Он не останется незамеченным еще полгода, - сказал Вернер.

- Лондон надеялся выжать из него еще два года.

Он издал звук, выражающий его презрение к лондонскому центру и всем их планам и амбициям. - И "Брамс нетворк" передает его репортажи?

- Можно попробовать другие способы, - сказал я.

- Например, УКВ-радио, достаточно мощное, чтобы передавать на стадион "Олимпия"? - спросил Вернер с безошибочной резкостью в голосе.

‘ Об этом упоминалось, ’ признал я. Это был единственный вклад Дикки в очень продолжительную встречу в прошлом месяце.

- Дураком, - сказал Вернер.

‘ Но какая альтернатива? Подключить его к другой сети?

- Это можно было бы сделать, не так ли?

‘ Тебе никогда не приходилось внедрять агента в сеть, - сказал я. ‘ Большинством сетей управляют темпераментные примадонны. Я не мог вынести всех споров и тревог, которые сопровождают эти проклятые браки с дробовиком.

‘ Свяжите его с другой сетью, и вы замедлите доставку, ’ сказал Вернер. Конечно, он строил догадки; он понятия не имел, какие еще сети у нас были с доступом в Берлин. Но на самом деле его догадка была верна. Таких, как Вернер, много; они просто не могут перестать работать, платят им или нет. Вероятно, именно Вернер так долго удерживал Брамса.

- И вы увеличиваете число людей, которые знают о его существовании, - сказал я.

‘ Он существует? ’ спросил Вернер. - Иногда я сомневаюсь.

- Вы разговаривали с Рольфом Мозером?

‘Конечно, видел", - признал Вернер. ‘Неужели вы думаете, что сеть может годами обрабатывать материалы и не задаваться вопросом, откуда они берутся? Особенно когда нас засыпают приоритетными требованиями, требующими немедленного решения.

- Я хочу увидеться с ним как можно скорее, - сказал я.

Вернер ненадолго отвел взгляд от дороги, чтобы изучить мое лицо. ‘ Ты сегодня делишься секретами, да? Это не в его характере, Берни. Зачем ты сказала мне, что встречаешься с ним?

- Потому что ты уже догадался.

‘ Нет, нет, нет, ’ сказал Вернер. - Дело не в этом.

- Потому что нам, возможно, придется срочно вывезти его из Восточного Берлина, Вернер.

‘ Я отвезу тебя туда, куда ты захочешь, - предложил Вернер. ‘ В центр? Мне нечего делать.

‘ Мне понадобится машина, Вернер. У тебя много дел. Я хочу, чтобы ты вылетел лондонским рейсом и вернулся сюда к вечеру.

- Для чего? - спросил я.

"Когда это произойдет, это произойдет очень быстро".

- Что произойдет, когда?

‘ Предположим, Вернер... - Было трудно произнести это вслух. - Предположим, это Фиона - агент КГБ в Лондоне.

- Ваша жена?

‘ Ну, подумай об этом. Все сходится: фиаско с Джайлзом Трентом и то, как она пыталась повесить на него утечку сигнала из Карлсхорста. Брета не было в Берлине в то время, о котором идет речь. Дикки никогда не видел сигнала. Фиона - единственная, кто всегда оказывается в нужном месте в нужное время.

- Ты, наверное, это несерьезно, Берни.

‘ Я хочу ошибаться, Вернер. Но если это Фиона и она решит сбежать, она заберет и детей. Я хотела, чтобы он сказал, что я несу чушь.

‘ Но, Берни, дежурный офицер в аэропорту, вероятно, узнал бы ее. Выходя одна, она могла бы сказать, что работает. Но с двумя детьми я бы сказал, что любой дежурный офицер аэропорта обязан был бы уточнить в офисе, прежде чем пропустить ее.

‘ И что она будет делать? - Спросил я.

‘ Если она действительно из КГБ, она заставит их договориться о том, чтобы твоих детей вывезли отдельно. Господи, Берни. Думать об этом слишком ужасно. Это не могла быть Фиона, не так ли?"

‘ Нам придется довериться Дикки, ’ сказал я. - Он даст тебе все, что тебе нужно. Отведи детей к моей матери. Сделай так, чтобы все звучало нормально. Я не хочу, чтобы Фиона знала, что я ее подозреваю. Но пусть кто-нибудь постоянно будет с ними – охранники, я имею в виду, люди, которые будут знать, что нужно делать, а не просто охранники, – и устроят все так, чтобы я мог поклясться, что ничего об этом не знаю, Вернер. Просто на случай, если я ошибаюсь насчет Фионы.

- Я уверен, что ты ошибаешься на ее счет, Берни.

‘ Тебе лучше идти. Я высажу тебя на стоянке такси, а потом заберу твою машину. У меня напряженный день. Увидимся вечером у Рольфа.

"Я уверен, что ты ошибаешься насчет Фионы", - сказал Вернер, но с каждым разом его слова звучали все менее и менее убежденно в моей неправоте.

23

Я пошел на встречу с Брамсом Четвертым в его офис на Отто-Гротевольштрассе. В прежние времена это была Вильгельмштрассе, и дальше по улице, за Стеной, она все еще была такой. Здание тоже сменило название, поскольку это было огромное и грандиозное здание Министерства авиации, которое Герман Геринг построил для своих препирающихся бюрократов. Это было одно из немногих нацистских правительственных зданий, уцелевших во время боев здесь, в центре города.

После заполнения необходимой формы для клерка на стойке регистрации меня проводили наверх. Это был человек, который вернулся из того, что Дикки описал как ‘какое-то богом забытое местечко в Тюрингервальде’, чтобы выкопать меня из моего убежища в узком переулке за музеем Гете в Веймаре за несколько минут до того, как за мной пришли. Я никогда этого не забуду.

Одному богу известно, какой клерк в лондонском центральном офисе назвал сеть Brahms и по какой случайности этот человек стал в ней номером 4. Но это было внесено в его документы десятилетия назад, и для их целей это все еще было его имя. Его настоящее имя было доктор Вальтер фон Мунте, но, живя в пролетарском государстве Германская Демократическая Республика, он давно отказался от ‘фон’. Это был высокий мрачный мужчина лет шестидесяти, с морщинистым лицом, очками в золотой оправе и седыми, коротко подстриженными волосами. Несмотря на свой рост, он выглядел хрупким, а его сутулые плечи и старомодные хорошие манеры делали его похожим на раба по стандартам современного мира. Черный костюм, который он носил, был тщательно отглажен, но, как и жесткий воротничок и черный галстук, был изрядно поношен. И он заламывал руки, как диккенсовский гробовщик.

‘ Бернд, ’ сказал он. - Не могу поверить, что это ты... после стольких лет.

- Это так долго? - спросил я

‘ Вы даже не были женаты. А теперь, я слышал, у вас двое детей. Или я что-то не так понял?

‘ Вы все правильно поняли, ’ сказал я. Он стоял за своим столом и наблюдал за мной, когда я подошел к окну. Мы стояли вплотную к Стене: отсюда я почти мог разглядеть остатки железнодорожного вокзала Ангальтер; возможно, с более высокого этажа я увидел бы кафе "Лойшнер". Я небрежно дотронулся до телефонной распределительной коробки на подоконнике и взглянул на светильники, прежде чем вернуться обратно.

Он догадался, что я делаю. ‘ О, вам не нужно беспокоиться о скрытых микрофонах. Этот офис регулярно обыскивают на предмет наличия подобных устройств. Он мрачно улыбнулся.

Только когда я села на пластиковый стул, он сел тоже. ‘ Ты хочешь выйти? - Тихо спросила я.

‘У нас мало времени", - сказал он. Он был очень спокоен и деловит.

- К чему такая спешка?

‘Вы знаете, что такое спешка", - сказал он. ‘Один из ваших людей в Лондоне регулярно отчитывается перед КГБ. Это только вопрос времени ...

‘Но ты особенный", - сказал я. "Тебя держат в стороне от всего остального, что мы делаем".

‘У них хороший источник", - сказал он. "Должно быть, это кто-то из лондонских верхушек".

‘ Лондон хочет, чтобы ты остался, - сказал я. - По крайней мере, на два года.

‘Лондон - это Оливер Твист. Лондон всегда хочет большего. Ты поэтому приехал сюда? Сказать мне, чтобы я оставался?"

- Это одна из причин, - признал я.

‘ Ты зря потратил время, Бернд. Но все равно рад тебя видеть.

- Они будут настаивать.

‘ Настаивать? Обдумывая мысль о том, что Лондон вынудит его остаться, он осторожно оторвал окантовку от блока почтовых марок. ‘Как они могут на чем-то настаивать? Если я перестану отчитываться перед ними, что они смогут с этим поделать? Если они предадут меня, слух об этом скоро разнесется по округе, и пострадает вся ваша служба.

‘ О том, чтобы Лондон предал вас, не могло быть и речи. Вы это знаете.

‘ Так какая у них санкция? Как они могли настаивать? Придав почтовым маркам более аккуратный вид, он свернул окантовку марки, превратив ее в шарик.

Я сказал: ‘Тебе придется оставить все мысли о поездке на Запад. А я думаю, ты хочешь поехать на Запад".

- Моя жена хочет поехать. Она хочет увидеть могилу своего брата. Он был убит в Тунисе на войне. Они были очень близки в детстве. Но если это окажется невозможным, значит, так тому и быть. - Он пожал плечами и развернул марку, снова разглаживая ее.

- И вы хотите увидеть своего сына в Сан-Паулу.

Он долго ничего не говорил, поигрывая краем марки, как будто ни о чем другом не думал. ‘ Ты все такой же кропотливый, как и раньше, Бернд. Мне следовало догадаться, что ты будешь отслеживать платежи.

‘ Холдинговая компания в Люксембурге, которая получает деньги от Bayerische Vereinsbank в Мюнхене и переводит деньги в отделение Banco Nacional в Сан-Паулу, не совсем надежно прикрыта, ’ сказал я. - Этот аккаунт издательской компании недостаточно активен, чтобы надолго кого-либо дурачить.

‘Кто еще это знает? - спросил я. Он открыл латунную крышку на своей богато украшенной подставке для ручек и посмотрел на засохший осадок в чернильнице.

- Я никому не говорил.

- Я ценю это, Бернд.

- Ты вытащил меня из Веймара, - сказал я.

‘ Ты был молод. Тебе нужна была помощь.

Он во второй раз загнул краешек штампа и с похвальной аккуратностью бросил его в чернильницу, прежде чем закрыть латунную крышку. "Они арестовали Буша на следующий же день".

- Это было очень давно.

- Я дал им его адрес.

- Я знаю.

-Кто бы мог подумать, что бедняга снова вернется домой?

- Я бы сделал то же самое, - сказал я.

‘ Только не ты, Бернд. Ты сделан из более твердого материала.

- Вот почему они послали меня сказать тебе, чтобы ты держался, - сказал я.

Он не улыбнулся. Не поднимая глаз от своего стола, он сказал: "Предположим, я мог бы помочь вам найти предателя в Лондоне?"

Так вот оно что. Так вот к чему вели все сообщения и трудности. Я ничего не сказал. Манте ничего не знал о Лондоне, кроме личности Сайласа, который был его другом и руководил им так давно. И в настоящее время Сайлас почти не соприкасался с повседневной работой лондонского централа. Конечно, Сайлас не мог быть одним из них.

Он заговорил снова, все еще вертя в руках подставку для ручек. ‘ Я не могу назвать его имени, но могу точно идентифицировать, к вашему удовлетворению. И предоставить доказательства, которые удовлетворили бы даже законный суд, если бы Лондон избрал именно такой курс".

Возможно, Джайлз Трент. Я должен был выяснить, не пытался ли он продать мне что-то, что у меня уже было. ‘ Как бы ты это сделал? Какого рода улики?

- Ты не мог бы меня вытащить?

-Ты один? - спросил я.

‘ Я и моя жена. Вместе. Мы должны были бы быть вдвоем. Нас бы не разлучили.

Я был уверен, что он собирался рассказать мне о Джайлзе Тренте. Если КГБ обнаружило, что мы играли с Трентом, я хотел бы знать. Но я не мог вытащить Мунте только из-за этого.

Возможно, он угадал, какие мысли крутились у меня в голове. ‘Я говорю о ком-то, у кого есть доступ к Лондонскому дата-центру", - сказал он, пристально глядя на меня, зная, что я был бы удивлен, узнав, что он вообще знал о существовании такого места. - Кто-то с кодами доступа с префиксом “Коленопреклонение”.

Я сидел очень тихо и старался выглядеть бесстрастным. Теперь уже не было никакого способа избежать ужасной правды. Коды ‘коленопреклонения’ использовались лишь горсткой специально отобранных высших сотрудников лондонского центра управления. Используемые в компьютере Центра обработки данных, они получали доступ к автоматической ссылке – отсюда и "Коленопреклонение" – на файлы данных ЦРУ. Если бы они увидели распечатку со следами ‘Коленного рефлекса’ здесь, в Восточном Берлине, не было предела тому, что могло быть предано. Мы говорили не о Джайлзе Тренте; это был кто-то высокопоставленный, кто-то, очень близкий к оперативной работе. - Как скоро вы смогли бы получить эти доказательства?

-Сегодня вечером.

‘Когда бы вы хотели отправиться в путешествие?’ Это событие изменило все. Если бы Брамс Четвертый мог помочь выявить такого высокопоставленного советского агента, Лондон захотел бы, чтобы он был там для дачи показаний.

‘ Ты же знаешь, каковы женщины, Бернд. Моей жене, вероятно, понадобилось бы несколько дней, чтобы все обдумать.

‘ Завтра. Я заберу тебя с собой. Но позволь мне кое-что прояснить. Если вы не представите неопровержимых доказательств, которые позволят мне установить личность человека, поставляющего эти материалы, сделка расторгается.

‘ Я принесу вам четыре страницы данных, написанных от руки. Вас это удовлетворит?

‘ Почерк? Тогда он определенно не подлинный. Ни один агент не был бы настолько глуп.

‘ Ты так думаешь, Бернд? Иногда – когда уже поздно и человек устал – становится очень трудно принять все необходимые меры предосторожности. Вините контролера КГБ в лондонском посольстве, который переслал оригинал вместо того, чтобы сделать копию. Или вините клерков здесь, в Берлине, которые оставили документ в папке, Бернд. Мне жаль агента. Я точно знаю, что он чувствовал.

‘ Написано от руки? И никто из присутствующих не обратил на это внимания?

Многие наши документы написаны от руки. У нас не так автоматизировано, как у вас на Западе. Это характерный почерк – очень аккуратный, с фигурными петельками.

‘ Из Лондона? Пишет Фиона. Но могло ли все это быть подстроено?

