# Чёрт возьми, это очень серьёзное дело!

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Чёрт возьми, это очень серьёзное дело!

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/chertwozxmietoochenxserxeznoedelo.shtml

Создан: 26/06/2026, изменен: 26/06/2026, 991k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

Пролог

Он ждал, когда появится его цель.

Для Бутта это не проблема. Те немногие, кто хорошо его знал, говорили, что он был наделен почти безграничным терпением. У него не было тикающих движений, он не облизывал губы, чтобы увлажнить их, не чесал воображаемую родинку на щеке, не ерошил волосы. Он сидел на заднем сиденье автомобиля-салона с удобной обивкой и делил сиденье с офицером сестринской службы Швеции. Они и предоставленный им эскорт наслаждались кофе на улице, ведущей к площади Корнхамнсторг. Бут слушал, как офицер рассказывал ему о сыне, который поступил в церемониальную гвардию Королевского дворца в дальнем конце Старого города, и проявлял вежливый интерес, когда пришло сообщение. Они сбежали, не закончив рассказ.

Парковочные места для их машины и машины сопровождения были перегорожены пластиковыми столбами. Водитель задвинул их на место. У Boot не было претензий к подготовке, и у них был адекватный обзор главного входа в банк. На тротуаре у входа, скрестив ноги и сжимая в руке пластиковый стаканчик, сидел бродяга. Он был хорошо укутан от резкого ветра, дувшего с воды и порывами бившего в квадратную стену. На нем были два грязных анорака и пара толстых перчаток, колени были укрыты одеялом. Несколькими минутами ранее он прижал запястье ко рту и прошептал в микрофон, спрятанный в его часах, чтобы предупредить их о прибытии цели.

Бут не выказывал ни малейших признаков напряжения, ни возбуждения, ни предвкушения. Но кровь забурлила в его жилах, и дыхание немного участилось. Он изучил фотографии с камер наблюдения, предоставленные шведами, поэтому у него в голове была картинка его цели. Но когда картинка оживала, его всегда охватывала дрожь эмоций.

Банк располагался на привлекательной площади. Осенний ветер продувал тротуары, и центральная статуя блестела. Шведский офицер сказал ему, что бронзовое изображение человека, сидящего на корточках с арбалетом в натуральную величину, принадлежит Энгельбректу Энгельбректссону, возглавившему крестьянское восстание шесть веков назад. Губы Бута скривились. У него не было ни времени, ни сочувствия к политическим агитаторам.

Потягивая воду из бутылки, Бут размышлял о том, что самые вкусные блюда всегда получаются неожиданными. Он усвоил это, всю жизнь занимаясь шпионажем. Если бы он заговорил, то мог бы сказать: ‘Самые лучшие - это те, на которые ты ничего не планируешь, они просто выскакивают из-за угла и падают тебе на колени’. ?Этот, под кодовым названием Шляпная булавка, материализовался без предупреждения. Сидя в машине и помалкивая, Бут не мог бы сказать, куда его поведут и какую выгоду можно извлечь из русского парня. Швед рядом с ним жевал незажженную трубку. Водитель, маленький и задиристый, закурил "Голуаз" и выпустил дым между губ кораллового цвета, его было достаточно, чтобы скрыть надпись "Не курить" на приборной панели. Мужчина рядом с ней и перед Бутсом звякнул наручниками, которые он извлек из кармана. Буту сказали, что в двух предыдущих случаях, когда Хэтпин ходил в банк, он появлялся оттуда в течение двадцати минут. Двигатель работал на холостом ходу.

Бродяга поднял голову, понимая, что нужно привлечь больше доноров, бросить в мензурку побольше крон. Они были готовы. В банк вошла женщина с груженой коляской. Шведский офицер подтолкнул Бута локтем. Они были удовлетворены тем, что за шляпной булавкойне было хвоста. Подъем будет быстрым и без драм. Дым от водителя клубился вокруг носа Бута, и на верхней части его спины, под воротником, могла собраться капелька пота. Бут прилетел в Стокгольм накануне вечером, забронировал номер в Старом городском отеле по тарифу, превышающему обычные надбавки за обслуживание, но горничная, которая вела его дела в VBX, заявила – "клянусь сердцем и надеюсь умереть", – что свободных номеров дешевле нет: хорошая женщина, Горничная и часть лояльной команды, которая поддерживала Бута. Но до тех пор, пока цель не окажется рядом с ним и он не выдвинет соответствующее предложение, он не будет знать, оправдан ли его оптимизм.

Это был погашенный долг. Шведская служба была в долгу перед Vauxhall Bridge Cross и, возможно, также хотела, чтобы их британские коллеги взяли на себя ответственность за дело, которое могло навредить их российскому соседу. Список жалоб увеличился– военные угрозы в виде вторжений подводных лодок в территориальные воды; вторжение истребителей-бомбардировщиков в воздушное пространство; активизация шпионской деятельности; многочисленные взломы шведских сайтов коммунальных служб, спонсируемые государством; и отмывание денег организованных преступных группировок, базирующихся в Санкт-Петербурге, через шведские банки. Как сказал офицер, встречая Бута в аэропорту: "Мы думаем, что даем вам шанс причинить им вред. Даст Бог, это будет хорошо направленный удар по яйцам’. Отмывание денег послужило толчком к их действиям. УХэтпина недавно был открыт счет в этом отделении известного стокгольмского банка. Деньги переводились электронным способом, но его, казалось, тянуло туда каждый месяц разговаривать с инвестиционным консультантом. Его поймали, сигнал был отправлен в Лондон. Предзнаменования были хорошими. Он должен был быть хорошим, иначе Бутсу – с его стажем офицера времен холодной войны, который снова стал актуальным, когда отношения охладились и он взял на себя новые, более весомые обязанности, – не дали бы такого шанса.

Швед ухмыльнулся и тихо сказал на ухо Буту: ‘Друг, я хочу спросить тебя кое о чем очень личном. Ты меня извини. Надеюсь, это не дерзость. Что такое “Boot”, как это называется? Мы ищем это, мы не можем найти ничего с таким названием. Я даже обратился к одному из наших звездных переводчиков, в ответ он пожал плечами, но ничего не ответил. Почему тебя назвали в честь тяжелого ботинка? Прости меня. Это мистер Бутс, или это Бутс и что-то в этом роде, и...

Буту не нужно было ничего объяснять. Бродяга отреагировал, рваный и грязный рукав оказался рядом с его заросшим щетиной лицом, запястье - у рта. Бут увидел цель.

Два шага в сторону. Пауза. Сканирование, которое охватывало тротуар от итальянской траттории слева от него, через статую агитатора и до переулка справа от него, через припаркованные машины и через мост. Широко раскрытые глаза выражали всю вину кошки, которая была на готовке, нервничала и ничего не видела.

Бут путешествовал не по прихоти или наудачу. То, что дело о Шляпной булавке попало к нему на стол, отфильтрованное Горничной, указывало на перспективу возврата потраченного им времени. За его плечами была карьера, которая была скорее достойной, чем исключительной. Не было ни одного момента, когда другие на его этаже VBX сказали бы: ‘Без сомнения, это был звездный час Бутса’. Но Шляпная булавка может стать, просто может стать, уловом всей его жизни.

Цель, казалось, была удовлетворена, повернула налево, перешагнула через волочащееся одеяло бродяги и направилась прочь. Машина была на ходу, сигарета затушена, кандалы лязгнули, дыхание шведа со свистом вырывалось из трубки. Бут сидел во весь рост, пространство между ними было пустым и готовым.

Бут не стал бы участвовать в насилии, мог бы санкционировать его, но не стал бы марать собственные руки. Но факт оставался фактом – громким и ясным – у него был доступ к большим ресурсам, и опасность, стоявшая перед ним, также была "громкой и ясной". Результаты были ожидаемыми, и он был человеком, которому Большой Босс доверял.

В шведских отчетах цель была идентифицирована как Никки.

Незначительная, едва ли сравнимая с впечатляющей цифрой, на которой процветала репутация Бутса как куратора агентов. В его лице не было румянца, бледность молодого человека, работающего за занавесками, жалюзи или в подвалах. Тонкий пушок волос на щеках. Единственный блеск на его коже - от мучившей ее угревой сыпи. Вогнутая грудь и узкие округлые плечи, на которых свободно висела одежда. Куртка была дешевой, джинсы выцветшими, а кроссовки неплотно зашнурованы. Он направился прочь от статуи замученного борца за свободу к причалам, откуда отходили паромы на острова. Было трудно сопоставить эту жалкую цифру с кем-то, кто несет ответственность за кражу валюты на сумму 412 000 фунтов стерлингов, плюс-минус несколько пенсов, из банка в глубине какого-то жалкого форпоста, построенного сталинистами к востоку от Урала. Кто-то, кто взломал предположительно защищенные аккаунты и вымыл деньги с них, переведя добычу в воображаемое безопасное убежище - счет в известном шведском банке на площади Корнхамнсторг. Юноша с таким описанием, в такой одежде, с таким достатком мог добиться успеха только в избранной профессии: хакер в преступной группировке – и при этом уязвимый. Значительным талантом в арсенале Бутса было умение использовать "уязвимое место".

Объект шел на большой скорости и не оглядывался. Резервная машина обогнала их и обогнала мальчика. Двери открылись, и двое мужчин и женщина, казалось, перегородили тротуар. Машина Бута оказалась почти на одном уровне с ним. Мальчика держали, он был слишком потрясен, чтобы сопротивляться или кричать. Шведский офицер был снаружи, держал мальчика за воротник. Его макушка была прикрыта, и он оказался внутри. На мгновение голова мальчика оказалась на коленях Бута, затем она резко выпрямилась, и офицер снова оказался внутри. На тонких запястьях мальчика защелкнулись наручники, и они ускорили шаг.

Мальчик начал говорить, бормоча что-то на своем родном языке. Мог бы подумать, что жестокая внезапность его поимки - дело рук Федеральной службы безопасности и считал себя вне их досягаемости в безопасном, утонченном Стокгольме. Когда слова "съежившись" полились потоком, он начал дрожать. Бутс ударил его по лицу. Несильно, но достаточно, чтобы он замолчал. По своему многолетнему опыту Бут полагал, что важны только первые слова. Он говорил тихо, его голос был едва громче шепота. Водитель кашлянул, когда она закурила очередную сигарету. В отчетах говорилось, что мальчик говорил по-английски, когда имел дело в банке, и свободно.

‘ Очень приятно познакомиться с тобой, Никки. Мы думаем, что это станет началом самых плодотворных отношений. Тебе нужно успеть на рейс обратно в Санкт-Петербург, и самолет ждать не будет. Считай нас друзьями. Давай проясним, где мы все находимся, Никки. Без недоразумений. Вы решили взломать и обокрасть банк в вашей собственной юрисдикции. Я бы назвал это жадностью, Никки, и я бы также назвал это глупостью, и я бы сказал, что жадность и глупость в совокупности приводят к серьезной ошибке. Никки, последствия такой “ошибки” не следует игнорировать. Последствиями могли бы стать звонки в ФСБ, прямо в большой блок на Литейной площади – и я бы позвонил сам - и вам предстоял бы очень трудный допрос, очень трудные несколько лет – исправления, много лет – в исправительно-трудовой колонии строгого режима. Они избили бы тебя до полусмерти, а затем отправили бы в лагеря. Ты все это понимаешь, Никки. Прекрасно взламывать зарубежные банки, кредитные союзы и все такое прочее, и все они подбадривают вас, но взломайте один из ваших собственных, и люди сильно разозлятся. Пока все в порядке?

Швед держал мальчика, грудь его содрогалась, глаза слезились, и Буту показалось, что он вот-вот намочит штаны. Он улыбнулся. Однажды он слышал, как Горничная сказала Даффу в приемной, что улыбка Бута была такой, какую палач приберег бы для клиента, прося его вести себя разумно по пути из камеры на виселицу. Тонкогубая улыбка, глаза-буравчики. Сумма, украденная из банка, попала в российские СМИ и соответствовала размеру счета здесь. Довольно справедливый предел.

Или мы можем вести бизнес вместе. Будьте друзьями, коллегами. Вы увидите, что мы всегда искренне благодарны друзьям, коллегам, которые сотрудничают изо всех сил. Мы могли бы даже – в награду за хорошее поведение – пригласить вас в Лондон. За то, что мы друзья, коллеги, Никки, приходится платить. . . Ты рассказываешь нам все, что мы хотим знать, все о мире, в котором ты живешь. Твой выбор, Никки. Или мне позвонить на Литейную площадь? У меня есть номер. Ты можешь не доехать до лагерей, Никки. Они могли убить тебя до этого. Твой выбор.

А потом? Были установлены несколько основных правил, даты будущих встреч, детали того, что требовалось от Hatpin: имена, адреса, куда хакеры отправлялись для новых лазеек и атак, а также отношения в сфере работы, спонсируемой государством.

Кивок шведу, щелчок пальцами, и водитель сбавил скорость, съезжая к обочине. Бут не пожал рукуХэтпина, не сделал никакого жеста доверия, и улыбка на этот раз лишь мелькнула. Машина остановилась. Наручники были сняты. Швед оказался на тротуаре. Он сунул руку внутрь, схватил Никки за куртку, оттащил его в сторону и отшвырнул от двери. Споткнулся, пошатнулся, восстановил равновесие, и женщина чуть не опрокинулась, пронося мимо него пакеты с покупками, и он исчез. Короткий бег широкими шагами. То, что сделало бы любое дикое существо, загнанное в угол, ожидающее поимки, а затем знающее освобождение. Бут смотрел, как он исчезает в переулке, который вел в Старый город, прочь от широкой улицы, где находились паромные терминалы. Он использовал кнут и пряник, и, как это всегда бывало, угроза боли достигла его цели.

Швед поднес зажигалку к мундштуку трубки. - Все прошло хорошо?

Бут пожал плечами. ‘ Время покажет, оно всегда показывает. Я думаю, что он неплохая добыча, это мое мнение, чего бы оно ни стоило. Мы выдоим его досуха. Он приведет нас к “атрибуции”. У меня хорошее предчувствие. Я верю, что он принесет нам пользу. Если это будет ближе к “ответному удару”, то я счастлив, как свинья в дерьме ... Но мы не убежим, пока не научимся ходить ... Мы узнаем достаточно скоро ".

- Мне было почти жаль его.

Бут поморщился. ‘ По моему опыту, никогда не стоит выказывать сочувствие. Обращайся с ним на расстоянии вытянутой руки, малышка Никки, ничем ему не обязана.

Глава 1

Первая волна была прощупывающей атакой, выискивающей слабые места. Они увидели это и отбросили их назад.

Первые лучи солнца теперь были у них за спиной и били прямо в лицо второй волне – серьезному штурму. Мерка окружала его маленькая армия: десять мальчиков и две девочки сидели на корточках или на коленях в укрытии за стенами из мешков с песком, стреляя через огневые щели. Повторяющийся грохот пулемета отдавался в ушах.

Линия старта ‘плохих парней’ проходила примерно в 150 ярдах к западу от их холма. Некоторые бежали спринтом и были высокими; некоторые низко согнулись и почти ползли. Среди шума выстрелов и взрывов гранат и ракет, запускаемых с плеча, были отчетливые крики мальчиков, двигавшихся к ним. Один упал, и они пошли дальше; другой упал, и они прижались ближе. Их могло быть человек пятьдесят. По крайней мере, трое или четверо были в жилетах, начиненных взрывчаткой. Целью остальных было бы обеспечить достаточный прикрывающий огонь, позволяющий им подобраться к мешкам с песком, затем скатиться с них в главный бункер или коммуникационные траншеи, чтобы взорвать динамитные шашки. Если бы один из них достиг этого и продолжил свой путь, экспресс-службу, в Рай, то Мерк и его армия были бы ошеломлены, ранены. Если им повезет, им тут же перережут горло, а если нет, то их схватят и постигнет участь, о которой не стоит и думать. Они были среди проволоки, и дважды срабатывали противопехотные мины, и извергались части тел, но они продолжали двигаться, и брешь сокращалась, и иногда он мог видеть лица и кричащие открытые рты, а несколько раз ему удавалось разглядеть мертвые и тусклые глаза.

Они должны были знать его. За его голову была назначена награда в размере не менее 150 000 долларов. За эту выплату они не торопились бы с его отправкой, и это сделало бы одно из лучших видео. Но если бы их захватили, никто из них не выжил бы. Никакие условности здесь не в счет. Все они будут сражаться и в конце вытащат чеку из гранаты, которую все они носили привязанной к груди, – и женщины станут большим призом.

Но его судьба и его ценность были не на первом месте в сознании Мерка.

Удержание должности имело для него значение. Он был Наемником, которого называли Merc как сокращение от получения денег за выбранную им профессию, за то, что он наемник. Денег было немного, но они поступили на счет в банке маленького городка в зеленой Англии. У одного из его мальчиков был большой пулемет, а одна из девочек закрепила ремень, держа его не слишком натянутым, не слишком расслабленным, и заправила его. У Мерка был АК, и ему стоило только протянуть руку за спину, как бегуну, принимающему эстафетную палочку, и он чувствовал, как ему в ладонь шлепается свежий магазин. Мальчик, производивший погрузку, получил ранение в бедро во время первого обследования в тот день, когда свет был тускло-серым и не было возможности эвакуироваться. Никто из маленькой армии Мерка не мог пощадить раненого человека, чтобы спуститься с холма, поэтому мальчик остался и был полезен, перезаряжая патроны в магазины.

Трупы были распластаны на проволоке, намотанной как бритва, рядом с позицией, в то время как живые размахивали руками и ногами и пытались вырваться из пут, выли или плакали, но безуспешно.

Другая девушка подумала бы, что простое ношение пояса унижает ее как бойца. Она была Чинаром, и у нее была хорошая рука для метания гранат. Мерк присматривал за ней и не должен был относиться к ней иначе, чем к остальным под его командованием, но он относился, и если их взгляды встречались, она свирепо смотрела на него и разрывала контакт.

Они подошли ближе. Под проволокой и среди мин были небольшие участки мертвой земли, и когда атакующие достигли их, они смогли перевести дух, возродить свою веру и прийти снова. Справа от поля зрения Мерка стоял крупный мужчина, у него был сильный голос, в одной руке он держал винтовку, а на нагрудном ремне висел гранатомет РПГ. Для Мерка было необычно промахиваться. Он всегда стрелял одиночными и никогда не держал пистолет на автомате для распыления. Но здоровяк был очарован. У него была всклокоченная темная борода, он был одет в комбинезон цвета древесного угля, а сила его голоса, казалось, подталкивала других вперед. Если здоровяк перелезал через бруствер и попадал в траншею или появлялся у затопленного входа в бункер, то Мерк и его люди погибали. Территория, которую они занимали, называлась высотой 425 на военных картах, которые командование использовало в Эрбиле. Это была кульминация захвата территории, с трудом удерживаемой казначеями Merc, курдами, и была скорее символом, чем местом стратегического значения. Merc не отдаст ее. Могли бы сделать. Могли бы позвонить по радио, могли бы сказать, что они устали, сделали свое дело.

Прогремел голос здоровяка, и через несколько мгновений они придут снова и попробуют пробежать последние сорок-пятьдесят ярдов. Некоторые бросались на проволоку, а другие подходили и прыгали на них, наступая ботинками на поясницу или шею и используя тела как ступеньки. Он трижды выстрелил в здоровяка и каждый раз промахивался. В последний раз его пуля отскочила в сторону, ударившись о чугунный столб, к которому была прикреплена проволока.

Мог бы позвонить по радио, не делать запрос, а сделать заявление. ‘Хватит, хватит, возвращаемся". Либо это место будет покинуто, либо им на смену придет свежее ополчение. Возможно, это дало бы Командованию возможность произвести ротацию или решить, что высота 425 не стоила боли и постоянного потока потерь. Не сделал этого. Вместо этого воспользовался радио, чтобы вызвать поддержку с воздуха, и ему сказали, что приоритеты будут оценены. Знал, что ‘приоритеты’ означают продвижение к югу от города Мосул дальше по линии фронта. Все его отряды, такие маленькие и незначительные, были идиотами. Самым большим дураком был он сам. Идиоты во главе с дураком. Ни у кого из них не хватило духу повернуться к позиции спиной и под покровом темноты выползти, оставить ее. За последний месяц девять человек были убиты, защищая ее, и четырнадцать получили ранения. Полковник, отвечающий за сектор, отказался увеличить их численность, и авиаударов не было. Маленькая частная война. То же самое на другой стороне, и их мертвецы, раздувшиеся от нескольких дней пребывания на солнце, воняли и гнили. В то утро к ним присоединились другие. У них не хватило духу, ни у кого из них, и меньше всего у девушек, которые кормили ленту и бросали гранаты, выйти из окопов и позволить другим занять их место, или позволить мужчинам с холма поднять свой черный флаг над бункером. Развратное, безумное упрямство. "Мерс" мог бы обойтись авиаударами, мог бы обойтись непосредственной артиллерийской поддержкой, но не зарегистрировался в качестве приоритета.

Он ждал. Они все ждали. Они слышали крики, которые угрожали им, взывали к Богу, который вознаградит мученичество. Интенсивность стрельбы ослабла. Возможно, у них есть еще минута до следующего броска на их позиции. Солнечный свет был ясен позади них, земля была хорошо освещена, и яркость играла на скрученной проволоке и отражалась от лезвий бритв. Легче бороться, чем ждать.

Некоторые называли его Наемником, потому что ему платили за то, чтобы он сражался. Другие дали ему это имя из-за большой любви в его жизни. Внутри бункера, рядом с рацией, ящиками с патронами, гранатами и дымовыми шашками, лежал его рюкзак "Берген". Под вонючими носками и грязными трусами была пачка залихватских журналов. В них отражалась его мечта. Автомобили Mercedes Benz. Когда на линии фронта было тихо, не часто, он сидел с ними, рассказывал своей армии о качествах бренда и о том, какой из них он купит. Когда? Когда-нибудь. Когда было "когда-нибудь"? Пожатие плечами. Красивые машины, отполированные и надушенные, с кожаной обивкой, и оцененные в американских долларах, или в евро, или в фунтах стерлингов. Мечта.

Крики нарастали. Он пробормотал, что мальчикам и двум девочкам следует держаться стойко, ждать, не стрелять, пока у них не появятся цели, и подождать еще немного. У Мерка не было ранга, который учитывался на высоте 425. К нему не обращались с подобострастием младших. Его слову следовали, и его инструкции выполнялись, потому что каждый из них, мальчики и девочки, сражавшиеся бок о бок с ним, понимали, что его слово подкреплено не чем иным, как их благополучием. Они знали, что, если они решат отступить, он не пойдет с ними. Они остались, все они, и ждали следующей атаки. Парень, у которого было ранение в бедро, усердно работал, когда бой затих, и собрал хорошую стопку наполненных магазинов, а сумки для гранат были раздуты. Они верили в него, и это было бременем, которое нес Мерк. Его руки дрожали, и он сжал кулаки на рукоятке своего АК, и другие увидели бы только побелевшие костяшки его пальцев, а не дрожь.

Голоса становились все громче. Он ждал и знал, что скоро произойдет всплеск – и знал, что пройдет много времени до ‘когда-нибудь’, когда он сможет зайти в большой выставочный зал Mercedes рядом со своим банком со стопкой банкнот высокого достоинства в заднем кармане, совершить тест-драйв и ... Он смог говорить тихо, достаточно громко, чтобы его услышали только его мальчики и две девочки. Их доверие приводило его много ночей к тому, что он был близок к краху: его никогда не показывали. Он огляделся и уставился на Чинар, и ему не следовало заботиться о ее безопасности больше, чем о безопасности другой девочки и мальчиков – или больше, чем он заботился о своем собственном выживании ... Это не облегчило бы задачу плохим мальчикам, спрятавшимся в ямах под проволокой, требовать мешок долларов в качестве награды.

И они пришли. Больше не думал ни о чем, кроме патронов в магазине и того, где его сумка с гранатами, и какая часть его маленькой крепости была целью большого человека; и никакой артиллерии, чтобы поддержать их, и ни малейшего шанса на авиаудар, потому что они не были приоритетом. Движение и крики, и брызги приближающихся снарядов и гранат, описывающих дугу в воздухе, к ним и от них, и ожесточенный бой. Они без страха подошли к окопам. Он не мог бы сказать, наступит ли когда-нибудь это "когда-нибудь", и все ради небольшого холма, прыща на ландшафте, в остальном плоском и безликом, который ценят только те, кто этого хочет, и те, кто не откажется от него. Может быть, он выживет, а может быть, и нет. Стрельба, крики и взрывы оглушили его, и они приближались. Голос позади него дрожал от страха. Мерк потянулся за новым журналом.

‘ Мы сможем задержать их, Мерк? Сможем?

Он улыбнулся той улыбкой, которая заставляла людей доверять ему. В его руке была холодная обойма, затем его пальцы сжались в пальцах раненого. Он мог видеть движения, приближающиеся извивающиеся фигуры. Мерк понизил голос.

‘ Ну, мы должны, не так ли? Можем ли мы? Да, вероятно.

Боб назвал это "мозговым трестом", Гарри сказал, что это была "бурная" сессия, Лиэнн использовала это как время для размышлений "чистой воды", а Данк записал это в свой дневник как возможность "поиграть с грушей", "ничего не исключив из повестки дня".

Кричать им в лицо, заставляя каждого из них корчиться, было ‘спонсируемо государством’. Погоня за этим хвостом была ‘провенансом’: собирались улики, излагались на бумаге, совались под нос "Клиентам", на которых они работали. Их мобильные телефоны были заперты в обитом свинцом сейфе в вестибюле тремя этажами ниже, на единственном окне номера были задернуты шторы, булькала кофеварка. Название, под которым они работали, после того как эксцентричный человек по имени Бут поставил их на место, было ‘S-S / RussiaFed-CyberAttack / 2018’. В комнату просачивался шум уличного движения с улицы в лондонском районе Пимлико. Клиентам, как сказал Бут, нужна правда, без прикрас, без позолоты, которая затыкает им ноздри. Они были вместе уже шесть месяцев, встречаясь сначала раз в две недели, теперь чаще; они были важной темой повестки дня, и их отчеты поступали непосредственно на столы генеральных директоров агентств безопасности и разведки и в комитеты Кабинета министров, имеющие необходимый допуск. Они сообщали – каждый по–своему - о новой войне повышенной интенсивности. Войне, в которой не было победы.

Из Службы безопасности был Боб, лет двадцати с небольшим, с выдающейся академической степенью. Он сказал: ‘Сегодня это зона боевых действий. Силы нападения окружают нас со всех сторон, но великая и прекрасная гражданская масса, занятая зарабатыванием денег, чтобы платить мне зарплату, прячет голову в песок, не может справиться со сложностью вторжения. Никаких танков на наших лужайках, никаких истребителей в нашем воздушном пространстве, никаких коммандос, высаживающихся на берег где-либо между Скегнессом и Клактоном. Санкционированный правительством рейд с использованием сложного вредоносного ПО исключает необходимость применения вражеским режимом ядерного оружия и может нанести такой же ущерб. Наша проблема: они практически во всех отношениях лучше справляются с преодолением наших брандмауэров, чем мы с тем, чтобы остановить их своими защитными средствами. По мере того как мы расширяем наши “воздушные зазоры”, они все увереннее перескакивают через пустоты. Мы ясно видим опасности, но не ту реакцию, которую мы должны были бы предпринять, которая непрозрачна, затуманена. Кто-то сказал, что единственный свет в конце туннеля - это свет в поезде, который приближается к нам, и очень быстро. Это опасность, и мы бредем к ней во сне, и мы не можем предложить защиту".

Возле железнодорожного вокзала Воксхолл был брошен ботинок. Было промозглое ноябрьское утро, и легкий ветерок едва шевелил кучи опавших листьев, скопившихся в сточных канавах. В воздухе висел небольшой дождь, и, по прогнозу, он должен был усилиться ближе к утру.

Он весело помахал своему водителю и бодрой пружинистой походкой направился через широкую дорогу, не обращая внимания на пешеходный переход, потому что он находился слишком далеко от тротуара. Его путь к главным воротам привел его в центр транспортного потока. Вокруг него сновали легковые автомобили, фургоны и двухэтажный автобус. Несколько человек протрубили в рога, и он приветствовал их вежливо, но безразлично. Это была стандартная процедура, согласно которой любой офицер, прибывающий на автомобиле с водителем в VBX, использовал станцию в качестве пункта назначения, а не охраняемый и забаррикадированный вход в здание. У ворот стояли старые друзья, и он, не переставая улыбаться, стал искать свой пропуск. Он был среди массы сотрудников, многие из которых все еще были в лайкре после поездки на работу на велосипеде, а некоторые - в спортивной форме после пробежки трусцой, и половина девушек выглядела на четверть сонной. Старыми друзьями были Артур и Рой, они были одеты в темно-синюю форму под пуленепробиваемыми жилетами и держали в руках пистолеты-пулеметы "Хеклер" и "Кох", заряженные и взведенные, но с установленным предохранителем, а также газовые баллончики с перечным газом и электрошокеры. Некоторая фамильярность была допустима, и его настроение было достаточно хорошим, чтобы он подмигнул им, и он был вознагражден. Рой постучал указательным пальцем по корпусу своего оружия в знак подтверждения, и Артур наклонил голову, но лишь слегка. Он показал свою карточку и прошел мимо них.

Это была их третья встреча. У него был забронирован билет на последний рейс из Стокгольма, и сеанс подходил к концу. Казалось, ничего особенного не произойдет. Швед пошел отлить. Хэтпин наклонился вперед, словно осознавая, что он один на один с реальной властью, с тем, кто отдает приказы. У него было название улицы в индустриальном парке недалеко от аэропорта Санкт-Петербурга, описание двухэтажного склада и офисных помещений, из которых организованная преступная группировка вела свои дела, и некоторые личные данные. Хороший материал, но не захватывающий. Никки наклонилась вперед, как будто предполагая, что у шведов будут микрофоны, и взяла Бута за руку, мягко, но настойчиво дернув, и отвела его к окну, подальше от мебели, телефона и розетки, где должны были быть жучки, и прошептала ему на ухо несколько слов. Встреча. Собрание основных хакеров, которым платила группа, обсуждение цели и определение индивидуальных обязанностей, при этом присутствовал офицер ФСБ. Лучшие в своей области, качественные люди. Что-то большое, аппетитное. Бут спросил, когда проводилась последняя подобная встреча, и ему ответили, что во времена Никки такой встречи не было. Когда она состоится, встреча? Три дня. Три ночи. Его мысли лихорадочно работали. Он думал о встрече в мозговом центре тем утром, застряв в рутине и не выходя за пределы пузыря. Он подумал о семинаре, который должен был посетить в обеденное время, и о проблеме перемещения людей, передачи им снаряжения, набора персонала, организации логистики, получения разрешения и ...

‘ Это интересно, Никки. Весьма интересно. Можно было бы с этим поиграть. Полагаю, я был бы готов продемонстрировать некоторую искреннюю благодарность, если бы мы смогли довести это дело до конца ... ’ Его спросили, какова была бы ценность этой благодарности, и на мгновение его губы поджались, как будто это была всего лишь еще одна трудность, навалившаяся на его тачку. Бут тихо сказал: ‘С этим можно было бы справиться, Никки. Дайте мне заправочную станцию, кафе, парковку в супермаркете, где в четверг, перед началом собрания, мои люди встретились бы с вами". И ему дали супермаркет, и он написал название улицы на своей руке и время. Если бы он был один, то ударил бы кулаком по воздуху. Вместо этого он пробормотал: "Я человек слова, Никки, и произойдет то, о чем ты просишь".

Выпили на скорую руку кофе, и мальчика выгнали в ночь. Швед спросил его, насколько полезной была сессия, и Бут одарил его легкой, самоуничижительной усмешкой – еще одним фирменным знаком. ‘Может быть, это то, с чем я могу поиграть, а может и нет’. В его воображении были песочные часы, по которым бежал песок.

Пересекая атриум и направляясь к ряду лифтов, он представлял, какие остроты могли бы сказать друг другу Артур и Рой.

Артур: ‘Что случилось со старым Ботинком? Думаю, он перенес ногу прошлой ночью?"

Рой: ‘Никаких шансов. Скорее, он вернулся после Ватерлоо, и герцог приколол к нему медаль. Верность и долгая служба".

- Ошибаешься, Рой, потому что у него были с собой резиновые сапоги, когда он был там, а сейчас их нет.

‘ Справедливо, Артур. Тогда это шоу, которое он устраивает, и, судя по его виду, хорошее.

Бут всегда говорил, что эти два ветерана "парадных ворот" лучше, чем кто-либо другой в штате, представляют себе основные операции, которые проводит Служба, кто находится внизу, а кто поднимается по служебной лестнице, и кто с кем спит. Он поднялся на лифте на четвертый этаж, и коридор был перегорожен новыми офисными столами и стульями, обернутыми в защитную пластиковую пленку. Уместно, потому что Россия была расширяющимся миром и вернулась, почти, к уровням холодной войны - но не раньше времени. Он был привязан к Письменному Столу, но слабо; не подчинялся всем его дисциплинам, но мог использовать его ресурсы. Было назначено важное совещание, а не обычное дело, которое означало проблемы и боль, и едва хватало времени, чтобы почесать подмышку. Дафф, его девушка-мастер, уже была на месте, и горничная, которая управляла его офисом. Они посмотрели на него и, казалось, расспрашивали, и, когда за ним закрылась дверь, а его толстое пальто и фетровая шляпа висели на крючке, он сказал, что это было продуктивно.

‘ Раньше я оценивал это как хорошее. Когда мы закончили, я подумал, что это лучше, чем хорошо.

Горничная разложила на столе карту. Она охватывала верхнюю часть Балтийского моря и была разделена линией границы. Буту редко не хватало уверенности, и он ткнул пальцем в место в нескольких километрах к югу от береговой линии, где территории разделяла река, и ткнул снова. Он уронил сумку. Позже, когда работы становилось меньше, горничная разбиралась с содержимым, убирала то, что нужно было почистить, разглаживала то, что было помято, и возвращала сумку, только что наполненную, в запертый шкаф, где хранилось все необходимое – одежда, деньги, паспорта – для любой срочной экскурсии, которая наверняка состоится через несколько дней, если удастся сформулировать план и утвердить его. Так мало времени ...

Бут позвонил из аэропорта, пробираясь сквозь толчею в зале ожидания рано утром, и сказал, что ему нужно, и ему объяснили, где они были, что было устроено, куда они гонялись, и в какое время Большой Босс переставил свой ежедневник, и – хихиканье! – французов отменили. Он кивнул и ушел в свою маленькую комнату с видом на реку и капли дождя, стекающие по затемненному укрепленному стеклу. Он повесил куртку на спинку стула и почувствовал – совершенно внезапно – прилив усталости. В кабинете было пусто, если не считать его кресла, письменного стола и маленького столика, на котором в пепельнице из костяного фарфора лежал набор старинных вставных челюстей, протезов, которые когда-то были вершиной технологии. Единственным украшением на стене была гравюра в рамке с изображением головы герцога, торчащей из ботинка, - популярная карикатура на великого человека в момент его триумфа. Ничто не отвлекало Бута от его главного развлечения: посещения полей сражений в Бельгии и возможности пройтись там, где ходил великий человек. То, что он планировал, было, как сказал герцог об этой битве, "чертовски серьезным делом".

Самым старшим из них, жившим на третьем этаже "конспиративной квартиры" в Пимлико, в нескольких минутах ходьбы по мосту от южного берега Темзы и здания VBX, был Гарри. Его длинные волосы рассыпались по плечам и ниспадали на воротник; на нем был свитер, связанный его матерью. Под тридцать, считался авторитетом в вопросах киберразведки, был выбран Ботинком, ему дали зашифрованный инструктаж, затем отправили на работу. Он взял слово, не ожидая, что расскажет кому-либо из них то, чего они еще не знали, но все же чувствовал необходимость повторить очевидные и пройденные маршруты.

Он сказал: ‘Здесь, повсюду вокруг нас, находится критически важная инфраструктура. Начните с коммунальных служб. Обратитесь к любому из основных поставщиков электроэнергии, газа, воды. Их исследуют, выуживают фишинг? ДА. Можно ли отключить электросеть? ДА. Могут ли авиалайнеры быть выведены из строя, чтобы они не могли летать над населенными пунктами, которые не могут осветить свои дома, отапливать их или готовить в них еду, а также не могут спустить воду в своих туалетах, если только у них случайно не окажется бочки с дождевой водой? ДА. Происходит ли это? Да, каждый день. В американском городе отключается электричество, и десятки тысяч семей теряют сознание, а виноваты в этом штормы, перегрузки или какой-то незадачливый техник. Они никогда не признают, что иностранное правительство, недружественное со своими намерениями, просто хотело проверить навыки и умения своих пехотинцев, сценаристов-детишек. Атака в Скандинавии заставляет тысячи людей дрожать в темноте, и власти обвиняют в этом порыв ветра, поваливший дерево, которое упало на специальный трос, натянутый между опорами. Чушь собачья. Они сделали это и отправили сообщение, громкое и четкое, отправили первым классом, доставкой на следующий день. Почему они выступают против неадекватных контрмер наших сетей супермаркетов, внедряясь в машины, которые диктуют, какой продукт куда и когда поступать? Почему? Они могут испортить системы доставки, отключить программное обеспечение, и через три дня наши люди будут голодать. Еда - такая же часть критически важной инфраструктуры, как вода, и все остальное, что мы считаем само собой разумеющимся. Самое ужасное, что с каждым годом мы все больше полагаемся на Интернет, передаем ему новые функции. Но мы еще не научились уберегать его от хищников. Они загоняют нас в угол, мы проигрываем".

Подключив свой зашифрованный телефон, Дафф узнала имена. Русский язык, конечно. Знание местности - необходимость. Знакомство с требованиями и культурой имеет скрытое, существенное значение. Отрицание, принимаемое как должное. На отдельном листе бумаги перед ней, под наведенным карандашом, были написаны инициалы Gfh, но их оставили лежать, пока она искала мужчин, которые должны были стать пехотинцами. Она могла бы попросить об одолжении.

Она обращалась в литовские агентства, и к латышам, и к украинцам в Курске, и в болгарскую разведку. Одолжение могло быть оказано, потому что многие офицеры этих стран флиртовали с ней на протяжении многих лет и, возможно, предполагали, что после еще одной рюмки, еще одной доверительной и нескромной выходки, шуток и смеха она направится к дверям лифта своего отеля, а они последуют за ней и будут вознаграждены. У нее были поклонники, потому что она была ухоженной, с пышными формами лет тридцати пяти, у нее были красивые бутылочно-светлые волосы, собранные в конский хвост, бронзовая кожа на щеках и шее, и она держалась прямо. В течение последних семи лет Дафф – Дафна внутри здания, но не в стенах вотчины Бута – была его помощницей в вопросах "Поля". Администрация офиса оставалась под надежной охраной в руках Горничной.

Она смогла вырваться из поляков и устроилась на внешнюю станцию в Гданьске, которая отвечала за деликатные вопросы, возникающие внутри российского милитаризованного анклава Калининград. Ей назвали имена и контактные данные. В то утро в ее адрес могло быть выдвинуто обвинение в том, что она поставила телегу впереди лошади. Она бы ответила категорическим отрицанием, если бы кто-нибудь осмелился высказать такое предположение, и с добавлением веса непристойности. Бут держал свой член поднятым, и когда он был там, он мог пить молоко из вымени бесплодной козы, несомненно, от Большого Босса тремя этажами выше. Бежать, прежде чем она научилась ходить? Ни в коем случае. Под этими инициалами, Gfh, она написала имя: Мартин. Поляки не были скупы на похвалы. Если бы он был из верхнего отдела, они бы не раскрыли его личность; он был классифицирован как ‘адекватный’. Они отправили бы ей в электронном виде отредактированное досье на него и еще двоих. Самое большее, на что она могла надеяться, но главным уловом был мужчина, чьи инициалы она записала. Было приятно ощущать вихрь и азарт погони в тесном офисном помещении, где вершил суд Бут; и так редко это ощущалось.

Он задержался у ее плеча. Ее вопрос: "Добираешься?"

Его ответ: "Думаю, да".

Лиэнн выбрала тусклую, плохо сидящую одежду черного цвета. Ни косметики, ни украшений, ни лака на ногтях. Ее волосы были коротко подстрижены. Она работала в частном секторе, возглавляла подразделение реагирования на киберугрозы в крупно финансируемой бухгалтерской фирме. За год она зарабатывала, вероятно, больше, чем вместе взятые зарплаты трех мужчин, сидевших с ней в комнате Пимлико. Ее голос принадлежал Северному Уэльсу, о ее способностях ходили легенды в узком кругу тех, кому нужно было знать, и ей было двадцать четыре.

Линн сказала: ‘Давайте перестанем придуриваться к проблеме и расскажем об этом прямо клиенту. Они - Черная шляпа. Может быть, сегодня это Черная шляпа организованной преступности. Может быть, завтра это Черная шляпа, спонсируемая государством. Они взаимозаменяемы. Одни и те же люди в России – Москве, Санкт-Петербурге или любом другом дерьмовом городишке на задворках ниоткуда – ведут бизнес в обоих лагерях. Очень опытные, и часто они знают, как обходить наши каналы лучше, чем мы сами. Преступные нападения совершаются ради добычи, наличных денег. Они могут забрать активы с наших банковских счетов, с наших кредитных карт. Они обладают огромными ресурсами. Это не то же самое, что ограбление банка, наличие пары водителей для побега и ручного банкира для отмывания денег. Планирование, исследования, психологи, помогающие набирать нужный материал, пересекают международные границы, действуют более осторожно и скрытно, чем неуклюжие китайцы, и они представляют огромную опасность. Представьте себе большие жилые комплексы в любом северном городе Великобритании. Приближается день пособий, за исключением того, что банковские отделения, осуществляющие выплаты по социальному обеспечению, закрылись. Деньги нужны, чтобы мафия могла напиться, пострелять, прокормить себя, но денег нет – они пропали где-то между Владивостоком и Иркутском. Результатом стал бы акт гражданского неповиновения. Насилие на улицах, общество, у которого нет финансовых резервов, неспособность получить кредит, пустые карманы. Нет необходимости в танках, ударных самолетах и нервно-паралитическом газе. До краха осталось меньше недели. Россия, если руководство достаточно разозлится, может закрыть нас, заставить погрузиться во тьму. Что мы можем с этим поделать? Настало время апокалипсиса, и угроза усиливается. Организованная преступность в российском государстве разрешена, потому что это разрешают спецслужбы – сплоченная, сиамская работа. Извините и все такое, но это не повод для смеха. Нам нужно устроить драму, вместо этого мы скучны, как канавы. Что-то должно измениться".

Зазвонил телефон. Он поднимался по лестнице, красил потолок. Он спустился по ступенькам. Они затряслись, когда он перенес вес, и жестянка закачалась так, что краска попала на его кроссовки. Он поднял трубку. Далекий голос. Женский. Говорил по-русски. Это был Мартин? Кто хотел знать? Друг: ему порекомендовали ... шутка. Он рассмеялся. Рекомендовали ли его как художника, декоратора или для ...? От него не требовалось идти дальше. Ему сказали, что его имя пришло от польских друзей из Гданьска. Он вздрогнул, и его рука задрожала, и еще больше краски стряхнулось со щетинки кисти, которую он все еще держал. Он сказал, что сейчас живет в эстонском прибрежном городе Хаапсалу и что то, что он сделал для поляков, было более пятнадцати лет назад, а сейчас он мужчина средних лет. Он достаточно быстро понял, что женщина в конце этого международного разговора проигнорировала его отказ от вызова на работу, не обратила на это никакого внимания – рванула вперед . . .

Для него и для двух других все началось в этом городе, Хаапсалу, где была большая железнодорожная станция – сейчас поезда до нее не ходят, – и цари Российской Империи приезжали со своего двора в Санкт-Петербург, веря, что грязь пляжей и болот сохранит их здоровье. Они сделали Хаапсалу модным. И много лет спустя тот же самый город, расположенный у залива, защищенного сосновыми лесами и поросшими тростником берегами, снова стал модным для более подпольной торговли. Быстроходные катера приходили сюда глубокой ночью, предположительно ускользнув от радаров советских вооруженных сил-оккупантов, высаживали шпионов, диверсантов, тех, кто верил в чушь, которую несли им правдоподобные распорядители. Суда, которые перевозили их, принадлежали военно-морскому флоту Германии военного времени, но британцы контролировали переправу этих людей – патриотов или предателей? – и их миссия состояла в том, чтобы вести партизанскую войну против нового коммунистического режима и осуществлять шпионаж в перерывах между снайперскими атаками войск Красной Армии. Город, известный курортом, ярко раскрашенными маленькими деревянными домиками рыбаков и разрушающимся средневековым замком, превратился в линию фронта холодной войны. Это было место, где вырос дедушка Мартина и где он погиб, застреленный в зарослях тростника в течение пяти минут после того, как выбрался вброд на берег. И это было место, где родилась его дочь. Мартин сейчас находился не на той стороне Хаапсалу, в той части, которую туристы не любят посещать. Он спросил звонившую, кого она представляет. Она сказала, что ее клиентами были охранные фирмы, базирующиеся в бразильском городе Сан-Паулу.

Какое доверие он мог ей оказать? Ясный, четкий ответ – дневная ставка, когда это начнется, что от него потребуется, и сумма в 5000 евро в качестве аванса будет отправлена в течение получаса на любой указанный им счет. Жизнь у него была нелегкой. Польские деньги давно закончились. Он жил впроголодь. Он вытащил бумажник из кармана куртки. Он сообщил свои банковские реквизиты, и ему сказали, что он должен проверить свой счет в течение трех часов.

Был завербован Мартин, гражданин Эстонии, свободно владеющий русским языком, бывший участник случайных операций, финансируемых Польшей.

Ранним поездом из вест-кантри Данк только что сошел. Новичок в Челтенхэме, но о нем хорошо подумали в здании doughnut, где разместились специалисты по кибернетике, аналитики, переводчики – киберсемья GCHQ - и часть кампании по привлечению молодежи к работе. За неделю до своего двадцать третьего дня рождения он получил первоклассный диплом Кембриджа. Его первая работа и, вероятно, Штаб-квартира правительственных коммуникаций будут его единственными работодателями. Он глубоко вздохнул и начал, не имея ни малейшего представления, чего от него хотят, поэтому ухватился за то, что, по его мнению, было центральным вопросом российской хакерской индустрии, и повертел языком, произнося это слово.

‘?“Атрибуция”. Это то, о чем мы говорим у себя дома. Кому мы приписываем нападение? Бесконечная, повторяющаяся и почти скучная, но единственная тема в городе. Где они? Где их найти? Россия атакует нас днем и ночью – каждую ночь и каждый день. Нападения с целью воровства, разведки, шпионажа нескончаемы. Они окружили нас со всех сторон, и мы бежим, чтобы остановиться. Чтобы поразить их, у вас должна быть цель. Не могу найти его ... Может быть район, пригород, соседство. Не могу сказать, что это именно этот блок дешевого жилья, этот этаж, эта комната рядом с вестибюлем лифтовой шахты с правой стороны и между ванной и кухней, где парень сидит со своим ноутбуком. У нас нет такой возможности. Или, может быть, его направили через стол его матери. Он обходится нам в миллиарды фунтов стерлингов в эквиваленте каждый год, но у нас нет его лица. Спонсируемая государством или Организованная преступность, это преступность. Можем ли мы пойти в Москву и Министерство юстиции и потребовать действий? Можем, но мы этого не получим. Вы все это знаете. И слово крыша, которое я перевожу как “крыша”. “Крыша” - это защита. Преступника укрывает разведывательное управление, и главари агентства получают свою долю, и щедрую. Они вместе в постели. Предположим, мы идентифицируем отдельного хактивиста, проводим линию к его компьютеру, делаем из него мишень. Мы поджариваем его, сжигаем, вытираем, может быть, даже заходим внутрь, сидим и смотрим. Он может купить новый. Он может пойти в торговый центр и купить такой за четыреста американских долларов. Дешевые вещи вполне хороши. У нас нет возможности возмездия, что создает реальную угрозу возмездия. Они невосприимчивы к наказанию. Они, должно быть, просыпаются каждый день и глупо смеются над нами. Ты не сможешь нанести ответный удар, если не знаешь, кого ударить. Но ты ведь знаешь это, не так ли?"

- Хотим, - сказал Боб.

- Хорошее резюме, - поддакнул Гарри.

‘Этот человек, этот Ботинок, который изначально поручил нам это задание, – у меня сложилось впечатление, - понятия не имеет о компьютерной науке, вероятно, ему пришлось менять лампочку’. В голосе Лиэнн звучала мелодия церковного хора, возможно, она распевала псалмы. ‘Я сказал, что он должен был представить червей, поднимающихся по трубам для распространения вредоносного ПО, но червей с острыми зубами для разрушения и с сумками для покупок, чтобы забирать лакомства. Это, казалось, задело Бутса за живое. Мы говорили в общих чертах, на языке детского сада, и это, вероятно, подходит для него и для того, где он сдаст нашу работу. Только Богу известно значение этого признания – мы не побеждаем и не наказываем. Зачем ему это знать? Или Режиссерам? Я считаю, что мы не достигаем никакой полезной цели, по крайней мере, если на столе не стоит что-то радикальное, чего на самом деле нет. Что-то должно измениться".

Никки была пассажиром на переднем сиденье, и они ползли в утреннем потоке машин.

Его сестра была за рулем. У них обоих был "Фольксваген Поло", тринадцати лет от роду и 150 000 долларов на часах. Машина безумно дребезжала, рулевое управление было плохим, и когда в следующем месяце выпадет снег, сцепление шин с дорогой будет ужасным. Никки мог бы купить Кэт "Мазерати", или "Феррари", или высокопроизводительный "Порше", но это привлекло бы к нему внимание, а внимание несло запах опасности. Смешно думать, что, выезжая из аэропорта, где наконец приземлился задержанный рейс из Стокгольма, направляясь на территорию фабрики в районе Купчино, он избежал опасности только потому, что сидел на сиденье, прикрытом грязным полотенцем, а ноги его стояли на смятом ковре из коробок из-под пиццы.

Она ничего не знала. Ее звали Екатерина, а в музыкальной школе, где она училась до увольнения, ее звали Катча. Теперь имя, на которое она откликалась, было Кэт. Они миновали Парк Интернационалистов. Слева от них многоэтажки были окутаны туманом, от машин валил дым, и она направилась к зданию, где он работал. Она не знала о деньгах, которые он снял с банковских счетов в Краснодаре. Не знала, что история о друге в Стокгольме была выдумкой для удобства. Конечно, он не знал, что последние три раза, когда он был в шведской столице, он встречался с офицером иностранной разведки. Она бы заметила его беспокойство, его нетерпение из-за уличного движения, и то, что он шипел сквозь зубы, а на губах у него была слюна, но не представляла, что его свобода действий и мыслей теперь контролируется далекой и угрожающей силой.

Он любил свою сестру. Единственной девушкой, которую он любил, была сестра, которая была на полтора года старше его. Она высаживала его, а затем возвращалась обратно, чтобы добраться до квартала, где жил ее учитель игры на фортепиано. Его работа была приоритетом для него и для нее. Она бы умерла с голоду без денег, которые ему платил главарь банды, а уроки игры на фортепиано были бы несбыточной мечтой. Он любил ее, и она была единственной семьей, которую он признавал. Он напряженно сидел на сиденье, много курил и стряхивал пепел в окно, впуская холодный воздух. Их отец умер, отравившись водкой, а мать ненавидела его, и это было взаимно. Его сестра, единственная, что-то значила для него. Но он ничего ей не сказал. Она пойдет к этой женщине, жадной стерве, у которой недостаточно таланта, чтобы быть учительницей, и попытается обогатить свой талант игрой на фортепиано, потому что двадцать один месяц назад ее уволили из Государственной консерватории имени Римского-Корсакова. Лишенная репутации Консерватории, она никогда не получит признания, необходимого для того, чтобы играть на публике. Возможно, он скажет ей об этом сегодня вечером, а может быть, и на следующий день. Скажи ей, что он продал себя, что он в опасности.

Она завела машину в лабиринт небольших фабрик, складов и стоянок по ремонту автомобилей. В конце неубранной дороги находился двухэтажный комплекс, где главарь банды вел дела. Если бы они знали, где он был, с кем встречался, что сказал, его бы избивали до полусмерти, а затем они могли бы отрубить конечности цепной пилой, или могли бы применить к нему электроды, или скормили бы его измельчителю, или бросили живым в печь, которая обеспечивала центральное отопление комплекса общественных учреждений. Они рванулись вперед. Она склонилась над рулем, лавируя между выбоинами, залитыми дождевой водой.

Он ненавидел их. Ненавидел большинство вещей и большинство людей. Ненавидел человека, на которого работал, и его предполагаемых коллег – других Черных Шляп, – и ненавидел политическую полицию, которая закрыла двери Оранжереи за его сестрой, и ненавидел человека, который трижды приезжал в Стокгольм, кормил его конфетами и угрожал дубинкой. Любил только свою сестру. Мог сказать ей об этом той ночью или отложить это до утра. Мог бы рассказать ей о свидании на автостоянке супермаркета ... Не зная, с кем он встретится, ни о чем его попросят, ни о последствиях – знал, что он сообщил им о важной встрече в здании, где он работает, и она должна была начаться через несколько часов после назначенного свидания.

Она остановила машину. Они были далеко от какой-либо главной артерии. Дорожки пролегали внутри внешней стены многоквартирных домов высотой в восемь этажей, и одна вела их к группе двухэтажных зданий, некоторые из которых были ограждены по периметру и охранялись воротами, а некоторые открыты. Они были зажаты между Пловдивской улицей и Дунайским проспектом, и это было захолустье, в которое никто не пришел бы просто так. Это здание было окружено сетчатым забором, увенчанным свернутой в спираль колючей проволокой. Собака – возможно, помесь мастифа – висела на натянутой проволоке и оставляла за собой грязный след недалеко от главного забора. Иногда он бросал ей остатки бутерброда, но прицеливался достаточно хорошо, чтобы приманка не долетала и собака не могла дотянуться до еды, а только расправлялась с ней. За воротами стояли грузовики для доставки, а на изрытом колеями пустыре было припарковано с полдюжины машин, но не было никакой вывески, которая объяснила бы незнакомцу, почему этот комплекс нуждается в защите проволокой, высокими воротами и двумя мужчинами, которые делили будку, защищавшую их от непогоды. Никки потянулся, поцеловал сестру в щеку, но его губы были сухими и потрескавшимися. Он провел по ним языком, затем попытался поцеловать ее снова, но она отвернулась. Он подумал, что она, вероятно, презирает его. Она могла бы считать его паразитом; у него не было ни таланта играть на фортепиано, ни того рвения, которое она привносила в свою протестную работу и которое стоило ей места в хваленой музыкальной школе. Он мало во что верил, и клавиши, которые приносили свет в его глаза и спокойствие в разум, были на его ноутбуке.

Он вылез из машины. Он не оглядывался, но слышал, как она описала на Поло плотный круг, как заиндевевшая земля захрустела под шинами. Он направился к воротам. Они знали его. Он не знал их имен, но внешность у них была одинаковая: накачанные стероидами плечи, бритые головы и огромные кулаки. Они били и пинали друг друга, запускали измельчитель или тянули за шнур для розжига, чтобы запустить цепную пилу. Он должен был предъявить удостоверение личности для проверки мужчинам, но оно оказалось в квартире, которую он делил с Кэт. Он толкнул ворота. Он услышал, как маленький поло выехал на дорожку. Один из охранников придержал ее. На мгновение он ощутил ослепляющее упрямство ... Никаких просьб о том, что они видят его каждый день, и он оставил ее тем утром, и ... Никки села. Он сидел в грязи и слякоти от мороза, и теперь другие были позади него, а он оставался на месте. Короткой очереди не было места, чтобы перешагнуть через него или обойти его. Он молчал. Ворота были открыты. Он встал, вытер рукавом мокрый зад и прошел внутрь.

В прошлом он считал бы себя "свободным духом", "искателем приключений". Он обходил лазейки, устанавливал троянских коней и позволял вирусам свободно распространяться. Взламывал сберегательные счета и проникал в крупнейшие корпорации западного мира, где хранились технологические чертежи, и проникал в министерства иностранных государств. Хорошие времена прошли. Он больше не был свободен. Он сообщил англичанину место и время, а также объяснил важность встречи и ожидал увидеть, как тот моргнет, с трудом сглотнет, ухмыльнется, как будто ему предложили что-то особенное. Наградой было пустое и кажущееся незаинтересованным выражение лица ... Ложь. Ложь, потому что у него была назначена встреча на автостоянке супермаркета. Он вошел в здание, кивнул девушке за стойкой регистрации, был узнан и слегка помахал рукой.

Он мог бы в тот день пополнить счета в Кредитном союзе в Брюсселе, или он мог бы вернуться к цели дня перед вылетом в Швецию и зайти в подразделение министерства обороны по контрактам в Сантьяго, но не был уверен, где находится этот город или даже на каком континенте. Но он больше не был свободен. Он нажал кнопку лифта, почувствовал мощь в машине, задался вопросом, кого они пришлют, но не чувствовал вины, никогда этого не делал – ненавидел их всех.

