# Бомба замедленного действия: Триллер

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Бомба замедленного действия: Триллер

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/bombazamedlennogodejstwijatriller.shtml

Создан: 26/06/2026, изменен: 26/06/2026, 943k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Пролог

24 Марта 1993 года

‘ Давайте, ребята, напрягитесь, - прохрипел он. - Проявите немного жизни и тужьтесь.

Но они бы не услышали ни гнева, ни тревоги в его голосе.

Шел проливной дождь, когда они начали вывозить тележку с грузом из бункера в Зоне 19. К тому времени, когда они доберутся до места назначения, мокрый снег превратится в плотный дождь из снежинок.

Трое новобранцев стояли сзади, задыхаясь от натуги. Их ботинки скользили по металлической поверхности, покрытой тонкими слоями льда. Сам он опирался плечом на правую сторону тележки. Оттуда он мог использовать свою силу и направлять ее по центру проезжей части к контрольно-пропускному пункту. Они уже прошли через ворота в проволочной сетке, окружавшей Зону 19. Перед ними находился пост охраны на въезде и выезде из Зоны, а еще в полукилометре впереди - главный пост охраны. Даже он, майор Олег Яшкин - а он прослужил тридцать два года в 12–м управлении - испытал на себе жестокий холод во время шторма. Его форма, конечно, была гораздо лучшего качества, чем у призывников, а шинель была тяжелее и толще, но он тоже ощущал жестокость непогоды, надвигавшейся с севера, из Архангельска, Новой Земли или полуострова Ямал. Это идеально подходило для его целей.

Не то чтобы он хотел показать трем избранным призывникам, что на него действует холод. Он был офицером со статусом и опытом, а для этих троих негодяев он был божеством. Он гнал их дальше, его язык хлестал их, когда скорость повозки падала. Он выбирал их с особой тщательностью. Трое детей, ни один из которых еще не вышел за пределы подросткового возраста, ни один умный и способный усомниться в том, что им приказали, – все это было у него в руках, когда он пришел в их барак и сделал выбор. Вцепившись в тележку, он мог размышлять о том, что качество детей-призывников было намного ниже - в эти времена хаоса и неразберихи - того, что было бы допустимо в 12-м управлении в прошлом, но стандарты для новобранцев падали в пропасть … Это, по крайней мере, устраивало его. Эти новые времена хаоса, неразберихи и предательства были источником его гнева.

Тележку накренило влево, один из детей опрокинулся, и ему пришлось вернуть ее на прежний курс. Боль пронзила его плечи и предплечья, но это было всего лишь незначительным, раздражающим отвлечением от гнева, который поглощал его.

‘ Давайте, ребята, сосредоточьтесь. Работайте. Я должен все делать сам?

На посту охраны стоял шлагбаум, облупившаяся белая краска была выделена слабыми диагональными красными линиями. Еще один новобранец вышел из хижины и, казалось, покачивался под порывами ветра. Внутри за столом сидел сержант и не выказывал желания идти навстречу стихии. Майор Яшкин не ожидал никаких проблем, но беспокойство не покидало его. Этого не должно было случиться. В конце концов, на нем лежала ответственность – еще шесть дней – за безопасность периметра Зоны 19 и всей Зоны. Он командовал войсками, обычными солдатами и новобранцами, которые патрулировали заборы и стояли на страже у ворот. Но его грызла тревога, потому что того, что он сделал в тот поздний вечер, во время ледяной бури с мокрым снегом, было более чем достаточно, чтобы предстать перед закрытым тайным военным трибуналом и быть приговоренным к смертной казни - выстрелу из пистолета в затылок, когда он стоял на коленях в тюремном дворе.

У шлагбаума он велел своим детям-призывникам, своим ослам остановиться. Майор Яшкин выпрямился во весь рост, ткнув ленточками своих орденов в лицо часовому, и принял приветствие. За грязным стеклом в хижине он увидел, что сержант вытянулся по стойке "смирно". Как уважаемый офицер, он не должен был этого делать, но, по крайней мере, он сделал этот жест. Он подошел к дальней стороне тележки и поднял защитное покрытие, оливково-зеленый лист промасленного пластика, стряхнул с него мокрый снег и обнажил торцы двух металлических картотечных шкафов, расположенных вдоль каждого. У часового не было возможности заметить, что между ними в черных мешках для мусора был завернут предмет поменьше и закреплен веревкой. Перекладина была поднята. Сержант был уже у дверей поста охраны: нужна ли майору помощь? Он отклонил предложение.

Теперь два контрольно-пропускных пункта были позади, один остался.

Это был как раз тот день, когда пульс огромной инсталляции почти затих. Физики, техники, инженеры, химики, военнослужащие 12-го управления, менеджеры, все те, кто вносил свой вклад в биение пульса, расходились по домам, если у них не было обязанностей. Здания по обе стороны дороги были темными.

Двадцать минут спустя майор, трое новобранцев и повозка въехали во внешние ворота. Если бы охранники на последнем барьере потребовали обыскать тележку, они бы обнаружили канистру длиной около метра и высотой и шириной в две трети метра, находящуюся в тусклом камуфляжном защитном пакете, на котором по трафарету было написано ‘Партия № RA-114’ более крупным шрифтом, чем название мотопехотного подразделения, которому она была выдана. Как бы то ни было, они видели только то, что было видно, концы двух картотечных шкафов, а не оружие, обозначенное как RA-114, которое было возвращено из Магдебурга, когда фронтовая дивизия упаковала вещи, отправила домой свой арсенал и вывезла его с базы в восточной Германии.

Предыдущим вечером Олег Яшкин удалил или исправил документы, которые существовали при RA-114. Он считал, что до тех пор, пока не будет проведен тщательный поиск, RA-114 больше не существует и, фактически, никогда не производился.

День превратился в вечер. Мокрый снег превратился в снег. Повозка со скрипом проезжала по пригородам города за забором по периметру, ее колеса выбивали за собой трамвайные пути. Они оставили дорогу позади и шли по дорожке из камней и щебня. Теперь он был недалеко от своего дома. Тележку везли мимо зарослей берез и сосен, мимо небольших участков, где семьи выращивали овощи после оттепели, мимо маленьких домиков, из труб которых валил темный дым, рассеиваясь в усиливающейся метели … Если бы то, что он вынес из бункера в Зоне 19, было меньше и с ним было бы легче справиться одному человеку его возраста, он мог бы отнести это в одну из многочисленных дыр в заборе, которые сейчас существуют, где сигнализация больше не работала и откуда были отозваны патрули из-за нехватки войск.

В Арзамасе-16, месте, не имевшем собственного исторического названия и не отмеченном ни на одной карте Нижегородской области, царили полный хаос и неразбериха. Он отдал этому месту всю свою трудовую жизнь, свою преданность, свой профессионализм. И ради чего? Майор Олег Яшкин считал себя не предателем и не вором, а человеком, с которым поступили несправедливо и предали.

Его дом был одноэтажным, заложенным от фундамента кирпичом высотой по пояс, который уступал место верхнему каркасу из окрашенных деревянных досок. Низкий штакетник отделял палисадник размером с носовой платок от дорожки. Внутри, где были гостиная, спальня, ванная и кухня, горел тусклый свет. Это был его дом восемнадцать лет, с тех пор как он и его жена – мать, как он ее называл, – съехали из квартиры в квартале за проволокой. Вот уже много лет она была для него ‘Матерью’, хотя они не были благословлены детьми. Она не была посвящена в то, что он сделал в тот день с помощью трех молодых призывников, но он специально попросил ее приготовить яблочные пироги с последними фруктами урожая прошлой осени и оставить их на маленькой веранде перед домом.

Он велел детям разгрузить тележку, снять картотечные ящики и завернутую форму, затем раздал им пирожные. На следующее утро, вернувшись в свой офис в Зоне, он напишет приказы, которые переведут каждого из них – с немедленным вступлением в силу – на службу поближе к их домам и за много сотен километров от Арзамаса-16. У Олега Яшкина было всего четыре дня на подготовку, но часы не были потрачены впустую. … В ту ночь в постели он расскажет своей жене – матери - о предательстве, которому подвергли его четыре дня назад.

Он смотрел, как они толкают тележку вверх по дороге и исчезают в снежном вихре.

Картотечные шкафы были тяжелыми, но он смог протащить их мимо своей припаркованной машины, на которой лежал разровненный снег, к крыльцу и сложить по обе стороны от него. Теперь их польза была исчерпана. Пот струился у него по спине под форменной одеждой, когда он тащил завернутую фигуру RA-114 вокруг своего дома на участок позади. В деревянном сарае он снял шинель, гимнастерку и брюки и повесил их на гвозди. Холод пробирал до костей, пока он надевал два комплекта рабочих комбинезонов, затем взял инструменты для снятия гвоздей и вышел наружу, в сумерки. Перед ним предстала земляная насыпь. Прошлой ночью его сосед, который был старше его по званию и был замполитом общины за забором, крикнул: "Что ты делаешь? Ты там пропадешь, Олег. Это твоя собственная могила?.. Он был в яме более чем на метр ниже и прокричал в ответ политруку ложь о засорившемся сливе. Затем он услышал взрыв смеха и ‘Ты слишком много срешь, Олег. Поменьше сри, и у тебя потечет канализация". Он услышал, как за его соседом закрылась дверь. Лопатой и киркой он копал до полуночи при свете аварийного фонаря. Затем на четвереньках выбрался из ямы и умылся на кухне. Мать не спрашивала, зачем он ночью вырыл яму глубиной в целых два метра.

Он подтащил канистру к краю ямы, остановился, затем уперся ботинком в ее край. Это было оружие. Он был построен так, чтобы выдерживать удары и раскачку через всю страну в армейском грузовике. Он надавил на него подошвой ботинка, и он рухнул в черную дыру. Он услышал хлюпанье, когда она упала в грязную лужу после недавнего дождя, но не мог ее видеть и не знал, как она лежит – на боку, косо, на конце.

В задней части его дома была свинцовая обшивка, полоски которой пролежали там несколько недель. Он планировал использовать его для ремонта оплавления единственного дымохода в своем доме, но теперь он взял полоски и положил их в яму поверх пластикового покрытия, которое он мог чувствовать, но не видеть. Затем он с трудом начал разбрасывать землю и прикрывать то, что принес домой.

Он хотел закончить к тому времени, как вернется его жена, хотел спрятать это. Внутри Зоны завернутое оружие называлось "Жуков". Тот факт, что оружие было названо в честь Георгия Константиновича Жукова, победителя под Ленинградом и Сталинградом, покорителя Варшавы и Берлина, самого прославленного полководца Великой Отечественной войны, умершего девятнадцать лет назад, был отражением его репутации устрашающей мощи. Как офицер 12-го управления, он знал, что выдающий себя радиационный след "Жукова" будет замаскирован свинцовым листом.

Он не думал, что могила, которую он сейчас закрыл, будет открыта ... Более насущной из его забот было то, как он объяснит своей жене, что их ждет в будущем. Это должно было быть сделано той же ночью, откладывать больше было нельзя. Она еще не знала, что в 16.05 во второй половине дня 20 марта его вызвали в кабинет бригадного генерала в административном комплексе или что он подошел к входной двери в 16.11. Она не знала, что бригадный генерал не пригласил Олега Яшкина сесть и не предложил ему кофе, чай или какие-либо алкогольные напитки, а не отрывал глаз от своего стола и отпечатанного на машинке списка в его руках. Ему сказали, что по финансовым причинам численность личного состава 12-го управления на полигоне Арзамас-16 сокращается на тридцать процентов, что офицеры сверхсрочной службы с самой высокой зарплатой первыми столкнутся с увольнением и уйдут в отставку к концу месяца. Лист бумаги достаточно долго держали у него перед носом, чтобы он смог прочитать имена. Он умолял: как обстоят дела с пенсиями отставных офицеров? Бригадный генерал пожал плечами, развел руками, давая понять, что у него нет полномочий говорить по этому вопросу. Ему снова сказали, что его последний день службы будет в конце месяца, а затем – как будто это была важная новость – что дом, который он занимает, будет отдан ему в благодарность за его самоотверженное служение … Не будет ни вечеринки в его честь после тридцати двух лет работы в Директорате, ни речей, ни презентаций. Он приходил на работу в последнее утро, уходил в последний полдень, и ему не приходилось пожимать руки. Он видел, как бригадный генерал взял ручку, нацарапал имя Яшкина Олега (майор), затем резко посмотрел на свои наручные часы, как бы говоря, что список длинный и другие ждут, и не мог бы он, пожалуйста, побыстрее убраться восвояси из комнаты.

Он на ощупь пробрался через приемную и почти не видел тех, кто сейчас ждал аудиенции, потому что унижение затуманило ему зрение … Такой человек, как Олег Яшкин, считал себя обязанным уважать государство и что он имеет право на свое достоинство. Он, конечно, помнил всех уволенных в прошлом году из-за того, что им не смогли выплатить зарплату, – но такого не могло случиться с доверенным офицером, отвечающим за безопасность боеголовок. Он пробыл в комнате восемь минут. Его жизненное достижение свелось к интервью с бюрократом, у которого не хватило смелости посмотреть ему в лицо.

Дело было не в том, что его работа становилась менее важной, менее загруженной. Теперь в большинстве случаев оружие поступало для беспорядочного хранения в бункере и в деревянных постройках сбоку. Там были Жуковы и боеголовки для артиллерийских снарядов, для торпед, для мин. Они пришли в Зону 19, чтобы их демонтировали – мечи превратили в плуги, – потому что государство больше не могло оплачивать счета. Их получение было записано в бланки, оставленные в лотках на переполненных столах, и они были сложены в стопки для транспортировки в мастерские, используемые при выводе из эксплуатации на дальней стороне Района. Он взял одну из них, и она не будет упущена.

Он был слугой великой страны, сверхдержавы. Но жалованье больше не могло выплачиваться, и его награда за лояльность должна была быть объявлена в последний день месяца. Его гнев обрел цель, получил направление. Он забросал последний дерн на небольшой холмик, а весной – когда наступит оттепель и земля разрыхлится – посадит вокруг него овощи, у него будет на это время. Позади него в его доме зажегся свет. Его жена, должно быть, вернулась из часовни, которая была усыпальницей святого Серафима, где она одержимо убиралась.

Он снова переоделся в форму. Измученный, он вошел в кухню. Вымыв руки тепловатой водой, он налил себе кофе из кофейника, добавил в него водки и нацепил свою лучшую улыбку, чтобы поприветствовать ее. Позже, в постели, когда они будут лежать рядом, сливая тепло своих тел, он расскажет ей о предательстве и несправедливости по отношению к нему. И он скажет ей – для него было такой редкостью лгать ей, – что он починил поврежденный водосток на участке за домом, чтобы она могла еще раз повторить это его соседу.

Он не знал ни о будущем могилы, ни о том, когда она будет вскрыта. Гнев заставил его выкопать его и заполнить, но с какой целью, он не мог бы сказать.

Что Олег Яшкин знал на самом деле: он ненавидел их за унижение, обрушившееся на него. Впервые за всю его взрослую жизнь им руководила ненависть, а не лояльность.

Снаружи выпал снег и замаскировал холмик сдвинутой земли. Белизна придавала ему чистоту.

Глава 1

9 Апреля 2008 года

Он был частью семьи с начала года. Джонатан Каррик ждал у входной двери, слушая, как мать детей отчитывает их за опоздание и отсутствие спешки. Он услышал ругань и не смог удержаться. Он улыбнулся. Затем послышался топот ног на площадке над ним, и мать повела их вниз по широкой лестнице мимо двух картин, итальянских шестнадцатого века, которые больше подходили для того, чтобы висеть в галерее. Она скорчила ему гримасу. ‘ Я думаю, Джонни, что наконец-то мы готовы. Наконец-то...

‘ Я уверен, мы наверстаем упущенное время, миссис Голдманн. Проблем не будет. Это была мягкая ложь, не очень важная. Движение будет нарастать на улицах между домом в Найтсбридже и школой в Кенсингтоне, которая специализируется на предоставлении образования ‘интернациональным’ детям из очень богатых семей. Для Джонатана Каррика каждый момент бодрствования в его жизни был связан с обманом, и каждый раз, когда он говорил, ему приходилось задумываться, не рискует ли он разоблачить это. Он усмехнулся. – Нет, они будут там на Собрании, я обещаю, миссис Голдманн.

Экономка появилась из двери в конце коридора, ведущей на кухню, держа в руках две пластиковые коробки для завтрака с фруктами и бутербродами. Это был скорее ритуал утреннего отъезда. Дети брали коробки с собой в школу, съедали приготовленный в школе ланч, а днем коробки возвращались нераспечатанными. Бутерброды и фрукты съедались на кухне Кэрриком или Роулингсом, который был для него точкой входа в семью, Григорием или Виктором.

Она позвала снова. "Пожалуйста, любимые, поторопитесь".

Сельма и Питер кубарем скатились по лестнице. Девочке было девять, а мальчику шесть. Веселые и счастливые, шумные и любимые. Дети поприветствовали его: ‘Доброе утро, мистер Каррик" … Привет, Джонни ... Было нехорошо проявлять фамильярность в присутствии их матери, поэтому он напустил на себя напускную суровость, пробормотал что-то о времени и посмотрел на часы. Его реакция вызвала взрыв смеха у девочки и хихиканье у мальчика.

Он держал в руке ключи от машины и стоял у тяжелой двери. Теперь Григорий, ссутулившись, вышел из кухни, обошел детей, их мать и экономку и встал рядом с Карриком. Их взгляды встретились - формальность общения. У него было мало времени на русского телохранителя, а телохранитель едва скрывал свою неприязнь к этому незваному гостю в доме. Григорий резко кивнул ему. Им не нужно было обсуждать процедуры. Через три месяца они были хорошо отрепетированы. Кончиками пальцев Каррик нажал на клавиатуру, отпер дверь, отключив сигнализацию, затем открыл ее. Она была хорошо смазана, но тяжелая, с обратной стороны ее прикрывала стальная пластина.

Григорий с грохотом сбежал по ступенькам, его глаза обшаривали улицу, каждую машину и фургон. Затем он помахал рукой, легким, экономным жестом. Следующим шел Каррик, неуклюже ступая по ступенькам. Хромота усилилась. Большой "Мерседес" был припаркован поперек тротуара. Кэррик подошел к нему, щелкнул ключом, скользнул на водительское сиденье, завел двигатель, затем откинулся назад и открыл заднюю дверцу. Теперь дети высыпали вслед за ним и нырнули внутрь. Когда щелкнули их ремни и захлопнулась дверца, он отъехал от тротуара.

Он оглянулся в последний раз. Миссис Голдманн, Эстер, стояла наверху лестницы и махала рукой, посылая воздушные поцелуи. Если бы это заинтересовало Кэррика, он бы сказал, что она была симпатичной женщиной, с чем-то немного диковатым в ее худобе. То, как ее ключицы и скулы выступали над кожей, было привлекательным, как и светлые волосы, на которых играли лучи утреннего солнца. Она была неброско одета: блузка, юбка, на шее повязан шарф. … Он считал ее такой же опасной для его безопасности, как и любой другой взрослый в доме.

Каждое утро он отвозил детей Йозефа и Эстер Гольдманн в международную школу. И каждый день после обеда забирал их домой. В перерывах между поездками в школу и обратно он иногда сопровождал миссис Голдманн на выставку мебели или произведений искусства, на прием в пользу благотворительной организации, которую она поддерживала, на обед. Иногда после школы он водил ее на коктейльную вечеринку, в театр или на концерт. Он бы описал ее как незаметно выделяющуюся в сообществе недавно разбогатевших российских граждан, обосновавшихся в британской столице, а также сказал бы, что она умна и сообразительна и для своего мужа гораздо больше, чем украшение общества. Он не мог сказать, сколько еще он будет продолжать работать на семью, может быть, недели, но не месяцы. Он вел машину осторожно, не быстро.

Правда заключалась в том, что большие ожидания не оправдались; он находился в семейном доме, но вне ядра существования семьи. Он не знал, где в то утро были Йозеф Голдманн, или Виктор, или, на самом деле, Саймон Роулингс. За его спиной ребята притихли, постукивая маленькими пухлыми пальчиками по кнопкам управления своих GameBoys. Йозеф Голдманн, Виктор и Саймон Роулингс покинули дом до того, как Каррик приехал на работу. Не то чтобы его можно было критиковать за то, что он не знал, куда они делись, но он был бы разочарован тем, что операция, требующая ресурсов и затрат, оказалась гораздо менее плодотворной.

Он часто поглядывал в зеркало заднего вида. Он не знал, нет ли за ним хвоста, близко ли подкрепление. Его работа заключалась в предотвращении похищения детей – они были стоящей целью, должны были быть, учитывая, что отец стоит больше ста миллионов фунтов стерлингов. Шины "Мерседеса" сидели низко из-за бронированных дверей и усиленного стекла, а он носил в кармане пиджака выдвижную дубинку с перцовым баллончиком … Он был чертовски одинок, но такова была природа его работы.

Рядом со школой он встал в очередь из первоклассных людей - перевозчиков, спортивных служб и салонов с закрытыми окнами. Он не выпустил детей на тротуар перед школьными воротами, но продвигался вперед, пока не поравнялся с ними и не оказался в поле зрения сотрудников службы безопасности школы. Он не был ни няней, ни шофером, ни открывателем дверей. Джонатан Каррик, Джонни для всех, кто знал его хоть наполовину хорошо, был действующим офицером полиции, работавшим под прикрытием первого уровня, яркой звездой на небосводе маленького и скрытного уголка Столичной полицейской службы, носившего название 10-го управления по борьбе с тяжкими преступлениями. А ценная цель, которой был Йозеф Гольдманн, по-прежнему ускользала от него.

Он затормозил и открыл замок на задней дверце, рядом с боковой. ‘ Ладно, ребята. Хорошего дня.

‘ И тебе, Джонни. … Тебе тоже хорошего дня, Джонни.

Он поморщился. ‘ И делай свою работу. Ты много работаешь.

Один забавный ответ. ‘Конечно, Джонни, что же еще?’ И один вопрос: "Ты заедешь за нами, Джонни?"

‘ Да, мне повезло. ’ Он преувеличенно подмигнул, и они ушли. Как всегда, маленькие попрошайки не потрудились закрыть за собой дверь, так что ему пришлось откинуться назад и сделать это самому. Именно он подобрал бы их, потому что он еще недостаточно глубоко вошел в семью. Чтобы проникнуть глубоко, чтобы операция стоила того, он бы отвез Йозефа Гольдманна и Виктора в любое указанное ему место назначения, как Саймон Роулингс в то утро.

Это было регулярно, не изощренно, но просто.

Эта процедура проводилась дважды в месяц весной, летом и осенью.

Сидя сзади, на кожаном сиденье своей Audi 8-й серии, Йозеф Гольдманн ждал возвращения Виктора. Перед ним, запрокинув голову и закрыв глаза, сидел его водитель, Саймон Роулингс. Ему нравился этот человек. Роулингс хорошо водил машину, никогда не заводил разговоров и, казалось, мало что видел. В его движении была гибкость, проистекавшая из его родословной: Роулингс – почему Голдманн выбрал именно его – когда-то был сержантом Британского парашютно-десантного полка. Когда Гольдман эмигрировал из Москвы в Лондон, он придерживался мнения, что у него должны быть свои люди для непосредственной охраны, но британцы для вождения. В то утро его разум был затуманен. Другие вопросы занимали его мысли последние два месяца – с момента возвращения Виктора из Сарова в Нижегородской области. Он мог бы отказаться от того, что ему предложили, возможно, должен был бы, но не сделал этого. Каждый день на прошлой неделе он просматривал в Интернете прогноз погоды в этом районе области, с особой привязкой к температуре воздуха. То, что он узнал вчера и накануне, предупредило его о том, что следует ожидать звонка, и мобильный телефон в кармане Виктора был предназначен исключительно для его приема. Это выходило за рамки всего, что Йозеф Гольдман предпринимал раньше, и за эти два месяца было много ночей, когда он лежал без сна на спине рядом с Эстер, пока она спала, и его разум мутился от чудовищности происходящего. Дело, которое регулярно приводило его в порт Харвич, было достаточно предсказуемым, чтобы позволить ему отвлечься.

Над автостоянкой кружили чайки, пронзительно крича. Справа от него виднелись ангары для прибывающих и отбывающих пассажиров, а над их крышами виднелись углы кранов и выкрашенная в белый цвет надстройка круизного лайнера. "Морская звезда" стала первой в сезоне яхтой с 950 пассажирами на борту, вернувшейся из рейса по Балтийскому морю в Санкт-Петербург. Пара пенсионеров, вероятно, пользующихся внутренним салоном, привезли бы с собой два больших чемодана и сказали бы охране на набережной возле Эрмитажа, что они были настолько дешевыми на уличном рынке, что они не могли упустить возможность приобрести их … Не утонченный, а простой. Его грызло ожидание звонка по мобильному. Чайка, пролетевшая в нескольких футах над машиной, испражнилась, и ветровое стекло было забрызгано. Роулингс ринулся в бой, тихо ругаясь. Он выскочил из машины, чтобы вымыть стекло, и яростно протер его.

Сквозь ветровое стекло, за пятнами, Йозеф увидел Виктора, толкающего перед собой тележку с двумя чемоданами ... А потом он остановился. В руках у него был мобильный телефон, он поднял его, приложил к уху – возможно, секунд на десять, не больше, – а затем он снова оказался в кармане, и тележка проехала мимо "Ауди". Голдманн рывком распахнул дверцу своего автомобиля, выскочил из него и ухватился за багажник. Если бы кто-нибудь наблюдал за парковкой, то увидел бы множество машин, больших и маленьких, дорогих и дешевых, в которые были загружены такие чемоданы. В передней части машины Роулингс закончил протирать ветровое стекло и теперь вернулся на водительское сиденье. Этот человек был подходящим, потому что он ничего не слышал и не видел и мог вести машину на высокой скорости при мягком касании. И вот теперь Роулингс представил своего друга, пригласил его разделить с ним нагрузку, отвезти детей и жену Голдманна. … Ожидая, когда ему сообщат о сообщении о звонке, он обнаружил, что его дыхание участилось.

Он пробормотал свой вопрос: "Какая... какая информация?"

- Они ответили на то, что мы им послали, - спокойно сказал Виктор. Всего одно слово, его трудно расслышать, плохая связь, и это слово повторяется три раза. “Да ... да ... да”. Кажется, я слышал мотор их машины.

- Только это, ничего больше?

-Только это.

- Итак, это началось.

- Они в пути, - сказал Виктор, - и график рассчитан на одну неделю.

Как будто чудовищность происходящего нанесла ему мощный удар молотком, Йозеф Гольдманн ахнул. Прошло мгновение, прежде чем он взял себя в руки. - Виктор, скажи мне, стоило ли нам идти по этому пути?

- Слишком поздно забывать об этом, - сказал Виктор. Предложение было сделано, указана цена, они согласились. Все готово, люди предупреждены, и они прибывают. Это началось, и его уже не остановить".

Гольдманн поморщился, затем щелкнул пальцами. Ему вручили ключи от двух чемоданов. Он открыл два комплекта висячих замков, расстегнул укрепляющие ремни, оттянул молнии. Он порылся в двух тонких слоях нестиранной одежды, затем нащупал защелки, которые открывали фальшивое дно каждого чемодана. На виду были стодолларовые банкноты. Пачки, каждая из которых была перевязана резинкой, по сто банкнот, каждая стоимостью в десять тысяч долларов. В основании каждой сумки лежало по пятьдесят пачек. Кругленький миллион долларов, который будет повторяться дважды в месяц в течение апреля и мая, июня и июля, августа и сентября. Он поставил на место крышки, затем одежду пенсионеров, туго затянул молнии, защелкнул висячие замки и захлопнул крышку багажника. Он вздохнул.

‘ Может быть, двенадцать миллионов прибывают из Санкт-Петербурга, может быть, семь миллионов - из Таллина, девять миллионов - из Риги на лодках и двадцать - по дорогам через границу. Я беру свою долю за стирку, и у меня есть четыре миллиона, и это максимум, что может выдержать рынок. Двое мужчин находятся в пути, отправляют сообщение из одного слова, повторенное три раза, и мы договариваемся о гонораре в одиннадцать миллионов.’

– Твоя доля составляет пять целых пять десятых, а это значит, что все, что поступает с лодок, вместе с расходами, - куриное дерьмо.

- Но в чем опасность, когда играешь с куриным дерьмом?

Виктор был знаком с Йозефом Гольдманном с 1990 года. Реувен Вайсберг поставил его рядом с Йозефом Гольдманном в городе Пермь. Он защищал Гольдманна по приказу Вайсберга. Он услышал мрачный смешок. "Где радость в жизни, когда нет опасности, где есть только ковер из куриного дерьма?"

- Ты скажешь ему сейчас?

- Я позвоню ему.

Был сделан звонок. Три или четыре слова. Соединение длилось три или четыре секунды, ответа не последовало.

Их увезли на большой скорости, но в рамках закона, на склад в промышленной зоне за пределами эссекского города Колчестер. По привычке Саймон Роулингс дважды применил основные методы борьбы с слежкой: четыре раза объехал кольцевую развязку на шоссе А12 в Хорсли-Кросс и снизил скорость на скоростной дороге с двумя полосами движения до двадцати пяти миль в час. Ни одна машина не следовала за ними по кольцевой развязке и не сбавляла скорость, чтобы не отстать от них. И на машине не было опознавательных знаков – ее подметали каждое утро. Все по заведенному порядку. Еще один безопасный пробег. Риск минимальный. На складе в промышленной зоне два чемодана с миллионом американских долларов должны были быть погружены в контейнер, который после заполнения вмещал груз лучшего стаффордширского костяного фарфора для экспорта в греческую зону острова Кипр. Реувен Вайсберг рекламировал бизнес, Йозеф Голдман отмывал деньги, а новые миллионеры и растратившие активы граждане Российской Федерации могли быть уверены, что их заначки в безопасности.

Йозеф Голдман отмывал наличные и переводил их в чистую форму для законных инвестиций, считался в Управлении по борьбе с тяжкими преступлениями главной мишенью организованной преступности и считал себя в безопасности ... И желал, чтобы время можно было повернуть вспять, чтобы два старика не отправились в путешествие протяженностью в тысячу шестьсот километров, а остались в своих чертовых лачугах на задворках России. Но, и Виктор мог бы сказать ему это, время редко поворачивалось вспять. На обратном пути в Лондон он размышлял о том, какого прогресса они достигли – двое стариков и вагон с грузом, который стоил, по его мнению, половину одиннадцати миллионов долларов, – и он знал, что часы тикают.

Отъезд был спланирован с тщательностью и точностью, которые ожидаются от бывших офицеров. Детали путешествия, маршрут и расстояние, которое предстояло проезжать каждый день этой недели, были тщательно продуманы, проанализированы, заданы вопросы, обсуждены и согласованы.

Но они ушли поздно. Должны были уйти, когда весенним утром под низкими облаками забрезжил рассвет. Через две недели они будут дома, сказал его сосед своей жене, пытаясь успокоить: нарубленных дров хватит на две недели, им не нужны суп, хлеб и сыр, счета могут подождать две недели, в машине ему будет тепло, и какое это имеет значение, если от него будет вонять в грязном нижнем белье? Это была не командировка в Афганистан, на китайскую границу или в балтийские туманные поля. … Это было двухнедельное путешествие туда и обратно.

Затем Игорю Моленкову, сообщнику и соседу Олега Яшкина, пришло в голову, что затянувшееся прощание матери намекало на то, что она почувствовала опасность, о которой он не подумал или о которой говорил Яшкин. Гордость, чувство собственного достоинства отвергали любое признание опасности – как и гнев. Теперь они были на дороге, и машина катила по промокшему лесу государственного парка, затем мимо больших стоячих озер.

Гнев и сегодня оставался таким же острым, как тогда, когда его зародили, острым, как когти орла-рыбоеда, кружащего над парком, острым, как когти медведей в самых отдаленных его уголках. Было так много дней гнева из-за предательства, которое он пережил, и его накопление привело к тому, что он оказался в машине "Полонез" с дорожной картой на коленях, его соседом рядом с ним и пунктом назначения почти в тысяче шестистах километрах к западу.

Они предпочли ехать по проселочным дорогам, и выбоины потрясли его. Из-за веса задней части Полонеза машина дергалась при каждом повороте колес.

Но его гнев нашел клапан, через который можно было вырваться наружу. Это привело его туда, где он сейчас сидел, - в утяжеленный "Полонез", двигатель и кузов которого были практически разрушены. Его жена уже двадцать четыре года как в могиле. Их сын Саша сгорел заживо в танке, попавшем в засаду, в нескольких километрах от перевала Саланг, став одной из бесчисленных жертв неудавшейся афганской кампании … Его сын был кумиром сына своего брата, Виктора. Он, полковник Игорь Моленков, ускорил рассмотрение заявления своего племянника о приеме в ряды Комитета государственной безопасности. Виктор уволился из КГБ, проработав всего два года, и пошел работать в процветающую новую индустрию "безопасности’, работал с преступной группировкой в городе Перми, уехал за границу, затем вернулся в последние дни февраля того года, чтобы навестить его; с его стороны это было достойно. С этого визита все и началось. Ужин, приготовленный в доме его соседа женой, "Мамой" его соседа: курица-гриль, картофель, выращенный прошлым летом, капуста, хранившаяся шесть месяцев, и бутылка сочинского вина, похожего на уксус. Делались намеки на вознаграждение за защиту, на "крышу", за которую бизнесмены охотно и дорого платили, или на то, что их торговые возможности рухнули из-за банкротства. Маленький конверт, оставленный на столе, когда его племянник уехал на своем серебристом "БМВ", как будто они нуждались и заслуживали не только благодарности, но и милосердия.

А потом они поговорили. "Мать’ ушла в свою постель. Остатки из бутылки были там, чтобы их выпили. Признание его соседки. Зная, что ему первому сообщили о могиле, вырытой на огороде. Он выглянул, словно нуждаясь в подтверждении, из кухонного окна и увидел, что снег ровным слоем лежит на фигурном холмике. Надевают пальто и, спотыкаясь, идут по обледенелым дорогам к отелю, где Виктор провел ночь. Будят его, смотрят, как отпускают девушку, и ждут, когда она оденется и уйдет. Рассказываю ему, что зарыто, и предлагаю это на продажу, и вижу, как настороженность на лице соседа сменяется растущим возбуждением. Называю ему их цену. В четвертом часу утра они вышли из номера с новыми мобильными телефонами у каждого и инструкциями о том, какое сообщение они получат и какое сообщение им следует отправить обратно. Девушка ждала внизу, в вестибюле. Как только они прошли мимо нее, она побежала к лестнице, ее короткая юбка подпрыгивала на заднице, когда она поднималась обратно.

Со временем пришло сообщение.

Вместе, в предрассветной темноте, они выкопали из насыпи пропитанную дождем землю, затем отодвинули в сторону полосы свинца, покрытые слоем земли, затем подняли - с трудом, ругаясь - барабан, все еще завернутый в мешки для мусора. Отодрав пластик, они уставились на боеголовку, такую чистую при свете факела, что он смог прочитать номер партии, нанесенный на нее трафаретом. Он испытывал страх при обращении с ним, но не его сосед. Поверх него был накинут чистый пластик и перевязан бечевкой. Они отнесли его – отчаянный груз – за угол дома и бросили в багажник "Полонеза", который просел на задних колесах. Они накрыли его брезентом. Они убрали свои собственные сумки и – небольшой жест, но по требованию Моленкова – повесили свою старую парадную форму поперек задних дверей.

Прежде чем они ушли, полковник (в отставке) Игорь Моленков прошел по дорожке перед их домами, нашел лучшее место для мобильной связи и воспользовался телефоном, который дал ему Виктор, чтобы позвонить по заранее запрограммированному номеру и трижды произнести одно и то же слово: "Да ... да ... да".

Автомобиль ехал по боковой дороге в сторону города Мурома.

Моленков задумался: во что ввел его старый дурак, сгорбившийся за рулем рядом с ним? Неправильно, печально неправильно. В "Полонезе" были два старых дурака. Два человека с равной виной, два человека, которые переступили порог и теперь путешествуют по миру крайней преступности, два человека, которые … Его швырнуло вперед, и он поднял руки, чтобы защитить голову, прежде чем она ударится о ветровое стекло.

Они остановились. Он увидел, как желтые зубы Яшкина прикусили бескровную нижнюю губу. - Почему мы остановились?

"Прокол".

- Я в это не верю.

‘ Сзади слева. Вы не почувствовали толчка, когда машина опускалась?

- У нас есть запасной?

‘ Лысый, старый, да. Я не могу позволить себе новые шины.

- А если запаска продырявлена?

Он увидел, как Яшкин пожал плечами. Они были на берегу широкого озера. По карте, оставленной на его сиденье, полковник (в отставке) Игорь Моленков подсчитал, что они проехали не более сорока восьми километров, и теперь им предстояло заменить пробитую шину на лысую, а до места назначения оставалось еще 1552 километра. Он мог бы поклясться, выругаться или топнуть ногой.

Они повисли друг у друга на шее, и их смех оглушил всех.

*

На йоркширских пустошах есть большие белые шары. На вершинах горного хребта, пересекающего Кипр, есть антенны. На крышах зданий на окраине города Челтенхэм установлены огромные опрокинутые тарелки. По всему Соединенному Королевству и за ограждениями по периметру суверенной военной базы на средиземноморском острове расположены огромные компьютеры, некоторые из которых обслуживаются британскими техниками, а некоторые - американскими сотрудниками Агентства национальной безопасности.

Каждый день они обрабатывают миллионы телефонных, факсимильных и электронных сообщений со всего северного полушария. Большинство, конечно, выбрасывается – считается, что они не имеют значения. Незначительная часть хранится и передается на столы аналитиков GCHQ, которые работают под тарелками в этом городке в Глостершире. Триггеры определяют, что попадает в поле зрения аналитиков. Запрограммированные слова, фразы, произносимые на множестве языков, активируют триггер. Определенные числа будут вызывать срабатывание триггера, если эти числа были сохранены в памяти компьютеров. И местоположения. … Выбранные местоположения отслеживаются. Если местоположение регистрируется в компьютерах, в памяти выполняется поиск совпадений и устанавливается след. Мужчины и женщины, которые сидят в затемненных комнатах и пялятся в экраны, вряд ли понимают значение того, что запускают триггеры. Они являются фильтром, невоспетым и анонимным.

В городе Саров, в Нижегородской области Российской Федерации, срабатывает спусковой крючок. Звонки в город и из города, пересекающие международные границы, регистрируются, и местоположение приемника или передатчика может быть сужено до квадрата с точностью менее ста метров.

Звонки, о которых идет речь, поступали на экран молодой женщины, выпускницы факультета русистики, работающей на третьем этаже центрального здания GCHQ в крыле D. Четырьмя днями ранее было установлено соединение по мобильному телефону с другим мобильным телефоном в Сарове продолжительностью восемь секунд с жилой улицы в лондонском районе Найтсбридж. В то утро был сделан звонок из Сарова, на который ответили в порту восточноанглийского портового города Харвич, продолжительностью четыре секунды. Затем с того же мобильного телефона из Харвича звонили из города Колчестер в Эссексе, расположенного рядом с польско-белорусской границей.

Молодая женщина не могла осознавать важность того, что она узнала, – приоритеты были вне ее компетенции. Но она набрала код на своей клавиатуре, открыла защищенный электронный канал связи, передала подробности звонков и приложила в качестве приложения спутниковые снимки. Они показали неубранную дорогу или колею в Сарове, идущую с востока на запад, которая с севера была обрамлена деревьями, а с юга - небольшими отдельно стоящими одноэтажными домами. На другой была изображена автостоянка в Харвиче, на другой - промышленный парк на окраине Колчестера, а на третьей - Найтсбридж-стрит. Было последнее изображение леса из сосен и берез, где широкий круг заполнял единственное расчищенное пространство в правой части снимка, а рядом с ним проходила железнодорожная колея … Все было так просто.

Она встала из-за стола и подошла к кофеварке.

Была проложена паутина следов.

Если бы, если бы, на звонок в Саров ответили всего в двадцати пяти километрах от города, триггеры не отреагировали бы … Были допущены ошибки. Сообщения и вложения молодой женщины теперь находились внутри чудовищно уродливого здания в Лондоне на южном берегу Темзы, спасибо всем, кто там работал.

Деревья колыхались от ветра. Сосны были посажены строго определенными линиями и имели прямоугольные формы, по-видимому, это была работа лесоруба, любившего порядок на плацу, и росли они очень прямо. Среди них, создавая вызывающий хаос, были дикие березы, которым не хватало силы сосен, и они были вынуждены расти высокими и слишком быстрыми темпами, если хотели найти естественный свет. Они были тонкими, и многие из них были согнуты почти вдвое зимним снегом. Кроны сосен колыхались от этого ветра, но они были посажены достаточно близко, чтобы уменьшить дневной свет на подстилке из хвои. Реувен Вайсберг тихо сидел среди деревьев, ожидая звонка.

Прошел небольшой дождь, но ветер дул с востока, с другого берега реки, и плотные навесы отводили капельки воды. Небольшие водопады стекали между березами, но там, где он сидел, его голова и плечи куртки оставались сухими. Для него не имело большого значения, промок ли он, просто промок или высох, и его мысли были далеки от соображений личного комфорта. Его мысли были о том, что произошло здесь более шести десятилетий назад, и об историях, которые ему рассказывали и которые он знал наизусть. Он услышал веселое пение маленьких птичек и крик совы … Это не было для него неожиданностью, потому что это место было давно известно – до событий, которые легли в основу историй, которые он мог пересказать, – как Лес Сов. Сюрпризом было только то, что сова позвала, возможно, свою пару, днем, утром. То, что пели маленькие птички, тоже было сюрпризом. Говорили, ему рассказывали, что птицы не прилетали, отказывались гнездиться и размножаться в месте с такой историей, как это. Они летали между нижними ветвями берез, ненадежно усаживались и звали компанию, затем снова летели; он наблюдал за ними. Ему было странно, что они проявляют здесь такую радость, как будто у них не было представления о том, где они находятся, не понимали, что страдание от массовой смерти преследует это место.

Позади него зазвонил мобильный телефон, ему ответили. Затем тишина снова окутала его и деревья.

В этой тишине он мог себе представить. Не представлять себе Михаила, который был бы в пятидесяти метрах от него и стоял бы, прислонившись к стволу самой широкой сосны, какую только смог найти, с кучей разбросанных сигаретных окурков у его ног. Или представьте крики и борьбу албанца, которого Михаил приведет на склад на следующий день. Или представьте последствия звонка, на который ответил Михаил.

Ему казалось, что он видит их, плод своих мыслей, которые ожили. Они были в полете. Героизм некоторых и паника многих сформировали его существование. Он был их созданием. Фигуры дрейфовали, либо быстро, либо мучительно медленно, между прочными стволами сосен и колеблющимися стволами берез. Они ясно читались в его глазах. Он думал, что мог бы протянуть руку, дотронуться до них. Вид их был для него агонией. В тишине вокруг него он также слышал выстрелы, собак и вой сирен.

Это было наследием Рувена Вайсберга здесь, в Лесу Сов. Он не знал, что спутниковая фотография этого беспорядка возделанных и диких деревьев была отправлена как часть приложения к зданию, известному как VBX, и что на фотографии был выделен серо-белый неглубокий холмик. Такой холм был перед ним, около восьмидесяти метров в поперечнике, но почти скрытый от его взгляда соснами и березами. Для него история, у которой есть начало, имеет ценность только в том случае, если у нее есть конец. Он знал эту историю от начала до конца.

Ему рассказывали это так много раз. Это была кровь, которая текла в его жилах. Он был ребенком этой истории, знал каждое слово, каждую строчку и каждый эпизод. Маленьким мальчиком он плакал на плече у своей бабушки, когда она рассказывала ему об этом.

Теперь он рассказал это сам себе, как сделала бы она, с самого начала. Над ним шелестели деревья, шел дождь и пели птицы. Это была история Анны, и за всю свою жизнь он никогда не освободится от нее и не захочет освободиться.

Ранним утром летнего дня 1942 года нам приказали быть готовыми к выступлению из Влодавы. Большинство наших людей уже были похищены за предыдущие четыре месяца, но мы не знали, куда они делись. У нас больше не было доступа к нашим домам, но нас заставили жить внутри синагоги и вокруг нее. Эта территория была огорожена, и мы были отделены от польского народа – я уже узнал, что мы евреи, что мы другие, что мы недочеловеки.

Я не знал, куда мы направляемся. … Если среди нас и были те, кто знал, они не поделились этим. Я верил всему, что мне говорили. Нам сказали, что мы можем взять с собой одну сумку, и в последний час перед отъездом каждый из нас – молодой и старый, мужчина и женщина – наполнил сумку или футляр, и некоторые мужчины постарше зашили золотые монеты в подкладку своих пальто, а некоторые женщины постарше вставили бриллианты или другие драгоценности из браслетов, ожерелий и брошей в прорези, которые они проделали в своей одежде.

В синагоге всегда было мало еды, и в то утро я не помню, ели ли мы. Думаю, мы начали с голода. Да, голоден и уже устал.

Когда нас построили и сосчитали, нас было около сотни, офицер сказал, что мы пойдем пешком в пересыльный лагерь. Там будет сделан выбор, а затем мы переедем в новые дома на востоке – в украинской части России. Мы пошли пешком и оставили позади нашу синагогу. Проезжая через город, мы проходили мимо домов, где когда-то жили некоторые из наших людей. На окнах висели выстиранные простыни, а двери на улицу были открыты, и мы поняли, что наши дома были заняты поляками, пока нас держали в синагоге.

Я шел в хвосте нашей группы. Я был со своими отцом и матерью, моими двумя младшими братьями и моей старшей сестрой, с родителями моего отца, отцом моей матери, тремя дядями и двумя тетями. Мы были одеты в лучшую одежду, которая у нас еще была. Впереди нас ехал офицер на лошади. Я помню это – белая лошадь. Рядом с нами шли украинские солдаты, но сзади ехали немцы на лошадях. Мы пересекли мост через Влодавку, недалеко от того места, где она впадает в реку Буг, а затем приехали в деревню Орчувек. Реакция жителей деревни, когда мы проходили мимо них, была для меня большим потрясением ... Но в течение многих месяцев мы были заперты за деревянным забором вокруг синагоги, и прошло почти два года с тех пор, как я видел поляков в последний раз.

Люди выстроились по обе стороны дороги, как будто их предупредили о нашем приближении. Они оскорбляли нас, бросали в нас грязь и камни, плевали в нас. Когда я был ребенком, до начала войны, до того, как нас отправили в синагогу, я часто работал, когда не было школы, в мастерской моего отца, где он ремонтировал часы. Среди тех, кто стоял на обочине дороги, я узнал тех, кто приходил в магазин моего отца. Они благодарили его за проделанную работу или умоляли принять просроченную оплату. Я не понимал, почему теперь они ненавидят нас. В моего отца швырнули ведро с отходами и мочой. Часть воды попала на шелковый шарф, который мне подарили на восемнадцатилетие две недели назад. Я посмотрел на немцев верхом на лошадях, надеясь, что они защитят нас, но они смеялись.

За Орчувком, где дорога уходит на восток, в сторону деревни Собибор, офицер на белом коне вывел нас на лесную тропу рядом с железнодорожной линией, той, что идет на юг, к Хелму. Я помню также, что в конце лета 1942 года шел сильный дождь. Трасса, по которой мы сейчас ехали, представляла собой реку грязи. Я была одной из многих женщин и девушек, которые надевали свои лучшие туфли, и одной из многих, кто потерял туфлю и был вынужден ходить босиком по большим лужам.

Были пожилые люди, которые не могли угнаться за темпом белой лошади, поэтому те, кто был моложе и сильнее, несли их или поддерживали, но сумки немощных оставляли рядом с дорогой. Я помогал родителям моего отца, а мои младшие братья помогали отцу моей матери, в то время как моя старшая сестра – ей было трудно, потому что она перенесла полиомиелит и сама ходила с трудом – помогала двум моим тетям. Если скорость нашего марша падала, немцы кричали на нас, а нескольких наших людей били кнутами.

Мимо проехал поезд, и наши охранники помахали экипажу. Паровоз потянул за собой много закрытых вагонов. Я думал, что они для животных и их не убирали, потому что запах был отвратительный, как в месте для свиней. Запах остался в лесу после того, как поезд двинулся дальше в сторону Влодавы. Я сказал отцу, что надеюсь, что у нас будет другой поезд, когда мы отправимся на восток: это должно было быть забавно, но мой отец не рассмеялся. Обычно его было легко рассмешить, даже когда нас держали в синагоге.

И мы были там.

Я думаю, мы уже два часа шли по лесной тропинке, когда добрались до этого места. Офицер на белом коне выкрикивал приказы, украинцы теснили нас друг к другу, используя свои винтовки. Я думал, мы прибыли в пересыльный лагерь. Он был огромным, но таким тихим. Насколько я мог видеть, там было ограждение, но это было странно, потому что ветви елей были вплетены в проволочные нити, и я не мог разглядеть, что находится на дальней стороне, кроме крыш каких-то зданий и огромной высокой сторожевой башни. По углам ограды и у ворот стояли еще башни на сваях с охранниками в них и пулеметами, и я увидел, что дуло одного из этих орудий следует за нами. Какую угрозу представляли мы – старики и старухи, девушки и дети? Как мы могли навредить солдатам?

Я была такой невинной. Возможно, я должна благодарить Бога за свою невинность.

Нас выстроили за воротами. Мы выстроились в двадцать шеренг, по пять в каждой шеренге. Женщины впереди с детьми, мужчины сзади. Я видел, как моя мать отошла от отца и попыталась поцеловать его в щеку, но украинец вставил между ними свою винтовку и заставил ее отступить. Я увидел, как мой отец пожал плечами, и его губы шевельнулись, как будто он произносил слово, но я его не расслышал ... И это произошло очень внезапно.

Офицер на белом коне оглядел нас, словно он был кайзером или императором, и указал на меня своим кнутом. Охранник шагнул вперед, схватил меня за плечо и потащил к выходу. Почему? Почему я? Мне было восемнадцать, и моя старшая сестра с завистью сказала, что я красива, что мои волосы блестят, как перья ворона. Я слышал, как мужчины в синагоге говорили обо мне и хвалили форму моего тела, но моя мать никогда не говорила со мной о подобных вещах. Я, я один, был исключен из группы.

Меня подвели к другим воротам. Тогда я подумал, что это более важные ворота, главные ворота, и я остановился, повернулся и попытался оглянуться назад, попытался увидеть моих родителей, моих младших братьев, мою старшую сестру, родителей моего отца, отца моей матери, моих тетей и дядей. Но меня сильно пнули сзади по ногам, сапогом по коже. Я их так и не увидел.

Меня провели по лабиринту тропинок, по обе стороны от которых стояли заборы с прикрепленными к ним еловыми ветками. Затем я стал различать звуки – шаркающие движения людей на исходе сил, низкие, бормочущие голоса, отрывистый кашель и резко отдаваемые приказы. Передо мной открылись новые ворота, и меня провели через них. Затем они закрылись за мной. Стоял запах, и мужчины, которые переминались с ноги на ногу, женщины, которые кашляли, немцы, которые расхаживали с кнутами или пистолетами, казалось, не замечали окружающего их невыносимого зловония разложения и гари ... Казалось, не осознавали этого.

Внутри поселения меня встретила еврейка. Она повела меня к длинной, низкой деревянной хижине. Она сказала мне, что она капо, что я должен подчиняться ей всегда. Затем я услышал новый звук. Раздались выстрелы, отдельные и много одновременных. Я спросил капо, кто стрелял и почему, но она не ответила.

Позже, в конце дня, я узнал, что нахожусь в лагере 1, и утром мне дадут работу. Затем заходящий солнечный свет скрылся, и территория комплекса потемнела от черного облака дыма, которое тянулось из-за плетеных заборов. Надо мной нависла пелена, и мелкий пепел покрыл мои волосы и лицо.

Я не понимал и ненадолго был благословлен неведением, Что невинные не знают зла. Но невинность не может длиться вечно, не может продолжать защищать от зла.

- С тобой сегодня все будет в порядке, Корп?

- Без проблем, сержант.

- Не хочешь, чтобы я держал тебя за руку?

- Обойдусь без этого.

Это была их шутка - использовать старые звания, полученные во время службы в армии. Саймон Роулингс был сержантом парашютно-десантного полка, когда пришел попробовать свои силы на гражданской работе, с Военной медалью в послужном списке, а Каррик был капралом. Каждый сказал бы, что любой мужчина на свой страх и риск пренебрегает ценностью старой, проверенной дружбы. Их дружба прошла боевое испытание на улицах Ирака: когда взорвалась бомба, катапультировав "Лендровер" с разбитой дороги, когда капрал Каррик был тяжело ранен в ногу и истекал кровью, почти без сознания, сержант Роулингс отстал от патруля на две машины. Он предпринял решительные действия, остановил нанесение травм пострадавшему и организовал оборону места засады, продезинфицировал периметр, достаточно большой, чтобы принять эвакуационный вертолет, видел, как его капрала доставили из Басры в травматологический центр больницы на базе в пустыне. Сержант Роулингс навестил его, пока он ждал отправки и лечения обратно в Великобританию. ‘Вот что я тебе скажу, Корп, я не думаю, что ты будешь делать еще слишком много прыжков или носить этот красивый берет намного дольше … Как и я. Думаю, пришло время перейти на медленную полосу. Получил предложение в последний отпуск поработать телохранителем – много дыр, которые нужно заполнить Спецназу, морской пехоте и Парас, и тебе не прострелят задницу и не раздавят ногу. Оставайтесь на связи, и я надеюсь, все наладится’. Ему дали клочок бумаги с номером Роулингса, и его самолетом доставили домой. В разбитом "Лендровере" нога выглядела еще хуже, чем после того, как ее почистили. Мастерство хирургов и физиотерапевтов вернуло его на ноги, поначалу он опирался на костыли и пошатывался, но потом он пошел, разорванные мышцы срослись, кости срослись, и он лишь слегка прихрамывал.

Десантникам не разрешалось хромать, но полицейским разрешалось. Он уволился из армии четыре года назад, и через три месяца его приняли в войска на Западе Англии. Тогда ему было тридцать два, и нога его представляла собой массу покрытой пятнами, пересаженной кожи, но была исправна. Время шло. Смена рабочего места и специализации, цель в его новом подразделении, которую оценивали на предмет трещины или слабости в его обороне. На фотографии с камеры наблюдения видно, как Йозеф Гольдманн, гражданин России и отмыватель грязных денег, стоит на ступеньках своего лондонского дома в сопровождении двух русских бандитов и пружинистого, худощавого парня, придерживающего дверь бронированного седана Audi 8-й серии. ‘Я знаю его – Боже, он спас мне жизнь в Ираке. Это Роулингс, мой сержант из разведывательного взвода зулусской роты, 2 пара ...’ Организованная встреча привела к интервью с Йозефом Гольдманном. Роулингс, должно быть, вступился за него, и Босс, должно быть, почувствовал, что уровень угрозы вокруг него и его семьи растет – это могли быть конкуренты из-за его кусков торта или правительственные агенты из дома. Как бы то ни было, Каррику предложили работу. Его начальник сказал, что после трех месяцев "работы" операция будет пересмотрена. Его сотрудник по прикрытию сказал, что три месяца дадут им представление о том, были ли инвестиции хорошими, безразличными или деньги пошли насмарку.

Все шло не очень хорошо. Каррик отвозил детей в школу, возил Эстер Голдманн по магазинам и вечеринкам, следил за охраной дома и большую часть дней проводил в подвальной комнате ожидания, наблюдая за экранами видеонаблюдения и ожидая, когда его вызовут наверх. Большую часть времени он проводил с Григорием, и большую часть времени самый крупный босс, Виктор, был ближе к семье и Боссу - а Саймон Роулингс пользовался доверием Босса, водил его и никогда не говорил о нем. Саймон Роулингс был образцом пустышки: замкнулся и ничего не давал, даже не заводил светских бесед о своем работодателе.

- У меня не было ни одного свободного вечера уже две недели, черт возьми, давно.

‘ Сержант, не пойдешь в паб, чтобы надраться? Каррик ухмыльнулся, потому что знал ответ.

‘ Дерзкий ублюдок. Когда я в последний раз пил? Эй, скажи мне.

– Должен признаться, пока я здесь... не видел тебя.

‘ Ни разу с тех пор, как я переступил порог этого дома, ни разу. Прошло три года, пять месяцев и две недели. Зайдите в мой паб, но без алкоголя. Разозлись, выброси все это подальше, ты, должно быть, шутишь".

‘ Хорошего вечера. Ты собираешься заехать попозже?

‘ Может быть, зависит от того, дал ли я обещание. … Это шутка, Джонни. Скорее всего, я зайду.

Каррик понимал иерархию, а также то, что ничего нельзя было сделать, чтобы изменить приоритет. Семья, в частности Босс, зависела от Саймона Роулингса из-за его преданности делу и надежности. Он всегда был рядом с ними, их половиком. И он сомневался, что Саймон Роулингс знал или стремился знать основы уборки, отмывания и ополаскивания денег. - Тогда хорошего вечера...

Он наблюдал, как Роулингс взял пальто и вышел через дверь гардеробной. Григорий оторвал взгляд от телешоу о благоустройстве дома и вяло махнул рукой. Каррик взглянул на часы. Он подошел к вешалке, взял ключи от "Мерседеса". Пора забирать детей из школы.

Он был самым нелюбимым человеком в здании. За исключением двух человек – его генерального директора и личного помощника – у него не было ни друзей, ни родственных душ, ни доверенных лиц внутри массивного здания на берегу реки. Каждое утро в будний день более двух тысяч человек проходили через главные ворота и снова выходили каждый вечер, и еще больше приходило на ночные смены и еще больше на работу в выходные. Кроме Фрэнсиса Петтигрю и Люси, никто из них не знал его хорошо и даже не сказал о нем ни одного комплиментарного слова. Неприязнь, как вирус, распространилась по всем этажам VBX, начиная с руководителей отделов и секций, через начальников отделов и заканчивая водителями и аналитиками, машинистками и клерками отдела кадров, архивариусами, охранниками и персоналом столовой. Неприязнь была основана на его острой грубости, его отказе позолотить лилии, когда большинство проявило бы деликатность, его вспыльчивом нетерпении и хамском отказе принимать заниженные стандарты. Те, кто лучше всех знал его семейную ситуацию, сплетничали, что его жена относилась к нему как к нежеланному чужаку в супружеском доме и что единственный ребенок от этого союза сейчас живет на другом конце света. Они также сказали, что его ни на грош не волновали их чувства.

Кристоферу Лоусону был шестьдесят один год, он тридцать восемь лет был офицером Секретной разведывательной службы - никогда не обращался и никогда не будет отвечать на "Крис", игнорировал любого мужчину или женщину, обратившихся к нему с фамильярностью товарища. Но каким-то образом, отчужденный, неуклюжий и колючий, он выжил. Его последний ультиматум был принят; его старшие по званию уступили перед лицом его требования. Его самая частая ересь была проигнорирована. Другие мужчины и женщины с таким же многолетним опытом выдвигали ультиматумы относительно того, в какой части здания они будут работать, а в какой нет, в каких областях они готовы работать и от чего они откажутся: им вежливо выплачивали досрочные пенсии и в срочном порядке забирали их банковские карты. Другие мужчины и женщины, которые озвучивали крайнюю ересь – что "война с террором’ проиграна, выиграть ее невозможно, что тектонические плиты мировой власти необратимо сдвинулись, – были названы пораженцами и ушли к концу следующей пятницы.

Его выживание было основано на его успехе в качестве собирателя разведданных. Без этого Кристофер Лоусон был бы отправлен на тот свет много лет назад, как и все остальные. Генеральный директор сказал ему: "Стервятники могут кружить над тобой, но я не позволю им добраться до твоих костей, Кристофер. Я не потеряю тебя. Насколько я могу отвлечь вас от арабских вопросов, так это нераспространение. Вы будете вести там русскую секцию. Я напоминаю вам, но не надеюсь, что вы запомните это, что кровь на ковре оставляет стойкое пятно. Я ценю вас, и тем самым подвергаю себя опасности – я призываю вас не злоупотреблять моей поддержкой.’ А его личный ассистент Люси сказала: ‘Мне все равно, что люди говорят о вас, мистер Лоусон. Я остаюсь на месте и не прошу о переводе. Я руковожу вашим офисом, сижу за вашим столом, и ножки моего стула вделаны в бетон. А он даже не подумал поблагодарить кого-либо из них.

Его, безусловно, очень не любили. Он также был человеком, которого уважали, пусть и неохотно. Уважение приходит с успехом. Успех пришел к нему благодаря его способности выделять и идентифицировать, казалось бы, тривиальные элементы информации, а затем безжалостно сосредотачиваться на них. Это был не тот талант, которому могли научить инструкторы Службы, и он был редкостью. Кристофер Лоусон был благословлен этим, знал это и высокомерно пренебрегал коллегами, лишенными его нюха. Именно на его экран поступила подробная информация о звонках из российского города Саров и в него.

Это была спокойная неделя. Он распотрошил пару работ по сокращению вооружений, а Люси поработала над улучшением его компьютерных файлов … Затем он прочитал слово ‘Саров’. Он знал, где находится город, какие работы там проводились, какое название носил город в советское время. … Бумаги были отброшены в сторону, картотека оставлена. Запах следа был установлен, и его глаза заблестели.

Глава 2

9 Апреля 2008 года

Он знал, что в дом поступает больше телефонных звонков, чем обычно.

В тот же день доставили цветы, огромный букет, который заполнил руки Каррика, когда он взял его у водителя фургона. Через час после вручения цветов другой фургон привез платье из магазина на Хай-стрит, который посещала миссис Голдманн. Оба подошли к парадному входу, поэтому Каррик проводил экономку Ирену наверх из подвала, проверил через глазок, открыл дверь и каракулями подписал документы.

И он заметил возросшую активность наверху, в приемных, услышал незнакомый темп передвижения там Йозефа Гольдмана.

Каррик почувствовал перемену настроения и услышал звонки, когда поднимался по парадной лестнице – официальные комнаты, в которых они принимали гостей, находились на первом этаже и за коридором, но комнаты семьи, где они ели, смотрели телевизор и жили своей жизнью, находились на втором этаже, спальни наверху. Под крышей, куда вела узкая лестница черного хода, находились тесные комнаты на чердаке, где спали русские няньки и экономка. Это было невысказано, но понятно, что Каррику не разрешалось подниматься по лестнице без приглашения или в сопровождении. С ним была экономка, и он последовал за ней, сначала с букетом, потом с коробкой для платья.

Атмосфера срочности проникла в дом. Он не мог ни выделить ее, ни найти в ней смысл. … Проблема Джонни Каррика, связанная с работой, заключалась в том, чтобы вести две жизни – вести себя как гражданское лицо и сохранять подозрительность и настороженность офицера полиции … Что-то было другое, странное, такого раньше не было.

Когда он принес цветы миссис Голдманн, встал за спиной экономки, услышал, как хозяйка дома воскликнула от экстравагантного восторга, увидел, как она вскрывает маленький сопроводительный конверт, услышал, как она зачитывает записку с благодарностью за щедрое пожертвование от организационного комитета благотворительной организации по сбору средств для детей Чернобыля, он увидел через открытую внутреннюю дверь, что Виктор разговаривает по мобильному телефону и что Йозеф Голдманн находится достаточно близко к нему, чтобы слышать обе стороны разговора. Спускаясь по лестнице, он услышал, как зазвонили два телефона. Возвращаясь с платьем в коробке, Каррик через ту же внутреннюю дверь увидел Йозефа Голдманна и Виктора, разговаривавших шепотом. Затем его взгляд был скрыт дамой, которая держала платье для коктейля поперек тела и кружилась в нем. Ее глаза встретились с его, в них промелькнул мимолетный флирт, и он беззвучно произнес одними губами, как будто от него этого ожидали: "Это очень мило, мэм, очень подходит".

, Конечно, была надежда, что присутствие в доме Голдманнов опытного полицейского – человека, обладающего талантом и нервами, необходимыми для достижения первого уровня в маленьком закрытом обществе SCD10, – раскроет скрытые секреты существования отмывочной компании.

Он предполагал, что по мере того, как проходили недели и семья и няньки все больше привыкали к нему, его будут все больше принимать. Но это было не так. Правда заключалась в том, что Джонни Каррик знал о жизни и преступлениях своего работодателя немногим больше, чем тогда, когда Кэти вложила ему в руки папку для ускоренного чтения, чем тогда, когда Джордж, его диспетчер, проводил брифинг ‘общей картины’, чем тогда, когда Роб, его офицер прикрытия, обсуждал детали коммуникаций для рутинных отчетов и в критический момент. Он занимался детьми и миссис Голдманн. Он жил вместе с экономкой Иреной, которая либо не знала английского, либо не хотела им пользоваться. Он делил готовую комнату рядом с кухней и в подвале с Григорием, который разговаривал только тогда, когда ему было нужно, спал в кресле с откидной спинкой, курил или смотрел футбол по спутниковым каналам. Саймон Роулингс имел доступ к Боссману и был зоной, свободной от сплетен.

С Роулингсом, когда они были вместе, разговор шел о забытых войнах – турне по Северной Ирландии, у границы, когда перемирие пошатнулось, наступление в Косово, перестрелки и бомбы на юге Ирака – но ничего такого, что имело бы смысл. Он не верил, что кто-то из надзирателей подозревает его, но они, казалось, жили по кодексу полной секретности и молчания. Честно говоря, Каррик мог бы сказать, что ему не удалось узнать ни одной разведданной, которая могла бы быть представлена в качестве доказательства преступления в Центральном уголовном суде.

Объект, Йозеф Гольдманн, казался ему безразличным. Всегда вежливый, но всегда отстраненный. Они встречались редко – на лестнице, в коридоре, – и тогда Начальник держался отстраненно. Каррика спрашивали, как у него дела, как прошла поездка в школу, понравился ли ему "Мерседес". Он был не ближе к этому человеку, чем в день своего приезда. Его всегда встречали с улыбкой, но за улыбкой и тихим голосом стояла стена. Легкий на подъем, почти щеголеватая походка, стройный и хрупкий, с коротко подстриженными волосами на голове, в лучших костюмах, с модной щетиной на щеках и подбородке, Босс походил на множество других бизнесменов-иммигрантов, сделавших свое имя и состояние в Лондоне … Разочарование от неудачи терзало Каррика, когда он размышлял о своем отсутствии успеха. Хуже всего было, когда у него были встречи с офицером прикрытия и контролером. Затем он увидел разочарование на их лицах. То же самое будет и следующим вечером, на катере, когда он скажет Джорджу, старшему инспектору, и Робу, сержанту-сержанту, что узнал – откровенно говоря – хрен знает что. В доме не было "жучка", и на большой машине "Ауди" не было бирки. Григорий подметал дом через день, а машину - каждое утро.

Но в тот день впервые что-то шевельнулось в пульсе семьи. Он забился быстрее и сильнее. Он не знал, что это было, только то, что это было что-то.

Он убил время перед поездкой, чтобы забрать детей. Он сидел в дежурной части, читал газету в третий раз и смотрел на экраны видеонаблюдения.

Это было логично: если бы это не улучшилось - и быстро – Джордж и Роб взялись бы за старый калькулятор, Кэти предложила бы сравнить затраты с эффективностью, и они перерезали бы кабель. Чертовски скоро он придет к Роулингсу и скажет: ‘Мне действительно жаль, сержант, и с твоей стороны было очень мило раздобыть для меня этот маленький номер, но на самом деле я не думаю, что это для меня. Думаю, я поеду, сломав ногу и все такое, работать защитником за границу. Но спасибо за то, что вы для меня сделали. ’Саймон Роулингс был хорошим парнем, натуралом. Он был бы опустошен и разочарован. Каррик не знал альтернативы его выходу, операция была прекращена. Ему могли сообщить об этом, как только состоится следующий разбор полетов на катере. Это было чертовски больно, неудача причинила боль.

Йозеф Гольдманн перенесся в прошлое. Он услышал голос Михаила, а позже - Реувена Вайсберга, и воспоминания нахлынули на него.

Этнический русский еврей, Гольдман был родом из города Пермь, находившегося в двадцати часах езды на скоростном фирменном поезде к юго-востоку от Москвы. Это был город, вдохновивший Чехова на создание его "Трех сестер", а его название было украдено для обозначения лагеря для военнопленных ‘особого режима’ Пермь-36. Сегодня немногие пришли бы в восторг от общения города с выдающимся литератором, но гораздо больше признали бы связь с архипелагом тюрем, где содержались и трудились политические деятели и преступники.

Йозеф Гольдманн знал Реувена Вайсберга с десяти лет, с момента поступления в среднюю школу. Евреи, меньшинство в городе, либо держались вместе, либо подвергались травле. С самого своего рождения это были отношения, основанные на взаимной потребности. Рувим, который был на четыре года старше, признал, что Йозеф обладал экстраординарной способностью разбираться в деньгах, их ценности и способах их использования, а также разбирался в цифрах, которые должны были стать балансовыми отчетами: Йозеф признал необходимость защиты и источника, где ее можно было найти. Они стали неразлучны.

Реувен Вайсберг построил небольшую крышу над головами школьников, чьи родители принадлежали к номенклатуре городской жизни. Отец был известным врачом в центральной больнице, директором фабрики или старшим офицером полиции. Крыша, крыша, защищала не от снега и весеннего дождя, а от головорезов, которые рыскали по школьным коридорам и игровым площадкам. Когда стало известно, что Реувен Вайсберг предоставил крышу над головой ребенку и получил за это деньги, головорезы быстро научились отступать. Начались драки. Замелькали ножи. Наряду с ножами там были дубинки с освинцованными концами. Культура преднамеренного и исключительного насилия захлестнула школу, которая находилась в бетонных джунглях за Театром оперы и балета имени Чайковского, а затем воцарилось спокойствие.

Завуч и руководители ее отделов были шокированы, пришли в ужас при виде покрытых шрамами и ушибами детей, посещающих занятия, а затем восхитились, когда в комплексе воцарился мир. Эта завуч, проницательная женщина, поняла причину насилия и причину спокойствия и сама купила крышу над головой у еврейского подростка Вайсберга. Еще три года учащиеся не подвергались госпитализации, и хищения школьного имущества прекратились. Завуч, конечно, никогда не писала ни в одном отчете для Комитета по образованию, почему за короткий период статистика насилия в ее школе резко возросла или почему почти так же внезапно, как конфликт закончился на поле боя, статистика кражи имущества у ее учеников и ее школы исчезла, как вода уходит в песок. Заключение такого отчета, которое осталось ненаписанным, отражало бы суждение другого еврейского подростка, Гольдманна. Хозяин крыши над головой ничего не боялся, был зверем с безжалостной жестокостью, был ребенком-мужчиной, способным наносить ужасные увечья, не теряя сна. С одиннадцати лет и до своего тринадцатилетия Йозеф Гольдманн был банкиром.

У него не было ни инвестиционного образования, ни экономического, ни финансового. Скрипучим, еще не сорвавшимся голосом он рассказал Реувену Вайсбергу, куда следует вкладывать плату за крыши, что следует купить и как можно спрятать деньги. В городе Пермь было создано портфолио, и сундук с велосипедами, кожаными куртками и алкоголем поступил в магазин для продажи, когда нехватка продиктовала спрос на недоступное. Новый бизнес вырвался за пределы периметра школьных стен и переместился на улицы города. Владельцев киосков навестили чрезвычайно мускулистый Вайсберг, который объяснил им риски, связанные с пожаром, охватившим киоск, и Йозеф Гольдманн – с прыщавым лицом и в больших очках, сидящих на мелком носу, – который быстро подсчитал, сколько должен стоить киоск за месяц и, следовательно, какова должна быть стоимость защиты. Там, где был отказ, следовал огонь. Там, где были соперники и крыша уже была установлена, происходили стычки. Реувена Вайсберга никто не побеждал.

Пришли перебежчики. Косноязычные и неуклюжие ребята из других подростковых банд умоляли разрешить им присоединиться к вайсбергской бригаде. Лояльность изменилась. В восемнадцать лет, в одном из самых суровых городов Советского Союза, Вайсберг был признан авторитетом, а Гольдманн - бригадиром, а за ними стояло более двадцати бандитов, курьеров и хулиганов, которые были на уровне боевика в расширяющейся бандитской крышей. А потом Вайсберг исчез.

Еще воспоминания. Когда Вайсберг был призван в армию, Йозеф Гольдманн, которому было всего тринадцать, остался без крыши над головой. Смена власти. Бандитская крыша рушится. Город Пермь без крыши над головой был пугающим местом. Он залег на дно, посвятив себя учебе и деньгам, накопленным до отъезда Вайсберга. Трижды за последующие два года его избивали – рвали одежду, разбивали очки – и он считал, что ему повезло, что его не связали по рукам и лодыжкам и не бросили в воды реки Кама.

Два года спустя Реувен Вайсберг вернулся в Пермь – более закаленный, подтянутый, стройный, – и крыша Йозефа Гольдманна снова была на месте. Он всем был обязан этому человеку. В тени крыши, они взобрались вместе. Голдманн был обязан Вайсбергу своим городским домом в Найтсбридже, виллой под Албуфейрой на побережье Алгарве, пентхаусом в Каннах, где была пришвартована моторная яхта, и своим положением мультимиллионера, которому требовались телохранители для защиты его самого и его семьи.

Он оделся. В соседней комнате его жена сняла через голову маленькое черное платье, доставленное днем. Рано вечером они должны были быть на приеме по случаю презентации новой коллекции в галерее на Корк-стрит, и, вероятно, он предложил бы на аукционе акварельный пейзаж, получил бы четверть миллиона, и ему аплодировали за его щедрость – потому что половина гонорара за работу пошла бы на благотворительность. Эстер подошла к нему. Он почувствовал исходящий от нее аромат, поцеловал ее в плечо и потянулся застегнуть застежку ее ожерелья. Но его пальцы – обычно такие уверенные – возились с застежкой, потому что его разум был отвлечен, и он услышал прерывистый вздох жены, когда ущипнул ее за затылок. Почему?

Потому что Виктор по семейным делам ездил в Саров за два месяца до этого. Потому что было сделано предложение о продаже предмета. Потому что через курьера Йозеф Гольдман сообщил Реувену Вайсбергу о предмете, выставленном на продажу, и цена была согласована. Потому что на него был найден покупатель, и процесс продажи был налажен. Потому что товар выходил за рамки всего, что когда-либо использовалось ранее. Потому что он и его коллега могли зарабатывать огромные суммы, хотя ни один из них не нуждался в деньгах. Потому что деньги были властью, подтверждением власти.

Потому что в то утро двое стариков отправились в путешествие.

Он не мог видеть покрасневшего следа от укола на затылке Эстер. Он сказал, что они отведут Виктора и Григория в такое общественное место, как галерея на Корк-стрит, а Джонни останется дома с детьми.

- Саймон не придет? - спросила она.

‘ У него сегодня выходной. Это не проблема. … С Джонни все в порядке, с детьми все в порядке.

‘ Он им нравится. Он нравится мне.

Он сказал, как будто это не имело значения: ‘Саймон - лучший для нас. Джонни позаботится о детях".

Предложив этот предмет, Рувен Вайсберг схватил его, как будто риск его не касался. Возможно, сегодня Йозеф Гольдманн слишком мало видел своего защитника и был слишком далек от ауры уверенности, которую создавал Вайсберг. Сделка привела его в ужас.

Эстер нахмурилась. - С тобой все в порядке, Джозеф?

-Я в порядке.

‘ Это потому, что у Саймона выходной? Он...

Он выплюнул: "Забудь Саймона, забудь Джонни, думай только о том, чтобы быть хорошенькой сегодня вечером. Делай то, что у тебя получается хорошо, и я буду делать то, что у меня получается хорошо".

*

‘ Ты не надираешь себе яйца, когда в этом нет необходимости, Кристофер. Сядь и почеши их, позволь миру проходить мимо. Затем, когда необходимость появляется как гром среди ясного неба, ты идешь за ней и впадаешь в неистовство".

Высказывания Клиппера Рида, если бы их записали, могли бы стать Библией для Лоусона, но ему не было необходимости записывать их, потому что он помнил их, каждое ударение и интонацию.

Он пошел за этим, был в бешенстве. И Люси с ним. Саров, его важность, не были проблемой; он знал о Сарове все. Любой ветеран, имеющий опыт холодной войны, и любой ответственный сотрудник в сфере нераспространения были знакомы с этим. На его и ее экранах появилась карта Найтсбриджа, конкретная улица и конкретные три объекта недвижимости. Двенадцатый номер был рабочим местом архитекторской практики со студиями внизу и старшим партнером, занимавшим верхний этаж. Номер четырнадцать был арендован на сорок девять лет на имя Йозефа Шломо Гольдманна, и в нем проживали его семья и персонал. Номер шестнадцать был собственностью благотворительного фонда, который помогал "благородным женщинам", пережившим "трудные времена". Череда звонков по мобильному телефону привела Люси в один из этих домов с террасами, похожих на толстосумов, и ниточки вели к Сарову и лесной глуши у реки Буг. Он знал о реке Буг, знал почти все о том, где находилась Красная Армия в прежние времена. Он прошел мимо нее, как будто выпятил грудь, а лента маячила впереди, и опознал владельца этих троих.

Клипер Рид сказал: ‘Лучше поверь мне, Кристофер. В этом бизнесе может возникнуть небольшое приоткрытое окно. Не прыгнуть через него - преступление. По моему опыту, окна захлопываются, если вы слишком привередливы, чтобы воспользоваться случаем. Не призывайте комитет заседать – просто прыгайте".

Он сильно сомневался, что архитектурная фирма имеет отношение к Сарову или к болотистому и забытому уголку восточной Польши; кроме него, Люси вычеркнула благотворительную организацию из списка трех. Она работала с ним с 1980 года. Если бы его уволили, когда он отказался больше работать в бюро Middle East Associated, она ушла бы в ту же пятницу вечером. Она жила в крошечной квартирке на другом берегу реки в Виктории и проводила вечера в компании длинношерстной голубой норвежской лесной кошки. Она не задавала вопроса, когда знала ответ, не заговаривала, если только не хотела внести необходимый вклад: она была вознаграждена. Кристофер Лоусон никогда не лаял на нее, никогда не критиковал ее работу и не противоречил ее мнению. На других столах некоторые высказывали предположение, что он трахал ее, но более общее мнение было таково, что она любила только свою кошку, а он любил только свою работу ... И все же они были родственными душами.

Лоусон отправился к офицеру связи из "этого развала за рекой’, чтобы потребовать от здания Box 500 на северной стороне Темзы подробную информацию о жильцах дома четырнадцать – Йозефе Шломо Гольдманне и всех, кто живет под его крышей, – и тот прорычал в трубку, что хотел получить это "вчера" и не потерпит задержки. Люси с большей вежливостью связалась с источником в Специальном отделе Скотленд-Ярда. Она никогда не упрекала Лоусона за его грубость по отношению к другим, и те, кто почувствовал на себе хлесткость его языка, а затем увидел, как он разговаривает с ней, были поражены, обнаружив, что он способен на минимум любезностей.

Клипер Рид сказал, растягивая слова, с сильным техасским акцентом: ‘Важные вещи не висят где-то рядом и не ждут тебя, Кристофер. Как бы проплывает мимо тебя, может быть, как паутинка, как бабочка на крыльях. Ты должен ухватиться, иначе момент упущен, и его – поверь мне – не вернуть. Хватай и держи крепко.

Двадцать шесть лет карьеры Кристофера Лоусона пролетели незаметно с тех пор, как он в последний раз был с американцем, учился и слушал. Специальный отдел вернулся к Люси раньше, чем связь со Службой безопасности. Она нацарапала список имен, и он выхватил его у нее. Он прочитал имена Джозефа Шломо Гольдманна, Эстер Гольдманн и ее детей, затем сопровождающих, Виктора и Григория, женщины, чье занятие было указано как ‘экономка’, Саймона Роулингса и Джонатана Каррика. Он сказал ей, что хочет узнать о них побольше и что направляется в апартаменты генерального директора на верхнем этаже.

Она бы знала, что у него не было назначено никакой встречи, но в этот день генеральный директор всегда устраивал встречу политических деятелей, которые интересовались тонкостями сбора разведданных и были союзниками.

Клипер Рид сказал: ‘На первый взгляд, Кристофер, кажется, что мотки не имеют формы и не образуют узоров. Но искусство нашего ремесла - придавать им форму. Сейчас появляются мужчины и женщины, и некоторые из них не знают друг друга, а некоторые знают. Некоторые из них связаны, а некоторые никогда не встречались. Вы наблюдаете за этими мотками и тем клубком, который они образуют, пока узоры не распутают хаос. Тогда вас ждет успех. У тебя открытый разум, но ты идешь туда, куда тебя ведут нити, каким бы плотным ни был этот хаос".

На верхнем этаже, в приемной "люкса" – политики ушли пить кофе и грызть печенье – он со скоростью пулемета изложил ситуацию генеральному директору. ‘ Это из-за Сарова, Фрэнсис. Я не могу игнорировать ничего, что связано с этим местом. Спросите меня, куда я сейчас направляюсь, и я отвечу, что не имею ни малейшего представления, но Саров - это не то, что я игнорирую. Я пока не знаю, с кем имею дело, но я рассчитываю узнать это очень скоро, к концу дня. У меня такое чувство, что, как только начнется болтовня, у нас может не остаться много времени. Поверь мне, все, что связано с Саровым, подразумевает участие серьезных людей.

Из-за деревьев он наблюдал за домом. Он ждал, когда появится человек. Если не считать собаки, в доме никого не было.

Вокруг него сгустилась тьма, и кроны сосен были недостаточным укрытием от сильного дождя. Вода непрерывно капала с высоты на волосы и плечи Реувена Вайсберга, защищенные его толстой кожаной курткой. Он лишь изредка вытирал дождевую воду с лица. Чаще всего он совал руку под пальто и рубашку, чтобы почесать небольшую вмятину на предплечье, где виднелся темный шрам.

Он знал, что этого человека звали Тадеуш Комиски, знал, что сейчас ему семьдесят один, знал, что он родился в этом доме. Священник, школьный учитель и социальный работник сообщили ему эту информацию. Он знал эту историю, потому что ее рассказала ему бабушка, и он надеялся, что в тот вечер ему расскажут то, что он хотел знать … Он сомневался, что информацию можно получить в ходе беседы – скорее всего, после избиения, или удаления ногтей, или прикладывания зажженной сигары "черута" к яичкам. Но дом был пуст.

Позади него Михаил ждал бы, скрестив руки на груди, никогда не проявляя нетерпения. Рувим Вайсберг пристально смотрел на дом, и его глаза давно привыкли к полумраку. Если бы дом не был построен на поляне, с грядкой для овощей перед домом, если бы он был окружен соснами и березами, он не смог бы его увидеть. Он мог лишь различить его силуэт. Внутри не горела лампа. Свет, если бы он там был, пробивался бы сквозь щели вокруг двери или окон. Пожара не разводили, иначе он увидел бы, как из кирпичной трубы поднимается дым. Он посмотрел мимо небольшого грузовичка с плоским верхом, с кузова которого был снят двигатель, и мимо конюшни, двери которой свисали с петель. Это было место, подумал он, о котором когда-то заботились, но теперь оно пришло в упадок. Он уже чувствовал, что пробыл здесь слишком долго.

Собака внутри знала, что он там.

Откуда это стало известно, Реувен Вайсберг сказать не смог бы.

По звуку лая он определил, что это большая собака, и решил, что ее придется зарезать, если он пройдет мимо и задаст вопрос, который хотел задать Тадеушу Комиски. Он бы без раздумий застрелил собаку. Михаил тоже. Это был четвертый раз, когда он приходил за Комисси, и он так и не нашел его – но он найдет.

Рувен Вайсберг пришел в лес, чтобы найти могилу. В полукилометре за деревьями, вдоль колеи, оставленной грузовиками дровосеков, виднелся памятник - круглая и аккуратная горка пепла. Можно было бы сказать, что это могила. Среди деревьев были братские могилы, в которых могли покоиться тысяча или сотня скелетов; они были погребены глубоко под слоями сосновых иголок и перепревших березовых листьев. Ни один камень или вмятина не отмечали место их упокоения. Он пришел, снова, как и в прошлый раз, чтобы узнать о месте, где был похоронен один труп, и Тадеуш Комиси рассказал ему. Но мужчина не пришел.

Прокричала сова, как это было бы в ночь, когда засыпают могилу.

Он был далеко, но зрение Тадеуша Комиси было таким же острым, как и в детстве.

В лесу водились олени и дикие кабаны, а иногда небольшая и охраняемая стая волков забредала из национального парка, раскинувшегося на болотах к западу от Люблинской дороги. Он услышал крик короткоухой совы, которая охотилась недалеко от его дома. Ни у оленя, ни у кабана, ни у волка, ни у совы зрение было не лучше, чем у Тадеуша Комиски, ни у мелкого подорлика, который сейчас должен был сидеть рядом со своим высоким гнездом на сосне.

Весь тот день и тот вечер он наблюдал за человеком в тяжелой кожаной куртке. Всю свою жизнь, с шестилетнего возраста, он знал, что придет мужчина, сядет и посмотрит. … Он знал, что придет мужчина, из-за того, что сделал его отец. Он не осмеливался вернуться в свой дом на поляне, где его собаку не покормили. Собака рассказала ему, что мужчина переехал ближе к вечеру с места, расположенного рядом с памятником, и занял новое место, сидя, недалеко от дома. Всю свою жизнь он нес бремя осознания того, что придет мужчина – эту мысль было легче выносить, когда он был моложе. Сейчас он не мог вспомнить, видел ли он этого человека, сидящего в лесу с таким терпением, в третий или четвертый раз, и прошло ли три или четыре года с тех пор, как он впервые увидел его.

Каждое лето приезжали гости. Они шли по заросшей сорняками дорожке от автостоянки мимо фундамента башни к насыпи пепла. Они обошли его кругом, останавливались у памятника и иногда возлагали туда веточки цветов. Несколько человек прошли немного вглубь леса, по следам лесорубов, и остановились, услышав пение птиц, и огляделись, казалось, напуганные плотностью деревьев. Затем они поспешили прочь.

Сейчас ему был семьдесят один год. Его отец, взваливший на себя бремя его жизни, был мертв более сорока лет, а мать - на год дольше; оба испустили последний судорожный крик в деревянном доме, за которым наблюдал этот человек. Возможно, ему следовало сжечь его дотла, облить бензином и стереть с лица земли. Он был проклят. Он женился на Марии в 1964 году, и она умерла одиннадцать месяцев спустя при родах в той же постели, в которой умерли его отец и мать. Его жена была похоронена вместе с мертворожденным ребенком в грубо сколоченном сосновом гробу на церковном кладбище в Орчувке. Если бы он встал рядом с камнем, то мог бы видеть через низкую стену деревья, росшие по берегам реки Буг, и кладбище, но прошло много лет с тех пор, как он был там в последний раз. Из-за того, что сделал его отец, дом был проклят. Проклятие убило его мать, его жену и девочку, которая никогда не жила. Проклятие оставалось в силе.

За зло, совершенное его отцом, ему было назначено наказание. Это никогда не выходило из головы Тадеуша Комиски. И он был ответственен. Это был он, шестилетний ребенок, который быстро побежал обратно в дом и рассказал отцу о том, что видел. И, возможно, тогда его отец не поверил ему, потому что он колебался, но его мать говорила о предложенной награде. Он увел своего отца обратно в лес, и зло было совершено в надежде получить награду: два килограмма сахара. В тот день проклятие было приведено в действие, когда в лесу тихо шел дождь.

Он мог видеть форму плеч мужчины, и если бы тот повернул голову, возникло подозрение по поводу его бледного цвета кожи. Мужчина ни разу не кашлянул, никогда не ерзал, разве что почесал одно место на руке ниже правого плеча - но насекомые из лесной подстилки уже нашли бы его и ползали по нему. Он никогда не растягивал и не хрустел суставами пальцев. Ранее он видел, как тот шел медленно, осторожно, взвешивая свои шаги, по ковру из иголок и компоста, и Тадеуш Комиски поверил, что он ищет могилу, которая была знаком совершенного зла и причиной проклятия … А его отец так и не получил такой награды.

Позади мужчины, прислонившегося к стволу дерева, стоял другой. В двухстах метрах от памятника еще один наблюдал и слушал, но при этом закуривал сигарету.

Только кричала сова и шел дождь, а он ждал, когда они уйдут. Но урок проклятия подсказал Тадеушу Комиси, что, если они уйдут, он все равно не найдет покоя – они вернутся. Он думал, что могила взывает к ним … Проклятие свело его с ума, вызвало галлюцинации. … То, что он натворил в возрасте шести лет, разрушило его жизнь.

Теперь они двинулись дальше.

- Ваша машина, майор, похожа на историю нашей жизни.

- Наши жизни, полковник, дерьмо. Я принимаю это, моя машина такая же.

‘ Разбитая машина и сломанные жизни – согласен. И то, и другое дерьмо.

‘Когда я впервые завладел полонезом в 1986 году, я считал это наградой, вроде медали. Автомобиль, которым управляет важный человек, признак личного успеха. Четырехцилиндровый, 1500cc версия, топовая, четырехступенчатая коробка передач, качество технологий Fiat. Когда я впервые приобрел его и каждое утро проезжал через главные ворота – прости меня за снисхождение, мой друг, – я гордился тем, что являюсь владельцем такого транспортного средства.

- Все равно это кусок дерьма.

Они потеряли четыре часа, а ведь это был только первый день путешествия.

На полпути, когда проколотая шина еще не оторвалась от дороги, домкрат развалился, разъеденный той же ржавчиной, которая поразила кузов и двери. Машина просела из-за спущенной задней левой шины. Моленков вытащил домкрат, Яшкин швырнул его в озеро, и он исчез в зарослях тростника. Они сидели рядом с опрокинутым "Полонезом", на запасном колесе, и ждали помощи. Каждую подъезжавшую машину они приветствовали криками, размахиванием рук и мольбами о помощи. Первые четверо проигнорировали их. Пятый был фургоном, и он остановился, но водитель сразу же прокомментировал вес "полонеза" под брезентом и сумками, и, казалось, ему было любопытно узнать, что два старых дурака везут такое тяжелое; они отправили его восвояси. Уже почти стемнело, когда за ними притормозил автомобиль-седан. Школьный учитель, с историей жизни, которую нужно рассказать, но также с домкратом, подходящим к полонезу. К тому времени, когда они узнали его имя и где он преподавал, имена его жены и детей, успехи его учеников в мини-футболе и его хобби, запасная была на месте. Они помахали ему на прощание, оба измученные усилием слушать ... И четыре часа были потеряны.

- В этом мире есть победители и проигравшие, Игорь, и...

‘ Глубокий психологический анализ состояния общества, Олег, и тех качеств, которые я ожидал бы от политического офицера в отставке. От замполита следовало бы ожидать подобной проницательности".

‘Ты саркастичный ублюдок – и твоя покрышка была дерьмом, и твоя машина. Я бы сказал, что победители и проигравшие сегодня мало общаются в нашем штате. Очень немногие выигрывают, очень многие проигрывают … Мы находимся в особенно редкой ситуации. Мы были неудачниками, уволенными с работы после многих лет самоотверженного служения, жертвами полного неуважения. Наши пенсии в лучшем случае непостоянны, а в худшем - невыплачены, дерьмо, идентичное вашей машине. Но мы перепрыгиваем пропасть в новый мир, в мир победителей. Разве это вас не радует? Так и должно быть.

Яшкин нахмурился, задумался, затем задал вопрос, который давно вертелся у него на уме. "Мной движет жадность – чистая жадность и зависть к другим?"

Бывший замполит был уверен. ‘Нет, не жадность и не зависть. Я разбирался в людях – работа политрука. Я искал слабости, но с тобой я никогда не находил такого низкого положения. Они предали нас. Они создали государство, криминализированное, коррумпированное, пораженное отвратительными болезнями, государство, в котором лояльность больше не признается. Ты не сделал ничего, чего стоило бы стыдиться, или меня. … Я помню ту ночь, когда ты рассказал мне, что зарыто в твоем саду, и ты нервничал, раскрывая свой секрет. Тогда я подумал, как сильно я восхищен твоим умением выводить его из Зоны и твоим оппортунизмом. Теперь мы отправились. Разговор окончен.

Яшкин ухмыльнулся и повернулся к своему другу. Он увидел его усталые, изможденные черты лица, длинные седеющие волосы, перехваченные на затылке резинкой, тревожные морщинки у глаз и щетину на щеках. Он знал о трудностях жизни своего друга, когда она приближалась к концу и оставалась без награды – как и его собственная. Ухмылка расплылась на его лице шире. "У меня такое чувство, что Полонез, каким бы дерьмом мы ни были, доставит нас туда".

Они пожали друг другу руки. Свет фар высвечивал дорогу, бегущую мимо широких озер, по грохочущим деревянным мостам и через леса. Позади них был груз, который они должны были доставить, прикрытый брезентом и их сумками. Две старые, худые, мозолистые руки крепко держали их, и дорога перед ними была свободна.

Ее предупредили о мужчине, с которым она встретится. Ее линейный менеджер сказал, что у Кристофера Лоусона репутация человека, склонного к словесному насилию в неприемлемых масштабах. Прижимая картонную папку к груди, она прошла по Миллбэнк, вдоль северного берега реки, мимо высокой башни, Галереи Тейт и Армейской медицинской школы, затем перешла мост. Перед собой она увидела отвратительную, освещенную прожекторами громаду братской организации.

Основная толпа - пассажиры, возвращавшиеся домой в конце рабочего дня и направлявшиеся к вокзалу Воксхолл, - поредела. Она без труда разглядела его. Не особенно высокий, без рогов, растущих изо лба. Она улыбнулась про себя, потому что он дважды посмотрел на часы, и ее это не беспокоило: она знала, что придет на встречу на целых тридцать секунд раньше назначенного времени.

Он смотрел через ее плечо, возможно, ожидая увидеть кого-то постарше, мужчину, вглядывающегося в длину моста. Ей сказали, что он будет в плаще и фетровой шляпе – как будто его выкопали из Ковчега, сказал ее линейный менеджер, – и, по правде говоря, было чертовски странно встретиться лицом к лицу на чертовом холодном мосту, когда наступила эра электронного общения и в the Box и у него дома были закрытые комнаты для тайных встреч. Но это было то место, куда ей велели прийти, и она думала, что именно так неперестроенные ветераны ведут свои дела.

Она была невысокой, молодой и, вероятно, не соответствовала созданному им стереотипу, что подбодрило ее. Она подошла к его плечу, увидела худое орлиное лицо и щетину от небрежного утреннего бритья. ‘ Мистер Лоусон? Это мистер Лоусон, не так ли?"

Он машинально взглянул на свои наручные часы.

Она пожала его руку, крепко сжала. ‘Что касается меня, мистер Лоусон, я люблю промокать насквозь, превращать ноги в замерзшие комочки, ерошить волосы. Мне нравится все, мистер Лоусон, во встречах на свежем воздухе. Так что, пока я не утонул и пока меня не унесло ветром, давай займемся нашими делами.

Они так и сделали. Ее повели вниз по ступенькам в конце моста к скамейке, на которую падал влажный ветер.

Папку прикрыли полиэтиленовым пакетом, который она достала из кармана, а дайджесты bullet point с прилагаемыми фотографиями были предусмотрительно заламинированы для защиты от дождя. Полные биографии остались в сухом файле.

Офицер связи, скорее наслаждавшийся нелепостью обстановки, сказал: ‘Я делаю только эскизы. Верно? Вершиной рейтинга является Йозеф Гольдманн, гражданин России, родившийся в Перми. Серийный преступник, специалист по отмыванию денег. … Верный соратник, возможно, младший партнер Реувена Вайсберга, мафиози высшей лиги, который обосновался в Берлине. Все это там, и вам нужно следовать инструкциям..."

Ее никто не перебивал. Ей показалось, что он внимательно слушал, но его глаза блуждали по реке и, возможно, обращали внимание на речное движение – буксиры и баржи – и, возможно, он смотрел на залитую светом резиденцию правительства. Пробили большие часы.

По фотографиям, с которых стекали капли дождя, она опознала Эстер Голдманн с сумками для покупок и детей с ранцами из частной школы. Он по-прежнему ничего не говорил, и вопросов не последовало. Она подумала обо всех тех в Ложе, кто вмешался бы с вопросами, призванными продемонстрировать проницательность или авторитет; многие из них наступили бы ей на пальцы. Только подергивание губ свидетельствовало о его заинтересованности. Были показаны фотографии сиделок и нечеткое изображение экономки. Затем фотография мужчины в умеренно дорогом костюме, с тщательно подстриженными волосами.

‘ Он Саймон Роулингс – бывший сержант, бывший десантник – фактотум. Водит и чинит. Не имеет судимости и никогда не попадал в неприятности – имеет военную медаль Ирака. Вероятно, прямой, как телеграфный столб, и его работодатель пользуется большим доверием. Исходя из того, что я читал, я бы сказал, что он идет по жизни с шорами на глазах и заткнутыми ушами. Он близок к Голдманну, но не рядом с ним, если вы понимаете, что я имею в виду ... и он сильный человек. Не хочет неприятностей и вряд ли будет замешан в каком-либо преступлении. Человек долга. Есть еще один.

Она закурила сигарету. Табачные фашисты правили в Коробке, но если она собирается сидеть в холоде и сырости, то, черт возьми, пусть наслаждается роскошью. Дым поплыл мимо его носа, но не было скривленных губ, раздражения. Она прониклась к нему теплотой. Она держала последнюю фотографию на коленях, и на нее падал влажный пепел.

‘ Этот настолько интересен, насколько это возможно. Джонатан Каррик, тридцать шесть лет, но, возможно, и больше того. Он младший телохранитель, водит даму за покупками и общением, а детей - в школу, собачий отряд. Он тоже когда-то был десантником, но был ранен в Ираке и демобилизовался по инвалидности. Он обманщик. Мистер Лоусон, скажем так, он не тот, кем кажется. Кажется, профессиональный телохранитель, но наши компьютеры показывают, что записи DVLA, Социального обеспечения и Национального страхования на это имя и это военное прошлое были стерты и заменены три месяца назад. Это то, что они делают для полицейских, работающих под прикрытием. Возможно, у вас есть влияние – национальная безопасность и все такое – чтобы взломать SCD10, потому что я думаю, что именно оттуда он родом. Ты меня понимаешь?"

Рядом с ней раздалось тихое рычание. - Понятно.

Итак, Голдманн - серьезная цель Управления по борьбе с преступностью, достаточно важная, чтобы внедрить агента под прикрытием, но он довольно далеко продвинулся по служебной лестнице. Это все, что я могу тебе дать. Какая-нибудь польза?

-Возможно.

Она передала ему папку в защитной обложке. Встала. Он поблагодарил ее довольно официально, но она почувствовала неловкость, как будто это была незнакомая ему территория.

Смелость овладела ею, на грани безрассудства. ‘ Итак, что ты думаешь? Мы говорим о неминуемой опасности?

-Возможно.

- Где мы находимся по шкале от одного до десяти, мистер Лоусон?

Она увидела, что его глаза остановились на ней. В тусклом вечернем свете, отбрасываемом тусклыми лампами, они заблестели, напугав ее. Казалось, он оценивал ее вопрос. … Глаза теперь были завораживающими, а голос изменился на скребущий.

Он сказал: ‘Не ваше дело, и вряд ли будет в будущем. Я благодарю вас за ваш брифинг. Очень адекватно … По шкале от одного до десяти? Вероятно, между двенадцатью и тринадцатью. Спокойной ночи.

Она вернулась по мосту, навстречу ветру и дождю, и осталась наедине с последствиями того, что она назвала имя Джонатана Каррика, агента под прикрытием.

Вернувшись в свой офис, чувствуя давление и зная, что требуются действия, Кристофер Лоусон просмотрел файлы. Программа действий была инстинктивной. В папке был номер, и он позвонил по нему. Он спросил имя, и ему сказали, что человек, с которым он хотел поговорить, не при исполнении. Застанет ли он человека с таким именем дома? Он мог бы. Он говорил голосом с твердым, решительным тоном и легким шотландским акцентом. Он переложил фотографию, которая шла вместе с голосом, на самый верх кучи и уставился на нее. Он подумал, что ключ найден – и, чертовски очевидно, ключи предназначены для открывания дверей. Он всегда следовал своему инстинкту, потому что этому его научил Клипер Рид. Он крикнул Люси: "Зайди в список дополнительных расходов".

- Какие-нибудь особые навыки?

‘Одному Богу известно, мне - нет. “Общие навыки”, – думает на ходу тот, кто свободен. Встретимся через полчаса в баре "Принц Альберт", на задворках.

- Сойдет.

Он встал из-за стола, подошел к сейфу на этаже и набрал комбинацию цифр. Там стояли картонные коробки из–под обуви, занимавшие три из четырех полок, до краев набитые оборудованием, которое было стандартным во времена холодной войны, во времена, когда он учился ремеслу у Clipper Reade: ручки, стреляющие одной пулей, бутылочки с невидимыми чернилами, выдолбленные камни из папье-маше, в которые можно было втиснуть микрофон, маленькие фотоаппараты Minox, обломки жизни, которые мало кто признавал имеющими современную ценность. Он порылся в упаковках с таблетками, каждая из которых была снабжена этикеткой, и сделал свой выбор.

Ему скорее понравилась девушка, связная с "трудерами" с другого берега реки. Это странно. Милая девушка, да - и способная. И … Люси, которая никогда не повышала голоса, пробормотала из приемной, что с ним встретятся через двадцать восемь минут в отеле "Принц Альберт", в баре на задворках, с приращением.

Раздался звонок в дверь. Человек, палец которого нажал на кнопку, был внештатным сотрудником Секретной разведывательной службы с почасовой оплатой в пятьдесят фунтов с учетом расходов. Он выполнял случайную работу, которая была либо слишком обыденной для штатного сотрудника, либо слишком грязной, чтобы им можно было заниматься. Множество приращений ждали, когда зазвонят их телефоны и будут назначены места встреч, а работа позволит зарабатывать на разумные средства к существованию. … Помимо всего прочего, приращение нельзя было отрицать.

К двери подошла женщина, держа на руках кричащего ребенка в ночной рубашке. - Да?

Извините за беспокойство. Моя проблема в том, что моя память похожа на решето. Саймон сказал, что я должна была встретиться с ним, но я совершенно забыла, где это и здесь ли вообще.

- Ты в команде... по дартсу?

Его мастерство заключалось в том, что он мог быстро реагировать на все, что появлялось, и это стоило пятьдесят фунтов в час наличными и без бумажной волокиты. – Это верно ... ну, если они все еще короткие.

‘ Он уже ушел. Она обняла ребенка, успокаивая его плач. Когда-то, возможно, был привлекательным.

‘ Я настоящий клоун, помоги мне. Следующий забудь мое собственное имя. Где игра?

- Они вон в том, у Боллс-Понд-роуд, справа, перед мини-маркетом. Через Эссекс-роуд, по Энглфилд-роуд, поверните налево на Бовуар - не пропустите. Там будет припаркован зеленый гольф с номерами 04. Его.

- Большое спасибо. Вы мне очень помогли.

Приращение улыбалось, когда он отступал, а ребенок снова начал плакать.

На фотографию взглянули, изучали достаточно долго, чтобы узнать. Дверь публичного дома распахнулась, и стена шума – музыки, громких голосов и смеха – ударила в лицо мужчине.

Чей-то голос крикнул: ‘Давай, Сим, ты следующий. Дважды, десятка и пятерка, и мы в деле".

Второй голос крикнул: "Твоя кока-кола на столе, Сим".

И Саймон Роулингс, бывший сержант десанта, который теперь был телохранителем прачки русского происхождения и неотъемлемой частью команды по дартсу в пабе, искоса взглянул, увидел, что его выпивка стоит на столе среди наполненных и пустых стаканов, и подошел к линии перед освещенной доской. Он посмотрел на свои личные стрелки и приготовился к концентрации. Его команда и соперник столпились позади него. Первая стрелка была с двойным верхом, аккуратная. Его люди зааплодировали, а остальные застонали, и он приготовился метнуть свой второй дротик ... И никто не видел стола и стакана из-под кока-колы на нем ... и никто не видел миниатюрную бутылочку чистого алкоголя – безвкусного – с горлышком.

У Саймона Роулингса была десятка, и его охватил восторг. Он посмотрел на сегмент из пяти ... И никто не видел, как незваный гость выскользнул из паба, и не слышал, как за ним закрылась дверь.

Тихий вечер, как всегда. Он сидел один в дежурной комнате на цокольном этаже. Виктор и Григорий ушли вместе с Боссом и Хозяйкой. Экономка закончила мыть посуду, убрала ее и расставила по местам на кухне и поднялась по лестнице в свое удобное кресло на лестничной площадке возле детских комнат. Она проведет там свой вечер.

Ему не нравилась тишина. Она располагала к самодовольству, а самодовольство было убийственным в работе Джонни Каррика.

Телевизор был выключен, и он, прочитав газету, разгадал две головоломки.

Две жизни были его существованием. Они слились, затем разделились. Каррик сказал бы, что любой человек, не переживший двойных жизней, не смог бы представить себе стресс от обмана. Из двух одна была фактической биографией, а другая - легендой. В ту ночь, сидя на диване перед экранами системы безопасности, он думал о фактах – которые были безопасны, в отличие от легенды – и о детстве.

В его свидетельстве о рождении стояло имя его матери, Агнес Каррик, и был указан адрес его бабушки и дедушки, Дэвида и Мэгги Каррик, оба по профессии школьные учителя. Там, где можно было бы ввести имя и другие данные его отца, было пустое место, свободное от медной ручки регистратора. Сертификат все еще был на месте, на него мог сослаться бандит, частный детектив или специалист по отмыванию денег, который проверил его имя и историю.

Экраны показывали переднее крыльцо, сады на заднем дворе, заднюю дверь в подвал, холл, лестничную площадку и верхнюю часть лестницы перед семейными спальнями. Только тот, что стоял на крыльце, двигался медленно. Если и была более скучная работа, чем просмотр экранов поздним вечером, Каррик с ней не сталкивался.

Адресом в свидетельстве была дорога в деревне Кингстон, где стояло бунгало с видом на устье реки Спей. Тогда и сейчас в Шотландии здесь водился лучший лосось, и самые ранние воспоминания малыша относятся ко времени паводка, когда поток смывал растаявший снег с Кернгормов, уносил огромные упавшие валуны и катил их по своему руслу к серому Северному морю. Впечатляюще для ребенка. Не таким уж особенным было узнать в детстве, что его мать в двадцать лет уехала в Лондон на заработки, завела интрижку – с мужчиной постарше, вышла замуж – и вернулась, чтобы выносить ребенка в родительском доме. Потом она пошла работать на пищевую фабрику в Мосстодлох. Это было тяжело для ребенка. … Тяжело было и то, что его бабушка с дедушкой высоко ценили церковь, ходили туда дважды в воскресенье, пытались полюбить незаконнорожденного сына своей дочери, но не могли скрыть от юных глаз, как трудно дарить эту любовь. На пути усвоения ребенком было библейское происхождение его имени и старик, схвативший его за запястья и прошептавший, дыша ему в лицо: Я скорблю о тебе, брат мой Джонатан: ты был мне очень приятен: твоя любовь ко мне была чудесна, превосходя любовь женщин. II Самуил, I: 26. Его дедом был Дэвид, и это было похоже на то, что они были неразлучными друзьями, и это было удушающе, а его держали в поле зрения и за ним наблюдали. Не мог спуститься на берег реки и карабкаться по камням, наблюдать за выдрами или тюленями, а скопы пикировали на него без того, чтобы дедушка не смотрел ему в спину. Все эти детские годы реальная жизнь и легенда были слиты воедино. Июньским утром он бросил школу в большом торговом городке Элджин, днем сел на автобус и поехал на призывной пункт в Инвернессе, был там за десять минут до закрытия дверей, попросился в парашютно–десантный полк - в этот полк, потому что Дэвида Каррика, его дедушку, мучили ночные кошмары с головокружением, он боялся высоты. Для него было безопасно заново пережить детство.

Зазвонил телефон.

Он насторожился. Его взгляд метнулся к экранам, затем к телефону на боковой полке, который был соединен с комнатой ожидания. Те, которыми пользовалась семья, и линия, ведущая в кабинет Боссмана, не звонили в подвале. Он должен был ответить, и он ответил. Телефон был из мира его легенды, где безопасность заканчивалась.

Он коротко назвал номер.

‘ Господи, это ты, Корп? Это ты?

Он узнал голос Саймона Роулингса, но ненастоящий, напряженный, хриплый. Он спросил, что случилось.

‘ Проклятая жизнь свалилась на меня, вот что. Я с трудом могу в это поверить. Мне позвонили всего один раз, и это тебе. Я бросаю дротики. Ты же знаешь, я не в обиде. Заканчиваю игру, сажусь в машину и уезжаю. Проехал сотню ярдов, даже не завернул за угол, и меня останавливают – у меня положительный результат алкотестера. Если бы этого не произошло, я бы ни за что не поверил. “Должно быть, в него воткнули иглу”, - говорю я, и полицейский говорит, что все пользуются этой леской. Я говорю, что комплект, должно быть, неисправен, а сержант охраны говорит, что комплект ни в чем не виноват. Я отправляюсь в камеру на ночь, это рутина. Я пьяный за рулем, меня лишат лицензии на двенадцать месяцев. Корпорация, я в заднице. … Я просто говорю тебе, ты ничего не можешь сделать. … Тебе придется рассказать Боссу. Не знаю, увижу ли я тебя снова, Корп, потому что не думаю, что мои ноги коснутся земли, когда Босс услышит...

Звонок прервался, и телефон замурлыкал ему в ухо.

Глава 3

9 Апреля 2008 года

Виктор рассказал ему.

Эстер сказала: ‘Это просто невозможно. Должно быть, произошла ошибка".

Они вернулись со своего вечера, и Виктор спустился в подвал. Это был хороший вечер, из тех, что напомнили Йозефу Гольдманну об успехе его новой жизни в Лондоне, где его принимали и уважали. Он купил картину и заплатил за нее слишком много, но, когда опустился молоток, в галерее раздались бурные аплодисменты, и многие поздравили его с щедростью, в то время как организаторы благотворительной организации для чернобыльских детей, у которых был рак щитовидной железы, лейкемия и опухоли почек, в знак благодарности пожали ему руку ... И Эстер покраснела от удовольствия. Они вернулись к себе домой, и Джонни открыл входную дверь, чувствуя себя неловко, но Йозеф Гольдманн едва ли заметил это. Виктор спустился в подвал, чтобы сварить себе кофе, Григорий был с ним. Сняв пальто, он плюхнулся в низкое кресло, Эстер взгромоздилась на подлокотник и стала разминать пальцами мышцы плеча мужа, расслабляя его, пока Виктор не вернулся, чтобы доложить о том, что ему сказали.

‘ Не могу поверить, что Саймон так поступил. Это невозможно.

Виктор сказал ему, что ‘невозможно’, голосом, лишенным эмоций. Кратко и по факту. Ничто в его словах не выдавало чувств Виктора по этому поводу, но его глаза не были настолько сдержанными. В них, не скрываемое, читалось презрение к иностранному рабочему, которому позволили находиться так близко к семье. Виктор не был человеком Йозефа Гольдмана. Два офицера низшего звена в аппарате государственной безопасности, работавшие в Перми – когда-то отвечавшие за политическое инакомыслие, позже в отделе, работавшем бок о бок с криминальной полицией и предлагавшем защиту бизнесменам во время масштабной распродажи национальных активов, – поняли, что действовали не с той стороны баррикад. Одного звали Виктор, другого Михаил. Один был внешне утонченным, другой - бандитом. Они уволились из Государственной безопасности, перелезли через забор – перешагнули канаву, что угодно – и отправились в квартиру в многоэтажке. Пожилая дама впустила их, они предстали перед Рувимом Вайсбергом и предложили ему себя. Они привезли с собой определенную степень респектабельности в обеспечении защитных крыш, глубокое знание методов работы своих бывших работодателей и сеть контактов. Они остались вместе, когда Реувену надоела Пермь и он переехал в Москву со своим финансовым консультантом и отмывателем денег, но расстались, когда Голдманн перевел свой офис в Лондон, а Вайсберг переехал в Берлин. По мнению Йозефа, и он не видел ничего, что могло бы вытеснить эту мысль, лояльность Виктора была на первом месте по отношению к Реувену Вайсбергу, на втором - к семье Гольдманн. В Берлине Реувен Вайсберг жил жизнью почти крестьянина и не нанимал иностранцев … Не так, как Йозеф Гольдман.

‘ Я в это не верю. Эстер в отчаянии хлопнула себя руками по бедрам. ‘ Он не пьет. Это просто смешно".

Это было большое или малое дело? Вот в чем была путаница. Виктор привез из России предложение о сделке. Оно прошло сквозь пальцы Йозефа Гольдманна и было передано Реувену Вайсбергу. Он, Йозеф Гольдманн, отказался бы от нее в тот день, когда она была ему представлена, но решение зависело не от него. Он вспомнил свое удивление, когда ему сказали, что должна быть заключена сделка, найден рынок сбыта для того, что было выставлено на продажу, и заключены договоренности о поставке. Это выходило за рамки его опыта, но он не посмел бы перечить Рувену Вайсбергу. Теперь оно было близко к завершению, и его доверенный водитель британского происхождения был заперт в общей полицейской камере по обвинению в вождении в превышении допустимой нормы употребления алкоголя.

‘ Ты должен что-нибудь предпринять. Найми адвоката. Выпусти его. Она замахала руками, как актриса на сцене, над мебелью, произведениями искусства, коврами и портьерами. ‘ Зачем все это, если ты ничего не можешь сделать? Ты бессилен?"

Эстер казалась ему красивой. Ею восхищались в обществе, она была лакомкой для мужчин, удовлетворяла его в постели до предела его тщеславия и почти ничего не требовала от него. Когда она взмахивала руками и откидывала назад шею, сверкали бриллианты в кольцах, браслетах и ожерельях. Он ни в чем ей не отказывал. Он нахмурился еще сильнее. Его не было ни в Перми, ни в Москве, где можно было позвонить полицейскому, сославшись на его родство с Реувеном Вайсбергом. Он был вне непосредственной досягаемости своего покровителя. Удовольствие от вечера испарилось, потому что чертов водитель был пьян и сидел в полицейской камере, потому что она бросила ему вызов, а он не смог на это ответить.

- Итак, скажи мне, что ты собираешься делать?

Он встал, оттолкнул ее в сторону, подошел к столику у двери, снял телефонную трубку и набрал внутренний номер. Это было признаком нависшего над ним беспокойства – двое мужчин везли товар к пункту приема и обмена, следующий покупатель был на месте, и к проверяющему целостность товара обратились, – что он хотел только оказаться в своей постели, выспаться и сбросить тяжесть этого облака. Он попросил Виктора привести Джонни Каррика. Саймон ему нравился. Он доверял ему, в определенных пределах – никогда не было деловых разговоров в машине, когда Саймон вел машину. Он думал, что Саймон благодарен ему за непомерно высокую зарплату, и эта благодарность требовала самодисциплины. Он тяжело положил трубку. Был ли прав Виктор? В доме не должно быть иностранцев? Но они были нужны, чертовски доказанная необходимость. Он услышал стук в дверь.