‘Мы всего лишь банк. Наши меры безопасности не очень продуманы. Это был очень интересный и совершенно секретный отчет о предлагаемой Банком Англии поддержке фунта стерлингов. Я понял, что это было, только потому, что искал подобные вещи".

- Вы говорите, к вечеру?

- Я знаю, где отчет.

- Ваша жена должна понимать, что она не может взять с собой ничего, кроме того, что сможет надеть и положить в карманы.

- Мы много раз говорили об этом, Бернд.

- Ни друзей, ни родственников, ни маленьких собачек, ни попугаев, ни альбомов с семейными фотографиями.

- Она понимает, - сказал он.

‘ Легче не становится, ’ сказал я. "Не пугайте ее, но убедитесь, что ваша жена понимает, что она рискует своей жизнью".

- Она не испугается, Бернд.

-Очень хорошо.

‘ Увидимся в девять часов, мой друг. Ты можешь найти Дом пионеров в Вюльхайде, недалеко от Кепеника? Отсюда двадцать пять минут езды по скоростной железной дороге. Комната G-341. Я принесу документы.

- Я найду это.

Он встал, уперся обеими руками в бедра, запрокинул голову и вздохнул, как человек, пробуждающийся от долгого сна. ‘Наконец-то решение принято", - сказал он. "Ты можешь представить, что это значит для меня, Бернд?"

‘ Мне нужно позвонить жене в Лондон, - сказал я. - Она беспокоится, если я не поддерживаю связь. Могу ли я позвонить напрямую по защищенному телефону?"

‘ Воспользуйся этим. Я звоню на Запад по нескольку раз в день. Набери девять, а потом этот номер, - сказал он. ‘ Звонки не отслеживаются, но они будут регистрироваться. Будь осторожен, Бернд.

- У нас есть заранее установленный код, ’ объяснил я. ‘ Просто домашняя беседа. Я упомяну бумагу, написанную от руки. Она поймет, что произошло.

24

Парк пионеров - яркий пример того приоритета, который Восточная Германия уделяет спорту и досугу. Две квадратные мили парковой зоны благоустроены в комплекс спортивных стадионов, беговых дорожек, футбольных и легкоатлетических площадок, бань, плавательных бассейнов и даже поля для рысистых бегов. Я нашел главное здание и, войдя в его сверкающий интерьер, прошел мимо хорошо оборудованных тренажерных залов и огромных крытых бассейнов, в которых было все - от инструкторов по дайвингу до рядов жужжащих фенов.

Я нашел G-341 на третьем этаже и, прежде чем войти, заглянул через стеклянную панель. Это был небольшой репетиционный зал, красиво отделанный панелями из контрастирующего дерева, в котором четверо пожилых мужчин играли квартет ‘Смерть и дева’ Шуберта. Доктор Мунте сидел за роялем, но не играл. Его голова была наклонена, а глаза закрыты, когда он слушал исполнение. Внезапно он встал и сказал: ‘Нет, джентльмены, нет. В этом нет изящества’. Он увидел, что я смотрю в дверь, но не подал виду, что узнал. ‘Возможно, мы сегодня перебрали Шуберта. Посмотрим, насколько хорошо ты помнишь Семьдесят седьмую до мажор Гайдна.’ Он поманил меня в комнату и приветствовал поклоном и официальным рукопожатием, пока музыканты разыгрывали партии для квартета.

‘ Это всего лишь наша третья попытка, ’ сказал он извиняющимся тоном. Один из мужчин уронил ноты на пол, и ему пришлось опуститься на колени, чтобы снова собрать листы.

- Это трудная работа, - сказал я.

Мунте запустил их в игру изящным движением обеих рук; затем, понаблюдав за ними с видом собственника, он отвел меня в соседнюю комнату. Вторая комната была больше, вдоль ее стен стояли аккуратные стальные шкафчики для музыкальных инструментов и деревянные шкафчики для одежды.

‘ Ты пропустил "Форель”, - сказал он. - Я играю партию фортепиано для этого.

- Вы получили документ?

Он склонил голову, все еще прислушиваясь к музыке, доносившейся из соседней комнаты. ‘Первая скрипка больше не справляется с этим", - печально признал он. - Ему проводят термическую обработку суставов пальцев, но, боюсь, это ему не очень помогает.

‘ Документ, ’ нетерпеливо сказал я. - Вы принесли его?

‘ Нет, ’ сказал он. - Я этого не делал.

- Почему бы и нет?

Прежде чем он успел ответить, дверь из одной из соседних репетиционных комнат распахнулась. Вошел полный мужчина, таща за собой маленького ребенка и виолончель, по одной в каждой руке. ‘ А вот и доктор Мунте, ’ сказал толстяк своему сыну. ‘Спросите его, сколько времени вам нужно каждый день’. Он повернулся к нам и сказал: ‘Заставить маленького дьявола попрактиковаться - значит испытать терпение святого. Все, о чем он думает, - это американский джаз. Поговорите с ним, доктор Мунте. Скажите ему, что ему нужно практиковаться. Скажите ему, что он должен играть настоящую музыку, немецкую музыку.

‘ Если ребенку не хватает интереса, он никогда не полюбит музыку, герр Шпренглер. Возможно, вам следует позволить ему делать то, что он хочет.

‘Да, это современный способ, не так ли", - сказал толстяк, не потрудившись скрыть свое раздражение отсутствием поддержки со стороны Мунте. ‘Ну, я не верю в современный образ жизни. Это не Калифорния ...’ Он посмотрел на мою внешность и, казалось, догадался, что я не уроженец Восточного Берлина. Но, решив, что я не иностранец, он продолжил: ‘Мы ведь немцы, не так ли? Это не Калифорния – пока. И пусть Господь защитит нас от того, что происходит там, на Западе. Если я скажу, что мой сын будет практиковаться на виолончели, он это сделает. Ты слышишь это, Лотар? Ты будешь тренироваться каждый вечер в течение часа перед тем, как пойдешь играть в футбол со своими друзьями".

- Да, Ветерхен, ’ с любовью сказал мальчик. Он крепко держал отца за руку, пока мужчина не разжал ее, чтобы достать ключи из кармана. Мальчика, казалось, успокоили слова отца.

Толстяк положил виолончель в шкафчик и закрыл дверцу. Затем запер его на висячий замок. ‘ Ты недостаточно силен для футбола, - громко сказал он, когда они выходили. Маленький мальчик снова схватил отца за руку.

‘Мы, немцы, находим утешение в тирании", - печально сказал Мунте. "Это всегда было нашим падением".

-Документ.

- Папка с нужным вам документом сейчас находится у секретаря главы экономического комитета банка.

‘ Почему? Берлинское управление КГБ уже действовало?

‘ Это большое досье, Бернд. Могло быть много совершенно обычных причин, по которым он его забрал.

- Ты можешь забрать это у него завтра?

‘ Обычный способ - обратиться в архив и подождать, пока они выяснят, где это находится. В конце концов, такие файлы оказываются на столе.

- Вы же не предлагаете нам подождать, пока медленные колеса коммунистической бюрократии повернутся за нас?

‘ Я ничего не предлагаю, ’ резко сказал Мунте. Он явно отождествлял себя с медленными колесами бюрократии и был оскорблен.

‘ Отправляйся завтра куда угодно. Достань этот проклятый рукописный документ и принеси его мне.

‘Как я объясню такое действие? Вход в файлы – даже самые обычные – выполняется при входе и выходе из них. Что сказал бы глава Экономического комитета, если бы его секретарь сказал ему, что я забрал досье – или даже зашел в офис, чтобы взглянуть на него?"

‘ Ради Бога, ’ сердито сказал я. Мне хотелось накричать на него, но я сдержался. - Какое тебе дело до того, насколько необычны такие действия? Какая тебе разница, что кто-то что-то заподозрит? Мы говорим о последней вещи, которую ты сделаешь, прежде чем мы тебя отсюда вытащим.

‘Да, вы говорите об этом", - сказал он. ‘Но предположим, вы видите этот документ и решаете, что это не то, что вам нужно. Потом ты говоришь "спасибо" и оставляешь меня возвращаться в офис и слушать музыку, а сам возвращаешься в Лондон и говоришь им, что я не могу предложить ничего стоящего.

‘ Очень хорошо, ’ сказал я. ‘ Но я не могу дать вам абсолютно твердого обязательства освободить вас, пока Лондон не согласится на мою просьбу. Я не могу вытащить тебя сам, ты это знаешь. Я мог бы наговорить тебе кучу лжи, но я говорю тебе правду.

- И сколько времени это займет?

Я пожал плечами.

‘ Медленные колеса западной бюрократии? - саркастически спросил он. Он был зол. Страх делает это с некоторыми людьми, особенно с такими замкнутыми стариками с трезвым лицом, как Мунте. Было странно думать о том, что он бесстрашно переносил все опасности шпионажа в течение многих лет, а потом так испугался при мысли о жизни на Западе. Я видел это у других мужчин: перспектива столкнуться с высококонкурентным, шумным, быстро меняющимся, калейдоскопичным обществом и противостоять его опасностям – болезням, преступности, бедности - могла травмировать. Ему нужна была уверенность. И если я не успокою его быстро и должным образом, он может внезапно решить, что, в конце концов, не хочет ехать на Запад. Такие вещи случались раньше, и не один раз, а много раз.

‘Необходимо подготовиться", - сказал я. ‘Вы и ваша жена не поедете в центр приема беженцев. Вы будете важными персонами, о вас будут должным образом заботиться, так что у вас не будет никаких забот. Вы отправитесь в Гатоу, военный аэропорт, и полетите прямо в Лондон самолетом королевских ВВС – никаких таможенных или иммиграционных глупостей. Но для всего этого вам понадобятся документы, а такие вещи требуют времени. Я ничего не сказал об опасностях перехода через Стену.

‘ Я заберу его завтра, - сказал он. - Сайлас Гонт там будет?

- Я уверен, он там будет.

‘ В старые времена мы были близкими друзьями. Твоего отца я тоже знал.

- Да, я знаю. - За соседней дверью в музыке наступила пауза, прежде чем началась медленная часть.

"Гайдн говорит непреложную истину", - сказал он.

‘ С тобой все будет в порядке, когда ты там окажешься, ’ сказал я. - Ты увидишь старых друзей, и у тебя будет много дел.

- И я увижу своего сына.

Я знал, что они не отпустили бы Мунте в Бразилию так легко. Предстоял бы долгий разбор полетов, и даже примерно через шесть месяцев, когда поездки за границу иногда разрешались, они не захотели бы, чтобы он отправлялся в Бразилию, где немецкая колония так пропитана восточногерманскими агентами. - Возможно, мы сможем переправить вашего сына в Лондон вместо вас, - сказал я.

‘Шаг за шагом", - ответил он. "Я еще даже не в Лондоне".

‘ Ты скоро будешь там. Я сказал это бойко, раздумывая, каким маршрутом вернуться в центр города.

- А я смогу? ’ спросил Мунте таким тоном, что я обратил на него все свое внимание. ‘ Вы сказали Лондону, что я хочу уехать. И, догадываясь об истинном значении вашего разговора с женой по моему телефону, они теперь знают о доказательствах, которые я предоставляю вам, чтобы вы могли вычислить предателя.

‘ Да? - Спросил я с сомнением. Из соседней комнаты доносились торжественные мелодии квартета, первая скрипка выводила жалобную песню из-под его негнущихся пальцев.

‘ Ты действительно такой дурак? Кое-кто в Лондоне беспокоится о том, что ты здесь обнаружишь. Они будут совершенно уверены, что услышат любые новости, которые ты сообщишь в Лондон. Затем они примут меры по устранению нас обоих.

‘Ты слишком волнуешься", - сказал я. "Официального отчета о том, что я сказал своей жене, не будет".

‘ Я тебе не верю. Кому-то придется взять на себя ответственность за то, чтобы вытащить нас отсюда.

‘ Мой непосредственный начальник. Ему будет сообщено единственное лицо. Будьте уверены, это не тот человек, за которым мы охотимся.

-Я сегодня не пойду домой.

- Тогда куда ты направляешься?

- У нас есть Лаубе. Это всего лишь две крошечные комнаты и кухня, но у нас есть электричество, и я не буду лежать без сна всю ночь, беспокоясь о том, что полицейские постучат в дверь. Моя жена сегодня утром ходила туда. Ее будет ждать горячий суп.

-Где? -спросиля

‘ В Бухгольце, за церковью. Это огромный участок. Сотни людей приезжают туда на выходные даже в это время года.

‘ Сегодня вечером? Дорога до Бухгольца долгая. Хочешь, подвезу? У меня есть машина.

‘ Вы очень добры. Поездка на автобусе не такая уж легкая, а скоростная железная дорога находится довольно далеко от нас.

Я понял, что Мунте намеренно затронул эту тему в надежде, что его подвезут. - Как скоро вы будете готовы?

‘Я должен дождаться окончания Гайдна. Я должен сказать моему другу, что его пальцам становится лучше. Конечно, это неправда, но именно такой лжи можно ожидать от хорошего друга. Он мрачно улыбнулся. - И я больше не увижу никого из своих друзей, не так ли?

Сначала я отвез Мунте к нему домой в Эркнер, деревню, окруженную озерами и лесами на крайней восточной окраине города. Я ждал в машине минут десять или больше. Он вернулся, неся в руках небольшой чемоданчик.

‘ Семейные фотографии, старые письма и медали моего отца, - извиняющимся тоном объяснил он. - Я вдруг понял, что никогда сюда не вернусь.

- Не бери с собой слишком много, - предупредил я.

‘Большую часть я выброшу", - пообещал он. "Я должен был сделать это много лет назад, но у меня никогда не хватало времени".

Я поехал на север от Эркнера по автобану, которым Фриц Тодт – главный инженер Гитлера – окружил Берлин. Дорога была в плохом состоянии, и не раз движение переключалось на однополосное движение. У выезда из Блумберга нам помахал рукой армейский мотоциклист, и военные полицейские отчаянно замахали своими специальными фонарями-дубинками и забегали вокруг, выкрикивая повелительные слова, которым всех военных полицейских учат в училище. Гражданское движение было остановлено, пока мимо нас проезжала колонна российской армии. Тяжелым грузовикам – на некоторых из которых были танки, а на других – ракеты - потребовалось десять минут, чтобы объехать разбитые участки дороги. Именно во время этой задержки Мунте рассказал мне анекдот. Он не просто рассказал мне анекдот, он сказал мне, что это шутка, прежде чем начать ее.

‘У жителей Восточного Берлина есть шутка по поводу этих заброшенных автобанов", - сказал он. "Люди спрашивают, почему эти вердаммтенские нацисты не могут вернуться и содержать свои автобаны в надлежащем порядке".