Он поедет в Чили ... На его экране появились значки ... Это был санкционированный государством взлом, и целью было узнать условия, которые американцы предложили местной армии для покупки бронированных автомобилей. Российское правительство участвовало в конкурентной борьбе за контракт и могло потерпеть неудачу в рекламной кампании. Он устроился в своем кресле, но ни один из парней в другом конце комнаты не признал его, и он не поздоровался с ними. Офис в этом министерстве на другом конце света был рабочим местом для мужчин и женщин, ответственных за составление заказа на поставку; у него были их имена и часы, в которые они находились за своим столом. Эта уязвимость была использована, и их брандмауэры были способны остановить его прогресс не больше, чем презерватив, блокирующий передающуюся болезнь. Очень скоро наступит назначенный "нулевой день’, когда будет отфильтрован поезд необходимой и идентифицированной электронной почты, и он попадет к людям из ФСБ, которые находились поблизости от здания и приходили по четвергам за требуемыми материалами. Клавиатура ноутбука, которым он пользовался, была потертой, символы едва различимы, и его пальцы двигались по ним, а глаза были прикованы к экрану. Мир Никки.

Извивающаяся змея, которой он управлял, проникла глубже, исследовала, просеяла, отбросила и повернула в другом направлении. Воспоминание о встрече в гостиничном номере и о предательстве, которое он совершил, вылетело у него из головы.

Они вышли из здания в Пимлико порознь. При подготовке своего документа, трех страниц предполагаемой мудрости, в перерывах между придирками к формулировкам каждый задавался вопросом, для чего может быть использована их работа. Боб, Гарри, Линн и Данк так и не смогли придумать достойную причину для своих усилий. Но Линн еще больше сбила их с толку, когда, съев последнее печенье, приняла звонок от их работодателя, Ботта. ‘ Увидимся снова завтра ... Он не показался мне человеком, который станет зря тратить наше время. Будет причина, достойная или нет, но нам ее не скажут’. Она рассмеялась, впервые за весь день кто-то из них рассмеялся.

Граната пролетела по диагонали над головой Мерка. Он не мог видеть человека, который ее бросил. Она пролетела высоко, темная на фоне бледно-голубого неба. Туман рассеялся, но клубы дыма от взрывов все еще лежали на проволоке. Он полетел, как неуклюжий голубь, достиг вершины своей дуги, заколебался, а затем его инерция ослабла; он покатился, заколебался и лениво опустился. У него мог быть шестисекундный предохранитель, с того момента, как палец выдернул чеку, рука вытянулась, затем вдох и взмах, и штука была запущена.

- Крикнул он. Мерк увидел, что траектория полета унесет его вниз по траншее и он приземлится рядом с пулеметом и рядом с раненым мальчиком, который заправлял магазины. Они ожидали взрыва гранаты и надеялись, что защитники вокруг Мерка на несколько мгновений будут ошеломлены, неспособны; что они бросятся в атаку, попытаются прорваться через проволоку и бросятся в линию траншей ... и если они были там, то это были завесы. Пуля ударилась о верхушку бруствера, где была прибита шеренга мешков с песком, чтобы защитить от пуль с высокой скоростью, и она закачалась, казалось, покатилась, и Мерк не мог знать, упадет ли она в траншею, прежде чем остановится. Он наблюдал за этим.

Никто не владел Merc. Он не подчинялся корпоративной дисциплине и его не перемещали по шахматной доске по своему усмотрению. Можно было бы сказать, что он едва владел собой. Из-за этого он был наркоманом. Шприцем был вой пуль, и треск выстрелов, и грохот ракетной установки, а вместе с ними доносились крики, и визгливость, и вопли – страха, мужества и боли – и дух товарищества у детей, с которыми он был, и все дело было в адреналине, который пульсировал в нем, и в доверии, которое давало ему . ... Те, кто имел лишь мимолетное представление о Мерке, могли бы посчитать, что он легко справляется с обязанностями. У мальчиков и девочек, которые были с ним, был долг иметь винтовки за плечами и хорошо ими пользоваться, потому что это была их земля, их сельская местность, которая подвергалась риску.

Мерк вырос у бабушки с дедушкой на узкой, обшарпанной улочке неподалеку от Оксфорд-роуд в городке Рединг в долине Темзы, и этим пожилым людям не угрожал этот далекий враг. Он был там, потому что уйти было выше его сил. Деньги были интересны, но не важны, и мечтой его жизни было то, что он уйдет "когда-нибудь’, но он не знал когда. Что он точно знал, так это то, что граната остановилась, покачнулась, а затем переместилась, перенеся свой вес в сторону траншеи, прежде чем замереть в последний раз. Затем он упал.

Время, казалось, остановилось. Он хотел снова выкрикнуть предупреждение, но на этот раз его голос был сдавленным, застрявшим глубоко в горле. Граната отскочила, пролетев дюймов шесть, и упала в грязь. Дождя не было уже несколько дней, так что грязи, в которую она могла бы вонзиться, не было, чтобы минимизировать взрыв. Он был рядом с ногами пулеметчика, рядом с ногами девушки, которая подавала ленту. В десяти шагах от Мерка, в пяти шагах от Чинара и на расстоянии вытянутой руки от раненого мальчика. Мерк отвернул голову, закрыл глаза и навалился всем телом на стену из мешков с песком. Горячий воздух ударил в его тело, и ударная волна, и влага.

Он ничего не услышал. Облако, окутавшее его, состояло из пыли, каменных частиц и было плотным, но рассеивалось, и влага стекала ему на лицо, и когда его рука коснулась ее, кровь потемнела на его тунике, а на тыльной стороне ладони появилось свежее красное пятно, и ему стало щекотно, когда она сползла по жилету на живот, но у него не было ран, он не чувствовал боли, и силы не покидали его. Девушка, которая подавала ленту, скорчилась, и ее тело вздымалось, как будто она пыталась закричать, но Мерк ее не слышал, а на плече мальчика с автоматом была кровь. Мерк понял.

Заполненные и пустые магазины были разбросаны рядом с расчлененным телом. Мерку стало стыдно. Он не был свидетелем этого. В тот момент, когда раненый мальчик прополз несколько необходимых шагов, посмотрел вниз на предмет, а затем, сознательно, бросился на него, спрятал, на один–два вдоха – не больше, - Мерк низко наклонился, защищая себя, и ожидал почувствовать рваные раны от шрапнели. Большей любви нет ни у кого . . . . То, чем одержимы многие частные военные подрядчики. Отдать жизнь за другого – сделали бы они это? Для кого? Для своего лучшего друга или для парня из деревни в горах, у которого на ногах были только шлепанцы? Большая часть желудка мальчика покинула его тело, нога была оторвана, а голова была неузнаваема.

Мерк собрался с духом. Если он не возьмет себя в руки, они уйдут через две-три минуты. Он начал целиться, стрелять. Он заорал на пулеметчика, чтобы тот продолжал стрелять и прицеливаться, и на девушку, чтобы она держала ленту под необходимым углом и подавала ее - и крикнул Чинару, чтобы он залез в магазины и продолжал их наполнять, и продолжал передавать их – и увидел дикость на ее лице, как будто загрузка патронов в магазины АК не была ее работой, но она это делала. Мерк знал имя мальчика, который отдал свою жизнь, но не более того, и он пробыл с ними всего четыре дня и был их последним подкреплением и должен был находиться в тылу и получать лечение, если бы у них не было свободных рук, чтобы отнести его обратно. Одетые в черное тела поднимались среди проволоки.

Пришлось это сделать. Пришлось отвести взгляд от проволоки, движения и мишеней, и посмотреть вниз, на свои ноги, мимо луж крови и кусков лососево-розовой плоти, и стащить рацию / телефон с выступа в нише из мешков с песком, и включить его, и выкрикнуть свое кодовое имя, и попасть на командный пункт, и вызвать поддержку с воздуха, и передать это им прямо, без пафоса, прокричать это им в лицо.

‘ Почти закончился. Почти захвачен. Нужен воздух. Должен. Или четыре два пять будут потеряны. Подайте воздух сюда. Запрос Merc будет рассмотрен. Связь прервана.

Полетели еще гранаты, но ни одна не упала в траншею, и над ними завыла шрапнель, и послышалась песня рикошетирующих выстрелов, но громче всех были крики врага. Иногда солнце поблескивало на ножах, которые они носили. Глаза с тревогой смотрели на него. Если Мерк подведет их, то они мертвы, и Холм потерян, и все это было напрасно. Он выстрелил, и выстрелил еще раз, и закинул пустой магазин за спину, и зарядил другой, и выплюнул в Чинар, что ему нужна замена, а она должна быть быстрее, и ее гнев был расплавлен. Он поискал глазами ‘воздух" и не увидел ни быстрых самолетов, ни "Апачей". Звуки снова просачивались в его голову, но он не слышал двигателей. И они снова набросились на него и, казалось, определили в нем свою главную цель, потому что он был Наемным Убийцей, скалой, на которой они споткнулись.

Речь шла о выживании, о том, кто хотел этого больше – он или они. Мерк прицелился и выстрелил, прицелился снова и выстрелил снова, и попал, но последовало еще несколько попаданий, и здоровяк был полугол, его черная одежда была разорвана, а кожа покрыта кровавыми порезами, но все же он попал.

Глава 2

Небо оставалось чистым. Ни ударных самолетов, ни боевых вертолетов. Ни облаков. Пустота.

Оборона вокруг Мерка выстояла. За последний час они отразили три атаки, но дорогой ценой. Еще двое раненых лежали ничком в траншее. Ни у того, ни у другого не хватило бы сил зарядить магазины: один был спокоен, в глазах у него было притупленное одобрение, а изо рта вырывалась мягкая пузырящаяся слюна; другой впал в бессознательное состояние, и у него была рана на голове. Мерк и его маленькая армия не могли их вылечить, войска подкрепления или медики не смогли бы совершить опасное путешествие по коммуникационной траншее - и он снова вызвал поддержку с воздуха. Он задавался вопросом, почему парень на другом конце радиосвязи предположил, что Мерку наплевать на приоритеты наступления к югу от Мосула или на ситуацию, складывающуюся в четырех километрах к западу, где главная линия обороны прогибалась: если бы ‘воздух’ стал доступен, на линии был бы первый вызов после Мосула. Все больше врагов приближалось с тыла. Мерк видел следы пыли от пикапов, которые их перевозили, на всех машинах развевались черные флаги. Мерк направил на них свой бинокль и задумался, кто приехал с юго-востока Лондона, а кто из пригородов Бирмингема, и, возможно, некоторые из них были выходцами из Чечни, самой жестокой из всех. Авиаудар или реактивный самолет с неподвижным крылом, пронесшийся по всей длине конвоя, уничтожил бы их, но ни самолетов, ни боевых вертолетов не прилетело.

Остальные смотрели на него и на него саму, ища признак его уверенности. Все они были напуганы, а некоторые не скрывали этого. Даже Чинар закусывала губу, но отворачивалась, если взгляд Мерка останавливался на ней. Пикапы уехали, и новые люди двинулись вперед. Добравшись до проволоки, они начинали ползти и взывать к своему Богу. Когда битва заканчивалась, это едва ли имело значение – победа, поражение или патовая ситуация - даже незначительная статистика. Как будто высота 425 больше не имела значения.

Они могли сдаться и отступить, и попытаться забрать с собой раненых - или оставить их с кольцами от гранат, прикрепленными к пальцам, – и добраться до тыла небольшого выступа, который они защищали, и майор-курд пожал бы плечами, и он снова вызвал бы их по своей командной сети. Вернувшись в главный бункер, где вентиляторы разгоняли свежий воздух, а компьютеры тихо стрекотали, они могли бы вздохнуть с облегчением, узнав, что наемник не орет о поддержке бомбардировки. Вот где были Силы специального назначения, херефордская толпа. Им редко разрешалось быть ‘сапогами на земле" – они должны были тренироваться, давать указания, но с тыла. По его мнению, у Мерка были с ними хорошие отношения, но недостаточно хорошие, чтобы вызвать слезы, если холм 425 будет потерян. Они считали его "странным" или "ненормальным’. Они брали большие деньги, а он нет, и они были в безопасности, вдали от линии огня, а он был на острие. Они были тактически осведомлены, а он нет.

Группа братьев и сестер Мерка были единственными на их стороне в битве, кто заботился о Холме ... наряду с врагом. Итак, он и его сокращающийся отряд, с запасами боеприпасов, которые не были отчаянными, но и не подходили к концу, с растущим истощением и расшатанными нервами, ждали следующей атаки вверх по склону, к проволоке, через открытую местность после заграждений и на брустверы из мешков с песком. Букмекер был уверен, что это произойдет, потому что они подтянули подкрепление, и он думал, что они придут снова, как только новое мясо достигнет линии старта. Мерк рискнул и прошел вдоль траншеи, убедился, что у обоих пострадавших есть дополнительный запас морфия, похлопал по плечам и обнял мальчиков, ущипнул за щеку девушку, которая подавала ленту, а затем прошел к южному краю траншеи и проделал ту же работу. Он не прикасался к Чинар, но был близко к ее спине, когда она смотрела в открытый прицел, и прошептал ей, что ее голова слишком высоко поднята и представляет собой мишень. Крик перед ним нарастал, и парни из пикапов побежали вперед по открытой местности, но у Мерка не было снайперской винтовки Драгунова с большой оптикой, и он не смог бы уронить ни одного из них. К энтузиазму свежих бойцов примешался еще один звук – рыдания тех, кто уже был на проводе, быстро подсаженный и с тяжелыми ранами . . . Без воды, без утешения и без перспективы неминуемой мученической смерти "Девственницы в раю" приостановили работу.

Будучи Наемным убийцей, Мерк за последнее десятилетие сражался в самых престижных уголках региона. Не было выдано ни одной медали, не было предложено никаких поощрений, но его послужной список был бы занесен в архив, и нашлись бы несколько человек, которые обратили на это внимание и проявили бы к нему уважение. Сейчас это уважение ничего бы не изменило. Он бывал в плохих местах. Проехал по маршруту "поджимание задницы" от международного аэропорта Багдад до Зеленой зоны, двенадцать километров по Ирландскому шоссе с оправданной репутацией самого опасного шоссе в мире. Участвовал в конвоях в Афганистане, разъезжая с ружьем среди груженых грузовиков, которые вяло доставляли продовольствие, строительные материалы и бензин в отдаленные крепости, занятые парнями из Коалиции и духами. Он был в Йемене, где рукопашный бой был обычным делом, и дважды ему и другим парням из числа наемников приходилось закалывать штыки, потому что количество пуль было очень низким. Теперь он временно проживал в курдском городе Эрбиль, нашел новую войну и новое дело. Он подумал о том, чтобы угнать его, и сделал бы это ‘когда-нибудь" и поехал бы к дилеру Mercedes в долине Темзы - но не в тот день. Остальные смотрели на него, веря, что он обладает особыми способностями: обычный парень, которому нравится сладкий запах кордита и оружейного масла.

Военный опыт Гидеона Фрэнсиса Хокинса, в отличие от опыта частного военного подрядчика, растянулся на двадцать три месяца службы в "Пионерах" с 2005 по 2007 год. Речь шла о рытье отхожих мест, укреплении командных бункеров и усилении обороны по периметру в Басре и Гильменде. Для него это было слишком жестко регламентировано, дисциплина, казалось, душила его, и он уволился, поступил в одно из тех подразделений, которые поставляли телохранителей и защиту, и записался туда. Как бывшему первопроходцу, а не умнику из морской пехоты, или десантников, или из Херефорда, ему поручили дерьмовую работу, чтобы он начал, чтобы он понял, кто важен в его багдадском мире. Он подцепил блондинку в аэропорту, должен был сопроводить ее на территорию посольства Великобритании, а сам сидел на переднем пассажирском сиденье с опущенным стеклом и торчащим стволом М-16, и какие-то ребята стреляли в них, и он допустил промах - возможно, уложил двоих. Месяц спустя его позвали в кафе у бассейна в Зоне, и она была там, притворившись раздетой вдвоем, с кожей, все еще влажной после купания, и она подписала с ним контракт . ... за вознаграждение и на легких для него условиях.

Ребята из "пикапов" были вокальными, с добрым сердцем и хорошим голосом, и были почти на пределе, и стрельба пошла интенсивная. Победить их было трудно из-за очевидного отсутствия страха, как будто они были просто на дороге, которая отвлекала от цели: фруктовые деревья, луговые цветы и девственницы с раздвинутыми ногами. Бороться трудно. Нет смысла снова звонить и требовать поддержки с воздуха; нет надежды на то, что бойцы Спецназа придут на помощь с ревом горна и тяжелой огневой мощью. Солнце стояло высоко, мертвецы распухли, и стояла ужасная вонь. Все, кто удерживал высоту 425, знали о судьбе заключенных. Они будут сражаться до самой смерти, откажутся покидать позицию, которую сами создали и где пролилась кровь ... Эта гребаная женщина должна держать голову опущенной ... Здоровяк поднялся, на его коже засохли шрамы, а голос охрип от ненависти, и остальные последовали за ним. Не было возможности подумать о ‘когда-нибудь’. Он прицелился, но здоровяк был очарован, и пулемет промахнулся мимо него. Приближался, и шум был оглушительным. Дети верили в него, и следовали за ним, и доверяли ему: это был большой крест, который нужно было нести.

Только прицельные выстрелы, и линия наступающих, казалось, шаталась, и они закрывали бреши – все ближе.

- Тебе не нужно размять спину, Бутс?

‘ Совсем чуть-чуть. Да, наверное, знаю.

Бут пришел к единственному человеку, которого он очень уважал, чьему суждению доверял, чьим почти безрассудным воображением восхищался – и постарался бы соответствовать. Благодаря вербовке Даффа он был в процессе приведения в движение дела, которое нелегко было повернуть вспять. Он проехал через весь Лондон, чтобы повидаться с Олли Комптоном. Кофейные кружки на низком столике перед ними, возможно, не были тщательно вымыты, а срок годности молока в кофе истек на несколько дней. Они находились в ночлежке на первом этаже, на улице за Илинг-Бродвеем, где человек, некогда легенда Военной службы, доживал свои последние дни.

‘ Это твой крик, не так ли? Хвалят, если все идет хорошо, бьют кирпичом по голове и набрасывают веревку на шею, если не получается? Есть ли крупное обеспечение?"

‘ Большой и непредсказуемый. Стал бы я начинать Третью мировую войну, ядерный уровень, ответственность на мне? Маловероятно. Стал бы я трясти дерево, устраивать под ним адский беспорядок, разжигая в нем беспорядочный гнев? Искренне надеюсь на это.

- И это одноразовая возможность?

‘ Думаю, да. Если разобраться до мельчайших деталей, то вот что: наша проблема всегда заключается в "атрибуции”, в том, кто такие маленькие ублюдки и где их прихлопнуть. Это я разгадал. Знайте, кто они и где они, и знайте, что в Санкт-Петербурге будет конклав их лучших и ярчайших представителей. Я не могу представить, что подобная возможность снова представится игрокам такого уровня и всего в сотне миль от дружественной границы. Возможность стащить их - это лучше, чем я когда-либо мечтал за годы, прошедшие с тех пор, как мне дали эту чертову чашу с ядом. До сих пор мне не удавалось помять их, не издавать ни звука, по крайней мере ... Мне кажется, я могу заставить их выть или хныкать, но в любом случае испытывать соответствующую боль. Но ответный удар, который включает в себя серьезное насилие, помимо вмешательства в киберканалы, сопровождается большими ставками – пугающе высокими. Но, по моему мнению, такой шанс больше не представится. Поверь мне, Олли, опасность, с которой мы сталкиваемся со стороны этих людей, не дает тебе спать по ночам, ее нельзя просто игнорировать, ничего не предпринимать, потому что любая реакция обостряет конфликт ... Помоги мне Бог, я запускаю его в действие ".

Его хозяину было девяносто лет. Автоматическое электронное сообщение с поздравлением его с юбилеем будет отправлено VBX в знак признания Большой девятки. В противном случае на каминной полке лежала бы только одна карточка, и это была бы карточка Бута. Предполагалось, что Сервис продвинулся дальше, и "буканьеры" или "пираты" больше не были в почете. К эксцентричному человеку относились с подозрением – за исключением того, что у Большого Босса в высоком офисе над тем местом, где Бут работал с Даффом и Горничной, в макияже была черта, которую Бут обнаружил и мог развивать. Эта полоса была для смелых, изобретательных и для воспоминаний о прошлых днях. Олли Комптон оставил после себя череду дипломатических протестов, потрясания кулаками и тычка пальцами, наносил удары, вызывавшие тоску и кровь, и был главным наставником молодого Новичка. Это было все равно что прийти в святилище.

- Ты можешь протолкнуть это, получить санкцию?

‘Пришлось бы экономно подходить к деталям и усилить “фактор отрицания”. Я бы выиграл день, подчеркнув прекрасную возможность в конце этой недели. “Дело с затмением” не повторится в ближайшее время. Я уверен, что смогу".

- Так зачем же ты пришел сюда, ища утешения у напыщенного шута?

Бутсу предстало не самое приятное зрелище. На мужчине были бесформенные брюки, пижамные штаны, торчащие из-под воротников, без носков, в старых тапочках. Жилет-шнурок, рубашка, которая не была застегнута на все пуговицы и, возможно, носилась целую неделю, халат и монокль на правом глазу. Небритый, с пробивающимися седыми волосами, обрамлявшими большую часть его головы, которая была замаскирована старыми шрамами и пронизана широкими венами. На теле нет лишней плоти, а кожу покрывают морщины. Но прямая и гордая спина, яркие и любопытные глаза, приятный голос и ум, который Бутс назвал бы острым, как бритва, и мысли, которые всегда стоит усвоить.

- Ты сказал это, чтобы укрепить позвоночник.

- Потому что вы можете потерять людей?

- Возможно, да.

‘ Ты можешь жить с этим. Никогда не беспокоил тебя в прошлом. Не проявил бы к тебе ни малейшего интереса, если бы это было. Мужчины и женщины, уведенные в тыл, без возможности спасения, за пределы какой-либо орбиты безопасности. Записи их пыток, криков, присланные тебе для прослушивания? Нужно придумать что-нибудь получше этого, Бутс. Все твои старшеклассники отрекаются от "энтерпрайза", и ты один тащишь тяжелую старую банку с противно пахнущей дрянью. Готов к этому?"

- Я думаю, вероятно, да.

‘ Мне было наплевать, Бутс, на мусор, который я оставлял после себя. Раньше говорили об омлетах и разбитых яйцах. Никогда не был сентиментальным. Как это должно быть. Мир без конца, понимаешь, что я имею в виду, аминь.’

- Предположим, это то, ради чего я пришел.

‘ И это стоит того, чтобы пожертвовать жизнями мужчин, возможно, и женщин, пока ты остаешься в безопасности и тепле? В их жизни, трахать их повсюду, подбадривать и мило махать рукой. Стоит ли работа возможных затрат?"

И Бут, в тишине комнаты, в окружении запаха старой одежды, с открытым, несмотря на погоду, окном, через которое доносились ароматы приготовления блюд по различным этническим рецептам, рассказал об этом более подробно. Наводка от шведов, перехват молодого неряшливого хакера с адресом в Санкт-Петербурге, пауза и краткое резюме о силе российской хакерской индустрии, созданной организованной преступностью или государственной поддержкой, и растущем страхе, порождаемом воровством и шпионажем, и чувстве беспомощности ... Нетерпеливый жест костлявой руки Олли Комптона. В комнате было не так уж много мебели, кроме кровати, стульев, на которых они сидели, стола, на котором остывали кружки, шкафа, раковины, маленькой электрической плиты и уголка с пластиковыми стенами, скрывающего душ. Но в углу были стопки газет высотой по колено, а на полу стоял ноутбук. Этот жест сказал Буту, что сказанное им не нуждается в объяснении – как это было бы для Большого Босса. Он повторил эти величественные и все более знакомые слова ‘присвоение’ и "нанесите ответный удар", и старая голова нетерпеливо кивнула, потому что это было повторение, и волосы развевались, словно от легкого ветерка, и он почувствовал растущий интерес ветерана, возможно, зависть. Сложность идентификации цели. Практически невозможность обнаружить логово, из которого действовал хакер, отсутствие возможности нанести удар туда, где больнее ... Новая война, в которой одна сторона имела свободу передвижения, а другая застряла в убежище и не знала, как напугать . . .

‘ Пугать, причинять боль, хватать их за короткие, кудрявые волосы и хватать то, что там есть, сжимать, крутить и наносить какой-нибудь урон. Ты пришел сюда не для того, Бутс, чтобы жаловаться на свою слабость и неспособность мечтать. Смирись с этим.

Я знаю, когда состоится это их сборище – крысы в гнезде, если мне захочется такой лицензии, – у меня есть адрес и время, и кворум будет состоять из многих самых искушенных хакеров из Санкт-Петербургского района и за его пределами. Они получат брифинг от представителя ФСБ, который имеет дело с их руководителем организованной преступности, главарем банды. Все в одной комнате, все вместе, и это конфиденциальная информация из источника, и Челтенхэм не может собрать ее воедино, и у наших специалистов на местах ее нет, и лучшая из оборонных компаний, старое доброе частное предприятие, все еще валяет дурака, не зная о таком масштабе заседания. У нас есть возможность нанести ответный удар, жестокий и физический, а не электронный, который до глубины души потрясет их самодовольство, подорвет авторитет их полевых командиров. Мы миримся с их дерьмом, обворовыванием наших счетов, кражей наших исследований и разработок, планированием их возможностей напасть на нас, парализовать нашу жизнедеятельность и...

‘ Спокойно, Бут. Не нужно переходить на личности. Это, друг мой, задуманная ирония. Когда они отравили того молодого перебежчика в Лондоне этим радиоактивным веществом, они думали, что он умрет до того, как клевета будет выявлена, они использовали наши тротуары для испражнений, наши бордюры для мочеиспускания. Насколько сильно им повредило? Выстрел или пощечина? Что именно?"

Бутс втянул воздух, и он со свистом слетел с его губ. За ним внимательно наблюдали, монокль был на месте, глаза Олли Комптона горели, а челюсть отвисла в ожидании.

- По-моему, грохот, - сказал он. - Вполне приличный грохот.

Тонкая рука сжала плечо Бута, и он понял, что заслужил одобрение старого бойца времен холодной войны. Они продолжали разговаривать. Где должна быть произведена установка, сколько потребуется персонала, состав элементов бомбы, чтобы, если – не дай Бог – она не сработала, то отрицание оставалось сильным, и ситуация, когда две преступные группировки будут находиться в открытом конфликте и полагать, что соперничество переросло все границы, и что за человек должен возглавить атаку, и какой должна быть его родословная.

- Очень спокоен, немногословен, если в этом нет необходимости. Способен пробить себе дорогу и, что самое важное, способен вести за собой. Это не помешанный на оружии, просто хороший человек, твердый как гранит, который может справиться с острыми стрессовыми ситуациями. Неужели мы, Бут, все еще делаем их такими? Правда?

‘ Дафф и Горничная работают над этим. Кажется, мы думаем, что справимся.

Они встали. Бут подумал, не взять ли ему старика за руку, чтобы уберечь от разрушительных последствий артрита, но тот отмахнулся. Они направились к двери. Бут спросил, не может ли он что-нибудь сделать для Олли Комптона ... и вспомнил, что прошло добрых сорок лет с тех пор, как жена уходила от него со словами ‘Ты любишь эту чертову работу намного больше, чем меня’, что, вероятно, было справедливым отражением нашего брака. Кроме того, были сделаны некоторые неудачные инвестиции, и по-прежнему существовала склонность поддерживать более медленных лошадей, объезжающих Уинкантон, Редкар или Чепстоу. Ни жены, ни денег, и никто на Службе не задумывался, можно ли задействовать такую глубину интуиции. Бут, будучи необузданным юнцом, ловил каждое слово, и они пережевывали жир на различных контрольно-пропускных пунктах и пограничных переходах, ожидая, пока их пересечет агент, и они вместе работали изо всех сил, чтобы поставить в известность любого скомпрометированного атташе из посольства Варшавского договора. Это был самый печальный день в карьере Бутса, когда двадцать четыре года назад, в пятницу вечером, карточка наставника была разорвана в клочья. Именно он тогда передал Буту Горничную и дал ей имя – Мэриан, такое естественное, – и он ушел с небольшого мероприятия с напитками и вышел весенним вечером на приятную прогулку по набережной ... и сделал для Бутса больше, потому что на обратном пути из Вены была остановка в Брюсселе, и пожилой мужчина остановил такси, и они вместе отправились на поле битвы при Ватерлоо, провели там полдня, и такси почти не работало, когда они вернулись в аэропорт, но претензии Комптона по расходам так и не были оспорены. .

- Спасибо, что уделили мне время. Будь здоров.

‘ Чушь собачья, Бутс, что мне еще делать? Помните об этом – там, наверху, куда вы отправите своего человека и негодяев с ним, будет холодно, сыро, местность лесистая и неровная, дорог мало. По-прежнему зона повышенной безопасности вдали от границы. Когда они приближаются, после взрыва, который не является выстрелом, есть вероятность, что – “лучшие планы мышей и людей Банды на корме” и так далее - не все сработает так, как ожидалось, и тогда адские псы, все до единого, будут выпущены на волю. Твой человек не против?

На мгновение, с оттенком смущения, Бут обнял его, затем открыл дверь. ‘ Должен быть, не так ли? Если мы сможем до него добраться.

Дафф обвела ручкой еще несколько кругов вокруг инициалов Г. Ф. Х. Буквы были яростно подчеркнуты, а вокруг них были беспорядочные каракули. Но она двинулась дальше, и Горничная взяла на себя нелегкую задачу выследить мужчину, который им был нужен. Они вдвоем хорошо поработали. Оба сказали бы, уклончиво пожав плечами, что офис Бута перестал бы функционировать без их усилий. Каждый предположил бы, что осознал их ценность, но ни один из них не принял бы этот вывод как должное. Горничная управляла офисом, придерживалась его расписания, фильтровала материалы, которые появлялись на его экране, ограничивала количество посетителей, всегда давала ему возможность подумать. Пятьдесят с небольшим, сын только что окончил университет и путешествует, пункт назначения неизвестен, отец неизвестен, но слухов ходит множество, и, по сообщениям, в маленькой квартире в центре Лондона постоянно живет попугай. Она была одним из тех редких людей, которые были довольны тем, что бросала им жизнь, довольны своей судьбой. Много лет назад, когда он только пустился в одержимые путешествия в поисках истин о Ватерлоо, горничная нашла гравюру в рамке: лицо герцога, выглядывающее из большого черного ботинка и увенчанное головным убором из ярких перьев. Единственное украшение, которое она позволила себе в его рабочем помещении. И на большинство выходных Горничная бронировала билеты на поезд и предупреждала администрацию. И это – сейчас – было важным делом, потому что встреча с историей и мечтами о промокших полях, где велась битва, была прервана. Она сидела на краю стола в твидовой юбке и блузке с высокими пуговицами, с коротко подстриженными седеющими волосами и серьгами из искусственного жемчуга, и у нее был бодрый голос, когда она требовала от бюрократов – Министерства, Херефорда, компании, нанимающей частных военных подрядчиков, – указать точку соприкосновения, которая позволила бы ей приблизиться к местонахождению человека с инициалами Gfh, и не скромничала, когда ей чинили препятствия. Довольно яростный залп, ругань, затем она прикрыла рукой телефонный динамик, включила безопасную линию и отошла в сторону, чтобы поговорить с Даффом.

- Добираемся туда, не быстро, но добираемся.

-И я ...

Маловероятная пара. Дафни, Дафф с тех пор, как нервной молодой женщиной пришла в VBX, потратила время на макияж и, казалось, тусовалась допоздна, и не только по выходным, хорошо одевалась и показывала себя миру в обтягивающих джинсах и майке с глубоким вырезом, но не носила колец и почти не бывала в отпусках. Светлый конский хвост, который развевался на ветру, загорелая кожа и плечи, которые казались мощными, высокими, источающими здоровье. Возможно, он обманул, сыграл свою роль, возможно, его одолевало одиночество. Рано приходил и поздно уходил. Были дни, когда Бут, казалось, едва замечал ее присутствие, но ее преданность ему была полной. У нее были сертификаты по рукопашному бою и стрельбе из пистолета, она проходила курсы выходного дня в спецподразделениях, могла разобрать стандартную штурмовую винтовку с завязанными глазами и собрать ее заново. Мог бы многое сделать, но не набросился на человека, и, возможно, почувствовал бы это неудачей, но, возможно, и нет. Каждый вечер она возвращалась домой, в тихую, пустую квартиру, ела нездоровую пищу, смотрела нездоровый телевизор и никогда не выражала сожалений. Она завербовала молодого человека, который сопровождал ее по Ирландскому маршруту, сделала ему предложение в кафе у бассейна посольства в Зеленой зоне и рассчитывала переспать с ним, если бы нашелся дружелюбный уголок в Багдаде. Она не возражала – не стала бы возражать, но промолчала. Иногда она лежала без сна и размышляла о том, что она завербовала его, в значительной степени поощряла и способствовала тому, чтобы он подвергся опасности, но потребности работы были на первом месте, как и положено, гребаная работа всегда была на первом месте. Сделка была легкой и казалась ему приемлемой, а она считала его таким же изолированным, как и она сама. Они должны были быть родственниками, за исключением того, что он, казалось, больше увлекался сводящим с ума возбуждением – и страхом – перед ближним боем. Ежемесячные платежи поступали через специальный счет, и взамен он имел доступ к боевым действиям в любом месте, которое было полезно команде Даффа, его отправляли туда, где в данный момент было "интересно" – в Эрбиль внутри курдского анклава, и он вел борьбу с сумасшедшими, оккупировавшими Ракку и территорию к югу от Мосула. От него исходил чистый интеллект, а не очищенный материал, который производили "профессионалы’. Это имело ценность, было дешево по цене. Он пробыл там чуть больше года, его не было дома, и она не ездила к нему, и его материалы приходили – когда это было удобно – написанные карандашом на линованной бумаге, и они узнавали, насколько хорошо сражался враг, кто был лучшим местным командиром, какие боеприпасы были наиболее необходимы. По правде говоря, с небольшим подталкиванием, которое он получил от SIS и команды Даффа, он мог сражаться столько, сколько ему было нужно, – недостатка в возможностях не было – и убивать. Теперь Горничная пыталась выследить его, а Дафф был занят подбором подкрепления.

‘ ... теперь двое на месте. Звучит неубедительно, но это все, что у нас есть.

Зазвонил телефон. Не самый подходящий момент для Тоомаса. На нем был искусственный средневековый шлем с узкими прорезями для глаз, туника из плотной кольчуги с короткими рукавами, а ноги его были обуты в поцарапанную кожу. У него был боевой меч длиной в пять футов, который мог использовать в бою только сильный человек, считающий себя серьезным бойцом. Это было платье Ливонского ордена Тевтонских рыцарей, которому обанкротившийся датский король Вальдемар III продал стратегически важный замок Тоомпеа примерно в середине XV века. Замок возвышался над Таллином и был местом, где Тоомас зарабатывал на жизнь.

Ноябрьским днем, с приближением зимы, привлечь туристов, которые поднимались на холм через Старый город, чтобы добраться до укреплений, было все труднее, и Тоомас только что загнал в загон парочку немцев. Он позировал им, а затем снимал кольчугу и позволял молодому человеку надеть ее, затем шлем и, наконец, вручал ему большой меч, чтобы тот размахивал им, а молодая женщина любезничала с камерой. И они давали чаевые ... Телефон звонил настойчиво, и, украдкой взглянув на него, он понял, что ему звонят по международной линии. Он подготовил молодого человека к бою, вспышка фотоаппарата осветила его, и он коротко что-то сказал в свой телефон и попросил звонившего оставить его на три минуты, затем попробовать снова. Он поторопил пару завершить ритуал.

Неизбежное уменьшение вознаграждения. Обычно он ожидал десять евро. Они дали ему пять. Он бросился на них, и кольчуга зацепила ухо молодого человека и задела мочку, когда он стягивал ее через голову, оставив капли крови. Он убрал кольчугу и шлем, запер их в шкафу рядом с музейным залом вместе с мечом и стал ждать.

Недолго. Спокойный, чистый голос с русским акцентом, как у поляка или чеха. Шепот представления и краткое имя клиента, охранной фирмы в Сан-Паулу. Рекомендация из Гданьска. Легкая дрожь в спине и упоминание о деньгах, которые он заработает, и о том, что его друг Мартин будет частью этого. Он согласился ... не мог поступить иначе. Его банковская карта была заблокирована, арендная плата просрочена, питание становилось все более элементарным, а употребление алкоголя - все более ограниченным. Надвигалась плохая погода, когда никто не приходил, и ему приходилось стоять на Рождество и Новый год перед ресторанами в Раекоя Платс в дерьмовом маскарадном костюме, разыскивая клиентов внутри, а пронизывающий ветер резал его. Слишком много лет назад он совершил поездку в Калининград из Гданьска, чтобы разведать военно-морскую базу Балтийского флота России. Было бы хорошо снова побыть с Мартином и с Кристьяном – женщина сказала, что позвонит ему в следующий раз. Их деды вернулись в свой родной город в Эстонии после нескольких недель тренировок у британских инструкторов со списком необходимых разведданных и снаряжением для диверсионных атак.

Патрульный катер штормовой ночью, когда мокрый снег закрывал видимость, а мириады островов и плеск волн мешали работе радара, высадил троих молодых людей на берег: дедушку Мартина застрелили в камышах недалеко от берега ... Дедушка Кристьяна, похоже, прорвался через оцепление и добрался до главной улицы ... а дедушка Тоомаса был ранен в перестрелке в маленьком парке у городских стен и взят в плен. Не в больницу, а в Таллинн, и привезли в здание с большими подвалами на Пикке.

Теперь над подвалами располагалось то, что на досках объявлений о продаже называлось роскошными апартаментами, домами для молодой элиты, которая хорошо заработала в недавно обретшей независимость стране. Прошлое здания как штаб-квартиры советского специального агентства КГБ все еще могло ободрять призраков шестидесятилетней давности. Дедушка Тоомаса приехал сюда, не получил медицинской помощи, его накачали наркотиками, чтобы придать ему сил пережить немедленный допрос, его допрашивали, пока прокручивались пленки и следователи нависали над ним. Он умер в камере 9А и был предан безымянной могиле. По пути во двор замка и обратно, где он переоделся средневековым рыцарем и развлекал туристов, Тоомас проходил мимо здания. Окна, ведущие в подвал, теперь были заложены кирпичом. Образы молодого человека в окровавленной одежде, с широко раскрытыми глазами и охрипшим голосом, который, возможно, пытался быть храбрым; возможно, осознав за мгновение до выхода "Смерти", что организация, в которую он верил, была коррумпированной, и что он попал в ловушку, и у него не было шансов. На город накрапывал мелкий дождь, когда Тоомас вернулся в свою квартиру и начал готовиться к выполнению нового контракта. Приятно быть желанным, и это редкость для него. Он был в плохом состоянии и страдал одышкой, но не считал это важным. Он поедет в Санкт-Петербург, это не проблема.

Они почти не разговаривали. Никки сидела в большой комнате, где были рабочие поверхности для их ноутбуков, и где паутина кабелей вырывалась из настенных розеток и представляла собой хаос, и кто–то курил травку - запрещенную, но игнорируемую, – а кто-то курил сигареты, и тем, у кого были самые длинные смены, давали таблетки, чтобы они не болели всю ночь. Сам он пил кофе. Когда он подошел к чайнику, он не спросил Кровельщика, Крючконосого или Гориллу, не хотят ли они немного. Они сидели по соседству, но почти не общались и не социализировались. Доводы министерства обороны против его киберпространства в столице Чили Сантьяго были жалкими. Он уже отфильтровал необходимый файл о конфиденциальной резервной позиции по контракту и передал его дальше. Чайник взвыл, и он потянулся, выгнув спину, и его суставы заскрипели. Рядом с ним были некоторые из людей, которых он предаст позже на той неделе . . . он не знал, какую роль ему предстоит сыграть. Он не любил никого из них, никого за пределами здания, кроме своей сестры. Он вернулся к своему креслу, поставил чашку с кофе и не посмотрел ни по сторонам. Кровельщик был городским альпинистом, каждые выходные ездил в Москву и взбирался на самое высокое из зданий сталинской эпохи, много раз бывал на звезде, венчающей Кадринскую, и был знаменитостью в своем кругу. Крючконосый был умен, высокомерен и более спокоен теперь, когда его лицо было ‘переделано’ охранником на воротах, которому он нагрубил, когда его въезд проходил медленно, но кулак и тычок исходили от дяди главаря банды. У Гориллы было тело ребенка, телосложение слабака, он был робок в разговоре и оживал, когда на экране его ноутбука замигали огоньки.

Они не делились бутербродами, кусочками пиццы или подружками, а жили своей собственной жизнью. Они были уверены в том, что они – каждый из них – были лучшими, а остальные члены команды были ‘ослами’. Контролировал их главарь банды Василий, авторитет, средних лет, но регулярно надевающий новый костюм по итальянской моде, и новая женщина, сидящая на пассажирском сиденье новой спортивной машины и постоянно заключающая новые контракты. Теоретически Никки - да и любой из них – мог выключить свой ноутбук, засунуть его в рюкзак, забрать причитающиеся ему деньги – возможно, 2000 долларов – и уйти в сумерки, чтобы найти нового работодателя, найти себе новую крышу над головой ... не так просто.

Главари банд, те, кто управлял Санкт-Петербургом, редко вступали в споры и казались образцами коммерческого сотрудничества. Они не часто занимались браконьерством, если только предлагаемый объект не был явно за пределами возможностей более мелкого клана для эксплуатации. Никки мог бы признаться самому себе, что его держали за горло – он работал с ежемесячной зарплатой, чуть превышающей 2000 долларов. Они крепко держали его. Если бы он попытался вырваться на свободу, то был бы сделан телефонный звонок, и ему некуда было бы бежать, потому что он не мог бросить свою сестру, паспорт которой у них был. Также у него не было денег за границей, потому что счет был заблокирован. Он позвонил в Стокгольм и попытался поговорить с менеджером, который его обслуживал, но его отложили на неопределенный срок, а когда он попросил перевести наличные – в банк в Копенгагене, – последовали туманные оправдания по поводу компьютерных сбоев. Холодные руки схватили его, жесткие мозолистые пальцы вцепились в трахею и сдавили, и ему показалось, что в нем зародились боль и отчаяние.

Все они были из одной породы, Никки, и Кровельщик, и Крючконосый, и Горилла. Они были умны и непокорны. Был отвергнут вербовщиками ФСБ, которые искали дисциплинированных, которые могли бы быть призваны и работать полный рабочий день в казармах. Ему предложили выбрать курсы в университете. Либо отклонил приглашение, либо продержался год, а потом бросил учебу ... Все они. Остальные двадцать хакеров, числящихся в книгах Главаря банд, были уничтожены, когда они ползли по узким туннелям и проникали в дела и научные знания мужчин, женщин и корпораций, и ускользали через лазейки, с помощью троянских коней, с пачками паролей и реквизитов кредитных карт. Возможности были безграничны. Это мало что дало ему. Позади него, у двери, послышался какой-то звук - шарканье обуви, шепот.

Он посмотрел. Почему он посмотрел? Проявил ли он беспокойство? Не следовало этого делать, но он откинулся на спинку стула и повернул голову. Кровельщик, Крючконосый и Горилла этого не сделали, они все еще были поглощены своими экранами и беспорядочно бегущими по ним столбцами цифр. Там был главарь банды и мужчина, одетый в форму старшего офицера ФСБ: короткая стрижка, костюм из плохо сидящей, но дорогой ткани, туго перетянутый ремнем на крупном животе, на котором были натянуты пуговицы рубашки. За ними наблюдали, возможно, это были животные, которых фермеры обсуждали, выбирая, за какие из них можно получить лучшую цену на городской бойне. Никки знала полковника ФСБ в лицо; он приходил в здание раз в месяц и, возможно, забирал толстый конверт, который был платой за крышу. Главарь банды кашлянул, привлекая их внимание. Они дали это, но не с изяществом.

Я хотел бы напомнить вам о ситуации, в которой оказались два брата – говнюка, жившие за бронированной дверью. Больше нет. Они находятся в Колпино и в СИЗО "Кресты-Два" по обвинению в хищении средств из фонда поддержки ветеранов Великой Отечественной войны. Они взяли около двенадцати миллионов рублей, которые были предназначены для помощи ветеранам в последние дни их жизни. Когда полицейские использовали тепловизор, чтобы проникнуть через дверь, братья засунули деньги, карты памяти и телефоны, всю атрибутику в болото и попытались смыть это: они заблокировали его. Это урок. Есть вещи, которые запрещены, и вещи, которые нет, но ты это знаешь, и все твои друзья это знают. Но два брата этого не сделали и теперь будут гнить в своих камерах, и если они выйдут на зарядку, и будут хорошенькими, и у них будут тугие задницы, то их жестко трахнут зекипостарше. Да? Мы должны плюнуть на них. Возможно, вы читали об этом во вчерашних газетах. Я думаю, что этим двум братьям будет трудно, когда они окажутся в "Крестах номер два" и у них не будет друзей, с которыми можно поплакать, только воспаленные места ... Я подумал, вам будет интересно узнать. На этой неделе приедет много друзей, и мы обсудим и спланируем крупную операцию, которая будет санкционирована высшим руководством. Пожалуйста, продолжайте свою работу".

Главарь банды выскользнул обратно в коридор и потянул за собой дверь. Остальные трое не прекращали тихонько стучать по клавишам. Никки вздрогнул и почувствовал холод у себя за спиной, а также озноб на коже. Он мог бы поклясться, что слышал последние слова главаря банды, сказанные шепотом полковнику ФСБ.

‘ Маленькие ублюдки– я бы ни одному из них не доверил. Приди и возьми...

Следующей целью Никки - обеспечить наличными мулов для отмывания денег – была юридическая фирма в городе Орлеан, на реке Луара, в самом сердце Франции. Он не знал, был ли это прекрасный город или захудалый. Что имело значение, так это то, что юристы вели финансовые дела многих богатых клиентов ... все равно что шарить по карманам человека белой палкой ... и он не знал, о чем его попросят.

Как майор Федеральной службы безопасности, Даник мог потребовать, чтобы шофер отвез его из дома в здание штаба на Литейном мосту. Он отказался от этой привилегии. Ни он, ни Джулия, его жена, не привлекали внимания к тому, где и на кого он работал. У него не было водителя, который отвез бы его в Большой Дом, и их квартира – с двумя спальнями, которую они делили с тринадцатилетним сыном, - находилась не в фешенебельном квартале города, а на узкой улочке, отходящей от Невского проспекта. На работе у него была комната без естественного освещения и красивого вида. Все, без чего он обходился, было его собственным выбором, и его жена всем сердцем соглашалась с изложенными им принципами.

Майор скрывал свою работу не только от соседей по кварталу, которые сочли бы его еще одним правительственным бюрократом– не имеющим влияния, но и от своих предполагаемых коллег. У них были водители, которые возили их по городу, у них были квартиры побольше, а некоторым принадлежали небольшие виллы в лесу за пределами кольцевой дороги. Они также обеспечивали других – ‘крыши’, которые были общепринятым преимуществом такого положения. Его машиной был "Рено" с большим пробегом, и если он хотел вести обычную слежку, а не привлекать к работе целую команду, то это была полезная модель. Женщина, за которой он следил, не видела его ни прошлой ночью, ни тем утром, а потом он пошел домой и вместе со своей женой завершил ремонт кухни. Краска высохла, она уехала в больницу, где ее специализацией была дерматология, а он обратился в ФСБ.

Женщина была случайной мишенью, но вызывала у него ассоциации – и глупа. Полезно посмотреть, куда она пошла, а затем припарковаться с инфракрасной камерой на коленях и понаблюдать за людьми, приходящими в это кафе, и получить более качественную картинку. Ему также было полезно узнать, что она приехала в аэропорт пораньше, дрожала в вестибюле и ждала, пока ее брат сойдет со стокгольмского рейса, а затем отвезла его в самое сердце промышленного района в районе Купчино. Майор отметил прочность ограждений вокруг этого места, численность охраны и свирепость привязанной собаки и сделал выводы. Его опытному глазу это было очевидно. У него не было лучшей машины, потому что он был чистоплотен и не был вознагражден машиной из линейки BMW, как его начальство. Он также не жил в более шикарной квартире и не имел второго дома среди сосен, потому что у него не было лидера клана, который платил бы ему за благоразумие. У него не было "крыши", и он ее не предоставлял.

Она была маленькой мышкой и глупышкой. Он арестовал ее двадцать месяцев назад вместе с другими выходцами из этой гадючьей норы, и ей предъявили обвинения в нарушении общественного порядка. Лидеры группы были заключены в тюрьму, но она и еще двое только что получили выговор от судебных органов. Она потеряла место в консерватории, и если ее снова возьмут под стражу, то отправят в трудовой лагерь. Она была потенциальной преступницей и поэтому представляла интерес для майора. Его роль заключалась в подавлении инакомыслия среди немногих сумасшедших, которые, по его мнению, жили на диете самоиндуцированной рекламы и устраивали детские, но в то же время оскорбительные трюки: изображение пениса на мосту перед Большим домом; голый мужчина, прибивающий свою мошонку гвоздями к асфальту; другой, который разделся, а затем связал себя петлями из колючей проволоки; банда, которая разделась в общественном музее и занималась сексом перед своими камерами ... они были впереди митингов, осуждавших президента. Майор следил за ними, знал большинство из них по именам, терпеливо относился к глупости, но жестко пресекал, когда проповедовалось опасное послание. Если бы в Санкт-Петербурге группа девочек, таких как Pussy Riot, танцевала и музицировала над алтарем собора, посвященного святому Исаакию Далматинскому, он бы без колебаний отволок их в наручниках в камеры. Он верил в верховенство закона. Закон определял, что допустимо, а что является нарушением. Он не брал взяток, не оказывал поблажек, был увлечен соблюдением норм юридического кодекса. Коллеги считали его человеком, которого следует опасаться, и поговаривали, что к нему прислушивался генерал в высших эшелонах организации. Они были осторожны, чтобы не перейти ему дорогу.

Девчонка была глупой. Она осталась в компании несогласных. У нее отобрали паспорт, и у нее не было будущего, она жила впроголодь за счет стола, предоставленного ее братом. И это был Никколас, нанятый бандой, действовавшей в районе Купчино, и это была уже другая история и еще одно осложнение. Предполагаемая "красная линия’ проходила вокруг банды, вокруг здания и вокруг совершаемой там преступности – другая история, потому что над этим зданием была ‘крыша", а источником защиты был полковник в офисном помещении двумя этажами выше. Еще одной причиной подозрений, окружавших майора, было то, что он не принадлежал к их сообществу; он был завербован КГБ соседней Беларуси, приехал из Минска на работу в Санкт-Петербург со своей женой и сыном школьного возраста. Его лояльность, помимо закона, который он поклялся соблюдать, не была присуща его более старшим офицерам. Были предприняты усилия, чтобы втянуть его в паутину коррупции, раскинувшуюся в Большом Доме, в сеть услуг и долгов. Его отказы были резкими и недвусмысленными. Он жил в рамках установленных правил и делал свою собственную работу, но не был крестоносцем.

В своем кабинете майор обновил досье на молодую женщину Екатерину и тех, с кем она была связана.

Как бы это было в тот день, в разгар лета, два столетия назад? Армии начали набирать темп маневра, направляясь к пологим полям у деревни ?Ватерлоо . . . Бут привез расписание из Стокгольма. По его мнению, встреча наиболее талантливых хакеров в промышленном парке, окруженном многоэтажками в районе Купчино в Санкт-Петербурге, совпала с днем битвы. За четыре дня до грандиозного столкновения, которое так очаровало Бута, великий герцог, которого всегда принижал его противник, император, начал бы размещать свои разрозненные и многонациональные силы на возможных блокирующих позициях, чтобы предотвратить марш французов на Брюссель. Он был бы встревожен, неуверен в исходе и в том, какое значение придавать качествам предполагаемых союзников. Герцог должен был знать, что император находится в походе через северную Францию, но разведданные были бы скудны или вообще отсутствовали, и ни один реальный источник не отправлял ему письменных депеш. Приближалась огромная армия, но он не знал, какие мосты она пересекла, каким маршрутом двигалась, сколько орудий привезла, какова численность кавалерии, и не знал, несмотря на протесты, встанет ли его собственный народ и будет ли сражаться, когда его позовут. Огромные силы молодых людей, большинство из которых неопытны в боевом шоке, ощупью идут навстречу друг другу со скоростью пехотного марша, со скоростью трех миль в час, по пересеченной местности и проселочным дорогам ферм, их десятки тысяч.

Если у герцога и были какие-то уроки, то Бут постарался усвоить их. Первым в списке было спокойствие, без видимых признаков беспокойства. Бутта интересовала не только тактика военного маневра, но, в частности, лидерство, продемонстрированное этим великим полководцем, твердость нервов и способность мыслить на ходу, менять направление. Одиночество герцога тоже заинтриговало его. Он посылал людей навстречу опасности, иногда ожидая, что они сгибнутся под ее тяжестью, а затем обращался к герцогу за руководством и силой. Трудно, конечно, это было трудно, но Бут умел скрывать свои эмоции. Он сел на поезд до западного пригорода Лондона Уиллесдена, а затем пешком добрался до места назначения - свалки. Он терпеливо ждал, пока не отперли главные ворота и его провели мимо хриплых собак к переносному такси. В руках у него была кружка крепкого чая, и он рассказал Деннису, что ему нужно, когда и куда это должно быть доставлено, какое вознаграждение будет выплачено и какой вес может потребоваться для выполнения данной работы. Были указаны вес, таймер, детонатор.

– Слава Богу, в этом бизнесе всегда были небольшие сокращения, и так будет всегда.

Голос прогремел у Ботинка. Он предположил, что глухота сопутствует ремеслу. Мужчина, которого обычно называли Грозой, но это не было фамильярностью, был долговязым, с широкими конечностями, копной непослушных седых волос и широкой улыбкой. Казалось, он был искренне рад, что Бут отправился на место происшествия у железнодорожной ветки, где вдали от посторонних глаз находился укрепленный бетоном бункер с различными взрывчатыми веществами различного происхождения.

- В книгах, конечно, не фигурирует.

Несколько небольших работ, связанных с разрушением и дезорганизацией, в последние годы зависели от устройств, произведенных the Menace. У него был богатый опыт, накопленный в ходе первоначальной работы по обезвреживанию бомб в провинции, затем в связи с проклятием самодельного взрывного устройства в Басре, затем в ходе работы над внештатными материалами, которые он собирал для Boot и других в царстве теней. Казалось, он всегда получал хорошую взбучку. Среди знакомых Ботина было много людей, которые не признались бы ни одному следователю, что встречались с ним или вели с ним дела. Трудность заключалась в том, что все они – и Бут в том числе – были стареющим кланом, и работа приходила реже, поэтому они вышли на пенсию и переехали жить на побережье. Угроза заставила бы Ботинка отключиться ... Важен был момент срабатывания спускового крючка, а также описание здания, и где будет проходить встреча, и толщина стен и потолка. Всегда придирчив к деталям.

‘ Обычно немного остается. Всего пару месяцев назад мы привезли груз из Сирии и детонаторы, так что все это будет хорошим и современным российским запасом. В целом пригодится. И основные материалы для механизма. Предположим, это не будет опытный оперативник, держащий палец на кнопке? Примите это как прочитанное. А доставка? Ноутбук, да?

Чай был отвратительный, но Угроза, казалось, процветала на нем и выражала легкую обиду на то, что Бут не выпил больше. Они обменялись коротким рукопожатием, рукопожатием пещерного человека, которое раздавило Буту кулак, собаки набросились на него, и он исчез. Еще один человек был вовлечен в заговор и не знал, с какой целью проводилась его работа; многие другие вскоре были бы загнаны в угол и отошли бы на периферию этого дела. О ком-нибудь Бутс может услышать, и о многих он останется в неведении. Так было с самого начала его карьеры под руководством Оливера Комптона, и он не потеряет из-за этого сна. Никогда не оглядывался на обломки, оставленные позади, и никогда не становился эмоциональнее. Пока что день был хорошим, но это было только начало, и первый кирпичик еще не был заложен. Часы тикали, как это было бы при герцоге.

- Если у меня не будет “воздуха”, мы проиграем ... - прокричал Мерк в трубку.

Стрельба прекратилась – как будто орудия были истощены и нуждались в отдыхе, – но это было временно. Несколько минут, глубокие вдохи нападавших и прилив веры, или самоуверенности, или ненависти, а затем они нападали снова. Они были ближе, вплотную прижались к проволоке и принесли доски с тыла. Он был менее уверен, что, если они придут снова – а они придут, – линия за парапетами из мешков с песком устоит ... Мерк знал ответ на вопрос, который он, возможно, задал. Он мог бы крикнуть направо и вниз по линии, где стояли трое его людей: ‘Если мы выберемся и отдадим это им, тогда выживание гарантировано. Мы возвращаемся?’ Тогда можно было бы посмотреть налево, где стоял пулемет с парой коротких лент наготове, и где стояла Чинар, задрав голову, чтобы лучше разглядеть проволоку и мягкий склон за ней, который вел вниз, к трассе, куда пикапы доставляли еще людей для следующего рывка. ‘ Это всего лишь уголок грязи и козьего дерьма, и его потеря не приведет к проигрышу войны, и мы дорого заплатили им за это, и мы сохранили бы нашу честь – что бы это ни значило, – если бы вернулись отсюда. Есть желающие?’ Не стал утруждать себя. Он бы обесценил себя и подорвал их доверие. Они шатались, им приходилось опираться на стены из мешков с песком, иначе они бы упали, и на них запеклась кровь от того, что они обращались с ранеными, и от их собственных царапин.

‘ Без “воздуха” мы не сможем удержать Четыре, два, пять. Это понятно? Прием...