-Пойдем.

Каррик встал, сесть его не попросили. Виктор стоял позади него.

Джозеф Голдманн расхаживал по комнате. ‘ Я могу что-нибудь сделать, Джонни? Я должен что-нибудь сделать?

Каррик подумал о человеке, который вытащил его из-под обломков плохо защищенного "лендровера", который наложил ему жгут на ногу, что, возможно, было единственной причиной, по которой ее не ампутировали, который оставался с ним, держал его за руку и рассказывал ему плохие шутки, пока не прибыл вертолет скорой помощи. Он подумал о человеке, который навестил его в полевом госпитале перед отлетом домой.

‘ Честно говоря, сэр, я бы так не подумал. Пошлите туда первоклассного юриста, и все, что вы сделаете, - это привлечете к себе внимание.

Он подумал о подстроенной встрече. Паб, который зафиксировало наблюдение, – это лучше, чем ‘случайное’ узнавание на улице. Он представил, как входит в дверь и видит Саймона Роулингса, бросающего дротики, ожидающего своей очереди, а затем выражающего всю эту чушь, свое удивление и болтающего, что это чертовски маленький мир.

Эстер Голдман выпрямилась в кресле. ‘ Мы должны сделать все возможное. Что возможно?

Он представил, как идет в бар и перезванивает сержанту, спрашивая, что тот будет заказывать: ему говорят, что как обычно: кока-кола, лед, лимон. Заказал себе лайм с содовой, без труда соврал, что сам больше не прикасается к алкоголю, не скучает по нему и чувствует себя от этого лучше. Под шум бара паба, обтекавший их, был задан очевидный и банальный вопрос – чем он сейчас занимается?

‘ Ничего особенного, мэм. Все должно идти своим чередом. Простите меня, если это прозвучит жестоко, сэр, но он сам поставил себя в такую ситуацию, и ему придется самому выпутываться из нее. Ты ничего не сможешь сделать, чтобы вытащить его из этой камеры сегодня вечером.

Он подумал о лжи и обмане, которые слетели у него с языка в пабе. Сначала факт, потом легенда. Дело в том, что он мог бы остаться в армии – только не в парашютно–десантном полку - в одном из подразделений поддержки: связи, разведки, материально-технического обеспечения, боеприпасов. Это было не для него. Затем стал легендой. Присоединился к фирме, которая занималась работой телохранителей, фирме, которая не могла заполучить достаточное количество бывших паралимпийцев. Приобретенная биография – легенда на языке SCD10 - была, конечно, проверяемой и выдерживала проверку, и было доступно поддельное резюме с официального адреса в Лидсе: офис в Лидсе, которым руководили парень и две девушки, предоставил доказательства легендам, возможно, полудюжины агентов под прикрытием. С тех пор все было ложью, почти до самого закрытия, и череда их прервалась только тогда, когда Саймона Роулингса вызвали метать дротики в доску.

Йозеф Гольдманн развернулся на каблуках, как будто наступил решающий момент. ‘ Каковы последствия этого для Саймона?

Он увидел на лице Босса смесь тревоги и раздражения. Легенда гласила, что он прошел курсы телохранителей, проверено, и сопровождал звездочек и миллионеров, проверено. Все ложь. Джонни Каррик уволился из армии по состоянию здоровья, предстал перед комиссией по собеседованиям в штаб-квартире полиции Эйвона и Сомерсета, ему посчастливилось иметь в комиссии бывшего морского офицера – ныне занимающегося отделом кадров – который проникся к нему симпатией и заметил, что он, вероятно, со своей тяжелой ногой и всем прочим, чертовски пригоден для работы, чем большинство из тех, кого они набирали. Он отслужил полгода с испытательным сроком, затем был направлен на станцию в центре города в Брайдуэлле, оказался самым старшим среди юниоров и понял, что ему нелегко с ними ладить; он сильно скучал по кайфу действительной службы в прифронтовом полку.

Это произошло случайно. Служба безопасности Королевского суда была усилена для защиты офицера под прикрытием, чьи показания должны были вывести на чистую воду синдикат по импорту наркотиков. Полиция прочесала весь судебный комплекс, побывала на каждой лестничной площадке, в каждом лифте, у каждой двери. Он слышал разговоры среди штатных сотрудников суда о работе под прикрытием – жизнь в опасности, затесался в банду серьезных людей, трогал пальцем неприкасаемых – и знал, что это для него. Он пошел на встречу с офицером, который поддержал его на собеседовании, и был воодушевлен: ‘Почему бы и нет? Они могут только отказать вам. Мой совет, поколотите его ". Перед окончанием судебного процесса он отправил заявление о приеме на работу в Управление по борьбе с тяжкими преступлениями, секция 10, и когда письмо опустили в почтовый ящик, он посчитал себя способным жить с ложью.

‘ Я бы предположил, сэр, – но, конечно, я не знаю, потому что суды и полиция находятся за пределами моего опыта, – что Саймона освободят, а затем вызовут в суд. В конечном итоге у него будет судимость и лишение права управлять автомобилем на срок от года до восемнадцати месяцев.

-Определенно? - спросила она.

‘Да, мэм. Только в самых исключительных обстоятельствах – я полагаю – может быть вынесен оправдательный приговор без судимости или просто штраф без запрета на вождение.

- Ты мне нравишься, Джонни.

-Благодарю вас, сэр.

- Мы оба находим вашу работу удовлетворительной, и вы нравитесь детям.

-Благодарю вас, мэм.

Он увидел, как Йозеф Гольдманн посмотрел на свою жену, и увидел, как она почти незаметно кивнула в знак согласия. Босс поднял глаза, должно быть, сфокусировавшись на Викторе, который стоял позади него. Затем нерешительность … Кэррик думал, что воспользовался ситуацией – свалил вину на Саймона Роулингса, которого он никогда не видел пьющим алкоголь и у которого изо рта никогда им не пахло … который был спасителем его жизни, возможно, и его ноги, вероятно. Затем сомнения исчезли.

‘ Ты займешь его место, Джонни. Я предлагаю тебе его место.

‘ Вы очень добры, сэр. Я очень рад принять ваше предложение. Единственное, сэр, завтра вечером у меня важное для меня семейное дело. Я был бы признателен, если бы меня освободили от дежурства – Саймон прикрывал меня. Спасибо, сэр, спасибо, мэм. Спокойной ночи.

Он ушел. Виктор смотрел, как он проходит через дверь, но Каррик не смотрел ему в глаза. Дверь камеры захлопнулась, но для Каррика широко открылась другая – он не мог этого понять, просто не мог. Но восхождение по служебной лестнице усложнило бы жизнь, потребовало бы большей заботы о сохранении легенды, подвергло бы его более тщательной проверке.

Он стер грязь, ее комья, со своих ботинок. Затем взял лист старой газеты, переданный ему Михаилом, и почистил кожу. Если бы поблизости был ручей или пруд среди деревьев, он бы их вымыл. Защищать следовало не салон машины, но бабушка отругала бы его, если бы он вернулся в их дом и затоптал грязь на полах. Он усердно работал над краями, подошвами и верхом своих ботинок и не закончил, пока не убедился, что они не оставят беспорядка на коврах. Михаил наблюдал за ним. Удовлетворенный, Рувен Вайсберг снова надел ботинки, слегка зашнуровал их и открыл дверцу машины.

Он никогда не садился на заднее сиденье, когда его возил Михаил, и они были одни. Они всегда ездили вместе, молча, если он этого хотел, и разговаривая, если нет. Иногда он давал Михаилу роль слушателя и спрашивал его мнения, а иногда игнорировал его. Бывшему офицеру КГБ и в голову бы не пришло или он не осмелился бы взять на себя смелость комментировать планы и намерения, если бы его об этом не попросили. Существовали два различия. Реувену Вайсбергу никто не платил. Он заплатил Михаилу. Он был евреем, а Михаил - нет. Но, кроме его бабушки, никто не был ему ближе, чем его няня. И такой человек, как Рувен Вайсберг, которому сейчас шел сороковой год, нуждался в защите. Он мог обеспечить это, мог надеть надежную крышу над головой бизнесмена, политика или нефтяника, но для его успеха требовалось, чтобы его собственная голова была покрыта более тщательно построенной крышей. Однажды эта крышка соскользнула. Михаил носил "Махаров" за поясом и PPK в бардачке, и он бы сказал, что в преданности Михаила ему сомневаться не приходилось. Однажды Михаил прошел испытание. За это пришлось заплатить определенную цену.

Им потребовалось бы шесть часов, чтобы добраться до квартиры. Они вернутся ранним утром, еще до того, как над городом забрезжит слабый рассвет, но его бабушка будет уже на ногах и, одевшись, будет ждать его.

Михаилу предстояло выбрать маршрут, ведущий их сначала на юг, к городу Хелм, который они обойдут стороной, затем выехать на подъездную дорогу к шоссе на Люблин. Из Люблина в Варшаву, из Варшавы в Познань. После Познани они выедут на лучшую дорогу в Польше, затем пересекут границу. Через час после прохождения иммиграционной и таможенной службы, когда сотрудники либо были в своих хижинах, либо спали, он возвращался к дверям своего дома, и его встречала бабушка, и он держал ее хрупкое, постаревшее тело в своих объятиях.

Он платил многим людям за их услуги, водителям и курьерам, ворам и убийцам, но никому не разрешалось находиться так близко к нему, как Михаилу, который спал в соседней комнате, носил оружие и мог почуять опасность. У него всегда было это умение, которое подвело его только однажды – и много раз сослужило ему хорошую службу. Вайсберг терпел минимальную фамильярность со стороны этого единственного человека, на порядок большую, чем он допустил бы со стороны Йозефа Гольдмана, чей талант заключался в манипулировании деньгами.

Машина тронулась с места, оставив стоянку пустой позади них. Свет скользнул по деревьям, где, скрытый от посторонних глаз, стоял дом, построенный из деревянных досок, а внутри лаяла собака, но не ее хозяин. Лучи отразились от стволов деревьев.

- Ты не веришь, что я найду могилу.

Михаил ехал на большой скорости по лесной дороге и, возможно, не хотел насмехаться над ним. ‘Если ты хочешь найти это, я верю, что ты найдешь. Я понимаю, почему ты ищешь.

Впереди низко пролетела сова, ее поймали огни, она отклонилась от них и затерялась среди деревьев. Он пообещал своей бабушке, что найдет его, и ее жизнь пошла на убыль.

‘ Когда мы вернемся? … Через сколько дней?

-Пять.

‘ Тогда я посмотрю еще раз. Он слегка положил ладонь на руку Михаила, рядом с запястьем и кулаком, сжимавшим руль. - От меня этого требуют.

Он закрыл глаза и перестал видеть проносящиеся мимо деревья, сосны и березы, и в своем воображении услышал историю о том, что сделали с евреями в лесу.

Невинность ушла. Я думаю, мне повезло – или было глупо – что я знал невинность целую неделю.

Я в лагере 1. Я сплю на верхней койке из трех в женском общежитии, и я там самая младшая, скорее девочка, чем женщина. В первые ночи я плакала, пока не заснула, а женщины вокруг меня проклинали и говорили, что я им мешаю. Я плакала, потому что хотела быть со своей семьей, рядом с отцом и матерью, со всеми остальными. ‘Почему ты так шумишь?’ Меня спрашивали много раз в первую ночь и во вторую. Каждый раз, когда я говорил спрашивающему, что хочу воссоединиться со своей семьей, я боялся, что их отправят на восток, в новые поселения, и что меня не будет с ними. Некоторые женщины ругались на меня, другие хихикали ... Но прошла неделя, прежде чем мне сказали, и невинность была потеряна.

В первую неделю я не выходил из лагеря 1. Все, что я видел в мире, - это небо. Я видел облака, дождь и два дня светило яркое солнце. В лагере 1 были мужчины, но нам запретили разговаривать с ними, а открытое пространство за проволокой патрулировали украинцы под присмотром немецких офицеров. На третий день офицер застрелил заключенного мужчину. Он был в строю, выстроенном для переклички. Был рассвет. Он был болен. Стоявшие по обе стороны от него попытались удержать его в вертикальном положении, но он выскользнул из их рук и упал перед офицером. Затем его вырвало на ботинки офицера. Офицер убрал ботинок из-под головы мужчины подальше от его рта и достал пистолет из кожаной кобуры, висевшей на его кожаном поясе. Он взвел курок, прицелился мужчине в голову и выстрелил. Пуля раскроила мужчине череп, и на ботинке была кровь вместе с рвотой. Он лежал там, где был убит во время переклички, и его забрали только тогда, когда нас отправили на рабочие места. Я не мог в это поверить, но его потащили к воротам лагеря 1 те же люди, которые пытались поддержать его. У каждого из них была нога, и они тащили его тело, как будто это был мешок с мусором.

Позже в тот же день, на третий, я увидел через окно хижины, где я работал, как заключенный нес пару ботинок в лагерь 1. Он чистил их в течение часа. Он использовал свою тунику, чтобы вытереть рвоту и кровь, затем плюнул на них и протер своей нижней рубашкой. Конечно, я не могу назвать точное время, потому что в хижине не было часов, но по солнцу и теням за окном я подумал, что ему потребовался час, чтобы почистить их.

Внутри лагеря 1 были места для работы, но некоторых мужчин вывели наружу, в лес, рубить древесину. Некоторых женщин отвели на территорию офицерского корпуса для уборки. Внутри лагеря 1 были мастерские портных, которые кроили и шили униформу для немцев, сапожная мастерская, где изготавливали кожаные седла для немецких лошадей, помещение для механиков и плотников, хижина, где хранились краски, и кухня.

Меня отправили работать на кухню через час после того, как разлучили с семьей.

Мы приготовили суп для мужчин и для женщин. Мы обеспечили едой всех, кроме офицеров, в лагере 1. То, что мы готовили, было отвратительным, и только голод помешал нам вырвать или отказаться от этого. На той неделе я задавался вопросом, где была моя семья, и ели ли они ту же еду, что и мы, и была ли она такой же ужасной, и где была кухня, которая ее готовила. Важно понимать, что лагерь был клеткой, и я ничего не знал о жизни за заборами, которые были переплетены сухими сосновыми ветками. Когда с них посыпались иголки и стало почти возможно что-либо разглядеть, мужчины принесли еще и заделали щели.

Это было чудо, что моя невинность продержалась целую неделю. Все закончилось так внезапно.

На седьмой день мы разогревали суп – в старых металлических мусорных баках, которые стояли на кирпичах над нарубленными поленьями, из которых разводился огонь, и мы помешивали его обрезками дерева, очищенными от коры.

Капо стоял у меня за спиной и руководил пожилой женщиной, которая опускала в воду картофель и немного репы, но без мяса. Капо была из Хелма, и ей не нужно было работать; она была еврейкой, но пользовалась привилегиями и носила короткий кнут. Ее боялись. Я забыл, что она была у меня за спиной, думаю, усталость и боль в животе заставили меня забыть о ней. Ее звали Мириам.

Я сказал женщине рядом со мной: ‘Моя старшая сестра не будет это есть. У нее нежный желудок".

Из-за жара от открытого огня под супом мы оставили оконные рамы открытыми, и я услышал лязг поезда за нашим забором и за пределами офицерской резиденции, скрип его колес, когда он останавливался.

Женщина отвела взгляд и не встретилась со мной взглядом.

Капо Мириам щелкнула меня хлыстом по ягодицам, чтобы я повернулся к ней лицом. Она сказала: ‘Мы живем здесь благодаря звуку. Мы существуем благодаря слуху – наши уши - это наши глаза. Прибывает поезд. Играют музыканты. Мы слышим эти звуки. Наши уши улавливают крики немцев. После этого раздаются крики, которые заглушаются, но не полностью, запуском двигателя. Затем мы слышим крики гусей. Заключенный заходит в небольшое помещение, где держат гусей, но не для того, чтобы их съели. У него есть палка, и он гоняется за ними. Из-за визга мы не слышим криков и двигателя. Этот процесс очень короткий. Приближающийся поезд, игра оркестра, приказы, крики, паровоз и гуси – это то, что мы слышим каждый день. Мы слышали это в тот день, когда вы приехали. … Тебе не стоит беспокоиться о желудке твоей сестры, потому что она умерла до наступления сумерек. Все, с кем ты пришел, были мертвы до того, как погас свет в тот день. … Помешивайте сильнее, иначе вкус картофеля и репы не попадет в воду".

Я обнаружил, что утраченная невинность никогда не возвращается.

Они пересекли мост через реку Оку, и впереди показались старинные улицы.

- Здесь хвастаются, что Муром - самый красивый город во всей России, - сказал Яшкин.

- Они несут чушь. - Моленков зевнул, не в силах сдержаться.

Горький писал: “Кто не видел Мурома с реки Оки, тот не видел русской красоты”.

"Пошел он".

- Это родина богатыря, былинного героя Ильи Муромца. Смотрите, вон его статуя... ’ Яшкин убрал руку с руля и указал из окна. Рыцарь в доспехах, с накинутым на плечи плащом и высоко поднятым боевым мечом, втрое больше человека, стоял на постаменте, освещенный прожекторами. - Все очень хорошо.

-Еще один ублюдок.

‘Ты знаешь, что здесь есть монастыри, основанные почти тысячу лет назад. Я думаю, это крыша монастыря Нашего Спасителя.

- Мне насрать на монастырь.

‘ Я читал обо всем этом в путеводителях. Именно оттуда делают хлеб калачи. Да, мы это знали.

‘ Мне не нужно знать о героях, монастырях или хлебе. Без десяти полночь. Я устал и хочу знать, где мы будем спать, вот и все.

Яшкин поморщился. - Я разговаривал только для того, чтобы не заснуть.

Он снова услышал зевок, затем стон, моргнул и попытался держать глаза открытыми. Ночью в Сарове, когда он ездил на "Полонезе" в качестве такси, он всегда спал днем, по крайней мере, четыре часа. При мысли об этом офицер 12-го управления, вынужденный ездить по торговле на своей старой машине, чтобы накормить свой стол и осветить дом, в нем поднялась горечь. Такой длинный день. Он бы сейчас рухнул на свою кровать, если бы у него была такая возможность.

И снова Моленков рядом с ним хрипло зевнул. - Мне нужно поспать.

Яшкин повел "Полонез" по узким улочкам, миновал площадь с освещенным Спасо-Преображенским собором – он читал об этом – и увидел строительные леса, поднимающиеся к куполу. У них были деньги на восстановление старых и бесполезных памятников, но не на выплату пенсии офицеру, отдавшему свою жизнь 12-му управлению. Они подъехали к закрытым дверям отеля. Он припарковался. Его друг спал, но он сильно встряхнул его.

Они вместе поднялись по ступенькам и забарабанили в дверь кулаками. Послышалось приглушенное шарканье ног, затем звякнула цепочка и заскрежетал засов. Их залил свет. Был ли свободен номер? Взгляд портье пробежался по ним. Он решительно покачал головой. За его спиной была внутренняя стеклянная дверь. Сквозь него Яшкин увидел стойку администратора, ряд крючков и ключей, висящих на большинстве из них ... И он увидел отражение своего лица и лица Моленкова в стекле. Дверь была закрыта, цепочка заменена, а засов задвинут до упора.

Они посетили еще два отеля. В конце концов их пропустили к стойке регистрации, но им отказали. Девушка, которой был брошен вызов, но которая уклонилась, сказала им, что номера с ключами на крючках проходят "реконструкцию’ и недоступны. За ее головой висело зеркало, и в нем были видны два старика, небритые, с грязными и жирными лицами, и он вспомнил, как они боролись с запасным колесом до того, как сломался домкрат.

Рядом с Полонезом Яшкин сказал: "Это из-за того, как мы выглядим. Ты нас видел?"

- Что нам делать? - спросил я.

Он был доволен, что полковник (в отставке) уступил майору (в отставке). Яшкин пожал плечами. ‘ Нам нужно помыться, но я не собираюсь идти на реку Ока, чтобы привести себя в порядок в это время ночи. Мы найдем парк и поспим в машине.

Под старыми вязами Моленков лежал поперек передних сидений, упершись рычагом переключения передач в промежность, и храпел. Яшкин лежал на спине, его позвоночник был прижат к брезенту и тому, что он скрывал.

‘ С тобой все в порядке? Ты ведь не заболела или что-нибудь в этом роде, правда?

Голова Сака оторвалась от рук, лежавших на столе, и от внезапного движения стопка книг опрокинулась набок. Он увидел уборщицу, на ее лице отразилось беспокойство. Он пробормотал, что с ним все в порядке.

– Не обижайся, что я так говорю, но ты выглядишь не так - у тебя такой вид, будто ты увидел привидение.

Он открыл книгу, но едва взглянул на страницы. Она подошла к нему вплотную, словно желая подчеркнуть свое неудовольствие по поводу того, что кто-то занимается в школьной библиотеке для шестиклассников, причем не ученик или учитель, а в белом халате лаборанта. Он проигнорировал ее, не вздрогнул, когда пылесос стукнул его по ногам под столом - никаких извинений – и не сдвинулся ни на сантиметр, когда влажной тряпкой с силой протерли поверхность стола. Их взгляды так и не встретились, и она отошла со своим пылесосом и тряпкой. Он называл себя Сак. Это имя возникло из-за его раздвоенной жизни, раскола культур и рас. По матери, британке по происхождению, его звали Стивен Артур Кинг, ее девичья фамилия. Для своего отца он был Сиддик Ахмед Хатаб. В семье своей матери он был англизирован; когда он посетил родственников своего отца в пакистанском городе Кветта, он был азиатом. … Расовый гермафродит, как назвал его парень из колледжа. Теперь имя Сак ему подходило, и ребятам, с которыми он работал бок о бок, оно нравилось, как будто в нем была уникальность. Уникальным было его положение лаборанта.

Он окончил Имперский колледж Лондонского университета летом 1997 года в возрасте двадцати двух лет, получив высшую степень второго разряда по ядерной физике, к огромному удовольствию бывшей мисс Кинг, а ныне миссис Хатаб, и его отца. Одиннадцать лет спустя, травмированный тем, что с ним произошло, и хранящий тайну, он работал лаборантом в общеобразовательной школе на окраине Уэст-Мидлендс. Работа была унизительно легкой, почти не обременяла его. Но с тех пор, как его мир рухнул, Сак позволил завербовать себя. Если бы у него было доверенное лицо, которого у него не было, он мог бы признаться, что предлагал себя для вербовки. У него были две приманки для сержантов-вербовщиков, действовавших с виллы на северной окраине Кветты.

Он считал себя отвергнутым и преданным.

Он работал с 97-го до своего увольнения в 02-м в секретном мире ядерного оружия.

Сак был съеден и отправлен обратно в Великобританию ждать и спать.

Он был суровым мужчиной, и когда он приблизился к среднему возрасту, с редеющими волосами, подтверждающими это, в нем было мало романтического, и подобные фантазии редко приходили ему в голову. Соприкоснувшись с кистью в то утро, пройдя последние пару сотен ярдов до школьных ворот, не увидев человека, который ударил его плечом – не смог бы сказать, во что он был одет, какого цвета у него кожа, – Сак осознал, что в его руке был аккуратно сложенный листок бумаги. Огляделся по сторонам, но увидел только толпы детей, идущих в школу.

Саку было приказано быть готовым к путешествию; подробности будут сообщены позже.

Он не пошел домой. Он остался в библиотеке, и история о том, что с ним сделали, в мельчайших подробностях прокручивалась у него в голове снова и снова.

Высоко над портом Дубая ветер с Персидского залива раскачивал кабину машиниста крана – еще не такую высокую, как Всемирный торговый центр Дубая, в котором тридцать семь этажей, но уже поднимающуюся.

Не птица, а человек, Ворона могла смотреть вниз на огни ручья, кабинет правителя, яхт-клуб и доки, а также далеко в море, где на якоре стояли контейнеровозы и танкеры, ярко освещенные.

Он был втиснут в небольшое пространство за креслом с тяжелой обивкой, в котором сидел машинист крана. Название ‘Ворон’ произошло от высоты его голоса, который каркал, когда он говорил. Его голосовые связки были минимально повреждены в Афганистане двадцать один год назад осколком гильзы, выпущенной из советского 122-мм артиллерийского орудия-гаубицы. Этот период его жизни был скрыт, и тем, кому требовалось объяснить шрамы, рассказывали об успешной операции по поводу рака горла. На строительных площадках Дубая его знали как Ворона.

В обязанности Кроу входило обеспечивать эффективную работу команд, от чернорабочих до квалифицированных мастеров, на стройках вдоль побережья. Он был профессионалом в своей работе, пользовался спросом и был надежным другом архитекторов и сметчиков. Потенциальные покупатели недвижимости восхищались им. Его подняли гидравлической лебедкой в надежной корзине в кабину, потому что водитель сообщил о напряжении тросов, проходящих по всей длине стрелы крана, и хотел лично убедиться в тряске. То, что он ушел туда сам, посреди ночи, было знаком – так сказали профессионалы, которые полагались на него, – его преданности проектам, над которыми он работал.

Они ничего не знали.

Машинист крана вернулся накануне после месячного отдыха в своем родном городе Пешавар, расположенном на окраине северо-западной границы Пакистана, и из крошечного кармашка, вшитого в пояс его брюк, был извлечен тонкий свернутый листок бумаги. Ворон гортанно поблагодарил его, затем прочитал сообщение, отправленное в ответ на записку, которую он отправил с водителем, когда уезжал домой. В кабине крана, которая качалась на порывистом ветру примерно в двухстах пятидесяти футах над береговой линией залива, не было ни жучков, ни камер. Он прочитал его, переварил, затем методично разорвал бумагу на мириады крошечных кусочков, затем протянул руку к окну и разжал пальцы. Кусочки разлетелись, и чайки погнались за ними.

Водитель спросил его, хорошо ли это было.

Ворон проворчал: "Так же хорошо, как тросы под твоим манипулятором".

Они рассмеялись. Высоко над гаванью, над доу и яхтами, прокатилась рябь смеха, смесь пронзительного крика и карканья черного ворона. Водитель передал по рации, чтобы приготовили корзину.

Ворон перешагнул пустоту между кабиной и полом корзины, почувствовав, как она качается. Он помахал водителю, затем снизился на скорости.

Затем – поскольку такие люди не спят – он отправился на поиски хавалдара в его дом за Рыбной Каруселью. Хавалдар подготовил для Ворона детали сделки, которые были доставлены обратно в Пешавар, переданы дальше и продвигались вперед, пока не достигли поселения, примыкающего к подножию горного хребта. Ответ, пройдя столь же сложный маршрут с вырезами, блоками и чеками, вернулся в подкладке брюк водителя. Хавалдар, которого увидит Ворона, имел связи в финансовом мире, связанные с исламской верой, которые могли гарантировать большие суммы денег, их сундуки и сокровищницы, без электронного отслеживания и вне досягаемости следователей.

Ворон велел бы ему сделать необходимые приготовления, а затем ждать, пока ему сообщат о его собственном расписании поездок.

Он выбрался из корзины, ему не нужна была помощь. Ветер трепал его волосы, и он улыбался. Он сказал ночному мастеру участка: ‘С кабелем проблем нет. Водитель - пожилая женщина, испугавшаяся собственной тени. Кабель в порядке. … Все в порядке".

Раз в две недели Люк Дэвис работал в позднюю вечернюю смену.

Девушка, которая дежурила ночью, была далеко по коридору, должно быть, доставала шоколад из автомата или кофе. Зона открытой планировки вокруг его стола была пуста, а потолочные светильники приглушены. Ночью девушка будет присматривать за дюжиной столов, и ее сменят только после шести утра. Он скорее позавидовал тишине и умиротворению, которые она испытает после того, как он уедет и все это будет в ее полном распоряжении. Он в последний раз прибрался на своем столе, положил последнюю папку в маленький напольный сейф у своих колен, закрыл его дверцу и набрал комбинацию случайных чисел.

Дежурный мало что рассказал о Люке Дэвисе. Много лет назад сотрудников Секретной разведывательной службы выселили из ветхой многоэтажки Сенчури Хаус и переместили на несколько сотен ярдов к западу вдоль набережной Альберта в желто-зеленое угловатое здание на восточной стороне моста, который заканчивался перекрестком с Воксхолл-Бридж-Кросс. Это был памятник современному архитектору, высмеиваемому многими и любимому немногими. Люк Дэвис был одним из немногих, кто считал это место великолепным и считал его подходящим домом для Службы, к которой он гордился принадлежностью. Но сфера деятельности архитекторов простиралась внутрь наружных стен и окон, а интерьеры были оформлены в тщательно продуманных цветовых гаммах. Они были выбраны после дорогостоящих советов консультантов, чтобы обеспечить наилучшие условия для работы; стены и перегородки не должны были быть загромождены календарями, картинками, личными фотографиями, распечатками электронных писем с шутками, напоминаниями или изображениями целей. На перегородке, разделяющей парты младших в этом отделении Отделения России (Прибалтика), рядом с его ковриком для мыши, экраном и клавиатурой, были незаметно прикреплены три моментальные фотографии: он сам в мундире и мантии, держит в руках свернутый диплом с отличием Школы восточноевропейских и славянских исследований первой степени; он снова перед маленьким мостом через реку Миляцка, стоит на том месте, где Гаврило Принцеп произвел выстрелы, положившие начало Первой мировой войне и прославившие Сараево - его первая и единственная зарубежная командировка была в Боснию и Герцеговину; он снова перед небольшим мостом через реку Миляцка, где Гаврило Принцеп произвел выстрелы, положившие начало Первой мировой войне и прославившие Сараево. и улыбающаяся девушка с голубым щегольским шлемом ООН на голове, надувшая губки, как будто посылала воздушный поцелуй. Вокруг нее была пустыня, а позади нее виднелись хижины из сухих веток и колючие изгороди, а у ее колен сидел ребенок, африканец, чья грудная клетка была полуголодной. Он называл ее своей девушкой, но она была в Дарфуре, или Ливане, или Афганистане, а фотографии было два года. Большая часть истории жизни Люка Дэвиса была запечатлена на трех фотографиях. Он встал из-за стола, подошел к дальней стене, к ряду шкафчиков, и открыл свой.

Он стоял спиной к двери в дальнем конце комнаты и не видел, как она открылась. Он достал непромокаемые штаны, в которых приходил на работу, и поднял велосипедный шлем с пола шкафчика. Он услышал: ‘Это Люк Дэвис, не так ли?" Вы Люк Дэвис?"

‘Это я, я – это он’. У него был мягкий южно-йоркширский акцент, он пытался избавиться от него, но потерпел неудачу, так и остался с ним. Он думал, что его акцент в VBX говорит против него больше, чем его ученая степень, оцененная его преподавателем как ‘выдающаяся’, приносит ему пользу.

Хорошо, что я тебя застал. Я Уилмот, Дагги, Отдел кадров. Как я понимаю, просто ухожу. Извини и все такое. Катаюсь на велосипеде, да? Не самый подходящий вечер для этого. … Тебя откомандируют на неделю или две, это немедленно вступит в силу. Мне позвонила Пэм Бертран - она твой начальник отдела, да? Она сказала, что это должен быть ты.

Что-то уклончивое в поведении парня, как будто это была только половина истории. Он спросил: "Куда я иду?"

‘ Это нераспространение, мистер Лоусон. Вы должны быть прикомандированы на неопределенный срок, но не навсегда, к мистеру Кристоферу Лоусону из отдела нераспространения и...

Закрываю глаза, прижимаюсь к водонепроницаемым очкам и шлему, втягиваю воздух. - Я этого не слышу.

"Санкционировано Пэм, но не в моих руках".

- Этот человек - дерьмо класса А.

‘ Пэм сказала, что ты будешь недовольна. Донеслось до нее сверху. Боюсь, что он заделан в сухой бетон.

‘Его следовало выкорчевать еще десять лет назад". Он почувствовал, как по спине у него выступил пот, и его голос прозвучал громче, чем следовало. Вернулась ночная дежурная, она перестала есть шоколад, чтобы посмотреть на его дисплей. Ей было все равно. - А что, если меня стошнит?

Он увидел, как она расплылась в улыбке. ‘ Тебя вытащат из постели, ты не будешь мыться. Это может быть связано с самоубийством.

— Он самый неприятный человек из всех, кто, как известно, обитает в этом здании, антиквар и...

‘ И ты прикомандирован к нему. Отдел нераспространения, третий западный этаж, комната семьдесят один. Понял?

Он умолк. ‘ Хорошо. Я пойду домой и загляну в шкафчик в ванной, пересчитаю обезболивающие, посмотрю, хватит ли у меня и...

- Он ждет вас, мистер Лоусон... ’ легкий смешок. - ждет вас. О, Пэм сказала – чуть не забыла – что это санкционировано генеральным директором. Удачи.

Дэвис бросил водонепроницаемые очки обратно в шкафчик вместе со шлемом и захлопнул дверцу. Он протопал мимо ночной дежурной и вышел в коридор.

В конце коридора он стукнул кулаком по кнопке вызова лифта. Лоусон был одним из тех, кто возвращался в прошлое, когда все было чертовски идеально, говорил о Старых добрых временах. В Старые добрые времена пятидесятых, шестидесятых и семидесятых, эпохи холодной войны, все работало чертовски хорошо. В отличие от сегодняшнего дня, который, по мнению бога, был бесполезным, жалким, а новые поступления были дерьмом. Дэвис проработал на Службе пять лет, и перед назначением в Сараево ему указали на других богов – краснолицых старых ублюдков, бормочущих о том времени, когда уплыл Ковчег, – но к тому времени, как он вернулся с Балкан, они исчезли. Оставался только один. Не имело значения, что все места в столовой были заняты, кроме одного столика, он остался бы есть в одиночестве. Историй о его грубости было множество. Дэвис вышел из лифта. Он выругался, и его голос разнесся по коридору, а затем эхом вернулся к нему, как будто над его усилиями посмеялись.

Он постучал.

Вышла женщина, взглянула на ламинированное удостоверение личности, которое он протянул, и указала на открытую дверь.

Лоусон стоял к нему спиной. Прижимал телефон к уху. Кричал в него. ‘Если я говорю, что хочу два прибавления и ту же передачу завтра в семь утра, это то, что я имею в виду. Мне все ясно, и должно быть ясно любому, кто не слабоумный или упрямый. Я хочу, чтобы они были там, где я сказал, в семь – ни минутой позже – и все необходимое.

Телефон упал, а кресло завертелось.

– Вы Дэвис ... Люк Дэвис? - Спросил я.

"Да".

- Сколько лет на Службе?

-Пять.

‘О, у меня достаточно времени, чтобы все это узнать, будь экспертом. Ты все это знаешь?"

‘ Я уверен, что, когда вам сказали, что я прикомандирован к вам, вы ознакомились с моим досье. Вы, наверное, читали, что мои линейные менеджеры сообщили о моих способностях и...

‘Если я хочу произнести речь, я попрошу об этом. Когда я не хочу произносить речь, мне следует давать ответы из одного слова, двух или трех … Саров, что тебе говорит это название?"

Он взорвался. – Простите, это имя человека или название местности?

Я не пробыл на Службе и года, не говоря уже о пяти, прежде чем узнал, что такое Арзамас–16 и где находится Саров, но люди, поступившие тогда на Службу, были совсем другого качества … Шесть тридцать, здесь, утром. Не стой без дела, иди и учись.

Люк Дэвис раскраснелся, и его щеки горели, когда он развернулся. Он вышел мимо женщины в коридор. Он никогда не слышал ни об Арзамасе-16, ни о месте под названием Саров, но у него было шесть часов двадцать шесть минут, чтобы открыть их для себя.

После поездки на автобусе Каррик прошел последнюю милю пешком. Это стало для него привычным делом с тех пор, как он побывал на участке и в доме Йозефа Гольдманна. Не пользовался своим мобильным. Худшее место для агента под прикрытием первого уровня, чтобы позвонить своему оперативнику, было на улице. Не мог сказать, был ли он там под наблюдением. Хуже всего было уйти с рабочего места, а потом быть замеченным за использованием мобильного телефона. В первые недели после того, как его внедрили, за ним следила машина прикрытия в рабочее время, а иногда и машина прикрытия следовала за ним по пятам, когда он заканчивал свои обязанности, но за последний месяц ничего не произошло, оценка угрозы была сокращена, а ребята из прикрытия были направлены для других операций под прикрытием. Если бы он рискнул и воспользовался своим мобильным – сообщить об аресте Саймона Роулингса, главного пьяницы, и о приглашении подняться на небольшую ступеньку выше по служебной лестнице и заменить сержанта, – он, вероятно, нашел бы в конце разговора Кэти, а не Роба, который был его офицером прикрытия, и не Джорджа, контролера. Не тот риск, на который стоит идти. Все могло затянуться до вечера уже начатого дня. Когда они встретились для подведения итогов, не мог сказать, было ли повышения достаточно для продолжения операции. Он также не мог сказать, что теперь ему гарантирован больший доступ, чем раньше.

Он чувствовал себя опустошенным, промытым насквозь. Саймон Роулингс хорошо с ним обошелся, чертовски хорошо, чтобы заслужить предательство и лживость. Но таков был мир тайных агентов первого уровня. Эксплуатируется все и каждый мужчина. Никакие отношения не имеют значения.

Это был вопрос на собеседовании. ‘Давай сформулируем это довольно грубо, Джонни, и мой коллега простит мне вульгарность. Тебе начинают нравиться люди в целевой области, ты немного привязываешься к ним, ты начинаешь видеть в них лучшие стороны, но работа говорит, что ты должен трахать их жизни. Облажайся с ними, трахни их и уходи прочь … Готов к этому, не так ли?"

В комиссию входили суперинтендант из Отдела по расследованию убийств – это был его вопрос, – командир дивизии, женщина в накрахмаленной блузке и хорошо отглаженной униформе и психолог средних лет с напряженным взглядом, который не говорил, а наблюдал.

Он сказал: ‘Я бы считал себя в первую очередь офицером полиции. Мой долг как действующего офицера - получить доказательства преступной деятельности. Это первостепенно. Я бы делал свою работу.

Друг из Бристоля, мужчина постарше, сказал ему перед тем, как он отправился в Лондон и на собеседование, что ему не следует уклоняться от ответов, следует делать их краткими и сфокусированными, что он должен всегда проявлять честность, что он должен быть сам по себе.

Женщина спросила: ‘Ты можешь жить сам по себе, Джонни? Сможешь ли ты выжить в окружении, которое является ложью?" Можете ли вы выдержать одиночество в работе, которого требует обман? Уверяю вас, это нелегко.’

Это были два главных вопроса, и они остались в его голове вместе с его ответом: "У меня было что-то вроде детства, которое не зависело от компании. Предоставленный самому себе, ценил свою собственную сцену. Когда я был ребенком, мне не нужно было плечо, чтобы поплакать, и я не был дома с тех пор, как ушел от них и присоединился к ним. … Я два месяца пролежал в больнице, выздоравливающий, и у меня не было посетителей. Я прекрасно справляюсь сам, это меня не пугает ’. Он изложил свою позицию, сделал это емко, и его интервью перед советом директоров длилось всего девяносто две минуты, в то время как интервью других участников длилось более трех часов. Он знал, что его приняли. Смелые слова: Я бы справился со своей работой … Я прекрасно справляюсь сам, меня это не пугает. Еще больше вопросов о его способности жить среди наркоманов, бок о бок с проститутками, сближаться с педофилами … Смелые слова, сказанные в легкие времена и до того, как они были проверены.

Он вспомнил последнее заявление сотрудника Отдела убийств, который откинулся на спинку кресла с видом доброжелателя. ‘Вы, с вашим опытом, можете рассчитывать на то, что сможете позаботиться о себе сами. Я хотел бы подчеркнуть, что с нами вы никогда не будете вне досягаемости помощи. Мы очень, очень серьезно относимся к безопасности наших сотрудников. Мы просим их, после должного рассмотрения реалий, попадать в неприятные и опасные ситуации, но мы все время рядом. И если ситуация неожиданно ухудшается, мы не на рынке героев. Мы ожидаем, что наш человек бросит все и убежит".

Он поднялся по ступенькам дома. Он переехал в комнату наверху за две недели до того, как переехал в дом Йозефа Гольдмана.

Он отпер входную дверь, взял несколько рекламных проспектов и направился к лестнице.

Впереди, когда он поднимался, был едва обставленный верхний этаж, превращенный в квартиру с одной спальней: его дом. Где он был один, где никому не нужна была его ложь.

Глава 4

10 Апреля 2008 г.

Возможно, это было из-за его нового статуса, но в то утро ему показалось, что за ним более пристально наблюдают.

Во время обучения инструктор сказал: ‘Чем глубже вы проникаете в организацию, тем больше у вас доступа, тем пристальнее за вами будут наблюдать. Естественная подозрительность, которую они питают к посторонним, никогда не может быть полностью стерта. Каждый шаг вверх означает, что необходимо проявлять большую осторожность.’ В начале обучения они разыгрывали ролевые игры, простые вещи: покупали наркотики класса "А", сбрасывали фальшивые деньги в обменном пункте, пили допоздна, затем их резко расспрашивали о местности и особенностях легенды, проверяли на их способность терять полицейскую этику.

Входную дверь ему открыл Григори. На Каррика смотрели, как на мясо на плите, без приветствия. Он не мог бы сказать, сделало ли его теперь продвижение по службе конкурентом Григорию. Он тепло улыбнулся, но жест не был ответным – и это было странно для него, потому что трудно было поверить в опасность, когда с лестницы доносились крики детей, из кухни в подвале доносился запах готовки и свежего кофе. Он спустился в дежурную комнату.

Инструктор сказал: "Вы думаете, что можете справиться с изоляцией лжи, но мы не знаем, никто из нас не знает. Ролевые игры полезны, но они плохо заменяют реальность. Если вы собираетесь расколоться, чувствуете, что ускользаете, тогда, ради Бога, выходите. Не воспринимайте это как неудачу мачо, которым вы хотите быть. Нет ничего постыдного в том, что вы не в состоянии противостоять давлению.’ Их лишали сна и допрашивали пощечинами, от которых оставались небольшие синяки, а также обучали пользоваться "жучками", где их прятать и прикреплять бирки к автомобилям. Семь из тех, кого он принимал, прошли, но двое выбыли, и к ним больше никогда не обращались. Он так же хорошо тренировался, как и выступал перед отборочной комиссией, и сказал себе, что давление его не смущает и не вызывает стресса.

Зазвонил внутренний телефон.

Виктор позвал его, чтобы он шел наверх. Глаза Григория были прикованы к нему, пока он не вышел за дверь. В справочных материалах говорилось, что Григорий и Виктор были из Перми – где бы это ни находилось. Считалось, что они были бывшими офицерами подразделения полиции безопасности и считались давними партнерами, обеспечивающими семью.

Виктор встретил его на первом этаже. Жесткие, пронзительные глаза смотрели в глаза Каррика. Просто взгляд, ничего не говоривший. Выражение его глаз придало Кэррику уверенности: ничто из того, что он до сих пор делал в семье, еще не завоевало доверия. Ему стало интересно, внезапная мысль, какое оружие использовал Виктор в своем прошлом, когда обеспечивал защиту. Пистолет? Маловероятно, слишком чисто. Более вероятна рукоятка кирки. Огонь или электрические дрели и кусачки были бы лучшими и доставили бы ему редкий кайф – например, дрочку. Он снова улыбнулся. Его целью было казаться простым и прямолинейным, не глупым, быть предметом обстановки, который был здесь и не привлекал внимания. Он полагал, что Виктору претила бы сама идея нанимать в дом иностранных граждан, но Виктор говорил по-английски лишь с запинкой, Григорий - еще хуже, и семья нуждалась в том, чтобы рядом с ними были надежные люди, знакомые с дорогами, дорожным движением, вождением и … Виктор не ответил на его улыбку.

-Ты хотел, чтобы я поднялся сюда.

Виктор указал большим пальцем на дверь. - Мистер Гольдман ждет вас.

Он прошел в гостиную, предназначенную для приема гостей, где шторы все еще были задернуты. Крики детей позади него и на другом пролете были на русском, но это был всего лишь детский шум, и он не почувствовал ничего важного; но ничего важного и не было. Если бы легенда о Джонни Каррике обозначила реальные границы его жизни, и он был бы телохранителем, разнорабочим, шофером у русского бизнесмена-эмигранта, который был бы чистым и законным, они бы ему понравились. Жаловаться не на что. Но он прочитал информационный документ с приложением и жил во лжи в доме. Семейная гостиная находилась в конце салона, а рядом с ней была дверь в небольшой кабинет, которым пользовался Йозеф Гольдманн. Может быть, у Кэррика першило в горле, он кашлял, чего не заметил, может быть, под стопкой была половица, которая была достаточно расшатана, чтобы скрипеть. Как бы то ни было, Начальник был предупрежден и стоял в дверях офиса, держа в одной руке два билета – на манер авиалиний.

-Ах, Джонни...

‘ Вы спрашивали обо мне, сэр. ’ Кэррик умел хорошо вести себя как капрал-офицер среднего звена. Никакой дерзости, никакой наглости.

- То, что произошло прошлой ночью, кажется мне невероятным.

- Трудно понять, сэр.

- Ты должен занять место Саймона, Роулингса, как я сказал вчера вечером.

‘ Да, сэр. Если вы этого хотите, сэр.

Он увидел билеты, обратил внимание на логотип агентства на Кенсингтон-Хай-стрит. Он стоял, слегка расставив ноги, выпрямив спину, сцепив руки за спиной, как будто он был капралом и смотрел в лицо своему офицеру.

- Ты ездишь в школу на машине.

- Да, сэр.

‘ Тогда ты отвезешь меня в Город. Виктор плохо водит машину в Городе.

- Да, сэр.

- А ты верни меня обратно и забери детей.

‘ Конечно, сэр. Прошу прощения, сэр, но вчера вечером я упомянул о семейных обязательствах.

- Ты это сделал.

‘ И мне нужно было бы уехать к шести, сэр. В будущем, в новых обстоятельствах, я бы не стал брать на себя никаких обязательств, предварительно не посоветовавшись с вами.

- Это удовлетворительно.

Он подумал, что его Начальник измотан, находится на грани истощения. Йозеф Гольдманн был бледен, выглядел так, словно не выспался, казался обремененным. Уж точно не из-за потери Роулингса. … Пальцы нервно теребили два билета. Инструкторы говорили, что агент под прикрытием должен добиваться информации только в исключительных обстоятельствах: ‘Я вижу, у вас там два билета, сэр. Вы собираетесь в какое-нибудь интересное место?’ это было бы настолько плохим ремеслом, насколько это было возможно. Настаивать на получении информации, торопить ее было порочной практикой.

- Тогда я пойду, сэр, проведу детскую пробежку.

‘ Да, Джонни, спасибо. Потом поздно утром мы отправляемся в Город.

- Да, сэр.

‘ У меня нет времени возиться. В этом доме либо есть офицер, либо его нет. Который?

Было несколько минут девятого. Лоусон был главным и гордился этим. Часом и несколькими минутами ранее, в одну минуту восьмого, в дверь его кабинета, комнаты семьдесят один на третьем западном этаже, постучали, и он впустил – Люси еще не сидела за своим столом – молодого человека по имени Дэвис. Он спросил, были ли изучены детали Сарова, увидел полусонный кивок. Спросил, была ли изучена история Арзамаса-16, снова кивок. Он не задал умного или каверзного вопроса, чтобы оценить понимание Дэвисом истории. Лицо молодого человека вытянулось, когда он понял, что его не собираются проверять по его работе. Затем он сказал ему, что опаздывает, и получил сердитые извинения. Хорошее начало дня. Всему свое время, молодому человеку сообщат кодовое название операции и покажут файл – это будет сделано позже, если позволит время. Он руководил, а Дэвис следовал за ним. Они пересекли Воксхолл-Бридж, направились не в Скотленд-Ярд, а свернули в Пимлико, нашли дверь обшарпанного офисного здания и позвонили. Когда носильщик поинтересовался их делом, Лоусон назвал имя того, к кому он пришел, хотя и не свое собственное, и их провели на два пролета выше.

‘ Я бы подумал, что это довольно простой вопрос, требующий довольно простого ответа: да или нет. Итак, я повторяю – какой?

Он находился в комнате, которую недавно не ремонтировали, и на железных оконных рамах были следы ржавчины там, где он мог видеть их сквозь открытые рейки опущенных жалюзи. Там был аккуратный письменный стол, пара шкафов для хранения документов, доска с пластиковым покрытием на главной стене, прикрытая крышкой, чтобы посетитель не смог прочитать то, что на ней изображено, обязательные смонтированные фотографии позирующих высокопоставленных полицейских и семейный снимок. Он думал, что за несколько мгновений до его прибытия в сопровождении Дэвиса в комнате провели санитарную обработку. Он представился только по имени и отчеству Дэвиса. Другими мужчинами были Джордж и Роб, и Джордж сказал: ‘Почему бы тебе не присесть на скамью и не сказать мне, чем я могу быть полезен, Крис—"

А он злобно и заинтересованно бросил в ответ: "Это Кристофер, спасибо". Он пришел не для переговоров и не для того, чтобы его отговаривали.

– Я занятой человек - да или нет?

Он наблюдал, как Джордж ерзает на стуле, и его пальцы хрустнули, когда он сцепил их. Его спутник, Роб, выглянул в щель между шторами. Джордж набрал воздуха в легкие, затем с шипением выпустил его.

- Я жду.

Джордж прикусил нижнюю губу так, что она побелела. - Это будет вопросом национальной безопасности?

‘ Сегодня в три часа ночи я поднял с постели заместителя помощника комиссара полиции. Я предполагаю, иначе я бы не взломал вашу входную дверь, что вам было приказано оказывать мне полное содействие. Вы собираетесь препятствовать мне? В этом случае я гарантирую, что вы будете проводить гораздо больше времени со своей семьей. Да или нет?"

Лоусону показалось, что Джордж повернулся, словно ища поддержки у своего коллеги, но тот отвернул голову. Никакого утешения от этого ожидать не приходилось. Мужчина уступил: обычно так и было, если пнуть его достаточно сильно. Клипер Рид проповедовал, что государственные служащие, которым угрожают досрочной пенсией, неизбежно теряют сознание. За тридцать лет он мало что нашел в кредо Клиппера Рида, к которому мог бы придраться.

Тихий голос, как будто была отброшена профессиональная привычка всей жизни: - Да.

- Спасибо, и я не понимаю, почему мы так долго добирались туда.

- Я подтверждаю, с крайней неохотой, что в доме Йозефа Гольдмана находится наш офицер. Он находится там в рамках уголовного расследования отмывания денег, расследования, проводимого Управлением по тяжким преступлениям. Я никогда не видел и не слышал о чем-либо в рамках расследования, затрагивающего национальную безопасность.’

- У вас в доме есть "жучки"?

- Этот вопрос отвечает интересам национальной безопасности?

- Жучки или не жучки?

Губа снова была прикушена, а пальцы теперь разматывали металлическую скрепку. ‘В доме нет ни аудио, ни видеоустройств. Его почти каждый день подметают, и – по той же причине – на машинах нет никаких опознавательных знаков.

Лоусон откинулся назад, как будто комната принадлежала ему, наклонился, как будто находился на территории дома. Он получил удовольствие от очевидного намека на то, что в этом кабинете его ненавидели. Клипер Рид сказал, что офицера разведки никогда нельзя любить, и он не должен стремиться к этому. … Он вспомнил эту огромную фигуру, похожего на зверя человека, потрепанную шляпу, мятый плащ, сигару, остроты и проповеди … Он считал, что грубость создает доминирование, и это было необходимо, и он верил, что время бежит быстрее.

-Насколько хорошо поработал ваш человек с момента своего внедрения?

- Не так хорошо, как мы надеялись.

-Что работает против него?

"Обстоятельства".

Это было все равно что вырывать зубы, но Кристофер Лоусон – при необходимости – мог орудовать плоскогубцами и вытащить заднюю мудрость. Когда он повысил голос, а офицер полиции Джордж вздрогнул от удара, он услышал легкие вздохи позади себя, где сидел Дэвис, словно в ответ на прямоту лобового нападения. Нет, речь шла не о переговорах.

‘Я редко прибегаю к пустым угрозам, так что слушай внимательно. Если вы не окажете мне полного содействия, я даю вам свое торжественное обещание, что вы уберете со своего стола и отправитесь домой поездом в обеденное время - не возвращаться. Увиливать от ответа со мной не вариант. Итак, какие обстоятельства работают против него?"

Джордж тяжело сглотнул, как будто обсуждение работы под прикрытием причиняло ему личную боль и противоречило всем инстинктам. ‘ Верно, он младший в семье. Он совершает школьные пробежки и подвозит леди – и она, и дети могли бы стать возможными объектами похищения, поэтому он сопровождает их. Он имеет мало общего с Йозефом Гольдманном. Рядом с объектом – мы больше не называем их "целями", это нарушает их права человека – рядом с нашим объектом находятся двое головорезов российского происхождения, которые обеспечивают личную охрану. Потом есть еще Роулингс...

‘ Бедный старина Роулингс. Лоусон скривил улыбку.

‘Роулингс – я не понимаю вашего комментария – вряд ли является участником преступного сговора. Он находится вне круга доверенных лиц, но имеет доступ и никогда не проявлял никаких признаков того, что использует его. Я не понимаю, что вас забавляет. Это серьезные дела. Офицеры идут на значительный риск. Это опасная и деликатная работа, не до шуток.

Кристофер Лоусон достал из своего портфеля лист ксерокопированной бумаги и передал ему. Его взяли и прочитали. В нем перечислялось преступление, заключающееся в управлении транспортным средством с превышением содержания алкоголя в крови, и указывалось имя обвиняемого.

Джордж покачал головой и подтолкнул простыню к своему приятелю. Лоусон видел, как они нахмурились, качали головами, не веря своим ушам.

‘ Это невероятно. Он к этому не прикасается. В этом нет смысла.

‘ Это может предоставить возможность для продвижения по службе, что-то полезное для нас, - сказал Лоусон. … Когда у вас запланирована следующая встреча?

Ему сказали, где и когда. Он попросил, без объяснения того, для чего это будет использовано, быстро просмотреть досье агента под прикрытием. Джордж без особого изящества снял телефонную трубку и послал за файлом. Больше сказать было нечего. Лоусон еще глубже откинулся на ножки стула. Джордж грыз ноготь, и его губы, казалось, шевелились, как будто он репетировал то, что должен был сказать, но не сказал. Роб следил за полетом чаек между планками жалюзи, и у него был вид человека, потерявшего нечто столь драгоценное, как вера. Принесли папку. У девушки было суровое лицо, как будто она столкнулась с врагом. Довольно симпатичная девушка, которую еще больше подчеркивал нескрываемый гнев у ее рта. Лоусон оценил ее как девушку-пятницу. Она протянула руку с папкой, чтобы передать ее своему начальнику, но Лоусон вытянул руку с быстротой змеиного удара, и его пальцы перехватили ее. На мгновение он и девушка ухватились за нее, затем она была отпущена.

Лоусон держал ее высоко, над плечом. Она была взята у него за спиной, эстафетная палочка. Он представил, что это будет скорочтение. Наступила тишина. Он подумал, что от ногтей этого человека мало что останется и что каждая чайка, пролетающая над горизонтом SW1, была отслежена. Позади него послышался шелест бумаг. Файл был возвращен, и он без комментариев передал его девушке, подумав, что она его ненавидит. Он встал.

Конечно, будет последний бросок. Джордж сказал: ‘Это очень профессиональный и преданный делу офицер, который в настоящее время работает в сложных условиях. Нельзя делать ничего такого, что поставило бы под угрозу его безопасность".

Лоусон улыбнулся той загадочной улыбкой, которая ничем не выдавала его устремлений. Клипер Рид всегда называл агентов грибами среди офицеров разведки, работающих на местах. ‘Ты же знаешь, Кристофер, их лучше держать в неведении и кормить дерьмом’. Лоусон всегда посмеивался, когда техасец выкладывал кусочек гриба.

‘ У меня есть дела, джентльмены ... и юная леди. Спасибо, что уделили мне время. … Да, ситуация приближается к критической точке, и я полагаю, что в нее вовлечены опасные люди.

Хлестал дождь. Наводнение на дороге между Познанью и границей задержало их, и подъезд к мосту был медленным. Они стояли в сплошной очереди из тяжелых грузовиков. Шестичасовая поездка заняла десять, но последняя была быстрее, по автобану.

Михаил повел Реувена Вайсберга по широкой улице, мимо серой громады российского посольства, свернул за ворота, затем повернул налево. Он обогнул мемориал убитым евреям – огромное открытое пространство из прямоугольных темных каменных блоков, похожих на ряды гробов разного размера, – набрал код на кнопке зажигания, затем въехал на подземную парковку и въехал в пронумерованное место. От толчка Вайсберг проснулся.

Он был дома.

Он поднялся на лифте, Михаил вместе с ним. Стандартной обязанностью телохранителя было сопроводить его от машины к лифту, а от лифта - к двери пентхауса. Михаил из своего прошлого знал теорию ближней защиты и применил ее на практике. Человек, который мог стать мишенью, был наиболее уязвим, когда прибывал в пункт назначения. Он вставил свой ключ в дверной замок, и звук поворачивающегося ключа наверняка насторожил бы ее. Она, должно быть, ждала его, и он мысленно репетировал, что скажет по поводу задержки из-за наводнения к западу от Познани, потому что она отругает его за опоздание. Едва повернул ключ зажигания, как услышал шарканье ног. Михаил всегда ждал с ним, пока он не окажется внутри, затем спускался вниз и чистил машину, выводил ее из машины и наполнял топливный бак. Михаил всегда оставлял его одного, когда тот возвращался, его встречала бабушка.

Он обнял ее.

Она была крошечной в его руках, но его медвежьи объятия были нежными, и он был осторожен, чтобы не причинить ей боль. Она подставила ему по очереди каждую щеку, и он поцеловал морщинистую кожу. Он увидел мутные оттенки в ее глазах и влагу. Влага была от инфекции, а не от слез. Он никогда не видел, чтобы она плакала. Сейчас ему было за сорок, и последние тридцать пять - ребенком, подростком и мужчиной – он жил с ней, она заботилась о нем и любила его. Она встала на цыпочки в его объятиях. Если бы ее каблуки касались пола, ее рост составлял бы 1,61 метра, а вес - чуть меньше сорока восьми килограммов. Как всегда, она была одета в черное: черные туфли на плоской подошве, толстые черные чулки, черную юбку и черную блузку, а поскольку зима для нее еще не миновала, на плечи у нее был наброшен черный кардиган. На ней не было украшений, на лице не было косметики, но волосы у нее были совершенно белые. Когда он обнимал ее, его пальцы были у нее на затылке, и они были белыми – чистыми, как свежевыпавший снег, – из его самых ранних воспоминаний. Он отпустил ее, и она отступила назад, чтобы посмотреть на него снизу вверх.

Она отругала его. ‘ Ты опоздал. Я ждала тебя. Я готовила, и все испортилось.

Он рассказал ей о наводнении на дороге к западу от Познани, о задержках возле пограничного моста через реку Одра.

- Ты уже поел? - спросил я

Он сказал, что нет.

‘ Тогда я приготовлю для тебя– но от тебя воняет. Сначала умойся, а когда приведешь себя в порядок, приходи на кухню, и твоя еда будет готова.

Он не сказал ей, что, хотя в животе у него было пусто, аппетита у него не было.

- Что вы обнаружили? - спросил я.

Он рассказал ей, что искал в лесу целое утро, но не нашел углубления в земле, которое могло бы указывать на разрытие, необходимое для одной могилы, что он весь день сидел, прислонившись спиной к дереву, и слышал пение маленьких птичек, что он целый вечер наблюдал за домом, построенным из деревянных досок.

- Разве ты не видел ублюдка, который тогда был ребенком?

Он сказал ей, что Тадеуша Комисски в доме не было, но что собака залаяла, предупредив ублюдка, который спрятался.

Бабушка крепко держала его за руку. - Но однажды ты найдешь его и это место?

Он пообещал, что сделает это. Он посмотрел ей в глаза и подумал, что они цвета молока, разведенного в воде. Но слез там не было. … Он сказал, что эти двое мужчин приближаются, что их путешествие началось, что его невозможно вспомнить.

‘ Не слишком ли велик риск? Я так не думаю.

Он наклонился вперед, поцеловал ее в лоб и пробормотал, что это не идет ни в какое сравнение с риском, которому она подвергалась.

- От тебя дурно пахнет. Иди умойся.

Реувен Вайсберг, который в возрасте двадцати одного года был аворитетом в Перми, а затем перерос город, взяв под контроль крыши фруктово-овощного рынка, который к двадцати восьми годам правил бандитской империей в Москве, обеспечивая защиту иностранных предприятий, который теперь контролировал предприятие octopus в столице Германии и которому оставалось пять дней до самой крупной и опасной сделки в его жизни, пошел в душ. Он взял его, потому что так велела ему бабушка.

Он никогда не отказывал ей и никогда не стал бы. Никогда не перечил ей – вода плеснула ему на голову – и не пошел бы на сделку, если бы она была против.

- Ты спал? - спросил я.

- Пока ты меня не разбудил.

‘ Ты спал всю ночь или только сейчас? Я спрашиваю из-за времени. Я думал, мы должны были начать пораньше.

Моленков наблюдал, как майор Олег Яшкин попытался подняться из скрюченной позы, в которой он спал, затем вытер глаза. Сам он чувствовал себя хорошо, уже спустился к реке, опустился на колени поближе к воде, поднес ее к лицу и сильно потер, чтобы удалить грязь. Он умылся без мыла, потом вернулся к машине. Рядом с ним были два пожилых рыбака, но ни он с ними, ни они с ним не заговаривали: старые привычки прежних времен требовали, чтобы граждане не вмешивались и не комментировали действия других. Они ничего не видели и ничего не помнили. А когда он вымылся и вытер лицо носовым платком, то пошел к киоску в дальнем конце парка и купил две калачи, свежеиспеченные булочки.

‘ Тебе не следовало давать мне спать так долго. Нам сегодня предстоит пройти так далеко. До... триста двадцать километров

- Только что ты спала, как мать, держащая на руках своего ребенка.

- Пошел ты, Моленков.

‘ Ты держал его рукой, как младенца. Он живой?

Он увидел, что Яшкин моргнул, затем улыбнулся, затем провел грязной рукой по брезенту и сказал: "В некотором роде, да".

- У него есть пульс, биение, он дышит?

Яшкин неуклюже выбрался из люка "Полонеза". Он встал и потянулся – изо рта у него шел неприятный запах, – затем ткнул пальцем в Моленкова. - Что ты хочешь знать?

- Я хочу чего-нибудь поесть, но сначала я хочу узнать, что это такое, лучше разобраться в этом.

‘ Почему сейчас? Почему не на прошлой неделе или в прошлом месяце?

‘ Я ни о чем не жалею, я просто спрашиваю. Какая-нибудь деталь, в чем она заключается?

- Мне нужно отлить.

Он последовал за Яшкиным к берегу реки, где укрыл Яшкина от глаз рыбаков, пока тот мочился на ствол дерева – слабой струей старого – и прислушался.

‘ Я скажу вам еще раз, и больше никогда. Мы называем это небольшим боеприпас для ядерного уничтожения. Я не знаю точно, но он должен был быть собран где-то между шестьдесят девятым и семьдесят четвертым годами, и он должен был поступить в Войска Специального назначения, которые были приданы механизированным дивизиям. Но каждые шесть месяцев его возвращали для проведения ремонтных работ. В последний раз они возвращались для демонтажа в девяносто втором и девяносто третьем годах ... И это называлось дивидендом мира. Это вернули за неделю до того, как я его забрала. Ладно, теперь я собираюсь постирать.

Моленков поддержал его, когда он спускался к краю. Вода плеснула ему в лицо, и он сдавленно выругался из-за ее холода. Он сплюнул, чтобы прочистить рот.

‘ Я не видел, что у этого внутри, но похожую партию привезли в Арзамас-16 за две недели до этого из Украины. Как офицер службы безопасности, я мог быть где угодно. Мне показали процесс разборки оружия. Вы спрашиваете, что там. Это очень просто. Сложность в конструкции, но принцип основной – так мне сказали. Во-первых, к нему прикреплена холщовая сумка с ремнями для переноски и ручками. Откройте ее, и вы увидите нечто, похожее на маленькую бочку для масла, в которой есть лючки, плотно завинченные. Откручиваешь винты и видишь отлитые в форму формы для удержания материалов на месте. Клубок проводов внутри и снаружи. Затем обычная боевая взрывчатка упаковывается в сферу, но когда система детонации снята, это не опасно. Существует инженерная изощренность, о которой мне не говорили, и я бы не понял - я могу рассказать вам только то, что я видел".

Яшкин снова и снова поливал лицо и короткие волосы речной водой. Теперь он вымыл руки. Моленков наблюдал и пытался выстроить картины из того, что было описано.

Внутри взрывчатого вещества находится “яма” - так ее называют инженеры. Она очень маленькая. Немного больше теннисного мяча, размером с обычный апельсин и идеальной формы шар. Этот шар, яма, тяжелый, весит, возможно, четыре с половиной килограмма и состоит из плутония. Получение высокообогащенного урана - это другой процесс, но у нас это плутоний. В научных терминах он известен как Pu-239. На самом деле я держал в руке косточку.

Изумление и оттенок ужаса. - Ты держал в руках?

‘ В перчатке, но мне сказали, что в этом нет необходимости. Говорят, ямочка – Pu-239 - доброкачественная. Самое необычное. Было тепло.

Моленков закрыл глаза, крепко зажмурил их, задумался, открыл и увидел, как Яшкин энергично встряхивает руками, чтобы вытереть их. - Теплый?

‘ Не горячий, но и не такой холодный, как металл. Вы спросили меня, живой ли он. Возможно. В нем есть естественное тепло, а не холод мертвых.

Моленков повернулся, чтобы идти обратно к Полонезу. У рыбака была удочка, наклонившаяся над водой. Он взволнованно позвал своего друга, чтобы тот подошел. Через плечо Моленков крикнул Яшкину, что у него в машине есть новые булочки и что они должны отправиться в Коломну, на второй этап своего путешествия. И пока он шел, он смотрел на свою раскрытую ладонь и пытался представить, что держит в ней теплый апельсин, который живет.

‘ Я что, не смогу увидеться с мистером Голдманном? Ради Бога...

‘ Мистер Голдманн занят. Его нельзя беспокоить, - сказал Виктор.

Отступив назад, наполовину скрывшись в тени холла, Каррик наблюдал. Было предсказуемо, что эта сцена произойдет, и она разыгралась предсказуемо. Его сержант, Саймон Роулингс, был на верхней ступеньке, но в дверях его преградил Виктор с Григорием рядом. Каррик подумал, что не спал прошлой ночью, и выглядел вымытым. У него были мешки под глазами, а лицо заросло щетиной.

‘ Я хочу видеть его или миссис Голдманн! Сержант повысил голос.

‘ Это невозможно, и миссис Голдманн тоже занята. Меня попросили передать вам конверт, и это завершение вашей работы здесь.

Каррик видел, как его передавали, видел, как он был разорван. Он был набит банкнотами, пятидесятками. Один пролетел мимо и поплыл на ветру, дувшем с улицы, но его сержант не пресмыкался и не карабкался ради этого по нижним ступенькам. Он стоял на своем, но сунул конверт и оставшиеся банкноты в карман. ‘ Итак, вот и все. Это конец.

‘ Это завершение вашей работы. Пожалуйста, мне нужны ключи.

‘ Меня подстрелили. Разве ты этого не знаешь? Меня подставили. Тебя это не интересует?

- Пожалуйста, ключи.

Рука нырнула в карман и вынырнула с ключами. Ключи на кольце были брошены вперед и пойманы низко наклонившимся Григорием. Каррику показалось, что его сержант теряет самообладание – быстро.

Рычание: ‘У меня есть одежда внизу. Я хочу ее".

Виктор щелкнул пальцами возле шва своих брюк. Это было предсказуемо и было спланировано заранее. Из-за его спины Григорий поднял и передал вперед черную упаковку для мусора. Каррик упаковал все: запасной костюм, запасное нижнее белье, запасную пару рубашек, носки, обувь и – ненужные вещи, сопутствующие работе, – спецодежду для обслуживания автомобилей, сверхпрочные перчатки, фонарики, баллончик с перцовым аэрозолем и дубинку, пару потрепанных книг. Каррик подумал, что это из-за неуважения, проявленного к Григори, из-за брошенных ключей сумку швырнуло вперед и она приземлилась у ног сержанта.

‘ Ты меня не слушаешь. В напиток подмешали что-то. Тебе не интересно? На губах сержанта выступила пена. Казалось, он поднял взгляд, и его челюсти сжались. ‘ Значит, с тобой все в порядке, Корп? Выглядишь ты нормально. Мы уже в горячей постели, не так ли? Нет голоса? Ты переехал на мое место? Я слушаю, и я не слышал, чтобы ты высказывался. Я полагаю, это чертовски хороший карьерный ход для тебя, что меня подставили. Что ж, послушай своего старого сержанта. Слушай внимательно. Если они трахнут меня, то трахнут и тебя. Помни, кто тебе сказал.

Сержант повернулся, наклонился и поймал одну оброненную записку, которая отправилась в карман. Затем он повесил мешок для мусора на плечо и выпрямился. ‘ Не беспокойся обо мне. Я не собираюсь создавать проблем и не буду искать рекомендации. Ты никогда не услышишь обо мне, и я забуду тебя. Держитесь ровно, ребята, и не споткнитесь в собственном дерьме.

Каррик подумал, что это хорошая работа, но в конверте лежали деньги на месяц вперед, и было умно выпустить пар, а потом уйти. Его сержант сошел с нижней ступеньки и ни разу не оглянулся. Каррик направился к двери, глядя ему вслед. Сержант, скорее всего, спас ему жизнь, а позже вспомнил о друге и попытался помочь с работой. Теперь его не стало. Он услышал крик своего Начальника сзади, с лестницы: "Через пять минут я буду готов выйти, Джонни".

Виктор захлопнул дверь, и Каррик потерял из виду одинокого мужчину с сумкой за спиной, удалявшегося с видом с трудом завоеванного достоинства.

По крайней мере, его успокаивало плавное вождение Джонни. Он мог нервничать на заднем сиденье Audi, если машина лавировала в потоке машин и разгонялась, преодолевая препятствия. Саймон Роулингс атаковал дорогу впереди, а не Джонни. У Йозефа Голдманна были другие мысли, и он думал о своем продвижении к Городу далеко в прошлом.

Образ Рувена Вайсберга ошеломил его. Он не мог отступить. Он считал себя немногим более значимым в планах мастера, лидера, чем любой из людей, имевших звание бригадира в Перми или боевика в Москве. Он был младшим по званию, распоряжался деньгами. Его мнения не спрашивали, и предполагалось, что его лояльность проявляется автоматически. Здесь они были на новой территории , сталкивались с новыми опасностями, вращались по новым кругам, но пути к отступлению не представлялось. На следующий день, когда он отправится в путешествие с Виктором, трясина под его ногами станет еще глубже, еще более вязкой … Осознав это, он вздрогнул, и бумаги, которые он пытался прочесть, задрожали в его руках. Он резко тряхнул головой, пытаясь избавиться от навязчивого образа.

Йозеф Гольдманн сказал: ‘Ты хорошо водишь машину, Джонни. Ты очень расслабляешься".

-Благодарю вас, сэр.

- Если вас это не затруднит, не могли бы вы мне, пожалуйста, объяснить, что мы здесь делаем и почему? - спросил я............

- Вам лучше встать, не размахивать флагом и не бросаться в глаза, а понаблюдать.

Он не оказал Дэвису любезности, повернувшись к нему лицом, а заговорил уголком рта и уставился на улицу, ведущую ко входу в здание. Кристофер Лоусон долгое время считал, что вежливость и объяснения обычно являются пустой тратой времени.

- Что я должен наблюдать?

– Я надеюсь, все это станет очевидным, и болтовня не ускорит процесс.

Почти то же самое было сказано Лоусону много лет назад, когда он был новичком в компании Клиппера Рида. Ожидание темной ночью, легкий ветерок колышет поверхность Ландверского канала, прожекторы на стене. Поток шипящих вопросов, заданных во второй раз, когда он встречался с американцем плотного телосложения, и резкий ответ, что молчание - лучшая добродетель, чем болтовня. ‘В этом ремесле более ценно молчать, наблюдать, выжидать и наблюдать, Кристофер, чем вести бесполезную болтовню’. Наказанный выговором, он молчал и смотрел на воду, слушал уток и радио, играющее на высоте Стены. Название ‘Клипер’ уже было в ходу, когда он познакомился с техасцем во время своего первого назначения за границу, в британскую штаб-квартиру в старом Олимпийском парке. ‘Клипер’ был британской наградой: прозвучал от начальника британского представительства в Берлине на встрече, когда, по-видимому, американец выпил четыре кружки чая, затем попросил принести ему еще одну, а час спустя еще одну. Начальник станции сухо заметил, как говорилось в статье, что им придется запустить особый чайный клипер вверх по реке Шпрее, чтобы удовлетворить потребности гостя; затем пять минут были потеряны на описания торговых судов девятнадцатого века. Это прижилось: с тех пор Чарльтон А. Рид младший стал Клиппером Ридом. У этого имени были ноги, и оно было принято американцами в их доме в Грюневальдском лесу. Для всех, кто его встречал, он был Клиппером Ридом, и его визитной карточкой была термос в кожаной сумке, которую он носил на плече, с горячей водой, маленькой пластиковой коробочкой чая в пакетиках и бакелитовой кружкой. В последний раз, когда они виделись, Лоусон вручил ему подарок в подарочной упаковке, который он прислал из магазина при музее в Гринвиче, и он наблюдал, как его вскрыли, бумага была отброшена, картонный контейнер разорван, и на свет появилась кружка с чайной машинкой, идущая на всех парусах. Клипер Рид мрачно улыбнулся своему протеже, и в его голосе послышался скрип камешков под сапогом: ‘Никогда не сентиментальничай по поводу дружбы. Не надо. Будь сам по себе и к черту всех остальных ’. Большую часть своей профессиональной жизни он руководствовался учением Клиппер Рид, иконы Агентства.

— Верно, я наблюдаю, и...

‘ И ты разговариваешь, чего тебе не следовало бы. Ты можешь чесать задницу или ковырять в носу, если придется, но не разговаривай. Просто жди и наблюдай.

Мимо них на холостом ходу проехал мужчина в тяжелой черной ветровке без отличительного логотипа. Лоусон не смотрел ему в глаза, в этом не было необходимости ... И он сомневался, что Дэвис заметил его.

Это была одна из тех городских улиц, на которые редко проникает солнце. Слишком узкая, со слишком большим количеством высоких зданий вдоль нее, эта улица имела встроенный серый оттенок. Старая каменная кладка с обеих сторон потемнела от почти столетних выбросов топлива. И он был пуст. Не опустеет и через три четверти часа, когда городские рабочие высыплют из дверей, придут покурить, купить сэндвич или толкнуться локтем в винных барах, но время для массового исхода еще не пришло.

Будь проклято все, на что можно смотреть, и драгоценное ничто, на что можно смотреть. Да, там был продавец газет со своим маленьким переносным киоском, и подъехал фургон, вывалил пачку ранних изданий на тротуар, затем умчался, и мужчина в черном анораке, под которым была флисовая подкладка, а капюшон был поднят, купил экземпляр и теперь, прислонившись к стене, внимательно изучал страницы - это были бы не биржевые индексы, а собачьи бега той ночью в Кэтфорде или лошади тем днем, где угодно. … Но его внимание было приковано к темному дверному проему, который едва просматривался в тени улицы и который находился на дальней стороне от газетного киоска и парня, проверявшего бегунов. Швейцар в форме со старыми орденскими ленточками ненадолго вышел из этой двери и выкурил половину самокрутки, затем вытащил ее, положил то, что осталось, в жестяную коробку и вернулся обратно в дом.

Люк Дэвис – из-за того, что неуклюжий, грубый ублюдок лишил его информации, – не знал, как долго он будет торчать на тротуаре, как пугало в поле. Еще три четверти часа, и рабочие будут выведены из зданий, и он считал вполне вероятным, что чья-то рука коснется его плеча и он услышит: ‘Привет, Люк, как дела?’ - и он столкнется лицом к лицу с кем-то, кто изучал восточноевропейские и славянские языки или вместе с ним сдавал вступительные документы на государственную службу или экзамен по иностранным делам и Содружеству. ‘ Ты остался дома? Я - нет. Вот где деньги. Боюсь, что деньги были там, куда я пошел, но рад тебя видеть. По крайней мере, там не будет никого из школы. Общеобразовательная школа в Шеффилде не поставляла в Город амбициозных рекрутов, и те, кто был на его курсе, работали на стройках, водили белые фургоны или служили в отряде в какой-нибудь забытой Богом пустыне. Если бы целью Люка Дэвиса были деньги, он не был бы государственным служащим, младшим офицером Секретной разведывательной службы и не жил бы в Кэмден-Тауне в том, что было немногим больше, чем студенческая ночлежка. Он жил в доме с террасой вместе с двумя учителями, младшим сотрудником Налоговой службы, менеджером-стажером Tesco и парнем из Службы пробации, и почти их не видел. Он услышал резкое шипящее дыхание позади себя. Божье.

Забавно, но он не видел, как черный седан "Ауди" с затемненными стеклами подъехал к ним по улице, затем затормозил у двери офиса, прижался к тротуару и пересек двойные желтые полосы – и не видел, как мужчина в черной ветровке с поднятым капюшоном оторвался от изучения формы лошадей и двинулся вперед. Видел, черт возьми, все. Моргнул, огляделся. Их не было на улице, когда приехала машина. Им позвонили и направили к месту происшествия после того, как пассажир машины был высажен, а затем "Ауди", должно быть, уехала в поисках места, где можно было бы подождать, пока не позвонят, чтобы забрать машину. Он узнал водителя, который обошел машину сзади, открыл заднюю дверцу и оставил ее приоткрытой. Двигатель работал.

На ухо Люку Дэвису: ‘Не двигайся, черт возьми. Шевельнись, и я тебя ударю".

Он узнал водителя по фотографии в досье, которое ему показали тем утром. Затем он увидел, что черная ветровка стоит в соседнем дверном проеме и наполовину закрывает лицо газетой, но держит ее только в одной руке, а другая глубоко засунута в карман.

Григорий первым вышел из внутренней двери с зеркальным стеклом, пересек тротуар, встал у задней дверцы "Ауди" и держал ее широко открытой. Каррик прошел срочный курс телохранителей, двухнедельное обучение у людей, специализирующихся на рынке частного сектора, и это обошлось им в 10 SCD, что превышало две тысячи из их бюджета. Тогда он подумал, что Григорий провалил тренировку, был вялым, скучающим и не выполнял упражнения. Он опустил голову, как будто проверял блеск своих ботинок.

Начальник последовал за ним, вошел в дверь, затем заколебался, возможно, сказал что-то тому, кто сопровождал его вниз, в вестибюль здания, как будто это был последний обмен мнениями по поводу того, что было сделано. Каррик был у водительской дверцы, ему нужно было только опуститься на сиденье, включить передачу, и они тронулись бы. Босс был на тротуаре, но все еще разговаривал ... потом пошел за машиной.

Каррик увидел, как мужчина, черный на фоне серой каменной кладки, появился из соседнего дверного проема, и понял, что он не прав. Он был одет небрежно, как бездельник, и у него была алкашская щетина там, где щеки и подбородок не были скрыты капюшоном, но он легко передвигался на ногах, словно в спортивном танце, и приближался к своему Боссу.

Черт, черт–черт... Кэррик увидел пистолет в руке мужчины. Короткий, коренастый, с черным стволом, таким же, как рукав ветровки. Попытался закричать, но у него не было голоса.

Рука поднялась, пистолет поднят. Босс увидел мужчину и разинул рот. Каррик вышел из машины. Где была шишка – где был гребаный Григорий? Увидел Григория, увидел, как он съежился. Увидел, как Григорий прижался спиной к кузову машины, а его руки были прижаты ко рту; он услышал пронзительный крик Григория. Пистолет дрогнул в прицеле.

Каррик бросился в атаку. В его голове не было никаких мыслей. Он не оценивал ситуацию. Действовал инстинктивно. Побежал. Кэррик выскочил из-за капота машины, наполовину споткнулся о бордюр и рванулся с места. В голове у него было пусто. Когда он ударил мужчину плечом в живот, он услышал первый выстрел.

Был оглушен, ничего не слышал. Возможно, он кричал, возможно, нет. Прозвучал второй выстрел, и его голова оказалась в нескольких сантиметрах от ствола. Тогда он понял, что целью был не он, а его Начальник.

Мужчина упал. Они оказались на тротуаре вдвоем. Первым ощущением Кэррика был резкий запах кордита от пистолета и фастфуда "чили" в дыхании. Он услышал ворчание и понял, что это мужчина постарше, потому что щетина поседела и приобрела оттенок перечного.

Наполовину перевернул его, схватившись кулаками за ветровку, затем ударил правым коленом в пах мужчины. Сделал это сильно и услышал вздох. Услышал грохот, когда кто-то уронил пистолет. Осмелившись отвести взгляд, бросила быстрый взгляд и увидела Григория, все еще застывшего, Боссмана на коленях, закинув руки за голову, посреди тротуара.

Одной рукой придерживает ветровку, другая сжата в кулак. Нанес удар короткой рукой в лицо мужчине и почувствовал удар костяшками пальцев по носовой кости. Каррик ударил ногой. Пистолет отлетел от тротуара, заскользил по плитам и исчез под "Ауди".

Он приподнялся. Мужчина застонал. Его руки были прикрывали половые органы, и казалось, что у него перехватило дыхание.

Каррик не был полицейским. Он состоял на службе у Йозефа Гольдманна. Действие происходило автоматически. Он поднял Боссмана, держал его почти как ребенка, перенес, волоча ноги, к машине, швырнул внутрь и захлопнул дверцу. Оказался рядом с Григорием, схватил его кулаком за куртку, за шею, и швырнул на переднее пассажирское сиденье.

Он подбежал к водительской дверце, заскочил внутрь. Включил передачу, прибавил скорость, почувствовал легкий толчок и понял, что они забыли пистолет в канаве. Осознав, что Григорий не закрыл свою дверь, протянул руку и захлопнул ее.

Каррик уехал.

В конце улицы, насторожившись от выброса адреналина, он поднял глаза к зеркалу. Он был готов к следующей машине, ко второму этапу атаки, но увидел человека, ползущего по тротуару, а затем все выглядело так, словно он положил в карман две вещи, Кэррик не знал, что именно. Затем он оказался в канаве, где лежал пистолет, и заковылял прочь. Он опустил глаза, увидел, что перекресток свободен и движется направо.

Сердце его бешено колотилось. Руки налились свинцом, и он вцепился в руль. Он чувствовал пальцы Босса на своей куртке и на своей плоти, как будто тот подбадривал его, но он не мог расслышать, что пытался сказать его Босс.

Он уехал из Города. Рядом с ним дрожал и был пепельно-бледен Григорий. Сзади кулак держал его за куртку и не отпускал.

Все это было рефлекторно, и Каррик не смог бы этого объяснить.

Улица была пуста, если не считать продавца газет. Затем швейцар спустился по тем же ступенькам, встал на тот же тротуар, открыл свою жестянку, достал остаток сигареты и прикурил, затянулся, бросил ее и раздавил там, где боролись двое мужчин, затем пинком отправил ее за бордюр.

Люк Дэвис подумал, что как будто ничего не произошло. Он не мог найти в этом никакого смысла. Не было ни зевак у окон верхнего этажа, ни собирающейся толпы, ни звука сирен. Появилась женщина, он не знал откуда, и купила газету. Подъехал грузовой автомобиль, который разгружался, и у него мигали аварийные огни. Мужчина в черной ветровке с капюшоном исчез в дальнем конце улицы. Его учили с ясностью удерживать в уме то, что он видел, но он сомневался в себе.

Он услышал хихиканье, затем: "Пошли, представление окончено".

Простите, мистер Лоусон … Рискую показаться полным идиотом, я видел вооруженное нападение на Йозефа Голдманна? Видел ли я Каррика?"

‘ Никаких имен – крайне непрофессионально использовать имена. Он Ноябрь.

- Я видел, как Каррик отбивался от наемного убийцы?

‘ Я же сказал тебе понаблюдать. Все дело в восприятии.

‘ И я действительно наблюдал и побежал бы ему на помощь, если бы вы меня не остановили. ’ Его рука была зажата в тисках, в ней было больше силы, чем он ожидал от Лоусона.

– Если бы ты вырвался от меня, я бы пнул тебя, как и обещал, и ты бы неделю не ходил.

- И что же я видел?

‘ Решай сам. Я не работаю нянькой двадцать четыре часа в сутки.

Лоусон ушел, зашагал прочь, и Люку Дэвису пришлось вприпрыжку догонять его. Воцарилось замешательство, потому что он не знал, что видел – то, что должно было быть ясно, было затуманено.

‘ Без него я была бы мертва. Я в этом не сомневаюсь – мертва.

Короткими, стремительными шагами Йозеф Гольдманн расхаживал по ковру салона. Его жена наблюдала за ним и знала, что лучше не прерывать его в критический момент.

‘Ты видишь это, свою жизнь – такой, какой они тебе говорят – в этот единственный момент. Ты вот-вот отправишься в Рай, Ад, куда угодно, и ты видишь свою жизнь. Удивительно, что ты так много видишь. Я был в Перми, в Москве, я был с тобой, с детьми. Все это пролетело мимо меня, когда я пригнулся к тротуару и смотрел на пистолет, нацеленный мне в голову. Я мог видеть палец на спусковом крючке. Поверьте мне, палец на спусковом крючке побелел от напряжения. Чем белее кожа, тем сильнее давление. Чем сильнее давление, тем скорее он выстрелит, и я умру, но Джонни попал в него.

Он что-то бессвязно бормотал и вытирал лоб носовым платком, чтобы смахнуть пот от охватившего его страха. Выгоды от насилия никогда раньше не были настолько близки, чтобы коснуться его.

‘Понимаю ли я, что у меня есть враги? Конечно. Понимаю, что мишенями должны быть вы, любимый человек или дети? Конечно. Я никогда до конца не понимал, что в меня могут выстрелить – похитить с целью выкупа, да, но не убить, как бездомную собаку, положив на улице, – и это было так близко. Еще полсекунды. … Он пришел как лев.’

Он резко остановился, подумав, что ноги больше не держат его, и тяжело опустился на стул. Много раз в прошлом, в Перми и Москве, он сообщал Рувиму, что клиент не оплатил платеж или использовал поддельные банковские чеки для погашения долга, и через два дня, три, неделю в газете появлялась фотография тела, распростертого среди пятен крови, автомобиля, разрушенного взрывчаткой, канистры с бензином и торчащих человеческих ног, когда ее лебедкой вытаскивали из реки. Но он, прачка, почти – в Лондоне – поверил, что ему ничто не угрожает.

Прошлым вечером мы были среди искушенных. Этим утром я была с мужчинами, которые имеют дело с деньгами, имеют виллы, играют в теннис, имеют … Потом я умру, если не считать Джонни. Говорю вам, я не была храброй, я съежилась и ждала выстрела. Я почти кричала ему, чтобы он поторопился, прекратил агонию. У Григория, бесполезного имбецила, ноги налились свинцом – он не двигался. Я думаю, он плакал, и он должен был защитить меня! Это сделал Джонни. С этого момента, с этого самого момента, я говорю тебе, что никуда не пойду без Джонни. Джонни рядом со мной, впереди и позади меня. Он будет со мной.

Он наклонился вперед, потянулся через кофейный столик к журналам мод и брошюрам о гостеприимстве Хенли и Аскота, взял руку жены и крепко сжал ее.

‘Справился бы Виктор лучше? Справился бы человек Рувима, Михаил? Я сомневаюсь в этом. Когда в Реувена стреляли, Михаил убил того человека, но это было после ранения в Реувена. Джонни посвятил себя мне, мне. Я всего лишь его работодатель, не его крови. Возможно, его самого застрелили. В машине я спросил его, почему он – почти – пожертвовал собой, чтобы защитить меня. Он сказал очень просто: “Это то, за что мне платят, сэр”. Вот такой он человек. Невероятно. Я обязан ему своей жизнью.

Она наклонила голову и поцеловала его руку.

‘ Он везде пойдет со мной. Везде. Он пойдет со мной завтра.

Глава 5

10 Апреля 2008 г.

‘Миссис Голдман хочет видеть вас наверху, ’ сказал Виктор.

Он не мог прочитать Виктора, бесстрастного, без эмоций и в маске. Григорий был другим. Григорий весь день просидел в дежурной части и не произнес ни слова, просто сидел с угрюмым, затуманенным, остекленевшим взглядом, устремленным куда-то вдаль. Казалось, он ничего не видит и не замечает. Григори не нужно было ничего говорить, чтобы выдать свои чувства. Григори был неудачником, и Каррик предположил, что он испорченный товар, его заменят в удобное время, и ему больше никогда не будут доверять. Самый пожилой мужчина, Виктор, сидел наверху наедине с Боссом и женой Босса, и Каррик предположил, что кризис был преодолен. Сидя в кладовке рядом с кухней, когда Григорий не разговаривал с ним, Каррик успокоился, перестал напрягать мышцы рук и расслаблять подбородок, почувствовал себя достаточно сильным, чтобы забрать детей из школы.

Он поднялся со стула. - Да, конечно.

Виктор придержал для него дверь. Это был не жест уважения, а указание на то, что вызов был незамедлительным. Произошли две вещи, и он не понял ни одной. Саймон Роулингс должен был находиться за рулем Audi, направлявшегося в Город; был отстранен от должности по обвинению в вождении в нетрезвом виде, но не употреблял алкоголь. Имело место вооруженное нападение, попытка убийства: ничто в атмосфере дома или в языке тела его работодателя не указывало на то, что он опасался смертельного удара.

Он поднялся по главной лестнице, выкрашенной сусальным золотом, с мягко освещенными картинами на уровне глаз. Он сделал паузу, чтобы с силой потереть тыльной стороной ладони пятно от тротуара на колене, затем пятно на локте.

Когда он закончил тренировочный курс и получил допуск к SCD10, Каррику сказали: ‘Мы думаем, нам понравится то, что мы получим от вас. Что мы ценим больше всего, так это то, что вы не приукрашены полицейскими процедурами – в душе вы по-прежнему рядовой. Мы считаем, что вы ведете себя скорее в соответствии со старыми военными характеристиками, чем полицейскими стереотипами. У тебя хорошая легенда, прошлое десантника, и ее можно проверить. Мы можем использовать тебя как наемного убийцу, как мускулистого швейцара и как охрану. Все пройдет хорошо. Добро пожаловать в команду’. Руководить им был назначен контролер Джордж, Роб был офицером прикрытия на его первой работе, а Кэти занималась офисом. Кэти сказала ему, хотя не должна была, что в его первой оценке был написанный от руки абзац на полях: ‘... обладает здравым смыслом, приземлен, прежде всего, имеет бутылку’. На своей первой работе он был прикомандирован к команде детективов из северного Лондона, целью которых были владельцы клубов.

Виктор постучал в дверь, не дожидаясь ответа, и открыл ее. Он увидел семью на диване. Йозеф Голдманн усадил Питера верхом к себе на колени, а Эстер Голдманн прижала к себе Сельму. Его провели вперед.

Владельцами клуба были братья Джед и Баз. У них было местечко недалеко от Грин-Лейнз, в Харингее, они заключили там союз с турками, были осторожны, умны и занимались делами класса А. Чис провел раскопки, чтобы заполучить его. Чисс был Тайным Источником человеческих разведданных, низкопробной газетенкой, и он представил их друг другу, затем ему заплатили, чтобы он убрался к чертовой матери на север, и ему светила десятка, если он откажется от сделки.

В течение семи месяцев Каррик дежурил у дверей и внутри, но взял выходной, когда полицейские провели рейд. Проверять было нечего, и в помещении было достаточно вещей класса А – как он и сказал, и где именно, – чтобы он не понадобился в качестве свидетеля обвинения: это было самое лучшее, что могло быть. Если сотрудник под прикрытием мог заниматься своим делом, и ему не нужно было идти в суд и давать показания, это было большим бонусом.После рейда и арестов он выпил с детективами всего одну рюмку и ушел в ночь, оставив их вдоволь напиваться. Они никогда не узнают его имени, только фальшивую личность, которую он себе присвоил. Они никогда больше не увидят и не услышат о нем. Месяца три назад он прочитал в вечерней газете, что Джед и Баз получили по пятнадцать лет каждый. Вообще-то неплохие парни для компании, довольно забавные, но чересчур жадные.

Голдманны были в шоке. Одно дело, когда у семьи были атрибуты защиты, мужчины в доме, которые подвозили их, осматривали тротуары, когда их бросали, и открывали для них двери, другое дело, когда перед лицом размахивали курносым пистолетом и производили два выстрела, прежде чем можно было прицелиться. Босс казался маленьким на фоне подушек дивана, а мальчик, сидевший у него на коленях, обнимал отца за шею. Жена Босса сидела прямо, но крепко обнимала дочь. Не каждый день муж и отец приходят домой с работы и сообщают, что выжили в результате попытки убийства, но опять же, не у всех муж и отец отмывали большие деньги из восточной и центральной Европы.

- Мы хотели бы поблагодарить тебя, Джонни, - сказала жена Босса.

Он, конечно, забирая детей, ничего не сказал. Он проводил их в холл, смотрел, как они бегут наверх, затем спустился в комнату для приготовлений. Ему было интересно, что они сказали. ‘У папы был трудный день’ на самом деле не сработало. Эстер резко подтолкнула дочь локтем, как будто что-то задумала, и девочка встала с дивана, нырнула за него и появилась с большим, как большой букет цветов. Больше красных роз, чем Каррик когда-либо видел в букете. Ему было все равно, кто об этом узнает, ему нравились дети. Джордж знал, что они ему нравятся, и Роб тоже. Он увидел благоговейный трепет на лице девочки, как будто ей сказали, что этот человек предложил свою безопасность ради защиты ее отца, и в нем были нежность и искренность, и она, казалось, сделала небольшой книксен, чему научилась бы на уроке танцев у девятилетней девочки в частной школе, и ему подарили цветы, и он понял, насколько велика его привязанность к этим детям, учитывая нежное подтрунивание, которым они одаривали его в машине, и их невинность.

Он покраснел, почувствовав жар на щеках. Никто раньше не дарил Джонни Каррику цветов. - Это тебе, Джонни, с нашей благодарностью, - сказала Эстер Голдманн срывающимся голосом. Возможно, ты передашь их кому-нибудь, кто тебе дорог.

Цветы были зажаты у него на сгибе руки. Он всегда предполагал, что Эстер не была застенчивой фиалкой, которая ничего не знала о профессии своего мужа, но такова была роль, которую она играла. Она провела детей мимо него, мимо Виктора, к двери. Он не осознавал, что Виктор был там – молчаливый, наблюдающий, скрестив руки на груди.

Теперь Йозеф Голдманн выпрямился, словно прилив энергии, изможденность исчезла с его лица, и он оживленно сказал: ‘Я, Джонни, бизнесмен, который покупает и продает, который использует свой опыт, который успешен и поэтому вызывает зависть. Я также иммигрант в вашей стране, и я еврей … Я не стремлюсь привлекать к себе внимание. Вы будете удивлены, что я не связался с полицией и не сообщил об этой попытке убийства. Джонни, не в моих интересах выставлять себя напоказ. Это также не в интересах Эстер или наших детей. Моя работа предполагает конфиденциальность, и мне было бы вредно, если бы обо мне написали в газетах сенсационные статьи. Полиции не сообщили ни о случившемся, ни о вашей героической защите меня. Это понятно?"

- Да, сэр.

- У тебя, Джонни, есть проблемы с моим отношением к полиции и моим желанием избежать огласки?

- Без проблем, сэр.

‘Эта улица, я узнал об этом в прошлом от тех, кого я там навещал - в непринужденной беседе, – не охвачена камерами видеонаблюдения, это одна из немногих в Городе. Сегодня днем Виктор отправился туда, встретился с продавцом газет, который заверил его, что ничего не видел из того, что произошло. Это, Джонни, создает для тебя трудности?

‘ Никаких трудностей, сэр. ’ Каррик задумался, сколько денег было передано и не отказался ли продавец от своей затеи и не удалился ли в бар поразмыслить о своей удаче.

-Вы пришли в себя после сегодняшнего утра?

‘ Вполне оправился, сэр. Он мог оглянуться назад, мог попытаться собрать воедино каждый момент противостояния. Он почувствовал своим коленом резкий удар в пах мужчины и почувствовал в кулаке боль от удара в переносицу мужчины.

‘Вы будете вознаграждены за то, что сделали сегодня, – и я надеюсь, вы почувствуете, что награда щедрая, – и ваши условия найма будут пересмотрены. В будущем, Джонни, я хочу, чтобы ты был рядом со мной.

- Как скажете, сэр.

- У вас, конечно, есть действующий паспорт?

- Да, сэр.

‘ Завтра мы с Виктором уезжаем за границу. У вас сегодня вечером семейное мероприятие, да? Вы должны быть здесь к семи утра и поехать с нами. Тебя не будет, возможно, неделю. Джонни, события сегодняшнего утра прошли, и мы больше не будем о них вспоминать. У меня есть способы узнать, кто несет ответственность за нападение на меня, и я ими воспользуюсь. Спасибо, Джонни, увидимся утром.

Не спросил, удобно ли это, не поинтересовался, соответствует ли это его планам, но Каррик и не ожидал, что его спросят. Он понял, что поднялся еще выше по служебной лестнице, что удача толкнула его туда. Почувствовал почти гордость за оказанное ему доверие.

Он кивнул, повернулся. Виктор открыл ему дверь.

Он наблюдал. Йозеф Голдманн отошел от окна, но его палец отодвинул сетчатую занавеску. Он увидел, как Джонни Каррик спускается по ступенькам от входной двери.

Он спросил Виктора: "Оправдано ли доверие?"

‘ Вы сказали, что было произведено два выстрела, и Григорий тоже так говорит. Он не останавливался, не думал и не спорил. Он действовал. Реакция Григория - замереть - была более обычной для ближней защиты при нападении. Он этого не сделал.’

- Что говорит тебе об этом?

Он услышал легкий смешок, но в нем не было юмора. ‘ Возможно, что ему не хватает ума или воображения, и что он был солдатом. Всего лишь капрал – с умом и воображением он был бы офицером. Ему можно оказывать ограниченное доверие.

Йозеф Гольдман увидел, как его спаситель остановился на ступеньке, и на фоне серого костюма выделялся огромный букет роз, который он прижимал к груди. Затем его человек быстрым шагом удалился.

Что мне в нем нравится, так это то, что он ограничен в том, что хочет знать о нас. Как машина, робот. Он не задает вопросов. Я не вижу, чтобы он слушал. Его нет и там, где я не ожидал его найти, в доме. Он не преподносит мне сюрпризов. Да, ограниченное доверие.

Теперь в смешке слышался слабый, мрачный юмор. ‘ Если ты заберешь его, то разоблачишь перед Рувимом. Завоевать доверие Рувима, столько доверия, сколько можно удержать между большим и указательным пальцами, щепотку доверия, ему будет труднее. Возможно, его вышвырнут на улицу и отправят домой.

Тротуар был чист, и яркость цветов исчезла.

- Если бы ты был там, Виктор, и видел то, что видел я, ты бы понял мое доверие к нему.

Он был в приемной, за одним рабочим столом с женщиной. Она не заговорила с ним, но Люка Дэвиса больше ничто не удивляло.

В папке были листы бумаги, каждый из которых представлял собой распечатку. Он мог бы бросить ей вызов, мог бы сказать, что до того дня не подозревал, что Каменный век жив и здравствует на перекрестке Воксхолл-Бридж, но заметил, как она бросала на него острые взгляды, пока он просматривал страницы, и решил, что она защищается. Он не слышал ни о каком другом этаже, углу или щели в здании, где еще существовала бумага. Он полагал, что если бы он бросил вызов, то смутил бы ее и получил уклончивый ответ, что-нибудь о предпочтениях мистера Лоусона.

Он вернулся на свою старую территорию, в Россию (Прибалтику), где выдержал шквал колкостей. Он сказал им сворачиваться, пристегиваться и проваливать, а потом ему пришлось рассмеяться. Он взломал свой компьютер и скачал карты. Теперь они лежали у него на столе.

Скрепив листы карты скотчем, он сделал расширенный монтаж, который простирался от Лондона на западе до города Саров на востоке. И ее правитель был в пределах досягаемости.

Линии складывались в узор, были лаконичны, как паутина, оставленная пауками утром, когда образовался иней. Должен был признать, что узор придавал форму ... И он читал о Сарове, родине святого Серафима, канонизированного православной церковью в 1903 году, и об Арзамасе-16, родине команды, которая построила Джо Один, первое испытанное ими атомное оружие, и Джо Четыре, первую из их испытанных водородных боеголовок. Линии на его карте были проложены от Сарова до Лондона, до Колчестера в Эссексе, к востоку от Польши и Берлина. Еще больше линий тянулось к Персидскому заливу. Его радость от достигнутого понимания была уязвлена.

- Что это? - спросил я.

Должно быть, выглядел он как испуганный кролик: развернулся на стуле, стукнулся коленом о край скамейки и не услышал, как кто-то вошел. Ненавидя себя за это, он пробормотал: "Это для того, чтобы показать связь звонков".

- Я знаю, в чем тут связь.

Слабо: "Я думал, это могло бы помочь".

- Как это может помочь мне понять то, что я уже знаю? Ты думаешь, мы дети и идиоты? Пустая трата времени. Что не является пустой тратой времени, так это то, что у нас есть имя. Оно было у меня вчера вечером и для агента, но генеральный директор санкционировал это. Знаете, здесь есть несколько человек, модернистов и рабочих, которые входят в комитет, который придумывает кодовые названия для операций. Верно. Вы не можете в это поверить. Вся эта чертова греческая чепуха, мифология и эта своекорыстная военная чушь, “Шок и Трепет”. Генеральный директор, и я не спорю, сказал, что у меня мало фактов, и что, если бы я был прав, я бы искал ...’

Он сделал театральную паузу.

Дэвис сказал: "Вы бы искали иглу ..."

Итак, у нас есть буква “N”, обозначающая порядок. Агент - это игла, буква “N” - это ноябрь. Где игла?"

-В чертовом стоге сена.

‘ Выражайтесь, пожалуйста. Его отчитали, но затем – реже, чем зимнее солнце в Шеффилде – Бог улыбнулся. - Это наше оперативное название.

И Лоусон перегнулся через него, почти толкнув локтем, взял толстый фломастер с подноса перед женщиной и нацарапал на картонной папке, которую читал Дэвис, одно слово "СТОГ СЕНА". Затем он, казалось, исполнил небольшую джигу, переступая с ноги на ногу, как будто это имя взволновало его, как будто с ним они стартовали.

Люк Дэвис спросил очень мягко: ‘Неужели будет так трудно найти, даже в ноябре, “иголку в стоге сена”? Получится?"

Лоусон сказал: "Да, это будет так сложно, если это существует".

В течение четырех часов между ними не было сказано ни слова.

Это раздражало Яшкина. Он мог лучше сосредоточиться на дороге, но молчание его пассажира, штурмана, раздражало его. И ничего не сказал, когда они оказались на перекрестке дорог, только жест рукой – направо, налево или прямо перед собой. Каждый час он заставлял себя задать прямой вопрос. Он полагал, что поставил его с достаточной силой у реки в Муроме, и ответа не получил.

Он устал, проехав более трехсот километров, всегда по проселочным дорогам. Он был голоден, не ел ничего приготовленного, только бутерброд с мясной нарезкой, купленный в деревенском ларьке. Его мучила жажда, он выпил всего одну чашку кофе в середине дня. По образованию он был офицером службы безопасности, а не замполитом, но Олег Яшкин, майор в отставке из 12-го управления, обладал талантом понимать, что этому вопросу необходимо противостоять. Ответить на него должен отставной политрук.

Во мраке показался указатель: до Коломны еще двадцать километров. Лучше бы все было решено сейчас, с этим разобрались. Яшкин думал, что политрук был бы более опытен в поиске ответа, более отточен, мог бы вырвать зуб без боли. Слишком мало времени осталось на этот день, чтобы откладывать его еще больше.

‘ Я должен знать твой ответ. … Ты сожалеешь об этом?

-Честно?

‘ Да. Ты сожалеешь о том, что мы сделали?

‘ Да, немного. Когда вы говорили об этом, описывали это, я подумал тогда, работает ли эта штука, "Жуков", на котором вы спите, который, по вашим словам, обладает теплом? Эффективен ли он? Нет, нет, в другой раз, не сейчас. Часть меня сожалеет об этом.

‘ Через полчаса мы будем в Коломне, - сказал Яшкин. В Коломне ходят поезда и автобусы. Ты можешь ехать домой. Там ты можешь перегнуться через забор, рядом с тем местом, где была выкопана яма, и сказать маме, что ее мужчина сумасшедший, у него в голове нет мозгов.

-А ты? - спросил я.

‘ Я пойду один к Бугу. Я остановлюсь, когда буду у реки.

-Почему?

Яшкин сказал: "Я могу пересказать вам каждое слово, использованное при моем увольнении. Я могу рассказать вам о каждой минуте, которую я провел в своем офисе в свой последний рабочий день, и о каждом шаге моей последней прогулки от офиса до машины, не испытывая при этом никакой благодарности. Я могу рассказать вам о почти голодной смерти в течение зим, когда мне не выплачивали пенсию, о голоде, и о том, как я возил пьяниц, наркоманов, этих больных существ в своей машине, о том, как собирал пожертвования на рынке и продавал за бесценок то немногое, что было у нас с мамой, что было дорого для нас. Что бы ни случилось, я отправлюсь к реке Буг.

‘ Пошел ты еще раз, Яшкин. В одиночку ты бы этого не нашел.

– Я бы хотел... и когда ты уйдешь, я will найду это.

‘Я сомневаюсь – пошел ты на хуй снова и снова – что ты найдешь Беларусь. Я вижу, как ты ездишь кругами по Украине, или, возможно, все еще находишься в нашей славной стране. Я не мог.

‘Политический офицер может говорить загадками, но офицер службы безопасности недостаточно образован, чтобы понять. Что значит “я не мог”?"

‘ Я не мог, Яшкин, – ты мой друг и гребаный идиот, – оставить тебя на произвол судьбы, что ты и сделал бы. Без меня, без моего знания карт, ты пропал.

-Где же тогда сожаление?

Голос рядом с ним понизился, превратился в шепот, бормотание, и ему пришлось наклониться к собеседнику, чтобы расслышать. ‘Я не спрашиваю: “Это работает?” - потому что тогда я усиливаю чувство вины за то, что я делаю, за то, что делаешь ты … Возможно, я верю, что это не работает, безвредно и ценно только как реликвия, которая смягчает вину. И это не совсем для того, чтобы отомстить за себя, за то, что сделали с тобой и со мной … Все дело в деньгах. Я мечтал об этих деньгах. Я трачу их снова и снова. Должен ли я испытывать стыд? Я не чувствую … Это из-за денег. Черт! Нам следовало повернуть направо.

- Моленков, ты слишком много болтаешь.

-Я забыл о своем сожалении.

- Ты слишком много болтаешь, поэтому пропустил поворот.

"Полонез" развернулся задним ходом, затем вошел в трехточечный поворот. Задние колеса оторвались от проезжей части, и камень застрял под шасси. Вес Жукова был ответственным за удар, но Яшкин резко развернулся и пробил мимо.

Он въезжал в город Коломну, и его веки подрагивали от усталости. Чтобы не заснуть, ему нужно было говорить.

‘ Я читал об этом городе. По последней переписи, здесь проживает сто пятьдесят тысяч человек. Город был основан в 1177 году и имел стратегическое значение, поскольку здесь сливаются реки Москва и Ока. Сегодня он важен как железнодорожный узел.’

Он зевнул, его глаза закрылись, и он почувствовал, что руль повернулся, прежде чем он выровнял "Полонез". Поток машин обтекал его, и встречные огни ослепляли его.

- Для меня это ни хрена не значит.

В этот момент Яшкин собирался объяснить, что ему нужно поговорить – он так устал, напряжение вызвано его верой в то, что его друг сожалеет об участии в этом предприятии, или был трусом, или страдал моральными сомнениями, что бы ни было хуже, – и облегчение затопило его, потому что вместе они доберутся до Буга. Когда они подъезжали к главному мосту, была дорожная развязка, и слишком много фар било ему в глаза.

Он врезался в машину впереди, BMW 3 серии, сияющую и новую. Старый ржавый бампер Polonez нанес скользящий удар по серебристо-металлическому BMW. Из задних фар вылетело стекло. Взвизгнули тормоза. Молодой человек в черной кожаной куртке – проклятой униформе неприятностей – выбрался наружу, увидел обломки и сжал кулаки.

Яшкин не колебался. Из-за езды по второстепенным дорогам весь этот день и предыдущий его номерные знаки были залеплены грязью. Он вырулил из машины. Ему показалось, что он промахнулся от молодого человека не более чем на полметра, и он услышал, как кто-то ударил кулаком по крыше "Полонеза". Когда он обернулся, то увидел, что Моленков показал молодому человеку палец. Он умчался, как сумасшедший, в пробке. Он остановился, как только убедился, что это безопасно, вышел и наклонился, чтобы рассмотреть номера. Он посчитал возможным прочитать их, трудно, но возможно. Сообщат ли о столкновении в полицию? Откликнутся ли они и будут ли искать красный "Полонез", который уехал с места аварии?

Они проехали через Коломну и на дальней стороне цитадели нашли ветхую придорожную забегаловку с охраняемой парковкой сзади и забронировали номер.

Рядом с ним остановилось мини-такси.

Большинство водителей, работающих в этой части Дадли, в Уэст-Мидлендс, были знакомы Саку, но этого водителя он не узнал.

Окно было опущено. Водитель спросил его имя, и Сак подумал, что это североафриканец, возможно, из Алжира или Марокко. В школе, где он работал лаборантом , его звали Стивен Кинг. Имя, которое он дал водителю мини-такси, было Сиддик Хатаб.

- Повтори это.

-Сиддик Ахмед Хатаб.

-А как звали вашего отца?

Он отдал его. Свет угасал, и улица была переполнена детьми и родителями, устремившимися от школьных ворот к поместью. На дальней стороне поместья находился гостевой дом, принадлежавший его отцу и матери. Им пользовались торговые представители и водители грузовиков, совершавшие дальние перевозки, а также те, кто приезжал в город на свадьбы или похороны. Он понимал осторожность этого подхода, такую же осторожную, как и сообщение, которое разбудило его: аресты последних двух лет показали бесполезность использования телефонов, аналоговых или цифровых, и электронной почты. Водитель принял то, что ему сказали, ухмыльнулся, как будто ему нравилось ощущение конспирации, и полез в бардачок. Саку был передан конверт.

Он взял его, быстро сложил и сунул в задний карман. Он сглотнул. Мини-такси уехало. Любому, кто поспешил бы мимо него по тротуару, показалось бы, что он дал водителю указания относительно пункта назначения.

Там, где тени стали длиннее, а толпа идущих с ним поредела, Сак достал конверт. Он изучил билеты и даты на них, вернул их в конверт, а конверт убрал в карман.

Для того, чтобы его разбудили, была причина.

Окончив университет в 1997 году, он поступил на работу в Научно-исследовательский центр по атомному оружию в Олдермастоне. Там он был Стивеном Артуром Кингом, бакалавром, занимался работой низкого уровня, но она его заинтересовала. Он чувствовал себя частью великой команды, работающей на дальних рубежах науки. Он жил в общежитии для одиноких профессиональных и квалифицированных сотрудников. Он упивался этим, находил время почитать в библиотеке о первых гигантах лабораторий и испытательных стендов и чувствовал, что принадлежит к элите. Спустя пять лет он в последний раз вышел за пределы главных ворот - апелляция не разрешена – у него изъяли карту доступа.

В поезде домой, с позором возвращаясь в Уэст-Мидлендз, он уронил голову на руки и заплакал, таково было испытанное им унижение.

В нем зародился гнев.

К переносной кабине, где работал Ворон, подошел мужчина. В дверь постучали. Он открыл ее. Ему передали посылку. Он закрыл дверь. Он не видел лица курьера и был уверен, что как только мужчина покинет стройплощадку под огромным краном, выданный ему пропуск на въезд будет уничтожен.

Внутри посылки он нашел авиабилеты, паспорт, выданный канадским агентством, и карту места встречи, где он должен был встретиться с братом и преступниками. Был указан контактный адрес хавалдара в немецком городе Гамбург. Он должен был предоставить средства для выплаты преступникам. Он не испытывал любви к таким людям, но времена были трудные, а выжить становилось все труднее.

Слишком многие были сейчас арестованы, находились в тюрьмах американцев. Слишком многие сети были взломаны, слишком многие планы, близкие к исполнению, были сорваны. Но это был бы великий удар, величайший, и роль Ворона в нем – хотя и небольшая – имела первостепенное значение. Он должен работать и иметь дело с преступниками, платить им за то, что они доставляли, американскими долларами, поставляемыми хавалдарами, хотя они были кафрами. Необходимо было покупать у тех, кто мог снабдить, даже у неверующих.

Ненависть в его сердце не уменьшилась с годами, была свежей и острой. Он запер посылку и ее содержимое в напольный сейф. Сотрудничество с неверующими - для достижения великой забастовки – было оправдано, как и покупка у преступников.

Он вернулся к своей работе и подсчитал, сколько тонн цементной смеси потребуется на предстоящую неделю, но его не будет в Дубае, чтобы проследить за ее доставкой. Он был бы с людьми из мафии, которых он презирал.

Рувим тихо сидел в тени. Эта часть склада была территорией Михаила.

Когда-то в Перми у них с Михаилом были дорогие породистые собаки - два ротвейлера и немецкая овчарка. Они были злобными тварями и контролировались только Михаилом и им самим, но были нежны с его бабушкой. Она умела с ними обращаться, и они пускали слюни при ее шепоте, все они, но собаки наводили ужас. Рувим считал Михаила более вспыльчивым и садистски жестоким, чем собаки в их худшем проявлении. Когда они покинули Пермь и переехали в Москву, он спросил свою бабушку, что делать с собаками, кому их можно отдать. Она ответила: ‘Пристрелите их. Если хочешь собаку, надень ошейник на Михаила". Она ушла, и больше о собаках не говорили, но она погладила их по головам, низко наклонила свою маленькую головку, чтобы они могли лизнуть ее в лицо, и осудила их.

За две недели до этого кресло занял болгарин, который пытался вмешаться в торговлю девушками на Курфюрстендамм. Пятна все еще были на бетонном полу, вместе с грязью, которая была набросана поверх мокрой крови. Те, кто уже руководил вереницами девушек на Курфюрстендамм, заплатили за защиту своего бизнеса, и за две недели до этого конкуренцию отменили. Они бы подумали, что их инвестиции в крышу были потрачены не зря, и увидели бы репортажи в газете Morgenpost и по телевидению после того, как тело болгарина было обнаружено на берегу Тегелер-Зее. Рувим был в отъезде, проводил разведку реки Буг, но он видел, что сделал Михаил, и что прочитали бы и посмотрели его клиенты, и знал, что они остались бы довольны.

Теперь в кресле сидел албанец.