- Хорошая шутка, - сказал я.

Мы долго ждали, пока российские грузовики шлепали по дождевым лужам и стучали подвесками на выбоинах. Мунте наблюдал за ними невидящими глазами. ‘ Я проезжал здесь во время боев за Берлин, ’ внезапно сказал он. ‘ Это было в конце апреля 1945 года. В донесениях говорилось, что танки 1-го Русского фронта продвигались в северо-западную часть Шарлоттенбурга и остановились на Бисмаркштрассе. И были неподтвержденные сообщения о присутствии пехоты Красной Армии в Моабите. Со мной в машине были мой младший брат и двое его школьных друзей. Мы пытались добраться до дома моих родителей недалеко от Ванзее до того, как русские продвинулись так далеко на юг. Каким идиотом я, должно быть, был! Мы не знали, что русские, наступавшие с юго-запада, уже добрались до Ванзее. К тому времени они миновали Грюневальд и вели бои на улицах Фриднау.

Он молчал, пока я, наконец, не спросил: "Ты добрался туда?"

‘ Я ехал по той же дороге, по тому же участку автобана. Остановили, как остановили нас, но каким-то моторизованным подразделением СС. Они выкачали все бензин до последней капли из моей машины и столкнули ее с дороги. Они делали это с каждой машиной и грузовиком, которые проезжали здесь. Я даже видел, как они под дулом пистолета захватили два топливозаправщика люфтваффе.

- Вы шли домой пешком?

Когда эсэсовцы вытащили нас из моей машины, они просмотрели наши документы. У меня был пропуск в Рейхсбанк, и они приняли его без комментариев. Но троим детям было приказано присоединиться к отряду солдат, которых гнали в бой. Я возразил, но они заставили меня замолчать, пригрозив отправить меня тоже в бой. Он прочистил горло. - Я больше никогда не видел никого из этих мальчиков.

‘ Это было почти сорок лет назад, ’ напомнил я ему. - Ты больше не винишь себя?

‘ Мне следовало остаться с ним. Ему было всего пятнадцать лет.

- Ты сделал то, что считал правильным, - сказал я.

‘ Я сделал то, что мне сказали, ’ сказал Мунте. - Я сделал это, потому что был напуган. Я никогда никому в этом не признавался, но скажу тебе честно, я был напуган.

Российская колонна проехала, и наш ряд машин снова тронулся. Мунте откинулся на спинку сиденья, прислонив голову к окну. До конца поездки он больше не произнес ни слова, за исключением того, что предупредил меня, когда мы подъезжали к развязке автобана на Панков.

Было уже поздно, когда мы добрались до Бухгольца, деревни, ставшей пригородом. Трамвайные пути заканчиваются перед церковью на улице, которая достаточно широка, чтобы быть деревенской площадью. Было темно, и единственный свет исходил из Вайнтуба , где официант подметал пол в пустом баре.

Мунте сказал мне свернуть у церкви. Мы тряслись по узкой проселочной дороге вдоль кладбища. Было темно, но в свете фар я мог разглядеть, что по обе стороны дорожки, которая была чуть шире машины, росли деревья и кусты. Эти участки обработанной земли были отмечены изящными маленькими коваными воротами, аккуратно выкрашенными заборами и подстриженными живыми изгородями, демонстрирующими индивидуальность вкуса, граничащую с карикатурой.

На фоне горизонта, слегка розоватого от рекламных огней Западного сектора города, я мог различить приземистые очертания домов и хижин на каждом клочке земли. С любовью созданный преданными хозяевами, это был единственный вид частного домовладения, разрешенный в Демократической Республике. И продажа такой улучшенной собственности предоставила редкую возможность для официально допускаемого капитализма.

Мунте протянул руку, чтобы показать мне, где остановиться. Я обрадовался его осторожным указаниям, как выбраться из этого лабиринта узких путей, потому что там было недостаточно места, чтобы повернуть машину или даже объехать другую на том же пути.

Я сказал: ‘Ваш материал хранится совершенно отдельно от всего остального, доктор Мунте. Даже если в Лондоне есть предатель, вам не нужно бояться, что вас предадут. Старик выбрался из машины с трудом, чего раньше не проявлял. Казалось, он почти постарел за время короткой поездки на машине.

Он наклонился, чтобы посмотреть на меня. Я перегнулась через переднее пассажирское сиденье и опустила стекло, чтобы слышать его. ‘Тебе не нужно быть таким хитрым, Бернд", - сказал он. ‘Я собираюсь пойти в свой офис утром. Я достану для тебя документ. Я не боюсь.

Я ничего не сказал. Я заметил, что он снова заламывает руки, как в тот день в своем кабинете.

‘ Я никогда не хожу этим путем, - добавил он, как будто был обязан мне что-то объяснить. ‘ Неважно, сколько времени мне это займет и куда я хочу попасть, я никогда не пойду этим путем. До сегодняшнего вечера я не возвращался на тот участок автобана с тех пор, как это случилось.

- Мне жаль, если это расстроило вас, доктор Манте.

‘Мне следовало сделать это много лет назад", - сказал он. "Наконец-то я избавился от этих ужасных старых кошмаров".

- Это хорошо, - сказал я, хотя знал, что он всего лишь поменял старые на новые.

К тому времени, как я вернулся в заведение Рольфа Маузера в Пренцлауэр-Берге, я уже порядком устал. Но я соблюдал обычные меры предосторожности, припарковал "Вартбург" Вернера за углом и несколько минут сидел в нем, осматривая окрестности, прежде чем запереть машину.

Улицы были пусты. Единственные звуки доносились от поездов надземки на Шенхаузераллее и редких проезжающих автомобилей или автобусов. Там, где жил Рольф Маузер, проблем с парковкой не было.

Слабый свет в подъезде жилого дома обеспечивала маломощная лампочка, расположенная слишком высоко, чтобы ее можно было почистить. Он освещал разбитые плитки пола с цветочным узором и дюжину или больше помятых металлических ящиков для почты на стене. Слева была широкая каменная лестница. Справа длинный узкий коридор вел к укрепленной металлом двери, которая выходила во внутренний двор в задней части здания. На ночь металлическая дверь запиралась, чтобы защитить велосипеды жильцов и не допустить, чтобы кто-нибудь нарушал покой, используя мусорные баки или урны для золы.

Я понял, что там кто-то стоит, еще до того, как заметил легкое движение. И я узнал, что это было за движение. Это было движение, которое совершает человек, когда его долгий период ожидания наконец подходит к концу.

- Ничего не предпринимай, - произнес чей-то шепот.

Я отступил в тень и полез в карман за ножом, единственным оружием, которым я рискнул бы в городе, где обыски были таким обычным делом.

‘ Берни? Это был Вернер, один из немногих немцев, которые называли меня иначе, чем Берндом.

- В чем дело? - спросил я.

- Кто-нибудь видел, как вы входили?

‘ Нет. Почему?

- У Рольфа гости.

-Кто?-спросиля

Послышался звук подъезжающих двух машин. Когда две машины вместе подъезжают к жилому кварталу в Пренцлауэр-Берг, вряд ли это дружеский визит. Я быстро последовал за Вернером по узкому коридору, но он не смог открыть дверь во внутренний двор. Двое полицейских в форме и двое мужчин в кожаных пальто вошли в подъезд и посветили фонариками на фамилии на почтовых ящиках.

- Маузер, - сказал младший из полицейских в форме, направляя луч фонарика на одну из коробок.

‘ Мастер-детектив, ’ прорычал мужчина в кожаном пальто с притворным восхищением. Когда он повернулся, свет фонарика показал, что это мужчина лет тридцати пяти с небольшой козлиной бородкой в ленинском стиле.

‘ Вы сказали номер девятнадцать, ’ защищаясь, возразил молодой полицейский. "Я отвез вас по адресу, который вы мне дали". Он был очень молод, и у него был такой саксонский акцент, который звучит комично для большинства немецких ушей.

‘Босс приказал мне быть здесь пятнадцать минут назад", - прорычал Ленин с резким берлинским рабочим акцентом. - Мне следовало пойти пешком.

- Вы все равно оказались бы не по тому адресу, - сказал полицейский с еще более сильным саксонским акцентом.

Мужчина в кожаном пальто сердито повернулся к нему. ‘ Возможно, кто-то говорил тебе, что быть призванным в полицию приятнее, чем в армию. Меня не волнует, что твой папочка - большая шишка на вечеринке. Это Берлин. Это мой город. Заткнись и делай, что тебе говорят. ’ Прежде чем молодой призывник успел ответить, человек в кожаном пальто начал подниматься по лестнице. Остальные трое последовали за ним, и его речь продолжилась. ‘Подождите, пока не прибудет этот полковник КГБ. Тогда вы прыгнете, мальчики, тогда вы прыгнете.

Вернер все еще крутил ручку двери во двор, когда понял, что копы не станут светить фонарями и обнаружат нас в конце коридора. "Это было очень близко", - сказал он.

- Что происходит? - спросил я.

‘ Их двое; Стазис. Наверху, в квартире Рольфа. Они прибыли сюда около трех часов назад. Ты знаешь, что это значит.

- Они кого-то ждут.

- Они не кого-то ждут, - мрачно сказал Вернер. - Они ждут тебя. Ты оставил что-нибудь в квартире?

- Конечно, нет.

- Давайте выбираться отсюда, - сказал Вернер.

- Как ты думаешь, они выставят снаружи охрану?

‘ Позволь мне начать первой. У меня хорошие документы.

‘ Подожди минутку. Я увидел тень, а затем в поле зрения появился полицейский. Он шагнул в дверной проем, как будто мог услышать наши голоса, а затем снова вышел на улицу.

Мы подождали еще несколько минут, а затем четверо полицейских из службы безопасности отвели Рольфа Маузера вниз, к машине. Рольф производил много шума; его голос эхом разносился по лестничной клетке задолго до того, как он появился в поле зрения.

‘ Отпустите меня. Что все это значит? Отвечайте на мои вопросы. Как вы смеете надевать на меня наручники! Это может подождать до утра. Отпустите меня!"

Сердитый крик Рольфа, должно быть, был слышен в каждой квартире дома. Но никто не подошел к двери. Никто не пришел посмотреть, что происходит.

Входная дверь с грохотом захлопнулась, и мы услышали голос Рольфа на пустой улице, прежде чем шум моторов заглушил его протесты.

Только после того, как полиция удалилась со своим заключенным, двери квартиры наверху открылись. В течение нескольких минут раздавались вопросы, задаваемые шепотом, и еще более тихие ответы, прежде чем все стихло окончательно.

‘Это единственный способ сделать это", - сказал я. ‘Молчащий заключенный с таким же успехом мог бы признаться. Крик Рольфа может заставить их задуматься. Это могло бы дать нам шанс сделать что-нибудь, чтобы помочь ему.

‘ Он кричал не для того, чтобы убедить их в своей невиновности, ’ сказал Вернер. - Он кричал, чтобы предостеречь вас.

‘ Я знаю, ’ сказал я. ‘ И мы тоже ничего не можем сделать, чтобы ему помочь. - Интересно, Рольф Маузер был первой жертвой Фионы? - поинтересовался я. И буду ли я следующим?

25

Официально у Вернера Фолькманна не было жилья в Восточном Берлине, но на его складе на берегу реки во Фридрихсхайне с офисом на первом этаже было четыре комнаты наверху, которые он превратил в комфортабельные жилые помещения с крошечной кухней и гостиной. Оставаться там на ночь было против правил правительства – никто не мог позволить гостю остаться на ночь без разрешения полиции, – но поскольку Вернер зарабатывал иностранную валюту, о его маленьком ‘доме’ никогда ничего не говорилось.

Вернер отпер массивную дверь склада тремя ключами. "Холодильники, цветные телевизоры, настоящие синие джинсы американского производства, дрели Black and Decker, все самые востребованные прелести декадентского Запада время от времени хранятся здесь", – сказал он, объясняя необходимость в сложных замках.

-Буровые установки "Блэк энд Декер"?

‘Улучшить и расширить жилые помещения. Или, еще лучше, отремонтировать какое-нибудь маленькое местечко для выходных, которое им законно разрешено продавать. Он поднялся по крутой лестнице и отпер другую дверь.

‘Здесь много черно-белого", - сказал я, глядя на недавно украшенный зал, увешанный двумя акварелями в красивых рамках: искаженная обнаженная натура и клоун-калека. Я наклонился поближе, чтобы рассмотреть их. Немецкие художники-экспрессионисты, конечно. В их трагизме есть что-то такое, что трогает души берлинцев.

‘ Нольде и Кирхнер, ’ сказал Вернер, снимая пальто и вешая его на изящную вешалку из красного дерева в прихожей. - Не в твоем вкусе, я знаю.

‘ Но это дорогого стоит, Вернер, ’ сказал я. Я огляделся и увидел несколько прекрасных предметов антикварной мебели. Вернер всегда был ловким собирателем. В школе он мог купить американские шоколадные батончики, части разбитых танков, военные значки, колеса от роликовых коньков и все другие сокровища, о которых тогда мечтали школьники.

- По эту сторону стены "Вестмаркс" купит все, что угодно. А в подвалах и на чердаках все еще хранятся горы сокровищ.

Я положил шляпу и пальто рядом с вещами Вернера и последовал за ним в соседнюю комнату. В окно проникал свет. Вернер пересек комнату и выглянул наружу. Здесь протекала река Шпрее. Яркий лунный свет падал на грязный участок прибрежной земли. На фоне неба вырисовывались сложные железные конструкции надземной железной дороги, резко оборванные по пути на Запад и оставленные ржаветь. Ближе было здание фабрики без крыши, заброшенное и нетронутое с тех пор, как боевые действия прекратились в 1945 году. Справа я мог видеть вдоль темной реки ослепительные дуговые огни моста Обербаум, одного из пунктов пересечения границы, поскольку здесь река является границей между Восточным и Западным секторами.

Вернер резко задернул шторы и включил настольные лампы. ‘ Нам нужно выпить, - сказал он. Поскольку я не возражал, он достал бутылку немецкого бренди и несколько стаканов. Затем достал лед и кувшин с водой из холодильника, стоявшего рядом с его большим стереотелевизором.

‘Это верный признак одинокого человека", - сказал я. "Мужчина, у которого в гостиной есть лед. Женатым мужчинам приходится ходить на кухню, чтобы добавить льда в выпивку.

- А как насчет холостяка?

- Лед в спальне, - сказал я.

‘ У тебя всегда есть ответ, ’ сказал Вернер. - Когда мы были детьми, это меня раздражало.

‘ Я знаю, ’ сказал я. - У меня хорошо получается раздражать людей.