Если бы он отвернулся от проволоки и соскользнул вниз, низко пригнувшись вдоль траншеи сообщения, он пошел бы один. Они бы не последовали за ним. В его ухе раздался голос, показавшийся громким из-за внезапно наступившей тишины, и от него веяло рассудительностью штабного человека, укрывшегося в бетонном бункере далеко за острым концом линии обороны. На тот момент ‘воздуха’ не было, но ситуация находилась под ‘постоянным контролем", и если ‘обстоятельства изменятся", и появится "доступность", то "развертывание авиации" на Холме получит "самое пристальное внимание" – пауза, затем: "Удачи тебе, друг, и мы все болеем за тебя, и если ты почувствуешь необходимость отступить, то твои действия будут хорошо поняты. Вон.

Мерк увидел тень, медленно двигавшуюся по проволоке, и на мгновение замешкался. Это мог быть орел или тень стервятника – и те, и другие были обычными падальщиками на линии фронта. Внезапно на обрывке проволоки уселся воробей. Они понравились его бабушке, и она разбросала по ним крошки. Ничего столь величественного, как орел и стервятник, способные парить, а затем нырять, но скромное маленькое существо; он не видел его здесь раньше и задавался вопросом, зачем оно прилетело и что найдет, и ... Мимо него просвистела граната, и воробей улетел. Мерк выкрикнул предупреждение. Заработал их пулемет.

Темные фигуры, их могло быть человек двадцать, вскочили на ноги, и в проволоку полетели доски, и снова полетели гранаты, и снова раздались крики, когда загрохотал пулемет. Мерк мог видеть их лица, щели в местах выбитых зубов и блеск их глаз. Слышал крики, некоторые восхваляли Бога, а некоторые знакомо оскорбляли матерей защитников. Воробей исчез, и большой хищник, который искал пропитание, а теперь должен был ждать, и воспоминания о бабушке и дедушке. Мерк очистил разум, крепко прижал приклад винтовки к плечу и попытался компенсировать голод, жажду и усталость, а также прицелиться, выбирая цели для перекрестия прицела. Его собственная граната была прижата к груди, крючок зацепился за ремень.

Солнце припекало, земля перед ним воняла раздувшимися мертвецами, а над проволокой роились тучи мух.

Что он здесь делал? Как долго он здесь пробудет? Предсказать нелегко. Где еще было так же плохо? Вспомнить что-либо невозможно. Когда он закончит на этом, если предположить, что это было его решение? Когда-нибудь, просто "когда-нибудь" ... Мерк был уверен только в одном: с отдачей, бьющей в плечо, и падающими мишенями, а их становилось все больше, скоро не будет ни "воздуха", ни времени спасти высоту 425, ни небольшой отряд, застрявший на ее вершине.

Глава 3

Он собирался выстрелить.

Мерк держал мишень в виде буквы V и иглы, сжимал и контролировал дыхание, которому его научили много лет назад, выполняя элементарную стрельбу пионеров. Он смотрел на парня в полный рост и целился в грудь, пока тот боролся с проволокой. Нажал на спусковой крючок – до того, как была выпущена пуля, прошла бы доля секунды – и резко изменил прицел, сделав глубокий вдох.

Воробей сидел на железном столбе, который крепил проволоку вплотную к парапету. Все это дерьмо летело, входя и выходя, и вопли оскорблений с обеих сторон – голос Чинара был таким же громким и хриплым, как и любой другой, – и плач тех, кто получил удар и потерял онемение от первоначального удара и раны. Мерк увидел, как его бабушка выглядывает во двор из кухонного окна и наблюдает за воробьем, подбирающим хлебные крошки с птичьего стола. Этот воробей принес мир в жизнь пожилой женщины, которая не была благословлена ни комфортом, ни особым удовлетворением: воробей во дворе жил вечно, потому что, если кто-то умирал или исчезал, его место занимал другой. У бабушкиного воробья было бессмертие. Он выстрелил. Мерк не знал, попал ли он в цель или боец уклонился.

Пулемет замолчал. Не проклятия пары, которая им управляла. Снаряжение, с которым им приходилось сражаться, было хламом. Пулемет был старый, ДШК калибра 12,7 мм; они пытались поднять засов, но он был заблокирован. В проломе должен был застрять патрон. Оружие регулярно заклинивало. Вероятно, оно попало на иракские военные склады оружия в конце восьмидесятых, любезно предоставленное Советским Союзом в его последние пошатнувшиеся дни. Возможно, он отличился во время первой войны в Персидском заливе, и, возможно, был вытащен и стерт в порошок во время второй свалки, и был передан своему сброду мнимым багдадским режимом в надежде отбиться от мафии ИГ: они сбежали, так что ИГ завладело бы им, потом поняло, что это дерьмо, и выбросило его ... Люди, с которыми Merc сражался сейчас, были нищими и не выбирали; они захватили бы его после редкого успеха в борьбе со своим врагом, и он снова был в эксплуатации – и снова был заклинив. Он с дотошным вниманием ухаживал за своим оружием и умолял или кричал, что обслуживание имеет решающее значение, а они улыбались и пожимали плечами. Именно Мерк должен был устранять пробки, и должен был бы сделать это сейчас. Пулемет был краеугольным камнем оборонительной позиции на вершине холма 425. Без этого пришло бы время выдернуть чеки из гранат, которые висели на ремнях рядом с их головами, горлами и жизненно важными частями. Он должен был это сделать. Никто другой не смог бы.

Мерк кричал, что его нужно прикрыть и защитить оружие. Он услышал, как Чинар насмехается над ними за проволокой. Худшее, что могло случиться с парнем ИГ, будь он местный, из Чечни или из Каннинг-Тауна, - это остановить пулю, выпущенную женщиной из курдских сил; "Райские девственницы" не встретили бы его радушно, поэтому они устроили женщинам неприятности, если бы взяли их в плен, настолько неприятные, насколько это вообще возможно. Он услышал ее голос и увидел ее лицо, вздернутый подбородок, горящие глаза, камуфляжную форму, оттопыривающуюся на груди. На ней не было ни шлема, ни бронежилета. Мерк плохо владела диалектом курманджи, который она использовала, но он был непристойным и подогрел бы их ярость, когда они попали в ловушку, и, возможно, сделал бы их лучшими мишенями, поскольку она подорвала их самодисциплину. Мерк покинул свое место у бруствера и подошел к пулемету.

Он оттолкнул локтями двух молодых солдат и схватился за оружие. Мерк знал, что великие державы много говорили на конференциях по вопросу поставок, но оборудование так и не прибыло. Ни противотанковых, ни полевых ракет, ни ракет малой дальности, ни нескольких биноклей ночного видения или противопехотных мин. Его голова могла бы стать мишенью, но ему нужна была высота. Штука не двигалась, и громкость стрельбы подсказала ему, что атака приближается и что – по Закону Мерфи – одна из гранат, брошенных в их сторону, попадет в траншею. Пулемет был их главным оружием, и нападавшие, должно быть, поняли, что с ним покончено. Мальчишки и девчонки, которые сражались вместе с ним – наверху, на бруствере, стреляющие и напуганные, – знали бы, что большая пушка, ДШК, была заглушена.

Пулеметная пуля оторвала руку и ногу, или вытолкнула кишечник через выходное отверстие из-за перелома позвоночника, или обезглавила человека; это подняло боевой дух обороняющихся и подорвало уверенность атакующих.

Очевидным вариантом теперь было достать свой короткоствольный автомат Калашникова. Он заботился о ней, она была важна для него, именно ее он держал в руках во время поездки по Ирландскому шоссе и во время службы в конвое в Афганистане. Он поднял его, как дубинку, и опустил, словно подрывник, на перекладину над пулевым поясом. Он снова замахнулся и ударил сильнее, задыхаясь от усилия и разочарования. Планка отклонилась в сторону. Он положил руки на рычаг взведения, потянул его назад, и патрон вылетел в сторону. Он вернул ремень на место и защелкнул планку. Крупный парень – черные брюки, черная туника, черный шарф, туго обмотанный вокруг головы, и густая рыжая борода – освобождался от последних мотков проволоки, держа в руках гранату. ДШК был вырван из рук Мерка и произведен выстрел. Боец был разделен на две части: возможно, он был родом из Могадишо, Марокко или из жилого района в пригороде Манчестера; цвет бороды мог быть из бутылочки или совпадать с волосами его матери. Тело развалилось на части, на мгновение воцарилась тишина, а затем граната взорвалась у него в руке, и на них брызнула его кровь и части тела.

Что знал Мерк? Знал, что АК - это произведение гениальной инженерной мысли. Он выстрелил. Он бил им дубинкой, и он все еще стрелял. На шесте, воткнутом в землю рядом со входом в бункер, все еще развевался потрепанный зеленый флаг.

Мерк увидел Чинар. Она стояла на перевернутом ящике из-под апельсинов и больше не стреляла прицельно, но держала свой "Калашников" на уровне бедер. Она стреляла и выкрикивала непристойности в адрес нападавших, и кто-то, должно быть, услышал ее и опознал. Мерк был позади нее и не мог сказать, как пули прошли мимо нее. У нее были крепкие плечи, приличные бедра и пропорциональная голова. Ее волосы выбились из заколки и развевались, черные, как смоль, и она зарычала на них. Он ударил ее, ударив открытой ладонью по ягодицам, ощущая плоть, форму кости и тугой изгиб, и снова пристегнул ремнем.

Мерк закричал: "Мало толку, если ты мертв ... Если хочешь бросить курить, иди, иди и перевязывай. Если ты хочешь драться, тогда пригни свою гребаную голову ... Посмотрим, волнует ли меня это.

Подкрепление высыпало из еще двух пикапов и поднималось на холм. Вся его маленькая армия стреляла, все орудия на холме, и был слышен стук большого пулемета, но к проволоке приближались новые ... У Чинар кровоточила губа в том месте, где она ее прикусила, и кровь хорошо смотрелась на ее челюсти, и она целилась и пыталась убить ... Они все были, должны были быть, или они проиграют, а если проиграют, то будут мертвы.

Песок из проколотого мешка полетел Мерку в лицо и на мгновение ослепил его. Он вытер глаза и продолжил стрельбу подавляющим огнем – пуля калибра 7,62 вылетала из ствола со скоростью 2400 футов в секунду, эффективная дистанция поражения составляла 1000 футов, а цели были достаточно близко, в 150 футах, чтобы увидеть их, распознать и причинить им вред ... Он никогда не рассматривал ‘разумный’ вариант отступления. Он не думал, что они переживут сумерки. Низкое солнце било им в глаза. Еще один из них упал, и никто не мог отойти от парапета, чтобы утешить мечущуюся тень человека или заглушить его крик.

Обладая навыками, инстинктами и целеустремленностью хорька, ищущего свою добычу в лабиринте кроличьих нор, Горничная выследила его.

Ей бы и в голову не пришло отложить телефон, получить сохраненную на экране фотографию попугая – радужной Лори из Индонезии, высотой в фут и обошедшуюся ей в 400 фунтов стерлингов, – и объявить, что ей не удалось его найти, что Гидеон Фрэнсис Хокинс вне пределов ее досягаемости. Ближневосточные отделения VBX заявили, что о нем ничего не известно; сотрудник станции, базирующейся в Эрбиле, был дома в отпуске и, как сказали, отправился в пеший поход по дикой природе; Министерство обороны отрицало, что ему что-либо известно; а частный военный подрядчик, который номинально нанял его, сказал, что они потеряли связь ... Следите за деньгами. Недалеко от Эрбиля проходила линия фронта протяженностью более ста миль, и вдоль нее был разбросан сброд добровольцев, подражателей героям и кордитных наркоманов. Где-то там должна быть двухъярусная кровать со столиком рядом, а на столе - Завещание в неряшливом запечатанном конверте. Американцы сделали бы это с помощью какой-нибудь чертовски крутой поисковой системы. Следуя за деньгами, Горничная наткнулась на банк в сельской местности Бакингемшира и оторвала младшего менеджера от дневной работы по закрытию магазина. Звонок в головной офис; предложение о том, что соблюдение требований было бы целесообразным: адрес почтового ящика в Эрбиле, контролируемом курдами секторе северного Ирака, и казарма, где будет находиться конверт. Поиск был еще более сужен разговором с адъютантом в лагере Херефорд и позывным, данным персоналу, который мог знать о нем в этом маленьком клановом сообществе иностранных боевиков.

Она разговаривала с Брэдом, далеким и слабым. Он передал ее Робу, своей второй половинке. Горничная подчеркнула срочность и уже заправила самолет представительского класса с поданным планом полета на перроне базы королевских ВВС в Акротири. Она сказала то, что хотела, не для обсуждения, а в качестве инструкции. Положила трубку, упиваясь влиянием, которое давал ей ее статус, прокричала через всю маленькую комнату в сторону Даффа и сжала кулак.

- Потрясающе, совсем как в старые добрые времена и...

Сухая усмешка. “Старые добрые времена”.

Принято к сведению. К концу дня он будет у нас на борту. Проще простого ... Сидит где–нибудь в дальнем углу, задрав ноги, - мы сделаем его день лучше".

Горничная пошла заварить чайник чая, а лицо Дафф просияло, и она что-то нацарапала в своем блокноте. Все шло хорошо, и вскоре Бут вернется в здание, как раз к встрече на верхнем этаже и получению разрешения: смешок: "никогда не сомневаюсь".

У нее был номер телефона. Был адрес.

Город, о котором она никогда не слышала. Дафф вывела его на экран, и ее интерес возрос. Ее губы изогнулись, она прищелкнула языком и навела курсор на карту. Они были троицей, почти братьями, с общим наследием и небольшим опытом. Вероятно, этого было достаточно, потому что невинность могла иметь большую ценность, чем расчет на опасность. У нее было двое из них на месте – Мартин и Тоомас – и теперь она взялась за третьего. Она набрала номер.

Ответил мужской голос, как она предположила, на эстонском языке, которым она не владела, и тон его был напряженным, нетерпеливым и раздраженным. Она промурлыкала приветствие по-английски.

Кристьян слушал, как ему делали предложение.

Молодая женщина хлопотала вокруг него, она уже наполнила два мешка для мусора и загружала третий. Он стоял в центре комнаты, прижав телефон к уху и повернувшись спиной к двери спальни. Она убрала с кровати постельное белье, которое привезла в его квартиру четыре месяца назад, дверцы шкафа были открыты, а поручни и большая часть полок - пусты. Теперь ее внимание было приковано к фотографиям, которые она взяла с собой, и личным вещам, которые, по ее словам, сделают две комнаты более "обжитыми’, и она сорвала плакат с летним видом на исследовательский городок Силламяэ – славный сталинский урановый центр – со штукатурки, обнажив влажное пятно и плесень. С улицы внизу раздался сигнал клаксона. Раздался телефонный звонок с предложением работы. Это было важно для него. Он пытался удержать ее, но она стоила слишком дорого. Ее покупки одежды выходили далеко за рамки того, что она зарабатывала, работая официанткой, и того, что он зарабатывал на стеллажах в супермаркете на главной дороге в Таллинн. Его дебетовая карта регистрировала ‘отказ’ в банкоматах, и он подумал, что она нашла нового парня для дойки, а он опоздал с арендной платой. Пару месяцев все было хорошо, а потом начались ссоры, потом крики; он пожалеет, что она ушла, хотя бы потому, что в его возрасте нелегко найти женщину со светлыми волосами от природы и хорошей талией, и ... Может ли он говорить? Он мог. Сказал, чего от него хотят, каким будет вознаграждение. Как звонивший узнал о нем? Как компания, базирующаяся в Сан-Паулу, услышала о нем? Будет ли он один и.  ... Со своими друзьями, с качественным руководителем команды, и только на несколько дней, не больше недели – и при очень тщательной организации.

Он согласился. Потом понял, что не видел, как она уходила. Он услышал, как скрипнули и закрылись наружные двери квартала, затем хлопнул багажник автомобиля, затем завелся двигатель и машина тронулась с места. Он подошел к окну, увидел, как машина сворачивает на главную дорогу – и остался один. Ему было сорок три, и ему – пока не зазвонил телефон – почти не о чем было думать, кроме как о том, что партнер бросит его, забрав большую часть постельного белья, половину того немногого, что было в холодильнике, и всю выпивку. Он мог видеть крепостные стены замков-близнецов, того, что на эстонской стороне, и того, что за рекой, на российской территории, и он мог видеть дальний конец моста, перекинутого через Нарву. Его дедушку перевезли через более ранний мост на том же месте: он должен был лежать на полу закрытого фургона, в наручниках и с завязанными глазами и, вероятно, в полубессознательном состоянии от побоев. Двое других, сошедших на берег вместе с его дедом, к тому времени были бы мертвы, но этого заключенного отвезли в Ленинград, а затем он исчез. Безымянная могила, конечно, после того, как они покончили с ним в подвале и облили пол из шланга; возможно, это была пуля, отправившая его Восвояси, или, возможно, из-за масштаба ранений ... Он ненавидел их ... Из-за своей ненависти он уехал с Мартином и Тоомасом в Калининград. Было бы здорово снова быть с ними, иметь деньги, звенящие в кармане, и помнить, что сделали с его дедушкой.

Он приготовился идти на работу, в вечернюю смену, когда ему предстояло загружать полки продуктами на утро, – и захотел ущипнуть себя, чтобы доказать, что ему это не приснилось и звонок был искренним, что его действительно разыскивают. И у него была уверенность, что он будет с "лидером качественной команды", что успокаивало его, что ему будет за кем следовать.

‘ Знаешь что? Знаешь, что он мне сказал, Брэд?

- Что он тебе сказал, Роб?

-Не могу в это поверить.

- Выкладывай.

Группа спецназа "Херефорд и Пул" владела пристройкой к главному командному бункеру, больше похожей на кладовку для метел, чем на рабочую зону. Большее пространство, прилегающее к ним, предназначалось для координаторов авиаударов, которые могли задействовать огневую мощь с авианосцев в Персидском заливе или с Инджерлика, где ВВС США использовали турецкую полосу, и британской базы на Кипре. У них там был холодильник, кондиционер и кресла. Брэд был капралом, а Роб - сержантом. Они ответили на звонок из Лондона, и теперь им предстояло решить, как связаться с Мерком.

Не друзья, но иногда пили пиво в баре "Интернэшнл" или "Мармуния" в Эрбиле, когда его не было в очереди. Это было сложное мероприятие, за которым пристально следили из-за боязни правительства ‘провалить миссию’. Они были частью учебной команды, но иногда выполняли несанкционированную снайперскую миссию, снимая заметную цель, когда он вышел испражниться на рассвете на линии фронта и все еще был в тумане, и это дало возможность прицелиться – и они обучали бойцов YPG основам полевой тактики, и отсидели срок в 47-м подразделении огневых сил, и встретились с ним . ... Застенчивый, часто поглядывающий на часы и указывающий, что ему следует быть где-то еще. И мог вспомнить, что он занимал место в их жизни с давних времен, в дни славы. Он не был похож на тех, кто приехал из Великобритании в "крестовый поход" и стремился бороться со "злом" и ‘спасти цивилизацию такой, какой мы ее знаем’. Они видели его с привидениями и предположили, что он был с ними в постели. Они говорили о нем, когда раздался звонок из Лондона, и Брэд поговорил с девушкой с резким голосом, которая, казалось, предположила, что он не в курсе Закона о государственной тайне, говорила о нем, пока они пытались решить, как передать ее сообщение. Резюмирую: прибыл в курдский сектор, окопался, сделал себе имя, которое было построено тихо и основывалось на поддержке людей из Пожарной охраны, которые служили вместе с ним; не имел ни звания, ни знаков отличия на руке, ни нашивок на плече, но был повышен до уровня ответственности. Обоим из них – с их военным прошлым и культурой продвижения по службе и командирской лестницы – трудно расставить его по местам. Не говорил о доме, руки его не были изуродованы татуировками, имена девушек не были выбиты, он не хвастался количеством убитых ... Казалось, он был счастлив сидеть в углу со стопкой брошюр об автомобилях марки "Мерседес" или с устаревшим экземпляром "Автотрейдер" или "Биржа и март", но он слушал - не перебивая, - когда они рассказывали о ближнем бою и усилении обороны огневой позиции . . . Незадолго до того, как Роб поднял его, они говорили о том, где он был: на передовой оперативной базе в Хилл–Хилл. 425–й, выступ, который выдавался из основной линии обороны и был в некоторой степени полезен для YPG и в некоторой степени досаждал "плохим парням". Роб позвонил ему. Звонок был недолгим. Суть заключалась в том, чтобы передать инструкции дежурного, и где его встретят, и некоторые детали логистики, и они могли бы даже сами пойти за ним, когда прибудет сменный состав, что внесло бы приятную перемену в затхлый воздух пристройки. Брэд слушал, ожидая, что Роб скажет, как это будет работать, каким будет расписание, и ... редкое изумление на лице Роба.

- Он сказал мне пойти трахнуться на лету.

- Что он сделал? - спросил я.

- То , что он сказал , что я должен сделать ...

-И объяснил?

‘ Объяснил ... Был в дерьме. Нес потери. Ему отказали в поддержке с воздуха. Даже не собирался рассматривать возможность увольнения своих людей, которые удерживали этот дерьмовый участок земли против “человеческой волны”. Не ушел бы без них. Это не означало бы ухода – ни одного из них – и передачи его, холма 425, оппозиции. Был слишком занят, чтобы поговорить со мной, не мог бы я снять трубку и, не стесняясь, пойти послушать “flying fuck”. Я мог слышать, как все это происходит вокруг него. ... Я полагаю, он стал туземцем.

- Тебе лучше вернуться к тотти и сообщить ей хорошие новости.

‘ И они прислали за ним самолет из Акротири с полным комплектом работ. Просто сказал, что не собирается меняться, не откажется от своей команды или от своей кучи дерьма . . . На самом деле его слова были такими: “Бросить мальчиков и девочек? Не сейчас, когда у нас на крючке эти люди. Что, посадить их в клетку, залить землю вокруг них бензином и включить камеру? Ты придумаешь, что сказать, Боббо ”, - затем он отключил связь. Бывает всякое, Брэд.

- Что они будут с этим делать? Голос Брэда затих, потому что Роб уже звонил по защищенной линии в Лондон.

Именно за это Горничная любила его. Краткий обзор того, что она назвала бы динамизмом Бута, и она отметила, что Дафф разделяет ее чувства. Они оба уставились на него с благоговением на лицах. Бутс в своем лучшем виде.

Дверь его кабинета была открыта. Он не потрудился снять ни пальто, ни свою привычную фетровую шляпу. Он выслушал ее, отчет о перезвоне из курдского центра и косноязычное объяснение сержанта по поводу плохой связи, которому не помогал фильтр скремблера. На стене рядом с его столом, за которым он сейчас сидел, висела фотография Веллингтоновых ботинок в рамке. Не проходило и дня, чтобы Горничная не заходила с тряпкой для вытирания пыли и полировки стекла, а потом переворачивала им набор зубных протезов на его столе. Другие женщины в том коридоре, помощницы и мойщицы бутылок, ругали своих начальников; она никогда этого не делала. Она слышала, как он требовал доступа в оперативную ячейку в каком-то министерском бункере, спрятанном в Родных округах. Он поднял голову, увидел их широко раскрытые глаза и, поскольку доверял им – отвечал взаимностью – объяснил.

‘ Почему он? Зачем утруждать себя? Почему бы не закинуть сеть пошире? Из-за того, кто он и что из себя представляет, а также из-за того типа мальчика, которого Дафф определил для нас более десяти лет назад, стоит понаблюдать. Как будто вся вера, которую мы вложили в него и других, была направлена на кульминацию, на этот момент, на то, чего заслуживают его таланты ... Растут ли они на деревьях? К сожалению, нет. В нем есть что–то очень уравновешенное и вдохновляющий лидер - не из “Генри Файв”, а человек, который заставляет "обычных" людей чувствовать себя хорошо, и они будут следовать за ним и продвигаться дальше. Сейчас он участвует в перестрелке, но он нам нужен не поэтому . . . Ищет спокойствия под давлением, способности выжить, когда шансы равны, и мальчика – как мы его назвали? Да, Шляпная булавка, да – мальчик будет шататься, когда ночь сменит день. Одно дело соглашаться со всем, что я говорю, но совсем другое, когда меня нет рядом и я не могу воздействовать на него словесным винтом, психологически воздействовать на воду. Чтобы он не отступал, я бы хотел, чтобы Хэтпин поставил нашего друга Гидеона Фрэнсиса Хокинса рядом с ним . ... Никто другой, никто лучше.

Легкая улыбка. Горничная наблюдала, слушала. Дафф рядом с ней был неподвижен. Ни одной из женщин так и не удалось приподнять завесу и таким образом понять отношения между Бутом и его женой – Глорией, дочерью давно ушедшего в мир иной помощника директора, управляющей магазином безделушек в Хэмптон-Уик, на юго-западе Лондона, вдовой одержимого поля боя в Бельгии, – и он никогда не прикасался ни к одной из них, работавших в его приемной, и не выказывал признаков желания это сделать. После этой легкой улыбки его лицо посуровело, и связь была установлена с тем, с кем он потребовал поговорить.

Никакого бахвальства и льстецства, ни повышенного голоса, ни почтительного шепота. Горничная описала бы его тон как тон домохозяина, заказывающего доставку угля или мазута для отопления. Ясный голос и деловитый тон; сформулирован как просьба, но это было сделано ради вежливости. Представитель власти был там, с гербом, и тем, кто наблюдал за происходящим в приемной, он казался не в своей тарелке. Странно для человека, который не выделялся бы в толпе, у которого был бледный цвет лица, очки с тяжелыми линзами и седые волосы, редеющие и редеющие над ушами. Что должно быть сделано и когда . . . Не "почему’, потому что это было не их чертово дело. Он закончил разговор. Никакой благодарности, выраженной до его завершения. Бут встал, снял пальто и шляпу и размотал шарф на шее.

Горничная спросила его: ‘Не хотите ли чашечку чая? Красиво накройте для вас, прежде чем вы подниметесь наверх. Наверное, то, что нам всем нужно, - чашка чая.

- Для меня есть что-нибудь вкусненькое, Бутик?

Офисы с великолепным видом на Темзу и вниз по течению, и свет заливал лондонский горизонт, и художники сочли бы вид стоящим, но вызывающим, и вода была серебристой, а крыши и выступающие башни купались в сером золоте. Бут никогда не терял ни минуты на восхищение тем, что лежало под ним.

‘ Отличный выбор. Думаю, тебе понравится.

Хотел ли он кофе, воды, шерри? Он отказался, и ему указали на мягкое кресло.

-И время работает против вас?

‘ Время, прости меня, никуда не годится. Его не хватает.

Большой Босс сидел, раскинув руки и ноги, на краю своего стола, без пиджака и развязанного галстука. Он держал маленький нож для вскрытия конвертов и чистил им ногти. Его каблуки выбивали дробь по панелям стола, и он демонстрировал энтузиазм человека, который когда-то был воином, а теперь был ограничен рамками и высотой своего положения. Возможно, в его глазах мелькнула зависть, а также настороженность. Подобно двум водоворотам, которые столкнулись и могли затем создать настоящий хаос ... Зависть, витающая в воздухе в VBX, имела преимущество перед врожденной осторожностью. У него были причины быть осторожным, потому что человек, сидевший перед ним, был известен мягкостью своих предложений, но Буту приписывали также хорошие триумфы, не получавшие огласки. Его хозяин, в чьей санкции он нуждался, перешел к делу.

‘Примите это как прочитанное, что я обеспокоен кибербизнесом, обеспокоен и, откровенно говоря, довольно напуган, и я прочитал последний отрывок из вашего ?Доверяйте, молодые львы, которые переходят от страха к устрашению. У тебя есть предложение. Отдай его мне, Бутс, с бородавками и всем прочим.

Бут не позолотился и не экономил на правде и фактах. Тихий голос, и все сделано с уверенностью. Пока он говорил, собиралось устройство такого размера, чтобы оно уместилось в ноутбуке, и он сказал, какой вес взрывчатки будет использован, и ее происхождение, а также то же самое для детонатора. Он перечислил факторы, подтверждающие ‘атрибуцию’, и передал Большому Боссу две фотографии. На одной был изображен бледный юноша с впалой грудью, растрепанными волосами и пятнами на нижней части щек, а в глазах - усталость, смешанная со стрессом. На втором снимке было изображено двухэтажное здание, окруженное забором по периметру, и он назвал дату и время встречи и смог указать на окно первого этажа комнаты, где она будет проходить. Он не торопился, и его не перебивали. Его собственная позиция была простой, Бут играл роль посредника. Человек, сидевший напротив него на бухарском ковре, был разносчиком банок.

‘На встрече должны присутствовать высококлассные люди, настолько хорошие, насколько это возможно. Разумно предположить, что за этим последует конкретная атака в масштабах, которые редко можно увидеть: финансовый хаос, возможно, катастрофический ущерб инфраструктуре, потеря разведывательных возможностей, истощение нашей обороны. И мы находимся на передовой. Ты все это знаешь. Я могу оправдать это как упреждающую миссию. И мы вводим их в заблуждение. Рискну предположить, что это то, что мы делаем довольно хорошо.

Глубокий вдох, пауза, производившая театральный эффект, затем объяснение. На следующий день, к середине дня, то, что Бут назвал своим Мозговым фондом, снова сообщит - на паре листов формата А4 – об уровнях проникновения в результате атак, спонсируемых государством, и там будет параграф об "иммунитете", другой – о защите, и еще один, который будет озаглавлен словом, обозначающим обман, маскировка, и навыками, с помощью которых были замаскированы атаки с использованием кибероружия. Материал об опасности, и материал о постоянно растущем масштабе зондажа, и уязвимостях инфраструктуры Великобритании. И Бут обострил ситуацию, нарастил ее, и его голос был убедительным.

‘Мы смотрим на новые науки, и они говорят нам, как защитить себя в жестких рамках, и мы знаем, что проигрываем в большем количестве областей, чем выигрываем. Мы можем поджарить несколько компьютеров, мы можем стереть их память, мы можем причинить неудобства, но добиться немногим большего. Они наносят ущерб нам, мы не наносим ущерба им. Забудьте о недовольстве американцев или немцев, думайте только о Великобритании. Представьте себе встречу, на которой наш главный политик отводит своего президента в сторону, их двоих и переводчика, и говорит: “Владди, я недоволен кибербизнесом и тем, что вы выбрасываете со своей территории. Я бы хотел, чтобы это было сдержано, заведено ... Ты играешь на это, Владди? Получил бы презрительную усмешку. Я хочу сказать, что мы сталкиваемся с их “Возможностью Перл-Харбора”, беспорядками на наших улицах, нехваткой продовольствия, отключениями электроэнергии. Это в их руках. Я возьму тебя с собой?"

– Слушаю, Сапожок, но признайся, что нервничаю из-за того, куда ты меня ведешь.

"Я уверен, что области, вызывающие беспокойство, в значительной степени закрыты".

"Преимущества, на что мне следует обратить внимание?"

"Мы разрушаем их мир, мир хулиганов на детской площадке, у их ног – это не то, что им понравится".

Освещение было мягким, а из приемной доносились нежные голоса, доносившиеся из-за закрытой двери. Над рекой сгущались сумерки, и мост под ними представлял собой поток машин и огней. В течение часа мог начаться дождь.

‘Вы же не просите меня дать оценку подкомитету? Почти мальчишеская ухмылка Большого Босса, предвосхищающая ответ.

‘ Нет в представленном нам расписании ... Сегодня понедельник. Такая возможность предоставляется в четверг. Могу ли я провести оценку рисков и сформулировать миссию, которые требуются подкомитету, в течение следующего часа, и вы направите туда команду ... Завтра нам нужно отправляться в путь ... Это в ваших руках, директор.

Чей-то кулак стукнул по столу. Оказаться рядом и быть готовым ударить по ленте грудью.

"Открыт для споров, Бут ... Но мне нужно знать – изменим ли мы ситуацию?"

‘ Для них это неприятный и нежеланный шок. Разрушение в значительных масштабах, что-то запоминающееся, высокая степень неразберихи, которая распространяется непредсказуемым образом ... И было бы чудесно наблюдать, как олень проходит мимо и наносит удар в спину ".

- Почти готово, но, пожалуйста, еще.

И у нас есть “отрицание”. Они любят отрицание, ценят отрицание так, как это делают пожилые педофилы. Вспомните отрицание после того, как они отравили – приказ, отданный из центра власти – перебежчика. Еще большее отрицание, когда их проклятая ракета сбила тот самолет на тех украинских равнинах. Клянусь тачкой, я бы дал тебе “отпор”.

- Повторяю, Бутс, мы говорим о том, чтобы что-то изменить?

‘ Они будут крысами в мешке, ненавидящими друг друга, доверие улетучится, а большие люди рядом со своим шефом будут выцарапывать друг другу глаза. Легко представить, что “зверство” - дело рук соперников, а не бедного старого беззубого льва с чесоткой на заднице. Я бы назвал это серьезным отвлекающим маневром для той шайки гангстеров, которые там командуют. Мы могли бы также немного просочиться через Хельсинки или Стокгольм, кое-что о гражданской войне среди внутреннего круга. Но для этого мне нужны твои чернила на бумаге.

‘ Не слишком быстро скачешь, Сапожок? Уверь меня.

Подумайте о герцоге. Все шло наперекосяк. Моменты слабости нужно было защищать, моменты силы использовать. Мы должны реагировать на представившуюся возможность. Вы подпишете его? Это захватывающий шанс, отлитый из золота.

- Хороший человек?

- Просто складываю это воедино.

- Человек с доказанными способностями?

‘Это старый способ ведения дел, и часто это лучший способ. Понимаю ли я искусство кибератак, киберугонства, кибершпионажа и всего нового жаргона, который сопутствует этому? Я не понимаю. Что я понимаю, так это ценность надежного реагирования. Возмездие. И если маскировка, скрывающая это, приближается к надежной, то мне это нравится еще больше. Насколько мы знаем о нем, наш человек обладает необходимыми нам талантами. Директор, я должен знать, и не завтра.

Он оказывал невыносимое давление на плечи Большого Босса. Признал это, не почувствовал себя от этого хуже и попытался представить, каково это было бы в заходящем свете чертовски ужасного дня, когда последние лучи солнца жгли им глаза, и в бою, которого он никогда не знал. Стресс и тревога, да, никогда рукопашный бой - и он подумал, что мог бы крикнуть с крыши, где все антенны образовывали неряшливый лес, что его человек должен продержаться ... Еще немного, держись крепче. ‘ Не бросай меня сейчас. Не позволяй этим дикарям схватить тебя за воротник. Держись там ... " - Следовало крикнуть это в сторону дождевых облаков.

‘ Ты не будешь цитировать меня, Бут, никогда этого не делай. Видит Бог, я рискую. Мной правит сердце, а не разум. Я разделяю это, пусть и скупо, и сразу же натыкаюсь на стену ”смягчения последствий“ – ”смягчающих обстоятельств" - и, следовательно, на причину ничего не предпринимать, на питманцев за “умиротворение” и надежду, что если мы ничего не предпримем, не будем поднимать шум из-за их вторжений, человеческих и кибернетических, и будем смотреть сквозь пальцы, угощать их чертовым чаем, пирожными и джемом, то они уйдут. Это стена, и я, разумно или нет, готов обойти ее. Увидьтесь со мной, прежде чем задействовать собак. Дерзайте.

Большой Босс отвернулся, а Бут поднялся со своего кресла и удалился. Можно ли отменить разрешение после его получения? Возможно ... Он спустился на лифте вниз и, казалось, шел легко, выскочил в свой собственный коридор, и кровь забурлила в нем быстрее.

Он был на своей территории, в своей вотчине. Женщины наблюдали за ним, ожидая знака. Он скрывал свои черты лица, был бесстрастен, когда шел в свое внутреннее логово. Бут знал, чего он хочет, нашел их, держал в правой руке. Он сплясал джигу. Нелепо и неуклюже пользоваться протезами, зубами Ватерлоо, подаренными Горничной, как кастаньетами. Он сделал пируэт и закружился, и комнату наполнили щелкающие звуки, когда зубы молодых солдат стучали друг о друга – зубы, прекрасно сохранившиеся спустя два столетия после того, как деревенские женщины отправились на поле боя со своими грубыми плоскогубцами. Это было бы грандиозное шоу, это было бы завершением карьеры Бутса. Он обмяк, и зубы затихли ... На пайкстаффской равнине они бы поняли, что операция через границу одобрена, но ни Дафф, ни Горничная не могли с этим сравниться.

‘ С ним все в порядке? Он у нас?

Горничная ответила: ‘Пока нет. Мы не теряем надежды. Слишком рано знать наверняка".

Он аккуратно положил протез обратно на стол, и его эмоции снова были скрыты. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Хотел этого молодого человека, и сильно – но должен был подождать. Не мог поступить иначе, и был в этом опытен. Он ждал, когда ему скажут, когда вечер и темнота сгустятся вокруг него. Это было бы вершиной его карьеры.

Никки уронила его.

Доставал пакетик чипсов ... Уронил визитную карточку. Засунул бы его в свою сумку через плечо, не достал бы, когда разбирал сумку и удостоверялся, что счет из отеля, билеты на автобус из аэропорта и чек из ресторана были выброшены, а не доставлены обратно в Санкт-Петербург.

- Что это? - спросил я.

Кровельщик стоял у него за спиной. Никки качнулся на стуле. Карточка принадлежала менеджеру по работе с клиентами в банке с отделением на Корнхамнсторг. Пурпурная, с именем мужчины и контактными данными, тиснеными золотом, такая выдается только ценным клиентам. Он повернулся на стуле и протянул руку. Недостаточно быстро. Кровельщик схватил ее. Он попытался выхватить его обратно, но безуспешно.

— Банковская карточка из Стокгольма и золото...

- Дай это мне.

- У нас есть, пожалуйста? Дай мне его, пожалуйста.’

Один из таких дней. Натянутые нервы, вспыльчивый характер, который нужно использовать. Развлечений в дефиците. Теперь интерес со стороны Крючконосого и Гориллы. Никки все еще сидел в своем кресле, а Кровельщик был высоким, худощавым, его узкая рука была высоко поднята, а пальцы, держащие карточку, были недосягаемы. Имя на карточке было зачитано вслух.

Никки заставил себя подняться. Карточка была на имя менеджера по работе с клиентами Private Wealth.

Это была ошибка идиота. Кровь бросилась ему в лицо, дыхание участилось, а его румянец сказал бы им, что игра может предать его. Им было скучно, и это было время, когда они захлопнули бы свои ноутбуки и ушли бы куда-нибудь вечером. Мало что могло сравниться с дискомфортом одного из них, у которого была визитная карточка банка в шведской столице. Не в характере Никки было улыбаться, отпускать шутки – богатая подружка в Стокгольме, нуждающаяся в финансовом руководстве, громко смеяться, отличный придурок, но бесполезный с деньгами, закатывать глаза – затем протягивать руку за карточкой и говорить, пожалуйста. И они могли бы рухнуть от смеха и заставить его рассказать о девушке и о том, что он делал в постели, и ... Не смогли бы этого сделать, и могли бы не дотянуться до карточки, если бы он бросился за ней. Его мысли возвращались, но медленно. Крючконосому захотелось взглянуть на это. Горилла потянул Кровельщика за руку.

Никки подпрыгнул. Привстал на цыпочки, отодвинул стул для большей тяги и потянулся за ним. Держался за тонкие костлявые пальцы Кровельщика, которыми он пользовался в щелях здания, чтобы подтянуться повыше. Схватил пальцы, раздавил их, сжал, и карточка высвободилась, а Кровельщик взвыл, и его лицо исказилось. Карточка поплыла вниз. Горилла справился бы с этим, но Никки преградил ему дорогу ногой. Кровельщик визжал и был ранен: ему нужна была рука, чтобы управляться с клавиатурой и лазать. Никки присел, пошевелил ногой, убрал в карман карточку, которая была порвана и погнута, а на ней виднелась уличная грязь от подошвы его кроссовок.

"Мне дали карточку, я собираюсь ею воспользоваться, это должно быть хорошим способом проникнуть внутрь".

Кто бы ему поверил? Сам бы себе не поверил. Ни Горилла, ни Крючконосый. Кровельщик сомневался бы, что коллега-хакер прибегнет к такому насилию для защиты информации о цели. Ему стало интересно, собирается ли Кровельщик ударить его.

Главарь банды был у двери. Настроение было скрытым, но не забывалось. Страх вызывал у него отвращение к ним. Ничто не говорило ... Главарь банды говорил о целях и необходимости большего количества материала для денежных мулов и, казалось, относился к ним настороженно, как смотритель, рискнувший заглянуть в большие кошачьи клетки зоопарка в Александровском парке. Ничего не сказано, но все запомнится. Вечер надвигался на здание, и Никки вздрогнул, он взял на себя обязательство и не знал, когда ему следовало наглеть с ними, повернуться спиной к англичанину с тихим голосом в гостиничном номере, такой возможности не было, и он думал, что это мастерство человека, который проткнул его. Он ничего не сказал, опустил голову за ширму, поискал глазами другой люк. У него не было друга, кроме сестры. Снаружи была темнота отвратительной зимней ночи.

Голос прозвучал в ухе Никки. - Я сделаю тебе больно за это, буду трахать тебя, пока ты не закричишь.

В этом незащищенном захолустье северной Европы вокруг дома стояла ночь, и ветер забирался под карниз и поднимал те куски крыши, которые ни один из пожилых супругов, Игорь и Марика, не мог починить, и сквозняки проникали между оконными рамами и стенами, а также под главную дверь.

Они сами отремонтировали дом, но много лет назад. Никогда не были женаты, но были вместе с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, а ему шестнадцать. Если бы лесозаготовитель Петр не приходил два или три раза в неделю и не оформлял за них документы, не оплачивал несколько счетов, по которым они несли ответственность, и не помогал им со скотом, они не смогли бы там выжить. Петр работал лесорубом, а также был сержантом ополчения на полставки и устроил их жить в зоне безопасности у реки, на границе. Ветер играл музыку в кронах деревьев и струился вниз по реке Нарва, мощные вихри разветвлялись вдоль очагов возгорания в лесу и бились о дом. Среди пожилых людей в тех краях, в пяти–шести километрах от реки, в лесу, была поговорка: ‘Я хочу увидеть дым от моего соседа, но я не хочу видеть его’. Когда Петр развел большой костер во дворе рядом со зданиями, где он держал свой трактор, плоскую кровать и кое-какие инструменты, они могли бы это увидеть ... если бы не то, что Игорь давно потерял зрение правым глазом и хвастался молочно-голубым стеклом.

Они были крестьянами Матушки России, свидетелями жестокой истории этого региона, за который много раз велись бои и много раз менялась лояльность. Они не знали бы о политике великих держав, разыгрываемой в этом секторе их страны, но пострадали от армий, наступающих по грязной дороге между деревьями, танков и артиллерийских орудий в наступлении и при отступлении, и были депортации в ходе коллективизации сельского хозяйства, и ... У них не было фотографий великих людей, вторгшихся в их жизнь, Гитлера, или Сталина, или Хрущева, или Путина. Радиоприем был плохим, несмотря на все усилия Петра, а старый генератор работал с перебоями, слишком часто перегорало освещение и не было постоянного сигнала от беспроводной сети. Они периодически слушали концерт, потому что им нравилось видеть освещенную переднюю часть декораций, но оба были глухими. Громче музыки и завывания ветра были крики животных в сарае. За входной дверью стояло ружье, а три собаки спали перед широким камином, в котором шипели поленья, и они обсуждали, когда им, возможно, придется подумать о том, чтобы завести домашний скот в свою жилую зону: пару коров, трех свиней, двух овец и их цыплят. В ту ночь никто не пришел, и мало кто знал о них и о существовании небольшого участка площадью в пять гектаров. Если шел сильный снег, они приводили животных с собой, и они любили их, всех их, и собак, даже больше, чем Петра, от которого они зависели.

Рядом с домом, построенным из срубленных бревен, находились четыре поля, которые они расчистили. Кропотливая, изнуряющая работа, и они вырыли необходимые дренажные канавы в мягком болоте и сделали грядки, на которых выращивали овощи и летние фрукты. Дальше, летом, паслись животные. Они сами все это сделали и не собирались так просто это упускать. Когда они были мертвы – понимая, что, когда один уйдет, другой потянется за дробовиком за дверью, – они договорились без подписи, что Петр унаследует дом и землю.

Ни телефона, ни газа, свет от генератора, дрова в камине для тепла, ни телефона, ни мобильного, но ни один из них не подумал бы, что фортуна обошлась с ними несправедливо. Они были друг у друга, и у них была какая-то свобода, и никто посторонний не приходил. Дорога к реке проходила в обход них на целый километр и использовалась контрабандистами сигарет и алкоголя, а также патрулями милиции, но Игоря и Марику никто не потревожил. Они поужинали блинчиками и омлетом с картошкой и выпили колодезной воды, которая обесцветилась, но не причинила им никакого вреда. Радио работало громко, собаки спали, животные плакали, и никто не приходил им мешать. Их жизни были длинной историей, но они редко рассказывали ее.

Огонь разгорелся, и скоро они будут готовы лечь спать, едва раздевшись.

Наушники Брэда были плотно прижаты к голове.

- Они уже в пути, минут через пять-десять, но приближаются.

Роб ошеломленно покачал головой. "Заставляет задуматься, почему он так важен. Ни малейшего шанса солгать, Брэд, они бы не сделали этого ради нас.

– Не спорю ... Молодой наемник - кто бы мог в это поверить... Предположим, мы пойдем и заберем его, как только они побывали там и ушли.

Он сидел в своем кресле без света и грыз мундштук глиняной трубки. Он не мог зажечь ее, потому что по всему этажу и дальше по коридору раздался бы сигнал тревоги, но он осторожно прикусил ее и представил. Казалось, он слышал скрип повозок по фермерским путям, и гулкий грохот окованных железом колес, когда они накренялись от удара о камни, и протесты лошадей, которые тащили их, и проклятия мужчин, согнувшихся под тяжестью собственного снаряжения. Они не знали бы, куда направляются и что принесет день, когда в следующий раз забрезжит свет. Квартирмейстеры прикрикнули бы на них, чтобы они не сбавляли темп, и впереди было бы множество маленьких фонариков. У большинства в ту ночь было бы мало еды или ее вообще не было для бивуака. Они могли пересечь границу в темноте или на рассвете, и тогда началось бы великое приключение. Ветераны по пути рассказывали о Брюсселе и говорили новобранцам, впервые попавшим в армию Бонапарта, что там им будут рады и у них будут хорошие шлюхи. Раньше они бы съехали на обочину и маневрировали гружеными повозками, но не стали бы выругываться в знак протеста, потому что уступили дорогу карете своего императора в сопровождении грохочущей кавалерии. Они бы подняли свои головные уборы, подняли винтовки, приветствовали его, и некоторые, возможно, увидели бы его через окно вагона. И они были бы воодушевлены ... Казалось, он все это слышал и мог видеть зубы на своем столе, а если бы он наклонил голову, то увидел бы также карикатурное изображение герцога и его Ботинка.

Он ничего не мог поделать. Он убрал трубку в ящик стола, встал, надел пальто, взял с вешалки свою фетровую шляпу и пожелал им спокойной ночи. Он думал, что, по крайней мере, кто-то будет спать там на походной кровати, нести вахту до тех пор, пока не придут новости с какой-нибудь жалкой линии фронта на ужасном маленьком песчаном клочке земли. Он сказал им, что идет домой ... Глория обещала приготовить вкусный гуляш, который ему очень понравился сегодня вечером ... Больше ничего нельзя было сделать.

Она заколола мальчика штыком. Мерк увидел это краем глаза. Не мог как следует разглядеть это, погружение лезвия, его исчезновение в черном материале, затем высвобождение, и на нем засиял свет, затем удар повторился. Рация валялась у его ног и представляла собой месиво из корпуса и проводов, а печатная плата была затоптана и раздавлена ... Рад, что не забыл это сделать, уничтожить средства связи, потому что в ней хранились бы основные позывные и номера соединений, и если бы они были перегружены - когда – это был бы хороший приз. Он выстрелил, и, возможно, у него закончилась последняя дюжина патронов, и у него осталось всего две гранаты вдобавок к той, что была прикреплена к ремню на груди. Он видел, как Чинар ударила мужчину лезвием штыка, и это сказало ему, что она выпустила свою последнюю пулю и, вероятно, не осмелится опуститься на четвереньки и копаться в грязи на дне траншеи, чтобы воспользоваться снаряжением кого-либо из тех, кто уже слишком поврежден, чтобы сражаться, или мертвых. Однако через парапет у него была хорошая видимость, потому что высоко в небо были выпущены сигнальные ракеты при поддержке с севера. Но подкреплений не пожалели, и к югу от Холма началась отвлекающая атака. Они были изолированы, и враг пришел убивать. Может, он и не видел этого хорошо, но слышал отчетливо, и сквозь грохот стрельбы, взрывы и крики – ее голос был громче всего, а ее сквернословие хуже всего – раздался тихий вскрик парня у ее ног, Это было его чужое поле деятельности, и никто даже не узнал бы его чертово имя. Он выкрикивал инструкции.

Мерк пытался вести за собой, быть примером, которому они будут следовать. Это был холм, прыщ на равнине, и кровь стекала в почву. Они снова пришли в спешке.

Инструкции заключались в том, чтобы "стрелять только прицельно", "оставаться сильными", помнить о своих "семьях" и "взять одну из них с собой’. Это было не так плохо в афганские дни или когда я шел по ирландской дороге с автоматическим оружием и двумя полными магазинами, пристегнутыми ремнями друг к другу. Парни, вышедшие против них, должно быть, растоптали животы и позвоночники, груди и задницы своих павших друзей, так много их погибло. Послышался новый звук ... Свет померк, и вспышка погасла, и темные фигуры появились снова, и он услышал, как рвется одежда на проволоке, но раздался новый шум, сначала слабый, а затем нарастающий и набирающий силу по мере приближения. Двое из них были в траншее. Он увидел занесенное лезвие штыка, но другой подошел к ней сзади. Мерс выстрелила, и фигура упала, но ее заменил другой. Он ничего не слышал. От рева у него заложило уши.

Мерк не смог бы сказать, имели ли они опознавательные знаки Королевских ВВС, были ли американскими, пилотировались ли иорданцами, саудовцами или австралийцами. Они спустились ниже и сбросили свой груз на проволоку, а Мерк съежился на дне траншеи, лежал на теле и не знал, принадлежало ли оно другу или врагу. Взрывы сопровождались оглушительным грохотом, и земля, проволока и камни разлетелись далеко, широко, высоко. Прежде чем наступила тишина и прежде чем его слух восстановился, они развернулись и снова пошли на вторую бомбардировку и сбросили еще. Затем они поднялись к звездам. Они показали огненный жар своих выхлопных газов и направились домой.

В свете последней вспышки Мерк смог разглядеть отступление вниз по холму. Кто-то нес своих раненых, кто-то ковылял, кто-то полз, но большинство осталось на обороне периметра высоты 425. Он кричал во весь голос и сам себя не слышал, и те немногие, кого он вел, пришли к нему, как будто он был их талисманом. Ценность того, что они, он, сделали? Он полагал, что это имело значение.

Он вывел их, мертвых и живых, и небольшой отряд ждал, чтобы отнять у них позицию, но битва за Передовую операционную базу считалась оконченной; она была проведена, и флаг все еще развевался, невидимый в темноте над траншеей. Они держались близко друг к другу, и граната на его груди отскакивала от его грудной клетки, а Чинар был впереди него и не оборачивался, не смотрел и не разговаривал, дважды споткнулся, отказываясь от помощи. Они шли по маршруту траншеи сообщения, и ни у кого не было сил говорить или плакать. Мерк был удивлен, что за него назначили такую высокую цену, но у него были доказательства этого.

Глава 4

Его люди последовали за ним из больницы.

Они оставили там четверых, и еще двое находились в морге, а похороны должны были состояться позже этим утром в том квартале кладбища, который использовали военные. Мерк был потрясен тем, что он увидел в Приемном покое скорой помощи, но скрыл это. У него хорошо получалось скрывать эмоции. Они первыми отправились в больницу, и двое парней из Спецподразделения, Роб и Брэд, выследили их, но не вмешались. Не претендовавшие на первый звонок к нему, напыщенно заявлявшие о важности ожидания вылета рейса, были достаточно опытны, чтобы знать, что последовательность действий имеет значение. То, что Мерк скрывал, было свидетельством охватившего его шока.

На его теле не было никаких отметин. В ушах звенело, глаза слезились от усталости, а ноги сводило судорогой. У других, кто маневрировал каталками по коридорам, не позволяя обученному персоналу взять управление на себя, были царапины и поверхностные мазки крови, но они были целы. Чинар держался за заднюю правую ручку ведущих носилок, на которых лежала девушка с ранением в живот. Они были почти у первого смотрового стола, когда она пошатнулась. Возможно, она ударилась об угол одной из тележек с инструментами, ахнула, упала и оказалась на полу, энергия вытекала из нее, и только тогда стала видна дыра на ее тунике, сразу под бронежилетом. Кровь, должно быть, попала выше тугого ремня на ее талии, на кожу, и теперь она пролилась на кафель и разрыхлила грязь, занесенную их ботинками. Им махнули рукой, чтобы они убирались, и они ушли. Мерк не оглянулся на нее, не заговорил с ней, не опустился рядом с ней на колени, не взял ее за руку. Ему сказали уйти, и он ушел ... Не задав вопроса, который чаще всего вызывал лживый ответ. ‘С ней все будет в порядке, не так ли?’ - и врач одними губами произносит сквозь ватную маску для лица: "Конечно, она поправится, с ней все будет в порядке’. Рядом с ним молодая женщина, которая стояла у пулемета ДШК, заправляя ленту – к моменту поступления "воздуха" оставалось всего две очереди, – немного поперхнулась, захрипела, но потом набралась сил. Это была война не Наемника, но и не было такой, которая принадлежала бы ему. Ему платили за то, чтобы он сражался, и в Лондоне, цитадели власти, ему было удобно находиться там. Он не обманывал себя, не утверждал, что на него давили. Солнце выглядывало справа от крепости, которая защищала город 3000 лет, и он сильно зажмурился, но от яркого света, а не потому, что в глазах у него стояли слезы.

Пара пикапов отвезла их через весь город к казармам, где базировалась 47-я пожарная часть. Мальчики последовали за ними, по-прежнему почтительно.

Он сдал свое оружие в оружейную комнату; один магазин был пуст, а в другом оставалась всего пригоршня патронов. Он отстегнул гранату от ремня безопасности, и ее осторожно положили в коробку. Из его рюкзака был извлечен единственный шприц боевого морфина, который не хотели выбрасывать из-за отсутствия гигиены, слишком ценный. Он подошел к хижине, где его расквартировали, и его комната представляла собой извинение за простор, которого едва хватало для кровати, стула и шкафа, готового вот-вот развалиться. У Мерка не было гражданской одежды, он уже давно пожертвовал ее одному из лагерей для перемещенных лиц на окраине Эрбиля, но он бросил на пол свой жилет, рюкзак и перевязь. Он посмотрел на себя в зеркало над полкой, на которой стояла фотография его бабушки во дворе, где она кормила воробьев. Они стояли у двери, наблюдая за ним. Он достал из рюкзака свой последний автотрейдер, но оставил Exchange and Mart на дне с грязными носками; кто-то мог присмотреть за носками и постирать их, а кто-то мог насладиться чтением и фотографиями. Он вышел в коридор, на разгорающийся солнечный свет. Мальчик, стрелявший из автомата, был там - он спас им жизни. Потери, понесенные парнями в черном, были огромными, и стервятники, вероятно, сейчас были там, прыгали в переплетениях проводов и воронках, вырывая части тел. С ним были еще двое. Мерк был опрошен. Он возвращался? Пожатие плечами. Он уходил от них? Гримаса. Собирался ли он вести их, когда они вернутся в строй после недели, проведенной со своими семьями? Легкий, неуверенный жест рукой. Собирался ли он идти перед похоронами? Кивок.

Он думал, что знает его мнение, но не делился им. Двигатель "Лендровера" был заглушен, напоминание о том, что его позвали домой, и его ждал самолет, и небольшая флотилия скоростных реактивных самолетов обрызгала линию перед парапетом высоты 425, чтобы дать ему возможность уехать со спокойной совестью ... Мерк был наемным убийцей, и его бабушка сказала бы, что Мелодию задает тот, кто платит волынщику, и некоторые другие бедолаги в другом осажденном положении умоляли бы поделиться опытом запуска бомб и обошлись бы без этого. Что было хуже, чем быть желанным? Не быть желанным? Его обняли, и запыленные губы сильно коснулись его щеки, они, казалось, удерживали его еще несколько секунд, как будто понимая, что это было для него спасительным пунктом и "когда-нибудь", когда он уйдет ... Он подошел к машине.

Брэд садился за руль, а Роб брал дробовик, и он запрыгивал на открытое заднее сиденье и присаживался на корточки на металле, и было странно не иметь оружия в руке, как будто у него спали брюки или он был без ботинок. Он коротко помахал рукой, затем уставился вперед, выбросив их из головы, и попытался сделать то же самое с ярким изображением яркого цвета на выскобленном полу того места, где он оставил ее, не задав ни одного вопроса.