Албанец, иммигрант из косовского города Приштина, пытался продать паспорта. Плохие паспорта, ненадлежащим образом подделанные, но они конкурировали с теми, которые продавались мужчинам, не входящим в Европейский союз, которые пересекли границу с Германией и нуждались в легитимности, и которые заплатили бы десять тысяч долларов за паспорт, каким бы бедным он ни был. Но Реувен Вайсберг обеспечил крышу над головой русскому и румыну, которые продавали паспорта получше. За день до того, как отправиться в Польшу, он посетил албанца и спокойно поговорил с ним о необходимости перенести свой бизнес в Дрезден, Росток или Лейпциг, куда угодно, кроме Берлина, но этот человек плюнул ему в лицо.

В тот вечер албанца привезли – его подняли с улицы, когда он выгуливал свою дочь, и бросили ребенка, чтобы она сама нашла дорогу домой – на старый склад в районе Кройцберг, между каналом и Шпрее. Привязанный к стулу, где только что сидел болгарин, албанец снова выплюнул вызов, но потом понял, какова его судьба.

Кабель подводил питание от стены. Среди множества штекеров на его конце был провод для электрической дрели. На столе рядом с дрелью лежали маленькая цепная пила, зажженная сварочная горелка и заряженный пистолет. Сообщение должно было быть отправлено двум продавцам паспортов, которые прочтут Morgenpost и посмотрят городские новости по телевизору.

Стул был привинчен к полу. Албанец был крепко привязан к нему. Его рубашка была задрана, и следы пламени обезобразили его тело. У него не было кляпа во рту и повязки на глазах. Он мог видеть, что будет использовано против него дальше, и мог кричать, но никто не пришел на тот склад. Все было так же, как в Перми, для обеспечения безопасности крыш, и в Москве … Это, конечно, было лишь второстепенным бизнесом в империи Реувена Вайсберга. У него были связи на Сицилии и в Милане; он мог организовать защиту любому американскому бизнесу, желающему эксплуатировать новые богатства России; он мог переводить наличные суммы, чемоданы и коробки с ними, в Лондон, где этим занимался Йозеф Голдманн. Но мелкие детали незначительных контрактов - защита мужчин, управляющих девушками, или продажа паспортов – возбуждали его.

Крики затихли в темных стальных балках высоко над албанцем. Они заглушили урчание дрели. Острие попало в коленные чашечки. Он наблюдал.

Он пережил избиения, будучи призывником в армии, и попытку убийства, когда был ранен в руку в Москве. Он знал боль, но не страх. За два года службы в армии, на базе в Калининграде, его избивали сержанты и офицеры за распродажу военного снаряжения, украденного со складов, и за организацию переправки афганского героина через доки, но он ни разу не вскрикнул. После четвертого избиения он урезал своему пехотному полковнику долю от своей прибыли, а затем получил свободу торговли. Его способность выносить то, что ему выдавали вместе с ботинками и дубинками сержанты и офицеры, сделала Реувена Вайсберга, еврея, героем среди призывников. Он никогда не выл, умоляя прекратить боль. Если бы он сделал это, то опозорил бы свою бабушку.

Этого было достаточно. Албанец получил ожоги, его колени были проколоты, и он потерял сознание от боли.

Михаил выстрелил в него. Встал за креслом, поднял пистолет и выпустил одну пулю. Ему показалось, что он услышал крик гусей. Если бы албанец не потерял сознание, Михаил, возможно, включил бы бензопилу. Гуси закричали, и выстрел показался слабым ответом. Кровь забрызгала бетонный пол и пластиковый плащ с капюшоном, который был на Михаиле.

Затем наступила тишина, и гуси больше не кричали. Вайсберг посидел немного, затем взглянул на свои наручные часы. Он сказал Михаилу, что они должны поторопиться, иначе опоздают. Тело должно было быть перенесено на открытое место у канала Тельтов, а пластиковая одежда уничтожена, бензопила, дрель и сварочная горелка убраны в потайной сейф. Склад был возвращен голубям, которые гнездились на балках крыши. Они с Михаилом сработали быстро, затем оттащили тело, оставив на бетоне тонкий кровавый след.

Я выучил это, каждую деталь. Я мог бы пройти каждый шаг. Я знал, сколько времени это заняло от начала до конца.

Женщины на койках по обе стороны от меня, на одном уровне со мной, в казарме говорили, что я не имею права на невежество. Я думаю, они завидовали, что это защитило меня, а не их. Мне рассказали, что произошло.

Они приехали поездом. Если это были польские евреи или евреи с востока, они ожидали, что их убьют, поэтому ими управляли с особой жестокостью. Они были настолько запуганы, что понятия не имели, как сопротивляться, и были измотаны своим путешествием. Со стороны немцев не было никаких намеков на новую жизнь, ожидающую этих евреев. У тех, кто приехал с запада, из Голландии или Франции, все было по-другому.

Западные евреи, а их могло быть около тысячи в железнодорожном транспорте, были встречены обманом. Часто они приезжали в лучших вагонах с мягкими сиденьями, брали с собой багаж и надевали свою лучшую одежду. Они приезжали на эту маленькую станцию в центре леса и понятия не имели, где они находятся и что их ждет. Их вагоны отсоединили от паровоза, затем перегнали на запасной путь. Из окон они видели цветы в горшках, играл оркестр и молодых евреев, одетых в железнодорожную форму, ожидавших на платформе. Им помогли спуститься с поезда и подняли их тяжелые сумки.

Сначала их сопроводили в здание, где попросили – правильно, попросили – оставить свой багаж и женские сумки. Затем они прошли через ворота в лагерь 2. Когда эти ворота закрылись за ними, они были мертвы, но еще не знали об этом. Их разделили, мужчину и женщину, но дети остались с женщинами. И их перевели на крытую, но открытую площадку. Продавцы пакетов, еврейские мужчины, которые могли выполнять эту работу и прожить на неделю или месяц дольше, уже обыскивали сумки в поисках ценностей и денег. К евреям из поезда теперь обращался шарфюрер СС Герман Мишель: не старый мужчина, чуть больше тридцати, с гладким лицом младенца. С низкого балкона он говорил, что сожалеет о трудностях путешествия из Голландии или Франции, что он приветствует их, что из–за чрезвычайных санитарных условий в этом транзитном лагере - их доме лишь на короткое время, прежде чем они переедут в поселения на востоке – все должны быть вымыты и продезинфицированы. Затем он рассказывал им в ярких словах о жизни, которая ожидала их после того, как они воссоединятся со своими мужчинами или женщинами. Он говорил так сочувственно, был таким приятным, что часто в конце ему аплодировали.

Затем офицер в белом кителе, представившийся врачом, вывел этих западноевропейских евреев во двор и попросил их раздеться. Там были украинские охранники с ружьями и немцы с кнутами, но все же обман удался, и евреи сохранили свою невиновность. Они разделись. Мог идти снег или дождь, или светить солнце, они могли быть молодыми или старыми, с совершенными телами или уродливыми, но они должны были раздеться до полной наготы. Их повели в Трубу.

Немцы называли ее Химмельфахртштрассе, то есть Дорогой в Рай, Небесным Путем. До дальних ворот было около ста пятидесяти метров, поверхность дорожки была песчаной и достаточно широкой, чтобы трое могли идти в ряд, и они не могли видеть, что находится за трубой, из-за сосновых веток, натянутых на проволоку. Позади них стояли охранники, чтобы поторопить их, и ‘доктор’ быстрым шагом шел впереди. Не дойдя до конца, они подошли к дому цирюльника. Здесь у женщин были коротко подстрижены волосы, но мужчин провели прямо мимо них. Еще несколько ярдов, и перед ними были еще одни ворота.

Офицер, ‘доктор’, работал теперь с большим мастерством. Он шутил и разговаривал, а потом, внезапно, эти ворота открылись, и за ними оказались двери комнат, которые ждали их, и вывеска над ними гласила ‘Баня’. Их теснили. Камеры были четыре метра в длину и четыре метра в ширину, и в каждой помещалось гораздо больше сотни человек. В шести камерах могла поместиться тысяча душ. Затем двери закрылись.

Теперь не обязательно было быть польскими, украинскими или белорусскими евреями, чтобы распознать обман: французские и голландские евреи тоже понимали … К этому времени на платформу вокзала должен был прибыть следующий поезд, заиграл оркестр, драгоценности и деньги исчезли из сумок, а одежда была отправлена в сортировочные камеры – это была производственная линия.

Многие пели в последний момент перед включением двигателя. Schma Israel! Адонай Элохайну! Адонаи Эхад. Голоса возрастали. ‘Слушай, о Израиль! Господь благ! Господь Един’. Двигатель заглушил шум.

Немец Эрих Бауэр отвечал за исправную работу двигателя, который был снят с тяжелого российского грузовика. Он был газмейстером, а его помощником был украинец Эмиль Костенко. Только однажды я слышал, что двигатель вышел из строя, и евреи провели в камерах четыре часа, прежде чем его починили. Затем они были отравлены угарным газом, который поступал по трубопроводу из выхлопных газов двигателя в шесть камер. Раздался бы громкий крик, но из-за двигателя и стен он был похож на грохот артиллерийских орудий, и еврей всегда был на месте, чтобы погнаться за гусями и заставить их закричать. В последние мгновения своей жизни они пели: "Боже, Боже мой, почему Ты оставил меня?"

Двигатель газмейстера и его помощника мог убить тысячу мужчин, женщин и детей за двадцать минут.

Когда двигатель выключили, гусей оставили бегать на свободе, и в камерах воцарилась тишина, двери в дальнем конце были открыты, и еврейская команда приступила к работе по вывозу тел и подготовке камер к следующей транспортировке – возможно, уже слушая ласковые слова утешения, или раздеваясь догола, или прогуливаясь по метро. Большинство тел все еще стояли, потому что им некуда было упасть, когда они умерли.

Двадцать минут, раздавленный в камерах, чтобы умереть. Два часа от остановки поезда до открытия широких дверей и выхода яда.

Однажды голые женщины сражались с немцами и украинцами в Метро и были расстреляны из пулеметов. Тех, кто остался в живых, загнали в камеры острием штыка.

Однажды старый еврей бросил песок из Трубки в лицо немцу и сказал ему, что его Рейх исчезнет в виде пыли и дыма. Он был застрелен насмерть.

Большинство пошли на смерть в неведении или ужасе. У немногих была возможность или сила воли сражаться … У нас была. Мы, которые жили и обслуживали лагерь, знали его назначение и знали свою собственную судьбу, когда наша полезность была исчерпана, требовали жить – и не знали, как этого добиться. Если бы мы не хотели выживать, цеплялись за жизнь, работали в лагере, Собибора не могло бы быть. Мы, живые, позволили ему функционировать.

Я знал. Я потерял защиту невинности и неведения. Я хотел жить.

Над лесом сгустилась тьма. Тадеуш Комиссии сидел у могилы. Место, где он его выкопал, рядом с какими деревьями, расстояние от его дома, было его тайной.

Лето 2004 года, четыре года назад, было названо по радио худшим за последние полвека. Из-за проливных дождей река вышла из берегов, поля были затоплены, дороги перекрыты, а корни деревьев подмыты. Была вскрыта могила и обнаружен скелет. Слои хвои, перепревших листьев и мелкого песка сдвинулись под непрекращающимся дождем.

Он вспомнил молодого мужчину и женщину. На костях все еще была лагерная форма. Он перенес останки. Униформа истлела, кости распались, но он пытался сделать это с достоинством. Он вырыл новую могилу, глубже, чем она могла бы, своей лопатой с длинной ручкой. Этот человек проклял его жизнь, но он снова похоронил его и пробормотал молитву, прежде чем засыпать землей.

Если бы он не боялся наблюдателей в лесу, как это было накануне, он бы поставил на это место букеты полевых цветов. Он не мог. Их бы увидели. Преступление было бы раскрыто.

Он не знал никого другого, кто жил бы под таким проклятием, с таким чувством вины.

Оставшись один, Тадеуш Комиси наблюдал за могилой.

Он собирал ежевику. Маленький Джонатан. Бабушка с дедушкой не обращали на него внимания, и он ушел бродяжничать, пока его мать работала на пищевой фабрике. Ниже по течению, на отроге затопленных скал, рыболов размахивал большой удочкой для ловли лосося и забрасывал разноцветную муху с большими щупальцами на поверхность широкой заводи. Он сорвал фрукт и высыпал ягоды в пластиковую миску.

Он не спал, но дремал. Иногда он был ребенком, который слышал тонкий крик скопы над рекой у самого ее рта. Иногда он становился мужчиной, и на реке за бортом лодки раздавался крик уток. Он слишком уставал, чтобы спать.

Только в несколько ранних осенних сезонов было достаточно солнечного света, чтобы в последние дни перед началом семестра появилась ежевика. Ему могло быть восемь или девять лет, но он помнил все, что произошло в тот день, и он обыскивал берега в поисках зарослей ежевики среди дрока по берегам.

Узкоколейкой называлась "Летняя королева", и она была пришвартована на другом берегу другой реки, удерживаемая двумя веревками и двумя железными штырями, вбитыми в траву. Он пробыл там три часа, и Кэти ждала его. Она готовила для него, но он только поиграл с едой и знал, что она ожидала лечь с ним в постель, но он сослался на усталость, и она ушла от него. Все еще одетый, сбросив туфли, он растянулся на кровати. Он думал о своей слабости в тот вечер. Он вышел из дома, зашагал по улице с семейным букетом в руках, завернул за угол – добрался до него только невероятным усилием воли – и понял, что находится вне поля их зрения, и, черт возьми, чуть не рухнул на железные перила. Он понял, насколько ослаб. Он облокотился на перила и задрожал.

Ребенок, Джонатан, взял и наполнил миску. Легкий крик возбуждения с реки, изогнутая удочка, затем серебряная вспышка в воде, когда рыба попала в сеть. Он видел это, и его точное исполнение ударом молотка по голове. При виде убитой рыбы навернулась слеза, но он вытер ее. Смерть рыбы не имела значения. Не поэтому он вспомнил тот день над Спеем.

Если бы Каррик не вспомнил момент своей юности, он был бы ошеломлен внезапностью стрельбы на улице и долгим стрессом от жизни во лжи. Он бы снова увидел благодарность семьи, совершенное сияние подаренных ему цветов. Он понимал, что это отняло у него много сил. К этому времени он уже должен был написать Книгу: сотрудник первого уровня под прикрытием был обязан воспользоваться первой же удобной возможностью, чтобы написать Книгу, в которой были перечислены все вопросы, представляющие потенциальный интерес. Книга была слишком деликатным предметом, чтобы он мог оставить ее себе. Ее принесла Кэти. Ему следовало описать события последних нескольких дней – рутину, неразбериху из-за ареста Саймона Роулингса и его собственного продвижения по служебной лестнице, хаос перестрелок на городской улице, крупный материал и обещание Джозефа Голдманна, что Джонни в будущем будет на его стороне. Все это должно было быть в Книге, но этого не было.

Почему взрослый мужчина запомнил, что видел убитого лосося и нарвал полную миску ежевики? Он вернулся домой, в бунгало, тихо вошел, поставил наполненную до краев миску рядом с раковиной, не рассказал бабушке с дедушкой о том, что он натворил – или об убийстве такого прекрасного животного, как лосось, – и ушел в свою комнату. Он ждал там похвалы и благодарности. Он слышал, как его мать вернулась с фабрики, слышал, как она возилась на кухне, потом ее радостный возглас, и она пошла в гостиную поблагодарить родителей за сбор ежевики – никогда бы не подумал, что это мог быть он. Они приняли ее благодарность, не отказались от нее. Довольно незначительный эпизод в жизни ребенка - отказ от благодарности за то, что он нарвал миску ежевики, но это отрезало его от взрослых, которые его вырастили, – воспоминание, которое никогда не забывается, никогда не стирается. Тогда, в детстве, он думал, что сможет жить один, без компании.

И он был один. Кэти бросила его. Она была в гостиной, ожидая, когда они придут. Он был одинок и страдал: она знала это, никто другой в команде не знал. Совершенно сознательно Каррик ударился лбом о лакированные доски рядом с подушкой, как будто это могло развеять чертову меланхолию. Он заставил себя подняться и сильно потряс головой, как будто это могло изгнать демонов. Summer Queen принадлежал родителям Кэти, и в августе и сентябре они брали длительный отпуск на работе и со скоростью улитки перемещались по сети каналов Южного и Западного Мидлендс. До конца года он был доступен Кэти, и она использовала его как конспиративную квартиру, куда офицер под глубоким прикрытием мог прийти на допрос, написать свою Книгу и вырубиться от стресса. Каждый месяц на выходные ее родители приезжали в "Летнюю королеву", заводили кашляющий двигатель старого "Форда Эскорт", а затем перевозили ее на другое ответвление канала или к Темзе. Он был хорош и безопасен, и никакой схемы его перемещений не существовало.

В большинстве случаев, когда они приходили в "узкоколейку", у них был секс на кровати – не замечательный, но хороший и адекватный – и они откатывались, чувствуя себя от этого лучше. Не в тот вечер. Когда он отверг ее, с почти расстегнутой блузкой, без туфель и расстегнутой молнией на юбке, он заметил, как ей больно, и повернулся лицом к лакированному дереву и иллюминатору. В большинстве случаев, когда приходили Джордж и Роб, ей приходилось убегать после их предупреждающего крика, чтобы привести себя хотя бы наполовину в приличный вид. Всегда Книга была написана до того, как они ложились на кровать. Было плохо, что он причинил ей боль, но выстрелы все еще звучали у него в голове, и он жил с еще большим обманом. У всех парней из команды SCD10 были плохие дни, когда они кричали, чтобы их выпустили на свободу. Роб понял, и Джордж, и они залечили царапины. Боже … Боже … С поля раздался свисток.

Голос Роба: "Ты там, Кэти?"

Луч фонарика скользнул мимо иллюминатора. Возможно, это было то, в чем они все нуждались, - массаж самолюбия. Роб, офицер прикрытия, был экспертом в том, чтобы рассеивать кровавые тучи сомнений агента под прикрытием. Джордж, контролер, мог поднять самооценку на первом уровне. Каррик был не первым и не последним, кому они понадобились. Он проклинал себя за то, что ранил Кэти, обошелся с ней как с проституткой.

‘ Я здесь. Поднимайтесь на борт.

Затем голос Джорджа: ‘Кажется, половина чертового скота Оксфордшира пасется на этом поле, а я ступил в три кучи их дерьма. Что не так с пристанью для яхт?"

‘ Пристань заполнена. Физические упражнения идут вам на пользу, сэр.

Он никогда не работал бок о бок с Кэти в заговоре. У нее было две вылазки под прикрытием. Она изображала проститутку в ходе расследования дела о торговле девушками по вызову в районе Кингс-Кросс в Лондоне, соперники расцарапали ей лицо за подачу, и она научилась принимать шквал оскорблений каждый раз, когда находила предлог не садиться в машину игрока. Вооруженное подкрепление никогда не находилось дальше чем в ста ярдах по улице. Она сыграла роль подружки агента под прикрытием в Манчестере, отслеживающей импорт хорватского огнестрельного оружия, чтобы дать офицеру оправдание за отказ трахаться с девушками и пить всю ночь напролет. Она давала показания по манчестерскому делу в Королевском суде, и считалось, что она скомпрометирована. Она не хотела возвращаться к рутинной униформе, и ее взяли кабинетным работником в офис в Пимлико, которым пользовался Джордж. Кэррик считал ее лучшей девушкой, которую он когда–либо знал - естественной, непринужденной, без церемоний, честной и, самое главное, полной преданности, – и в тот вечер он подвел ее. Он спустил ноги с кровати.

И услышал незнакомый голос: ‘Не обращайте внимания на мои слова, но место выбрано довольно глупо. Я бы так не поступил".

Шаги ударились о палубу, затем о ступеньки вниз. Каррик пригладил волосы, заправил рубашку за пояс брюк, надел ботинки и завязал шнурки.

Голос Роба, посмеивающегося: "Красивые цветы, Кэти, гораздо роскошнее, чем привыкла миледи".

- Он принес их.

Серьезный голос Джорджа: ‘По моему опыту, чем больше трата на цветы, тем более жалкие извинения она должна прикрывать. У тебя с ним проблемы?

‘ Только то, что он измотан и мало разговаривает. Это самая большая охапка, которую я когда-либо получал.

Голос неизвестного: ‘Очень симпатичный, очень обаятельный. Мы с коллегой приехали не для того, чтобы слушать вашу маленькую мыльную оперу. Можем ли мы перейти к делу? И я бы выпил кофе.

Он отодвинул дверь, вышел, плотно закрыл ее за собой, прошел мимо кухни в гостиную.

Каррик кивнул Джорджу, взял Роба за руку и на мгновение крепко сжал ее, затем посмотрел на двух других. Один был старше и в костюме, с аккуратными седыми волосами, другой был моложе его, в свободном анораке поверх мятой клетчатой рубашки, выцветших джинсах и с взъерошенными рыжими волосами. Цветы, которые он принес для Кэти, все еще были завернуты в оберточную бумагу, но стояли в пластиковом ведерке на привинченном столике.

Мужчина постарше быстро сказал: ‘Я еще не придумал ни своего имени, ни имени моего коллеги, но вы N на ноябрь. Конечно, я знаю твое настоящее имя, но оно больше не будет использоваться. Ты Ноябрь.

— Боюсь, события развиваются слишком быстро, - сказал Джордж,- и...

‘ Как раз то, на что я смотрю, извини, но ты выглядишь разбитым. Все в порядке, старина? - сказал Роб.

Каррик поморщился. ‘ Да, со мной все в порядке – не очень. Две вещи. Во-первых, Роулингс осужден за вождение в нетрезвом виде прошлой ночью и, насколько я когда-либо знал, является трезвенником, как священник, давший обет безбрачия, и уволен. Я буду водить Боссмена. Во–вторых, сегодня в Городе бандит пытался убить Боссмана, было произведено два выстрела - Бог знает, как они промахнулись мимо него и меня. Об этом не сообщалось. Теперь я в образе Боссмана, и утром мы отправляемся в путь – не знаем, куда. Разбит, да. Мертв, нет. В остальном все в порядке. Кто эти джентльмены?"

Джордж опустил глаза, уклоняясь от ответа. - Знаю немногим больше, чем сказал. Я сказал, что события развиваются несколько быстро.

-Чтоэтозначит?

- Эти джентльмены из разведывательных служб, - сказал Роб.

‘ Что? Грязные плащи в тени? Привидения?

Джордж сказал: ‘Вряд ли, как мне было ясно, я нахожусь внутри цикла "нужно знать". Йозеф Гольдманн сейчас представляет интерес в вопросах национальной безопасности.’

- Ничего из того, что я видел, к этому не подходит. - Каррик театрально пожал плечами.

- Тогда, возможно, ты смотрел не там, где следовало, Ноябрь, - прохрипел мужчина постарше.

Он взъерошился. ‘ Это чушь. Если бы это было там, я бы...

‘ И не слушал. Я был бы признателен за кофе, и как можно скорее, но еще больше за то, что мы завершаем преамбулу.

‘Извините, черт возьми, меня чуть не убили. Если ты меня не слышал, два выстрела, чертовски близко от плиты – так что не говори мне, кто бы ты ни был, что я не выполняю свою работу. Понял меня?"

‘ Эти "джентльмены", и у них есть полномочия сверху, требуют, чтобы вы были прикомандированы к ним. Джордж посмотрел на ковер на полу, на грязь и дерьмо, которые он на него навел.

– Это не в нашей власти ... Извините и все такое. - Роб бесцельно забарабанил кончиками пальцев по ладоням.

- Ты умываешь руки в отношении меня?

Никто не ответил. Ни Джордж, ни Роб не посмотрели Каррику в глаза.

‘ Хорошо. Теперь мы можем приступить к работе? ’ спросил мужчина постарше с наигранным спокойствием. – Дневной спектакль окончен - и кофе, пожалуйста.

"Возможно, это просто преждевременно, идти на работу ..."

Пожилой мужчина вздохнул, но не от раздражения, а от осознания того, что время тратится впустую, а оно было ценным товаром.

- А что, если я откажусь? Что, если я скажу тебе поискать в другом месте? Что, если я скажу, что твое приглашение меня не интересует? Кэррик почувствовал холод вокруг себя, а не жар гнева, и он пробежал по его коже.

Пожилой мужчина пристально посмотрел на него. ‘ Три очень справедливых вопроса, Ноябрь, и они заслуживают очень кратких ответов. Мне что, самой готовить этот кофе?

Кэти уступила. Проходя мимо Каррика, она на мгновение сжала его руку, но ничем не могла ему помочь, и он это знал.

‘ Ближе к делу. Отказ - это не вариант. Ты мне нужен? Не особенно. Предпочел бы я заменить тебя сотрудником моей собственной организации? Совершенно определенно. Только у тебя есть доступ, который мне нужен. … Просто остановись на мгновение, Ноябрь, и подумай. Поразмыслив, я полагаю, ты не поверишь, что я пришел легко. Это не для какого-то минимального личного развлечения … Я беру вас с собой в область, которая, по моим прогнозам, будет представлять максимальную опасность, четко осознавая, что это может быть затронуто национальной безопасностью. Со мной, за вашей спиной, будет команда, чья работа будет заключаться в обеспечении – по возможности – вашей личной безопасности … Я склонен находить речи, повышающие моральный дух, скучными и обычно не имеющими отношения к рассматриваемому вопросу. Наконец-то. Спасибо вам.

Кэти, сердито посмотрев на него, протянула ему кружку растворимого кофе.

‘ Я не занимаюсь концессионным бизнесом, но мне объяснили роль молодой леди и ее подробные знания о файлах, связанных с Джозефом Голдманном. Ее я тоже привлекаю к сотрудничеству. Предлагаю присесть. О, джентльмены, спокойной ночи.

Он отпустил Роба и Джорджа. Он увидел, как старший прикусил губу, а младший пожал плечами, как будто это было выше их компетенции. Их охватило смущение, как будто ни один из них не знал, что можно было бы добавить. Каррик понимал, что передача работы под прикрытием в середине расследования другим мастерам выходила за рамки их опыта и была бы традиционно расценена как катастрофическая и непрофессиональная. Они вышли, протопали по ступенькам, и узкая лодка затряслась, когда они спрыгнули на берег.

Молодой человек хлопнул своим портфелем по столу, отодвинул цветы в сторону и сказал мужчине постарше: ‘Я предполагаю, что сейчас вы играете в Гольф, и я думаю, было бы уместно, если бы я был Дельтой. Тебя это устраивает?

В тот момент Каррику показалось, что мужчина постарше – Гольф - изобразил замешательство, как будто он сомневался, было ли принято решение, но не был уверен в этом, и он подумал, что Дельта - своего рода союзник, но это прошло.

Каррик слушал, а Кэти стояла у него за спиной, ее пальцы сжимали мышцы его шеи, и мужчина по имени Гольф сказал: "Вам расскажут минимум из того, что у нас есть. Грубо говоря, чем больше вы знаете, тем больше потенциальный риск для операции – она называется "Стог сена" – в случае, если вас заподозрят, а затем подвергнут пыткам. И вас будут пытать … Ставки для нас и для тех, кого мы считаем потенциальными врагами, очень высоки".

Он щелкнул пальцами. Дельта открыла портфель и достала карту. Листы были скреплены скотчем и поперек них были нарисованы линии. Затем посыпались фотографии, и он увидел изображения Йозефа Гольдманна, Виктора и человека-быка с мертвыми и леденящими душу глазами. Палец Дельты остался на этой фотографии.

Мужчина по имени Гольф сказал: ‘Куда они тебя поведут, туда и иди. Я полагаю, что это будет для него. Я не позолочу это, Ноябрь. Этот человек, Рувим Вайсберг, будет безжалостен, как хорек в кроличьем питомнике, и если вы потерпите неудачу с ним – хотя мы будем чертовски стараться спасти вас, – вы, без сомнения, мертвы. Итак, никаких недоразумений. Мертв.

Глава 6

11 Апреля 2008 г.

Каррик снова проверил свою сумку, проделав это трижды.

В первый раз, когда он прошел через это, когда напряжение сковало его руки и сделало их неуклюжими, он придумал оправдание. Он сказал Виктору, что у него нет зубной пасты, поэтому он спустится в торговый центр и купит ее. Он подумал, что там может быть прикосновение щетки или случайный подход – у него спросят дорогу или попросят прикурить сигарету, – и он прошел триста ярдов до аптеки, задержался внутри и позволил очереди стоять перед ним, затем неторопливо направился обратно, но никто его не остановил. Он не смог сообщить из первых рук информацию о своем рейсе и пункте назначения, поэтому отправил информацию по электронной почте. Это был теневой мир, в котором он жил, и ему нужен был яркий свет, и этим светом были контакты кисти и подходы. Если только человек под прикрытием не верил, что поддержка близка, он был один ... и это раздражало.

Он не чувствовал ничего подобного раньше, с тех пор как пришел в SCD10 и работал с Джорджем и Робом. Он чувствовал свою изоляцию и ненавидел это. Мог, конечно, отказать им. Это было в пределах его прав, и его поддержала бы Федерация полиции. Было больно от того, что они не попытались переубедить его и укрепить его эго, а приняли его молчаливое согласие как должное. Теперь часы двинулись дальше, и шанс уволиться исчез. Виктор крикнул с лестницы в дежурную комнату, что они должны выдвигаться через пять минут.

Он не получил ни единого замечания ни от Григори, ни от экономки. Каррик не принадлежал к этому дому – на их взгляд, не скрытый. На нем был его лучший костюм с плащом, и при нем не было оружия. Единственной защитой, которую он мог предложить Йозефу Гольдманну, было его тело и повторение инстинкта, который заставил его броситься через тротуар и напасть на человека. Это была бы его репутация ловца пуль. Экономка готовила еду на кухне, а Григорий смотрел спутниковое телевидение. Каррик поднялся наверх и бросил свою сумку у входной двери.

Фактор доверия был как бы основой операции по захвату Уэйна на Мальорке, сказал Джордж, и старший детектив, отвечавший за расследование, энергично кивнул. ‘Я не могу требовать доверия или лояльности, я должен их заслужить’. Проводники были близко и подняли его … Он носил проволоку, вплетенную в пояс его брюк, а микрофон находился в центральной кнопке – должен был быть там, потому что было чертовски жарко. Ему пришлось сослаться на кожную аллергию в качестве причины, по которой он не присоединился к Уэйну и его коллегам в бассейне под патио виллы и остался в тени в рубашке. Это были блестящие ребята, которые прижали Уэйна и его сообщников в Роттердаме, когда они забрали контейнер из доков. Но это была история, а истории нет места в кровавом настоящем и кровавом будущем.

Григорий поднялся по лестнице и последовал за ним.

И Начальник спустился со второго этажа вместе с семьей, поцеловал детей и обнял свою жену.

Виктор первым спустился по ступенькам, проверил все. Каррик уже подогнал машину к дверям, и Григорий подметал ее. Ему показалось, что Босс выглядел бледным, напряженным, жена была рассеянной, а дети, казалось, уловили что-то от настроения своих родителей: они вцепились в руку отца.

Виктор кивнул и открыл заднюю дверцу для Голдманна; крышка багажника была поднята. Каррик бросил туда свою сумку, сумку Босса из мягкой кожи и Виктора, затем побежал к водительской дверце.

Он отъехал от тротуара.

Он взглянул в зеркало заднего вида, увидел, что дорога позади свободна, увидел озабоченный взгляд Босса, как будто тот смотрел в никуда.

Виктор наблюдал за Кэрриком.

Ему показалось, что глаза Виктора прикованы к его лицу, изучают его. Кэррик не знал, чему, по мнению этого человека, он мог научиться, наблюдая за выражением лица водителя, его движениями, подергиваниями, морганиями. Виктор как будто искал правду о нем. Он не чувствовал в нем принятия. … Он выехал на главную трассу, ведущую на запад, в сторону Хитроу. Он играл роль осторожного водителя и часто поглядывал в зеркало заднего вида, но не мог обнаружить никакой машины или мотоцикла, следовавших за ними. Должен был бы видеть их, если бы они были там, потому что это было ремеслом Каррика. Почти задрожал, почувствовав одиночество.

Вспомнил тот холодный, бесстрастный голос с катера: Куда тебя поведут, туда и пойдешь.

Почувствовал, что лежит на мягкой земле, тонет, и не осталось ничего знакомого, за что можно было бы уцепиться.

Хорошо, что ты зашел, Кристофер … а, а это Люк – Люк Дэвис. Мне жаль, что наши пути не пересеклись раньше, Люк. Я слышал о тебе много хорошего. … Пропусть это мимо ушей, Кристофер.

Это был первый случай за пять лет и три месяца с тех пор, как Люк Дэвис поступил на Службу, когда он поднимался в лифте с ограниченным доступом на верхний этаж восточного крыла VBX, в апартаменты генерального директора. Он считал себя независимым существом, свободным и раскрепощенным мыслителем, и его раздражало, что он испытывал приступы нервозности. Он кивнул в ответ - и, возможно, в выражении его лица промелькнуло что-то угрюмое, но взгляд Фрэнсиса Петтигрю задержался на нем на долю секунды дольше, чем это было необходимо. Он невзлюбил себя за это, но улыбнулся и снова покачал головой, приняв подобострастную позу. Он ничего не говорил, поскольку это выдало бы его происхождение: жил в жилом комплексе в йоркширском городе Шеффилд, где работал его отец, о котором он в последний раз слышал более трех лет назад и ближе к четырем, мойщиком окон, его мать готовила школьные обеды, а его братья были водителем грузовика, сантехником и механиком по ремонту автомобилей. Он чувствовал себя ущемленным. На стене висели две крикетные биты с автографами, но Люк Дэвис не играл. На другой стене висела панорамная фотография виллы на фоне тосканских холмов, но Люк Дэвис жил в Кэмден-Тауне как нищий. На приставном столике в серебряной рамке стояла фотография жены и троих детей, но у Люка Дэвиса даже не было стабильных отношений. Между двумя пожилыми мужчинами была дружба. А Люк Дэвис был снаружи и чувствовал себя неловко ... И слушал.

– Я прочитал твое резюме - Боже, во сколько ты его написал? Ты хоть немного спал? Ваша стойкость поражает меня – и я нахожу в этом хаосе намеки, предположения, догадки и инстинкты, которые я вряд ли могу предложить Объединенному комитету по разведке. В этом едва ли есть какой-то неопровержимый факт.

Дэвис позволил себе слегка отвернуться от генерального директора и уставился на Лоусона. Дэвису это показалось довольно убийственным, и он подумал, что Лоусон может взбеситься, но тот этого не сделал. Он был равнодушен к оценке.

‘ Кое-кто сказал бы, Кристофер, что их едва хватает на то, чтобы бегать – даже трусцой … Кто-то сказал бы, что мы должны стремиться к чему-то более подробному, с указанием происхождения, затем разбросать это повсюду, позволить другим поделиться. Но это не ваш вывод. Вы просите меня поддержать Haystack и сохранить бизнес в тайне от Службы. “Внутри” означает, что если сигнал тревоги не был оправдан, мы не столкнемся с хихиканьем коллег из других служб, которым бы очень хотелось увидеть, как мы упадем ниц, – но “внутри” также означает, что, если ваши предположения оправдаются, мы решим проблему с минимальными ресурсами, и если мы потерпим неудачу, нас нелегко простят. Вы ставите меня перед интересной дилеммой.

Сказано так, как будто рассматриваемый вопрос находится на рассмотрении председателя комитета по развлечениям гольф-клуба, за исключением того, что Люк Дэвис не был членом ни одного гольф-клуба.

‘ Откровенно говоря, Кристофер, если бы на этом не было твоего имени, это было бы не начало. Но на нем есть твое имя. Вы перечислили ресурсы и временные параметры Haystack, и я принимаю их. Мое предостережение заключается в том, что вы должны пообещать вызвать кавалерию, если добудете доказательства этого заговора. Я полагаю, что все зависит от Клиппера, его наследия.

Затем, и Люк Дэвис увидел это, на губах Лоусона появилась мимолетная улыбка, маленькие трещинки по бокам, где соединялись верхняя и нижняя губы. Затем все исчезло. Он понятия не имел, кто или что такое Клиппер.

Итак, вы встретились с агентом, которого называете Ноябрь, завербовали его и отбились от сопротивления его нынешних кураторов. Ты руководил большим количеством людей, чем я, Кристофер, но я потерпел бы неудачу в своем качестве руководителя Службы, если бы не указал, что ты многого требуешь от этого молодого человека. Вы взваливаете на его плечи огромный груз – это оправдано? Способен ли Ноябрь добиться того, чего от него требуют?"

Они пробыли в тесном жилом помещении узкоколейки уже целый час. Он наблюдал за Ноябрем, почти никогда не внося свой вклад, и Дэвису показалось, что этот человек прошел через всю гамму реакций. Гнев, враждебность, затем ослабление, как будто принятие неизбежного, переходящее в капельку гордости за то, что его вызвали, и, наконец, четкое видение истощения Ноября. Девушка справилась хорошо. Ее глаза горели враждебностью, а руки в течение долгого часа не покидали плеч Новэмбер. Она поддерживала их мужчину.

Лоусон сказал: ‘Я думаю, Клиппер, насколько я помню, ясно представлял себе такую ситуацию … Как я уже сказал, он - это то, что у нас есть.

- Я слышу тебя, но бремя, которое он понесет, велико.

Лоусон встал. ‘ В такие моменты нужно использовать то, что доступно. Как я уже сказал, он - это то, что у нас есть … Я буду на связи.

- И вы не забудете о кавалерии?

- Нет, если момент подходящий.

- С Божьей помощью, Кристофер. Я, конечно, надеюсь, что ты ошибаешься, и это всего лишь охота на диких гусей. Если ты прав, мы сталкиваемся с ситуацией, которая довольно ужасна по своим последствиям, но ты это знаешь. Рад был познакомиться с тобой, Люк.

Лоусон не стал ждать. Вышел за дверь, и его широкие шаги уже пересекали приемную. Когда он повернулся, чтобы закрыть за собой дверь, Дэвис увидел, что генеральный директор смотрит в зеркальное стекло - возможно, изучал городской пейзаж и огромные общественные здания, возможно, думал о ‘совершенно ужасающих’ последствиях. Он мог бы поклясться, положив руку на Библию, что губы шевельнулись и беззвучно произнесли: Он - то, что у нас есть. Дэвис вступил на новую территорию, которая была за пределами его опыта.

Он закрыл дверь и поспешил за Лоусоном. Он подумал, что вернулись Старые добрые времена, и что ублюдок упивается их воскрешением. И у ублюдка была игрушка, с которой можно поиграть, агент под прикрытием, которым можно манипулировать. Он пристроился на шаг позади, когда они шли к лифту, и ему были даны инструкции о встрече.

Они ушли рано, когда уже занимался рассвет.

Они уехали из Коломны, не позавтракав. Расписание на этот день, составленное Игорем Моленковым, предусматривало, что им предстоит преодолеть сто шестьдесят километров, и пунктом их назначения был город Калуга. Он рассчитывал, что они преодолеют лишь короткий отрезок пути, потому что маршрут, который он наметил, пролегал по боковым дорогам к югу от реки Оки, которые были слишком узкими, чтобы позволить полонезу проехать трактору с прицепом или лошади с телегой, не рискуя выехать на заросшие травой обочины. Они заросли мертвой травой и сорняками, которые могли бы скрыть дренажную канаву. На дороге было много выбоин, но он не мог винить своего друга за то, что тот старался их избегать.

Прошел почти час с тех пор, как они ускользнули из отеля, забрав "Полонез" с закрытой автостоянки. Они не видели полицейского патруля, но в машине чувствовалось напряжение. BMW, новая 3-я серия, окрашенная в серебристый металлик, могла принадлежать человеку со статусом в этом городе. Сообщалось бы об ущербе, причиненном в результате аварии, и последующем бегстве преступников. Моленков держал карту на коленях. Рядом с ним его друг снова и снова напевал какую-то мелодию, но он не узнавал ее.

Местность была плоской, унылой, ничем не примечательной. Там были небольшие фермерские поселения, деревянные дома, из которых валил дым, и маленькие дворики рядом с ними, в которых был загнан крупный рогатый скот или свиньи. Там были березовые леса, а открытые поля между ними еще не были вспаханы. И всегда шел дождь, и река, когда они увидели это, была высокой, почти вышедшей из берегов. Он отметил на карте, что в трех километрах впереди был большой перекресток, где проселочная дорога, которой они пользовались, пересекалась под местом пересечения трассы М6 из Волгограда в Москву и М4, которая вела в Москву из Ростова-на-Дону, двух больших дорог, сливающихся.

В конце того дня, где бы они ни спали, и где бы ни пробили полночь муниципальные часы, у его сына будет день рождения. Саша, если бы он не сгорел заживо в корпусе танка, отпраздновал бы свой сорок первый день рождения; был бы мужчиной средних лет, по всей вероятности, имел бы семью, залысины и брюшко; был бы доверенным лицом своего отца. У него отняли сына, забытую статистику в безумии конфликта вдали от дома. Не было гроба, отправленного сначала в Душанбе и на базу за границей из той дерьмовой дыры и с той дерьмовой войны. Ни у одного командира не было времени забрать сгоревший бекон из подбитого танка на месте засады. Его бы снесли бульдозером с дороги и бросили. Тело его сына было бы оставлено воронам, крысам и разбойникам, которые отняли у него жизнь. Из-за большой дружбы его сына с младшим Виктором ранним зимним утром он отправился со своим другом в гостиницу в Сарове.

В его голове проносились другие мысли, и он едва видел огромные конструкции эстакады, где сходились М4 и М6. Вместо этого увидел шок на лице бывшего сотрудника государственной безопасности, когда ему сказали о товарах для продажи. Вспомнил передачу двух мобильных телефонов. Вспомнил код, который ему сообщили, когда был использован первый телефон, до того, как его должны были выбросить далеко в реку, протекавшую через Саров. Оно пришло – ###****51332365 – и два старых дурака, забывчивых, дрожащих от возбуждения, расшифровали его: ### было подтверждением того, что сделка принята, и каждая звездочка обозначала четверть миллиона американских долларов, которые будут выплачены им при доставке, а цифры были привязкой к сетке, восточной долготе и северной широте, куда должна быть произведена доставка. Этот телефон был в реке, второй телефон – тоже выброшенный – сделал один звонок и сообщил дату их отъезда. Они прошли под большими дорогами, которые вели транспорт с юга и юго-востока в Москву. Над головой грохотали грузовики. Он увидел кривую улыбку на лице своего друга и поморщился, потому что забыл указать направление. Яшкин ударил его кулаком. Они прошли мимо припаркованной патрульной машины. Яшкин, выглядывая из-за руля, читал знаки и избежал того, чтобы его повезли в Москву, в ревущую пробку, из которой не было выхода, или в Ростов, или в Волгоград. Он услышал сирену, и его сновидения закончились.

Он оглянулся, но вид из центрального зеркала загораживала фигура, скрытая под брезентом. Он наклонился вперед, увидел вспышку синих огней в боковом зеркале и услышал сирену. Он прошипел: "Черт".

Рядом с ним: "Что?"

Раздражение. ‘ Ты что, глухой? Ты что, не слышишь?

Пожатие плечами. ‘ Я старый. Что я должен услышать?

Моленков опустил стекло и почувствовал, как капли дождя брызнули ему в лицо.

- Теперь ты это слышишь?

- Мы не нарушали скоростных ограничений.

"Мы сломали, друг, хвостовую часть прекрасной машины BMW".

- Что делать? - спросил я.

Он приближался к ним. Завыла сирена, вспыхнули фары. Это был новый седан, и он мог бы обогнать их, вероятно, на трех гребаных колесах. Моленков снова выругался. Он отметил немедленную реакцию Олега Яшкина: нога на акселераторе, подбородок ближе к рулю, лоб ближе к ветровому стеклу. Для чего? Бесполезно. Полицейская машина поравнялась с ними, взбрыкнула на обочине, затем, выплевывая грязь и дождевую воду из шин, проехала мимо них. Состязания не было. Он увидел две ухмыляющиеся физиономии под широкополыми кепками, и чья-то рука жестом велела им остановиться. Просто соскоб краски с гребаного BMW и пара сломанных задних фонарей. Что занимало мысли полковника (в отставке) Игоря Моленкова, когда полицейская машина притормозила впереди и заблокировала их, так это предмет, накрытый старым брезентом позади него. Он потянулся назад. Старые обычаи умирали с трудом, а старые уроки оставались усвоенными. Он порылся в боковом кармане своей сумки, нашел то, что ему было нужно, состроил гримасу - и подумал, что видит половину миллиона американских долларов или остаток своей жизни в исправительном лагере строгого режима.

Он сказал: "Останови машину и не открывай рта".

Вызов. - Я могу протаранить их.

– Останови машину, хоть раз сделай, как я, блядь, говорю, и не открывай рот.

Его швырнуло вперед, он едва не потерял их, но английская булавка, прикрепленная к ним, зацепила его брюки. Он прижал их к груди. Полонез остановился. Это была единственная тактика, которую он мог придумать.

Они вышли из полицейской машины. У мужчины покрупнее в уголке рта была зажата сигарета, а пуговицы форменной рубашки были расстегнуты. Мужчина поменьше, помоложе, ослабил галстук и прикуривал сигарету. У обоих было оружие в кобурах. Они прогуливались. На груди Моленкова, скрытые его рукой, были три ряда медалей в пластиковой рамке. Он увидел ухмылки на их лицах. Они подошли к окну с его стороны, и пепел от сигареты старшего офицера упал на капот "Полонеза".

Он услышал заученную фразу: "Ты превысил скорость".

И: "В зоне ограниченного доступа вы превысили лимит".

"Без уплаты штрафа вы можете быть арестованы".

Он разбирался в процедурах вымогательства. Его рука все еще скрывала медали, потому что он еще не был готов их продемонстрировать. Ни у одного из полицейских не было в руках официального блокнота, из которого можно было бы выписать квитанцию в обмен на уплату штрафа. Ему стало интересно, близится ли к концу их смена. Сигарета мужчины покрупнее была раздавлена о капот. Мужчина помоложе выпустил дым в лицо Моленкову.

- Что у тебя с собой, старина? - спросил я.

‘ Открой багажник. Покажи нам, что у тебя там.

Он вылез из машины и выпрямился. Выпрямившись в полный рост, под легкими струями дождя, расправив плечи, и теперь его медали были у них перед глазами, он оглядел их. Медали блестели. Любой человек в звании полковника имел три ряда наград – медаль "За выслугу лет", "за выслугу лет", "за сдачу экзаменов на повышение", "за участие в кремлевских парадах", "членство в партии", "за то, что подтирал задницу левой рукой", первый класс, и "за то, что подтирал задницу правой рукой", второй класс, "за то, что остался в живых", – и они гремели, когда он сталкивался с ними.

Он выплюнул: "Ты позор".

Ухмылки исчезли.

‘ Позор вашей униформе и вашей стране. Вы преступники.

Он забыл о своем положении, заново пережил свое прошлое. "Вы хулиганы, подонки, которые воруют у владельцев киосков".

Две пары сжатых кулаков, затем руки засунули в карманы.

- Вы думаете, что я со своей службой не знаю старших офицеров, ответственных за охрану порядка в этой области? Попробуй меня – и вытащи свои гребаные руки из карманов.

Их охватила нерешительность. Руки вылезли из карманов и безвольно повисли на брюках.

- У тебя постыдный вид. Ты, твои пуговицы, застегни их.

Глаза моргнули, затем опустились.

И снова, с холодным презрением: "Приведи их в порядок".

Пальцы на кнопках.

‘ А вы, ваш галстук. Вы офицер полиции, служите обществу, или вы цыган-вор? Это для шеи, а не для пупка".

Узел галстука был поднят.

- У тебя грязная рубашка. Я бы не позволил своей собаке спать на ней. Стой прямо, когда я обращаюсь к тебе!

Они напряглись, вытянулись во весь рост. Офицер покрупнее втянул живот, и его губы задрожали.

‘Я всю жизнь посвятил служению России. Мой сын отдал свою жизнь за Россию, а отец моего друга погиб за Россию, чтобы сделать место безопасным для таких подонков, как вы, которые могут воровать и порочить честь полиции. Погаси сигарету.

Его уронили и сожгли в дождевой воде.

‘ Теперь ваша машина. В каком состоянии ваша машина? Не переставляйте движения!

Он подвел их к патрульной машине. В двух футовых нишах лежали обертки от сэндвичей, банки из-под напитков и выброшенные пачки сигарет, а на заднем сиденье были разложены журналы.

‘ Ты в таком виде ходишь на работу? Ты позоришь все свое подразделение. Ты позоришь свою форму и свою профессию. Разве я работал для обеспечения безопасности такого дерьма, как ты? Приведи машину в порядок.

Они так и сделали. Пластиковый пакет был заполнен мусором. Когда все было почти сделано, Моленков приказал передвинуть патрульную машину на травянистую обочину, но его молитва о канаве осталась без ответа. Она была передвинута. Он сделал незаметный для них жест, и Яшкин начал "Полонез". Он забрался в машину рядом со своим другом и крикнул в окно, что они оба должны считать себя счастливчиками, что он не сообщил о них лично своему другу, высокопоставленному полицейскому в муниципалитете Коломны. Двое полицейских застыли по стойке "смирно", когда они проходили мимо ... и дыхание вырвалось из горла Игоря Моленкова. Сплошной блеф, ничего, кроме блефа, и если это называлось блефом … Яшкин схватил его за руку.

‘ Я видел все. Они отдали честь. На самом деле. Они были детьми на параде и отдавали честь, когда мы отъезжали. Я думаю, они выразили благодарность за то, что вы не донесете на них.

Они рассмеялись. Не веселье, не забава, а истерическое хихиканье. Они безудержно смеялись, сворачивая на дороге направо и налево, потом снова назад, и Моленков уткнулся головой в грудь Яшкина, и его пришлось оттолкнуть, чтобы его друг мог вести машину.

Яшкин сказал: ‘Ты был великолепен. Если я когда-либо сомневался, что мы доберемся до Жука, то сомнения исчезли. Ничто не может остановить нас, ничто и никто".

Они уселись подковой вокруг Кристофера Лоусона, у которого была скамейка, и слушали, пока их хлестал резкий ветер. ‘Что вы должны понять, джентльмены, так это то, что разные личности собраны воедино и имеют только один общий недостаток характера. Они прибудут на место событий со многих сторон, которые, кажется, не имеют никакой связи. Ими правит порок. Все затаили обиду на свое общество. Теперь оно правит ими. Никакой любви, никакой преданности не позволено одержать верх над обидой. Я выдвигаю предположение – и я не просто "предполагаю”. Боеголовка из арсенала на месте, которое когда-то было Арзамасом-16, вывозится с территории России. Еще одно предположение. Оно будет куплено или уже было куплено преступными элементами. Еще одно предположение. Оно будет продано тем, кто пожелает взорвать боеголовку. Я верю в предположение. Без сомнения, существует явная и безошибочная опасность, у которой много сторон, но все участники связаны друг с другом фактором недовольства. Найдите истоки недовольства, и мы найдем людей. Мы оглушаем зверя, затем ставим сапог ему на горло и отрубаем голову. Итак, джентльмены, леди, добро пожаловать в Haystack, и я вас представлю.

Включая Кэти, их было восемь. Люк Дэвис сидел рядом с Лоусоном на сложенном выпуске утренней газеты, чтобы не испачкать задницу грязью. Они находились на Набережной, за периметром VBX. Его люди из Отдела России провели бы презентацию в затемненной аудитории, с картами, спроецированными на экран, и фотографиями. Он предложил одну из тех маленьких комнат на первом этаже, куда инкрементам разрешалось входить под конвоем и где постоянно хранилось оборудование, но взгляд был достаточно стальным, чтобы заявить, что все будет сделано по Лоусоновскому методу, испытанными методами, как в старые времена. Дэвис понимал ход мыслей, что на открытом воздухе не может быть никаких скрытых микрофонов в стенах или потолке, никаких заложников, если потребуется расследование.

Сначала имена. Я, не знаю почему, G для гольфа. Мой молодой коллега - D для Delta. Среди нас есть кукушка, навязанная нам, но которую мы попытаемся поприветствовать, так что она будет С для Чарли: вы должны помнить, что она не одна из нас. Наш человек, от которого мы ожидаем великих свершений, в ноябре будет N. Цели, противнику, будут присвоены соответствующие номера. Цель номер один - Йозеф Гольдманн, и поэтому обращаюсь к остальным из вас. Я так понимаю, имена - это багаж, накопленный за долгие годы. Начнем с Багси.

Это был щеголеватый маленький человечек, опрятный на вид, и все, что в нем было примечательного, - это размер очков и толстые линзы на переносице. Он сидел на корточках в траве и, казалось, едва слышал слова Лоусона.

‘ Он занимается электроникой и работает в моей команде с тех пор, как окончил колледж. Мой совет всем остальным - никогда не жалуйтесь на иностранную еду, иначе вы разозлите его и пожалеете об этом. Он также наскучит вам до полусмерти разговорами о голубиных гонках. Он будет вести визуальное и звуковое наблюдение, устанавливать жучки и метки, и если Ноябрь когда-нибудь наденет прослушку, то это будет под руководством Багси. Тогда это Адриан и Деннис.

Они сидели на перилах спиной к реке. Одному было под сорок, другому - чуть за пятьдесят. Они были так похожи, что могли бы прийти с любого престижного торгового района, с любой футбольной трибуны или с любой бизнес-конференции для руководителей низкого уровня. Во всех отношениях они были средними – средний рост, средний вес, среднее телосложение – были одеты в обычную одежду, которую носили мужчины их возраста. Они сидели рядом, как будто были партнером.

‘ Не имею ни малейшего представления, откуда взялись эти названия. Вы найдете их довольно заурядными, но это их ремесло, и они делают это хорошо. Они представляют собой мобильный элемент наблюдения в нашей команде. На них будет лежать особая ответственность за отслеживание Ноября и отчетность о том, куда он нас ведет. На них лежит дополнительная ответственность за проверку с помощью контрнаблюдения, находится ли Ноябрь под подозрением и за ним ведется слежка – “химчистка”, на их жаргоне. По моему опыту общения с ними, они редко бывают довольны имеющимися ресурсами и будут блеять, что им нужна дюжина оперативников, а не двое. Мы кроим одежду в соответствии с нашим бюджетом и практичностью Haystack. Их двое. Следующий - психиатры.

Мужчина ухмыльнулся и небрежным жестом помахал кулаком. Дэвису показалось, что он всего года на три-четыре старше его самого. От него веяло уверенностью, ему не нужно было говорить, чтобы продемонстрировать это. Он непринужденно присел на корточки на дорожке. Прохладный воздух с реки, казалось, не действовал на него: рукава закатаны, жилет в стиле сафари надет небрежно, деревянная имитация зуба животного свисала на кожаном ремешке у горла, а волосы в беспорядке спадали на воротник.

‘ Он всегда был психиатром с тех пор, как начал работать с нами. Он занудно протестует, что “психиатр” - это психиатр, а он сам - психолог. Игнорируйте это. Сегодня кажется обычным, что такая профессия считается необходимой в полевых условиях. … Раньше мы, казалось, неплохо обходились без нее, но я должен жить с этим. Он оценит, насколько сможет, моральный дух и душевное состояние ноябрьчан по мере продвижения Haystack, а также сможет ли он продолжать эффективно действовать. Обращаю ли я хоть на йоту внимание на его мнение, еще предстоит выяснить. Тогда у нас есть Deadyeye.

Он был довольно маленького роста и сидел, скрестив ноги, на дорожке, блуждая глазами. Дэвис обратил внимание на рану на лице и на то, как неуверенно он шел к Набережной. Ему потребовалось несколько минут, пока Лоусон представлял парня-электронщика, чтобы вспомнить, где он видел его раньше, куда он мог положить куртку и толстовку с капюшоном.

Сколько я его знаю, он был Дэдайай. Он отвечает за защиту наших тылов. Мы можем дойти до стадии, когда будем считать, что одинокий человек не подходит для этой цели. Тогда мы проглотим жалобу и обойдемся без нее. К нему всегда нужно прислушиваться, и его слово, наряду с моим, является законом. Вы и в лучшие времена обнаружите, что он такой же кислый и раздражительный, как сейчас. Степень враждебности проистекает из его поврежденного носа – пострадавшего по делу Стога Сена – и, если бы он снял брюки и трусы, вы бы увидели, что его яички довольно сильно ушиблены … Он опытный стрелок, стреляет метко.

Дэвис вспомнил нападение, яростную борьбу, щелчок пистолета, удар коленом в пах, стук оружия о канаву и рев машины, мчащейся по улице. Видел все, но изо всех сил пытался осознать это значение ... затем понял, что его рот разинулся от намека.

- Итак, мисс в наших рядах, "С" означает "кукушка", так что ее зовут Чарли.

Она стояла отдельно от них, и нахмуренные брови казались высеченными у нее на лбу. В то утро она была одета в джинсы, толстовку и прочные походные ботинки. Дэвису казалось, что ничто в ней не было создано для привлечения внимания, как будто она отказалась от чувственности, и он думал, что это делало ее красивее, чем она предполагала, но не красавицей. Он вспомнил, как ее пальцы воздействовали на мышцы Новэмбер, чтобы поднять его. Он думал, что она сильнее Новэмбер и тверда.

‘ Я не просил о Чарли, но ее присутствие с нами было небольшим компромиссом, на который я чувствовал себя обязанным пойти. Получив контроль над Ноябрем и бросив людей, которые раньше занимались его делом, мне предложили взять ее на борт. Она знает Ноября, его возможности и слабости и с самого начала участвовала в полицейском расследовании, связанном с отмывателем денег - нашей целью был Йозеф Голдманн. Если она переступит черту, которую я для нее очертил, она сядет в самолет домой, даже не успев высморкаться. Вот и все.

Вопросов не последовало. Люк Дэвис считал, что это такие профессиональные оперативники, которым не нужно слышать собственный голос. Он бы признал это, Кристофер Лоусон – первоклассное дерьмо и хулиган альфа-класса – сделал это хорошо и мастерски добился доминирования.

В заключение скажу, что сегодня утром они вылетают в Берлин, и мы следуем за ними. Мой коллега Delta залез в компьютер турагента и узнал, где они забронировали жилье. По моей оценке, Берлин - это перевалочный пункт. Куда они и мы переезжаем, я не знаю. Где может закончиться игра, я просто не знаю, но где бы это ни было, я обещаю, что мы будем там".

Река Буг разлилась, и ее уровень поднялся. На той неделе количество осадков над Волынско-Подольскими холмами в центральных регионах Украины достигло рекордного уровня, и шлюзовые ворота канала, соединяющего Буг с Днепром, были открыты в надежде, что огромный объем избыточной воды можно будет забрать вверх по течению Буга. С яростной, пропитанной грязью мощью Буг вырвался из сердца Украины, затем взял курс вдоль границы с юго-восточной Польшей, и его маршрут повернул на север.

Река, поднимавшаяся с каждым часом, образовала новую, более грозную границу там, где она отделяла Польшу от Украины и Белоруссии. Другие великие европейские реки выполняли эту работу и раньше, но политика и союзы изменились. Эльба больше не была границей между Востоком и Западом, как это было в течение сорока лет. Вкратце, река Одра, которая отделяла недавнюю великую Германию от западной Польши, действовала как разлом в северной части континента. Самая недавняя перестройка культур и режимов отдала эту роль Бугу.

На спонсируемой Организацией Объединенных Наций конференции по разработке рамок охраны и использования трансграничных водотоков ученый сказал коллеге: ‘Плавать в Жуке практически равносильно самоубийству. Лично я бы не стал есть ничего, что растет в радиусе нескольких километров от него. Эта грязная вода разливается по сельскохозяйственным равнинам.’

Там, где река пересекается с польской границей, Буг представляет собой грязную канализацию. Сейчас слишком высоко для рыбака, отправляющегося с удочкой за карпом в поисках пищи. Но в конце лета, когда Жук достигает нормальной высоты, рыбак сошел бы с ума или был бы близок к голодной смерти, если бы съел свой улов. Река несет в себе огромное количество пестицидов и гербицидов из сельского хозяйства, токсичных химических веществ, которые включают тяжелые металлы и фосфор, с промышленных пустошей, а также неочищенные сточные воды многих из трех миллионов человек, проживающих в ее бассейне. Сила Жука, приближавшегося к моменту, когда банки разобьются, была устрашающей – сила, не знающая пощады.

Ученый допил кофе. ‘ Не знаю, слышали ли вы прогнозы – нет? Над Украиной прошел особенно сильный дождь. К концу недели начнется наводнение.

Ошибка отмечала барьеры, которые были ясны глазу и очевидны уму: католическая вера Польши, отделенная от православной Украины и Беларуси; демократия Западной Европы и общество соседей, в котором доминирует Россия. Старые враги сошлись на этой реке, и она поддерживала старую вражду, но порознь. Когда вода поднялась, ударяясь о оборонительные стены, река Буг - если бы в ней была живая душа – казалось, обрела задумчивый, обиженный гнев, как будто она осмеливалась бросить вызов ее натиску.

Коллега доел последний пирог. ‘ А наводнения разносят еще больше грязи. Не цитируй меня, я больше никогда не хочу видеть это место. По-моему, это чертовски опасно.

Реувен Вайсберг спросил: ‘Кто это? Кого он привел?"

Михаил ответил: ‘Наставник. Английский наставник".

- А Виктора с ним нет? - спросил я.

– Так и есть, и английский нянька - новый человек.

-Почему?

‘ Вчера произошел инцидент. На него произвела впечатление реакция нового сотрудника.

Она, словно привидение, входила в комнату и выходила из нее. Его бабушка слушала, но ничего не добавляла.

- Что сказал Виктор? - спросил Рувим.

Михаил ответил: "Я с ним не разговаривал".

‘ Я недоумеваю, зачем Джозефу понадобилось приводить с собой нового человека в такое время. Какой в этом смысл?

- Возможности для объяснений не было.

Его бабушка стояла в дверях и наблюдала за ним. Ее голова была наклонена вперед, чтобы лучше слышать, а прядь белоснежных волос касалась мочки ее правого уха. Она не стала бы комментировать, если бы не спросили ее мнения. Он не спрашивал: Рувену Вайсбергу вбили в голову с тех пор, как он был ребенком у нее на коленях, что доверять следует редко и только с большой осторожностью. Он знал, что ее разум был сформирован местом, где не существовало доверия.

- Джозеф живет в Лондоне, жизнью жирной свиньи. Смягчился ли его разум? Мог ли он ошибиться?"

‘ Возможно, но меня бы удивило, если бы это был Виктор. Для этого и нужен Виктор – предотвращать ошибки.

Рувен Вайсберг воспользовался ошибками других. Когда он был еще подростком, аворитет согласился поделиться добычей от части торговли такси в Перми, и незадолго до своего девятнадцатилетия он оттолкнул этот аворитет и в ответ на протесты мужчины избил его до потери сознания. Вернувшись из армии, он почувствовал слабость аворитета, который терял контроль над конкурентами за мясные прилавки открытого рынка. Он поставил своих ребят – среди них Михаила и Виктора, – которые под дулом пистолета разогнали соперников и сбросили этот аворитет в реку Кама. Ошибки открыли ему дорогу в Москве, а еще больше ошибок в Берлине дали преимущество. Ошибки лишали людей их статуса, оставляли их на тротуаре в луже крови или в бочке из-под масла, с твердеющим бетоном, подпрыгивающими на дне великой реки.

- Ты сказал Йозефу, чтобы он не приводил незнакомцев?

- Он сказал, что придет, и что это не обсуждается.

Этого не нужно было говорить – бабушка смотрела на него с порога с подозрением в глазах, – но ошибка подорвала все аворитеты. И беспокойство отразилось на лице Михаила: ни один аворитет не выбрал время, чтобы уйти от власти, влияния, статуса, богатства. Все это продолжалось до тех пор, пока не была допущена ошибка. Столько всего нужно было спланировать на ближайшие дни, а разговоры между ними – потраченное впустую время – были о помощнице, которую его прачка привезла с собой.

"Когда незнакомец придет, прежде чем покончить с делами, - у Рувима была улыбка крадущегося кота, - мы посмотрим на него, и если он нам понравится, это пойдет ему на пользу, а если нет..."

Инкременты и женщина-полицейский ехали впереди них.

Люку Дэвису была ясна иерархическая структура старшинства. Его и Лоусона возил водитель из Обслуживающего персонала. В его голове роилось около пятидесяти вопросов, но его молчание объяснялось необходимостью выбрать, с чего начать. Они ехали по автостраде на запад и миновали первый указатель на съезд с аэропорта. Он задавался вопросом, как это будет происходить во время Транспортировки, представлял тихий гул голосов, когда команда выйдет на необходимый уровень эффективного сотрудничества. Он полагал, что установление связи не будет иметь большого значения для Лоусона, но эти вопросы не давали ему покоя. Он, наконец, решил, с чего начать.

Я полагаю, что все зависит от Клиппера, от его наследия, сказал генеральный директор.

Лоусон сказал, я думаю, что Клиппер, насколько я помню, был ясен в такой ситуации … Вы используете то, что доступно. Как я уже сказал, он - это то, что у нас есть...

- Вы отвечаете на вопросы, мистер Лоусон?

Чтение словесной головоломки на последней странице газеты было прервано. "Да, я читаю, если они имеют отношение к делу".

Он мог бы спросить об отсутствии связи с дружественными агентствами, отсутствии источников финансирования операции "Стог Сена", отсутствии планирования и поспешности в действиях. Вместо этого он спросил: ‘Кто он? Я считаю, что имею право знать. Кажется, он что-то вроде оракула, возведенного на пьедестал вами и генеральным директором. Кто такой Клиппер?"

Глядя в эти ясные глаза, он увидел то, что, как ему казалось, было мельчайшими винтиками, вращающимися, как будто работал какой-то аппарат; что ему сказать, как много нужно знать младшему? Затем, что примечательно, лицо Лоусона, казалось, смягчилось - как будто он забыл о себе. Он позволил своей челюсти отвиснуть от обычного агрессивного выпячивания - и расплылся в вялой улыбке.

‘ Он был из Агентства. Его звали Клиппер Рид. Он работал в Центральной Европе из Берлина.

- Как он выглядел? - спросил я.

Крупный, то, что мы бы сегодня назвали тучным, и при этом высокий. У него была прекрасная копна волос, но в основном они скрывались под фетровой шляпой. Курил черуты. У него был голос, который мог быть шепотом или сиреной. Он был довольно хорошо известен в семидесятые и...

-Как ему удается стоять на пьедестале?

Шофер вывез их на подъездную дорогу к аэропорту.

Не перебивай, просто слушай. Когда дети перебивают, я думаю, это для того, чтобы услышать их собственные голоса. Он притворялся продавцом запасных частей к тракторам чехословацкого производства. Мог производить что угодно для румын, болгар, поляков или демократических немцев, когда их тракторный парк заполнялся. Мы так и не узнали толком, как он заключил контракт, но он заключил, и это было чудо успеха. Удивительно, сколько коллективизированных ферм со сломанными тракторами, казалось, находилось на краю взлетно-посадочной полосы, используемой советскими бомбардировщиками и самолетами-перехватчиками, и сколько ферм на балтийском побережье не обращали внимания на свои военно-морские объекты. Почти десять лет он разъезжал по этим странам с чиновниками из министерств экономического развития или сельского хозяйства, которые ели у него из рук. Если бы вы знали историю своей Службы, прочитали ее в архиве, вам не нужно было бы ничего рассказывать. Он был гением в подкупе агентов, но больше всего у него был нюх на свою работу. Понял меня? Нюх, который чувствовал слабости мужчин и то, как их можно использовать. Это позволяло ему предугадывать противников, предвидеть, действовать, когда другие будут медлить. Мне выпала честь работать бок о бок с Клиппером Ридом, и в течение девяти месяцев моим младшим помощником был Петтигрю. На вашем современном жаргоне, Дэвис, “икона” - избитое слово, но Клипер Рид был поистине культовым. В своем поколении он был лучшим офицером разведки".

- И он передал тебе мудрые слова, за которые ты цепляешься. - Сказано кратко, как утверждение, а не как вопрос.

‘ Потому что ты не понимаешь, что твой ответ - сарказм. Генеральный директор и я знаем обратное. Клиппер жил в эпоху, когда еще не было компьютеров, на которые вы полагаетесь, до того, как начал действовать анализ El Int. В его время, и в мое, и в генеральное управление офицеры были рады запачкать ноги и руки. Они были готовы к существованию на острие. Это дает вам представление о том, кем был Клиппер?"

Люк Дэвис поджал губы, пристально посмотрел на него и подумал, что он рубит угольное лицо Добрых Старых Дней, кровавых дней, которые давно прошли. – Не совсем закончил ... Что с ним случилось?

‘ Попался, конечно. Неизбежно. Выбрался из Будапешта не более чем за двенадцать часов до того, как его должны были забрать, пересек австрийскую границу, что само по себе невероятно. Это не могло длиться вечно, но пока это продолжалось, было чертовски хорошо.

-И выпивка повсюду, там, в Берлине?

— Да, несколько снимков сделаны...

Он прервал. ‘ Но не время для вечеринок для телеканалов, оставшихся позади. Скажи мне. Арестованы, подвергнуты пыткам, заключены в тюрьму, расстреляны?

На взлетно-посадочной полосе послышался рев самолетов. Они спустились в туннель захода на посадку в Хитроу, и их окутал мертвенный желтый свет.

Мягкость исчезла, вернулась твердость, и челюсть выпятилась. Лоусон холодно сказал: ‘Они были агентами. Добровольцами. Они сами выбрали свой путь. Агенты никогда не живут долго, никогда не смогут. Месяцы, если им повезет, недели, если нет. Агенты не живут долго, если они там, где вы от них хотите, по сути дела – вам многому предстоит научиться. Они обжигаются.

Каррика тряхнуло. Кабина задрожала и задребезжала. Он вспомнил те посадки в Басре, когда транспортный самолет заходил на посадку по штопору, затем выровнялся и сильно ударился о взлетно–посадочную полосу - но это был Берлин, который не был зоной боевых действий.

Он повернулся к Йозефу Гольдманну и вежливо, но печально улыбнулся, как бы говоря, что понимает и сочувствует. Его Босс вцепился одним кулаком в рукав Каррика, а другим в рукав Виктора, его кожа была молочно-бледной и блестела от пота. В досье, подготовленном Кэти, говорилось, что его начальник был крупным игроком в международной преступности. Среди прочего, он отмывал деньги для банд российской мафии. Он был мишенью для парней из разведки, защищавших национальную безопасность, и чертовски боялся летать. При турбулентности его сильно трясло. У Кэррика такого страха не было: он мог прыгнуть с движущегося самолета с парашютом за спиной или с привязанного воздушного шара, который находился на высоте восьмисот футов. Для него страхом было оказаться на заговоре в одиночестве.

Виктор убрал руку Йозефа Голдманна со своего рукава, в то время как Каррик позволил другому остаться. На всем пути из Хитроу Босс был зажат между ними.

Они прошли таможню, затем в иммиграционную службу. В паспорте, который он предъявил, не было имени Йозефа Гольдманна, но там была его фотография.

Каррик не знал, где находятся люди из резервной группы, насколько близко или как далеко. Он нес свою собственную сумку, как и Виктор, и сказал, что Йозеф Гольдманн должен нести свою, чтобы каждый из охранников мог свободно реагировать.

Их встретил мужчина, плотный, мускулистый, и обнял Виктора. Их подвели к "Мерседесу". Он думал о своем собственном мире как о том, что люди, загнавшие его в загон, опрокинули его на дно шлюпки. Все говорили, когда их вызывали добровольцами, что никогда не наступал момент развернуться на каблуках и пойти в другом направлении.

Их везли в сторону Берлина. Каррик попытался сыграть свою роль телохранителя, но обнаружил, что безучастно смотрит на улицы города, которого он не знал.

Глава 7

11 Апреля 2008 г.

Каррик вышел первым. Он выполнил обычную процедуру. Машина затормозила, швейцар приблизился, но он уже вышел и проверял дорогу в обе стороны на тротуаре. На то были причины. Как этот ублюдок промахнулся с такого расстояния, с такого близкого расстояния? Но его внимание привлекла рутина, а не события предыдущего дня. Он разберется, как этот ублюдок провалил удар, в другой раз. Он встал поперек дверцы машины.

На улице не было стоявших без дела машин, и он не опознал праздношатающихся, просто людей, ничего, что указывало бы на то, что их бизнес был каким-либо экстраординарным или угрожал ему. Единственные зеваки находились на дальнем тротуаре, отделенные от входа в отель транспортным потоком. Проблема была в том, что Каррику приходилось разыгрывать роль человека с более чем двухлетним опытом работы телохранителем, а не те две недели, которые ему были отведены. На курсах телохранителей было больше проблем: обучение предназначалось для защиты толпой, может быть, семь или восемь человек, возможно, с внешним прикрытием из полицейских. Каррик понятия не имел, чего ожидать. Возможно, в этот час дня все – старики в костюмах, молодые люди в джинсах и спортивных куртках или капюшонах, женщины с сумками для покупок и женщины с детскими колясками, дети, прогуливающие школу, пожилые люди, укутанные от холода, – спешили в Берлин, за исключением двух мужчин на дальней стороне шестиполосной улицы, которые равнодушно наблюдали за происходящим.

– Хорошо, мистер Голдманн, давайте двигаться – пожалуйста - и побыстрее.

Он увидел, не мог не заметить, морщинки беспокойства, пересекшие лицо его Начальника, а также выказанную ему благодарность. - Выходите из машины, мистер Голдманн, и прямо к двери.

Все, что происходило с ним, было искажено, как если бы зеркала были изогнуты, отбрасывая гротескные и уродливые изображения. Сосредоточься, сказал он себе, и прекрати нести чушь. Он наклонился, взял своего Босса за запястье и приподнял его из глубины автомобильного сиденья. Осознал зависимость, почувствовал это по тому, как кулак мужчины вцепился в его рукав.

- Вот и все, мистер Голдманн, и поехали.

Ролевая игра поглотила его, заполнила его мысли. Он огляделся, увидел, что Виктор стоит позади Боссмена, шагнул к вращающимся дверям, и тут материализовался мужчина. Не заметил его приближения. Он быстро шел в очереди, неуклюже и покачиваясь. Возможно, был пьяницей или наркоманом. Он был небрит, одет в одежду, в которой спал. Молодое тело наркомана, но постаревшее и изможденное, его волосы слиплись.

Каррик опустил плечо и оттолкнул его от них одним грубым, резким движением. Мужчина рухнул. Каррик опустил взгляд и увидел чумазое лицо, на котором читалась мольба. Он знал, что этот человек был безобиден, что он отреагировал сверх необходимого. Он отшвырнул в сторону нищего или бродягу, и дверь была открыта для него.

Он увидел враждебность на лице швейцара, и послышалась путаница немецких слов.

- Я не говорю по-немецки, - сказал Каррик и направился к лифту в дальнем конце вестибюля.

Швейцар сердито крикнул ему вслед по-английски: "Он собирает мусор с кухни, он безвреден, сэр. Таким, какой он есть, сэр, мы относимся к нему с некоторым уважением.

Каррик проигнорировал его. Он хорошо сыграл роль. Он проводил своего Босса и Виктора в лифт, вошел вместе с ними и нажал кнопку. Это был лифт со стеклянными стенами, и он увидел, как швейцар удалился. Каррик подумал, что он знал свою позицию, иначе не стал бы так резко разговаривать с телохранителем гостя. Швейцар вышел через вращающиеся двери на тротуар, наклонился и поднял мужчину с тротуара, затем, казалось, сунул что–то - деньги? – ему в руку. Виктор рядом с ним был бесстрастен, но ему показалось, что настроение Йозефа Гольдманна улучшилось, его успокоила демонстрация силы. Они вышли в приемную.

Девушка за стойкой сказала: ‘Всегда пожалуйста, джентльмены. Теперь здесь три комнаты, а не две, и одна - улучшенный люкс, да? Бронирование на две ночи – для отъезда тринадцатого апреля, правильно? Пожалуйста, только ваши подписи.

Почерк его Босса был неузнаваем. Каррик просто вывел свои инициалы.

Им выдали карточки-ключи. Каррик проводил их обратно к лифту, и они поднялись еще на шесть этажей. По тихому коридору. Он отошел в сторону, пока его Начальник возился с замком и открывал дверь.

- Обратился Виктор к Каррику. ‘ Я составляю списки, которые вы примете. Теперь берите сумки.

От него отмахнулись, как от подонка.

Он снова спустился вниз. Пришлось в некотором роде помириться со швейцаром, потому что он был нужен ему, чтобы организовать парковку заранее забронированной арендованной машины, организованной берлинским знакомым – но Каррику не назвали имени – в подвале под отелем. Была передана банкнота в евро хорошего размера, не подтвержденная, поскольку она была положена в карман. Теперь у швейцара был такой же отчужденный вид, и Каррик решил, что это было сделано для того, чтобы показать свое презрение к наемникам русского еврейского мафиози, которые нуждались в чванливой защите. Он достал три сумки из багажника. Он не знал, куда они направлялись дальше – Это для отъезда тринадцатого апреля, верно? – достаточно ли у них одежды или они захотят купить еще. Человек, который пришел на баркас, который вторгся на "Летнюю королеву", сказал, что опасность для него в Берлине возросла до уровня... мертвого, так что никаких недоразумений. Мертв. Он повесил по сумке на каждое плечо и взял третью. На другой стороне дороги, в дверном проеме, он увидел сгорбленную фигуру брошенного им на тротуар бродяги. По улице проехал поток грузовиков, и в промежутке между ними он заметил, что двое мужчин все еще задержались на дальней стороне.

Он вынес сумки через вращающиеся двери. Он думал, что его жизнь зависит от того, насколько хорошо он сыграет свою роль. И здесь Кэррик ничего не понял.

Он отнес сумки в комнаты, ему сказали, в какие часы он может отдыхать, а в какие - дежурить.

Он заснул, растянувшись у себя в комнате.

Они подождали, пока носильщик в униформе увезет взятую напрокат машину.

‘ Что ты думаешь? - Спросил Рувим Вайсберг.

‘ Мне это показалось странным. Маленький мальчик держал отца за руку так, словно вокруг было темно и он был напуган.

"И отбросы были отброшены".

"Безобидная мразь".

Реувен Вайсберг отвернулся от того места, откуда они наблюдали за главным входом в отель на Иоахимшталер, и направился к метро. Был вопрос, который он не задал Михаилу. На самом деле, в его голове было много вопросов, но он не задал ни одного. Продемонстрировал ли человек, указанный в резервации как Каррик, свои качества профессионального телохранителя, когда расталкивал подонков? Был ли этот человек просто профессионалом или он также был лоялен? Вопросы крутились в голове, пока он шел. Был ли телохранитель когда-либо верен? Насколько телохранитель готов рисковать собственной шкурой, защищая своего казначея? Можно ли доверять любому телохранителю? Следует ли доверять Каррику, по словам прачки? Заслужил ли доверие его собственный Михаил? Этот последний вопрос, на который так и не был дан ответ, был как камень в ботинке Реувена Вайсберга. Когда Михаил охранял его, он сам был застрелен.

Они дошли до станции Уландштрассе и спустились по ступенькам. Его застрелили в Москве. В те беспокойные дни, когда он пробивался на территорию, где другие группировки считали себя верховными, когда он захватывал клиентов и давал им новые крыши, когда он набирал сотрудников Государственной безопасности и спецподразделений для обеспечения безопасности крыш, он нажил себе влиятельных врагов. В Москве он не пользовался ресторанами, потому что именно там такие люди, как он, были наиболее уязвимы – и именно там он предпочитал нападать на соперников.

Он жил в лихорадке бункера, окружил виллу, где его бабушка готовила и заботилась о нем, высокими стенами, электронной сигнализацией и охраной. Он не выставлял себя напоказ за рулем высококлассного "Мерседеса", но водил старые машины, которые могли исчезнуть на улицах и остаться неузнанными. Но его застрелили на ступеньках банка после внесения денег. Он мог насчитать несколько ошибок в своей жизни, но посещение этого банка три пятницы подряд было ошибкой. Он вышел на солнечный свет, остановился, потому что со ступенек не был должным образом счищен снег, и огляделся в поисках надежной опоры. Михаил был позади него, а не впереди, и пистолет достал из кармана. Он увидел отдачу и нырнул влево. Там он стал бы хорошей второстепенной мишенью, если бы толчок от его падения на ледяную ступеньку не заставил его скатиться на две ступеньки ниже. Второй выстрел прошел мимо него. Затем Михаил отреагировал.

Один выстрел в грудь и два в голову Михаил опознал сбежавшего водителя, из-за паники которого колеса закрутились, и выстрелил ему в голову. Они сбежали. Они проскользнули к своей машине. Михаил ясно дал понять, что считает себя героем. Он, Рувим, поздравил его, нашел нужные слова, когда боль вышла за пределы онемевшей руки. Они не поехали в больницу. На вилле его бабушка промыла рану, затем вскипятила воду и с помощью ножниц из своей шкатулки для рукоделия, пинцета и ножа извлекла обрывки его пальто, которые пуля забила в рану. Она не зашила дыры. Он знал, что давным-давно, во времена Сов, она научилась лечить раны. Он никогда не кричал, когда она искала обломки, не осмелился бы на это. В течение следующей недели еще шесть человек погибли от оружия, выпущенного Михаилом и Виктором, и новая бизнес-крыша была успешно взята под его контроль. Это был его первый шаг в многомиллиардную индустрию смерти, и убийства сделали его контроль над крышей предпринимателя абсолютным.

О Михаиле его бабушка сказала ему: ‘Почему он был позади тебя, а не впереди? Почему он выстрелил только тогда, когда в тебя было сделано два выстрела?" Чем он рисковал? Доверяй только себе. Никогда не вверяй свою жизнь в чужие руки. Береги свое собственное тело.

Он стоял на платформе и ждал поезда, Михаил на шаг отставал от него. Он подумал о человеке по имени Кэррик, которого, как он видел, отгонял в сторону подонков, и о доверии, написанном на лице Йозефа Гольдманна, когда он держал этого человека за руку.

Подошел поезд, прогрохотал вдоль платформы.

Его бабушка говорила ему, что выживание в его собственных руках, как и в ее собственных, в ее рассказах, которые он знал наизусть.

Как сильно я хотел жить? Как часто я жалел, что не умер?

Я всегда хотел жить.

В лагерях 1 и 2, где находились евреи, чей труд обеспечивал функционирование Собибора, было мало тех, кто не хотел жить. Я помню только два раза, когда заключенный бросался к проволоке и начинал карабкаться, точно зная, что украинцы на сторожевой вышке будут стрелять и убивать. Я узнал, что жизнь - это пламя свечи. Какой бы ни была буря страданий, мы укрываем ее и пытаемся защитить. Те, кто знал свою судьбу, понимал, что они обречены, сражались – не часто – с охранниками, когда их выводили из поезда. Их расстреливали на платформе или били дубинками, а затем спускали в трубу. Большинство тех, кто был при смерти, проводили свои последние минуты в молитве.

Для нас, в лагерях 1 и 2, какими бы ужасными ни были пережитые испытания, о смерти мало думали как об освобождении. Мало кто верил, что с ней приходит свобода. Выжить, проснуться с первыми лучами солнца на следующее утро - вот цель. Некоторые утверждали, что выжить было их долгом в надежде, что они станут свидетелями зверств Собибора. Для большинства это было простое наслаждение дышать следующим утром свежестью воздуха, ароматом сосен и забывать о вонючем дыме от горящих ям.

За периметром был публичный дом для украинских охранников. Девушки там поначалу были не еврейками, а проститутками из Люблина. Я слышал, говорили, что они уродливые, старые, больные … Говорили даже, что фермер из Злобеца отправил туда свою двенадцатилетнюю дочь за деньгами, потому что украинцам нужны были девочки помладше.

У СС, немцев, не было проституток из Люблина. Они использовали еврейок. Месяц после того, как я узнал об этом, я ждал, когда придет моя очередь, чтобы меня отвезли в дом Форестера, который немцы называли "Ласточкино гнездо". Я знал, что однажды вечером меня заберут. В дни ожидания я мог покончить с собой. Я мог съесть стекло, я мог плюнуть в лицо офицеру и быть забитым до смерти, я мог броситься к проволоке и быть застреленным. Вместо этого я ждал.

За три дня до того, как меня похитили, я знал, что это произойдет скоро. Немцы полагались на капо, которые приводили еврейских девушек в дом СС. Капо, которая руководила нами в швейной комнате, подошла и встала у меня за спиной. Она протянула руку через мое плечо и взяла меня за грудь. Ее пальцы, казалось, взвесили его, как будто это был фрукт на рынке во Влодаве, а затем она потянулась ниже, ткнула меня в живот, словно проверяя, стройный ли я под свободным халатом, который на мне был. После этого я выдержал три дня ожидания, потому что хотел жить.

Был поздний вечер, пятница. Стоял февраль. Было холодно. Мы находились в казарме. Я был на своей койке, когда за мной пришла капо. Она стояла в дверях, указывала на меня и манила к себе. За месяц, прошедший с тех пор, как я узнал о Доме Форестеров, я видел, как из нашего лагеря вывезли шесть еврейок, и только одна вернулась. Я думал не о пяти, а об одной. Она сидела, всегда одна, в углу лагеря, или отдельно от всех нас за верстаком в мастерской, или лежала на своей койке, сгорбившись, и беззвучно плакала. Она не говорила об этом.

Когда она вывела меня в темноту и ночную прохладу, к огням внутренней ограды и ворот, капо сказал мне: "Если ты хочешь увидеть утренний свет, будь жив". Не сражайся с ними, но делай вид, что получаешь от этого удовольствие".

В их доме играла музыка из граммофона. Капо провел меня через ворота на их территорию, а затем через задний вход в их дом. Я услышал музыку, очень громкую, и их крики. На кухне капо велел мне раздеться, затем из буфета достали жестяную ванну. Я стояла в нем, и она поливала меня водой из кувшина. Меня намылили, затем вытерли полотенцем. Мне выдали нижнее белье с французскими этикетками, и я подумал, что оно принадлежало даме, которую привезли из Франции в пульмановских вагонах, которая не была причастна к цели Собибора и надела свое лучшее нижнее белье и шелковые чулки для поездки в свой "новый дом на востоке". Одежда была бы сложена аккуратной кучкой, а потом дама сбежала бы по трубе, думая о предстоящем очищающем душе и возможности снова одеться. На мне были лифчик, трусики, пояс с подтяжками и шелковые чулки мертвых. Мои волосы были приглажены, и духи – они вызывали у меня отвращение – брызнули на меня. Капо проводил меня до двери и сказал: "Покажи, что тебе это нравится, и порадуй их. Тогда ты можешь жить. Покажи, что ты это ненавидишь, и ты умрешь. Решай сам’. Она открыла дверь, втолкнула меня в нее, и я услышал, как она захлопнулась у меня за спиной. Стена шума, их музыки и криков обрушилась на меня, и все их взгляды были устремлены на меня.

Они хотели, чтобы я танцевала. Я не была шлюхой, я была девушкой, чей отец ремонтировал часы в городе Влодава. Я не умела танцевать ничего, кроме народной музыки нашего народа. Они хлопали в такт, и я пыталась танцевать. Мне не стыдно, что я пытался, потому что это было ради выживания.

Они были пьяны.

Они были немолоды – не такие старые, как мой отец, но намного старше меня.

Возможно, я танцевал недостаточно хорошо. Возможно, в них было такое желание.

Меня толкнули сзади и подставили подножку сбоку.

Я лежал на ковре. С меня сорвали нижнее белье. Один из них сделал бандану из шелкового чулка, и я узнал в нем начальника украинской охраны. Я был голый. Но моя мать и моя бабушка были голыми, когда их спускали в метро, и у них не было шанса выжить. Я могла бы принять свою наготу и их взгляды, устремленные на меня, как уплаченную цену.

У меня пошла кровь, когда это началось. Первый кряхтел и тужился, ругался и вырывался. Он не снял никакой формы, только расстегнул брюки, и его ботинки раздвинули мои лодыжки. Они бы увидели кровь и ликовали. Стаканы были брошены в огонь, и я закричал от боли, что возбудило их еще больше. Первый еще не кончил, когда его стащили, потому что другие хотели почувствовать мою кровь. К третьему я пошевелилась. Я делала это, чтобы жить. Я позволяла своим бедрам подниматься, когда они толкались, и опускаться, когда они выходили. Одного стошнило на меня, и он вытер это своими носовыми платками. Они все сделали это со мной, кроме старшего офицера. Все, кроме шарфюрера СС Гельмута Шварца, который обычно командовал рабочими группами за пределами комплекса и руководил ими, проникли ко мне, а затем пришли в себя во второй раз. Я лежал на ковре до тех пор, пока они не отшатнулись от меня, измученные и обмякшие.

Он повел меня наверх. Они приветствовали шарфюрера Шварца, когда он вывел меня через дверь. Он отвел меня в свою комнату и накинул мне на плечи халат. Я поняла. Рядом с кроватью стояла фотография его семьи. Отец в парадной форме встал, и его рука легла на плечо девочки, его дочери, а мать с гордостью смотрела на своего мужчину и своего растущего ребенка. Он думал обо мне, как о своей дочери. Он сел на кровать и взял меня за руку. Он был близок к слезам, и если бы у меня был нож, я могла бы перерезать ему горло, но тогда я бы не выжила.

Я стала его. Я была собственностью шарфюрера Гельмута Шварца, и в его комнате я играла роль его дочери, и этот ублюдок гладил меня каждый раз, когда меня приводили к нему. Не входил в меня, но гладил меня, и я тяжело дышала и стонала, как будто получала от него удовольствие. Там была опасность. Эсэсовец Грот влюбился в еврейскую девушку и смягчился в своем отношении к нам – животным, нечеловеческому виду, – и когда он был в отпуске, девушку спустили в метро и застрелили. Других девушек, австрийских еврейок по имени Рут и Гизела, которые были актрисами в Вене и были намного красивее меня, отвезли в дом Форестеров, а на следующее утро расстреляли. Я не знал, выживу ли.

Он взял отпуск, вернулся в Мюнхен, чтобы повидаться с женой и погладить дочь. Женщины помогли мне. У меня не было защиты. Они посыпали мое лицо пеплом, чтобы я выглядела старше. Я двигалась, согнув плечи, чтобы скрыть грудь. Приходили новые девочки, помоложе, и их забирали в Хижину Лесника, но я так и не вернулась. Меня забыли, а я выжила.

Никогда в ту ночь, когда они боролись друг с другом за то, чтобы стать следующими, или входили в меня с насилием, я не желал смерти. Я знал, что только Бог, удача и я сам могли спасти себя. Я думал, что любовь забыта, и научился ненавидеть.

– Я не понимаю, зачем мы здесь?

Его привезли в зоологический сад. Люк Дэвис был сбит с толку.

Ему ответили: "Чтобы вы лучше понимали, где мы находимся и что делаем".

- Мистер Лоусон, я не был в зоопарке с детства.

Это было смешно. В аэропорту их встретил заместитель начальника станции в Берлине. Все они уютно разместились в микроавтобусе, и заместитель начальника участка отвез их в город. Машина остановилась в переулке рядом со старым вокзалом зоопарка. Лоусон вышел и жестом пригласил Дэвиса следовать за ним. Они достали свои сумки из багажного отделения и подошли к двери небольшого, возможно, неброского отеля. Внутри Лоусона встретил пожилой портье так, словно вернулся блудный сын. Затем через внутреннюю дверь вошла пожилая леди, и Лоусон, соблюдая все формальности, поцеловал ей руку. Сумки были выброшены, и они ушли, даже не зарегистрировавшись. Он спросил, где микроавтобус и все остальные. Ему сказали, что Лоусон никогда не останавливался в том же отеле, что и его команда. И загадочно добавил: ‘Они возьмут транспорт и поедут на работу. Мы идем гулять". На них обрушился ливень, и они укрылись под аркой перед зоологическим садом, затем Лоусон, бегло говоря по–немецки, купил два билета, сделав скидку по возрасту, и они вошли внутрь.

В этом месте стоял какой-то запах. Люк Дэвис никогда не был в тюрьме, но его знакомые всегда говорили о характерной вони, как в зоопарке. Возможно, это был корм, подстилка, несвежая, зеленоватая вода в бассейнах или помет существ. Запах зоопарка бил ему в ноздри, и стал еще сильнее, когда они вошли в дом больших кошек. Он сосредоточился на одной клетке. Львицу только что покормили. Огромный кусок окровавленного мяса с розовой мякотью был зажат между ее огромными передними лапами, и ее глаза были злорадными, когда она облизывала мясо. Он мог бы задать сотню банальных вопросов. Не сделал этого, промолчал – и задался вопросом, что такого важного было в зоопарке, что он имел приоритет над регистрацией в отеле … Он также задался вопросом, что делала команда с ее разрозненными персонажами и дурацкими идентификационными кодами.

Они добрались до "дома гиппопотама". Он был закрыт – ремонтировался - и не откроется еще неделю. Он увидел вспышку раздражения, промелькнувшую на лице Лоусона.

‘ Хорошо, ’ сказал Дэвис. ‘ Мы можем продолжить обсуждение, пожалуйста? По-моему, собирается дождь, а я не хочу снова промокнуть. Мне очень понравилась наша прогулка, но ...

Лоусон направился к вольеру, за которым находились пингвины.

- Вы находитесь в сердце Европы, молодой человек, - сказал Лоусон, - а не на прибрежном острове. Всем здесь управляет последняя война. Границы, отношения, лояльность - все затронуто. Это был лучший зоопарк в Европе, но мы разбомбили его до основания. Сторожа должны были застрелить львов, иначе они могли бы свободно разгуливать по улицам и нападать на людей. Слоны были раздавлены рухнувшим бетоном своих вольеров. Олени и птицы были убиты горожанами, отчаянно нуждающимися в пище. Меня раздражает, что приют для бегемотов закрыт. Одно большое животное – Кнаутшке – пережило бомбардировку и спряталось в грязи своего бассейна. Оно было воскрешено, ему вернули здоровье, и его сперма положила начало новой коллекции гиппопотамов. Из пяти тысяч животных, находившихся здесь в начале военных действий, только девяносто одно было живо, когда поднялся белый флаг.

‘ К чему ты клонишь? Дэвис ничего не понял.

‘ Я бы подумал, что это очевидно даже идиоту. Этот город дышит историей. Прошлое невозможно отбросить, это клубок и цепь. Вы должны принюхаться к здешней истории, если хотите понять настоящее. Это неуважение к гению молодежи? Вы настолько самонадеянны, что не можете найти места для истории, боитесь, что это затуманит блеск вашей славы? Когда вы узнаете историю, вы также узнаете мотивацию людей. Искаженное представление об истории поведет вперед тех, кому мы попытаемся бросить вызов".

- Вы были здесь с Клиппером?

‘ Хорошее место. Микрофонов нет, трудно вести контрнаблюдение. Мы встречались здесь с людьми, говорили о разных вещах ... Да, мы часто бывали здесь. Пошли.

- А нельзя мне пойти в отель и надеть сухие носки?

- Ты не можешь.

Они вышли из зоологического сада. Лоусон ускорил шаг. Они прошли мимо современных зданий посольств, где жили японцы и саудовцы, мексиканцы, малазийцы и индийцы. Он спросил, почему они идут пешком, и ему ответили, что атмосфера создается прогулкой по улицам города, а не сидением в машине. Он предположил, что Клиппер Рид гулял по Берлину, а Кристофер Лоусон просто рабски подражал ему. Он был возмущен таким обращением. Они подошли к зданию, облицованному гладкими серыми камнями. Через открытую арку открывался вид на широкий внутренний двор с голыми молодыми деревьями в ряд в дальнем конце и неглубоким постаментом в центре с угольно-серой статуей обнаженного мужчины размером больше, чем в натуре. У левой стены, на одном уровне со статуей, висела мемориальная доска, а под ней - венок и букет свежих желтых цветов.

- Вы, конечно, понимаете, кому посвящена эта статуя?

- Понятия не имею.

‘Claus von Stauffenberg.’

‘ Никогда о нем не слышал. Извините и все такое, - сказал Дэвис.

Боже, невежество молодежи. В "Логове волка" он подложил бомбу под стол для брифингов. Двадцатого июля 1944 года он безуспешно пытался убить своего фюрера. Гитлер был жив, а фон Штауффенберг, вернувшийся самолетом в Берлин и ставший свидетелем провала своего государственного переворота, был расстрелян там, где находится мемориальная доска. Я пытаюсь показать вам неразбериху, в условиях которой мы действуем. Для большинства, даже в те мрачные дни, когда надвигалось поражение, он был предателем. Почти ни для кого он не был героем. Сегодня лучшее, что можно сказать о нем, это то, что его – сейчас, в этот поздний час – уважают. Лично я, молодой человек, не выношу суждений. Я не борец за демократию, не защитник нашей концепции свободы, просто наблюдатель. В нашем мире очень мало четких границ, и это лучше всего запомнить".

Дэвис гадал, чьи это были слова, и догадался, что первым их произнес Клипер Рид. Он попытался представить их двоих, грубого, располневшего техасца и молодого англичанина, кормящихся из рук американца. Он огрызнулся в ответ: "Разве нет правильного и неправильного? Разве мы не сами делаем этот выбор?"

‘ Вы офицер разведки или притворяетесь им. Ищите сахар или сахарин, и вы станете скучным и напыщенным. Ну же. Тебе еще предстоит увидеть. Я буду драться со своими противниками зубами и когтями, но я не буду их судить".

В "Полонезе" не было никаких разговоров, только смех нарушал тишину, но теперь его старый друг молчал. Яшкин вел машину и гадал, какой новый демон терзает бывшего замполита. Они свернули с второстепенной дороги в деревню, купили в магазине хлеба и двинулись дальше. Гряда невысоких холмов закрывала им вид на реку Оку, но они встретят ее снова, когда приедут в Калугу. Там третий этап их путешествия будет завершен, и им останется пройти еще четыре. Он увидел черную почву полей, слишком влажную, чтобы ее можно было вспахивать, и его скорость редко превышала сорок пять километров в час - а потом они оказались позади трактора, который тащил прицеп, груженный навозом крупного рогатого скота. За рулем был старик – старше его самого – а рядом с ним примостился мальчик-подросток. Ему казалось, что он наблюдает за Россией, своей Россией, когда он замедлил ход и пристроился позади них, и до него донесся запах навоза. Они были крестьянами России, упрямыми и непреклонными, эксплуатируемыми и обманутыми. Трактор кашлял выхлопными газами. Если бы он сделал жертвой крестьянина – а он и был жертвой – он мог бы стать союзником тракториста.

Должно быть, внутри Моленкова все кипело, но то, что сдерживалось, теперь вырвалось наружу. - Яшкин, ты видел хоть одного?

-Что видел?

"Взрыв".

‘ О каком взрыве? О чем ты говоришь?

‘ Вы видели ядерный взрыв? Своими глазами?

Лгал ли когда-нибудь майор (в отставке) Олег Яшкин своему другу, полковнику (в отставке) Игорю Моленкову? Он не мог вспомнить, чтобы делал это.

- Я этого не делал.

- Я думал, у вас есть, в Семипалатинске-21.

‘Я никогда не видел ядерного взрыва, большого или маленького’. Он не мог припомнить, чтобы сказал своему другу хотя бы самую незначительную неправду. Если бы его друг спросил его, после того как они разошлись на фруктово-овощном рынке в Сарове, ближе к вечеру, когда цены были самыми низкими, нашел ли он картошку, капусту или репу по тем ценам, которые можно было себе позволить, и хватит ли их на маму и на себя, он бы сказал, что купил, а потом поделился бы. Если бы у него осталось последнее ведро угля, необходимого в качестве подставки под дрова для кухонной плиты, и его друг подошел к двери, чтобы спросить, не может ли он выделить немного, он не стал бы отрицать, что он у него есть. Он всегда делился правдой со своим другом.

- Помнится, я не видел в ваших документах, что у вас есть допуск для сопровождения оружия в Семипалатинск-21 и на испытательный полигон?

‘ Я сопровождал, но не посещал полигон. Он снова солгал.

-Ты упустил такую возможность?

"Я никогда не видел взрыва и никогда не бывал на полигоне, так что оставь это в покое".

Оружие было вывезено из Арзамаса-16 автомобильным транспортом в Казахстан. Путешествие длилось пять дней, и Яшкин – тогда лейтенант – был третьим по старшинству в отряде войск 12-го управления. Устройство, а он не знал ни его мощности, ни предназначенной для него системы доставки, должно было быть взорвано глубоко под землей. Не будет грибовидного облака и вспышки, как это было в предыдущие годы, когда взорвалась первая молния и водородная бомба RDS-37. Тот, который он видел, назывался "Проект 7". Он не смог бы описать это честно. Если бы он это сделал, его друг бросил бы его. Он еще не до конца верил в преданность Моленкова. На краю испытательного полигона Семипалатинск-21 находилось высохшее русло реки Чаган, и среди камней была вырыта шахта. В нескольких километрах назад, в безопасности в бункере с прорезями из армированного стекла для наблюдения, он ждал, слушал обратный отсчет и не знал, чего ожидать. Сначала движение русла реки, затем вздымающаяся колонна камней, ила, земли и скальных пород, когда пласты и наслоения откуда-то издалека были выброшены наверх. Шум пронзил бункер, грохочущий рев, который он не мог описать адекватно. Бетонный пол затрясся, люди цеплялись за стены и стулья, а кофейные чашки падали со стола. Облако поднялось на ясное небо и заслонило солнечный свет. Оно достигло своей высоты, но не рассеивалось в течение многих часов, и земля была покрыта грязью из глубоких недр. На следующий день он был в числе тех, кому разрешили идти вперед. Он видел кратер глубиной сто метров и шириной четыреста, и контуры земли изменились. На следующий год он услышал, что в результате взрыва образовалась плотина, которая перекроет течение реки Чаган весной, когда растает зимний снег, и образует новое озеро. Кроме того, за год до своего увольнения он слышал, что озеро Чаган мертво и загрязнено радиацией. Он не мог рассказать своему другу о том, что видел.

- Как скажешь.

Он безрассудно вырулил и засигналил. Водитель трактора вильнул в сторону, и "Полонезу" едва хватило места, чтобы протиснуться мимо. Ему пришлось выехать на обочину, и машина дернулась, но он пресек вопросы, и ему не пришлось снова лгать. Моленков схватился за приборную доску и напрягся.

Самым невероятным зрелищем, свидетелем которого Олег Яшкин был в своей жизни, было извержение вулкана в русле реки Чаган, и ни один мужчина или ребенок в России не проживет достаточно долго, чтобы можно было безопасно ходить там, где родниковые воды образовали озеро.

- Думаю, мы неплохо провели время, - сказал он. Мы заслужили ванну и хорошую еду сегодня вечером. Затем он поговорил со своим другом о том, какое пиво они будут пить, и сколько, и что это за местная пивоварня в Калужском районе, как часто им нужно будет вставать ночью, чтобы отлить, и смех вернулся.

The хавалдар сказал Вороне – и вздохнул, протягивая руки, как будто отмечая размеры суммы, – что гарантирована огромная сумма денег.

Ворон сказал ему, что гарантия исходила от Базы, чье слово никогда не нарушалось, и не была авансом в размере одной десятой, уже внесенной в Дубае.

The хавалдар сказал вороне, что необходимые сообщения были отправлены курьером в немецкий город, что было получено подтверждение прибытия курьера и согласие коллеги и надежного друга произвести оплату.

Ворон сказал хавалдару, что утром он уйдет из Персидского залива, полетит в Дамаск, а оттуда след его передвижений будет потерян.

Прораб на стройке и банкир исламской веры помолились вместе. Затем они обнялись. Хавалдар яростно молился и крепко обнимал его. Он считал Ворона человеком величайшей важности, если ему доверили приобрести товар за десять миллионов американских долларов. Он проводил Ворона до выхода из своей виллы и спросил, вернется ли тот когда-нибудь в дубайские скелеты на берегу гавани. В ответ он уклончиво пожал плечами. И хавалдар задал вопрос, который беспокоил его с тех пор, как он встретил этого человека: как могло случиться, что гигантский журавль оставался устойчивым, когда с залива дули ветры? Ворон терпеливо подробно описал науку о консольных грузах и нашел ответ увлекательным. Он наблюдал, как Ворон подошел к своей машине, сел в нее и уехал. Он думал, что был маленькой частичкой в огромной сети, одним из многих колесиков, вращающихся за циферблатом часов, и что многие другие, о которых он никогда не узнает, тоже были колесиками в часах.

- Я собираюсь уехать на несколько дней, - объявил он, нарушив молчание за ужином.

‘ Как это возможно? - Спросил отец Сака. - До конца семестра еще три дня.

- Классная лаборатория сейчас закрыта. Осенью запланирована школьная поездка в Европу, но для того, чтобы она прошла успешно, необходимо провести разведку уже сейчас. Он в совершенстве владел обманом, его хорошо обучили.

- Это будет приятно для тебя, - сказала его мать.

Он увидел на их лицах – в темно-каштановых глазах его отца, в бледно-голубых глазах матери - облегчение. Они не знали всей причины, по которой в тот январский день 2002 года он появился у входной двери гостевого дома, когда они готовились к приему своих вечерних клиентов. Из комнаты в общежитии в Олдермастоне у него были два набитых чемодана с его пожитками. Родом из Уэст-Мидлендс, он вяло искал возможности работы в академических исследованиях под именем Стивен Артур Кинг и в больничных фондах, но устроился на работу в полицейскую судебно-медицинскую экспертизу, надеясь на этническую дискриминацию под именем Сиддик Ахмед Хатаб. Ему всегда отказывали, или его заявления оставались без ответа, поэтому он работал на своего отца и помогал матери убирать спальни для гостей. Прошлым летом он поехал к родственникам своего отца в Пакистан и пробыл там семь недель. Он вернулся оживленным – родители заметили произошедшую в нем перемену и обрадовались этому, – и ему предложили работу в ближайшей общеобразовательной школе. ‘Работа не очень важная, пока нет, ’ сказал его отец другу, - но стабильная, с безопасностью’. Он предполагал, что роль лаборанта была слишком скромной, чтобы участвовать в компьютерных проверках, где он потерпел неудачу в предыдущих заявках.

- Всего на несколько дней, - сказал он, пожал плечами и принялся за еду.

Это было такое же начало дня, как и все остальные. Он добрался на велосипеде от общежития до своего рабочего места. Перед тем как отправиться в центрифужный блок, он выпил чашечку кофе и слегка поболтал с коллегами, и тут ему позвонили, чтобы он немедленно отправился в штаб-квартиру / административный блок. Ему дали номер комнаты, о котором он должен был спросить. Там было трое мужчин. Он узнал Саммерса, который был генеральным директором Олдермастонского комплекса: все знали главного офицера службы безопасности, который упрямо курил большую трубку, находясь снаружи здания. Другой был представлен как сержант Особого отдела. Третий человек не был представлен ни по имени, ни по роду занятий – теперь Сак полагал, что он из Службы безопасности, – и перед ним лежала папка с личным делом Сака. Преамбулы было немного. Саммерс неловко покрутил мундштук своей набитой, но незажженной трубки и заговорил.

Это нелегко для любого из нас – для вас или для меня. Вы понимаете, что четыре месяца назад в Нью-Йорке мир перевернулся с ног на голову. Врезавшийся в Башни самолет и все такое изменило перспективы. Мы с кропотливой тщательностью изучили ваше досье и отметили семейные связи с племенными районами Пакистана. Мы не выдвигаем никаких обвинений относительно вашей лояльности ко всем нам в Олдермастоне, равно как и никакой критики вашей работы. Однако в эти трудные времена безопасность нации требует, чтобы мы принимали трудные решения. Вас “отпустят”. Это не увольнение, вы не уволены, но ваше разрешение на работу здесь с сегодняшнего дня аннулировано. В условиях конфиденциальности ваш профсоюз был проинформирован о том, что вы прекращаете трудовую деятельность, и у меня есть их гарантия, что они не будут, повторяю, не поддержат ваш судебный иск против нас. Вы работаете у нас уже пять лет, но вместо уведомления вы будете получать шестимесячное жалованье, которое я считаю щедрым, но оно будет выплачиваться поэтапно. Если вы, выражаясь просторечным языком, “обнародуете” этот вопрос, выплаты будут приостановлены. Кроме того, не воспринимайте это как угрозу, мы противопоставим любому вашему публичному заявлению обвинения относительно качества вашей работы и вашей пригодности для работы здесь. Вы жертва этой войны. Ваша семья в Пакистане гарантирует это. Мне очень жаль, но такова ситуация, и процедуры обжалования не существует. Я желаю вам успехов в поиске другой работы, которая не связана с ядерным оружием и материалами. У вас есть какие-нибудь вопросы?

У него их не было.

Было решено, что двоюродный брат его отца, живущий в Вест-Бромвиче, займется ремонтом комнаты 2 летом, когда дела в пансионах шли вяло. Племянник его отца, живший в Брайерли-Хилл, должен был установить новую душевую кабину, усовершенствованную, в ванной комнате за пределами номера 3. Для его родителей это были вопросы более важные, чем поездка Сака в Европу по школьным делам.

Это был последний пароход в этот день. Они весь день гуляли по улицам нового Берлина, голос Лоусона звучал в ушах Дэвиса. Глядя на панораму огромных сооружений из стекла и бетона, которые, казалось, возвещали о корпоративном богатстве: ‘Это мираж изобилия, а зоны комфорта не существует. Величественные фасады, но не подкрепленные реальностью. Попытка замазать историю этого города, но это невозможно – не пока живы деды. Это поверхностно, и общество погрязло в коррупции на высоком уровне.’ Проходя мимо дизайнерских скамеек в общественных парках и видя развалившихся на них пьяниц, обездоленных и наркоманов: ‘Деньги закончились. Экономическое чудо было миражом и больше даже не притворяется. Этот город - место, где выживают крысы с самыми острыми когтями и самыми большими зубами. Вы видите в нем очарование? Что-нибудь привлекательное? Этот город - мешок, где дерутся крысы, и именно здесь Клиппер научил меня моему ремеслу. Тогда здесь были крысы, и сейчас мало что изменилось.

Это был большой прогулочный катер. Шел сильный дождь, и свободные места на палубе были пусты. Они сидели в салоне отдыха, и там была только еще одна пара – разговаривающая по-французски, но больше заинтересованная поцелуями, чем видами. Три девушки бездельничали у бара, но Лоусон отмахнулся от них, когда они предложили кофе или другие напитки. Люк Дэвис терпел это и не знал цели поездки.

Они прошли мимо воссозданных огромных зданий времен войны, где были офисы Бормана и Шпеера, Гесса и фон Риббентропа, где находилось гестапо, – и их затопленных камер предварительного заключения: ‘Прошлое властвует, от него никуда не деться. Знай прошлое, и ты сможешь бороться с современной опасностью. Игнорируй прошлое, и ты беззащитен.’ И мимо здания, на вывеске которого было указано, что здесь находится музей Штази, а возле него бронзовые статуи человека в форме из полиции безопасности Демократической Республики и гражданских работников, которые символизировали сеть информаторов, используемую режимом: ‘Менталитет все еще жив. Менталитет состоял из жучков и микрофонов, друг доносил на друга, дочь предавала отца. Сейчас этот менталитет продвинулся дальше на восток, за Буг. Он жив в Украине, Беларуси и России. У людей, которые его разводили, до сих пор есть свои офисы в Варшаве, Будапеште и Праге. Вот почему мы не делимся. Здесь они даже собирали запахи. В стеклянных банках, герметично закрытых – таких, какие использовала бы твоя мать для хранения свеклы в уксусе, – лежали носовые платки, носки и нижнее белье, чтобы собака могла их выследить. В банке, хранившейся в подвале на Норманненштрассе, был раздавленный окурок сигары. "Клипер Рид".

Они прошли мимо участка Стены. Прошло семнадцать лет с тех пор, как в ней была пробита брешь, и холодная война, война богов, была прекращена. Да, кое-что из этого есть в книге Люка Дэвиса, но не у Лоусона … ‘Теперь они сожалеют, что убрали так много из этого. Следовало оставить это. Тогда был бы хороший, ясный, понятный мир, а не запутанная трясина, в которой мы сейчас барахтаемся. Посмотрите в конец этого раздела, какой он узкий, всего лишь шириной с бетонный блок, но он определяет культуры так четко, как если бы это была пропасть шириной в милю. Там я был с Клиппером Ридом. Я снова тоскую по тем дням, когда полем битвы была идеология, а не этот чертов бизнес с верой.’ Они отправились к месту посадки на лодку на Потсдамерплац, подождали у понтона. Он считал Лоусона сумасшедшим, это можно подтвердить. По крайней мере, с ними был психиатр. Он обсудит это с этим парнем.

Голос из динамиков убеждал его смотреть вперед. Теперь Лоусон отреагировал. Он сидел, ссутулившись в пластиковом кресле, не глядя в окна, по которым барабанил дождь. Он резко выпрямился, в глазах у него блеснул огонек.

Голос говорил о приближающемся Обербаумбрюке, построенном в 1896 году, о лучшем мостовом сооружении в Берлине девятнадцатого века и ...

Лоусон сказал: ‘Вот почему я привел тебя. Тебе нужно было почувствовать ширину реки, а не просто стоять на берегу и смотреть через нее. Мы с Клиппером сидели с левой стороны, а Фоксглав - справа, там, где была Стена. Он работал на центральной телефонной станции восточного сектора. Допрашивать его всегда было трудно, а прикрытие продавца тракторов становилось все слабее – примерно за шесть недель до того, как "Клиппер" взорвался в Будапеште. Он был полезен, и мы использовали студентов по обмену, военных, имевших право доступа в Восточный Берлин, и туристов – всех, у кого была виза, – чтобы привезти кассеты, журналы и списки номеров министерств, но он был недостаточно важен для нас, чтобы организовать операцию по эвакуации в полном составе. Видите ли, впоследствии он был нам бесполезен, только когда был на месте. Фоксглав был хорошим средством, но не бесценным, и срок его годности истек.

Мост был затуманен низкими облаками и каплями дождя. В окне виднелась голова Люка Дэвиса. На нем было семь низких кирпичных арок с каменной облицовкой. Поезд U-bahn пересекал его верхнюю палубу, но нижняя казалась пустой. В центре были башни-близнецы, и они оседлали центральную арку, к которой направлялась их лодка. Голос сказал, что Обербаумбрюкке был взорван динамитом в 1945 году, чтобы помешать советским войскам использовать его, затем восстановлен после того, как Берлин был снова присоединен; центральная арка была построена по проекту испанского архитектора.

Лоусон сказал: ‘Он был сам по себе, на самом деле, Фоксглав был сам по себе. Мы сказали полиции с этой стороны, что “кто-то” пытался прийти той ночью. У них была готова надувная лодка, и "скорая помощь" была наготове, но ему нужно было проехать половину пути. Я полагаю, мы с Клиппером следили за ним в течение шести месяцев и сочли его порядочным молодым человеком. Конечно, у него не было под рукой шлюпки, но мы предложили Фоксглав, чтобы он попытался ухватиться за внутреннюю трубку, чтобы удержаться на ногах, а затем изо всех сил брыкался. С их стороны были заграждения, и мы не знали, как он справится с ними, но это была его проблема. Мы не видели, как он вошел в воду.