- Что ж, ты определенно разозлил Зену, - сказал он.

- Почему ты не сказал мне, что знаешь, где она?

- И вы думаете, у нее был роман с Фрэнком Харрингтоном?

‘ Разве у нее не был роман с Фрэнком Харрингтоном? Осторожно спросил я. Я отхлебнул бренди, не разбавляя его водой, которой Вернер размахивал в воздухе.

‘ Ты слишком много пьешь. Ты знаешь это?

- Да, я знаю, потому что моя жена постоянно говорит мне об этом.

‘ Извините, ’ сказал Вернер. ‘ Я не хотел критиковать. Но прямо сейчас ты не можешь позволить себе притуплять свой разум.

"Если это то, что помогает, дай мне другое", - сказал я.

Он налил еще бренди в мой бокал и сказал: ‘Нет, это место в Любарсе - конспиративная квартира. Зена выполняла работу под прикрытием для Фрэнка Харрингтона. Она никогда не изменяла мне. Она бы рассказала мне больше, но она знает, как сильно я всегда недолюбливал Фрэнка.

‘ Это то, что она тебе сказала? Работа под прикрытием.

‘ Я вернул ее, ’ сказал Вернер. ‘ Она мне все объяснила, и мы начали все сначала. Иногда должны возникнуть действительно серьезные разногласия, прежде чем два человека поймут друг друга".

- Что ж, выпьем за тебя, Вернер, - сказал я.

‘ На самом деле это ты снова свел нас вместе, ’ сказал Вернер. - Ты напугал ее.

- В любое время, Вернер, - предложил я.

Он улыбнулся такой улыбкой, которая показала мне, что ему было не до смеха. ‘ Я сделал то, что ты хотел. Сегодня я поехал в Лондон и повидался с Дикки. Это был порыв. Я только что успел на обратный рейс.

‘ Все в порядке? Никаких проблем на контрольно-пропускном пункте?

‘ Ты имеешь в виду, за мной следили? Слушай, восточным немцам насрать, что я поехал в Лондон и сразу вернулся сюда. Лондон сейчас в центре рынка форфейтинга. Я постоянно нахожусь там. Как, черт возьми, ты думаешь, я добиваюсь для них таких выгодных предложений? Ни один из западногерманских банков не горит желанием входить в синдикат, если только в нем не участвует какой-нибудь симпатичный лондонский или нью-йоркский банк".

- Это хорошо.

‘ РДР нужны западные марки, Берни. Им отчаянно нужна твердая валюта. Они зажаты между русскими и Западом. Им нужна нефть из России, но им также нужны западные технологии. И все это время давление становится все туже и туже. Я не знаю, что здесь произойдет через десять лет. И, кстати, я вернул Лизл деньги, которые занял, – и проценты тоже.

- Не надо так волноваться, Вернер.

‘ Эти люди - немцы, Берни. Конечно, я беспокоюсь о том, что здесь происходит.

- Конечно, - сказал я.

-Не смотри на меня так, - пожаловался он.

-Каким взглядом я на тебя посмотрел?

‘ Это “Почему вы, евреи, всегда такие эмоциональные?” смотрите.

‘ Перестань быть таким параноиком, ’ сказал я. ‘ И почему ты так чертовски скуп со своим бренди? Это даже не французский.

На этот раз он пододвинул бутылку ко мне. ‘ Я видел Дики Кройера, как ты и говорил, и он согласился, чтобы я посадил тебя на завтрашний грузовик. Ваша жена к тому времени говорила с вами по телефону, так что Дикки сразу же все уладил. Как только вы окажетесь в Федеративной Республике, мы представим вашу драгоценную четверку Брамса. Вернер улыбнулся. Он знал, что Дикки отправил меня в Берлин поддерживать Четверку Брамса в рабочем состоянии.

- Звучит заманчиво, - сказал я.

‘Мне будет намного легче, когда ты вернешься на Запад", - сказал Вернер. - Здесь слишком много людей, которые могли бы узнать тебя в лицо.

-А что, если они это сделают?

‘Не будь ребенком, ’ сказал Вернер. Он взял бренди, закупорил бутылку и поставил ее обратно в старинный лакированный шкафчик, украшенный китайскими горными пейзажами.

‘ Этот шкафчик был чем-то еще, что ты купила за пару джинсов Levis? - Спросила я, раздраженная тем, как он закрыл дверь.

‘ Если какой-нибудь хитрый маленький ублюдок из Стазиса узнает тебя, они заберут тебя для допроса. Ты слишком много знаешь, чтобы разгуливать здесь на свободе. Я не знаю, почему Лондон разрешил это.

‘ Ну, ты не знаешь всего, Вернер, ’ сказал я. "Время от времени есть пара моментов, которые генеральный прокурор не согласовывает с вами".

‘ Ты не думаешь, что это был какой-то обычный визит, который Стазис нанес Рольфу Маузеру сегодня вечером? Они знают, что ты здесь, Берни. Они ищут тебя – это очевидно.

‘ Позволь мне самой побеспокоиться, Вернер, - сказал я. - У меня было больше практики.

Вернер поднялся на ноги и сказал: "Давай спустимся вниз, и я покажу тебе грузовик, в котором ты будешь прятаться".

Я встал и допил остатки из своего стакана.

- От выпивки у тебя портится характер, - сказал Вернер.

‘Нет", - сказал я. "Это происходит из-за того, что у меня забирают бутылку".

Склад, который Вернер арендовал у Министерства внешней торговли, был большим. Внизу были припаркованы два тридцатитонных грузовика, и там еще оставалось достаточно места для упаковочных ящиков и верстаков, а также для офиса с двумя письменными столами, тремя картотеками и древней пишущей машинкой Adler.

‘ Мы запираем вас на засов, - сказал Вернер, забираясь в заднюю часть трейлера. Его голос эхом отозвался в замкнутом пространстве. ‘Первые пару раз, когда мы это делали, мы приваривали эту секцию после того, как люди были внутри, но при этом мы обожгли чью-то ногу, так что теперь мы закрепляем ее болтами и красим быстросохнущей краской. Надеюсь, вы не страдаете клаустрофобией. ’ Он указал на место в передней части грузового отсека, где были открыты два металлических листа, открывавших узкий отсек. ‘ Много воздушных отверстий, но их не видно из-за перегородок. На этих двух кронштейнах держится небольшое деревянное сиденье, и мы прикрепим к нему мягкую подушку, потому что вы здесь пробудете долго.

- Как долго? - спросил я.

‘ Эти ублюдки на таможне не работают долго и напряженно, ’ сказал Вернер. "Десять минут на заполнение формуляров, и они должны сесть и восстановить силы на час или около того".

- И как долго в целом?

Иногда грузовики стоят на стоянке в течение двух дней, прежде чем чиновники поднимают глаза и кивают. Известно, что водители сходят с ума в зале ожидания. Может быть, в этом и заключается идея.

- Максимум три дня?

‘ Мы говорим о азартной игре, Берни. Расслабься и возьми с собой что-нибудь почитать. Я зажгу для тебя свет. Как насчет этого? Может быть, они махнут нам, чтобы мы проходили.

- Я не собираюсь путешествовать в этом металлическом ящике, - сказал я.

- Я так и знал, - сказал Вернер голосом, в котором было больше раздражения, чем самодовольства.

- Что ты знал? - спросил я.

С самого начала я думал, что этот ублюдок собирается нажать на какой-нибудь переключатель. И вот оно. Так кто же идет?"

‘ Четвертый Брамс идет первым. Он хочет забрать свою жену. Вы могли бы разместить здесь двух человек, не так ли? Будет лучше, если они отправятся в первое путешествие".

‘ Причина не в этом. Это просто рассчитано на то, чтобы разбить мне сердце и заставить думать, что ты замечательный парень.

- Я замечательный парень, - сказал я.

- Ты хитрый ублюдок, - сказал Вернер.

-Ты рассказала Дикки?

‘ Я сделал это именно так, как ты хотел. Никто не знает, кроме Дики Кройера ... и всех, кому он расскажет.

‘ А мои дети? Наконец мне пришлось задать вопрос, которого я избегала.

‘ Ты напрасно беспокоишься, Берни. Это не может быть Фиона.

‘ Круглосуточное прикрытие? Три человека и две машины в смену?

‘ Я сделал все именно так, как ты сказал. За твоими детьми следят день и ночь. Я был удивлен, что Дикки Кройер согласился.

- Спасибо, Вернер, - сказал я.

‘ Фиона знает, где это место? Так что теперь даже он был по-настоящему убежден.

- Только не от меня, она этого не делает.

‘ Она не допустила бы, чтобы тебя арестовали, Берни. Ты отец ее детей. Он говорил о Фионе извиняющимся тоном. Почему с предавшим партнером всегда обращаются как с прокаженным? Это чертовски несправедливо. Но это ничем не отличалось от того, как я обращался с Вернером на протяжении всех его страданий от его вероломной жены.

‘ Так ты поставишь сюда два сиденья? - Что? - спросил я, постучав по металлическому листу потайного отделения.

- Где мы их заберем?

‘ Нам нужно хорошенько подумать об этом, Вернер, ’ сказал я. ‘ Не самая лучшая идея - пускать их сюда. Вы же не хотите, чтобы какой-нибудь мелкий подонок записал ваш адрес в протоколе, который будет разослан офицерам разведки НАТО. Вернер вздрогнул и ничего не сказал. Я сказал: "Но мы же не хотим, чтобы такой большой грузовик съезжал с главных дорог. На какой-нибудь глухой улочке в Панкове он торчал бы, как больной палец".

‘Müggelheimer Damm,’ suggested Werner. Это была длинная, почти прямая дорога через лес, который граничил с Гроссер Мюггельзее – большим озером сразу за городом. ‘ На всем пути от Альштадта до Мюггельхайма нет домов – только лесная дорога. И отсюда удобно.

- В какую сторону вы пойдете? Через штаб русской армии в Карлсхорсте? Или мимо мемориала Красной Армии в Трептове? Оба места всегда были хорошо обеспечены зоркими сотрудниками дорожной полиции и сотрудниками службы безопасности в штатском.

- Какое это имеет значение? На этом этапе путешествия мы будем чисты.

‘ Остановившийся грузовик на той длинной лесной дороге? - Что? - с сомнением спросил я.

"Это будет выглядеть так, как будто водитель скрылся за деревом", - сказал Вернер.

- Где на Мюггельхаймер-Дамб?

‘ Езжай дальше, пока не увидишь меня, ’ сказал Вернер. ‘ Будет лучше, если я выберу место, которое мне понравится. Ты найдешь меня. В будний день на этом участке дороги будет припарковано не так уж много ярко-желтых тридцатитонных сочлененных грузовиков.

‘ В двенадцать тридцать, ’ сказал я. - Будем надеяться, что дорожные полицейские будут обедать.

‘ Как вы думаете, его жена может страдать клаустрофобией? Многие женщины страдают. Насколько я помню, несколько лет назад был случай, когда сбежавшая женщина начала колотить по полу машины, чтобы выбраться. Она просто не могла выносить, когда ее запирали в багажном отделении. Их всех арестовали. Если бы я дал Брамсу Четвертому иглу, могли бы мы рассчитывать на то, что он сделает ей укол?"

- При необходимости.

‘ Я знал, что ты не пойдешь первым, ’ сказал Вернер. - Я знал, что ты захочешь послушать Четвертого Брамса, прежде чем отправишься туда сам.

- Что заставило тебя так подумать, Вернер?

- Вы бы не поставили себя в положение, когда Лондонское центральное управление может передумать, а вы ничего не сможете с этим поделать.

- Будь первым в классе, Вернер, - сказал я.

-Свершившийся факт, это в твоем стиле. Так было всегда. Он спрыгнул с грузовика.

- И еще кое-что, ’ сказал я. "На всякий случай я хочу, чтобы Брамс Четвертый находился под наблюдением с того самого момента, как он сядет в трамвай в Бухгольце, чтобы завтра отправиться на работу".

- Без проблем, - сказал Вернер.

- Любое отклонение от того, что я ему сказал, и мы проверим все это.

‘ Ты мне нравишься, Берни. Ты единственный мужчина, которого я знаю, который более подозрителен, чем я, и это меня успокаивает.

- Вообще никаких расхождений, - сказал я.

- Ты не расскажешь ему о Мюггельхаймер Дамм до того, как он приедет туда?

- Я даже не отвечу, если он скажет "доброе утро".

- Даже если это Фиона, - сказал Вернер, - она не может действовать на основе этой повседневной информации, не сделав очевидным, что она агент КГБ.

‘ Москва может решить, что это того стоит. Четвертый номер "Брамса" – хороший источник - возможно, единственная по-настоящему крупная утечка, которую они не смогли заткнуть.

‘ Вот почему вы хотите, чтобы он прошел первым. Москва пропустит первого, даже если они будут знать об этом. Они оставят все как есть, поверив, что это ты, и решив, что второй побег будет их единственным шансом заполучить Брамса Четыре. Это опасная игра, Берни. Если ты прав, тебя поймают.

- Но, может быть, я ошибаюсь, - сказал я.

26

‘ Не волнуйтесь, фрау доктор фон Мунте, ’ сказал я. - Ваш муж скоро вернется. Я выглянул в окно. Маленькие фруктовые и овощные садики тянулись во всех направлениях по равнине, а любопытный набор хижин и сараев при дневном свете выглядел еще более причудливо. Со всех сторон были навалены кучи песка, мешки с цементом и груды кирпичей, блоков и досок для дополнительных любительских строительных работ.

Наступил май. Фруктовые деревья, вьющиеся цветы, кустарники окружали здания. Там была сирень – ее запах витал повсюду – и вишневые деревья в снежном цвету, кадки с розами и карликовыми рододендронами. Но растительности было недостаточно, чтобы скрыть одноэтажное здание, которое сосед выкрасил в ярко-красный цвет и старательно провел шаткие линии желтым, чтобы создать эффект средневекового замка.

Маленький дом, принадлежавший семье Мунте, был более сдержанным. Выкрашенный в темно-зеленый цвет, чтобы гармонировать с окружающей обстановкой, его деревянные ставни украшали старомодные цветочные узоры. Сбоку от него стояла крошечная навесная теплица с горшочками с травами, ящиками с салатом-латуком и несколькими гвоздиками, расставленными так, чтобы ловить солнечные лучи. Сад тоже больше соответствовал пожилой паре; все было аккуратно, как на иллюстрации из руководства по садоводству.