Брэд прибавил скорость. Ему передали сигарету, он взял ее, затянулся, и его повезли по улицам, которые он не узнавал, как будто его жизнь уже пошла своим чередом. Не в первый и не в последний раз. Перед ним возникла картинка, а не пробки, не вой клаксонов и не вопли разносчиков. Он видел своего отца, видел ‘Держащего оборону Хокинса’, лейтенанта Корпуса, гордящегося тем, что был Первопроходцем и дал армии несколько сангар, за которыми можно укрыться, и уборных, возле которых можно приседать, и что-то вроде легенды, потому что он был последним отбросом, призванным в джунгли переулков и тупиков в поместье Крегганов в Лондондерри. Он командовал взводом парней, неподготовленных к боевым действиям, и местные ребятишки забросали их кирпичами и молочными бутылками. Они оцепили периметр, пока машина скорой помощи эвакуировала пожилого мальчика с проблемами с тикером. Полиция была с бригадой скорой помощи, потому что это был Крегган. Армия была развернута, потому что там была полиция. Во имя "единства Ирландии’ дети забросали их ракетами. Его отец крикнул своим парням "Держите строй, пионеры",прокричал это во весь голос, как клич сплочения, а затем они дали по газам, и толпа отступила достаточно, чтобы проехала скорая помощь, и полиция на своем бронированном "Лендровере", и пионерский взвод на "трех свиньях". Один из полицейских рассказал старшему сержанту о крике ‘Держите строй, пионеры", и он вошел в фольклор Корпуса, потому что у них было слишком мало боевых наград. Все остальные годы, пока его отец служил в армии, он носил это звание. Он надеялся, что его отец мог видеть это с высоты, знал об обороне траншеи на высоте 425. Но Мерк мало интересовался религией и не был уверен, во что он верит, не мог сказать, знал или не знал его отец. Ему было три года, когда умер его отец. В парке, выводил семейного спаниеля на прогулку. Сел на скамейку покурить, потом упал. Надеялся, что отец знает, но мысль улетучилась из-за крика матери, когда полицейский позвонил в дверь и привел собаку обратно. Там был указатель аэропорта.

Он погрузился в собственное молчание. Не знал, куда направляется, с кем будет путешествовать, чем все закончится.

Никки пришла на работу рано, первой. Взял ключ на стойке регистрации на первом этаже, отпер дверь, и меня поразил обычный запах старой еды, старого пота и старой грязи – уборщицам не разрешалось входить в эту зону, там ничего не было прибрано, и беспорядок разлагался на полу. Он бросил свою сумку. У него было право взламывать, зондировать и совать нос в дела со своего кухонного стола, но он подумал, что будет лучше – когда начнется обратный отсчет времени до встречи на автостоянке супермаркета - прийти сюда, чтобы его увидели нормальным и ничем не отличающимся. Кэт высадила его.

На нем была та же одежда, что и накануне, в той, что он носил в Стокгольме. Карточка от управляющего банком была изорвана в клочья и выброшена в уличный мусорный бак, но драка затянулась, и появилась уверенность, что Кровельщик никогда его не любил и теперь попытается причинить ему вред: обещание было дано. Сильно ранен ... Для Никки было так очевидно, что он отличался от остальных. Он плохо спал, ворочаясь с боку на бок, и большую часть ночи слышал кашель из-за разделяющей стены, когда Кэт пыталась откашляться от слизи в груди. В его голове всплыло воспоминание о главаре их банды, стоявшем в дверях и угрожавшем им историей о двух мальчиках, пойманных полицией, которые ограбили банк, которым предстояло много суровых зим провести в лагере, полуголодных и, вероятно, изнасилованных. Никки не знала, да и не могла бы знать, был ли он просто игрушкой главаря банды, молодой крысой, с которой играет могущественный кот, над которой насмехается. Он щелкнул выключателем и услышал журчание питания ноутбука ... Возможно, у него перед глазами была история – слишком жадные парни, обманувшие систему, выстроились в очередь для наказания – и за ним будут следить, не раскроет ли он прикрытие. Ждал и наблюдал, главарь банды, полиция и ФСБ, и никто не встал бы рядом с ним, и никто не защитил бы Кэт. Ему было холодно, он дрожал, неуклюже ударил по клавишам и заблокировал вход в люк. Он услышал шаги позади себя. Никки не обернулась. Его пальцы забарабанили по клавишам. Крючконосый встал рядом с ним. Форма его носа, судя по углу наклона переносицы, была так же резко изогнута, как крючок рыбака для ловли угрей из Невы.

Никки не смог бы объяснить разницу между собой и ядром маленькой группы – Кровельщиком, Крючконосым и Гориллой, – которые работали в той общей комнате, рубили там, ели там и меняли местами кабели. Они говорили на высокопарном жаргоне о проблемах входа, выхода и эвакуации, обменивались подробностями о лучше защищенных целях, которые им дали, но он был снаружи. Он предпочел пойти домой к Кэт и попросить ее приготовить ему что-нибудь, чем пойти с ними в бар и выпить пива, а также, возможно, таблеток. Всю ту неделю в комнате царило напряжение. Имел ли Главарь банды информацию о нем? После прерывания он снова начал запускать своего червя, подталкивая его к ранее скрытым точкам входа, и осторожно, потому что эта целевая область была тщательно изучена группой защиты военного поставщика программного обеспечения на юге Франции. Жидкость полилась ему на голову.

Должно быть, это был кофе из мензурки, оставленной на ночь на Крючконосой части верстака. Было холодно, и молоко пахло кислятиной. Она стекала по его волосам, по щекам, по подбородку, капала на футболку и ... Он взмахнул рукой. Предсказуемый ответ, которого легко избежать. Его кулак ударил по воздуху, удара не последовало. Он попытался повернуться в кресле, но винил под колесами истерся, и колеса зацепились. Кусок вчерашней пиццы упал ему на колени, затем упаковка, крошки и застывшее месиво. Кофе попал ему в глаза, и он вытер их запястьем. Крючконосый был на своем месте и пялился в экран. Никки никогда не был уличным бойцом. Он не научился драться грязно, жестко, с обманом. Некоторые дети так и поступили, а некоторые практиковали метод ‘оставайся в безопасности’, отступали, оставались в тени и избегали места контакта. Он не дрался. Он не встал, но вытер лицо и вытер своим носовым платком клавиши ноутбука, положил упаковку от пиццы и еду в мусорное ведро у своих ног и ничего не сказал, кипя от гнева и не взглянул в лицо человеку, который его унизил. Он слышал щелканье ключей Крючконосого, но не смотрел ему в глаза, не доставлял ублюдку удовольствия видеть его страх. Крючконосый был на целых пятнадцать килограммов тяжелее Никки, по крайней мере, на десять сантиметров выше и с удовольствием поддался бы на провокацию, нанес бы удар, а затем нанес ответный.

Как будто это был список того, что нужно сделать, целей, на которые следует напасть, Никки мысленно поставил галочку в графе "Крючконосый", а в графе "Кровельщик" ... Кэт была той, кто нанесла бы ответный удар, пиная, колотя, крича и царапаясь. Кэт боролась бы, но он этого не сделал, не тогда, не на земле, которую не выбирал.

Мозговой фонд начал заседание рано. Каждый выступал. Позже их резюме будет лежать на столе директора и повлияет – предсказуемо для всех них – на важный вопрос. Казалось, они репетировали аргументы, которые выводили их за пределы сферы традиционного мышления. Они были за пределами "атрибуции" и в области ’нанесения ответного удара‘. Их голоса были тихими, каждый опасался последствий. Только неряшливая акварель с изображением Уэльского нагорья наблюдала за ними, только обычная кофемашина слушала.

Боб из Службы безопасности обратился к статье 5 и определению объявления войны.

‘Является ли кибератака на члена НАТО поводом для применения статьи пятой? Перефразируя, не нужно использовать полный жаргон. “Нападение на одного - это нападение на всех нас, и оно требует возмездия или, по крайней мере, активной обороны для отражения захватчика”. Понял? Просто. Итак, Кремль перебрасывает танки через реку Нарва в Эстонию и за один день добирается до Таллина, и это объявление войны, и у нас нет простора для маневра, мы не можем пнуть консервную банку по улице. Мы находимся в боевой ситуации – для танковой атаки – в соответствии со статьей пятой документа НАТО. Но все, что делает танк или штурмовик, может быть сделано лучше хорошим хакером, пока он сидит и чешет прыщи на заднице. Есть доводы в пользу того, что кибератака – эквивалент штурмового отряда коммандос – на наши наиболее чувствительные интимные места, или Пентагон, или наши обязательные коммунальные службы, является такой атакой - и мы говорим не о хулиганах и главарях организованной преступности, а о российском государстве. Происхождение - это то, что Boot предложила нам для размышления. Я бы сказал, что мы можем быть уверены в предположении, что пятая статья нарушается ими каждый день, каждую неделю и каждый месяц. Это нарушение статьи пятой. Спонсируемое Кремлем воровство, шпионаж, разведка с целью остановки нашей экономики. Мошенничество наносит нам больший ущерб, чем движущаяся бронетехника и самолеты, но они не верят, что у нас есть желание обращаться в совет НАТО и призывать к возмездию, и, возможно, они правы. Насколько мы голодны? На что у нас хватает смелости? Командовать такими действиями выше моего уровня оплаты. Но кибер-атака ничуть не менее серьезная, чем бомбы или пули. Как член НАТО, мы могли бы оправдать миссию "ответный удар". Не под звуки труб, а тайно. Да, мы могли бы оправдать это".

Боб говорил чуть громче шепота, подавленный тем, что он подал на стол.

Они взлетели, быстро набрали высоту и вскоре были на крейсерской высоте. Неодобрение или что-то более сильное окутало его.

Он сел в кресло с хорошей обивкой. Носил ту же одежду, что и тогда, когда провел в траншее слишком много коротких дней и слишком много долгих ночей, на камуфляже запеклась грязь из ямы траншеи и засохли пятна крови от ран тех, кто был товарищами Мерка. Самое свежее пятно было на девочке, когда она упала вперед, когда они уносили своих в приемный покой больницы.

Неодобрение, неприязнь читались на лицах двух стюардов, с которыми он делил каюту. Никто из экипажа кабины не вернулся, чтобы поговорить с ним; ему не сообщили ни о продолжительности полета, ни о погоде, ни о продуктах на борту, ни о том, где они приземлятся. Мужчина-стюард принес рулон кухонной бумаги, размотал полоску и подсунул ее под армейские ботинки Мерка. Женщина-стюард работала вокруг него пылесосом на батарейках. Когда она закончила, Мерк встретился с ней взглядом и одарил своей легкой улыбкой, и, должно быть, это сработало на нее – как обычно - и она покраснела от смущения. Он не попросил ни воды, ни чипсов, ни арахиса, ни стейка из филе. Он не подчинялся званию и дисциплине, которые управляли их жизнью, не был частью их мира, был свободным, Наемным Убийцей. То, что было на нем надето, также могло вонять боеприпасами, оружейным маслом и мочой, которая стекала по его ноге, потому что во время перестрелки было неразумно скромно отворачиваться и расстегивать молнию.

Они оставили его, и вскоре Мерк заснул, но чутко. Тот сон, в котором он не отдыхал. На них обрушился боковой ветер, и люди в кабине пилотов не искали обходной путь, а пробивались сквозь него. Сон не освежил его – его мысли были сосредоточены на девушке, Чинар, на том, как ее кровь заливала пол, как санитары снимали с нее одежду, а ее кожа была осквернена раной и остекленевшими глазами. Мерк не часто принимал близко к сердцу потери, тем более тех, кто так надменно игнорировал его.

Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и солнечный луч, проникавший через иллюминатор, освещал его, но он не был спокоен. Позже он потерял девушку ... Его внимание привлекли новые фигуры, но ни у одной из них не было лица. Это были мужчины и женщины, которых невозможно было опознать, и скоро он встретит их, повлияет на их жизни, но в своем беспокойном сне он не знал ни их самих, ни их будущего.

Кэт не испытывала недостатка в амбициях. У нее были идеи относительно своего статуса, которые еще не были реализованы, но она была полна оптимизма. Она встретилась с группой в кафе через реку от Большого Дома. Не самое лучшее место для них, но близость их врага придавала дополнительный прилив возбуждения. Она не принадлежала к числу крупных планировщиков. На самом деле она была не более чем разносчицей, покупавшей краску для каменной кладки, необходимую им для нанесения лозунгов, и она распространяла плакаты и брошюры среди других групп.

Они верили в силу ‘шока’, они думали, что выставляют себя на посмешище, они верили, что они уже многого достигли, и что в предстоящие месяцы, годы они нанесут ущерб самой структуре государства ... Конечно, не бомбами или насилием. Кэт прониклась догмой, утверждавшей, что шок и насмешки сильнее оружия или взрывчатки. Мало у кого из них была работа, и они не получали никаких пособий от государства, поэтому жили за счет пожертвований и мелкого воровства, и Кэт понимала свою ценность, потому что ее содержали деньги, выплачиваемые ее брату. Не то чтобы он понимал ее друзей и коллег по борьбе. Не то чтобы они понимали важность для своего благополучия привлечения сестры хактивиста, работавшего под руководством ФСБ, преступника и актива в борьбе с коррупцией в обществе. Остатки кофе остыли на дне стеклянных кружек. Печенье давно съедено, а крошки сметены. Не снимали пальто, потому что в это время утра, задолго до полуденного перерыва, отопление было слабым. По кругу ходили свернутые сигареты.

Позже у нее был урок. Никки оплатила свои уроки игры на фортепиано. Она поглядывала на часы. Они говорили о надеждах на будущее: падение президента, устранение силовиков из его окружения, конец коррупции, начало свободы. Надежды было легко обрести, но методы загнали их в тупик. Для них были не те политические митинги, которые проводились в Москве, где аресты руководителей были обычным делом, прямой протест с мегафонами и транспарантами. Они говорили о других средствах и могли быть смелыми в своих идеях, но им не хватало энтузиазма, который продвинул бы их вперед. Почетным местом был "триумф" прямо на улице, с видом на Большой дом, Большой дом, где на дорожном покрытии моста был нарисован огромный пенис. У них было всего тридцать секунд, чтобы нарисовать контур органа длиной шестьдесят пять метров, затем активисты отпрыгнули в сторону, и мост был поднят, чтобы пропустить грузовое судно вверх по течению, а затем изображение было обращено к главному входу в комплекс ФСБ: выдающееся достижение, но это было восемь лет назад, и ответственные за это люди теперь разбежались.

Еще поговорим ... Снятое на пленку освобождение замороженной курицы из супермаркета в Находке, оператор крупным планом; девушка присела на корточки, спустила нижнее белье, засунула птицу в штаны, затем вышла, минуя кассы. Это тоже было восемь лет назад, смесь протеста против цен на продукты питания и их концепции вида искусства.

Бесконечные разговоры ... Смех над бывшим президентом, известным как ‘маленький медведь’, и оргия в Биологическом музее в столице, но это было десять лет назад ... и разговоры о художественной концепции увековечения памяти о краже, совершенной государством и церковью, когда человек, одетый в рясу священника и полицейскую фуражку, ограбил продовольственный магазин, а затем вышел, толкая тележку, не заплатив ... Невнятные разговоры, и никто не знал, что делать дальше. Некоторые были смелыми, но не могли заставить других последовать за собой, некоторые предпочитали говорить, но не играть или раздеваться. И Кэт сидела и слушала ... и вспоминала бойцов постарше, которые сражались с государством в Москве, мужчину, который прибил свои яйца к асфальту на большой площади, другого, который голым обмотал себя мотками колючей проволоки или поджег главные двери штаб-квартиры ФСБ – героев. Она не знала, на что способна, и было ли нанесение увечий перед камерой "шоком" для них или "высмеиванием" их. Приняла бы она участие, разделась бы и позволила трахнуть себя перед камерой? Не уверена. Она посмотрела на мужчин, сидевших за столом, на волосы у них на руках, грязь под ногтями, пятна от окурков на пальцах и потускневшие глаза. Уверенная, что у нее не было желания заниматься этим ни с кем из них, обнаженной, под свет прожекторов и щелканье затворов фотоаппаратов.

Она проклинала себя за отсутствие целеустремленности, засекла время, придумала отговорки, оставила их и пошла на урок игры на фортепиано. Они говорили о нанесении ущерба режиму, но это были только слова – и все, что она делала, это разговаривала с ними. Ее уроки были плохой компенсацией.

Дафф поняла значение операции "Джунгли" для людей, которых она завербовала. Внутри них, всех троих мальчиков, был разлит сок волнения более чем полувековой давности. Их должны были подобрать у южного мыса, в двух километрах от Хаапсалу, в два часа ночи. У них были подружки. Над возбуждением преобладал запах высокой опасности. Трое парней лет двадцати с одной улицы в Хаапсалу, за красивыми раскрашенными рыбацкими домиками. Мальчики уходили глубокой ночью, чтобы научиться вести одинокую, опасную войну против режима, оккупировавшего их страну ... По крайней мере, так они говорили девочкам. Вряд ли требовалось приукрашивать риски, с которыми пришлось столкнуться.

Мальчики отправились на место встречи, избежали встречи с советскими войсками и местной полицией, подождали на краю зарослей тростника, затем увидели огонек, который вывел их наружу, и их по пояс погрузили в шлюпку, которая умчалась к материнскому кораблю. На борту электронной лодки, ранее принадлежавшей ВМС Германии, а ныне ставшей военным трофеем и находящейся под контролем Великобритании, они были выведены - слишком быстро для советских радаров и перехвата – в международные воды, затем направились на запад через Балтийское море к старому портовому городу Любек, недалеко от западногермано–датской границы.

Пока мальчики тренировались в вооруженном и рукопашном бою, а также в темных искусствах шпионажа, у девочек раздулись животы, и их вырвало ранним утром. Мальчики были знакомы с оружием, взрывчаткой и подрывными работами, и по возвращении в Эстонию они должны были принять участие в операции "Джунгли" и присоединиться к "Лесным братьям", и все трое были такими же невинными, как и девочки. Никто не учел, что в Джунгли проникли британские предатели, что на саммите были допущены ошибки. Они вернулись. Та же самая электронная лодка с немецким экипажем выдержала натиск – по крайней мере, так казалось – советской обороны, и мальчиков высадили из шлюпки на берег, и они вместе, нагруженные снаряжением, вошли вброд в неглубокие заросли тростника. Затем были выпущены сигнальные ракеты, и началась стрельба.

Никто из живущих в Хаапсалу не услышал бы сдавленных хриплых криков того, кто ударился о берег совсем недалеко от него, а затем утонул. Никто из тех, кто проходил мимо здания КГБ на Пикк в Таллине и слышал крики и мольбы другого человека, лежащего на полу камеры с окном на уровне щиколоток, выходящим на тротуар, не замедлил бы шага и не подошел ближе. Никто бы не поднял головы, если бы тащился по мосту, перекинутому через Нарву, и услышал отчаянный стук по внутренней части стальной рамы тюремного фургона, направлявшегося на восток, к более опытным следователям в Ленинград.

Два года спустя, когда погибли сорок пять агентов, операция "Джунгли", которая считалась провальной, но предатели остались безнаказанными, была приостановлена. К тому времени беременность была доношенной, родились дети, и трех девочек, постарше и поумнее, отправили в лагеря далеко в степях Советского Союза.

"Джунгли" имели значение, и Дафф знал факты. Очередь Гарри внести свой вклад и повлиять на решение режиссера. Нужно было быть ясным, недвусмысленным и безрассудным или, возможно, храбрым.

‘Если агентство намерено нанести им такой болезненный удар, который сбил бы с толку, нарушил бы ход событий, то сейчас самое подходящее время для нанесения ответного удара. Наш опыт показывает, что они постоянно совершенствуют свою защиту, их труднее обнаружить и идентифицировать, они более скрытны, принимают больше мер предосторожности, чтобы избежать идентификации и получения неопровержимых доказательств, необходимых перед принятием контрмер. Они считают, что сокрытие своей собственности, особенно с помощью доверенных лиц, обезопасит их от применения силы – того, что мы сейчас защищаем. Я цитирую из интервью, которое я прочитал, уместно: “Они не хотят, чтобы этот след из хлебных крошек вел прямо к Кремлю”. Это экстраординарный момент, потому что Boot представил разоблачителя. У нас есть инсайдер, у нас есть дата и время встречи, на которой вся их банда соберется вместе и получит брифинг о спонсируемых государством целях, и это манна небесная, которая не упала с Небес. Лучший набор, который у нас есть, иногда может привести хактивиста в район, иногда – редко – в поместье, состоящее примерно из полудюжины многоэтажек. Мы не можем поместить его в конкретную спальню, и он не может идентифицировать обычное здание на обычном промышленном участке и за обычным окном. Это HumInt, и это то, что у нас есть. Я не посвящен в то, что задумано, но могу категорически заявить, что я бы не стал брать хрустальный шар и говорить, когда может представиться еще одна подобная возможность. У меня есть свобода говорить об этом, говорить о возмездии, но мы должны мыслить нестандартно. Это то, что Бут хочет услышать. Это возможность для насилия . . . Не могу поверить, что я это сказал. Но я это сделал.

Кулаки Гарри были сжаты так, что костяшки пальцев побелели, он зажмурился и переварил то, к чему призывал.

Логистикой занималась горничная.

Она организовала поездку Бута и спланировала, как будет путешествовать "приезжий", какой вес багажа ему понадобится, а также где можно забрать посылку из промышленного района на западе Лондона. Она останется в VBX до тех пор, пока Бут будет там работать, испытывая к нему привязанность и уважение, которые были даже больше, чем она испытывала к своему попугаю. Она бы сказала, что он был редкостью в сообществе Службы: сопротивлялся тщеславию продвижения по службе, чтобы оставаться на уровне полевого офицера – работая на передовой линии операций, принимая решения, ответственность за которые нельзя было переложить на плечи подкомитета, находясь рядом с опасностью, не погребенный под грудами анализа, ведомостей расходов, графиков отпусков, мелочей - и достаточно умен, чтобы обратиться за более высокооплачиваемой консультацией в одну из многих быстрорастущих компаний, занимающихся рисками. Достаточно умен, чтобы заработать большие деньги в Лондонском сити, достаточно свеж в мировоззрении и выносливости, чтобы не дожить до пенсии ... Он был, не дай Бог, когда-нибудь признается, ее героем.

Эта миссия – у которой до сих пор не было названия – вызывала у нее беспокойство. В ней не было обычного комфорта тщательного планирования. Сделано быстро и без строгости Защитника Люцифера, бросающего вызов концепциям, создающего трудности, реальные или воображаемые, но это требовало рассмотрения. Горничная умела держать язык за зубами, когда это было уместно. Она могла бы сказать попугаю: ‘Ради Бога, это не любительская постановка, недостаточно надеяться, что вечером все будет хорошо. Тебе нужна удача, но удачу всегда можно заслужить’. Был ли Бут слишком стар, чтобы заниматься этим, брать на себя ответственность за успех операции, за выживание мужчин и женщин, которых он послал вперед? Не лучше ли было бы ему проводить эти выходные в бельгийской сельской местности, зимой или летом, в дождь или в солнечную погоду, там, где наступала кавалерия, гремели пушки и крепко держались площади? Собирать чемодан за него будет она, а не его жена. Он, казалось, не замечал ее, но она знала, что кажущееся отсутствие признательности было притворством. Каждое Рождество она получала коробку шоколадных конфет, вероятно, завернутую его женой, с ее почерком на бирке, и никогда не чмокала в щеку вечером перед началом праздничных каникул, но больше ни в чем не нуждалась. Она была напугана, признавала это, и в другом конце комнаты была Дафф – непохожая на саму себя во многих отношениях, но также покрытая морщинками беспокойства.

Еще больший страх в жизни Горничной возникал на следующий день после того, как он ушел на пенсию и она ушла вместе с ним, когда ее удостоверение личности больше не будет регистрироваться при входе в здание. Их голоса звучали в телефонах, пальцы стучали по клавишам, а из открытой двери Бута за ними наблюдал герцог, выглядывающий из своего ботинка и слегка улыбающийся: "Чертовски серьезное дело", да, действительно.

Принтер Даффа выдавал карты, аэрофотоснимки и дорожные отчеты, а также изображения здания с блестящей плоской крышей, где за ночь растаял лед и на том, что могло быть колючками проволоки на заборе по периметру, мерцали светлые блики. И у нее были фотографии автостоянки супермаркета крупным планом ... Все четко, прямолинейно, ей было легко сделать. Именно то, что было принято на веру, вызвало у нее затруднения, заставив нахмуриться ее загорелый лоб.

Ей удалось скрыть беспокойство меньше, чем Горничной. Чертово четырехминутное предупреждение могло прозвучать в сиренах на крыше, и Горничная оторвала бы взгляд от экрана, пожала плечами, а затем продолжила бы печатать, чтобы написанное ею сообщение могло быть получено где-нибудь в обществе после Армагеддона. Однажды, услышав вопль, разнесшийся по зданию, Дафф подумал бы, что она мчится по коридору и выслеживает первого попавшегося мужчину, и, возможно, делает это прямо там, рядом с кофеваркой. Теперь она просто волновалась. Все о доверии. Мальчики были на ‘доверии’. Какими они будут, Мартин, Тоомас и Кристьян, было неясно. Польская дочерняя служба быстро дала рекомендацию, у латышей ничего не было, как и у финнов, а бегло говорящих по-русски, у которых были причины ненавидеть режим и с практическим, хотя и кратким опытом, было трудно найти. Она отправила им сообщение с подробным описанием того, где они должны быть на рандеву и когда она с ними встретится. Их деньги были в пути – это важно, потому что они хотели бы быть уверены в том, куда они направляются, что от них требуется.

И Мерк – Гидеон Фрэнсис Хокинс – тоже был принят на веру. Она сосредоточилась на экране, стараясь не смотреть на его фотографию из досье, на легкую улыбку, игравшую на его губах, расширявшую губы, раздувавшую ноздри; казалось, он насмехался над ней. Она не знала, каким он будет ... Много лет назад, проезжая по Ирландскому шоссе, она заметила, что его руки не дрожали, когда он держал оружие, торчавшее из окна переднего пассажира. Такой спокойный, и никаких явных признаков жестокого обращения с пхетом. Также вспомнила, как видела его в бассейне, и ее в откровенном бикини, и других девушек из числа личных помощников в посольстве, пускающих слюни, но она не трахнулась с ним, а потом сказала себе, что вина лежит на ней, что она недостаточно старалась. Видел его однажды, когда он вел колонну по северным пределам Кибера, разминулся с ним, когда он был в сопровождении по дороге через туннель Саланг, и еще одна встреча – деловая, чопорная и в компании – в посольстве в Анкаре, прежде чем он покинул Турцию и отправился на ‘дикий запад’ в Эрбиль. За прошедшие с тех пор годы она видела его отчеты краткими, с изложением сути и большим умом, чем у большинства молодых мужчин и женщин на втором и третьем этажах? VBX удалось. Но Дафф не мог сказать, каким

он будет и что с ним сделали потери на поле боя. Она уговорила его, и Бут согласился с ее мнением. Для нее было тяжелым бременем, что Мерку поверили.

А парень, которого звали Никки ... Бут поморщился и заметил, что от любого юнца из 95-го стрелкового полка после трехдневного марша по дороге к Ватерлоо пахло бы так же остро. Она знала историю битвы, как и Горничная – это было связано с работой. Никки поверили. Никки, маленький хакерский отморозок, возможно, к этому моменту рассказывал заискивающую историю любому майору ФСБ, который был готов слушать, тыкал пальцем в карту, где были отмечены супермаркет и автостоянка, и говорил о встрече – пытаясь спасти свою шкуру, пытаясь сохранить неприкосновенность. В кодексе МЫШЕЙ – идеология компромисса с эгоизмом за деньги – скомпрометированные люди всегда были наименее надежными, и ребенок мог больше бояться своих сотрудников службы безопасности, чем пожилого человека скромной внешности, которым был Бутс. Она взяла Бута на доверии, и он взял ее на той же основе, и ни один из них не знал, как другой поведет себя на границе.

В редкий для нее момент, проявление снисходительности, Дафф нацарапала в ее блокноте слова: " Принято на веру". Посмотрела на часы, взвизгнула, схватила сумку и побежала. Самолет, должно быть, начинал снижаться, еще не достигнув окончательного спуска, но уже начал снижаться. Бежала изо всех сил, с развевающимся за ней хвостом светлых волос и топотом ног по коридору.

‘ Придется отдать ей должное, - сказал Артур. – Отличная маленькая задира - и знает это.

Их с Роем смена подходила к концу. Она не обогнула их там, где они стояли, у главных ворот в VBX, и они не отступили, и она была очень близка к тому, чтобы напороться на предусмотрительность Роя из Heckler & Koch. Они видели, как она пробежала сквозь поток машин, не глядя ни направо, ни налево, а затем спряталась в салуне, припаркованном у входа на станцию. Машина тронулась с места.

- Она одна из подружек Бутса, верно? - спросил Роб.

‘ А его весь день не было дома, он занимался "воробьиным пердежом". Артур, знаешь, о чем я думаю?

‘ Думаешь, мой старый хрыч, что идет представление. Ставлю на это всю прислугу.

‘Слишком верно, настоящее шоу. Шоу, которое имеет значение – Boot's. В точку".

И они улыбнулись и почувствовали толику восторга, который приходил нечасто. Оружие тяжело висело у них на шеях и в бронежилетах, и Артур принюхался, как будто чуял опасность. У ворот они насмотрелись вдоволь, это было похоже на первое место в партере.

Лиэнн никогда не встречалась с Режиссером и представляла себе его скорее желчным стереотипом, но ее озорная причуда наводила на мысль, что он, возможно, захочет освободиться от смирительной рубашки обычного возмездия. Не ее дело прислушиваться к предостережениям офицеров его штаба; их было бы достаточно, выстроившихся в очередь, чтобы призвать подставить щеку перед лицом серьезной провокации. Она бы усердствовала и скорее наслаждалась упражнением.

Давайте рассмотрим ситуацию в контексте. Почти каждую неделю мне говорят, что терроризм сейчас отошел на второй план, просто кипит в котле, и что киберпространство вышло вперед и превзошло его по уровню угроз. На первом месте - Россия, в большей степени, чем китайцы, северокорейцы и дети в Иране. В России есть инфраструктура, позволяющая усаживать бездельников на сиденья, делать это умно и опережать конкурентов. Мы можем говорить – это то, что лежит у меня на столе, – о катастрофе масштаба кибер-девять-Одиннадцать. Не обязательно о смертях, но, несомненно, о дестабилизации наших обществ. Подумайте о троянском коне . . . Где угроза? Не могу ее увидеть. Без жертв? Я так не думаю. Вредоносное ПО находится в наших системах распределения энергии, телекоммуникаций, финансах и во всем спектре нашей логистики. Мы говорим о вредоносных программах Sourface, Eviltoss, Chopstick и Jabber Zeus. Миллионы, сотни миллионов личных данных, которые были перекачаны, что не имеет значения для операции, спонсируемой государством. Все, что наносит ущерб этому движению к господству, приветствуется. На нашем языке нам не разрешается ссылаться на врага, только на противника. Противник лучше нас, и мы бросаем миллиарды на решение проблемы и еще не достигли паритета. Они не связаны правилами, не слышали о старом Куинсберри - но мы, их библиотеки, знакомы с ними – и мы должны учитывать опасности самосуда, который является незаконным. В частном секторе рождественский подарок, который хотят получить все защитники от агрессии, - это красиво завернутая розовая ленточка с надписью “ядерная бомба с орбиты”, но, похоже, нам ее в чулки не кладут. Извините и все такое, но дела на самом деле обстоят довольно мрачно. Если мы сможем нанести удар, у нас будет такой шанс, то мы должны это сделать.

В воздухе витал влажный и холодный ветер, пахло морем, и ему нужен был твердый совет, без лакировки. Место встречи было компромиссом. Бут выбрал форт Монктон на побережье к западу от Портсмута. Сержант приехал из Пула, дальше на запад.

‘ Как попасть внутрь, моя проблема. Река шириной в триста ярдов, сильно разлилась от дождей, на ней приличная скорость. Плывет сам по себе. Другие, с лучшим прикрытием, уже созданы. Это граница, так что как ее пересечь и как попасть на их территорию, и вот-вот выпадет холодный первый снег зимы. Каким образом?"

Здесь мог быть Веллингтон. Строительство форта было завершено за два десятилетия до Ватерлоо. Он был неотъемлемой частью обороны от наполеоновского вторжения, и старые крепостные стены находились в хорошем состоянии. Служба использовала его для полевых тренировок новобранцев, а также для стрельбы из пистолета и лекций по искусству рукопашного боя. Уединенное и удобное место для бесед. Он хотел знать, патрулируются ли берега реки, ведется ли электронное наблюдение. Сержант был опытным человеком, мог бы дослужиться до более высокого звания в Эскадрилье специальных катеров, но он никогда не наводил порядок в Офицерской столовой. Он оставался на приемлемом уровне и, как утверждалось, обладал безграничным здравым смыслом. Хотел узнать возраст и телосложение человека, идущего через дорогу. Ему рассказали, что самые последние файлы, sparse, выявили в системе безопасности границы. Попросили предоставить подробную информацию о местности на дальней стороне, суверенной территории России. Бут достал из портфеля планшет. Дафф загрузил его. Он вывел на экран изображения реки и густого леса на дальней стороне, где проходило несколько дорог, и следы лесорубов было трудно разглядеть. Они были поглощены.

Сигаретный дым ударил Буту в лицо, и он хотел бы ответить взаимностью набитой чашечкой своей глиняной трубки, но она лежала в его кабинете. Каков был график? Предполагалось, что это будет скрыто, были ли плохие последствия для захвата? Бут пристально посмотрел в обветренное лицо старого воина, ветерана Басры, Кандагара, Сьерра-Леоне и других, и пожалел, что этого человека нельзя временно включить в штат, и быстро ответил: Уверенность – если бы их мальчика похитили, – что это не было бы ни подтверждено, ни Опровергнуто – NCND - главное кредо в его работе. Не стоит и думать, если бы он предстал перед судом низшей инстанции в Пскове или Новгороде, а затем был отправлен в камеру предварительного заключения в Санкт-Петербурге, в том ужасном здании с видом на Неву. Он был бы выброшен по шею, продырявленный ниже ватерлинии, утонувший, забрав многих с собой, потому что последствия были бы устрашающими. Если это сработает, тогда выпьем шерри, посмеемся с Большим Боссом и перейдем к следующему проекту. Я бы не хотел, чтобы было по-другому.

- Оценка того парня, который пойдет туда?

Бут подарил это ему. ‘Мы считаем его особенным. Он руководит никчемной командой, но это то, что мы смогли собрать за свое время. Он действует заодно с иррациональным и немотивированным ребенком, в которого мы вцепились своими когтями и которого нужно будет поставить на место. Мы думаем о нем как о лидере, о ком-то, за кем другие хотят следовать и в кого они будут верить. Мы вытащили его из боевой ситуации, где он – по сути – наемник, но деньги ничтожны, и то, что я ему заплачу, не намного больше мелочи. То, как мы живем в наши дни, - сплошная скупость. У него нет ни дома, ни близкой семьи, ни постоянных отношений. Он свободен, и, вероятно, мы, Служба, - самое ценное, с чем он связан. То есть, как я и как дамы в моем офисе, все люди, которые, по моему мнению, стоят того. Я достаточно высокого мнения о нем, чтобы гарантировать, что авиаудары сорвали запланированную атаку на сектор, ответственность за который он взял на себя. Я выкручивал руки, бил по голеням, чтобы поднять самолет. Я считаю его замечательным, и то, о чем я прошу его, совершенно неразумно. Но у нас есть единственный шанс, когда мы можем действовать или сидеть сложа руки, ничего не делать и ждать, пока пройдет еще двадцать лет. Это достижение важных целей, и местоположение находится в пределах досягаемости. Слишком сильно надеяться, что эти факторы будут повторяться. Лидер делает так, чтобы все происходило без суеты, без драмы в кризисных ситуациях ... Хороший человек. Сегодня вторник, позднее утро – у нас есть возможность нанести ценный удар днем в четверг, а место находится в ста двадцати километрах за рекой, и там давка и...

-Благодарю вас.

Они шли, цепочка сигарет была зажжена, затем выброшена. Бут набрал текст одним пальцем, и информация была сохранена в памяти планшета. Каждые несколько предложений сержант вглядывался в экран, возвращался к спутниковому изображению и увеличивал его часть, сильно затягивался сигаретой, затем снова заговаривал. Он постучал скрюченным пальцем.

"Это то, куда бы я пошел и как бы я это сделал, и ничего не гарантировано".

- Думаю, я это знаю, - сказал Бут.

- Ты многого от него требуешь.

- Это я тоже знаю.

‘ И вход - это такой же хороший выход, как и выход, и скажи ему, чтобы возвращался один, сам распоряжаясь своей судьбой. Пассажиров нет. Возможно, когда он вернется - подумайте о хорошем – пригласите его сюда. Я бы хотел встретиться с ним после того разговора, который вы ему дали.

- Возможно, я так и сделаю.

Майор назначил встречу группы "О" на вторую половину дня.

Затем сел за свой стол, выпил воды и съел бутерброд со свининой со специями и маринованным корнишоном, который приготовила Джулия. Смахнул крошки со столешницы и разложил папки. В Большом доме все еще жило поколение – самое Крупное среди них, – которое питало элементарное недоверие к компьютеру, предпочитало бумагу и требовало фотографий.

Его жена, любимая с детства, сейчас должна была находиться в клинике, где по вторникам встречалась с частными пациентами. Дерматология теперь была желанна выдающимся питерским футболистам; ровный цвет лица имел значение, деньги были доступны, и она откладывала деньги на тот день, когда он напишет заявление об уходе. Затем они возвращались в сельскую местность к северу от Минска– игнорируя безудержную коррупцию в правящей элите Беларуси– и летом он катался на маленькой лодке по озерам и ловил крупную щуку, а зимой катался на санках и лыжах с ней и с их сыном. Мечта, но достижимая. . . Во-первых, дневная работа.

Никто в Большом доме не мог обвинить его в усилиях по обеспечению соблюдения законов страны. Судебные кодексы предусматривали ‘инакомыслие’. Он выслеживал молодых мужчин и женщин, нарушивших закон. Не испытывал к ним ненависти и не восхищался ими. Майор подумал, что девушка на периферии группы была самой интересной. Когда она сидела напротив него раньше, в комнате для допросов, он сопоставил ее гнев с ее умом, решил, что вместе они ставят ее в другую лигу по сравнению с мужчинами из группы, которые говорили и планировали, но действовали слабо. Он думал, что сможет использовать ее, узнать от нее больше; а у нее был гнев, который он находил умеренно привлекательным, и невинность. Арестом девушки руководил второй императив – ее брат. Майор напрямую не вторгался в сферу Организованной преступности, но если расследование, должным образом организованное, создавало неловкость или ставило его начальство в неловкое положение, то это приветствовалось. Он начал составлять план своего брифинга.

У Данка было последнее предложение Brains Trust, и он считал, что следует жестким действиям. Я думал, что те, кто поручил Мозговому тресту, не были заинтересованы в других аргументах, кроме нанесения удара по своим оппонентам.

‘Забудьте о политике и военных, просто посмотрите на кражу. По нашим оценкам, ежегодные издержки киберпреступности превышают четыреста миллиардов долларов в год. Данные кредитных карт продаются в черном квартале примерно по четыре доллара за штуку, но они извлекли их миллионами. Информация о хорошем сберегательном счете в средней Англии, Германии или на Восточном побережье, кодах и паролях, на котором хранится сто тысяч долларов, будет куплена всего за триста долларов. Человек, возглавляющий самый разыскиваемый отдел ФБР, снял сто миллионов долларов со счетов в рамках схемы ботнета. Банда заблокировала криптовалюту и закрыла целый ряд счетов и компаний, а затем попросила семьсот пятьдесят долларов с каждой жертвы за “открытие двери”. Компания отказывается, теряет оригиналы, и замена файлов обходится им в семьдесят тысяч. Департамент полиции США поступил более осмотрительно и заплатил, перевел семьсот пятьдесят долларов банкнотами. Это большое и малое. Кто это делает? Существует идеология киберпанка. Характерными чертами являются бунтарство, анархия, ненависть к власти. Стереотипы применимы – они есть у нас там, где мы работаем, и мы платим им большие деньги, – и они оставляют за собой след из недоеденного фастфуда, включают пожарную сигнализацию своими сигаретами, и они абсолютно уверены в собственном великолепии. “Сценарист-кидди” высокомерен, тщеславен, умен и свободно перемещается между спонсируемой государством и организованной преступностью. В России он принадлежит к элите и более полезен, чем полк спецназа. К двадцати восьми годам он оказывается на мусорной куче, его навыки притупляются, и другой подросток надерет ему задницу и вышвырнет вон. Лучшие будут замечены, прослежены Восьмым управлением ФСБ и попадут в руки главарей банд, которые сотрудничают с ними. Большая часть привлекательности, сопутствующей этой работе, - это осознание того, что мы охотимся, преследуем, кричим от разочарования, идем за ним, но он впереди. Мы говорим, что киберзащита – это DLPI - Delta Lima Papa India. Это Отрицание удачи, Молитва о Невежестве. Кстати, ребята из сценария думают, что мы мусор, серьезно, второсортные. Мне бы хотелось думать, что они испытали сильный шок, потеряли равновесие, но этого не произойдет, если мы поджарим всего несколько ноутбуков. Должно быть тяжелым ... очевидно. Мы должны напечатать все это для клиента".

Они сломались, разошлись, начали стучать по своим ноутбукам и пытались сделать что-то связное из своих знаний. Данк подумал, что мог бы привести статистику восточноевропейской банды, которая никогда не была в южном полушарии, но которая украла 500 000 австралийских кредитных карточек номинальной стоимостью в 400 миллионов фунтов стерлингов, а затем продала их и прикарманила прибыль, эквивалентную 16 миллионам фунтов стерлингов. Они хотели, чтобы их совместный отчет был простым, не сбивал с толку Директора или Бут.

Бут вернулся в Лондон.

Казалось, что он видит не движение перед собой, а людей, идущих колоннами с паромов и сходящих на берег в порту Антверпена, сгибающихся под тяжестью своих рюкзаков и несущих длинноствольные кремневые ружья Baker с дульным заряжением. Лошади, пытающиеся взобраться на причал, и тяжелые краны, поднимающие пушку. И, пожав плечами, герцог сказал бы – поскольку многие были неопытны в ведении европейских войн, а лучшие части армии находились в Испании или Канаде и не могли вернуться вовремя, - "У нас есть то, что у нас есть’. И, казалось, не слышал криков, клаксонов и визга тормозов вокруг себя, но слышал вопли квартирмейстеров и протяжные речи офицеров, когда их драгоценный личный багаж доставляли на берег, а также скрип канатов и проклятия солдат, отправлявшихся на войну. Должны верить в своего лидера, в его план ... В его лидерство, в руководство Бута и молодого человека. Вера - главный товар в мире Бута и в мире герцога.

Он направился к зданию, кивнул Артуру и Рою и мог бы поклясться, что Артур слегка подмигнул ему, словно делясь доверием. Зашел внутрь, поспешил найти Горничную и выяснить, что ему удалось узнать.

Она подвезла его к мосту, и у него была возможность полюбоваться зданием. Она ничего не сказала, и Мерку не о чем было ее спросить. Он казался достаточно огромным, уродливым, чтобы усилить ощущение силы. Она была на летном поле, чтобы встретить его, и самолет подрулил к ее машине, и трап был опущен. Ни один из стюардов не пожелал ему добра, но один из пилотов открыл дверь кабины и кивнул ему, что могло быть небольшим жестом уважения. Он не видел ее больше полутора лет и подумал, что она хорошо выглядит. Она дала ему паспорт, и они прошли краткие формальности, страницы не просматривались, таможенный раздел был закрыт, они вернулись к машине и направились в Лондон. Он чувствовал себя идиотом, надев боевую форму. Она пару раз взглянула на него, словно спрашивая, не хочет ли он поговорить, затем решила помолчать, а движение было ужасным, и хорошо, что она сосредоточилась.

Перейдя мост и миновав вход в здание, она свернула на боковую улицу, затем припарковалась у современного квартала. Она порылась в сумке в поисках ключей и рассказала ему о квартире для прислуги на втором этаже, а затем, казалось, оглядела его с ног до головы, словно раздевала – таким же взглядом она одарила его, когда он встретил ее у бассейна в посольской части Зеленой зоны. Она сказала, что в Кеннингтоне есть уличный рынок, и она съездит и купит ему кое-что из одежды. Чуть ли не в первый раз она заговорила, если не считать ругани в адрес других водителей и приветствия ему на фартуке. Как он? С ним все было в порядке. Ей не требовался ни бюллетень, ни приседания в битве за переднюю огневую позицию, о которой она никогда бы не услышала. И она не проинформировала ни о миссии, для которой он требовался, ни о том, почему он потребовал эвакуации с высоты 425. Она сказала, когда вернется с одеждой, и сказала ему, что за этим последует инструктаж и кто его проведет – имя, которое Мерк слышал, не более того ... и посоветовала ему не устраиваться поудобнее, потому что он уедет этим вечером. Он пожал плечами, изобразил свою фирменную улыбку и спросил, не может ли она достать ему новейший Автотрейдер, а также биржу и витрину. Она была симпатичной девушкой, но ... На полу в приемном покое была кровь, дыхание стало неровным, а бледность оседала.

Мерк взял ключи и прошел через вращающиеся двери, и в помещении запахло ароматическими спреями, а в плече у него заболело от ушиба от отдачи. Ему было интересно, спросит ли он: "Почему ты пришел за мной, почему не за одним из других парней, их, должно быть, тысяча?’ Интересно, спросит ли он. И задавался вопросом, когда наступит это "когда-нибудь", "когда-нибудь", когда он уйдет, или это было слишком далеко за горизонтом.

В квартире Мерк разделся, сложил одежду, сел обнаженным в мягкое кресло и стал ждать ее.

Глава 5

Она принесла одежду.

Он задремал, возможно, спал, голый и непокрытый. Дафф не постучал, не позвал. Она сказала, что ее по-прежнему зовут Дафф. Она воспользовалась своим ключом от квартиры и встала перед ним с одеждой в руках. Ни малейшего намека на румянец.

Мерк не отличался личной скромностью, поэтому и не прятался. Она положила одежду на кровать, повернувшись к нему спиной, и описала, что купила: все вещи с Хай-стрит, оставшиеся на рынке. Мерк встал, буркнул слова благодарности, и она передала ему список дел, и он нацарапал подпись: это могло быть его имя, или Брэда, или Роба, или кого-нибудь из девушек и парней из траншеи, или молодой женщины, у которой так сильно текла кровь и у которой не было на него времени. Он пошел в ванную и встал под душ; сначала холодная вода, потом теплая, а потом обжигающая ... Было время, когда она могла присоединиться к нему под душем, или вечером после встречи у бассейна, или когда она была в отеле в Катаре или Дубае и подводила итоги после афганского периода. Не было ни тогда, ни сейчас. Он вытерся полотенцем и побрился пластиковой бритвой, стоявшей рядом с раковиной. Он бросил полотенце на пол и вышел.

Мерку стало интересно, кто был там последним, и куда они направлялись или откуда пришли, и кто может последовать за ним завтра, будут ли они сидеть в кресле и ждать, пока пройдет время, дрожать и беспокоиться о том дне, "когда-нибудь", когда они назначат время ... Увидел большого парня, запутавшегося в проволоке, и увидел гранату, которая отскочила, а затем закачалась и неподвижно осталась лежать на дне траншеи, вспомнил, когда он потерял ее из виду под телом мальчика, и вспомнил заедание на ремне, и флаг, который развевался на ветру. над ними обозначен холм 425. Вспомнил ощущение от ее ягодиц, когда он шлепнул ее по ним и велел не поднимать головы ... Дафф сел на кровать и маникюрными ножницами срезал все этикетки с одежды. Наемник одет.

Как он? - Я в порядке.

Было ли это впечатляюще? ‘Поступление ”воздуха"? Получилось хорошее шоу".

У нас было много свободного времени? ‘ Нет, как вы могли заметить. Они были близки к тому, чтобы уничтожить нас. Боеприпасов было мало. Пришел, когда это было необходимо.

Она поморщилась и на мгновение коснулась его руки. Он предположил, что рассказал об этом – о быстрых реактивных самолетах, проносящихся над ними со своими снарядами, – как будто дело было не более серьезным, чем нехватка молока. Он думал, что она пытается прочесть его мысли, и надеялся, что ей это не удалось.

Дафф сказал, что он хорошо выглядел. "Если это имеет значение, то я доволен".

Пора уходить, и о его снаряжении позаботятся. Затем легкая усмешка, как будто она принесла сладости. В ее большой сумке, висевшей через плечо, лежали журналы, и его лицо озарилось улыбкой, и он чуть было не чмокнул ее в щеку. Знала бы она, как он благодарен. Она сказала ему, что они пойдут куда-нибудь перекусить, потом он встретится с Бутом, услышит, почему стоило улететь с ним из дерьмовой зоны боевых действий, и узнает, куда он направляется. Он пожал плечами. Он сказал, что хотел бы съесть, а чего нет: никаких бургеров и картошки фри, немного рыбы и салата, и, может быть, яблоко, и сок выпить. Разве ему не хотелось узнать, чего от него хотят и где? Его бабушка говорила, что наблюдение за чайником не заставит его закипеть быстрее. Он сказал, что не был нетерпелив.

Они спустились по лестнице и вышли в тусклый свет раннего полудня. Она принесла ему обычную куртку с капюшоном, на случай дождя, она взяла его под руку, и они поспешили вместе. Он думал, что она одинокий человек – как и он сам. И это была черта характера людей, которые им были нужны. Они сказали, что всегда лучше идти в опасное место, если ты не отягощен эмоциями, не отягощен отношениями.

- Должно быть, это была какая-то оплошность.

‘ Обязательно? Даже при малейшем шансе, что в Аду выпадет снег, этот Ботинок не допустил бы Плимсолла – Энтони Плимсолла – в свой приемный покой, не говоря уже о внутреннем святилище. Вопрос был резким, на грани грубости, и таким тоном, который указывал на то, что вторжение прервало важную работу.

"Должно быть, это была оплошность, что вы оформляете отчет о расходах на свое имя и для других членов команды, и что уведомление о персонале отправлено в Отдел кадров, но необходимые документы не были представлены".

‘ Разве нет? Бут позволил своему безразличному взгляду упасть прямо на человека, которого он заблокировал у входной двери. Позади него Горничная была сосредоточена на своем экране, а бумаги и карты, лежавшие на ее столе и столе Даффа, и другие фотографии, сделанные с воздуха и высокой четкости, были прикреплены скотчем к стенам.

‘Мы не получали критического анализа оценки рисков. Как вам хорошо известно, его необходимо представить после подписания и... "

Он знал Плимсолла. Еще одно Вечное Пламя, теперь занимающее здание. Один из бригады ‘никогда не выходил’, никогда не размещавшийся за границей, не узнал бы пограничного заграждения со свежеуложенным минным полем, если бы оно встало и укусило его. Конечно, должна была быть проведена оценка риска, и Большой Босс должен был согласиться, что это соответствует необходимым требованиям, и подписать контракт ... Время поджимало, и он должен был прибыть к Воротам. В его голове было то, что он должен был сказать, и пункты, которые он должен был довести до конца. Никакой чертовой оценки риска не было и не будет.

- У менямало времени, прошу прощения, я довольно занят.

Вытянутое лицо. Выражение грусти, а не разочарования. Намек на то, что нарушение передовой практики не приведет ни к чему хорошему. ‘В вашем заявлении не указано, где будет проведена эта неопознанная операция, которая увозит вас с довольно значительной суммой денег. Мы, мягко говоря, невнимательны к деталям.

‘ Где? К востоку от Кромера, или Кингс–Линна, или Скегнесса - прошу прощения, у меня много неотложных дел.

Я делаю свою работу в меру своих возможностей. Насколько мне известно, времена плохо подготовленных ковбойских вылазок давно прошли. Я так понимаю, у вас есть устная поддержка с седьмого этажа. Мой совет, не нажимайте на опору слишком сильно. ’ В голосе Плимсолла послышалось раздражение, и он для пущего эффекта, осмелев, хрустнул суставами пальцев. ‘ Совет – не перегибайте палку. Просто не делай этого, иначе ты будешь болтаться на ветру, извиваясь на нем – это хороший совет".

‘ Они будут использовать веревку из пеньки или тканого шелка? Бут услышал тихое хихиканье горничной.

‘ Не только вы, но и множество других, если это не удастся и не будет представлена оценка риска. Верх безответственности.

Их взгляды встретились. Каждый презирал другого. Двое мужчин смотрели друг на друга через пропасть, которая отделяла старый мир от нового. Холод пробежал по его затылку, а горло сжалось от правды того, что ему сказали.

Он проехал мимо. – Тогда нам всем следует крутить педали посильнее, чтобы убедиться, что он не подведет.

Он узнал эти шаги. Никки услышала, как Горилла поднимается по лестнице из приемной, идет по коридору, затем направляется в рабочую зону. Очень немногие из сценаристов были крупными мужчинами; большинство были жилистыми, маленькими, тощими и с минимальным количеством мышц. Их статус был основан на их навыках игры на клавишных, а не на приседаниях и поднятии тяжестей. Никки подумала, что у Гориллы, возможно, определенная степень аутизма. Обычно она отстраненная, с ней труднее связаться, чем с кем-либо из них, но с взрывной сменой настроения. У Гориллы были хорошие отношения с Крючконосым, еще лучшие - с Кровельщиком, он казался непринужденным с главарем банды и в целом был терпим к Никки. Возможно, яд попал ему в ухо. В начале года, выйдя из себя из-за предполагаемого хихиканья, Горилла избил двух новичков. У одного была разбита губа, а другой выплюнул выбитый зуб. Если бы не его умение обращаться с клавиатурой и сердитая настойчивость, с которой он отслеживал пути проникновения в компьютерные системы более охраняемых компаний, он бы сидел под дождем на скамейке в парке с видом на железнодорожную ветку и многоэтажки. Кульминационным моментом прошлого года был тихий визг удовольствия Гориллы – и они пришли по очереди, чтобы заглянуть ему через плечо и увидеть, куда добрался его червь: Пентагон, отдел кадров, департамент, занимающийся вознаграждением старших офицеров, служащих за границей, и поток загружаемых электронных сообщений. Не секреты государственного уровня, а имена, пункты назначения, банки, в которые выплачивалась зарплата, и конфиденциальные оценки: материалы такого рода, от которых ГРУ – военная разведка – пускало слюни, и которые снискали похвалу главаря банды, его влияние и дальнейшую защиту ФСБ, и Горилла доставил их туда. Он мог поступать так, как ему заблагорассудится, и не был бы наказан.

Фантазия действительно захватила, и яд в его ухе распространился глубоко. Никки услышала, как он приблизился, поколебался, а затем Никки полетела. Кресло было опрокинуто назад, колеса потеряли сцепление с дорогой, и оно перевернулось.

Он растянулся, его пальцы не могли ухватиться за потертый виниловый пол, ноги были над ним, в руке у него была мышь, поэтому он потащил ее за собой, и кабель оторвал ноутбук от рабочей поверхности, и он приземлился на грудь Никки. Ни Никки, ни Кровельщику ничего не сказали, Крючконосого проигнорировали, и Горилла сел, включив свой собственный источник питания. И они ничего не знали ... Была середина дня вторника, в воздухе висел мокрый снег, крыши было плохо видно, и они не знали, с кем он был в воскресенье вечером и о чем говорили. Ничего не знал о новых друзьях Никки, ничего о счете в банке на площади с видом на набережную шведской столицы, ничего о человеке, который теперь контролировал его, и о том, что он предлагал. Если бы они знали, то Кровельщик, Крючконосый и Горилла забили бы его чуть ли не до смерти. Их неведение укрепило Никки. Он опустился на колени, потянулся, чтобы поставить ноутбук обратно на рабочее место, затем заставил себя подняться на ноги. То, что они ничего не знали, было огромной силой, которой он обладал ... Его желудок скрутило. Он снова сел и включил питание. Никто из них не взглянул на него. Он не ахнул, не выругался и не пригрозил. Никки проигнорировала их. Никто в этом великом городе российской мощи ничего не знал, даже его сестра, которая была единственным человеком, которого он любил. Никто. И скоро появятся новые друзья, которые будут с ним и будут ценить его.

- У меня на груди была граната, - сказал Мерк.

Они находились на дорожке на южном берегу Темзы и, уже однажды обсудив этот вопрос в деталях, собирались вернуться к нему снова. Вопрос, заданный Мерку, заключался в том, насколько близко они были к тому, чтобы их позиция была разгромлена. Он счел свой ответ адекватным.

- И вы бы выдернули чеку?

‘ Без колебаний, и у каждого со мной была одна, сэр, или последняя пистолетная пуля. Нас бы не взяли – и это было меньше суток назад.

Он и Шестеро мужчин были вместе, а Дафф стояла позади, как защитный барьер, но дважды ее вызывали вперед, она перескакивала через разделяющее пространство, отвечала на запрос, излагала факты и отступала. Мерк не интересовался "историями о героях’, держался подальше от тех, кто ими торговал. Он все еще чувствовал тяжесть гранаты на ремне и маленькую татуировку, которую она выбила на его жилете, когда он пошевелился. Он бы взорвал его, если бы траншея была потеряна; он бы схватил Чинар и потащил ее вниз, прижавшись к ней животом, а затем выдернул чеку.