Лодка, разбрызгивая пену, замедлила ход перед мостом. Дэвис подумал, что позже в этом сезоне, когда он будет загружен и засияет солнце, это даст лучшую возможность сфотографироваться тем, кто хочет вспомнить вид Обербаумбрюкке. Волна утихла, и лодка остановилась. Он посмотрел вниз, в темную глубину воды, и ощутил ужас человека, спасающегося бегством.

Мы поняли, что он в воде, только когда его обнаружил прожектор. Он зафиксировался на нем. Он был во внутренней трубе, как мы и предполагали. Затем был трассирующий выстрел, один из четырех, с красными полосами. Должно быть, он был ранен, но не сильно, одним из первых выстрелов. Он закричал. Тогда у него не было шансов. По нему велся сосредоточенный огонь, не только из пулемета, но и из винтовок. Затем прожектор потерял его, что означало, что он ушел под воду и в трубе образовалась пробоина. Мы ждали, потому что были обязаны ему этим. В следующий раз, когда мы увидели его, он запутался в одной из заградительных сетей, мертвый. Я был молод и немного расстроен этим.

Он посмотрел на левый берег, увидел старые здания, которые теперь казались заброшенными, и задался вопросом, где раньше стоял Лоусон и американец, где ждала команда катера и люди из "скорой помощи", и, казалось, услышал вой сирен, треск оружия, и огни, казалось, ослепили его.

Клиппер не проявлял эмоций. Клиппер сказал мне: “Пойдем выпьем пива”. Мы пошли в бар и сделали именно это. Вообще-то, четыре или пять кружек пива и полбутылки шнапса. Проводя предрассветные часы в баре с пьяницами и сутенерами, я узнал кредо агента-беглеца от Клиппера Рида. Он сказал: “Потеряй агента, и ты пойдешь искать другого”. И он сказал: “Стань ближе и сентиментальнее к агенту, и ты станешь бесполезен”, А на рассвете он сказал: “Обращайся с ними, как с грязью в сточной канаве, а когда закончишь, брось их обратно туда”. Мы вышли на рассвете, и он сказал: “Агенты - всего лишь средство для достижения цели, и ты им ничего не должен”. Я привел вас сюда, молодой человек, чтобы вы знали, откуда я родом и куда собираюсь направиться.

Они сошли с катера на следующей остановке, на Янновицбрюкке. Люк Дэвис больше не считал Кристофера Лоусона сумасшедшим, а считал его жестоким, холодным и совершенно отвратительным. И был агент, которому причиталось гораздо больше, чем Фоксглав. Это было чертовски то, о чем просили Ноября, агента сегодняшнего дня, а не проклятого призрака из прошлого.

Каррик дежурил по четыре часа. Проспал четыре часа, затем сел на жесткий стул с прямой спинкой прямо за внешней дверью номера, которая была заперта на цепочку.

Считал это в значительной степени потраченным впустую днем, потому что он почти ничему не научился.

Один посетитель. Русский, в униформе с бритой головой, поношенной кожаной куртке и ботинках, зашнурованных по щиколотку, как будто они требовались для его роли. Должно быть, пришли, когда он спал, а Виктор заступал на дежурство. Йозеф Гольдманн вывел русского из внутренней комнаты, проводил его до внешней двери и коридора отеля. Каррик смотрел, как мужчина неторопливо уходит, затем вернулся в дом и снова закрепил цепь. Он обратил внимание на лицо своего Босса. Если бы он заполнял Книгу, он бы написал: ‘Объект номер один имел по меньшей мере двухчасовую встречу с неизвестным мужчиной (русским) и в конце ее выглядел встревоженным и испытывал сильное психологическое давление’. Его начальник задержался в приемной, губы его кривились, а горло вздымалось, как будто он взвешивал последствия откровенности – нет, но положил руку на рукав Каррика, сжал его, затем разжал хватку и пошел во внутреннюю комнату. По мнению Кэррика, он выглядел более подавленным, чем тогда, когда его затолкали в машину после двух выстрелов. Каррику стало интересно, вернулись ли куры на насест, но он знал не больше того, что лежало перед ним.

Глава 8

12 Апреля 2008 года

Каррик сидел рядом с Виктором, который вел машину. Широкие проспекты города и площади района Шарлоттенбург остались позади. Они ехали по шоссе, ведущему на запад. Ему не сказали, куда они направляются, только то, что он всегда должен быть рядом со своим Начальником. Он кивнул, и ему сказали, что они поехали на встречу с помощником его Босса, Реувеном Вайсбергом. Слова жгли его разум: Рувим Вайсберг будет безжалостен, как хорек в кроличьем садке, и если ты потерпишь неудачу с ним – хотя мы будем чертовски стараться спасти тебя – ты, без сомнения, покойник. Итак, никаких недоразумений. Мертвы. Они шли между обширными березовыми лесами, и крыши и стены прекрасных домов были скрыты деревьями. К ним вели узкие улочки, на перекрестках с шоссе были вывешены таблички о безопасности. Он мог смотреть на дома между деревьями, потому что это была его работа - быть осторожным и осматривать окрестности за окнами машины.

Он почувствовал, как рука легла ему на плечо. Йозеф Голдманн спросил его: "У тебя есть собственность, Джонни?"

‘ Нет, сэр. - Боюсь, что нет, сэр.

- Почему бы и нет?

‘ Переезжал. Не совсем освоился, сэр.

‘ Здесь хорошая недвижимость. Дальше по дороге будет лучше. Мы идем смотреть недвижимость.

- Слушаюсь, сэр.

- Знаешь, Джонни, всегда лучше купить, чем арендовать.

- Я уверен, что найду время для этого, сэр.

В его голове вертелись цифры. Он прикинул, сколько стоит хотя бы наполовину приличная квартира в центре Лондона и насколько она недоступна констеблю полиции – на содержание столичного сити, – который должен возвращать на банковский счет в размере 10 канадских долларов каждый фунт, каждый чертов пенни, выплаченный ему семьей. У него не было своего дома. У него не было корней. Он порхал между кроватями и мини-квартирками, которые, скорее всего, находились либо в подвале без вида, либо под карнизом в переоборудованном чердаке с видом на дымоходы и телевизионные антенны. Ближайшим местом пребывания Джонни Каррика был офис в Пимлико билдинг, который ему выделили после завершения дела о ввозе наркотиков и до того, как он перешел к расследованию дела Джозефа Голдманна. Ни в одном из объектов недвижимости, где он жил с тех пор, как присоединился к SCD10, не было ничего личного для него. Он не делал семейных фотографий или праздничных безделушек, но жил на очищенной территории, мог закрыть за собой дверь и не чувствовать ни потери, ни пустоты. Было правильно быть вежливым, ни к чему не обязывающим, с ответами. Каждая приведенная деталь, если она была частью легенды, предлагала заложников фортуне и могла быть проверена: инструкторы проповедовали, что преступники выживают на диете подозрительности. Каррик почувствовал, что пришло время, когда ему придется сохранять свою индивидуальность. Он плотнее закутался в обязанности, связанные с работой, как в окутывающий плащ. Он выглянул из окна машины, наклонил голову, чтобы посмотреть в водительское зеркало, и сыграл роль телохранителя – на то были причины. Мужчина был достаточно близко, чтобы произвести два выстрела в упор, и — Он увидел впереди мост, построенный из тяжелых стальных балок.

Теперь его Начальник тихо заговорил Виктору на ухо по-русски. Машину загнали на стоянку. Затормозили, плавная остановка. Два озера здесь впадали в узкий канал, через который был перекинут мост. На дальней стороне он мог видеть дома, наполовину скрытые деревьями, еще не покрытыми листвой. Сбоку от них, за ними, находился отреставрированный дворец.

Его Начальник сказал, когда Каррик открыл перед ним дверь: "Сейчас мы встретимся с Рувимом, моим партнером по бизнесу – держитесь поближе – а потом он покажет мне недвижимость, в которую я могу вложить деньги".

- Я буду рядом, сэр.

Они пошли пешком. По обе стороны моста было по тротуару, и мимо проносились машины. Он заметил, что часть пути из центра Берлина Виктор ехал быстро, затем взглянул на циферблат своих часов и сбавил скорость, наверное, километров на пять, как будто опережал график. Они перешли мост, и когда Каррик посмотрел на воду, он увидел маленькие лодочки с поднятыми парусами, лебедей, поганок и лысух. Он подумал, что это место красивое и спокойное.

Подошли двое мужчин, оба в кожаных куртках, один до колен, другой до бедер. У обоих были коротко остриженные волосы и суровые лица. Кэррик, его Начальник и Виктор направились к ним. Кэррик прошел больше половины моста, когда вспомнил фотографию, которую ему показывали в шлюпке, о почти бесшумном шевелении лапок хорька в темном, вонючем туннеле и о съежившихся кроликах, запертых в тупике своего муравейника. Он узнал Реувена Вайсберга по фотографии, которую молодой человек, Дельта, достал из досье. Казалось, он слышал каждое слово и интонации пожилого человека, Гольфа. Рувим Вайсберг был одет в более короткое кожаное пальто, которое было старым и потертым, и Каррик предположил, что оно менее ценная вещь, чем у мужчины, стоявшего в паре шагов впереди. Он не придерживался стереотипов. Предрассудки, связанные с распределением мужчин и женщин по ячейкам, были опасны для культуры работы под прикрытием первого уровня. Стереотипный предрассудок заставил бы его искать карикатурные еврейские черты. Их не было.

Они сошли с моста. Позади ожидавших мужчин виднелась большая вилла, стены которой были выбиты пулями десятилетней давности. Его окна были заколочены досками, а по периметру проходила широкая дорожка для велосипедистов и тех, кто прогуливался у озера. Он увидел виллу, пешеходов и велосипедиста, который тащил мини-трейлер, в котором сидел ребенок, потому что сканировать было его обязанностью как телохранителя.

Через плечо: "Джонни, тебе следует познакомиться с моим коллегой Рувимом Вайсбергом".

Мужчина в длинной кожаной куртке, которая имела больший статус и, очевидно, была дороже, сделал полшага вперед, как будто услышал, что сказал Босс.

Так просто … Мысли Кэррика лихорадочно соображали. Он не выполнял это упражнение в ролевых играх во время тренировок. Так просто и, следовательно, так легко совершить ошибку. Ему показали фотографию Реувена Вайсберга, и это было хорошее сходство, которое должно было быть сделано немецкой полицией, подразделением по борьбе с организованной преступностью, в течение последних шести месяцев. Когда его ноги налились свинцом, Кэррик осознал масштаб предложенного ему трюка. Если он делал полшага за пределы длинного кожаного пальто и здоровался с мужчиной в пальто до бедер, он демонстрировал, что ему показали фотографию, удостоверяющую личность.

Каррик протянул руку мужчине в длинном пальто, который, как он знал, не был Вайсбергом. Он попытался изобразить легкую улыбку, но его сердце бешено заколотилось. – Я Джонни, - сказал он, - рад познакомиться с вами, сэр.

Раздался смех, не теплый, а холодный, и никто не протянул руку вперед.

Его Начальник сказал: ‘Нет, это не Рувим. Это его друг".

Тот, кого он знал как Рувена Вайсберга, подошел на шаг ближе. Рука была протянута. Каррик покраснел, как будто допустил ошибку. Между Рувеном Вайсбергом и Йозефом Гольдманном произошел обмен репликами на немецком, поскольку его руку держали в тисках. Затем рука Каррика освободилась, и двое мужчин обнялись. Кэррик не понял, что было сказано.

Его Начальник повернулся к нему. ‘ Мой помощник хочет знать, Джонни, зачем я взял тебя с собой. Я сказал, что ты здесь, потому что спас мне жизнь, и это достаточно веская причина.

Достаточно хорошо? Каррик увидел, что Рувим Вайсберг задумался над этим, слегка нахмурился, затем повернулся, чтобы уйти. Он также увидел огромные объекты недвижимости, замаскированные деревьями, и подумал, что именно их можно было бы приобрести для облегчения отмывания денег, для инвестиций.

Он верил, что прошел испытание, не обманывал себя, что оно последнее, – и почувствовал комок рвоты в горле.

‘Это мост Глиникер", - сказал Лоусон. "Двести метров в поперечнике, и именно там мы провели крупный обмен пленными. Делали это, когда им было кого обменять, и мы делали. Невероятно захватывающе, со своей собственной хореографией. Двое мужчин начали идти с обоих концов, когда секундная стрелка синхронизированных часов достигла часа, и пересеклись в центре – казалось, они даже не взглянули друг на друга, проходя мимо. Видите то здание на другой стороне, молодой человек? Раньше оно было битком набито сотрудниками службы безопасности Востока, как банка сардин вооруженными людьми. Потребовались месяцы, чтобы наладить обмен, и все это могло сорваться в последний момент. Конечно, это был американский сектор, но "Клипер" привозил меня сюда, чтобы посмотреть на театр, и мы ходили туда, в замок, построенный как охотничий домик для принца Карла, брата Фридриха Вильгельма Третьего, и там было кафе и...

‘ Не говорите мне, мистер Лоусон. Вы бы выпили вместе чайку.

– Да, мы так и делали - почти всегда.

Он смотрел на простор моста, а на дальней стороне была Кенигштрассе и широкая дорога, ведущая в Потсдам. Лоусон чувствовал себя почти радостным, считая себя благословенным, что его привезли сюда. Они снова ехали на двух машинах. Женщина под кодовым именем Чарли вела машину, в которой находились он сам и Дэвис, следовавшая за микроавтобусом с Дэдайаем за рулем. В то утро на них напала толпа. Дэдай остановился на подъезде к мосту через Ванзее и остался в микроавтобусе с Багси и Психиатрами. По обе стороны моста, на тротуарах, стояли Адриан и Деннис, преследователи. Лоусону было трудно на таком расстоянии и из-за небольшого изгиба моста следить за целями, но у них был хороший обзор переправы November и Target One, а также возможность мельком увидеть встречу, и все прошло хорошо. Он был подключен к Багси от передатчика на ремне безопасности за спиной, микрофона в рукаве на запястье, кнопки для произнесения речи в кармане и формованного наушника.

Лоусон поднял руку, и запонка коснулась его рта. Его палец в кармане удерживал кнопку. ‘ Гольф здесь. Отойдите, поддерживайте визуальный контакт. Вон.

Услышал тихий смешок. ‘ Тебе лучше придерживаться торговой темы, Гольф. Мы называем это "глазное яблоко". Сойдет, выйду".

Солнце светило ему в лицо. Ему показалось, что годы спали с его плеч: возраст был сброшен, как змеиная кожа. Микроавтобус проехал мимо и направился к мосту.

Затем что-то не давало ему покоя. ‘ Я полагаю, вы должны были занимать довольно высокое положение в иерархии, чтобы обменять Глиникера – если предположить, что он был арестован, выше, чем Фоксглав. Что считается приемлемым обменом?"

- Если человек в их камере был одним из наших высокопоставленных лиц или, на самом деле, если он был одним из нас.

- Ноябрь “один из нас”?

- Это провокационный и бессмысленный вопрос.

- Я просто хотел узнать, стоит ли мне держать под рукой пару банок пива и несколько пакетиков чая ... на всякий случай.

Подъехала машина.

Лоусон сказал: "Если вы верите, что сбор Сена зависит от вашего присутствия – участия младшего, - вы обманываете себя. Я бы предположил, что рейс в Хитроу из Темпельхофа отправляется каждые два часа, и я уверен, что там есть свободные места.

Молодой человек с угрюмым видом проскользнул на заднее сиденье машины, а Лоусон занял переднее сиденье. Он ожидал, что теперь темп событий ускорится. Чарли, его кукушка, проехал по мосту, и на самой высокой точке он увидел Адриана и Денниса по разные стороны извивающейся тропинки справа. Впереди них была небольшая группа с агентом – он считал Люка Дэвиса достаточно порядочным человеком, но ему не хватало твердости духа и необходимости быстро осваивать реалии профессии, – и они остановились перед виллой, фасад которой был перекрыт строительными лесами. Агент стоял поодаль, слева, как будто в изоляции.

Теперь власть захватили деньги – разговоры о деньгах.

‘ По десять миллионов евро каждому, выплачено через Каймановы острова или Багамы. Это цена, которую мы должны заплатить, Рувим. Платите слишком много, слишком быстро, и поставщик беспокоится. Платите слишком мало, торгуйтесь слишком много, и поставщик уходит в другое место. В общей сложности двадцать миллионов евро, которые доступны по запросу. Это приличная цена за два объекта недвижимости.’

Реувен Вайсберг стоял рядом с Йозефом Гольдманном. Он слушал Йозефа, когда речь заходила о деньгах. Виктор, Михаил и молодой англичанин, который неуклюже прихрамывал, находились в стороне от них и не могли слышать их разговора. Это была жилая улица без жильцов. Реувен Вайсберг не был заинтересован в инвестициях, которые Йозеф Голдманн разместил на его имя, или в использовании прибыли, которую Йозеф Голдманн создавал для него. Ему показалось, что он почувствовал возбуждение в этом человеке, как будто возможность торговать доставляла ему удовольствие. Рувиму эти дома показались безвкусными и претенциозными, и он полагал, что они привлекут внимание налоговых органов. У него было много таких инвестиций, и его личность была скрыта в документах под именами кандидатов, которых создал для него Йозеф Голдманн.

‘ Да, я могу это сделать. Предоставьте это мне, и я это сделаю. Я думаю, Рувим, они тебе очень подходят, и в Берлине нет лучшей части с точки зрения окупаемости капиталовложений. Этот район, недалеко от Кенигштрассе, между озером и Потсдамом, станет новой резиденцией столичной элиты. Считайте, что это сделано".

Он подумал, что Йозеф Гольдманн выбрал бы любой из этих домов – если бы когда–нибудь переехал из Лондона в Берлин - в качестве дома для себя, Эстер и своих детей. Гольдманн считал, что адрес делает заявление. Заявление, которое сделал Реувен Вайсберг, касалось небольшой квартиры в центре города, которая была достаточной для него и его бабушки. Йозеф Гольдманн сказал, что не двинется с места без молодого человека, Каррика, рядом с ним. Он что-то бормотал о нападении. Рувим слышал эту историю, но однажды прервал ее, чтобы задать единственный вопрос: было ли предупреждение о покушении на жизнь Йозефа? ‘Никакого предупреждения. В Лондоне никогда не происходило ничего такого, что заставило бы меня поверить, что я могу стать мишенью для покушения. Говорю вам, мне повезло всего раз, но этого было достаточно. Мой английский водитель, идиот, был пойман полицией в нерабочее время с избытком алкоголя в крови. Я повысил квалификацию Джонни. Я позволил ему отвезти меня в Город. Я уходила со встречи, вышла на тротуар, и на меня напали, а Григорий, которого вы выбрали для меня, застыл и был бесполезен. Я была бы мертва, если бы не Джонни, его мужество. Он рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою, и мне повезло, что он был со мной’. Затем они подошли к домам, и разговор перешел на деньги.

- Но причина, по которой я здесь, существует?

Рувим кивнул.

Хриплое шипение. - Ты так многим рискуешь ради всех нас... С моей стороны все подготовлено.

Рувим похлопал прачку по руке.

- Если бы вы спросили моего совета, я бы не предлагал...

Он ушел.

‘... чтобы вы продолжили. Но вы об этом не просили.

Он ускорил шаг и повернулся спиной к двум домам, которые собирался купить. Сначала Йозеф Гольдманн поспешил за ним, затем трое других мужчин – Михаил, Виктор и англичанин – побежали трусцой, чтобы догнать его. Он подумал, что у того, кого звали Джонни, хорошее лицо, возможно, честное. … До отправления оставалось три дня, и два старика приехали из Сарова, чтобы доставить его, и он не послушался совета по этому поводу – не захотел бы … Он вспомнил, что его человек, Михаил, не отреагировал достаточно быстро, чтобы блокировать действия боевиков, которые выстрелили ему в руку, не рискнул собственной жизнью. Это было честное лицо.

На автостоянке Багси обошел машину кругом. Когда он только начинал свою карьеру, электронное устройство слежения было размером с кирпич, и для удержания его на месте требовались зажимы и опоры – всегда более надежные, чем магниты, которыми пользовалась полиция. Окончив мастерские – в охраняемых камерах того, что на посторонний взгляд казалось небольшим промышленным комплексом в Кеннингтоне, – он посчитал ETDs сопряженным с высоким риском. Тогда они называли металлические коробки в кирпичном масштабе "бирками" и до сих пор так называют.

Ему понадобился всего один объезд машины, которая довезла Объект номер один и Новэмбер до озера и автостоянки в ближайшем конце железного моста. Это была формальная проверка. В своем стальном чемоданчике на заднем сиденье микроавтобуса Багси хранил разнообразные бирки - от пачки сигарет до спичечного коробка. Достаточно легко прикрепить один - и достаточно легко испортить все представление.

Он отвернулся от машины. Он понимал важность прикрепления к ней бирки, но сокрушенно покачал головой – про себя - подсчитывая факторы риска. В идеальном мире, к которому он стремился как профессионал, Багси определил бы марку и серию автомобиля, затем позвонил в демонстрационный зал, где его продавали, и была бы доставлена демонстрационная модель. Затем его загнали бы в карцер и подняли по пандусу. Он бы прополз под ним, поверх него и через него, чтобы узнать, где больше всего шансов спрятать метку, затем метка была бы активирована, и Багси проверил бы качество сигнала. Он гордился своим профессионализмом и своей способностью принимать решение о том, где в машине наиболее подходящее место для укрытия, обеспечивающее минимальные помехи в сигнале, излучаемом меткой.

Если они принадлежали к организованной преступности – а таковым, по словам начальника, был мистер Лоусон, – то само собой разумеется, что у них был доступ, и часто к самому лучшему снаряжению. Проблема была в том, что их снаряжение обычно было лучше, чем то, которое выдавалось Багси из мастерских промышленной зоны. По опыту Багси, уловка, которую использовала организованная преступность высокого уровня, заключалась в том, чтобы проехать несколько километров, остановиться, включить детектор, затем произвести зачистку. Хорошая тактика. Батарейки бирки имели срок службы не более двадцати часов и приводились в действие дистанционно. Машина–цель отъехала, и метка была переключена на передачу, но были чертовски близки шансы, что не будет времени отключить сигнал передачи до того, как детектор зарегистрирует сигнал - даже если он был на ‘глубоком храпе’, самом слабом – и это было потрясающее шоу.

Багси добрался до микроавтобуса и прошел мимо него к машине, чтобы доложить.

Он подумал, что хозяин, должно быть, дремлет, но, когда он забрался внутрь, один глаз был открыт. Девушка, которую звали Чарли, внимательно наблюдала за ним.

Багси сказал: ‘Было бы невозможно прикрепить бирку и сохранить целостность. Извините, но нам придется обойтись без этого".

Хозяин кивнул, не выглядя разочарованным.

Багси сказал: "Это не те обстоятельства, при которых я мог бы заниматься бизнесом и чувствовать себя удовлетворенным. Просто нужно смотреть в глаза".

Девушка, Чарли, отреагировала – вспыхнула. ‘ Блестяще. Он предоставлен самому себе, не так ли? Ты что, не понимаешь, с каким дерьмом он столкнулся? Как нам держаться рядом, если на его колесах нет "жучка"? У вас есть описание получше, или это сбивает его с толку? Я думал, ты должен быть чертовым экспертом.

- Если вы не знали, мисс, - сказал Багси, - то, сажая Ноябрьского в машину с биркой, а бирка обнаружена, он подвергается повышенному риску. И я, черт возьми, эксперт, и это моя оценка. О, и установка на него прослушивания увеличивает риск. Когда это возможно, я это сделаю, а когда нет, я не буду. Поняли меня, мисс?"

Он вернулся к микроавтобусу, открыл его, забрался внутрь. Он устроился на заднем сиденье. Он был один. Остальные, его попутчики, были на противоположной стороне моста, устремив взгляд на Ноябрь. Адриан и Деннис должны были быть впереди и ближе всех. Он видел, как Ноябрь уходил по мосту, перекинутому через узкий мыс, и ему показалось, что лицо мужчины побледнело, плечи ссутулились, как будто его уверенность иссякла … Что ж, так и было бы, не так ли? Он был один, отрезанный от них. Он подумал об ужине, которым баловался прошлой ночью в их отеле, о заграничной еде, которую терпеть не мог, и затосковал по тому, что съел бы накануне вечером, будь он дома, в деревне на холмах Суррея недалеко от Гилфорда– тарелка мясных сосисок, чипсы, приготовленные его женой, и острый коричневый соус, растекшийся лужицей по ним.

Человек под прикрытием, Ноябрь, был изолирован – мог потеряться, мог оказаться за пределами видимости, мог оказаться вне досягаемости, – но все было лучше, чем проваленное шоу. Репутация не переживает провала.

Она атаковала. - Вы проводили, мистер Лоусон, какую-нибудь оценку риска в связи с этим?

Его глаза были устремлены на нее, ясный и непоколебимый взгляд.

Отсутствие ответа разожгло ее гнев. - Разве ты не знаешь, что закон о здоровье и безопасности применим к нему в той же степени, что и к кровельщику в твоем доме?

Казалось, он холодно улыбнулся, и по краям тонких губ появились маленькие трещинки.

Голос Кэти Дженнингс повысился, сотрясая салон машины. - Итак, никакой оценки риска, никакого подтверждения здоровья и безопасности, и вы считаете это удовлетворительным. Там, откуда я родом, этого нет.

Он наклонил голову и уставился в лобовое стекло, посмотрел вдоль моста.

‘ Это прошло через Управление уполномоченных по надзору? Есть ли у этого их одобрение?

Он быстро нахмурился, словно она была назойливой мухой, от которой нужно было отмахнуться.

Она настаивала: ‘А как насчет обязанности проявлять осторожность? Разве обязанности проявлять осторожность по отношению к агенту под прикрытием не существует в ваших чертовых играх?"

‘ Прежде чем твой тон перерастет в истерику, пойми, пожалуйста, что теперь ты действуешь в другом мире. Усвои это, и побыстрее.

Он резко выпрямился. Теперь на нее никто не обращал внимания. Он вышел из машины, подошел к капоту и перенес на него свой вес. Она посмотрела мимо него. Они возвращались по мосту. Она увидела Джонни Каррика, который, казалось, шел медленно, налитый свинцом, за Йозефом Голдманном. Русский охранник был впереди. … В машине не было бирки. Если глазное яблоко было потеряно, он был один. Они, черт возьми, не имели права просить его об этом – но это был другой мир, сказал тот человек. Славный парень, лучший из них всех, Люк, был в пятидесяти ярдах впереди маленькой группы на тротуаре моста Глиникер, шагал быстро, у него была хорошая спортивная походка, и он никогда не оглядывался назад. Она увидела, как Багси резко выскочил из микроавтобуса и побежал вперед, чтобы перехватить его в том месте, где мост соединялся с берегом, и он, казалось, с невинным видом указывал на отдаленную часть озера и что-то говорил. Это означало бы сказать Люку, что в машине не должно быть никаких жетонов. Она выругалась, но легче от этого не стало.

- Извините, мистер Голдманн, мне нужно в туалет.

- Что, Джонни? - спросил я.

‘ Там, внизу’ есть один. - Каррик указал на бетонный блок рядом с комплексом кафе. - Буду так быстро, как только смогу.

Туалеты находились рядом с дорожкой, которая вела вдоль берега озера. Лучшего места и придумать нельзя. Он знал о высоком парне по кодовому имени Дельта, стоявшем на мосту перед ним. Оставалось только надеяться … Прошло два или три дня с тех пор, как Каррик был на участке и в доме Голдманнов, без контакта со своим офицером прикрытия, и это, казалось, не имело значения. Однажды он целую неделю не вносил в Книгу записи событий – так чертовски много нужно было сообщить. Признался бы в этом только самому себе, но он почувствовал подъем при виде человека, стоявшего перед ним на мосту. Кроме того, не признался бы, разве что самому себе, что помощник – Рувен Вайсберг – источал угрозу. Думал, что он справился с подвохом, который с ним сыграли. Не спал во время перерывов в списке охранников, был чертовски измотан. Знал, что находится под новым уровнем контроля.

К туалету вели ступеньки, и там были перила для пожилых людей. Ему пришлось держаться за них. Мог вспомнить прежнюю уверенность – на собеседовании и слова о том, что он верил, что сможет хорошо справиться со стрессом, связанным с работой под прикрытием.

Он толкнул дверь. В кармане у него не было мелочи, поэтому опустил банкноту в пять евро в блюдце на столе перед дежурным. Старик, сидевший там, не удостоился благодарности. Зашел внутрь, в секцию Херрена, затем в кабинку, расстегнул молнию и попытался помочиться. Не смог. Рядом с ним были мужчина и ребенок. Мужчина посмотрел на него. Он расстегнул ширинку, но не смог этого сделать. Стоял там. Усилием воли заставил себя. Мужчина ушел с ребенком. Он посмотрел на кабинки, увидел, что все три двери были приоткрыты, что он был один. Звук доносился негромко. Дверь позади него открылась, но Каррик не обернулся.

Он услышал мягкий йоркширский акцент и тихие слова: ‘Не знаю, сколько у тебя времени … Как и все остальное, чтобы вы знали, что мы здесь и близко.

"К черту это – попробуй что-нибудь важное".

‘Полегче, друг. Мы держим тебя под прицелом, и...

– У меня сейчас нет времени - на машине есть бирка?

Колебание. - Нет.

- Почему, черт возьми, нет?

‘ Отсутствие времени и возможностей. Чему ты учишься?

Чему я учусь? Это хорошо. Я узнаю, что ко мне здесь относятся с любовью и доверием, как к живой крысе. Вайсберг и его группа подозрительны – подозрительны раз в десять – и...

- Мы держимся поблизости, гарантирую.

‘ Это чертовски утешает. Я не говорю ни по-русски, ни по-немецки. Я не знаю, куда меня ведут. У меня как будто завязаны глаза".

- Ты ведешь, мы следуем.

– Отлично - насколько далеко позади?

Он услышал шаги, затем скрип открываемой двери. Он перестал говорить шепотом. Громко произнес: "Извините, ничем не могу вам помочь, не говорите по-немецки".

Каррик застегнул молнию. В дверях стоял Виктор. Он постучал по своим наручным часам. - Прошу прощения, если заставил вас ждать, - сказал Каррик.

Он вышел вслед за Виктором из общественного туалета.

Яшкин смотрел поверх руля, не отрывая глаз от центра дороги, пока говорил: "Поскольку мы сейчас находимся в Брянской области, вам следует знать кое-что об этом месте. Общее количество гектаров составляет три с половиной миллиона, из которых половина - сельскохозяйственные угодья, треть покрыта лесами...

- Ты несешь эту чушь, потому что думаешь, что мне интересно, или чтобы не заснуть? Моленков зевнул и не поднял руку, чтобы прикрыть рот. Его зубы были обнажены, щели в верхнем и нижнем рядах.

- Это образование. Образование - важная часть нашей жизни. Даже в конце мы должны стремиться учиться. Я много читал об экономике и истории Брянской области. Знаешь ли ты, мой друг, что монах, его звали Пересвет, бросил вызов великану-врагу Челубею и победил его на Куликовом поле? Я узнал это.’

- В тот день шел дождь?

‘ Откуда мне знать? Тебе следует проявлять больше уважения. Сейчас мы недалеко от Бородино, где Наполеон разгромил царскую армию, но ослабил себя настолько, что потерпел неудачу в своем походе на Москву. Это было в 1812 году, седьмого сентября, и он одержал лишь половину победы, что привело к полному поражению.

- А седьмого сентября 1812 года шел дождь? - спросил я.

- В чем твоя проблема, Моленков?

Они пересекали страну плоских полей и лесов. Брянская область, изрезанная разлившимися реками, насколько хватало Яшкиного зрения, была безликой. Дождь нагнал туман, падавший не сильно, но с такой размывающей настойчивостью, что каждая выбоина превратилась в небольшое озеро. Яшкин не осмеливался ехать быстро, и его спидометр постоянно показывал сорок километров в час; если бы он ехал быстрее, то рисковал бы провалить одну из своих шин в лужу дождевой воды, образовавшуюся над выбоиной, и он не знал бы ее глубины. Большая скорость подвергала риску шины.

- Ты как будто просто пересказываешь страницы из книги.

- Я спрошу еще раз, в чем твоя проблема?

- Меня не интересует ни убийство Челубея, ни наполовину выигранная победа Наполеона в этой области. Я думаю, мой друг, мы вступили в путешествие большей важности, чем те мелочи, которые ты мне предлагаешь.

‘ Ты мне отвечаешь? В этом твоя проблема?

Яшкин не назвал бы себя или своего друга человеком, склонным к сантиментам или ностальгии, но пока они пересекали промокшие под дождем дороги, пересекающие затопленные поля и мокрые лесные массивы, каждый час его пути и каждый пройденный километр, казалось, увеличивали риск того, что его душу будут искать, а решимость ослабевать. Он представил, какие вопросы вертелись в голове Моленкова. Какова будет его цель? Кто доставит его к цели? Не знал. Над всем этим стоял вопрос, сработает ли это? Здесь он мог оправдать себя. У него не было ни малейшего представления. Он не был Курчатовым, Харитоном или Сахаровым. Он не был академиком или научным руководителем старого сообщества Арзамаса-16. Это был майор (в отставке) Олег Яшкин, насильно уволенный с работы, с невыплаченной пенсией, водитель такси для пьяниц и наркоманов. Он думал, что им подойдут простые вещи.

‘ Ты расскажешь об этом? - Спросил его Моленков.

-Нет.

- Вы отказываетесь говорить об этом?

-Да.

- Мы несем эту гребаную штуку, и ты не хочешь об этом говорить?

- Мы закончили разговор, - сказал Яшкин.

Он снова услышал вздох. Если бы перед увольнением он заговорил с полковником высокого ранга и замполитом с резкостью хлыста в голосе, его могли ожидать суровые дисциплинарные взыскания, понижение в должности, возможно, назначение на Дальний Восток или арктический холод северных испытательных полигонов на острове Земля, который находился близко к восьмидной параллели. Но старые времена были мертвы и похоронены.

Моленков спросил его: "Вы знаете, какой сегодня день?"

-Нет.

- Вы знаете, что произошло в тот день?

Он знал, что это не годовщина гибели сына его друга Саши в топке бронетранспортера у входа в туннель Саланг в Афганистане и не день рождения его сына. Он также знал, что это был не тот день, когда умерла жена его друга, и не тот день, когда его друг пришел к нему в офис и признался в своем потрясении, увидев физика, человека науки, о котором говорили как о директоре исследовательской зоны в Арзамасе-16, в поле, копающем картошку.

"Я не знаю, что произошло в этот день – я приношу свои извинения, потому что я невежественный ублюдок и знаю очень мало".

- В этот день я пробежал полторы тысячи метров.

-На каком уровне?

Финал олимпийского испытания. Первые трое должны были представлять Советский Союз на Семнадцатой Олимпиаде в Риме, Италия. Если бы я был в первой тройке и поехал дальше, в Рим, на олимпийский финал, я бы соревновался с великим Хербом Эллиотом, который должен был завоевать золотую медаль. В этот день на испытании я установил личный рекорд. Мне был двадцать один год, и выхода в финал олимпийского испытания было достаточно, чтобы получить допуск в органы государственной безопасности … Я до сих пор вижу это: стадион, толпу, нас, выстроившихся в шеренгу, и стартера с высоко поднятым пистолетом".

- На суде, друг, где ты закончил?

– Последний - где же еще?

Яшкин вильнул. Его сотрясал смех. Одну руку он держал на руле, а другой вцепился в рукав своего друга. Он почувствовал, как у него скрутило живот, а глаза наполнились слезами. Его друг рассмеялся вместе с ним. Яшкин не знал, как он пропустил лужу размером с озеро – дорога и поля были затуманены. Его друг обнял его за плечи и притянул к себе. Полонезы звенели от смеха, слюна была у них на губах и подбородках, и у него болела грудь. Потом они закашлялись и захлебывались.

Моленков сказал: "Я обещаю, что постараюсь не говорить об этом".

Яшкин сказал: "Было бы неплохо увидеть конюшни рысистых лошадей в Брянской области. Я верю, что это прекрасные животные.

Дождь барабанил по жестяной крыше дома лесника. Вода стекала с потолка и капала на пол, но ровная, более плотная струйка капала на стол, за которым он сидел. Его дробовик был снят со стенных крючков, сломанный на столе, но заряженный. Его собака лежала рядом с креслом, положив голову ему на колени. Единственным движением, которое сделал Тадеуш Комиси, было взъерошить шерсть под ошейником собаки. Он должен был быть на улице, под дождем, на работе.

Когда лесничие расчистили прямоугольник от посаженных сосен, они взяли только самые лучшие, прямые стволы и срезали нижние ветви и верхние побеги. Стволы были отвезены на склад в деревне, и там их разрезали на куски, чтобы использовать в качестве подпорок в угольных шахтах далеко на юго-западе. Их погрузили в железнодорожные вагоны, которые выстроились в ряд рядом с приподнятой платформой, затем перегнали на рельсы главной линии, ведущей из деревни. Это была та же самая приподнятая платформа, которой пользовались, когда он был ребенком ... И он не мог отделаться от воспоминаний о тех давних днях.

Работа, которую он взял на себя, заключалась в том, чтобы отправиться в лес на своем древнем тракторе с бензопилой на прицепе и топором и подъехать к одному из прямоугольников, которые совсем недавно расчистили для реквизита. У него было мало навыков и он был лишен утонченности, но мог поддерживать в исправном состоянии двигатель трактора и бензопилу. Трактор принадлежал его тестю и был подарен ему в 1965 году, в тот день, когда он женился на Марии. Позволить трактору заржаветь, бросить его было бы равносильно отречению от памяти своей жены, которая умерла от проклятия вместе со своим мертворожденным ребенком. Именно с сиденья трактора он впервые обнаружил старую могилу, где паводковые дожди смыли землю и компост с костей тела. Из-за этой могилы и проклятия, которое она обрушила на него, он считал, что за ним наблюдают.

Когда он подошел к этим расчищенным прямоугольникам, то смог найти достаточно сосновых стволов, оставленных лесничими, чтобы нарезать их кольцами и расколоть. За плечами у него был целый рабочий день, и у него был прицеп свежих сосновых бревен, в которых еще оставалась липкая смола. Они шипели и потрескивали в огне, но давали хороший жар. Он отгонял свой груз по лесным тропинкам, затем выезжал на дорогу и бросался через нее – потому что у него не было ни прав, ни страховки. Он приближался к деревне по изрытой колеями фермерской тропинке и добирался до дома священника. Там он вручную выбрасывал поленья в свободную кучу, и они использовались в церковной котельной, в доме священника и в домах прихожан, слишком ослабевших, чтобы самим собирать дрова. Ему заплатят, не много, но хоть что-то. Достаточно, чтобы сходить в деревенский магазин и купить хлеба, молока и сахара, если бы их было много, а также лапши в пластиковых пакетах, бульона для супа и пакет сухой муки для его собаки.

Мужчина сидел в лесу, прислонившись спиной к дереву. Мужчина потревожил собаку. Человек молча ждал, когда его увидят ... И он подумал, что проклятие вернулось в его жизнь. Он не собрал дров.

В животе у него заурчало. С собственным голодом он мог смириться, но в мешке оставалось еды для собаки только на один день.

Тадеуш Комиси знал это: именно собачий голод выгнал его из дома в лес, где его ждало проклятие, где была могила и человек, поджидавший его.

"И затем у нас есть то, что мы назвали Haystack, которое находится в ведении дорогого Кристофера Лоусона, который в настоящее время работает в Германии ..."

Как младший офицер связи, она никогда раньше не присутствовала на таком августейшем собрании. Оно проводилось раз в неделю. Офицеры Секретной разведывательной службы и Службы безопасности собрались вместе, чтобы проинформировать, с обоюдным минимумом подробностей, сотрудников братской организации. Но ее линейный менеджер, который обычно ходил на такую встречу со своим заместителем, в то утро лег в больницу на операцию по удалению грыжи замочной скважины и должен был отсутствовать четыре дня, поэтому заместитель взял ее с собой. Служба безопасности уже завершила описание текущих операций, которые имели отношение к делам за рубежом, и Секретная разведывательная служба теперь перечислила свою работу, которая ‘могла бы’ иметь ‘возможные’ последствия для ее людей.

"... и, как я понимаю, у нас был контакт с вами по поводу игрока мафии, русского, по имени Йозеф Голдманн, проживающего в Лондоне. Не поймите меня неправильно, все, что связано с дорогим Кристофером Лоусоном, должно иметь величайшее значение для национальной безопасности, и, конечно, он пользуется полной поддержкой Петтигрю, но имя “Стог Сена” должно нам о чем-то говорить. Ну, знаешь, иголки и все такое. У меня сложилось впечатление, что стога сена редко обыскивают успешно..."

Это говорил коллега. О недоверии между VBX на южном берегу реки и Thames House на северном берегу ходили легенды. Для SIS мужчины и женщины, состоявшие у нее На Службе, были трудолюбивыми бюрократами, годными лишь на мытье посуды; для своей Службы SIS были высокомерными педантами с постоянными, но не признаваемыми достижениями. Таким образом, на еженедельных сессиях мало что ценного было обменено. На той неделе они были на территории VBX - ну, на самом деле не внутри этой цитадели ужасающего архитектурного уродства, а в приемной рядом с главным вестибюлем здания. Эти встречи были пережитком катастрофы с семью взрывами в столице, когда обеим сторонам было удобно обвинять другую сторону в отказе от сотрудничества в качестве оправдания неспособности идентифицировать четырех террористов-смертников.

Что я могу сказать о родословной Haystack, так это то, что мы не распространяемся об этом среди союзников и друзей, и вы можете делать свои собственные выводы. В любом случае, это Стог сена, и это завершает то, что мы имеем. Гораздо большее значение имеют Сапфир и Ниневия. Уверен, вы не откажетесь выпить с нами кофе, прежде чем отправиться обратно за реку.

Операция "Сапфир" включала в себя переброску стрелкового оружия с Балкан в Великобританию, а операция "Ниневия" последовала за убийством американскими войсками мусульманина, выросшего в Манчестере, в перестрелке на юге Багдада. Собрание закончилось. На нее нахлынула череда мыслей. Мужчина, которого она встретила под проливным дождем в конце моста, его резкие вежливые ответы, его комплименты по поводу ее инструктажа и то, о чем она спросила его: Надвигающаяся опасность? … Где мы находимся по шкале от одного до десяти, мистер Лоусон? И, глядя в эти глаза, не видя в них ничего маниакального, слушая его ответ, не слыша в нем ничего невнятного: По шкале от одного до десяти? Вероятно, между двенадцатью и тринадцатью. Она поверила ему – безоговорочно. И он был уничтожен своими собственными.

Она подошла к боковому столику, где в кофеварке булькал кофе. Она налила себе полную чашку.

Из–за ее спины: "Не видел вас здесь раньше - надеюсь, вам не показалось это слишком удручающе скучным".

Она сказала, что на самом деле нашла это интересным и информативным - и что ее начальник находится в больнице на операции, поэтому ее заставили работать.

‘ Рад, что пришел лично, и я заметил, что вы, как и мы, стенографировали, так что не может быть никаких недоразумений относительно того, кто что сказал и когда. Это чертова сцена сегодня, дознания и передача обвинений. Я Тони, а ты кто?"

Она представилась Элисон и сказала, что нашла репортаж о Стоге Сена особенно интересным и информативным.

- А, пропавшая игла.

Она сказала, что переправила информацию о Джозефе Голдманне через реку и встретилась с мистером Лоусоном.

- А что вы думаете о дорогом Кристофере Лоусоне, создателе "Стога сена"?

Она пожала плечами и сказала, что она всего лишь курьер.

‘ Что ж, Элисон, возможно, тебе просто повезло в жизни. Кристофер Лоусон – дерьмо - альфа-класс, обладатель золотой медали. В этом здании, сверху донизу, его искренне ненавидят. Наслаждается тем, что унижает людей, принижает их там, где это причиняет наибольшую боль, то есть на глазах у сверстников, получает какое-то извращенное удовольствие от того, что подвергает унижению.’

Она увидела, как краска залила его щеки, когда он вспомнил, что натворил Кристофер Лоусон.

‘ Я опоздал, достаточно простая ошибка. Моя первая поездка в Берлин – любой мог совершить ее. Встреча с агентом была назначена на тысячу четыреста часов в кафе в районе Моабит. Я думал, что это было на четыре часа, а не на тысячу четыреста. Конечно, в четыре часа агент перестал ждать. Он отнесся к этому, гребаный Лоусон, так, как будто я пукнул на приеме во Дворце, обругал меня перед всей секцией, был просто порочен. На следующее утро он вручил мне сверток в подарочной упаковке. Я должен был открыть их, все смотрели, и это были наручные часы с Микки Маусом, и он сказал: “Когда маленькая стрелка указывает на левое ухо Микки, они показывают тысячу четырьсот”. Никогда не позволяй мне забыть это. Каждый чертов раз, когда он приходил в отдел, он напоминал мне ... Люди для него ничего не значат. Он использует их.

Она не узнала по этому снимку мужчину в конце моста ... И она подумала о воде, стекающей по пластиковому покрытию, защищавшему фотографию, и о том, что она сказала: Этот снимок настолько интересен, насколько это возможно. Джонатан Каррик ... он фальшивый ... Личные дела ... стерты и заменены … что они делают для полицейских, работающих под прикрытием. И только что сказанные слова заставили ее похолодеть: Люди для него ничего не значат. Он использует их. В ее сознании промелькнули два лица: одно постарше, с чертами, защищенными от непогоды полями фетровой шляпы, и другое, спокойное и ничем не примечательное, но с решительным и почти кровожадным подбородком, по которому маленькими струйками стекала дождевая вода. Она хотела понравиться, поэтому назвала имя и данные о Джонатане Каррике.

Ее и ее коллегу пропустили через охрану и подняли на мост. Она посмотрела вниз и увидела место, где были показаны фотографии. Она моргнула, была ответственна, назвала имя Джонатана Каррика ... Боже.

Он огляделся. Верхнее освещение было из маломощных лампочек, а мебель была из тяжелого темного дерева. Двери впереди и позади него были выкрашены в темно-коричневый матовый цвет. Казалось, здесь царят тени.

У двери Михаил небрежно обнял Виктора. В холле его Начальник обнял Реувена Вайсберга по-медвежьи. У входа на кухню его Начальник поцеловал в щеку хрупкую пожилую леди, одетую в черное, которая растворилась бы в полумраке, если бы не блеск ее коротко остриженных седых волос. Затем его представили ей.

Он держал ее за руку формально, небрежно, словно боялся, что может причинить боль кому-то такому хрупкому, но в ответ она сжала его, и он подумал о ее пальцах как о изогнутых отрезках проволоки, которые крепко сжимали его руку. Она не заговорила с ним, но посмотрела ему в глаза. Он видел огромную глубину, но не мог проникнуть глубже. Ему показалось, что она раздела его, и все то время, пока она держала его за руку, он осознавал, что из-за его плеч его Босс и Рувен Вайсберг разговаривают с ней в унисон. Он предположил, что его присутствие объяснено. Была ли она удовлетворена тем, что ей сказали? Он не мог сказать, но его рука была отпущена.

Она поманила его. Он последовал за ней. Она провела его на кухню. Свет снова был приглушен. Он думал, что это современная кухня с лучшими рабочими поверхностями и плитой с сенсорной кнопкой, но старый, облупленный, в пятнах стол и два потертых стула с потертыми сиденьями из рафии соперничали с умными приборами. На плите в помятых кастрюлях закипала вода. Каррик подумал, что в роскошную современную квартиру вселилась старая жизнь. На столе было накрыто только одно место, но на отдельном приборе стояла стопка тарелок, все выцветшие, и каждая с отбитыми краями. Она указала на стул.

Каррик сел.

Эта женщина привезла с собой багаж всей своей жизни. Он понимал это. Начальник сказал ему, когда они пересекали Берлин в машине, что она была бабушкой Рувена Вайсберга. Из кухонного окна он мог видеть ночную панораму внутреннего Берлина. Это была квартира, – он усмехнулся про себя, но ничего подобного не слетело с его губ, – за которую женщина готова умереть, а мужчина - убить. Но то, что он увидел, было мебелью и кухней, которые благотворительный магазин на родине не принял бы. Это было оборудование, которое осталось бы непроданным при ремонте багажника в машине. Он видел, с каким почтением его Начальник относился к Рувену Вайсбергу; понимал, что Рувен Вайсберг был крупнее, выше по чертовой служебной лестнице, чем его подчиненный.

Каррик обернулся.

Она поставила на поднос четыре наполненные тарелки и четыре стакана. Судя по запахам, она приготовила вареную свинину, вареный картофель и вареную капусту. Каррик встал. Он решил, что ему следует отнести поднос, но она отмахнулась от него. Он почувствовал, что ее авторитет, властный жест короткими руками, приказывающий ему оставаться на месте, перешел к ее внуку. Она взяла поднос и, шаркая, вышла из кухни.

Ему не следовало соглашаться участвовать в этом, следовало бросить это им в лицо.

Он увидел картину. Джонни Каррик ничего не смыслил в искусстве. Он заходил в галерею только в сопровождении Эстер Голдманн. Он считал картину классной, но рама была из магазина старьевщика – ее отправили бы в мусорное ведро в задней части любой из галерей, которые посещала жена его босса. Картина, однако, была другой. Не то чтобы Джонни Каррик был невнятным или глупым, но, глядя на картину, висевшую между стенным шкафчиком и спицами для сушки белья, он не смог бы объяснить ее качество. Очень просто. Впечатление глубины. Мягкие охристые тона старых листьев, которые зима не сняла с берез, темнота сосен, образующих навес, золото перегнившего компоста на земле и стволы, уходящие в бесконечность. Он оттолкнулся от стула, отодвинул его ножки по виниловому полу и подошел к нему поближе. Он смотрел в самую сердцевину и задавался вопросом, где она находится, что это значит и почему это была единственная красивая вещь, которую он видел в квартире. Еще там была фотография в маленькой дешевой деревянной рамке, выцветшая, с изломанными линиями, как будто ее долго складывали. Она стояла в стенном шкафу, за стеклом. Он задержался на картине, но взглянул на монохромную фотографию, размер которой не превышал двух дюймов на единицу. Другой лес. Молодая женщина с ребенком на руках. У нее были белоснежные волосы, которые выделялись на фоне черных стволов деревьев. Она крепко прижимала к себе ребенка.

Ему следовало уволиться. Следовало придумать оправдание и отказаться садиться в самолет, следовало пойти в офис в Пимлико и признаться в своих страхах.

На его плече оказались пальцы, острые, как изогнутая проволока. Он испуганно обернулся, как ребенок, застигнутый врасплох. Она указала ему на стул. Он сел.

Следовало сорваться с места и убежать – возможно, так бы и сделал.

Перед ним поставили тарелку. От вареного мяса, картофеля и капусты в глаза ударил пар. Она стояла перед картиной, скрестив тонкие руки на груди, и загораживала ее от его взгляда. Ее плечо закрывало фотографию молодой женщины с белоснежными волосами, которая держала на руках ребенка.

Кэррик ел. Она наблюдала за ним, и он ничего не мог прочесть в ее мыслях.

Глава 9

12 Апреля 2008 года

В его распоряжении было четыре часа. Каррик не узнавал себя. Следовало вернуться в свою комнату, запереть дверь, затем установить маленький будильник рядом с кроватью. Он не узнавал себя, потому что никогда раньше не испытывал такой неуверенности и потери цели.

Он сделал часть того, что должен был сделать, оказался в своей комнате, запер дверь и включил сигнализацию, но не разделся и не заполз под одеяло. Одетый, он сел на край кровати. Стены комнаты, казалось, придвинулись вплотную, как будто намеревались задушить его. Он слышал неясные звуки, просачивающиеся из коридора, телевизоры, голоса и шаги, но они не имели для него значения. В основе всего этого лежало его глубоко укоренившееся чувство, что он не продвигается в процессе проникновения. Он почти три часа просидел на кухне, а пожилая женщина хлопотала вокруг него, но не обратила на него внимания. Возможно, его там и не было. Никакой связи. Его благодарность за еду, сказанная по-английски и понятная слабоумному, не была принята. Предложение сходить с пустым подносом за четырьмя тарелками было проигнорировано, и она это сделала. Однако, когда он стоял к ней спиной, он почувствовал, что ее глаза были прикованы к нему , и их сила, казалось, обожгла ему шею. Но если бы он повернулся и попытался встретиться с ними взглядом, они бы оттолкнули его. Когда они уходили, когда он протянул ей руку, она спрятала свою за спину. Он ничего не знал о том, что обсуждалось. Дилемма была ему ясна: если он не будет настаивать на включении, его время будет потрачено впустую, и он ничему не научится; если он будет настаивать, то привлечет большее внимание и рискует вызвать еще большие подозрения.

Каррик вышел из своей комнаты. Он на цыпочках прокрался по коридору мимо дверей в приемную, где Виктор должен был сидеть в мягком кресле, и в спальню Йозефа Гольдманна.

Каррик спустился на лифте вниз, раскачиваясь в такт его движению, и держался за перекладины по стеклянным бокам, пока лифт опускался. Он чувствовал слабость в ногах.

Он прошел мимо затемненной стойки администратора и мимо ночного портье. Дверь была заперта, и он попытался взломать ее. Поднялась паника. Ночной портье подошел к нему и протянул ключ. Холодный воздух ударил в лицо и охладил пот на лбу, шее и в паху. На нем была только куртка, без пиджака.

За козырьком над дверью на тротуар падал дождь. Он вышел и услышал, как за ним закрылась дверь.

Перед ним было огромное здание церкви, руины, которые были памятником. Оранжевый свет уличных фонарей освещал капли дождя на старых камнях, все еще темных от огня зажигательных шашек. Он не знал ни названия, ни истории этого места. Он опустил голову и зашагал быстрее, огибая площадь вокруг руин. Когда он проходил мимо церкви, пробили часы – скорбная, исполненная обреченности нота, – но Каррик не понял, пробили они час или полтора. Капли дождя стекали по его щекам и лбу. Он увидел группу пьяниц с бутылками, поднесенными ко рту. Один окликнул его, а другой, пошатываясь, направился к нему, но его оттащили, и он пошел дальше, оставив их позади. Девушка поманила его к себе. У нее были светлые волосы, которые испортил дождь, и он подумал, что влага смыла краску. Он увидел ее крепкие бедра под короткой юбкой и пошел дальше, оставив ее тоже позади. Однако на протяжении большей части его прогулки на улицах не было ни машин, ни алкашей, ни проституток, ни наркоманов на тротуарах, только пустота и звук его хлюпающих ботинок. Он свернул с главной улицы и пересек боковые улочки между Кляйстштрассе и Гогенштауфенштрассе, где в квартирах на ночь затемняли свет, а офисы за окнами казались угольно-серыми пещерами.

Если Каррик надеялся, что, прогуливаясь по незнакомому городу, он сможет снова узнать себя, то ему это не удалось.

Он был промокшим, замерзшим, сбитым с толку.

Табличка на углу квартала над ним гласила, что он приехал на Фуггерштрассе. Так чертовски устал. … Пробили еще одни часы, и он не взглянул на свои наручные, чтобы посмотреть, сколько из четырехчасового окна осталось открытым. Там был дверной проем с высокой ступенькой и дверь из тяжелого дерева, которая была закрыта – вероятно, на цепь, засов и засовную решетку от ночных париев. Рядом с кнопкой звонка висела полированная латунная табличка, но он не потрудился прочитать, кто и в каком здании работает.

Кэррик тяжело опустился на пол. С коврика стекала влага и пропитала его брюки. Он втиснулся в угол и прислонился одним плечом к стене под звонком и яркой табличкой, а другим - к двери. Он подтянул колени так, что они оказались у груди, обхватил руками верхнюю часть голеней и раскачивался. Он не мог бы стать меньше или незначительнее, и его разум затуманился. Теперь он был за пределами какой-либо оценки последствий того, что его не было в гостиничном номере, когда на прикроватном столике запищал маленький будильник. Никого это не волновало. Ни гребаная Кэти, ни гребаный Джордж, который бросил его на произвол судьбы, ни гребаный мужчина, называвший себя Гольфом. Что они знали о проклятом Викторе, проклятом Михаиле, проклятом Вайсберге и проклятой старухе, которая была бабушкой? И что они знали об одиночестве? Ни одной живой душе не было до этого дела. Он не нес никакой ответственности за то, что пропустил бой часов у кровати. Мимо прошел мужчина, он переходил улицу, быстро шагая под зонтиком, но дождь, должно быть, бил ему в лицо, потому что у него тоже капало из носа. Нет, он себя не узнал.

Джонни Кэррик скорчился в дверном проеме, опустив голову на руки, обхватившие ноги, и его решимость куда-то подевалась.

‘ А ты как думаешь? - Спросил Адриан.

- Он ушел, - сказал Деннис.

- С этим не поспоришь.

– Готов сложить полотенце, потому что он, как я уже сказал, ушел.

Они были в дальнем конце Фуггерштрассе, там, где она соединялась с Мотцштрассе. Деннис шел впереди по улице и заметил дверной проем, в котором сидел их человек, Ноябрь. Они были противоположными личностями, с разными увлечениями, когда не работали в качестве приращения в VBX, но в вопросах своей профессии у них были общие навыки. Деннис утверждал, что периферийное зрение составляет 140 градусов, а Адриан оценил его в 160 градусов. Когда они не использовались в качестве дополнительных сотрудников, они читали лекции по Национальному курсу наблюдения для новобранцев, и там они рассказывали о необходимости ‘осведомленности третьей стороны", что означало сканирование краем глаза, не поворачивая головы – периферийное зрение. Ни тому, ни другому не пришлось поворачивать голову, чтобы увидеть Новэмбер в дверном проеме.

- Ты рад, что у него нет хвоста?

- Если бы он это сделал, то показал бы, но этого не произошло.

- Ну, видя, в каком он состоянии, нам придется позвать старика.

- Если он конченый человек, то все пропало.

На Ощупь Деннис активировал свой мобильный телефон, который был громоздким в кармане его куртки из-за встроенных устройств шифрования, постучал по клавишам и стал ждать ответа на свой звонок. Ему шел пятьдесят третий год, он был женат, но детей у него не было, и он находил утешение в фартуке перед своей плитой, где готовил серьезные блюда французской кухни. Он бы назвал своего коллегу, стоящего с ним на перекрестке Фуггерштрассе и Моцштрассе под проклятым дождем, лучшим партнером, которого только можно было найти, но он не поднимал их профессионализм до уровня общения и никогда не готовил для Адриана. Что было у них общего, так это мастерство наблюдения: быть замеченным, оставаясь незамеченным.

‘ Это вы, мистер Лоусон? … Ладно, извините и все такое. Небольшая проблема с вашим ноябрем. Мы катались на колесах у отеля, когда он вышел. Я дежурил, разбудил Адриана. Он просто ковылял, шел, но никуда не направлялся. Дождь хлещет на него, но у него нет пальто. Он промок насквозь. Прямо сейчас он в дверях. … Подожди.

Адриан потянул Денниса за рукав и мягко сказал: ‘Намажь его немного гуще, дай ему немного сока. Он вот-вот сдастся.

‘ Вам следует приехать сюда, мистер Лоусон, и побыстрее. Судя по его жестам, мы вот-вот его потеряем … Верно, верно. Это перекресток улиц Фуггера и Мотца ... Мистер Лоусон, не задерживайтесь. Деннис убрал запястье ото рта и, сунув руку в карман, отключил звонок. - И как это было?

– Надо было сказать - не время было валять дурака.

Если бы их столкнули вместе в поезде или в баре и их не связывали бы навыки слежки, у них было бы мало общего. Их кредо заключалось в постановке вопроса: ‘Можно ли меня запомнить, узнать или описать?’ Деннис так не думал. Адриан тоже. Но, по его мнению, ожидаемый тяжелый период все еще был впереди, если агент - Ноябрь – соберется с силами и еще глубже проникнет в заговор ... соберется с силами и быстро. Много раз прежде Деннис ходил по пятам за агентами под прикрытием, наблюдал за ними издалека, будучи невидимым и неслышимым; видел, как они напряжены, словно от них пахло этим, и благодарил своего доброго Бога, что об этом просили не от него.

- Старик не сказал, как долго?

-Нет.

- Приводите всю банду?

Деннис поморщился. ‘ А ты бы не стал, если бы все пошло насмарку? Без его доступа мы окажемся в безвыходном положении.

‘Мы никому не доверяли", - сказала она своим тонким, свистящим голосом, как будто дула в тростинку, когда говорила. "Искать доверия - значит искать утешения там, где его нет".

Он лежал на спартанской больничной кровати со стальным каркасом. Под Реувеном Вайсбергом старый матрас был комковатым и не защищал его от остроты металлических пружин. Он спал в этой кровати, на этом матрасе с детства. Его подарили ему в первую ночь, которую он провел на попечении бабушки. Ему было четыре года, и его ступни едва доставали до середины кровати. Теперь его босые пальцы торчали за край кровати. Он знал, что она верила в то, что постель сделает его жестче.

Говоря это, она смотрела на него сверху вниз и поставила на деревянные перекладины стула рядом с кроватью фарфоровую кружку с теплым молоком. Ему приносили одну и ту же кружку каждую ночь, пока он спал с ней под одной крышей, и каждую ночь он ждал, когда в ее комнате воцарится тишина, и прислушивался к слабому ритму ее храпа. Потом он шел в туалет, наливал теплое молоко в миску и смывал его. Он ненавидел его вкус и не осмелился бы сказать ей об этом. Она высказала свои сомнения в разумности доверия, и ее глаза – как всегда в таких случаях – прищурились и заморгали, как будто это слово было непристойным.

"Если ты доверяешь, ты делаешь себя слабым", - сказала она.

Он говорил о доверии Гольдманна к молодому солдату.

‘Когда ты доверяешь, ты зависишь от другого. Ты должен доверять только себе, как доверяли мы".

Он говорил о доверии Гольдманна молодому солдату, который спас жизнь своего работодателя, не подумав о себе.

‘Доверие - это мягкость, нежность и жалость. Там, где я был, их не существовало, разве что с мертвыми".

Он говорил о Михаиле, который запоздало отреагировал. Его пальцы массировали рану на предплечье, куда попала пуля. Он говорил о молодом человеке, который, по его мнению, заслуживал доверия.

‘ Поверил? Только поверил? Ничего не предпринимай, пока не проверишь его со всей строгостью. Испытайте его до такой степени, чтобы сломить. Я не допущу его обратно в свой дом, пока вы этого не сделаете. Я его больше не увижу.

Она ушла. Он почувствовал запах молока в кружке, стоявшей на стуле у его изголовья. От кровати у него болели спина и бедро, но он никогда не пожаловался бы ей на это. Это была бы точно такая же кровать, на которой его отец Якоб коротал последние дни и ночи своей жизни – взламывая и кашляя, жертва плеврита – в уголовном лагере к северу от Перми; умер и исчез, когда его сыну было четыре года. Именно на таких кроватях он спал во время службы по призыву. Другие плакали, но не он ... или от избиений сержантов.

Он не слышал, как она вернулась, но дверь открылась. Она посмотрела на него сверху вниз. - Ты еще не выпил своего молока, Рувим.

- Я жду, пока остынет. Конечно, остыну, как всегда.

На ней была тонкая темная накидка, плотно облегавшая ее крошечное тело. Она сидела в изножье кровати, у железной перекладины. - Ты помнишь мою историю о доверии?

- Каждое слово.

Он прислушался, как делал это много раз, и увидел деревья Совиного леса, бетонные опоры центральной сторожевой башни и тропинку, которая шестьдесят пять лет назад была Химмельштрассе - Дорогой в Рай. Он увидел это сегодня, и увидел тогда, и услышал ее голос.

Триста еврейских девушек – такова была цифра, которую мы узнали из слухов, – были привезены из Влодавы через много месяцев после того, как я попала в лагерь. Был февраль 1943 года, и я был удивлен, когда услышал об их прибытии, что в городе все еще оставались евреи. Должно быть, они были одними из последних.

Я их не видела. Если бы это была я, то здесь были бы девочки, которых я знала, те, с кем я ходила в школу, и еще больше тех, кто приходил со своими отцами в магазин моего отца. Они приехали на более крупном транспорте – я не знаю этого наверняка, но ходили слухи, что они прибыли поездом, а затем были разделены. Стариков и молодых, пожилых женщин, которые были матерями и бабушками, и всех детей отправили впереди них в Метро, или на Химмельштрассе, как ее называли. Триста еврейских девушек были отстранены.

Было сказано, что они были отправлены на хранение, как мясо будет помещено в холодильник. После того, как остальная часть транспорта, их родственники и друзья, спустились в трубу, оркестр заиграл, мошенник в белом халате возглавил движение, украинские ублюдки погнали их дальше, двери закрылись и двигатель завелся ... Их отложили в сторону.

Тогда мы не знали, почему триста молодых еврейок остались в Метро. Мы не были дураками. Если мужчина или женщина будут жить так же близко к смерти, как мы, тогда чувство, интерпретирующее события, восстановится. Мы не знали, но у нас было мнение. Все разговоры в тот вечер в нашем бараке среди тех, у кого было только намерение прожить еще неделю или месяц, были о еврейских девушках, которые находились в Метро, на территории, очищенной от чемоданов и дорожных сумок, которые обычно там оставляли. Я думаю, что эти девушки поверили бы, поверили бы, что в том, что им сказали, есть доля правды, потому что кухням в нашем районе было приказано производить для них хлеб и суп. Это был первый раз, когда еда была доставлена тем, кто вступил на Путь, ведущий на Небеса. Они бы спали с комфортом доверия.

На следующий день – это было 11 февраля: я не могу сказать, как мы фиксировали даты каждого дня недели, каждого месяца года – хотя мы не знали, мнения росли, расцветали и жирели. Нас оторвали от нашей обычной работы. Сортировка драгоценностей, денег и одежды была остановлена. Портных и сапожников оторвали от их лавок. В прачечную было выделено больше людей в помощь, и каждому немцу принесли лучшую форму для глажки и накрахмаливания, а сапоги - для полировки. Я была среди тех женщин, которых сопроводили в казарму СС "Ласточкино гнездо", а другие отправились в кабинет коменданта Райхляйтнера, который они называли "Веселая блоха", и нам пришлось мыть и скрести полы до блеска. Капо не сказали, чего именно ожидалось, но, конечно, мы поняли, что ожидался гость высочайшей важности. Мужчины использовали сосновые ветки, чтобы расчистить песок на территории, где был расчищен снег. Я помню, что было ярко, солнечно, и был сильный мороз, но снега у нас не было уже больше десяти дней. Стоял сильный холод, и с наших хижин свисал лед, но в Ласточкином гнезде горел костер, так что работать там было хорошо. Я не думаю, что кто–либо из нас – я не думал - задумывался о холоде в сарае, где содержались триста еврейских девушек.

И прошла еще одна ночь. Мы дрожали на своих койках, обнимали друг друга, чтобы согреться, и наступил еще один рассвет.

Это было 12 февраля. Я был с теми, кого снова отвезли в "Ласточкино гнездо" для дополнительной уборки, что было нелепо, потому что номера не могли быть чище. Я увидел через окно на втором этаже, достаточно высокое, чтобы было видно через забор с сосновыми ветвями, что полицейские на лошадях объезжают край лагеря. Все немцы были возбуждены и нервничали, они кричали на нас, а капо били нас, если мы отрывались от мытья половиц.

Нас вели обратно в наш лагерь, когда подошел поезд. Внешние ворота были открыты. Через них можно было видеть, как он выходит из вагона. Потом мы оказались в нашем поместье, и больше ничего разглядеть было невозможно. Его образ застыл в моем сознании. На нем было длинное распахнутое кожаное пальто, очки без оправы, и ему приветствовали лесом поднятых рук. Знакомая женщина постарше, Мириам Блох. Она выжила, потому что была лучшей швеей в лагере. Она видела его. Мириам Блох сказала, что это Генрих Гиммлер.

Поскольку Мириам Блох опознала его - Генриха Гиммлера, – мы теперь знали, почему триста еврейских девушек из Влодавы не были допущены к перевозке. Они находились в багажном отделении два дня и две ночи. Верили ли они все еще в ту ложь, которую им говорили? Были ли они по-прежнему спокойны? Теперь мы были при исполнении своих обычных обязанностей, но мы слушали. В тот день я работала в отделе сортировки одежды. За неделю до этого прибыл голландский транспорт , и одежда, которую носили голландские евреи, превосходила по качеству одежду польских, украинских и белорусских евреев. Одежда голландцев будет отправлена в Германию для выдачи тем, кто потерял свое имущество в результате бомбардировки. В тот день капо были свирепы и вооружены кнутами; нам сказали, что нас могут проверять, а могут и не проверять, но если нас посетит Генрих Гиммлер, мы не должны поднимать глаз, не должны говорить, должны продолжать нашу работу.

Он не приходил к нам.

Мы прислушались.

У Гиммлера и его спутников было бы время выпить кофе в "Ласточкином гнезде", и у него было бы время пройти по расчищенной от снега дорожке до Химмельштрассе, и время, чтобы комендант объяснил ему процедуру. Прошло еще немного времени, пока лжец в белом халате произнес свою речь о необходимости совращения евреев, а затем начал вести их – триста еврейок – по Дороге в Рай. Возможно, даже тогда большинство поверило ему и доверяло его словам. Еще время, пока Генрих Гиммлер наблюдал, как им стригут волосы, как триста еврейских девушек раздеваются догола, как они дрожат от холода, а затем бегут вслед за бегущим белым халатом, с ружьями украинцев за спиной, по узкому коридору к дверям камер. Я думаю, они использовали бы троих, и я думаю, Генрих Гиммлер быстро шагнул бы вперед вслед за ними, чтобы увидеть, как открылись двери, как девушек втолкнули внутрь, как двери захлопнулись и задвинули засовы.

Мы прислушались. Некоторые впоследствии говорили, что слышали пение девушек, молитву отчаяния. Я не слышал. Я собирала шелковые блузки, когда услышала, что заработал двигатель Gasmeister Bauer, и начала срезать этикетки из Амстердама, Роттердама и Эйндховена, когда закричали гуси, а затем наступила тишина.

Перед отъездом на своем поезде Генрих Гиммлер остался поужинать в "Ласточкином гнезде". Позже мы узнали, что он поздравил офицеров и повысил коменданта Райхляйтнера в звании до гауптштурмфюрера , а заместителя коменданта Ниманна - до унтерштурмфюрера. И он ушел от нас. Мы лежали на своих нарах в казарме и услышали, как тронулся поезд. Улыбнулся ли он, когда впервые увидел еврейских девушек?

В ту ночь, 12 февраля, я не засыпала в слезах, зная, что – для демонстрации эффективности процесса – триста еврейских девушек из моего родного города Влодавы, многих из которых я знала, были убиты выхлопными газами из двигателя газмейстера Бауэра. Я был жив. Я бы встретил новый день. Я мог ненавидеть. Я выжил, а они нет, чтобы увидеть, как свет зари просачивается в окна нашей казармы. И в тот день разнесся новый слух. В нем говорилось, что немцы потерпели поражение в битве с русскими под Сталинградом и что они отступают … Но у меня не было доверия, и я не верил, что кто–то другой спасет меня - только я сам. Я был, как и все мы, одинок.

- Где он? - спросил я.

Адриан указал на затененную улицу.

- Третья дверь с дальнего конца, с этой стороны, - сказал Деннис.

‘ Я справлюсь сам. ’ Лоусон оставил их и зашагал прочь по тротуару. Он услышал шаги позади себя – Дэвис и маленькая Чарли, девочка-кукушка. Он шел быстро, и ему казалось, что они спешат не отставать. Один раз он раздраженно щелкнул пальцами за спиной, показывая, что не хочет, чтобы они приближались, но они проигнорировали его и продолжали приближаться. Он крепко спал, как обычно, без сновидений, когда раздался звонок, и натянул одежду поверх пижамы.

Он вспомнил историю Клиппера Рида. У Клиппера была хорошая история для подобной ситуации … Деннис сказал: Судя по языку его тела, мы вот-вот потеряем его. Это было то же самое, с чем столкнулся Клиппер на скамейке в парке под старой крепостью в Гданьске. Он хорошо выслушал историю большого американца, рассказанную за двумя баночками "Эрл Грей" около тридцати лет назад.

Он подошел к нему.

Он посмотрел вниз, в темноту дверного проема. Мужчина свернулся калачиком, как зародыш, его плечи, казалось, дрожали, руки были крепко сжаты ниже колен, но все еще дрожали, а голова опущена. Что ж, слава богу, пока он наполовину приходил в себя после этого проклятого звонка, он принял одно правильное и важное решение: не впутывать в это чертовых Психиатров.

Он обернулся. Поймал взглядом Дэвиса и кукушонка. ‘ Держитесь подальше. Ни в коем случае не вмешивайтесь. Ты в этом не участвуешь.

Он присел. Коротким колющим движением он ударил Новэмбер по щекам, справа и слева, легкими жалящими ударами – и глаза перед ним широко раскрылись.

- Я привлекаю ваше внимание?

Остекленевшие глаза уставились на него в ответ.

Лоусон быстро заговорил: ‘Я не собираюсь вступать в дискуссию о вашем душевном состоянии. Также я не потерплю какого-то пристального изучения того, чем мы занимаемся и куда направляемся. Я, однако, напомню вам одну вещь. Ты был волонтером.

Он увидел, как напрягся его подчиненный, а в глазах вспыхнул гнев. Лучше.

‘Это неприемлемо, если вы этого не знали, быть волонтером в понедельник, во вторник все набирают скорость, а в среду становятся "Бросай и беги". За вами стоит команда, хорошие мужчины и женщины, достигшие вершины в своей игре, но ваша реакция заключается в том, чтобы забиться на корточки в дверном проеме и хныкать. Тебя это устраивает?

Кулак сжался, и тело, как показалось Лоусону, скрутилось от гнева.

Прямо сейчас ты жалок. Ты разочаровываешь, на самом высоком уровне, тех, кто с тобой работает. Так что дела идут тяжело. Что ж, сынок, ты вызвался сам. Поднимайся со своего места, начинай ходить, и ходить быстро – о, а перед этим расскажи мне, всего в один слог, об ужине у Рувена Вайсберга и о том, когда запланирован переезд.

Ему пришлось напрячься, чтобы прислушаться, но его человек уже стоял. Лоусон наклонился ближе, положил руку на плечо, почувствовал напряжение мышц и выслушал историю того вечера.

‘ Ладно, для начала этого хватит. Мы здесь, думайте об этом, следуя за вами, и думайте также о том, что вы - один из винтиков, всего лишь один, в сложной, но преданной делу машине. Не в последнюю очередь ты сам, ты подвел многих людей этим вечером, этим утром. Это не должно повториться. Когда темп ускоряется, у тебя может быть причина съежиться в углу, но не сейчас. Мы только начали. В путь, молодой человек.

Лоусона столкнуло плечом со ступеньки, и он чуть не упал. Ему пришлось нащупать стену, на которой висела латунная табличка, чтобы удержаться на ногах. Он почувствовал агрессию, когда плечо отбросило его в сторону. Цель достигнута.

Его человек, Новэмбер, проковылял несколько шагов, затем остановился. Лоусон наблюдал. Он увидел, как Новэмбер выбросил ногу, затем почти шагнул вперед, как будто решение было принято. Лоусон тяжело дышал. Увидела, как он дошел до угла, расправив плечи, свернул на соседнюю улицу и потеряла его из виду.

Сзади Дэвис прошипел: "В этом не было необходимости, это было самое дикое из всего, что я когда—либо видел, и..."

Лоусон спокойно сказал: "Ну, вы молоды, неопытны и видели очень мало, так что ваш комментарий просто неуместен".

—...был жестоким и порочным, и я чувствую себя грязным, будучи частью этого. Ты сделал карьеру, переступая через людей и...

‘ Держи свои игрушки в коляске. ’ Внезапно он почувствовал такую страшную усталость. Он медленно пошел обратно по улице, туда, где находились люди из наблюдения. Она подпрыгнула, чтобы быть рядом с ним. Маленькая Чарли, девочка-кукушка, подстроилась под его шаг, и ее голова оказалась у его локтя. Да, я так чертовски устала.

Как ни в чем не бывало, она сказала: ‘Я собирала все воедино, мистер Лоусон, мелкие кусочки, которые падают с вашего стола, что вы сказали нам, простым смертным, и что произошло. Если бы люди, с которыми я работаю, знали, что вы сделали, они бы выстроились в очередь, чтобы проломить вам голову. Все это очень умно, мистер Лоусон. Я полагаю, что победа для тебя оправдывает все.

Он не сказал, что проигрыш был недопустим. Если он был прав в своем суждении, и боеголовка сейчас направлялась по суше в какое-то чертово место на какой-то чертовой границе из далекого Сарова для покупки и сбора, то потеря действительно не была приемлемым вариантом.

‘ Как все прошло, мистер Лоусон? - Спросил его Адриан.

- С ним все в порядке.

‘ Выпрямите ему позвоночник, мистер Лоусон? Спросил его Деннис.

- Сделал то, что было необходимо.

Он скользнул на сиденье машины и едва не уснул, как только это сделал.

Он нежно поцеловал жену в щеку, чтобы она не проснулась. Затем Ворон в одних чулках вышел в коридор и зашагал по нему. Он толкнул дверь в детскую спальню, подошел к каждой кровати и поцеловал каждого ребенка в лоб.

В прихожей он обулся, поднял сумку и повесил ее на плечо. Он ничего не оставил после себя, ни мобильного телефона, ни портативного компьютера, с которого позже можно было бы снять улики. Он отпер входную дверь, и первые лучи рассвета появились из-за морского залива. Вдалеке он мог разглядеть кран на строительной площадке. Его ждало такси. Он не знал, когда вернется домой к жене и детям, вернется ли вообще. Он надеялся, но не знал, возможно ли это.

Такси уехало. Если он никогда больше не увидит свою жену, которую нежно любил, или своих детей, если он получит оружие и успешно доставит его в зону поражения, он верил, что пожертвовать своей семьей будет легко.

Такси отвезло Ворона в аэропорт.

В голове у него мутилось от последствий того, чему он был посвящен, и Сак не спал. Он лежал на спине на узкой односпальной кровати, и мысли его неистовствовали.

Если бы, отправившись в свое путешествие, он внезапно почувствовал вокруг себя людей с оружием, побежал бы он или встал бы и поднял руки? Дадут ли они ему шанс поднять руки или пристрелят его? Ночью он видел себя распростертым на тротуаре с прижатым к уху стволом пистолета или скрюченным, с кровью, текущей из пулевых ран, и толпой, собравшейся на безопасном расстоянии от него.

Также в его сознание вторглись образы и голоса из его визита к Саммерсу, начальнику службы безопасности. С сегодняшнего дня ваше разрешение на работу здесь отозвано, и охрана и безопасность нации требуют в эти трудные времена, чтобы мы принимали трудные решения; теперь он сомневался, что кто-либо в Олдермастоне помнит его, что кто-либо помнит, как он шел, как зомби, из здания штаб-квартиры в общежитие, убирал свою комнату и паковал чемоданы, и что кто-либо говорил о том, что он подошел к главным воротам, вставил свою карточку в автомат, зная, что ее не вернут, и направился к автобусной остановке. У него был страх, но он ненавидел противостоять ему.

В доме было тихо. Он жаждал уснуть, но не мог. Эта мысль потрясла его.

В конце своего пути он не станет простым техником в школьной физической лаборатории. Он был бы важным человеком, состоятельным и влиятельным, неотъемлемой частью плана тех, кто его завербовал. Мог высоко держать голову, да, потому что обследование, которое он проводил, и использование его опыта были сделаны не за деньги. Им не владели жадность, корыстолюбие, он мог сказать себе, что его поступками руководили принципы.

Игорь Моленков не спал. Рядом с ним Яшкин вроде бы спал, но ритм его дыхания прерывался стонами.

Каждая мышца в теле Моленкова болела, каждый сустав был скован болью, и с каждым движением становилось все хуже. Пол, на котором он сидел, был твердым, как бетон, а два одеяла, которые им выдали, были слишком тонкими, чтобы обеспечить достойную защиту от холода. По крайней мере, шум прекратился, и работа механика была закончена.

Они были – он не знал, сколько часов назад, сбился со счета, – на заключительном этапе забега в Брянск. Сельская местность, затопленные поля, затопленные реки и затопленные леса остались позади. Они подъехали к рядам заводов на подлете к городу, и – конечно же – шел дождь, когда двигатель заглох, без предупреждающего кашля. Это было так, как если бы он просто испустил дух и счастливо, но с неудобствами, отправился в объятия святого Серафима. Прошло двадцать четыре года с тех пор, как ушла из жизни его любимая жена – двадцать четыре года, один месяц, две недели и четыре дня, которые никогда не забудутся, – и она ушла вот так. Она лежала на больничной койке, слушала его неловкий разговор, повернулась к окну, по стеклу которого хлестал дождь, и умерла без предупреждения. Они протащили "Полонез" по меньшей мере три четверти километра, он сзади, где эта гребаная бесполезная груда была самой тяжелой, а Яшкин сбоку, просунув руку в открытое окно, маневрировал рулем. Позади них скопилось движение, затрубили клаксоны, но никто не помог. Они проехали на "Полонезе" половину Комсомольской улицы и почти добрались до города, когда Яшкин вывернул руль, и они оказались на переднем дворе небольшого гаража.

Моленков привалился к крыше машины и судорожно глотал воздух.

Яшкин вел переговоры. Конечно, рабочие заканчивали свой рабочий день. Кэш намазал маслом ладонь главного механика.

Моленков слышал, как этот человек сказал, что "Полонез" будет отремонтирован и готов к дороге к утру – описание неисправности двигателя указывало на неисправность электрооборудования, и двум пожилым джентльменам следует найти приют на ночь.

И он слышал, как Яшкин сказал, что они будут спать на полу рядом со своей машиной. Главный механик предложил разгрузить "Полонез", убрать груз с заднего сиденья, прежде чем машину затолкают на пандус над ямой, и Яшкин яростно отказался, а затем подмигнул, как будто он был старым вором, перевозящим краденое или контрабанду. Было передано еще больше денег. Больше половины наличных, которые они носили с собой, перекочевали в задний карман главного механика, гребаного преступника.

Они не могли пойти вместе, чтобы найти кафе и поесть. Моленков ушел в ночь в поисках булочек, сыра и яблока каждому. Они поели, а потом улеглись на пол, покрытый грязью и маслом из выгребной ямы.

Час назад Моленков услышал, как завелся двигатель, и старушка побежала, он бы признал это, очень мило. Он попытался разбудить Яшкина, чтобы сказать ему, что ремонт произведен, но на него обругали, и Яшкин перевернулся на бок, подальше от него.

Он снова пошевелился. Кости его ягодиц врезались в плоть. На бетонном полу нельзя было найти опоры. Ночник, притушенный, был оставлен включенным. Он увидел это. Сначала не был уверен в том, что увидел, затем получил подтверждение. Крыса рыскала по покрытому маслом полу по краю ямы.

Он оглянулся и увидел, что хвост машины опустился вниз.

Он подумал о том, что перевозила машина – потерял всякую надежду поспать часок в последний час ночи – о ее весе, о том, что он сделал, и о том, что сделал Яшкин, и — Рядом с ним раздался судорожный кашель. Яшкин затрясся, его голова дернулась вверх, и он с силой потер глаза руками.

Яшкин ухмыльнулся. Затем он хлопнул Моленкова по плечу и усмехнулся. Боль в его теле была невыносимой, и Яшкин усмехнулся.

Яшкин сказал: "Я бы никогда в это не поверил. Во всем этом дерьме, на полу, я спал как младенец. Самая хорошая ночь, которую я помню. В чем дело? Ты не спал?

Моленков проснулся, чтобы подумать о чувстве вины.

Рука Яшкина лежала на плече, куда пришелся удар. ‘Я могу спать где угодно. Я чувствую себя отдохнувшим. Знаешь, Моленков, могло быть и хуже.

Моленков встал, подошел к яме, протянул руку, поднял заднюю дверцу и достал свою сумку. Он расстегнул молнию и достал бритву, немного мыла и кисточку для бритья. Он направился в заднюю часть мастерской, где находился вонючий унитаз и грязный таз.

Яшкин крикнул ему вслед: ‘Мы должны встретить новый день с уверенностью. Что за команда из нас получается".

Он вышел из ванной. Каррик включил душ на полную мощность, настолько горячий, насколько мог это вынести, и его кожу покалывало. Он думал, что вернул немного тепла своему телу. Он вытерся полотенцем от агрессии, каждое слово, брошенное в его адрес, и каждый нюанс жеста от ночных действий и встречи ожили в нем. Он переступил через промокшие костюм, рубашку и туфли, валявшиеся на ковре.

Сработала сигнализация. Он приехал в отель примерно пятнадцать минут назад, предъявил ночному портье свою гостевую карточку, иначе его бы не впустили. В зеркале комнаты он увидел себя наполовину утонувшим, растрепанным и раздетым. Он включил телевизор. Одному Богу известно почему – возможно, за компанию.

Каррик выключил сигнализацию. Он стоял обнаженный в центре комнаты, морщился и впивался ногтями в кожу ладоней, как будто это могло очистить его от того, что он натворил. Он пропустил мимо ушей оскорбления, тихо брошенные в его адрес. По телевизору показывали рекламу. Он достал из шкафа пластиковый мешок для белья и побросал в него свою одежду и обувь. Он написал на нем свое имя и номер комнаты, как будто у его работы все еще было будущее. Он оделся. Была только одна перемена. По телевизору показывали прогноз погоды. Он застегнул рубашку, завязал галстук, пригладил волосы, протер носовым платком вторые ботинки, положил в карман бумажник и мобильный телефон, у него было все необходимое, и до смены оставалось три минуты.

Он оставил белье за дверью. Прошел несколько шагов по коридору. Постучал. Если бы слежка не выследила его, если бы этот ублюдок не подошел к ступеньке в дверях на Фуггерштрассе, он не был бы сейчас у внешней двери приемной, и все было бы кончено. Влажный паспорт в влажной руке, извлеченный из влажной куртки, предложенный в Темпельхофе, и перелет домой, говоря себе, что ему наплевать, автобус до Лондона и прогулка до улицы Пимлико: ‘Извини и все такое, Джордж, но я был не готов к этому. Что-нибудь еще на горизонте? Дверь открылась, и он увидел Виктора.

Каррику показалось, что мужчина изучает его. Ему казалось, что глаза прикрывают его волосы, лицо, узел галстука, чистую рубашку, хорошо отглаженный костюм, который достаточно долго висел в шкафу, чтобы не было складок на сумке, туфли.

Каррик был поражен этим. Почему человек, пришедший на дежурство в четыре утра, должен четыре часа валяться на диване в приемной, принимать душ и бриться, как будто пришло время вечеринки, надевать чистую рубашку и костюм и менять обувь? Я не мог ответить на этот вопрос и не знал, спрашивал ли Виктор об этом. И не знал, выходил ли русский час или два назад из приемной, подходил ли к своей двери, стучал ли в нее, но ему не ответили. Виктор был в стоптанных ботинках с развязанными шнурками, мятых брюках, рубашке, расстегнутой до пояса, и без галстука. В его волосах не было расчески. Когда Виктор повернулся, чтобы взять свою куртку, Кэррик увидел пистолет у него за поясом.

- Есть что-нибудь, что я должен знать? - спросил он.

Ему показалось, что Виктор улыбнулся, но он не был уверен в этом, затем покачал головой.

-Какая программа на утро? - спрашиваю я.

Теперь Каррик был уверен, что Виктор улыбнулся и ушел.

Глава 10

13 Апреля 2008 года

Они выехали из нового центра Берлина.

Каррик сменился с дежурства в приемной. Он пропустил завтрак и пролежал в постели около часа. Затем Виктор громко постучал в его дверь и сказал, чтобы он одевался и был готов выйти через десять минут. Он почувствовал в этом человеке другое настроение; что-то самодовольное, довольное, как будто решение было принято.

Виктор был за рулем, Каррик - рядом с ним, Босс - на заднем сиденье. Никаких разговоров. Виктор сосредоточился на движении в конце часа пик, но они выезжали из коммерческого района с башнями из стекла, стали и бетона и ехали по старым улицам. Многие вывески там были на турецком, и появился уличный рынок с длинным рядом прилавков, тянувшихся вдоль канала. День только начинался. Одежда висела на вешалках, мясо было выставлено на всеобщее обозрение, овощи и фрукты были аккуратно сложены пирамидами. Из радиоприемников и динамиков доносилась музыка. Каррик не знал, где он находится, потому что ничего не знал о Берлине. Он также не знал, куда они направляются, потому что ему не сказали; спрашивать было неправильно. Он сидел рядом с Виктором, разглядывал тротуар и играл роль телохранителя.

Он думал, что его Начальник был подавлен и что, напротив, Виктор обрел уверенность. Он предположил, что маршрут и пункт назначения были согласованы Йозефом Гольдманном и охранником, но сам он не был в курсе событий.

Каррик почувствовал растущую опасность, но не смог идентифицировать ее, поэтому не смог ответить. Это было то, о чем они бесконечно говорили в SCD10. Ощущение опасности и реакция на интуицию были темами, над которыми они размышляли ежедневно. В SCD10 существовал неписаный закон, согласно которому безопасность офицера была превыше всего, но он думал, что закон не имеет никакого отношения к Гольфу, который отчитал и унизил его в дверях офисного корпуса. В SCD10 существовал установленный тактический подход, основанный на конкретике и обобщениях. От агента не ожидали, что он будет рисковать своей безопасностью, продвигая расследование на лишнюю милю. Там, где это возможно, встречи с целями должны проводиться в общественных местах, ресторанах, барах и вестибюлях отелей, чтобы подкрепление могло быть достаточно близко, чтобы вмешаться; и были те темные времена неопределенности, когда нельзя было увидеть агента воочию, и говорили, что те времена для кураторов были похожи на старые космические снимки, когда возвращающаяся капсула была на входе в атмосферу и радиосвязь была потеряна, и они должны были ждать, когда будет подан позывной, чтобы снова увидеть своего человека. В офисе в Пимлико, за чаем и кофе, они также сказали, что первое правило для агента под прикрытием - составить представление о пути отхода. Где была дверь? Куда она вела? Теперь Каррик не знал, где поблизости есть огнестрельное оружие – было ли оно вообще, – и он понятия не имел, где должен быть путь к отступлению, но его чувство опасности нарушило тишину в машине.

Они прошли мимо уличного рынка.

Здания вокруг него были еще более обветшалыми.

Здесь царила серость заброшенности. Тени падали все дальше и глубже.

Женщины, дети, старики в кепках, с сигаретами, торчащими изо рта, уставились на большую машину, пересекающую их территорию.

Затем они выехали за пределы квартала, и дождь сильнее забарабанил по ветровому стеклу, дворники заработали быстрее.

В тупик. Там были стальные ограждения безопасности, увенчанные шипами и мотками колючей проволоки. Ворота были открыты. Возле него стоял мужчина и махал Виктору рукой, приглашая внутрь. Каррик не мог разглядеть лица мужчины, потому что его рот и щеки были замотаны шарфом. В зеркале было видно, что ворота за ними закрылись. Первым правилом офиса в Пимлико было знать маршрут выхода: он знал – это были ворота в проволочном заборе с шипами. Ему показалось, что позади него дыхание Йозефа Гольдманна участилось, а рядом с ним Виктор ухмыльнулся. Машина затормозила перед старым кирпичным складом. Некоторые окна были открыты непогоде, стеклянные панели разбиты, а некоторые были заколочены. Вода каскадом лилась из двух бесполезных желобов, а в пространстве под карнизом росла трава. В кирпичной кладке , там , где Виктор остановил машину , была маленькая дверца

Они прошли, сначала его Начальник, затем Каррик и Виктор … Ребята пришли в SCD10 и прочитали лекцию. Некоторые были из ФБР, но большинство были пожилыми мужчинами, которые зарабатывали на жизнь работой под прикрытием. Некоторые разбирались с этим – с тем, что творилось в голове Каррика и было громче будильника у его кровати, – а некоторые говорили об этом только тогда, когда их спрашивали. Да, все они искали пути отхода. Нет, они никогда не прибегали к отговорке и бегству. Да, все они чувствовали инстинкт опасности. Нет, они никогда не увольнялись, не выбрасывали эту чертову лампу в окно и не находили предлога, чтобы выйти через дверь и повернуться спиной к бизнесу. Последний сотрудник ФБР, приезжавший в Пимлико, использовал слово ‘замороженный’ для описания сотрудника под прикрытием, которого уволили, потому что сочли опасность слишком большой … Ни единого шанса, что главный шишка по имени Гольф вытащит его оттуда - ни единого чертова шанса.

Их ноги хрустели по битому стеклу, и однажды его Начальник поскользнулся на полу коридора. Кэррик подумал, что, возможно, наступил в дерьмо какого-нибудь бездельника или собаки.

Они прошли через дверь, которая безумно болталась, и оказались на полу, который когда-то был фабрикой с полностью разобранным оборудованием. Из световых люков на высокой крыше снова полился дождь, разбрызгиваясь и отскакивая. Должно быть, из-за шума, который они производили, но когда они оказались посреди открытого пространства, раздался крик, который эхом разнесся в пустоте. Его Начальник повернулся на звук.

Перед Карриком была перегородка из деревянных досок. Крик раздался снова. Его Начальник оглянулся, казалось, прикусил губу, затем направился к ней. В конце перегородки их ждал Михаил. Он встал перед Йозефом Гольдманном, заставил его замедлить шаг, затем указал в сторону. Глаза заблестели, остановились на Кэррике, и он указал себе за спину. В центре помещения стоял стул.

Пути к отступлению не было. Стул был привинчен к бетонному полу и имел толстые, сильные подлокотники. Он был похож на тот, что подавал его дед в столовой, где семья ела только по воскресеньям после утренней службы, но у дедушкиного резчика не было кожаных ремешков с пряжками, прибитыми к подлокотникам. В ножках стула виднелись засохшие пятна, которые никто не оттирал. Михаил жестом пригласил Каррика подойти к креслу. Он увидел стол с аккумуляторной дрелью на нем и маленькую цепную пилу наполовину под ней.

Реувен Вайсберг сел поближе к столу, и Йозеф Гольдманн подошел к нему. Каррик увидел, что свет, жизнь и кровь отхлынули от щек его Босса.

Он встал перед креслом, Михаил - перед ним. Кэррик увидел бородавку на правой стороне его носа, шрам на щеке и все те места, где от прыщей остались воронки. Он почувствовал запах изо рта мужчины и подумал, что Михаил ел крепкую салями меньше часа назад. Его руки были выдернуты, и нога Михаила вошла между его ног, чтобы немного раздвинуть их. Его обыскали. Толстые мускулистые пальцы были у него под мышками и на пояснице, на поясе брюк, ощупывали швы, спускались к промежности, надавливая на пах Каррика. Это был самый лучший поиск провода, какой проводила бы полиция. Не было ни провода, ни микрофона, ни диктофона, ни передатчика, ни батарейного блока, который он мог бы найти. Михаил отступил назад и жестом пригласил Каррика сесть.

Кэррик не сел.

Это было то, что в SCD10 называли ‘разгромом пыли’. Инструкторы проповедовали, что любой агент под прикрытием должен ожидать, что его обыщут на предмет прослушивания, и они учили ответу. Ответ был вбит в голову новобранцам.

Был момент, когда удивление омрачило лицо Михаила, и он попытался вдавить Каррика в кресло. Его кулак задел грудь Каррика.

Пути к отступлению нет. Вызвать подкрепление невозможно. Каррик сделал полшага вперед, быстро и неожиданно.

Реувен Вайсберг увидел размытое движение и шок, отразившийся на лице Михаила. Видел это и наслаждался этим. Два бойцовых петуха сошлись друг против друга, или две изголодавшиеся крысы, и неплохое развлечение – за исключением того, что дело было поважнее актерской игры.

Каррик дернул Михаила за руки вверх, развернул его, прижал к перегородке, затем пинком раздвинул ему ноги. Рувим понял. ‘ Я разрешаю это, ’ крикнул он.

Ему сказали, что этот человек, Каррик, был бывшим солдатом. Он думал, что обращение Михаила, его телохранителя, было сделано в военной манере. Ему было интересно, когда в последний раз Михаила подвергали личному досмотру с ощупыванием паха и подмышек. Оружие, пистолет Михаила, было извлечено из наплечной кобуры, проверено, очищено, затем брошено – как бы невзначай – в его сторону. Рувим поймал его.

Он не знал об отводе в ответ на подозрения.

Это было блестяще, театрально. Он положил пистолет Махарова на стол. Этот человек, Каррик, обыскивал Михаила на предмет прослушивания, как будто ему тоже угрожали как лазутчику … Невероятно. Каррик кивнул, как будто был удовлетворен, подошел к креслу и сел, но Рувим заметил, что костяшки его пальцев побелели, когда он вцепился в подлокотники кресла. Михаил потребовал этого, Виктор поддержал Михаила. Йозеф Гольдманн, отмывщик денег, уклонился от участия. У него должно было быть свое гребаное мнение. Йозеф Гольдманн привел этого человека.

Теперь Рувим повернулся к нему. - Говори за него.

Он презирал Йозефа Гольдманна. Рувим думал, что оказывает услугу, но никогда не принимал стратегических решений, просто был рядом, как комнатная собачка у его ног. Он приказал Голдманну повторить рассказ.

Он презирал Йозефа Гольдманна за то, что тот признал свой долг, но лишь смутно поддерживал своего человека. Он должен был прийти в ярость от оскорбления его собственного мнения тем, что с его спасителем обошлись подобным образом, став объектом подозрений. Рувим откинулся на спинку стула. Это была работа для людей, которые были с ним с первых дней строительства крыш в Перми. Пятнадцать лет назад он сам руководил когда-то набранными из государственной безопасности крепкими парнями, и они последовали за ним. Ради Рувена Вайсберга они спустились в канаву.

Посыпалисьвопросы.

Как к Каррику подошли?

Что делал Каррик перед приближением?

Почему он решил работать на Йозефа Гольдмана?

Трюки, брошенные в игру. Перед кем отчитывался Каррик? Как часто он отчитывался? Трюки вперемешку с вопросами … Реувену было трудно понимать вопросы Михаила на английском языке, некоторые из которых были заданы агрессивно, а некоторые тихо, но его меньше интересовали ответы, чем лицо человека, сидевшего в кресле.

Когда он уволился из армии? Сколько времени прошло между увольнением из армии и его первой работой телохранителем? Сколько работодателей? Сколько работодатели ему платили? Виктор нацарапал ответы. Он будет говорить по телефону с Григорием, сообщая ему детали для проверки. Как часто он видел Саймона Роулингса до того, как было сделано предложение о работе? Как часто он встречался с этим контактом? Что он знал о деловых операциях Йозефа Гольдманна? Он не заметил допущенной ошибки и не распознал уклонение от ответа – но это было рано.

Каррику было велено предъявить свой мобильный телефон. Он так и сделал, и Михаил передал его Виктору. Вопросы, в большинстве своем повторяющиеся, задавались по мере того, как Виктор нажимал на клавиши и открывал память. Были предложены ответы, все повторяющиеся. Рувима заинтересовало, что этот человек, Каррик, использовал несколько слов, чтобы объясниться. Не болтал без умолку, не говорил четырьмя способами то, что можно было сказать одним, предложил минимальное объяснение. Виктор наклонился к нему и прошептал, что с тех пор, как Каррик добрался до Берлина, на его мобильный не поступало ни одного звонка.

Но было еще рано. На столе лежала аккумуляторная дрель, а под ней - бензопила.

‘ Ты слишком удобен. Ты кончил слишком легко. Ты ничего не объясняешь.

- Я уже объяснил это.

- Кто для вас Йозеф Гольдманн?

- Мой работодатель.

- За что умереть?

"Делать то, за что мне платят".

‘ И докладывать старшему офицеру? Сколько раз?

‘ Ты несешь чушь. Ты ничего не знаешь.

-Как часто вы встречались со своим контролером?

- Вы когда-то были полицейским?

Рувим увидел, как Михаил вздрогнул. — Я спрашиваю...

‘ Ты был никудышным полицейским. У нас в Ираке были следователи, а из тебя не вышел бы даже младший.

Михаил сплюнул: "Ты - ангел, когда кто-то-то выходит на улицу ипредположительно,,, нападает на Йозефа Гольдманна, и у тебя есть шанс блеснуть … Это было удобно. Да?"

‘ Никогда не был в боевой обстановке? Нет? Ну, ты же не знаешь, не так ли, как реагирует мужчина? Слишком чертовски невежественен".

- История, скажу я вам, слишком хороша.

‘ Спросите мистера Голдманна. Он был там, а вас не было.

И ангел – во что мы должны верить – готов отдать свою жизнь за человека, который ему незнаком. Почему? Почему?"

Виктор был близко к Рувиму. Теперь он сдвинулся с места, отодвинулся и держался поближе к перегородке, двигался по-кошачьи тихо, чтобы оказаться за стулом, был готов нанести удар … и Йозеф Гольдманн не стал вступаться за своего человека.

Ответ был тихим. - Если бы ты был в бою, ты бы знал, но ты не был, поэтому не знаешь.

Рувим подумал, что этот человек, Каррик, не ошибся, но все же было еще рано. Его заинтересовало, что мужчина нанес ответный удар, не был запуган – должно было быть, если бы подозрение было обоснованным.

Моленков задал вопрос, который крутился у него в голове с тех пор, как они выехали из гаража. - Для чего это?

Рядом с ним, Яшкин нахмурился, - что это , что это?’

— Мы берем вещь, продаем ее, мы...

‘ Ты можешь называть эту штуку по имени – она не кусается. "Жуков", как ты знаешь, это небольшой атомный боеприпас для подрыва. У него серийный номер RA-114. На данный момент он безвреден. Вы можете поговорить об этом.

‘ Ты всегда перебиваешь меня. Я размышлял вслух. Я...

‘ Ты болтал, как старый дурак. Я повторяю: “Что за”? Расскажи мне.

Бывший офицер-политрук мог позволить своим мыслям течь свободно, потому что двигатель "Полонеза" работал ровно. Их кошельки были наполовину пусты, но ему показалось, что машина получила лучшую и более тщательную доработку, чем за последние десять или пятнадцать лет. Плоская сельская местность осталась позади, и ему почти нечем было заняться , еще меньше – тягаться с бременем, которое, казалось, разрасталось в его сознании подобно вирусу – назойливому и нежеланному.

Он, запинаясь, произнес то, что хотел сказать. ‘ Нам платят, таков уговор - мы договорились. Нам платят и...

‘Нам платят миллион американских долларов. Мы делим миллион американских долларов на две равные части. История заканчивается".

‘ Сотрудники службы безопасности всегда высокомерны. Они перебивают.

- А замполит? Разве замполит не высокомерен? Самый непопулярный и нелюбимый человек в лагере - это замполит. Правда или ложь? Верно.

‘ Я уступаю. Я не хочу драться. В лагере есть два непопулярных и нелюбимых человека. Ты был одним, а я - другим. Нас никто не любил, и нам было все равно. Для нас нелепо ссориться. … Для чего это?"

Это, конечно, было давно в прошлом. Иногда он мог подумать о том, кем был полковник Игорь Моленков. Если поступал вызов к чиновнику, ученому или менеджеру явиться в назначенный час в кабинет замполита, любой человек, каким бы старшим он ни был, потел, ерзал, терял сон и кропотливо пересказывал в деталях, что он кому–то сказал в неосторожный момент, с сарказмом в сторону - и донес ли этот человек на него? Его единственным другом был офицер службы безопасности, который обладал такой же властью подрывать уверенность человека в себе: тихое замечание в столовой о том, что документы, признанные секретными, были вывезены из охраняемых зон, могло повергнуть любого, кто работал в Арзамасе-16, в трепет. Но теперь у них не было никакой власти.

- Для чего?

- Друг мой, ты не облегчаешь мне задачу.

‘ Бей меня по ушам, почему бы тебе этого не сделать? И предупреди меня о правом повороте в Трубцевске и дороге на Погар. Я слушаю.

Моленков тяжело вздохнул. - Половина миллиона американских долларов, за что это?

Ответа нет.

Снова попытался Моленков. ‘ Что я буду делать с половиной миллиона американских долларов? Это за жестянку под кроватью? Это для квартиры в Каннах, или в Ницце, или на берегу Черного моря? Это для накопления или траты?"

Яшкин держался середины прямой и узкой дороги, поджав губы и нахмурив лоб, но ничего не ответил.

‘Сейчас меня поддерживает гнев, ’ сказал Моленков, - вызванный тем, что со мной сделали. Увольнение. Моя пенсия выплачивается нерегулярно. Мой статус изменен. Зимой мне холодно и я замерзаю из-за стоимости топлива, круглый год я голоден, потому что мне приходится искать на уличном рынке самую дешевую еду. Повсюду вокруг меня коррупция, преступная анархия, болезнь Спид и пагубное влияние наркотиков ... Итак, мой друг, что я буду делать с половиной миллиона американских долларов?"

Мимо промокших полей и реки, готовой выйти из берегов, мимо мокрых лесов, за коротким горизонтом, затянутым низкими облаками.

Мы говорим об этом, шутим и мечтаем о квартире в Сочи или на берегу Средиземного моря и о богатстве, которое придет от продажи ее ... Друг мой, ты бы уехал из Сарова? Твоя жена хочет, чтобы оставшиеся годы она провела рядом с монастырем, в тихом обществе преподобного Серафима. Ей захочется подмести там полы и принести цветы, поразмышлять над историей его святости, когда воры избили и искалечили его, когда он доказывал перед судом, что к ним должно быть проявлено милосердие. Она хотела бы быть в Сарове, чтобы отпраздновать день его рождения и годовщину его канонизации. Не важно для тебя или для меня, мой друг, но она не поедет с тобой. Ты бросишь ее? Возьмете ли вы деньги, поедете обратно в Саров и положите их в жестянку? Тратьте их медленно, опасаясь привлечь внимание к новообретенному и необоснованному богатству? Я спрашиваю вас, для чего это?"

Яшкин сказал: "Я думаю, мы близки к повороту. Следующая деревня - Трубчевск, и я думаю, что дорога на Погар будет отходить от главной улицы.

‘ Вы не можете мне ответить? С растущим отчаянием Моленков швырнул вопрос Яшкину. - Или ты этого не сделаешь?

- Важно не пропустить поворот в Трубчевске, - ровным монотонным голосом сказал Яшкин, - иначе нам придется отклониться от маршрута на много километров.

Моленков сказал: "Расскажите мне, потому что я хочу услышать еще раз, как вы достали эту штуку".

Ему сказали. Детали никогда не менялись. Дюжину раз за те два месяца, что прошли с тех пор, как Виктор, друг его погибшего сына, приезжал в Саров, Яшкин рассказывал ему эту историю. Все это чушь собачья, блеф и авторитет ранга, скрипучая телега, ворчание новобранцев и приветствия часовых. Он не мог не рассмеяться.

Моленков сказал: "Сегодня, конечно, было бы невозможно вытащить ни одного".

‘ Потом там было окно, и оно было широко открыто, - сказал Яшкин. Полагаю, теперь оно закрыто. Тогда, как это сделал я, ты мог бы пройти через это.

В тот день, в тот час американский генерал Стратегического командования был гостем русского генерала из 12-го управления. Он осмотрел зоны хранения и бункеры Федерального ядерного центра за пределами Сарова в Нижегородской области. Американец считал себя надежным другом русского и сопровождал своих коллег на ракетные объекты на Среднем Западе Соединенных Штатов. Как опытные военные, они говорили на схожем языке. Был объявлен перерыв на кофе, и появилась возможность остановиться с комфортом. Американец использовал это время, чтобы тихо говорить в портативный диктофон, который он носил с собой, чтобы лучше запомнить свои мысли, когда дело дойдет до написания отчета, который будет изучен комитетом конгресса.

Это был шепот. ‘ Я полагаю, что старые подозрения и опасения по поводу безопасности в Сарове теперь беспочвенны … Я видел на учениях бойцов Спецназа, которые сейчас развернуты по периметру базы, и они работали с боевыми вертолетами. Это элитные войска, хорошо мотивированные и хорошо оплачиваемые … Старые истории о том, как научные сотрудники выходили на улицы в демонстрациях и, по сути, устраивали забастовки на основании невыплаты заработной платы, несомненно, остались в прошлом. Мне показали участки внешнего и внутреннего ограждения вокруг зон хранения, которые оснащены высокотехнологичными датчиками безопасности, подаренными США и идентичными тем, что установлены на нашем предприятии в Лос-Аламосе, Нью-Мексико, и я уверен, что мелкие кражи оборудования и материалов теперь заблокированы. Для меня открыли один бункер для хранения ядерных боеголовок. Он находился за двумя дверями, усиленными сталью, которых было достаточно, чтобы выдержать взрыв любой обычной или ядерной бомбы. Мне сообщили, что военные 12-го Управления хорошо разбираются в персонале, занимающем ответственные должности, и они тщательно проверены. Выводы по итогам визита сюда: Саров находится в руках серьезных, высококлассных людей. Я не верю, что утечка возможна, и подчеркнуто отрицается, что любая подобная утечка боеголовок или материалов имела место в прошлом".

‘ Вот оно. Идите направо. Это поворот на Трубчевск, - сказал Моленков.

Яшкин поблагодарил его. Его друг сказал накануне, что он обещал постараться не говорить об этом, но может и не выполнить свое обещание ... И в центре этого населенного пункта, где не было ни одного указателя, он крутанул руль и повернул направо.

Неужели этот человек не может перестать говорить?

Моленков спросил: "Где, друг, будет труднее всего?"

Яшкин ответил: ‘На границе. Мы пересекаем ее завтра. Моленков, вы говорите, чтобы услышать свой собственный голос, когда вам страшно, или из-за глубины вашего мнения? Завтра мы столкнемся с серьезными трудностями. Завтра мы пересекаем границу. Не спрашивайте меня, что находится на границе с нашей стороны или с белорусской, потому что я не знаю. Я ничего не знаю о тамошнем оборудовании. Если и есть оборудование для обнаружения, я не знаю, насколько оно сложное или чувствительное. Пожалуйста, друг мой, мы можем просто поехать?"

‘ После границы нам предстоит пройти еще пятьсот километров. Как ты будешь себя чувствовать потом?

‘ Отлично. Мы идем к реке, где встретимся с работодателем твоего Виктора. Я думаю, что в своей профессии он человек со способностями.

‘ Он криминальное отребье, ни больше ни меньше. Однако при нем будет миллион американских долларов.

Мои знания о таких людях – очевидно, ограниченные – говорят мне, что он будет осторожен, и все люди, которые с ним. Трудность заключается в границе, а не в людях, которые заботятся о своей безопасности. Моленков, пожалуйста, дай мне немного гребаной тишины. Такие люди понимают безопасность так, как я никогда – и я не стесняюсь это признать – не понимал".

Виктор схватил его за горло, но это было вторым движением Виктора.

Михаил подал сигнал, и первое движение Виктора было к запястью, затем к ремням, и его пальцы с трудом застегнули пряжку на место. Михаил пристегнул другое запястье к ручке кресла. Он давно скучал по Виктору, своему старому другу и боевому товарищу. Это был плохой день, когда Виктора отправили в Лондон.

Он завел бензопилу. В ноздри ударил дым. Потребовалось четыре рывка, чтобы завести двигатель, и он увеличил обороты так, что цепь заскрипела по зубьям. Теперь пила была рядом с ногами англичанина, но вне досягаемости его ударов. Он работал на холостом ходу и трещал. В основном бензопила была выставлена напоказ, и он не любил ею пользоваться из-за крови, которая бросалась ему в лицо, но он пользовался ею, когда считал это необходимым, в Перми, Москве и Берлине.

Михаил держал аккумуляторную дрель и нажимал указательным пальцем на спусковой крючок.

От дрели было меньше беспорядка.

Задавая вопросы, склоняясь над человеком, иногда выкрикивая, иногда шипя, он пытался вызвать страх – и потерпел неудачу. Теперь он чувствовал, что у него мало времени. В Перми, в первые месяцы с тех пор, как он перешел на работу к Реувену Вайсбергу – вместе с ним был и Виктор, – ему вбили в голову, что он должен сеять страх. Без страха он был нигде, крыши не продавались, клиенты не приходили, конкуренты не отступали. Ему хорошо платили за то, чтобы он наводил страх. У него было мало времени, он знал это, потому что Йозеф Гольдманн хныкал, как гребаный ребенок, а Рувим Вайсберг дважды поерзал на стуле, словно ему было скучно, что допрос не привел ни к каким признаниям. По лбу мужчины струился пот. За свою работу в Госбезопасности он провел достаточно допросов и редко испытывал необходимость повышать голос. Теперь, когда перед ним стояла неудача, он выкрикивал вопросы, держа дрель вплотную к коленной чашечке. Михаил никогда в своей жизни не ходил в православную церковь, никогда не опускался на колени, никогда не возносил молитву и не верил в ангелов. Он не верил этому проклятому человеку, но чувствовал исходящую от него угрозу.

Его крики усилились, они были бессвязными. Он смешивал английский язык со своим собственным. ‘Кто вами управляет? Полиция или разведка? Как вы можете связаться со своим контролем?" Нападение на Голдманна было сфабриковано, вы этого не признаете? Каково сообщение вашего руководства? Чего они хотят? Цель - Голдманн или Реувен Вайсберг? Они знают о доставке? Это отмывание наличных или доставка?"

В ответ повторилось: ‘Я ответил на это... ответил на то...’ Тишина, когда вопросы были на русском.

Его рука задрожала, и наконечник сверла отклонился в нескольких сантиметрах от брюк над коленной чашечкой. Он не смог испугаться. Его рука напряглась. Это было то, что сказал ему Виктор, и раньше это не казалось важным. Михаил хватался за соломинку, он тонул.

‘ Ты оставила за дверью своей комнаты для стирки промокшую одежду. Почему ты была на улице ночью, под дождем? Ты встречался со своим начальством ночью?

Он увидел, как его человек вздрогнул. Наконец...

Он ударил еще раз, и наконечник сверла пролетел в пяти сантиметрах от коленной чашечки. ‘ Шел дождь. Тебя не было дома. Ты справился со своим контролем.

Дыхание участилось. Михаил держал дрель ровно, позволяя ей вращаться. Он ждал признания, и улыбка растянулась на его губах.

Он услышал: ‘У Рувена Вайсберга, твоего работодателя – придурка - пулевое ранение в руку. Я видел это. Где ты был? Трахался со шлюхой или запустил руку в штаны парню? Где ты был, засранец, когда застрелили мистера Вайсберга?"

Он собирался вонзить наконечник сверла в штанину, прикрывающую коленную чашечку. Голос позади него был тихим шепотом. - Хватит.

Он остановился. Михаил позволил пальцу соскользнуть со спускового крючка, и питание отключилось. Он никогда бы не ослушался инструкций Рувена Вайсберга. Вайсберг был единственным человеком, которого он боялся, и он был на волосок от успеха, но он не ослушался бы приказа. Аккумуляторная дрель выскользнула у него из пальцев. Она отскочила от бетона и расплескалась в луже дождевой воды.

Голос позади него произнес: "Освободи его".

Рядом с Рувеном Вайсбергом, дрожа и всхлипывая, стоял Йозеф Гольдманн.

Когда Михаил наклонился, чтобы освободить мужчину, их взгляды встретились. Ему показалось, что глаза мужчины смеются над ним.

Он был в микроавтобусе.