‘ Почему вы велели ему сказать, что он плохо себя чувствует? ’ спросила она. Миссис Манте была сурового вида женщиной в черном платье с белым кружевным воротничком. Ее волосы были туго собраны на затылке в пучок, а на лице выделялись высокие скулы и прищуренные глаза, характерные для немецких общин Прибалтики. Голубые глаза и рыжевато-льняные волосы - обычное явление в Эстонии. ‘ Почему ты это сделал? Это было непроницаемое лицо, но в то же время спокойное, из тех, которые, за исключением нескольких морщин и пятен, остаются неизменными с раннего подросткового возраста до старости.

- Чтобы никто не удивился, когда он уедет из офиса на пару дней.

‘ Жаль, что мы не остались в квартире в Эркнере. Здесь у нас нет телевизора. Мне здесь так скучно.

‘ Твой сосед греется на солнышке. Почему бы тебе не провести полчасика на свежем воздухе? Владелец замка по соседству расстелил одеяло на своей крохотной лужайке. Теперь он наносил лосьон на обнаженную грудь и, настороженно нахмурившись, осматривал небо в поисках темных облаков.

‘ Нет. Он будет болтать со мной, - сказала миссис Манте. ‘ Он водитель автобуса на пенсии. Он сам по себе. Как только он начнет говорить, ты не сможешь его остановить. Он выращивает тюльпаны. Я ненавижу тюльпаны, а ты? Они похожи на пластик.’ Она стояла у крошечного окошка и смотрела на свои рододендроны и розы. ‘Уолтер так усердно работал над своими цветами. Он будет скучать по ним, когда мы будем где-нибудь в другом месте.

- Там будут другие розы и рододендроны, - сказал я.

‘ Даже сегодня утром он выходил опрыскивать розы. Я сказала, что это глупо, но он настоял на своем.

‘ В это время года им это необходимо, ’ сказал я. - У меня черные пятна.

- Ты пойдешь с нами? - спросил я.

- Я продолжаю.

- Полагаю, вы уже занимались подобными вещами раньше?

‘ Вы будете в полной безопасности, фрау фон Мунте. Это неудобно, но не опасно.

‘ Конечно, ты так говоришь, ’ раздраженно сказала она. - Это твоя работа - поощрять нас.

- К тому времени, как доктор фон Мунте вернется сюда, уже будет пора подумать об отъезде.

‘ Зачем ты заставил его проделать такой долгий путь сюда, прежде чем мы уедем? Почему мы не могли встретиться с ним в городе?

- Так и было задумано, - сказал я.

Она посмотрела на меня и покачала головой. ‘ Это для того, чтобы ты мог взглянуть на бумаги, которые он тебе принесет. Это для того, чтобы дать тебе шанс все отменить. Уолтер передал мне твои слова.

‘ Почему бы тебе не почитать твою книгу? - Спросил я. Это была антология под названием "Еще несколько рассказов из Польши". Два или три раза она начинала читать ее, а потом откладывала. Ее мысли были заняты другим. Я сказал: "Ничего не добьешься, если позволишь этим мыслям крутиться у тебя в голове".

"Откуда мне знать, что мой муж еще не в пути?"

-На Запад?

‘ Да. Откуда мне знать, что он еще не в пути?

- Он никуда не пойдет без вас, фрау фон Мунте.

‘ Возможно, это разочаровало тебя, - сказала она. В ее голосе прозвучали жесткие нотки удовлетворения. - Вы хотели, чтобы Уолтер поехал один, не так ли?

- Нет, - сказал я.

‘ О да, это ты. Ты договорился только об одном человеке. Ты собирался оставить меня здесь.

- Это то, что вам сказал доктор фон Мунте?

‘ Он доверяет мне. Таким всегда был наш брак.

‘ Что еще он тебе рассказал? - Спросил я. Я улыбнулся, чтобы смягчить свой вопрос.

- Я знаю, зачем он вернулся в свой офис, если ты это имеешь в виду.

- Тогда расскажи мне.

‘ Какая-то бумага, написанная от руки коммунистическим агентом. Кто-то, занимающий очень высокое положение в лондонской разведывательной службе.

Я не отрицал, что она была права.

‘ Да, ’ сказала она. - И ты узнаешь почерк и узнаешь, кто это.

- Надеюсь, что так, - сказал я.

‘ Интересно, но что ты будешь делать потом? Ты откроешь, кто это, или воспользуешься этим в своих целях?

-Почему ты так говоришь?

‘Для меня это очевидно", - сказала она. ‘Если бы вы хотели только раскрыть правду, вы могли бы отправить бумаги в Лондон. Но ты хочешь посмотреть на них. Ты хочешь быть тем, у кого есть власть.

- Приготовь, пожалуйста, еще кофе, пожалуйста.

‘Мой муж слишком мил’, - сказала она. "Он никогда не использовал бы ту власть, которой обладает, для собственного продвижения. Он делает то, что делает, из-за своих убеждений’. Я кивнул. Она подошла к крошечной раковине, которую можно было убрать в шкаф, когда ею не пользовались, наполнила электрический чайник и включила его. "Мы купили это Laube во время войны. Уолтер сказал, что бомбы были менее опасны в мягкой земле. Мы выращивали картофель, лук-порей и репчатый лук. Тогда, конечно, не было электричества, и нам приходилось долго ходить за питьевой водой.’ Она говорила как одержимая, подбоченившись и уставившись на чайник. Я обратил внимание на ее маленькие красные ручки и красные костлявые локти, когда она потирала их, как будто ей было холодно. До сих пор она скрывала свою нервозность, но она часто сопровождается подобным ознобом. Она подождала, пока чайник полностью закипит, прежде чем налить воду в кастрюлю. ‘У тебя есть жена?’ - спросила она. Она накрыла кофейник войлочной крышкой и теперь обхватила его раскрытыми ладонями, чтобы почувствовать его тепло. - Она что, весь день сидит дома и скучает?

‘ Она ходит на работу, ’ объяснил я. - Она работает со мной.

‘ Так вы и познакомились? Я познакомился с Уолтером в большом доме его родителей недалеко от Бернау. Ты же знаешь, они важная старинная семья.

‘ Я однажды встречался с отцом вашего мужа, - сказал я. ‘ Он был замечательным стариком. Я был всего лишь маленьким ребенком, но он говорил со мной как с равной. А несколько дней спустя он прислал мне экземпляр "Книги мюллерина" в кожаном переплете. Она была из его библиотеки, на обложке золотом было выбито его имя, а внутри - гравированный экслибрис. Мой отец сказал мне, что только дюжина книг из его библиотеки пережила войну. Он все еще у меня.

‘ Ребенком ты жила в Берлине. Это объясняет твой идеальный берлинский акцент. Теперь, когда она узнала, что я познакомился со стариной фон Мунте, она казалась более расслабленной. Сотни местных жителей пришли на похороны старого джентльмена. Они провели его в доме, где были похоронены все остальные члены семьи. Мой отец был сельским врачом. Он ухаживал за стариком до самого конца. Чем твой отец зарабатывал на жизнь?"

Он начинал клерком. В тридцатые годы он долгое время был безработным. Затем он пошел в армию. Началась война, и он стал офицером. После войны он остался в армии.

‘ Я, конечно, вторая жена Уолтера. Ида погибла во время одного из самых первых воздушных налетов. Она налила нам кофе. - У вас есть дети?

- Двое: мальчик и девочка.

‘ Конечно, это ребенок Иды – тот, кого он хочет видеть. Она пододвинула ко мне через стол большую чашку черного кофе жестом, в котором был элемент неприятия.

‘In São Paulo?’

‘ У него только один ребенок. Вот почему Уолтер так сильно в нем души не чает. Я надеюсь и молюсь, чтобы он не разочаровался.

- Разочарован в чем?

- Это так долго, - сказала она, как будто из-за этого шансы двух мужчин разочаровать друг друга были самоочевидны.

‘ Он наверняка будет благодарен, ’ сказал я. - Уолтер так много дал ему.

‘Он отдал своему сыну все’, - сказала она. "Он отдал ему каждый пенни, который заработал у тебя. Он дал ему жизнь, которая по праву принадлежала мне. Она отпила кофе. Ее слова были горькими, но лицо оставалось спокойным.

- А теперь его сын сможет поблагодарить вас обоих.

‘ Мы будем ему чужими. Его сын не захочет брать на себя бремя заботы о нас. И у Уолтера больше нет шансов заработать.

- Все будет хорошо, - туманно пообещал я.

Наше присутствие напомнит ему о его долге, и это его возмутит. Затем он начнет испытывать чувство вины из-за таких чувств и будет связывать нас с этой виной ’. Она отпила еще кофе. Очевидно, она много думала об этом. ‘ Я всегда была пессимисткой. Ваша жена тоже пессимистка?

"Она должна была быть оптимисткой, чтобы выйти за меня замуж", - сказал я.

- Вы так и не рассказали мне, как вы познакомились, - сказала миссис Манти.

Я пробормотал что-то о встрече с ней на вечеринке и подошел посмотреть в окно. Она приехала с двумя другими девушками. Дикки Кройер знал ее имя, и поэтому я сразу же подошел к ней с бутылкой "Сансера" и двумя пустыми бокалами. Мы танцевали под музыку из старого сломанного проигрывателя и обсуждали нашего хозяина, младшего клерка Министерства иностранных дел, который праздновал назначение в Сингапур.

Фиона печатала письма для туристической компании на Оксфорд-стрит. Это была временная работа, которая должна была закончиться на следующей неделе. Она спросила меня, не знаю ли я какой-нибудь действительно интересной работы для человека с хорошим образованием, который умел печатать и стенографировать на трех языках. Сначала я не подумал, что она говорит серьезно. Ее одежда и украшения придавали ей какой угодно вид, но только не отчаянно нуждающейся в работе.

- Она сказала мне, что осталась без работы, - сказал я.

В то время Брет Ренсселер организовывал операцию под прикрытием, которая проводилась в офисном здании в Холборне и обрабатывала отдельные данные из берлинского офиса. Нам нужен был персонал, и Брет уже решил, что мы не будем проходить обычную процедуру найма на государственную службу. Это заняло слишком много времени и включало слишком много формуляров и собеседований; что еще хуже, государственная служба отправляла к нам только тех кандидатов, которых Министерство иностранных дел уже решило, что они недостаточно хороши для них.

- Во что она была одета? - спросила миссис Манти.

‘ Ничего особенного, ’ сказал я. Это был облегающий свитер из ангорской шерсти. Я помню это, потому что потребовалось две химчистки и много чистки щеткой, чтобы удалить последние ворсинки шерсти с моего единственного хорошего костюма. Я спросил ее, где она научилась стенографии и машинописи, и она отпустила какую-то глупую шутку, из которой стало ясно, что она выпускница Оксфорда, а я притворился, что не понимаю такой тонкости. В этот момент Дикки Кройер попытался вмешаться в наш танец, но Фиона сказала, что разве он не видит, что она танцует с самым красивым мужчиной в зале?

- Но вы видели ее снова? - спросила миссис Манти.

У меня было назначено свидание с ней на следующий же вечер. И я хотел иметь возможность сказать, что у меня есть для нее работа. Это была привлекательная идея - держать ее в одном офисе со мной. Брету Ренсселеру не очень понравилась идея нанять кого-то, кого мы не проверили должным образом, но когда мы узнали, что она была родственницей Сайласа Гонта– который стал чем–то вроде легенды в Департаменте, он неохотно согласился. Сначала это было обусловлено тем, что она работала только вне моего офиса и не имела доступа к действительно секретным материалам или каких-либо контактов с нашими сотрудниками в Берлине. Но через несколько лет тяжелая работа и долгие часы работы привели к серии повышений, которые поставили ее в очередь на должность операционного директора.

- Я нашел ей работу, - сказал я.

- Возможно, она искала работу, а не вас, - сказала миссис Манте, склонив голову набок, чтобы показать мне, что это несерьезное предложение.

- Возможно, так оно и было, - сказал я.

Я наблюдал за двумя мужчинами в дальнем конце узкого переулка, который вел вверх от церкви Бухгольца. Они оба были в гражданской одежде, но безошибочно узнавали стасиса. Политикой правительства было то, что сотрудники тайной полиции никогда не носили бород или усов и одевались в штатское такого типа, который делал их сразу узнаваемыми для каждого восточного немца, который их видел. Все, кроме самых наивных, понимали, что были и другие полицейские в штатском, которых не так-то легко было заметить, но где, черт возьми, они были? ‘Фрау фон Мунте, ’ сказал я как ни в чем не бывало, - по переулку приближается пара полицейских, проверяющих каждый дом по очереди’. Я продолжал наблюдать за ними. Теперь я мог разглядеть, что там были еще двое мужчин – один в полицейской форме, – а за ними черный "Вольво", который с большой осторожностью вел себя по узкой полосе. За ним ехал микроавтобус с мигалкой на крыше. ‘ Четверо полицейских, ’ сказал я. - Возможно, больше.

Она подошла к окну, но у нее хватило здравого смысла отойти подальше. - Что это за полицейские? - спросила она.

‘ Из тех, у кого случаются Вольво, ’ сказал я. Из-за нехватки какой-либо твердой валюты импортный автомобиль могли приобрести только высшие чины или специальные подразделения.

‘ Что нам делать? Она не выказала ни малейшего признака страха. Будучи замужем за шпионом в течение пары десятилетий, я полагаю, она пережила бесчисленные кошмарные времена.

‘ Принеси из теплицы две коробки рассады, - сказал я. - Я только осмотрюсь здесь, прежде чем мы уйдем.

- Куда мы направляемся? - спросил я.

- Возвращаюсь к своей машине.

- Нам придется пройти мимо них.

‘ Они увидят нас, куда бы мы ни пошли. Лучше действовать нагло.

Она надела нелепую шляпу, похожую на феску, и закрепила ее в волосах жутковатого вида шляпными шпильками. Она оглядела комнату. Очевидно, было много вещей, которые она планировала взять с собой, но она достала из коробки под кроватью только меховую шубу и надела ее. Она вышла в оранжерею, вернулась и вручила мне коробку с рассадой, а одну оставила себе. Когда мы выходили, я улыбнулась соседу, растянувшемуся на одеяле перед своим замком. Он закрыл глаза и притворился спящим. Аккуратно закрыв за миссис Манте маленькую садовую калитку, я последовал за ней по дорожке к полицейским.

Они работали систематически, команда из двух человек на каждой стороне дорожки. Один человек должен был войти в сад и постучать в дверь, другой - следить за задней частью. Водитель машины был готов пристрелить любого, кто попытается убежать. На заднем сиденье "Вольво" находился еще один мужчина. Это был Ленин, старший офицер группы, арестовавшей Рольфа Маузера. Он растянулся на заднем сиденье и записывал имена и адреса в блокнот.