‘Быть схваченным живым в этом маленьком уголке мира - для меня – вызывает совершенно ужасные ощущения. Запечатленный там, куда мы просим вас попасть, был бы неудобен для вас, неприятен, но вряд ли опасен для жизни. Смущение для меня и мне подобных было бы серьезным. Не называйте меня “сэр”, меня зовут Кокер – Эдвин Кокер. Обычно считается плохой практикой, когда офицер называет свое настоящее имя ”инкременту". Я верю в вас и вашу способность оставаться на свободе, в вашу решимость, если не в обратном, выдержать сложный суровый допрос. Я стар и работаю в каком-то захолустье, и если бы у них было мое имя, мой адрес и фамилия моей жены, это не было бы слишком катастрофичным для размышлений. Итак, я Эдвин Кокер, но коллеги знают меня как Бут. Именно так – Бут - и не ”сэр“, никогда "сэр". Если бы тебя схватили и все это выплеснулось наружу, ты бы несколько лет прожил в кишащей крысами и тараканами тюрьме, пока мы не вытащили бы кого-нибудь, на кого, по их мнению, стоило бы тебя обменять. Не коллеги. Я не думаю, что в современном лагере отдыха, которым управляет ФСБ, люди, с которыми вы находитесь, справились бы. Плохо для них, еще хуже для моего маленького скомпрометированного агента, хакера. Он будет сильно страдать, и смерть для него может показаться в значительной степени освобождением. Если вам нужна таблетка, я могу вам ее предоставить. А вам?"

Мерку не нужна была смертельная таблетка, по крайней мере там, куда он направлялся. Они пошли дальше. Он говорил мало и предоставил говорить Кокеру: поредевшие волосы, очки, которые, казалось, сослужили хорошую службу, твидовый пиджак под выцветшим коричневым плащом и фетровая шляпа, низко надвинутая на лоб, чтобы ветер не унес ее в реку. Мы никогда особо не разговаривали, особенно на высоте 425. Затем разговор зашел о нашествии мух, снаряжении и качестве выданных боеприпасов. Они были товарищами, но не друзьями, товарищами в конфликте. Он думал, что мужчина рядом с ним был старшим и принимал решения, и, вероятно, был одержим чем-то, но не разделял этого, и надеялся стать лидером, но теперь был уязвим. Опытный ветеран, но нуждающийся в "Мерсе", зависящий от мужчины вдвое моложе себя, который получал наибольшее удовлетворение от "Автоторговца" и "Биржи и витрины" и изучал прайс-листы на салоны Mercedes повышенной комфортности.

- Не слишком ли быстро я забегаю вперед?

– Вы спрашиваете меня, готов ли я отправиться на борт?

‘ Да, полагаю, что так... Скорее принимал это как должное. Не следовало этого делать.

Мерк предположил, что искорка озорства была оправдана. Он был на крючке, был с самого начала. Он всегда хотел начать, быть подальше от докладчиков, составить свой собственный план.

"В конце концов, какая мне от этого польза?"

Колебание, затем нерешительность, почти заикание. ‘ Хороший вопрос, но ответ будет неважным. Немного. Оплата, которая не будет отражать важность работы, о которой мы просим, не изменит ваш образ жизни. Довольно скупой, но мы такие. Что моя жена часто говорит о привлечении к работе в комитетах, так это то, что хуже, чем когда тебя просят служить, может быть только то, что тебя не просят. Обычно я не косноязычен, но в данном случае мне не хватает слов. Что для тебя, Наемник – так тебя называет мой дорогой Дафф, – так это то, что ты придешь с рекомендацией, твое уважение повысится, ты получишь воображаемую медаль за то, что сделал что-то “стоящее”. Я к чему-нибудь клоню?"

Он считал его честным. "Чего-то добиваюсь".

-Благодарю вас.

Мимо проплывали баржи, потом пустой прогулочный катер, и фонари казались яркими на воде, а мосты - потоком фар, и серость облаков сливалась с крышами.

‘Я не говорю на этом языке, я не знаю местности, я не знаю людей из прикрытия, я не знаю человека, с которым от меня требуется иметь дело. Это не слишком многообещающее начало, - сказал Мерк.

Они шли по брусчатке. Там, где разрушился цементный раствор, пустили корни сорняки. Они прошли мимо пивной бутылки и нескольких банок, которые дребезжали, когда их подхватывал ветер, а также полистироловых подносов из-под фастфуда. Повсюду вокруг него, разделенные рекой, возвышались величественные сооружения, олицетворяющие мощь его страны, ее авторитет, ее величие: они мало что значили для Мерка. Мерк думал, что ему не место в таком месте, что его последний дом для него важнее. Голос звучал четко и спокойно в его ушах.

‘ Вы создаете трудности, и очень справедливо. Как и любой другой, кто сделал бы подобное предложение. В чем разница? “Кто-нибудь еще” отказывается, отсылает меня с блохой в ухе – хочет времени подумать над этим, хочет больше часов на размышления, чем у меня есть в наличии. “Кто-нибудь другой” уходит, помахав рукой и улыбнувшись, и возвращается в паб или еще куда-нибудь. Не ты, вот в чем разница. С вами путешествуют трое мужчин, эстонцы, но свободно говорящие по-русски, знающие местность и распорядок дня, а также имеющие опыт сбора разведданных. Некоторое время назад в Калининграде была хорошая пробежка. Рекомендовано людьми, которым следует знать. Вы будете защищены, и ваша единственная ответственность – доставить посылку и не спускать глаз с ребенка. Но – во-первых, самое главное – вы не “кто-то другой”, поэтому мы и пригласили вас. И мы благодарны, что вы с нами.

- И это делает меня идиотом?

Ни в коем случае. Делает вас “олдскульным”, с небрежным отношением к книге и ее критике. Ради Бога, сегодня в этом городе есть люди, которые считают, что самое сложное, с чем они столкнутся в течение рабочего дня, - это перейти окровавленную дорогу. Ты переходи дорогу, Мерк. Вы стоите на огневой позиции, и на вас обрушивается все виды дерьма. Вы делаете выбор, и он вас не пугает. И ты не заботишься о своей безопасности или о безопасности людей, которые следуют за тобой ... О “доверии”.

Его ‘дом’, возможно, находился в казарме, и ему позволяло место в шкафу, с телевизором на стене, единственным стулом, где он мог сидеть со своими журналами, и кроватью, на которой он спал. Или, возможно, это была траншея, вырытая на вершине холма 425, и грязь, и беспорядок, и пятна, и блеск выброшенных гильз.

- Какое “доверие” я должен проявить?

‘Все, что я могу предложить, - это гарантия того, что я сделал все возможное, в пределах своей компетенции, для обеспечения успеха этой миссии и наилучших возможных шансов. Этого может быть недостаточно. Ради Бога, парень, иди, если собираешься идти. Ты в деле или нет?"

—Никогда не было вопроса о...

‘Внутри или снаружи? Просто для протокола, у меня нет времени тащить другого откуда угодно, из любого проклятого места, наносить по нему авиаудары, высаживать Парашютно-десантный полк на землю, чтобы поднять его, иметь хорошую женщину обнаженной и готовой отправиться приводить его в восторг. У меня нет другого выхода. Это случается с тобой или не случается – из-за твоего послужного списка, твоих качеств, твоего... черт возьми, это не соревнование тщеславия. Ты выиграл его. Мы выбрали тебя. Соглашаешься или уходишь?"

А ‘домом’ также мог быть бар отеля, где он встретил Брэда и Роба из банды Херефорда и передал им записи, сделанные им на Передовой огневой позиции детским почерком и описывающие сложности боя в ближнем бою. Сообщения возвращались в группу связи союзников и могли быть отправлены в Лондон. Возможно, их проигнорировали. На данный момент у него не было другой жизни, и он еще не был готов к "когда-нибудь", боялся тишины, которую это принесет: держал ее про запас, как запасной заряженный магазин или гранату на груди.

- Если бы я мог закончить, сэр... Никогда не было вопроса о том, оставаться дома или уходить. Никогда не был ... "

‘ Это будет Копенгаген. Да, операция "Копенгаген". Звучит неплохо.

Они уже во второй раз добирались до Ламбетского моста, и флаги на Уайтхолле, над государственными зданиями, развевались ровно, а Мерк, казалось, не чувствовал холода и не колыхался на ветру. Он задавался вопросом, почему этот человек назвал себя "Бутсом", не спрашивал, не настолько важным, чтобы тратить на это время, но он задавался вопросом.

- Это что, военный акт?

Имею право спросить. Может быть, вы близки к этому, хотя это и не ваша забота. Другие будут копаться в этом соображении. Пусть лежит. Наши оппоненты боготворят доктрину обмана. Заметание следов. Это будет похоже на междоусобную войну между двумя бандами соперников, головорезов, и создаст неопределенность, неразбериху между бандами, которые нанимают хакеров, и еще большую неопределенность на уровнях аппарата государственного контроля, поскольку люди, осуществляющие защиту, выпадают. Один считает, что его предали, а другой - что он жертва. Вокруг них будет таиться тяжелая тень подозрения. Какой-нибудь более яркий человек – всегда один исследователь, который немного превосходит интеллектом остальных, – нерешительно укажет пальцем, но я уверен, что его не послушают. Можно сказать, что это акт войны, агрессии, такой же, какой они предпринимают против нас, но они этого не признают".

- Это важно?

Это делается не по наитию. И еще одно, последнее. По пути к выходу не общайтесь с пассажирами. Если возникнет шумиха, а она, скорее всего, возникнет, приходите сами, отвечайте за себя. Вот и все, спасибо, что согласились быть с нами. Важно? Конечно, это так. Это будет хорошее шоу.

Мерк подумал, что этот человек плохо подготовлен к вдохновляющей речи, и сам счел бы ее столь же неловкой. Но в глазах был свет, в голосе - энтузиазм, и чувствовалась также безжалостность, которая легче давалась, находясь в тылу, в безопасности от опасности. Они были на полпути между мостами, и Ламбет был скрыт низким стелющимся туманом, и цвета, казалось, смыло с желтых и зеленых стен здания VBX. Прилив был быстрым, и небольшие волны бились о ступени, ведущие к серой, покрытой пеной воде. Человек, которого он назвал сэром, который называл себя Кокером, но был известен как Бут, поспешил прочь, и его согнуло, и он подставился под порывы ветра, и он натянул шляпу, и его галстук развевался на плече. Ему никогда не приходило в голову выслушать план, а затем покачать головой. ‘ Сожалею, но вы обратились не к тому человеку. Жаль, что ты пустился во все эти хлопоты."Никогда не приходило ему в голову.

Дафф, преследуя двух мужчин, быстро подошла к нему сзади и снова вложила свою руку в его плечо, и они могли бы быть любовниками или братом и сестрой. Ее голос был тихим и звучал совсем рядом с его ухом, и она рассказывала о деталях: ширине реки, безопасности в запретной зоне за ней, и встрече с мальчиками, качество которых было неясно, но он придаст им нужную форму, и характере объекта, и размере и весе заряда взрывчатки, и времени сбора экспертов по делам несовершеннолетних, которые были настолько хороши, насколько могли.

Он попросил Дафф об одном – не о машине, чтобы отвезти его на террасу на Оксфорд-роуд в Рединге, и не о машине, чтобы отвезти его на северо-запад в бакингемширский городок Сток-Погз и быть там до закрытия банка, но он попросил ее организовать отправку цветов. Какого сорта? Хризантемы, которые всегда любила его бабушка, золотистые и мерло-красные. Куда? Он назвал больницу и улицу, на которой она находилась, недалеко от Министерства юстиции. Брэд и Роб разберутся с этим. Она набрала номер на своем телефоне. Мимо них проходили пешеходы, велосипедисты, дети на скейтбордах, матери с колясками, мужчины сидели на скамейках, жались друг к другу от непогоды и пытались закурить. Они играли в эту игру, и время от времени она прижималась носом к его уху, хорошо притворяясь. Она отвела его обратно в служебную квартиру, предложила попытаться поспать и сказала, когда они переедут.

- Я чувствую это в своей воде, Артур.

- Как я всегда говорю, Рой, если в деле замешан старина Бутс, то это будет по-настоящему “хорошее дело”.

Двое охранников у главных ворот заметили уход Бута и его возвращение; он казался напряженным, настороженным и спешил. Та, которую они знали как Горничную, Мэриан, которая работала у него, вошла с тяжелым металлическим ящиком на ремне через плечо, который наполовину перетягивал ее, но она не позволила никому другому взять его в руки и не допустила, чтобы он попал на ленту транспортера в рентгеновский кабинет, и поэтому теперь он был заперт в обитом свинцом ящике для хранения. Через широкий транспортный поток они увидели Дафф – ее всегда можно было узнать, потому что она была высокой, загорелой и с конским хвостом, который распускался, когда дул ветер, – и она вела молодого парня с загорелым и изможденным лицом и легкой походкой. Она вернулась одна из-под железнодорожного моста, сверкая карточкой на шнурке у себя на шее. Чертовски привлекательная девушка, и у нее не было времени кивнуть им.

- Я бы сказал, на последнем отсчете.

- От этого у тебя мурашки по коже, не так ли, Рой?

Затем они сосредоточились или пытались сосредоточиться, поскольку зрение было не таким хорошим, а наушники, которые они носили, мешали слышать, и ни один из них не был уверен, что произойдет, если здание подвергнется длительной атаке – террористов-смертников, гранатометов, заминированного автомобиля. Но лучшим предположением был ‘хаос первой степени, полная кластерная ебля’. Им нравился прогнозный анализ незавершенных операций; это было похоже на выбор лотерейных номеров.

Ее внимание было отвлечено. Кэт отругали.

Никки щедро платила за уроки, и без денежного взноса ее брата ее пальцы одеревенели бы и утолщились, суставы потеряли бы свою гибкость, а мечта играть в концертном зале была бы – раз и навсегда – признана обманом. В консерватории она почувствовала бы качества преподавателя – не здесь, больше нет – ей было бы тепло, а среди сокурсников все стремились и питались талантом друг друга. Ее оскорбляли, с ней обращались как с ученицей, лишенной таланта: она этого заслуживала.

Ее арест, ставший точкой ее упадка как музыканта, был жестоким. Дома, в квартире, Никки уже ушла, потому что тем утром произошло согласованное "нападение волчьей стаи", которое он не объяснил, и она была одна, не одетая. Дверь раскололась, а затем прогнулась. Только хлопчатобумажная пижама, без халата, мужчины и женщины в униформе заполняют пространство, быстрый личный досмотр, пальцы, обмотанные пластиком, проникают в нее, холодные лица и никаких объяснений, вещи ее брата валяются на полу. Они знали, что нужно оставить его оборудование, а не рыться в нем в поисках жестких дисков, но все равно могли взломать его; она понимала масштабы власти и ее пределы. Один день и один вечер в комнате для допросов и шквал вопросов о соратниках, их планах, амбициях, лидерах. Все еще в пижаме, с вонючим полицейским одеялом на плечах, с освещенным лицом. Ночь в камере с полудюжиной других женщин, которые были воровками и шлюхами, и поэтессой, написавшей произведение, осуждающее терроризм деспотической власти, и опубликовавшей его в подпольном издательстве. ‘Ничего им не давай", - сказала ей поэтесса. ‘Трахай их и не обращай на них внимания", - сказала ей шлюха. ‘Плюнь им в лица", - сказал ей вор. Но кое-что она им дала: названия, которые казались ей невинными, места, о которых она никогда не слышала, в общих чертах то, о чем говорили. Наступило утро, и ее вывели из камеры, дали хлеба и стакан молока, она увидела улыбающееся лицо следователя и подписала лист бумаги, подтверждающий, что все вещи, которые она принесла в полицейский участок, ей возвращены – только часы. Она уже собиралась уходить, растерянная и замерзшая, когда ей вручили второй лист бумаги с напечатанными на нем четырьмя строчками, она прочитала его и узнала, что Консерватория исключила ее, ее студенческая стипендия аннулирована, а вещи из ее шкафчика можно забрать у главного входа на Театральной площади и стоит неразборчивая подпись. Они позволили ей оставить одеяло при условии, что оно будет возвращено на следующей неделе, и дали ей достаточно денег, чтобы доехать на поезде до ближайшей к их дому станции. Ее брат оплакивал ее.

Она была бесполезна. Она впустую тратила время своего наставника. На доброту она отвечала безразличием. Она не заслуживала возможности учиться у выдающейся женщины ... Все это знакомые обвинения. Она платила 75 долларов в час за уроки. Не взрыв гнева, а расчетливый жест . Женщина страдала ожирением, носила платье-мешок, алая помада нелепо выделялась на ее бледной коже, украшения на шее были из клейстера, волосы росли слишком быстро, чтобы краситься, и ... Если группа хотела протеста ‘без одежды’, она соглашалась. Раздевшись догола, зимой в холод и со льдом на земле, я бы сделал это, устроил протест, который был бы политическим и художественным. У нее не было паспорта, бежать было некуда, и она не могла придумать ничего, что могло бы сделать ее заявление, кроме голой кожи, покрытой гусиными пупырышками. К черту систему, жирных котов и отрицание свободы. Что такое свобода? В тот момент она была слишком сбита с толку, чтобы дать себе ответ. Не настолько растерянный, чтобы упустить возможность хлопнуть крышкой пианино, пока руки женщины лежали на клавишах, и Шопен закончился пронзительным криком. Возможно, она сломала женщине пальцы, но Кэт не стала задерживаться, чтобы выяснить это. Она подхватила свою сумку, оставила на столе деньги за дневной урок и все свои музыкальные партитуры, выбежала из комнаты, пинком захлопнула дверь из-за боли учителя, почувствовала облегчение и понятия не имела, к чему это может ее привести. Она увидится с ними этим вечером, сделает свое заявление, потребует роли и убедит их в своей преданности.

Майор прочитал лекцию своей Оперативной группе. Ему уже давно удалось подавить любое чувство недоверия среди офицеров ФСБ в Санкт-Петербурге после его перевода из того, что они считали примитивным миром Беларуси. Делал это профессионально и со строгой честностью, но он не забредал в сферы, которые могли привести к конфликту со старшими по званию, которые обеспечивали хорошо оплачиваемую крышу над головой бандам.

У него была ее фотография, сделанная в полицейском участке, и другие из групп наблюдения, и он мог оправдать выделение рабочей силы и материально-технического обеспечения на том основании, что – это несомненно, как снег каждой зимой и замерзание Невы – она приведет их к более важным игрокам, стоящим выше уровня обманутых детей. Он позвонил своей жене, сказал, чтобы она не ждала его на семейный ужин, который они устраивали каждый вечер, договорился об освобождении части тюремного блока. Он называл ее по имени, когда рассказывал о ней своим подчиненным. Он не упомянул ни о ее брате, ни о том, кто его нанял, ни о том, кто обеспечивал крышу, крышу, для этого главаря банды и гарант неприкосновенности которого находился этажом выше комнаты для брифингов, где майор проводил свою презентацию. Он использовал данное имя, потому что знал, что младшие, которых он отправлял в ночь, лучше реагировали, когда им было легче идентифицировать себя с целью. Он подчеркнул, что Екатерина – худая, изможденная, с бледным лицом, с упрямством, читающимся в ее сверкающих глазах, с растрепанными волосами - сама по себе не была важным противником, но была подобна пчеле, собирающей пыльцу, которая приведет их к королеве. Молодые мужчины и женщины, которые производили аресты, были патриотами, ненавидели своих жертв и боготворили великого человека, которого

показывали по телевизору каждый вечер, который вызывал у них гордость за свою Родину, который ни в чем не был виноват, который был окружен врагами, который понимал ценность их работы.

"Это будет полезный вечер – важные диссиденты и те, кто попирает законы нашего общества, будут взяты под стражу".

Основная фотография оставалась на экране.

Возможно, она и была симпатичной девушкой, но не прилагала к этому никаких усилий. Им всегда нравилось принимать в свои группы новеньких, чтобы удовлетворить аппетит стариков, которые их вели. Он был хорошо известен в Большом доме тем усердием, с которым выслеживал протестующих, зачинщиков анархии. В тот вечер за ней будут следить, и он был уверен, что ее мастерство в поиске "хвостов" будет ниже, чем у большинства тех, с кем она общалась. Хорошенькая девушка, глупая девушка, полезная девушка и, по мнению майора, интересная девушка.

Его сумка была упакована благодаря любезности Горничной и содержала одежду, подходящую для крайнего севера. Его жене позвонили на работу и сказали, что его не будет несколько дней; он напишет ей из аэропорта. Дафф возилась со своим собственным снаряжением, непромокаемыми брюками и сверхпрочным анораком, а также перцовыми баллончиками и светошумовыми гранатами, которые были запрещены на верхних этажах, но взяты из магазина в подвале. Горничная занялась оформлением документов, выясняя, какой багаж нужен и что будет перевозить Daff, а также титул, под которым они будут путешествовать. Копенгаген. Одного взмаха бровей Горничной, похожего на писк будильника, было достаточно, чтобы сказать Буту, что он должен убираться на территорию Большого Босса.

Дафф последовал за ним, волоча их сумки. Они поднялись на лифте.

Ему не нужно было в последний раз смотреть на карикатуру герцога на постере. У него все было ясно в голове. Он приноровился к расписанию дел, к тому, где он будет находиться и какой стадии достигнет его операция, и оно совпадало с расписанием Ватерлоо, битвы. Странно успокаивающе. Он знал так мало, а его разведывательные возможности были ограничены, и то, что будет, когда произойдет конфронтация, было за пределами его понимания. Он мог положить свои активы на землю и надеяться – или молиться. Как это было бы для герцога в тот же день. Никакого скрытого от него места для этой огромной вздымающейся, шаркающей, стонущей силы, которая была его врагом, и никакого агента на месте, который доставил бы к нему информацию быстрой цепью чистокровных лошадей. В темноте... Таким, каким был Бут.

В его руке были три страницы, напечатанные крупным шрифтом. Большой Босс не любил просматривать отчеты в электронном виде, ему нужна была бумага. Даффа задержали у внешней двери, он должен был остаться в коридоре. Его пропустили во внутренний кабинет. Бут не сел. В тот вечер у него была презентация. Это был Копенгаген, хорошее название, и его приняли, а на столе лежали краткие заметки, которые было легко усвоить. Жалоба, официально поданная Плимсоллом, была принята к сведению, отклонена, над ней безрадостно посмеялись, затем галстук на воротнике был ослаблен, руки сложены вместе, как в молитве, а локти с рукавами рубашки положены на стол.

– Я поддерживаю тебя, Бут, надеюсь, что так и должно быть.

‘ Я не мог поступить иначе. Это делает тебе честь.

- Хороший план, и все готово?

- Довольно солидный.

‘ И твой человек, огромное доверие, оказанное ему, Бутс. Оно того стоило?

‘ Первый класс. Скажу вам об одном факторе, который мне особенно понравился. Он не выбирает вишню. В этом нет сомнений. Не ищет оправданий. Мы хотим, чтобы это было сделано достаточно хорошо для него. Я очень уверен. Вы знаете цитату Берка? Конечно, знаете. Люди спокойно спят по ночам в своих постелях, потому что грубые люди готовы применить насилие к тем, кто хочет причинить нам вред. Я полагаю, что она имеет такой же вес, как библейский трактат.

‘? Визит “грубых людей” - веское обоснование того, что ты предлагаешь. С Богом, друг.

Бут покинул присутствие. Он чувствовал слабость, как будто мог споткнуться, но преодолел порог.

Он глубоко дышал, когда вернулся в свой кабинет, под любопытным взглядом Даффа. С ним все было в порядке? Да, с ним все было в порядке.

‘ На самом деле, очень хорошо. А теперь давайте поразим зверя.

Собрались мальчики. Считали себя "мальчиками" и не обращали внимания на их возраст.

Они прибыли в приграничный город Нарву ближе к вечеру. Сейчас, когда им было за сорок, это было бы своего рода воссоединение, когда считалось, что время остановилось, а уходящие годы игнорировались. ‘Как дела?’ ‘Дела идут хорошо, превосходно, дела идут хорошо’. Они бы солгали, и нехорошо. Что связывало их вместе, так это их деды, улица на побережье и предательство доверия, а также миссии, которая отправила их троих через защищенную границу на российскую территорию Калининграда. С тех пор жизнь не была хороша, и это было заметно.

Ходили слухи и то, что считалось разведданными, но оставалось недоказанным. Президент осудил обвинения как ‘вздор’. Мэр Калининградской области заявил, что претензии были ‘опасной шуткой’. В обвинениях и опасной шутке говорилось, что Россия разместила тактическое ядерное оружие в анклаве, зажатом между Польшей и Литвой, где базируется Балтийский флот. Предполагалось, что там не будут размещены ракеты малой дальности с ядерными боеголовками. Пентагон заявил, что они это сделали. Поляки, находившиеся на передовой, хотели знать, где они находятся, и послали трех человек, моряков торгового флота в качестве прикрытия, которые высадились в анклаве с дрейфующей рыбацкой лодки с "механическими проблемами" и высадились на песчаной косе, идущей на юг в сторону польской территории. Выбранная троица была расходным материалом, достойным отрицания и дешевым, и шел 2002 год. Они оставались в списках Польской службы, их больше не назначали, пока не пришло сообщение – безумное из-за нехватки времени – от той хорошенькой девушки из Лондона: той, с которой все, кто встречался с ней, хотели переспать. Три имени. Она казалась благодарной.

Тоомас добрался до Нарвы на мотоцикле, несмотря на мокрый снег и порывы ветра.

Много лет назад они побывали в русском городе, добрались до базы, где был пришвартован флот, и обошли ее. Выглядели они как трое парней с похмелья, бредущих в поисках свежего воздуха, который мог бы вывести из них алкоголь. Отправились вглубь страны, расквартировали небольшую территорию и искали дорожные заграждения или участки, обнесенные новой колючей проволокой, подошли к воротам казарм в направлении литовской границы, заявили, что заблудились и им нужны указания, и предположили, что в любом лагере, где хранятся ядерные боевые ракеты, будет усилена охрана, но не нашли его.

Мартин воспользовался поездом, одолжив деньги на проезд у соседа. Он обещал, ради жизни матери и всего этого дерьма, что у него есть возможность заработать и он вернет долг в течение двух недель.

Они хорошо начали в Калининграде. Держались в рамках ремесла, которому их научили, – ждали корабль, который должен был причалить через десять дней. Корабль шел под финским флагом; у них были его название и документация. Тоомас выпил водки и подрался. Мартину нравилась "невеста’ мафиози, преуспевающая на перевозке героина транзитом через Россию. Им показали ножи, и они побежали в ночь, бежали до тех пор, пока едва могли дышать и больше не слышали топота преследующих их ног. Кристьян проиграл большую часть выданных им наличных, пропущенных через кассу в казино на проспекте Мира, недалеко от памятника космонавтам. Они закончили плохо. Они пересекли сухопутную границу и оказались на территории Польши, пробежали через лес, использовали болторезы для заграждения и были бы свободны к тому времени, когда по проводам определили место их прорыва и прибыло ополчение с собаками, сигнальными ракетами и вертолетами. Бегство и преследование подтвердили правдивость их отчета: они были готовы рисковать, пройти лишний километр. У них были не расположенные стартовые площадки. Не определили тяжелый транспорт, необходимый для перевозки ракет. Мы смогли пересказать разговоры с русским солдатом, подвыпившим и нескромным, который был почти уверен, что видел их. Повторяющиеся сплетни, услышанные в баре, который посещали банды контрабандистов, о ночах, когда их груз задерживался из-за передвижений военных, которые нарушали обычные схемы и считались отправкой ‘крупного оборудования’. Случайно услышал в казино, как офицер говорил коллеге по флоту, что он отправится домой, в Иркутск, как только ‘мои малыши, маленькие, но с большим укусом, будут надежно спрятаны в своих новых домах’. Им сказали, что они хорошо поработали, поблагодарили, им заплатили, им не дали другой работы. Первые годы они оставались вместе, были близки. Устроился на работу в Гданьске, затем в Гамбурге и слонялся без дела по старым местам времен холодной войны, куда должны были приходить офицеры различных служб, подобно сутенерам, выслеживающим девушек, затем вернулся в Эстонию.

Кристьян покинул свою тихую, пустую квартиру, повернулся спиной к домовладельцу, требующему вернуть арендную плату, бросил через плечо, что полностью рассчитается к концу следующей недели, и распахнул дверь кафе, где они должны были встретиться.

Они ехали медленно, застряв в пробке, жертвы возвращения домой тысяч рабочих. Бут уехал. Они остановились у станции метро. Он быстро вышел с переднего пассажирского сиденья, фамильярно коснулся руки водителя и поблагодарил его, затем Дафф открыл багажник и отдал ему свою сумку. Он исчез в водовороте, войдя во двор вокзала, не оглянувшись, не попрощавшись, не подбодрив, даже не пожав плечами и не пробормотав: "Удачи, молодой человек’. Мерк оценил его манеру поведения.

- Увижу ли я его там перед прыжком?

‘ Не стоит так думать. Ты увидишь его, когда вернешься.

Дафф молчала, но листала листы бумаги, а иногда позволяла своим пальцам касаться тыльной стороны ладони Мерка, что было своего рода интимностью, и она использовала маленький фонарик, чтобы сфокусироваться на фрагменте текста или детали на аэрофотоснимке. Мерку нравилось, как ведет себя Бутс. Он бы с презрением отнесся к любой речи "братской банды" и никогда не подражал призыву своего отца, когда они боролись за выживание на Передовой оперативной базе. Был немногословен в лучшие времена и вообще без слов, когда их не требовалось. Он сидел почти молча. Он усвоил это достоинство, когда был маленьким. Он приехал на такси со своей матерью в дом своей бабушки. Его мать была ‘нездорова’, как ему сказали, и дом был продан после смерти его отца. Вся его одежда и то имущество, которое было у трехлетнего ребенка, лежало в маленьком чемодане. Передача произошла на тротуаре, быстрые объятия, быстрый поцелуй и слезы, такси отъехало, и мгновение спустя за ним закрылась входная дверь. О нем заботились, да. Любила, но не так, как он заметил. Три или четыре года спустя он услышал, что его мать назвали ‘глупой коровой’, и больше он никогда ее не видел и не искал. В детстве он умел молчать.

Они миновали гражданскую часть аэродрома и направились в военное крыло. Никаких проверок безопасности для них не было. Дафф повел ее через пустой терминал на взлетно-посадочную полосу, неся ее сумку и стальной ящик. У него было то, что она ему купила. Их обслуживала та же команда из кабины пилотов. Тонкогубая улыбка старшего пилота, ничего более. Они устроились на своих местах по обе стороны от прохода, и Мерк заметил, что бортпроводников на борту не было. Они пристегнули ремни, дверь кабины закрылась, свет погас, двигатели заработали, и они вырулили.

Она легонько постучала кулаком по коробке и сказала: ‘Хорошо, что они не знают, что здесь внутри, иначе у них случился бы коллективный припадок. Просто для вашего интереса я спросил Бута, выиграет ли план, который у нас есть. Его ответ: “Он этого не заслуживает, но он может, просто может выиграть”. Вот где мы находимся. О, и да, я отправила цветы.

От него не требовалось комментариев, поэтому он их и не дал. Boot вряд ли собирался использовать букву F для обозначения слова ‘fail’. Он не стал бы спорить с тем, что экипаж кабины пилотов с осторожностью отнесся бы к полету с действующим взрывным устройством в салоне, которое сработает через полчаса после нажатия встроенного выключателя. Там должен быть "Макаров ПМ" калибра 9 мм, два полных магазина и еще двадцать патронов, а эффективная дальность стрельбы - пятьдесят метров.

Он подумал, что она смотрела на него достаточно часто, пытаясь оценить, и, вероятно, потерпела неудачу в Зеленой зоне и в любом другом месте, где они встречались. Время полета составляло два с тремя четвертями часа. Мерк закрыл глаза и еще глубже вжался в сиденье, откинув его назад, приготовившись ко сну.

Глава 6

Они вырулили после жесткой посадки. Он проснулся от удара.

Он посмотрел через проход и увидел, что Дафф подпиливает ногти. Яркие фары высветили ряд припаркованных А10, истребителей танков, которые всегда вызывали восторг у наземных жителей, когда они пролетали над линией фронта к западу от Эрбиля, а затем снижались, чтобы поразить цели. После них были Тайфуны – Мерк разглядел символ люфтваффе на хвостах – а затем было здание, которое выглядело заброшенным. Мерк мало занимался историей, еще меньше политикой. Внезапно его лицо вытянулось, а губы, возможно, сжались. Наемному оружию не требовалось мелкой изощренности: зачем здесь были самолеты? Он плохо разбирался в стратегии ухода, не знал, когда наступит ‘когда-нибудь", и отступить будет невозможно. Самолеты, мимо которых они проехали, подруливая к паре припаркованных машин, не имели никакого значения для его миссии, только говорили ему, что он находится недалеко от линии фронта, близко, но не у нее. Вечер прошел с любопытной хореографией.

Он не стал помогать ей. Она пошла первой со своей сумкой и чемоданом со стальными стенками. Старший пилот открыл дверь кабины и включил механизм, опускающий трап. Мерк последовал за ней, чувствуя себя хорошо, отдохнувший. Пилот пристально посмотрел на него, и Мерку показалось, что ему не нравится выполнять работу шофера. Мерк не поблагодарил его и не улыбнулся в знак признательности за плавный полет над западной Прибалтикой и небольшим участком воздушного пространства Эстонии перед снижением на полосу Амари. Пилот также не предлагал Даффу помочь, он бы знал, что этот жест будет отклонен. Пилот, вероятно, задумался о важности невысокого телосложения парня лет тридцати, одетого сначала в грязную униформу, а теперь в повседневную одежду с Хай-стрит, без чванства, без орденов ‘героя войны’ и всего лишь с парой автомобилей в качестве встречающей стороны. Мог гадать до тех пор, пока не заболит голова, размышлять об этом всю дорогу домой, в Нортхолт. Мерк был уверен, что если бы он вернулся домой с бокалом шампанского в руке, или с запахом неудачи на лице, или в отделении неотложной помощи с медсестрой, держащей капельницу над раной, или в сумке в грузовом отсеке, он бы не летел на представительском самолете. Где бы ни был дом ... Перед сном Дафф рассказал ему об устройстве внутри стальной коробки.

Холодный ветер обжег его на верхней ступеньке лестницы. Он предположил, что шеренга истребителей танков и крыло быстрых реактивных самолетов были здесь не для циркового разворота. Для него также не было частью мюзик-холла пересечь международную границу, имея при себе устройство – вставленный детонатор – с простым спусковым крючком. В ноутбук было встроено взрывчатое вещество достаточного веса, высококачественное военное, произведенное в России и освобожденное в Сирии, чтобы нанести больше, чем косметический ущерб. Это было ограничено в знаниях. Дверь машины открылась. Мужчина вылез из машины, затем снова полез внутрь, чтобы затушить сигарету, и пошел вперед. Они сошли со ступенек, направляясь к нему, но Дафф замедлил шаг, и она снова оказалась рядом с ним, прижавшись губами к его уху: местные жители, сказала она ему, имеют такую же хорошую контрразведку, как и везде в Европе, и если бы они не заявили, то их бы засекли, изолировали, облапошили, изгнали. У нее была хорошая походка, она покачивала бедрами. Он услышал позади себя скрип поднимающихся ступенек, не оглянулся и не помахал рукой.

- Добро пожаловать в Эстонию, - мягко произнес мужчина.

-Благодарю вас.

-Хорошего полета.

- Восхитительный полет, - ответил Дафф.

Никаких рукопожатий. Только элементарные знаки внимания. Одна из машин была внедорожной BMW, а другая - бытовой Toyota универсал, покрытая грязью, темно-зеленого оттенка под слоем грязи и совершенно незапоминающаяся. На базе было тихо, наступила ночь. Они проехали мимо терминала, мастерских и ангаров, в которых тридцать лет назад размещались советские самолеты, их технический персонал и ремонтные мастерские. Мерку показалось, что Дафф была напряжена, как будто понимала, что действует выше своего уровня компетентности. Воспринял это небрежно, потому что там, откуда он родом – в любом Подразделении Пожарной охраны и направляясь на запад от Эрбиля, – половина парней и половина девушек были бы грубыми, почему они стали зависеть от него. Он надеялся, что хризантемы будут в стеклянной вазе у кровати. Ему передали бутылку воды, он отпил из нее маленькими глотками, потому что там, откуда он родом, вода была драгоценностью. Мокрый снег бил по ветровому стеклу, и дворники с трудом очищали его. Они подъехали к огороженному участку с хижиной, защищенной проволокой, их впустили. Он подумал, что это сработало хорошо, и то, о чем он просил, было на месте, и сказал об этом Даффу, за что был вознагражден приподнятой бровью, как будто его похвала была драгоценна.

Вместе они погрузили доску для кузова, сложенный компактный велосипед, который весил, по его прикидкам, чуть меньше пятнадцати килограммов, и пару упаковок надувных подлокотников. То, что он просил, было легче забрать здесь, чем заставлять ее гоняться за ними в Лондоне, когда часы бежали. Реальность расцвела. Не мог отступить, не пробормотать что- нибудь о том, что все это большая ошибка ... Следующим вечером он отправится через границу. Дафф положил ее руку ему на плечо, и он не убрал ее, а снаряжение было загружено на заднее сиденье "Тойоты", и Дафф поехал. Они вышли в ночь и последовали за полноприводной машиной, причем ехали быстро. Она сказала, что это займет два часа.

- Тебе нужно что-нибудь обсудить?

- Я так не думаю, по крайней мере, до того, как мы отправимся в путь.

Пальцы были на ее бедре, мяли джинсы.

Они, казалось, были удивлены, когда она выступила. Кэт сделала заявление: хотела участвовать, верила в культ протеста, требовала права шокировать власть. Она стояла перед всей компанией, а они курили и разглядывали ее, как домохозяйки разглядывают кусок мяса. Она выпятила грудь и вздернула подбородок, осудила ненасилие, язвительно осудила преступность силовиков, которые управляли правительством, не имея в виду ничего более альтруистичного, чем набивание карманов, новые виллы в лесу и грабеж государственной промышленности. Умоляла стать частью их и позволить внести свой вклад, была новообращенной в их анархию, хотела атаковать ... Легкая усмешка играла в уголках их ртов, как будто она была веселой и устраивала шоу. Она слишком скоро поняла, что они рассматривали ее как легкое развлечение, и это могло подлить масла в огонь. Ее еще больше завела решимость покуситься на власть государства, и она принялась перечислять истории болезни с прибитой гвоздями мошонкой, и голым мужчиной, обмотанным проволокой, и выставкой в музее, и картиной на мосту. К этому времени учительница игры на фортепиано, должно быть, выбросила в мусорное ведро ноты, оставленные Кэт, и проклинала бы ее за боль в суставах ее толстых пальцев, уже покрытых разноцветными синяками. Пути назад нет ... Карьера в группе self-destruct ... И когда она выплевывала свою преданность делу, она могла вспомнить первые пьянящие дни с группой, волнение и чувство прославления от того, что она оторвалась от общепринятых норм. Могла вспомнить арест и ночь в камере, холодный пот, когда она вскрыла конверт, подтверждающий, что в Консерватории для нее больше нет места, жеманную преданность ее брата, который был преступником. Послышался шепот и смешки, и ее пригласили пойти с ними. Два автобуса, затемненная улица в секторе Гражданка на севере города. Вверх по наружной пожарной лестнице и через наружную дверь в квартиру лидера на шестом этаже: высокий мужчина со щетиной на лице, сильными пальцами, шелковой рубашкой, завязанным узлом платком и свирепыми глазами.

Они сидели в кругу жестких стульев, мягких кресел и дивана, а на полу были разложены большие подушки. Он серьезно пожал ей руку, как будто это было необходимо для соблюдения формальностей, пристально посмотрел на нее, казалось, заглянул ей в глаза, и казалось неизбежным, что она сядет рядом с ним на диван. Это было шоу, его рука на ее бедре, и она напряглась и оттолкнула ее, но была проигнорирована. Они обсуждали – без ее участия – плакат, который нужно было расклеить по стенам автовокзала, железнодорожного вокзала, главного почтового отделения, туннелей метро. На плакатах, нарисованных и раскрашенных женщиной с серьезным лицом, в больших очках, с большой грудью и большим ртом, был изображен ряд веселых мясистых поросят, кормящихся из корыта. Они обсудили лозунг, который будет сопровождать это: ‘жадность’ и ‘обжорство". Остальные наблюдали за ней и за движением его руки. Это было предопределено. У нее не было друга, без семьи – кроме брата, который был вором, – и без цели. И у нее не было паспорта. Лидер, личность которого не установлена, возможно, поднял брови в сторону остальных, сделал с ними какой-то жест; если бы он это сделал, она бы этого не увидела. Она была напряжена. Хотела секса? Не хотела секса? Будет ли это трофеем? Они встали, собрали бумаги, рисунки для плакатов убрали в сумку, а женщина собрала стаканы, бутылки и пластиковые тарелки, с которых они ели, и направилась на кухню. Кэт услышала, как их вылили в раковину. Кэт попыталась встать и посмотреть, как они уходят, но хватка главаря была крепкой, а диван низким, и ей пришлось бы бороться, чтобы освободиться.

Дверь закрылась. Они остались одни.

В руке у него был пульт дистанционного управления. Щелкнул им. Музыка взорвалась. Джаз из Америки в исполнении негров. Если она не хотела его, не чувствовала чести быть принесенной в жертву для утоления похоти богов, то какая у нее была альтернатива? Одна рука на верхней части ее бедра, а другая блуждает, расстегивая пуговицы на поясе джинсов и задирая свитер, отыскивая новые пуговицы на блузке ... Они будут хихикать, направляясь к автобусной остановке и первому этапу возвращения в свой квартал. Она предполагала, что когда она перестанет быть свежей и непривычной, ее выбросят, а затем отдадут кому-нибудь другому, и, возможно, передадут по наследству, и, возможно ... Ее молния была расстегнута, и его рука ощупывала ее; другая взяла ее пальцы и направила их к нему. Во рту у него был вкус пива, а подмышки пахли застарелым потом, и она положила на него руку, и он застонал, и ... Дверь открылась, слетела с петель, пролетела половину комнаты, отскочила от подушек и была заблокирована стульями.

Ублюдок ... Он не отдернул руку, а оставил ее лежать там достаточно долго, чтобы они увидели, что происходит. Они смеялись. Мужчины и женщины из полиции, или ополчения, или ФСБ – какая, к черту, разница – смеялись. Она стянула свитер, застегнула молнию и ремень, и ее тело затряслось. На нем были наручники. Кэт была в наручниках, запястья заведены за спину, и они сильно давили на кожу. Они начали обыскивать квартиру.

Она не видела, что они нашли, если вообще что-нибудь нашли. Женщина забрала дизайн плаката и примечания к прилагаемому к нему слогану, а один из мужчин сложил карту города, на которой транспортные узлы были отмечены маркером. Главарь теперь игнорировал ее, но оспаривал законность ордера на обыск, оправдание своего ареста. Мужчины и женщины в форме не обращались к ней; казалось, она была игрушкой, не представляющей для них особого интереса. Ее повели вниз по главной внутренней лестнице, мимо каракулей граффити и мокрых следов в углах, где писали дети и бродяги, на вечерний воздух, и холод царапал ей лицо. Возможно, тогда, когда ее заталкивали вслед за ним в "мусоровоз", она осознала, в какие глубины погрузилась ее жизнь. Кэт наткнулась на полицейскую машину, и ее увезли.

"БМВ" остановился, чтобы заправиться.

Один из эстонцев сел рядом с Дафф, и она показала большим пальцем, что он должен ехать в большом автомобиле. Она сунула в руку Мерку сэндвич. Хороший английский от нового водителя. Сказал, что он из Кайцеполицеямета, КаПо, что он из города Нарва на границе и знает местность на дальнем берегу реки. Предполагалось, что ему знакома тамошняя местность, потому что он ходил по ней, и не один раз. Сказал, что занимался контрабандой сигарет и русской водки. Мерк съел свой бутерброд. Мокрый снег прошел, дорога была чистой и прямой, а придорожные фонари мигали, предупреждая о скоплении льда. Мерк прислушался.

‘Мне не разрешается узнавать что-либо о вашей деятельности, о том, с какими коллегами вы сотрудничаете, какова ваша цель и каковы ваши намерения, когда вы ее достигнете. Мы высоко ценим Six Service в Великобритании. Мы считаем Six Service ценным другом, но мы не проводим совместных операций. Мне поручено рассказать вам все, что я знаю о местности и мерах безопасности на противоположном берегу реки. У нас репутация успешных в наших операциях против русских, и это потому, что мы понимаем их культуру, их методы. Неприязнь между ними, население которых превышает сто миллионов, и нами, которых меньше двух миллионов, взаимна. Им нравится причинять нам боль, мы делаем все, что в наших силах, чтобы разозлить или обидеть их - поэтому, в определенных пределах, мы помогаем вам. Вы отправитесь в темноте через реку Нарва. Река высокая, с быстрым течением, опасным. На дальнем берегу - заросли тростника, а затем густой лес, слишком густой, чтобы дневной свет мог проникнуть внутрь. Вдоль реки стоят высокие сторожевые вышки: иногда занятые, иногда нет, в зависимости от того, какое состояние боевой готовности считается подходящим. Что-то произойдет, отвлекающий маневр. Смирись, пожалуйста, с тем, что если тебя схватят, от тебя отрекутся. Мы будем отрицать, что что-либо знаем о вас, и они будут говорить о провокации, и вам придется нелегко, нелегко, поверьте мне. Прямо на восток от Нарвы, через их приграничный город Ивангород, проходит шоссе E-Twenty, ведущее в Санкт-Петербург, до которого два часа езды на машине. Но вы едете не через пограничные пункты пропуска. Вы пересекаете их территорию дальше на север, и там первые десять километров пути чрезвычайно труднопроходимы. Это лес, болото, небольшие ручьи, озера с дождевой водой, очень мало тропинок, и они предназначены для добычи древесины. В болоте вы могли бы очень легко опуститься до колен, до пояса, почти до плеч, и вас могли бы никогда не найти. Это закрытая территория, и жители, очень немногие, должны иметь специальное разрешение на проживание, а посетители не допускаются. Зона безопасности патрулируется ополчением, вооруженными силами, находящимися в ведении Министерства внутренних дел. Такое патрулирование происходит бессистемно, и мы распознаем лишь несколько схем. Вам может повезти, и все они в постели; вам может не повезти, и командир высадил все свои силы на землю. На этой границе разгорается холодная война, и они очень серьезно относятся к своей границе: не для контрабандистов или преступников, а для наших людей, идущих другим путем. Они вооружены, будут стрелять на поражение и будут мужественно защищать свою Родину. Проехав эти десять километров, вы достигнете дороги, ведущей на север, которая ведет к побережью Балтийского моря, и там вы должны, без вариантов, ехать на юг до пересечения с шоссе Е-Двадцать. На этом главном маршруте вы должны встретиться с теми людьми, которые отвезут вас дальше в сторону Санкт–Петербурга - можно ли с уверенностью предположить, что этот город и есть ваш пункт назначения? Не волнуйся, мой друг, от тебя ответа не ждут. Еще через десять километров в сторону Санкт-Петербурга дорога ведет по мосту через другую широкую реку, Лугу, у города Кингисепп. Это трудная точка для вас. На вашем маленьком велосипеде ночью вы привлекли бы внимание, если бы вас уже не раздавил грузовик, а на мосту будет подозрительная охрана. Казармы находятся рядом с мостом, в дальнем конце, на проспекте Карла Маркса. Это начало запретной зоны, которая простирается до Ивангорода и реки Нарва. Нет другого моста, которым вы могли бы воспользоваться, если только не срежете далеко на юг, но это совсем другое путешествие. Я, конечно, не знаю, каким маршрутом вы надеетесь вернуться, но я надеюсь услышать, что вы в безопасности и ваша миссия увенчалась успехом. Удачи тебе, и пусть твой Бог путешествует с тобой".

Твердая рука сжала его запястье, а затем он освободился. Впереди показались огни кафе быстрого питания "драйв-ин". Его вернули в Дафф.

Они снова тронулись в путь, и на него накатили волны усталости. Его глаза закрылись, пришло что-то вроде умиротворения. Вспомнилось многое из его детства, из того, что сформировало его. Его учитель, мистер Дайер, свирепый и справедливый, сказал: ‘Что тебе нужно, Хокинс, так это структура. Обыденность, которая приходит от жизни по правилам. Убегать, куда бы ни завела тебя прихоть, просто недостаточно хорошо. Найди работу, требующую дисциплины, по профессии. Что я хочу сказать, Хокинс, так это то, что вам следует серьезно подумать – если они согласятся – о том, чтобы пойти в регулярную армию ... ’ Мистер Дайер, порядочный старик, мог все еще быть там или мог укрыться на своем участке; заботился о детях – не знал, что отец Мерка был уволен из рядов, был легендой "Держи оборону", был пионером и ушел слишком молодым. Он спал, казалось, ощущая комфорт подушки, и это был плавный бег с постоянной скоростью.

Никки была дома, одна. нечасто ее не было с ним; она сидела у радио, играющего хорошую музыку, и готовила ему ужин. Кэт заботилась о нем, ухаживала за ним, ходила для него за покупками и возила его, и, вероятно, презирала его. Он работал в промышленной зоне в районе Купчино, зарабатывал деньги для главаря банды. Заработал для себя большие деньги, которые были переведены на заблокированный в настоящее время счет в Швеции. Он был вором. Он воровал для себя, для банды, которая его наняла, и для ФСБ, с которой он часто работал по субподряду. Она ничего не знала.

Он включил телевизор, чтобы нарушить тишину в квартире. Президент был заметен на экране, инспектируя войска на маневрах недалеко от границы с Украиной, недалеко от Ростова-на-Дону, излучая уверенность и мощь. Никки порылся в холодильнике, разогрел суп, затем съел хлеб и немного сыра. Он не знал, как готовить, как стирать одежду, как оплачивать счета за коммунальные услуги. Президент выступил перед экипажами бронетанкового полка. Никки был освобожден от военной службы – офицер ФСБ, который был крышей главаря банды, должен был разобраться с документами. Он заерзал. Иногда Кэт готовила для него жареную свинину с картофелем в масле и темной капустой. В записке на столе говорилось, что ее не будет весь вечер, но когда она может вернуться, не сообщалось. Она была для него как опора, но он держал большую часть своей жизни в секрете от нее. Если бы он рассказал ей о счете в Стокгольме, она бы презрительно зарычала; если бы он рассказал ей об англичанине из одного из британских спецслужб, с которым он познакомился в гостиничном номере, она назвала бы его дураком; если бы он рассказал ей о свидании на автостоянке супермаркета, она назвала бы его сумасшедшим и, возможно, запустила бы в него посудой. Он должен был сказать ей, просто обязан.

Подготовка включала в себя первые шаги по внедрению вредоносного ПО в оборонного подрядчика, базирующегося в Великобритании, но имеющего дочерние компании на западе Соединенных Штатов и в ‘кремниевом вади’ к северу от Тель-Авива. В первоначальном брифинге перед совещанием в четверг по деталям говорилось о проникновении через черный ход, затем о внедрении вредоносного ПО, затем об использовании "руткита", который скрывал вирус, затем об извлечении материала . . . Никки думала, что главарь банды зачитал целевые области с листа бумаги, не понял ни слова из этого, был невежественным - но взял деньги.

Президент теперь находился на смотровой площадке и в бинокль наблюдал, как танки пересекают открытое пространство далеко перед ним, ведя непрерывный огонь. Танки, пикирующие над ними реактивные самолеты и шквал ракет малой дальности были бесполезны, оружием простаков. Он – и те ублюдки, которыми были Кровельщик, Крючконосый, Горилла и все остальные, – могли нанести больший ущерб, чем все оборудование, которое инспектировал президент, – остановили, а затем опрокинули его. В холодильнике больше нечего было есть, все печенье исчезло: это было вечером во вторник, когда она пошла за покупками и взяла у него кошелек, набитый деньгами. Он мог бы рассказать ей об этом в тот вечер.

Пришлось рассказать его сестре. Пришлось рассказать ей о счете в банке на набережной в шведской столице, на котором лежало около полумиллиона американских долларов и который был заблокирован. Пришлось рассказать ей о мягком на вид мужчине в очках, с редеющими волосами, похожем на старого школьного учителя из английских монохромных фильмов, который крепко сжимал его в кулаке и крутил. Пришлось рассказать ей о незнакомце, который подъедет к автостоянке супермаркета, рядом с автомагистралью А-118, после Е-20 с запада, недалеко от периметра аэропорта Пулково, и скажет ей, что он привезет с собой устройство, маленькое. Притворство стало бы вспышкой напряженности между их главарем банды и соседними конкурентами, которые контролировали торговлю в аэропортах, но также имели своих собственных сценаристов, которые с завистью искали спонсорства у государства. Пришлось сказать ей, что он улетит, но надеется восстановить ее паспорт и вскоре забрать ее оттуда. Со смотровой площадки президент аплодировал танкам вдалеке и демонстрации силы. Стоимость всего этого была выведена на экран – огромная, умопомрачительная.

Никки сомневалась, что президент понял бы мир, в котором жил хакер. Пришлось сказать Кэт, что он предатель, что его купили ... Картинка сменилась на боевые действия на востоке Украины и разрушения, нанесенные фашистской армией Киеву, и страдания, принесенные добропорядочным российским гражданам ... Возможно, он также рассказал бы ей о проявленном насилии, травле на своем рабочем месте. Ему нужно было многое ей рассказать. Никки больше не с кем было поделиться, кроме своей сестры. Он переключил канал. Показывали фильм о судьбе "национал-предателей", тех, кто предал свою Родину, шпионил или дезертировал, брал иностранные деньги. Переключился с этого канала ... Футбол, в грозу, из Москвы. Никки ненавидела футбол, ненавидела физические упражнения, но тишину ненавидела еще больше.

Он огляделся. На стене, под углом к потолку и рядом с окном, была плесень, темная и холодная. Линолеум под его ногами был потертым. Пол под раковиной, где прибор стоял криво, был заляпан водой из протечки трубы. У них не было никаких фотографий, кроме романтического вида на реку и конькобежцев, ни книжного шкафа, потому что никто не читал ... Это был ‘гребаный совет’ – он прокричал это, и могло быть лучше, но у нее не было подходящей работы, и ведро того, что попадалось ему, уходило на преподавателя фортепиано. Он закричал во весь голос, и проклятия отразились от стен и запечатанного окна.

Майор наблюдал через стекло, как ее привели в комнату для допросов.

Он бы признал, что от нее была польза. Хорошее применение. Все остальные, брошенные в фургоны, когда они вышли из черного хода блока, находились в камерах предварительного заключения и не представляли никакой ценности. Она – Екатерина – была важна для него.

Майор разбирался в культуре диссидентов, умел читать анархистов. Те, кто склонен возглавлять протесты, увеличивать вероятность нестабильности, с таким же успехом могли бы носить ярлык на своих лбах. Он мог идентифицировать тех, кто просто играл в культуру, членов группы, которые ничего не решали, распространяли листовки, обмазывали стены, придумывали номера на подпольных собраниях. В Большом Доме были те, кто видел, как его призвали из Минска, относились к нему с подозрением, сомневались в его приверженности работе в ФСБ. Затем были те, кто отметил прямой и безоговорочный отказ майора принять устоявшиеся в городе кланы мафии, посетить дачи более высокопоставленных офицеров, занять лучшие места в опере и балете, виллы для отдыха на берегу Черного моря. Оказалось, что они ошибались в своих страхах. Они сказали ему об этом прямо в лицо. Он не был одним из них, но пользовался их доверием. Заслужил это, потому что его преследование нарушителей спокойствия и агитаторов было отмечено острой дисциплиной и острым умом. Она была бы полезна, маленькая Екатерина, сидящая за столом, обхватив голову руками, пытающаяся не плакать, но ее плечи трясутся. Такая невежественная.

Привел ее сюда несколько месяцев назад и немного напугал, не сильно. Договорился, что ее отчислят с курса в Консерватории. Она больше не изучала музыку, ее охватила скука. Майор предполагал, что она еще глубже погрузится в образ жизни и общество группы диссидентов, и его предположение подтвердилось. Остальные в этой группе, пехотинцы, владели основами ремесла. Они передвигались с осторожностью, понимали процедуры полицейских групп наблюдения, за ними было трудно следить, и они питались рабочей силой. Екатерина не такая. Она не преуспела, когда они пересели на другой автобус, надев ярко-желтую куртку с капюшоном, которая хорошо выделялась при свете уличных фонарей. Они взяли бы ее с собой, чтобы снискать расположение известного лидера. Они называли цель Юристом; у него не было ни экзаменационных пропусков, ни дипломов, ни университетских степеней в области юриспруденции, но он всегда защищал себя в суде и у него хватало ума выставлять идиотами прокуроров, нанятых против него. он. В течение двух лет он находился в подполье, и популярность лозунгов на стенах и листовок в общественных местах росла как гриб. Позже он поговорит с Адвокатом, будет отстаивать в суде меру пресечения в виде заключения под стражу, добиваться значительного срока тюремного заключения. Он перекинул ремень сумки через плечо и повернулся спиной к окну.

У майора вошло в привычку, что, как только он возвращался вечером домой, он шел в ванную и мыл руки до тех пор, пока от усилия у него не перехватывало дыхание. Его рабочее место было грязным, покрытым коркой грязи, и в той части здания, где проводились допросы, могли водиться крысы. Конечно, там были тараканы – дежурный по охране по выходным устраивал с ними гонки и делал на них ставки, – и канализация редко работала, хотя здание было не старым, не таким, как Лубянка в Москве, и не таким, как Следственный изолятор № 1 в его родном Минске. Она бы поняла, одна, если бы не молчаливый охранник у двери, что ее положение было серьезным и – как говорилось в протоколах ареста – она подверглась дальнейшему унижению от того, что ее почти раздели для секса, когда ее взяли. Он пошел по коридору. За еще двумя запертыми дверями находилась секция тюремного блока, где содержались остальные, и он услышал крики, требования освободить, предоставить доступ к адвокатам. На другом этаже под наблюдением находился Адвокат, ожидая его внимания.