Это должно было быть время, когда Шринкс излучал авторитет и компетентность, к нему прислушивались. Он сидел сгорбившись и молчал.

За целых полчаса до этого он открыл дверцу микроавтобуса, подошел к машине и сказал Лоусону, что, по его взвешенному мнению, их человек находится в крайней опасности и, судя по описанию ночных событий, находится в неподходящем состоянии для защиты своего прикрытия. Лоусон ответил: ‘Когда мне понадобится ваш вклад, я попрошу его, а прямо сейчас у меня его нет’, - после чего захлопнул дверь. Молодой человек, Дэвис, закатил глаза и пожал плечами, а Психиатр вернулся в микроавтобус.

Он раньше не работал с Лоусоном. До него дошла немного устрашающая репутация, но он списал это на зависть – в VBX этого было достаточно, – но он был в команде достаточно долго, чтобы верить каждому последнему слову из потока критики в адрес Кристофера Лоусона. Невелика милость, но, по крайней мере, этот человек был интересным объектом. ‘Интересным’, но не центром его внимания.

Его внимание было приковано к Ноябрю. С дальнего конца длинной подъездной дорожки к воротам складского двора он увидел, как въезжают машины. Затем ему резко передали бинокль Дэдайя, и на мгновение он увидел голову Новэмбер на переднем пассажирском сиденье, размытую, а затем исчезнувшую. Работать было почти не с чем, и черты лица были невыразительными, но он видел широко открытые глаза и бледность, вызванную стрессом. Он пошел к машине, к Лоусону, чтобы сказать ему, что агент беззащитен и критически уязвим, и его щеки вспыхнули от вопиющего отказа. К чему привел бы его совет, если бы он был принят? Очевидно. Войти и вывести этого человека на чистую воду – он услышал, слабый, но отчетливый сквозь крики кружащих чаек, звук бензопилы. Лоусон, этот ‘интересный субъект’, не выказал ни малейшего колебания, отказав ему. Боже, если бы у него когда-нибудь был этот человек, полный уверенности, на диване. … Его собственная наука, судебная психология, была неточной, и люди, которые, по-видимому, не испытывали никаких сомнений, всегда восхищали его.

Психиатры – он ненавидел это название, но оно прижилось – работали два дня в неделю в VBX, и им выделили каморку на втором этаже Медицинского отделения; остальные три дня он провел в больнице Университетского колледжа в олд-Блумсбери, где его прикрепили к кафедре психиатрии. Большинство его коллег в UCH лечили психические заболевания различной степени тяжести, но он исследовал все аспекты человеческого поведения – и в VBX он присутствовал на комиссиях по отбору новобранцев, оказывал влияние на планирование курсов и следил за прогрессом молодых офицеров. Обычно к нему прислушивались, и то, что он говорил, использовалось и, казалось, ценилось; это был первый раз, когда его проигнорировали, а затем отвергли, когда он вышел, чтобы высказать свое мнение.

Честолюбивым намерением этого крупного неуклюжего мужчины – за пару месяцев до его тридцать шестого дня рождения – было работать в VBX полный рабочий день. Ему понравились культура секретности и необходимости знать. В здании царило оживление. Он был энтузиастом, и ему не составляло труда признать это, и два дня в неделю, когда он пробегал трусцой по мосту и показывал свою карточку в службе безопасности, затем вводил ее в автомат на въезде и заходил внутрь, дарили ему величайшее счастье, которое он знал. Приходилось быть осторожным в выражениях. Он жил с Петрой, скульптором по дереву, в двухкомнатной квартире жилищной ассоциации в Ислингтоне. Он не мог выболтать ей о том, что его величайшее счастье - работать. … Петра, колотившая по дереву зубилом и молотком в своей студии, спонсируемой советом, не знала, где он был. Скрытность этой жизни, вплоть до того момента, когда он сидел в тесноте в микроавтобусе и испытывал боль в сведенных коленях, приводила его в восторг.

Он считал, что теперь это честолюбие находится под угрозой.

Ему стало интересно, услышит ли он крик ужаса, агонии даже на таком расстоянии и сквозь крошащуюся кирпичную кладку здания далеко впереди.

Если бы он вернулся в VBX, будучи неотъемлемой частью команды, которая потеряла свой самый ценный актив, своего агента на местах, его амбиции рухнули бы. Ему нужна была операция, чтобы добиться успеха. У него были длинные волосы, которые падали на воротник рубашки, и его пальцы перебирали их. Девушка грызла ногти, Багси неподвижно смотрел перед собой, а Мертвоглазый снова и снова напевал одну и ту же проклятую мелодию. Затем он увидел, как на коленях Денниса замигал огонек приемника.

Микроавтобус быстро давал задний ход, и когда Психиатр выглянул в заднее окно, ему было видно, как машина сворачивает за угол.

‘ Не обращайте на меня внимания, ’ сказал Психиатр, и напряжение достигло и его. - Что происходит?

- Адриан нашел выгодную позицию, откуда мы можем наблюдать, - сказал Деннис.

Он думал, что они увидят, как из здания выносят тяжелый сверток, двое или трое мужчин принимают нагрузку на себя. Он понял, что так мало знает о торговле VBX. Было просто и прямолинейно присутствовать на отборочных комиссиях и заставлять молодых мужчин и молодых женщин излагать свои резюме и все сомнительные причины, которые они придумали для поступления на Службу. Но сейчас все было по-другому: он увидел, всего лишь на мгновение, лицо человека, доведенного до предела и знающего это.

Психиатры могли бы многое сказать, если бы его спросили … Можно было бы сказать, что агент, работающий вне досягаемости подкрепления, должен обладать высшей мотивацией, не мотивацией рыцаря-крестоносца, борющегося с преступностью, а иметь вызванную самим собой потребность в успехе, и получать от этого по полной программе. Можно было бы сказать, что определенная степень стресса полезна агенту, что отсутствие стресса ведет к самоуспокоенности, но уровень стресса по ту сторону кирпичных стен был за пределами его опыта психолога. Он любил говорить, когда кандидат покидал комнату для собеседований и перед тем, как вызывали следующего, что ему нужен "организованный ум’.

Они стояли у двери заброшенного трехэтажного здания, на которой виднелись древние дыры от пуль. В дверном проеме была щель, там, где был отодвинут прибитый барьер. Психиатры думали, что он получит кровавый вид с трибуны, когда тело вывозят на утилизацию.

Ему никто не помог, да он и не стал бы просить о помощи.

Там была старая лестница, на которой отсутствовала каждая вторая или две из трех деревянных ступенек. Те, что были на месте, скрипели и протестовали под своим весом. На самых больших промежутках Лоусон опускался на колени, ползал и обходил свободные места, но никто не оглядывался, чтобы посмотреть, способен ли он, черт возьми, соревноваться. На втором этаже здания – когда-то многоквартирного – был дверной проем и дальнее окно, птичий помет на половицах. Проблема заключалась в том, что птичий помет лежал на оставшихся досках, а их было не так уж много. Он помедлил в дверях. Адриан стоял у окна. Дэвис и девочка-кукушка Чарли прошли половину комнаты и наступили на балку, которая когда-то поддерживала доски, не намного больше, черт возьми, чем пара дюймов в поперечнике. Дэвис шел первым и хорошо сохранял равновесие, вытянув руку за спину, и ее пальцы легли на его пальцы. Она шла в ногу с ним. Перепад между досками и балками до первого этажа должен был составлять двадцать пять футов. Как будто они бросили жребий и проигравший пошел первым, Багси ступил на перекладину, а Шринкс вытянул руку, крепко держась за плечо перед собой, и, возможно, его глаза были полузакрыты. Он знал, что они не могли отступить, потому что он был у них за спиной. Он ждал своей очереди. Возможно, в здании побывали скваттеры. Настала его очередь. Вода хлынула вниз, тяжелая и непрерывная, не долетела до балки менее чем на полфута и продолжила спуск. Он слышал ее плеск далеко внизу. Балка дрогнула, когда Багси и Психиатр присоединились к Адриану, Дэвису и девушке на единственной доске под окном. Лоусон перешел на другую сторону. Они не смотрели на него. На последнем шаге ни одна рука не протянулась. Он сдержал дыхание.

Он встал рядом с Адрианом. Оттуда открывался прекрасный вид на еще не застроенное место взрыва, на дорогу, которая никуда не вела, на здание из выветрившегося кирпича и маленький дверной проем в нем. Он увидел припаркованные там машины и человека, который наблюдал за воротами.

Дождь усилился.

Затем Дэвис сказал: ‘Что ж, мистер Лоусон, вот мы все здесь, с видом с большого круга. Что это будет за шоу? Трагедия или комедия с кучей смешков? Что касается меня, я делаю ставку на трагедию. Я думаю, довольно хорошо известно, что российская организованная преступность становится такой же порочной, как и любая другая – если только это не албанцы в день красной буквы. Вы могли бы – черт бы вас побрал, мистер Лоусон – вчера вечером вытащить этого беднягу из сточной канавы, когда он был повержен и избит, и объявить время для всего этого, дать свисток. Не в твоем стиле, да? Устроил ему словесную взбучку и отправил обратно в змеиную нору. Полагаю, вы следовали указам, записанным на кровавых табличках, несравненного Клипера Рида … Что ж, посмотрите, куда это привело нашего человека.

Он хорошо помнил рассказ Клиппера о встрече на скамейке в парке на южной окраине города Гданьска, под валами крепости, построенной Наполеоном. С Клиппером был молодой поляк, которому только что исполнился двадцать один год, работавший в подразделении железных дорог, расчищавшем пути для военных перевозок. Парень был пристегнут и отказывался продолжать предоставлять информацию о расписании и содержании движения, которое происходило глубокой ночью. Клиппер отхлестал его своим техасским языком. Добился еще двух безрезультатных падений. Во втором указывалось, что через транспортную станцию Гданьска проехали двадцать четыре пусковых установки МАЗ-543 с установленными на них ракетами "Скад-Б", все загруженные на бортовой склад. "Скад-Б" обладал мощными взрывчатыми, химическими и ядерными боеголовками, и самой большой историей успеха Клиппера в 1978 году стало то, что он идентифицировал груз, проходящий через склад в Гданьске и далее на польскую территорию. После того, что было оставлено без ответа, не более. Парень был прав в своих оценках, что время для него на исходе. Арестован, судят заочно. Американский дипломат, высланный из Варшавы, и ответная реакция в Вашингтоне. Клиппер Рид давно скрылся с места преступления, продавая запчасти для тракторов где-то в другом месте, а парень с расписанием исчез с радаров – может быть, забит до смерти, может быть, повешен, может быть, казнен выстрелом из пистолета, но он не дал Агентству описания крупного американца. Клиппер сказал, что ему очень понравился этот парень, что он был порядочным, благородным и, вероятно, патриотом, но что его жизнь – ‘Потому что мы никогда не брезгуем, Кристофер’ – была честным обменом на знание того, что "Скад-Б", оснащенный ядерным оружием, прошел через транспортную станцию в Гданьске. В ту ночь, когда курьер – канадский студент по обмену – привез эту информацию, полученную из незакрытого письма, Клипер Рид и Лоусон прикончили две бутылки немецкого игристого вина "Эрл Грей" из кофейника.

‘ То, что ты сделал, должно лежать на твоей совести. Свистящий шепот прозвучал в ухе Лоусона. - Ты отправил его обратно. … Там, где он сейчас, эти ублюдки держат человека, которого подозревают. Это будет их чертова скотобойня. Вам это нравится, мистер Лоусон, не так ли?

Его подтолкнули локтем. Адриан передал ему карманный бинокль. Ему потребовалось мгновение, чтобы правильно сфокусироваться, и в ушах у него зазвучали голоса.

Бормотание Адриана: ‘Это невероятно. Невероятно".

- Никогда, никогда бы я на это не подумал, - одними губами произнес Дэвис.

Голос Психиатра с придыханием: ‘Все дело в Стокгольме. Это тот самый синдром ... но я не мог этого предсказать. Только вы могли бы, мистер Лоусон.

У него была четкость изображения. Йозеф Гольдманн, казалось, бежал впереди группы, как будто ему нужно было уйти из этого места, и это его травмировало. Объективы скользнули по двум капюшонам, Виктору и Михаилу, которые держались поодаль. На их лицах была разочарованная ярость, а их ноги, казалось, топали при ходьбе; Лоусон почувствовал, как смешок застрял у него в горле. Его человек, Новэмбер, появился ночью из дверей офиса, подошел слабой, шатающейся походкой к машине, и его поддерживал Рувим Вайсберг, который обнимал Новэмбера за спину, а кулаком сжимал пальто Новэмбера. Теперь он четко сфокусировался. Рувим Вайсберг протянул другую руку и, как будто они были друзьями, ущипнул Ноября за щеку. Ноябрь так и закончился бы, если бы рука Реувена Вайсберга не поддержала его. Лоусон знал, что такое стокгольмский синдром, и стремился создать его.

– Это триумф, мистер Лоусон, - сказал Адриан, - и нам нужно действовать быстро.

Они подбежали к лестнице и стали спускаться, перепрыгивая через щели там, где ступени были вынуты. Багси и Психиатры помогали друг другу. Никто из них не оглянулся. Лоусон двинулся за ними. Чертовски далеко за шестьдесят один год, почти на пенсии. Покачивался на перекладине. Не следовало смотреть вниз. Услышал их стук по ступенькам. Почувствовал, что умирает, но Лоусон не вскрикнул, затем, казалось, увидел лица Лавинии, своей жены, и Гарри, своего сына. Они отвернулись. … Зацепился правой ногой за чертову балку и держался за нее левой рукой. Был подвешен. Мог посмотреть вниз и увидеть, как они все быстро пересекают вестибюль, не поднимая глаз. Подумал, что левая рука вот-вот выйдет из сустава. Тогда он упадет. Углы наклона балки были достаточно острыми, чтобы отсечь ему правую ногу у колена, и тогда он упадет. Напрягся. Подтянулся. Сидел верхом на балке и тяжело дышал. Прополз по ней и добрался до дверного проема. Его пальцы вцепились в стену, и он встал, спустился по ступенькам и пересек холл. Забавно, что впервые с тех пор, как он приехал в Берлин, он подумал о своей жене и сыне.

Машина уже уехала, но его ждал микроавтобус. Он забрался внутрь.

Он заговорил тихо, не шевеля губами: ‘Именно так, как ты и говорил, старина … Пожалей меня, Клипер, в компании со всеми этими проклятыми Томасами.

Виктор с каменным лицом вел машину.

Йозеф Голдманн положил руку Каррику на плечо, наклонился вперед и прошептал ему на ухо: ‘Как ты узнал, Джонни?’ Прикидывайтесь тупицей и невеждой. - Знаете что, сэр?

‘ Откуда вы узнали, что Михаил был с Рувимом Вайсбергом во время стрельбы и не реагировал до тех пор, пока не прозвучал выстрел, и только Рувиму повезло, что пуля задела плоть руки, а не грудь или череп? Откуда ты это знаешь?

‘ Я этого не знал, сэр. Я догадался. У меня не было бы коленной чашечки, если бы я кое о чем не догадался.

Смех за спиной, но глухой.

Когда в Рувена стреляли, Михаил не трахал шлюху, и он не мастурбировал молодому парню. Он был там, Джонни, но его реакция была медленной. Ты не медлил, когда на меня напали. Это была хорошая догадка.

- Да, сэр.

Глава 11

13 Апреля 2008 года

Он был оцепеневшим и тихим. Каррик сидел на кухне в квартире. Бабушка ходила вокруг него, но казалось, что его там нет. На столе рядом с его локтем стояла кофейная кружка, и он кивнул, но не получил ответа. Бабушка проводила время за мытьем посуды и кастрюль в раковине, затем вытирала их и убирала в шкафы. После этого она готовила еду, чистила овощи и снимала косточку с холодного мяса. Он верил, что она относится к нему настороженно, но чувствовал, что ее подозрение было укоренившимся, а не личным.

Приготовив ему кофе, она взяла с кухни поднос – четыре кружки и дымящийся кофейник – и отсутствовала две или три минуты. Каррик не двинулся со своего стула за столом. Рувим и Михаил, его Начальник и Виктор были в другой комнате, если бы дверь была открыта, он мог бы услышать их слабые голоса, но используемый язык был выше его понимания. Михаил принес поднос обратно.

Он отнес его на кухню и поставил на сушилку. Каррик ожидал бы какого–нибудь краткого выражения благодарности - очевидного, независимо от используемого языка – а затем, чтобы Михаил вернулся на собрание. Он этого не сделал. Каррик наблюдал за ним. Михаил смыл остатки кофе с кружек и ополоснул кофейник, затем взял тряпку и вытер их, сделал это осторожно и поставил кружки на полку в шкафу. Кэррик расценил это как слабый, но безошибочный признак рабства.

Все мысли, которые были у него в голове, крутились вокруг быстро вращающегося наконечника дрели. Каррик не мог бы сказать, насколько близок он был к признанию – кричал, визжал, делал что угодно, лишь бы заставить руку, державшую дрель, отодвинуться от его коленной чашечки. Если бы он сделал это признание, то выиграл бы себе минуту, несколько минут, полчаса жизни, но сейчас он был бы мертв. Слишком прав. Брошен. Канава, неглубокая могила. Итак, близость этого оцепенела, сделала его тихим.

В SCD10 учили, что сотрудник под прикрытием, когда на него давят подозрения, не должен пытаться выкручиваться, а должен повернуться и противостоять. "Измените направление, - проповедовал один инструктор, - бросьте им это, черт возьми, в ответ, отразите их атаку, заставьте их ответить на несколько чертовых вопросов".

"Приходите в ярость при одной мысли о том, что их обвинение окажется правдой", - сказал другой инструктор.

Все, кого стоило послушать на курсах, считали, что агент под прикрытием, работающий с преступностью третьего уровня, обнаружит, что его легенда находится под угрозой, и должен нанести ответный удар.

Его коленная чашечка была бы проткнута, в этом нет никаких сомнений. Адреналин взорвался у него во рту – чистый инстинкт выживания, не запланированный, а сделанный на совесть, – а затем мягкий ответ, выраженный словами, которых он не понял, Рувена Вайсберга.

Он все еще чувствовал хватку кулака Рувена Вайсберга на своем пальто и знал, что споткнулся бы, мог упасть, пересекая пустырь от склада к машине. Михаил стоял перед ним и, казалось, пристально смотрел на Кэррика.

Каррик уставился на него в ответ. Если бы там не было бабушки, подумал Каррик, Михаил мог бы плюнуть ему в лицо. Никогда бы не осмелился, не в ее присутствии. Решения принимались офицером прикрытия и контролером в SCD10. Все понимали, что ни одно чертово руководство не может предусмотреть непредвиденный кризис, а кризисом была аккумуляторная дрель с рукой на спусковом крючке, наконечник которой вращался в нескольких дюймах от коленной чашечки. Если бы он не увидел сморщенную рану от входа пули, когда Рувим Вайсберг сбрасывал свое пальто, если бы... Но он это сделал. Обвинение не было продумано, и это спасло его. Теперь адреналин давно иссяк, и им овладело оцепенение.

Каррик мог вспомнить слова, звуки, которых он не понимал, Достаточно, чтобы Освободить его, и он видел глаза Михаила в том танце неверия, слышал плач Йозефа Гольдманна, но именно Реувен Вайсберг встал, подошел к креслу и жестом велел Михаилу вернуться. Затем Виктор ослабил ремни и снял его с нее.

Он думал, что Рувен Вайсберг спас его от боли во время учений, а затем спас ему жизнь. Он сел в кресло за столом и уставился на осадок на дне кружки. Он бы не выжил, если бы не вмешательство Реувена Вайсберга. Он почувствовал силу этого человека через рукав кожаной куртки, увидел силу в его глазах, услышал мягкую властность голоса – и был обязан этому человеку своей жизнью.

- Я должен сказать тебе, что вечером мы выдвигаемся, - сказал Михаил.

Каррик пожал плечами, согласился, но ничего не сказал. Не стал настаивать на объяснениях – где, когда, почему? Он думал, что Михаил не поверил его отрицанию и что у него появился враг. Каррик предположил, что за внешней стороной квартала наблюдали. Они нашли его ночью, что означало, что группа наблюдения была на месте, и он предположил, что они также были за пределами склада. Они не вмешивались. Он был в секунде, двух секундах от того, чтобы дрель пронзила его коленную чашечку. Если бы не тихие слова, сказанные Рувимом Вайсбергом, он был бы мясом, избитым и бескровным.

Каррик сбился со счета, сколько раз он рассматривал последние нерастворившиеся кофейные крупинки в кружке. Он поднял глаза и нашел фотографию. Он искал в глубине и темноте деревьев, но не мог найти в этом никакого смысла. Единственный смысл, который он знал, заключался в том, что его защитником был Реувен Вайсберг, а не те, кто послал его.

Она упаковала его сумку, как всегда. - Он нужен тебе как безделушка, потому что принадлежит кому-то другому?

Он встал рядом с кроватью. Она сложила две рубашки, нижнее белье, пару джинсов, а в его сумке уже лежали тяжелые носки, которые он носил с ботинками. - Когда это я вообще хотел что-нибудь в качестве игрушки? - спросил Рувим.

‘ Потому что он принадлежит Йозефу Гольдманну. Он вам нужен именно по этой причине?

-Нет.

- Он не твоей крови и не твоей веры.

- Кровь для меня не важна, и у меня нет веры.

Она вздохнула, долго и медленно. - Ты ничего о нем не знаешь.

- Я видел его достаточно, чтобы узнать.

‘ Он тебе не нужен. У тебя есть Михаил.

Реувен сказал: ‘У меня есть Михаил, который не защитил меня. У Йозефа есть Виктор и Григорий, и они не защитили его".

- Неужели защита так необходима сейчас, что вы хотите привести незнакомца, чтобы он стоял рядом с вами?

‘Из-за того, куда мы ходим, что покупаем и кому продаем, мне нужен хороший человек передо мной, позади меня и бок о бок со мной. Хороший человек ... "

-Незнакомец.

"Проверенный человек".

Она застегнула сумку. Она была старой, потрепанной, поцарапанной. Он подумал о сумках, которые, как он видел на другой стороне улицы, носильщик внес в отель, когда приехал Йозеф Гольдманн. Их было три, и они сияли качеством. Его собственная сумка была привезена с рынка в Перми, из прилавка человека, который был его первым покупателем, купившим первую крышу, которую Рувим продал там. Двое конкурентов были избиты дубинками за попытку отобрать сделку у клиента и навязать ему свою крышу над головой. Молния работала, ремешки для рук по-прежнему были надежно закреплены, в сумке не было разрывов, из которых могло бы выпасть содержимое, и ему не нужна была более новая и дорогая сумка. Она стирала его одежду вручную и гладила ее. В квартиру не допускалась прислуга. Роскошь была недопустима.

Она спросила: "Разумно ли тебе, Рувим, доверять?"

- Я не могу следить за своими боками и спиной.

- У тебя есть Михаил.

Горечь прозвучала в его голосе тихой хрипотцой. - И он не следил за мной спереди.

- Как долго он будет тебе нужен, этот незнакомец?

Он смягчился. Он взял ее старые пальцы в свои. - Когда-то ты верила.

Она никогда бы не заплакала. С тех пор, как в детстве, когда его отец умер в исправительно-трудовой колонии от плеврита, его мать уехала на Восток, насколько это было возможно, в поисках работы певицей в баре, а его бросили с полиэтиленовым пакетом одежды в доме его бабушки, он не видел, чтобы она плакала. Он мог видеть глаза, но не дальше их остекленения. … Одна мысль постоянно не давала ему покоя. Что он будет делать, когда она умрет? Его бабушке, Анне, сейчас было восемьдесят пять лет. Она была такой хрупкой. … Он не хотел думать об этом.

Он знал эту историю, каждое слово.

Было 27 сентября. Осень быстро приближалась к лесу за забором, и в воздухе чувствовалась сильная сырость, потому что лето 1943 года выдалось скудным. В тот день из Минского гетто прибыл поезд, который перевез в наш лагерь более тысячи семисот евреев. Несколько человек были военнопленными Красной Армии.

Когда русских пленных солдат привели на нашу территорию, мы могли видеть их из барака, где мы работали. Сразу можно было заметить, что один человек среди них отличался от других. Он был высоким, с коротко остриженными волосами, выбивающимися из-под военной фуражки, с желтоватой кожей и в форме советского офицера. Они прибыли рано утром, и во время полуденного перерыва мы вышли с мест, где работали, и встретили их, когда они стояли вокруг, пытаясь сосредоточиться на том, где их сейчас держат. Я думаю, их было десять, выбранных из-за их роста и потому, что они все еще были способны работать. От них воняло грузовиками для перевозки скота, в которых они провели четыре дня и ночи без еды, воды и отхожего места.

Тот конец сентября был временем особого кризиса для тех из нас, кто цеплялся за жизнь в лагере, временем, когда отчаяние подступало все ближе. Ходили слухи. До прибытия транспорта из Минска поезда не подходили к лесным подъездным путям в течение трех недель. Ходили слухи, что лагерь должен был закрыться. Тогда мы бы не выжили. Мы жили, потому что лагерь жил. Если лагерь погибнет, умрем и мы. Все мы, кто цеплялся за жизнь, будут преданы смерти, когда у лагеря не будет цели. Ходили слухи, что лагерь "скоро" закроется.

Это мало чего дало, но в лагере – среди обслуживающих его рабочих – существовал комитет по побегу. Несколько мужчин, которые в последние месяцы ходили в лес рубить дрова, вырвались и убежали на деревья. Комитет посоветовал им, где спрятаться в первую ночь, где они могли бы найти партизан и где им следует избегать кровожадных польских фермеров и лесничих; каждый раз, когда предпринималась попытка побега, остальные члены рабочей группы расстреливались. Главой комитета был Леон Фельдхендлер, родом из Люблина.

Я этого не слышал, но другие слышали, и каждое слово из первого разговора между русским офицером и Фельдхендлером разносилось среди заключенных шепотом. Русского еврея, единственного офицера среди них, звали Саша Печерский, лейтенант. Печерский был боевым солдатом, а не поваром или водителем грузовика. Каждый обмен репликами между ним и Леоном Фельдхендлером доходил до нас посредством обмена репликами … В тот день шел мелкий дождь, и тучи низко нависали над заборами и деревьями, но в тот день над всем лагерем была темнота, за исключением северной стороны, где зарево пожара окрашивало облака в оранжевый цвет. Темнота была от дыма. Он спросил Печерского, что горит, но Фельдхендлер сказал ему не спрашивать. Он невинно спросил снова и потребовал ответа. Фельдхендлер сказал ему: ‘Это сожжение тел тех, кто приехал с вами на поезде". И Фельдхендлер рассказал Саше Печерскому о Дороге на небеса, запечатанных камерах, двигателе газмейстера Бауэра, рабочих, которые переносили тела из камер в вырытые ямы, и других, кто их сжигал. Он объяснил, почему на фоне облака и отблесков костра виднелся темный дым. Те, кто был ближе всех, говорили, что в глазах Печерского стояли слезы.

Молодой солдат стоял на шаг позади русского офицера. Я подумал, что он моего возраста. Гладкое лицо, без бороды или усов, и пушистые волосы на щеках. Наши взгляды встретились. Печерскому только что объяснили, почему были дым и огонь. Молодой солдат посмотрел на меня, а я на него … Он был красив. Довольно худощавый, с тонкими, нежными руками, чистым белым черепом, на котором были выбриты волосы, но он был высок и не походил на заключенного, такой же высокий, как Печерский. Он улыбнулся мне. За все месяцы, что я провела в лагере, ни один мужчина не улыбнулся мне. Он назвал свое имя – Сэмюэль. Я покраснела и назвала свое имя в ответ. Я не мог сказать, почему я позволил ему назвать мое имя. В лагере 1 я выжил, не доверяя никому, ни мужчине, ни женщине, но я сделал это … Затем пришли охранники и офицер СС, и их увели, чтобы приступить к работе.

На следующий день поползли слухи о Печерском.

Офицер СС Френцель повел рабочую группу в лес рубить древесину. Когда он привел их обратно в лагерь, Френцель потребовал, чтобы они спели, и сказал, что они могут петь по-русски. Они пели гимн? Песню о любви? Плач? Печерский, командир, приказал своим людям спеть ‘Если завтра придет война’, партизанскую песню. Они вернулись в лагерь, и Френцель ничего не понял, но украинцы поняли, но не сказали ему.

Если завтра начнется война

Завтра мы выступаем.

Если нападут злые силы,

Объединенные как единое целое,

Весь русский народ

За свою свободную родину восстанут ...

Это был вызов, и слухи распространились.

На третий день о Печерском поползли новые слухи. Френцель поставил перед ним задачу за пять минут разрубить пень. Его бы выпороли, если бы он потерпел неудачу, но он добился этого, имея в запасе полминуты. Он отказался от предложенной Френцелем сигареты в качестве награды и отказался от половины свежеиспеченной булочки с обеда украинца, сказав, что рацион в лагере был адекватным. Я говорю вам честно, в лагере не было неповиновения, пока не пришел этот человек. Отказ от сигарет и свежего хлеба был неповиновением невиданного ранее масштаба. К вечеру об этом знали все.

Каждый раз, когда я видел Печерского, я видел Сэмюэля. Он шел на шаг позади Печерского, всегда рядом с ним. Он искал меня, а я искал его. Я достаточно долго пробыла в лагере, чтобы выжечь из своей души все следы эмоций. Должна сказать – каждый раз, когда я видела Сэмюэля, я чувствовала себя так, словно на меня падал солнечный свет. Как будто впервые во мне забрезжила слабая надежда на будущее. Я едва осмеливался думать о такой далекой цели, но она захватила меня.

Новый слух, подобный заражающему вирусу, распространился по лагерю на четвертый день после прибытия Печерского. Говорили, что 15 октября немцы завершат свою работу в лагере. Мы бы этого не пережили. Раньше слухи о сроках были расплывчатыми. Теперь говорили о дате. Нами овладели два настроения. Печерский создал изменившуюся атмосферу, почти атмосферу сопротивления. И было отчаяние в разговорах о том, что нас всех погонят в штыковую по Химмельштрассе, бросят голыми в камеры и мы будем там, тело к телу, когда газмейстер Бауэр заведет двигатель.

Той ночью капо вели себя тихо. Они патрулировали со своими кнутами, но не пользовались ими и не кричали.

В ту же ночь Печерский пришел в женский барак и встретился с Фельдхендлером. Я, конечно, тогда этого не знал, но именно в нашей казарме, используемой для большей безопасности, Фельдхендлер предложил Печерскому полную власть над любой попыткой побега, которую тот мог бы рассмотреть. Они были в дальнем конце нашей хижины, сбившись в кучку, и разговаривали тихо, чтобы их не могли подслушать. Сэмюэль пришел с Печерским, и мы немного поговорили у окна. Он взял меня за руку – пальцы у него были тонкие, как у музыканта, – и сказал мне, что он родом из города Пермь и был схвачен во время разведывательного патрулирования к западу от Подмосковья. Я сказал ему, что я из Влодавы, что мой отец ремонтировал часы и наручные часы и что вся моя семья мертва.

Я спросил его: "Возможно ли надеяться?"

Он ответил: ‘Вы должны верить в Сашу Печерского. Если что-то и возможно, то только благодаря Саше Печерскому. Это то, что он несет на своих плечах, надежды всех нас.

- Что он может сделать? - спросил я.

- Я не знаю.

У надежды маленький, хрупкий огонек. Чтобы он разгорелся, я доверился ему. Я предложил доверие молодому человеку, который держал меня за руку у окна. Потом я почувствовал слабость и проклял себя. Мы посмотрели в окно на верхушки ближайших к проволоке деревьев. Они казались недосягаемыми, и между ними и нами были заборы и сторожевые вышки, заполненные водой рвы и минное поле. Я помню, что слышал крик сов из леса.

Он придвинулся к ним поближе. Тадеуш Комиси давно владел навыком, отрабатываемым на протяжении многих лет, бесшумно передвигаться среди деревьев.

Они посадили сосны.

Его ноги в старых ботинках ступали по подстилке из гнилых листьев и опавших иголок, упавших с навеса. Свет угасал, дождь барабанил вокруг него, но он не опирался ни на какие сухие ветки.

Они привезли сосны, которые уже были высотой в метр, на трех тачках. Кто-то выкопал ямы, кто-то поднял сосны и поместил их вместе с компостом для корнеплодов в ямы. Некоторые утрамбовывали компост вокруг тонких стволов, а другие поливали основание деревьев с помощью резиновой трубки, которая вела к бочке из-под масла. Некоторые рыхлили землю там, где предстояло выкопать следующие ямы. Тадеуш Комиски подумал, что они были похожи на рабочую бригаду, но у них не было охраны, не было ни оружия, ни кнутов … Он помнил, когда здесь были охранники, немцы СС и украинцы – не очень хорошо, но с пугающей ясностью, но тогда он был ребенком.

Мужчины и женщины сажали деревья и расчищали тропинку, некоторые были его возраста, но большинство были моложе. Они усердно работали с энтузиазмом, который отличался от того, когда они работали в лесу. У них были сильные, веселые голоса, но не было слышно смеха. Он подошел ближе. Они остановились, оторвавшись от работы. Комиссии, стоявшие за деревом, увидели открытые фляжки – они не обращали внимания на падающий на них дождь – и бутерброды, вынутые из пластиковых коробок.

Он не ел как следует по меньшей мере три дня. До него донесся запах их еды и кофе, и он бесшумно двинулся вперед, но между ним и ними всегда были стволы деревьев.

Голос донесся до него сзади.

‘ Привет, друг. Не смотри, как мы едим, мы поделимся с тобой.

Он понимал по-немецки, этого было достаточно. Он отпрянул, почувствовав себя в ловушке. Он оказался между большой группой и одним человеком и замер, но ему хотелось есть. Он обернулся. Мужчина был молод, гладко выбрит, и черты его лица излучали теплоту. Он застегивал ширинку, а затем застегнул ремень. Он держал в руках туалетную бумагу, а к его ноге была прислонена лопатка с короткой ручкой.

Комиски не мог говорить.

‘ Я вас напугал? Искренне прошу прощения. Присоединяйтесь к нам – я Густав.

Его схватили за руку. В школе его учили немецкому, но прошло целых шестьдесят пять лет с тех пор, как он слышал этот язык в лесу. Его подвели к группе. Молодой человек по имени Густав быстро заговорил со своими коллегами, и ему предложили бутерброд вместе с пластиковым стаканом кофе. Тадеуш Комиси проглотил его и залпом выпил кофе, пролив немного в уголок рта. Он подумал, что члены группы слишком вежливы, чтобы смеяться над ним, и наклонился, чтобы поднять корочку, которую он уронил. Ему дали еще один бутерброд.

Ему сказали: ‘Мы из Касселя. Мы антифашистская группа. Только двое из нас еврейского происхождения, но этническая принадлежность для нас не важна. Мы создаем мемориал "Дорога в рай". У тех из нас, кто еврей, были родственники, погибшие в лагере, но остальные из нас здесь, потому что это достойная работа. Дорога в Рай была тропой, по которой эсэсовцы перегоняли жертв программы уничтожения с железнодорожной платформы в камеры, где их душили. Мы сажаем вдоль трассы хорошие сосны, которые купили в управлении лесного хозяйства. Мы не закончим в этом году, возможно, в следующем.

Ему дали яблоко и снова наполнили стакан. Кофе обжег ему рот. Он крепко сжал яблоко.

‘ И мы положим камни под деревьями, на которых будут высечены имена тех, кто прошел этим путем, чтобы умереть. Мы верим, что деревья, которые мы здесь посадили, и камни прослужат много лет. Тогда это место и то, что здесь было сделано, не будут забыты. Мы считаем, что было бы преступлением, если бы память о зле лагеря была стерта".

Он откусил от яблока.

‘ Я думаю, друг, ты уже довольно взрослый. Извини меня, потому что я не хочу вторгаться, но ты был бы мальчиком, когда существовал лагерь. Интересно, ты был здесь, когда произошел побег? Ты жил в лесу со своими родителями? Ты помнишь, когда в лагере поднялся бунт?"

Руки протянули еще бутерброды, завернутые в целлофан, и кусок фруктового торта. В животе у него заурчало. Тадеуш Комиси услышал вой сирен, винтовочные выстрелы и грохот пулеметов, который был особенно отчетливым, потому что стреляли со сторожевых вышек.

- Ты помнишь... Помнишь... Помнишь? Ты был здесь ... Здесь... здесь?

Помнишь? Это никогда не выходило у него из головы. Тадеуш Комиссии всегда был в этом месте, среди этих деревьев. Он уронил стакан, и остатки кофе выплеснулись ему на штанину. Он отбросил недоеденное яблоко, повернулся спиной к бутербродам и торту и побежал.

‘ Ну, я полагаю, лучшее, что можно сказать об этом, - это то, что чертов Лоусон так и не появился. Как бы то ни было, вот что получилось.

В подвале здания посольства начальник участка передал Дэдайю две посылки. Большой и громоздкий, завернутый в плотную коричневую бумагу, которую используют для отправки тяжелых посылок по почте на дни рождения детей. Но посылки не были подарками, суды постановили, что Дэдайи не имел контактов с детьми от трех своих неудачных браков, и они пришли не по почте, а с дипломатическим курьером.

Начальник участка сказал: ‘Не думайте открывать их здесь. Я видел опись и не хотел знать так много. Очередная безрассудная игра Лоусона? На меня не рассчитывай. Просто поставь мне подпись.

На предложенной ему бумаге – а в ней говорилось о доставке и сборе ‘неуказанных предметов’ – Мертвый Глаз нацарапал неузнаваемое имя. Он взял пакеты, по одному в каждую руку. Под его правым локтем, под бумагой, была брезентовая сумка, в которой лежал пистолет-пулемет "Хеклер энд Кох"; под левым локтем, а под этой упаковкой, была сумка со светошумовыми и дымовыми гранатами, 9-миллиметровым пистолетом "Глок", достаточным количеством боеприпасов для обоих видов оружия, чтобы заполнить пять магазинов, и полевой аптечкой.

Чтобы не было недоразумений – и, пожалуйста, передайте это уважаемому мистеру Лоусону – если какой-либо из этих “неуказанных предметов” будет использован внутри границ новой великой Германии, то он, вы и любая разношерстная армия, которую он имеет на буксире, будут выброшены на помойку. Все еще живет в старые добрые времена, не так ли? От меня, пожалуйста, процитируй дословно: время, когда мы могли носиться как оккупирующая держава, ушло. Без обид и ничего личного, но просто проваливай отсюда как можно скорее.

Ему указали на дверь. Мертвого Глаза повели вверх по лестнице, провели через вестибюль и чуть не вышвырнули из входа в посольство. ‘ Придурок, ’ пробормотал он. Капли дождя капали на оберточную бумагу. Он прошел по Вильгельмштрассе мимо немецких полицейских охранников – еще больше придурков - и протиснулся сквозь хитросплетение бетонных блоков, установленных там, чтобы помешать террористу-смертнику в автомобиле принять мученическую смерть. Он употребил мало слов, не стал бы тратить их на начальника участка. По правде говоря, ему скорее нравился мистер Лоусон. То, что ему было нелегко идти по Вильгельмштрассе ближе к вечеру, когда тротуары были запружены высыпавшими работниками министерства, не имело никакого отношения к весу, который он нес под каждой рукой. В ванной, перед завтраком, он проверил свои яички, и синяки все еще были на месте. По прошествии трех дней на них все еще были разноцветные оттенки, но Дэдай не жаловался, он никогда не был торговцем стонами. На самом деле, он был чертовски рад, что мистер Лоусон все еще звонил ему.

Его имя, Мертвый Глаз, было с ним двадцать шесть лет: когда-то он был молодым морским пехотинцем, уютно устроившимся в сэнгере на вершине стен Лондондерри со своей винтовкой с установленным на ней оптическим прицелом. Парень из Прово был в тысяче стах ярдах от нас, достал из багажника машины карабин М-1 и был застрелен. Майор его роты назвал это ‘лучшей демонстрацией меткости, о которой я когда-либо слышал’, а его полковник поздравил его с ‘чертовски отличной стрельбой, настоящий членовзводный трюк’. Это прижилось. Он был Мертвым глазом в эскадрилье специальных лодок, когда был женат на Линн, Мертвым глазом в качестве инструктора в Центре подготовки коммандос в Лимпстоуне, когда был женат на Мэвис, Мертвым глазом на первой иракской войне в качестве дополнения к SIS, скрывался с большим чертовым радио и винтовкой в многоквартирном доме в Кувейте, когда был женат на Адель … Он все еще был Мертвоглазым, но ни на ком не был женат.

Он свернул с Вильгельмштрассе и вдалеке увидел микроавтобус. Дождь усилился, но он рассчитал, что бумажная обертка продержится, пока он не доберется до укрытия.

То, что он вообще работал, что его одиночество в однокомнатной квартире на окраине Плимута когда-либо было нарушено, было заслугой Кристофера Лоусона. Больше ему никто не звонил. Ни чертовы жены, ни дети - нет. Он не устраивал встреч выпускников, чтобы мужчины злились и полировали репутацию. У него не было друзей. Чтобы убить время, он собрал дорогие модели военных кораблей времен Нельсона с замысловатой оснасткой и стал ждать телефонного звонка. Это одиночество, когда модельный набор для компании и телефон не звонит, причиняет глубокую боль.

Он добрался до микроавтобуса, рывком открыл дверь, забрался внутрь. Они все были там, втиснутые внутрь, кроме Денниса. Лоусон был впереди, на пассажирском сиденье, а Эдриан за рулем. От их дыхания запотели стекла. Мертвоглазый протиснулся между Багси и Психиатром, затем перекинул пакеты в мокрой обертке через плечи на колени Дэвиса и девушки. Ему было наплевать на его ворчание и ее визг. Лоусон посмотрел на него, вопросительно подняв бровь, и Мертвый Глаз кивнул.

-Как себя чувствовал мой коллега?

Мертвый Глаз сказал: "Он обругал вас, мистер Лоусон".

‘ Предсказуемо. … Если я прав, он долго не протянет. Да, пришло время взглянуть на картину шире.

Мертвоглазый подумал, что мистер Лоусон всегда хорошо представляет общую картину, и откинулся на спинку стула, чтобы послушать. Что ж, это помогло бы увидеть общую картину, помогло бы хорошо.

‘ Я сказал вам еще в Лондоне, что мое предположение состояло в том, что боеголовка была доставлена с территории России – если быть точным, как и я тогда, из бывшего закрытого города Арзамас-16 - для доставки и продажи русской этнической преступной организации. Я полагаю, что после этой продажи будет заключена вторая сделка с покупателем, который попытается взорвать эту боеголовку в городе в Западной Европе, вероятно, в Великобритании или в Соединенных Штатах Америки. Цель операции "Стог сена" - сорвать такую сделку и сорвать такую продажу. С этой целью я пытаюсь внедрить нашего человека, Ноября, насколько это возможно, в недра этой преступной организации. Мы добились прогресса".

Лоусон сделал паузу. Он редко бросался с объяснениями, когда их нужно было давать. Он считал, что сбивчивый поток информации лучше удерживает внимание аудитории. Прервав свой монолог, он получил возможность оглядеться вокруг, изучить лица и увидеть, где была поддержка, а где нарастал антагонизм.

Возьмите историю Оливера Твиста. Забудьте об Оливере, но вспомните персонажа Сайкса. У Сайкса была собака, сильно избитая дворняга, которая не таила злобы и следовала за своим мерзким хозяином. После того, как Сайкс самым жестоким образом убил хорошенькую девушку, он сбежал. Поднялся шум. Добросовестные граждане преследовали Сайкса, желая задержать его, увидеть, как его судят, осуждают и вешают – но они потеряли его. Сайкс сбежал бы, если бы не преданность дворняги, которая отказалась быть брошенной. Собака выследила его, нашла. Он не мог сбросить ее с себя. Намеки на это могут быть ошибочными, но вывод обоснован. Преследователи последовали за собакой. Собака передала им их человека. У нас есть собака, и мы называем ее Ноябрь. Понятно?"

Вопросов не последовало, но Багси пустил по кругу маленькую коробочку с таблетками для освежения дыхания. Он посмотрел в лица девушки и юного Дэвиса, увидел возмущение и насладился им.

‘При каждой представившейся мне возможности я старался подтолкнуть нашего человека, Ноября, к тому, чтобы он не зависел от нас. Я не заинтересован в том, чтобы он верил, что его спасение в наших руках. Мы достигаем этой цели. Мы увидели это сегодня, в ноябре, при поддержке Реувена Вайсберга. Ссылки установлены. Реувен Вайсберг, и наша дворняжка привела нас к нему, является значительным игроком в рядах организованной преступности, вполне способным совершать покупки и продажи с помощью устройства из Арзамаса-16. Он..."

Пронзительный голос сзади: ‘Мне кажется, я это не слышу … Вы просто используете Джонни Каррика – да, у него действительно есть чертово имя, это не просто кодовое слово и номер файла – как будто он полудохлая рыба, подсаженная на дискант и брошенная в озеро, чтобы поймать чертову щуку? Он должен больше, чертовски много больше, чем ты предлагаешь.

Очаровательно сказано, моя дорогая. Как я уже говорил, наш человек вписан в мир Рувена Вайсберга. Если я не ошибаюсь, Реувен Вайсберг в ближайшие несколько часов отправится на Восток и встретится с заранее условленным местом встречи, чтобы принять устройство, боеголовку, что угодно. Наш человек должен вести нас, показать, где быть. Потом мы разберемся с этим делом. Вопросы?

Он увидел, что девушка вздрогнула. Заметил также, что молодой Дэвис небрежно обнял ее за плечи, выполняя роль утешителя. Он подумал, что вопросы, обвинения затуманили разум девушки, и ее губы зашевелились, но она не выкашляла свою ненависть к нему.

Заговорил Багси. ‘ Я не из тех, кто пресмыкается. Не поймите меня неправильно, шеф. Я готов к этому, как и все мы. Насколько безопасна эта штука? Я думаю, будет справедливо, если мы узнаем.

‘ Урони это себе на ногу, Багси, и грибовидного облака не будет, но у тебя будет сломан палец на ноге. В сердце этого оружия – шахте – если его будут продавать, будет плутоний или высокообогащенный уран. Положите вокруг этой ямы несколько килограммов коммерческой или военной взрывчатки вместе с детонатором и проводом к кнопочному выключателю или пульту дистанционного управления, и вы получите то, что мы в шутку называем “грязной бомбой”. Грязная бомба при срабатывании загрязнит центр города до такой степени, что от нее придется отказаться. Это грязная бомба, доставку и продажу которой примет Реувен Вайсберг, а Йозеф Голдманн находится на месте, чтобы произвести оплату за нее, а затем принять оплату при продаже. Я надеюсь, с вашей помощью – и Ноябрьской – остановить его. Вопросы?

Он почувствовал, что это вскипело, но сдержался. - А вы не подумали поделиться своими подозрениями? - спросил молодой Дэвис. - Вы не думали поделиться ими?

- С кем? - спросил я.

‘ Ну, для начала, мы в Германии, делим квартиру с BFV. Союзники, не так ли?

‘ Ненадежный, обремененный бюрократией. Следующий вопрос.

"Если устройство поступает из России, а холодная война закончилась, почему бы не поделиться с ними?"

‘В течение десятилетия русские отвергали инсинуации о том, что их ядерные арсеналы пористы. Недопустимо, чтобы оружие могло пропасть – предположение об этом было бы расценено как “провокация”. Холодная война закончилась, не так ли?"

Итак, только мы и агент стоим между миром для великих немытых и Армагеддоном. Слишком горды, чтобы делиться. … До нас и до него?"

- Примерно так, - сказал Лоусон.

-Это просто смешно.

- Так оно и будет.

И если мы потерпим неудачу при перехвате, если мы потеряем его, или неудобно потеряем их, что произойдет? Я слышу, как вы говорите, мистер Лоусон: “Пойдем выпьем пива”? Мы стоим у бара, ждем большого взрыва и...

- Я думаю, нам известно ваше мнение и связанные с ним предубеждения.

‘ Будь вы прокляты, мистер Лоусон – о, неужели Клипер Рид не поделился? – если потерпите неудачу.

‘ Я не собираюсь проигрывать. ’ Он был уязвлен. Не показал бы этого. Насмешливое упоминание Клиппера ранило. Не смог бы объяснить своего почтения к большому техасцу. Лучшие, черт возьми, годы его жизни прошли с Клиппером, и Лоусон хорошо помнил свое отчаяние, когда американец покинул Берлин и сел в самолет по коридору из Темпельхофа. Он знал, что "Клипер" через неделю будет на пути в Штаты и уйдет на пенсию. Однажды, двадцать семь лет назад, он написал в отдел кадров Агентства всего лишь короткую записку, написанную его собственным почерком, и ее вернули в чистом конверте с пометкой внутри, в которой было указано, что Адресат проинструктирован не пересылать почту. У него были только воспоминания, остроты и мудрость, за которые можно было держаться. Он уничтожил ту болтливую записку, никогда больше не писал и никогда не спрашивал сотрудников Агентства, что случилось с его наставником, но сохранил прошлое живым … И маленький мокроухий ублюдок усмехнулся этому имени. - И с вашей помощью и сотрудничеством я не подведу.

В микроавтобусе повисла тишина, словно она была тяжким бременем.

Он был неизвестным, чужаком в городе. Ворон раньше не посещал Дамаск. Он жил в ночлежке, в двух улицах от северного конца площади Семирамиды. Он купил еды в уличном ларьке и отнес к себе в комнату.

Он лежал на кровати. Электрический вентилятор на столе ерошил его волосы, но его постоянного жужжания было недостаточно, чтобы отвлечь его. Он задумался. Конечно, Ворон не испытывал никакого негодования по поводу того, что, по его мнению, ожидало его в будущем. Оставшись один в самолете, доставившем его в Сирию, и на тротуарах ее столицы, он обдумал свое положение и будущее. Некоторые, столкнувшись с такой ситуацией, отбрасывали мысли о тех, кого любили, находили новую женщину и новую жизнь. Он бы этого не сделал. Он не мог представить себя в постели другой женщины или держащим на руках других детей. Они ничего не знали о том, что он делал, что планировал. Те, кого он оставил позади, были в полном неведении о том, кто он такой. Они научатся.

Это должно было случиться. Это было неизбежно. За час до рассвета, через неделю, месяц или год, входная дверь его дома будет выбита дубинками, и люди из следственного подразделения Министерства внутренних дел, "мабахет", ворвутся на виллу, а за ними последуют американцы из Агентства. В то время как комнаты разносило вдребезги, его жена и дети забивались в угол, и на них сыпались вопросы. Такое случалось. Какими бы строгими ни были меры безопасности при проведении операции, следы всегда оставались. Имена многих лидеров становились известны после завершения операции. Само нападение открыло дорогу для следователей. Сейчас Ворон был неизвестен, но через несколько часов после взрыва, когда компьютеры корпели над деталями организации поездки, его имя и фотография должны были материализоваться. Он будет убегать, будет скрываться до того дня, когда совершит ошибку или будет предан … Любовь его жены и детей достигнет предела, когда следователи обыщут их дом.

Он причинил бы им такую боль. Он не мог извиниться. Он не мог попросить у них прощения. Он был солдатом, преданным войне, и он верил, что у него есть шанс напасть на своего врага и ранить его.

- Пожалуйста, не делай этого, - сказал Сак, подчеркнув это.

‘ В чем проблема? Его мать стояла в дверях кухни, уперев руки в бедра, и растерянно качала головой.

- Никаких проблем нет.

- Я сказал, что, если нам понадобится связаться с вами, пока вас не будет, мы узнаем адрес вашего проживания в школе.

-Ненадо.

‘ К чему такая таинственность? Ты по школьным делам. Они узнают, где ты.

‘ Тебе не следует звонить в школу. Им бы это не понравилось.

Его отец, более смущенный, чем мать, вмешался с дивана. - Но ты сам сказал, что твой мобильный не будет включен.

‘ Не звони в школу. Он выскочил из комнаты, пересек холл, взбежал по лестнице, хлопнул дверью своей комнаты.

Сак упал на свою кровать.

Он представил их себе. Его отец снова сидел, ссутулившись, перед телевизором, а мать в последний раз прибиралась на кухне, прежде чем подняться наверх на ночь, и он ставил их обоих в тупик. Это было отступление от его матери: ‘Ты сказал, что не узнаешь свой отель, когда уезжаешь. Если нам понадобится связаться с вами, я не знаю почему, но – ну, школьный секретарь скажет нам ... Потому что вы говорите, что ваш мобильный не будет включен. ’Сама невинность. Его мать почти уличила его во лжи о том, что он проводил разведку для школьной поездки позже в этом году. Он был плохим конспиратором и признавал это.

Теперь он бы не посмел отказаться от участия в заговоре.

Был момент, когда он стоял перед металлическими воротами в сад виллы на окраине Кветты, когда он мог бы это сделать. Но он сделал глубокий вдох и нажал на звонок. Внутри, под ореховым деревом, сидя на высохшей земле, радушно встреченный, с предложением руки и сердца, он не мог отступить – не хотел этого и почувствовал, что наконец-то стал важным человеком. Не мог дать задний ход, когда рядом с ним остановилась машина, когда он отходил от школьных ворот, и ему сказали, что он должен делать и когда – не в форме просьбы, а в виде инструкции. Ему было велено взять отпуск с работы, найти предлог для своего отсутствия в семье, и ему было приказано оставить свой мобильный телефон, потому что при включении мобильный телефон оставлял след.

Он лежал на кровати, рядом с дверью стояла его собранная сумка. Жизнь, полная неудач, проносилась мимо него. Сак понятия не имел ни о грандиозности заговора, к которому он присоединился, ни о многих, кто был его частью.

— Говорю тебе, Яшкин...

-Что? -спросиля

‘ Ты всегда, блядь, перебиваешь меня. … Говорю тебе, я чувствую себя лучше.

- Жаль, что у нас нет вина, чтобы отпраздновать это событие.

Они давно миновали Погар и проехали Стародуб, жалкое местечко, подумал Моленков, и теперь выезжали на главную трассу, М13. Не по собственному желанию, но не было боковой дороги, по которой Моленков мог бы отвезти их в Клинцы, где они могли бы переночевать. Он почувствовал, что кислое настроение его друга вызвано его указаниями, что они должны ехать по шоссе. Каждая машина проносилась мимо них, и каждый фургон, каждый мотоцикл, каждый грузовик гудел какофонией, потому что бредущий Полонез был препятствием. Водители, стоявшие сзади, нажимали на клаксоны и мигали фарами, а когда они поравнялись, указывали на жесткую обочину, как будто именно там и должна быть медленная старая машина.

- Ты дуешься, потому что я забыл спросить, почему тебе стало лучше?

Моленков улыбнулся. "Вы могли бы смиренно спросить, а я мог бы любезно ответить и дать объяснение".

‘ Пошел ты. Почему ты чувствуешь себя лучше?

‘ Наконец-то я чувствую, что удача на нашей стороне. Ты меня понимаешь? По моим подсчетам, через тридцать пять минут мы будем в Клинси и...

‘ Я ничего не знаю о Клинси, его истории, промышленности или планировке. Где мы будем спать, я не знаю.

‘ Ты можешь не перебивать меня, Яшкин? Тогда мы будем в конце пятого дня и пройдем три четверти - почти – нашего путешествия. Мы выжили, не дрались друг с другом, сохранили обломки на дороге. С каждым пройденным километром каждый из нас приближается к половине миллиона американских долларов. Это достижения, и они говорят мне, что удача на нашей стороне".

- Ты веришь в удачу, друг мой?

‘ Знаю. Что, кроме удачи, заставило часового у главных ворот не обыскать повозку и не найти вещь? Тебе еще повезло, что я, замполит, не видел, как ты копал яму и закапывал ее, потому что я бы донес на тебя. Тебе еще повезло, что пришел Виктор и ты, мой друг, доверился мне. Я верю в удачу.

- Нам понадобится удача еще на два дня.

Моленков, теперь уже помрачневший, сказал: "Я думаю, ты должен заслужить это".

Они казались карликами по сравнению с грузовиками, большинство с покачивающимися прицепами, которые проносились мимо них. Пассажир в кабине грузовика, перевозившего древесину, опустил стекло и осыпал оскорблениями Яшкина, который показал ему средний палец. Моленков повернулся на своем сиденье, проклял негнущийся таз и потянулся назад. Он позволил своим пальцам упасть на грубый холст, прикрывавший предмет. Он подумал о своей жене, умершей, и о сыне, умершем, и с растущей горечью задался вопросом, почему они не заслужили удачи. До него донесся звук клаксона.

Голос защебетал у него в ухе. - Ты хочешь знать об удаче, Моленков?

Он повернул голову и увидел озорной огонек в Яшкиных глазах.

- Историю об удаче?

- Продолжай.

- Вы слышали об удаче ученых из Арзамаса-16, которые провели первое испытание?

-Нет.

Яшкин сказал: ‘Это было двадцать девятого августа 1949 года, испытание должно было называться операцией "Первая молния", и бомба находилась на вышке в том месте, которое стало Семипалатинским испытательным полигоном. Лаврентий Берия, глава службы безопасности всего Советского Союза, курировал программу создания бомбы, и он приехал посмотреть на испытание. Устройство было запущено. Оно сработало. Создание бомбы стало триумфом Игоря Курчатова. Затем Берия на фоне грибовидного облака в небе зачитал поздравительное письмо от Сталина, адресованное всем ученым, благодаря которым запуск был успешным. Курчатову повезло. Впоследствии он говорил близким коллегам о своей удаче и об их. Он сказал, что у Берии были два документа от Сталина: поздравительное письмо и ордер на казнь ученых. Если бы им не повезло, если бы устройство не взорвалось, они были бы убиты – так сказал Курчатов. Один документ в правом кармане пиджака Берии и один в левом. Можно сказать, что Курчатов заслужил свою удачу … Были кочевники, которые жили в временных деревнях внутри зоны радиоактивных выпадений, и им не повезло. Их не переселили до испытания. Как всегда, удачу нужно заслужить. Ты выглядишь несчастным, Моленков. Говорю тебе, мы заслужим свою удачу и возьмем то, что нам причитается.

Они съехали с трассы М13 и въехали в Клинцы.

Лоусон, тяжело дыша, подошел к машине. Дэвис последовал за ним, неся сумки для них обоих. Машина была припаркована на обочине позади микроавтобуса, в ста пятидесяти метрах вверх по улице от отеля.

Девушка открыла перед ним заднюю дверцу и сказала: ‘Колеса Голдманна впереди. Вся эта компания загружена, их снаряжение в багажнике. Они выдвигаются. Мы готовы к выступлению.

Лоусон скользнул на заднее сиденье и резко захлопнул дверцу. Не собирался терпеть рядом с собой молодого Дэвиса. После ссоры в маршрутке они обменивались только банальностями. Не то чтобы он хотел большего. Он предпочитал тишину. Не прошло и десяти минут, как он был в своей комнате. Бросая одежду в сумку, он увидел на прикроватном столике рядом с блокнотом ручку, которой пользовался, наклонился, чтобы поднять ее, и его рука задела телефонный аппарат. Он не звонил Лавинии с тех пор, как уехал из Лондона. Он не сказал ей, куда направляется. Он мог бы поднять телефонную трубку, набрать номер, пробормотать пару банальностей в автоответчик или даже заговорить с ней.

- Мы все в форме?

‘ Никогда не был в лучшей форме. В голосе молодого Дэвиса все еще звучала та чертова насмешка.

- Готова идти, - сказала девушка.

Лоусон вспомнил о телефоне, который он не снял, о номере, который он не набрал, и на его лбу медленно появилась морщинка. Его не было дома две ночи, и он не мог с уверенностью сказать, что Лавиния заметила бы его отсутствие.

‘ Небольшое изменение плана, ’ сказал Лоусон. Как будто вспыхнул чертовски яркий свет – Боже, его разум был затуманен, сбит с толку, и он действовал не импульсивно. Следовало это сделать. Они смотрели на него спереди. ‘ Поскользнулся, извини. Люк … Приношу извинения обоим.

Он сказал, что хотел сделать.

Он вылез из машины, достал из багажника свою сумку и направился к микроавтобусу. Черт возьми, разве он не терял самообладания? Они бы выстроились в чертовски большую очередь, вьющуюся по коридорам VBX, чтобы получить шанс взглянуть на него, если бы всплыл слух, что Кристофер Лоусон проиграл сюжет. Он подошел к микроавтобусу, открыл боковую дверь. ‘ Иду с вами, джентльмены, куда бы мы ни направлялись. Они последуют за нами завтра.

Михаил был за рулем машины, которая остановилась позади их. Рувим подошел к передней пассажирской двери их машины и открыл ее. Достаточно ясно, что было задумано.

Йозеф Гольдманн вылетел из игры, проворный, как крыса в канализацию. Рувим говорил быстро, но тихо. Йозеф Гольдманн разинул рот. Палец Рувима указал на Каррика, который ничего не знал. Не проявил никакого интереса, потому что от него этого не ожидали. Ему показалось, что Голдманн попытался возразить, но от него отмахнулись. Кэррик увидел, как поникли его плечи.

Голдманн подошел к двери Каррика. Рядом с Карриком стоял Виктор, который услышал бы и понял, но был бесстрастен и смотрел прямо перед собой. Каррик открыл свою дверь.

- Он хочет, чтобы ты поехала с ним.

- Простите, сэр?

-Рувим хочет, чтобы ты поехал, Джонни, на его машине.

- Вы мой работодатель, мистер Голдманн, - сказал Каррик. Я поеду туда, куда ты хочешь, чтобы я поехал.

Каррик увидел, как на лице Голдманна отразилось поражение. ‘Спасибо, Джонни. Я хочу, чтобы ты поехала в его машине.

- До тех пор, пока вы счастливы, мистер Голдманн.

- Я счастлива, Джонни.

Он пошел, сел в Ауди. Улыбка Михаила была холодной, как кровавая зима. Затем задался вопросом, действительно ли он провалил тест, когда наконечник сверла приблизился к его коленной чашечке, задался вопросом, мертв ли он. Вспомнил поддержку, оказанную ему Рувеном Вайсбергом, когда они шли со склада. Ничего не знал. Рувен Вайсберг передал ему мятную конфету. Знал меньше, чем ничего.

Михаил быстро выехал в берлинскую ночь и направился на восток.

Глава 12

14 Апреля 2008 года

Они въехали в Варшаву на рассвете. Горизонт впереди, на востоке, не имел яркости, только оттенки серого. Это был унылый пейзаж. Сливая землю и небо, в воздухе висел ковер смога. Каррику не сказали, почему с него сняли скальп, перенесли из машины Йозефа Гольдманна в машину Реувена Вайсберга.

За шесть часов пути его никто не допрашивал. Михаил ничего ему не сказал, лишь изредка обращался к Рувену по-русски. Каррику тишина показалась тревожащей. Радио было тихо включено, но только для того, чтобы ловить дорожные сводки. Долгие периоды затишья были трудными для Каррика, потому что движение машины и тепло в ее салоне убаюкивали его. Он решил, что его забрали у его казначея Йозефа Гольдманна, его Босса, в качестве жеста превосходства. Простые вещи. У кого-то другого было что-то желанное и ценное, и это было знаком Рувена Вайсберга - альфа-собака могла брать то, что ей заблагорассудится.

Уже далеко за Познанью, когда указатели указывали на Варшаву, он решил, что его оценка была ошибочной.

Когда он выслеживал Джеда и База, или Уэйна, он видел жадность, которая управляла ими, потребность в иерархической лестнице, которую нужно было демонстрировать и носить, подобно тому как офицеры в форме жаждали получить свои знаки отличия. Жадность была самым большим фактором в жизни преступников. По обе стороны от Познани и в тишине автомобиля он применял необоснованные стереотипы, наклеивал ярлыки на свой образ Реувена Вайсберга, который рассеивался по мере того, как проходили километры. Больше для этого мужчины … Никаких признаков любовницы, но бабушка, которая демонстрировала власть над ним, была там. В квартире не было никаких признаков достатка, только тяжелая старая мебель, которой хватило бы на заднюю часть лавки старьевщика в Лондоне или Бристоле. Не было машины высшего класса, а большая Ауди, на которой ездил Михаил, пробежала по часам больше ста тысяч километров. Одежда была не от Армани, и волосы не уложены. Прошла бы мимо него по улице и не заметила его.

Неправильно. Каррик заметил бы его, если бы посмотрел в глаза Рувену Вайсбергу.

Въезжая в пригород Варшавы, мысли Каррика приняли новый оборот. Позади него Вайсберг снял большую кожаную куртку с ободранными локтями и обтрепанными манжетами, и она лежала на свободном сиденье рядом с ним. На нем была чистая, выглаженная рубашка с короткими рукавами. Кожаная куртка была сброшена с плеч возле берлинского отеля, когда от Каррика потребовали, чтобы он ушел от Йозефа Гольдманна. Затем Каррик придержал дверцу машины, и когда Рувим Вайсберг опустился на сиденье, правый рукав задрался. И снова Кэррик увидел закрытое отверстие в том месте, где пуля пробила плоть.

Теперь, когда Михаил вывел машину на эстакаду главного маршрута, Каррику показалось, что он понял. Когда они проверили его, довели до предела, и он взорвался обвинительным воплем по поводу огнестрельного ранения и отсутствия защиты, тогда – как удар грома – настроение изменилось.

О защите ... О хвастовстве Йозефа Гольдманна, что его защищал парень, который рисковал собственной жизнью, чтобы заработать кукурузу, о защите в мире острой и экстремальной опасности. Этого было почти достаточно, чтобы заставить Каррика громко рассмеяться. Но он не рассмеялся … Он мог бы посмеяться над тем, что преступник испугался за свою собственную безопасность и завладел телохранителем своего напарника, как будто этот телохранитель был бронежилетом, защищенным от огня стрелкового оружия. … Все о защите. Ребенком Каррик был взят своим дедом в горы Кэрнгорм к югу от устья реки Спей, когда осень окрашивала высокие склоны в золотистый цвет. Затем они отправились на возвышенные смотровые площадки с биноклем и телескопом на треноге, и его дед обыскал пастбище в поисках оленей и самок. Сезон гона, когда королевский олень спаривался со своими самками, очаровывал его дедушку и смертельно надоедал маленькому Каррику – если только не было драки.

Молодые олени приблизились к королю, и раздался вызывающий рев большого старого мальчика, который управлял стадом. Некоторые претенденты набрались храбрости и вступили в бой – сцепленные рога, нанесенные раны, сочащаяся кровь. Редко, но он видел такое: самозванец узурпировал власть большого старого мальчика, отослал его с поля, где паслись олени. При виде того, как бывший король уползает, раненый и опустошенный, его дед всегда издавал радостные вопли и считал, что внук должен подражать ему.

На курсах, которые он посещал, и в офисе, когда у него не было времени, говорили, что каждый крупный преступник – на третьем уровне, в организованной преступности с международными связями, – боялся, что молодой стрелок свергнет его. Они, конечно, не ушли на пенсию и не ускользнули на виллу с бассейном и патио, не доили счета строительного общества и не позволяли старому миру уплыть прочь. Они пытались придерживаться выбранного курса и цепляться за власть, авторитетность. Они заканчивали тем, что почти все из них оказывались в наручниках из-за одной "последней’ крупной сделки, или погибали в канаве от оружия наемника, а кровь стекала с тротуара в канализацию. Каррик вспомнил, с какой силой Рувим Вайсберг вцепился в его рукав и как его удерживали, когда они покидали склад.

Машина съехала с эстакады и съехала на проселочную дорогу, затем свернула на другую полосу движения. Они подъехали к отелю, этажи которого доходили почти до основания облаков. Носильщики поспешили вперед, но Михаил отмахнулся от них. Он сам припарковался, и они сами внесли свои сумки внутрь. Только Михаил подошел к стойке регистрации, чтобы зарегистрироваться и забрать ключи-карты. Каррик заметил это. Ему не нужно было ставить подпись. Ни Реувен Вайсберг, ни Михаил этого не сделали. Они подождали несколько минут, совсем немного, затем пришли Виктор с Йозефом Гольдманном.

Забавно, но Джонни Каррик никогда не думал о Йозефе Голдманне – за те месяцы, что проработал с ним, – как о чем-то ином, кроме мишени, и он чувствовал, что Голдманн был мелкой сошкой и незначительным по сравнению с Вайсбергом. И он никогда не думал о Реувене Вайсберге – за те два дня, что прошли с тех пор, как они встретились, – как о настоящей мишени.

Ему сказали, что он должен отдохнуть, потому что это были последний день и последняя ночь, когда у него было время поспать. Трудно, стоя перед лифтом, затем входя в него, чувствуя, как он поднимается на сорок с чем-то этажей, вспомнить, что он работал под прикрытием в SCD10, но прикомандирован, и что его касался вопрос национальной безопасности … Слишком чертовски сложно для понимания.

Он стоял у зеркального окна, по которому струился дождь, и смотрел наружу. - Интересно, - тихо сказал он, - хватит ли у них смелости в конце концов?

Виктор пожал плечами. ‘ Это было их предложение. Если бы они не говорили об этом, как бы я узнал?

Рувим поморщился. - Мы должны верить, что они будут там.

- Они приблизились.

‘ Оба старики. Каждый километр уводит их все дальше от того, что они знают.

Теперь Виктор ударил кулаком по ладони. - Я, я беру ответственность на себя.

- Ты в них веришь.

-Да.

Его комната выходила окнами на Дворец культуры, памятник господству Сталина, а окно находилось на одном уровне с верхней частью здания. На мгновение язык Реувена Вайсберга быстро провел по нижней губе. - Нам следовало об этом договориться?

Он увидел, как на лице Виктора промелькнуло недоумение. ‘ Сейчас тебе нельзя колебаться. Я говорю это с уважением, но вы не можете. Сделка заключена. Не только мы, но и старики. Другие тоже путешествуют. Отказаться невозможно".

Повернувшись, с улыбкой на губах и блеском в глазах, Реувен Вайсберг сказал: "Если вы скажете, что у стариков есть яйца и они достигнут того места, о котором вы с ними договаривались, я буду там. И впредь я буду соблюдать условия продажи. Ты понимаешь прошлое?"

‘ Да, ’ сказал Виктор.

- Ты понимаешь, что было сделано в прошлом?

-Да.

‘ Из-за прошлого я покупаю и продаю. … Мы снова услышим о стариках?

‘ Мы слышали, что они отправились в путь, и этого достаточно. Я хочу кое о чем попросить тебя.

Вайсберг прислушался. Он вспомнил, что говорила его бабушка, и услышал, как Йозеф Гольдманн хвастается родословной телохранителя. Рувен Вайсберг последовал предложенному ему совету. Затем он схватил Виктора за руку, крепко сжал ее и прошептал, что это будет последний раз, когда Джонни Каррик проходит тестирование.

Она распознала качество и подумала, что парень хорош. Во-первых, он не стал путаться с ребяческими кодовыми именами, так что она больше не была C для Чарли, а он больше не был D для Дельты. Все объяснилось ей с усмешкой, и это заставило ее усмехнуться. G означало не Гольф, позывной, а то, что угрюмый старый дурак настаивал на "Старых добрых временах", а D означало Ученика: бедное создание, таскающееся за сумасшедшим.

Они были у двери. Он позвонил.

Ужин был в кафе на Харденбергерштрассе, и Люк Дэвис подражал Лоусону, заказывавшему ужин накануне вечером, не показывая меню, но настаивая, чтобы он приготовил его сам, говоря по-немецки с английским акцентом, который все портил, и выбирая вина так, как будто он один разбирался в списке. Она сидела там, где раньше сидел Лоусон. Тот же стул, на котором мужчина сидел, возможно, двадцать или тридцать лет назад. Люк Дэвис, подумала она, был хорошей компанией и веселым человеком, а ей этого было недостаточно.

Он нажал на звонок три раза, раздались долгие гудки.

Он отвез ее обратно в маленький пансион на боковой улице, снова забронировал себе номер, который освободил вечером, а ей - то, что раньше было комнатой Лоусона. Он заказал по стаканчику на ночь в баре внизу и поговорил о своей работе – не о секретных материалах, – и она потеплела и рассказала ему о том, какие маленькие развлечения приносит офис в Пимлико. Она чувствовала, что прошла целая вечность с тех пор, как он рассказывал VBX о своей работе с посторонним человеком: она знала, что это был первый раз, когда она говорила как инсайдер SCD10 с кем-то посторонним. Они поднялись по лестнице и остановились у своих дверей. Он улыбнулся ей, а она ему, он пожелал ей хорошего ночного сна, и они расстались. Может быть, это было из-за желания, но она хорошо спала, до тех пор, пока он не постучал в ее дверь. … О чем они не говорили, потому что не было бы веселья и смеха, так это о N на ноябрь. По правде говоря, как только его позвали к "Ауди" и увезли от цели номер один, а Лоусон, черт возьми, передумал и дал новые инструкции, она не подумала о Джонни Каррике, что, возможно, недооценивало его.

На звонок ответил резкий, пронзительный голос, искаженный подключением к громкоговорителю с решеткой.

Кэти убедилась в качестве Люка Дэвиса. Чертовски хороший немецкий и, как она считала, чертовски хороший русский. Не торопить пожилую женщину высоко в здании над ними.

Она знала, что он сказал, потому что он отрепетировал это с ней.

Он был студентом, евреем. Она была студенткой, а не еврейкой. Он занимался исследованиями Холокоста, а она работала над современной историей России. Фрау Вайсберг рекомендовали как главный источник информации об эпохе, охваченной Второй мировой войной. Откуда они узнали адрес? Потому что им дала его Эстер Гольдман, жена Йозефа. Разве Йозеф Гольдманн, который, по словам его жены, был в Берлине, не рассказал ей об их визите? Эстер Гольдманн сказала, что история фрау Вайсберг была полна страданий и героического мужества. Студенты будут иметь честь услышать, как она рассказывает о прошлом. Свистящее дыхание, затем щелчок открывающейся внешней двери.

Когда он репетировал это с ней, Кэти спросила: "Откуда ты знаешь, что Холокост повлиял на нее?"

‘В лесу, в военной форме, с ребенком на руках. Фотография на кухне. Партизаны в лесу. Это “пострадавший”. … Следующий?"

- А как насчет “страдания” и “героического мужества”, они гарантированы?

‘ В лесу с ребенком, с партизанами, ее волосы побелели в двадцать-двадцать один год. Они подходят.

‘ Она звонит Йозефу Голдманну, где бы он ни был, на мобильный. Проверяет тебя.

‘ Нет. Знает, что мобильные отслеживаются. Элементарные меры безопасности, мобильный отключен.

Кэти сказала: "Итак, она звонит Эстер Голдманн для подтверждения".

‘ Тогда мы свалим, но она не закончит. Готов поспорить.

Она скорчила гримасу. - Пусть это будет на твоей совести.

Он моргнул. ‘ Неправильно. На голове Каррика.

И лифт стал подниматься плавно и быстро.

Он сказал: ‘Не забудь старые правила пользования туалетом и попроси ее показать тебе. Веди за собой и делай безобидный вид".

Она проходила подготовку под прикрытием. Посещала те же курсы, что и Джонни Каррик, и слушала те же лекции. Ее главный опыт был связан с тем, что девушка пыталась ворваться в банду на улице напротив вокзала Кингс-Кросс, и ей приходилось убегать каждый раз, когда сутенеры, украинцы и албанцы, приходили за ней. Она вывела их на улицу и стала приманкой для них, чтобы они вышли из укрытия. Камера в припаркованном фургоне производила опознание, и она играла роль подружки в трех разных операциях. Она знала, что должна делать, но, казалось, не возражала, когда ей говорили.

Это всегда было полной чушью.

Херня открыла двери.

Кэти могла изобразить ту улыбку, про тающее масло, и делала это хорошо, а Люк Дэвис был хорош. Она не знала, что он сказал в полумраке коридора, когда их вели на кухню. Она изображала улыбки, а он - искренность, и это был блеф, и это была чушь собачья. Чайник с чаем был заварен и разлит еще до того, как он успел настояться. Он был жидким и имел привкус тушеного мяса. Кэти продолжала улыбаться, а Люк кивал, как будто то, что ему говорили, было посланием от Бога. Пожилая женщина, Анна Вайсберг, делала короткие отрывистые заявления, которые, по мнению Кэти, не содержали лишних объяснений. Может быть, прошло пять минут, прежде чем чай был разлит, и, может быть, еще пять, прежде чем к ним пододвинули кружки.

Кэти поняла. Она видела растущее волнение бабушки Рувена Вайсберга. Слишком правильно, моя старушка, потому что это было дурацкое решение - впускать мягкотелых людей с улицы, с предисловием, которое невозможно было проверить. Суетясь и раздражаясь, ответы скатывались к краткости, затем к одному слову. Она была у двери и держала ее открытой для них. Кэти сделала свои дела. В туалет, пожалуйста. Могла ли она воспользоваться туалетом? Всегда работало ... и не могла найти выключатель для света, и ей показали это. Она постояла в туалете, услышала шарканье удаляющихся ног в тапочках – интересно, была ли у Анны Вайсберг еще какая-нибудь одежда, кроме черной, или она постоянно носила траур, – сосчитала до пятидесяти, спустила воду и вернулась в холл.

Люк сказал ей по-английски: ‘Боюсь, Эстер Голдманн проявила самонадеянность, предложив нам это знакомство. Анна Вайсберг была в лагере, была освобождена из него и жила в лесах с партизанами. Отец ее внука родился в лесах. Это было очень напряженное время, и ей неприятно говорить об этом. Было бы лучше, если бы мы подождали, пока ее внук вернется домой. Вот что она хочет сказать.

‘ Пожалуйста, поблагодари миссис Вайсберг за ее доброту, Люк, и за чай, и за то, что впустила нас в свой дом, и скажи, что мы надеемся, что не побеспокоили ее и не пробудили дурных воспоминаний. За это, если мы это сделали, мы приносим свои извинения.

Это было переведено.

Гостеприимство затянулось. Кэти понимала, какой дискомфорт они причинили женщине. Блестящая чушь втянула их в это дело, но не смогла удержать там. Она почувствовала одиночество, в которое они вторглись, и изоляцию, которая была нарушена, и подумала, что женщина чертовски сильно пожалеет, позволив им войти.

Дверь за ними закрылась. Они услышали, как в замке повернулся ключ и задвинулся засов, но они ворвались в крепость, и ложь превратила их в Троянского коня.

- Что мы узнали? - спросил я.

‘ Я не уверен, ’ ответил Люк Дэвис. ‘ Не знаю. Я имею в виду, мы получили доступ к дому крупного игрока, но внутри это то, что, по моему представлению, было бы в квартире функционера в пятидесяти городах России. Там ничего нет. Ни богатства, ни роскоши, ни расточительности. Итак, каков мотив преступления, совершения большого дела, о котором болтает Лоусон? Полагаю, она в центре внимания, но я не знаю почему. Все, что я могу сказать, это то, что у нее были седые волосы, когда она была в том лесу, и ей было около двадцати.

"Может ли шрамирующее эмоциональное переживание сделать ваши волосы седыми?"

- Наверное, да, но я не знаю.

- И это все? - спросил я.

‘ Вот и все. Мы идем и находим их.

Кэти кивнула. Она позвонила по мобильному, дозвонилась до Лоусона. Он хотел выяснения отношений? Он этого не сделал. Она не потрудилась высказать свое мнение о том, что Люк Дэвис был чертовски блистателен дважды, добившись успеха, и что она добилась того, что ей захотелось в туалет, и выиграла для него полминуты наедине на кухне. Она не думала, что Лоусон запрыгал бы от радости. Они должны поехать в Варшаву.

Она села за руль, а он разложил карты.

Знак гласил, что до таможенного поста еще два километра.

До самого последнего, прежде чем смириться с неизбежным и присоединиться к ползущей очереди, они спорили, стоит ли сворачивать на север или на юг и пытаться использовать боковые дороги. С мрачной неохотой решил, что М13 - единственно возможный маршрут. Палец Моленкова провел по линии границы на карте, лежащей у него на коленях, и он низко склонился над развернутыми листами, чтобы лучше разглядеть детали. Он что-то бормотал об отсутствии дорог, слишком большом количестве рек, которые не имели бы мостов и были бы настолько разлившимися, что мысль о переходе их вброд казалась бы смешной, о лесах, которые были бы огромными участками на карте.

Раньше было две-три возможности, когда они могли свернуть с трассы М13 и поехать на юг, в сторону Климово, или на север, по боковой дороге на Сватск, или попытаться сделать большую петлю и уехать далеко на северо-запад, к Красной Горе, но Моленков сделал вытянутое, притворно отчаявшееся лицо, когда они приблизились к указателям, а Яшкин поехал дальше. Они достигли очередей. Сначала они продвигались небольшими стремительными движениями. Затем это было ползание, но непрерывное. Теперь они были остановлены.

Кашель Моленкова был отрывистым. Яшкин проверил окна. Они, конечно, были плотно закрыты от дождя, но что-то от вони, витавшей вокруг "Полонеза", просочилось внутрь. Грузовики изрыгали дым из выхлопных газов. Яшкину показалось, что они окружены туманом загрязняющих газов. Во рту был привкус, от которого пересохло в горле, и казалось, что он скорее царапает, чем щекочет его.

Располагали ли белорусские власти современным детекторным оборудованием для сканирования транспортных средств, въезжающих на их территорию? Располагали ли они устройствами, которые считывали следы радиации? Он так не думал, и Моленков об этом не знал. Из-за рек и лесов после дебатов было решено, что шанс должен быть использован: гребаная Беларусь, экономика которой все еще находится в средневековье или, в лучшем случае, в царские времена, у не будет оборудования, позволяющего распознать наличие плутониевой ямы в сердце оружия Жукова.

Другая тревога, теперь более насущная, вторглась в сознание Яшкина. Она не возникла бы, если бы они поехали быстро и прямо к двум таможенным пунктам. То, что он назвал бы все те годы назад, когда работал, "человеческим фактором’. Напыщенный чиновник, человек, который упивался данной ему властью, придурок, снедаемый чувством собственного достоинства, ублюдок, который неторопливо подошел к машине, заглянул в ее окна, изучил паспорта и водительские права, а затем потребовал обыскать салон. Этим беспокойством была головка прыща, укус комара, но теперь раздражение было царапающим и превратилось в открытую рану.

Он погнал машину вперед, снова затормозил, увидел задние фары в очереди впереди, понаблюдал за струйками дыма на ветровом стекле. Он сказал Моленкову, что беспокойство за оборудование должно было быть вторичным по сравнению с беспокойством по поводу человеческого фактора чиновника, требующего обыскать Полонеза.

‘Я имею в виду, что это вряд ли спрятано, только прикрыто. Ну, скажи мне – ты бы знал, мой друг, потому что ты мог бы играть роль замполита и быть напыщенным, засранцем и высокомерием. Ты был мелким чиновником-бюрократом, не имевшим никакого статуса, кроме того, который давала тебе форма.

Его друг ухмылялся. В перерывах между приступами кашля Моленков издал зловещий смешок. ‘ Ты что, Яшкин, себя не видишь? Разве вы не были таким официальным лицом?"

Подняв руки, Яшкин согласился с его точкой зрения. - Что нам делать?

Моленков слегка нахмурился, задумчиво постукивая указательным пальцем по подбородку. Поджатые губы, потому что решение было принято. - Все дело в форме.

‘ Никаких загадок. Говори ясно.

‘ Ты сам сказал, идиот, что форма - это его статус. Чиновник становится незначительным, когда он не носит форму.

‘ Но когда он видит нас, он в форме. У российской таможни или белорусской таможни есть форма. Мы не можем ожидать, что он будет голым, когда мы доберемся до него.

Моленков сказал: ‘Мы взяли с собой нашу форму. Мы не знали, для какой цели. Мы носим медали и форму. Я говорю, а ты молчишь. Мы оба носим форму.

Они снова пошли вперед, снова остановились.

Яшкин убрал ногу с педали тормоза. - В полной форме?

- Парадная форма и медали, медали поверх лент.

‘ Хорошо. Яшкин усмехнулся, затем заглушил двигатель. Он заглох. "Я был глуп, не понимая, что мелкий бюрократ, политический офицер, поймет ограниченный менталитет таможенной задницы".

Они выбрались наружу, встали и потянулись. От паров кашель Моленкова усилился. Открылась боковая дверь, и каждый достал свою форму, затем порылся в сумке в поисках медалей. Они отнесли форму и медали на обочину и поднялись на пару метров по пологому откосу. Они стояли под дождем среди мертвой зимней травы и раздевались. Они устроили представление, раздавались насмешливые выкрики и насмешливый свист. Взревели двигатели, из выхлопных труб повалил ядовитый дым. Моленкова сотряс приступ кашля. Заревели клаксоны. Машины двинулись вперед, но те, кто стоял за "Полонезом", не могли сдвинуться с места.

‘ Я подхожу для этой роли? - Спросил Моленков у своего друга.

‘Да", - ответил Яшкин. "Вы - идеальный пример мелкого чиновника".

Моленков ударил его. Он ухмылялся, но удар заставил Яшкина ахнуть. Крики, улюлюканье, свист и шум от клаксонов усилились. Они подобрали свою одежду, потратили время на то, чтобы грубо сложить вещи, затем проскочили через движущиеся грузовики и вернулись в "Поленез". Яшкин завелся и проехал по пустому пространству перед ними. Когда он нагнулся, чтобы переключить передачу, то с удовлетворением услышал звяканье медалей. Покрой мундира разочаровал его. Теперь он висел на груди, как свободный плащ, и то же самое было у Моленкова, но он не сказал об этом своему другу.

- Вы помните силу этой формы? - спросил Моленков.

Яшкин сделал паузу, но ненадолго. ‘ За год до моего увольнения ко мне привели сержанта. Его поймали на проволоке Двенадцатой зоны, и он собирался пронести три пишущие машинки через дыру, которую проделал в проволоке. Не радиоактивный материал, не чертеж расположения боеголовки, а три гребаные пишущие машинки. Он так испугался меня – моей формы, - что испачкал брюки. Я велел ему отнести пишущие машинки обратно в Двенадцатую зону, после того как он сменит брюки, и назначил ему дополнительные ночные дежурства на северном периметре, где всегда было холоднее всего. Он поблагодарил меня за мое милосердие и бормотал о своей благодарности, рыдая, как ребенок. Он упал бы на колени, если бы его не поддержал конвой. В этом была сила моей униформы".

Моленков сказал: "Мне доложили об инженере-взрывотехнике за то, что он сказал на вечеринке, что наши боеголовки технически на десять лет отстают от американских в Лос-Аламосе, и что мы недостаточно часто их обслуживаем, потому что у нас не хватает финансовых ресурсов для выполнения работ, и многие из них не взорвутся при выстреле. Его привели ко мне. Я отругал его за “негативизм“ и ”пораженчество", а также за ”распространение лжи“ и "нелояльность государству”. Он съежился передо мной. Я едва расслышал его ответ, потому что он взвизгнул от страха. Я думаю, он считал, что направляется в гулаг. Я дважды был в его квартире в качестве гостя. Моя жена была подругой его жены. Преследовать его означало бы больше проблем, чем того стоило, – нужно было писать отчеты и отправлять их в Москву, проводить расследования, выяснять эффективность моей работы. Когда я сказал ему идти домой и больше не быть таким идиотом, он упал в обморок. Я не назову вам его имени, но он был одной из самых ярких звезд Арзамаса-16, и потеря его создала бы пустоту, которую трудно было заполнить. Его вынесли из моего кабинета. Это была форма.

Яшкин затормозил, подождал, затем снова двинулся вперед. - Вы когда-нибудь видели его снова после того, как были уволены и больше не носили форму?

Моленков сказал: ‘Я проходил мимо музея. Это было три года назад. Я старше, чем когда он знал меня, и на мне была одежда бродяги, но он бы узнал меня. Лицо не меняется, какие бы обстоятельства ни влияли на тело. Он прошел прямо мимо меня и посмотрел сквозь меня. Он бы считал себя представителем элиты, а меня функционером. На мне не было формы.

Я видел этого сержанта, и он определенно видел меня. Он был со своими детьми, парковал машину возле кинотеатра. На мне было то старое пальто – то, что с уличного рынка, засиженное молью, – но он узнал меня. Откуда мне знать, что он знал меня?"

- Откуда ты знаешь, что он знал тебя?

- Потому что он плюнул мне под ноги, потому что я был без формы.

Не раздумывая, Яшкин сильно ударил тыльной стороной ладони по рулевому колесу. Удар прошел от запястья к локтю, а затем по плечевому суставу. Но он не чувствовал боли. Яшкин сказал: "Мы им ничего не должны, ничего. Будь уверен в этом.

Энергично кивнув в знак согласия, Моленков принялся отщипывать пушинку от материала кителя выше того места, где были приколоты его медали.

В своих прежних нарядах они стояли взаперти в очереди, и их метр за метром черепашьими темпами продвигали к таможенному пункту, где они могли столкнуться с досмотром транспортного средства. Наступила тишина, как будто разговоры больше не имели ценности. Они были одни и заперты в машине, их внимание было сосредоточено на том, что лежало прямо перед ними, а не на более широком мире.

Она была одной из тех, кого редко вспоминали. Если о ней и вспоминали, то легко забывали. Не признанные ее линейными менеджерами в качестве навыков, ее характеристики помогли создать довольно упрямую личность с такой чертой характера, как настойчивость.

Эта проблема не давала покоя офицеру связи Элисон. Она мучила ее почти два дня и ночи. Ее отвлекли разговоры о Стоге Сена, имя Джонни Каррика и чувство ответственности, которое она испытывала. Она могла бы взять чистый лист бумаги, провести по нему вертикальную линию сверху вниз. Она могла бы написать на левой стороне: ‘Надвигающаяся опасность? … Где мы находимся по шкале от одного до десяти, мистер Лоусон?" И написано под этим: ‘По шкале от одного до десяти? Вероятно, между двенадцатью и тринадцатью. Если верить изможденному, бесцеремонному Кристоферу Лоусону, и надвигалась национальная катастрофа, она поступила морально и оперативно правильно, разгласив имя Джонни Каррика, сотрудника SCD10 под прикрытием. Это была трудность такого рода, с которой она раньше не сталкивалась, но у нее не было ни малейшего желания направляться в кабинет своего линейного менеджера и изливать душу, все еще пребывая в таком неведении. До нее дошло, что она должна делать, около четырех часов утра того дня, и к тому же чертовски вовремя.

Мощность компьютера, к которому она была подключена со своего рабочего места, была огромной. С его помощью она могла вводить банковские записи, транзакции по кредитным картам, сведения о водительских правах, распечатки телефонных разговоров, пенсионные схемы, списки избирателей, свидетельства о браке и рождении. Она могла бы раскрыть жизнь мужчины или женщины, расколоть ее пополам и исследовать.

Возможно, позже ей придется оправдывать такое вторжение, но это было второстепенным беспокойством. Информация хлынула на ее экран. Он, жена, сын, адрес ... И она почувствовала возможность снять хотя бы часть этого бремени со своих плеч.

Она ехала без остановок. Большая машина с мощным двигателем проехала несколько миль между восточной окраиной Берлина и западной подъездной эстакадой к Варшаве.

Для Кэти Дженнингс долгая поездка была подобна самореализации. Ей шел тридцать второй год, она выросла в вустерширской деревушке под унылым хребтом Малверн-Хиллз. Ее отец был инженером водного хозяйства, а мать преподавала на младших курсах; теперь они плыли по течению, завершили работу до достижения пенсионного возраста и половину года чистили корпус и красили внутренности "Летней королевы", другую половину бороздили каналы южной и западной Англии; они достигли своего рода свободы, а она нет.

Когда-то она думала, что служба в столичной полиции в девятнадцать лет обеспечит независимость и напористость, к которым она стремилась, – которые, как она понимала, теперь были у ее родителей, - и разочаровалась. Первые порывы возбуждения прошли. И тогда, четыре года назад, она подумала, что перевод в SCD10 вызовет у нее прилив адреналина – и поначалу так и было. Она побывала на Кингс-Кросс, где проходили ‘тома’, и знала, что подкрепление было обнадеживающе близко. Она совершала поездки на испанский остров, где ее работой было сидеть с женщинами крупных игроков и подбирать маленькие кусочки, которые они предлагали в своих идиотских разговорах, а затем ее затащили в офис в Пимлико. Там она подшивала документы, готовила чай и вела дневники для Роба и Джорджа. Кэти Дженнингс не знала, была ли она отстранена от служебных обязанностей из-за личной неудачи или, проще говоря, потому, что ей было удобно и ее присутствие в здании было комфортным. Она знала, как работает система, и, скорее всего, Роб и Джордж боялись того дня, когда она уйдет и им придется искать следующего лоха, который разбирается в работе, готовит хороший чай и кофе и знает, какие начинки они любят в своих бутербродах. Она стала профессионалом в том, что касается качества своих стонов, не то чтобы она их показывала.

Было уже далеко за полдень, когда она привезла их в город.

Частью стереотипа о "маленькой женщине’ было то, что у нее должен быть роман с Джонни Карриком. Звезда, парень, которому доверяли, и который работал на грани, не имел привязанностей. Если она переспала с ним, она не была разрушительницей брака. Это тоже казалось путем к возбуждению, но не более того. Он больше не справлялся с этим хорошо, был слишком уставшим, слишком измотанным или слишком напряженным, а сеансы на двухъярусной кровати в "Летней королеве" имели для нее неизменно меньшую ценность. Черт возьми. Именно об этом она думала, проезжая через пригород Варшавы ниже эстакады. Она видела, как Кэррик выходил со склада, опираясь для опоры на Рувена Вайсберга, их главную цель, и его наполовину нес на руках. К чему это привело: звездный парень, которому доверяли, Джонни Каррик, потерял свой блеск. Было ли это чертовски жестоко?

Люк Дэвис, сидевший рядом с ней, мало разговаривал, не докапывался до истории ее жизни, не проявлял превосходства и не был умным с ней.

Она думала – на перегоне за Познанью, проезжая мимо великолепия куполообразных церквей и отвратительных бетонных башен жилых домов, – о том, что вспомнила в детстве, в деревне под длинной грядой холмов. В ее должностные обязанности не входило трахаться с Джонни Карриком в надежде удержать его в пути для работы под прикрытием.

И еще одна вещь, которая ей нравилась в Люке Дэвисе, заключалась в том, что он не вздрагивал, когда она переключала передачи и давила на акселератор. Дважды она вздрагивала, проезжая мимо кабины грузовика, затем ей приходилось резко сворачивать, потому что большой ублюдок, надвигавшийся на нее, не собирался уступать дорогу. Более двух раз она чувствовала прилив крови, когда совершала обгон на повороте и по гребню холма. Она была обучена и квалифицировалась как водитель продвинутого уровня, у себя дома она ездила по дорогам со скоростью более ста сорока миль в час. Он не ахнул, а сглотнул. Он не потянулся к приборной панели, чтобы удержаться на ногах. Как будто, подумала она, он считал ее надежной, а не просто чертовым символом в мужском мире – SCD10 была именно такой, мужской территорией. В нем было довольно много такого, что ей нравилось.

Он снял ее с эстакады, навел навигацию, разложил карты и использовал свою работу руками для финальной обкатки. Ему не нужно было им звонить. Он подвел ее прямо к микроавтобусу, который стоял на автостоянке рядом с церковью, откуда открывался вид на фасад здания отеля из стекла и бетона.

- Отличная поездка, спасибо, - тихо сказал он.

Она поморщилась. У него были привлекательные руки с тонкими, чувствительными пальцами. Его акцент привлекал. Не умный и не пытающийся быть тем, кем он не был. Ей понравилось это, поездка, и она увидела его качества в квартире Рувена Вайсберга, когда он уговаривал их зайти.

Он подошел к микроавтобусу, и боковая дверь открылась. Позади него она увидела Кристофера Лоусона на заднем сиденье. Услышал, как Лоусон спросил: "Ну, и что ты узнал?"

И услышал слова Люка Дэвиса: "Недостаточно, чтобы рассказывать все это по мобильному".

- Вот уж не ожидал от тебя этого.

- Я получил доступ.

- Неужели и сейчас?

Я разговаривал с Анной Вайсберг. Она была в лагере, освобождена оттуда. В лесу у нее родился ребенок, и у нее уже были седые волосы. Она сильна не физически, но в ней есть необычайная сила, которую трудно описать. Я видел ее фотографию и картину.

- Опишите картину.

Кэти услышала, как Люк Дэвис, заикаясь, ответил. - Нелегко. … Темно, как будто свет туда не проникает ... сосны и березы. Имеет глубину, подобную бесконечности. Я не знаю, место ненависти, пугающее место. Она не сказала мне, где это было.’

‘ Где же еще? Собибор.

Лоусон запрокинул голову, глаза его были закрыты, но губы шевелились, как будто он повторял слово "Собибор" снова и снова.

Люк Дэвис сказал, что собирается найти сэндвич, а Кэти Дженнингс сказала, что собирается найти туалет, и боковая дверь микроавтобуса захлопнулась за ними. Было ли это похоже на то, что в ее воображении она ударила Джонни Каррика, когда он упал? Не знала и не собиралась мучиться из-за этого.

*

Каррик почувствовал, что новая атмосфера становится все более напряженной. Он был в центре событий, знал это, но не был вовлечен.

Еще одна приемная, еще одно глубокое удобное кресло, еще одна спальня за закрытой дверью. Йозеф Голдманн вышел в приемную, но, избегая взгляда Каррика, вошел внутрь. Из спальни доносились приглушенные голоса его Босса и Рувена Вайсберга, но они говорили по-русски, и он ничего не понял. Выходя, Голдманн прошел мимо него, затем украдкой бросил быстрый, скрытный взгляд на Каррика; это сказало Каррику, что Йозеф Голдманн пошел еще на одну уступку … Это был тот самый взгляд, которым он одарил ее, но с оттенком большей грусти, перед тем, как они отправились на склад, и перед тем, как Каррику приказали сесть в машину Рувена Вайсберга. Их глаза встретились, и Каррик попытался выдержать его взгляд, но Йозеф Голдманн поспешно вышел из приемной.

Без стука, как будто территория Каррика имела не больше значения, чем чертов коридор, вошел Виктор. Каррик был на ногах. Это была его чертова работа - вскакивать на ноги, как только раздавались шаги за главной дверью номера и как только поворачивалась ручка. Он встал и наполовину загородил проход через приемную. Виктор обошел его, все это время, казалось, издеваясь над ним своей насмешливой улыбкой, и вышел через внутреннюю дверь.

Каррик не мог оценить масштабы кризиса. Затем без предупреждения появился Михаил. Для крупного мужчины он двигался хорошо, бесшумно. Первое, что Каррик узнал о нем, - это резкий поворот дверной ручки. Каррик приподнялся, держась руками за подлокотники кресла, пытаясь подняться на ноги, а Михаил остановился перед ним, затем толкнул его обратно. Не насмешка, а чистая злоба. В кулаке, который толкнул его, была карта улиц города.

Новая атмосфера подорвала уверенность Каррика. Куда девать веру? За углом не было никакого транспорта с полудюжиной полицейских в форме и знакомыми пистолетами-пулеметами "Хеклер и Кох" с надетыми магазинами и одним в казенной части. Один раз голоса были повышены, возможно, это были голоса Михаила и Виктора, но он не думал, что спор шел между ними. Почувствовал, что они напали на Реувена Вайсберга.

Куда девать веру? Он думал, что его вера должна принадлежать Рувену Вайсбергу. Внутренняя дверь спальни открылась.

В руке Михаила была черная коробочка размером с толстую книгу в мягкой обложке. На ней был циферблат и торчала короткая антенна. Михаил ничего не сказал, но обошел приемную и нацелил антенну на все розетки на этаже, поднес ее поближе к ним и к телефонной розетке, затем провел ею по экрану телевизора. Он остановился под датчиком дыма, установленным на потолке, протянул руку и подержал там эту штуковину. Аппарат постоянно гудел, но не пищал. Он подошел вплотную к Каррику, встал перед ним, затем наклонился вместе с ним вперед. Аппарат находился в нескольких дюймах от груди и живота Каррика. Он знал, чего от него ждут, что он должен делать. Его кулаки разжались, и пальцы вытянулись вперед. Возможно, он добился неожиданности. Он схватил аппарат, почувствовал прилив крови, затем прижал его прямо к куртке Михаила и к его промежности. Он посмотрел Михаилу в лицо, и его взгляд не отрывался от глаз Михаила. Он вернул ему детектор жучков.

Теперь Каррик отвел взгляд, жест был сделан. Он должен был быть другом Михаила или, по крайней мере, терпеть его, но он усилил вражду.

Реувен Вайсберг стоял у внутренней двери, а Виктор маячил у него за плечом. Каррику показалось, что на губах Вайсберга мелькнула ухмылка, как будто зрелище крысиной драки было бы приятнее, если бы паразиты были наполовину уморены голодом.

- Сегодня вечером мы выдвигаемся, продолжай. - Затем, словно это была запоздалая мысль: - Ты знаешь Варшаву, Джонни?

- Я никогда раньше не был в Варшаве, сэр.

‘ Тогда я покажу это тебе. Позже мы отправимся в Старе Място, Старый город, и я буду вашим гидом.

‘ С удовольствием, сэр. Спасибо.

Почему? Он не знал. Кэррик не мог понять, почему главный игрок – третьего уровня в организованной преступности – хотел пройтись с ним по улицам города и заняться с ним туристическим хламом. Почему? Понятия не имел.

Глава 13

14 Апреля 2008 года

Каррик вышел из отеля. Он вынес свою сумку из вращающихся дверей, и в воздухе раздался вой сирены – возможно, пожарные, скорая помощь или полиция прибыли на экстренный вызов, возможно, это был кортеж политика. Он поднял голову. Если бы не этот отдаленный звук сирены и если бы он не делал этого повседневного дела, пытаясь определить, откуда он доносится и куда девается, он бы ее не увидел.

Она сидела на низкой стене. Она проходила по фасаду школьного двора, который находился рядом с богато украшенным фасадом церкви, а дети кричали и гонялись за ней. На коленях у нее лежал журнал, но она оторвала от него взгляд. Она была, наверное, в сотне ярдов от него, и у них был визуальный контакт, но казалось, что она смотрит прямо сквозь него и ни на чем не фокусируется. Два дня назад или три встреча с Кэти подбодрила бы его, подняла бы его моральный дух, воодушевление, мотивацию, чем бы он ни занимался. Но Джонни Каррик изменился и смирился с этим.

Он смотрел Гольф с ней и молодым человеком, который называл себя Дельтой. Возможно, там были и другие игроки в гольф, Кэти и молодой человек, но он не был уверен, были ли в этой группе те, кто бездельничал ближе к школьным воротам.

Зрительный контакт должен был вызвать у него восторг. … Он погрузился в глубины своего профессионализма. Инструкторы говорили об этом: парень может чувствовать себя изолированным, может думать, что он брошенный мусор, но может выжить, если будет цепляться за кредо профессионализма. Позади него Виктор наблюдал за перемещением качественного багажа Йозефа Голдманна на тележку носильщика. Каррик подошел к машине Голдманна, и там был мужчина, который занимался покраской капота. Перед этой машиной стоял автомобиль Рувена Вайсберга. Мужчина полировал лакокрасочное покрытие мягкой тряпкой, но без энтузиазма; он делал короткие резкие движения, останавливался, затем возобновлял, как будто было неважно, как выглядит эта чертова машина. На нем были обязательные потертые джинсы и тяжелая кожаная куртка. Его череп был покрыт коротко остриженными волосами, а шею обвивала татуировка в виде змеи. Он не смотрел на Каррика. Каррик бросил свою сумку, повернулся к Виктору, казалось, задавая вопрос глазами, бровями: в какой машине ему ехать, когда они двинутся дальше? Словно в ответ, Виктор захлопнул дверцы машины Йозефа Голдманна. Неужели чертов Виктор не мог заговорить? Молчание, отсутствие общения не должны были так сокрушать Каррика, как это произошло. Он бросил свою сумку в багажник.

Итак, он собирался прогуляться, хотел заняться туризмом, но сам не знал почему.

Сирена давно смолкла. Кэррик смотрел поверх полированной крыши на автостоянку, сквозь проволочное ограждение и на другую сторону улицы и наблюдал за ней, когда она сидела на низкой стене школьного двора.

Это все еще могло управлять им, профессионализм.

Он отошел в сторону от багажника, и Виктор проследил за укладкой сумок Йозефа Голдманна. - Я схожу за мятными леденцами, - сказал Каррик.

Виктор не ответил.

- Собираюсь купить мятных леденцов в киоске, - сказал Каррик.

На лбу Виктора появилась небольшая морщинка.

‘ Я не собираюсь покупать их там. - Каррик указал на вращающиеся двери отеля. Он нарушал закон профессии, которой занимался, не проявлял должной осторожности, прилежания. Нужно было создать возможность для встречи, но не следовало пускаться в объяснения: меньше всего сказано, лучше всего. Сломал его. "Не плачу те цены, которые они там хотят".

Пожатие плеч с отвращением. Он не знал, сколько Виктору платили за то, что он был бандитом в тени Йозефа Гольдманна – возможно, двести пятьдесят тысяч евро в год, возможно, и больше. Ему самому было обещано новое соглашение, новые условия найма – не как части заговора с целью отмывания денег – и повышенная роль личного телохранителя : возможно, сто тысяч евро в год. Зачем сотруднику Josef Goldmann придираться к тому, что он платит два евро за тюбик мятных леденцов в магазине в вестибюле отеля, а вместо этого ему нужно идти по улице к киоску или небольшому бару и платить один евро за тот же товар? Удобство стоило дополнительных евро, было ли это важно? Пояснения раскрывают легенду. Инструктор содрогнулся бы.

Попытался обратить это в шутку. ‘Я полагаю, это у нас в крови, а не пустая трата денег. Нужно получить лучшее предложение ..."

Он отошел от машины и от Виктора.

На углу улицы, за автостоянкой, он остановился и подождал, пока включится светофор. Для него это был предлог посмотреть в обе стороны. Он увидел, идя по тротуару широким шагом, что здоровяк - ублюдок Гольф, который врезался в него в дверях, унизил его – приближается к нему ... Открылось чертово окно возможностей. Не видел с ним Кэти и не был уверен, имело ли это для него значение. Он не мог оглянуться, не знал, что делает Виктор, следят ли за ним.

Свет изменился.

Кэррик перешел улицу.

Он был в потоке людей, безымянный. Он прошел мимо двери библиотеки Британского совета и увидел в коридоре плакат, рекламирующий возможность проезда по железной дороге из Лондона в Озерный край. Впереди был магазин, перед которым стояла стойка с газетами.

Михаил подошел к машинам. ‘ Где он? Разве он не спустился?

‘ Пошел покупать мятные леденцы. Ответ Виктора.

-Почему?

- Потому что мятные леденцы в отеле слишком дорогие.

- Ты шутишь.

-Нет.

- Куда он делся? - спросил я.

- За углом, в магазин или киоск.

-Сколько он сэкономит?

‘ Не могу сказать. Его сумка в моей машине.

На губах Михаила появилась гримаса, и его рука легла на рукав Виктора. ‘ Если я прав, ему не понадобится место ни в твоей машине, ни в моей. Он окажется в гребаной реке без лодки.

Он вытащил из кармана карту улиц. Он говорил, тыча пальцем в мятую бумагу, а Виктор слушал и не перебивал, но кивком одобрял план Михаила. Они поступили на службу в госбезопасность в одном и том же году, работали в городе Перми в одном и том же отделе расследований корпоративного мошенничества и были вместе, когда их нанял Реувен Вайсберг. Они вместе защищались и вместе убивали. Они были вместе изо дня в день, пока Реувен Вайсберг не переехал в Берлин, а Йозеф Гольдманн - в Лондон. Разлука не разделила их. Они были как братья и уязвлены вторжением незнакомца.

Виктор сказал: "Если оно там, мы его найдем".

- Полагаю, что так и есть.

– Найди его, посмотри, как он падает в реку, и увидишь, как он тонет.

British Homing World хвастался, что это "Лучший в мире еженедельник голубиных гонок", и во время операции Багси никогда не обходился без него – или, что более вероятно, как минимум без трех экземпляров. В любой поездке продолжительностью более недели журналы читал, перечитывал и его бесценный спутник. Их ценность для Багси заключалась в том, что они уменьшали разочарование, вызванное неудачей.

Вот уже несколько часов, весь день, он наблюдал за двумя машинами, но возможности, которой он ждал, так и не представилось.

В кармане куртки Багси лежала бирка, но возможности застегнуть ее не представилось.

Он просмотрел ассортимент птиц, выставленных на продажу, и их цену, и мысленно проверил стоимость ‘Качественной фермерской уборки: фасоль Тик, кленовый горошек, рапс масличный и кукуруза цельная ...’ Без журналов он бы пришел в ярость.

Но ему было ясно, и этого вывода нельзя было избежать, что шансов установить жетон на машину Рувена Вайсберга не представилось. Громила был там все те часы, которые наблюдал Багси. Парень с головой, похожей на молоток, и татуировкой вокруг горла даже не сходил отлить. Машина сияла. Было бы чертовски проще, если бы головорез ушел гулять – не так ли ... Возможно, работа по установке жетона в машину не состоялась бы, и, возможно, это означало бы рисковать прослушкой агента под прикрытием. Должно было что-то произойти, что-то произошло, потому что они гнались так, словно за ними гнались Фурии, чтобы добраться до Варшавы, сохранить контакт и видеозаписи, а окровавленный старый микроавтобус превратился в хрипящую развалину после того, что от него потребовали.

Багси внимательно выслушал инструктаж начальника. Он участвовал в крупных операциях, их было предостаточно, но он чувствовал, что это угроза большего масштаба, чем он знал раньше. Хозяин разрешил ему попытаться прикрепить бирку, но это было просто невозможно. Со своего наблюдательного пункта он видел, как мешки грузят в машины, и это только смягчило тяжесть неудачи.

Итак, опять же, они бы мчались на задних лапах, и все зависело бы от водительских навыков Адриана и Денниса – а они чертовски скулили из-за того, что от них требовали, от Берлина до Варшавы.

‘ Я не знаю, сколько у нас времени. Выкладывай. - Лоусон был у него за плечом.

- Ты чертовски не торопился.

Его человек резко обернулся. Каррик указывал на тюбик мятных леденцов в картонной коробке на полке за головой продавщицы. Не договорил. Лоусон подумал о нем, как о знакомом старом кролике в свете фар, и предположил, что деградация происходит быстрее, чем он ожидал. ‘Я здесь, мы здесь. Что нового?’ Сделал все спокойно и безмятежно, как ответственный человек.

‘ Ну, для начала, мне чуть не оторвало колено дрелью. Повышающий голос, на грани истерики. - Попробуй это для начала.

- Но вы его не снимали, так что не могли бы мы перейти к чему-нибудь важному?

– Во-первых, в этом чертовом месте меня допрашивают, и бандиты мне не верят - насколько близко вы были?

Сейчас не время оценивать, был ли человек потенциальным трусом или потенциальным героем. Клиппер всегда утверждал, что истинный герой напуган до смерти, а истинный трус придумает предлог и ускользнет в тень. Он подумал, что этот человек достаточно храбр для того, что от него требовалось, и сказал то, что могло бы только поощрить необходимую ему храбрость. ‘Достаточно близко, всегда достаточно близко, и с огнестрельным оружием. Вы могли бы сказать, что это всего лишь вопрос постановки на предохранитель, и вы снова с нами, но тогда мы бы проиграли большую игру. Не обращайте на меня внимания, но не могли бы мы поторопиться?"

В магазин вошли двое подростков, протиснувшись мимо Люка Дэвиса, который стоял сразу за дверью. Женщина за стойкой, скрестив руки на груди, ждала разрешения их спора – на языке, в котором она не знала ни слова. Лоусон не стал церемониться, отодвинул своего мужчину в сторону и пропустил детей.

– Я думаю – да, я уверен - что для меня настало время узнать, что такое “большая игра”.

Продолжай мечтать, звездное сияние … У тебя не получается больших снимков. У тебя есть цель, Рувим Вайсберг, и ты держишься рядом с ним. Подумайте о сардинах в жестяной банке. Вот так близко.

‘ За кого ты меня принимаешь? Какой-то гребаный робот?

Дети получили свои сладости и снова вышли, и женщина снова прислуживала им.

‘ Зачем вы пришли сюда? Под каким предлогом?

- Чтобы купить тюбик мятных леденцов.

‘ Что ж, купи их, молодой человек. Лоусон повернулся к Люку Дэвису. ‘ Давай, купи ему полный карман. Ты двигаешься дальше, куда направляешься?"

‘ Не знаю, мне не говорили, ’ ответил его человек. — Послушай, то, что мы должны сделать, достаточно просто, мы...

- Чьим доверием вы пользуетесь и чьей враждебностью?

– Рувен верит в меня, а не Виктор и не Михаил. Но если бы вы были достаточно близко, чтобы вмешаться, когда на кону была моя коленная чашечка, вы бы знали об этом, не так ли?

Он увидел румянец на щеках и огонь в глазах, свидетельствующий о вспыльчивости. ‘Мы были достаточно близки ...’ Он промазал. Не верил, что можно разбрызгивать это обильно, считал, что грубый тон лучше, как будто это был короткий путь к пощечине. ‘Итак, мы проводим расследование или смотрим вперед? Продолжай и возьми себя в руки. У тебя должен быть с собой провод?"

- Только что провели обыск в комнате и во мне.

-Понятно.

Вот что нам нужно сделать. Нам нужна система встреч, или установления контактов, общения каждые несколько часов. И я должен знать, о чем от меня ожидают знаний. Это же так просто.

‘Нет, молодой человек. Лоусон встал во весь рост – у него не было той массивности и веса, которые делали Клиппера Рида грозным, – и несколько раз ткнул пальцем в грудь агента, как будто это был специальный инструмент. "Что просто, так это то, что я принимаю решения и я всегда пользуюсь властью. Как я уже сказал, ваша единственная работа – противостоять Рувену Вайсбергу. Позже, когда вы доберетесь туда, куда он вас ведет, я, возможно, подумаю о том, чтобы перевести вас на прослушку. Сегодня это невозможно, но есть вариант на будущее. Только радиомаяк. Выполняйте работу, которая вам поручена, и только эту работу. И – это меня мучает – почему Рувим Вайсберг требует, чтобы ты был рядом с ним?"

- В него стреляли, у него была легкая рана. Это было в Москве. Когда этот подонок напал на Йозефа Гольдманна, и я– ну, Гольдманн хвастается этим. Я чертов ангел".

‘ Это так? Нам очень повезло ... Мужчина не заметил небольшой иронии. Время поджимало, нельзя было терять его. - И вы не знаете, где конец дороги?

‘ Ты что, не слушаешь? Нет, не слушаю. Краткосрочность - это то, что я знаю.

‘ Сомневаюсь, что у нас есть целый день на разговоры. Что значит "короткий срок"?

‘ Он показывает мне Старый город, не знаю зачем. Мы собираемся уехать оттуда. Мы с ним гуляем, потом нас забирают бандиты, и я не знаю, куда мы потом идем. … Ты действительно близок со мной?"

- Поверьте мне, вы не смогли бы просунуть в щель сигаретную бумагу.

‘ Знаешь, это чертовски непросто. Голова поникла, а голос пробормотал.

Лоусон взял семь тюбиков мятных леденцов, купленных Люком Дэвисом, сунул их в руку своему мужчине. Улыбнулся уверенной улыбкой. - Никто и не говорил, что это так.