‘ Кто вы, куда направляетесь? - спросил один из полицейских, когда мы приблизились. Это снова был молодой саксонский призывник. Ему поручили тащиться по дорожке, чтобы сдерживать кусты, которые могли поцарапать лакокрасочное покрытие машины.

‘ Не ваше дело, молодой человек, ’ сказала миссис Манте. Она выглядела нелепо, стоя на солнышке с цветами в руках, в своем меховом пальто и кафеклатче в шляпе.

‘ Вы здесь живете? Он шагнул вперед, преграждая путь. Я заметил, что клапан его пистолетной кобуры расстегнут. Его руки были скрещены на груди - жест, который полицейским нравится считать дружелюбным.

‘ Здесь живете? ’ спросила миссис Манти. - За кого вы нас принимаете, за скваттеров?

Даже полицейский улыбнулся. Как бы ни выглядела миссис Манте, ее нельзя было спутать с одной из грязных длинноволосых поселянок, которых так часто показывают в новостях Западного сектора. - Вы знаете здесь кого-нибудь по имени Мунте?

‘ Я никого из этих людей не знаю, ’ презрительно сказала она. ‘ Я прихожу в это ужасное место только для того, чтобы купить то, чего нигде не могу достать. Мой сын помогает мне с этими гвоздиками. У него выходной, и он пригнал сюда свою машину. Десять марок за эти несколько саженцев. Это позор. Вам следовало бы побеспокоиться о спекулянтах, которые здесь процветают.

‘ Мы, - сказал полицейский. Он все еще улыбался, но не двигался.

Она наклонилась к нему поближе. ‘ Что ты делаешь? ’ громко прошептала она. ‘ Ты охотишься за изменой жены? Или шлюхи снова переехали сюда?

Он ухмыльнулся и отошел в сторону. "Ты слишком молода, чтобы разбираться в таких вещах, Мутти", - сказал он. Он обернулся и наблюдал, как мы, пошатываясь, шли с ящиками с растениями. ‘ Дайте дорогу занятым садоводам, ’ крикнул он полицейским позади себя. И они тоже отошли в сторону. Мужчина на заднем сиденье "Вольво" уставился в свои документы и ничего не сказал. Он, вероятно, подумал, что наши документы проверили.

27

Мой ящик с гвоздиками был таким тяжелым, что я вспотел к тому времени, как мы добрались до церкви в Бухгольце, но миссис Мунте не жаловалась. Возможно, она была намного сильнее, чем выглядела. Или, возможно, она выбрала для себя что-то полегче.

Бухгольц отмечает окончание трамвайного маршрута № 49. На мощеной деревенской площади стояли велосипеды пассажиров, которые жили за конечной остановкой. Их были сотни, разложенных на полках, сложенных, развешанных и сваленных в кучи; узкие дорожки, которые вели к ним, образовывали запутанный лабиринт. В этом лабиринте стоял человек. В руках у него была газета, и он читал ее с таким озабоченным видом, что это позволяло ему оглядываться по сторонам и смотреть вдоль улицы, словно ожидая прибытия трамвая. Это был Вернер Фолькманн; ни с чем нельзя было спутать большое медвежье туловище и короткие ноги, а также шляпу, сидевшую прямо на макушке его большой головы.

Он не подал виду, что видит меня, но я знал, что он выбрал это место, чтобы держать машину в поле зрения. Я открыл дверцы и положил растения в багажник, а миссис Манте - на заднее сиденье. Только тогда, когда миссис Мунте закрылась в машине и не могла нас слышать, Вернер перешел дорогу, чтобы поговорить со мной.

- Я думала, ты на другом конце города, - тихо сказала я, подавляя желание накричать на него.

‘ Наверное, все в порядке, ’ сказал Вернер. Он повернулся и посмотрел на улицу. Возле почтового отделения стояла полицейская машина, но водитель не проявлял к нам никакого интереса. Он разговаривал с полицейским в одном из длинных белых халатов, которые носят только дорожные полицейские. ‘ Четверо полицейских в штатском посетили офис вашего человека этим утром. Это было не более чем несколько вежливых вопросов, но это чертовски напугало его.

- Та же команда, что арестовала Рольфа Маузера, сейчас прочесывает Лаубена и спрашивает, не знает ли его кто-нибудь.

‘ Я знаю. Я видел, как они прибыли.

- Спасибо, Вернер.

‘ Мне нет смысла спешить туда, чтобы быть арестованным вместе с вами, - сказал Вернер, защищаясь. "Я могу больше помочь тебе бесплатно".

- Так где же он? - спросил я.

‘ Четвертый романс Брамса? Он вышел из своего кабинета вскоре после прихода на работу. Он вышел на улицу с маленьким дипломатом в руке и страдальческим выражением лица. Я не знал, что делать – здесь не было телефона, чтобы связаться с вами. Поэтому я попросил одного из моих людей схватить его. Я держался подальше. Он меня не знает. Я не хотел, чтобы он видел склад, поэтому попросил кого-нибудь отвезти его в Мюггельзее. Грузовик поедет отдельно. Потом я поднялся сюда, чтобы спросить тебя, стоит ли нам продолжать.

‘По крайней мере, давайте предпримем такую попытку, которая будет хорошо смотреться в отчете", - сказал я. - Давайте отвезем эту старушку в Мюггельзее и посадим в грузовик.

‘Вы хорошо прикрыли своего человека, ’ сказал Вернер. - Он работает в этом городе по меньшей мере двадцать лет, а я никогда не видел его до сегодняшнего дня.

- Глубокое прикрытие, - сказал я, подражая голосу Фрэнка Харрингтона в его наиболее тяжеловесных проявлениях.

Вернер улыбнулся. Ему нравилась любая шутка в адрес Фрэнка. Вернер сел за руль со стороны водителя. Он завел мотор и повернул машину на юг, к Берлинерштрассе и центру города. - До Мюггельзее по автобану будет быстрее, Вернер, - сказал я.

‘ Это вывело бы нас из Восточного сектора в Зону, ’ сказал Вернер. - Мне не нравится пересекать границу города.

‘ Я пошел этим путем, чтобы попасть сюда. Так быстрее.

Сегодня Химмельфарт – День Вознесения. Многие люди возьмут выходной, чтобы поплавать и позагорать. Это не официальный праздник, но многие пропускают занятия. Это единственный вид “изма”, который здесь действительно популярен. На дорогах, ведущих из города, будут полицейские. Они будут записывать имена, арестовывать пьяниц и вообще пытаться отговорить людей от отдыха всякий раз, когда им захочется пошалить ".

- Ты отговорил меня от этого, Вернер.

Миссис Мунте наклонилась вперед между сиденьями. ‘ Вы сказали, мы едем в Мюггельзее? Там будет многолюдно. В это время года он популярен.

‘Мы с Берни часто плавали там, когда были детьми", - сказал Вернер. ‘Гроссер Мюггельзее всегда первым прогревается летом и первым замерзает для катания на коньках. Здесь мелководье. Но вы правы, старшая госпожа, сегодня там будет многолюдно. Я мог бы пнуть себя за то, что забыл о празднике.

-Мой муж там будет? - спросила я.

Я ответил ей: ‘Твой муж уже там. Мы присоединимся к нему, и к ночи ты пересечешь границу".

Прошло совсем немного времени, прежде чем мы увидели первых гуляк. В повозке пивовара было с дюжину или больше мужчин. Такие конные повозки с пневматическими шинами все еще распространены в Восточной Европе. Но этот был украшен гирляндами из листьев и цветов и цветной бумаги. А прекрасные серые в яблоках лошади были специально ухожены, с гривами, украшенными яркими лентами. Мужчины в повозке были в забавных шляпах – многие из них с черными тульями – и рубашках с короткими рукавами. Некоторые были одеты в любимый символ статуса Восточной Европы - синие джинсы. И, естественно, там были западные футболки, на одной из которых было написано "Я люблю Дейтона-Бич, Флорида", а на другой "Der Tag geht . , , Johnnie Walker kommt’. Лошади шли очень медленно, а мужчины в перерывах между глотками пива, криками прохожим и свистом вслед девушкам очень громко распевали. Они громко приветствовали нас, когда наша машина проехала мимо них.

По мере того, как мы добирались до Кепеника, таких вечеринок становилось все больше. Группы мужчин стояли под деревьями на краю дороги, молча курили и выпивали с безошибочно присущей немцам самоотверженностью. Другие мужчины смеялись и пели; некоторые крепко спали, аккуратно уложенные, как бревна, в то время как другие были тяжело больны.

Вернер остановил машину у плотины Мюггельхаймер. Других машин видно не было. Дорогу затемняли высокие ели. Этот обширный лес тянулся до озер по обе стороны дороги и далеко за ее пределами. Не было никаких признаков большого грузовика Вернера с шарнирно-сочлененной конструкцией, но он заметил его водителя, стоявшего на обочине. Он был рядом с одним из поворотов, узких путей, которые вели к краю Мюггельзее.

‘ Что это? - С тревогой спросил его Вернер.

‘ Все в порядке, ’ сказал мужчина. Это был крупный мускулистый мужчина с красной шеей, одетый в комбинезон с нагрудником и красно-белую шерстяную шапочку вроде тех, что носят британские футбольные болельщики. ‘У меня был грузовик здесь, как мы и договаривались, но толпа этих сумасшедших ... ’ Он указал на несколько небольших групп людей, стоящих на автостоянке через дорогу. ‘Они начали карабкаться по всему этому. Мне пришлось его передвинуть. ’ У него был самый сильный берлинский акцент, который я когда-либо слышала. Он говорил как один из комиков старого образца, которых до сих пор можно услышать рассказывающими берлинские анекдоты в нелицензионных кабаре на задворках Шарлоттенбурга.

- Где ты сейчас? - спросил Вернер.

‘ Я съехал с дороги на один из таких пожароопасных участков, ’ сказал водитель. ‘ Земля не такая твердая из–за этих проклятых дождей на прошлой неделе. Я тяжелый, ты же знаешь. Застрянем, и у нас будут проблемы.

- Это другая, - сказал Вернер, кивнув головой в сторону миссис Манте на заднем сиденье.

‘ Она не выглядит слишком тяжелой, ’ сказал водитель. ‘ Сколько вы весите, фройляйн? Около пятидесяти килограммов? Он ухмыльнулся ей. Миссис Манте, которая, очевидно, весила вдвое больше, не ответила. - Не стесняйтесь, - сказал водитель.

- А этот человек? - спросил Вернер.

‘ А, ’ сказал водитель, ‘ герр профессор. Он был из тех немцев, которые называют любого пожилого, хорошо одетого соотечественника ‘профессором’. ‘ Я отправил его в ресторан на берегу озера выпить чашечку кофе. Я сказал ему, что кто-нибудь придет за ним, когда мы будем готовы.

Пока он говорил это, я увидел черный "Вольво" и микроавтобус, ехавшие по дороге со стороны Мюггельхайма. Они бы хорошо проехали по автобану, включив фары, чтобы получить приоритет в потоке машин, или включив сирену, чтобы выехать на скоростную полосу.

‘ Позови профессора, ’ сказал мне Вернер. - Я отвезу старушку туда, где припаркован грузовик, и вернусь, чтобы встретить вас здесь.

Когда я спешил по лесной тропинке к озеру, я услышал странный шум. Это был обычный ревущий звук, который издают волны, когда их засасывает обратно через гальку на длинном каменистом пляже. Когда я приблизился к ресторану под открытым небом, стало громче, но это не подготовило меня к сцене, которую я там увидел.

Ресторан в помещении был закрыт по будням, но на берегу озера в Биргартене толпились сотни мужчин в нетрезвом состоянии. В основном это были молодые рабочие, одетые в яркие рубашки и джинсовые брюки, но некоторые были в пижамах, а у некоторых были арабские головные уборы, и многие из них принесли традиционный для Химмельфарта черный цилиндр. Я не видел ни одной женщины, только мужчин. Они выстроились в длинные очереди к раздаточному бару с надписью "Getränke" и не менее длинная очередь к бару с надписью "Kaffee", где подавали только пиво в полулитровых пластиковых стаканчиках. Столы были заставлены десятками сложенных вместе пустых пластиковых стаканчиков, и еще больше пустых было разбросано по цветочным клумбам и выстроено вдоль низких разделительных стен.

-Хайлигер бим-бам!- сказал пьяный позади меня, удивленный этим зрелищем не меньше моего.

Рев вырывался из горла мужчин, когда они смотрели, как резиновый мяч подбрасывают высоко в воздух. Он поднялся над их головами и описал дугу в голубом небе, прежде чем опуститься, чтобы встретить еще один умело поставленный ботинок, который отправил его обратно в небо.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы заметить Мунте. Каким-то чудом он нашел стул и сидел за столиком на берегу озера, где было немного меньше народу. Казалось, он был единственным человеком, который пил кофе. Я присел на низкую стенку рядом с ним. Других стульев поблизости не было; предусмотрительный персонал, без сомнения, убрал их из опасной зоны. ‘ Пора идти, ’ сказал я. ‘ Твоя жена здесь. Все в порядке.

- Я достал это для тебя, - сказал он.

‘ Спасибо, ’ сказал я. - Я знал, что ты согласишься.

‘ Половина клерков в моем отделе тоже взяла выходной. Мне не составило труда войти в кабинет шефа, найти папку и взять ее себе.

- Мне сказали, что к вам приходила полиция.

‘ В офис приходила полиция, ’ поправил он меня. - Я ушел до того, как меня нашли.

- Они вышли на Бухгольца, - сказал я.

‘ Я пытался придумать какой-нибудь способ предупредить вас, когда ко мне на улице подошел мужчина и привел меня сюда. Он сунул руку в карман и достал коричневый конверт. Он положил его на стол. Я оставил его там на мгновение. - Ты не собираешься открыть его и заглянуть внутрь? - спросил он.

‘ Нет, ’ сказал я. Неподалеку от нас собрался духовой оркестр из шести человек. Теперь они издавали все те звуки, которые музыканты должны издавать перед тем, как начать играть музыку.

‘ Вы хотите увидеть надпись. Вы хотите узнать, кто предатель в Центральном управлении Лондона.

- Я знаю, кто это, - сказал я.

- Ты хочешь сказать, что догадался.

‘ Я знаю. Я всегда знал.

"Я рисковал своей свободой, чтобы получить это сегодня утром", - сказал он.

‘ Прости, - сказал я. Я взял конверт и повертел его в руках, размышляя, что делать. Наконец я вернул его ему. ‘Отвези это в Лондон", - сказал я. ‘Отдай это Ричарду Кройеру – это худощавый парень с вьющимися волосами и обгрызенными ногтями – убедись, что больше никто этого не получит. А теперь нам пора идти. Полиция, похоже, выследила нас здесь. Это те же самые люди, которые ездили в Бухгольц.