После окончания университета в столице Беларуси майор провел всю свою сознательную жизнь, работая в подобных местах. Запах коридора вызывал у него отвращение; он был создан для того, чтобы сломить храбрецов. Майор с трудом сглотнул, подошел к двери, его впустили. Он сел напротив нее. Он достал из сумки ее паспорт и положил перед ней, на расстоянии вытянутой руки, красную обложку с золотыми буквами и символом короны и орла. Она уставилась на него. Он увидел набухшие мешки у нее под глазами, макияж вокруг них затвердел от потоков ее слез. Он не заметил в ней ни капли борьбы. Майор холодно улыбнулся, выражая неодобрение и разочарование, а не враждебность – что повысило бы ее статус – и, протянув руку вперед, открыл паспорт и показал ей страницу с ее именем, реквизитами и фотографией. Она подала заявление на получение этого документа всего за несколько недель до своего ареста и конфискации и, возможно, отправилась в летний лагерь в сельской местности Финляндии или на концерт в курортном городке Швеции. Он бросил его в свою сумку. Он встал, сказал ей, что увидится с ней на следующий день или послезавтра, сказал, что ей будет разрешен один телефонный звонок продолжительностью в две минуты утром, и пожелал ей спокойной ночи.

Майор возвращался домой, садился со своей женой после того, как отмывался от тюремного блока, и рассказывал о ее дне, и дне своего сына, и о завтрашней погоде, и о ценах на уличном рынке, и, возможно, вместе просматривал праздничную брошюру. У него были большие планы на Екатерину, но они подождут следующего дня.

– Я полагаю, вы поддерживаете – по сути - террористический акт?

- Да, у меня есть поддержка, поддержка оттуда, где это важно.

Бут пил слабый джин, а его шведский хозяин без особого энтузиазма потягивал безалкогольное пиво. Бута встретили у трапа самолета и отвезли в Стокгольм, а бар находился через дорогу от его отеля. Улица снаружи вела к открытой площади, где был задержан агент по имени Никки.

"Они хулиганы и умеют причинять боль и замешательство, но я думаю, что они плохо справляются с этим сами".

- Им причитается боль и замешательство.

‘ Какой аргумент вам понадобился, чтобы заручиться “поддержкой”? Неуместный вопрос?

Лишь изредка Бут позволял себе в компании сухой и невеселый смешок. Такой момент. Он говорил об отрицании и определенности атрибуции. Говорил о клановой войне внутри мафиозных группировок Санкт-Петербурга и о возможности серьезных неприятностей среди старших офицеров ФСБ, которые контролировали такие группы и наживались на них.

‘ Легче, чем я думал. Немного предсказуемого колебания, вопрос о том, не слишком ли быстро я вел. По правде говоря, я сказал своему начальнику то, что он хотел услышать, всегда в лучшем виде.

Говорил об испорченных отношениях, вызванных убийством гражданина Великобритании в Лондоне путем отравления, убийством другого человека, который был беженцем и получил убежище, говорил о лжи и искажениях, связанных с интервенцией в Украину.

‘ Они жалуются, как из чертова крана капает вода, на новую холодную войну и тратят свои ограниченные деньги на строительство основных боевых танков, выплевывая с заводских площадок истребители нового поколения. У них столько же – а может быть, и больше – агентов, разгуливающих по нашим улицам, как и в темные дни полвека назад, которым поручено красть информацию и финансировать своих соратников, хакеров, с помощью махинаций, связанных с кражей кредитных карт. Да, резкий удар по берцовой кости следует наносить ботинком ’Веллингтон" с твердым носком. Еще один смешок.

Швед сказал: ‘У нас нет желания вступать в конфронтацию, поэтому они оскорбляют нас. Их подводные лодки постоянно ныряют в наши территориальные воды. Они провели имитацию ядерной атаки над самим Стокгольмом, при дневном свете. Мы наводнены их шпионами ... и мы напуганы. Возможно, я также немного напуган тем, чего ты надеешься достичь, дорогой друг.

Хотите еще выпить? Нет, ни один из них не хотел этого. Смог ли Бутс развлечься на следующий день? Да. Хозяин оставил его. Глупый разговор, но неизбежный, и оба разразились небольшими тирадами. Необходимо каким-то образом оправдать то, что он сделал, и то, что швед помог ему сделать. Он пересек темную улицу, направляясь к старому и дорогому отелю, поднялся по лестнице мимо старых гравюр со шведскими моряками, прошел в свой номер, закрыл за собой дверь. ... и задумался. Транспортировался сам. Был на муниципальном кладбище в пригороде Брюсселя. Темное, промозглое место, сильно затененное вечнозеленой листвой, с небольшим количеством солнечного света и обильным дождем: единственный британский мемориал, посвященный битве. Он сам ездил туда на большинство выходных, когда ездил в Бельгию, возможно, на такси от вокзала, возможно, на автобусе. Огромная мрачная работа из потемневшей от времени бронзы, которую венчала крупная женщина в ниспадающих одеждах, гарантирующих скромность, и держащая трезубец с длинной рукоятью. Под ней была давка из павших пехотинцев, тяжело раненных лошадей, брошенных винтовок и умирающих львов. По графику, который он себе представил, все закончится в течение 100 часов, и тогда – из-за ярких молодых людей, хлынувших в бельгийский город, – 17 000 будут убиты и ранены, а медицинский персонал, сопровождающий армию, будет перегружен. Пища для размышлений, но командир не мог позволить себе отказаться от действий из-за предсказания того, сколько человек будет потеряно. Обычно он находил время, чтобы зайти в затхлый, заваленный листьями склеп внизу и, встав перед камнями в память о нескольких погибших, представлял их: капитана Уильяма Стозерта, 3-го Королевского пехотного полка, или сержант-майора Эдварда Коттона из 7-го гусарского полка, и многих других. Он разделся, приготовился лечь в постель ... Он безоговорочно верил, и Оливер Комптон вдолбил это в голову, что перспектива потерь не должна отпугивать военного человека – или куратора агентов, – если конечная цель стоила затраченных усилий.

- Все в порядке?

Она вздрогнула. Он бесшумно подошел к двери, обнаружил, что она приоткрыта, увидел горящий свет и осторожно открыл ее. Она повернулась к нему, Директору – Большому Боссу, – удивленная, что он все еще в здании.

‘ Думаю, да, сэр. Ничего противоположного не слышал.

‘Он прислал мне хорошую статью, я хорошо прочитал. Простая и прямолинейная – с ней трудно спорить".

‘ Работа талантливых молодых людей. То, что привлекает Ботинка. И его план хорош, сэр.

Большой Босс посмотрел мимо нее, но дверь во внутренний кабинет была закрыта. Возможно, он ожидал увидеть плакат с карикатурой "Герцог и сапог", золотые шпоры и шляпу с пером или, возможно, набор зубов Ватерлоо, но ему отказали. Горничная знала его как изолированную фигуру, получившую слишком высокое повышение, чтобы иметь доступ к полевым операциям, без сомнения, жаждущую ‘понюхать картечи" или мучительной неопределенности, связанной с безопасным ожиданием возвращения агента за границей. У нее самой была раскладушка, которую она могла соорудить и скоро соорудит, и дальше по коридору были туалеты и душевые, и у нее был комплект ночной одежды и халат в шкафу за письменным столом, а его не было, и Даффа тоже, и соседка кормила попугая. Он не выказывал никаких признаков того, что собирается уходить. Она подумала, не хочет ли он кофе из автомата или приготовленный для него сэндвич.

‘ Они отправляются из Нарвы. Не знаю этого места. Для меня это просто название на карте.

Не волнуйся. Интересный городок. Удачный интерфейс. До реки, один автомобильный мост и постоянные трения с большим соседом. Датчане построили там крепость восемь веков назад, а русская построила ее сто лет спустя. Два опорных пункта на расстоянии пушечного выстрела друг от друга. Масштабное сражение Второй мировой войны и серия высадок морского десанта, когда Красная Армия оттеснила страны Оси назад. В 1944 году на небольшой линии фронта погибло пятьсот пятьдесят тысяч человек, в основном в разгар зимы, и более трех четвертей из них были русскими. Город был стерт с лица земли авиацией и артиллерией, но удерживался в течение шести месяцев. Большая часть обороны велась эстонскими частями, перешедшими на сторону немцев, а также голландскими и норвежскими добровольцами. Интересно, что эстонцы с запада страны считали своим долгом сражаться бок о бок с дивизиями СС, задерживая Советы достаточно долго, чтобы тысячи их семей смогли перебраться через Балтику в Швецию. Восстановленный после войны, и десятки советских граждан были призваны работать на урановых рудниках. Нарва выглядит как любой другой незначительный российский городок, уродливый, с несколькими историческими зданиями, бесконечными многоквартирными домами. Девять из десяти говорят только по-русски и поэтому не интегрированы в эстонскую культуру. На фоне тигриной экономики страны это захолустье и место стариков. Молодежь, говорящая по-русски, уехала за границу. Высокий уровень алкоголизма и наркотической зависимости. Здесь находится крупное российское консульство, там будет значительное присутствие ФСБ, а граница проходит по центру реки. Это депрессивное и беспомощное сообщество, но оно находится в лучшем положении, чем город-побратим Ивангород. Река была непреодолимым препятствием, и до сих пор является им, и нашему мальчику придется пересекать ее дважды. Дополнительные услуги будут предоставляться на машине, “серые” паспорта означают, что им не нужны визы для въезда в Россию. Утренняя поездка из Нарвы в Санкт-Петербург, это очень близко. Действительно, довольно захватывающе – мост, река, нейтральная полоса, сторожевые вышки и запретная зона, точка старта, где важна личная безопасность. Вот где будет Бутс, когда будет готов, и где сейчас Дафф - и наш мальчик ... Сомневаюсь, что они будут хорошо питаться, шансов на это мало. Я могу еще чем-нибудь помочь, сэр?

Он покачал головой. Казалось, ему не хотелось уходить. Довольно симпатичный мужчина, волевое лицо, но печальное.

Он сказал: ‘Мы должны были что-то предпринять ... Не смотреть на черную сторону, но если дела пойдут хорошо, понимаете, что я имею в виду? Не сработает по плану... Если он не выберется, если...

Горничная решительно перебила его. ‘ У нас есть что–нибудь на месте - что-нибудь для подтекания, что-нибудь изо рта? Конечно, есть. Обо всем позаботились. Завтра вечером он войдет в реку для первого перехода. Я уверен, что все пройдет хорошо. Самолет первого класса, сэр.

Большой Босс бросил ее. ‘Все в порядке’? Все было собрано в кратчайшие сроки. Она подумала, что там будет очень холодно, уличное освещение будет недостаточным, а улицы почти пустыми. Она порылась в бумагах на своем столе, пока не нашла фотографию: рабочая форма, сигарета в уголке рта, коротко подстриженные волосы, щетина на щеках и точеный подбородок. Она задержалась на нем ... Оставшись одна, без присмотра, горничная коснулась пальцами висевшего у нее на шее распятия – большую часть времени спрятанного, потому что оно считалось религиозным символом, который мог оскорбить других сотрудников, отличающихся этнической принадлежностью, – крепко сжала его и тихо произнесла слова, которые считала важными.

Они въехали в город, выехали на главную трассу E-20 из Таллина, а затем свернули направо на улицу Александра Пушкина, и Мерк увидел затемненные окна бара "Олд Траффорд", а также нескольких ребят на скамейке, которые, возможно, были близки к переохлаждению, и они направились к большой церкви с большой башней. Примерно четверть часа назад Мерк проснулся после крепкого и комфортного сна – его голова, казалось, нашла подушку – и он понял, что его голова лежала у нее на плече, возможно, была ниже, а под ухом было мягко. Приближающийся свет фар машины высветил ему веселую складку в уголках ее рта, и она ухмыльнулась, подняла брови, убрала руку с руля и потянулась пальцами, чтобы ущипнуть его за подбородок, затем убрала руку и положила ее обратно на руль. Впереди была улица под названием Игорь Гравоф, и Дафф развернул "БМВ" и припарковался.

Они выгрузили все из машины: сначала коробку в стальном корпусе, затем свои сумки, и, наконец, цикл складывания и доску. Оштукатуренное здание цвета охры было двухэтажным, с одной узкой дверью, и у крыльца стояли лужи воды. Канализация воняла, и вода капала из желоба над головой. Она сказала, что они направо, на первом этаже, что это собственность КаПо. Они вошли внутрь. Она не стала включать свет, но пробралась в темноте, наткнулась на низкий столик, выругалась и добралась до окна. Мерк увидел за плечом Даффа вспышку зажигалки. Одна из тех версий Zippo, которые идут в комплекте со старомодными пачками Marlboro, которые курили солдаты, копы и пожарные команды. Ее пламя осветило салон BMW изнутри. Были видны лица пассажиров. Они были припаркованы под деревом, с подветренной стороны другого квартала, примерно в семидесяти пяти метрах от нас.

Дафф подошла ближе, обняла его так, что ее губы оказались у его уха, и прошептала: ‘Мы трахнем их на всю катушку... Через некоторое время. Поройся в моей сумке, и ты найдешь немного еды, молока, чая в пакетиках. Это ненадолго.

Было предсказуемо, что местная служба безопасности захочет держать их в поле зрения. Предсказуемо также, что они должны быть свободными агентами и не сообщать о деталях своих передвижений и разговоров, просто использовать КАПО в качестве посредников. Она пересекла комнату и прошла по коридору в затемненную кухню. Он услышал, как она дернула засов на окне, что-то хрустнуло и отодвинулось, и она снова выругалась. Она бы забралась на подоконник, но врывающийся ветер был ледяным, и он вздрогнул, услышав, как ее ноги приземлились и окно захлопнулось. Он включил свет на потолке. Две спальни. Он выбрал одну, оставил ее сумку в другой.

Мерк сел в кресло и стал ждать. В его автотрейдере была особенность Mercedes-AMG 63, купе, стоимостью 125 000 фунтов стерлингов. В нем говорилось, что у него "мускулистые характеристики" и "вызывающий привыкание характер", и говорилось, что он участвовал в ‘сильнейшей схватке’ со своим конкурентом Audi. Он не знал, сколько ему заплатят за то, что он отправится на окраину Санкт-Петербурга с переодетым пальто и ноутбуком, начиненным высококачественной взрывчаткой. Должен был верить, что его не обманут, что он не мог представить, что будет торговаться. Не знал, были ли проданы все акции банка в Сток-Погесе, насколько легко было бы собрать деньги на эту модель Mercedes. Он видел, как она сидит рядом с ним, ветер развевает ее темные волосы, когда он мчится по проселочным дорогам Бакингемшира и дальше в Оксфордшир, или, может быть, на север по автостраде до самого Уорика. Он мог бы убрать хмурость с ее лба и сопротивление из ее глаз, мог бы заставить ее смягчиться, и если бы струя подняла ее футболку, то он мог бы увидеть сморщенный шрам, аккуратно зашитый. Это было то, о чем он мечтал.

‘ Черт возьми. Это то, на что я подписалась. - Слова застряли у Дафф в горле.

Она повернулась к ним. Весело заговорила по-русски с хорошим акцентом. ‘Рада видеть вас, мальчики. Спасибо, что приехали вовремя.

Один спал, положив голову на скрещенные руки на столике кафе, а другой повернулся к ней и проявил интерес, мгновенно прервав разговор с девушкой за другим столиком – как будто Daff был лучшим предложением. Третий играл в карточную игру против самого себя. Кроме оружия и разбросанных карт, стол был заставлен пустыми бутылками и двумя полными пепельницами. Двоих из них она узнала по фотографиям, предоставленным ей польским агентством, старым, но достаточно актуальным. Они могли ждать два часа и напиться настолько, что опустошили свои кошельки. Они бы проклинали ее опоздание и гадали, придет ли она вообще, не было ли обещание легких денег выдумкой. Ее приветствовали глаза с пятнами, большие от подозрения.

- Пойдемте, ребята, прогуляемся немного.

На улице холодно, пронизывающе и морозно. Она взяла себя в руки, использовала старую пословицу: никогда не объясняй и не извиняйся, которая досталась Даффу в наследство от Олли Комптона. Она указала на дверь. Владелец бара топтался рядом с ними, отошел от кассы в поисках оплаты. Они встали, и девушка за соседним столиком теперь была "вчерашней", карты были убраны и рассованы по карманам, а третий парень провел рукой по глазам, и они нащупали бумажники и мелочь. Дафф пристально посмотрел на хозяйку, и он бы признал ее авторитет, и он сделал знак пальцами, сколько евро они должны. Чертовски хорошая попытка, мой старый приятель. Она достала пачку банкнот из заднего кармана джинсов, отделила пару, половину от того, что он просил, оставила их на прилавке, и вышла за дверь, а они последовали за ней – немного спотыкаясь, с застенчивым видом. Сказала себе, что в данных обстоятельствах, при имеющемся времени, они были лучшими из доступных. Попыталась поверить в это. Она покачала бедрами и подумала, что это могло бы их заинтересовать. Ее волосы развевались в ночном воздухе, и она слышала, как они топают ногами, приближаясь к ней. Перед ними была обзорная площадка. Три столетия назад это была позиция пушечной батареи. Двое детей сидели на скамейке; возможно, пришли туда, чтобы сделать укол или проглотить какие–нибудь таблетки, и она сказала им – на хорошем русском - убираться восвояси: они поспешили прочь.

Она работала в компании, базирующейся в Сан-Паулу, Бразилия, которая занималась безопасностью в Интернете. Они сопровождали ирландца и доставляли его в Санкт-Петербург, где он встречался с осведомителем, а затем возвращали его на территорию Эстонии. Их пассажира заберут на стоянке на шоссе Е-20, в двух километрах от перекрестка между основным маршрутом и второстепенной дорогой 41К-109, ведущей на север, в районе Первого Мая. В Нарве можно было бы взять напрокат машину, способную перевозить пять человек. На дальней стороне взяли бы набор номерных знаков и заменили бы их на арендованной машине.

Их работа заключалась в вождении, использовании специальных средств, которые позволили бы выявить слежку. Они должны были говорить по-русски на дорожных контрольно-пропускных пунктах. Ирландец будет путешествовать с соответствующим паспортом дублинского образца вместе с действующей визой для въезда через Ивангород с уже проставленным штампом. Они должны были применять ограниченную силу, необходимую для прорыва блокады, но не могли носить огнестрельное оружие. Они должны были следовать инструкциям ирландца, без колебаний и споров. Они поняли? Переходите мост завтра, в среду. Эту ночь поспите в машине, вдали от дороги. Сбор в четверг утром, поездка в Санкт-Петербург. Вопросы?

С обзорной площадки Дафф смотрела в пустоту. Река далеко под ней плавно изгибалась и исчезала ниже по течению во тьме. На дальней стороне, ярко освещенное, находилось казино. Боковые улочки, застроенные небольшими домиками, вели прочь от воды; они были тускло освещены и выглядели не более чем дорожками, по которым никто не двигался. Нарвский замок был освещен прожекторами, но освещена была лишь небольшая часть Ивангородской крепости. Автомобильный мост, перекинутый через водораздел, казался пустынным, пока она не заметила неуклюжий лесовоз, тащивший прицеп со сложенными подпорками для ям. В свете его фар она увидела разбредающихся пешеходов, идущих по пешеходной дорожке моста и покидающих контрольно-пропускной пункт на российской стороне моста, заметила опущенный шлагбаум и мужчин в форме. Дафф думал, что это точка столкновения двух миров, тектонических плит, где великие силы либо терпели друг друга и оставались порознь, либо сталкивались. Она дала каждому из них пачку денег, индивидуальные акции. Затем передала Мартину, который выглядел самым безопасным, подставку для арендованной машины. Каждый из них, по ее настоянию, подписал квитанцию на получение наличных. Вопросы?

Нет. Вопросов нет? Нет. Никаких проблем? Нет.

Она поверила им ... поверила всему этому чертову делу. И Мерк поверит ей. Она отвернулась, наморщив лоб. Они – Мартин, Тоомас и Кристьян - были на ее страже. Она ушла, не обращая внимания на то, что ее задница виляла, а бедра покачивались. В первый раз и к концу дня она поняла, что такое Копенгаген, куда он направляется и какой риск это несет. Она пригнула голову и быстро зашагала.

Всегда в последнюю очередь Игорь и Марика выходили наружу и проверяли двери сарая. Они уже легли спать, но это было их обычным делом - завести будильник, встать, завернуться в одеяла, пройти через парадную дверь и направиться в сарай. Они сделали это в разгар лета, когда кусались комары, а так далеко на севере было светло. Делала это в разгар зимы, шел ли дождь, град или снег, даже если температура была на много градусов ниже нуля. Он едва мог видеть, а она едва могла ходить. Он нес штормовой фонарь, и она направляла его, но ее главной задачей было принести растительные обрезки для животных и горсть зерна для домашней птицы. Если уже выпадал снег и прогнозировалось еще выпадение – а их предупреждал Петр, лесничий, – тогда они приводили животных в дом и позволяли им топтаться и кудахтать поближе к огню, а некоторые ползали по их кровати. Игорь шел с большой осторожностью, потому что всего неделю назад он споткнулся, приземлился на фонарь и обжегся, и Марике стоило больших усилий поднять его на ноги. Без другого ни один из них не справился бы с этим ночным ритуалом, и если бы они не ушли, то ни один из них не уснул бы из-за беспокойства о зверях и птицах. У него был ключ от висячего замка на цепочке, и он с трудом открыл дверь сарая. Чудесный прием, который удовлетворил их обоих: коровы, овцы, свиньи и куры суетились вокруг них, а собаки преследовали их от камина в доме и остались у двери сарая, тихо рыча. На границе луча света была распределена еда. Теперь животные будут вести себя тихо всю ночь, чувствовать себя в безопасности, как и Игорь и Марика. Висячий замок был заперт, хороший и прочный, который Петр купил в Ивангороде. Они вернулись по своим следам, пробираясь по стоячей воде, и сырость с поймы пробирала их до костей под одеялами, и они плескались в лужах дождевой воды, которые не могли просочиться в пропитанную влагой землю. Они вернулись в постель. Они делили эту постель с тех пор, как были подростками, и их родители были убиты воюющими армиями – немецкой или советской, – и сначала это было ради тепла, а потом из-за нежности, которую ни тот, ни другой не признавали. Напоследок, прежде чем выключить свет, он убедился, что его дробовик заряжен. В их жизни не было ничего нового, как и в течение многих лет. Вскоре, в темноте и когда погода ухудшится, они уснут.

Она вернулась через окно на кухню.

Он заварил себе чай из одного пакетика, вымыл кружку холодной водой и оставил ее перевернутой на сушилке, а она ее отодвинула. Он разбился об пол. Она сердито хрюкнула. Мерк лежал на кровати и с полдюжины раз перечитал страницу о Mercedes coupé. Если бы она хотела что-то сказать, она бы это сказала, он не чувствовал необходимости подсказывать.

Она пожала плечами, поморщилась. - Думаю, все прошло нормально.

-Хорошо.

‘ Встретился с ребятами. Сказал им, что от меня требуется ... Надеялся, что ты спишь.

-Был, почти, но не совсем.

‘ Могу я кое-что сказать? Возможно, не то, что ты хочешь услышать. Можно? Меня всегда учили плеваться, а не разливать по бутылкам. Это не делает меня успешным политически".

Он сел, положив журнал на колени. Он был укрыт одеялами, в комнате было холодно, влажная постель, казалось, прилипла к нему. Он знал, что ему нужно выспаться, и он не будет спать еще, возможно, три ночи, а худшими решениями на копыте были те, которые принимались, когда наваливалась усталость ... Стоять и сражаться на высоте 425 за сохранение Передовой оперативной базы на стратегическом участке было неразумно, особенно когда они были, возможно, в пятнадцати минутах от гибели. Мерк не ответил ей, в этом не было необходимости, она сказала бы ему то, что он не хотел бы слышать.

- Вот что я должен тебе сказать ... Парни. Мерк, прости. Я выбрал их и нашел, а самое главное, я нанял их. Это все, что у нас есть. Они засранцы. Вежливее было бы назвать их “незавершенными работами”, но у нас нет на это времени. Один был зол, другой пытался перекинуть ногу через стол, третий был ... Вот где мы находимся.

- Спасибо. Обычно я призываю людей быть откровенными. Спасибо.

"У нас никогда не было Херефорда или Пула, это не вариант".

"Когда, если что–то пойдет не так, я займусь этим вопросом - не раньше".

— Я догоню их утром и...

"Когда наступает время стресса, люди склонны вести себя по-другому".

Он перевернулся, лег на бок лицом к стене, где старая бумага облупилась и где изображение вздыбленного льва на фоне стены замка на заднем плане было коричневым и сморщенным от конденсата. Она подошла к двери и выключила свет, и он услышал, как она зашагала по соседству, взялась за свою сумку – должно быть, вытаскивала оттуда ночную рубашку. Он думал о реке, о ее ширине, о лесу за ней и о пользе складного велосипеда. В голове у него крутились подсчеты, а также проблема спуска доски на воду и удержания ее на плаву, и направления ее так, чтобы она не унесла его вниз по течению, где у него не было причин находиться. Обеспокоенная также тем, какую диверсию она могла бы устроить КаПо. Беспокоился, потому что земля на дальнем берегу реки была скрыта под кронами вечнозеленых сосен, и там были зимние озера и болота, где его ботинки засасывало под воду, и у него был налобный фонарик, который отбрасывал луч на пару метров перед собой, и он полагался на компас, и ... Он слышал ее босые шаги, скользящие по полу. Одеяла за спиной Мерк были откинуты, кровать прогнулась под ее весом. Она сползла вниз, затем натянула одеяло так, чтобы их плечи были прикрыты. Ее рука обхватила его, прижала к себе, прижимая спиной к своему животу. Она была теплой и дарила ему утешение.

‘ С тобой все будет в порядке, Мерк. Уверен в этом. Все, что тебе нужно, это немного чертового сна.

Прошло много времени с тех пор, как он был с женщиной. Девушка из ООН – не уверен, была ли она из Румынии или Болгарии, или, возможно, из Молдовы, и после вечеринки в Эрбиле, на которую его взяли Брэд и Роб. Нехороший крик, но Огневое подразделение проводило свою первую ночь после боя в траншеях на передовой в нескольких километрах к югу от высоты 425, взорвался минометный снаряд, были жертвы и ... Ему должно было быть все равно, он был Наемником. Девушка из ООН плохо говорила по-английски, но тамошние парни сказали, что она была проверенной тачкой. Это был последний раз, и он не засиделся с ней допоздна, а утром пошел в оружейный склад, достал оружие и был призван обратно в строй. Тепло было хорошее... Ни в реке, ни в лесу тепла не будет.

‘ У меня нервный срыв, Мерк, жалкий. Ты часто боишься – куда идешь и что делаешь – боишься?

Ничего не сказал. Не лгал и не хвастался, а старался не давать себе времени испугаться. В должностные обязанности наемника не входило выходить из себя, отступать.

‘Мой шеф, Бут, фанат Ватерлоо. У него есть цитата из Веллингтона, которую он любит приводить в исполнение: “Единственное, чего я боюсь, - это страха”. Я полагаю, что страх заразителен, и с ним нужно бороться".

Позволив ей прижаться к нему, Мерк попытался уснуть. Никогда бы не признался, что боится. Это зацепило его, разъело изнутри – и он бросит "когда-нибудь", но не завтра.

Глава 7

Она ушла, а там, где она была, было холодно.

Мерк отправился на поиски горячей воды и работающего душа. Он умылся, но не побрился. Нашла чайные пакетики и булочку, которую оставила в холодильнике с урчащим мотором.

Он выглянул в окно: пасмурное утро, в котором использовалось множество оттенков серого – земля, где дети измучили траву играми, футбольное поле, превратившееся в болото, жилые дома на другой стороне открытого пространства, высокое здание церкви, а затем небо. Там, откуда Мерк приехал, отрабатывая свое жалованье, было бы яркое солнце, и оно выглянуло бы из-за высоты 425 и отбросило бы тень их флага, темную колышущуюся фигуру среди мотков проволоки, где были установлены мины . . . Новые мужчины и женщины из Огневого подразделения были бы в траншее, а солнечный свет падал бы вниз по склону, чтобы согреть тела, которые были на проволоке и недалеко от того места, где были установлены мины для личного состава. Другие тени, должно быть, бродили по полю, тени стервятников, которые кружили над головой, и собирались в термальных источниках, прежде чем нырнуть, чтобы перекусить.

Он увидел старика, уговаривающего собаку испражниться, чтобы они оба могли вернуться в дом. Увидел бесформенных старух, закутанных в тяжелые пальто, сжимающих в руках свои сумки с покупками и передвигающихся осторожно, боясь поскользнуться, и нескольких детей, которые, должно быть, прогуляли школу. "БМВ" отъехал от церкви, и на его место затормозила другая машина той же марки и того же цвета, немного серого цвета, освещенного огоньком сигарет.

Он оделся, во вчерашнюю одежду, которую купил для него Дафф.

Он был, хотя и не сказал бы этого, благодарен ей за то, что она легла к нему в постель, прижалась к его спине, разделила тепло своего тела. Той ночью Мерк спал лучше, чем мог припомнить. Возможно, прошли дни, недели, а он не пошевелился, не поцеловал ее, а она его. Лучше таблеток - достойный и естественный сон.

В комнатах было холодно; радиаторы пищали, но выделяли мало тепла. Не помогло и то, что она оставила кухонное окно приоткрытым, а сломанную руку аккуратно положила на пол под раковиной. Он не слышал, как она умывалась... Мерк делил с ней что- то вроде жизни. Когда она разделась до бикини в кафе у бассейна в Зеленой зоне, вокруг нее были парни: дипломаты, сотрудники УВКБ ООН и младшие офицеры, занимавшиеся связью. Подробнее о Кабуле: в отеле "Парк Палас" ее преследовали, делали предложения, и он видел, как пьяные дрались за право сесть рядом с ней. Поощрения не последовало. Как и он сам, двое в своем роде, живущие жизнью, которая не зависела от других. Он умылся, оделся и поел, а она была на работе. Он оценил ее честность по качеству новобранцев. Мерка это не касалось. Он рассчитывал воспитать целеустремленность в людях-неудачниках, которые потеряли волю или взяли деньги, но потом решили отступить.

Ужасный день. Бреконы в юго-восточном Уэльсе были продуваемыми ветрами и открытыми, без укрытия, когда оно было необходимо зимой, или тени, когда летнее солнце обжигало бедолаг, совершавших марш-броски с тяжелыми бергенами. нечасто пионеры участвовали в оценке пригодности десантников. В тот день был диктант нового командира для его подразделения. Восемь из них стартовали. Шестеро из них продвигаются вперед. Ноябрь, и на них обрушивается мокрый снег. Мерк шел сзади, потому что он держался рядом с литтл Троттером, который был толстым, невысоким, с маленькими глазками за большими очками, посмешищем для солдата на передовой. Один сержант лидировал, а другой, должно быть, потерял их из-за короткого перерыва, и для Мерка было бы разумно развернуться и помочь Троттеру вернуться к линии старта, потому что парень был неспособен двигаться вперед с весом Бергена на спине. До конечной точки оставалось около девяти миль, и пройдено было всего две с половиной мили, а мокрый снег был достаточно сильным, чтобы стереть следы, оставленные теми, кто шел впереди. Сержантам следовало контролировать группу, держать их вместе. Они пришли на рассвете. Мерк нес свой собственный "Берген" и "Троттер" и поддержал падающего солдата, а на месте встречи осталась одна машина, и сержант Арбатнот был там со своим термосом и сигаретами. Начали ли они поиски? Они этого не делали. Почему бы и нет? Потому что сержант Арбатнот в своей мудрости решил, что если беспомощный Троттер будет с рядовым Хокинсом, то он пройдет, и о нем позаботятся. Они поехали обратно в лагерь, и сержант посадил его впереди, а Троттер ткнулся в спину вместе с Бергенами, и сказал: ‘Не сомневайся, ты приведешь его обратно ... Я наблюдаю за тобой и понимаю твой язык, не смог бы дать тебе лучшего совета, чем тот, который ты уже знаешь. Друзья, товарищи, товарищи по несчастью и нытики в подразделении – самая важная опора, за которую вы можете ухватиться, не офицеры, держитесь от них подальше. Держитесь поближе к своим товарищам. Хороший совет. Троттер уехал через неделю, и кто-то сказал, что он учился на каменщика в Хартлпуле. Мерк и после этого не задержался надолго, ушел в погоне за большими деньгами от работы на частного военного подрядчика и новыми впечатлениями – и никто из тех, кого он когда-либо встречал, не слышал о его отце Хокинсе "Держи оборону".

Он не беспокоился о мальчиках, не считал ли Дафф их бесполезными и дерьмовыми. Он сел в кресло и проверил свое снаряжение, вплоть до прочности шнурков на ботинках; разобрал "Глок Макаров", почистил его, вытряхнул и перезарядил магазины, затем снова собрал пистолет и начал проверять аэрофотоснимки, которые они принесли. Он считал план разумным, насколько это возможно. Его осуществление было возможным. Установить контакт – разгрузить устройство – установить его на место – подождать, пока контакт не вернется к нему, бежать со всех ног – все на борту, и мальчики делают все необходимое, чтобы перемахнуть через блоки, если они уже были наверху, и быстро направиться к границе – и высадиться возле моста – делает свое дело, перебирается через реку во второй раз . . . . все возможно.

Дафф винила себя, не могла направить свой гнев ни на что другое. Они были ее наемниками, она нашла их, завербовала.

Горничная выяснила для нее стоимость арендованной машины в нарвской фирме - обычный универсал Nissan, без излишеств. Она знала арендную ставку, и Мартин передал ей документы из гаража, и Тоомас бросил на нее вызывающий взгляд, а Кристьян ухмыльнулся. Они взяли сорокапроцентную скидку. Она проглотила это. У них уже были ее деньги, они могли выйти из машины, оставить ее на улице, вставив ключи в замок зажигания, и уйти. Иди быстро, иди прямо и никогда не оглядывайся назад, и она была просто той сукой, которая снабдила их пивным коктейлем, который продержит их на плаву целый месяц. Она подумала, как бы Бут справился с мошенничеством, и решила, что он бы ничего не предпринял. Они ждали ее реакции.

Она тихо сказала: ‘Хороший крик, ребята, умный, который приносит несколько евро в карман ... Я всегда говорю всем, с кем работаю, чтобы они помнили кое-что очень простое: у нас длинные руки, у нашей компании в Сан-Паулу много друзей ... а с длинными руками приходит долгая память. Большинство людей, с которыми я работаю, понимают это, и быстро.

Она улыбнулась. Улыбка Бутса, если бы он ее произнес, была бы холодной и вызвала бы дрожь у любого, кому она была адресована. Ее улыбка была теплее. Она вернула квитанцию, затем они достали карту, и она показала место стоянки на главной дороге, окаймленной лесом. Одна из инструкторов в Форте на побережье, когда она была новобранцем и еще до того, как ее направили в Зеленую зону, сказала: "Никогда не лги тому, кто тебе доверяет. Никогда не доверяй тому, кто тебе лжет.’Потом рассмеялся и объяснил, что речь идет об односторонних отношениях. Агент мог солгать агенту, но если агент солгал агенту, то ему, ей, никогда не будут доверять. Они солгали, заработали несколько евро. Один был художником-декоратором, когда мог найти работу. Один носил имитацию средневековых доспехов, чтобы туристы могли делать с ним селфи. Один был грузчиком в главном супермаркете города, и деньги, которые им платили, были дерьмовыми. Она доверяла им настолько, что отвечала за безопасность Мерка. Они могли проехать по шоссе Е-20 и добраться до квартала у Кингиспиллского моста, и могли притвориться, что пошли отлить, и могли попросить огонька у громилы из ополчения, прошептать ему на ухо, могли задуть "Мерс" ... Она была в смятении.

Он не проснулся, когда она выскользнула из постели, бесшумно оделась, пошла и нашла мальчиков. Судя по признакам, было выпито еще пива, но она почти не спала. В дыхании Мерка чувствовался ровный ритм, своего рода умиротворение. Дафф гордилась собой за то, что могла помочь ему отдохнуть. Теперь страх был связан с доверием ... Она пристально вгляделась в лица каждого из них и узнала, где были родинки, и более слабые подбородки, и зубы, пожелтевшие от никотина, и бегающие взгляды. Видел мало гордости и еще меньше доверия. Они могли, все или по одному, донести на него и надеяться спасти свои шкуры или, может быть, надеяться на более выгодный день выплаты жалованья.

Она снова проинструктировала их. Иногда они зевали, или почесывались, или ковырялись в каком-нибудь месте, а иногда слушали. Она рассказала, каким было прикрытие для их визита, и была точна в обязанностях вести машину и разговаривать, и подчеркнула пункт о том, чтобы не привлекать внимания. Бут могла бы завоевать их уважение, но она этого не сделала. Мартин откровенно пытался встретиться с ней взглядом, и она с удовольствием выколола бы ему глаза. Но она улыбнулась и сказала им, когда увидит их снова и где, и вернулась, чтобы разбудить Мерка.

Разрешен один звонок, разрешено две минуты. Плохая линия. Голос у нее был хриплый, далекий и отчаянный.

Он представил себе телефон на стене коридора и услышал крики на заднем плане и мужские вопли – что делает наркоманка, когда ее удерживают от колотья, – и она сказала, где она и кто ее удерживает, и что ей еще не предъявлено обвинение, она не подвергалась допросу, и ... вероятно, ее время истекло, и звонок был прерван. Он сел и подождал ее. Никки всегда так делала, если задерживалась допоздна. Он выпил кофе, чтобы не заснуть, не смог и заснул за кухонным столом. Проснулся бы, пошел в комнату Кэт и пошутил бы с ней, какой тихой она была по возвращении, не разбудив его . . . но кровать была пуста. Насколько он знал, у нее не было парня. Он вернулся на кухню, подождал, пока в коридоре за дверью квартиры раздадутся ее шаги ... Услышал, как пожилая женщина из сигаретного киоска на набережной вышла, унося с собой свой надрывный кашель. Две девушки с другой стороны коридора, которые жили со своими родителями и работали в отеле "Пушка Инн" на канале Мойка, подошли следующими и громко рассмеялись; если бы они увидели его, то проигнорировали бы, оценили бы его ниже своего внимания и не знали, что он стоит около 450 000 долларов. И еще был мужчина, который водил троллейбус, но у него была отдельная квартира с двумя спальнями, потому что его племянник занимал хорошую должность на таможне в аэропорту. Здание оживало, но он ее не слышал. Сделал сейчас. Тихий голос, пытающийся скрыть от него страх, отрывисто произносит предложения. Он попытался вспомнить, что она говорила, где ее держали: под арестом, но не допрашивали и не предъявляли обвинений.

Никки плеснула водой ему в лицо.

Он схватил свое пальто, шарф, куртку с капюшоном и сумку с ноутбуком. Он захлопнул за собой дверь, сбежал вниз по лестнице и вышел в серое утро с острым и блестящим льдом на тротуаре. Он обнаружил ее машину, незаконно припаркованную в запретной зоне за пределами квартала, которую следовало освободить для мусоровозов. Большую часть времени она возила его; лишь изредка ему приходилось ездить на автобусе или троллейбусе. Он направился в противоположном направлении к Большому Дому, где в подвале здания находился тюремный блок, куда не проникал естественный свет . . . Он ненавидел их. Ненавидел мир вокруг себя. Ненавидел мужчин, женщин и детей на своей лестнице, на своем этаже и предаст их. Все те, кто игнорировал его, злословил о нем, должны были быть преданы. Он ничего не сказал своей сестре, и если ее не освободят, то она так и останется в этих камерах, со шлюхами, ворами и диссидентами. Из-за предательства на следующий день ему пришлось освободить ее.

Он толкнул специальную дверь. Прошел мимо охранников у ворот и внутри ограждения по периметру, проскочил мимо двух тяжелых салонов с шоферами и телохранителями, невысокими из-за веса бронированных панелей, помахал своим удостоверением, и им было слишком скучно гнаться за ним. Не стал стучать в дубовые панели. Никки открыла дверь, когда секретарша попыталась преградить ему путь. Он оттолкнул ее локтем. Его поношенные кроссовки глубоко утонули в ворсистом ковре. Пахло крепким кофе и маленькими сигарами. На столе горел приглушенный светильник, и на краю его орбиты отражался отблеск позолоченного ствола автомата Калашникова, установленного на стене, символа бывшего отступления ветерана через границу и из Афганистана. В рамке рядом со штурмовой винтовкой была мишень из концентрических кругов, нарисованных на видном месте лица тогдашнего врага, члена племени, и испещренных грубыми отверстиями там, где его пробили пули. На дальней стене висела обнаженная натура в позолоченной рамке, вызывающая, волосатая и незаконченная, и наверху ходили слухи, что женщина, в то время его жена, "подружилась" с художником, пока сидела, и ходили слухи, что художник мертв, потерялся на эстакаде или под брусчаткой площади в одном из восточных секторов города. Сейф был открыт, и на виду были папки и толстые пачки долларов, евро и рублей, и ... Охрана стояла у двери и за его спиной.

Главарь банды сидел за своим столом, без обуви, и ноги в хороших носках балансировали на его поверхности. Напротив, на кожаном диване, восседала пузатая фигура в штатском костюме: полковник, крыша главаря банды. Это мог быть день, когда были произведены платежи, или возможность поговорить о задачах хактивистов на встрече, которая состоится через тридцать часов или меньше. Он был для них предателем. Если бы они знали об этом, оба изувечили бы его, использовали охотничий нож, или электроды, или зажженные сигареты, или щипцы, чтобы взять кусочек кожи и начать сдирать кожицу, или плоскогубцы для его ногтей ... Ни один мужчина не выказал ни удивления при его появлении, ни раздражения, ни интереса, а охране и секретарше в приемной махнули рукой, чтобы они ушли, и дверь закрылась. Его не пригласили выступить, встретили молчанием.

Слова вырвались сами собой. - Я - лучшее, что у вас есть. Я приношу больше денег, больше награды, чем кто-либо другой. Я выше Кровельщика, Крючконосого, Гориллы и всех остальных, кого вы используете. Я доставляю. У меня есть мозги, и я использую их, а вы преуспеваете в моей работе. Кое-что взамен того, как я обогатил тебя. Моя сестра - все для меня, вся моя семья. Талантлива, музыкантша, к тому же глупа . . . Связалась с бандой отморозков-диссидентов. Она без ума от них. Ее зовут Кэт, Екатерина, она была арестована прошлой ночью. Ей не предъявлено обвинение, она находится под стражей, ее еще не допрашивали. Я прошу вмешательства. Она в доме ФСБ. Пожалуйста . . . Я прошу об этом, пожалуйста . . . пожалуйста – потому что вы цените меня и мою работу - используйте влияние . . . Я хочу, чтобы она была в нашем доме. Я делаю то, о чем меня просят, я выполняю каждое поручение, которое мне дают . . . Она - маленькая частичка идиотской организации, не представляющая угрозы для государства . . . пожалуйста. . . Спасибо.

Со слезами на глазах Никки развернулся на каблуках, почтительно склонил голову, вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь. Охранники злобно наблюдали за ним, словно ожидая приказа ударить его по лицу, но ничего подобного не последовало. Перекинув сумку с ноутбуком через плечо, он поднялся по лестнице, чтобы идти на работу ... И почувствовал пульсирующее возбуждение от масштаба своего обмана и от того, что он имел над ними власть и собирался с ними сделать. Предательство было бы таким сладким, но только после того, как его сестра будет освобождена, и после того, как он расскажет ей о встрече на парковке супермаркета дальше на запад по шоссе.

Там был туалет, но он был забит. Рядом с унитазом стояло ведро, которым пользовалась Кэт. Она сидела на матрасе, прижав колени к груди. Она накинула на плечи два выданных одеяла.

Никто не пришел, кроме охранницы, полной женщины в накрахмаленной униформе и с лицом, не выражающим ни сочувствия, ни презрения, которая несла маленький металлический поднос. На нем стояла пластиковая миска с густой кашей, кашей, приготовленной из пшена или ячменя, разведенных в кипяченой воде, а также хлеб и вода в бутылках. Охранник не заговорил с ней, поставил поднос и повернулся к ней спиной. Неправильно, вода не в бутылках, вода из-под крана, налитая в использованную бутылку, и в ней привкус хлорки. От хлорки исходил запах дезинфицирующего средства вокруг бачка унитаза и по бокам ведра. Она сидела и думала.

В первый раз, когда Кэт провела ночь в камере, она предполагала, что новость о ее аресте быстро распространится среди ее группы и других, кто был ее товарищами или имел другие связи. Она даже полагала, что у главного входа в Большой Дом должно было быть скопление людей, и она напряглась – безуспешно – чтобы услышать звуки протестного скандирования, и представила реакцию, подобную той, что была при задержании Pussy Riot или при аресте Навального или Немцова. Иллюзия, какой было ее честолюбивое желание играть на пианино в концертных залах ... Она хотела протестовать, бороться, не хотела мобильного, никаких расспросов, никакого внимания и одного слабого телефонного звонка. Она не знала, почему ее брат казался далеким от нее, считал свою работу нечестной, нанимался, как гостиничная проститутка, курва, шлюха. Она умоляла его о помощи, как когда-то просила денег на оплату своих уроков игры на фортепиано. Она съела одну ложку каши и выпила немного воды.

За дверью ее камеры раздавались голоса, команды и слезливые крики, а также плеск шланга, как будто пол камеры чистили. Черт возьми, это была ее страна. Ей следовало разрешить протестовать против коррупции, против преступной наживы, против того, что иностранные СМИ называют клептократией. Фильмы по телевизору показывали гламурный центр Санкт-Петербурга и модные магазины на главных улицах, не транслировали изображения квартала, где она жила, наркоманов и пьяниц, бродяг ... Имела право протестовать, но сидела в камере, и никто не пришел выслушать ее жалобы. Может, на день, а может, и на неделю. Она встала, покачиваясь на носках. Втянула в себя зловонный воздух и закричала во весь голос.

‘Идите сюда, ублюдки, свиньи, идите сюда – выпустите меня из этой гребаной камеры. У меня есть права. Больше прав, чем у воров, которых вы поддерживаете. Посмотри, не все ли мне равно. Вы просто крепостные, вы не мыслите, вы невежественны и лишены разума, вы дерьмо – и вы делаете то, что вам говорит царь. Глупцы, трусы... "

У Кэт перехватило дыхание. Она остановилась, легкие опустели, она обвисла и, казалось, услышала эхо своего голоса, затихающего в коридорах тюремного блока. Что она знала: ее не услышали бы ни на одном из восьми этажей здания над ней. Ее не услышали бы на улице снаружи, где шесть полос движения бороздили просторы. Последним жестом было поднять металлический поднос с пластиковой миской, металлической ложкой и наполненной бутылкой, высоко поднять его и швырнуть в дверь, услышав легкий удар и дребезжание подноса о бетон.

Никто не пришел. Никто не кричал на нее и не требовал тишины. Никто не вызвал ее на допрос, даже не потрудился отодвинуть глазок и осмотреть ее. Небольшой момент хрупкого веселья для Кэт: они могли бы обвинить ее по статье 319 в оскорблении представителя власти. Можно было бы запереть ее за это, но, похоже, никому не было до этого дела.

Брызнули слезы. Кэт стояла на четвереньках на полу, ставя миску, бутылку и ложку обратно на поднос и пальцами подбирая разбрызганную овсянку, и знала, что потерпела поражение. Это не заняло много часов, и стыд охватил ее, и она ничего не могла с собой поделать.

‘ Это мелочь, Даник. Неважная просьба, но я ее выполняю.

В кабинет майора пришел полковник в хорошем костюме, обтягивающем солидный живот, и от него пахло сигарой. Через два дня встречи не было назначено, но старший офицер появился в дверях, улыбнулся и спросил, удобно ли ему уделить несколько минут майору.

‘ Я еще не допрашивал ее. Она - второстепенная часть сложного расследования.

Они относились к нему настороженно, все старшие офицеры с верхнего этажа. Он не приходил на их вечеринки, не получал маленьких конвертов, не находил убежища в лесах вокруг города, не был другом – но на расстоянии его любили, и он заслужил уважение.

- Я говорю тебе совершенно откровенно, Даник, что в интересах государства она должна быть освобождена.

- Она была связана с известным анархистом, тоже арестованным.

"Скоро закончу, Даник, освобождение ... У нее есть брат".

‘ Я знаю о ее брате. Не член диссидентского движения, работает на преступный синдикат. Вне зоны моей ответственности.

‘ Внутри меня, Даник. У брата сомнительные связи... Но он также является экспертом по сбору информации, важной для национальной безопасности.

‘ Национальная безопасность? У меня есть письменная гарантия?

‘ Проект с участием нас и ГРУ. Достаточно, да?

- Обвинение не предъявлено, полное освобождение?

‘ Всего лишь окно, достаточное, чтобы успокоить брата ... Мне не нужно объяснять тебе, Даник, что сейчас серьезные времена для нации, и мы окружены врагами, и мы должны оставаться бдительными, сильными ... Мы участвуем в гонке за технологиями, и этот мальчик способен в том, что он делает. Я предвижу, что вы меня не разочаруете.

И милая улыбка. Они не наступали ему на ноги. Речь шла о крыше. Зданию нужна крыша, чтобы защитить его внутренние помещения от непогоды. Преступной группировке нужна была крыша, чтобы оградить свою деятельность от внимания правоохранительных органов. Все просто. Крышей была крыша. У женщины, которая держит киоск, должна быть крыша, которая гарантировала бы, что ее киоск не будет взорван соперницей. У этого мужчины тоже должна быть крыша, чтобы гарантировать, что на его территорию не вторгнутся. Мог быть более мощный преступный заговор, мог быть офицер полиции среднего звена, или ополчения, или ФСБ в Большом Доме. Это продолжалось высоко, далеко в облаках. Этот офицер, полковник, должен был стать крышей для главаря банды, который нанял брата Екатерины, Никки. Выше по служебной лестнице, глубже в облаках, был бы высокопоставленный лидер клана и бригадир сил безопасности, а затем человек, который управлял предприятиями в целом секторе города вместе с генералом – и политиком . , , Крыши достались великим государственным зданиям, и была получена добыча, и для различных людей существовал иммунитет от судебного преследования. Майор принял реальность, когда она посмотрела ему в лицо. Он подмигнул, словно сообщнику.

- У меня есть к ней предложение, но к утру она освободится.

– Спасибо, Даник, хороший компромисс.

Полковник направлялся к выходу.

У моего коллеги есть вилла недалеко от Сочи. Я уверен, что на Пасху она будет свободна. Это могло бы заинтересовать вас с Джулией. Это было бы очень удобно.

Майор мрачно улыбнулся. Он не зависел от взяток, покачал головой.

Когда полковник входил в дверь, майору показалось, что он услышал, как он пробормотал: "Напыщенный маленький придурок" или что-то в этом роде. Но у него были планы на девушку, и он поделился бы ими с ней, и наблюдал бы, как она корчится, как привязанная змея.

- Тебе есть куда пойти, чем заняться?

Четкий ответ от нее. - Да, слышал.

"Иди туда, сделай это".

Мерк хотел, чтобы она ушла. Никаких любезностей, просто инструкция. Он выскользнул из машины, не взглянул на нее, не помахал рукой и пошел дальше по узкой тропинке, которая могла быть проложена летом участниками пикника или рыбаками. Он услышал, как отъехала ее машина. Она дважды возила его по дороге на север от Нарвы, мимо большого кладбища и до спа-курорта на балтийском побережье, где река впадала в море. Снова спустился к городу и дважды останавливался, чтобы осмотреть этот участок берега реки, затем сел обратно в машину, не дав никаких объяснений относительно того, что он увидел, удовлетворительных или нет, и они поехали дальше. Каждый раз, когда он хотел, чтобы она остановилась, он щелкал пальцем по приборной панели перед собой. Это была широкая, прямая дорога, идущая вдоль реки, и на ней было мало машин ... Он подумал, что машина КаПо махнула на них рукой или не потрудилась продолжить наблюдение. Он нашел место среди деревьев, где среди высоких прямых сосен было кладбище, усыпанное пластиковыми цветами, а рядом с ним находился мемориал русским, погибшим при "освобождении" Эстонии: больше, чем в натуральную величину, на нем был изображен сильный молодой человек в тяжелой шинели, а рядом с ним полнолицая женщина, которую призвали бы на фронт, и они погибли бы вместе. Ниже по течению был еще один мемориал Красной Армии, с большим количеством пластика и ярко-красными цветами и венками. Она начала говорить о битве, потерях, но он шикнул на нее, не желая разговаривать. Мерк знал о сражениях и потерях, и дополнительные сведения о них ему не помогли бы. Они подошли к свежевыкрашенному русскому боевому танку Т-34, стоящему высоко на бетонном постаменте. На башенке ярко горела звезда, символ Красной Армии, и было еще больше цветов, свежих. Рядом с остовом тридцатитонного танка проходила тропинка, по которой он прошел.

Она вернется ближе к вечеру с набором. Больше ничего согласовывать не нужно. Это было не в стиле Мерка - обсуждать то, что он мог бы сделать, искать подтверждения или критики. Никогда такого не было ... Как в "Таймс" на ирландском маршруте, когда на борту был гражданский VIP-персона, который чуть не испортил себе штаны от нервов, и Мерк – смехотворно молодой, чтобы принимать такие решения о жизни дипломата или эксперта–строителя, - казалось, нюхал воздух и либо решал поехать, либо что они отложат поездку на час в другой раз. Ребята, которые были с ним, верили в ценность его интуиции ... Однажды, из-за того, что другая команда не прислушалась к его беспокойству, была начата перестрелка, и в бронированный салон попала пуля из РПГ: все погибли. Директор проиграл. Легенда Наемницы улучшилась. Она ушла. Он был один. Шел небольшой дождь. Температура была на три или четыре градуса выше нуля, когда он вошел в воду под покровом темноты. Мерк присел на корточки.

У него было маленькое монокуляр, достаточно аккуратное, чтобы поместиться на ладони, и он сканировал с его помощью реку, изучая ее жизнь. Прошел час, потом другой.

На дальней стороне воды, метрах в 300, по его прикидкам, был пограничный знак в зеленую и красную полоску. Чуть ниже был тростниковый заросли, густые и сквозь них было шумно пробираться. Выше по течению от указателя находилась высокая смотровая площадка – он видел с полдюжины таких во время разведывательных поездок вверх и вниз по дороге. Между маркером и стальными столбами, поддерживающими платформу, был овраг, где река впадала в заросли тростника и разделяла их, и там ловила рыбу цапля с серым оперением. Цапля была спокойна и нашла многообещающее место для кормежки; каждые несколько минут ее голова опускалась и поднималась, в клюве появлялись скользящие очертания, затем опытный изгиб горла: Мерк мог бы поклясться, что видел выпуклость, спускающуюся по шее. Цапля сказала ему, что на дальней стороне нет тропы, по которой шел пеший патруль, не говоря уже о джипе.

Монокуляр показал ему певчих птиц на дальнем берегу. Они занимали небольшой участок берега, который он мог видеть в просвете между камышами. Искали червей или личинок, им нужно было хорошенько подкрепиться до того, как выпадет снег и лишит их пищи, но они бы в панике улетели, если бы патруль был поблизости.

Прибыл и улетел катер под российским флагом. Двое на борту, и на них подняли бы крик, если бы их увидел офицер, потому что они ловили приманку на короткую удочку, охотились за щукой или сомом и держались поближе к своему берегу, не проявляли бдительности, но держали оружие за спиной.

Проходили часы, и в его бедрах нарастала скованность. Далеко за полдень, и свет начал меркнуть. В пяти метрах от Мерка свирепый зверь с клыками. Дикий кабан, который был бы гордостью и радостью охотника, если бы его подстрелили. Не достигли бы таких размеров по воле природы, полагались бы на хитрость, подозрительность и редкие шансы. Дело дошло до воды. Он бы перешел дорогу сзади, прислушиваясь к приближению автомобиля. Он пил. Мерк подумал, что ему хотелось бы не затхлой дождевой воды из лужи, а свежести реки. Он не выдал бы себя, если бы с обеих сторон было движение.

Время утекало. У него скрутило живот, и ему было холодно, вокруг барабанил дождь. Он ощущал темноту и густоту леса за сторожевой башней и пытался представить, каково это будет под навесом, сколько там болот. На карте были показаны старые дренажные канавы, которые сейчас затоплены. У него была поляна, на которую он должен был направиться, а затем тропа, по которой нужно было идти.

Маленький олененок на цыпочках пробрался сквозь стаю певчих птиц и подобрался поближе к цапле, но не потревожил ее. Мерк задавался вопросом, присоединится ли к нему еще кто-нибудь, или это было одинокое существо. У цапли было бы зрение и восприимчивость, а олень был бы наделен лучшим слухом ... И день клонился к закату, и часы пролетали незаметно, и становилось все светлее. Рыболовы проплывали мимо на маленькой лодке, и за ними внимательно наблюдали цапля и олень, но кабан давно исчез.