"Я изолирован".

- Просто продолжай обниматься с Вайсбергом.

- Если я потеряю его покровительство, мне конец.

‘ Но ты ведь не сделаешь этого, правда? Он вытолкал его вон. Взял его за ошейник, подвел к двери, заставил Дэвиса открыть ее и толкнул, отправив его на тротуар, увидел, как он наполовину споткнулся, затем восстановил равновесие и ушел. И Лоусон увидел в его руке яркую бумажную обертку от мятных трубочек. Он сосчитал до десяти. ‘ Я бы хотел подождать подольше. Не могу.

Он вышел, и Дэвис закрыл за ними дверь магазина. Их продавец завернул за угол, поклонился и исчез.

- Ну, так что тебя беспокоит?

Люк Дэвис сказал: ‘С ним почти покончено. Он облажался. В нем мало что осталось".

Лоусон фыркнул. Ему казалось, что на этой улице курила целая нация, и он набрал в легкие воздуха от тысячи выкуренных сигарет, сигар и трубок и почувствовал себя от этого лучше. ‘Он подойдет. Он продержится.

- На какой срок?

‘ Достаточно долго, потому что скоро конец. Ближе к делу, молодой человек, продержимся ли мы курс?

- Я не понимаю.

‘ Ты поймешь. Это на нас сейчас оказывается давление, поверь мне.

Они прошли обратно по тротуару мимо Кэти Дженнингс и направились туда, где ждали остальные. Перед отелем, на дальней стороне улицы, он замедлил шаг, прогуливаясь и запрокинув голову, чтобы полюбоваться высотой и величием современного отеля. При этом он воспользовался возможностью увидеть, как его человек остановился возле одной из двух машин и отошел от капотов. Мог ли он гарантировать это? Не уверен. Выдержит ли его человек дистанцию? Альтернативы не существовало. Мужчина стоял один, его плечи были ссутулены, и Лоусону показалось, что в нем сквозит отчаяние.

Высоко, с высоты птичьего полета, Реувен Вайсберг прижался лицом к окну.

Он увидел, как Кэррик присоединился к Михаилу и Виктору, увидел также человека, который наблюдал за машинами, увидел, как Михаил резко посмотрел на свои часы, затем Виктор, и увидел, как поникла спина Кэррика.

Он хотел верить в преданность этого человека. Он жаждал той преданности, которой обладал Йозеф Гольдманн. Он сам приказал убивать людей, находившихся под защитой телохранителей, и сделал вывод, что в критический момент телохранители заколебались и сначала заботились о собственной безопасности, а затем о выживании казначея. Каждый раз, когда он отдавал приказ убивать людей, находящихся под его защитой, в Перми, Москве и Берлине, телохранители оставались в живых. Кровь на улице была не их. И он хорошо помнил тот момент, те несколько секунд, когда он смотрел в дуло пистолета, спускаясь по ступенькам банка, и Михаил не бросился вперед, чтобы преградить ему путь. Они сказали, телохранители, что они не были "ловцами пуль’. Он помнил удар молотком в плечо, боль, потерю способности стоять, и тогда, только тогда, Михаил отреагировал. Воспоминание было четким. Михаил выстрелил, убил, у него был вид гордости, удовлетворения, торжества, он подобрал стреляные гильзы из своего оружия, затем подошел к человеку, который заплатил ему, опустился на колени и осмотрел рану. Йозеф Гольдман рассказал другую историю.

Он хотел верить в преданность Джонни Каррика, но согласился с тем, что на пути этого человека будет воздвигнуто последнее препятствие.

Рувен Вайсберг в последний раз проверил свою комнату, затем прихожую, закрыл за собой внешнюю дверь и направился по коридору к лифту. Он жаждал иметь возможность положиться на преданность мужчины. Он был на похоронах многих людей, которые доверили свою безопасность телохранителям; людей, которые перед смертью заказали трехметровые надгробия из малахита или серпентина, мертвецов, на чьи трупы наливали водку и разбрасывали банкноты, чтобы им было комфортно в "загробной жизни", разлагающихся людей, чьи восковые щеки целовали живые соперники. Он не знал ни одного аворитета,живого или мертвого, который мог бы поклясться в верности телохранителя.

Бабушка воспитала в нем подозрительность, но он знал ее историю об одном человеке, которому она доверяла, хорошо знал.

Оно расцвело. Оно не имело права быть здесь, но оно было. В мрачности этого места, в его ужасе оно росло.

Как это могло быть взращено там, любимая? Я имею в виду любовь, а не совокупление собак, когда у суки наступает сезон. Я имею в виду нежность, кротость, застенчивость. Мы думали, что это любовь.

Я не знал, как долго может длиться любовь. Мои отец и мать любили и что бы не поверил бы выдержать, пока смерть не забрала их в старости, они не верили, что они будут отделяться друг от друга и толкнул голым по Himmelstrasse мужчин, которые не признают любви. Лично я не верила в возможность любви, пока случай не свел меня с Сэмюэлем. Для нас любовь была украденными моментами. Моменты в очередях за едой, которые разделяли украинские охранники, когда наши взгляды встречались. Возможно, это было, когда я работала в швейной мастерской на скамейке у окна, а его взяли с рабочей группой, которая проходила мимо нашей хижины. Он смотрел в окно, и его лицо светилось. Это могло быть, когда мы стояли рядом друг с другом на тренировочном дворе перед тем, как нас отправили в казармы на ночь, и нам просто было нечего сказать друг другу. Возможно, это было, когда мы соприкоснулись руками, его пальцы были грубыми и мозолистыми от работы в лесу, а мои - в черных синяках от использования иголок за швейным верстаком.

Однажды он принес мне цветок. Он сказал, что это орхидея, которая растет в лесу в диком виде. Она была маленькой, нежной, с фиолетовыми лепестками. Он принес его из леса за пазухой своей туники. Когда он подарил его мне вечером, в нем уже не было жизни, но я мог представить, как оно росло и цвело. Я могла бы убить его, если бы поцеловала в щеку в знак благодарности за орхидею. Физический контакт между заключенными, мужчинами и женщинами, был запрещен. Если бы я поцеловала его и меня увидели с центральной сторожевой вышки или украинцы у ворот лагеря 1, его могли бы застрелить, а меня - убить. … Я отнес цветок в нашу казарму и положил его между досками моей койки и соломенной подстилкой, служившей мне матрасом.

Мы жили рядом со смертью, мы шли рядом со смертью. Мы не знали, переживет ли наша любовь этот день или следующую неделю. Нам было ясно, что старая роль лагеря подходила к концу, и перевозки тех, кто был предназначен для уничтожения, происходили все реже. Никто из нас не верил, что мы переживем закрытие лагеря. Это могло случиться в любой час любого дня любой недели, когда нас заберут из наших хижин, погонят плетьми на Химмельштрассе, напуганных, кричащих, раздевающихся догола, а затем мы побежим по последнему отрезку пути туда, где двери были открыты и ждали нас; в конце мы, женщины, споем гимн и спросим Бога, почему Он оставил нас.

Из-за моей любви к Сэмюэлю мне не дали больше сил. Теперь у меня был другой человек, о котором нужно было заботиться, и это ослабляло меня.

Я оказал доверие. Поступая так, я потерял немного драгоценной силы. Я ненавидел это делать, оказывать доверие. У меня его отняли.

Это было 13 октября. Я шла по территории в одну сторону, а Сэмюэль - в другую. Я видел, как мужчины ускользали из одной из мужских казарм, и среди них были Печерский, русский офицер, и Леон Фельдхендлер ... И он сказал мне, что я должен делать на следующий день. Он шел с севера на юг и с востока на запад, а я делал круги с юга на север и с запада на восток, и когда мы проезжали мимо, он рассказал мне немного больше.

Мне следует попытаться найти плотную, теплую одежду и надеть ее на следующий день, 14 октября.

Следующий день был первым днем Суккоса, который следует за Йом Кипуром, временем Искупления. Я не был тверд в своей вере, но в лагере это не имело для меня значения.

Я должен был выпросить или украсть самые тяжелые и прочные ботинки, которые смог найти, и надеть их на следующий день.

Святые дни Суккоса празднуют Божью защиту евреев, которые бежали из египетского плена и сорок дней скитались по пустыне, прежде чем прийти в землю Израиля.

На следующий день, во второй половине дня, я должен понаблюдать за ним. Я должен стараться держаться поближе к нему. Я должен следовать туда, куда он вел. Что бы ни случилось, что бы ни случилось, я должна оставаться рядом с ним.

Он вырвался. Он сделал три круга. Я осознал грандиозность того, что он сделал, оказал мне полное доверие.

Я сделал еще один круг. Казалось, меня придавило весом фонарей над забором. Начался дождь. Капли отскакивали и блестели в ярком свете ламп, а некоторые капли стекали с колючек на проволоке наверху забора. Я мог видеть забор, за ним была канава, которую я раньше не видел, а за канавой - минное поле. За минным полем был лес. Он почувствовал, что я отвечаю ему взаимностью, и доверял мне так же, как я доверяла ему. Он не знал наверняка, что я не пойду к капо, одному из тех, кто думал, что сотрудничество с варваром продлит жизнь, к украинцу или к одному из офицеров СС. Некоторые бы так и сделали.

Я был готов довериться ему, ему одному.

Надеть дополнительную одежду для тепла и более прочные ботинки, наблюдать за ним и следовать за ним в первый день фестиваля Суккос означало попытку побега. Я не был идиотом. Идиоты в лагере не выживали. Возможно ли, что мы– изголодавшиеся и измученные, смогли победить мощь ‘расы господ"?

Я не спал той ночью. Кто бы спал? Я одна в женских казармах знала, и только у меня одной была сломанная, увядшая красота сплющенной и безжизненной орхидеи под моим паласом. На следующий день, во второй половине дня, я узнаю, что возможно, а что нет, и пойму, куда привело меня доверие.

Две машины уехали в составе колонны. Каррик был с Рувимом Вайсбергом, а за рулем сидел человек, который полировал кузов. Они были сняты по пологой насыпи погибших зимой трава, и знамения, сказал, что они на пересечении ул. И Ул Мила. Zamenhofa.

Машины быстро отъехали, но Каррик успел заметить острый и ненавидящий взгляд Михаила и Йозефа Гольдманна, который был невыразительным, словно в отрицании. Он не мог ответить на вопрос, вертевшийся у него в голове: зачем его взяли в город гулять с Реувеном Вайсбергом?

Не ему было говорить. Целую минуту Рувим Вайсберг молча стоял у кургана. Каррик искал объяснение, но оно не приходило.

Затем Вайсберг повернулся к нему. - Ты не еврей, Джонни?

- Нет, сэр.

- У тебя предубеждение против евреев, Джонни?

‘ Не думаю, сэр. Надеюсь, что нет.

- Вы знаете евреев? - спросил я.

‘ Нет, сэр. До того, как меня нанял мистер Голдманн, я не знал ни одного.

- Вы знаете, что случилось с евреями этой страны, в этом городе, здесь?

‘ Мы немного занимались этим в школе, сэр. Это все, что я знаю.

‘ Здесь было гетто для евреев, Джонни. Рувим Вайсберг говорил тихо, почти с благоговением, и Каррик подумал, что это смирение. ‘Сюда свозили евреев со всей Варшавы и близлежащих городов. Почти полмиллиона евреев находились в гетто за стенами. Отсюда их забирали в лагеря смерти, тех, кто еще не умер от голода и эпидемий. В апреле 1943 года немцы решили очистить гетто и отправить в лагеря последних выживших. Было ввезено контрабандой оружие, достаточное для начала сопротивления, и еще больше было захвачено … Поскольку ты не еврей, Джонни, тебе это может быть неинтересно, и я расскажу коротко историю этого места. Это называлось “восстанием в гетто” и длилось всего несколько дней, не дотянув до месяца. Под этим местом находился последний бункер сопротивления – он был известен как ZOB, что в широком смысле означает Еврейскую боевую организацию, – и лидеры покончили с собой, чтобы не быть захваченными. Еврейского командира звали Мордехай Аниелевич, но если бы вы не были евреем, вы бы о нем не узнали. Потом с гетто было покончено, и все евреи, которые жили, были убиты ... Но именно здесь находился бункер, где они сражались".

-Благодарю вас, сэр.

- За что ты меня благодаришь?

- За то, что научили меня, сэр, тому, чего я не знал.

Они пошли обратно по улице. На краю парка, где еще не были убраны старые листья давно ушедшей осени, стоял памятник из больших гранитных блоков. На сером каменном фасаде были вырезаны почти обнаженные тела: женщины, раздетые по пояс, мужчины с обнаженной грудью, некоторые держали в руках оружие.

- В этом городе много памятников, Джонни, но они не воскрешают мертвых.

- Нет, сэр.

– Стал бы ты презирать человека, Джонни, который смотрит в прошлое, на то, что было сделано?

Каррик сказал: ‘Если бы я был евреем, сэр, и если бы эти вещи были совершены с моим народом, с моей кровью, то я бы не считал правильным, чтобы о них забыли’.

На мгновение Рувен Вайсберг положил руку на рукав Каррика. Они перешли улицу.

Каррик оглянулся на изможденную мощь монумента. ‘ Сэр, неужели им никто не помог? Разве поляки-христиане им не помогли?"

Пришли христиане. Они стояли за периметром, созданным немецкой армией. Они были одеты в свои лучшие воскресные одежды и наблюдали за разрушением гетто. Когда все закончилось, они выстроились вдоль улицы, чтобы посмотреть, как евреи, их соотечественники, маршируют к поездам, навстречу своей смерти. Помощи не было.

Кэррик не мог понять его слов. В его словах не было выражения, их страсть угасла. На горизонте виднелись шпили и купола церквей, и он подумал, что именно там должен быть Старый город.

*

- Куда ты идешь? - спросил я.

Выступил Моленков: "Мы, отставные офицеры, отправляемся на военную встречу, которая состоится в Минске".

Двое таможенников стояли у открытого окна. Один низко наклонился, чтобы слышать Моленкова, а другой рассматривал их паспорта.

- В каком роде войск вы служили?

‘ Государственная безопасность, в области национальной обороны. Нам обоим выпала честь служить в областях исключительной важности. Моленков улыбнулся, затем похлопал по своим медалям, и чиновник усмехнулся.

- И могу ли я предположить, уважаемый полковник и уважаемый майор, что неприятной обязанностью на встрече, на которой вы будете присутствовать, может быть распитие спиртных напитков?

Моленков повернулся к своему другу Яшкину … Позади него, ближе к спинке сиденья, под брезентом лежала охренительно большая глыба, которая стоила пожизненного заключения в тюрьме и половины миллиона американских долларов, а внутри нее было тепло четырехкилограммовой идеальной сферы из плутония Pu-239. Он скорчил предельно серьезную гримасу. - Майор Яшкин, будет ли у нас в Минске случай выпить в кругу коллег?

-Никогда.

‘ Никогда. Он лучезарно улыбнулся чиновнику, сбросив серьезность.

Вмешался Яшкин: "Мы бы никогда не стали употреблять алкоголь перед завтраком, никогда. Но, поверь мне, мы завтракаем рано.

Вокруг них раздался смех. Им вернули паспорта. По телу Моленкова струился пот. Он услышал, как один чиновник пробормотал другому, когда их пропустили вперед: ‘Старые пердуны, к середине утра они будут пьяны как крысы. Грустные ублюдки’. Рядом с ним Яшкин начал Полонез.

В километре впереди виднелось здание Белорусской таможни. Над ним флаг безвольно повис под дождем. За ним был горизонт, облака и верхушки деревьев. Моленков не мог унять дрожь в руках, и теперь пот выступил у него на лбу, образуя шелковистые капли с носа. Он достал носовой платок и вытер лицо, затем шею. Он сжал его в кулаке, скрутил, затем положил на кулак другую руку, но дрожь продолжалась. Они находились над белой линией, которую было трудно разглядеть, потому что по ней каждый день проезжало много тысяч шин, а краска почти стерлась. Они поднялись на небольшой холм и свернули в переулок как можно дальше от центра боевых действий.

- Что ты знаешь об этой гребаной куче дерьма, Яшкин?

‘ Немного. Двое американских воздухоплавателей, участвовавших в международной гонке, отклонились от курса и оказались в воздушном пространстве Беларуси. Их воздушный шар был сбит боевым вертолетом, и они погибли. Кроме того, их войска заварили ворота резиденций послов США и Европейского союза, что сделало их жизнь невыносимой, поэтому они уехали. Они убивают своих журналистов, они сажают в тюрьму своих оппозиционных политиков. Они ведут словесную и дипломатическую войну с Москвой и Вашингтоном. Призрак Иосифа Сталина все еще преследует это государство. Сегодня там царит диктатура культа личности и полная экономическая стагнация. Снаружи Беларусь никто не любит. Внутри Беларусь никого не волнует".

- Подходят ли они для большего количества того же самого?

-Опять старое дерьмо: героические ветераны встречаются с героическими товарищами в Минске.

Свет для прохода в контрольный отсек должен был гореть зеленым, но все еще горел красным. Шлагбаум, который должен был быть поднят автоматически, чтобы разрешить въезд в отсек, оставался опущенным до тех пор, пока чиновник не поднял его, а затем махнул им рукой, пропуская вперед.

‘ Ты видишь это, Моленков? Хреновое место, где ничего не работает. У них есть детекторы радиоактивных материалов? Свиньи летают? Делай свое дело.

Вперед вышел чиновник, поприветствовал их, и Моленков неловко поднялся со своего места и вышел из "Полонеза". Его медали зазвенели, когда он потянулся и выпрямился, а другой чиновник начал медленно обходить машину и встал в хвост, вглядываясь в темноту заднего стекла. Моленков передал паспорта. Они были изучены.

Прежде чем он заговорил о встрече ветеранов, алкоголе и братской дружбе между двумя прекрасными народами, был задан вопрос: есть ли у них что декларировать? Были ли у них при себе какие-либо запрещенные предметы?

Пот струился из пор Моленкова.

Она немного позаботилась об аккуратности сада и о вкусе, проявленном новыми обоями. Сделал также тихое замечание по поводу уместности прически миссис Лавинии Лоусон. Она была на кухне, сидела за столом, ей подали чай, и она без излишних слов отметила приятный цветочный узор на кружке. Она использовала тактику, разработанную инструкторами курсов в Службе безопасности, для проникновения в дом.

Должно быть, она что-то выиграла, иначе ее бы и на порог не пустили, но эта победа была пустяковой.

Офицер связи Элисон сказала: "Я благодарна вам за то, что вы приняли меня".

Жена Кристофера Лоусона вымыла посуду.

‘ Очень признателен. Должен сказать, что мой визит к вам носит крайне необычный характер.

Голова с аккуратно уложенными волосами была повернута к ней. Аккуратный, симпатичный сад был позади нее, видимый через панорамное окно, довольно большой сад для эдвардианской террасы в юго-западном пригороде.

‘ Мой линейный менеджер не уполномочил меня находиться здесь. Вероятно, он бы взорвался, если бы узнал. Я собираюсь объяснить, почему я пришел, после того как проверил вас и вашего мужа в компьютерной системе, что в лучшем случае является нерегулярным действием. Для вас открыты три пути, миссис Лоусон. Вы можете попросить меня уйти, и я уйду. Вы можете позвонить в Темз-Хаус или сообщить о моем визите в офис вашего мужа, и мне грозит увольнение чертовски быстро. Или вы можете поговорить со мной, и я выслушаю. Речь идет о проблеме, которая у меня возникла.

Тарелки и миски, сковорода и единственный бокал для вина были высушены. Шкафы были открыты, вещи убраны, но чаще всего взгляды миссис Лавинии Лоусон были прикованы к ней.

‘ Я не очень важная персона. Я выполняю довольно грязную работу, и прямо сейчас это связующее звено между нашим заведением и заведением вашего мужа. Я должен был передать ему кое–какую информацию о чем-то - вы не захотите, чтобы я был конкретен, – и все это было немного эксцентрично, когда мы встретились под дождем на Набережной. В этом не было необходимости, но я дал ему имя офицера полиции под прикрытием, который вел уголовное расследование и близко подошел к главной цели. Я подумал, что это поможет вашему мужу. Мистер Лоусон сказал мне, что национальная безопасность находится под угрозой – под большим риском, - и я почувствовал, что назвать ему это имя было правильным поступком. Теперь, вернувшись в Темз-Хаус, я не слышу ничего, кроме ругани в адрес вашего мужа. Возможно, я могу списать это на юношеское соперничество мужчин. Затем я был на встрече на их территории, у мистера Лоусона, и это был тот же рефрен. Вашего мужа осудили как эгоистичного, высокомерного и использующего мужчин. Миссис Лоусон, я отдал человека в руки вашего мужа и теперь сомневаюсь, следовало ли мне это делать. Вы, конечно, не обязаны мне ничего рассказывать, вы можете выставить меня за дверь и бросить мою карьеру, или вы можете поговорить со мной.

У нее был тщательно взращенный вид беспризорницы. Темные волосы коротко подстрижены, на голове ни косметики, ни украшений, даже сережек-гвоздиков. Внешность, которую поддерживала офицер связи Элисон, отличалась искренней простотой. Обычно это делало свое дело за нее.

Ее спросили: "Ты знаешь, чем я занимаюсь?"

Честность всегда делала свое дело. ‘ Я навел о вас справки, прежде чем прийти. Это помощь пострадавшим, да?

"На наших улицах эпидемия преступности".

-Да.

-А на услуги не хватает денег, ресурсы сокращаются, а число клиентов растет.

- Я это понимаю.

Ей предложили еще кофе, и она согласилась. Жена Лоусона отбросила кухонное полотенце, оставила его лежать на сушилке, подошла, села напротив нее и отодвинула в сторону нераспечатанный номер дневной газеты.

‘ Ну, моя дорогая, я мог бы вышвырнуть тебя и разрушить твою карьеру, или я могу помочь тебе с твоей проблемой. Тебя здесь никогда не было, не так ли?

-Меня здесь никогда не было.

Она слушала. Элисон была хорошим слушателем и могла использовать невинность своих глаз, чтобы подтолкнуть повествование вперед.

Ей сказали: ‘Чтобы на моем столе было минимально чисто и чтобы очередь моих клиентов не тянулась за угол улицы, я ухожу отсюда пять раз в неделю в семь утра и возвращаюсь сюда в семь вечера. Тебе повезло, что ты нашла меня, но у меня началась простуда, и я уехала немного раньше. По выходным я занимаюсь бумажной работой, расходами и отчетами. Видишь ли, моя дорогая, на самом деле мы не живем вместе. Под одной крышей, в одной постели, едим за одним столом, но я слишком чертовски устал, чтобы разговаривать. Он сам готовит себе завтрак, я готовлю ужин и разгадываю кроссворд, а он читает дразнилки, и мы читаем наши книги в постели – может быть, минут десять – и засыпаем. Утром мы садимся на один и тот же поезд, поэтому идем рядом и обычно спешим, и он никогда не приходит домой раньше меня. Ты получаешь представление о нашей жизни? Мы стоим рядом друг с другом, но уж точно не ближе.

‘ Наш сын, возможно, когда-то связал нас. Больше нет. Он во Вьетнаме, занимается гуманитарной деятельностью в тамошних Высокогорьях, пытается помочь общинам вокруг Плейку начать кустарное производство, которое можно продавать в Европе. Его не было дома два года, и когда он был здесь в последний раз, ему нечего было сказать отцу. Честно говоря, я тоже. У нас нет общих хобби, потому что у меня нет на них времени. Раньше мы проводили праздники, но больше нет – у нас нет общей зоны. Теперь я отправляюсь в поездки по системе "все включено", где вы получаете инструкции по рисованию или зарисовкам во Франции или Италии. Он в свой ежегодный отпуск, который они вынуждают его брать, отправляется на Запад Страны и обыскивает деревни в поисках церквей четырнадцатого или пятнадцатого века, а гостиница типа "постель и завтрак", в которой он остановился, найдет ему кого-нибудь, кто хотел бы, чтобы его собаку выгуливали на дорожках и вдоль уздечек. Он живет ради своей работы.

‘ Он целеустремленный человек. Ничто другое не имеет для него значения. Я думаю, но он не признается сейчас и никогда не признавался, что он происходил из одной из тех армейских семей, где проявление привязанности было запрещено, потом школа-интернат и университет. Довольно хороший диплом Оксфорда, где мы познакомились, и его приняли на работу по рекомендации старого приятеля, что было обычным делом. Я не думаю, что он когда-либо верил, что работу, которая может быть завершена в этот день или вечером, следует отложить на завтра. Это противоречило его натуре. Были установлены строгие стандарты, которые существуют до сих пор, и те, кто проваливает такие экзамены, получают оценку "неуд" и отстраняются. И однажды, конечно, это закончится. Будет прощальная вечеринка, и я чертовски уверен, что меня там не будет, а он будет дома. Это заведение выставят на рынок, и мы купим что-нибудь маленькое и легкое в Kingswear или на другом берегу реки в Дартмуте, и я полагаю, мы побродим по окрестностям и, может быть, найдем друг друга.

Раньше мы были вполне нормальной парой с ребенком. Его отправили в Берлин на три года, и женатый сопровождал нас. Мы были на Олимпийском стадионе. Каждую неделю я устраивал званый ужин, и мне приходилось развлекать самых невыносимо скучных мужчин и их жен. И вот однажды субботним вечером он пригласил американца. Я пожаловался на это, когда он сказал мне, кого спрашивал, потому что из-за этого цифры были бы неверными, и мне пришлось наскрести секретаря с полевого пункта, чтобы составить таблицу. У него было нелепое имя - Клипер А. Рид-младший. Он закурил свою первую сигару, когда я подала лосось и салат – клянусь тебе, моя дорогая, я никогда не забуду это блюдо, – и курил ее до следующего блюда, говядины, и поддерживал ее, когда я подавала гостям фруктовый салат и безе, затушила ее и рассыпала пепел по скатерти, затем закурила еще одну, когда готовила сырную доску. Он все время говорил, почти ничего не ел, вино не пил, и мне приходилось то и дело нырять на кухню за маленькими чайничками для него. Сначала, за тем ужином, когда американец вмешался в разговор, другие пытались игнорировать его и разговаривать между собой, но он оборвал их. К концу ужина они сосредоточились на том, что он хотел сказать о работе с агентами. Он так хорошо рассказывал анекдоты: о едва не пропавших без вести сотрудниках Штази, КГБ и других, о триумфах, которые были захватывающими, а не хвастливыми, о техниках и тактике прямых контактов и тайных отправлений писем. Но тишина, в которой можно было услышать, как исполнилось это паршивое клише, можно было услышать, как упала булавка, была о потере агента – застреленного и утонувшего – в реке Шпрее, у Обербаумбрюкке. Никто не произнес ни слова, пока рассказывалась эта история. В ней не было ни эмоций, ни страсти, которые могли бы быть описанием смерти домашнего кролика, и это в некотором роде убило вечер. Я помню, все остальные наши гости ушли довольно рано. Кристофер никогда не признавался в этом, но старая добрая женская интуиция сделала свое дело. Мой муж присутствовал при пропаже агента, но он не подал виду и позволил истории развиваться дальше. Я рискну ради тебя, моя дорогая, но Кристофер был очарован этим американцем, к тому времени он стал другим человеком, его личность изменилась, и он стал мягким в руках этого человека. Излишне говорить, что Клиппера Рида больше никогда не приглашали к нам на ужин.

‘ Где сейчас мой муж? Его жизнь - это его работа. Я не знаю. Где. Почему он там? Я не участвую. Он вернется, постирает свою одежду и, возможно, погладит ее, но мне ничего не скажет. Он не крестоносец, не выставляет напоказ патриотизм или идеологию, но я не верю, что для него приемлемо потерпеть неудачу. Эти дурацкие словесные головоломки, дразнилки в газете - если он не может их решить, он приходит в холодную ярость, но не обращается ко мне за помощью. Терпеть неудачу не входит в его планы, и уж точно это не входило в планы Клиппера Рида – я проклинаю его, – и он не верит, что кто-то еще должен помышлять о неудаче. За это он потерял любовь своего сына и довел меня почти до предела. Он не хотел признавать цену повестки дня.

‘ Боже, сколько времени. Я задержал тебя. Я ни с кем раньше не говорила о Кристофере в таком тоне. Стоило ли вам называть это имя, отдать того полицейского в лапы моего мужа? Я не могу сказать. Была ли я вам чем-нибудь полезна? Я не понимаю, какой я была. Я не знаю, где он и какая опасность ему грозит. Моя дорогая, он не отступит и не позволит отступить тем, кто с ним. Ты понимаешь, что я сказала о Кристофере? Он тебе понравился?

Офицер связи Элисон встала. ‘ Вы были очень любезны, и я приношу извинения за вторжение. Нет, я не из "больших батальонов" – он мне очень понравился. Что бы ни происходило, я думаю, это близко, и для всех участников наступили отчаянные времена. Я благодарен тебе.

В тот день Ворон поехал в город на автобусе из аэропорта.

На конечной станции его встретили. Контакт был хорошим. Он едва осознавал, что мужчина быстро подошел к нему сзади, но почувствовал, как в его ладонь воткнулся листок бумаги, и зажал его в кулаке. Он не мог вспомнить лица этого человека.

Он стоял на тротуаре узкой улочки с магазинами, жилыми домами и гостиницами. Богатства, с которым он был знаком в Персидском заливе, здесь не было. Тускло-серые бетонные стены, пронизанные тусклыми витринами с редкими товарами для продажи, казалось, сомкнулись вокруг него. Бумага была частью карты, покрывавшей эту улицу. Над стойкой в вестибюле отеля горел тусклый свет. Он назвал вымышленное имя, внес в регистрационную книгу свои паспортные данные, тоже фальшивые, и заплатил наличными за одну ночь вперед. Ему вручили ключ от номера, затем запечатанный конверт с номером комнаты, написанным на нем карандашом. Ворон оторвал уголок конверта - достаточно, чтобы увидеть, что в нем билет на следующий рейс, которым он воспользуется на следующий день.

Хотел ли он чего-нибудь? Объяснение: хотел ли он женщину на вечер? Ворон покачал головой, улыбнулся унылому лицу за стойкой администратора захолустного белградского отеля. Он не хотел женщину, ни тогда, ни когда-либо.

*

На платформе Вулверхэмптона Сак ждал поезд на Бирмингем-Нью-стрит. По расписанию, которого он должен был придерживаться, он мог отправиться на час позже, даже на два. Атмосфера в его доме душила его, и каждый раз, когда он выходил из своей комнаты, возникало все больше вопросов. Когда он вернется? Был ли он уверен, что там нет контактного номера на случай, если им понадобится связаться с ним в экстренной ситуации? Было ли у него достаточно денег – наличных и карточек? Поэтому он ушел рано.

На станции Нью-стрит было решено, что ему следует пересесть, а затем сесть на более поздний поезд прямо до Лондона. Он пересечет Лондон и доберется до конечной станции Eurostar. Он будет путешествовать ночью и доберется до места назначения к рассвету.

Он испытывал волнение и верил, что его ценят.

Ему показывали памятники и мемориальные доски.

Каррик стоял перед монтажом двойных фигур в натуральную величину, вылепленных из бронзы, которые были одеты в форму и армейские каски, несли винтовки, пулеметы и ручные гранаты и, казалось, перебегали от одного укрытия к другому. Реувен Вайсберг сказал ему, что это была сцена в память о восстании поляков-католиков-христиан против немцев, и это произошло через год после падения того бункера, и что это было сделано людьми, которые не подняли оружия, чтобы помочь евреям. Он видел на фоне старой стены из красного кирпича статую ребенка с автоматическим оружием в руках, шлем которого уменьшал маленькую головку. Под мышкой у статуи был зажат венок из цветов, и Реувен Вайсберг сказал, что поляки-католики помогали себе сами, но не поддерживали евреев. На мемориальные доски указывали, и Кэррик не знал языка, но понял, что они обозначали улицы, где пленные мужчины были расстреляны командой и где подразделения оборудовали свои командные пункты, но это было через год после того, как евреи в бункере покончили с собой, вместо того чтобы сдаться. Его ноги ступали по старым крышкам канализационных люков, а под ними была канализация, по которой участники восстания пополняли запасы, и, в конце концов, некоторым удалось спастись. Он не должен был проявлять чувств – он был телохранителем, шифровальщиком, слугой, – но безжалостная критика тех, кто погиб, сражаясь за себя, и не поднялся на защиту евреев города, беспокоила его. Горечь смутила его. Здесь было поражение, и горечь могла расцвести. Казалось, перед ним возникли образы, которых он раньше не знал – масштабы бойни были за пределами его понимания.

‘ Хочешь знать, сколько человек погибло во время восстания, Джонни? Говорят, погибло двадцать тысяч поляков-христиан, которые были бойцами, и двести двадцать пять тысяч поляков-христиан, которые не были бойцами, погибло ... Но погибло больше евреев, Джонни.

Уже смеркалось, когда Рувим Вайсберг повел Каррика через широкую площадь мимо магазинов, которые закрывались на вечер. Он услышал скрежет опускающихся стальных ставней. Между оглоблями открытых экипажей стояли лошади, но туристы и приезжие уже уехали, капал дождь, и они бездействовали. Впереди них был Старый город, и он последовал за Реувеном Вайсбергом, не зная его назначения.

Глава 14

14 Апреля 2008 года

Теперь Каррик понял. Он знал, что было сделано и почему.

Рувен Вайсберг привел его на главную площадь Старого Място. Они миновали Королевский замок и кафедральный собор и свернули на улицу, где сотрудники магазинов снимали с витрин лотки с янтарными украшениями. Площадь была длинной и широкой, и перед ними стояла черная бронзовая статуя необузданной женщины, обнаженной, защищенной круглым щитом и держащей боевой меч с коротким лезвием, а вокруг него были старые городские дома высотой в четыре этажа, облицованные штукатуркой, выкрашенной в охристые, розовые и тускло-желтые тона. Не имело значения, какого цвета были здания, потому что теперь он все понял.

Это было упражнение в контрнаблюдении, и он вспомнил давний вечер в пабе неподалеку от лонг-мейн-драг в Колчестере. Каррик и другие новобранцы роты "Браво" 2-го батальона в повисшей тишине слушали сержанта-ветерана, чьей звездной чередой было рассказывать истории о должностях в провинции, которые он пережил, и у которого была медаль "За выдающееся поведение", подтверждающая его знание того, о чем он говорил. Он думал о себе, участвующем в учениях по контрнаблюдению и не способном повлиять на их исход, как о приманке. Сержант был большой любитель наживки. Он, Каррик, был приманкой, а приманке было трудно выжить.

Они пересекли площадь. Официанты опускали большие зонтики над столиками и стульями ресторанов, стоявших снаружи, и уже сгущались сумерки. У него не было другого выбора, кроме как последовать за Реувеном Вайсбергом – свободы помогать самому себе не существовало.

Каррику показалось, что вне его поля зрения и слуха произошел последний спор между Рувеном Вайсбергом и "худз" - в нем не было участия Йозефа Гольдманна. Конечно, за ним будут следить. Он не знал, сколько из них следило за ним. Они были на мосту Глиникер и на улице ночью под дождем и привели Лоусона к киоску за углом от отеля. Они должны были выследить его.

От чего зависела его жизнь? От того, насколько они были чертовски хороши.

Они остановились перед витринами, и Реувен Вайсберг заявил, что изучает последние лотки с янтарными изделиями, часами, подвесками, ожерельями и браслетами, а также перед ресторанами, где таблички с меню шли внутрь, и у церковной двери, через которую несколько верующих – мужчин, женщин и детей - спешили на позднюю мессу.

Были ли они хороши, были ли они экспертами, те, кто следовал за ним? Были ли они лучшими или просто теми, кто был доступен и кого вытащили из группы дежурных? Они стояли на широкой террасе, дождь утих, но ветер все еще бил порывами в кирпичные стены, которыми была увенчана пешеходная платформа. В полумраке молодой человек запускал воздушного змея. Рувим Вайсберг остановился и внимательно посмотрел на него, затем поискал воздушного змея высоко в сгущающихся облаках и нашел его. Кто-то дернул Каррика за рукав и указал ему на змея. Ему пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть его. Воздушный змей был алым пятнышком, и молодой человек добавил ему еще лески. Каррик прикинул, свободно и без малейших доказательств, что леска могла растянуться на четверть мили или больше. Пятно воздушного змея было над рекой ... чертовой рекой.

Он предполагал, что в конце игры Реувен Вайсберг поведет его к реке – где лучше? – и к тому времени темнота окутывала их еще плотнее. Михаил и Виктор выходили из тени и шептались на ухо большому игроку. Каррик не знал бы, о чем они говорили. Не знал бы, выиграл он или проиграл. С возвышения платформы на старых стенах он мог видеть большие ответвления, спускающиеся вниз по реке, и лебедей, маленьких и ярких в сгущающихся сумерках, державшихся более мягких водоворотов в бухтах на дальнем берегу. Тени удлинились на ближних заросших травой участках, на их стороне реки Вислы. Может быть, он оказался бы в конусе тени и не смог бы разогнаться, убежать, встать на цыпочки и убежать, потому что не понял бы, что было сказано.

Кто мог бы спасти его?

Каррик закусил губу. Он потерял из виду алое пятнышко. Он снова последовал за ним. Спасет ли его Рувим Вайсберг? Если бы хвост был замечен, обнаружен, если бы слухи о хвосте подтвердились, помог бы ему Реувен Вайсберг? Ни единого чертова шанса. Он мог смотреть в лицо Вайсбергу, изучать глаза и их глубину, выражение рта и ничему не научиться.

Пришлось поверить в Реувена Вайсберга. Они отвернулись от воздушного змея и от вида на реку, вернулись в Старый Място и оказались среди узких переулков. Перед ними была низкая арка. Без предупреждения Рувен Вайсберг остановился, и Каррик врезался в него. Он задавался вопросом, пытался ли Вайсберг вспомнить, в какую сторону ему следует идти - направо, налево или под арку, по какому маршруту его следует вести.

Каррик редко говорил без причины, но он был сильно взволнован. Он сказал, изо всех сил стараясь унять дрожь: ‘Это очень красиво, сэр. Это увлекательный фрагмент истории.

Рувен Вайсберг, почти пораженный, посмотрел на Каррика, взял пальцами складку на щеке Каррика и сжал ее. ‘Это не старое, не из истории. Это подделка. Все это было разрушено во время войны, каждое здание, которое здесь было, через год после восстания в гетто. Его перестраивали, камень за камнем и кирпич за кирпичом. Это обман. Все не так, как кажется.

У Адриана и Денниса возникло замешательство. Оно длилось недолго. Деннис был впереди, а Адриан следовал за своим коллегой. С точки зрения Адриана, через дорогу виднелась неглубокая арка. Наушник, который он носил, был отлит специально для него и сидел точно по размеру. Дни проводов, тянущихся под воротником, давно прошли. Наушник выполнял двойную функцию приемника и передатчика, но он – и Деннис – предпочитали наручный микрофон, прикрепленный к манжете куртки, и дисциплинированное поднесение руки ко рту, чтобы замаскировать движение губ при разговоре. Он не был чертовым чревовещателем, и ему приходилось шевелить губами, когда говорил для ясности. Они были зашифрованы.

‘ До единицы. Ты считаешь, что это переломный момент? D Один, выбывает.

Ответ вернулся к его уху, тихий и невнятный: "На Ди-Один. Я полагаю, что это переломный момент. Не вижу другой причины для этой чертовой авантюры. У тебя есть одна? Одна выбывает.

‘ До Единицы. У тебя все еще есть глазное яблоко? Ди-Один выбыл.

‘ На Ди-Один. Цель номер два, идущая под аркой с Ноябрем – да, все еще начеку. Один выбывает.

Адриан закурил сигарету, прикрыв рот руками, и пара туристов, возможно, немцев, тепло улыбнулась ему. Сигарета была лучшей причиной для того, чтобы держать руку перед ртом, когда он передавал сообщение.

‘ До единицы. Предполагая, что это рутинный прием, другого ответа у меня нет. Думаешь, тебе стоит попрыгать? Д-один, выходим.

‘ В D One. Собираюсь попробовать лягушку-прыгуна. Да, я куплю ее в качестве удавки. Один аут".

Он не выбросил свою сигарету. Адриан ненавидел их, у него дома на входной двери была наклейка с надписью ‘Не курить’, но он держал ее в руке. Бросить его на чисто выметенную брусчатку - это привлекло бы внимание, большой грех в его ремесле. Ему нужно было преодолеть путь, наверстать упущенное, и это само по себе создавало трудности. Никто не заметил человека, который прогуливался и у которого было время. Все помнили человека, который спешил. Он смог выбросить сигарету в мусорное ведро и почувствовал себя лучше, получив пулю из этой чертовой штуки. Он пошел за целью и достиг того, что считалось удушающим моментом.

В мире слежки Адриана было три этапа, которые были обычной практикой. Они видели, как мужчины сели в две машины, сосредоточив внимание на машине цели, и это был ‘лифт’. Путешествие началось. Когда оно подошло к концу, это получило название "жилье". Середина пути, между началом и концом, была известна ему, как и парням и девушкам, с которыми он работал, как ‘контроль’. Но это был не совсем контроль. Это не было ‘контролем’, потому что прямо сейчас Адриан собирался – быстро – сделать прыжок лягушкой и передать передачу Деннису, чтобы попасть в глазное яблоко цели. Поступая таким образом, ему пришлось бы протащить себя через узкую дорогу. ‘Критическая точка’ - это когда цель прокладывала путь через узкий вход, или через мост, или в метро, и наблюдателю приходилось следить за ней, иначе он терял зрение, а вход, мост или метро находились под пристальным наблюдением. Маловероятно, что он или Адриан проявят себя в первый критический момент, но будут второй и третий.

Но они должны были следовать туда, куда их вели. Не могли собраться с силами, просто прекратить это, потому что тогда цель была потеряна.

Он подошел вплотную к Деннису и обогнал его в тени арки. С сигаретой во рту, подняв руку с зажигалкой, он прошагал мимо Денниса, увидел такой легкий жест своего коллеги - руку над задним карманом и вытянутый палец, указывающий направо. Он сделал, как ему было сказано, повернул направо, и в переулке стало темнее. Он не смотрел налево. Если это и был переломный момент, то, скорее всего, именно там находились ребята, русские. За последние несколько дней, после моста и озер Ванзее в Берлине, он немного познакомился с русскими, но не искал их … Он продолжал идти, а потом увидел плечи мишени и Ноября.

Он снова прикурил сигарету. Она уже достаточно хорошо горела, но ему снова понадобилось поднести кулак к губам. Адриан сказал: ‘До Первого. Ладно, у меня есть глазное яблоко. Нехорошо заводить болтовню, но у нас проблема. Один, выходим.

‘ До Единого. Только одна проблема? Выкладывай. Д-один, выходим.

‘ На D One. Чертовски забавно, да, да. Проблема в том, что мы снимаем фургон и трейлер, а нам следовало бы заняться коробкой. Один, выходим.

‘ До Единицы. Слышу тебя. Предоставь это мне. Ди-Один, выходи.

Увидел мусорное ведро и выбросил сигарету. Фургоны и трейлеры тащили на буксире. ‘Фургоны и трейлеры’ были старым способом ведения пешего наблюдения, когда ресурсов было мало и считалось разумным следовать за джокером по улице, держаться сзади, иметь наготове газету и пачку сигарет, позволить джокеру вести. Этот метод наблюдения теперь считался порочным из-за того, что он только что был вынужден сделать: перестроиться и поспешить совершить прыжок-лягушку мимо Денниса. Сколько раз, любил он спрашивать у новобранцев, видели ли когда-нибудь парня, бегущего по улице или по тротуару? Разве этого парня не запоминали всегда, если его видели? Новое мышление, современная практика, которой они с Деннисом обучали на курсах, заключалась в использовании бокового построения с прорезями в упражнениях, которые они разработали для новичков, на этапе ‘контроля’. Когда коробка была сформирована, не было необходимости в глазном яблоке; цель шла по улице, и коробка была далеко впереди и далеко позади него, на следующей улице справа и на следующей слева. Шкатулка была великолепной, но у Адриана ее не было.

Он выругался.

Это должна была быть вторая контрольная точка.

Цель остановилась на вершине крутой лестницы. У Адриана было хорошее периферийное зрение, он использовал его и не видел пути направо или налево. Ступеньки опустились на уровень ниже, в небольшой закрытый парк. То, что он увидел, на что обратил внимание больше всего, были прекрасные уличные фонари – они могли бы быть варшавским эквивалентом викторианской эпохи, как в фильмах Холмса о Бейкер–стрит, - и их, должно быть, просто включили, когда сгустился мрак. Время принятия решения.

В своих лекциях для новичков Адриан любил говорить о ‘высоких ставках’. Это была одна из его любимых скороговорек, которая всегда вызывала мрачные улыбки у его класса. Ставки поднялись с одного до десяти, и десять было, когда офицер наблюдения был схвачен, как будто он попал в тюрьму. Они спускались по ступенькам, парень-мишень и Ноябрь. Грубо говоря, Адриан и Деннис были дорогостоящими частями комплекта. Решение использовать их было непростым. Они появлялись на улицах, как приращения VBX, когда дела становились серьезными, и ничто из того, над чем Адриан работал раньше, не казалось более серьезным, чем брифинг о ‘грязной бомбе’. Он говорил новичкам, новобранцам, с уверенностью старика и опытом: ‘Если следующий этап - показать себя, мы уходим’. Достаточно легко сказано на тренировке. Он знал о последствиях, потенциале потери своей цели, и это как бы стучало в его голове, как страшный кошмар, что ему придется позвонить по зашифрованной сети и сообщить. С этим придется жить. Он вернулся к некоторым старым базовым приемам – согнул и развязал шнурок, затем снова завязал его, и они оказались у подножия ступенек. Он увидел, как внизу они свернули влево, под самый дальний свет. Он повернулся спиной к ступенькам и закурил еще одну сигарету.

‘ На D-Один. Я уверен, что это переломный момент. Не чувствую, что смогу следовать. Действуй , подбери их – удачи. Их двое, но будет третий. Один выбывает.

‘ К А-единице. Добираюсь туда. Д-Один, выхожу.

Затем в ухе Адриана раздался треск, и наступила тишина. Он прошел обратно по переулку и заглянул в затемненное окно маленькой галереи со старыми гравюрами в выцветших рамках, сосчитал до пятидесяти, и это показалось ему целой вечностью, затем вернулся к началу лестницы. Он медленно спускался. Он подумал, и это пришло к нему, как удар рукояткой кирки, что он никогда раньше не занимался делом такой важности. Не мог вспомнить ничего из того, что он пережил, чувствуя себя напуганным чудовищностью этого.

Он подождал, зная, что его коллега будет страдать, пока не получит глазное яблоко. Они подошли к нему.

Это была "химчистка’ наоборот. Деннис делал это достаточно часто. Химчистка - это когда они проверяли, есть ли у агента хвост. Агент использовал заранее подготовленный маршрут, и за определенными местами велось наблюдение, но все изменилось. Он не видел русских. Знал их достаточно хорошо за последние несколько дней и узнал бы, если бы они были очевидны. То, что он их не видел, для Денниса не означало, что они не использовали удушающие приемы. Он был человеком, у которого было мало иллюзий.

Было бы заблуждением полагать, что бывшие офицеры, прошедшие подготовку в КГБ, в какой-либо степени уступали ему в сфере слежки. Он думал, что правильно сделал, подобрав их, Рувена Вайсберга и агента, но он был не из тех, кто позволяет самодовольству мешать ему сосредоточиться. Он чувствовал напряжение агента и нарастающий в нем стресс. Между ними не было разговоров. Человек из мафии третьего уровня шел на полшага впереди агента по имени Ноябрь и, казалось, не вел ни с кем разговора, просто брел по улице и не заглядывал в закрытые магазины и фасады ресторанов, где расходились последние посетители. Чтобы обезопасить агента, лучше всего было бы отступить, но отступление теряло след, а след вел, как сказал мистер Лоусон, к грязной бомбе. Выживание агента было в его руках, защитить его мог только профессионализм. Черт возьми – и выживание чертовски большого количества людей.

Он поднес носовой платок к носу, высморкался и заговорил. ‘ Чтобы держать себя в руках. Мне нужна девушка, как бы мы ее ни называли, извините и все такое. Она нужна мне. Я должен обладать ею. Мне и ему этого недостаточно. Д Один, выходим.

Ему на ухо: ‘До Ди-Один". Случится. Она Си для Чарли, Си-Один. Куда? Контроль отключен.

Они прошли мимо него. Он немного рисовал окно, используя отражения. Вот почему Деннису – и его коллеге Адриану – нравилось работать с Лоусоном, хозяином. Использовались старые способы, испытанные способы. Он оставался очень неподвижным, напряг все мышцы, не отрывая взгляда от окна. Сначала цель мафии, затем агент. Хотелось бы, не мудрствуя лукаво, повернуться, протянуть руку, схватить беднягу за локоть и прошептать ему на ухо что-нибудь нежное и утешительное ... И они ушли. Отражение подсказало ему маршрут, которым они пошли в конце той улицы. Он поднял носовой платок.

‘ Для контроля. Отведи Си-Один к старой стене, со стороны Барбакана. Они направляются именно туда. Просто вдолби ей, что все дело в ограничителях. Д-один, выходим.

‘ В D-Один. Будет сделано. ’ Пауза затянулась. ‘ Запущен, C-Один добирается туда. Контроль отключен.

Он не мог сказать, была ли эта узкая улочка третьим узким местом, или же она находилась у стен и ворот барбакана. Он взглянул, как это сделал бы любой посетитель, на свою маленькую карту улиц. Да, Деннис уважал людей, обученных по стандартам КГБ. Два года назад он побывал в Москве. Сейчас в моде было использование электронного ящика для просроченных писем, EDLB на жаргоне. О нем думали как о звездном исполнителе. EDLB был встроен в ‘камень’ из профилированного армированного пластика и оставлен в парке, наполовину покрытый листьями и землей, даже собачьими экскрементами, и идея заключалась в том, чтобы обращенный парень, человек, нанятый VBX, подъехал и припарковался в двадцати метрах от него, и брызнул из своего маленького портативного устройства. Возможно, он делал это каждую среду. Возможно, сотрудник посольства из VBX проезжал мимо каждую пятницу и использовал свой ноутбук, спрятанный на колене, чтобы засасывать то, что передавалось на ‘камень’.

Денниса отправили на два года назад, чтобы провести старомодную проверку допуска и дать понять, что ‘камень’ не был скомпрометирован. Ему потребовалось две недели, чтобы придумать ответ, две недели замороженной ерунды по средам и пятницам – и ни одного приличного ужина по вечерам или вина, чтобы покрыть расходы, которые оплатит VBX, – и четыре случайных хвоста за агентом, который ходил работать в министерство и уезжал. Его ответ был ясен, он был дан лично начальнику резидентуры в посольстве. Что он видел? Три раза он видел, как мужчина в машине пользовался одной и той же зажигалкой, одной из тех металлических "Зиппо", и дважды он видел женщину, которая когда-то была блондинкой, а в следующий раз брюнеткой, но на ней были те же чертовы ботинки с маленькой металлической пряжкой для украшения.

Он рассказал об увиденном начальнику участка, и тот выслушал его, и высказал свое мнение о том, что ФСБ, преемница КГБ, опознала тела и взяла "камень" под наблюдение, а он знал, что был всего лишь чертовым гонцом, принесшим неприятные новости: все, что он мог предложить, конечно, было его мнением, и он улетел домой. Примерно месяц спустя, а может быть, и пять недель, это было в его газете, разложенной на столе за завтраком. Россиянин находился под стражей, ему предъявили обвинение в государственной измене, а заместитель начальника станции и один из детей сотрудника были опознаны и обвинены в шпионаже под дипломатическим прикрытием. Мистер Лоусон, хозяин, поверил бы ему.

Да, Деннис высоко ценил качество подготовленных КГБ оперативников. Сам их не видел, что не означало, что их не было на местах.

Он шел медленно. Хозяин поверил бы ему, но мог бы сказать, что ставки слишком высоки, чтобы отменять операцию. Никогда не мог сказать наверняка, но, по крайней мере, Деннису бы поверили.

Деннис прошел дальний путь по переулкам и пересек площадь, затем вернулся и попытался оценить, где могут находиться человек мафии и агент, и на месте ли хотя бы часть коробки, но не возлагал на это особых надежд. Ложа – если бы она находилась в Лондоне, управлялась Thames House, а целью был кровавый джихадист, – включала бы в себя две машины и мотоцикл, дюжину на земле, запечатывающих цель внутри ложи. Он ускорил шаг, не хотел ускоряться, но ничего не мог с собой поделать, и его шаг удлинился. Это была его ненависть к ситуации, когда у него не было глазного яблока, как и у Адриана.

Он миновал свадебную вечеринку в их лучшем наряде, мужчин в костюмах и девушек в нарядных платьях. Они заняли небольшой сквер, и там была приподнятая клумба, земля на которой была усыпана древесной стружкой, срезанные розовые кусты еще не распустили бутоны, но гости принесли букеты и разложили их на стружке. Вместе с цветами были ярко завернутые пакеты. Начало новой жизни, надежда и оптимизм, чертовски хорошие новости.

Пронзительный крик донесся до его ушей. ‘ На контроль. У меня есть глазное яблоко, на стене, к западу от барбакана. С-один, отключен.

Он ахнул. Почувствовал, как его колени ослабли, превратившись в желе. Он подумал, что это хороший голос для его уха, авторитетный и без всякой чуши. Они должны были наслаждаться этим – адреналином, погоней и прочим дерьмом – но не наслаждались. Просто почувствовали облегчение от того, что у них снова есть глазное яблоко. Но не могли сказать, как долго будет продолжаться игра.

Собака предупредила его. Она поднялась со своего места у зажженной плиты и прыгнула к закрытой двери. Она подняла голову, шерсть встала дыбом, и ее лай оглушил его. Затем его лапы с выпущенными когтями заскребли по двери. Лай стих и сменился мягким, угрожающим рычанием, исходившим из глубины его горла.

Он прислушался.

Услышав шум машины, который собака слышала за полминуты до этого, Тадеуш Комиссии вскочил со стула. Он не ел ни в тот день, ни в предыдущий. Он покачнулся, и ему пришлось опереться на стол, чтобы удержаться на ногах. В тот вечер рано сгустились сумерки, вызванные нависшими над лесом дождевыми тучами, и в его доме не горел свет. Он не пил ни кофе, ни чая, только воду. Подъехала машина. Он почувствовал, что она двигалась медленно, и вел машину осторожно, потому что колеи на трассе были глубокими и заполненными дождем. Он бы попытался найти маршрут по краям трассы.

Свет упал на окно рядом с запертой дверью, и собака возобновила свой неистовый лай.

Он на ощупь двинулся вперед, держась в тени за пределами света автомобильных фар, и добрался до окна. Машина рванулась вперед, вильнув в сторону. Фары потускнели и дернулись. Он вернулся через комнату к столу и поднял свой сломанный дробовик. Он проверил и, судя по вспыхнувшему внутри свету, увидел, что оба ствола заряжены. Он защелкнул затвор. Он ослабил хватку и пошел вперед, чтобы занять свою позицию у стены рядом с окном.

Машина затормозила. Фары горели ровно, затем погасли. Вокруг него сгустилась темнота.

Дверь со стоном открылась, затем хлопнула, и он услышал хлюпанье шагов по размокшей земле - кто-то подошел к двери его дома. Его палец лежал на предохранителе спускового крючка. Собака затихла, но он чувствовал ее тело у своей ноги и слышал хриплое дыхание. Он чувствовал, что она свернута, готовая распрямиться, если взломать дверь. Он знал, что однажды ночью, под покровом темноты, они придут. Проклятие, поразившее его, требовало, чтобы они пришли из-за того, что он сделал.

В дверь постучали. Не сильно, не агрессивно. Он почувствовал, что страх, который не покидал его с тех пор, как человек, казалось, искал могилу, а потом сел, прислонившись к дереву, и наблюдал за своим домом. Стук повторился. Он молчал, и собака вызывающе зашипела, но не залаяла.

Затем голос, который он узнал: ‘Тадеуш … Ты здесь, Тадеуш?"

Он не ответил, но опустил стволы пистолета так, чтобы они были направлены в пол.

Ему показалось, что голос звучал нервно. ‘Tadeuz … Я думаю, ты внутри. Это я, Тадеуш, отец Ежи. Пожалуйста, Тадеуш, ответь, если ты там.

Снаружи, за дверью, священник услышал бы рычание собаки. Он подошел к столу, сломал дробовик и положил его, угловатое и уродливое, на старые газеты.

‘ Я думаю, ты на месте, Тадеуш. Впусти меня.

Тадеуш Комиссии отодвинул засов и отпер дверь, затем что-то прошептал на ухо своей собаке, которая, опустив брюхо, прокралась к месту у плиты. Он открыл дверь. Он видел только очертания плеч и головы священника. Священник зажег спичку, которую держал в поднятой руке, а в другой руке у него был пластиковый пакет, тяжело перевешивающий свое содержимое.

‘ Тебе нехорошо, Тадеуш? Почему нет света? Ты болен?

Он поспешил обратно. Он сунул бумажную полоску в печку и резко поводил ею, пока она не нашла тлеющие угли и не загорелась, затем использовал ее, чтобы зажечь масляную лампу. Теперь он увидел, как священник оглянулся и скривился от ужаса, потрясения, отвращения. Его нос дернулся, а губы скривились.

‘ Так нельзя жить, Тадеуш, с этим запахом, в темноте. Так жить неправильно, да и не обязательно.

Отец Ежи посмотрел на раковину. В ней стояла посуда, которую Тадеуш не мыл, и он ничего не ел ни в этот, ни в предыдущий день.

- У тебя дома есть какая-нибудь еда, Тадеуш?

Он покачал головой и почувствовал, что свет лампы отразил его стыд.

- Ты умеешь готовить кофе, Тадеуш?

Он беспомощно показал руками, что у него их нет.

Священник вытер сиденье стула и сел на него. Он потянулся через стол, осторожно отодвинул дробовик в сторону так, чтобы его дуло было направлено в окно, затем положил пластиковый пакет рядом с прикладом. У него было веселое, обветренное лицо, а щеки сияли чистотой. Он достал из кармана пальто маленький бумажный пакет и достал два печенья, затем протянул руку с печеньем на ладони. Собака подошла к нему и проглотила его, затем положила голову ему на колени.

‘ Ты не пришел, Тадеуш. Ты не принес нам дров, которые обычно приносишь. Честно говоря, у нас в церковном доме мало дров, и в следующее воскресенье мы используем последние для котла. Есть старая поговорка, Тадеуз: “Если гора не приходит к Магомету, Магомет должен пойти к горе”. Я говорю это в шутку, потому что ты не гора, а я уж точно не Магомет. Я подумал, что ты нездоров, что у тебя нет сил рубить, таскать и колоть дрова, поэтому пришел узнать.

Он не знал, что сказать, поэтому промолчал, но опустил голову. Рука священника ласково погладила шею собаки.

‘ Я попросил Магду спросить в магазине. Я не думал, что ты пойдешь туда и не принесешь нам дрова. Магда подтвердила, что тебя там не было. Вот почему я думал, что ты болен и что у тебя не будет еды. Магда сделала это для тебя.

Пластиковый пакет был открыт. Ему показали пирог, подливка стекала по фольговому подносу. В знак благодарности Тадеуш Комиси опустил голову.

‘ Но ты не болен, не физически. … Тадеуш, я ожидал обнаружить, что ты получил травму, попал в аварию или заболел пневмонией. Я смотрю на тебя, на темноту, которую ты хранишь, и оружие рядом с тобой, и то, что бросает меня в глаза, - это великая печаль о тебе. Тадеуш, я священник, и ты не обязан отвечать мне, но ты поступил неправильно? Почему ты прячешься от мира?"

Он с тоской посмотрел на пирог, испеченный для него Магдой, экономкой отца Ежи, и увидел сильные руки, нежно обнимающие шею собаки. Еще одно печенье было положено в слюнявый рот.

‘ Вы совершили какое-то преступление? Причинили кому-то боль или отняли что-то у кого-то? Признание очищает. Вы хотите мне что-то сказать?

Он почувствовал, что у него отвис подбородок, а губы пересохли. Он провел по ним языком, и тут с деревьев за дверью крикнула сова. Он не ответил.

‘ Я навел справки, прежде чем отправиться сюда, и попросил о том же Магду. Люди в деревне, Тадеуш, считают тебя странным. Они верят, что ты другой, но никто не говорил мне или Магде, что ты способен на что-то лживое или жестокое, и все же пистолет наготове, и ты напуган. Я спрашиваю себя: зачем старику, который живет в доме, где он родился, нужно вооружаться и быть защищенным собакой? Тадеуш, я молод, всего семь лет как окончил семинарию в Кракове, и я мало что понимаю в мыслях людей. Что я точно знаю, так это то, что исповедь снимает вину. У тебя на лице следы вины.

Тадеуш почувствовал, как на глаза навернулись слезы, и закрыл лицо рукой.

Священник тихо сказал: ‘Я спрашиваю, почему человек, который не является преступником, боится чувства вины? Я полагаю, Тадеуш, что ты родился в этом доме – доме, где ты сейчас прячешься за компанию с собакой и смертоносным оружием, – в 1937 году. Я думаю о тебе как о человеке, который не совершил ничего криминального, но ты был ребенком и был здесь. В детстве твой дом был среди этих деревьев, в этом лесу, недалеко от того места. На последнем курсе моего обучения в семинарии к нам в гости приехал раввин из Германии. Это был очень особенный визит, и мы слушали его с пристальным вниманием. Он говорил о Холокосте, а на следующий день ему предстояло посетить Освенцим-Биркенау, расположенный в часе езды на поезде от Кракова. Он сказал, и я никогда этого не забуду, что выжившие сказали ему: “Для евреев немцы были злом, но поляки-христиане были еще хуже”. Это было, когда вы были ребенком? Вы не обязаны отвечать мне, но единственное паллиативное средство от чувства вины - это признание. Все, что я могу сказать, Тадеуш, это то, что если тебе когда–нибудь представится шанс – это маловероятно, - исправить ошибку, то воспользуйся им. Пожалуйста, и поскорее, принеси мне еще дров. Это были трудные дни.

Священник, отец Ежи, ушел.

Они вдвоем, Тадеуш Комиски и его собака, съели мясной пирог, разделив его на равные части. Это звенело у него в ушах, чтобы исправить ошибку. Он подобрал последние крошки пирога и убрал со стола то, что упало, затем позволил собаке дочиста вылизать фольговую тарелку.

Он был встревожен, настороже и в курсе происходящего. Каррик разинул рот, но Рувим Вайсберг их не видел.

Они шли по платформе стены, а под ними, справа от них, был ров, который в истории окружал Старе Място. Слева от них, под платформой, тянулась улица нетерпеливых пешеходов, спешащих уйти теперь, когда их магазины, кафе и рабочие места закрылись на вечер. Пара была подобна камню на пляже, и набегающий прилив омывал их. Они словно были любовниками. Его руки обнимали ее за плечи, а ее - за талию. Он не мог видеть лица молодого человека, зарывшегося в ее волосы, но она подняла глаза, словно в восторге от момента, и увидела Кэррика так же, как он видел ее, Кэти.

И он ушел, двигаясь дальше, момент был упущен.

Это было как рана - его девушка с кровати в кают-компании в объятиях другого мужчины. Он последовал за Рувимом Вайсбергом и почувствовал укол воображаемого предательства.

‘ Для контроля. Держите ухо востро. На стене, иду на запад. С-один, выхожу.

Кэти Дженнингс вырвалась от Люка Дэвиса, но он взял ее за руку, и они двинулись в путь. Она поняла, что поступила правильно, потому что не знала, насколько пристально за ними наблюдали. Она делала это раньше, обнимала мужчину, прижималась к нему и ничего к нему не чувствовала. Это было частью рутинной слежки, и она знала это с тех дней, когда была девушкой-символом в SCD10. Он крепко держал ее за руку, и она позволила ему переплести свои пальцы со своими.

Была зажжена сигарета, чья-то рука прикрывала лицо.

‘ C One. Это было хорошо, спасибо за руководство. Предлагаю тебе вернуться к управлению и оставить D One и меня для остальных. Молодец. Один, аут.

В вечернем воздухе струился дым от сигареты.

Это победило Яшкина. Он не видел причин, по которым его друг должен потеть.

В "Полонезе" у него не был включен обогреватель, но он перегнулся через Моленкова и опустил пассажирское стекло.

Это был не просто пот, на его лице была боль и недоброе предчувствие.

Бывший офицер службы безопасности был бы первым, кто признал бы, что бывший офицер по политическим вопросам устроил бравурное представление на таможенном пункте. Да, тогда на лице и руках Моленкова был пот, но недостаточный, чтобы его можно было заметить – не то что влагу, которая капала с него сейчас. Это было упражнение в командовании, власти и контроле: выйти из машины, проигнорировав вопрос о наличии предметов для декларирования, подвести чиновника к переднему бамперу и подальше от задней дверцы, за которой это было спрятано под брезентом. Моленков взял на себя роль дознавателя. Верил ли офицер, что шины Polonez, передняя ближняя сторона и передняя открытая сторона, доставят их в Минск? Они доставили бы, но нужны были новые шины. Хватило ли у офицера знаний, чтобы проверить уровень масла в двигателе? Капот был поднят, это было сделано, и Яшкин восхитился проявленным мастерством, и количество масла было удовлетворительным.

Продолжали поступать вопросы: ехать по М20 или М1 в Минск или по маршруту Бобруйск? Были ли у офицера родственники, служившие в вооруженных силах? Прогнозировался дождь и...?

Яшкин сидел в машине и слышал звон медалей на груди Моленкова, гул их голосов, видел возвращенные паспорта, пожатие рук, слышал выражения благодарности за любезность и пожелания счастливого пути. Моленков и офицер расстались как закадычные друзья, а затем уехали. Они остановились у первого киоска кафе за таможенным пунктом, вне поля зрения, и воспользовались туалетами, которые были безупречно чистыми, чего не было бы в Сарове, чтобы снова переодеться в гражданскую одежду. Медали были разложены по сумкам, они купили свежую буханку хлеба, сыр, маленькую баночку маринованных огурцов и поели. Он думал, что это реакция на напряжение на Таможенном пункте, которое заставило Моленкова проглотить свою еду и запихнуть в рот кусочки сыра, намазанные маринадом.

Руки его друга поднялись и, казалось, схватили его за грудь. Пот выступил сильнее. Моленков застонал. Яшкин поехал дальше.

Стон был вздохом, почти рыданием, и рот искривился. Пальцы крепче вцепились в его рубашку. Хрип. - Яшкин ...

-Да?

- Я серьезно болен.

- А ты? - спросил я.

- У меня сердечный приступ.

- А ты слышал?

- Может, тебе стоит остановиться?

-Почему?

- Нет, езжай в Гомель. Это мучительно. … В Гомеле будет больница.

- Может быть, а может, и нет.

‘ Яшкин, моя грудь. Боль ... убьет меня.

Он поехал дальше, ни быстрее, ни медленнее, и искал поворот на Добруш, где он должен был выехать с шоссе М13.

‘ Черт возьми, Яшкин ... Это сердечный приступ. Через несколько минут я буду мертв – сделай что-нибудь, пожалуйста, мой друг, что угодно, хоть что-нибудь..."

Яшкин ухватился за твердую обочину. - Вылезай, - отрывисто сказал он.

Моленков, пошатываясь, выбрался из машины. Яшкин не последовал за ним. Моленков согнулся пополам и пошатывался.

Яшкин перегнулся через пассажирское сиденье и заговорил через открытую дверцу. ‘Во-первых, Моленков, отстегни ремень. Давай, делай это … Так-то лучше, отлично. Теперь расстегни верхние пуговицы своих брюк. Правильно. Никто из проезжающих мимо не будет беспокоиться, если увидит тебя в брюках на коленях. Вам следует обеими руками сильно помассировать живот – продолжайте. Теперь пукайте. Выпускайте газы. Дышите глубоко. Опустите дыхание. У тебя все еще сердечный приступ, Моленков?"

Он услышал свист ветра и почувствовал его запах – словно ядовитый газ из канализации. Краска вернулась на лицо его друга. Яшкин сказал: ‘Ты съел слишком много и слишком быстро. Потом ты сел. Твой ремень был слишком туго затянут и мешал проносу пищи. Боль была из-за скопления кислоты в твоем пищеводе. Теперь мы можем двигаться дальше?"

Пристыженный Моленков сел в машину и захлопнул дверцу. Яшкин отодвинулся от жесткой обочины и протиснулся между грузовиками.

Моленков спросил его: "Как вы узнали, что это был не сердечный приступ?"

- Твои руки были не в том месте.

-Мои руки были прижаты к сердцу.

– Нет, сердце выше и сбоку. Твои руки не были на сердце. Вы страдали, Моленков, от несварения желудка, обострившегося из-за того, что вы ели хлеб с сыром, как свинья глотает желуди.’

Машину снова наполнил ветер, и ремень Моленкова ослабел. Затем он рыгнул. "Я чувствую себя лучше, но я думал, что умер".

- Пожалуйста, поищите поворот.

‘ Что бы вы сделали, если бы это был сердечный приступ? У нас есть расписание. Моленков указал. - Вот, указатель на Добруса и Ветку.

Яшкин знал, что бы он сделал, и был рад, что у него есть предлог не отвечать на вопрос.

Молодой человек хотел драки. Что ж, он ее получит. Лоусон думал, что Люк Дэвис - молодой жеребенок в поле, щипающий траву копытом.

Они все были в микроавтобусе, кроме Адриана и Денниса. Дэдайи контролировал ситуацию и держал карту улиц на колене сзади; Лоусону нравился Дэдай, он уважал спокойствие этого человека. Он говорил только при необходимости. Багси снова сказал, что им нужно надеть на своего человека сигнальный значок; согласился, и дальнейших обсуждений не требовалось. Лоусон тоже уважал Багси. Психиатры находились рядом с собором, когда агент и объект проходили мимо, на расстоянии полных двухсот метров, и могли видеть их не более пятнадцати секунд, но с увеличением карманного бинокля; вероятно, им нечего было добавить из того, что уже было сказано. И Чарли, девушка, преуспела, когда ее вызвали вперед, и, скорее всего, ей не нужен был Дэвис с ней, но он вмешался. Лоусон считал ее адекватной, а не пассажиркой. Люк Дэвис был тем, кто противостоял ему, и, возможно, пришло время прояснить ситуацию.

Он покончит с этим. Лоусон вышел из микроавтобуса, и знал, что Дэвис последует за ним. Он сделал несколько шагов к стенам Королевского дворца – довольно хорошо отреставрированным – и услышал, как распахнулась еще одна дверь, а затем хлопнула.

- У вас найдется минутка, мистер Лоусон?

"Всегда найди время для чего-нибудь важного".

Дэвис обогнал его, загородив ему дорогу и вид на дворец, где когда-то жил король Станислав Август, и оказался рядом с прекрасной статуей необузданного короля Сигизмунда III. Он был здесь с Клиппером Ридом.

- Я хочу, мистер Лоусон, выразить свой протест по поводу того, как ведется это дело.

- А теперь веришь? Как очаровательно.

Тридцать с лишним лет назад они с Клиппером Ридом, продавцом запчастей для тракторов, были на этой площади июльским вечером, затерявшись в огромной толпе, которая смотрела на циферблат часов на башне Сигизмунда.

Жалоба обрушилась на него: ‘Я видел его: он прошел прямо мимо меня. Он выглядел жалко. Он раздавлен и согнут. Одному богу известно, какому уровню посттравматического стресса он будет подвержен, если переживет это. Он там, на полу.

- Это правда? - спросил я

Часы на башне Сигизмунда были остановлены в тот самый момент, когда первая бомба, выпущенная самолетом люфтваффе Stuka в ответ на восстание 1944 года, попала в башню и разрушила механизм часов. Толпа собралась, чтобы услышать, как он снова начал щелкать, и увидеть, как двигаются стрелки … В тот вечер он был в хорошем настроении, как и Клипер Рид, потому что они вернулись с тайной встречи, первого контакта, с инженером центральной телефонной станции, который взял королевский шиллинг и президентский серебряный доллар и согласился на вербовку.

‘ Вы вывесили его на просушку. То, что вы сделали с этим человеком, постыдно, омерзительно. Полагаю, вы этого не осознаете. Какой-то жертвенный агнец, а ты играешь в Бога с его благополучием, его жизнью. Тебе просто все равно, не так ли?"

- Я привык ожидать от тебя скучного и посредственного, Дэвис, а ожидания редко не оправдываются.

‘И то, как ведется этот бизнес, просто непрофессионально. Мы бродим повсюду, неуклюжие и спотыкающиеся, без местного сотрудничества. Я полагаю, что в вашем искаженном мире польское разведывательное сообщество - это неисправленные коммунисты, те же люди, что и в блаженные Старые добрые времена. Я знаю, что, когда я был в Литве, начальник нашего участка говорил...

‘ Ты был надоедливым, когда начинал. Теперь ты просто зануда.

‘ Тебе все равно, не так ли? Ты лишен порядочности и человечности.

Мысленно Лоусон вернулся в 84-й, после того, как Клипер Рид покинул Европу, и совершил экскурсию по дворцу, увидел апартаменты короля Станислава Августа, комнату Каналетто и часовню, в которой стояла урна с прахом Костюшко, лидера восстания восемнадцатого века. И увидел Кабинет, где ночевал Наполеон по пути в Москву, и Бальный зал, где для него были выставлены лучшие дамы страны, чтобы он мог быстрее выбрать любовницу.

Голос Дэвиса сорвался. Черты его лица исказились. ‘ Ты этого не переживешь. Поверь мне, не переживешь. Я сделаю все возможное, чтобы вас доставили в комитет по этике, растоптали ногами и выставили за дверь. Вы не только старомодный динозавр, вы еще и, мистер Лоусон, человек с совершенно незаурядным самоуважением. Ты играешь в Бога с людьми и считаешь это приемлемым. Тебе все равно.

Усталость вернулась к нему, и вид дворца расплылся. Лоусон сказал ровным голосом: ‘Ты ничего не знаешь. Ты распущенный мальчишка - наверное, тебе следовало найти нишу на работе и пенсии. Уходи, потеряйся.

‘Я увижу тебя проклятым, потому что ты не заботишься о благополучии агента. Потеряй агента из-за халатности и плохой практики и скажи: “Пойдем выпьем пива”. Твоей черствости нет места в современном мире.

Кто-то тихо позвал его по имени. Лоусон обернулся и увидел, что Дэдай наполовину высунулся из микроавтобуса, указывая на ступеньки, ведущие вниз с площади к реке Висла. Не знал, не так ли, захлопнулась ли ловушка или агент вышел на свободу? Скоро узнаю, и возраст пробежал по телу Лоусона, когда он подошел к низкой стене над длинным лестничным пролетом.

Он стоял в тени, туда, куда его привели. Рядом с Карриком был Виктор. Там были уличные фонари, которые тускло светили, но они были далеко друг от друга. Их свет не проникал в тень, но небольшая часть их энергии достигала темного течения реки. - Что? - прошептал Михаил на ухо Рувену Вайсбергу.

У него не было настольной лампы, чтобы выбросить ее в окно. Теперь он не знал, как далеко находится запасной вариант. Справа и слева дорожка была пуста, а дождь усилился. Каррик видел движение воды и ее силу, казалось, чувствовал ее холод. Он стоял неподвижно и знал, что его жизнь зависит от того, что скажут Реувену Вайсбергу и как он отреагирует. Все остальные были вне досягаемости. Они могли бросить его туда живым, могли воткнуть нож ему в спину, а затем швырнуть на низкий парапет. Михаил попятился, и Каррику было недостаточно света, чтобы разглядеть выражение его лица.

Рувен Вайсберг подошел к нему и крепко сжал пальцами затылок Каррика. Он поцеловал его сначала в левую щеку, потом в правую. Каррик услышал гортанный голос с акцентом: "Я не извиняюсь перед тобой".

Он совершил глупость. - Не знаю, за что вам следует извиняться, сэр.

- Нужно было найти время и прогуляться по Старому городу.

- Как скажете, сэр.

Это было необходимо Михаилу и Виктору. Я должен был прислушаться к ним, потому что они были со мной с самого детства. Они этого хотели. Если бы вы не были тем, за кого себя выдаете – я верил вам, но они не были уверены – если бы вы были агентом полиции или разведывательного агентства, которое нацелилось на меня, за вами бы следили, чтобы увидеть, куда я вас отвез, чтобы следить за мной и за вами. Они очень опытные, Виктор и Михаил, и они не обнаружили за вами слежки ... Но я не извиняюсь.

- Хвоста бы не было, потому что я не агент, - тихо сказал Каррик.

Его обняли. Теперь усталость охватила его, и он пошатнулся на ногах. Его повели к машинам. Йозеф Гольдманн и полировщик ждали в одном, но Михаил открыл дверь в другом – для Каррика.

Каррик решил, что сейчас самое подходящее время выпрямиться, и сказал: ‘В моего человека стреляли не в него, сэр. В вас стреляли".

В машине, на переднем пассажирском сиденье, с Михаилом за рулем, они переехали широкий, высокий мост, перекинутый через реку Висла, направляясь на восток. Михаил перегнулся через него и похлопал по бардачку перед Карриком. Он откинул крышку и увидел, что было положено туда для него. Он достал пистолет Махарова и два магазина с патронами. Еще дальше он нашел кобуру в виде блина.

Они ехали быстро, и на него навалились новые неприятности.

Глава 15

15 Апреля 2008 г.

– Учитель сказал, что я состарился раньше времени, у меня тело ребенка, а разум мужчины - ты понимаешь это, Джонни?

От него не ожидали ответа, и он не ответил. Каррик сидел впереди рядом с Михаилом, а голос Рувена Вайсберга за его спиной звучал тихо, но отчетливо.

- Мой отец умер, а мать уехала танцевать стриптиз на Восток, на нефтеразведочные работы, так что я не думаю, что было что-то удивительное в том, что я был стар и жил со своей бабушкой. В моей жизни не было места для детства, для такой роскоши. Моя бабушка боролась и научила меня тому, что было необходимо. Ты борешься, чтобы выжить. Это было то, что она сказала мне. Она знала … И я был евреем. Сомневаюсь, что вы смогли бы понять, что это было такое быть евреем во вчерашней или сегодняшней России".

Каррик смотрел вперед, в ночь, и фары высвечивали дорогу перед ним. Деревни, маленькие городки, поля и леса проносились мимо и исчезали.

- У нас ничего не было. Ни сбереженных денег, ни ценных вещей. Моя бабушка работала уборщицей в здании министерства в Перми. Она была еврейкой, и ей не давали постоянной работы, и у нее были самые худшие рабочие места – туалеты и зоны ожидания для публики, куда с улицы попадали нечистоты, – и в конце каждого месяца она не знала, будет ли работать следующие четыре недели или нет. Я посмотрел на нее и увидел, что значит быть евреем. Она сказала мне, и это повторялось каждое утро и каждый вечер, что я должен бороться, чтобы жить. Это было так, как будто я был в реке Кама, которая протекает в Перми, и тонул, и вода была у меня в ноздрях, и я должен бороться, брыкаться и брыкаться, если не хочу утонуть. Вот что значит быть евреем в Перми. Я боролся и выжил, и я был евреем. Я мог заниматься только бизнесом. Бизнес - это выживание".

Он думал о них как о людях, которые встречаются в баре отеля, проговаривают вечер, затем расходятся по своим номерам, а ранним утром расходятся в разные стороны и больше не встречаются – но они разговаривают. Он вспомнил себя ребенком, скучающим в школе, возможно, бездельничающим, и учитель прочел стихотворение, которое привлекло его внимание. Позже он нашел антологию и выучил ее. Американский писатель Генри Лонгфелло:

Корабли, которые проходят мимо ночью и мимоходом разговаривают друг с другом;

Только показанный сигнал и далекий голос в темноте;

Итак, по океану жизни мы плывем и говорим друг с другом,

Только взгляд и голос; затем снова темнота и тишина.

Мало что из школьных дней запомнилось ему, но эти несколько строк запомнились.

- Я занимался бизнесом в школе. Мне двенадцать или тринадцать лет, меня осуждают как “оказывающего разрушительное влияние” и как “недовольного”, и несколько раз учителя избивают меня, но чаще всего меня отправляют домой. Каждый раз, когда меня отправляли домой, бабушка возвращала меня в школу. Она читала мне лекции о том, как выжить, и я слушал, и играл в бизнес. Выживать - значит бороться. Чтобы сражаться, вы должны смотреть в глаза противнику и показать ему, что у вас нет понимания поражения, нет страха боли, вы полны решимости. Враг может быть крупнее, мускулистее, у него больше друзей, но ты должен найти и использовать его слабость, – сказала она мне. Я так и делал. Если учитель наказывал меня, я шел к нему домой. Ночью я разбил окна в комнате учителя и развел костер у его двери, и я слышал, как кричала его жена и плакали его дети, а утром он улыбался мне и был вежлив. Если главарь банды подростков возражал, что я пытался отобрать деньги у тех, кого он защищал, я дрался с ним. Я пускал в ход сапоги, кулаки, зубы, гвозди. Я всегда побеждал. Когда я победил – я стоящий, а другие нет – его союзники, его дети пришли ко мне. Я вырос. Я ремонтировал крыши в школе, и мне платили. Дети приносили мне деньги – крали их у своих родителей - и за эти деньги получали мою защиту. Я зарабатывал деньги, и единственным евреем, которого я знал, был Йозеф Гольдман, и он заботился о моих деньгах".

В темноте, убаюкиваемый покачиванием машины, Каррик подумал, что ему открылась великая истина. Он жил во лжи, и он верил, что Рувим Вайсберг жил во лжи – но большей.

- Если ты занимаешься бизнесом, Джонни, ты всегда должен расширяться, становиться больше. Ты не можешь стоять на месте. У меня была империя в Перми, в районе, где жила моя бабушка, и это было поле битвы, пока я строил свои крыши и забирал торговцев из-под других крыш. Она лечила меня, когда я дрался и был ранен, перевязывала меня, промывала порезы и могла зашивать порезы, потому что у нее были эти навыки. Мне никогда не приходилось возвращаться к ней и рассказывать о неудаче. Она бы презирала меня, если бы я не сражался и не победил. Потом меня призвали в армию. Там меня били, я был далеко от своей бабушки, но я никогда не плакал. У меня был хороший бизнес в армии, я покупал и продавал, и каждую неделю я возвращал деньги Йозефу Гольдманну, которого уволили из армии, потому что у него подкосились ступни. Там были большие склады оборудования для продажи и наркотиков для покупки и обмена. Это был бизнес, и он процветал. Я преуспевал. Даже старшие офицеры приходили ко мне, потому что я мог достать для них все, что они хотели. Я контролировал рынок. Я вернулся в Пермь. Тебе интересна моя история, Джонни?

Ложь, которой они поделились, была об одиночестве, изоляции и отсутствии доверия. Он мог бы спросить, куда они направляются и что за дело заставило их с такой скоростью двигаться на Восток, но Каррик этого не сделал. Что касается его самого, то он понимал, что значит испытывать острую боль одиночества, боль от одиночества и безысходность жизни без возможности иметь друга, которому можно доверять.

‘Вернувшись из армии домой, я должен был восстановить власть в Перми. Это была борьба, но я преуспел. Обо всем, что я делал, чтобы восстановить свое положение в бизнесе, я сначала говорил со своей бабушкой. Я контролировал открытый рынок в Перми, что было примечательно для еврея, и Михаил и Виктор присоединились ко мне. Тогда в Перми для меня больше ничего не было. Однажды я был там, а однажды меня не стало, и со мной поехали моя бабушка и Йозеф Гольдман, Михаил и Виктор. То же самое было и в Москве. В столице были могущественные деловые группы. Я делал то, что делал раньше, боролся. Затем пришли конкуренты в бизнесе и предложили компромисс, потому что у них не было желания воевать. Я говорил тебе, Джонни, в бизнесе нельзя стоять на месте, прислонившись к стене и позволяя миру проходить мимо. Ты должен бежать – бежать быстрее, пробежать большее расстояние. От Москвы до Берлина. Крыши и сделки, еще крыши и еще сделки. Бежать и никогда не останавливаться. Ты понимаешь, что я тебе говорю, Джонни?

Что он понял, так это свою растущую привязанность к мужчине, сидящему в машине позади него, говорящему тихим голосом, демонстрирующему его собственное одиночество и изолированность, и начинающему отдавать эту драгоценную вещь - доверие. И в своем затуманенном сознании он ценил доверие этого человека.

Город гордился титулом ‘Ворота в мир". Он мог похвастаться самым современным контейнерным портом, когда-либо построенным. Гамбург, расположенный на севере Германии, располагался на реке Эльба, в шестидесяти пяти сухопутных милях от устья, впадающего в Северное море. Из его доков флотилии грузовых судов отправляются в путешествия во все точки земного шара.

Ворон прилетел из Белграда в Мюнхен, затем взял такси до тамошнего железнодорожного вокзала, заплатил наличными за билет до Кельна и сел на ночной поезд до Гамбурга. Начинался рассвет. Низкий туман заслонял утренний свет, и дождь заливал его плечи, но он шел уверенно, не крадучись. Ему были даны инструкции и распорядок дня, и он в точности им следовал. Они увели его прочь от Главного вокзала и повели через пустую площадь, где первые продавцы цветов и свежих фруктов и овощей устанавливали свои прилавки и устанавливали навесы от дождя. Он выехал на Штайнштрассе, затем повернул налево, как было велено.

В такое раннее время движение было небольшим, и он смог услышать призыв к молитве, первый в этот день. Он увидел минарет мечети, дымовые трубы и крыши офисных зданий. Башня была для него маяком. На мгновение он подумал о тех, кто был в этой мечети, совершал там богослужения и направлял самолеты на Башни-близнецы и здание Пентагона, об их приверженности своей вере и своему делу. Он был унижен ими, но не обращал на это внимания. Мир двигался дальше, и разразилась новая война. Многие погибли, и еще больше было заключено в тюрьмы и камеры пыток. Он следовал указанному ему маршруту. Его внимание было сосредоточено на заученных инструкциях и указаниях. Он подошел к двери.

Ворон нажал третью сверху из семи кнопок.

Он услышал гортанный кашель, затем просьбу незнакомца представиться.

Ворон произнес слово, которое ему велели использовать, по-арабски, произнеся его в микрофон, скрытый решеткой.

Он услышал, как щелкнул замок, открываясь.

Ворон поднялся на три лестничных пролета.

Он стоял на лестничной площадке и ждал, пока откроется дверь и его впустят.

Мужчина постарше нерешительно спросил Ворона, хорошо ли он добрался.

Он сказал, что это было удовлетворительно, и склонил голову в знак признательности за вежливый вопрос.

Ворону сообщили о действующих договоренностях, подтвержденных этим хавалдаром, о переводе облигации стоимостью в один миллион американских долларов в банк в Лейпциге, и о кодированном номере, по которому она будет переведена на счета на греческом Кипре, указанные Олегом Яшкиным и Игорем Моленковым, обоими гражданами России. Затем ему было подтверждено, что еще одна сумма в размере десяти миллионов американских долларов теперь доступна для выплаты российскому гражданину Реувену Вайсбергу, и было понятно, что за такой выплатой будет следить другой российский гражданин, Йозеф Гольдманн.

Он, разумеется, подтвердил, что оплата покупки и продажи зависит от безопасной доставки и проверки возможностей предмета переговоров.

Ворон добавил, что такая необходимая проверка будет проведена квалифицированным экспертом.

Они пожали друг другу руки, затем обнялись, коротко поцеловались, и он направился к выходу в утренний туман, который поднимался над озером Бинненальстер, каналом Оберхафен и водным путем Эльбы.

*

Он был измучен, не выспался. Шатающимся шагом Сак вышел с вокзала. Британский паспорт во внутреннем кармане, прижатый к груди, – его показали на отрезке пути из Брюсселя в Кельн - был выдан на имя Стивена Артура Кинга. Накануне вечером он покинул конечную станцию Сент-Панкрас рейсом Eurostar до Брюсселя и воспользовался пакистанским паспортом, удостоверяющим его личность как Сиддика Ахмеда Хатаба. Он увидел прилавки с яркими цветами, прекрасными фруктами и лучшими овощами, а дождь капал с полосатых навесов, защищавших их.

Он мог бы сесть на прямой рейс международного аэропорта Бирмингема в Гамбург-Ольсдорф, но это было запрещено теми, кто планировал его путешествие. Сак сел на последний вечерний поезд из Лондона, а затем в одиночестве и страхе сидел на брюссельском вокзале в ожидании ночного поезда на Гамбург. На большом вокзале было темно, хотя время шло к концу. Под единственным кругом огней было несколько кресел, и он вместе с другими путешественниками-полуночниками ждал там. Он не совсем понимал, почему ему не разрешили летать. Освещенное место показалось ему оазисом безопасности. Он присоединился к нескольким студентам и нескольким бабушкам с дедушками и остаток ночи просидел в вагоне с приглушенным светом и жесткими сиденьями.

На рассвете, когда дождь лентами стекал по окну, ночной поезд привез его в Гамбург.

Худшей частью всего путешествия, сказал бы он, если бы его спросили, была прогулка от дверей поезда вдоль платформы, вверх по длинному лестничному пролету и по длинному мосту над путями навстречу тусклому утреннему свету, киоскам и стоянке такси. Что вызвало страх, так это прерывистое воспоминание о сделанных похвальбах. Хвастовство касалось его роли в структуре предприятия по производству атомного оружия в Олдермастоне, в долине Темзы, и легко слетело с его языка в саду виллы на окраине Кветты. В том саду его слушали с уважением, и чудовищность предательства, которому он подвергся, казалась непреодолимой при рассказе. Делая последние несколько шагов навстречу свету и грохоту уличного движения, видя раскинувшуюся перед ним площадь, Сак осознал, что его свобода теперь в руках других: тех, кого он встретил в Кветте, тех, кто произносил его имя в сообщениях, тех, кто выдвинул его имя, тех, кто застолбил тротуар между школой и его домом, молодой женщины – без мантии, в хипстерских джинсах, футболке и пуховике, с накрашенными губами и мелированными волосами, - которая дала ему билеты, заставила его уйти. к нему приставали у аппарата, измерявшего кровяное давление, и те, с кем он еще не встречался. Так много людей знали его имя и решились на его путешествие.

Страх заставлял его дрожать, пока он не вышел с вокзала в центр площади, но его не повалили сзади, к его шее не приставили дуло пистолета, а на запястьях не было наручников. Затем он начал сдерживать дрожь.

Как ему и было сказано, Сак поехал на автобусе на запад от города, вверх по устью Эльбы, и в его голове был адрес компании по прокату автомобилей, куда он должен был добраться. Дрожь не исчезла, но уменьшилась, чувство собственного достоинства медленно возвращалось, прежнее высокомерие и горечь снова укоренились в нем, и он не мог себе представить, как операции такой сложности, такому необычайно детальному планированию могли помешать или кто.

Михаил съехал с шоссе, сделал полукруг по кольцевой развязке, затем резко затормозил. Сзади них отъехал грузовик, и раздались протестующие звуки фанфар. Михаил, как будто у него была привилегия передумать на кольцевой развязке, крутанул руль и снова поехал по кругу.

Каррик разыгрывал игру, используя зеркала со стороны пассажира и центральное зеркало.

Это был старый и привычный способ проверки на наличие хвоста – такой же старый и знакомый, как отражение в витрине магазина. На лице Каррика ничего не отразилось, никакого сардонического веселья от этого маневра. Он носил "Махаров" в виде блина на поясе. Теперь он был заряжен, и он проверил механизм. Предохранитель был спущен, и оружие не могло выстрелить без перемещения этого рычага ... но у него было незаконное огнестрельное оружие, и оно было заряжено незаконными боеприпасами. Казалось, его не волновало, за какую черту он переступил.

Эта линия была хорошо отбелена или дважды пожелтела. Было бы недопустимо, чтобы полицейский под прикрытием, любой мужчина или женщина из SCD10, зашли так далеко за пределы законности. Он не носил огнестрельного оружия со времен службы в армии, и скоро приближалась годовщина – в следующем месяце – пятая с тех пор, как самодельное взрывное устройство, ублюдочное самодельное взрывное устройство, было приведено в действие рядом с его колесами. Но Джонни Каррик переступал многие границы, переливаясь всеми цветами радуги: этот человек ему нравился.

‘ Может быть, он купит тебя, Джонни. Это было сказано с оттенком юмора, но это была фальшивка.

- Я не знал, что меня выставили на продажу, мистер Голдманн.

Теперь печаль в голосе, как будто было потеряно что-то драгоценное. - Он может купить все, что захочет, Джонни, все, что угодно.

- Да, мистер Голдманн.

- Знаешь, что хуже всего быть с ним, Джонни?

- Боюсь, что нет, мистер Голдманн.

Хуже всего то, что ты слишком часто засыпаешь в автомобилях. Я терпеть не могу спать в машине. Из-за него я вынуждена. Постель для него - ничто. Джонни, от меня пахнет?

Он громко шмыгнул носом. - Ничего не чувствую, мистер Голдманн.

Послышалось недоверчивое фырканье. Они съехали с главной дороги перед городом Люблин и выехали на бетонную дорожку, которая вела к ферме. Это было место для сна, а кровати заправляли автомобильные сиденья. Запах трех тел - Рувена Вайсберга, Михаила и Каррика - был отвратительным, а в горле першило и … Он подумал, что если они избегают встречи со стойкой регистрации отеля, то бизнес, должно быть, где-то поблизости. Они припарковались на боковой улочке, отходящей от главной площади города. Она шла под уклон, ее недавно вымостили, и вид на город Хелм напоминал открытку. На площади была вывеска, объявлявшая о европейском денежном гранте на модернизацию и реконструкцию, а по бокам выстроились магазины бутикового типа. Когда Реувен Вайсберг вышел в центр площади, Каррик хотел последовать за ним, но Михаил резко свистнул. Когда он обернулся, ему помахали рукой, чтобы он возвращался. Итак, у Реувена Вайсберга, который занимался бизнесом, который боролся за свое выживание, который был целью операции, организованной Секретной разведывательной службой, было свободное пространство, и он был один.

Каррик встал рядом с Йозефом Голдманном.

- Джонни, ты знаешь, почему мы здесь, в этой городской дыре?

- Я не знаю, мистер Голдманн ... Но мне и не нужно об этом говорить.

‘ Это Хелм. Его бабушка приезжала сюда девочкой, ребенком. Тогда здесь была эта площадь. Евреи составляли каждую третью часть населения. На город наложила отпечаток их культура. Его бабушку, Анну, родители привозили в Хелм на особые дни, например, на день рождения. Он пытается жить жизнью своей бабушки, Джонни. Ты понимаешь, почему он это делает?

Он мог бы ответить: ‘Из-за одиночества’. Он покачал головой. Впереди него Реувен Вайсберг направился к небольшому деревянному сараю, в котором был открыт люк. Внутри, за плечом женщины, он увидел полки со сладостями, шоколадными конфетами, жевательной резинкой. Сарай стоял на широком постаменте из аккуратно уложенных булыжников.

‘ Когда его бабушка была ребенком, там был похожий киоск. Когда ее привозили в Хелм в любой праздничный день в ее лучшей одежде, ее отец покупал там газету, напечатанную на идише или польском, я не знаю, и немного сладостей для своих детей. Сейчас в Хелме мало что осталось от еврейского прошлого ... Этот киоск, кладбище – кладбище было убрано, но теперь это место для наркоманов. У него было два страха, Джонни, и я не знаю, какой из них сильнее. Один из страхов заключается в том, что он умрет, будет убит, застрелен на улице и что его бабушка останется доживать свои последние годы или месяцы в одиночестве, забытая и без присмотра. Другой страх связан с тем днем, когда она уйдет из жизни, сейчас ей восемьдесят пятый год, и кто тогда останется у него, чтобы любить и разговаривать с ним? В его жизни есть большие страхи".

Каррик смотрел мужчине в спину, думал о пожилой женщине, брошенной в берлинской квартире высоко над пульсирующими улицами, и видел, как Рувим Вайсберг пересек площадь, оставив киоск позади, затем остановился в начале боковой улочки, сбегавшей с крутого холма. Человек, чьи страхи теперь открылись Каррику, смотрел на здание. Каррик проследил за линией взгляда и увидел на нем большую вывеску: "Салун Маккензи". Когда-то это было, подумал он, прекрасное здание.

- Его бабушка была бы там в те праздничные дни, когда была ребенком. Это была синагога, святое место, место поклонения, обучения и культуры. Она была там … Много лет это был банк. Теперь это бар. Она - прошлое. Все, что касается него, контролируется прошлым, прошлым его бабушки. Будь осторожен с ним, Джонни. Как его бабушка контролирует его, так и он контролирует мужчин. Говорю тебе, будь осторожен с ним. Я думаю, Джонни, ты слишком честный человек и не приветствовал бы заражение ядом. Его бабушка накормила его ядом. Поверь в меня.

Реувен Вайсберг все еще находился в начале узкой улочки. Мойщик окон теперь работал на первом этаже салуна "Маккензи". У Кэррика в голове возникла эта картина: молодая женщина с ребенком на руках, оружием, свободно висящим на плече, и блестящими белыми волосами.

‘ Он рассказывал тебе о борьбе, Джонни, о борьбе со всем миром? Он расскажет. Он может рассказывать истории о страданиях, агонии и сражениях. Он знает их, совершенен в каждом их слове. Им научила его бабушка, с того времени, как он сидел у нее на коленях, и до сегодняшнего дня. Она создала его. Он - ее творение. Больше всего ему нравится история о том, как она дралась. Останься с ним, и ты это услышишь.

Я не знала, где он. Весь день я искала Сэмюэля, но не могла его увидеть.

Я сделал то, что мне сказали. Я оделся как можно теплее в ту одежду, которая у меня была. У меня не было ни стыда, ни вины, но я взяла футболку у женщины в нашем бараке, которая была больна. Я украла ее. Я не думал, что ей это понадобится, потому что она была недостаточно сильна, чтобы выйти из лагеря. Позже, когда дни стали короче, а ночи холоднее, они бы ей понадобились, но я думал только об этом дне и предстоящей ночи. Я смог ‘одолжить’ пару ботинок. Я сказал другой женщине, работавшей в отделе, где переделывали одежду погибших в одежду, которую можно было отправить в Германию для тех, кто остался на улицах в результате бомбежки, что мне нужны ее ботинки на день и я верну их утром. Это были хорошие ботинки на прочной подошве, и я сказал ей, что сменю ее в обмен на то, что она "одолжила’ мне. С первыми лучами солнца я был готов. Я надел свитер и ботинки. За завтраком я попросил третий ломтик черного хлеба, и мне его дали.

Весь день я была готова, но Сэмюэля так и не увидела.

Утро тянулось так медленно. Поскольку я знал, что мне доверяют, я почувствовал атмосферу. Я бы не заметил перемены в настроении нескольких мужчин. Где был Сэмюэль? Я ни разу не видел его в течение всего утра или когда отряд вернулся с работы в лесу. Не имеет значения, где он был, но для меня было мучением, что я его не видела. Я не знал, как это произойдет и когда.

В тот день шел дождь.

Темнота наступила рано.

Над заборами горели фонари, и дождь превращал колючки в проволоке в драгоценные камни. Над заборами и огнями возвышались сторожевые вышки. На каждой из сторожевых вышек, вместе с украинцами, стояли пулеметы. Я видел все … Я видел высоту заборов, яркость фонарей и размер пулеметов, я видел охрану и развязность немцев. Я не мог представить, как это возможно, что мы – изголодавшиеся, измученные, слабые – могли победить их. Думаю, я терял веру. … Потом я увидел Сэмюэля.

Он вышел из хижины, той, что рядом с кухней, где пекли хлеб. Он посмотрел мимо меня, потом сквозь меня, словно решив не привлекать внимания ни ко мне, ни к себе. Он попытался пройти мимо меня, но я держала на ладони расплющенную орхидею, которую он мне подарил, и раскрыла ладонь, чтобы показать ему. Он протянул руку, и я увидел, что на его руках была свежая кровь, а глаза у него были широко раскрыты, как будто он был в шоке. Я знал это. Это началось. Я не мог знать, чем это закончится.

Мне не нужно было говорить. Я последовал за ним.

Я зашел в хижину, ту самую, где мы ели. Внутри было, наверное, человек тридцать, и я узнал Фельдхендлера и нескольких человек, которые были в лагере рабочими все время, пока я там находился, и всех русских. Говорившим был Печерский. Он лежал на столе и говорил с напором бойца. Я уловил конец того, что он сказал: ‘Наш день настал". … Большинство немцев мертвы. … Давайте умрем с честью. Помни, если кто-то из нас выживет, он должен рассказать миру о том, что здесь произошло.

Аплодисментов не последовало. Я посмотрел на лица, мрачные, изможденные, но они светились решимостью. На многих руках была кровь, и я увидел в руках некоторых пистолеты, а также ножи или топоры, которые были запачканы и намокли.

Сэмюэль прошептал мне: ‘Первым был Вульф. Его убили в мастерской портного. Затем Бекманн оказался в своем кабинете, и при каждом ударе ножом ему в ухо выкрикивали имя родственника Хаима, который умер здесь. Хаим убил его. Унтершарфюрера Рыбу мы убили в гараже. Оставайся со мной, доверься мне.

Мы вышли в сумерки. Я думаю, было пять часов. Прозвучал свисток. Заключенные выстроились в шеренгу. Была объявлена перекличка. Я мог видеть заборы и ворота. Я не знал, как это можно сделать. Женщины стояли отдельно от мужчин, но я не сводила глаз с Сэмюэля. Он стоял в шеренге позади Печерского. В момент тишины раздался крик. Очень отчетливый. Мы все его услышали. A guard cried: ‘Ein Deutsch kaput’. Началась стрельба.

Некоторые побежали к воротам.

Некоторые остались в строю.

Некоторые побежали к проволоке.

Было убито недостаточное количество немцев. Френцель организовал немцев и украинцев у главных ворот.

Сэмюэль подбежал ко мне, взял за руку. У ворот шла непрерывная стрельба, и слышались крики тех, кто попадал в цель. Сэмюэль подвел меня к проволоке. Он был увит сосновыми ветками, и на него было легко взобраться. Мы находились между двумя вышками. Мы достигли верха проволоки, оказались вместе, и колючки, зацепившись за мою одежду, порвали ее. Он спрыгнул вниз, присел на корточки и позвал меня. Люди спустились с колючей проволоки вокруг нас. Я думаю, те немногие, у кого было оружие, стреляли в украинцев на вышках. Я оглянулся. Я помню свой шок от того, что я увидел. Многие остались позади, словно статуи в своих рядах.

Верили ли они, те, кто остался, что немцы отнесутся к ним благосклонно? Требовалось ли больше мужества, чтобы броситься к проволоке, чем оставаться в рядах для переклички? Я думаю, половина осталась, а половина убежала.

Я слез с проволоки и упал. Сэмюэль смягчил удар. Затем я оказался рядом с ним.

Перед нами была открытая местность, а за ней лес. Он держал меня. Он схватил меня за руку, и я не могла вырваться. Другие соскакивали с проволоки, кувыркались, поднимались на ноги и бежали.

Взрывы оглушили нас. Если бы Сэмюэль крикнул мне в ухо, я бы не услышал его слов. Пулеметы прошли по верхушке проволоки, и кто-то закричал, кто-то вскрикнул, а кто-то повис на колючках. Сэмюэль и я были единственными, кто остался у основания проволоки. Земля приподнялась, полетела. Звук взрывающихся мин был устрашающим, ужасающим, но многие все еще бежали, гонимые, как скот, в безрассудном бегстве, и я видел, как оторвало ноги и выбросило прочь, вспороло животы, начисто срезало голову человеку. Это было то, что нас ожидало.

Он поднял меня. Он отпустил мою руку и взял за ладонь. Он указал на свои ноги, затем на мои. Вокруг нас царил хаос, ужас. Пулеметы стреляли не переставая, мины взрывались часто, разбрасывая шрапнель. У основания колючей проволоки был сущий ад. Он стоял, но согнувшись в поясе. Без предупреждения он дернул меня вперед. Насколько отчаянной ты должна быть, чтобы бежать по минному полю? Настолько отчаянной. Пути назад не было.

Я видел, как некоторые, очень немногие, добрались до деревьев. Я видел, как некоторые, очень многие, упали на минном поле. Я скопировал Сэмюэля, наступил на носки тех ботинок, которые "позаимствовал".

Это был первый раз за столько месяцев, когда я увидел деревья в лесу, их темную глубину, и я набрал воздуха в легкие. Я знал, что должен был сделать ... Сэмюэль побежал. Он плел, скакал и танцевал – и тогда я увидел, что Печерский опередил его. Я понял, что его ноги всегда приземлялись там, где раньше ступали другие, взрывали мины. Мы прошли мимо тех, кто лежал, кто потерял конечности, кто держал в руках свои кишки, чьи лица были снесены осколками. Там, где открытая земля была изрыта кратерами, он ставил ноги. Я последовал за ним, потащился вперед, и мои ботинки ступили на разрыхленную землю, где были следы его шагов. Как и другие русские, он ждал, пока те, кто был в панике, расчистят путь. Мы воспользовались чужой смертью и увечьями. Мы прошли через минное поле.

Еще больше было вырублено между минным полем и линией деревьев.

Сэмюэль теперь не сворачивал. Он бежал прямо, быстро, низко пригнувшись. Один раз я споткнулся, упал, упал на колени. Он не остановился и не колебался. Собрав всю свою силу, он потянул меня вверх. Он так крепко держал меня за руку.

Мы врезались в деревья.

Мы сражались с ними. Стрельба, их лагерь смерти, их мир, их зло остались позади. Мы бежали, пока звуки не стали приглушенными и отдаленными. Дождь капал с деревьев. Мы бежали до тех пор, пока дыхание не переставало поступать в наши легкие, пока мы не споткнулись. В лесу было так много людей, спотыкающихся и плачущих. Я не мог идти дальше. Я повторял себе снова и снова, что мы сражались с ними. Они были позади нас, со своим оружием, заборами, Химмельштрассе и камерами для отравления парами монооксида углерода.

А я дрожала и задыхалась. ‘ Что нам теперь делать, Сэмюэль? Что нам делать? Это вырвалось бы из моего горла с хрипом,

‘ Мы должны найти Печерского. Мы зависим от него. Печерский спасет нас.

Он сказал это с верой. Он доверял. Я поверил ему.

- Мне действительно нужно поговорить, мистер Лоусон.

- Если тебе есть что сказать, говори.

Объект вернулся с начала боковой улицы, пересек площадь и приблизился к деревянному сараю, служившему магазином, вернулся к агенту и, как показалось, прошептал что-то ему на ухо, затем хлопнул агента по плечу. Рука цели свободно лежала на плече агента, когда они повернули направо и скрылись из виду. Адриан проехал мимо них на машине и занял позицию слежения за автомобилем цели.

Что Лоусон мог распознать и что казалось ему приоритетным фактором, так это растущее истощение его команды, Адриан и Деннис были на вершине иерархии для отдыха, но пока не представилось возможности передать агенту ремень безопасности beacon.

‘ Это язык тела, мистер Лоусон. Психиатры сделали паузу.

Лоусон сказал: ‘Если тебе есть что сообщить, выкладывай. Не жди моей подсказки. Боже всемогущий..."

‘ Да, мистер Лоусон. Я хотел рассказать о языке тела агента. Он демонстрирует признаки настоящего стокгольмского синдрома".

- Ближе к делу.

‘ Конечно, мистер Лоусон. Мы говорим об универсальной стратегии для жертв личного насилия. Это могут быть заложники, женщины, подвергшиеся побоям, жертвы инцеста или нанятые проститутки. Во всех случаях жертвы втираются в доверие к своему обидчику. Жертва абсолютно верит в реальную или предполагаемую угрозу своей личной безопасности – это то, что мы называем “предвестником” синдрома. Вторым предвестником является облегчение, если насильник делает жертве жест доброты, милосердия – это может быть всего лишь улыбка или нежное слово. Третий распространенный предвестник связан с обстоятельствами, в которых существует жертва – в изоляции от любого нормального, знакомого окружения, отрезанная от контактов с внешним миром. Наш последний предвестник - вера жертвы в то, что он или она не может уйти, сбежать. Все эти факторы теперь существуют для ноября. У нас есть угроза, у нас есть человечность и изоляция, и у нас есть неспособность повернуться к нему спиной, уйти по улице в сторону залитого солнцем нагорья. Откровенно говоря, мистер Лоусон, ваш человек считает Рувима Вайсберга более важной фигурой в своей жизни, чем вы.

Девушка, Кэти Дженнингс, уехала на микроавтобусе с площади. Лоусону понравилось то, что ему сказали, но он не показал этого.

‘ Он, конечно, мистер Лоусон, хорошо обученный и мотивированный офицер. Я рискну предположить, что ничто в обучении агента не подготовило бы его к такой ситуации. Факторы стресса для него будут высокими. Мотивация будет ослаблена из-за того, что он находится вне сети регулярных контактов с нами. Мы должны...

"Подведите итог – без обиняков".

‘ Я попытаюсь, мистер Лоусон. Ваш агент вступил в сговор со своим обидчиком, и это классический симптом синдрома. Я бы предположил, что его точка зрения на предстоящие события - это не точка зрения служащего полиции. Его точка зрения - это точка зрения его обидчика. Мы обнаружили, что жертва становится сверхчувствительной к потребностям насильника".

‘ И ты получаешь все это из языка тела, когда твоя точка зрения находится на расстоянии более ста ярдов? Лоусон саркастично фыркнул.

‘ Да. Агент теперь не может развестись с объектом – избитая жена остается с жестоким мужем. Самый большой страх агента - потерять единственные позитивные отношения, которые у него остались. Он отрицает реальность. Все так просто.

Лоусон предположил, что Психиатр его боялся. Посмотрев в зеркало заднего вида микроавтобуса, он увидел, что на лице девушки застыло выражение сдерживаемого гнева, а молодой Дэвис, сидевший рядом с ней, изо всех сил старался хранить молчание. Вероятно, оба ненавидели его. Заднее сиденье было в его полном распоряжении, а откидные сиденья позади него заняли Багси, Дэдай, Психиатры и их багаж. Он вытянул ноги. Они миновали площадь, спустились с холма и направились прочь от модернизированной красоты старого города к более современным бетонным формам Хелма.

‘ Да, очень полезно, - сказал Лоусон. Вы хотите, чтобы о вас упоминали в депешах?

‘ Просто пытаюсь выполнять свою работу, мистер Лоусон. Приближаюсь, не так ли, каким бы ни был вывод? И это усиливает стресс для него. С острым стрессом трудно справиться в его обстоятельствах.

‘Все, Психиатры, будут испытывать стресс в ближайшие часы", - жизнерадостно сказал Лоусон. "Я гарантирую, что стресс, подобно натянутым до предела струнам пианино, сыграет определенную роль в действиях всех участников".

Он облизнул губы. Моленков не смог удержаться. - Яшкин, то место, где мы сейчас находимся, находится в Чернобыльской зоне?

- Ты знаешь столько же, сколько и я.

Их дневной маршрут пролегал от Гомеля до Пинска. Он будет одним из самых длинных. По карте, по подсчетам Моленкова, это было около трехсот шестидесяти пяти километров. Они не выехали на М13, и Моленков направил Яшкина к боковым дорогам, ведущим на юг. Они ехали по дороге с однополосным движением, пересекли длинный узкий мост через реку Припять, оказались среди диких невозделанных полей, редкого лесного массива и стоячих озер. Там, где раньше были деревни, остались лишь слабые признаки жилья. Авария на ядерном реакторе на окраине Чернобыля произошла через два года после смерти его жены и за год до смерти его сына.

— Я мало что знаю о Чернобыле, только то, что страна на севере была заражена, что там большая зона отчуждения, что яд останется на многие сотни лет и...

‘ А уровень радиации в Чернобыле, который находится прямо к югу от нас, в среднем измеряется на уровне 1,21 миллирентгена, что в сто раз превышает естественный уровень радиации, ’ отрезал Яшкин.

- Тогда ты кое-что знаешь.

‘ Я знаю, что заболеваемость раком щитовидной железы у тех, кто жил в зоне, выросла более чем на две тысячи процентов, врожденными уродствами - на двести пятьдесят процентов, а лейкемией - вдвое. Здесь были осадки. Шел дождь. Однажды я разговаривал с “коллегой”, болваном из Беларуси, на конференции, которую я посещал. Он сказал, что территория России не пострадала, потому что наши военно-воздушные силы рассеяли дождевые облака, которые должны были пронестись над Россией, использовали химические вещества, чтобы вызвать преждевременное выпадение осадков, и предотвратили попадание радионуклидов не на нашу территорию, а вместо этого на Беларусь. Этого достаточно?

Моленков поджал губы, и морщина прорезала его лоб. Мысли метались в его голове. Он мало что мог видеть из бокового окна, потому что дождь барабанил по крыше "Полонеза" с юга, а затем реками стекал по стеклу. Дворники на ветровом стекле гудели на полную мощность. Он наблюдал за медленным полетом аиста, вяло хлопающего большими крыльями, когда тот пересек дорогу и остановился низко.

- Дело дошло до этого, да? - спросил Моленков

-Что зашло так далеко?

‘ Не издевайся надо мной, Яшкин. Яд дошел так далеко?

- Так и было.

- И это будет длиться вечно, на все те горизонты времени, которые мы с тобой можем себе представить?

-Смотри на карту.

Моленков тяжело вздохнул. Он думал о том, что хотел сказать, как это выразить. Его многолетний друг, его сосед, его доверенное лицо, его партнер по предприятию не отрывал глаз от дороги, не смотрел на него и не хотел ему помогать.

Он сказал: "Мы работали на месте, где производилось оружие. Оружие, если бы его когда-либо применили, распространило бы тот же яд, оставило бы ту же заразу в воздухе, на земле. Я прав?"

‘ Неправильно. У нас было взаимно гарантированное уничтожение. С MAD не было вопроса об использовании оружия. Гарантией от ядерной войны было то, что они были у них и у нас. Этого не могло случиться. Это было бы национальным самоубийством и для нас, и для них".

В его голове уже сложилось, что он скажет и какие действия предпримет. Моленков не мог бы сказать, почему он медлил так долго. Он сделал еще один резкий, судорожный вдох. В его воображении возникло устройство на заднем сиденье машины, накрытое брезентом. Он мог бы откинуться назад, изогнуться, не обращая внимания на боль в области таза, и дотронуться до него. Если бы его рука смогла проникнуть под брезент и под переплет штуковины, и если бы у него была отвертка и он отстегнул кожух, он мог бы дотронуться до нее и почувствовать ее живое, дышащее, отвратительное тепло. Он не потянулся за спину, но представил это. "То, что мы носим с собой, то, что мы намерены продать, будет делать то же самое".

- Ты несешь чушь, Моленков.

- Из него получится яд.

- Чего ты хочешь, Моленков?

-Я не хочу в этом участвовать.

- Посмотрим, волнует ли меня это.

- Ты хочешь поучаствовать в этом?

- Ты слишком поздно спрашиваешь об этом.

- Останови машину, Яшкин.

Рука не оторвалась от руля, не потянулась к рычагу переключения передач и переключилась вниз. "Полонез" не сбросил скорость. Педаль тормоза не была нажата. Яшкин вел машину с постоянной скоростью пятьдесят километров в час.