‘ Моя жена– она в безопасности? Он в тревоге вскочил на ноги. Как только он это сделал, духовой оркестр заиграл застольную песню.

‘ Да, я говорил вам. Но мы должны спешить. Я уже видел, как они подъезжают. Я видел Ленина в его длинном коричневом кожаном пальто и с маленькой бородкой. На нем тоже была коричневая кожаная кепка и очки в металлической оправе. Лицо его было суровым, а глаза скрывались за яркими бликами линз. Рядом с ним был молодой саксонский призывник, бледный и встревоженный, как ребенок, потерявшийся в большой толпе. Было необычно иметь призывника в такой команде. Влияние его отца, должно быть, было значительным, подумал я. Четверо полицейских внезапно остановились в конце дорожки, удивленные, точно так же, как и я, впервые увидев толпу.

Музыка оркестра звучала громко. Слишком громко, чтобы разговор был легким. Я схватил Мунте за руку и поспешно потащил его в толпу мужчин, которые взялись за руки и пытались танцевать вместе. Один из них – мускулистый парень с вьющимися усами – был одет поверх одежды в полосатую пижаму. Он схватил Мунте и сказал: "Комм, Ватер. Tanzen.’

‘ Я не твой отец, - услышала я слова Мунте, когда встала на цыпочки, чтобы увидеть полицейских. Они не двигались. Они остались в дальнем конце пивного сада, недоумевая, как можно было кого-то найти в такой толпе. Ленин похлопал по плечу одного из мужчин постарше и отправил его вдоль очереди за пивом. Он отправил четвертого человека обратно по тропинке; без сомнения, он собирался привести еще людей из микроавтобуса.

Во второй раз Мунте высвободил свою руку из руки мужчины в пижаме. -Я бин ватерлос, ’ печально сказал мужчина. "Безотцовщина" притворился, что плачет. Его друзья смеялись и раскачивались в такт музыке ом-па-па. Я схватила Мунте и протолкнулась сквозь толпу танцующих. Оглянувшись, я увидел Ленина в кожаной шапке, который забирался на кадку с цветами, чтобы видеть происходящее поверх голов толпы. Танцы вокруг него прекратились, и футбольный мяч покатился по ступенькам, не обращая на это внимания.

‘ Иди в ту сторону, между деревьями, ’ сказал я Мунте. ‘ Ты встретишь широкоплечего мужчину примерно моего возраста, в пальто с каракулевым воротником. В любом случае, продолжайте ехать по дороге, пока не увидите очень большой грузовик с ярко-желтым брезентом с надписью “Underberg". Остановите грузовик и садитесь внутрь. Твоя жена, наверное, уже там.

- А как насчет тебя? - спросил я.

- Я постараюсь задержать полицию.

- Это опасно, Бернд.

- Начинай.

‘ Спасибо тебе, Бернд, ’ серьезно сказал старик. Мы оба знали, что после Веймара это было то, что я должен был сделать для него.

‘ Иди, а не беги, - крикнул я, когда он неторопливо зашагал прочь. Его темный костюм гарантировал, что вскоре его поглотит лесной мрак.

Я протолкался к краю озера. Несколько человек вышли на маленький пирс и забрались в маленькую парусную лодку. Теперь кто-то пытался отвязать швартовные канаты, но неуклюжему пьянице это оказалось нелегко. Один из сотрудников ресторана что-то кричал мужчинам, но они не обращали на это внимания.

Очень громкие возгласы снова привлекли мое внимание к пивному саду. Трое молодых пьяниц прогуливались по верхушке низкой стены. Каждый нес кувшин с пивом и был одет в черный цилиндр, и в остальном каждый был обнажен. Через каждые несколько шагов они останавливались, низко кланялись в ответ на аплодисменты, а затем пили из кувшинов.

Рядом с Лениным были три его соратника, когда он локтями прокладывал себе путь сквозь бормочущую толпу отдыхающих, чье ликование было подавлено его присутствием. Думая, что полицейские пришли, чтобы проверить прогульщиков на работе, и собирались арестовать "стрейкеров", зрители были возмущены. Опьянение придало им достаточно смелости, чтобы показать свое негодование. Раздались свистки. Четверых полицейских толкали. Им противостоял особенно крупный противник, бородатый мужчина в спортивной рубашке и джинсах, который, казалось, был полон решимости преградить им путь. Но они были обучены справляться с подобными ситуациями. Как и все копы, они знали, что быстрые действия с четко рассчитанной степенью насилия - это то, от чего зависит контроль над толпой. Один из полицейских в форме вырубил бородатого мужчину ударом дубинки. Ленин трижды дунул в свой свисток – чтобы показать, что на вызове было еще много полицейских, – и они ринулись дальше сквозь толпу, которая расступилась, освобождая им дорогу.

К этому времени Мунте углубился в лес ярдов на сто или больше и скрылся из виду, но Ленин, очевидно, заметил его, потому что, пробравшись сквозь самую гущу людей, бросился бежать.

Я тоже побежал, выбирая тропинку, которая пересекалась бы с тропинкой полицейских. Я бежал рядом с ними через упругий подлесок темного леса. Ленин оглянулся, чтобы посмотреть, кто его преследует, увидел меня и снова посмотрел вперед. ‘Сюда!’ - Крикнул я и направился вниз по тропинке, которая вела обратно к озеру.

Какое-то время Ленин и трое его подчиненных продолжали идти тем же путем, которым ушел Мунте. Несомненно, старик уже слышал, как они идут за ним. ‘ Вы четверо! - Сюда! - крикнул я с таким высокомерием, которое должно было убедить их в моем старшинстве. ‘ Сюда, чертовы дураки. Он направляется к лодке!

Мужчины все еще мчались за Лениным, а я продолжал идти по тропинке. Это был мой последний шанс. - Вы слышите меня, идиоты? - спросил я. - Сюда! - крикнул я, задыхаясь. - Сюда, говорю!

Мое отчаяние, должно быть, послужило убедительным фактором, потому что Ленин изменил направление и зашагал по лесной подстилке, его амуниционные ботинки сотрясали землю, глазные яблоки были расширены, а лицо ярко-красным от напряжения. ‘Лодка спрятана", - крикнул я, объясняя, как я предполагал, полное отсутствие какой-либо лодки, когда они доберутся до воды. Я махнул полицейским в форме проезжать мимо меня, а затем пошел обратно по тропинке, как будто ожидал увидеть еще полицейских, которым, возможно, понадобится руководство.

Но к тому времени, как я прошел пятьдесят ярдов вверх по тропинке, Ленин добрался до набережной и не нашел ни лодок, ни мест на берегу озера, где можно было бы что-нибудь спрятать. Он послал молодого саксонского призывника обратно, чтобы найти меня.

- Остановитесь, сэр, - сказал полицейский с тем же безошибочным акцентом.

‘ Сюда! - Крикнул я, блефуя до конца.

‘ Остановитесь, сэр, ’ снова сказал полицейский. - Остановитесь, или я стреляю. В руке у него был пистолет. Я рассудил, что парень-призывник, который спорил с руководителем своей группы по задержанию, вполне мог быть из тех, кто нажмет на курок. Я остановился. - Ваше удостоверение личности, пожалуйста, сэр, - сказал полицейский.

Я видел, как Ленин бредет обратно по тропинке, тяжело дыша и гневно заламывая пальцы. Игра окончена. ‘ Я просто пытался помочь, ’ сказал я. - Я видел, как он шел сюда.

‘ Обыщите его, ’ сказал Ленин саксонскому мальчику. Он остановился, чтобы перевести дыхание. ‘ Тогда отведите его обратно и заприте. ’ Другому полицейскому он сказал: ‘ Мы поедем на Мюггельхаймер-дамм, но, вероятно, мы их потеряли. Должно быть, их там ждала машина. Он подошел ко мне совсем близко и пристально посмотрел в глаза. "Мы все узнаем от этого человека".

28

Они заперли меня в кабинете полицейского управления. Там было зарешеченное окно и врезной замок; они решили, что я не настолько опасен, чтобы нуждаться в тюремной камере. В каком-то извращенном смысле меня это возмутило. И еще меня возмутил тот факт, что Ленин послал саксонского парня провести первый допрос. ‘Как вас зовут и кто у вас работает?" – вся такая чушь. И всегда этот акцент. Я все пытался угадать точное местоположение его родного города, но он не хотел участвовать в этой игре. Я думаю, он был из какого-то маленького городка в немецкой глубинке, где Польша встречается с Чехословакией. Но я застал его врасплох, рассказав о его акценте и его семье. И когда я внезапно перевел тему разговора на фиаско в Мюггельзее, он проговорился, что Мунте сбежали. Я кивнул и попросил его принести что-нибудь поесть так быстро, что, по-моему, он даже не заметил, что сказал.

После того, как парень-саксонец закончил, они оставили молодого полицейского с ничего не выражающим лицом сидеть со мной в офисе, но он не реагировал на мой разговор. Он ничего не сказал и даже не посмотрел на меня, когда я подошла посмотреть в окно. Мы находились на верхнем этаже здания, которое международное разведывательное сообщество называет "Норманненштрассе", здания Службы государственной безопасности Восточной Германии в районе Берлин-Лихтенберг.

С этой стороны здания я мог смотреть вниз на Франкфуртскую Аллею. Эта широкая дорога является главной магистралью Берлина на восток, и по ней постоянно шел интенсивный транспорт. Погода стала еще холоднее, и единственными людьми на улице были служащие Министерства государственной безопасности, которые в конце рабочего дня спускались по ступенькам метро на Магдалененштрассе.

Ленин присоединился к веселью около полуночи. Они, конечно, забрали мои наручные часы вместе с деньгами, пачкой французских сигарет и швейцарским армейским ножом, но я слышал, как церковные или муниципальные часы бьют каждый час. Ленин был любезен. Он даже рассмеялся моей шутке насчет кофе. Он оказался старше, чем я предполагал: возможно, моего возраста. Неудивительно, что погоня по лесу заставила его надуться. На нем был коричневый вельветовый костюм с верхним карманом на пуговицах и тесьмой по краям лацканов. Я гадал, сшил ли он его сам или позаимствовал у какого-нибудь старого деревенского портного в отдаленной части Венгрии или Румынии. Он любил путешествовать; он сам мне об этом говорил. Затем он рассказал о старых американских фильмах, о времени, которое он провел в полиции безопасности на Кубе, и о своей любви к английским детективам.

Он достал свои крошечные сигары и предложил мне одну; я отказался. Это была стандартная уловка следователя.

‘Я не могу их курить", - сказал я ему. "У меня от них болит горло".

‘ Тогда я предлагаю нам обоим выкурить французские сигареты, которые мы взяли у вас. Разрешите?

Я был не в том положении, чтобы возражать. ‘ Хорошо, ’ сказал я. Он достал из кармана пальто мою полупустую пачку "Голуаз" и взял одну, прежде чем подвинуть пачку ко мне.

- Я нашел сигареты "Вестерн" в поезде метро, - сказал я.

Он улыбнулся. ‘ Именно это я написал в протоколе ареста. Думаешь, я не слушаю, что ты говоришь? Он бросил мне зажигалку. Он был западного производства, одноразовый, с видимым запасом топлива. Его было очень мало, но он работал. ‘Теперь мы уничтожим улики, сожгв, ты и я. Правильно?’ Он заговорщически подмигнул.

Ленин, который говорил, что его настоящее имя Эрих Стиннес, обладал энциклопедической памятью; он мог бесконечно перечислять имена своих любимых авторов – ибо их было много и они были разными – и, казалось, знал в ошеломляющих подробностях каждый сюжет, написанный ими. Но он говорил о вымышленных персонажах так, как будто они были живыми. "Вы думаете, - спросил он меня, - что Шерлоку Холмсу, столкнувшемуся с преступником из какой-то иностранной культуры, было бы труднее раскрыть его?" Возможно, это правда, что он эффективен только тогда, когда работает против преступника, разделяющего кредо английского джентльмена?

‘Это просто сказки", - сказал я. "Никто не принимает их всерьез".

‘Я отношусь к ним серьезно", - сказал Ленин. "Холмс - мой наставник".

‘ Холмса не существует. Холмса никогда не существовало. Это просто болтовня.

‘Как вы можете быть таким обывателем", - сказал Ленин. - В "Знаке четырех"Холмс сказал, что, когда вы исключаете невозможное, все, что остается, каким бы невероятным оно ни было, должно быть правдой. От такого восприятия нельзя легко отмахнуться".

- Но в Этюде в алых тонах он сказал почти противоположное, ’ возразил я. - Он сказал, что, когда факт противоречит длинной цепи умозаключений, он неизменно оказывается способным к какой-то другой интерпретации.

‘А, так вы верующий’, - сказал Ленин. Он затянулся "Голуазом". ‘В любом случае, я не называю это противоречием’.

‘ Послушай, Эрих, ’ сказал я. - Все, что я знаю о Шерлоке чертовом Холмсе, - это любопытный случай с собакой ночью.

Ленин махнул рукой, чтобы я замолчал, откинулся на спинку стула, соединив кончики пальцев, и сказал: ‘Да, "Сильвер Блейз”’. Нахмурившись, он попытался вспомнить точные слова: ‘Собака ничего не делала ночью. Это был любопытный инцидент".

‘ Совершенно верно, Эрих, дружище, ’ сказал я. - И, как один поклонник Шерлока Холмса другому, не могли бы вы объяснить мне не менее странное отсутствие какой-либо чертовой попытки допросить меня.

Ленин слегка улыбнулся поджатыми губами, как священник, услышавший рискованную шутку епископа. ‘ И это именно то, что я бы сказал на твоем месте, англичанин. Я сказал своему начальнику, что старший сотрудник службы безопасности из Лондона будет удивляться, почему мы не следуем обычной процедуре. - Он начнет надеяться, что с ним будут обращаться по-особому, - сказал я. Он подумает, что мы не хотим, чтобы он знал нашу процедуру допроса. И он подумает, что это потому, что он очень скоро уезжает домой. И как только заключенный начинает думать в этом направлении, он очень плотно закрывает рот. После этого могут потребоваться недели, чтобы вытянуть из него что-нибудь.

‘ И что сказал ваш начальник? - Спросил я.

‘ Его точные слова мне не разрешено разглашать. ’ Он виновато пожал плечами. - Но, как вы сами можете видеть, он не прислушался к моему совету.

- Что меня следует допрашивать, пока я еще теплый?

Он полуприкрыл глаза и кивнул; снова это была манера священнослужителя. ‘ Это то, что следовало сделать, не так ли? Но ты ничего не можешь сказать этим дежурным.

- Я знаю, - сказал я.