Он смотрел на воду. Течение было сильным и быстрым; он видел, как уносило обломки, и поэтому мог оценить его скорость. Он прикинул, как далеко вниз по берегу ему нужно было находиться, выше по течению от небольшого просвета в камышах, где обитали цапля и олень, а также певчие птицы. Ему помог небольшой навигационный буй, который оторвался от швартовы и проплыл мимо него. Это было лучшее место для него, и он многому научился. Но Мерк все еще не был уверен, как его доска справится на воде с таким весом, который он должен нести. Стена леса за камышами не выдавала никаких секретов, и это будет непросто.

Он был счастлив побыть один, всегда был и, возможно, всегда будет. На его лице появилась медленная улыбка, и он на мгновение представил себе вазу с цветами. Потом утки низко пролетели над водой, перекликаясь друг с другом, и наступили сумерки. Дождь усилился.

Туристом был Бут. Свет угасал, и служители, подражая пастушьим собакам, собрали последних посетителей и отправили их на улицу. Бут вежливо отклонил предположения о том, что закрытие неизбежно, и будет оставаться до победного конца.

Он пристально посмотрел на громаду зверя, памятник, как он размышлял, чрезмерному высокомерию. Он посетил дворец и сменил караул, но не знал, наблюдал ли за сыном своего коллеги на плацу. Сел на паром и побывал в музее военного корабля, самого грандиозного в мире в том виде, в каком он существовал в тот августовский день 390 лет назад, и всего в 1400 метрах от первого рейса, в пределах видимости от стапеля. Такая гордость за нее, и в то же время такое незнание принципов кораблестроения и высокомерие лидеров, которые верили, что знают лучше всех и не оставят осложнений тем, кто лучше всего подготовлен для их решения. Она возвышалась над ним в тусклом свете, и обшивка все еще казалась нетронутой, орудийные порты были чисто вырезаны, а геральдика на носу была типичной для грандиозного тщеславия шведского монарха, мастера по проектированию военных кораблей, так что эта штуковина перевернулась, а король и его помощники были унижены ... Бутс терпеть не мог вмешательства. Короли, политические лидеры и Большой Босс должны хорошо держаться в тылу. Ему понравился урок Васыи история, рассказанная в нем о хрупкости честолюбия.

Дафф не нуждался в нем в Нарве. Лучше бы он был подальше от этого. Он бы только суетился, мешался под ногами.

Он взглянул на бревна и восхитился мастерством, небрежным, но великолепным. Герцог, согласно расписанию, установленному Бутсом, должен был – когда над Брюсселем опустилось солнце – готовиться к балу у герцогини Ричмондской. Поговаривали, что будущее Европы решится в ближайшие сорок восемь часов силой оружия, но герцога будут видеть, им будут восхищаться, он успокоит слабонервные сердца своим присутствием, выступлением, беседой с богато одетыми молодыми женщинами из величайших семей Британии, прогонит панику. Так впечатляюще. Оркестр настраивал бы скрипки, а над девушками, прибывшими из аристократических домов Лондона, хлопотали бы горничные, следя за тем, чтобы их красота была очевидна всем, а юные представители армии – кавалерии и пехоты – думали бы о румянце, поцелуе, а не о хирургах, занятых заточкой своих инструментов. Всегда полезно отвлекаться и держать стресс в узде.

Он увидел достаточно. Центр тяжести шведского военного корабля был слишком высок, осадка слишком мала: глупые ошибки.

Бут чувствовал себя спокойно ... верил, что Дафф справится, и хорошо. Надеялся, что наемник справится, и нуждался в этом. Был в мире с самим собой, но признавал, что он уязвим к ‘событиям’, к тому, что могло произойти, чего никто не ожидал, всегда к врагу. Также он не мог предсказать, с учетом этих событий, какие личности – неслыханные и не учтенные ни при какой предварительной оценке – встанут на пути: дорожный полицейский, служащий автостоянки, решивший выписать штраф, подозрительная бабушка, выглядывающая из окна верхнего этажа и высказывающая подозрения ... Что угодно. Что делало игру непредсказуемой, неточной – возможно, стоящей того.

- Все будет хорошо, мальчики...

Они загрузили машину. Приличный сверкающий салон, Мартин за рулем, Тоомас рядом с ним, Кристьян растянулся на заднем сиденье. Она проверила контрольный список, вплоть до их билетов на хоккейный матч в Ледовом дворце. Запасные номерные знаки были завернуты в одеяло и хранились вместе с запасным колесом российского производства, которое легко было найти в Нарве. О пропаже было бы сообщено в полицию с этой стороны, но она не просочилась бы через реку в почти устаревшие компьютеры, доступные полиции или ополчению по дороге в Санкт-Петербург. Дафф хорошо справлялась с самоуверенностью, ее стакан всегда был наполовину полон, и она считала, что они нуждаются в поддержке. Была среда, ближе к вечеру, и часы тикали, стрелки дергались вперед.

‘ Все будет хорошо. Возьми его на руки, прогони. Все будет хорошо, - сказала она.

Они находились на большой площади напротив туристического бюро, откуда открывался вид на замок сзади, перед ними были низкие стены для артиллерийских позиций, а впереди - эстонская таможня и пограничный контроль. Они бы не хотели разговаривать. Они нервничали, и это было заметно . . . Для нее все было бы в порядке, если бы не то, что от Дафф, с ее классом, не ожидали, что она подвергнется опасности. Если бы она сделала это, как обладательница британского паспорта, Дафф могла бы претендовать на дипломатический статус, и, возможно, с ней обошлись бы лишь слегка грубо. Достаточно скоро ее по-лягушачьи оттащат к одному из тех укромных мест на перекрестке и поменяют местами. Этот опыт мог бы стать для нее прекрасной историей, если бы она отправилась к Олли Комптону домой, поставила карри навынос в микроволновку и рассказала ему свою историю. С мальчиками все по-другому. Их отправили бы в тюремные блоки с суровым режимом, затем в лагеря в районах вечной мерзлоты, где они исхудали бы как скелеты от голода. Они добились бы большего успеха, чем их деды, но после нескольких лет за полярным кругом, за проволокой, они сочли бы это облегчением – благословением – быть мертвыми. Но им платили, и почти щедро, и, по ее мнению, им повезло, что им дали эту работу ... Они не были ее друзьями, им не нужно было быть ее друзьями.

И не должны были быть ее друзьями. Домом Даффа, когда он был подростком, было поместье, отдаленное и не имеющее выхода к морю, в суровом уголке Шотландии. Серый каменный дом, построенный так, чтобы выдержать худшее, что могла обрушить на него зимняя погода, и в течение полугода из труб горизонтально валил дым, а развлечениями там были охота на благородного оленя – с чем она справлялась хорошо и была отличным стрелком - и рыбная ловля в водах Конон и Лох-Мейг. Она знала сыновей и дочерей смотрителей и людей, разводивших выносливый крупный рогатый скот и выносливых овец, и в какой-то мере любила их, но друзьями они не были. Олли Комптон ездил туда, провел неделю на ривере в марте, и она сидела рядом с ним, пока он курил или ел сэндвич и отрывался от заброса, а он говорил: ‘Ты им платишь и используешь их, и они никогда не будут твоими друзьями и – Боже упаси, моя девочка – они никогда не окажутся с тобой в постели. Они - “наемные работники”. О них забывают, когда их полезность исчерпывается.’ Олли Комптон был ее ориентиром при поступлении на Службу, и ее родители сочли это правильным шагом для нее, сдерживающим ее буйные подростковые настроения. Дафф полагал, что Мерк будет добрее к ним и завоюет их преданность так, как это не удалось ей. Им заплатили, и они были уверены, что компания в Сан-Паулу будет более чем благодарна им по возвращении.

Окно в двери Мартина было закрыто. Они зажгли сигареты. Машина тронулась. Никто из них не посмотрел в заднее стекло, чтобы помахать ей рукой. Они двинулись к эстонскому чеку.

Дафф заторопился. Она взобралась на бастион, построенный в семнадцатом веке шведским королем Карлом XII. Она пошла вдоль стены, скользя по грязи, и вышла на улицу, которая должна была вести к смотровой площадке. У нее перехватило дыхание, когда она добралась до стены, возвышающейся высоко над рекой и выходящей на мост. Дафф считала себя ветераном, но таковым не была. Она никогда не делала того, о чем просили Мерка, чего ожидали от мальчиков; она не переходила черту на территории предполагаемого врага, не была вне досягаемости. Она была декоративным дополнением к кафе Green Zone у бассейна, летала в Кабул и обратно, ее доставляли в город на бронированном вертолете, работала в поселениях, была постоянным посетителем в Эрбиле, Бейруте и Аммане, но за ней присматривала охрана.

Машина медленно двинулась вперед, освещенная прожекторами. Он миновал последних мелких предпринимателей, которые ходили взад и вперед, привозя в Нарву сигареты и водку для продажи на углах улиц и в жилых массивах. Она подумала, что они ехали слишком медленно, и почувствовала нервозность в машине. Машина подъехала к барьеру. Красно-белый столб преградил им путь. Фигура в пальто, тень, очертания и безымянность, склонившаяся над окном водителя, получила бы свои документы и начала бы их просматривать. Они могли бы попытаться пошутить с ним в машине из-за страха ... Дафф не переходил границу враждебной территории; те, кого она встречала, кто это делал, всегда говорили ей, что контрольно-пропускной пункт - это место, где улыбка застывает, а пот леденеет. Документы возвращали, шлагбаум поднимали, а затем тревога возрастала по мере того, как машина хромала вперед, и все внутри напрягались в ожидании крика ‘Стоп’. Передумали. Дафф почувствовал страх. Она смотрела, как машина отъезжает и исчезает из света дуговых ламп, и ей показалось, что она приближается к казино, и там она потеряла контроль, больше не могла разглядеть задние фонари. Оно могло вернуться на следующий вечер, в четверг или на следующее утро. Теперь оно было вне досягаемости, ушло на ту сторону.

Она села в свою машину, быстро поехала на север, вниз по реке.

Ее привели в комнату для допросов.

- Пожалуйста, присаживайся, Екатерина.

Она встала.

- Я пригласил вас, Екатерина, присесть.

Она осталась стоять.

‘ У меня был долгий день, Екатерина, и я с нетерпением жду возможности побыть дома со своей семьей. Но они привыкли ужинать в одиночестве и привыкли к тому, что я опаздываю. Для меня это не важно, и я никуда не спешу. Сядь или встань.

Она сплюнула.

‘ Ненужный и вульгарный. Я был бы лучшего мнения о тебе, Екатерина. Даже не прямо в меня, а промахнулся и только испортил мой ковер.

Она покраснела. Плохой прицел и слабый жест. Охранница у двери, сопровождавшая Кэт из коридора камеры этажом ниже, сделала шаг вперед, держа руку на дубинке, прикрепленной к поясу. Он жестом пригласил ее вернуться к двери, затем другим жестом, легким и без суеты, закрыл за ней дверь.

‘ Я хочу домой. Возможно, ты хочешь домой. Почему тебе пришлось ждать, прежде чем я был готов увидеть тебя, Екатерина? Потому что я разговаривал с другими членами вашей группы и с тем, кого вы называете Лидером. Я поговорил с ними о вас . . . Некоторых я нахожу тщеславными, некоторых - преданными делу, а некоторых - уверенными в себе, но у всех у них есть одна трудность. Позвольте мне рассказать вам об этом. Вы уверены, что не хотите присесть?

Все еще стояла, и ему показалось, что она вздрогнула, но радиатор был включен на полную мощность, и движение было вызвано неуверенностью, а не холодом.

‘ Ты уже была мне полезна, Екатерина. Признаюсь, у нас были трудности с поиском того, кого вы назвали лидером. Мы должны поблагодарить вас. У этой группы хороший опыт, когда они перемещаются и практикуют методы противодействия слежке. Позвольте мне объяснить. Трудно следовать незамеченным, если используются определенные очевидные тактики, и нам потребуется, возможно, десять или пятнадцать оперативников. Оплата сверхурочных обходится дорого. Но у меня был ты, а у тебя нет техники. С таким же успехом вы могли бы свистнуть в свисток. Вы привели нас туда, и я благодарен. Мы искали его восемь месяцев, с момента его участия в демонстрации в Москве. Благодаря вашей помощи мы нашли его, и у нас есть полное собрание руководящего комитета – и вы были там. Почему вы были там? Я думаю, они пытались угодить ему. Если я иду со своей женой к друзьям на ужин, к ним домой, мы берем цветы, а также немного шоколада в подарок. Они привезли тебя. Ты был подарком. Кто-то, кого он раньше не видел, с кем раньше не трахался, что-то свежее и чистое, для него развлечение. Пожалуйста, Екатерина, ты же не предполагала, что тебя взяли в награду за качество твоего интеллекта? Вы этого не сделали? Взяли, как в некоторых примитивных обществах, курицу или козу, возможно, для жертвоприношения. Вы были отвлекающим маневром. Вам больше нравится стоять, чем сидеть? И если тебе захочется сплюнуть, пожалуйста, сделай это.

Он намеренно старался, чтобы его голос звучал мягко. Ей пришлось бы напрячься, чтобы расслышать, что он сказал, и его тон и манеры уже привели бы ее в замешательство, и она забыла бы нюансы его расспросов, когда ее впервые привели к нему и обращались с ней как с непослушным ребенком. Майора давно озадачивало, что следователи ФСБ, как и в старые времена КГБ, хотели, чтобы их боялись, причиняли боль своим заключенным и заставляли их жаться в углу комнаты, мочиться, иногда с разбитыми губами, сломанными ребрами, ушибленными глазницами. От нее не пахло переполненным туалетом и ведром рядом с ним – эту конкретную камеру с проблемами водопровода выделили ей сразу же, как только ему сообщили, кто был пойман, – потому что он приказал отвести ее в прачечную, принять короткий, но теплый душ и вытереться почти чистым полотенцем, и они нашли для нее спортивный костюм. Большая часть борьбы ушла от нее. Неповиновение ослабло ... Если бы ее ударили кулаком или ногами, она все равно проклинала бы его и сопротивлялась, но его кажущаяся мягкость, как ему показалось, озадачила ее, как и возможность помыться и надеть чистую одежду поверх собственного нижнего белья.

‘ У тебя нет паспорта, тебе некуда идти. У тебя нет учителя игры на фортепиано, потому что ты потеряла место в консерватории и сожгла яхты со своим частным репетитором. Незначительный вопрос, но сегодня она говорила со мной откровенно . . . Ваш брат, который является преступником, работает под руководством главы организованной преступности. У шефа связи, которые не делают чести этой стране. Меня просят освободить тебя. Ты должна знать, маленькая Екатерина, что я не беру взяток, не коррумпирован. Поэтому, если я возвращаю вас домой, то делаю это потому, что это выгодно мне. Я не нахожусь в подчинении ни полковника в этом здании, ни бригадира, разбогатевшего на таких связях. Вы хотите вернуться в свою квартиру, иметь возможность возобновить учебу в консерватории, чтобы вам вернули ваш паспорт?"

Она встала во весь рост, выпятила подбородок и расправила плечи, попыталась вызвать в себе свет в глазах – не преуспела. Почти жалостливо... Он снова задал ей вопрос, но мрачно.

‘ Или вы хотите, чтобы вас отвели обратно в тюремный блок, сняли с вас эту одежду, отправили в общую зону содержания женщин-заключенных и после явки в суд отправили в исправительное учреждение? Это трудный выбор?"

У майора было много агентов в рядах предполагаемых диссидентов, и все они подчинялись его осторожному, спокойному подходу. Он считал себя справедливым человеком, без злого умысла, и что силы протеста в Санкт-Петербурге были ограниченными, неэффективными. Фотографический портрет президента украшал стену за его столом; он не был предан этому человеку, только законам страны. Она проигнорировала стул, но опустилась на пол, скрестив ноги и опустив голову. Он сказал ей, что пойдет выпить кофе в столовой, а затем вернется, чтобы услышать ее ответ. Он встал, надел куртку, позвал охранника, чтобы тот присмотрел за ней. Улыбнулся.

‘Вы находитесь на распутье, можете идти направо или налево. Подумай об этом – но за это приходится расплачиваться, маленькая Екатерина, возвращаясь домой сегодня вечером ... А не в тюремный блок.

Над Нарвой сгустились сумерки.

Мужчины и женщины спешили домой, сжимая в руках пластиковые пакеты, отягощенные дневными покупками. Дети вернулись из школы, и было слишком холодно для футбола, слишком уныло, чтобы глотать таблетки. Автобусы с грохотом неслись к месту назначения ... Самыми яркими местами были те, что выходили на Ивангород и русский город за рекой. Замок был всемирно известным историческим зданием, восстановленным после разрушений Второй мировой войны, маяком. У основания крепостной стены проходила дорожка, оплаченная Европейским союзом. По нему никто не ходил, но он был виден с российской стороны и, казалось, мог похвастаться успехом. Новые деньги, вложенные в Нарву, были косметическими. Город уходил корнями в прошлое. Здесь были кладбища и памятники великим и давно умершим правителям, и это было место, где надежда была нормирована, а талонов было мало.

Последние грузовики этого дня пересекли мост. Последних пешеходов проверили и быстро пропустили вперед, к белой линии, едва заметной на полпути, а затем мимо нее. Ветер усилился, и забрызгал дождь. Ночь обещала быть суровой.

Ужасная ночь для того, чтобы запускать фейерверки, зажигать сенсорные пленки, и они устремлялись к низкому ковру потемневших облаков, из которых сыпался дождь. Неподходящая ночь для празднования, для приветствия помолвки или празднования дня рождения. Это сделали местные мужчины из подразделения КаПо, которые, как предполагалось, следили за передвижениями Даффа. У них были проблемы с попаданием пламени зажигалки на короткие запалы ракет, на оглушительные взрывы и на каскады, которые поднимались достаточно высоко, чтобы пробить нижний слой облаков, затем исчезали из виду, затем возвращались, опускались вниз и, казалось, разгорались снова. Это было хорошее шоу, больше, чем просто знак внимания. Место проведения диверсии находилось выше по течению от танкового мемориала, на окраине городской агломерации Нарва, в дальнем углу кладбища вермахта, вдали от приземистых темных каменных крестов. Когда часть света упала, стали видны яркие пластиковые цветы, прислоненные к камням. Двое мужчин, которым была поручена эта работа, сделали так, как просил Дафф, и это было бы достаточно красиво и шумно, чтобы отвлечь любого на противоположном берегу реки.

Мерк вошел в воду. И утонул.

Доска выскользнула из-под него, накренилась, повернулась и сбросила его с себя, и ему пришлось нащупывать ее, затаив дыхание. Он вцепился в ее край, и сложенный велосипед исчез. Он вынырнул на поверхность, трясся, кашлял и глотал речную воду. Течение было сильным и тянуло доску. У Дафф не было возможности посветить ему фонариком, помочь ему. Он услышал, как у нее перехватило горло.

Он прошипел: ‘Никакого велосипеда. Слишком тяжелый. Мы ошиблись с плавучестью. Снова попытаемся".

Вместо езды на велосипеде ему пришлось бы бегать. Вместо того чтобы найти тропу лесорубов, проложить маршрут по компасу и ехать через лес на колесах к трассе Е-20, ему пришлось бы бежать трусцой и поддерживать скорость. Рюкзак был у него за спиной, а корпус ноутбука, извлеченный из стального футляра, был завернут в приличный пластик и завязан узлом у горловины, а в другой сумке лежала его одежда. Они назвали это "Законом Мерфи". Хорошие парни из "юмора висельника", Роб и Брэд, сказали, что что-то всегда шло не так, несмотря на самые продуманные планы Мерфи. Он мог слышать вдалеке взрывы и крики, когда взлетали ракеты, а над деревьями были моменты, когда освещалось основание облаков.

Ничего о "удаче" или "благополучном возвращении" от нее. Ни слова о ‘надеюсь, все пройдет хорошо - и эта чертова штука сработает’ от Даффа. Его ‘Снова иду на это’ были его последние слова, обращенные к ней. Она была по колено в воде, держалась за конец доски и, казалось, удерживала ее, а он маневрировал до тех пор, пока не оказался на ней плашмя, и его гидрокостюм, казалось, заскользил по ее поверхности, и она не просто подтолкнула его, а вытолкнула наружу, в начало течения. Он ушел, и для Мерка она стала историей ... На мгновение ему показалось, что он увидел девушку на полу приемного покоя скорой помощи, кровь и блеск, всего лишь на мгновение – и начал грести руками.

Он отошел подальше от банка. Пережил кошмарный момент. Тьма позади него и тьма впереди, и сила течения, бьющего в доску, и никакого света, чтобы направлять его, только смутное воспоминание о том, как выглядела дальняя сторона при дневном свете, где стоял олень и ловила рыбу цапля. Почувствовав на плечах огромную тяжесть, он сильно замахнулся каждой вытянутой рукой, чтобы удержаться в воде, и брызги полетели ему в лицо и глаза. Кошмар состоял в том, что он греб и проталкивался сквозь болевые барьеры, и, казалось, перебирался на другую сторону, и оказывался на берегу, а затем видел огни машины, слышал шум мотора в зарослях кустарника на берегу и знал, что находится на той же стороне, с которой стартовал. Возможно, тогда Мерк закричал бы, но его бы никто не услышал. Еще несколько фейерверков взорвались выше по течению, и это, как он понял, дало ему необходимую подсказку, подсказало направление, в котором нужно двигаться. Течение тянуло его, и ветер поднимал на нем волны, и дождь барабанил по нему, и он раскачивался, и дважды ему казалось, что он потерял хватку и доска ускользнет из-под него. Большую часть времени доска находилась на дюйм под водой, но гидрокостюм, наполненный воздухом и вздувшийся, удерживал его на плаву. Варианты попроще? Мог сидеть в машине с тремя парнями, которых Дафф назвал ‘дерьмом’, и подвергнуться некомпетентности или предательству, когда они проходили самую сложную проверку – блок в конце моста. Возможно, он входил в Зону контроля и у него между ног лежало живое устройство, и он ни слова не говорил по-русски, и у него были поддельные документы, и он не мог ответить ни на один вопрос. По его мнению, "более легких вариантов" не существовало – и Даффа, и Бутса. Мерк почувствовал боль в плечах от гребли. Он больше не слышал залпа фейерверков, но почувствовал тихий поющий звук и журчание, но не мог определить, что это, и подумал, что его окружили препятствия по бокам ... Затем его сбросили с доски, и он упал в воду, и отчаянно царапался, пытаясь удержаться на плаву, и понял, что барахтается в грязи. Он пополз вперед. Пение было ветром, подхватывающим кончики камышей и сдувающим их назад. Он прошел в просвет в камышах и оказался на берегу. Он лег на грязь – подумал, что это место знакомо оленю и цапле.

Вокруг него бушевал сильный ветер, дождь хлестал по лицу и гидрокостюму. Он позволил себе роскошь короткого отдыха и возможность глубоко вдохнуть воздух. Он был на противоположной стороне, без помощи, полагался только на себя, поддержки не было, и мало кто заботился о том, чтобы лишиться сна, когда у них был Наемный убийца за дальней границей ... Он думал, что Дафф, будь у нее хоть капля здравого смысла, вернулась бы в квартиру в Нарве, набрала бы горячей воды в душе, встала бы под нее, держа в руке напиток, и, возможно, позвонила бы Буту.

- Как все прошло, Дафф?

- На самом деле не знаю, Бут, но он был совершенно прав, когда уходил от меня.

Мерк снял гидрокостюм, развязал горловину сумки в рюкзаке, и одежда внутри оказалась сухой. Он быстро оделся. Затем он открыл второй пакет и позволил своим пальцам задержаться на корпусе ноутбука: вода не проникла внутрь. Он прислушался, но услышал только ветер, шелест деревьев и хоровые звуки тростника. Оглянулся один раз и увидел только темноту. У него были туго зашнурованы ботинки. Он сунул доску в подлесок, а следом за ней в сумку с одеждой - гидрокостюм, затем засыпал и то, и другое сосновыми шишками, иголками и обломками, занесенными рекой после наводнения прошлого сезона. Наконец, он разорвал пополам носовой платок и привязал его к ветке. Это будет его маркер.

Он сделал подсчет по компасу, затем вприпрыжку побежал прочь. Его окликнула сова. Мог бы крикнуть в ответ: "Держите оборону, пионеры", но не крикнул. Ушел в ночь, оставив реку позади себя.

Глава 8

Если бы он не закрыл лицо рукой, щеки Мерка были бы разодраны.

Ветки хлестали его. Он врезался в ствол дерева и, споткнувшись об упавшее бревно, растянулся во весь рост. Слабый запах древесного дыма помог ему ориентироваться. Его балаклава из плотного черного хлопка сначала была разорвана, нитки свободно свисали, затем ее сорвали с него. Он продолжал идти, осознав, что лес из близко посаженных сосен не пересекали тропинки, и обнаружил, что молодые деревья, растущие под навесом, могут щелкать со смертельной силой. Что было лучше - воспользоваться фонариком или наугад пробираться сквозь деревья и кустарник? Он решил, что шум, который он производил, мог издавать небольшой медведь или олень.

Он вернется, разыщет Роба и Брэда, коротко поприветствует их в больнице, без церемоний положит еще один букет на прикроватный столик, а потом будет с ребятами. Он рассказал бы им о том, какое это дерьмовое место, пошутил бы с ними, что они не продержались бы там и десяти минут, позвонил по спутниковому телефону и потребовал бы выслать вертолет - и вызвал бы взрывы смеха. Мерку было жаль, что их не было с ним: только этих двух парней, а не других. Ни один из них не говорил ни слова по-русски ... Он знал это, потому что в некоторые дни большие радиоприемники, установленные в командном бункере, были подключены к диапазонам волн, которые использовали российские военные, когда их спецназ передавал координаты для начала бомбардировки ВВС. Он рассказывал Робу и Брэду о лесу, о канавах, о поваленных деревьях, о том, как его сердце чуть не остановилось, когда от него отбежало какое-то существо: должно быть, дикая свинья. И там могли быть волки, небольшая стая и, возможно, рысь. Если бы Мерк сказал Робу и Брэду, что он идет через лес в кромешной тьме, в кронах деревьев бушует гроза, и ему нужен только компас, чтобы ориентироваться, то наверняка кто-нибудь из них рассказал бы историю о рыси и о том, как она охотилась, сидя на ветке и прыгая на плечи своей добычи, оленя или маленького поросенка. Они хотели бы рассказать какую-нибудь историю и попытаться напугать его. Не многим это удалось. Правда заключалась в том, что его нервировал лес и его звуки, треск ветвей над головой и свист ветра. В лесу могли быть патрули, трасса, по которой машина могла двигаться, и где головорезы заглушали двигатель и прислушивались, или они могли идти пешком. Мерк не знал.

В его распоряжении были все ночные часы, он должен был быть на стоянке до рассвета. Он пробирался между деревьями, промок и шел недостаточно быстро, чтобы согреть свое тело, а ему еще предстояло преодолеть немало миль. Запах горящего дерева был его первой целью, такой же хороший, как свет в темноте, и направлявший его.

Большая птица с шумом пронеслась в стороне от его приближения – должно быть, сова. Яростный взмах крыльев, и перья, рискуя пораниться о ветки, полетели вниз. Мерк поднял голову и ничего не увидел, только услышал, как кто-то пытается убежать от незваного гостя, но был неосторожен и упал. Пополз и попытался найти ветку, за которую можно уцепиться, чтобы встать вертикально, и не нашел ни одной. Он пополз дальше и начал сползать все ниже. Он упирался руками, пытаясь приподняться, а грязь была рыхлой и скользила между пальцами. У него не было опоры; трясина сомкнулась у него над коленями, поглотив сапоги. Редкий случай, когда Мерк был близок к панике. Он замахал руками в поисках чего-нибудь, за что можно было бы уцепиться. Он потянулся, чтобы поднять колени и вытащить ботинки из пропитанной грязью болотной ямы, и выгнул спину, чтобы оказать большее сопротивление яме, которая в тот момент – по мере роста паники – казалась безграничной глубины.

Любой бы почувствовал страх. Даже Роб и Брэд, прошедшие через суровые испытания отбора в полк, и даже Чинар. И его бабушка, кормившая воробьев на заднем дворе, и управляющий банком, который по вечерам приходил домой и рассказывал своей жене об этом странном ‘маленьком попрошайке’ с созревающими сбережениями и загаром, за который можно умереть, но со страшными шрамами. Любой бы почувствовал страх и грань неконтролируемого ужаса ... Возможно, на этом все и закончилось.

Лес, в который никто не заходил. Жертва, которую нельзя было объявить пропавшей без вести. Тело соскользнуло под землю, в воронку. Проваленная миссия и потерянная бомба. Служба не проводилась. Не в большой церкви Святого Петра на Кеннингтон-лейн, где, по словам Даффа, они давали качественные концерты в обеденное время, и не в соборе Святого Иосифа, который находился по дороге в аэропорт Эрбиля. Ни она, ни Бут, ни его бабушка ничего не узнают. Через год или два менеджер банка консультировался с пожилыми людьми относительно того, что делать с неактивной учетной записью, и комната освобождалась, а старые выпуски AutoTrader и Exchange and Mart отправлялись в корзину.

Хороший парень, но отстраненный . . . Полезный в том, что он делал, продавал свое ремесло боя и зарабатывал то, что ему платили . . . никогда не заглядывал себе под кожу, держался особняком . . . нервничал из-за дружбы, я полагаю, и боялся женщин . . . то, в чем он всегда нуждался и чего у него никогда не было, хорошая женщина . . . должно быть, заработал достаточно денег, чтобы уволиться, но такие никогда не бросают ... не мог отпустить, одного контракта слишком много.

У Мерка в руке был впалый корень, и он потянул за него, дюйм за дюймом выполз из ямы и выбрался наружу. Он услышал, как грязь отрыгнула, булькнула, освобождая его.

Запах горящего дерева казался сильнее. Мерк направился туда.

Девушка хихикнула, сказала Мартину, что у него "забавный" акцент и старомодный русский, на котором говорит школьный учитель, а его рука лежала у нее на бедре, и она не убрала ее.

Напротив за столом сидел Тоомас и пил. А за плечом Тоомаса виднелась спина Кристьяна, и Мартин мог видеть стол с рулеткой. Он не знал, на какие ставки играл Кристьян, сколько он выиграл – насмешливая усмешка – и сколько проиграл. Не знал он и того, сколько рюмок водки выпил Тоомас и сколько разлил по бутылкам "Балтики". Он также не знал, сколько еще девушка будет сидеть рядом с ним, позволяя его руке оставаться на своей ноге, прежде чем к ней подойдут крепкие парни у двери и предложат ему заплатить или убираться к чертовой матери. Она рассмеялась над тем, как он говорил, а затем ее макияж, казалось, потрескался, образуя морщинки у рта. Кристиан повернулся, и он поймал его взгляд. Он предположил, что, поскольку он был за рулем, они смотрели на него как на своего босса и делали то, что он говорил. Очень немногие люди в Хаапсалу так поступали. Он зевнул, и девушка наскучила ему, и он не собирался овладевать ею той ночью на заднем сиденье машины, пока лил дождь и дул сильный ветер. Ему нужны были деньги от бразильской охранной фирмы, нужны были, когда он вернулся на побережье. Мигали огни, гремела музыка, и в казино по дороге из Ивангорода было мало выпивающих и игроков. Им следовало поесть. На просьбу описать себя он сказал девушке, что является коммивояжером, торгующим пылесосами. Если бы его попросили описать себя, он бы использовал одно из многочисленных русских жаргонных слов, обозначающих "придурок".

Ему не следовало оставаться в Хаапсалу. Мартин, вернувшись с калининградского предприятия, был отвергнут респектабельной компанией. Это было общество, источавшее самодовольный комфорт, который приносил туристический сезон. Его избегали из-за дедушки. Старики знали его, а молодым рассказывали истории. Его дед бросил беременную несовершеннолетнюю девочку и отправился в безумное приключение. Девочку отправили в Россию. Старики в Хаапсалу не считали его деда героем, борцом за свободу против советской послевоенной оккупации. "Сопротивление" в сельской местности было известно как "Лесные братья", но утверждалось – с новой уверенностью, – что многие из них были преступниками, ворами и вымогателями, садистами, любителями насилия и беззакония. Сказал, что если бы автобус с советскими войсками на борту был взорван взрывчаткой, то водитель был бы эстонцем и невиновен. Насколько Мартин понимал, большинство людей в городе сосуществовали бок о бок с советами. Было поколение детей, у которых были русские отцы, затем другое поколение с отцами–немцами, а затем еще одно – как слои в скале, - у которых русские спали с их матерями ... Все приняли, поняли. Их мужчины попали в лагеря, фашистские или коммунистические, а женщины находили утешение в объятиях оккупантов и хорошо этим питались. От дедушки Мартина отреклись. Мартин отличался в школе. Его мать была внебрачным ребенком террориста. Он отправился на задание к полякам и думал, что сделал что-то, чтобы отомстить за жестокость, проявленную к ней, и это был сон. Он вернулся в приморский городок и жил там как чужой. Не должен был оставаться и не знал, как уйти.

Тоомас махал официанту, размахивая еще одной банкнотой в пятьдесят евро из уменьшающейся пачки у него в заднем кармане. Кристьян отодвинул свой стул и направился к решетчатому люку, где жетоны покупались за наличные. Рука Мартина соскользнула с бедра девушки. Он встал.

Он вырвал записку из рук Тоомаса и сунул ее в карман. Он потянул Кристьяна за воротник. Он сказал, что они должны держаться поближе, образовать клин, и парни у двери заколебались, и они прошли. Мартин мог бы трахнуть девчонку, и Тоомас мог бы выпить еще, и Кристьян мог бы крупно выиграть на прялке – и свиньи могли бы летать.

Они пересекли автостоянку, и дождь забрызгал их. Мартин сказал: "Я только что назвал себя придурком, и никто не возразил ... Мы ненавидим этих людей, так что давайте сделаем им больно".

У него был хороший день? Да, сказал майор своей жене. У нее был хороший день?

И она послушалась. Он поцеловал ее в щеку, и они прошли на кухню.

Этим блюдом был кныш, любимое блюдо минчан, приготовленное тамошними евреями. Картофельное пюре, покрытое тестом и запеченное, готовилось быстро, и его можно было легко снова разогреть для него, когда он поздно возвращался домой. Обоим нравилась еврейская кухня. Близилась полночь, и в квартале воцарилась тишина. В этом здании жили многие из младших офицеров полиции, ополчения и ФСБ. Подростков держали в узде, и в нем царила поблекшая респектабельность, и это было то, что майор и Джулия могли себе позволить. Она налила ему пива. Рассказала ему о новом финансировании ее еженедельной клиники в больнице по борьбе с подростковыми заболеваниями, и деньги поступили от "бизнесмена", и он насмешливо фыркнул, когда она назвала его – назвала мафией, – и она сказала, что дьявол в аду может раздобыть наличные, и она их возьмет, и там был ребенок, у которого были симптомы менингита В, и ему становилось лучше, и она вела собрание по своей специальности, дерматологии. Да, напряженный день. А у него? Пожатие плечами.

‘ Ты чего-то добился? Конечно, всегда чего-то добивался. Чего?

От старых привычек трудно избавиться. Когда он делился с ней секретами, радио всегда было включено на полную громкость, или телевизор, или они бывали на открытой парковой территории, или в центре Михайловского сада, или – лучше всего – вместе катались на плоскодонке на озере под Минском. Вокруг них шумно крутилось игровое шоу.

Он рассказал ей о предложении, назвав полковника. "Для нас будет доступна вилла в Сочи, на берегу моря, недалеко от пляжа, на неделю в период школьных каникул, на следующую Пасху".

‘ Ты бы никогда не взял ничего "бесплатного”. Она скорчила гримасу, изображая смирение при мысли о том, что неделя отпуска ушла на попрошайничество.

‘ Цена была интересной. Я, конечно, отказался.

‘Чего они от тебя хотели? Она взяла у него пустую тарелку, выскребла миску, в которой готовила, и вернула ее ему.

‘ Они требовали освободить девушку, попавшую в беду. Обеспокоена, потому что она сбита с толку, а также обеспокоена тем, что считается, что у нее есть музыкальный талант, но она предпочитает работать бок о бок с диссидентами, верит, что ей есть место среди них. Я могу обвинить ее в “заговоре", в “сотрудничестве” ... Моя работа - запутать их и защищать закон. У нее есть брат.

- У кого есть влияние? У кого есть крыша?

‘ Этот брат - киберпреступник. Они говорят, что если будет еще одна война, большая война, а не суррогатное столкновение, то линию фронта будут защищать вундеркинды, дети, исповедующие компьютерную религию. Он преступник и постоянно находится на содержании криминального авторитета клана Купчино. Должно быть, он важный человек, потому что приходит полковник, намазывает меня мягким мылом и просит в качестве одолжения освободить эту девушку, чтобы ее брат не отвлекался от важной работы. Они, лучшие из хакеров, порхают между двумя хозяевами: кланом и полковником, который приносит с собой защиту, а также список покупок. Важный список, необходимый для того, чтобы облегчить дискомфорт этого мальчика.’

Она очистила яблоко, затем разделила его. - Ты наклонился?

‘ Немного. Он съел половину яблока, а она взяла остальное.

- Но она освобождена?

- Она едет домой.

– Значит, преступники правят, они могут укрыться под крышей - да?

- Они бы так и подумали.

Он считал свою жену хорошенькой, безмятежной. Но ее лицо выражало усталость от работы и беспокойства: она извлекла бы пользу из той недели на Черном море, в шезлонге на солнышке, и он боготворил ее преданность: она никогда бы не потребовала отпуска и компромисса.

- Они были бы неправы?

‘Ошибся дважды. Во-первых, сестра находилась в камере, где нечистоты стекали в поддон, где пол и постельное белье были грязными, и в результате ее приверженность революции уменьшилась, и я завербовал ее. Она будет маленькой птичкой, которая поет для меня. Во-вторых, брат зависит от нее в любви, привязанности и поведении в своей жизни, и он поговорит с ней, доверится. Сегодня вечером, возвращаясь домой, я дал себе торжественное обещание. Я нанесу удар по клану Купчино, опозорю его крышу, мой полковник ... Может быть, нарушение правил дорожного движения, может быть, хранение наркотиков класса А, незаконное огнестрельное оружие. Почему? Потому что скоро мы вернемся в Минск – и, может быть, тогда двинемся дальше. Кто знает? Я забью их, дорогая Джулия, и я не нарушу своего обещания. Забей их.

Он поблагодарил ее за ужин. Ее пальцы взъерошили волосы у него на шее. Он поцеловал их и отодвинул стул. Обоим предстоял еще один напряженный, но не сложный день. Он пошел в комнату их сына, и ребенок хорошо выспался.

Он зевал, а она начала стаскивать с себя одежду, когда они направлялись в свою спальню. Обещание имело значение для этого мужчины, которого его жена назвала "упрямым, неуклюжим, упрямым, принципиальным и привлекательным’. Оно не будет нарушено и не будет проигнорировано. Он был доволен исходом дня, и вскоре его певчая птичка будет на месте, напевая кантатыи представляя доказательства того, что он будет отбивать удары молотком. Раздевшись, он положил свой табельный пистолет, заряженный и поставленный на предохранитель, на столик рядом с кроватью: еще одна старая привычка, от которой трудно избавиться.

Большинство огней было выключено, Никки сидела в тени и не спала.

И прислушался. Он слышал шум машин на дороге внизу, крики пьяниц, возвращающихся из баров или посиделок в парках, звуки телевизоров, споры, смех и пение, но не слышал ее шагов на последнем лестничном пролете. Он знал, какие звуки она будет издавать, поднимаясь, и приучил себя улавливать звук, когда звякает ее связка ключей, и скрежет, если она промахивается мимо замка, и визг открывающейся двери. Слушал и не услышал того, что хотел. И мучился. Знал, что сделает. Казалось, он видел вспышку, которая ослепила его глаза, и гром, от которого заложило бы уши, и ураганный ветер, который расплющил бы его – и не слышал ее. Им манипулировали, он был игрушкой в руках человека, который забрал его с улицы возле банка, который угрожал ему, который контролировал его.

И мучился из-за того, что ему все еще удавалось подъехать к вилле, где жил главарь банды, на подъездной дорожке которого стояла первоклассная итальянская машина для его жены и бронированный Range Rover для него самого. Позвоните в звонок у ворот с электрическим управлением и скажите охраннику, кто он такой и что его сообщение очень срочное. Можете это сделать. Зайдите внутрь, встаньте в коридоре. Скажите, что группа иностранной разведки "враги государства" планировала провокацию на встрече на следующий день и послала людей, с которыми он должен был встретиться на парковке супермаркета недалеко от перекрестка, где шоссе выходит из Эстонии. Сообщение было бы передано, и ФСБ сопроводила бы его в центр временного содержания, и чего бы он добился? Сладкая ебля из ничего ... Обещание было дано. Он в это поверил. Звонок в Большой дом и банковские выписки из Стокгольма. Его мошенничество раскрыто, его сестра уволилась. Ничего нельзя было поделать, и англичанин улыбнулся бы глубине своей дилеммы.

Он не мог работать. Обычно, когда она допоздна гуляла со своими "друзьями", а он не ложился спать ради нее и чувствовал одиночество, он стучал по клавишам своего ноутбука, играл в имитацию ’медовых бомб" и готовил имитацию атаки вредоносного ПО. Ему на колени посыпались бы сведения о дебетовых картах, добытые с помощью подводной охоты. И он предпринял атаки "нулевых дней": прошел стадии от навязчивого до разрушительного, за которым последовали деструктивные действия, которые могли вывести из строя коммунальные службы страны, затемнить их и подорвать их способность функционировать – и скрыть все это, потому что политика была основана на обмане, маскировке, и о необходимости этого их учили каждый раз, когда они выполняли государственный контракт . . . Не в ту ночь.

Они бы оценили его, главарь банды и полковник. Следует ли ему потакать? Как если бы он ползал перед ними по полу, пресмыкался. Он напряг слух. Сначала звук ее шагов и топот по бетону, а затем ее голос и гул аккордов из "1812 года" Чайковского, деревянных духовых, ударных, духовых и струнных сменились тихим вызывающим звуком. Он плюхнулся на бугристую обивку диванного сиденья. Она промахнулась с ключом, пропустила Увертюру и выругалась, дверь заскрипела, открываясь.

Включился свет. Если она и была благодарна ему за то, что он посидел ради нее, то хорошо это скрыла. Она подошла к холодильнику и достала пакет молока, посмотрела на срок годности и снова выругалась, сделала большой глоток, затем повернулась к нему лицом. Она встала, перенеся вес тела на носки, уперев руки в бедра, с растрепанными волосами, и тут он увидел вспышку ее гнева.

‘ Не спрашивай, все ли у меня в порядке, - сказала она. ‘ Хочешь знать, как я? С таким же успехом они могли бы изнасиловать тебя, облапав руками, лишив всякого достоинства, запустив в тебя пальцы. Да, со мной все в порядке, да.

- Я должен тебе сказать.

-А я тебе скажу.

На диване, рядом, большие глотки водки, чтобы взбодрить их, темнота вокруг, нарушаемая только уличными фонарями внизу. Обнявшись, как влюбленные, брат и сестра прижались друг к другу.

Губы Кэт прижаты к его уху. - Мы им не принадлежим.

Голос Никки, шепот у ее щеки: "Все, что я делаю, было сделано, - для нас".

- Они думают, что мы принадлежим им, что мы их рабы, и они играют с нами.

- Ради тебя то, что я делал и буду делать.

По телевизору начался последний выпуск новостей за ночь, который доносился сквозь тонкую стену из соседней квартиры женщины с сигаретным киоском: военная музыка и героические комментарии, которые означали, что где–то наступают танки или самолеты сбрасывают бомбы. Были моменты, когда они били кулаком в стену, раздраженные шумом, или обменивались гневными словами в вестибюле, но в ту ночь, в начале нового дня, они едва слышали ее. Она не могла вспомнить, когда в последний раз позволяла ему обнимать себя, такого близкого и теплого: она считала его преступником, художественно мертвым, с принципами крыс, которые роются в мусорных баках за их кварталом. Вместе, каждый отдает тепло другому, а алкоголь струится в них, придавая смелости.

"Моя первая мысль, как выбраться ... Без паспорта, невозможно".

- Услышь меня.

"Уйти, повернуться спиной к этому месту, обществу, его контролю..."

-Послушай меня.

‘...потому что оно душит, оно наблюдает и слушает, заключает в тюрьму и преследует, и его нельзя победить, и я должен уйти – оставить тебя, что бы там ни было. Скажите, что “я побежден”, скажите “я ничего не могу изменить”, и попытайтесь уйти, может быть, пойти на север, через снег и забор, в Финляндию – но это тоже невозможно. Моя первая мысль.

- Ты хочешь услышать, дослушать или закончить?

- Во - вторых... Мы все уходим? Отдайте Россию, мою страну в той же степени, что и их страну, разведчикам и преследователям, фашистам и крепостным, которые все еще думают, что пришло время царя. Сказать, что мы слишком малы, незначительны, не можем причинить им вреда, и предоставить им свободу действий? Признать поражение? Или остаться и сражаться с ними... Другой вариант.

- Вы готовы слушать?

‘Они предложили мне выйти из тюрьмы. Камера отвратительна. Им не нужно тебя бить, камера унижает. В камере, в которой ты живешь в дерьме ... Они выпустили меня и оттолкнули, и я лежу на тротуаре, и ветер дует мне в лицо, и немного дождя, и на следующей неделе может пойти снег, и они думают, что это своего рода свобода. Я хожу по их тротуару, пересекаю их улицу, пользуюсь их мостом, и все благодаря их любезности. Какова цена? Они . . . I was to be a stukach. . .. Вот чего стоит опуститься так низко, быть подонком такого уровня, доносчиком. Они были очень довольны мной, потому что верили, что у них появился новый “рекламщик”, который будет передавать им сплетни с собраний, оставаться рядом с людьми, которые действительно что–то делают - пусть даже только для того, чтобы раздеться и разыграть пантомиму или нарисовать пенис на переносице, но хоть что-то. Я позволил им думать, что согласился, потому что боялся, что меня отправят обратно в камеру. Мне стыдно, что я согласился, но что еще я мог сделать? Помните ту историю о тринадцатилетнем ребенке, который выдал своего собственного отца полиции за антисталинские высказывания в собственном доме? Его отец был застрелен во время Террора, но другие члены семьи забрали ребенка и отрубили ему голову лесной пилой, а затем к ним применили “высшую меру социальной защиты” и поставили перед расстрельной командой. Они хотели, чтобы я был как тот парень, Павлик Морозов, информатором... Черт возьми, что мне делать?"

"Будь со мной завтра – вот что еще".

Я думаю, что лучше остаться и сражаться. Не признавать поражения. Сражайся любой ценой. Я должен быть храбрее. Проявив мужество, я смогу пережить тюремный блок. Однажды, подумайте об одном дне, представьте его, когда масса людей перестанет быть крепостными, будет иметь такое же мужество, как мы, будет сражаться ... Именно об этом я думал, возвращаясь домой. Оставайтесь и боритесь, идите в тюрьму, боритесь там . . . Как еще мы можем бороться с ними? Нет другого пути, кроме протеста с помощью брошюр и картин на стенах, и митингов. Мы должны.

- Услышь меня.

И он передал бутылку ей, и она сделала большой глоток, и он выпил, и почувствовал ее сияние, и почувствовал себя храбрым. Подумал также, что она не слушала его, потому что никогда не считала, что из того, что он говорил, стоит ждать ответа. Она запиналась, и сила алкоголя заставила ее замолчать, а телевизор в соседней квартире был выключен, и было тихо. Решающий момент. Он заплатил за ее жизнь, ее музыку, ее еду и ее дерьмовое существование рядом с ‘диссидентами’, и не получил ее уважения. Жаждал этого.

На самом деле он разговаривал. Слово, которое он бы использовал, было признание – признание, раскрытие тайн и удовлетворение.

Ее глаза расширились. Он рассказал о том, что будет делать днем и с кем встретится. У нее вырвался вздох изумления. Рассказывал о банке на Корнхамнсторге и о том, что там хранилось, и о том, как он уезжал, и как перед ним открылась дверца машины, и как его затолкали на заднее сиденье, и о сделанном предложении, и об угрозе. Ее руки на нем, пристальный взгляд в его лицо. Он описал встречу и тех, кто там будет – Кровельщика, Крючконосого и Гориллу, полковника ФСБ и главаря банды, которая ими руководила. И он почувствовал, как она вздрогнула. Рассказывал это спокойно и последовательно, и, казалось, знал результат.

- Это по-настоящему?

‘Это то, что произойдет ... Почему я должен в этом сомневаться? Они профессионалы. Я думаю, что да, они должны на это надеяться".

Он подошел к сараю. Снаружи висел штормовой фонарь, раскачиваясь на ветру. Дом, деревянный, с досками и жестяной крышей, но с кирпичной трубой в конце, находился за сараем. Запах от горящих дров в камине был слабее, и он должен был угасать, а дым из трубы поднимался время от времени. Он благословил огонь, который был для него лучшей путеводной звездой, чем компас.

Мерк сам ответил на свои вопросы. Где находилось здание, и как далеко оно находилось в лесу, и какой длины будет тропа, и сколько времени ему потребуется, чтобы преодолеть это расстояние, а затем, насколько дальше была остановка. Он думал, что у него есть три часа ... С его одежды капало, и она была грязной после болота, а ботинки заляпаны грязью, и дождь хлестал по нему, и ветер пел в деревьях.

Главное здание было одноэтажным и темным, если не считать мерцания из окна в дальнем конце, под дымоходом. Лампа снаружи сарая оплывала, ее хватало ненадолго. На двери сарая висел новый замок. . . . В чем был хорош Мерк? Хорош в том, чтобы переправиться через реку не совсем быстро, хорош в том, чтобы пройти через лес без факела и без тропинки, хорош в том, чтобы унюхать ценность огня в очаге, хорош в убийстве, хорош в том, чтобы отогнать мысли о "когда-нибудь", когда он, возможно, будет готов расстаться с жизнью Наемника, и хорош в обращении с простыми замками. У него был перочинный нож с зазубриной. Он вытянул зазубрину, надеясь найти тюки сена, но это могла быть груда старой мешковины. Сильный холод пронзил его тело, ветер трепал промокшую одежду. Лампа давала достаточно света, и он выровнял зонд на своем ноже.

Мерк подумал о менеджере банка. – Знаешь, Гидеон, если ты не возражаешь, что я называю тебя так, потому что после стольких лет, что ты приходишь сюда, - ну, мистер Хокинс такой далекий, – я думаю, мы знаем друг друга довольно хорошо. Вы для меня загадка ... Не в вооруженных силах, об этом говорит ваша зарплата, нет ничего противозаконного, потому что вы не захотели бы приходить сюда и обсуждать инвестиции, если бы это была прибыль, полученная нечестным путем. Я думаю, что то, что ты делаешь, опасно, намного превышая все, на что я был бы способен, и я также думаю, что то, что ты делаешь, в какой-то степени помогает защитить меня и мою семью. Я полагаю, что за тот риск, на который вы идете, вы в меру хорошо вознаграждены. Не думаю, Гидеон, что люди часто, если вообще когда-либо, благодарят тебя за твою работу: в любом случае, в первый раз это или нет, пожалуйста, прими мою благодарность . . . Само собой разумеется, что счет идет, не драматично, но сейчас нелегкие времена. У вас накопились приличные сбережения – и я надеюсь, вы намерены их использовать, извлечь из этого пользу, у вас будет достаточно времени, чтобы насладиться тем, что вы заработали своим трудом. О чем я говорю? Что-то вроде: “Если это возможно, уходи, пока все в порядке”, что-то в этом роде ... Но я не знаю, какое давление оказывается на тебя, Гидеон, и сомневаюсь, что ты поделишься им со мной ... Достаточно сказано. Как всегда, рад тебя видеть... Будь в безопасности, Гидеон, где бы ты ни был. Он бы спал и не слышал бы ни о Нарве, ни о ее реке, ни о том, какое применение он нашел бы шипу, прикрепленному к его перочинному ножу. Он вошел в отверстие. Он повернул рукоятку ножа, с небольшим усилием повернул внутренности замка, затем услышал металлический щелчок, как будто отпустили зажим. Засов открылся, и он ослабил его. Он открыл одну из сдвоенных дверей, ему пришлось приложить немало усилий, чтобы приподнять ее на дюйм от грязи, и он почувствовал, как небольшая волна тепла вырвалась через щель и на мгновение задержалась на нем. Он сделал шаг вперед.

Над ним раздался грохот, перьевое крыло хлестнуло его по лицу, и курица закричала.

Свинья завопила и убежала от него. Он протянул руку назад и захлопнул дверь, его окружили темнота, крики животных и кур, и их тепло, казалось, окутало его. Он достал из кармана фонарик ... хороший луч. Мерк подумал, что, возможно, он оказался с Ноем на нижней палубе Ковчега. Глаза уставились на него. Вокруг его головы прерывисто носились крики крупного рогатого скота, овец, свиней и цыплят.

Мерк выключил фонарик.

После установки будильника, слабого биения пульса на своих часах, после проверки того, что в выданный ему "Макаров" не попала вода, после того, как провел руками по внешней поверхности ноутбука – все еще сухого внутри пластиковой упаковки - он начал раздеваться. Температура на улице была на градус или два выше нуля. Все снято. Пальто, флисовая одежда, рубашка и жилет, брюки и трусы, ботинки и носки. Он выжал влагу из самого влажного и разложил одежду на соломе у своих ног. Затем Мерк обложил их соломой, согнул и туго скатал, надеясь, что подстилка впитает больше влаги. Домашний скот теснился вокруг него, не боясь его . ... Ему было нелегко подсчитать, сколько часов он провел в траншее на передовой на высоте 425 и пытался убить людей до того, как они смогли убить его, но животные не почувствовали никакой опасности от этого незваного гостя. Он издавал тихие звуки, и темнота окутывала его. Он лег на солому и накрылся двумя мешками, в которых когда-то могло быть зерно для свиней или лепешки для крупного рогатого скота.

Несколько минут беспокойства, ворчание зверей из-за того, что им помешали провести ночь, несколько испражнений, потоки мочи и отвратительные запахи – все это было знакомо ему по жизни на Передовой оперативной базе, и некоторые подходили понюхать его, затем воцарилась тишина. Он не думал ни о задании, ни о мальчиках, ждущих на стоянке у дороги, ни о ноутбуке, который лежал в промокшей внешней ткани рюкзака, ни о встроенном в него устройстве, ни о тех, кто умрет, будет изувечен и выживет, ни о потерявших близких, ни о цветах у кровати. Ни о чем не думал – и уснул.

Горничная держалась спокойно, как обычно. Раскладушка была жесткой, но удобной. В подвале были комнаты для персонала, которому нужно было переночевать – с длинными списками правил, запрещающих свидания одного пола или разного, и дежурной с ястребиными глазами, которая, как говорили, ‘никогда не спала, не сомкнула глаз, могла бы быть чертовой Штази", - но она предпочитала быть на своей территории, со своими телефонами и защищенными компьютерами. Она ничего не слышала, как всегда, хорошего.

За запертой дверью был пустынный коридор. Позже приходили уборщицы и с шумом натирали пол в коридоре, а другие наполняли автоматы с сэндвичами и горячими напитками. Иногда приходила кошка в поисках ужина с паразитами, пробегая по черной лестнице и выходя из крепости, известной ей и очень немногим другим, а также спускаясь в сады или в грязь Темзы во время отлива. Кот был известен как АалЗ избранной группе: Айману аль-Завахири. Фигура, за которой велась жестокая охота, возглавляющая "Аль-Каиду", была известна многим, но ее почти никогда не видели. Если кошка почувствует, что она за дверью, она будет выть и царапаться, чтобы войти, и она, возможно, впустит ее. Но для большинства в здании кошка была всего лишь слухом. Ее друг, стоящий ниже попугая по иерархической лестнице, не ожидал от нее звонка и приходил только по предварительной записи. Он был представителем компании и продавал банки с необычным печеньем для особых случаев . . . Телефон не оповещал ее, и у нее не было мелодии звонка с компьютера. Все удовлетворительно. Плохие новости на гоночной трассе всегда опережают хорошие.

И удивительно, с какой скоростью хорошие и плохие новости просачивались через здание, посвященное секретности . . . Олли Комптон была в олд Сенчури Хаус, когда по скрытым каналам связи разнеслась новость о том, что Олег Пеньковский, "наш человек", был казнен на Лубянке, и сказала, что многие плакали, а у других разлилось виски . . . Сама она ничего не должна была знать об успешной эксфильтрации полковника КГБ, но рассказ о том, что он благополучно пересек финскую границу, вызвал одобрительные возгласы в здании . . . Но плохие новости имели преимущество в скорости над хорошими. Она ничего не слышала.

Будет спать – ее голова находилась рядом с запертой дверью в комнату Бутс – будет хорошо спать.

Он прошел мимо диско-лаунджа паромщика.

Бут выбрал необычный маршрут в Эстонию, совершая ночной переход из стокгольмской гавани в порт ?Таллинн. Странный выбор, но с определенной целью: отсутствие доверия.