Комок застрял у него в горле, и Моленков крикнул: ‘Остановите машину! Разворачивайте! Мы должны возвращаться".

- Если ты хочешь вернуться, - беззлобно сказал Яшкин, - то делай это. Я продолжаю. Без тебя, Моленков, я продолжу путь".

‘ Ты не смог бы. У тебя не хватит сил, не в одиночку.

- Я продолжаю, с тобой или без тебя.

‘ Подумай о своей жене. Возвращайся со мной.

Теперь рука двигалась быстро. С руля на рычаг переключения передач. "Полонез" дернулся и замедлил ход. Моленков увидел, как нога нажала на педаль. Яшкин перегнулся через него, открыл пассажирскую дверцу, широко распахнул ее, затем резко обернулся, схватил ремень сумки Моленкова и бросил ее ему на колени. Он потянулся к форме на вешалке и бросил ее тоже на колени Моленкову.

Моленков выбрался наружу. Его ноги провалились в заполненную водой выбоину. Он почувствовал, как влага оседает в ботинках и пропитывает носки. Дождь бил ему в лицо, и в первые несколько секунд его форма была забрызгана. Он посмотрел направо и увидел только деревья на ближней стороне и озеро на другой. Он посмотрел налево и увидел дом, обшитый деревянными досками, но из трубы не шел дым, и белье не стиралось.

За ним захлопнули дверь. Машина начала медленно отъезжать.

У него не было еды. В кошельке было мало денег. Тогда он сказал себе, что он принципиальный человек, а не преступник. Сказал себе также, что Яшкин пройдет сотню метров, найдет выход на поле, развернется и вернется за ним. Сказал себе также, что они с Яшкиным были едины на гребаном бедре. Машина скрылась за поворотом. Он подумал о холоде, который теперь воцарился в его маленьком доме, и о сырости из-за того, что огонь не был разведен, и он подумал о том, чтобы вернуться в кровать и завернуться в заплесневелые простыни, и отправиться на уличный рынок Сарова, потратив день на поиски отбросов мяса и старых овощей, которые он мог бы себе позволить, и вчерашнего молока, которое продавалось бы дешево. Он подумал о больших воротах и часовых, а также о людях за ними, которые презирали его, потому что он был замполитом и бывшим политруком старого режима. Другого друга у него не было.

Он пошел пешком. Он пошел не в направлении Сарова, в тысяче двенадцати сотнях километров назад. Он пошел по дороге, по которой уехал полонез.

"Полонез", конечно же, был припаркован за первым углом на обочине. Когда он подошел к машине, перед ним открыли дверцу.

Он бросил свою сумку и форму на заднее сиденье, на брезент, и плюхнулся на сиденье. - Пошел ты, Яшкин.

-И пошел ты, Моленков.

Они обнялись. … Вокруг была пустынная земля болот, куда попал чернобыльский яд, но Моленков больше не думал об этом.

Позвонил Адриан и сообщил, что потерял цель. Деннис выступил по сети, сказал, что они потеряли цель и агента, код Ноябрь. Затем Эдриан сделал признание: они оба чертовски устали. Деннис добавил, что истощение убивало их.

Кэти Дженнингс скорчила гримасу Люку Дэвису. Он ухмыльнулся.

Она сказала с оттенком самодовольства, что в микроавтобусе у них был глазной яблок, и Дэвис дотронулся до ее руки, как будто успех над профессионалами, какими бы недосыпающими они ни были, был поводом для поздравлений. Лоусон ничего не сказал, но Багси заметил, что агенту Ноябрь давно пора было надеть маячок. Мертвоглазый сказал, что при благоприятных обстоятельствах он пойдет вперед и передаст снаряжение. Психиатры сказали, что истощение является убийцей и может свести их с ума.

Издали они сидели в микроавтобусе и наблюдали, не сводя глаз. Кэти Дженнингс услышала хриплый храп, резко обернулась. Лоусон был позади нее, откинувшись на спинку сиденья. Его рот был широко открыт, а храп напоминал рычание. Она крепко прижалась плечом к Люку Дэвису, затем зарылась лицом в его пальто, чтобы подавить смех.

Дэвис не обратил на это внимания, поднял бинокль и увидел их.

Они стояли под дождем на заднем дворе и у ворот.

- Он как ребенок, которому подарили новую игрушку, - сказал Михаил.

- Я вижу его стариком с молоденькой шлюхой, сидящей у него на коленях, - сказал Виктор.

Йозеф Гольдманн ничего не сказал, но наблюдал, как Реувен Вайсберг передвигается среди камней, а с ним был Джонни Каррик, которого он считал особенным, преданным, а теперь не знал.

- А все остальные игрушки, то есть нас, выброшены на свалку.

- Молодая шлюха отвернет старика от его семьи, от нас, которые заботились о нем.

Йозеф Гольдманн ненавидел мир, все, что с ним связано. Ему запретили звонить жене по мобильному телефону из опасения, что его могут отследить. Его желание поторговаться, пока он стоял под проливным дождем под деревьями без листьев у ворот, улеглось.

"Мы заботились о нем, помогали ему, работали с ним, но нас отвергли".

‘ И еврейка, его бабушка, ведьма, которая никогда не смеялась. Мы заботились о нем и о ней, но на нас не обращали внимания.

Йозеф Гольдманн, наблюдая за ними, почувствовал, что его влияние ускользает.

Михаил сказал: ‘Мне не нужно работать слугой у ребенка с новой игрушкой и у этой женщины. Мне и так хватает. Я там не был, но слышал, что Кипр хорош".

Йозеф Гольдман думал о том, чего он жаждал больше всего на свете. Он думал о жизни без обмана, без фальсификаций, о карьере в условиях законности. Он стоял под дождем под деревом с голыми ветвями рядом с покосившимися ржавыми воротами. Он думал о родителях, с которыми встречался на школьных вечерах, об их легитимности, и он думал о собраниях в Городе, на которые его обман давал ему доступ. Он подумал о том, как смотрел на улицу из окна первого этажа своего салона и видел, как она заполнена полицейскими машинами.

‘ Мы все мужчины в ловушке. Ты, я. Неважно, Джонни Каррик новая игрушка или юная шлюха, он тоже в ловушке. Итак, я слышу вас обоих. А теперь ответь мне. Ты пойдешь к нему, Михаил, и скажешь, что хочешь уехать на Кипр? Ты сделаешь это, Виктор? А я? Неужели в этой гребаной стране идут только дожди?"

Они переминались с ноги на ногу, ерзали, курили и ждали, как им было велено, а двое мужчин с черепашьей быстротой двигались между камнями впереди них.

Каррика повели. Он чувствовал, что давным-давно все камни на еврейском кладбище в Хелме были повалены и что некоторые из них были заменой тех, что были разбиты сто лет назад. Через месяц после вторжения в Ирак и за несколько недель до взрыва придорожной бомбы он побывал на другом кладбище, на окраине Басры. Он осторожно держал винтовку и ходил с другими патрульными среди сплющенных надгробий и расколотых надгробий, топтал росшие там сорняки и несколько раз останавливался, чтобы прочесть выбеленные солнцем слова, и он узнал о молодых людях, погибших вдали от дома и служивших в полках, которые были расформированы после Великой войны, жертвами которой они стали: Мы будем помнить их ... Да, здесь была предпринята попытка исправить старую несправедливость и придать хоть немного достоинства могилам евреев Хелма. Нет, кладбище за пределами Басры не было бы отремонтировано, и мертвым там не воздавали бы почестей.

Их ноги раздавливали слои мокрых листьев.

Они обошли кладбище кругом.

Повернувшись лицом к воротам, где ждали Йозеф Гольдманн, Михаил и Виктор, Рувим Вайсберг сказал: "Ты мало спрашиваешь, Джонни".

‘ Когда я говорю, я не концентрируюсь, сэр. Если я не концентрируюсь, я не могу выполнять свою работу.

- И ты не спрашиваешь, во что я тебя втягиваю.

- В свое время, сэр.

‘ Пока я тебе ничего не показал, Джонни. Но я покажу. Я покажу тебе, что мной управляет.

- Да, сэр.

Они подошли к воротам. Каррик проигнорировал ненависть, вспыхнувшую в глазах Виктора и Михаила, ему не нужно было замечать это, потому что у него был свой собственный, высший защитник.

Глава 16

15 Апреля 2008 г.

Другой город. Еще одна прекрасная церковь для католиков и еще одно великолепие для православных, одна с изящными башнями, а другая с большим луковичным куполом. Еще один памятник храбрости солдат Красной Армии, освободивших город, и он был разрушен, как будто каменную кладку изъели термиты. Еще одна аккуратная маленькая площадь с чистым мощением, свидетельствующая о минимальном количестве европейских грантов, дошла до города, и площадь была приоритетной для реконструкции. Еще один уличный рынок, где тонкость одежды и дешевизна обуви свидетельствовали о том, что экономика этого забытого уголка Союза потерпела крах. Еще один угол, где открылся банк, но там было больше персонала, чем клиентов, и еще один тротуар, где бездельничали дети с капюшонами на головах.

Влодава располагалась на реке Буг, месте тройного пересечения польской территории с Белоруссией и Украиной, и он предположил - судя по карте, которую он рассматривал в машине, – что граница проходит посередине реки.

Он снова последовал за Рувимом Вайсбергом, отставая на полшага, и на правой стороне его пояса висела заполненная кобура-блин. Он почувствовал, что это хорошо протоптанная тропа. Он не увидел ничего, что угрожало, и его правая рука свободно лежала в кармане пальто, в котором были спрятаны блинчик и "Махаров". Они свернули с главной дороги. Там была открытая земля, истертая, измазанная грязью, со следами машин и велосипедов, на ней валялись разрезанные мешки для мусора, и там были бетонные жилые дома.

Его мужчина встал, уперев руки в бедра. В любой другой момент его мужчина обладал высоким ростом и притягательной властью, но здесь, глядя на открытую местность и кварталы неровно разваливающихся квартир, он, казалось, съежился, его плечи поникли. Кэррик увидел это и подумал, что распознал смирение.

Дождь утих, но на покатые крыши кварталов падало достаточно, и он видел водопад из двух ближайших мест, где водосточный желоб был сломан или заблокирован. Но, подумал Каррик, в глазах его мужчины это было святилище, а его мужчина был паломником.

Каррик не стал требовать объяснений относительно того, почему они были здесь, почему преступник из мафии стоял перед беспорядочным скоплением многоквартирных домов, его плечи были опущены, как будто неповиновение исчезло. Он оглянулся, как сделал бы телохранитель на дежурстве, и увидел две припаркованные машины, но только Михаил вышел из головной машины, прислонился к фонарному столбу и курил. Это было святилище. Его человек был паломником.

Реувен Вайсберг сказал: "Это было место, где они жили. “Они” были родителями, сестрой и братьями моей бабушки. И где жили ее двоюродные братья, дяди и тети. Это было место для евреев во Влодаве. Там были маленькие улочки с грязью, а не асфальтом, и маленькие домики. Большинство домов были построены из дерева, и здесь были магазины в виде киосков. На других улицах жили польские христиане, соседи семьи моей бабушки. Он, отец моей бабушки, был опытным ремонтником часов, и многие приходили к нему, евреи и христиане. Его навыки создали ему репутацию. Потом была война. Евреев переселили, отвели в синагогу и держали там в грязи. С ними обращались не лучше, чем со скотом. Нет, я ошибаюсь, это было хуже, чем со скотом. Я тебе наскучил, Джонни?

- Нет, сэр.

Спустя много месяцев их снова перевезли. Я думаю, отец моей бабушки сохранил бы кое-что из своих инструментов, то, что мог унести, когда они ходили в синагогу. Они должны были быть у него с собой, когда их перевозили в последний раз. Ты видел синагогу, Джонни?"

- Нет, сэр.

‘ Я не называл это для вас. Я не думал, что вас заинтересуют все места в этом городе, которые важны для меня, которые у меня в крови. Улица, где жила семья моей бабушки, была сровнена с землей, но были и другие улицы, где евреи и христиане жили рядом друг с другом, и они не были разрушены. Поляки-христиане теперь жили там, где раньше жили евреи, они украли дома. Соседи евреев и клиенты моего отца, над часами которого он трудился, оскорбляли колонну евреев, забрасывали их грязью и камнями. Это было сделано здесь, где сейчас бетон и открытая площадка. И немцы и украинцы провели их маршем по этому мосту. Вы видите это?"

- Да, сэр. - Каррик разглядел старый мост из стальных балок, видневшийся между блоками.

‘ Через тот мост. Сегодня, позже, вы увидите, куда их повели.

- Да, сэр.

‘ Я же сказал тебе, Джонни, это у меня в крови. То, что произошло здесь и в лесу, течет в венах, в которых течет моя кровь. Ты можешь это понять?"

- Я пытаюсь, сэр.

Каррик считал своего человека, Рувена Вайсберга, пленником прошлого, которое сформировалось задолго до его рождения. Казалось, он видел эту колонну людей, мужчин, женщин и детей, молодых и старых, бредущих под охраной мимо насильников и их снарядов, и, казалось, узнал человека, который нес, возможно, в старой кожаной сумке, инструменты своего ремесла. Мне тоже показалось, что я вижу молодую женщину с фотографии, но ее волосы были такими же темными, как вороново крыло над ртом Спея, а не чистыми и ослепительно белыми.

‘ Я хочу, чтобы вы знали, сэр, что, кажется, я могу представить, как вашу бабушку и ее семью гнали сюда под дулом пистолета, и я слышу оскорбления, которыми их осыпали те, кто жил рядом с ними, и я чувствую удары камней, которые в них швыряли. Я могу, сэр.

Это была правда.

Рувен Вайсберг протянул руку, взъерошил волосы на затылке Кэррика и провел по ним пальцами. Каррик не видел, чтобы он так поступил с Михаилом или Йозефом Гольдманном.

Он не считал себя осой или мухой, запутавшейся в тонкой паутине, неспособной вырваться. Они вернулись к машинам.

Там была длинная набережная, недавно построенные здания таможни, затем современный мост, перекинутый через Буг. Флаги уныло свисали с шестов, и ветер не мог их развеять.

Дэвис потребовал, чтобы они прибыли сюда. ‘Само собой разумеется, не так ли, что здесь будет автомобильный переход границы?’ Дэвис сказал. ‘ Они поехали в Хелм, а это дорога через границу, так что там все и будет. Что вы думаете, мистер Лоусон?

Он удостоился лишь медленной сардонической улыбки; чертовски типично для старого ублюдка. Затем Лоусон пробормотал что-то насчет того, что ему нужно в туалет, и направился в кафе.

Это был таможенный пункт Дорогуск. Он находился на главной дороге из Хелма, шоссе 12, которая пересекала Буг и шла дальше в Украину. Единственные другие пути сообщения находились в пятидесяти километрах к югу, в Устилухе, где Буг поворачивал на восток, или в девяноста километрах к северу, в Брест-Тересполе. Именно сюда, в Дорохуск, оружие – если это было нечто большее, чем плод воображения кровавого Лоусона, если это была боеголовка – должно было быть доставлено через Жук. Конечно, они были бы здесь, чтобы встретить его. Люк Дэвис стоял у двери микроавтобуса и смотрел на ползущий поток, на скорость движения мокрой грязи по склону, на грузовики, фургоны и легковушки, которые ехали в обе стороны по насыпной дороге. Если бы он существовал – было бы должное предупреждение, потому что цели припарковались бы, и с ними был бы агент под прикрытием, – он был бы на транспортном средстве, подобном тем, которые медленно приближаются к бюрократии таможенных проверок. Их вмешательство могло и не понадобиться, и это позабавило Люка Дэвиса. Британские парни из налоговой службы были прикомандированы к Польше, чтобы ввести местных в курс дела, а немцы доставили хорошее оборудование для обнаружения.

Дэвис нашел, на чем сосредоточиться. Вперед, на дюжину ярдов за раз, проехала машина, крошечный четырехдверный седан. Возможно, это был "Фиат", направлявшийся в Украину, и на крыше у него стояли три – да, три – картонных ящика размером с холодильник. Он думал, что это самый несчастный, забытый Богом уголок мира. Город позади них был пропитан дождями, а старый резервуар, установленный на постаменте в его центре, источал разрушение. В Сараево была жизнь, солнце и хрустящий снег, летом поднимались горы , открывались винные бары и кафе; даже охваченные боями деревни и маленькие городки Боснии и Герцеговины пытались прийти в себя после прекращения огня. Здесь царили бедность и лишения, сплошная чертова серость и дождь.

Лоусон вернулся, жуя шоколад, и не предложил ему ни кусочка. Психиатры и Багси были в микроавтобусе.

- И что же, в силу твоей мудрости, ты решил?

Будь он проклят, если собирался лечь. Он не был чертовой дворнягой, которой хочется почесать живот. - Именно здесь это и произойдет, если что-нибудь случится.

- И это ваше взвешенное мнение?

‘ Так и есть. У меня нет, мистер Лоусон, ранга или полномочий, чтобы отменить ваш приказ – если бы у меня были, я бы это сделал, – поэтому я должен планировать исходя из того, что у нас нет помощи польских агентств. Лично я бы подумал, что в этой ситуации было бы только полезно быть бок о бок с Агентством по защите наших интересов.’

Люку Дэвису скорее понравилось, что он смог назвать название польской контрразведывательной структуры, не полагаясь на инициалы, но Лоусон никак его не ободрил, был бесстрастен.

‘ Да, ABW предоставила бы нам дополнительные возможности наблюдения и огневую мощь, а также позволила бы провести санитарную обработку территории. При том, как вы это делаете, мистер Лоусон, мы могли бы быть на месте, у нас могло бы быть начеку, и сто одно непредвиденное обстоятельство могло бы привести к неприятностям, и мы проиграли, что бы это ни было. Пожалуйста, не питайте неуместных представлений о том, что я лезу вперед и принимаю на себя зенитный огонь, когда это ваша ответственность. Тогда вы будете предоставлены сами себе, а я буду подбадривать вас со стороны. Только не говорите, что я не говорил с вами откровенно, мистер Лоусон.

- Изложите все это в конце вашего отчета, молодой человек, и я уверен, что ему уделят должное внимание.

Он увидел, как Лоусон уходит, и кулак смял обертку от шоколада. Бумагу отнесли в переполненную корзину и положили поверх мусора. Лоусон прошел по тому, что представляло собой почти плотный ковер из сигаретных пачек, собачьих окурков, пустых пакетов из-под чипсов и прочего хлама. Дэвис счел это проявлением помпезности. Его раздражение нарастало, и неспособность вызвать реакцию причиняла ему боль.

И еще кое-что. Я слышал, что сказал психиатр. Он говорил о синдроме. Я говорил с ним об этом. Жертве синдрома потребуется последующий уход, возможно, госпитализация и, конечно же, консультирование. Он будет травмирован и, возможно, получит шрамы. Это зависит от вас, мистер Лоусон. Вы бросили нашего человека, Новембера, в объятия преступника-психопата. Это тоже будет в моем отчете.

- Это будет увесистый том.

Он мог бы ударить этого человека. Люк Дэвис мог бы сжать кулак, замахнуться им назад и с удовольствием ударить всем своим весом, но он тяжело дышал, приближаясь к гипервентиляции. Нет, нет, будь он проклят, если потеряет свою карьеру из-за этого чопорного, тщеславного старикашки.

Он услышал, как Лоусон сказал Багси из окна водителя микроавтобуса: ‘Я думаю, молодой Дэвис завершил свою всестороннюю разведку, так что можно будет безопасно покинуть это место. Это совершенно не имеет значения как место действия, но к нему отнеслись с юмором.

Двигатель завелся. Лоусон занял свое место на широком заднем сиденье. Дверцу оставили открытой для Дэвиса. Он протопал к ней. Он не понимал, где, как не здесь, можно было бы переправить контрабандный сверток размером с боеголовку – если бы он существовал.

У Михаила между ног был зажат GPS-навигатор. Он взбрыкивал, когда его ноги нажимали на педали. При помощи жвачки он приклеил клочок бумаги к приборной панели у основания руля, но иероглифы, нацарапанные на нем, были кириллицей. Каррик не мог их прочесть. Они съехали с главной дороги.

Дорога была изрыта глубокими колеями на песчаной почве. К ней вплотную примыкали деревья, лишь изредка прерываемые небольшими полянами, на которых трава была невкусной. Кэррик подумал, что снег растаял всего несколько дней назад. Маленькие домики стояли на деревьях или по краям полей, а на выкрашенном в белый цвет камне стоял крест с обломанными рукоятями. Широкие гнезда аистов были установлены на высоких шестах.

Он видел озера по левую сторону, широкие и покрытые рябью от ветра. Рувим Вайсберг ничего не сказал. Как и Михаил.

Каррик мог видеть широкое водное пространство сквозь ряды берез, которые спускались к нему. Михаил передал навигатор обратно через плечо, затем бумажку с цифрами. Каррик понял. Цифры были координатами долготы и широты, и теперь они соответствовали показаниям GPS. Позади него раздалось ругательство. Двери распахнулись.

Они спустились по склону, лавируя между деревьями, и достигли кромки воды. Каррика никто не позвал, и он задержался. К нему подошли Йозеф Гольдманн и Виктор. Каррик повернулся к ним лицом и увидел, как Йозеф Голдманн медленно и печально покачал головой, как будто это был момент поражения, а Виктор скорчил гримасу, как бы показывая, что проблема не в нем и не в его решении. Вода простиралась далеко, и Кэррик увидел торчащие верхушки столбов забора, а на дальней стороне воды густую линию деревьев и в ней яркое цветное пятно. Он прищурился, чтобы лучше разглядеть источник. Там был красный столб. Он понял больше.

Он понимал, что такое дождь, что такое паводковая вода, поднимающаяся над полями, что такое пограничные знаки, что такое координаты места встречи.

Каррик отправится к Реувену Вайсбергу, когда его позовут, не иначе. Понял, что они не обратили внимания на то, что паводковые воды на Украине поднялись и наполнили реку Буг намного выше ее вместимости. Он услышал вой Реувена Вайсберга. Залпы его ругательств, казалось, отскакивали от воды, как будто в них бросали плоские камни. Рядом с Карриком, в своем хорошем пальто, на мокром песке и листьях сидел Йозеф Гольдманн и обхватил голову руками.

Каррик отошел, осторожно ступая по рыхлой, размокшей земле, и занял место среди деревьев. Он думал, что берега были круче менее чем в четверти мили от того места, где он находился, и что там, где берега были круче, река была глубже, быстрее и лучше сдерживалась.

Аисты поднялись вверх по течению, красиво летели, медленно взмахивая крыльями, но они улетели, столкнувшись с ругательствами, богохульствами, непристойностями Реувена Вайсберга.

У него была крупномасштабная карта этого места. Ворон поехал на арендованной машине на юго-восток от Гамбурга и оказался в глубине Люнебургер-Хайде. Данные ему инструкции привели его в пункт к северу от города Мюнстер и к западу от Эбсторфа. Он свернул на автостоянку.

Перед ним виднелись каркасы качелей и детских горок, а у входа на автостоянку стоял туалет с деревянной облицовкой. Сразу за зоной остановки с гравием рельс препятствовал дальнейшему движению транспортных средств. Там стояла одна машина, в салоне горел свет, двигатель работал, из выхлопной трубы валил дым, но туалеты были заперты на висячий замок, а игровая площадка пуста.

Его фары скользнули по качелям и горкам, туалетному блоку, промелькнули над зарослями дрока и папоротника и зацепили голые ветви берез на пределе досягаемости. Затем они остановились на другой машине. Фары "Ворона" были выключены, потому что день еще не клонился к вечеру, и он лишь краем глаза видел человека за рулем. Он думал, что он молод, чисто выбрит, с аккуратно подстриженными волосами, но это было только впечатление. Он остановился примерно в двадцати пяти метрах от другой машины, но на той же стороне парковки, и заглушил двигатель.

На него опустилась тишина.

Он мало знал о тишине. Большая часть жизни Ворона прошла среди оглушительного шума крупных строительных площадок. Чтобы быть услышанным на фоне рева самосвалов, экскаваторов, бульдозеров, свайных молотков, рушащих фундаментные колонны, он обычно кричал, и этот резкий голос резонировал; его голос был слышен во всех крупных строительных комплексах Персидского залива. Когда он ездил в Пакистан, в многолюдные поселки на Северо-Западной границе, у него вошло в привычку проводить свои встречи и обмениваться информацией на самых шумных, многолюдных базарах. Он был дома, в шуме, суете и неразберихе. Он поерзал на сиденье машины, чтобы немного ослабить скованность, и в салоне раздался скрип пружин. Так тихо. … Он опустил стекло. Еще больше тишины разлилось вокруг него.

У него не было ни фотографии, ни имени. Ворон знал только, что мужчина был с субконтинента, у него не было растительности на лице и ему было чуть за тридцать. Ему дали предложение для начала, и контакт должен был завершить его.

Он напряг слух, но было слышно только низкое урчание двигателя машины с той стороны парковки. Они могли быть в дроке, или в папоротнике, или в дюнах, где росли березы, или за сараем для туалета. У них могло быть оружие, высокоскоростные снайперские винтовки и малоскоростные пистолеты-пулеметы, нацеленные на две машины. Он приблизился и понял, что наступил момент максимальной опасности. Он не знал ни одного оперативника – такого опытного, как он сам, или такого неопытного, каким он ожидал увидеть контакт, – который не боялся бы ‘холодной’ встречи с незнакомцем. Тогда вероятность компромисса была наибольшей, а также засады, ареста и кошмара допроса. Это должно быть сделано. Его сердце бешено колотилось. Ворон был выжившим, проработал в Организации длительный срок, адаптировался к дисциплине старой центральной власти шейха и его ближайшего окружения и перешел на сломанную клеточную систему с вырезами и противопожарными стенами. Но он почувствовал, как в груди у него заколотилось напряжение, когда он открыл дверцу машины.

Холодный ветер ударил в лицо. Капли дождя стекали по его щекам. Он поежился. Ему стало интересно, наблюдают ли они за ним и нацелили ли на него оружие.

Он направился к другой машине, и свет вокруг него быстро угасал.

Окно было опущено.

Ворон заговорил по-арабски: "Где была пещера, в которой Гавриил явился Пророку...?"

Он сказал то, что ему велели сказать, сказал это именно на том арабском, который был ему так чужд. "Пещера, в которой Гавриил явился Пророку, находилась на горе Хира, недалеко от священного города Мекки".

Сак надеялся, что произнес это правильно. Он бесконечно репетировал, пока сидел в машине на стоянке на пустоши.

Он увидел мужчину с морщинистой кожей, тонкими губами и шрамами на лице. Протянутые к нему руки были грубыми, мозолистыми. Сак думал, что человек, которого он встретит, имеющий старшинство, будет иметь внешность ученого, интеллектуала, мыслителя и героя. Его пальцы на мгновение были раздавлены кулаками рабочего – и голос был пугающим. Слова были произнесены в его адрес хриплым голосом.

Он ждал три часа, мучаясь из-за изоляции пустоши. Сюда не приходили играть дети, не было туристов или собачников, и страхи в его голове множились, как дурные сны. Они накапливались один за другим. Его пальцы разжались. Три часа … Мужчина отвернулся. Прошло три часа, и момент контакта уже был нарушен.

- Пожалуйста, что должно произойти?

‘ Мы отдыхаем, мы ждем. Мужчина бросил через плечо: - Мы ждем, пока они не придут.

- И когда это произойдет?

‘ Они собирают урожай утром, до рассвета. Они должны быть здесь к концу завтрашнего дня, но, возможно, и раньше.

Это было сказано как увольнение, но Сак настаивал: ‘На ночь я поеду в твоей машине? Ты поедешь в моей?"

Мужчина не обернулся. ‘ И ты лучше видишь мое лицо, ты лучше слышишь мой голос, я вижу твое лицо и слышу твой голос? НЕТ … И у нас нет ни имен, ни жизнеописаний. Мы работаем и расстаемся.

Сак почувствовал себя так, словно его ударили. Мужчина подошел к своей машине, потянулся к заднему сиденью и вытащил большой пластиковый пакет, хорошо утяжеленный. Когда он вернулся к Саку, он поправил свой головной платок так, чтобы его щеки и рот были закрыты. Пакет был брошен через окно Саку на колени.

Он был брошен. Часто он смотрел через пустое пространство на другую машину, но так и не заметил в ней движения, пока не сгустились сумерки. Он сидел в машине, дрожал и думал, что, наконец, война, на которую его завербовали, стала реальной, осязаемой. Он прижал пакет поближе, но не открыл его.

По расчетам Дэдайя, они были на ногах, но справились хорошо. Сейчас Адриан и Деннис были бы в машине, один растянулся бы на заднем сиденье, другой вцепился в руль, ручной тормоз и рычаг переключения передач, и они бы разбились. Они остановили Мертвого Глаза в полумиле от реки. Возле машины он накинул камуфляжную куртку, затем просунул веточки в прорези для ткани. На лице у него была тканая маска. Мертвый Глаз проверил свой внешний вид в боковом зеркале автомобиля и остался доволен. Он поехал вперед.

Он узнал эту прихрамывающую походку.

Он видел, как агент бочком отошел от машин и русских, вспомнил маленького ублюдка, который запрыгнул на ступеньку офисного здания лондонского сити, и наблюдал, как тот двинулся вверх по течению, затем успокоился и занял позицию у основания ствола дерева. Мертвый Глаз видел, как низко над водой промелькнул зимородок - яркая искорка во мраке.

Пора заняться делом.

Он сделал длинный крюк позади агента. Он подходил с дальней стороны, подальше от русских и главного человека, цели, который все еще был в банке, но чьи ругательства теперь были спорадическими, а не автоматическими. Далеко позади, среди деревьев, Мертвый Глаз ступал тихо и непринужденно, припадая на носках. Подойдя ближе, потеряв плотное укрытие и темноту, он согнулся вдвое, сведя к минимуму форму своей головы и туловища. Он проверял каждый шаг, и пальцы ног у него были достаточно чувствительны, чтобы через ботинки находить сухие ветки, которые могли быть покрыты кучкой старых листьев. Форма и силуэт были важны, но звук занимал такое же большое место в контрольном списке Deadeye.

Оказавшись в пятидесяти ярдах от агента, Мертвый Глаз опустился на четвереньки. Лучше всего было бы использовать старый добрый способ обхода леопарда, но это потревожило бы слишком много мусора на лесной подстилке, и он бы производил шум, как чертова свинья, копающаяся в земле. У него все еще была гибкость в локтях, плечах, тазу и коленях, хорошая для его возраста, чтобы соответствовать движению краба, а его живот постоянно находился в паре дюймов над листьями и ветками под ним. Он не мог видеть лица агента, только верхнюю часть его руки и коленную чашечку.

Он научился выживать на готовых к употреблению холодных блюдах, заворачивать свои фекалии в фольгу, не вызывать интереса у овец, крупного рогатого скота и фермерских собак, быть незаметным существом в движении.

Он добрался до агента и оказался у него за спиной.

- Не устраивай скандала, приятель, - прошептал Мертвый Глаз.

Голова повернулась, глаза впились в него.

‘ Не прыгай, кричи. Сиди тихо. Он стянул с лица сетку маски. ‘ Все верно, приятель, ничего внезапного и ничего громкого … как будто ничего не происходит.

Сверток с легкими узкими матерчатыми ремешками и коробок размером с коробку для безопасных спичек уютно лежали у него в кармане. Он вытащил его.

- А теперь, приятель, без суеты повернись немного, встань с этой стороны дерева.

Агент так и сделал. Что ж, для Дэдайя это был шок. Он видел этого человека на расстоянии – в Берлине, в Варшаве, в Хелме тем утром и во Влодаве тем днем, – но это был первый раз, когда он оказался рядом с ним с тех пор, как оказался на тротуаре в Городе. Боже, он чертовски постарел. ‘ Это хорошо, приятель. Теперь снимай пальто, движения легкие, ничего резкого.

У агента был затравленный взгляд, кожа побледнела, а морщины у рта стали глубже. Затем свет ударил в глаза, и они вспыхнули.

‘ Послушай, приятель, у меня нет времени возиться. Просто сними пальто.

Ремни и коробка с маячком были в руке Мертвого Глаза. Глаза были устремлены на него, на лбу проступили морщинки узнавания, но пальцы нащупали застежки куртки.

‘ Ты был, я видел тебя ... Ты... Заикающийся голос.

‘ Был, приятель, – не важно. Правильно, снимай пиджак и рубашку нараспашку.

‘ В Лондоне ты был … Стрелком. Ты пытался...

‘ Все не так, как кажется, приятель. Я не особо старался. Главное - это ты. Теперь раскинь руки.

Он засунул руку под рубашку и начал натягивать ремни сбруи на позвоночник агента и через плечо.

- Ты выстрелил дважды, ты пытался убить...

‘Полегче. Ты чертовски здорово пнул меня под зад. Уже не черный, а чертовски желтый.

‘ Вы выстрелили дважды. Это было сделано с целью убийства...

- Ты ничего не знаешь, приятель.

‘ Два чертовых выстрела. Я знаю об этом.

Мертвоглазый ухмыльнулся. Боже, агент был невиновен. Он переместил его, закрепил ремни вокруг позвоночника, затем затянул их, чтобы липучки держались. И когда агент пошевелился, Мертвый Глаз увидел блин за поясом и рукоятку пистолета. Боже, агент был невиновен и стал туземцем. Не думал, что мистеру Лоусону понравится известие о том, что Ноябрь прихватил с собой оружие, предоставленное плохими парнями, совсем не понравилось бы это.

‘ Вот и все, аккуратно и ровно, просто закрепляю. Ты неплохо повел наблюдение. Они не могут продолжать в том же духе, их нужно кипятить, поэтому нам нужна бирка на тебе. Очень красиво, хорошо сидит.

Он убрал руки назад. Ему не понравился пистолет, и мистер Лоусон не стал бы … Ремень безопасности был близко к жилету агента, и он почувствовал запах – и Мертвый Глаз почувствовал запах. Вероятно, они оба пахли так же, как хорошо подвешенные утки, или как туши барсуков, которые сбрасывали в канавы вдоль дорог. Он увидел, как в глазах девушки загорается гнев.

Не Дэдайку было застегивать рубашку и застегивать пиджак. ‘Итак, приятель, вот и все. О, ты же знаешь, мы все с тобой. Ты хорошо делаешь свою работу. Продолжай в том же духе, приятель.

Шипение в голосе. ‘ Ты пытался убить моего босса. Ты выстрелил дважды. Он был бы мертв, если бы я не вмешался. Я мог схлопотать пулю. Я был безоружен, мой босс был... Я считал, что это соперники, бандиты, мафия, не мои люди. Двое мужчин, беззащитных. … Это делает тебя настоящим чертовым трусом.

‘ Мертв? О, да. Трус? Ты прав, приятель. Богатое воображение. Те, кто знал его, работал с ним, не считали Дедайя болтливым, думали о нем как о немногословном человеке, обычно необходимом. Не только Адриан и Деннис, которые устали. Мертвый Глаз тоже. Не спал как следует четыре ночи, вообще не спал последние сорок с чем-то часов и был на пределе сил.

‘ Воображение? Оружие выстрелило дважды.

Мертвый Глаз зажал плечо агента в кулаке. ‘ Это был холостой выстрел. Разве ты этого не знал? Думал, ты десантник. Там не было ничего реального. Единственное, что было реальным, - это удар по моим ногам и синяки. Худшее, что могли сделать холостые патроны, - это опалить тебя. Это было сделано для того, чтобы подтолкнуть тебя, толкнуть в их объятия. Это сработало, как и говорил хозяин. Не называй меня трусом.

Агент уставился на него, и в его глазах словно погас свет и гнев.

Дэдайв держал в руке приемник, и у него загорелся зеленый огонек. Если бы он отрегулировал громкость, раздавался бы постоянный звуковой сигнал. Хороший сигнал, сильный.

Он ушел.

Первые пятьдесят ярдов он пробежал на четвереньках, следующую сотню - низко пригнувшись, быстро передвигаясь на носках и подушечках ног, пока не добрался до машины. Они оба тихонько похрапывали. Мертвый Глаз прикрепил трубку к решетке на приборной панели, рядом со спутниковой навигацией. Он забрался на заднее сиденье, освободив немного места для себя от Денниса, но не стал его будить. Он закрыл глаза и уронил голову. Звук был хороший, успокаивающий.

Яшкин поставил перед собой цель, причем сложную.

Целью майора (в отставке) Олега Яшкина было найти в тот вечер в белорусском городе Пинске развлечение, которое изменило бы настроение, рассеяло меланхолию полковника (в отставке) Игоря Моленкова.

Уже стемнело, а дождь еще не прекратился, когда Яшкин въехал на "Полонезе" во внутренние улицы города. Его первое впечатление: Пинск - это яма. - По-моему, это прекрасное место, - сказал он с притворной жизнерадостностью.

‘ Ты, должно быть, слепой, ’ прорычал Моленков. - Это дыра в дерьме.

- Прекрасное место, где мы найдем еду, бар, где можно поспать три-четыре часа, прежде чем двинемся дальше.

‘ Ты думаешь, здесь мы найдем хорошую еду без тараканов на кухне, хороший бар, где стаканы прилично вымыты и в котором не должны работать шлюхи? Вы оптимистичны. Что мы знаем о Пинске?"

Определение оптимизма: “Что бы ни было, это правильно”. Это мне сказал Поляков, академик теоретической физики в мое время. Это было то, как он справлялся с режимом, давлением, а затем с сокращением ресурсов. Цитата взята из немецкого философа Лейбница.’

‘ Это дерьмо. Повторяю, что мы знаем о Пинске?

Яшкин мог бы рассказать ему, что он прочитал в путеводителе, когда планировал этапы путешествия. Пинск находился на слиянии рек Пина и Припять, был славянским центром в XI веке, разграбленным казаками-мародерами, а захваченных раненых похоронили заживо. Канал, соединявший город с рекой Висла и Балтийским морем, был в аварийном состоянии, но на нем были церковь Святой Варвары и францисканский монастырь ... Но он не знал, где они могли поесть и попить.

- Я ничего не знаю, кроме того, что мы должны что-нибудь съесть, потом немного поспать и двигаться дальше.

‘ Да, да, ’ тяжело произнес Моленков. - И после этого мы должны осуществить доставку.

Яшкин нашел место для парковки на окраине старого города. Было темно, плохо освещено. Перед ним начиналось то, что, как он предположил, должно было представлять собой сеть узких улочек. Он увидел мало машин – и те, что были там, пронеслись мимо, – и еще меньше пешеходов, которые спешили, словно стремясь оказаться в другом месте. Он поискал глазами неоновые вывески, рекламирующие еду и напитки, а также отель с охраняемым гаражом, но увидел только тени. Расписание, которого следует придерживаться, позволяло перекусить, выпить пару-тройку стаканчиков, немного поспать, а затем проделать последний отрезок пути на запад. Точка встречи, указанная в кодовом сообщении, находилась теперь, по оценкам Яшкина, всего в ста тридцати пяти километрах впереди. Он вышел из машины, подошел к заднему сиденью и открыл задний люк.

Он уставился на большую часть брезента. Он сунул руку внутрь, мимо их сумок, просунул под нее руку и положил ее на брезентовое покрытие "Жукова". Он улыбался сам себе. Ожидал ли он почувствовать его тепло? Конечно, нет. Был ли он уверен, что не ожидал ощутить на кончиках пальцев свидетельство того, что оно живое? Ну ... нет, не уверен. Он понимал и был терпим к сомнениям, колебаниям, замешательству, которые боролись в голове Моленкова. Моленков не жил со зверем последние пятнадцать лет – его не было в его саду, под листьями салата и моркови, капустой и картофелем летом и под зимним снегом, его никогда не было на телеге, которую толкали призывники под контролем Моленкова, проезжая через охраняемые главные ворота в Арзамасе-16. Он отнял руку от шероховатого брезента, набросал на форму листы газеты, чтобы скрыть их, затем захлопнул люк. Он запер "Полонез", обошел машину и проверил каждую дверцу, убедившись, что автомобиль находится в безопасности и не представляет никакой возможности для воров.

Моленков был выше по улице и крикнул: ‘Яшкин, сюда, налево. Я думаю, там может быть место".

Яшкин задался вопросом, можно ли там есть рыбу или Пинск находится слишком близко к Чернобыльской зоне и этой части реки Припять. Он хотел бы немного рыбы – карпа или леща, но лучше всего щуку с травами. … Мечта. Яшкин ел все, что угодно, и запивал вкус пивом – есть ли здесь местное пиво? Его занимали еда и питье. Он почувствовал острую скованность в бедрах и пояснице из-за этой длинной ноги и ног, которыми он управлял в предыдущие дни. Он не оглядывался по сторонам, не был настороже, у него не было никаких подозрений. Улица была пуста, если не считать Моленкова и далекого ярко-красного и зеленого света. Он не спрашивал себя, почему здесь пусто и в какой район Пинска он приехал.

Он вспомнил. Теперь Яшкин вспомнил, что говорилось в книге в читальном зале библиотеки в Сарове. В Беларуси действительно варили пиво – три сорта пива. Теперь он мог вспомнить названия только двух: Лидское и Криница. Он изо всех сил пытался вспомнить третье, и он был в десяти шагах от Моленкова.

Возраст, мой друг, разрушительное действие возраста. Я не могу назвать все сорта пива белорусского производства, только два из трех. Один убегает.

Он ожидал, что Моленков насмешливо ткнет в него пальцем, посмеется над ним или проклянет неуместность его затруднений с памятью, но вместо этого он увидел, как Моленков присел на корточки, его рот был широко открыт, словно для крика, кулаки подняты. Удар сзади свалил Яшкина с ног.

Его ударили дубинкой. Точка удара находилась между задней поверхностью шеи и центром левой лопатки. Дыхание со свистом вырывалось из его горла. Он задохнулся, но голоса у него не было. Его выбили из-под ног. Он рухнул, растянувшись на темном тротуаре. Мимо него прошли двое мужчин.

Он едва различал их. Они приближались к Моленкову. У Яшкина не было ни сил, ни желания сражаться. Не думал, что, если бы захотел, смог бы с трудом подняться на ноги и броситься на помощь своему другу.

Моленков боролся с ними.

Его глаза наполнились слезами, но он смог моргнуть достаточно сильно, чтобы сдержать слезы, но боль была жестокой, она распространилась по его руке, шее и спине. Возможно, в Моленкове были слабые проблески воспоминаний о курсах рукопашного боя в первые дни его службы офицером государственной безопасности. Может быть, перед тем, как стать засранцем-шпионом в роли политического офицера, Моленков побывал на гимнастическом ковре и показал, как швырять людей, чуть ли не ломать им руки, ноги, что угодно. Яшкин мог только наблюдать, но не вмешиваться.

Они рассмеялись. Оба ублюдка рассмеялись.

Они на мгновение отошли от Моленкова, и их смех – скорее гребаное хихиканье – разнесся по улице. Моленков противостоял им, подбивал их напасть на него, но из-за того, что он сидел на корточках, казалось, что он вот-вот обделается, и его руки были подняты, как в плохих фильмах. Они рассмеялись в последний раз, затем обрушились на Моленкова. Удары пробили его защиту, и короткая дубинка опустилась. Моленков упал, и в ход пошли бутсы. Он все еще боролся с ними. Они были над ним, гребаные гиены, и он отбивался от них ногами. Должно быть, он укусил одного из них, потому что раздался сдавленный крик, затем непристойности, а затем град ударов. Яшкин подумал, что Моленков поступил храбро, и не знал, осмелился бы он поступить так же. Они склонились над его другом, и Яшкин увидел поднятый бумажник. Затем один из них оторвался, подошел к нему и опустился над ним на колени.

Теперь Яшкин знал, что не будет сопротивляться, не будет подражать своему другу. Он свернулся калачиком, его голова была прикрыта руками, но он мог видеть сквозь пальцы. Руки запустили в его пальто, поискали, пошарили и нашли складной бумажник, который его жена, "Мама", подарила ему на Первое мая тридцать один год назад. Снимок был сделан, и мужчина встал. Запах его дыхания, пива и никотина, выветрился, но он увидел парня в черной кожаной куртке, с татуировкой на шее и бритой головой, на которой танцевали капли дождя.

Он понял, и это далось ему нелегко, что они больше не полковник и не майор государственной безопасности. Это были два старика, у которых не хватило ума защитить себя в незнакомом городе – гребаном Пинске. Их кошельки были открыты, наличные были сняты с кредитных карточек – не то чтобы от них была какая–то польза в Пинске, - и эти ублюдки потратили время и имели наглость пересчитать деньги. Даже разделил его.

Их опустошенные кошельки были брошены на тротуар.

Ублюдки не побежали, чтобы убраться подальше; они шли. Они не оглядывались назад, как будто не оставили позади себя ничего, что могло бы угрожать.

Он сделал все, на что был способен. Он подполз к своему другу. Он обхватил голову Моленкова руками и прислушался к прерывистому дыханию, вырывающемуся из распухших, окровавленных губ.

Моленков невнятно спросил: “Что, вы сказали, такое ”оптимизм"?"

Яшкин сказал: “Я сказал, цитируя Лейбница: ”Все, что есть, правильно".

Моленков, пошатываясь, поднялся на ноги, и Яшкин поддержал его. Бывший замполит сказал: "У меня в кармане есть несколько монет, хватит на средство для чистки унитазов, но все мои банкноты были в бумажнике".

- У меня в кармане есть несколько монет, а кошелек пуст.

- Что еще можно назвать почти пустым, мой друг, если не совсем?

- Я не знаю.

Теперь каждый из них держал другого вертикально, тяжело дыша, пытаясь справиться с болью. Что было хуже боли – с точки зрения Яшкина – это унижение от того, что произошло.

Моленков попытался выдавить улыбку, но получилось больно, и он стиснул зубы. Он пробормотал: ‘Будет трудно быть оптимистом – “Что бы ни было, это правильно”, – но нам нужны деньги, чтобы заправить топливный бак, и мы на грани срыва, очень близки к этому. У нас нет денег, чтобы купить топливо. На хлеб, может быть, и хватит, но не на топливо".

Он осел. Моленков упал бы снова, на тротуар, если бы Яшкин не удержал его. Яшкин повел его обратно по улице и возле одной из старых церквей нашел скамейку. Оттуда ему была видна машина. Моленков заснул первым, захрапел заплаканными, распухшими губами, и Яшкин знал, что тот последует за ним.

Он вспомнил это. … Он обрадовался. Яшкин вспомнил, что третья марка пива, сваренного в Беларуси, имела этикетку "Алевария", но Моленков спал и храпел, и он не стал его будить.

Он услышал свист, затем кто-то окликнул его по имени.

Каррик не знал, как долго он просидел в темноте, прислонившись спиной к дереву, но бедра и колени у него сковало, и, когда он встал, равновесие почти изменило ему. Ему пришлось ухватиться за ствол дерева, чтобы не соскользнуть вниз.

Свист, затем зов донеслись еле слышно, но оба были чужими звуками, узнаваемыми на фоне постоянного рокочущего журчания реки. Облака разошлись. В просветах мелькнула луна, а затем на воде заиграл свет. Дождь лил спазматическими очередями, и он промок, сидя, прислонившись к дереву над Жуком. Он думал, что если он потеряет опору и пойдет ко дну – если он пойдет ко дну, - то пропадет. Он мог запаниковать, открыть рот и проглотить полный желудок и легкие воды, мог удариться головой о подтопленную ветку и быть оглушенным, мог быть настолько дезориентирован, что поплыл к центру реки, где течение было самым сильным, а не к берегу, где он мог зажать в кулаке корень или камень. Если он войдет, велика вероятность, что его уже не будет.

Он пошел вдоль берега, направляясь туда, откуда донесся свист. Погруженный в свои мысли, Каррик тянул время. Ремни безопасности плотно прилегали к его коже и жилету под рубашкой, свитером и пальто, в то время как коробка защемляла кожу на пояснице, когда он двигался.

В темноте он ощупью вернулся к Рувену Вайсбергу. Чуть не врезался в него. Он был в ярде от него, когда лунный свет упал ему на плечи и осветил лицо.

- Что мне делать, Джонни?

- Скажите мне, сэр.

- Они идут с другой стороны.

- Вы встретите их на противоположной стороне, сэр?

‘ Встреться с ними, а потом забери то, что они принесут. Переправь это через реку. … Я не подумал о наводнении. Я собирался натянуть веревку между деревьями с их и нашей стороны. Я не подумал о наводнении. Что мне делать?"

Один у дерева, когда сумерки сменились вечером, а серость - чернотой, он думал о команде на складе Михаилу отступить, о поцелуе в щеку на берегу Вислы под стенами Старого Място, о оказанном ему доверии и врученном ему оружии ... Думал о дружбе.

На мгновение Каррик задумался. Он набрал полные легкие воздуха и не понял, что чаша весов склонилась еще больше. Была неделя в горах Брекон на бивуаке с палатками, далеко к северу от Мертира, и там был один из этих дерьмовых курсов по оценке лидерских качеств. Взводу Каррика было поручено заняться сексом с кандидатами в офицеры, и река разлилась. В команде–победительнице был офицер - не обычный Руперт идиот, – который назвал лучшее решение, и это был единственный раз, когда он заговорил. Каррик вспомнил.

- Какого размера то, что они везут, сэр?

‘ Килограммов пятьдесят, наверное. Размер - почти метр в высоту и почти полметра в поперечнике. Тогда я предполагаю, что вокруг него установлена дополнительная защита.

- Оно может намокнуть?

‘ Я так не думаю. Этим нельзя рисковать.

- Могут ли люди, которые доставляют его, взять на себя ответственность за то, чтобы доставить его на эту сторону?

‘ Нет. Они старые.

Каррик вспомнил, как офицер планировал форсирование реки во время паводка в горах Брекон. - Не могли бы вы, сэр, найти небольшую лодку? - спросил он.

- Мне кажется, я видел одного.

- Нам нужна небольшая лодка, сэр, для вас и для меня.

И Джонни Каррик, стоявший у реки Буг, огромной и затопленной дождями, обрушившимися на центральную Украину, не видел, что его лояльность размылась и пошатнулась.

Глава 17

16 Апреля 2008 г.

Они были на берегу озера. Каррик прикинул, что они прошли три мили, чтобы добраться до него.

Ему показалось поразительным, что Рувен Вайсберг, русский, живший по-разному в Перми, Москве и Берлине, мог идти по тропинкам в лесу, мог передвигаться там со скрытой уверенностью животного, которому здесь самое место. Он старался держаться под деревьями как можно точнее. Его цель оставалась в центре спины Реувена Вайсберга, и когда он потерял ее, наказанием было врезаться в стволы деревьев или получить по лицу от низких веток.

Каррик был предупрежден о том, что они приближаются к озеру, по всплескам и крикам водоплавающих птиц. Недалеко от него они двигались по колее, достаточно широкой для трактора с прицепом, и он провалился в одну из более глубоких колей, оставленных шиной. Его швырнуло вперед, и по инерции он задел бедра Рувима Вайсберга. Затем на мгновение чья-то рука оказалась на горле Каррика, крепкая, жесткая и сжимающая. Один раз он поперхнулся, затем услышал смех. Он стоял на коленях, и рука покинула его горло и приподняла его. … Странный смех, не из того мира, который знал Каррик. Та же рука легла ему на плечи и сжала их; затем они прошли последние ярды, и перед ними оказалось озеро. Примечательно – ни карты, ни компаса, и GPS не использовался. Каррик подумал, что Реувен Вайсберг знал лес и маршруты через него, как местный житель, или как кабан, или как олень.

Линия деревьев тянулась прямо к кромке воды.

Ему сказали: ‘Я был здесь однажды. Мужчина рыбачил. Я не разговаривал с ним, и он не знал, что я наблюдал за ним. Он привел сюда лодку и привязал ее, а затем покинул.

Ему не сказали, почему Реувен Вайсберг оказался в лесу, двигаясь с тайной охотника или зверя.

Луна вышла из-за облаков. Вода замерцала, и по ней пошла рябь, соответствующая крику птиц. Они подошли к самому краю. Он подумал о тех нескольких секундах, когда ему схватили за горло, затем освободили, и когда кулак ухватился за его куртку, а сила мужчины подняла его, о свирепости первых секунд и доброте, которая последовала за ними. Лодка была на месте. Старые способности вернулись. Его зрение в темноте, усиленное сиянием луны, было более полным, чем когда они начинали путь через лес. Свет отражался от воды.

В берегу была небольшая бухта, небольшая выемка, а в устье росло дерево с затопленными корнями, которое могло бы послужить укрытием для этого места. На другой стороне бухты виднелась угловатая черная фигура. Он мог только восхищаться верой, которую Рувим Вайсберг проявил в своих суждениях и памяти. Эта вера породила уверенность. Он последовал за ней.

Он пробормотал: ‘Я займусь этим делом, сэр. Я займусь".

Каррик осторожно прошел мимо. Спускаясь в воду, он держался за растопыренные ветки. Его руки ощупали лодку – ну, не столько лодку, сколько маленькую плоскодонку. Это было такое судно, которое некоторые буксировали за узкоколейкой во время плавания по Темзе или каналу Гранд-Юнион. Были времена, когда было легче пришвартоваться к открытому берегу, возможно, там, где пасся скот, и тогда требовалась плоскодонка, чтобы переплыть реку или водный путь, чтобы добраться до паба или мини-маркета. Он подумал о несостоявшейся любви на узкоколейке в ту ночь, когда его завербовали добровольцем, и о ней в объятиях молодого человека, пришедшего со старым хулиганом. Его пальцы нащупали размеры плоскодонки, узкой и прямоугольной спереди и сзади, а посередине была единственная доска, на которой человек мог сидеть, грести или ловить рыбу. Он прикинул, что борта плоскодонки были примерно на девять дюймов, то есть меньше фута, выше ватерлинии. Он мало что знал о лодках. Им не было места на реке Спей у ее устья. Течение было слишком быстрым, вокруг было слишком много затопленных и смертоносных камней, и рыболовы, охотившиеся за лососем, использовали куликов, чтобы добраться до устья первоклассного водоема. Десантники не пользовались водой и лодками, оставили их тем, что они называли "капустными шляпами’ – десантники называли этим титулом любого, кто не носил красный берет, подчеркивая его для морских пехотинцев своими зелеными головными уборами, – и считали небольшие суда игрушками для шоу-пони. На носу лодки была веревка, зацепленная за кольцо, а затем прикрепленная петлей к толстой ветке. Она легко оторвалась.

Он взялся за нее и развернул лодку, затем взвалил веревку на плечо и потянул. Лодка всплыла легче, чем он предполагал. Она выскользнула из бухты, затем поднялась на отмель. Этому способствовала грязь.

Он опрокинул его, и из него потекла дождевая вода. Каррик сказал шепотом: ‘Это хорошо, сэр. В нем была вода – это значит, что он исправен. Понимаете, что я имею в виду, сэр? Он не протекает.

Но ему нечем было похвастаться. Река в горах Брекон была максимум в пятую часть ширины Буга, и течение казалось сильным, когда кандидаты в офицеры пересекали ее, но эта сила была невелика по сравнению с напором Буга, когда он сидел над ним. План принадлежал ему. Он, Каррик, предложил это, не стал держать рот на замке. Плоскодонка на берегу, у его ног, казалась такой маленькой, хрупкой для такой работы.

‘ На этой лодке, Джонни, это произойдет? Мы сможем переправиться?

- Да, сэр.

В слабом свете луны, пробивающейся сквозь облака, он увидел, что Реувен Вайсберг подошел к носовой части плоскодонки и поднял ее. Кэррик попросил минутную задержку, отошел и направился к деревьям в нескольких ярдах ниже по берегу озера. Ему это не показалось каким-то большим мероприятием или делом большой важности. Он снял пальто, бросил его и был удовлетворен тем, что его действия не были замечены. Затем он расстегнул рубашку от шеи до талии и потянул за липучку на бретелях. Не большой и не великий.

Когда он вернулся, эта минута была израсходована, он ухватился за плоскодонку, и вес был разделен. Они начали возвращаться тем же путем, каким пришли.

На маленьком экране у Багси были координаты. Вместе с цифрами горел зеленый огонек, который был постоянным, не мигал, и цифры не менялись. На коленях у Багси также лежала карта, и он воспользовался фонариком-карандашом с маленьким узким лучом, чтобы сверить координаты с местоположением. Он задремал, провалился в сон, затем очнулся. Если координаты менялись и жук перемещался – как это было ранее – индикатор переключался на красный. Он определял его местоположение.

В микроавтобусе Адриан и Деннис заняли передние сиденья. Каждые несколько минут кто-нибудь из них просыпался, и Багси клал руку на плечо, наклонялся вперед и шептал на ухо тому, кто проснулся, чтобы тот снова заснул, черт возьми. Бедняги нуждались в этом. Они были великолепны со своим пешим наблюдением и слежением за транспортными средствами, и им нужно было отдохнуть. Его "жучок" сработал великолепно.

Багси сидел рядом с мистером Лоусоном, хозяином, прижавшись к двери, в то время как мистер Лоусон занимал целых две трети сиденья. Он пару раз пытался отодвинуть его подальше на сиденье, один раз мягко толкнув локтем, а другой раз резко толкнув носком ботинка, но ему не удалось добиться большего пространства для себя. На заднем сиденье, позади него, зажатые сумками и снаряжением, со сложенными откидными сиденьями, были Дэдайи и Психиатры. Психиатры спали, но не Дэдайи. Багси подумал, что если они собираются повторить этот трюк и снова спать в машинах, им нужно добраться до канавы или ручья и сделать дхоби. От него самого пахло бы довольно мрачно, но в микроавтобусе было шестеро, и от их скопления носки и нижнее белье воняли невыносимо. Носки и нижнее белье нуждались в стирке. Что ж, никто не знал, как долго их не будет.

Свет оставался постоянным, и цифры на экране не менялись.

Багси никогда бы не счел зависть грехом, просто чем-то таким, что нарушает равновесие коллег, собравшихся вместе на операцию. Мистер Лоусон, как и положено хозяину, находился в микроавтобусе, в состоянии быстро реагировать на информацию, выдаваемую экраном. Машина была свободна. Две машины съехали с главной дороги и нашли безопасное, скрытое от посторонних глаз место для парковки в районе кемпинга примерно на полпути между рекой и тем местом, где сейчас находился баг-маяк. Что ж, машина была свободна. … Девушка пошла к ней. … Долговязый парень, приятель хозяина, тоже направился туда. Может быть, один был впереди, а другой сзади. Может быть, они были сзади вместе. Он не знал, но почувствовал легкий прилив зависти при мысли о них – милая девушка, хорошо справляющаяся с тем, что ей приходилось делать. Его жена сказала, что единственные женщины, которые ему нравились, были те, что жили на его чердаках, те, которые могли быстро летать.

Цифры на экране не изменились. Зеленый индикатор также не сменился красным.

Наступил рассвет, и они собрались. С первыми лучами солнца они вернулись в центральную точку, которая соответствовала числам долготы и широты, указанным в зашифрованном сообщении.

Строй на берегу видел, как Михаил и Виктор преодолели два самых дальних участка реки Буг, и в двухстах метрах от каждого из них были Рувим, их аворитет, и англичанин, которому они не доверяли. В центральной точке, откуда открывался вид на реку и пограничный знак Беларуси, стоял Йозеф Гольдманн. … Инструкции были довольно четкими. Люди из Сарова должны были приближаться к дальнему берегу реки только в темноте и сигнализировать о своем прибытии светом факелов. Никаких вспышек, никакого сигнала подано не было.

Последние три часа, вечность, они находились на расстоянии более восьмисот метров от западного берега Буга. Если бы он был католиком или православным верующим, Йозеф Гольдман сказал бы, что он ‘впал в грехопадение’ или стал ‘агностиком’. Еврейской веры для него никогда не существовало, ни в детстве, ни во взрослой жизни, но – почти – он молился, чтобы увидеть легкое подмигивание на дальней стороне или услышать пронзительный свист Виктора или Михаила. Сигнала не было, и он был на месте встречи, к которому они вернулись, а позади него, под сухими ветвями, была спрятана смехотворно маленькая лодка, которую привезли Рувим и Джонни, а вместе с ней и кусок свернутого каната. То, что было не молитвой, а горячим желанием и надеждой, осталось без ответа. Йозеф Гольдманн не мог вспомнить, когда, если вообще когда-либо, он был так холоден, так несчастен и так близок к отчаянию. Часы бежали незаметно, темнота и лунный свет превратились в серое пятно, затем самые низкие лучи солнца пробились сквозь деревья на дальней стороне. Ему очень хотелось вынуть из кармана мобильный, набрать номера и услышать голос Эстер, но он не осмелился ослушаться данного ему приказа.

Они пришли, кашляя и отплевываясь, потягиваясь и кряхтя, проклиная новый день, все, кроме Джонни. Англичанин, его собственный человек и спаситель, был тих, замкнут. Йозеф Голдманн заметил, что куртка Джонни была расстегнута, а рубашка расстегнута, и подумал, что это необычно в ту ночь, когда дождь лил на них в промежутках между отдельными моментами, когда он прекращался и была видна луна, освещавшая реку.

Он почувствовал усталость Рувима и Джонни. Прежде чем они заняли свои рассредоточенные позиции, Рувим вкратце рассказал о том, как привел маленькую лодку с озера у деревни Окуньинка, провел ее через лесное пространство так, чтобы киль не задевал колею, протащил ее по дороге и спрятал в стороне, если проезжали машины, протащил ее через лес и мимо старого лагеря, где были совершены убийства, и привел ее на берег Буга. Он думал, что это невероятно, подвиг силы ... Но лодка была такой маленькой, а река такой широкой, ее течение таким устрашающим.

Йозеф Гольдман, стуча зубами, говорил всем, кто мог его слушать: "Возможно, они не придут".

Виктор угрюмо ответил: ‘Они придут. Я договорился с деталями. Они придут".

‘ Возможно, они не смогут приехать – случайность, задержка. Передумают и...

Виктор сказал: ‘Если они не придут, я пойду к ним и переломаю каждую косточку в их телах. Они придут".

‘ Изменение взглядов и осознание того, что они делают. Почему эти люди хотят “миллион американских долларов”? Он понял, что бормочет, и что его слова, русские и английские, звучат вперемешку. ‘ Как они могут потратить миллион американских долларов? Я не думаю, что они придут.

Он заметил, когда Джонни Каррик заговорил о деньгах – о их масштабах – по-английски, что брови Джонни Каррика слегка приподнялись, а затем он быстро отвел взгляд. Возможно, Виктор тоже это видел. Конечно, Джонни Каррик не знал, что ждет его по ту сторону реки, если они доберутся до нее, не знал, что стоит миллион американских долларов.

- Все очень просто, - отстраненно сказал Рувим. Сегодня вечером мы снова смотрим.

‘ Итак, мы ждем. Чем будем заниматься двенадцать часов до вечера? Что?

Тогда ему показалось, что Виктор посмотрел на него с презрением, что Михаил усмехнулся, а Рувим не потрудился ответить ему, и он подумал, что эта купля-продажа сломала их, разорвала узы их группы. Все уже никогда не будет как прежде. Вместе они забрались так высоко и так быстро в Перми и Москве, и Реувен поднялся еще выше в Берлине, в то время как Гольдманн взлетел в лондонском сити.

Он услышал, как Рувим сказал Джонни Каррику: "Пойдем со мной, прогуляемся".

- Да, сэр.

Они ушли, затерявшись среди деревьев.

Теперь Йозеф Гольдманн рыскал по дальнему берегу Буга, пока яркое солнце не обожгло ему глаза, и знал, что им никогда не следовало отправляться в это место, но не мог сказать, почему он чувствовал нарастающий страх за то, что они сделали, и за его последствия.

Жизненный путь Рувена Вайсберга был подобен хлопчатобумажной нити, смотанной с катушки.

Каррик стоял на опушке леса, оставив лес позади себя, и слушал. Он выслушал историю, рассказанную без эмоций.

Хлопчатобумажная нить была закреплена здесь, и она сделала большую петлю, но вернулась обратно, и теперь катушка была пуста. Перед ним лежал старый наконечник рельса. От перекрестка одна колея вела в лес, через который он прошел, следуя за Рувимом Вайсбергом, но теперь рядом с ним был ответвление от колеи, запасной путь, который заканчивался пожелтевшей зимой травой, а за последней шпалой виднелся буфер, грубая стальная рама, к которой была прикреплена тяжелая доска. Он верил, что все, что определяло жизнь Реувена Вайсберга, началось и закончится здесь.

Ему рассказали о лагере в двух километрах от деревни Собибор, который был построен на этом месте. Место для живых и терминал для ходячих мертвецов были построены здесь в соответствии с условиями операции "Рейнхард" на девственной земле и вне поля зрения свидетелей. Когда строительство было завершено, это было место убийства. Оно не предназначалось для принудительного труда, только для уничтожения. Те, кого предстояло убить, были евреями.

Он увидел два деревянных дома, один из которых был ярко выкрашен в нежно-зеленый цвет, и узнал, что немецкие офицеры частей СС в лагере Собибор назвали их "Ласточкино гнездо" и "Веселая блоха": теперь это были дома мужчин, работающих в лесной промышленности. Он увидел приподнятую платформу за буфером ответвления. На ней лежали огромные груды сложенных подпорок для ям, а открытые грузовые вагоны были уже доверху загружены. Евреев доставляли на эту платформу из Голландии, Франции, польских гетто, немецких городов, поселков Белоруссии и Украины, и им предлагали выйти из своих транспортов. На этой платформе, куда сейчас падал солнечный свет, евреи спустились и начали свой путь навстречу смерти.

Слушая, Каррик ждал, что голос Рувима Вайсберга дрогнет, но этого не произошло. Ему монотонно рассказали историю. Он задавался вопросом, была ли бы страсть в этом месте проявлением неуважения к тем, кого согнали с этой платформы.

Он не был евреем, и Каррик изо всех сил пытался осознать чудовищность гибели четверти миллиона человек. Они спустились по дорожке из взрыхленного песка, прошли между недавно посаженными соснами, и она была названа ‘Дорогой в рай’. Система убийств сработала, сказал ему тихий голос в ухе, потому что жертвы в последние минуты своей жизни были ‘послушными’ и шли ‘как овцы’ туда, куда он сейчас ступал. Между молодыми соснами были уложены камни, на которых были прикручены надписи: "В память о моей матери [имя], моем отце [имя], моей бабушке [имя], моем дедушке [имя], моей бабушке [имя], моем дедушке [имя]. Пусть ваши души будут связаны узами жизни.’ Они вышли на поляну, миновали глыбу грубого камня, квадратную и возвышающуюся, и статую на постаменте, изображавшую фигуру в два человеческих роста, прижимающую к бедру ребенка. Он был разрушен непогодой, и острота резца скульптора притупилась. На поляне огромная круглая форма, курган, был покрыт мелкой белой крошкой. Это было место, где был собран прах четверти миллиона душ.

Пели птицы. Ветер шевелил верхушки сосен и шелестел листьями берез на лесной подстилке.

Там не было ни заборов, ни бараков. Ему описали убийство, но камеры, в которые подавался газ, исчезли, и от них не осталось никаких следов. Он закрыл глаза, слушая рассказ о смертях, о реве двигателя, о гоготе гусей, о последних сдавленных нотах гимна, исполняемого за закрытыми дверями. После тишины и выключения двигателя он увидел, как двери камер открывают истощенные рабочие муравьи, которым предстояло прожить еще один день, и уносят окоченевшие тела. И увидел также очередь женщин на скамейках, сортирующих выброшенную одежду и чемоданы тех, кто в неведении или испуганной покорности приехал на поездах в Собибор.

Каррика вырвало. В желудке было мало пищи, но его вырвало желчью, и кашель царапнул горло. Он увидел женщину на скамейке, бабушку Реувена Вайсберга, и она держала в руках одежду, еще теплую от соприкосновения с ныне мертвыми. Желчь блестела у его ног. Когда он закончил, когда в его желудке не осталось ничего, что можно было бы вернуть обратно, ему стало стыдно за свою слабость, и он засыпал месиво сухими листьями.

Здесь – только в этом лагере, в Собиборе – произошло восстание и побеги. Ни в одном другом лагере, как ему сказали, такого не происходило. Деревья росли там, где раньше были заборы, где были разбросаны мины и где располагался лагерь для рабочих-заключенных. Сторожевые вышки давно снесли. Он прислушивался к тихому шелесту ветра в кронах деревьев и слышал жизнерадостное пение певчих птиц. Он услышал имя Печерского, русского офицера, еврея, который был лидером, и в ушах Каррика раздался грохот пулеметов, треск разрываемых мин, паника и крики тех, кто бежал к деревьям. Превыше всего, в его закрытых глазах и оглушенных ушах медленно возникали зрелище и звук вопиющей жестокости.

Он подумал, что ничто в его жизни не подготовило его к этому месту и к спокойному рассказу истории о тех, кто зарядил провод. И взобрался на него. И прошел через шахты, чтобы добраться до деревьев. Ему казалось, что он идет по историческому месту. Слова путались в его голове. Это были мужество и отчаяние и страх и голод и изнеможение. Это место вошло в историю, потому что здесь люди сражались с невероятными силами. Тогда ему рассказали о большем обмане, предательстве и еще большем обмане.

Они были на деревьях, а памятники лагеря, то, что от него осталось, были у них за спиной. Каррику показалось, что они следовали по проложенной задолго до этого хлопчатобумажной нити, которую Рувим Вайсберг декламировал без колебаний, как будто ему это часто говорили.

Мы провели ночь в лесу. Сэмюэль всегда держал меня за руку. Он сжал ее. Я бы хотела лечь в этой темноте. Я жаждал сна. У меня не было сил, у нас не было еды – только когда наступила ночь, я понял, что то немногое, что я съел с утра, было в кармане моего пальто, который порвался, когда мы перебрались через проволоку. Я потерял еду.

Он не позволял мне лечь, уснуть. Он продолжал двигаться, таща меня за собой. Он искал Печерского, русскую группу, частью которой он был. Возможно, прошло четыре или пять часов, пока мы шли, спотыкаясь, среди деревьев в темноте, а потом мы оба увидели, что обогнули лагерь и почти вернулись туда, откуда начали. Я могла бы заплакать, но он этого не сделал, поэтому я остановила слезы. Вся эта сила была потрачена впустую, но мы начали сначала.

Я сказал Сэмюэлю, что родом из города Влодава, расположенного к северу, в нескольких километрах, но также признался ему, что никогда раньше не был в этом лесу и ничего о нем не знал. Я не мог помочь ему или направлять его.

Иногда ночью мы слышали выстрелы, и тогда сворачивали в сторону. Дважды мы слышали голоса немцев и украинцев. Мы нашли раненых людей; у них были ранения от мин или пулеметов на сторожевых вышках. Они заползли на живот на деревья. Мы наткнулись на человека, у которого не было ноги, и еще одного, ослепленного шрапнелью. Оба умоляли нас остановиться и помочь им, но мы пошли дальше. Они проклинали нас. Мы слышали их проклятия, которые становились все тише, когда мы покидали их. Мы были живыми, целыми, и не казалось необходимым оставаться с ними и помогать. Какую помощь мы могли им оказать? В лагере нас научили помогать только самим себе.

Наступил рассвет. Тем ранним утром в лесу шел дождь. Теперь мы видели больше тех, кто добился прорыва. Теперь, кроме того, мы увидели сквозь верхние ветви деревьев, что небольшой летательный аппарат кружил над лесом и была достаточно низкой для нас, чтобы читать надписи на крыльях. Теперь выстрелы раздавались чаще. Рассветный свет, конечно, шел с востока. На востоке была река Буг. Это казалось правильным решением - идти на восток по деревьям, если мы хотели найти друзей Печерского и Сэмюэля. Каждая группа, с которой мы сталкивались – три или тринадцать, и одна из тридцати человек – узнавала Сэмюэля и его русскую форму, умоляла его возглавить их, и с каждым разом он крепче сжимал мою руку и вырывался. Он сказал мне, что чем больше группа, тем больше опасность, что немцы обнаружат нас. Я не спорил. Были некоторые, кого мы встретили в лесу, кого я знал неделями, даже месяцами – они проявили доброту ко мне, поделились со мной, утешили меня, но тогда я не ответил им взаимностью на доброту, на утешение. Мы были животными. Мы любили только свою собственную жизнь.

Я думаю, мы, должно быть, были недалеко от реки, возможно, в километре от нее, когда обнаружили группу во главе с Печерским. С ним и его русскими было еще сорок человек, в основном евреи из Польши. Печерский был лидером, это было очевидно. Голоса смешались, пока он не заговорил. Затем наступила тишина, пока его слушали.

Печерский сообщил, что все мосты через Буг охраняются отрядами полевой полиции, что все больше немцев прочесывают лес, что прибыли конные подразделения, чтобы сделать поиски более эффективными.

Большую часть дня мы оставались в том месте. Прибыло еще больше беглецов. При виде Печерского их лица, все до единого, утратили черты страха и снова осветились надеждой. Печерский был спасителем. За день группа выросла бы примерно до семидесяти человек. Все мы знали, что обязаны ему своими жизнями.

Многие говорили, что у них не было шансов выжить, если они не были рядом с Печерским.

Ближе к вечеру Сэмюэля пригласили вперед.

Он отпустил мою руку. Я думаю, что ощущение ушло, оставив ее онемевшей, потому что он держал ее так крепко и так долго.

Я наблюдал, как он прошел во внутреннюю часть группы. Он обошел польских евреев, которые столпились рядом с русскими. Его отвели прямо к Печерскому. С ним заговорил не Печерский, а другие русские. Это было место, где было руководство и оружие, и это были люди, которые не пробыли в Собиборе достаточно долго, чтобы быть истощенными и уморенными голодом. Там что-то говорили, но так тихо, что евреи во внешнем кольце не слышали. Дважды я видел, как Сэмюэль очень яростно качал головой. На несколько секунд он отвел взгляд от них и посмотрел на меня, но я не мог понять, о чем он думал. Русские, с которыми он разговаривал, пожали плечами, как будто вопрос был обсужден, а ответ так и не был найден. Потом он вернулся ко мне.

Я не стал спрашивать Сэмюэля, что было сказано, почему он покачал головой, словно отказываясь от чего-то. Мне нужно было отдохнуть. Я всем весом опиралась на его плечо, а его рука обнимала меня. Кажется, я спала, но не знаю, как долго.

Я спал чистым сном. Я забыл о голоде и усталости. Мне ничего не снилось. Когда я проснулся, был полдень. Возможно, меня разбудил дождь, хлеставший по моему лицу и капавший с дерева. Они шли короткой колонной. Русские шли. Я не видел Печерского и предположил, что он впереди. Я начал подниматься. Я знал, что мы должны следовать за ними, но Сэмюэль не двигался. Когда я попытался встать, он грубо потянул меня вниз. Это была первая грубость, которую я от него увидел.

Я спросил, почему мы не остались с ними, не пошли туда, куда они пошли.

Затем я услышал шум самолета далеко на западе, новые выстрелы. Последний из них улетел. Они скрылись за деревьями. Я потерял их из виду.

Я спросил Сэмюэля, почему нас не было с ними. Он сказал мне, что они отправились на поиски еды, и сказал это ясным голосом, довольно громко. Он сказал, что русские во главе с Печерским были самыми приспособленными и сильными и у них было больше шансов найти пищу. Через десять минут – трудно иметь какое-либо реальное представление о времени, но это было недолго – Сэмюэль помог мне подняться на ноги. На мгновение мы оказались на краю группы, а затем отошли от них. Мы ускользнули. Он вел меня за руку и так же надежно, крепко держал меня. Никто из нас не оглянулся. Мы покинули поляну, где собралась группа.

Почему?

Направление, в котором он повел меня, было к падению света, на запад. Река Буг была на востоке, а русская армия - на востоке, но он повел меня на запад, глубже в лес, почти, как я полагал, в направлении лагеря. Мы увидели на широкой дороге четырех немцев верхом на крупных лошадях – прекрасных, хорошо откормленных и ухоженных лошадях, – и у немцев на бедрах были уперты приклады винтовок. Мы наблюдали и замерли, прислонившись к стволу широкой сосны. Беглец вырвался на тропу, увидел их и бросился бежать. Я слышал выстрелы и смех, но не видел смерти.

Почему?

Сэмюэль сказал мне, что Печерский не ходил за едой. Он сказал, что собирается раздобыть еды, и, чтобы сделать свое заявление более правдоподобным, он собрал деньги у группы и сказал им, что они пойдут на покупку еды у фермеров и лесорубов. Сэмюэль сказал мне, что Печерский не верил, что у такой большой группы есть шанс переправиться через Буг, что он добился того, на что надеялся, возглавил успешный прорыв. Теперь он нес ответственность только за своих русских товарищей. Печерский бросил группу с одной винтовкой.

Я спросил Сэмюэля, почему он не поехал с Печерским.

Он ответил, почти заикаясь. Клянусь, кровь прилила к его щекам. Он мог бы уйти. Они, конечно, забрали бы его, но не меня. Ему сказали, что если забрали одного нерусского из-за дружбы, то следует забрать сотню из-за дружбы. С Печерским могли поехать только те, кто был русским.

Я снова спросил Сэмюэля, почему он не поехал с Печерским и не воспользовался наилучшим шансом выжить.

Румянец сделал его щеки пунцовыми. ‘ Я отказался покидать тебя. Я сказал им, что был с тобой и останусь с тобой. Вот почему они пожали плечами ... Но они не изменили своего решения и позволили нам сопровождать их.

Я нашел любовь и последний момент обмана. Я верю, что сделал бы это, солгал и получил бы больше возможностей для выживания. Сэмюэл этого не сделал.

Это была любовь. Мы ушли далеко в лес. Мы были вместе, только мы двое. Самолет над головой казался дальше от нас, стрельба - отдаленнее. Мы двинулись дальше.

Каррик встал. Рувим Вайсберг держал его за руку, и в его голосе звучал яд. ‘ Я никому ничего не должен. У меня нет никакой ответственности, никаких обязательств ни перед кем. Была одна любовь, но вокруг нее были слои предательства. Они гниют в аду, и они не имеют для меня значения, ни те, что были в прошлом, ни те, что сегодня. За то, что было сделано здесь, за сказанную ложь я никому ничего не должен.

- Кажется, я понимаю, сэр.

Лучи солнечного света пробивались сквозь крону деревьев и образовывали золотые лужицы на листьях прошлой осени. Ему казалось, что он видит, как они идут, мальчик и девочка, и, может быть, в этом фальшивом сиянии они прокладывают след из хлопчатобумажной нити. Он был очарован этим местом и представшими перед ним образами, как был очарован присутствием, индивидуальностью и почти маниакальной интенсивностью человека, который привел его туда. Они всегда были перед ним, мальчик и девочка.

Это прозвучало у него в голове. Я никому ничего не должен. Ему показалось, что птицы красиво поют, но затем их крики внезапно заглушил отдаленный вой бензопилы. Он пересек границы – демаркационные полосы этики и нравственности - не видел их, не узнал бы. Он последовал за Рувимом Вайсбергом.

Глаз Лоусона был приоткрыт.

Он услышал, как Дэдайи допрашивает Багси: "Эта штука все еще работает?"

‘ Следи за своими манерами. Конечно, это так. Хороший сигнал, четкий и сильный.

- Что он делает, этот объект?

- Ничего не делаю.

-Придешь снова?

Багси сказал: "Он ничего не делает, потому что не двигается. Объект находится на берегу озера к юго-западу-югу от Окуньинки, примерно в километре от того места, и он не сдвинулся с места. Перемещение на десять метров будет зафиксировано, но ничего не изменилось. Должно быть, спит.

‘ Странное место для сна. Мертвый глаз пожал плечами.

‘ Ну, он не двигался, это точно. Багси вел себя вызывающе и всегда был бы таким, если бы возможности его снаряжения были под вопросом.

Вмешался Лоусон. Он выгнул спину, вытянул ноги и слегка кашлянул. Он сказал: ‘Выброси эту штуку из машины, Мертвоглазый. Познакомься с Багси – пожалуйста, мой друг, если ты не возражаешь – и поезжай в мегаполис Влодава. Я сомневаюсь, что в продаже есть круассаны, но немного булочек и сыра, возможно, пакет яблок, кофе, если вы сможете его найти – да, и рулоны туалетной бумаги, несколько пар носков, если здесь есть магазин. Я бы посоветовал пройти по дороге Окуньинка во Влодаву. Ладно, не болтайся без дела, Мертвоглазый.

Он смотрел, как Мертвый Глаз уходит, а Багси следует за ним. Они действительно выбросили предмет из машины, Дэвиса спереди и девушку сзади, что вряд ли было характерно ни для того, ни для другого, и машину увезли с территории кемпинга. Он всегда мог положиться на Дэдайя, и он ценил способности этого человека выше, чем остальных членов своей команды – и нуждался в этих способностях. Фраза, пришедшая от Клиппера Рида, прозвучала в моменты, когда, казалось, надвигался кризис: агент не показывается, обнаружен скрытый наблюдательный пункт с видом на тайник, "хвост" на месте и замечен. Клиппер Рид сказал бы: ‘Я думаю, Кристофер, у нас сейчас важный момент, не так ли?’ Клиппер Рид редко бывал вульгарным. Лоусону показалось, что сейчас он столкнулся с Усиливающимся моментом сморщивания задницы, и он почувствовал, как напряглись эти мышцы.

Он держал это при себе, не показывал остальным своего растущего беспокойства. И он думал, что время уходит, быстро утекает сквозь его пальцы ... И это произойдет, да, и очень скоро, но его контроль ускользал.

Ворон уставился вперед, и у него не было ни малейшего желания разговаривать.

‘ Разве они не должны были уже быть здесь? Мужчина подошел к своей машине, открыл дверцу и скользнул на свободное пассажирское сиденье. Он все чаще поглядывал на свои наручные часы и уже в третий раз задавал этот вопрос. В первый раз Ворон пожал плечами, как будто этого ответа было достаточно. Во второй раз он сделал жест руками, вытянутыми над рулевым колесом.

Теперь Ворона сказала: "Вероятно, произошла задержка".

‘ Какого рода задержка? В голосе слышался писк, предчувствие и ноющее беспокойство. - Какая может быть задержка?

Ворон нес много нош. Тогда он подумал, что самой тяжелой из них была работа с новичками, обладающими необходимыми знаниями, но без опыта. Ребята, которые не были на передовой борьбы, довели его терпение и внешнее спокойствие почти до предела. Они хотели болтовни, требовали принадлежности, не чувствовали себя простым клапаном в большом двигателе, нуждались в разговорах.

‘Возможно, произошла задержка с получением или отправкой. Для задержки есть много причин".

‘ Сколько мы здесь сидим? Я никогда не спал в машине. Я ничего не ел. Как долго?

Но их нельзя было игнорировать, дать пощечину, заставить замолчать и оставить дуться. Так часто требовался любитель из–за пределов внутреннего проверенного круга активистов - двигатель не работал без "простого клапана’. Огромная сумма денег, десять миллионов американских долларов, должна была быть выплачена, если этот бормочущий, напуганный маленький идиот подтвердит, что устройство действительно содержало ядро сферической формы – размером с средний апельсин – из оружейного плутония. Он, Ворон, не мог дать такой гарантии. Не смогли этого сделать ни люди, которые планировали его поездку, ни те, кто в контейнерном порту в гавани Гамбурга должен был переместить устройство дальше, ни те, кто заберет его с другого причала и доставит в район цели, ни те, кто пронесет последние метры пути и взорвет его. Никто не мог дать гарантии, что нанесенный ущерб будет стоить потраченных десяти миллионов американских долларов. Когда он воевал в Афганистане, где был ранен в горло и его голос изменился из-за осколков советской артиллерии, там были похожие дети, которые слишком много болтали, хотели товарищества, и их кости побелели от разрушительных зимних штормов в горах. Они погибли, потому что у них не хватило сил вынести молчание; именно суровые, тихие люди выжили в той войне и в этой борьбе. Он не выказал ни своего раздражения, ни своего презрения.

Мы ждем весь этот день и до вечера. Если они задержатся и приедут, мне позвонят, и мы останемся здесь, пока они не доберутся до нас. Если они не позвонят, мы будем знать, что ничего не вышло. Позже я схожу за едой. Ты мне чужой, но я считаю тебя своим другом. И ты должен знать, что есть люди старше меня, которые знают твое имя, на какие жертвы ты идешь и какую преданность демонстрируешь. Они очень уважают тебя.

Своим хриплым, скрипучим голосом он мог лгать с легкостью. Ворон извинился, вышел из машины и скрылся в папоротниках и дроке. Он искал укромное местечко, где мог бы испражниться и освободиться от допроса этого идиота.

У Моленкова все еще была эта гадость во рту. Она горела, а десны саднили.

Они приехали в Кобрин, маленький городок. Моленков знал это, потому что Яшкин сообщил ему, что население по последней переписи составляло пятьдесят одну тысячу человек. К счастью для Моленкова, когда он лелеял яд во рту и почти в горле, Яшкин мало знал об этом месте, только о его населении и краткой истории: в XI веке оно входило в состав Волынского Владимира, в четырнадцатом было присоединено к Великому княжеству Литовскому, затем было частью Императорской России, затем частью Польши, затем было полем битвы Польской армии и XIX танкового корпуса генерала Хайнца Гудериана, оккупировано немцами до освобождения русскими. Советы, входящие в состав Беларуси с 1991 года и … Для Моленкова было большой милостью, что Яшкин не откопал больше информации в библиотеке в Сарове. Он показался ему унылым городом, лишенным добродетели. Он кашлял, отплевывался в открытое окно, но не мог избавиться от ужасного привкуса во рту. Он наблюдал, когда не кашлял и не сплевывал, как стрелка указателя уровня топлива, которая не покидала красную зону, оказывалась там в ловушке.

‘ Сколько еще? Тот же повторяющийся вопрос.

- Через Кобрин, потом восемь или девять километров.

Они пересекли мост через канал. Водный путь был засорен, его использование в качестве судоходного маршрута было разрушено из-за ветхости. Яшкин сказал, что это участок водного пути, соединяющего Днепр с Бугом.

‘ Мне, блядь, все равно. Меня волнует топливо, то, что в баке, и то, что у меня в горле.

В Кобрине было раннее утро. На открытом рынке за мостом устанавливали первые прилавки, вывешивали одежду и складывали овощи. Светило солнце, низкое, молочно-белое, ни с чем не спутаешь, и тени отбрасывались от киосков и отражались в зеркалах, которыми были лужи. Ночью они пытались раздобыть топливо в Пинске.

Тогда Пинск был спящим городом, наглухо задраенным из-за темноты, с пустынными улицами. Они отдыхали на скамейке возле одной из старых церквей, и никакая полиция не приходила их допрашивать, никакие ублюдочные скинхеды не делали из них футбольных мячей или боксерских груш. Они уехали, а затем приступили к поискам. Пришлось искать, потому что Яшкин, умный человек, знавший каждый момент истории на этом великом маршруте из Сарова, протяженностью в полторы тысячи километров, не додумался проложить сзади резиновый трубопровод. В пригороде Пинска, за пределами старого города, был дом с краном, прикрепленным к передней стене, и обвитой вокруг него шлангом. На короткой подъездной дорожке, рядом с краном и шлангом, стоял сверкающий "Мерседес", очевидно, вымытый накануне днем. Моленков вытащил из кармана свой старый перочинный нож, перелез через проволочную изгородь рядом с воротами, подбежал к водопроводному крану и как раз перепиливал шланг, когда в доме загорелась сигнализация. Он убежал с обрезком трубы обратно к машине, а Яшкин уехал.

‘Ты что, идиот, Моленков?’ Яшкин спросил его. Своим разбитым ртом и рассеченными губами он отрицал это. Яшкин сказал: "Вы не смотрели, что это был за "Мерседес"? Вы не смотрели? Это был дизельный двигатель".

Через четыре дороги от них они обнаружили машину, припаркованную у обочины, а дом за садом был погружен в темноту. Это была старая машина "Москва" с бензиновым двигателем. Моленков сказал, что он не думал, что такая старая машина, как "Москва", будет встревожена. Яшкин остался за рулем, подъехал поближе к "Москве" и заглушил двигатель "Полонеза". Моленков, как ночной вор, пробрался в заднюю часть "Полонеза" и отвинтил крышку топливного бака. Он положил его на крышу, затем подошел к припаркованной машине и открутил крышку "Москвы", предварительно сломав перочинным ножом ее слабый замок. Он вставил один конец шланга в отверстие, подошел к Полонезу, встал сзади, засунул другой конец шланга себе в рот и пососал … Рот у него наполнился – и ротвейлер бросился на ворота дома. Охренительное животное, охренительные зубы. Разинул рот, хватая ртом воздух, и проглотил, прежде чем сплюнул. Его рот наполнился бензином. Потом наверху в доме зажегся свет, ротвейлер заскреб передними лапами по верхушке калитки, и он увидел зубы животного.

Они уехали.

Прошло уже четыре часа с тех пор, как бензин попал в рот Моленкову, а привкус не уменьшился. Еще больше ушло на порезы на его губах и ссадины на подбородке.

- Надеюсь, у нас достаточно, - сказал Яшкин. Этот город...

-Только не очередной гребаный урок истории.

Яшкин поморщился. ‘ Кобрин - пограничный город. Пограничная зона такой жалкой страны, как Беларусь, будет усиленно охраняться полицией. Люди из государственной безопасности будут находиться так же близко друг к другу, как комары вокруг припятских болот летним вечером. Мы не можем “одолжить” здесь топливо, и у нас нет денег, чтобы его купить. Если мы будем просить милостыню, то привлечем к себе внимание. Мы можем только надеяться, что у нас ее достаточно".

‘ Предположим, мы доберемся до ошибки и доставим ее. Как нам двигаться дальше?

- Ты идиот, Моленков.

- Расскажи мне.

Яшкин рассмеялся. ‘ Мы покупаем заправочную станцию. У нас есть миллион американских долларов. Мы можем купить...

- У нас достаточно данных, чтобы добраться до "Жука’? Моленков удержался от смеха.

Он увидел, как улыбка исчезла с лица Яшкина. Губы поджались, а хмурый взгляд стал еще глубже. ‘ Я не знаю. Можем ли мы потерпеть неудачу из-за нехватки одного литра топлива? Насколько у нас остался последний литр? Датчик нам не покажет.’

Они ехали медленно, чтобы сберечь остатки топлива, и Моленков смотрел не на дорогу впереди, а на стрелку, которая неподвижно стояла внизу красной зоны.

На карте впереди была отмечена только деревня Малорита, затем открытое пространство леса, дикой природы и болотистой местности, синяя линия реки Буг.

Моленков спросил: ‘Вы позволите идиоту задать еще один вопрос? Мы опаздываем. Мы сбились с расписания, разыскивая топливо в Пинске. Они будут нас ждать?"

‘ Да, они это сделают. Вы слишком беспокоитесь, Моленков.

Моленков услышал заверение, уверенность и не знал, солгал ли его друг. Он подумал о них, о том, как они вместе стояли на берегу Буга, зажигая факелы в вечерних сумерках – находясь там, где им следовало быть в последний час перед рассветом, – и не видели ни огонька на дальнем берегу. Возможно, его друг солгал, и там никого не будет, потому что они потеряли время.

Раздался звонок.

Лоусон пошарил по карманам и нашел эту чертову штуковину. Только у горстки людей был этот номер – у Люси, конечно, и у помощницы директора Лавинии, которой дали его много лет назад, но, вероятно, к настоящему времени она его потеряла или порвала бумагу, на которой он был написан, у инженера из специализированных мастерских, производивших эти штуковины, еще у пары человек, которые были разбросаны по тому зданию у Темзы, и у генерального директора. Это была шутка Клиппера, мелодия была из гимна "Deutschland Über Alles", но многое из Клиппера Рида Лоусон сделал по-своему.

По лесу разнесся звон колокольчиков. Он увидел, как растет изумление, когда он вышел из микроавтобуса, а мелодия вызова продолжалась. Должно быть, это разбудило людей из службы наблюдения, и у Психиатра был вид человека, который думал, что это человек, вокруг которого можно провести серьезное тематическое исследование, но его молодой человек, Люк Дэвис, смотрел на него так, как будто жест гимна был не забавным, а жалким. Имело ли это значение для Кристофера Лоусона? Не имело. Имело ли значение, что жук не сдвинулся за несколько часов даже на несколько метров, и что солнце поднималось над лесом? Имело. Он нажал кнопку ‘подключиться’.

-Да.

-Кристофер?

-Да.

– Это Фрэнсис, мы на “безопасности”?

-Да.

Его тон был резким. Даже обращение генерального директора было расценено как вторжение. Голос был далеким, металлическим, когда проходил через встроенную в телефон микросхему шифрования и скремблера. Конечно, у них была защищенная речь. Он прислушался. ‘ Я отсутствовал на базе последние двадцать четыре часа, но, насколько я понимаю, вы так и не перезвонили. В каком положении мы находимся?

- Наше положение удовлетворительное. Где мы находимся? В частности, мы находимся в лесной зоне, довольно близко к реке Буг. Мы находимся к югу от Влодавы и...

Он услышал нетерпение. Никто другой, кого он знал, не стал бы проявлять педантичность по отношению к генеральному директору. ‘ У нас есть режим тщательного наблюдения за нашими объектами? Я имею в виду – черт возьми, Кристофер, выражаясь односложно - имеем ли мы контроль? Они, цели, застегнуты на все пуговицы?"

‘ Да. ’ Лоусон не колебался. Он говорил твердо.

- Вы все еще верите в ситуацию, о которой вы меня проинформировали?

-Да.

- У вас есть контрольный пункт перехода и люди для принятия мер?

- Для обоих - да.

- Это скоро? - спросил я

- По моим оценкам, в течение ближайших нескольких часов.

-Вам нужны еще тела, дополнительное подкрепление?

-Нет.

‘Кристофер, я говорю это один раз, не снова, и поверь мне, образ неудачи проносится в моем сознании – это апокалипсис. Неудача неприемлема. Я спрашиваю, стоит ли тебе брать с собой кавалерию, Кристофер.

– Хорошее предложение - нет, спасибо.

‘ Я могу поднять телефонную трубку. Я могу перебросить туда батальон польских войск, где бы он ни находился, в течение часа, максимум двух. Я могу сделать это место настолько безопасным, что кролик...

‘ У нас хорошее положение, Фрэнсис, и кавалерия не требуется – по причинам, которые мы обсуждали и с которыми согласились в вашем кабинете. У меня есть все необходимые ресурсы.

- Чтобы успокоить меня, вы подтверждаете, что контролируете ситуацию?

‘ Жесткий контроль, Фрэнсис. Все было предсказуемо, и сюрпризов не предвидится.

‘ А агент? Как у него дела?

Он очень откровенно рассказал своему генеральному директору о своей оценке агента. Он смотрел через территорию кемпинга и мог видеть тропу почти до дороги, и он искал машину, которая привезет Багси и Дэдайя обратно, и думал, что знает, что они привезут и о чем сообщат. - Мне действительно нужно заняться делами, Фрэнсис, так что, если ты меня извинишь...

Он положил трубку.

Предыдущим вечером Тадеуш Комисски убедил себя – без особых усилий, – что непрекращающийся дождь освобождает его от необходимости идти искать дрова для священника, чтобы сжечь их в его доме. Мокрые дрова, какими бы хорошо выдержанными они ни были, просто задымили бы гостиную мужчины. Но в то утро выглянуло солнце, и его оправдание больше не имело силы.

Из-за дороговизны заправки он не стал бы тратить впустую то топливо, которое было у него в баке трактора. Он рано отправлялся в лес и проверял, есть ли ветки, поваленные тяжестью дождя и силой ветра, те, что уже засохли, и искал кучи, куда лесничие складывали бревна, которые были слишком тонкими, слишком расщепленными или слишком узловатыми, чтобы служить хорошей подпоркой для ям. Когда, если, он находил достаточно дров, он возвращался к себе домой и забирал свой трактор. Комиси сказал себе, что он стал бы искать дрова только потому, что отец Ежи попросил их, он бы не сделал этого ни для кого другого.

Он не взял ни собаку, ни дробовик, но повесил на плечо короткую дуговую пилу с острыми, как бритва, зубьями.

Он не пользовался колеями, оставленными машинами лесорубов, но бродил среди деревьев как призрак. Может быть, из-за усталости, может быть, из–за того, что он ничего не ел – как и его собака, - с тех пор, как священник оставил пирог, может быть, из-за ощущения свободы после того, как закрыл за собой дверь дома, но он не продумал с точностью, каким маршрутом пойдет в поисках дров, которые не были бы слишком размокшими, чтобы их можно было сжечь.

Священник спросил: Это когда ты был ребенком и жил в этом доме, зародилось чувство вины? Теперь Тадеуш Комиси понял, что он был близко, в сотне метров, от того места, где зародилось это чувство вины, – и тут раздались голоса.

В тишине леса раздались голоса. Он присел, затем опустился на колени. Он увидел двух мужчин. Он узнал одного, увидел коротко остриженный череп, мощные плечи и тяжелое кожаное пальто, ниспадавшее до бедер мужчины. Второго он раньше не видел и подумал, что тот моложе. Его волосы не были коротко подстрижены, тело казалось менее угрожающим, а походка была прихрамывающей. Они были в нескольких шагах от того места, где была первая могила, в нескольких метрах от того места, где более поздняя гроза и дожди обнажили кости. Тадеуш Комиси переместил эти кости, унес их, насколько смог, в неуклюжем, болтающемся свертке, затем вернулся по своим следам, чтобы забрать кость руки и целую скелетообразную ступню, которые отвалились от основного каркаса давно умершего трупа. Затем он соорудил вторую могилу и похоронил человека, чья смерть вызвала проклятие.

Солнце пробивалось сквозь деревья. В его свете танцевали мухи. Птицы, согретые солнцем, порхали над тем местом, где раньше была могила. Если бы они знали, где искать, то прошли бы на дюжину шагов вправо. Выкопанная яма была полтора метра в длину, полметра в ширину и метр в глубину. Тадеуш Комиси часто приходил сюда, его тянуло к месту, которое было местом мучений проклятия. Теперь, все эти годы спустя, могила представляла собой небольшую вмятину в земле. Он лежал между двумя соснами, у одной из которых был двойной ствол. Указателей было достаточно, чтобы он мог точно знать, где находилась могила – и где были они, молодой человек и девушка. Теперь могила была засыпана листьями и сосновыми иголками, а две зимы назад на нее упала ветка, закрыв большую ее часть. Священник сказал: Вы не обязаны отвечать мне, но единственное смягчающее средство от чувства вины – это признание.

Они двинулись дальше.

Он не мог бы сказать, почему последовал за ними. Теперь он стоял спиной к огромному кургану пепла, могиле для четверти миллиона человек, но это была первая могила одного человека, который навлек на него проклятие. Взошло солнце, и он двигался между деревьями, используя укрытия и не чувствуя боли в своих старых суставах. Тадеуш Комиси обладал навыками, приобретенными за всю жизнь, проведенную в лесу, где водились призраки. Он сказал себе, что будет удовлетворен, узнав, куда они направляются. Затем он поворачивался и снова искал сухое дерево.

Их шаг ускорился, и они миновали – сами того не подозревая – место, где он перезахоронил кости.

Реувен Вайсберг сказал: ‘Их предали. Мою бабушку предали, и моего дедушку. После того, как ее увезли в гетто во Влодаве, после того, как он попал в плен к нацистской армии, они столкнулись с тотальным и непрерывным предательством. Их предавали отдельные люди, системы и национальности ... и я их крови. Заботились ли о них отдельные люди, системы или нации? Никто не заботился. Они не были важны, их не ценили. У них был только один шанс, и он исходил от них самих. Судьба была в их собственных руках – со всех сторон, в каждой точке вокруг них было предательство. Меня этому учили, и я в это верю. Во мне все еще живо то, что произошло здесь – в том лагере. Ты понимаешь, Джонни?"

Глаза, сверкающие, опасные и яркие, ошеломили Каррика.

Они находились недалеко от реки, где она сужалась, и выше по течению от того места, где паводковая вода разлилась по полям. По обе стороны от него на крутых берегах росли деревья, и сила течения была устрашающей. Они добрались до маленькой лодки и оказались рядом с мрачными, со склоненными плечами и опущенными головами русскими и Йозефом Гольдманном. От них поднимались маленькие столбики сигаретного дыма. Он больше не сопротивлялся. Он видел место, где располагался лагерь Собибор, слышал эту историю, и в его воображении была хрупкая, изможденная женщина в черном, с белоснежными волосами, выжившая, у которой родился внук. Он понял. Он почти стал частью этого места. То, что он делал ночью на берегу озера, прежде чем принять на себя часть тяжести лодки, было забыто.

- Да, сэр, - ответил Каррик.

Глава 18

16 Апреля 2008 г.

Каррик держался поближе к Рувену Вайсбергу.

Предстояло убить несколько часов, солнце начало опускаться со своей полной высоты, и тени деревьев легли на реку. В основном Каррик просто смотрел на мощь и драйв его подачи. Реувен Вайсберг поговорил с ним о строительстве церкви в деревне за пределами Перми, об оплате ее строительства и сказал, что это то, что делают многие из тех, кто занимается бизнесом и кто хочет оставить что-то в наследство общине. Каррик кивнул и позволил ему говорить, его не интересовала церковь, построенная евреем в месте, которое он не мог себе представить. Ему эта идея показалась безвкусной и сентиментальной, но он не сказал этого вслух и сделал вид, что слушает.

Он смотрел на дальний берег реки.

Позади него, спрятанные, были лодка и кусок веревки. Больше всего Каррика занимала мысль перебросить веревку через реку, а затем использовать ее как леску, за которую можно было цепляться и подтягиваться, пока они были в лодке. Чертовски невероятно, что высота реки не была предсказана или ее сила, но он ее не критиковал.

Когда он наблюдал за дальним берегом Буга, то без особого энтузиазма. Между тем местом, где он сидел, рядом с Реувеном Вайсбергом, делившим тот же участок влажного песка, прислонившимся к тому же мокрому стволу дерева, и тем дальним берегом, мимо которого неслась река. Он смотрел на дальний берег, на путаницу веточек кустарника и более высоких деревьев там, где основание и корни были затоплены, на цветной пограничный знак и старался держать голову и линию обзора выше. Если он этого не делал, то видел скорость течения реки, поваленные деревья, которые она несла. Если бы он не смотрел на тот дальний берег, хорошо освещенный солнцем, он увидел бы воду и быстро бегущие в ней обломки и подумал бы о лодке и темноте.

Он был далек от всего, что было знакомо. Поддержка казалась недосягаемой.

Каррик – усталый, замерзший, промокший, голодный – верил, что только Рувим Вайсберг заботится о нем.

Он мог различить небольшую тропинку, которая выходила из-за дальних деревьев, затем спускалась к кромке воды. Возможно, по ней ходили олени, или свиньи, или лисы. Чем дольше он смотрел на тропинку, тем лучше ее видел. На том берегу вспыхивал факел, и ответный свет был сигналом от Реувена Вайсберга, что они должны двигаться дальше и оказаться напротив того места, где они сейчас сидели.

Что такого привезли, что привело большого босса на Забытый Богом берег реки на границе с Польшей? Что было такого ценного? Не наркотики – их привозили оптом в контейнеровозах. Не девушек – их могли привезти, предположил он, автобусами из Украины. Не поддельные паспорта и не поддельные часы Rolex. Ни компьютерных чипов, ни коробок контрабандных сигарет. Не оставил ничего, что могло бы занять приоритетное место в списке покупок Рувена Вайсберга.

Он подумал об оружии. Глядя на узкую тропинку через реку, он вспомнил об оружии, которое знал со времен службы в Ираке. Самодельное взрывное устройство, которое чуть не раздробило ему ногу, могло быть изготовлено инженером - или автомехаником, или электриком - в басринском эквиваленте закрытого гаража. Реактивные гранаты и пусковые установки к ним были распространены по всей Европе после боевых действий на Балканах. Рынок был насыщен. Пускать ракеты класса "земля-воздух" было бы сложнее, если бы от них требовалось сбить авиалайнер при заходе на посадку или взлете с аэродрома Шарль де Голль, Фьюмичино, Схипхола или Хитроу, но три или четыре были бы слишком большими в защитных оболочках и столько, сколько могла унести лодка, и должен был бы быть более простой способ преодолеть границу, чем в темноте и через Буг в половодье.

Он сомневался, что ракет класса "земля-воздух" было достаточно, чтобы доставить сюда Реувена Вайсберга, и уж точно не Йозефа Гольдмана. Бывший десантник с дырой в ноге, полученной в результате драки с джихадистами, вряд ли был подходящим человеком для прикрепления к людям, борющимся с терроризмом, проникновения в мусульманскую общину и ее мечеть. Даже не рассматривался. Не имело значения. Офис SCD10 в Пимлико был очищен во вторник утром в марте два года назад, он поднялся во двор в бест-бибе и такере, сел в отгороженной зоне в задней части лекционного зала с несколькими анонимными посетителями и прослушал лекцию о большой тройке. Это было микробиологическое оружие, химическое оружие и ядерное оружие. Лектор был ведьмаком, и его имя не называлось. Он не использовал слово "если", но говорил о когда. Тогда это не имело особого смысла, и Каррик вернулся в Пимлико и продолжил чтение биографий Джеда и База, владельцев клуба ...

Он подумал о Йозефе Гольдманне. Подумал о хорошенькой жене Гольдмана, приличных детях, шикарном доме, уважении в Городе и социальной среде с шикарными галереями и первоклассными вечеринками – подумал, что только оружие массового поражения могло привести его на этот мокрый окровавленный берег реки с лесом, который был местом убийств позади него, с рекой и окровавленной белорусской границей впереди. Лектор-привидение из Бокса 500 на Набережной рассказывал о взрыве, который рассеял смертельные микробы, и о взрыве, который рассеял аэрозольный эффект капель нервно-паралитического газа, и о взрыве, который распространил радиацию от грязной бомбы.

Каррик не мог смириться с мыслью об этом. И не пытался. Заглушил ее и заблокировал. Чувствовал тепло и силу Реувена Вайсберга рядом с собой.

Они принесли еду в двух пакетах из коричневой бумаги. Они купили булочки, фрукты и банки кока-колы. Было уже далеко за полдень, и это должен был быть завтрак команды.

Лоусон понял.

Именно Deadeye принял бы решение не сообщать плохие новости по мобильному телефону. Плохие новости всегда лучше сообщать лицом к лицу, с глазу на глаз. Они въехали на территорию кемпинга, тихо закрыли за собой двери и побрели – как будто прогуливались под солнечным воскресным днем - к микроавтобусу. Лоусон выбрался наружу. Адриан и Деннис последовали за ним. Юный Дэвис и девушка вышли из-за стола для пикника.

Еда была отдана девушке.

Теперь, встретившись взглядом с Лоусоном, Мертвый Глаз повернул голову и кивнул Багси. У Багси был тот озадаченный вид, который говорил, что он ступил на неизведанную территорию и у него не было для этого ментальной карты. Его кулак сунулся в карман куртки и вытащил оттуда обрывки ремней, запутавшиеся в липучках, и с них свисала коробка.

Мертвый Глаз сказал: "Он выбросил его".

Багси сказал: ‘Ну, кто-то выбросил это. Возможно, это был он, возможно, кто-то другой. Меня там нет, я не могу сказать, было ли это добровольно или по принуждению, и я не могу сказать, осознавал ли тот, с кем он был, что он это делал. Это было повешено на дереве. Возможно, это было сделано не открыто, потому что в последний раз эта чертова штуковина двигалась ночью. Вот где мы находимся.

Сказал Мертвый Глаз ровным голосом, который не менялся, звучал ли он как триумф или что-то похуже катастрофы: ‘Там две пары следов, только две. Я бы предположил, мистер Лоусон, что это был агент с главной целью. Это возле места, где стояла лодка, всего в нескольких ярдах от нее. Это всего лишь то, о чем я думаю, агент снял его и оставил, но не там, где наша цель могла увидеть, как он его потерял.

Багси сказал, как будто это было оскорблением его возможностей: ‘Он работал хорошо, у него был очень приличный сигнал. Он должен был выполнить эту работу за нас.

Дэдайи сказал: ‘Он не подавал никаких признаков того, что не был готов надеть это. То, что он сделал, свалилось как гром среди ясного неба.

Лоусон обдумал это, сдержался и ничем – ни малейшим – не выдал охвативших его эмоций.

Багси сказал: "Ну, это я был ни при чем".

Мертвый Глаз сказал: ‘Это были следы двух пар ног, достаточно четкие на грязи. Затем раздался скрежет, как будто из воды вытаскивали плоскодонную лодку, но с килем. Ее тащили по тропинке от озера к дороге. Проследить за этим было достаточно легко, и не было предпринято никаких усилий, чтобы замаскировать оставленный след. Потом была дорога. Это главная дорога, Влодава - Хелм. Они ехали по ней. Конечно, никаких следов. Ни царапин сбоку, ни следов ног. Я должен догадаться, но это не может быть большая лодка. У нас ушло так много времени на то, чтобы пройти милю вверх по дороге и поискать след, и еще милю вниз по дороге, но мы не можем его найти, мистер Лоусон. Прежде чем вы спросите меня, я не думаю, что там была задействована машина. Я почти уверен в этом. Если бы машина была остановлена с дороги и ждала, на ней были бы свежие следы шин, а если бы была вызвана машина, или пикап, или грузовик, прибывший только для погрузки, там были бы утоптанные места, где стояла лодка, и их ноги, пока они ждали. Я думаю, мистер Лоусон, что лодку пронесло по дороге, а затем они вернулись в лес и направились к реке. Само собой разумеется, им нужна лодка для плавания по реке. Мы искали то место, где они съехали с дороги, и не смогли его найти. Я не в восторге, но так оно и есть".

‘ Зачем ему это делать, мистер Лоусон, сбрасывать снаряжение? Я имею в виду, откуда он взялся?

Сначала Лоусон покопался в своих мыслях: были плохие моменты, когда он был с Клиппером Ридом, моменты, когда он все сильнее морщил задницу, но ничего более отчаянного, чем момент, с которым он столкнулся сейчас. Что бы сделал Клиппер? Какой была бы реакция большого техасца из Агентства? Ну, для начала он бы закурил сигару и – в завершение – не выказал бы никакой паники. Ни малейшего намека. Он спросил, как у них дела.

Багси сказал: "Я лежу ровно, на пятках – Нет, я в порядке".

Мертвый Глаз пожал плечами. - Что вы хотите, чтобы мы сделали, мистер Лоусон?

Хуже, чем это могло быть, была потеря глазного яблока и контакта в последние часы перед операцией, которая стала критической.

Он признал тщательность того, что они сделали, поблагодарил их за это и предложил – не в качестве инструкции – направиться к реке, к тому затопленному участку, где Рувим Вайсберг, его группа и агент были прошлым днем. Он чувствовал себя раздавленным тем, что они сказали ему, слабому и старому.

Лоусон широко улыбнулся, демонстрируя абсолютную уверенность. ‘ Да, отправляйся туда и посмотри еще раз. Они будут там, на реке, со своей лодкой. Давай, иди".

*

Они уехали. Он смотрел, как они отъезжают. Теперь Психиатры нарушили строй. - Мне нужно внести свой вклад, мистер Лоусон.

- Лучше всего, если ты внесешь свой вклад, когда тебя об этом попросят.

‘ Мистер Лоусон, в прошлый раз, когда я высказал свое мнение, я предположил, что на агента навалился стресс – фактически, “острый стресс”. Кажется, я обнаруживаю явное отсутствие интереса к тому, что было и остается причиненным бедняге.

- Если ваш “опыт” ... - Лоусон презрительно повертел языком при этом слове, - ... нежелателен, то это может быть из-за его неуместности.

-Ты и так уже потребовал от него слишком многого.

- Неужели?

"Эффект от того, что вы сделали, может длиться у него годами, психическое расстройство, вызванное травмой, вызванной стрессом".

- Это правда? - спросил я

‘ Черт возьми, ты толкнул его туда. Голос Психиатра повысился. Никогда раньше так не звучал. Не узнал бы себя. ‘Вы несете ответственность, только вы, за то, что довели его до состояния синдрома, от которого он, возможно, не оправится. Даже при наилучшем поддерживающем вмешательстве и наилучшем консультировании это может быть долгим и потенциально непредсказуемым делом. Но я не вижу никаких признаков того, что ты теряешь сон из-за нанесения долговременного ущерба этому человеку. И теперь он подставил тебя. Какая кровавая ирония. Ты толкнул его так далеко, в объятия этих жестоких созданий, а он вознаградил тебя, повернувшись к тебе спиной. Попробуй это. “Посей ветер и пожни смерч”. Это, пожалуй, предел ваших достижений, мистер Лоусон. Вы играли в Бога с умом человека, его порядочностью и лояльностью, и я сомневаюсь, что вы заметили.

В горле у него была хрипота, сухость. Больше всего Психиатра расстроило то, что Лоусон, казалось, не был потрясен его вспышкой. Никаких грандиозных угроз ‘никогда больше с нами не работать, дружище’ не прозвучало; никаких примирительных заявлений типа ‘Давай сядем, снимем груз с плеч и поищем, что лучше’. Ничего. Лоусон смотрел сквозь него, как будто его не существовало, и как будто его тирада осталась неуслышанной.

Он посмотрел на остальных в поисках поддержки, но они избегали встречаться с ним взглядом. Затем Люк Дэвис взял Кэти Дженнингс за руку и развернул ее. Психиатры увидели это и подумали, что Люку Дэвису наплевать на то, что он видит.

Люк крепко сжал руку. - Ты можешь придумать что-нибудь полезное, что ты можешь сделать прямо сейчас? - спросил он.

-Немогу.

- Не могли бы вы вспомнить, где бы вы предпочли быть, кроме этого места?

-Кудаугодно.

- Именно туда мы и направляемся.

-Почему?

‘ От этого пахнет неудачей. Неприятный запах.

Она сказала: ‘Я разбираюсь в запахах. Это то, что ощущают констебли. Старую ведьму никто не видел целый месяц, и никому и в голову не пришло сообщить об этом, пока не поднялась вонь, и мы не выломали дверь и не вошли первыми. Крысы, возможно, опередили нас, и личинки уже вылупляются. Вот такой запах.

- Пойдем. - Он потянул ее за руку.

На мгновение ее каблуки застыли, впившись в землю. - Это достаточно веская причина?

Он поколебался, затем выпалил. ‘ Уклонение от неудачи - часть этого. Другая часть - это быть подальше отсюда и с тобой.

Он увидел, как ее глаза широко раскрылись, а затем на них появилась насмешливая усмешка. Ему понравился этот рот без косметики и мириады маленьких вен на губах. Она не ответила, но позволила ему вести. Он провел другой рукой по копне кроваво-рыжих волос, которые выделяли его в любой толпе. Он не умел обращаться с девушками, с женщинами, никогда не умел … Американка в Сараево, Фредерика, была чем-то вроде удобства для него, а он для нее. В VBX были девушки, женщины, и после фильма можно было перекусить, но ничего не прижилось. Он достал свой мобильный из кармана и поднял его так, чтобы Адриан, или Деннис, или Психиатры могли его увидеть, вышел, и она не отстранилась.

Они шли по лесной дороге, и колеса трактора выбили ее.

Они направлялись ‘куда угодно’ и понятия не имели, куда приведет дорога. Далеко впереди они услышали резкий вой бензопилы. Она ничего не сказала, но ее пальцы были в его.