‘ Да. Ты знаешь, каково это, и я тоже, - сказал он. ‘ Мы оба занимаемся сложной стороной бизнеса. Я был на Западе несколько раз, точно так же, как вы приехали сюда. Но те, кто получает повышение по службе и большую зарплату, – партийные ублюдки, привязанные к рабочему столу. Как вам повезло, что партийная система не работает против вас все время".

‘ У нас есть, ’ сказал я. - Это называется Итон и Оксбридж.

Но Ленина было не остановить. ‘В прошлом году мой сын получил оценки, которые позволили ему поступить в университет, но он уступил место какому-то парню с более низкими оценками. Когда я пожаловался, мне сказали, что это официальная политика - отдавать предпочтение детям родителей из рабочего класса по сравнению с детьми из профессиональных классов, к которым они относят и меня. Черт, сказал я, вы преследуете моего сына, потому что его отец был достаточно умен, чтобы сдать экзамены? Что это за рабочее государство?"

- Вы записываете этот разговор?

‘ Чтобы они могли посадить меня в тюрьму вместе с тобой? Ты думаешь, я сумасшедший?

- Я все еще хочу знать, почему меня не допрашивают.

‘ Скажи мне, ’ сказал он, внезапно наклоняясь вперед, затягиваясь сигаретой и задумчиво выпуская дым, пока формировал в уме вопрос. - Сколько ты получаешь суточных?

- Я не понимаю.

‘Я не спрашиваю тебя, чем ты зарабатываешь на жизнь", - сказал он. "Все, что я хочу знать, это сколько они платят вам на ежедневные расходы, когда вы находитесь вдали от дома".

‘ Сто двенадцать фунтов стерлингов в день на еду и проживание. Потом у нас будут дополнительные расходы, плюс командировочные.

Ленин выпустил струю дыма жестом, демонстрирующим его возмущение. ‘И они даже не платят нам дневную норму. Кассирша настаивает, чтобы мы все записывали. Мы должны отчитываться за каждый потраченный пенни.

- Вот такую маленькую черную книжечку я бы не хотел хранить, - сказал я.

‘ Компрометирующий. Верно. Именно так. Хотел бы я вбить этот факт в головы идиотов, которые руководят этим бюро.

-Ты ничего из этого не записываешь?

‘Позвольте мне сказать вам кое-что по секрету", - сказал Ленин. ‘Час назад я разговаривал по телефону с Москвой. Я умолял их позволить мне допросить тебя по-своему. Нет, сказали они. Полковник КГБ сейчас в пути, Москва говорит – они продолжают это говорить, но он так и не прибывает – вам приказано ничего не предпринимать, кроме содержания заключенного под стражей. Тупые ублюдки. Вот тебе и Москва. ’ Он затянулся и сердито выпустил дым. - Честно говоря, если бы вы не выдержали и полностью признались мне в том, что у вас есть агент в Московском Центральном комитете, я бы зевнул.

- Давай попробуем тебя, - сказал я.

Он ухмыльнулся. ‘ Что бы ты сделал на моем месте? Этот полковник КГБ заберет твое досье, когда прибудет сюда завтра утром. Как ты думаешь, он похвалит меня за работу, проделанную до его приезда? Черта с два он это сделает. Нет, сэр, я не собираюсь ничего вытягивать из вас для этих партийных шишек.

Я кивнул, но его поведение меня не обмануло. Я давно понял, что только очень набожные люди играют с ересью. Только иезуит жалуется на папу римского, только преданный родитель высмеивает своего ребенка, только сверхбогатые люди подбирают гроши в канаве. А в Восточном Берлине только истинно верующие люди говорят об измене с такой уверенностью.

Они отвели меня вниз в семь часов следующего утра. Незадолго до этого я слышал, как подъехали машины и мужчины закричали так, как кричат командиры охраны, когда хотят произвести впечатление на какую-нибудь заезжую шишку.

По восточноевропейским стандартам это был шикарный офис: финский стол и стулья современного дизайна, а на полу лежал коврик из овчины. Слабый аромат дезинфицирующего средства смешивался с дешевым ароматом средства для мытья полов. Так пахла Москва.

Фиона не сидела за письменным столом; она стояла в стороне от комнаты. Мой друг Ленин чопорно стоял рядом с ней. Очевидно, он проинструктировал ее, но авторитет Фионы был укреплен тем властным тоном, с которым она его отпустила. ‘Иди в свой офис и займись этим. Я позвоню, если ты мне понадобишься, - сказала она на том бойком русском, которым я всегда восхищался. Итак, так называемый Эрих Стиннес был русским – без сомнения, офицером КГБ. Что ж, он чертовски хорошо говорил по-берлински по-немецки. Возможно, он вырос здесь, сын оккупанта, как и я.

Фиона выпрямила спину и посмотрела на меня. - Ну? - спросила она.

- Привет, Фиона, - сказал я.

‘ Ты догадался? Она выглядела по-другому; возможно, жестче, но увереннее и расслабленнее. Должно быть, это было облегчением - быть самой собой после целой жизни обмана. - Иногда я был уверен, что ты угадал правду.

‘ Какие догадки были нужны? Это было очевидно, или должно было быть.

‘ Так почему же ты ничего не предпринял? В ее голосе звучала сталь. Это было так, как если бы она заставляла себя быть такой же роботизированной, как весовая машина.

‘ Ты знаешь, как это бывает, ’ сказал я неопределенно. ‘ Я продолжал думать о других объяснениях. Я подавил это. Я не хотел в это верить. Ты не совершал никаких ошибок, если ты это имеешь в виду. Конечно, это было неправдой, и она это знала.

‘ Мне не следовало писать это проклятое заявление от руки. Я знал, что эти дураки оставят его в папке. Они обещали ...

‘ В этом офисе есть что-нибудь выпить? - Спросил я. Теперь, когда мне пришлось посмотреть правде в глаза, я обнаружил, что это легче, чем иметь дело с ужасом. Возможно, любой страх хуже реальности, точно так же, как любая надежда лучше осуществления.

‘ Может быть. - Она выдвинула ящики стола и нашла почти полную бутылку водки. - Это подойдет?

- Подойдет все, что угодно, - сказал я, доставая с полки чайную чашку и наливая себе порцию.

- Тебе следует завязывать с выпивкой, - бесстрастно сказала она.

‘ Ты не упрощаешь задачу, - сказал я. Я отпил немного и налил еще.

Она одарила меня мимолетной улыбкой. - Лучше бы все так не заканчивалось.

"Это звучит как реплика из Голливуда", - сказал я.

- Ты сам себе все усложняешь.

- Мне это не нравится.

- Я всегда ставил условием, что с тобой ничего не случится. Каждое задание, которое ты выполнял после того случая в Гдыне, я обеспечивал твою безопасность.

"Ты предала все задания, которые я выполнял, вот в чем правда". Это было унизительно - то, как она защищала меня.

‘ Ты выйдешь на свободу. Ты выйдешь на свободу сегодня утром. То, что Вернер потребовал этого, не имело значения.

‘Werner?’

‘ Он встретил меня на машине в аэропорту Берлин-Тегель, когда приземлился мой самолет. Он держал меня на мушке пистолета. Он угрожал мне и заставил пообещать освободить тебя. Вернер - школьник, ’ сказала она. - Он играет в школьные игры и испытывает ту же школьную преданность, что и ты, когда я впервые встретила тебя.

- Может быть, это была моя потеря, - сказал я.

‘ Но не моя выгода. Она подошла ближе, чтобы взглянуть на меня в последний раз. ‘ Это был хороший трюк - сказать, что ты перейдешь дорогу первым. Это навело меня на мысль, что я смогу добраться сюда вовремя, чтобы успеть на Четвертого Брамса, вашего драгоценного фон Мунте.

- Вместо этого ты поймал меня, - сказал я.

‘ Да, это было умно, дорогая. Но, предположим, я останусь с тобой?

‘ Ты этого не сделаешь, ’ сказал я. ‘ Тебе не подошло бы мое присутствие рядом. В советской тюрьме я был бы для тебя помехой. А заключенный муж не соответствовал бы тому общественному сознанию, о котором ты так заботишься.

- Ты прав.

- По крайней мере, ты пытаешься найти оправдания, - сказал я.

‘ Зачем мне беспокоиться? Ты все равно не поймешь, - сказала она. "Вы просто говорите о классовой системе и отпускаете шутки о том, как она работает. Я что-нибудь сделаю с этим".

‘ Не объясняй, - сказал я. - Оставь мне что-нибудь загадочное.

- Ты всегда будешь той же заносчивой свиньей, с которой я познакомился на вечеринке у Фредди Спрингфилда.

- Мне хотелось бы думать, что я был хоть немного умнее того человека, которого ты тогда выставил дураком.

‘ Тебе не о чем жалеть. Ты вернешься в Лондон и займешь стол Дикки Кройера. К концу года вы уволите Брета Ренсселера с работы.

- А я смогу?

‘Я сделала тебя героем", - горько сказала она. ‘Ты заставил меня бежать в укрытие, и в то время, когда никто другой не подозревал правды. Пока ты не позвонил по поводу рукописного отчета, я думал, что смогу продолжать вечно.

Я не ответил. Я корил себя за то, что много лет назад не признал правду – что я был самым ценным приобретением Фионы. Кто поверит, что Бернард Сэмсон может быть женат на иностранном агенте и не осознавать этого? Ее брак со мной усложнил ее жизнь, но это обеспечило ей безопасность.

‘ И вы спасли своего драгоценного агента. Вы доставили Брамса Четвертого домой в целости и сохранности, чтобы всем вашим другим агентам снова стало легче дышать.

Я по-прежнему ничего не говорил. Возможно, она водит меня за нос. Пока я не был уверен, что Мунте в безопасности, я предпочитал прикидываться дурочкой на эту тему.

‘ О да. Ты - пример профессионального успеха, моя дорогая. Катастрофа заключается только в твоей семейной жизни. Ни жены, ни дома, ни детей.

Она злорадствовала. Я знал, что она хотела спровоцировать меня на вспышку дурного настроения. Я узнавал этот тон по другим временам, другим местам и другим спорам. Таким тоном она иногда критиковала Вернера, мою грамматику, мой акцент, мои костюмы, моих старых подружек.

- Теперь я могу идти?

‘ Офицер, производивший арест, майор Эрих Стиннес, доставит вас на контрольно-пропускной пункт Чарли в девять часов. Все подготовлено. С вами все будет в порядке. Она улыбнулась. Она наслаждалась возможностью показать мне, какой властью она обладает. Она была полковником КГБ; они будут относиться к ней хорошо. КГБ заботится о своих, они всегда так делали. Это только к остальному миру они относятся как к грязи.

Я повернулся, чтобы уйти, но женщины не позволят ничему так закончиться. Им всегда приходится усаживать вас за стол на лекции, или писать вам длинное письмо, или следить за тем, чтобы у них было не только последнее слово, но и последняя мысль.

‘Дети пойдут в лучшую школу в Москве. Это было частью моих договоренностей. Я мог бы устроить так, чтобы у вас был безопасный проход, чтобы время от времени видеться с ними, но обещать не могу.

- Конечно, нет, - сказал я.

‘ И я не могу отправить их с визитом в Англию, дорогая. Я просто не могла доверять тебе в том, что ты отправишь их обратно, не так ли?

‘ Нет, ’ сказал я. ‘ Ты не мог. Теперь я могу идти?

- Я погасил овердрафт и положил на твой счет шестьсот долларов, чтобы расплатиться с няней. И сотню на кое-какие неоплаченные счета. Я все это записал и оставил письмо мистеру Муру, управляющему банком.

-Хорошо.

‘ Генеральный прокурор, конечно, пошлет за вами. Вы можете сказать ему, что официальная политика на этом этапе заключается в том, чтобы не предавать огласке мое дезертирство. Я думаю, это его вполне устроит после всех скандалов, от которых пострадала служба за последний год".

- Я передам ему, - пообещал я.

‘ Тогда прощай, дорогая. Получишь ли ты мой последний поцелуй?

‘ Нет, ’ сказал я. Я открыл дверь; Ленин ждал на лестничной площадке с кожаной кепкой в руке. Он увидел Фиону, стоявшую позади меня. Он не улыбался в присутствии старшего офицера. Интересно, знал ли он, что она моя жена. Она, вероятно, работала в Берлине. Бедный Эрих Стиннес.

Когда мы спустились на первый этаж, я прошла мимо него, и он поспешил догнать меня, когда я направлялась к входной двери, чтобы выбраться из этого вонючего здания. ‘Есть что-нибудь еще?’ - Спросил Ленин, подавая знак машине.

‘ Например? - Спросил я.

Я сидел в черном "Вольво" и смотрел на залитые солнцем улицы: Сталиналле, которая однажды ночью превратилась в Карл-Маркс-аллею, когда перед рассветом сменили все дорожные знаки. "Алекс" свернул на Унтер-ден-Линден, а затем снова налево, так что в конце Фридрихштрассе был виден контрольно-пропускной пункт "Чарли".

‘ Я провожу вас прямо через контрольно-пропускной пункт, ’ сказал Стиннес. Водитель нажал на клаксон. Пограничная полиция узнала машину, подняла заграждения, и мы проехали, не останавливаясь.

Американский солдат в застекленной хижине на западной стороне бросил на нас лишь взгляд. ‘ Достаточно далеко, - сказал я. ‘Я возьму одно из этих такси’. Но на самом деле я уже заметил Вернера. Он сидел в машине через дорогу, где мы всегда парковались, когда ждали на контрольно-пропускном пункте Чарли. Вольво развернулся и остановился. Я вышел и глубоко вдохнул запах знаменитого "Берлинер Люфт". Мне хотелось сбегать к каналу и пройти по нему до Лютцовплац, а затем в папин офис на Тауэнциенштрассе. Я открывал его стол и брал плитку шоколада, которая была его пайком. Я взбирался на гору щебня, которая заполняла половину улицы, и съезжал с другой стороны в облаке пыли. Я пробежала по тщательно подметенным руинам клиники, где так гордо были расставлены вымытые бутылки, вытертые кирпичи и спасенные куски обугленного дерева. В магазине на углу я спрашивал мистера Мозера, может ли Аксель выйти поиграть. И мы шли искать Вернера и, может быть, купались. Это был такой день . . .

- Все прошло нормально, Вернер?

‘ Я звонил в Англию час назад, ’ сказал Вернер. ‘ Я знал, что это будет первое, о чем вы спросите. Вокруг дома твоей матери вооруженная полиция. Что бы ни пытались сделать русские, это не сработает. Дети в безопасности. ‘ Спасибо, Вернер, ’ сказал я. Думая о детях, было легче не думать о Фионе. А еще лучше было бы вообще не думать.