Солнце выглянуло низко, опустилось, птицы умолкли, и их шаги по ковру лесной подстилки были беззвучны. Он видел ряды деревьев, берез и сосен, и иногда они были ярко освещены солнечными лучами, а иногда были темными и хранили секреты. Это было место, где побывала та женщина. Он вспомнил картину на кухне, фотографию, на которой она была с побелевшими волосами, с ребенком на руках. Люк Дэвис почти испугался бы оказаться среди деревьев – вне поля зрения и досягаемости – в одиночку. Он был не один, с ним была Кэти Дженнингс. Она ничего не сказала, но у нее была та самая улыбка, не оскал, и в этой улыбке сквозило какое-то безрассудство.

- Расскажи мне.

‘ Я думаю о том, что выходит за рамки моего положения. Я думаю о Лоусоне.

‘ Он ублюдок. Он...

Дай мне, черт возьми, закончить. Так вот, я никогда не был у тебя дома. Самое близкое, что я там был, это когда мы все были на тротуаре снаружи. Но я вижу, как он входит через парадную дверь, и все, кто там работает, смотрят на него и знают о его неудаче. Я обещаю тебе, Люк, я не мстительный, но мысль об этом заставляет меня смеяться. Как он собирается с этим справиться?"

‘ Каждый совет, который ему давали, игнорировался. Теперь все пошло прахом.

- Полагаю, он попытается выплеснуть это наружу.

‘ Только не тогда, когда я рядом с ним, ’ сказал Дэвис. - Я не пойду ко дну вместе с ним.

Она нахмурилась, и улыбка исчезла, как и смех. - Ничто не вечно, Люк, не так ли? - спросила она.

Он прочитал ее мысли. ‘Ты можешь двигаться дальше. Это не клубок с цепями. Ты собираешь чемодан, идешь на вокзал и уезжаешь.

-Да.

‘И, может быть, ты окажешься там, где не планировал. Это то, что происходит ... И ты не можешь чувствовать себя плохо ... И “где-то” ты встречаешь кого-то другого".

Ее рука крепче сжала его руку.

Они пошли дальше.

Ни его мобильный, ни ее не зазвонили.

Они находились недалеко от железнодорожного полотна.

Люк Дэвис чувствовал смерть рядом с собой, так близко, как темнеющие деревья, но она держала его за руку. Солнце зашло, тени удлинились.

- Может, нам повернуть назад? - спросил он.

-Я бы так не подумал.

Раздался стук, и дверь открылась прежде, чем она успела ответить.

Она подняла глаза. Она попыталась вспомнить, когда в последний раз генеральный директор заходил в офис Кристофера Лоусона по нераспространению – может быть, пару месяцев назад, а может быть, и три.

-Здравствуйте, директор.

‘ Люси, не так ли? Да, привет.

— Я уверен, мне не нужно говорить вам, директор, что мистер Лоусон в отъезде и...

- Нет, ты не понимаешь.

Так зачем же он пришел в ее приемную? Ее стол был установлен как стратегический барьер и перекрывал вход во внутренний офис. Посетительница в поисках Кристофера Лоусона не могла незаметно проскользнуть мимо и выставить своего мужчину. Она была его привратницей более двадцати лет.

- Чем я могу помочь, директор?

Он подошел к окну. Ее мужчина, мистер Лоусон, мог вызывать отвращение вдоль и поперек и на каждом этаже VBX, но он обладал впечатляющим влиянием. Из внутреннего и внешнего офисов, отведенных ему и ей, а также из помещения открытой планировки, где работали младшие, открывался прекрасный вид на реку и через нее на Миллбэнк. Он стоял у окна, и его взгляд скользнул по реке, затем остановился на зданиях парламента. Он повернулся и посмотрел на нее. - Я разговаривал с ним сегодня утром.

- Вы это сделали, директор?

- Разговаривал с ним по защищенной линии.

‘ Что ж, вы меня опередили, директор, поскольку я не разговаривал с ним с тех пор, как он ушел, – уже пять дней. Даже не ожидал. Не хотите ли кофе?"

- С удовольствием, спасибо.

Она встала из-за стола и проскользнула к электрическому чайнику позади нее. Она бы использовала личную кружку мистера Лоусона, ту, на которой нарисованы спаниели. Для генерального директора это было бы в порядке вещей.

- Видите ли, он почти ничего не сказал.

- Разве это не так?

‘ Я ожидал чего-то большего … Каких-нибудь подробностей. У меня были четкие ответы.

Она налила ложкой "Нескафе" в кружку и достала молоко из маленького холодильника.

‘ Я предложил ему службу в кавалерии. Ты понимаешь? Он был на берегу Буга, позади него был лес, а впереди Беларусь. С ним эта крошечная команда приращений. Я спросил, когда, по его мнению, это может произойти, когда его цели соберут то, что, по его мнению, будет доставлено в реку. Он сказал, цитирую: “По моим оценкам, в течение следующих нескольких часов”. Поэтому я спросил, нужна ли ему кавалерия.

Чайник закипел. Она залила кофейные зерна водой. Она протянула пакет с молоком, и он кивнул. Она энергично помешивала. У генерального директора была репутация человека, который приходил в офис без предупреждения, а затем бродил по цеху, бессвязно рассуждая, не желая, чтобы его прерывали. Она полагала, что это была его привычка очищать разум от плевел. Она передала кружку, и он со старомодной вежливостью склонил голову в знак благодарности.

- На чем я остановился? ДА … Я предложил ему кавалерию. Видите ли, мы прошли долгий путь. Когда он был молод, его наставником был американец, а когда пришла моя очередь новичка, Кристофер был моим наставником. Он научил меня множеству деталей, а также ценности хорошего обоняния и его использованию при обнюхивании, ценности инстинкта. Я научился доверять ему и его инстинктам. Превосходный кофе ..."

Теперь он расхаживал по ковру. Она смотрела и молчала. Казалось, он разговаривает не с ней, а со стенами, дверью и окном. Пока мистера Лоусона не было, Люси занималась его бумажной работой и заносила последние документы в картотеку – он все еще пользовался документами, а память компьютера служила для резервного копирования, – и генерального директора нельзя было обвинить в том, что он отвлекал ее от чего-то необходимого. Ей показалось, что он встревожен.

‘ Его трудно понять, Кристофера. В любом случае, я предлагаю ему поддержку кавалерией. Мы могли бы связаться с ним в течение пары часов с помощью лучших польских агентств, подразделения их вооруженных сил, возможно, американского спецназа, базирующегося в стране. Конечно, вся команда с нашего варшавского вокзала могла бы собраться там толпой. Если он прав, если его оценка опасности верна, тогда – и я сказал ему – “Неудача неприемлема”. Хотел ли он кавалерию? Довольно резкий ответ: “Хорошее предложение – нет, спасибо”. Я спрашиваю себя, почему Кристофер не готов разделить груз ответственности?"

Он допил кофе и поставил пустую кружку на ее стол.

Это был резкий отказ. Почему он отказался от помощи и от шанса повысить свою роль в качестве перехватчика? Моя трудность в том, что я вижу только одну причину … Я возвращаюсь на несколько дней назад, к тому моменту, когда он пришел ко мне. Он рассказал мне о своих подозрениях, догадках и изложил их. Скорее косвенные, чем улики. Откровенно говоря, если бы это был не Кристофер, я бы отверг предложения, с которыми согласился. Эта единственная причина, отказ от кавалерии, имеет упрощенный ответ, который все больше не дает мне покоя, раздражает меня. Верит ли он сам в это, в эту угрозу? Верит ли он всем сердцем в этот заговор?

Ее подбородок опустился, рот приоткрылся. Она взяла себя в руки. - Я действительно не знаю, директор.

‘ Это просто плод его воображения? Разве я не исследовал это с должной тщательностью? Ему не нужна поддержка, потому что прибытие свежих команд привело бы к появлению множества свидетелей его фантазий? Что ж, я полагаю, мы узнаем достаточно скоро. Он станет посмешищем, если потерпит неудачу, если этого никогда не случится, и я сомневаюсь, что закаленная дружба была бы достаточной причиной, чтобы спасти его. Так любезно с твоей стороны, Люси, приготовить мне кофе. Я должен сказать, что я собираюсь обвинить себя в том, что потакаю ему".

Он ушел. Дверь за ним закрылась.

Что касается ее самой, то она никогда не сомневалась в Кристофере Лоусоне. Она приподнялась на стуле, прибавила в росте несколько дюймов и теперь могла смотреть через подоконник на реку. Она текла темно-коричневая и ровная, и ей стало интересно, на что похож речной Жук, был ли он более свирепым или более спокойным. Люси намеревалась проигнорировать сообщение, которое пришло ей этим утром, предлагая встретиться в определенном месте и в определенное время. Теперь она проверила его снова. Она опоздает, по крайней мере, на четверть часа. Она встала, навела порядок на своем столе, посмотрела через стеклянную дверь на полумрак пустого кабинета мистера Лоусона, и ее челюсть была вызывающе сжата. Она заперла за собой внешнюю дверь, прошла по коридору и мимо зоны нераспространения открытой планировки к лифту. Она прошла мимо сотрудников, но никто из них не обратил на нее внимания. У нее не было друзей в VBX, просто не могло быть. Она работала на Кристофера Лоусона.

Элисон, офицер связи, рассказала, почему она попросила об этой встрече, и поблагодарила пожилую женщину за то, что она пришла. Она уже собиралась уходить из кафе, прикончила две чашки эспрессо и распотрошила свою газету от корки до корки.

Женщина поморщилась. ‘ От меня вы не услышите никаких школьных историй или чего-либо секретного. Я пришел, потому что восхищаюсь Кристофером Лоусоном и уважаю его, и для меня было честью работать на него более двух десятилетий. Я пришел, потому что он хорошо отзывался о вас, потому что его собираются высмеять, а его начальство потеряло в нем веру.

Она не хотела этого, но слабая улыбка скользнула по лицу Элисон. Ей показалось, что она распознала эту степень преданности, такую же, как у маленькой собачки, которую держали ее родители.

‘Вы опознали агента под прикрытием, которого взял на себя мистер Лоусон. Им руководит агент под прикрытием, а мистер Лоусон следует за ним по пятам со своей командой, и у вас возникли сомнения: если бы вы держали рот на замке, мы могли бы не опознать агента под прикрытием, так что вы, возможно, поставили этого человека – а для вас он всего лишь лицо в досье – в крайне опасные условия. Ты мучаешься. … Стоило ли тебе привлекать его? Подходит ли мистер Лоусон для работы под прикрытием?"

Она кивнула, не могла не согласиться с изложением своих опасений. Это было кафе, принадлежащее грекам. За другими столами сидели механики, водители автобусов и несколько почтальонов, только что сменившихся с дежурства. Это было не то место, куда приходили сотрудники VBX и службы поддержки, и она считала, что такое расположение придавало ей уверенности, что личный ассистент будет говорить здесь, а не тратить минуты, заглядывая ей через плечо.

‘ Он упрямый, отчужденный, пренебрежительный, иногда жестокий, и он самый эффективный офицер разведки в этом несчастном здании. Вот на кого работает агент под прикрытием. Он благороден, у него есть честь, и это слово не часто звучит в коридорах нашего здания. Я не знаю, зачем я пришел ..."

Ей показалось, что в глазах женщины появились слезы, маленькие блестящие следы влаги и красноты. Элисон протянула руку и положила ее на руку другой.

‘ Полагаю, я пришел, чтобы постоять в его углу. Легче разговаривать с незнакомцем. Высокопоставленные и могущественные, умнейшие и наилучшие пришли к выводу, что миссия провалена. Мистер Лоусон выдает желаемое за действительное. Он не желает требовать дополнительной поддержки, и, следовательно, они приходят к выводу, что его уверенность в своих суждениях иссякла, а дальнейшая поддержка просто разоблачит это. Уезжая отсюда, он никогда не был так уверен в прохождении груза – никогда так не был уверен в чрезвычайной важности агента. Для него главное - доверие. Он бы не доверился честности предложенной поддержки. Именно его смелость заставляет его брать на себя ответственность – то есть ответственность за работу под прикрытием, которую вы ему поручили.

Элисон предложила подойти к стойке, взять кофе и пирожное или булочку. Предложение было отклонено. Вместо этого она узнала об отказе Кристофера Лоусона занять должность в одной из новых усиленных станций на Ближнем Востоке или в одном из расширенных отделов слежения за исламистами и их командами мучеников по Европе. Она узнала о бомбе и необузданном хаосе.

‘ Этого ведь не было, правда? Меня здесь не было.

‘ Спасибо, что пришла, Люси. Никто из нас не пришел.

Элисон встала, взяла свою сумочку с соседнего стула. Мужчина рядом с ней съел гору холестерина на завтрак, и было уже далеко за полдень. Она отодвинула столик и подтолкнула локтем детскую коляску, которую охраняла молодая мать, пока курила и разговаривала со своей подругой.

Она сказала: ‘Пожалуйста, еще один вопрос. Реальна ли угроза, за которой они пошли?"

Ответ был дан ей, когда они вышли на тротуар и вокруг них сгустились сумерки. ‘Другие, может, и нет, но я верю, что это реально. Если бы это было не так, мистер Лоусон не поехал бы туда и не завербовал бы этого агента под прикрытием.

Они расстались, пошли разными путями. Все, что делала офицер связи Элисон, было сделано от имени молодого человека, которого она никогда не встречала, но в чью жизнь она вошла.

*

Зимородок ушел вниз по реке, но не вернулся. Каррик долго искал его. Аисты улетели вверх по реке, но не зимородок. Больше его ничто не отвлекало, и он подумал о том, что хотел бы сделать.

Это постоянно прокручивалось у него в голове. Он считал, что ему нужна мишень, на которую можно выплеснуть накопившееся недовольство, как на скороварку. Это было то, что он хотел сделать с Михаилом. Он видел это в образах: подходит к мужчине и не боится его, зовет его вперед, видит его удивление краткостью команды и видит, как он подчиняется, бросается на него, сражается с уличным бойцом, используя тактику его собственной трущобы.

И его не волновало, по крайней мере сейчас, каковы будут последствия того, что он сделает то, что хотел, – он думал о последствиях не больше, чем о том, чтобы помочь Реувену Вайсбергу перевезти посылку через вздувшуюся реку. Он был новым человеком, изменившимся и не ожидал признания тех, кто знал его раньше. Он искал уважения, удовлетворения и того, чтобы к нему относились как к альфа-игроку, и носил оружие преступника в кобуре-блине на поясе.

Последние лучи солнечного света и исходящее от них тепло коснулись его плеч и шеи. Он услышал, как Михаил снова кашлянул. Возможно, что-то из этих мыслей слетело с его губ, вырвалось из горла, но Рувим Вайсберг пристально посмотрел на него, был озадачен, затем взглянул на часы, прежде чем возобновить свое изучение реки.

Каррик опустил руки в грязь рядом с бедрами и выпрямился. Он стоял спиной к Реувену Вайсбергу и лицом к Йозефу Гольдманну, Виктору и Михаилу. Он опустил правую руку за ягодицы и сжал ее в кулак, напрягая и разжимая его. Он никогда не участвовал в уличных драках, но видел их и знал, что внезапность, целеустремленность и скорость были ключевыми факторами. Он чувствовал себя хорошо, и это было то, чем он хотел заниматься.

Он перевел взгляд на Михаила и направился к нему. Мужчина курил, сидел сгорбившись и, казалось, не замечал его. Он увидел, что Йозеф Гольдманн дрожал, не мог унять дрожь, что Виктор откинул голову назад, к берегу, где он был крутым, закрыл глаза и, возможно, заснул.

Мысленно Каррик сказал: ‘Я хочу кое-что показать тебе, Михаил. Сюда, сейчас".

Он повторил это. Через мгновение он произнесет это вслух.

Он сделал, сказал то, что отрепетировал в уме.

Михаил поднял взгляд, вялый, незаинтересованный.

Он повторил это снова, надеясь, что в его голосе прозвучала твердость.

Михаил встал. Йозеф Гольдманн наблюдал за ним, словно из любопытства, но Виктор продолжал спать.

Михаил подошел к нему, казался расслабленным, не настороженным, но на лице была тень, и Каррик не был уверен в этом. Еще два шага, и Михаил окажется достаточно близко для первого удара кулаком.

Он втянул воздух. Его держали за запястье. Он не слышал движения. Его запястье за спиной крепко сжали, затем вывернули высоко к позвоночнику. Он понял, что беспомощен. Его отбросило назад, острая, колющая боль в плече и локте, и он не мог сопротивляться. Его отвели к тому месту у реки, где он сидел, освободили запястье, и вода захлестнула его. Он увидел, как Михаил снова тяжело опустился рядом с Йозефом Гольдманном.

- Он бы сломал тебе шею, Джонни, - прошептал ему на ухо Рувен Вайсберг. Со сломанной шеей ты для меня бесполезен.

- Куда он ведет? - спросил я.

- Куда что девается? - спросил я.

‘ Жизнь... - Сказал Люк Дэвис. - Мы.

‘ Это обязательно должно куда-то уходить? Она повернулась к нему.

Лесники оставили большое бревно. Среди сосен и берез это был редкий дуб, вырванный с корнем зимним штормом много лет назад. Верхние срезы были срезаны и увезены на тележке, но там, где ствол соединялся с растопыренными корнями, его оставили на уничтожение погоде. Люк Дэвис прислонился к ней, а Кэти Дженнингс села верхом. Он держал ее за руку, или она держала его, и ни один из них не ослабил хватку.

- Это было бы здорово, - сказал он.

Ее глаза закатились. "Это громкое слово для девушки, милая, оно заставляет ее чувствовать себя особенной".

‘ Я думаю, это было бы неплохо, ’ сказал он медленно и осторожно, как будто ступал по земле, на которую дождем посыпались кассетные бомбы. "Да, довольно неплохо, если бы все как-то сдвинулось с мертвой точки, куда-то пошло".

- Мы говорим о будущем? Рот открыт, глаза широко раскрыты, насмешливо, но не жестоко. - Это туда мы направляемся?

- Думаю, это то место, куда я хотел бы попасть.

Для предложения о совместном проживании это немного неочевидно. Ни о чем не договорились, верно. Ничего не приняли, поняли. Просто беседа. Где ты живешь? Что там?"

Он сказал: ‘Это комната в доме, Камден-Таун. Грязная дорога и отвратительный дом. У меня есть комната для одноместного проживания, а в остальном полно пустяков. Я не могу позволить себе ничего лучшего. Должен ли я написать свое резюме, что и где я? Я живу там, потому что то, что мне платят, не позволяет мне подняться выше по чертовой имущественной лестнице. У меня нет машины, и я экономлю на транспорте, ездя на работу и обратно на велосипеде. Я ем в нашей столовой, потому что она дешевая и субсидируемая, и большую часть вечеров я работаю допоздна. Мне двадцать восемь, я с отличием изучаю Восточную Европу и славяноведение, я на Службе уже пять лет, и я считаю, что то, чем я занимаюсь, важно и ...

- И тебе платят прожиточный минимум, возможно, меньше, чем мне.

‘ – и большинство парней вокруг меня и девушек получили финансовую поддержку от родителей. У меня нет – мой папа моет окна в офисе, а мама готовит ужин. У меня этот чертов акцент, я не могу избавиться от него, пока не займусь речевыми упражнениями, и это типирует меня в VBX. Я хочу сказать, что я много работаю, у меня не осталось никакой связи с домом, и я не у всех в списке приглашенных в секции. Наверное, я довольно одинок, и мне это не нравится.

Она усмехнулась. - Ты и твоя трагическая жизнь.

- Извини, я не имел в виду, ты же знаешь...

Боже. У меня квартира с одной спальней, гостиной, мини-кухней и ванной, не намного больше, чем нужно, чтобы вместить кошку. Это на юго-западе Лондона, где я неплохо поработал. Мне хорошо платят, у меня все в порядке. Мне нравится ходить на работу каждый день. Помнишь узкоколейку?

- Я верю.

‘ Это моего отца. Я могу пользоваться им в любое время, когда захочу. Просыпаешься утром, а на берегу ничего, кроме коров, и странной крысы, и тишины, и...

- Я помню это, потому что он был там.

- Что я такого сказал?

- Ты сказал: “Ничто не вечно”.

Нога Кэти Дженнингс крепко прижималась к его плечу. Он чувствовал ее тепло, тепло ее руки. В ее глазах плясали огоньки. "Я решаю, кто туда пойдет. Я. Никто другой не является владельцем".

- Ты думаешь, мы им нужны?

- Если мы им понадобимся, они позовут.

Он поцеловал ее. Точнее, она поцеловала его.

Тадеуш Комиси увидел их, их тела были прижаты друг к другу. Поиски леса отца Ежи заняли у него больше времени, и он зашел дальше, чем ожидал.

Он остановился. Там, где они были, проклятие овладело им. Он остался. Они были там, где зародилось чувство вины. Он был среди деревьев, невидимый ими, и в нем пробудились детские воспоминания.

Лоусон прислушался.

Багси замешкался, но Мертвый Глаз проболтался. ‘ Мы были на реке, где они были вчера. Они оставили следы и окурки, но – извините за это, мистер Лоусон – сегодня их там нет, не было, и от лодки нет никаких следов. Само собой разумеется, что это было место, где они проводили разведку, и где они ожидали найти своих людей на противоположной стороне. Не там. Мы вернулись вверх и вниз по течению, пытаясь найти их таким образом. Не получилось. Мы свернули обратно в лес и стали искать машины. К тому времени, должен сказать, у нас было мало шансов, потому что погас свет. Мистер Лоусон, мы не знаем, где они, не знаем, где искать. Мы их потеряли. Где-то они притаились и ждут, когда их заберут, но я не знаю, с чего начать поиски.

- Что нам сейчас нужно, Мертвый Глаз, - быстро сказал Лоусон, - так это капелька удачи.

Он думал, что говорил уверенно и авторитетно. Откуда взялась удача? Они стояли полукругом, но подальше от него. Он думал, что у них была такая вера, глубокие резервуары доверия. Он улыбнулся каждому по очереди, Психиатрам, Дедайю и Багси, Адриану и Деннису, и они ждали от него ответа о том, где можно обрести удачу. Тогда он понял, как долго не было юного Дэвиса и девушки, но они не были решением проблемы. Еще два тела ничего бы не изменили.

Он отвернулся от них. Они не должны видеть глубоких морщин беспокойства, прорезавших его лицо.

В одном он был уверен твердо. Именно здесь, недалеко от лагеря Собибор, будет произведен сбор и осуществлена доставка. Это все, что он знал.

‘ Я даю на это час. Тогда мы выдвигаемся. Просто дайте свету немного остыть, - сказал Лоусон. Тревога скрутила его желудок, но он призвал на помощь смесь уверенности и властности. - Держу пари, они не придут, пока не стемнеет.

Два километра назад они работали в течение двух часов, Моленков справился лучше Яшкина и сдвинул нижний ствол дерева – три метра в длину и полметра в диаметре, – который преграждал тропу в лес. Они оставили извинения за дорогу, единственный маршрут, ведущий на юг от деревни Малорита. Они – вместе – потели, ругались, кряхтели, сквернословили, задыхались, но сдвинули его с места, и силы их ослабли после того, как бревно, увязшее в зимней грязи, было отодвинуто в сторону достаточно, чтобы Яшкин смог протащить Полонез мимо него. Затем им пришлось повернуть процесс вспять. Моленков настоял на этом. Бревно должно быть возвращено на старое место. Оно снова погрузилось в грязевую канавку, в которой лежало до того, как его потревожили. Они сделали это, упали друг на друга и обнялись. Ни один из них не знал, кто поддерживал другого. Затем они выбили жесткие обводы шин "Полонеза" и использовали сухие ветки, чтобы замазать месиво, которое они устроили в грязи. Яшкин въехал в лес, а Моленков держал карту у себя на коленях. Каждый метр, который проезжала машина, с неподвижной стрелкой бензомера в нижней части красной полосы, казался важным и маловероятным бонусом.

Километром назад "Полонез" увяз в грязи на тропе. Двигатель заглох после того, как Яшкин попытался разогнаться из ямы, в которую они попали, затем дать задний ход, и в обоих случаях у него ничего не вышло. Они были там час. Решение, как объявил Моленков, состояло в том, чтобы создать надежную основу, на которой шины могли бы найти зацеп. Они собрали каждую ветку и листву сосны, каждую ветку, отломанную под тяжестью зимнего снега. Они приносили дрова охапками на тропу, бросали их в грязь, набрасывали обломки на шины и подсунули их под все четыре колеса. Затем впереди проехали еще несколько машин, и их затоптали. Яшкин завел двигатель, Моленков оттолкнулся, и полетела грязь. Он думал, что израсходовал последние силы, которые у него были, произнес клятвы на большой насыпи в Полонезе под брезентом и ... Колеса заело. Полонез рванулся вперед. Моленков остался, грязный, хрюкающий, перепачканный грязью негодяй, на четвереньках.

Они сошли с тропы, и Яшкин лавировал между деревьями, нижние ветви царапали борта машины.

Моленков держал руки поднятыми, как будто ожидал, что при каждом повороте колес его швырнет на приборную панель или нижнюю часть ветрового стекла, и пытался прочесть карту. Свет угасал, и его глаза могли различить только размытое пятно более глубокого оттенка зеленого и очертания Жука. Среди деревьев, в стороне от тропы, земля была тверже, чем на тропе, и они продвигались вперед – медленно, но верно, подумал Моленков. Он почти расслабился. Он почти забыл.

А потом раздался кашель, похожий на гребаный предсмертный хрип. Все дело было в том, как ушла его жена: глубокий горловой кашель, который продолжался три-четыре секунды, а затем затих. Когда наступила тишина, его жена была мертва. "Полонез" тоже был мертв, двигатель выдохся.

Яшкин мог быть идиотом, мог быть точным и дисциплинированным. Он был посреди леса с машиной, которая никуда не ехала, и у нее был сухой топливный бак. Его ответом было перевести передачу в нейтральное положение и нажать на ручной тормоз.

Они вылезли из машины. Они встретились сзади, и каждый взялся за угол брезента. Вместе они оттащили его в сторону. Это было сделано не словами, а по какому-то инстинктивному согласию. Каждый потянулся вперед и положил руку на обложку, где по трафарету были нанесены надписи и нанесен серийный номер. Он не дышал, не икал. Он не подавал признаков жизни. И снова, без консультаций или дебатов, они взялись за боковые ремни и тащили, тащили, стаскивали эту гребаную штуковину с хвоста. Яшкин запер машину.

Они заняли свои позиции по обе стороны от него.

Они подняли, почувствовали его вес.

- Далеко? - спросил Яшкин.

Моленков ответил: ‘Более трех километров. Мой друг..."

-Да?

-Зачем мы это делаем? - спросил я.

Яшкин выставил вперед подбородок. - Чтобы показать, что мы можем, и потому что мы сказали, что сделаем это.

Они шли вперед, навстречу заходящему солнцу.

Каррик уставился на воду и увидел только тусклые пятна там, где поток нес мусор в крутящемся водовороте. Он ждал, когда взойдет луна и вспыхнет свет. Рука Рувима Вайсберга все еще лежала на его пальто, и они были вместе. Остальные, стоявшие позади них, стояли в стороне.

Глава 19

16 Апреля 2008 г.

Кэррик почувствовал холод вокруг. Он оглядел берег в поисках фонаря.

С наступлением темноты Рувим Вайсберг проявил решительность: лодку вытащили из укрытия, и она лежала рядом с ними с мотком веревки. Виктору, Михаилу и Йозефу Гольдманнам были даны инструкции рассредоточиться и занять позиции с интервалом в сто метров, но в тот вечер им было приказано находиться ниже по течению от него. Каррику сказали, что они с Рувимом Вайсбергом находятся в лучшем месте для переправы, где течение самое быстрое, но река самая узкая. Он почувствовал уверенность человека, стоявшего рядом с ним, в том, что доставка будет произведена.

Каррик сидел бы в тишине, нарушаемой только шумом реки, криками сов и шелестом высоких ветвей у него за спиной. Ему не нужно было говорить. Он оцепенел от усталости и голода. Реувен Вайсберг заговорил с ним, и, если бы он захотел, то не смог бы избежать мурлыканья и настойчивости голоса, звучавшего рядом с ним.

Он хотел покончить с этим, хотел увидеть свет, совершить переход и вернуть то, что было куплено.

Голос звучал у него в ухе.

Реувен Вайсберг сказал: "Я мог бы организовать, Джонни, чтобы его перевезли на север, к финской границе, или в Калининградскую область, в Латвию или Эстонию, потому что там все границы протекают. Он мог попасть в Украину далеко на юге или в черноморский порт. У меня достаточно связей, чтобы забрать его в любом из этих мест ... Но оно должно было быть здесь, Джонни.

Перед Карриком была только чернота и темно-угольно-серые линии. Он не мог видеть воду, только слышать ее.

‘ Джонни, я знал об этом месте с самого детства. Она этого не сделала, но могла бы взять нож и кончиком вырезать свое имя у меня на груди или на лбу. Когда я был ребенком, в Перми, когда я сначала жил со своей бабушкой, я знал это место, тропинки и хижины за заборами и тропинки в лесу лучше, чем дорогу к кварталу, где мы жили, и улицы вокруг него. Я мог бы выйти из хижины, где сортировали одежду умерших, и из хижины, где сортировали срезанные волосы умерших, и из хижины, где распределяли ценности, и я мог бы пойти в "Счастливую блоху", или в "Ласточкино гнездо", или пойти по Дороге в Рай. Если я опаздывал в школу, я убегал. Я был ребенком и опаздывал к школьному звонку, но я не думал о наказании со стороны учителя. Я всегда бежал от забора через минное поле, потом по открытой местности, и стреляли пулеметы, и я бежал по деревьям в лесу. Если я дрался во дворе школы, то не против ребенка постарше, который пытался оградить меня от своих клиентов, над которыми он соорудил крышу, но я был одним из тех, кто прятался, ожидая, когда немецкие офицеры посетят место, куда для них было обычным делом приходить, и я воображал, что рубил топором и колол ножом. Все во мне было создано моей бабушкой. Это было из этого места".

Он ждал и наблюдал, но не увидел ни огонька, и вместе с голосом слышался непрерывный шум реки.

‘ Это сформировало меня, Джонни. Когда я был ребенком, она рассказала мне об этом, и я сидел у нее на коленях. Когда я был мужчиной, она приходила в мою комнату перед сном. Она приносила мне выпить. Она не садилась на кровать, а стояла в темноте комнаты, не двигаясь, и рассказывала мне о том, что с ней здесь произошло. Ты не можешь освободиться от этого. Мужчина и ребенок, после того, как за ней закрылась дверь, и независимо от того, включил я снова свет или нет, я не мог освободиться от этого. Ни одна часть истории не лучше другой. Это скатывание к отчаянию. Не существует человека, перед которым я в долгу. Ее не было в лагере, она была с Сэмюэлем, была в лесу, где их накрыли сети. Один враг? Только немецкий враг с украинским союзником? Нет, Джонни, врагов много. Стервятники кружат в поисках пищи. Моя кровь не несет долгов ни перед одним мужчиной.

Мы занимались любовью тем утром. Для него это был первый раз, а для меня - первый раз, когда это имело значение. Это было после рассвета. Мы спали на лесной подстилке, и на нас падал дождь, но мы спали и всю ночь обнимали друг друга, чтобы согреться. Я думаю, мы слишком устали, чтобы заниматься этим в темноте, и тогда было лучше поспать. Наступило утро.

Ночью в лесу было тихо, если не считать криков сов, лая лисицы и шума дождя. Ветер трепал деревья. У нас было какое-то укрытие под большой сосной. Я хотел, чтобы он сделал это ... Немцы приблизились к нам с собаками, но дождь уничтожил оставленный нами след, а ветер замел бы оставленные нами следы. Я думаю, что мы были теперь в пяти или шести километрах от лагеря. Они стояли в шеренге, и их офицеры не могли ехать на своих лошадях из-за густоты деревьев, поэтому они повели их. Конец линии оцепления, которую они установили, находился менее чем в пятидесяти метрах от того места, где мы спрятались, и мы крепко держались друг за друга. Сэмюэль прошептал мне, что если нас увидят, мы убежим вместе. Для нас было бы лучше быть расстрелянными, чем схваченными и согнанными обратно в лагерь. И они ушли...

Так мы и жили. Чтобы отпраздновать это, мы занялись любовью с двумя крысами, которых не нашли собаки. Он сказал, что знает, что делать, потому что об этом бесконечно говорили в подразделении, в котором он служил. Они всегда говорили об этом. Он был нежен со мной. Я хотел это сделать, но был напуган … Я был в лесу, на меня охотились, я прожил больше года в тени смерти, и было нелепо бояться любви. Он распахнул одежду на моей груди и прикоснулся ко мне, и когда он прикоснулся ко мне, я почувствовала, как я становлюсь влажной. Для меня не имело значения, что на нас сильно капал дождь. Он спустил брюки до колен, а я задрала юбку, и он взял меня за руку и заставил обнять его. Мне не было больно, когда он вошел в меня. Я думал, что так и будет, но этого не произошло. Единственным ощущением, которое я испытывал, была любовь, никакого мучительного удовольствия. Это была любовь. Я похоронила его в себе, сжала мышцы, обняла его и не хотела, чтобы он покидал меня. Это длилось недолго, но я сказала себе, что запомню каждое мгновение. Он был измотан. После этого он устал больше, чем я. Я прижимала его к себе и могла видеть его белые ягодицы с отметинами там, где побывали мои пальцы. Его голова была прижата к моей груди. Это могло продолжаться вечно. … Те минуты, когда я сжимала его в объятиях, были единственными более чем за год, что я прожила. В те минуты тень смерти исчезла. Они длились недолго.

Минуты любви были урваны. Их забрала смерть.

Пришли люди. Это были не немцы, не украинцы. Они были из Армии Крайовой. Первый, кто увидел нас, закричал, что он нашел "убийц Христа’ из лагеря. Прибежали другие. Мы не могли бежать. Сэмюэль не мог, потому что его брюки были на коленях, а мои старые панталоны - на лодыжках. Мы пытались прикрыться. Я был поляком, Сэмюэль был русским из армии, пытавшейся освободить Польшу, и они были поляками. Для них – лесных партизан из разбитых частей Польской Армии Крайовой – мы были евреями и такими же врагами, как немцы. Они бы застрелили нас тут же, но не сделали этого – я полагаю - из страха перед шумом выстрела. Их было, наверное, с полдюжины, и вожаком был похожий на медведя мужчина с огромной бородой. Он встал над нами, расставив ноги, снял с пояса штык и пристегнул его – я услышал щелчок металла о металл. Затем Сэмюэль попытался спасти меня. Он упал поперек меня. Мы боролись друг с другом за право защищать другого, но у Сэмюэля было больше силы, чем у меня. Он оказался напротив меня, прикрывая меня, и я почувствовала удары по его телу, когда его ударили ножом. Затем раздался свисток, сигнал. Снова раздались крики ‘Убийцы Христа’, и они ушли. Возможно, они думали, что немцы близко. Они были вокруг нас. Потом была пустота леса.

Я осмотрел его.

Он был в сознании.

У него во многих местах, на спине и боках, текла кровь. Если бы не прозвучал свисток, у мужчины было бы время убить его, но свисток прозвучал. Он испытывал сильную боль. Любое движение причиняло ему боль. Тогда он сказал, что было бы лучше, если бы мы погибли на заборе или на минном поле. Он думал, что слишком сильно пострадал, чтобы двигаться, и пытался убедить меня оставить его и идти дальше, дальше в лес, в одиночестве. И дождь лил ему на спину, и вода покраснела. Я не знала, что делать. Я была прижата к дереву, а он лежал поперек меня. Я прижимала свою рубашку к ранам. Моя грудь была голой, но я не чувствовал дождя или холода, только боль. У меня не хватило сил сдвинуть его с места – если бы я и смог сдвинуть его с места, то не знал, куда бы я мог его отнести.

Я видел ребенка.

Ребенок, мальчик лет пяти или шести, стоял среди деревьев и наблюдал за нами. Его одежда была немногим лучше лохмотьев. Я думал, что он из крестьянской семьи. Он стоял, заложив руки за спину, и на его лице было написано любопытство. Я позвал его подойти поближе, чтобы я мог поговорить с ним, но он не двигался. Он был среди деревьев. Я не знал, был ли ребенок идиотом от рождения, был прост, но на его лице не было ни страха, ни возбуждения, ни милосердия. Я умоляла его найти мне помощь, а он смотрел на меня в ответ. Я солгала ему. Я предложила ему деньги: у меня их не было. Я указала на раны Сэмюэля – как будто это было необходимо. Я показала ему свои руки, которые были омыты кровью Сэмюэля. Я закричала, чтобы он помог мне. И он убежал. Я крикнул ему вслед, что он должен привести помощь.

Я снова осталась наедине с Сэмюэлем.

Я не знаю, как долго. Силы покидали его. Было потеряно слишком много крови. Я не смог спасти его. Все, на что я надеялся, это на то, что ему будет комфортно и – в свое время – он ускользнет. Я разговаривал с ним и не знал, слышит ли он меня. Я сказала ему, что для меня было честью познать его любовь и что я выживу, чтобы сохранить память о нем ... И я услышала голос ребенка.

Мы, пробывшие в лагере неделю, месяц или год, разучились плакать или показывать радость. От отчаяния я чуть не расплакалась от радости, когда увидела этого ребенка и мужчину, который шел за ним. Ребенок вел его, скакал впереди. Это был мужчина средних лет, грубо одетый, с грубым лицом, в руках у него был топор лесника с длинной рукояткой, и с ними была собака. Я услышал голос ребенка, затем лай собаки и подумал, что пришла помощь.

Отец ребенка не пришел на помощь.

Я увидел жадность на его лице и ненависть.

Он склонился над Сэмюэлем, который извивался по моему телу. Сначала он ничего не сказал, но начал шарить по карманам, до которых мог дотянуться в брюках Сэмюэля, в пальто Сэмюэля. Я полз, извивался, больше не был под Сэмюэлем и повернулся к нападавшим. Я попыталась остановить его. Сэмюэль закричал от боли, причиняемой моими движениями и движениями отца. Мужчина кричал на меня, что у всех евреев были деньги, у всех евреев были драгоценности. Я боролся с ним. Он замахнулся на меня своим топором, но я двигался, и он не задел меня. Лезвие ударило Сэмюэля по макушке. Он напал снова: где деньги, драгоценности? Я боролся с ним. Он пнул Сэмюэля старыми ботинками, и это был его гнев из-за того, что он не смог найти деньги и драгоценности. Я царапнула ногтями его щеки, достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Он замахнулся на меня кулаком, я поймал и укусил его, почувствовал косточки его пальцев – и он попятился. Теперь он кричал на меня, что я стою по меньшей мере двухкилограммового мешка сахара. Его голос повысился, а рука была в крови. Еще больше крови было у него на бороде, и он сказал мне, что приведет немцев, а вознаграждение за выявление евреев в лесу ему выплатят сахаром. Он испытывал ко мне ту же ненависть, что и бойцы Армии Карьовы. Он обошел меня кругом. Я повернулся к нему лицом. Я стоял над Сэмюэлем и защищал его тело. Я услышала тяжелое дыхание Сэмюэля и поняла, что его смерть близка. Лесник не осмеливался подойти ко мне ближе. Он сказал, что приведет немцев, и плюнул в меня.

Он пошел с ребенком. Он спешил. Он пошел зарабатывать свой двухкилограммовый мешок сахара.

Пришла смерть.

Его последние минуты, эта последняя борьба в его жизни были отчаянными и смелыми, и он пытался выстоять, чтобы защитить меня. В его смерти не было достоинства ... Но не было достоинства и для тех, кто попадал в камеры в конце Дороги на Небеса, или для тех, кто был за проволокой и на минном поле. Ни в лагере, ни в лесу не было пощады. Только предательство .

Я приняла вес Сэмюэля на себя, просунув руки ему под мышки. Я оттащила его так далеко, как только могла. Я не могу сказать, где я нашел в себе эту силу.

Я похоронил его.

Своими ногтями, руками и куском сухостоя я вырыл для него яму. Я загнал его в нее. Я был измотан до изнеможения. Мне пришлось затолкать его внутрь ботинками. Я засыпал его, горсть за горстью, землей, а затем набросал листьев.

Я был один. Я пошел дальше в лес. Я больше не знал, в каком направлении иду и что надеюсь найти. Так много людей предали меня, и в конце концов ребенок с невинным лицом присоединился к остальным. Тогда я поклялся никогда не любить, никогда не доверять, никогда не заботиться о смерти других. Я шел, пока темнота не сомкнулась надо мной, и продолжал идти, натыкаясь на деревья, падая в канавы – но не чувствовал боли, только ненависть.

- Ты понимаешь, Джонни?

- Да, сэр.

"Эта история делает меня тем, кто я есть".

- Я понимаю, сэр.

Он думал, что ненависть, выраженная в огромной массе леса позади него молодой женщиной, все еще пропитана тем же змеиным ядом, что и в те дни, когда была выведена ее культура. Каррик думал о ненависти как о чем-то, от чего невозможно отвернуться. Мир Рувена Вайсберга был его миром.

- Ты останешься со мной, Джонни?

- Да, сэр.

Удар пришелся ему в плечо, и он покачнулся. Джонни Каррик тоже был частью безумия в лагере Собибор. Ему показалось, что он видит молодую женщину, бредущую меж деревьев в темноте, которая обнимала его, и он задался вопросом, стал ли к тому времени, за эти минуты и часы, блеск ее волос белым.

Генеральный директор Фрэнсис Петтигрю – пока без рыцарского звания, но оно придет – нажал на консоль, и замок со щелчком открылся. Он перешел в оперативный (текущий) контроль. Комната находилась в центре здания, на втором этаже в подвале. Меч не касался его плеча, но он обладал необходимым ростом. Он скользнул в комнату, представившись. Он увидел Банхэма, сгорбившегося за столом, перед которым была стена с экранами, телефонами, фляжкой, недоеденным сэндвичем и … Конечно, если бы генеральный директор безоговорочно поверил в суждения Кристофера Лоусона, здесь был бы не только Джайлс Банэм: отсутствовала бы вся команда – Ламберт, Амин и Картью боролись бы за место за рабочим столом.

В этой комнате осуществлялся контроль за чувствительными операциями в часы, предшествующие прогнозируемой кульминации кризиса, времени, когда все испортилось или пробки выскочили.

- Ты что-нибудь слышал о них там, не так ли?

‘ Нет, директор, ничего. Оставил пару сообщений для Лоусона – на каждое получил хороший ответ. По крайней мере, по существу. Полагаю, он становится немного не в себе. Не обращайте внимания на мои слова, директор, но разве все это не напоминает ледниковый период?

‘Так оно и есть, где мы находимся, что у нас есть". Генеральный директор знал Банхэма с тех пор, как ему было по колено, а его родителей - три десятка лет. Было не так много людей, от которых он позволил бы себе слегка поджать губы, когда обсуждали Кристофера Лоусона. Не то чтобы он мог переложить вину на Банхэма. Именно он, Фрэнсис Петтигрю, назначил минимальное количество человек в зале. "Если что-то материализуется за этой чертовой рекой, крикните мне".

-Вы будете, директор?..

- В клубе.

- Я тебе позвоню.

Тогда он понял, что натворил. Бэнхэм, который остался один в комнате и уже начал доедать остаток своего сэндвича, был оправдан тем, что его видимое отсутствие волнения во время миссии под названием "Стог сена" было оправдано. Он просто потакал Кристоферу Лоусону или недооценил его? Петтигрю не знал.

Он выскользнул. В тот вечер недели в клубе приготовили неплохую запеканку. Возможно, он позволил своему бывшему наставнику запугивать себя – не следовало этого делать. Он пошел по коридору, который вел к лифту. Следовало бы запросить более подробную информацию о происхождении, прежде чем подписывать контракт с Haystack и выделять эти ресурсы … Что ж, он был милосерден и порядочен, когда Лоусон позвонил: ‘Не показывался, Фрэнсис, возможно, переборщил. Стоит попробовать ..."

- Безусловно, Кристофер, попробовать стоит.

У него в голове не было картины того, где находятся Лоусон и его приращения и каково это будет для них.

Он поднялся на лифте. Охрана перехватила его, люди на стойке регистрации встали. Охрана открыла вращающиеся двери, чтобы ему не пришлось пробираться наружу. Это был отъезд короля-императора VBX. Его ждала машина.

И многое другое было у него на уме. Дверь открылась. Черт возьми, у него на уме было нечто большее, чем утешение Кристофера Лоусона, который получил права скваттера на берегах реки Буг.

*

Они ускользнули.

Адриан, Деннис и Мертвый Глаз направились к реке, как им было сказано. Адриан имел лишь смутное представление об истории и думал, что Deadeye не понимает ее романтики и трагедии, но Деннис проявлял живой интерес к прошлому, а вместе с ним и любовь ко всему французскому. Не только кулинария и производство вина, но и военная история Франции. Деннис думал об их отправке обратно к реке как о чем-то ближайшем к последнему броску, отправке императорской гвардии вперед – 18 июня 1815 года – на поле Ватерлоо. Если они – он сам, Адриан и Мертвый Глаз – не изменят ход дня и не обнаружат свои цели на берегу реки, все будет потеряно. Они были последним шансом. То, что Мертвый Глаз достал оружие из своего багажа, зарядил его и нес с собой, вселяло уверенность, в некотором роде, как на виселице.

Они оставили начальника, босса, с Психиатрами, которые расхаживали взад и вперед, погруженные в свои мысли и что-то бормоча себе под нос. Если Лоусон и почувствовал нарастающую панику, то никак этого не показал. … Впечатляет, это. Они уходили все дальше и дальше, сквозь деревья, к Жуку, двигаясь осторожно, потому что таково было их мастерство, но ему казалось, что он слышит топот марширующих ног и хлюпанье грязи наступающих имперских гвардейцев. Последний бросок.

Да, если бы они приближались - со своим грязным, зараженным грузом – они были бы где-то рядом. В этом, по крайней мере, он мог быть уверен.

- Ты бы выбрал это гребаное место для гребаного отпуска?

‘ Я бы не стал, Моленков. И не стал бы говорить. Чтобы говорить, требуется дыхание, а дыхание требует энергии.

‘ Ты такой напыщенный, всегда был и всегда будешь. Я говорю о праздниках. Куда мне поехать в отпуск? Не здесь, так где же?

‘ Заткнись, Моленков. Используй свою энергию, чтобы тянуть.

- У меня совсем не осталось сил. Мне нужно думать о пляже, солнце, пиве, а не о грязи. Как далеко?

Он не ответил. Яшкин услышал тихий голос Моленкова и стон ветра в кронах деревьев. Он слышал свои собственные вздохи и хриплое шипение Моленкова. Как далеко? Он не ответил, потому что понятия не имел, как далеко было до реки, но он использовал лунный свет позади себя – между деревьями - в качестве ориентира. Он поднялся достаточно высоко, чтобы было видно, где в густых посадках сосен проложены тропинки. Но каждая яма на их пути была препятствием, заполненным водой, и иногда они видели их заранее и могли обойти, а иногда нет. В самой глубокой яме вода поднималась выше колен и окатывала животное, которое они тащили. Каждая колея, где гусеницы были шире и где давным-давно стояли лесные тракторы, была заполнена затопленными лужами, а на дне лежала липкая грязь. Яшкин не знал, но надеялся, что река сейчас находится в километре от того места, где они боролись, и надеялся, что его расчеты относительно направления были точны. Каждый держался за один из боковых ремней оружия под кодовым названием RA-114. Освобожденный от места для отдыха в задней части Полонеза и без брезентового чехла, он имел форму небольшого бочонка для масла и был завернут в брезентовую куртку. Ремни были прочными. Вес, по мнению Яшкина, превышал шестьдесят килограммов. Достаточно тяжелый, когда он был на пятнадцать лет моложе и перетаскивал его с крыльца своего дома, вниз по стене своего дома и в яму, которую он выкопал на своем огороде. Пятнадцать лет существования на свалке металлолома в Сарове растратили его силы. Неделя пути на запад истощила то, что у него осталось, так же как недостаток сна и еды, избиение в Пинске, высокооктановый стресс при пересечении границы с Беларусью ... И в течение двух или более часов они скользили и тащили эту штуку по лесу. Сил оставалось немного, и он подумал, что Моленков слабеет. Казалось, что его вес и неуклюжесть увеличиваются с каждым пройденным метром.

"Яшкин..."

Он услышал, как кто-то произнес его имя. - Да?

"Если мы когда–нибудь возьмем отпуск – ты, я и мама - и окажемся где-нибудь, где есть пляж, солнце и много банок пива ..."

-Что? -спросиля

- Они придут за нами? - спросил я.

На мгновение он подавился, затем прошептал: "Я не знаю".

‘ Попытались бы они отравить нас? Заплатили бы они за заказное убийство из пистолета? Взорвали бы бомбу под машиной? Ты не знаешь, но что ты думаешь? Скажи мне.

‘ Я не знаю и не думаю. Ты возьмешь на себя свою долю ответственности, мой уважаемый друг? Я должен делать все сам? Яшкин выругался. Яма на трассе была глубже, чем на других. Грязь на дне была более липкой, чем на других. Яшкин был в яме, вода доходила ему почти до паха, а Моленков промахнулся и оказался в полуметре над ним, и вес зверя, казалось, придвинулся к нему, и это толкало его все ниже в воду. Он понял, что потерял. Моленков тянул его за собой.

‘ Олух– ты такой неуклюжий. Вставай, убирайся.

"Я проиграл ... черт..."

- Что ты потерял? - спросил я.

- Мой ботинок.

‘ Что ты имеешь в виду? Затем смешок. ‘ Потерял? Посмотри на свою ногу, попробуй там.

Он барахтался в воде. Он подошел к краю ямы. Он был очень близок к тому, чтобы ударить Моленкова сжатым кулаком. Он оглянулся. Его левая нога уже превратилась в замерзшую бесчувственную массу. Он мог видеть воду, серебристую в лунном свете, и крупную рябь, бегущую по ее поверхности. Он не знал, где находился в яме, когда грязь попала в ботинок, облепила его и сорвала с ноги, когда он пытался освободиться. Он чуть не заплакал. Яма, в которую он провалился, была, наверное, метра два в длину, метр в ширину и более метра в глубину. Он снова выругался. Чтобы пошарить в грязи в поисках своего ботинка, ему пришлось бы погрузить в воду все свое тело, может быть, даже свою гребаную голову.

- Я потерял ботинок в грязи и сомневаюсь, что смогу его найти, - сказал Яшкин.

Сначала он подпрыгивал и неохотно опускал ногу в носке на землю. Но дорожка была из мягкого компоста, спутанных сосновых иголок и старых листьев и прогибалась. С каждым шагом он готовился испытывать все больший вес на лесной подстилке. Они тащили ее между собой. Они съезжали во все новые колеи и ямы. Они продолжали ехать.

Моленков снова начал говорить об отпуске, еще одном пляже, бесконечном солнце, неограниченном количестве пива, но Яшкин его не слышал. Сквозь свистящее дыхание, завывание ветра в ветвях слышался далекий шепот, который усиливался с каждым их неуверенным шагом. Он знал, что слышал. Шепот не прерывался. Он почувствовал прилив гордости, и потеря ботинка показалась ему несущественной. Он заставил Моленкова двигаться быстрее.

‘ Наконец-то я слышу голос великой реки, - сказал Яшкин. Друг мой, мы это сделали, пережили. Скоро у вас в кармане, может быть, через час, будет половина миллиона американских долларов, и вы сможете отправиться в отпуск, куда захотите. Мы очень близко к реке, к Бугу.

*

Виктор увидел их.

Они шли по открытому пространству, где буря могла повалить несколько деревьев, и на них упал лунный свет. Двое были вместе, а один находился в нескольких метрах от них, ближе к берегу реки.

Виктор был конечной точкой. Выше по течению от него были Михаил, Гольдманн, затем Вайсберг и ублюдок, который был чужаком среди них.

По его прикидкам, они были метрах в пятидесяти от него. Он оценил того, кто был ближе к воде, как более опытного, двигавшегося тише и не попадавшего в полосу серебристого света. Он полагал, что этой паре не хватало мастерства преодолевать пересеченную местность. Мысли очень быстро проносились в голове Виктора, а образы - в памяти. В Stare Miasto они были бы на знакомой территории; на мощеных улицах и тротуарных плитах они были бы обособлены и разбирались в окружающей среде. В этом слабом свете он не мог разглядеть, в какой одежде они были одеты или какого телосложения, но в этом он не сомневался: если бы солнце стояло высоко, если бы лес был освещен, он узнал бы их по Старому городу Варшавы. Он бы увидел тех же самых людей, проходящих через контрольные точки.

Виктор владел искусством слежки и знал, что вызывает профессиональное уважение.

Они его не видели. Большую часть его тела прикрывала березовая роща. Рядом с ним, на берегу реки, было такое же открытое пространство, как то, через которое только что прошли двое мужчин, и на него падал такой же лунный свет. Виктор вышел. Он обнажил себя, выпрямился в центре помещения, позволил свету упасть на его лоб. Может быть, это отразилось бы в его глазах. Он мог вспомнить, что делали инструкторы, когда он был офицером-новобранцем в Государственной безопасности и курс был посвящен тонкому искусству слежки; это было сделано с другом, а не с ним, но это воспоминание было острым, как и унижение его друга. Они застыли, двое мужчин. Он не мог видеть третьего, потому что его взгляд был направлен прямо вперед, на этих двоих. Теперь Виктор не сомневался, что наблюдение велось за ними с того момента, как они поехали по скоростной дороге в Хитроу. Месть наступит позже. С этим нельзя было торопиться – это было как хороший трах или вкусная еда, которые лучше всего готовить в удобное для себя время и после размышлений. Они уставились на меня в ответ. Они были в своем круговороте света, а он - в своем.

Это был его высший момент.

Он почувствовал, как на его лице медленно появляется улыбка. Виктора раздражало только одно. У него не было достаточно света, чтобы разглядеть их лица. Он скучал по тому, что у него не было большого фонаря, чтобы посветить на них и уловить момент. Он сделал это так, как тот инструктор в школе контрразведки в Новосибирске, когда он служил в 3-м управлении. Он мог представить, что было бы на их лицах - немой шок, изумление и стыд.

Виктор помахал двум мужчинам. Не большой, не броский, просто поднял руку и коротко помахал.

Он ушел.

Адриан задрожал, никогда раньше не ощущая такой ударной волны в животе, конечностях и разуме – как будто он потерял контроль.

В разговоре о своем ремесле ведущие люди проповедовали мантру: Если на следующем этапе нужно проявить себя, ты уходишь. Они с Деннисом прошли через этот этап, даже не подозревая об этом. Они проявили себя.

Цель небрежно помахала рукой.

И общепринятая мудрость гласила: мы называем это "тепловыми ставками" – один к десяти. Десять - это когда ты разоблачен, выбыл из игры. Отправиться в тюрьму. Они были арестованы. Стрелка циферблата достигла ‘десяти’, и они потерпели неудачу.

С высоты мишени Адриан понял, что это Виктор. Виктор прошел подготовку в КГБ. Волны было достаточно, чтобы показать его презрение к ним.

Когда они говорили о "стерильных зонах’, ‘контроле’ и ‘жилье’, лучшие люди – а Адриан и Деннис считали бы себя на вершине иерархии – всегда излучали высочайший уровень уверенности. Но лекция никогда не заканчивается без заключительного сообщения: Самый отчаянный момент для любого сотрудника службы наблюдения, безусловно, самый худший, - это когда объект смотрит вам в глаза и машет рукой. Виктор так и сделал.

Он считал себя серьезным человеком, а Деннис не привык к заразе неудач. Ему пришлось сложить руки на животе, но этого было недостаточно – как бы крепко он ни сжимал пальцы, – чтобы унять дрожь.

Адриан прошептал вопрос: "Ты это видел?"

Деннис прошептал ему на ухо: ‘Я видел это. Мы облажались".

Пробормотал, заикаясь: "Большое дело".

‘ Больше не становится. Что делать?

Адриан сказал: ‘Мы не можем двигаться дальше, не после этого. Я не могу прийти в себя. Со мной никогда раньше этого не случалось. Двадцать лет такого, больше, и это впервые. Я бы отшил новичка, который показал себя так плохо. Он смеялся над нами.

‘ Я тоже, в первый раз – я чувствую себя идиотом. Они могут быть где угодно на берегу, и они предупреждены. Адриан, у тебя есть лучшее определение катастрофы?

‘ Может быть где угодно, может быть в четверти мили вверх по течению, больше. Что делать? Это крик хозяина. Нужно сказать ему, признаться. Решение принимает он. Скажи это прямо. Мы не знаем, где они.

-И потерять то, что они везут с собой?

- Есть идеи получше?

Перед ними, там, где была цель и куда он помахал рукой, нежно и насмешливо, была сплошная стена тьмы. Они не знали, отступил ли он на десять ярдов или на сто. Правильно предположить, что у Михаила тоже было оружие, и что Рувим Вайсберг – главная мишень – был вооружен. Они слышали, как Психиатры рассказывали агенту о своем синдроме, и знали, что он тоже был в курсе. Они слышали только шум реки и ветра высоко над головой. Они отступали, оставляя принятие решений мистеру Лоусону, начальнику. Дальше промахнуться было нельзя. Они оставили Мертвого Глаза у воды и посоветовали ему не двигаться … Адриан подумал, что рана была общей, что Деннису было бы так же плохо, как и ему самому, потому что цель повернулась к ним лицом и помахала рукой.

Их профессионализм требовал, чтобы они сказали это прямо в лицо начальнику. Ни то, ни другое не смогло бы скрыть катастрофу выяснения отношений и неспособность определить местонахождение главной цели.

- Пойдем, - сказала она.

Она вела. Кэти Дженнингс задрала свитер, расстегнула пуговицы блузки, застегнула лифчик и положила руки на ее груди. Он мало что делал для себя.

- Все в порядке, я не кусаюсь.

Она сидела на нем верхом. Он прислонился к поваленному дереву, спиной к нему. Она приподняла бедра, приспустила брюки и спустила трусики вниз. Она не делала этого подобным образом с тех пор, как была ребенком, за пару недель до своего шестнадцатилетия. Каков был этот чертов боевой порядок? Она моргнула, вспомнив, что этот парень делал все эти годы назад, потому что он знал, на что шел. Она почувствовала холодный воздух на животе, спине и бедрах.

- Не пугай меня. Не волнуйся, я в курсе того, как их принимать.

Это было своего рода безумие. На самом деле она была зрелой молодой женщиной. У Кэти Дженнингс не было привычки трахаться со всеми подряд. Те, кто хорошо знал ее в офисе в Пимлико, ее соседи и особенно родители, были бы шокированы, увидев, как она обнажает ягодицы в вечерней темноте, а затем стягивает одежду, прикрывающую тело Люка Дэвиса. Именно так поступил тот парень, когда ей не хватило шестнадцати лет; тогда это сработало, а сейчас не казалось неправильным. Она расстегнула его пальто и флисовую куртку, расстегнула рубашку и задрала жилет. Затем она принялась за ремень и брюки. Она приняла это, это безумие. Она могла списать это на стресс, перенапряжение, травму, у нее была куча оправданий, но она в них не нуждалась. Она дергала его за брюки. Редкое возбуждение охватило ее. Она не могла бы остановиться, да и не хотела этого делать.

- Просто наслаждайся этим, как будто это поездка с шофером.

Под ней белизна его кожи отливала серебром в лунном свете. Кого волновало безумие? Только не Кэти Дженнингс. Женщина в мире мужчин, она достаточно часто подвергалась тому, что называлось домогательствами, или гендерному насилию, но она никогда не жаловалась на то, что ее считали типичной женщиной. Она подумала, что его тело довольно худое, худощавое, довольно симпатичное. Он лежал на спине. … Нет, он не собирался помогать ей, так что ей придется делать эту чертову работу самой. Ему нечего было сказать в свое оправдание, но его глаза были большими и страстными, а дыхание участилось – стало чертовски заметно быстрее, когда она отстранилась, протянула руку и взяла его. Глаза были большими, вытаращенными, и он смотрел поверх ее плеча. Затем он оттолкнул ее. Мгновение она пыталась бороться с ним, потом сдалась – ушла.

Она посмотрела через его плечо, проследив за направлением его взгляда.

- Трахни меня, - одними губами произнесла Кэти Дженнингс.

Для Тадеуша Комиски это был невероятный момент.

Он был ребенком.

Ему шел седьмой год. Он был в лесу через два дня после стрельбы в лагере, взрывов и воя сирен.

Он помнил увиденное так, словно это произошло час назад.

Молодой человек упал и прислонился к упавшему дереву. Над ним склонилась женщина. Кожа молодого человека была белой и обнаженной.

Двое убийц Христа на земле среди деревьев.На обоих старая грязная одежда.

Они наблюдали за ним, не сводя с него глаз, и слова срывались с их губ.

Он побежал звонить отцу. Отец говорил о награде в два килограмма сахара за то, что тот укажет, где прячутся беглецы. Он пришел с топором.

Проклятие было наложено.

Многое всплывало в его голове. Они смотрели на него так же, как и тогда. Сейчас он был мужчиной и стариком, но когда-то он был ребенком. К нему пришли видения размахивающего топором отца и отбивающейся молодой женщины … Он вспомнил мучительную смерть своего отца от рака, долгое, печальное молчание своей матери перед тем, как она отошла на покой, рождение мертвого ребенка и уход его ослабевшей жены. Он вспомнил одиночество своей жизни и кошмарные сны ... Проклятую жизнь.

Вспомнил также, что в лесу были люди, которые, казалось, искали его и наблюдали за ним. В тот день он последовал за ними, и когда наступили сумерки, они были у реки.

Мужчина прикрыл свою кожу. Женщина извивалась. Они кричали на него.

Он увидел священника. Священник принес ему мясной пирог и попросил принести дров для церкви в деревне. Он услышал мягкие слова священника: Это когда ты был ребенком и жил в этом доме, зародилось чувство вины? Вы не обязаны отвечать мне, но единственное паллиативное средство от чувства вины - это признание. Все, что я могу сказать, Тадеуш, это то, что если тебе когда–нибудь представится шанс – маловероятный - исправить ошибку, то воспользуйся им, не упусти его. Каждое слово из того, что сказал священник, отчетливо звучало в его голове.

Солдаты охотились в лесу и предложили награду в виде двухкилограммового мешка сахара за помощь в поимке убегающих евреев, и снова мужчины охотились и оказались на берегах Буга. Он предал мальчика и девочку. Он пошел вперед, чтобы исправить зло.

Они отпрянули от него.

Когда он подошел ближе, они встали. Теперь он видел, что они приняли оборонительные позы, что их руки были вытянуты и кулаки сжаты. Он показал им свои собственные руки, пустые.

Он сказал: ‘В лесу есть охотники. Я могу отвести тебя к ним. Это исправит ошибку. Ты можешь причинить им боль и отомстить.

Девочка зашипела на мальчика: ‘Кто он? Какой-то чертов извращенец?’ Он не понимал ее языка.

Он сказал: "Я покажу тебе их и сниму проклятие".

Он протянул руку, и девушка взвизгнула: ‘Как ты думаешь? Будешь смотреть на нас и дрочить?"

Он взял мальчика за руку. Он сказал: ‘Проклятие - мое бремя, помоги мне" … Охотники здесь, я приведу тебя к ним, и ты уничтожишь их. Умоляю тебя, пойдем со мной.

Он схватил мальчика за рукав. ‘ Ненормальный, кто же еще? Извините и все такое. Я был готов к этому. Просто избавься от него, и давай убираться ко всем чертям. Он потянул за куртку.

Мальчик заговорил по-немецки. - Где они? - спросил я.

- На берегу реки.

- Ты можешь показать мне, где они?

‘ Я сделаю. Это для того, чтобы освободиться от проклятия. Мальчик позволил ему потянуть себя за пальто и не пытался вырваться.

- Ты, черт возьми, не пойдешь с ним...

‘ Он знает, где они. Я здесь.

Казалось, что огромная тяжесть, бремя Тадеуша Комиски, сброшена. Он вел их. Он знал, что будет делать, когда проклятие будет снято, и чувствовал себя счастливым. Он повел их через лес, подальше от старых заборов, хижин и сторожевых вышек, кострищ и камер, соединенных резиновыми трубами с двигателем грузовика, подальше от того места, где гоняли гусей, чтобы они кричали громче. Он скользил среди деревьев, как в детстве.

Он поговорил с Михаилом. С Михаилом он нашел Йозефа Гольдмана.

Они поговорили вдвоем. Где находился ближайший международный аэропорт? Были ли какие-либо признаки оцепления или блокпостов на дорогах? Какие паспорта были у них в наличии? Какую из машин им следует взять? Сказали бы они Реувену Вайсбергу, что убегают в ночь?

Когда Гольдманн заколебался, Михаил схватил его за плечи. ‘У нас нет собрания, мы не создаем комитет, мы не обсуждаем. Мы уходим. Ты видел его, когда фурия была жива. Этот гнев обжигает. Ты бы сказал ему? Я не буду. Виктор чист. Виктор сообщает о людях, выслеживающих его вдоль реки. Кто в темноте тайно пробирается вдоль берегов Буга? Фермер? Лесник? Турист? Офицеры наблюдения из разведывательного управления? Я думаю, да. Я также думаю, что у нас очень мало времени.

Виктор не мог винить Михаила.

Он сильно толкнул Йозефа Гольдманна. Мужчина чуть не упал, но Михаил поймал его и повалил на землю. Ни Михаил, ни Виктор не сказали бы Реувену Вайсбергу, что его бросили. На короткое мгновение он представил себе заплетающегося от ужаса Йозефа Гольдманна, бормочущего сообщение о предательстве, и голос бы замер, не успев произнести его. Они ушли.

Они держали Йозефа Гольдманна между собой, как будто он был их пленником. Они оттащили его от реки. Они схватили его, потому что он был банкиром. Он сделал инвестиции, он знал, в сейфах каких банков хранятся документы о праве собственности, у него в голове были номера счетов. Йозеф Голдманн контролировал миллионы долларов, фунтов стерлингов и евро, скрытые под слоями номинальных имен и кодовых номеров, которые должны были обеспечить комфортное будущее Виктору и Михаилу. Без него они были бы нищими. У нищих не было бы защиты, и они не могли бы купить крышу над головой.

Они тащили Гольдманна за собой, его ноги скребли по лесной подстилке. У Виктора не было чувства вины или предательства: он не признавал подобных чувств. Однако у него было чувство гнева. Это был Реувен Вайсберг, который потребовал, чтобы посторонний шел рядом с ним, который обращался с посторонним как с любимой игрушкой, балуемым домашним животным: ему хотелось причинить игрушке боль, услышать, как животное визжит. Он не мог выместить свой неудовлетворенный гнев на Йозефе Гольдманне, потому что этот дряблый еврей с одутловатым лицом знал коды, цифры и банки.

Багси сказал: ‘Это пошло коту под хвост, мистер Лоусон. Обычно я бы промолчал, но собираюсь. Это провалилось в трубу, мистер Лоусон, из-за вас. В вентиляторе будет полно дерьма, но я не готов отвечать за это, и я не думаю, что кто-то из нас готов или должен отвечать. Это были ваши решения, мистер Лоусон, и вам придется придерживаться их. Это были неправильные решения.

Адриан и Деннис были с краю группы, сказали свою часть, чередуя сообщение ужасных новостей, затем медленно отступили назад. За всю свою карьеру Кристофер Лоусон не испытывал того, что можно было назвать моментом бунта.

Психиатры сказали: ‘Если бы вы отнеслись к своему агенту с капелькой чуткости, мистер Лоусон, этого фиаско не случилось бы. Вы осквернили преданность этого человека. По сути, чтобы загнать его еще глубже в их объятия, вы потеряли его. Результат очевиден как божий день. У нас есть лишь смутное представление о том, куда может быть доставлено это отвратительное оружие. Ваше руководство или его отсутствие привело нас к позорному провалу. Когда мы вернемся, когда начнется расследование, не жди, что я отреагирую на твою обычную тактику хулигана. Я воткну нож и поверну его.

Он мог видеть их лица. Они презирали его. Это было так, как если бы они сорвали значки и опознавательные знаки, бросили их в грязь и стремились сбежать – стремились, прежде всего, сохранить репутацию. Что делать? Это потрясло его. Не знал. Какой вариант был ему доступен? Чтобы двигаться вдоль берега Буга, им достаточно ориентироваться только при лунном свете и надеяться на визуальный прицел.

Луч фонарика денниса осветил их.

Что ж, не требовалось быть офицером разведки с опытом Кристофера Лоусона, чтобы прочесть руны. Ее пальто было распахнуто, и в V-образном вырезе пуловера было видно, что пуговицы блузки застегнуты не так, как надо. Ширинка Дэвиса была расстегнута. В нем почти не осталось сил для борьбы.

Девушка говорила за них обоих. ‘ Здесь все, кроме Мертвого Глаза. Это значит, что у тебя нет глазного яблока?

Он не бушевал. Не упомянул с едким сарказмом о состоянии ее платья или платья Дэвиса. Он кивнул.

‘ Мы наблюдали за берегом реки, ’ сказала она спокойно, без всякого торжества. ‘ Вот почему мы так чертовски долго задержались. Объяснение длится вечно. … На сегодня хватит, невменяемый идиот, бормочущий, как говорит Люк, об охотниках и мести, отвел нас к берегу реки. К черту его кодовый вызов, Джонни там, и цель номер два, Рувим Вайсберг. Мы увидели их и поспешили обратно.

Ему показалось, хотя при таком слабом освещении он не мог быть уверен, что она улыбнулась. Он поблагодарил ее.

‘ Ну, это то, чего ты ждал? Наш идиот свалил, но мы можем тебя провести.

Позволил ли он облегчению промелькнуть на своем лице? Нет.

‘ Хорошо. Давайте выдвигаться, - сказал Лоусон.

‘ Они ушли, Джонни. Рувим Вайсберг присел рядом с ним на корточки.

- У кого есть, сэр?

- Все они, ублюдки.

- Мистер Голдманн ушел, сэр?

‘ Все они. Я пошел туда, где был он и где был Михаил. Они ушли.

- Да, сэр.

‘ Меня предали, Джонни, как предали мою бабушку. Это место предательства.

- Зачем им это делать, сэр?

- Это место для предателей, Джонни.

И вспыхнул свет.

Каррик вскочил. Его ноги поскользнулись на блестящей грязи. Он обрел равновесие. Он встал.

Это было ниже по течению от них. Примерно в двухстах метрах вдоль дальнего берега от точки напротив. Четыре короткие вспышки, затем все погасло.

- Фонарь у вас, сэр, или у них?

‘ У Голдманна был фонарик. Свинья. Он уходит в бетон. Сначала я душу его, потом бетон. Я...

- У вас есть зажигалка, сэр.

‘ Ты правильно мыслишь, Джонни. Хорошо.

Он почувствовал движение рядом с собой, затем услышал щелчок. Пламя зажигалки было зажато в руках Рувима Вайсберга, и Каррик помог ему защитить ее.

Снова наступила темнота. Она была позади них и перед ними, но лунный свет на воде рассеивал темноту. Каррик вернулся и вскарабкался по берегу туда, где стояла лодка. Он бросил в нее моток веревки. На конце веревки висело устройство – он гордился им, – которое он смастерил за последний час. Это была отломанная ветка толщиной в два дюйма, и из нее торчала более тонкая ветка, которую он сломал в шести дюймах от главного стебля. Перевернутая ветка была привязана бечевкой к веревке. Он сделал крюк. Он снова увидел свет. Он двигался так медленно, но прошел вдоль дальнего берега и вверх по течению, вдвое сократив расстояние до точки на другом берегу от них. Реувену Вайсбергу пришлось защищать пламя зажигалки, а ветер с реки погасил его.

Каррик взялся за нос лодки. Он поднял ее с того места, где она стояла, прислонившись к стволам берез. Он направил лодку вниз по крутому берегу и потерял над ней контроль. Она врезалась ему в голени, и боль усилилась. Он остановил ее скользящее падение. Он продвигался вниз, шаг за шагом, к ватерлинии. Потребовалась целая вечность. В ушах у него стоял рокот реки, и теперь его рев казался ему громче, пронзительнее. Он подвел лодку к краю.

Задний конец ушел в воду. Он держал его там – если бы не он, оно соскользнуло бы вниз, и его унесли.

- Ты со мной, Джонни?

- Да, сэр.

‘ Не предадут меня? Разве они не предатели? Все предатели. Слова прозвучали со слюной на выдохе.

- Не буду, сэр.

Он снова увидел свет, четыре вспышки. Это было на другом берегу реки от них. Теперь звонил Рувим Вайсберг, но Каррик ничего не понял. Сквозь рев воды в этом узком месте донесся хриплый ответ, затем сдавленный кашель, но достаточно близко, чтобы Кэррик мог его отчетливо расслышать. Второй крик Рувена Вайсберга, инструкция. Каррик взял веревку с самодельным крюком, который он сделал, и отдал ее. Не знал, можно ли забросить веревку достаточно далеко. Он загнал лодку поглубже в воду, уцепился за нее и увидел, как Реувен Вайсберг сделал пируэт, перебрасывая веревку через воду к дальним деревьям, и увидел, как она вытянулась змеей. Усилием воли. … Еще один крик с дальнего берега, и веревка натянулась. Он проверил это, и Рувим Вайсберг проверил.

Мгновение. Рувим Вайсберг протянул руку, схватил Каррика за шею, обнял и поцеловал. Они были в лодке. Затем их спустили на воду.

Глава 20

16 Апреля 2008 г.

Каррик вцепился в веревку, высоко подняв руки над головой и вцепившись в нее ладонями. Если бы его хватка ослабла, когда они оттолкнулись, или когда они были на середине реки, или в тот момент, когда передняя часть лодки ударилась о дальний берег, они бы погибли. Он принял на себя вес лодки. Стоявший перед ним Рувим Вайсберг был слишком низкорослым, чтобы держаться обеими руками за канат и упираться ногами в борта. Он использовал веревку, как это делают дети на игровой площадке для приключений, взявшись за руки и раскачиваясь, отчаянно пытаясь удержаться ногами в лодке и направлять ее. Хуже всего было, когда ствол дерева – возможно, футов тридцати в длину – ударился о задний конец, когда они были уже за серединой ручья, но там, где течение было более сильным. Лодка покачнулась от удара, но удержалась на ногах.

Они цеплялись за затонувшие ветви, им пришлось подтягиваться на веревке, чтобы продраться сквозь них, и они выбрались на берег.

Вайсберг убежал. Каррик ощупью нашел корень дерева и потянул за него, чтобы проверить его прочность, затем использовал веревку, прикрепленную к лодке, чтобы пришвартоваться – сделал это одной рукой, затем отпустил веревку и взмыл вверх.

Он услышал: "Держись поближе ко мне, Джонни".

- Да, сэр.

- У тебя есть оружие? - спросил я.

- Да, сэр.

- Будь с ними осторожен.

- Да, сэр.

- Опасные и отчаявшиеся эти люди, к тому же воры.

- Да, сэр.

Они поднялись по берегу, сначала Рувен Вайсберг, затем Каррик. Он стоял на четвереньках, барахтаясь в грязи, когда добрался до верха. Ветки хлестали его по лицу. Он пополз вперед, и тут чья-то нога, невидимая в черной темноте под ковром из веток и высоких сорняков, ударила его в подбородок. Он не окликнул.

Он выбрался на берег, и зажегся фонарик.

Каррик моргнул. На мгновение он был ослеплен. Ему показалось, что это происходит менее чем в пятнадцати футах перед ним. Он зажмурился, чтобы не видеть яркого света. Балка затряслась, как будто рука, державшая ее, не могла удержаться на месте. Из-за фонаря раздался сильный кашель, от которого балка затряслась еще сильнее. Он услышал, как ему задали вопрос, и Рувим Вайсберг ответил на него. Луч был опущен.

Где он был? Где он раньше не бывал. Почему он там оказался? Он понятия не имел. Кто он такой? Он не знал.

Он увидел их. Каждый держался рукой за молодое деревце и использовал его как опору. Вспыхнувший луч факела осветил их достаточно. Двое стариков. Два старика со щетиной и грязью на лицах. Два старика в измазанной грязью, рваной одежде. Двое стариков, и один задыхался, в то время как другой согнулся пополам от кашля. Он увидел, что один, пониже ростом, потерял ботинок. Его носок был промокшим и порванным, и кровь просачивалась в грязь вокруг него; это был другой человек, который кашлял и не мог выплюнуть то, что застряло у него в легких. Он думал, что они будут молодыми, агрессивными и спортивными, такими же, как Виктор и Михаил, у них будут такие же ровные, тонкие светлые волосы и гладкая кожа, а … Между ними была канистра.

Тогда он понял, что двое стариков протащили его через всю страну, чтобы встретиться на рандеву. Каррик подумал, что на той стороне реки было бы то же самое, что и на том, через что они прошли, миновав лагерь Собибор, чтобы добраться до Буга. Канистра уже опустилась в грязь, и ее веса хватило, чтобы вокруг ее основания образовалась лужа. Луч фонаря дрожал, потому что рука более высокого человека дрожала. Кэррик считал, что они оба были на грани срыва.

Это было похоже на танец, но артисты были измотаны и неуклюжи.

Реувен Вайсберг подошел к канистре и потянулся к одному из боковых ремней.

Тот, что повыше, державший факел, второй рукой оттянул его назад.

Тот, что пониже ростом, встал между Рувимом Вайсбергом и канистрой.

Разгорелся спор. Рувим Вайсберг тихо сказал Каррику, что им нужны деньги. Где они? Каррику сказали, что денег не будет, пока содержимое не будет проверено. Разве они не знали, что им не заплатят денег за доставку? Ему сказали, что не имеет значения, во что они верили: они получат деньги при подтверждении. Они были двумя стариками, а не мафией. Они не могли сражаться с Реувеном Вайсбергом, и Каррик не видел оружия. По их лицам он понял, что они пришли, ожидая, что им заплатят. Он мог видеть фрагменты надписей, нанесенных по трафарету, черным по оливково-зеленому, на брезентовую крышку контейнера. Голоса стали громче, но Каррик отвернулся.

Он спустился обратно по берегу к воде.

Он достал из кармана носовой платок, смочил его и почувствовал, как холодная вода стекает по руке.

Каррик выбрался на берег и направился обратно к ним. Спор разгорелся вокруг него. Старики не смогли его выиграть. Каждая была бы сломана, как ломается спичка после использования. Он протолкнулся мимо того, кто блокировал Рувена Вайсберга, наклонился перед канистрой, тщательно вытер и увидел буквы и цифры. Он не умел читать кириллицу. Он счистил грязь с холста. Для него было очевидно, что буквы и цифры обозначали номер партии, или серийный номер, или обозначали тип оружия. Два старика прошли через ад, во многих его оттенках, чтобы донести эту штуку до Жука. Реувен Вайсберг приехал из Берлина, а Йозеф Гольдманн приехал из мягкого комфорта Лондона, чтобы забрать его, но Гольдманн, Михаил и Виктор отказались, как будто эта вещь была слишком большой, слишком опасной … Он увидел их. Они столпились в длинной каюте катера. Они заарканили его и загнали в угол, а затем жестоко эксплуатировали. Не сделал бы этого ради мешка с гранатами, не стал бы рисковать им ради барабана автоматов Калашникова, РПГ или даже "Стингера" класса "земля-воздух". Каррик поднял голову.

Он был рядом с тем, у кого не было ботинка. Он увидел лицо, его усталость и отчаяние. Он вмешался в спор. - Сколько они получают?

Удивлен смелостью его требования ответа. ‘ Что? Не твое дело.

-Сколько? - спросил я.

‘ Они получают миллион американцев, когда это подтверждается. Это хорошая цена, но не ваше дело.

- Да, сэр.

Он знал, какого это размера, чего стоят два старика, тащившие канистру к реке Буг, что оружие стоимостью в миллион американцев может сделать с городом. Каррик опустил голову, и спор возобновился.

‘ Нам никогда не говорили. Я не был, Игорь не был.

- Если бы Олег знал, и я, и Олег, мы бы никогда не пришли.

- Ты мошенница.

‘ Это обман. Нам сказали, что нам заплатят.

Моленков вел. Он не испытывал страха, что удивило его самого. ‘Мы сделали все так, как обещали. Мы пришли, мы принесли это. Нам обещали, что нам заплатят, когда мы доставим товар. Мы доставили товар. У вас нет чести? Неужели ваше слово ничего не значит?"

В нем проснулась прежняя чувствительность. Перед ним стоял приземистый маленький ублюдок в старой кожаной куртке, царь мафии. Он подумал о том, каково было бы этой свинье, если бы он носил свою форму и находился в своем кабинете, обладал властью и влиянием, которые поддерживают высокопоставленного политического офицера. Он попытался изобразить того, кем он когда-то был. Ублюдок, свинья, никак не отреагировал. Луч фонарика ударил мужчине в лицо. Рядом с ним Яшкин что-то невнятно бормотал. Легко, но со злым умыслом он пнул Яшкина в лодыжку. Последовало еще больше разговоров о ‘новой жизни’, о ‘солнечном свете" и о "будущем", поэтому Моленков пнул Яшкина еще раз, посильнее, и этого оказалось достаточно, чтобы он замолчал. Он не испытывал страха, особенно после того, что они пережили – травму на границе, избиение ворами, изнурительное тащение канистры через лес, – но у него был взгляд на реальность. Так много ученых, главных техников и выдающихся инженеров в Арзамасе-16 были евреями, а в других секретных городах, где их было меньше, комплекс назывался – носил насмешливое название - ‘Египет". Он никогда не мог прочесть их; они были отдельными, обособленными и отчужденными.

Еврей из мафии выслушал его, затем щелкнул пальцами. ‘Это пойдет на проверку. Если это то, что вы говорите, это будет оплачено. Вам сообщат адрес банка и номер счета. Это будет на Кипре. Мое слово так же крепко, как моя рука.

Конец. Что он мог сделать? Конец. Могли ли они с Яшкиным побороться за обладание им и вернуть его обратно? Это был момент, когда закончился сон. Свет факела показал силу еврея, мускулистость его плеч и огромные руки. Другой мужчина маячил у него за спиной, но не вмешивался и наблюдал, наблюдал, но когда свет упал на его лицо, оно было бесстрастным.

Моленков сделал этот жест. Он достал бумажник, посветил на него фонариком, показал, что он пуст, и положил его обратно. Затем он засунул руки в карманы брюк и вытащил внутренности, чтобы показать, что в них находится: промокший носовой платок, кольцо с ключами, несколько монет, которые почти ничего не стоили. Он пытался бороться, но безуспешно. Он умолял. Их ограбили. У них не было денег. В машине не было топлива. Он представлял себе, что это будут крупные люди, у каждого из которых будет половина миллиона американских долларов, и каждый сможет купить вид на море. У них ничего не было.

Еврей достал из заднего кармана пачку банкнот, отделил несколько и раздал их, как будто это была благотворительная акция. Моленков взял то, что ему предложили, и скрыл гнев. Еврей махнул человеку, стоявшему позади него, чтобы тот вышел вперед. Каждый взял удерживающий ремень, и они повернулись спиной. Они прошли мимо того места, где крюк был надежно закреплен среди зарослей берез, прошли под веревкой, которая тянулась над водой, и спустились к своей лодке.

Он почувствовал, почти привязанность к этой чертовой штуковине. Они несли ее легко, как будто вес был незначительным. Он держал на ней фонарик. Его подняли в лодку. Не было ни рукопожатия, ни объятий, ни поцелуя. Они ушли, а с ними и мечта. Его подняли в лодку.

- Ты можешь обойтись без обуви, Яшкин?

‘ Я могу, ’ сказал Яшкин. Его голос прозвучал как шепот на фоне рева затопленного "Буга". "Возможно, через неделю нам сообщат, что деньги поступили".

‘Я хочу домой", - сказал Моленков. "Возможно, они нам скажут".

Ни один из них не оглянулся, когда они сделали свои первые шаги в темноту леса.

В нескольких футах от берега Лоусон стоял выпрямившись, высокий и гордый. Рядом с ним был Мертвый Глаз, который прижимал винтовку к плечу и чей правый глаз был прикован к отверстию прицела с усилителем изображения. Мертвый Глаз прокомментировал ему это шепотом. Лоусону это сейчас было не нужно. Все, что ему требовалось знать, это то, что на борт был поднят предмет высотой примерно по пояс и толщиной с крепкое туловище. Лодка и две фигуры казались темным пятном на фоне серебра воды. Позади него раздавались тихие голоса. Он мог представить себе ожидающий его триумф. Возможно, и он будет чертовски упорно бороться, чтобы добиться этого, снять с этой штуковины оболочку – после того, как специалисты очистят ее от загрязнений, – и пронести ее обратно по коридорам VBX и показать им в отделе нераспространения, затем поднять ее на лифте, бросить на пол кабинета Петтигрю и выпить с ним. Да, он позволил себе роскошь воображения.

Скорее они. Черная фигура его агента, его цели, их лодки и груза медленно продвигалась к основному течению реки. Веревка, привязанная к корню дерева, была рядом с ним и дрожала от напряжения. Он вернулся к более непосредственному воображению. Двое мужчин выпрямились в этом маленьком потрепанном суденышке и потащились через него, держась за веревку. Теперь он мог видеть, как белая вода отхлынула от формы и отравила чистоту серебра. Ему показалось, что каждый мускул в их телах был напряжен от усилий, с которыми они держались за веревку и перебрасывали лодку через реку.

-Как у них дела? - спросил я.

- Пока у них все хорошо, мистер Лоусон.

‘ Никаких недоразумений, Мертвый глаз. Цель выходит на берег, на нее натыкаются и забирают.

- Конечно, мистер Лоусон.

"Если он будет драться, он мертв".

- Да, мистер Лоусон.

Всегда сожаление, не бывает жизни без сожаления. Он пожалел, что Клиппера не было рядом. Клиппер Рид, возможно, получил бы от этого немалое удовольствие. Он подумал, что они прошли почти половину пути, и ветер завывал о том, как натянута веревка. Когда она взбрыкнула, Лоусон увидел, что тот или иной из них переходит из рук в руки и тянет сильнее, чтобы двигаться против течения. Это был бы триумф, его оправдание.

Веревка обожгла ладони Каррика. Ему показалось, что его руки медленно, неумолимо отрывают от плеч. Ему пришлось больше напрягаться, потому что он был выше Реувена Вайсберга.

Он был доверенным лицом, которому рассказали историю о лагере уничтожения и о побеге из этого места. Был избранным человеком Рувена Вайсберга, когда другие крысы сбежали. Был телохранителем Йозефа Гольдманна, отмывателя денег. Джонни Каррик также был офицером 10-го Управления по борьбе с тяжкими преступлениями и принес присягу. Его колени были зажаты на оружии огромной убойной силы. Он вынул пистолет Махарова из блинчатой кобуры, ухватился одной рукой за веревку, повернулся и позвал Рувена Вайсберга, чтобы тот присмотрел за ним. Лунного света было достаточно. Он поднял пистолет так, чтобы его было видно. Он помахал им перед глазами Рувима Вайсберга, в нескольких дюймах от них. Он бросил ее, и белые брызги отскочили от серебристой поверхности, взметнулись вверх и исчезли. Снова обе руки были на веревке, и он подтащил лодку ближе к черной стене, которая была берегом. Ему показалось, что он увидел на фоне деревьев стоящего человека, но не мог бы поклясться в этом; ему показалось, что он увидел, как лунный свет на мгновение блеснул на металле, на стволе винтовки. Это было ядерное оружие, и оно содрало с него кожу.

- Вы меня слышите? - крикнул Каррик.

‘ Зачем ты это делаешь? Почему? Я слышу тебя.

‘Я - ложь, живу один и действую один. Время для правды".

-Что? -спросиля

"Ношение пистолета было ложью".

-Ты несешь чушь.

‘Правда гласит, что я офицер полиции. Я полицейский, прикомандированный к разведывательному управлению. Я нацелился на Йозефа Гольдманна для уголовного расследования. Я пришел сюда, чтобы жить во лжи, чтобы предать тебя.

‘ Не ты, Джонни– не ты? Ему показалось, что он услышал агонию, как будто раздался крик, похожий на крик сов, на скрежет ветвей во время шторма. ‘ Не ты? Скажи мне, не ты?"

Они находились в средней точке, где нагрузка на руки, плечи, бедра и колени была наибольшей. Лодку тряхнуло, и ее развернуло наполовину. Большое бревно ударилось о берег, казалось, зацепило его, наполнило водой и освободилось. Он подтягивал лодку ближе к берегу, ярд за ярдом.

‘ Это правда. Когда мы доберемся туда, тебя арестуют. Там есть люди, которые выследили тебя. Я приведу тебя к ним, Рувим Вайсберг. Если бы не оружие, этого бы не случилось, но оружие там. Место будет оцеплено, и там будет оружие. Сэр, я понимаю насчет лагеря и сожалею.

Крик прорезал ночь, перекрыл рев "Жука". Реувен Вайсберг взвизгнул: ‘Мы им ничего не должны. Все было предательством. Офицер ехал на лошади рядом с ними и сказал, что их отправят на восток. Это было предательство. Офицер в белом халате притворился врачом, когда вел их в камеры смертников, и выдал свою невиновность. Казалось, что человек пришел от Бога и вывел их из лагеря, а затем бросил их и предал доверие. Ребенок нашел их и предал своему отцу. Никто никому ничего не должен за то, что было сделано".

Я провел в лесу две недели и питался только гниющими ягодами, жевал коренья и пил дождевую воду из луж. Я был глубоко в лесу и никого не слышал и не видел. Я не побежал, потому что спал. Меня нашли люди из партизанского отряда. Они были евреями из группы "Дети", и их лидером был Йехиэль Гринспен. Когда они разбудили меня, я сначала подумал, что это польские христиане, и попытался с ними бороться. Их было слишком много, а я был слишком слаб. Они отвели меня обратно в свой лагерь, далеко в Парчевском лесу.

Когда мы подошли к месту, где стояли часовые, они назвали пароль. Это было ‘Амча", пароль нашего народа, когда он сражался с сирийцами две тысячи лет назад. Я узнал, что он сохранился и использовался на протяжении всей истории евреями в бегах. Я узнал также, что их главным врагом были бойцы Армии Крайовой. Они сказали, что больше беглецов было убито Армией Крайовой, чем немцами.

Я жил с ними.

Я стал бойцом вместе с ними.

Я убивал вместе с ними и добывал пищу вместе с ними.

Это были люди, которым я доверял, но не другие мужчина или женщина.

Ребенок рос во мне.

Мой сын родился 22 июля с опозданием на две недели. Боль при родах была сильнее всего, что я когда-либо испытывала. Я назвала его Якобом, так звали командира нашего подразделения. В тот же день, когда я родила, мы услышали звуки артиллерийской и танковой стрельбы. Шум боя доносился снаружи, где мы находились, в самой густой и отдаленной части леса, но все же в шести часах ходьбы от того места, где раньше находился лагерь.

Я не мог пойти. Пошли другие.

На следующий день после того, как Красная Армия прошла Собибор и продвинулась к Хелму, ХаСку, Савину и Цикову, патруль китайских партизан отправился выяснить, что произошло в лагере, установить контакт с тыловым эшелоном Красной Армии и попросить еды.

Они ушли на рассвете и вернулись долгим вечером, еще до поздних сумерек. Они не встречали русских, но видели бойцов Армии Крайовой, расхаживающих по улицам Сучавы и Окунинки. Они прятались от них. Один из них сел рядом со мной и рассказал о том, что он обнаружил в лагере смерти Собибор. Он сказал, что там было много поляков.

Здесь были крестьяне с ферм, работники лесного хозяйства и женщины из Осовы и Косиня. Были владельцы магазинов из Влодавы, а некоторые привезли с собой семьи. Все они были поляками-католиками. С собой они привезли брошенные снаряды и минометные мины, которые были оставлены немцами при отступлении от реки Буг, и они привезли очень небольшое количество динамита из карьера, требовалось совсем небольшое количество, несколько граммов, и запальный шнур. Пока я кормила грудью своего ребенка, он рассказал мне о том, что видел из-за деревьев.

Через несколько часов после побега немцы расстреляли всех пленных, которые не сбежали, расстреляли всех раненых и всех тех, кого поймали в лесу. Их расстреляли в одежде над ямой, и их тела упали в нее. Немцы засыпали яму.

Затем лагерь был закрыт, заброшен, разрушен и сделан похожим на ферму. Хижины были снесены. В Собибор были доставлены рабочие бригады, которые засыпали в яму еще больше грунта и выровняли землю. К следующему лету было невозможно узнать, где находилась яма, в которой было похоронено около четырехсот евреев.

Те пришедшие люди, которых он видел, не знали, где находятся тела.

Пока он прятался, люди закапывали снаряды и бомбы, добавив небольшое количество динамита для усиления взрыва, и поджигали запальные шнуры. Они взрывали снаряды и бомбы, затем искали в воронках тела евреев.

Когда они находили трупы, гниющие, смердящие, они срывали с них одежду и искали золото и драгоценности, которые могли быть вшиты в них. Они верили, эти люди, что у всех евреев были деньги и ценности. И они искали зубы в челюстях мертвых.

Даже мертвые в Собиборе были преданы.

Ты никогда не должен забывать о предательстве своего народа, своей крови. Ты никому ничего не должен - ни мужчине, ни женщине, ни ребенку.

После Собибора мягкость умерла, а вместе с ней любовь и доброта.

"Боже мой, Боже мой, почему Ты оставил меня?

"Слушай, о Израиль, Господа Бога нашего, Господь един".

Запомни, что я тебе сказал, дорогой Рувим. Запомни это хорошенько.

Лодка дернулась, закачалась.

Реувен Вайсберг повис на веревке и нанес удар ногой в позвоночник человека, которого он считал верным.

Сквозь грохот воды и завывание ветра он услышал щелчок металла о металл. Она неслась к нему над тем, что осталось от реки, которую предстояло пересечь, и он знал, что оружие было наготове. Теперь прицел будет направлен на него, а перекрестие - на его грудь.

Он хотел нанести точный удар с максимальной отдачей и наибольшей неожиданностью.

Этот ублюдок ухватился за веревку, схватил ее и поплыл по течению. Лодку тряхнуло, и очертания предмета заскользили в трюмной воде по доскам, уперлись ему в ноги, и он не смог нанести второй удар.

В чем состоял план Реувена Вайсберга на тот момент? Его не было. Его жизнь и власть были построены на двойном фундаменте, который возник в результате тщательного планирования. Ярость поглотила его.

Они были в двадцати метрах от черноты дальнего берега. Теперь он висел, держась одной рукой за веревку, а другой тянулся к горлу Джонни Каррика. Если он найдет горло человека, который предал его, он сломает шейные кости, раздавит и сломает их. Он почувствовал плоть, но не смог крепко ухватиться.

Лодку тряхнуло, речная вода хлынула в нее и окатила груз.

Чья-то рука попыталась освободить его, но не смогла.

Лоусон прошипел ему на ухо: ‘Стреляй, черт бы тебя побрал. Убери его".

В прицеле перекрестие отражалось от двух пастельных фигур размытого зеленого цвета, которые находились на фоне более резкого зеленого цвета газонной травы после дождя. Но очертания слились. Мертвому Глазу показалось, что лодка застряла там, в реке, но сила течения изо всех сил пыталась вырвать ее на свободу, и белая вода бушевала вокруг нее. Он был там не для того, чтобы любоваться красивыми картинками кильватерного следа, оставляемого лодкой, или видеть балетный танец фигур, этих очертаний. Да, безопасность была отключена. Да, рычаг был на "холостом ходу", а не автоматический. Да, указательный палец его правой руки был снят с предохранителя и лежал на спусковом крючке. Да, он лежал там мягко, без нажима. Нет, у него не было чертовой цели. Что усложняло задачу, так это следить за фигурами, позади и перед которыми была вода, потому что лунный свет отражался от поверхности и вспыхивал.

- Не могу их разделить.

- Ты должен убрать Вайсберга.

Это было старое правило для стрелков. Вышестоящий начальник не мог приказать ему стрелять. Его решение. Ни один мужчина, каким бы старшим он ни был, не принимал решения за него. Его палец оставался на спусковом крючке, и давление не было оказано. Они были вместе. Фигуры были единым целым, извивающимся и движущимся, вздымающимся и дрожащим, но неразделимым.

- Ради Бога, Мертвый Глаз, сделай это.

"Отвали..." - запоздало подумалось "... сэр".

В Дэдайе нарастало напряжение. Они были сцеплены, и вода отражалась, портя качество обзора. Он сдержался. Внутри прицела, с перекрестием, находился дальномер, и цифры показывали цифру 30. Дальность стрельбы тридцать метров. Напряжение усилилось. Он думал, что это борьба за жизнь. Его разум помутился, он не должен был этого делать, и он увидел, как мужчина быстро, со скоростью крысы, пересек тротуар – шесть дней назад – и, казалось, почувствовал его тяжесть в тот момент, когда он выпустил два холостых патрона. Он услышал, как девушка, которую Лоусон называл "маленькой кукушкой", пробормотала, что если их мужчина зайдет в воду, он пропал. Мне не нужно было об этом говорить, я сам это знал.

Он не мог справиться со стрессом.

Мертвый Глаз ждал, пока отделятся головы, а не тела. Судя по тому, что он увидел, он подумал, что в лодку попала вода. Каждый из них держался одной рукой за канат, а другой дрался, и он видел каждый нанесенный удар и каждый размашистый пинок. Он сильно прислонился к молодому деревцу, используя его в качестве опоры, и перекрестие прицела заколебалось у них на головах. На таком расстоянии, с увеличением усилителя изображения, он мог видеть половину оскаленного лица своей цели. Нужно было все это чертово лицо.

Получил это, сжал, пошел на это.

Мертвоглазый почувствовал, как отдача сжала его плечевой сустав.

Они вздрогнули. Они пригнулись. Любой человек, у которого над головой просвистела бы высокоскоростная пуля, вздрогнул бы и пригнулся. Обе руки оторвались от веревки.

Чертовски промахнулся. Когда он в последний раз промахивался? Всегда лучший результат на дальности. Не понял. Промахнулся.

Веревка, лишенная веса, подпрыгнула, казалось, замерцала и задрожала, затем ослабла.

На мгновение они обрели равновесие, но ненадолго.

Две секунды, или три. Веревка была теперь высоко над ними. Любому из мужчин, чтобы снова ухватиться за веревку, пришлось бы вытянуть руку и остаться беззащитным. Если бы Каррик сделал это, протянул руку к веревке, его живот и голова были бы открыты ... и шанс был упущен. Река унесла лодку.

Реувен Вайсберг снова бросился на него. Пальцы выкололи ему глаза, а колено врезалось в живот. Каррик ахнул. Они катились.

Они были потеряны, ушли, и он знал это. Он сопротивлялся, должен был. Должен был освободиться, и вода захлестнула его, и он почувствовал ее у своих ног. Они вошли внутрь.

Все еще сопротивляясь, руки теперь на его одежде. Голова Рувена Вайсберга была в нескольких дюймах от головы Каррика, и с нее брызнула вода. Каррик не мог бы сказать, откуда у него взялись силы. Пальцы нашли глаза Реувена Вайсберга. Тихий сдавленный вздох боли. Каррик был свободен. Огромное течение тянуло, а подводное течение засасывало его.

Он больше не мог видеть ни Реувена Вайсберга, ни лодку, ни то, что перевозила лодка.

В спину ему вонзилась ветка, Он схватился за нее, но ей не хватило плавучести, чтобы удержаться на ногах. Вода захлестнула его.

Тьма сомкнулась над ним.

‘ Кто входит? Лоусон повернулся к ним.

Припев: ‘Пустая трата времени. Не умею плавать, никогда не умел. Кровавое самоубийство. В этом нет ничего живого".

Он не узнавал голоса. Они казались четкими. В нем бушевал калейдоскоп образов и мыслей. Он был Богом, пережитком Старых добрых времен. Извини и все такое, Клипер, но я переступаю черту. Лоусон сбросил свои хорошие ботинки и расстегнул молнию навощенного пальто. Он подумал о реке Шпрее, об агенте, которого звали Фоксглав, и о большой открытой воде у Обербаумбрюкке, и о себе, ожидающем на холоде, притопывая, чтобы согреть ноги. Он ослабил галстук, прошел вперед в одних носках, соскользнул с откоса. Забавно, но никто не попытался его остановить. Если бы они были, он бы их оттолкнул. Казалось, я вижу прожекторы и слышу грохот выстрелов, пулеметные очереди из трех- или четырех патронов с трассирующими. Один из них пользовался фонариком, и он заиграл над поверхностью воды и зацепился за ветку. Возможно, там была макушка головы, но она двигалась слишком быстро, чтобы он мог сфокусироваться и удержать ее. И Фоксглав закричал - пронзительный призыв о помощи. Затем в его трубе образовалась дыра, и она потеряла плавучесть. Он не видел Фоксглав целую минуту, прежде чем тело запуталось в одной из сетей, протянутых вниз по реке. Он жил с этим так чертовски долго и делал вид, что все, что случилось с агентом, было частью игры – большее благо от большего числа. Боже, Клипер, чертовски холодно...Вода доходила ему до колен, и водоворот у берега увлек его в поток. Затем его ноги потеряли контакт со дном. Он начал плавать, используя комбинацию гребка брассом и гребком по-собачьи, которой научился в школе.

Он ориентировался по крикам у себя за спиной и по направлению, в котором был направлен луч факела. Возможно, он увидел всплывшую голову, и то, что было перед ним, могло быть дном маленькой лодки или еще одним из тех несчастных деревьев, плывущих вниз по реке.

Я помню, что ты сказал, Клипер. "Потерялся агент, иди поищи другого’. Хороший совет. И ты сказал: "Стань ближе и сентиментальнее к агенту, и ты станешь бесполезным’. Это то, кто я есть, Клиппер, чертовски бесполезный. То, что он принял за дно лодки, на самом деле было бревном, и когда волна поднесла его ближе к тому, что могло быть головой, луч фонаря показал спущенный футбольный мяч.

Он был вне досягаемости луча факела. Они побежали бы вдоль берега, чтобы опередить его и снова осветить реку. Они это сделают.

Я чертовски устала и замерзла.

Ты ушел, когда был впереди, Клиппер. Лучшее, что ты мог сделать. … Но, хех, Клиппер, это было там, это приближалось. Больше нет. Они не могут отнять это у ...

Вода была отвратительной на вкус. Она попала ему в глаза, в нос и в уши. Каждый раз, когда он пытался выплюнуть это, в рот Лоусону попадало все больше воды от Насекомых.

Он считал себя свободным.

Он верил, что проклятие снято.

Собака терпеливо сидела на полу и наблюдала за ним. Тадеуш Комиссии взобрался на сиденье деревянного стула и потянулся к петле. Он не чувствовал страха. Чувство вины было смыто, и могила останется нетронутой.

Ворона сказала: ‘Пора. Мы уходим".

- Что могло случиться? - спросил Сак. - Почему они не пришли?

‘ Ты думаешь, сражаться легко? Иди домой. Забудь, что ты когда-либо был здесь. Сотри из своей памяти образ моего лица. Не задавай вопросов, и ты будешь в безопасности. Расскажи об этом, и ты умрешь. Они не пришли, но борьба продолжается.

Две машины отъехали от места для пикника на Люнебургер-Хайде. Один направлялся в Гамбург, и первым утренним рейсом школьный лаборант возвращался домой в Уэст-Мидлендс, Великобритания. Другой был бы доставлен в Кельн, и по пути устройство для испытания переносного ядерного оружия на наличие подтвержденного тяжелого плутония было бы выброшено в мусорное ведро. До наступления следующего вечера сделка, тщательно и секретно подготовленная с банкиром изхавалдара, будет аннулирована. Журавли манили бы этого человека, и яростное солнце Персидского залива освещало бы его.

И позже ...

ЛОУСОН, Кристофер (бывший сотрудник дипломатической службы), утонул в результате несчастного случая на лодке, находясь за границей. 61 год. Любимого мужа Лавинии и отца Гарри. Всем, кто его знал, будет очень не хватать. Похороны частные, но пожертвования могут быть сделаны в Фонд английского наследия (Фонд восстановления церкви). Затем последует поминальная служба.

Был летний день, приятно теплый. Он счел необходимым быть там. Билетер сказал ему, что церковь находилась между Клэпем-роуд и Ламбет-роуд и имела отношение к зданию VBX building. Это было не только уместно, но и удобно, поскольку находилось самое большее в пяти минутах ходьбы от этого ужасного здания из зеленого, кремового и тонированного стекла. Он опоздал и втиснулся на скамью в самом конце, но его заметили, и он услышал легкий шепот, пробежавший по нефу. На него смотрели и опознали, указывая пальцами. На столе перед алтарем стояла фотография человека – он так и не узнал его имени, пока ему не вручили орден панихиды, – который затащил его на каботажную лодку, и рядом с ней горела свеча. Служба началась со странного штриха: зазвонил мобильный телефон, и его мелодия была "Deutschland Über Alles", и раздался взрыв смеха, которого он не понял. Затем было обращение от большого кота и чтение молодым человеком, которого он принял за сына Лоусона. Прозвучали два гимна – ‘Я клянусь Тебе, Моя Страна" и "Удивительная благодать’, – краткие молитвы, и всего через полчаса они вышли из церкви на солнечный свет. В соседнем зале должны были быть бутерброды и напитки, но люди, казалось, неохотно заходили туда и толпились вокруг. Тут он понял, что образовались две беспорядочные очереди. Один ждал, чтобы пожать руку вдове и ее сыну, но второй был рядом с ним. Казалось, что его очередь ждала важного человека, который растопит лед.

Этот человек пришел. ‘ Вы Джонни Каррик. Я Петтигрю, режиссер. Большинству присутствующих пришлось бы глотать желчь на протяжении всего процесса. Кристофера Лоусона искренне ненавидело подавляющее большинство его коллег, но не я. Без него этот город или другой был бы в страшной опасности. За несколько часов до смерти он разговаривал со мной по телефону и превозносил тебя до небес. Я буду скучать по нему, не то что другие. В любом случае, отличная работа. "Стог сена" был одной из наших лучших попыток. Ты не видел его в воде, не так ли? Нет, я не думал, что ты видел. Надо торопиться.

Он узнал следующего в очереди, молодого человека, который был с Лоусоном на катере и которого он видел под стеной старого квартала Варшавы, крепко обнимающего Кэти Дженнингс.

‘ Я Люк Дэвис. Когда ты добрался до берега, именно я вытащил тебя из этой чертовой реки. Извини и все такое по поводу другой стороны медали. Я полагаю, ты понял, что мы с Кэти вместе, и ее перевели из того подразделения, в котором ты был. Я думаю, что это то, что происходит в стрессовой ситуации – знаете, для нас это был стресс. В любом случае, желаю удачи. Полагаю, в конце концов, это был хороший результат. Не то чтобы для вас это имело значение, но благодаря этому меня повысили. Берегите себя.

У следующего в очереди были спутанные волосы и жизнерадостная улыбка.

‘ Мне поручили промыть твою грудную клетку, вывести всю канализационную воду из твоих легких. Помнишь психолога, Психиатра? Вы последовали моему совету, проконсультировались? Это очень важно для тех, кто был подвержен синдрому, как вы. А вы?"

Он покачал головой. Да, он помнил, как его вытащили на берег и били в грудь, а потом бросили, пока они прочесывали берег реки. Он заглянул мужчине через плечо, как это делают люди на вечеринках, когда ищут более интересного гостя. Он был вознагражден.

Здравствуйте, я Джайлс Банэм. В тот вечер я руководил кризисным отделом, и мне не хватало людей, потому что мы на самом деле не верили, что это реально. В любом случае … Послушайте, это конфиденциально, служебная тайна и прочая чушь, но вы имеете право знать. Йозеф Голдманн быстро вернулся в Лондон, а затем быстро смылся. Мы думаем, что он в Израиле, и ходят слухи, что его семья ненавидит это, и что он бросил довольно значительный куш правительству, и они предоставят ему гражданство и защиту. Головорезы, двое из них, оказались на северном Кипре и обучают местных жителей технике безопасности. Экстрадиция оттуда не осуществляется. Рувен Вайсберг выбрался из реки и вернулся в Берлин. Есть запись с камер видеонаблюдения, на которой он запечатлен в своей квартире, заходящим внутрь и все еще выглядящим как полутонувший грызун. Он пробыл там полчаса и вышел со своей бабушкой – странно, но все, что у них было, - это обычная ручная кладь и что-то похожее на фотографию, завернутую в газету. Должно быть, это было что-то важное. Было сообщение, что они объявились в Молдове, и еще одно, в котором говорилось, что их убежищем был Парагвай, но у нас нет подтверждения. О двух стариках, которых вы встретили на противоположном берегу Буга, мы ничего не слышали. Самое хорошее во всем этом то, что, когда нас это устроит, мы передадим очищенную часть досье в ФСБ, просто чтобы вызвать некоторое острое замешательство. Все они – Вайсберг, Голдманн и thugs – проведут остаток своих дней, оглядываясь через плечо и чертовски осторожно выбирая, что они пьют и едят. Мы оставим их ненадолго в их новых домах, а затем окажем некоторое цивилизованное давление. Я ожидаю, что они обратятся и будут предоставлены ответы на наши вопросы. Нам не хватает сведений о том, кто был покупателем, кому в конечном итоге было бы продано устройство, но мы добьемся этого, поверьте мне ".

Он вспомнил их всех. Он видел враждебность Виктора, злобу Михаила. Он слышал уважение и благодарность Йозефа и Эстер Гольдманн. Он мог почувствовать медвежьи объятия, предшествующие гневу, и теплоту Рувена Вайсберга. Он мог представить картину с изображением деревьев в лесу. Вперед вышел пожилой мужчина с жидкими седыми волосами, которым позволили отрасти сверх меры опрятности.

Рад познакомиться с вами, мистер Каррик. У меня нет имени, во всяком случае, того, которое вам нужно. В тихом уголке я занимаюсь анализом угроз. Этой весной в центральной Украине выпало много осадков, поймы поднялись, берега рек вышли из берегов, но всевозможный ил и нечистоты разнесло по основным артериям. Судя по вашему описанию, мы думаем, что это оружие было из серии RA, переносное для человека и датировано семидесятыми годами - небольшое, но дающее полезный заряд, достаточный, чтобы разрушить сердце городского массива, глубоко закопанный командный пункт или ракетную шахту, разрушить стратегический мост – и мы также думаем, что оно упало в реку Буг, его разбросало по руслу, а затем зацепило. Вероятно, в течение часа все было засыпано и хорошо зарыто к следующему утру. К концу недели здесь должно было быть четыре или пять футов навоза. Вероятность того, что взрыв продолжится вниз по течению и в конечном итоге попадет в Вислу или даже в Балтийское море, по нашим оценкам, невелика. Лучшее место для него - похороненное и забытое. Само по себе оно взорваться не могло. Для приведения в действие потребовался бы прекурсор, коммерческий или военный динамит. Затем он заразил бы центр города, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Париж, Берлин или, что наиболее вероятно, Лондон. Один из этих городов, забрызганный плутонием, был бы отравлен навсегда. Ни один населенный пункт не смог бы пережить такую атаку. Итак, на этот раз мы победили, но в сложном мире мы должны побеждать каждый раз. Рад был познакомиться с вами.

Он не видел его раньше ни в церкви, ни в саду между дверью и уличными воротами. Он был согнут, его вес опирался на две больничные палки, и одежда свободно болталась на нем. Должно быть, когда-то он был крупным мужчиной, но теперь усох.

Не буду вас задерживать, молодой человек. Мне сказали, что вы отлично поработали, не только по долгу службы. … Эти парни ненавидели его до глубины души, потому что он был приверженцем деталей и обязательств и плохо ладил с идиотами. Все эти парни, чертовы лицемеры, и заламывали руки … Они рассказали мне немного о том, что произошло – я вам завидую. Я очень сильно завидую вам за то, что вы были там и сделали это хорошо. Он лучше там, где он, чем там, где я. Дом престарелых в Делрей-Бич во Флориде - это своего рода ад. Не буду вас задерживать. … Всегда в Делрей-Бич, всегда на Анджело-драйв, всегда возле Дома престарелых Корпус-Кристи, приходи ко мне, и мы пойдем выпить пива. Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр.

Молодая женщина протянула руку. ‘ Меня зовут Элисон, и я из толпы на другом берегу реки. Никто не хотел приходить, потому что мистера Лоусона ненавидели, поэтому я взял билет. Я пришел не из-за него, я хотел встретиться с тобой. Думаю, я должен перед вами извиниться, мистер Каррик, очень извиниться.

- А ты знаешь?

‘ Я поддерживаю связь между нашей компанией и их коллегами. Мы помогали с предысторией в самом начале, и ваше имя всплыло в качестве сотрудника Goldmann. Затем наши компьютеры выдали, что ты был забавным – Национальная страховка и водительские права были подделаны. Наше оборудование может это сделать. Я сказал мистеру Лоусону, что ты работал под прикрытием, SCD10. Я втянул тебя в это. Разве это не стоит извинений?

- Может быть, а может, и нет.

- Вы уже почти закончили? - спросил я

‘ Отпуск окончен, и я должен вернуться в свой офис. Первый раз возвращаюсь туда после того, как … Да, я мог бы закончить здесь.

- Собираешься прогуляться по мосту?

-Звучит заманчиво.

В очереди стоял человек, которого он ударил ногой в пах на городской мостовой, и трое других, которые были на берегах Буга. Он прошел мимо них, как будто их не существовало, и направился вверх по боковой улочке, ведущей к мосту.

Солнце светило ему в спину и грело лицо. Он снял пальто и перекинул его через плечо. Он не думал, что нуждается в извинениях. Он рассказал ей, Элисон, когда они шли по мосту через реку, о лесу из берез и сосен и о месте, где было устроено восстание. Он рассказал о разрушенном лагере, о том, как заборы и сторожевые вышки, минные поля и бараки были зарыты и спрятаны, и о темноте под деревьями, об отчаянии, которое все еще жило, и о ненависти. Он говорил не о событиях в Стоге Сена, а о тропинке под названием "Дорога на небеса", которая пролегала между недавно посаженными соснами, и о дощатых домах, которые когда-то были "Ласточкиным гнездом" и "Веселой блошкой", и о большом холме, образовавшемся из сожженных тел.

Каррик сказал: ‘Если вы не были там и не слышали историй, невозможно понять настоящее. Это о лагере, убийствах там и побеге. То, что произошло, уходит корнями в прошлое. Итак, я возвращаюсь к работе. Я забываю об этом. Я забываю, где я был, и с кем я был, и каким человеком я стал. Я должен. Я был там и думал, что я шел и бежал с ними".

Они были в конце моста. Тут он понял, что она держит его за руку, и его щеки были мокрыми.

- С тобой все будет в порядке?

‘ Со мной все будет в порядке. Этого никогда не было. Мне не нужны твои извинения. Она отпустила его руку и пошла направо, вдоль набережной, к зданию Box 500. Каррик моргнул, вытер лицо рукавом и широким шагом направился к своему офису в Пимлико. Он уничтожил лица, которые всплывали в его памяти. Лучше всего верить, что этого никогда не было.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Бомба замедленного действия: Триллер

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/bombazamedlennogodejstwijatriller.shtml

Создан: 26/06/2026, изменен: 26/06/2026, 943k

Роман: Детектив, Приключения