Музыка обрушилась на него, свет вращался яркими кругами от потолочных креплений в баре, и несколько пар сидели на полу. Он должен был быть там, на месте, в конце. От Бутса требовалось, чтобы он оказался на берегу этой несчастной реки, разделявшей культуры, истории и порядки его мира и Москвы. Долг гарантировал, что он будет доступен либо для того, чтобы поприветствовать возвращение, а затем разогнать свою команду, либо что он должен присутствовать, чтобы взять на себя ответственность за демонтаж явных свидетельств миссии, если навоз окажется в потолочном вентиляторе ... Это не то, что Бут поручил бы Даффу ... И был вопрос ‘доверия’. Хорошие люди, эстонцы, с проверенным аппаратом сбора разведданных, и благословленные после многих лет оккупации пониманием того, что находится по ту сторону реки, у врага. Бут никогда не выбрасывал из своего лексикона это слово - враг. Но ... Но ... В рядах КаПо по-прежнему оставались люди постарше, похороненные и почти не замеченные, кадровые офицеры, которые сотрудничали с КГБ до распада Советского Союза. Они по-прежнему расставляли бы мертвые почтовые ящики по всему Таллину. Он рисковал бы быть замеченным, если бы прилетел в аэропорт эстонской столицы, а Дафф уже был там, и для запуска фейерверка несколькими часами ранее потребовалась бы определенная степень сотрудничества. Итак, утром, без фанфар, он сходил с парохода с несколькими туристами, бизнесменами и водителями больших грузовиков. Он появлялся как тень.

Он сделал паузу. Музыка оглушила его. Бут редко танцевал со своей женой. Там был ежегодный ужин для местных торговцев и владельцев магазинов, и между ними было решено, что он сопровождает ее, но твердо стоит на своем стуле, когда играет оркестр. Множество других мужчин провожали ее до танцпола ... По их расписанию, "великое сражение" и "маленькая стычка Бута", это был вечер бала герцогини Ричмонд, светского мероприятия года в Брюсселе, и там был герцог, и многие девушки лондонского общества, и сливки кавалерии, и офицеры гвардии; герцог сохранял суровое спокойствие и не давал повода для беспокойства. Послания приходили бы к нему постоянно, и некоторые говорят, что он был рассеян и неподходящая компания для девушек, другие утверждают, что он хорошо провел вечер верхом ... В ушах у него звенела музыка из громкоговорителей бара, но Бут остался у двери, был вуайеристом и нес вахту, и одни безмятежно танцевали, а другие носились по полу размером с носовой платок ... и они танцевали вальс и галопаду, и были танцы с мечами в исполнении офицеров гордонских горцев, и пришло еще одно сообщение, принесенное грязевиком. забрызганного курьера пронесли по полу мимо герцогини Ричмондской и передали герцогу. Возможно, он нахмурился, на мгновение стиснул зубы; в депеше говорилось, что французские армии продвинулись дальше, чем он предполагал, и получили преимущество в двадцать четыре часа. Эпическая цитата: ‘Наполеон обманул меня, клянусь Богом’. И девушки, брошенные на произвол судьбы, и офицеры, толпами уезжающие, чтобы присоединиться к своим подразделениям и маршировать или скакать в ночи, и некоторые молодые люди сражались и умирали в своих вечерних костюмах ... Бут отвернулся, ища лифт, который доставил бы его в его каюту. Возможно, потому, что это была, по его мнению, самая важная миссия, которую он выполнял в своей профессиональной карьере, он взял параллельный график боя, свою любительскую одержимость, и сплел их воедино, согласовал. Он шел рядом с герцогом в Копенгагене, держась поближе к его стремени, и учился. Учись у непревзойденного лидера. Был ли он обманут?? Бут не знал. Был ли он обманут? Предало ли его высокомерие? Бут не мог сказать.

С Балтийского моря дул сильный ветер, паром несся вперед, и он больше не слышал дискотеки внизу ... В то время, когда оркестр продолжал играть, молодые люди оставили бы девушек, возможно, с медальоном на цепочке, висящим у них на груди и под нарядами, возможно, с прядью волос, спрятанной в нагрудном кармане нижней рубашки, и фургоны с пушками и их снаряжением были бы в движении, и кавалерия, и повозки, которые везли бы инструменты полевых хирургов.

Бут сомневался, что сможет уснуть.

Не мог сказать, обманули ли его, и не мог вмешаться каким-либо стоящим образом. Всегда одно и то же, когда начиналась операция, ожидание новостей и вакуум знаний ... Возможно, это был великий день в его жизни, а возможно, и худший из всех, которые он знал. Бут осторожно разделся и лег на кровать. Он был в чужих руках, как и герцог; грубый, возбуждающий и решающий. Он выключил свет в каюте, услышал ритмичный гул двигателей и увидел в иллюминатор непроглядную тьму.

Лучшая нога вперед.

Дафф сосчитал количество зажженных сигарет в машине. Три. Вероятно, это означало, что у них было две машины, но они собрались вместе, чтобы согреться, поболтать и развеять скуку. Всегда лучшая реакция, когда за объектом слежки ... Она использовала каблук, чтобы закрыть за собой входную дверь квартала.

Ее сумка была частично упакована горничной и включала в себя маленькую баночку какао, еще одну баночку Bovril и одну баночку растворимого кофе. На подносе стояли две кружки какао и две Бовриля. Она отошла от квартала на улице Игоря Графова и направилась к громаде собора. Ветер бил в лицо, дождь хлестал по щекам, и она подумала, что это отвратительная ночь - сидеть, съежившись, в машине наблюдения ... И еще хуже - бродить по лесу, направляясь на рандеву. Она умело несла вещи, и жидкость из кружек почти не проливалась, и волосы развевались у нее за спиной, и пальто развевалось, и в машине стало темно, и она бы устроила дьявольскую неразбериху, все сигареты были бы раздавлены. Земля захлюпала у нее под ногами, и, поскользнувшись, она ухватилась за поднос.

Поначалу, после того как она вышла из здания, они могли бы подумать, что это случай привел ее в их сторону. Не тогда, когда она была на полпути через открытое пространство и была единственным человеком, вышедшим на улицу в плохую ночь и пришедшим с подарками ... Знали бы они, ребята из КаПо, о том, как опасна деревянная лошадка? О греках, несущих дары? Предположили бы они, что она, с подносом дымящихся напитков в ночь, когда ветер дул с заснеженного северо-востока, обдувая Балтику, была ‘враждебной’? Они должны были это сделать, но не сделали. Открылась задняя дверь.

- Подумал, что вам это может понравиться, мальчики.

Для нее освободили место на заднем сиденье, заказали напитки, поблагодарили за то, что она была всеобщим другом, сигареты снова закончились, и она взяла одну. Она была уверена, что они поговорят. Возможно, не удастся выспаться – но тогда и Мерк не сможет, – и они будут сплетничать, а она слушать, и какао с Боврилем согреют их, и облака сигаретного дыма станут гуще ... Она хотела узнать их позицию на случай, если что-то пойдет не так на противоположном берегу реки, и если что-то пойдет не так, на какую помощь можно рассчитывать. Все могло пойти не так, и большинство из них бросилось бы защищать свои спины, а ей нужно было знать, будет ли ей отказано в помощи.

-Я очень благодарен, ребята, за сегодняшнее шоу, за фейерверк. Отличная штука.

Она была хитом, звездой, и ходили слухи: она кое-чему научилась, а они ничему. Из машины доносился смех, дождь барабанил по стеклам, а листья несло по открытому пространству к собору и они пролетали мимо ветрового стекла. Дафф хорошо выполняла свою работу, но находилась далеко от линии фронта.

‘ Тебе когда-нибудь было так страшно? Вопрос Кристьяна.

Они все рассмеялись, никто из них не имел этого в виду. Тоомас был старшим, а Мартин - младшим, и всем им уже перевалило за сорок пять и не хватало сорока седьмого дня рождения, они были не дети, не боялись темноты. Они припарковались на стоянке, и ночь сгустилась вокруг них. Ветер, казалось, поднимался по дороге. Они слышали, как в лесу ломаются деревья, похожие на пистолетные выстрелы.

‘Мне никогда не было так страшно – даже в Калининграде’. От Кристьяна. - Даже когда мы сбежали из заведения с рулеткой ... Не так, как сейчас.

‘Не всегда легко, Калининград, но не так, как я бы обосрался ... Извините, ребята, извините. Чувствую себя здесь плохо’. От Тоомаса. - Хуже ... И застрял здесь в ожидании, и стал старше.

‘Молодой в Калининграде, и это было давно, и я помню головорезов в баре, и она была отличным мясом, и я был там, и ... ’ Мартин сказал это тихо, но хрипло. - Я не стыжусь, я ужасно напуган.

Сзади показались фары автомобиля, ехавшего из Ивангорода, и они были включены на полную мощность, и Мартин, сидевший за рулем, поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и выругался, а Кристьян рядом с ним выругался, но тише, и сказал, что это полиция, а у Тоомаса случился приступ кашля, который был вызван стрессом. Внутренний свет высветил двух полицейских в форме; машина остановилась рядом с ними, водитель проводил их взглядом, а пассажир выбрался наружу с неохотным видом и натянул на голову кепку. Он наклонился, защищаясь от порывов ветра, и подошел к ближайшему борту.

Писк в голосе Тоомаса. - Что, черт возьми, мне делать, что я говорю?

– Скажи ему, пусть идет трахать твою мать ... Откуда я знаю, что ты говоришь, просто...

Мартин не дал Кристьяну закончить. Он опустил стекло. ‘ Привет, офицер, у вас всегда такая погода? Самая плохая погода, о которой я знаю. Хех, спасибо, что заглянули, мы просто убиваем время. У нас все в порядке, это не проблема. Не хочу добираться до этого большого прекрасного города в темноте. Мой друг - идиот с навигацией, так что мы отправимся дальше, когда рассветет ... У нас есть хорошие билеты в Ледовый дворец, на СКА ... Это делает нас счастливчиками, придурки. Спасибо, что навестили нас, мы действительно это ценим".

И Мартин выразил свою признательность, и дождь обрушился на форму, ее спину и плечи, и Мартин протянул руку с банкнотой в пятьдесят евро в кулаке и вложил ее в руку офицера, а затем его фуражка слетела и была унесена ветром на дорогу. Его забрали, полицейская машина уехала.

- Нам не следовало этого делать, - сказал Мартин.

- Я чувствую, меня сейчас вырвет. - Тоомас задрожал.

‘ Не стоит? Попробуй это, не обязательно. - Кристьян запнулся.

- Что значит “Не должен”?

‘Полегче... Разворачивайся и убирайся к черту. Возвращайся, перебирайся через мост ... К обеду я убираю полки ... Завтра Тумас снимает наличные с туристов, весь в доспехах, Мартин снова открывает свои банки с краской.

‘ Просто взять и уйти? Мартин прокатил слова.

- Просто уходи . . . Кто собирается преследовать тебя? Какие-то дерьмовые люди в Сан-Паулу? Они собираются прийти и забрать свои деньги обратно? Как они собираются это сделать? Кристьян хлопнул в ладоши, как будто это было решенное дело, больше никаких споров. ‘Я быстро это усвоил. Этот громила шел к нам, и пистолет подпрыгивал у него на бедре - а Мартин был фантастическим, – и я понял, что у меня нет сил на это. Я говорю, повернись.

‘ Мы им ничего не должны. И ты ничего не должен этой женщине.

‘ Я был напуган сильнее, чем могу припомнить. Мы договорились? Разворачивайся? Жаль Ледяного дворца ...

Дверца рядом с Кристьяном открылась, и ночь и буря хлынули в заднюю часть машины, и зажегся свет на потолке, и незнакомец бросил рюкзак, забрался внутрь и захлопнул дверцу.

‘ Доброе утро, ребята. Спасибо, что подождали меня.

‘Боюсь, я не слишком привлекателен, спал в сарае. Воняет, наверное, от животных. И моя одежда, она тоже пахнет грязью и сыростью ... Меня зовут Мерк – не имя собственное, а то, как все меня называют. Мягко сказано, рад вас видеть, ребята...

Ему нужно было успокоить их, и он знал это. Почувствовал настроение и увидел их лица: никакого приветствия.

- У кого-нибудь есть что-нибудь поесть? У меня в сумке есть свежая одежда. Я переоденусь здесь. Не думаю, что у вас было много дел? И я тоже – но деньги полезны, да?

Он наблюдал в течение двадцати минут. Видел, как полицейские подъехали и проверили их, был на животе и достаточно близко, чтобы заметить вытянутую руку и соприкосновение ладоней. Мимо проехал грузовик и поджег их ... Увлеченный разговором, если бы это были солдаты-контрактники, раздались бы смех и подшучивания гэллоуза, но это был серьезный разговор, и никто из них не видел, как он вышел из укрытия и вышел вперед. Пальцы водителя были на кнопке зажигания. Он говорил с ними по-английски, и они понимали его достаточно хорошо . . . Он думал, что помешал заговору.

‘ Вряд ли мне захочется раздеваться под открытым небом. Это последние мои сухие вещи. Они посчитали, что с моей стороны было неразумно сталкиваться лицом к лицу с пограничным контролем, поэтому пришлось переправляться через реку и через лес, и вот я здесь. Ребята, просто дайте мне надеть что-нибудь свежее, а потом я хочу ввести вас в курс дела.

Трое мужчин вне зоны безопасности, нарастающий стресс. Если бы он остался в темноте под деревьями, двигатель, кашляя, ожил бы, и зажглись фары. Машина проехала бы вперед и подъехала к месту выезда с стоянки, сделала широкий разворот и поехала обратно по дороге, к реке, была бы у моста через пятнадцать минут ... и они бы исчезли.

Для него? Не так уж много вариантов, очень мало альтернатив тому, чтобы ехать автостопом по дороге с рюкзаком за спиной – если кто-нибудь остановится ради парня, который выглядел как пугало и спал в сарае, полном животных. Затем добраться куда-нибудь, где он мог бы завести машину, сесть за руль, открыть карту и отправиться в солнечный Санкт-Петербург, а по дороге попытаться выбрать супермаркет, где была приличных размеров парковка. И если бы он вышел из машины со своей сумкой и начал раздеваться и доставать последние сухие вещи, то, скорее всего, они бы ушли. Он бы не побежал за ними, только не в испачканных брюках и с чистым бельем вокруг лодыжек. Он изменился в машине, извивался, как хорек ... Все дело было в его голосе и манерах, в том, почему они сняли его с высоты 425, забрали из Пожарной части. Он не мог избавиться от сырости и холода на коже. Тот, кто сидел с ним сзади, отказывался смотреть в глаза, молчал, а те, кто сидел впереди, опустили головы. Он считал, что его преимуществом был их отказ действовать, убрать его с дороги. Он должен был победить их, у него был один шанс, он должен был все сделать правильно.

‘ Ни тебе, ни мне никто ничего особенного не рассказывал. Мы называем это грибным менеджментом ... Большие люди в компании не очень заинтересованы в том, что происходит на нашем уровне, и, по их мнению, мы - расходный материал, который можно отрицать. Мое мнение иное. Послушайте. Мы не расходный материал – повторяю, не – не подлежащий отрицанию. Нам платят, пусть и скудно, но я это изменю, поверьте мне. Что такое грибной менеджмент? Его “держат в неведении и кормят дерьмом”. Больше нет. Я делюсь тем, что знаю . . . Мы входим, и я веду за собой и принимаю решения. Если я попрошу совета, дай его мне. Мы сделаем то, что нам поручено, и уберемся к черту, вернемся в Нарву в безопасности, мое первое обещание. Во-вторых, я доберусь до той женщины, которая наняла тебя и меня, и добьюсь от нее повышения зарплаты. Мы - топ-команда, помни об этом".

Сделано тихо, без колебаний, не то дерьмо, которое использовали офицеры. Это было то, во что верил Мерк, ценность маленьких людей – он сам был одним из них – и чего они могли достичь. Он старался излучать уверенность. Они, запинаясь, назвали ему свои имена, и он убедился, что держит каждого из них за руку, Мартина, Тоомаса и Кристьяна, взял сигарету у переднего пассажира и рассказал все как есть. Как он поступил бы в бункере Передовой оперативной базы, или с афганскими грузовиками в колонне, которую он сопровождал, или с парнями, которые ехали с ружьями в составе эскорта по Ирландскому шоссе . . .

Глава 9

Он увидел, как забрезжил рассветный свет.

Мерк был начеку, не спал, не стал бы так рисковать. Это подозрение в его адрес его не удивило. Они почувствовали бы запах его тела, а он почувствовал запах их алкоголя. Он произнес речь и счел неразумным повторять ее. Дорога была окружена густым лесом, густые сосны и канавы наполнялись дождевой водой. В стороне от дороги стояли небольшие усадьбы; в некоторых из них уже под дождем поднимался дым от дымовых труб, а в некоторых горели тусклые огни. Мимо них проехало несколько машин, и почти ни одна грузовая машина не направлялась в сторону Ивангорода и перехода через мост в Нарву.

Мерк понимал их. Хорошая идея в условиях нехватки денег, когда было сделано предложение. У них была карта на телефоне в передней части, и он сказал им, где ему нужно быть и когда. Они не разговаривали между собой, и тот, кто сидел с ним сзади - Кристьян – держался поближе к двери, не вступал в контакт. Внезапно из-за деревьев выехал поворот налево, и они поехали вдоль ограждения, которое сдерживало наводнения, когда река выходила из берегов. Затем резкий поворот направо, и впереди показался мост. Дафф сказал, что это была последняя река, которую нужно было пересечь перед прямым переходом в Санкт-Петербург, и там были казармы ополчения. С таким же успехом она могла бы указать на это как на опасное место, но сделала это, пожав плечами. Он видел возвышающиеся пилоны с провисшими под ними длинными тросами и химический завод, который изрыгал серо-белый дым, затем сливался в облако, и более резкий свет махал грузовику и фургону впереди, направляя их к контрольному пункту.

Насколько напуганы были ребята? Повлияли ли на них его слова? Фары грузовика осветили ополченца, который размахивал фонариком, чтобы притормозить водителя. Это могло быть обычным делом, то, что они делали каждое утро в четверг на окраине Кингисеппа. Это могло быть результатом утечки разведданных и ловушкой для агента иностранной державы. Он низко сидел на сиденье, небритый, его верхняя одежда запеклась от болота, и кое-где на ней все еще виднелись пятна соломы с того места, где он отдыхал, и следы овечьего и свиного помета ... Не обычный парень, тратящий время на поездку во второй город страны. Дыхание вокруг него участилось, и в свете фар приближающегося грузовика было видно, как на шее водителя выступил пот. Мерк увидел череду выкрашенных в белый цвет бочек из-под масла. На кабине грузовика горел факел; он перевозил новые деревянные подпорки - свежесрубленную сосну. У него был пистолет ... Почти такой же бесполезный для него, как коробка шоколадных конфет, и он лежал мертвым грузом у него в кармане, и он подумывал о том, чтобы бросить его за сиденье. Никто не проходил курс по прохождению блокпоста: возможно, это проверка, которую они проводили в то утро каждую неделю, и она могла быть случайной, и это могло быть окончанием забега еще до того, как он покинул стартовую черту. Грузовик отъехал, и его место занял фургон.

Факел был поднят. Передали документы. Из выхлопной трубы фургона повалил дым. Один человек в форме с факелом, другой проверял документы, и они были следующими. Рюкзак лежал у него под ногами, а внутри лежал портативный компьютер, за исключением того, что его внутренности были вынуты, а на их месте лежала высококачественная взрывчатка российского производства, с детонатором, проводками и переключателем, который запускал обратный отсчет времени. Что сказать? ‘Спокойно, ребята, давайте все сохранять спокойствие. Не показывайте страха. Страх узнаваем, и они это увидят. Продолжайте улыбаться, мальчики’. Не улыбались. Прекрати. Мерк старался ничего не говорить, если только в цепочке не было ценного вклада. Фургону помахали рукой. В их сторону полыхнул фонарик, показывая, что они должны пройти вперед, а затем остановиться. На них были бронежилеты повышенной видимости, а на поясах висело оружие, наряду с газом, дубинками и наручниками . . . Мерк задумался над этим вопросом.

Насколько они были напуганы? Жертвой страха стала лояльность. Отличается от простоя, когда их проверяли, а его с ними не было. Верность основывалась на деньгах . Деньги купили их, Мартина, Тоомаса и Кристьяна. Деньги вперед и деньги по завершении. Достаточно денег или недостаточно? Они были наемными работниками; идеология не стояла бы на повестке дня . . . Один постоянно курил, другой истекал потом, третий бесконтрольно скользил языком по губам. Наемные убийцы, как и он сам. Они могли опустить окна, махнуть в его сторону, чтобы свет факела заиграл на его лице, и осудить его. Какую лояльность можно было купить за 3000 долларов авансом? Мужчины, чья свобода или жизнь были поставлены на карту, скорее всего, отказались бы от лояльности.

Луч фонарика упал на Мартина и Тоомаса. Были переданы документы, еще одна банкнота. Луч фонарика заиграл на нем, и снова заговорили, и он был предметом обсуждения. Милиционер сплюнул на дорогу. Через окошко обратно были пропущены документы, а не банкнота. Луч переместился им за спину, и машина поехала вперед, уворачиваясь от бочек с маслом, и они набрали скорость.

- Это было по поводу автострахования, - сказал Тоомас. Они сказали, что у нас неисправен световой индикатор. Стоит пятьдесят евро, если на это не обращать внимания. Они - дерьмо".

Несколько плохих моментов для Мерка, но не таких плохих, как тогда, когда крупный мужчина в черном комбинезоне и штурмовой винтовке был на последних нитях проволоки и пытался пробраться в траншею, где находились его люди и Чинар. Это помогло ему увидеть в перспективе, что плохо, а что приемлемо. Они ничем не отличались от него самого, наемные работники, которых офицеры Службы называли ‘инкрементами’, работающие за деньги и без всякого уважения. И он подумал, что язык тела был хорош.

- Не мешало бы чего-нибудь поесть, - сказал Мерк.

Его бил озноб ... Кристьян сказал ему , что вдыхать пары от дымящегося картофеля - это лекарство; Тоомас подумал, что ему будет лучше, если он будет жевать чеснок и лук, а Мартин сказал, что лучше всего водка с черным перцем.

Бут прошел паспортный контроль и предъявил документы, которые имели мало отношения к его истинной личности . . . Это молодое национальное государство, Эстония, могло похвастаться превосходством в области контрразведки, но многие офицеры аппарата государственной безопасности, имитирующего КГБ, были выгнаны из своих офисов, низложены, им было трудно переварить перемены.

Старые сети мутировали. Человек, который когда-то наслаждался властью и чье присутствие вызывало опасения, мог обнаружить, что выполняет работу, которая была немногим больше обычного подметания полов в проходе между кораблем и терминалом, при этом ни пассажиры, ни персонал парома не обращали на него внимания. Он потерял достоинство, статус, но не утратил проницательности и способности узнавать лица: семинар в Хельсинки. Довольно пожилой человек, идущий на полшага позади значительной цели из старого и холодного состояния войны, Оливера Комптона. Его узнала склоненная фигура, которая мыла пол, на него не обратили внимания те, кто спешил мимо него, и запомнился разговор.

Телефонный звонок. Как Бут мог узнать об этом? Он бы не узнал. Он зарегистрировал этого человека и решил, что он выздоравливающий алкоголик, таких много, и их используют милосердно, с определенной целью. Звонок на цветочный рынок.

Бут поехал на такси в центр города ... У него было несколько часов, чтобы прогуляться, осмотреть кое-какие достопримечательности. Он чувствовал себя спокойным, думал, что все на месте – собранный, но не самодовольный.

- Все спокойно?

Она уже час как встала и оделась. Прежде чем пойти в столовую за фруктами и кукурузными хлопьями, горничная вытряхнула постельное белье, сложила его, убрала в шкаф и разобрала раскладушку. Приемная была в идеальном состоянии, когда Туда заглянул Большой Босс.

- Да, сэр, конечно.

-За ночь ничего не изменилось?

- Тебе бы сказали.

Что-то вроде выговора. Она слышала, что в большинстве офисов им выделили "драконий персонал" - женщин, которые правили небольшими вотчинами и не допускали особого вмешательства. Она полагала, что выделяется среди них, и ей даже нравилась эта мысль . . . Рановато для него появляться в коридорах. За ним шла пара носильщиков его сумок. Предстояла встреча, и он нуждался в утешении. Не то чтобы она могла его предоставить. Ничего от Boot, молчание от Daff, никаких протестующих воплей от эстонских братьев. Она пожала плечами.

- Спасибо. - Она прикинула, на какое минное поле он собирается наступить, затем вернулась к своей работе: расходы и даты отпусков, а также то, что было полезно покушаться на администрацию офиса, когда дело шло хорошо, отвлекли ее от этого.

Они были на ранней смене и заметили передвижения.

- Вошел в четверть седьмого и вышел в сорок восемь минут шестого, - сказал Артур. Понял?

Рой кивнул, опуская шлагбаум, чтобы директорский салон мог выехать из VBX.

‘ А Бутса все еще нет, и длинноногая из его офиса, у которой сплошная задница и сиськи, и главный мужчина пропускает "бьюти-сон". Все трое... Что там написано?"

- Большой, и он работает.

Это была их игра, и они играли с удовольствием. Иногда интуиция подтверждалась, у ворот появлялись мрачные лица, и какой-нибудь неудачник проваливал работу. В другое время они возвращались из "Ройял Оук" или "Пилигрима" с зажженными сигарами и нетвердой походкой. Им это понравилось, и игра превратила работу в серьезную скуку, стоящую затраченного времени.

‘ Определенно, не так ли? - Спросил Артур.

- На нем моя рубашка, - ответил Рой.

‘ Знаешь это стихотворение, Рой? “Служат и те, кто только стоит и ждет”. Это мы, старина кокер. Хах, лучше он, чем я, кто бы это ни был и где бы то ни было.

- Я бы не хотел ставить тебя в неловкое положение, Джерри.

- Я бы не оценил риск как большой, министр.

- Ничего такого, что мне следовало бы знать?

‘ Это может ударить в лицо вам, мне, Службе? Я так не думаю.

- Трудные времена, Джерри.

– А когда их не было, министр - англо-российские отношения? В какое столетие вы хотите вернуться? У нас и Иванов всегда “деликатные времена”. Нормальный уровень неприязни и недоверия.

Мне нужно заверить наших союзников, поправка the союзника, что мы поддерживаем их инициативу. Какое слово используют ваши люди? Ответный удар, так? Ничто не собирается “отдуваться”, обжигать меня?"

- Насколько мне известно, нет.

"Мы должны постоянно проводить новые оценки для будущей политики".

"Всегда нужен открытый разум, свежие идеи".

"Нужно принимать мир таким, какой он есть".

- И мы не должны позволять мелочам мешать нашим начинаниям.

Режиссер "Джерри для своего политического наставника" не добавил ни малейшей дерзости, но мог бы перечислить препятствия ... Аннексия территории дружественной державы, отравленные убийства на наших улицах, крушение авиалайнера, набитого пассажирами из наших соседей в Нидерландах, бомбардировка Сирии в каменный век в поддержку отвратительного маленького деспота, мошенничество в международном спорте с помощью накачанных наркотиками зомби, завоевывающих медали, кибератаки и ежедневные трудности с отражением их хакеров, вторжение в демократический процесс и постоянное зондирование их бомбардировщиками . . . . Нужно сосредоточиться на общей картине.

Дуайт горит желанием лично проинформировать нас о новой инициативе, предложенной его правительством ... Не обижайся, Джерри, я всего лишь перечеркнул все "Т", расставление точек - это ... Время, когда мы существовали в состоянии, близком к войне, все эти обзывательства отжили свой век. Мы должны казаться готовыми жить и давать жить другим, работать с ними, а не разговаривать только на языке санкций. Я думал о том, что дух сотрудничества, который поддерживает Космическую станцию в воздухе – русских и американцев, а иногда и британцев, – это идеал, который нужно развивать. Мы хотим выбросить в мусорное ведро этот век инакомыслия и взаимных обвинений, найти способ поладить с ними. Я не лабрадор, который переворачивается на спину и пресмыкается, но мы должны изменить сернистую позу по отношению к ним. Я хотел, чтобы вы познакомились с Дуайтом, услышали все это из первых уст, а не от неандертальцев из Агентства ... А, вот и мы. Спасибо тебе, Джерри, за утешение.

Они поднялись фалангой по лестнице, широкие и внушительные, символизирующие Соединенное Королевство: огромные, доминирующие и ‘пробивающие выше своего веса’. Портреты и бюсты великих людей, смотрел на них сверху вниз и на американцев, поднимающихся по широким мраморным ступеням. Режиссер позавидовал расточительности кузена по ту сторону воды, но немногим больше. Он предположил, что соглашение с Кремлем означало, что ни Вашингтон, ни Лондон – ни Берлин, ни Рим, ни Париж – не были готовы участвовать в какой-либо дальнейшей ‘гонке вооружений’, и поэтому надеялись откупиться от зверя и добиться этого сладкими словами и нежным массажем ... Какой-то чертовой надеждой. Несколько статистических данных всплыли у него в голове, когда посетители подошли к ним, и министр широко улыбнулся, как встречающий в ресторане: у России было 22 000 основных боевых танков, некоторые старые. Его собственная страна владела 227, Германия - 225, Норвегия - 52. Ради всего святого, в чертовом Йемене было в три раза больше танков, чем в Соединенном Королевстве, а хакеры разгуливали на свободе и... - Он изобразил улыбку.

Привет, Джерри, рад тебя видеть. Должен сказать, мы очень взволнованы тем, что задумали, и полны надежд. Оптимистично. У нас нет места нытикам.

Он пожал протянутую ему руку, и их провели в конференц-зал, должным образом убранный в то утро, чтобы услышать то, что Директор назвал бы "чертовски неподдельным умиротворением’, а министр и его гость - "новыми отношениями". Насчет прагматизма – он представил, что дорогого Бутса, его избранника, может стошнить на этот прекрасный пол, если попросить сделать это на словах ... И задался вопросом, как процветают люди Бутса. Он сел, проявляя вежливое и неискреннее внимание, и тихо пробормотал ‘Только через мой проклятый труп", поигрывая печеньем. Он продолжал улыбаться, как приклеенный. Должен ли он был потребовать больше времени и возможностей для размышлений, прежде чем вводить санкции против Копенгагена? Позволил ли он загнать себя в паническое бегство? Был ли еще шанс нажать кнопку отмены? Только через его мертвое окровавленное тело... Ни малейшего шанса на это. Застывшая улыбка имела оттенок ледяного ... Люди Бутса уже входили, направляясь к своей "эпицентру событий".

‘ Уйти или остаться и сражаться? Кэт склонилась над ним. Все еще темно, остатки ночи все еще цеплялись за городской горизонт. Она умылась, надела грубые старые джинсы и плотную одежду, бросила непромокаемый термокостюм на стул, сходила к холодильнику и вытряхнула из него все, что смогла высыпать на сковороду, приготовила омлет и отнесла тарелку туда, где он спал. Он хорошо спал, не ворочался, кашель из горла прошел, и ей пришлось встряхнуть его, чтобы разбудить. "Должен ли я уйти, признать, что они победили меня, или остаться, чтобы сражаться с ними – что?"

В то, что рассказала ей Никки, было трудно поверить. В омлете были нарезанный картофель и помидор, она использовала последние два яйца и свернувшийся кусочек ветчины. Натер на терке большую часть сыра, оставшегося на полке, и прикончил упаковку фруктового сока. Он проглотил то, что она ему принесла, затем вскипятил в чайнике растворимый кофе. Она позвала его от плиты.

‘ Мне приснился сон. Я думаю, что это был сон, а не просто воображение, принятие желаемого за действительное ... Я читал, что во время осады города "девятьсот дней" мужчинам и женщинам снилось, что огромные силы поддержки прорвали фашистские порядки и разбили врага, а за нашими танками шли колонны грузовиков, везущих людям еду. Всех наших бабушек и дедушек, двоюродных дедушек и бабушкиных бабушек, которые остались в живых, пробираясь ночью с заточенным ножом и находя кошек, собак, крыс, они могли убить, освежевать и принести обратно. Затем отрезание мяса от желудков и щек тел на улице ... Мне снилось, что огромная армия из нас, батальоны людей, маршируют вперед, переходят мост и врываются в Большой Дом, высыпают наружу, идут по коридорам и грабят офисы, расползаются по этажам, уничтожая файлы и карты памяти, разбивая компьютеры, а затем из здания поднимается дым.  Затем мы собрались на площади перед Зимним дворцом и начали марш в сторону Москвы ... Мы верили, что доберемся туда. Не те люди, которые были со мной на собраниях, люди, которые так и не достигли того, что ты планируешь, Никки ... Потом я проснулся и оказался не снаружи, на холоде, а с армией вокруг и верой. Останусь ли я и буду ли думать, что умею бороться, и что однажды мы могли бы стать сильными – достаточно сильными, чтобы нарисовать пенис на мосту, чтобы мужчина прибил свои яички гвоздями к дорожному покрытию, чтобы оркестр играл на алтаре собора, и думать, что полиция засунет свои дубинки за пояс и позволит нам пройти мимо них? Должен ли я? Или сбежать, стать эмигрантом, и нечем гордиться, и жить на кражу из банка, которую совершил мой брат, и испытывать одиночество незнакомца в другой стране? Который?

Он размазал пальцем остатки яичной смеси, затем отправил в рот и пососал, затем лизнул. Она ничего не ела. Он скорчил гримасу, затем пожал плечами. Никки не интересовала мечта о восстании на улицах; то, что сделал пролетариат столетием раньше, было скучной историей. Он не принял бы на себя никакой вины за то, что сделал ... Она могла бы окинуть взглядом их дом, все, чем они владели, насколько хватало их амбиций: плесень на стенах, выцветший рисунок дворца, функциональный диван-кровать, грязное окно, выходящее на соседний квартал, линолеум, потертый настолько, что потерял свой рисунок. В углу была навалена груда нотных тетрадей: если ей и суждено было снова играть в городе, то только потому, что майор ФСБ дал ей на это разрешение, сгладил ситуацию, подписал его ... Который?

Никки потянулась, зевнула, кашлянула. На нем были трусы и жилет. Он протянул ей тарелку, затем откинул постельное белье и сполз с кровати. Он потянулся к ней и позволил своей щеке коснуться ее лица.

- Тебе следует собрать вещи.

‘ Что мне взять с собой? Кэт почувствовала, как уверенность покидает ее.

- То, что тебе нужно.

- На какой срок?

- Два дня или три.

- А что потом?

- Значит, для тебя все куплено. - Он был раздражен, и его лоб наморщился, как будто вопросы были нежелательны.

- Где мы будем спать сегодня вечером?

‘ Я не знаю. Откуда мне знать, где ты будешь спать сегодня вечером? Кэт, у тебя не будет другого шанса. Ты хочешь тюрьмы или возможности... Черт возьми, повзрослей, Кэт.

‘ Я делаю снимки... наших родителей, бабушек и дедушек, дипломы, свидетельства о рождении? Ты серьезно?..

Хлопнула дверь ванной. Она услышала плеск воды в душе, всего несколько секунд, затем звук поднятой крышки унитаза. Она принялась собирать вещи ... Да, несколько книг и фотографий – да, и одежды больше, чем ей понадобилось бы на два дня – да, ее сертификат из Консерватории в рамке и туфли ... Рюкзак раздулся. Она положила в сумку два дополнительных свитера и губку, которая едва закрывалась от косметики и средств для умывания. В туалете спустили воду, и трубы завыли, когда вода хлынула обратно в бачок, а снаружи стало светлее ... Она увидела его собственный рюкзак в изножье кровати, когда сняла простыни и аккуратно сложила их. Сумка Никки была легкой по сравнению с тем, что она планировала взять. Кэт уже собиралась открыть ее, когда он вышел из ванной. Он натянул вчерашнюю одежду. Кэт не была уверена, надел ли он старые носки или свежие. Пригладив спутанные волосы и протерев очки о ворот рубашки, он открыл ее сумку. Большая часть содержимого была опрокинута. Она не протестовала. Радио продолжало играть. Наружная дверь была заперта, и ключ просунут обратно под дверь. Она пересекла лестничную площадку в оцепенении ... Сосед, водитель троллейбуса, открыл свою дверь и весело заговорил с ней о предстоящем дожде, а она в ответ что-то проворчала.

Они подошли к ее машине и забросили свои сумки на заднее сиденье.

Никки дала инструкции. Кэт сказала, что знает, куда они направляются. Он сказал, в какое время они должны быть там, и она сказала, что знает, сколько времени это может занять. Он сказал ей, что ей следует почаще смотреть в зеркала заднего вида, на что она вспыхнула гневом и спросила, не хочет ли он сесть за руль. Могли пройти недели, месяцы с тех пор, как они обменялись таким количеством слов, как в ту ночь, в то утро. Большая часть того, что она сказала, была дерьмом. Идея восстания и парней, подвешенных за шею на веревках, прикрепленных к уличным фонарям, была серьезной фантазией. Но другой любви в его жизни не было. Единственной вещью, которая была у него столь же ценна, как Кэт, был его ноутбук. До сегодняшнего дня он не видел ее напуганной.

Она давала ему указания, била по его самолюбию и оскорбляла его, но готовила для него, стирала и гладила и пыталась контролировать его . ... Но он подсказал ей план действий, который она могла только вообразить; она была за пределами своей компетенции и больше не командовала ... Никки знала, что должно произойти и как. Он видел, как она оглянулась, и знал, что она увидела бы его полупустой рюкзак. Она бы удивилась, как далеко он ушел с таким небольшим запасом. В любой другой день Кэт задала бы ему вопрос. . Не в то утро. Плотный поток машин загораживал им дорогу, и они ехали медленно: она начинала шипеть и ерзать рядом с ним, дважды выезжала на обгон, но передумывала, и ее освистывали и оскорбляли. Самолет заходил на посадку в Пулково. Они находились за вычищенными и отполированными памятниками и мемориальными досками, обозначавшими рубежи отчаянной борьбы, за которыми выстоял город. Затем они миновали поворот, который привел бы ее в поместье в Купчино, где она обычно высаживала его. Он был рад побыть в тишине; в голове у него все перемешалось.

Какой-то англичанин, растягивая слова, показал ему наказание и пролепетал обещание награды. Он стал жертвой Кровельщика, Крючконосого и Гориллы и будет проклинать их за это.

Внезапная остановка, визг тормозов позади них, и какой-то бритоголовый ублюдок с голыми руками, несмотря на холод и усиливающийся дождь, орет Кэт, чтобы она "убиралась к чертовой матери’. Он знал, что позади них произошло столкновение двух или трех машин, и спор там был более ожесточенным, чем вокруг Никки и Кэт, которые были ответственны за это. Она чуть не пропустила поворот к супермаркету, вход в который был замаскирован рекламными щитами местного пива, новой марки кофе и подгузников длительного пользования. Они свернули внутрь.

Ему сказали, куда идти.

Места вокруг них были пусты, оживленная торговля в супермаркете еще не началась, и он задумался о длине запала, о том, сколько минут, и о силе ... Никки откинулся на спинку сиденья и закурил сигарету, первую за день, и они приехали довольно рано. Этот человек сказал: Я человек слова, Никки, и произойдет то, о чем ты просишь. Никки рассказала ему, кто там будет, и о повестке дня встречи, и заметила вспышку интереса ... Когда они заговорили о ответном ударе, большинство охранных компаний выступили за ответный взлом компьютеров, используемых их противниками. Шутка. Если его взломали, вывели из строя - или Кровельщика, или Крючконосого, или Гориллу, – то замену можно было найти в Computer World или Ключевом компьютерном центре. Забрать его через полчаса, через два часа быть на ногах, вернуться к работе и к концу смены извиваться как червяк. Никки сказала, что пойдет за йогуртом. Он сказал ей, чтобы она не задерживалась надолго.

Ему было обещано, что они придут.

Женщина, его цель – сука – пропустила поворот, а затем затормозила свой "Фольксваген Поло".

Пикап позади нее резко остановился, вильнул в сторону и врезался в бордюр. За пикапом стоял BMW 7-й серии с блестящим черным кузовом и шофером за рулем. Сержант ФСБ – новичок в слежке – забеспокоился из-за того, что мимо него пронесся грузовик, врезался в крыло BMW и вырубил стоп-сигнал. Обычно при незначительном дорожно-транспортном происшествии сержант показал бы свою карточку, и этого было бы достаточно, чтобы любой другой водитель сдал назад, за исключением того, что шофер вез высокопоставленного чиновника из офиса губернатора региона. Признать, что шунтирование произошло по его собственной вине? Никогда. И шофер не отступит. Они спорили целых десять минут и писали друг за друга протоколы. Сержант не был уверен, съехала ли машина-мишень с эстакады, ведущей к супермаркету, или поехала дальше по шоссе ... Он потерял ее.

Трудно в такую рань связаться с ним по рации и объяснить майору ситуацию, в которой он, конечно же, был ни в чем не виноват и потерял из виду женщину в ее старом "ФОЛЬКСВАГЕНЕ Поло". Он проехал мимо эстакады, и "БМВ" исчез впереди него, петляя между полосами движения, и авария стоила ему целых десяти минут, и он вспотел.

Тоомас наблюдал, как "иностранец" менял колесо.

Всего в пятнадцати километрах от Кингисеппа, и в последний момент произошло скольжение – и Кристьян, и Мартин утверждали, что смогли это исправить, но не смогли ни развернуть домкрат, ни ослабить гайки. Между ними вспыхнули страсти – и он вмешался. Не агрессивно и без критики. "Думаю, мне уже приходилось иметь дело с этой моделью раньше: она всегда была ужасной’. Домкрат поднялся и приподнял автомобиль, гайки были закатаны в перевернутую крышку ступицы, а шина извлечена из багажника ... Все сделано хорошо, и ощущения остались практически нетронутыми. Тоомас заметил это, восхитился увиденным. И научился.

Почему "иностранца" звали Мерком? Последовал невнятный ответ, что-то вроде ‘всегда увлекался, знаете ли, автомобилями Mercedes. Не могу себе этого позволить, но это мечта ...’ То, что он узнал, имело большее значение, чем имя. Там была девушка, звонившая ему на мобильный, когда он делал свое шоу для последних туристов осени, и та же девушка – я узнал ее голос – приходила в кафе. Он много выпил, но помнил. Сказал ерунду, что работа была для компании в Сан-Паулу. Ложь. Этот человек не был обычным фрилансером . . . Его походка выдавала – сильная, скачущая. Его речь была другой – экономической, знакомой с руководством. Колесо изменило правила игры – не вмешиваться слишком рано, позволить их разочарованию нарастать, затем взять управление на себя и сделать это, не ткнув Мартина или Кристьяна носом в грязь . . . Тоомас считал его оперативником "специальных служб", а не случайной рабочей силой, привлеченной бразильской компанией, что означало, что если они облажаются, если их задержат – тогда прикрытие будет управляемым. Он думал, что этот человек британец.

Дедушка Тоомаса был убит в результате действий британцев. Не забит до смерти в камере под тротуаром на Пикк-стрит британскими дубинками и резиновыми дубинками, не убит электрическим током британскими клеммами, прикрепленными к его яичкам, не лишился ногтей, потому что их вырвали британскими плоскогубцами. Британцы отправили его туда ... это было задокументировано. Британцы завербовали его дедушку, затем даты высадки были переданы британским предателем советскому разведчику. После смерти своего деда, или Мартина, или Кристиана, Тоомас никогда бы не взял денег у офицера британской разведки. Колесо снова завертелось.

Что еще? Может быть, дело в пальто.

Память о его дедушке была почитаема Тоомасом и поддерживалась тетей, которая спрятала, прикрепив скотчем к нижней стороне ящика стола, фотографию лица с легкой щетиной на щеках и взъерошенными волосами, открытостью и наивностью глаз и рта – тогда ему незадолго до двадцатилетия Тоомаса ... Тоомас любил бывать в Таллине, в отеле Tower block, где офицеры КГБ установили пост прослушивания и наблюдения и следили за посетителями. Их униформа хранилась на манекенах в магазине одежды, и заведение могло похвастаться их мощью. Ему также нравилось ходить в Музей оккупации, где они собрали легкое оружие, которым пользовались Лесные братья, некоторые с магазинными палками, а некоторые с барабаном для патронов. Тоомас пытался устроиться на работу и в отель, и в музей, но получил отказ из-за недостаточной академической квалификации. Часто он представлял себе боль, выпавшую на долю его деда, и ужас, который он бы испытал, и задавался вопросом, сколько бы он смог вынести. Теперь оставался вопрос с пальто.

Мерк вышел из машины и наблюдал за их первыми слабыми попытками, затем вмешался. Снял пальто, бросил его на заднее сиденье, где он только что сидел и где обивка все еще была мокрой от его одежды. Колесо было заменено, и он мыл руки в луже. Кристьян поднял пальто, передал его Мерку, и Тоомас увидел пистолет, выпирающий из кармана. Только мельком, но достаточно времени, чтобы заметить, что магазин был плотно подогнан ... У Тоомаса не было огнестрельного оружия, и у Кристьяна тоже, и у Мартина тоже. Они снова поехали, набирая скорость, и направились в сторону Санкт-Петербурга.

В старой металлической раковине, набрав воды из закопченного чайника, висевшего над кухонным очагом, Марика постирала найденную ими одежду. Теперь она повесила его на деревянную раму, сделанную много лет назад Игорем, и поставила перед очагом.

Он бы не заметил царапин на нижней части висячего замка, которым запиралась дверь сарая. Она могла бы и не сделать этого, если бы ключ, висевший на веревочке у нее на шее, легко вошел в прорезь и сразу повернулся. В то утро ей пришлось покрутить ключ и осмотреть основание висячего замка. Его зрение ухудшилось, ее зрение оставалось острым. Она увидела царапины ... открыла дверь и вошла внутрь. Марика, которой шел восемьдесят четвертый год, никогда не выказывала страха. Она была свидетельницей убийства Красной Армией своего отца, обвиненного в укрывательстве дезертиров. И расстрела родителей Игоря тем же отрядом, осужденным за сотрудничество с немецкими войсками. Она подростком, а он все еще ребенком увидели это с того места, где они спрятались, и ночью вырыли необходимые могилы: их до сих пор уважают. Она видела, как ее мать умерла восемь лет спустя от депрессии и полного истощения, видела, как Игоря избивали за противодействие культу коллективизации, сломали руку и оторвали глазное яблоко, нашла убежище в глубине леса, когда в 1960 году был отдан приказ о новой депортации. Все, что ее пугало, - это перспектива умереть раньше него, а Игорь не сможет позаботиться о себе сам ... Они были вместе шестьдесят пять лет. Она вошла в сарай вместе с собаками и заметила, что животные ведут себя беспокойно. Собаки порылись в соломе и нашли одежду. Если бы она боялась, то побежала бы так быстро, как позволяли старые, пораженные артритом конечности, обратно в дом, потребовала бы, чтобы Игорь принес свой дробовик. Она не боялась.

Она собрала пару всесезонных брюк, носки, нижнее белье, флисовую ткань и нашла упаковку, пахнущую мятой. Одежда была брошена в ведро, тщательно прополоскана и с нее были соскоблены слои грязи.

Расскажет ли она Петру о том, что нашли собаки? Сомнительно. Давно усвоенный урок заключался в том, что доверие никогда не должно быть полным. Он должен был приехать в тот же день, если позволят его обязанности в лесу – охота на контрабандистов, которые переправляли ящики с водкой через реку во внутренних трубах шин. Когда одежда высыхала, она складывала ее и аккуратно складывала в сарае, вне досягаемости любопытных зверей и там, где куры не могли на нее напакостить.

Дождь сильно барабанил по крыше фермерского дома, барабанил по ней, и по оконным стеклам текла вода. Она думала, что незнакомец вернется и обнаружит, что о его одежде позаботились.

Они добрались до окраин города.

Мерк считал, что Мартин водит машину хорошо; он был осторожен, пользовался зеркалом и сохранял спокойствие, когда к ним быстро подъехала полицейская машина с мигалками и сиренами, но обогнал их. Дорога проходила через современные промышленные кварталы, а за ними виднелись многоэтажки, памятники обороне Ленинграда и яркие цветы. Иногда раскрашенные артиллерийские орудия отмечали старую линию фронта. Тоомас сидел рядом с ним, пользуясь картой на своем телефоне.

Он говорил. Не напыщенно, но позитивно. Было само собой разумеющимся, что местный парень будет там, нервничая, и они должны его успокоить. Когда они приехали в супермаркет, Мерк сказал, что им следует делать.

Мартин сидел в машине, двигатель работал на холостом ходу. Тоомас и Кристьян вышли из машины и находились в 100 метрах от них, один справа, другой слева, и осматривались вокруг, чтобы предотвратить слежку ... Как он сделал бы на Передовой оперативной базе, или по Ирландскому шоссе, или планируя конвой снабжения, идущий за пределы Кабула на базу Баграм. Никогда не громко, но для выразительности тычет пальцем в ладонь. Каким будет его сигнал, если он решит "потерпеть неудачу", немедленная реакция на быстрое отступление и как отреагирует Мартин. И альтернативный выход из города в обход трассы Е-20. Он использовал четкие предложения, позволял своим словам впитываться и смотрел каждому из них в лицо, чтобы проверить их понимание, и они не задавали ему вопросов.

Всегда было затишье. После затишья наступало движение. Выезжаю со стоянки грузовиков на бронированном "Лендровере" и выезжаю на дорогу, контролируемую моджахедами, выезжаю из укрепленных ворот международного аэропорта, выпрыгиваю из грузовиков, которые доставили отряд до конечной точки коммуникационной траншеи, ведущей на Холм. Он был хорош в спокойствии и стремился распространить его. Заставь каждого из них почувствовать себя нужным и дай им их задания. Мерк задрожал, и холод сковал его влажное тело. Он застегнул молнию на пальто и почувствовал тяжесть пистолета у себя на бедре. Тоомас что-то пробормотал Мартину на ухо, раздался удар по тормозам, и они въехали на стапель.

‘ Все будет хорошо, ребята, ’ сказал Мерк. Не знаю, имел ли он это в виду или счел уместным. Казалось, ничто не угрожало. Другие машины поехали тем же маршрутом. Запасаясь до конца недели, обычные люди и обычные машины. Супермаркет был укрыт за безвкусными щитами, а парковка находилась справа, рядом с заправочной станцией.

Мерк видел это, но Кристьян назвал это.

"Фольксваген Поло" правильного цвета, невысокий парень внутри, облокотившийся на переднюю пассажирскую дверь и курящий, поглядывающий на свое запястье и нетерпеливо выбрасывающий сигарету в окно. Девушка протирала ветровое стекло. Флаги горизонтально развевались на шестах возле здания, и было бы плохо оказаться на улице. Ошивался поблизости, ожидая, нетерпеливый, не зная, не сорвалось ли свидание. Мерк все это учел.

У него было свое расписание, и он придерживался его. Между ног Мерка лежал рюкзак. Внутри него – завернутый в пластик, туго завязанный предполагаемым водонепроницаемым уплотнением - был ноутбук, внутри ноутбука был. . .

Никогда не спеши - одно из священных правил Наемников.

Самым глупым, что они могли бы сделать, было бы выехать прямо со стапеля, пересечь парковку и аккуратно затормозить рядом с "ФОЛЬКСВАГЕНОМ Поло". Как и планировал Мерк, они пошли на другой угол, рядом с магазином для мусорных баков, где с деревьев были сброшены листья и росли высокие сорняки. Они искали хвост, наблюдателей.

Мерк не двинется с места, пока не будет готов.

Им нравилось разыгрывать из себя мучеников. Майор подумал, что этот человек – и многие подобные ему – предпочитают, чтобы им угрожали, а потом избивали, бросали в углу камеры с разбитой губой и выбитыми зубами, с недопитым помойным ведром и оскорблениями со стороны надзирателей, допрашивающих: мученики были героями. За дверью стояли охранники, а под столом майора была кнопка. Вспыхивал свет; они могли вмешаться в течение нескольких секунд.

Майор презирал этого человека. Он уже внес сумятицу в сознание самозваного Лидера. Никакого насилия, никаких психотропных препаратов, вводимых подкожно, никаких криков оскорбления. Этот человек еще не осознал серьезности своего положения и считал бы себя способным вести дискуссию – интеллектуал высшего уровня, которому противостоит бюрократ низкого уровня, - и полагал, что его мнение имеет значение.

Они говорили о президенте. О силовиках, которые его окружали, о привилегиях, коррупции и злоупотреблении властью. Лидер, убаюканный беседой, начал с растущей уверенностью говорить о "восстании", которое грядет, о "чистой метле", которая последует, о преследовании "нынешней шайки преступников". Любое подобное заявление нарушало законы страны, которые майор поклялся защищать ... ‘Что будет после президента?’ Попал под трамвай, сердечный приступ во время пользования своими привилегиями, авиакатастрофа, покушение соперника: масса возможностей для получения вакантной работы. Лидер сидел не на стуле со стальной спинкой, а на глубоком кожаном диване, откинувшись на спинку, обогреватель согревал его лодыжки; майор был напротив него, в своем офисном кресле, его ботинки покоились на столе. Этот человек высказал свои идеи о контрреволюции, линчевании тех, кто отстранен от власти, конфискации имущества и использовании вооруженных сил – после того, как власть была отнята у их офицеров – для поддержания порядка на улицах. Майор считал, что этот человек разочаровывает прописными истинами своей программы, лишен идей и не представляет особой ценности, кроме как как жертвенный пример государственной власти.

Он двинулся дальше. Девушка... Екатерина. Фырканье.

Как она оценила ее? Как неудачницу? Была ли она хорошей, плохой или безразличной? Знала ли она, что делать? Как ее могли ценить в мире протеста? Какое влияние она оказывала на других членов группы? Снова фырканье. Она была прихлебательницей, фанаткой, потерянной душой, не имевшей значения. Ее привели на встречу для того, чтобы он затащил ее в постель, без всякой другой причины, как будто она была подарком цветов, или баночки икры, или шампанского с юга. Приятный жест ... Всего одна ночь, и она бы уехала куда глаза глядят, но он оплатил бы ее такси ... Майору было важно получить такую оценку, но он скрыл свое разочарование.

У него зазвонил телефон ... Слежка ... Цель была потеряна, его чувства были скрыты ... Но цель была найдена на автостоянке супермаркета, и девушка с братом были там, но ничего не произошло. Он отключил звонок. Хватит. Лидер осудил себя, отправился бы на долгие годы в Специальное учреждение, у него было бы достаточно времени, чтобы обдумать, как его одурачили в маленьком кабинете Большого Дома с помощью часа вежливости. Он нажал на звонок. Мужчину увели. Майор сожалел, что Екатерине не удалось произвести впечатление. Он задавался вопросом, почему молодая женщина сидела со своим братом на автостоянке и с кем они встречались: скорее всего, с его знакомым из мира хакеров. Он предсказал, что день начался спокойно, но на этот вечер они с Джулией запланировали поход в кино, и он пообещал вернуться домой пораньше.

После того, как были приняты решения и расставлены галочки, было легко упустить из виду – в суматохе деталей – первоначальную ‘миссию’. Бут попытался запечатлеть в своем сознании образ Шляпной шпильки, которую поднимают с улицы в Стокгольме, швыряют в кресло гостиничного номера и которая, подобно конвейерной ленте, выбрасывает информацию о нападениях на коммунальные службы, правительственные проекты, военное планирование и огромные архивы, хранящиеся в крупнейших банках. Все это объясняло то, что Бут находился на крепостных валах замка Тоомпеа и развлекал американца, офицера и полковника ВВС, который разбирался в темных вопросах киберзащиты, возможно, также и в кибератаках. Бут расхаживал рядом и прислушивался.

‘ Ты должен понять, мой друг, что организованная преступность отсюда, за границей, тесно связана с государством. Когда они не нужны государству, дети могут свободно красть кредитные карточки, заниматься мошенничеством. Но когда государство зовет, они прибегают. Они в долгу перед государством. Это обеспечивает защиту на уровне, который обеспечивает полный иммунитет от судебного преследования ... Речь идет о сотнях миллионов долларов. Мы также говорим о преступных конгломератах, в которых работают сотни мужчин и женщин . , , Хакеры - эквивалент подразделений специального назначения, они очаровательны. За ними стоит вся необходимая поддержка. У них есть люди, которые оформляют их документы, предоставляют паспорта, исследователи, ищущие уязвимые места. Они нанимают людей в Государственный департамент, ваше министерство иностранных дел, главного оборонного подрядчика, и они выискивают слабые места, адреса электронной почты и заводят друзей. Они нанимают психиатров, чтобы боссы могли оценить надежность людей, которых они нанимают. На фоне этого итальянские мафиозные группировки выглядят мелкими сошками. Это чертовски сложная проблема, мягко сказано.

Старые партнеры встретились на конференции в Брюсселе и поддерживали связь. И Бутса никто не спросит, зачем он отправился в путешествие, что он планировал, когда это произойдет.

‘ Насколько трудно преследовать их, мой друг, это дилемма. Просто, когда танк заводит двигатель и трогается с места, разбомбьте его до полусмерти: политик это понимает. А как насчет сейчас? Мужчины и женщины, которые санкционируют контрмеры, не обладают кибермозгом. Они не наделены лексиконом, включающим “брандмауэры” и “воздушные зазоры”, и они захотят знать вероятность “ответного удара". Я встречаюсь с мастером политики и пытаюсь прочитать его мысли, судить о нем, затем я разговариваю с ним на детском языке – и все же я сомневаюсь, что он понимает. Что я действительно говорю, так это то, что невостребованный ответный удар приведет – как ночь следует за днем – к реальному антагонизму между теми, кому платят за предоставление “крыши”. Что было бы приятно.’

Бут предположил, что американец понимает, что возмездие неизбежно. Он не мог предсказать такие вещи, как ответный удар или сопутствующее событие. Он редко делал это в операциях, которые сам разрабатывал ... И великий герцог тоже. Поспал бы несколько часов ранним утром того дня в середине июня, стряхнул бы усталость от ночных перемещений между гостями бала, выслушал бы мучения герцогини из-за того, что ее вечер был испорчен, прочитал отчеты и отправил молодых людей вперед. Затем последовал бы за ними, оседлав Копенгаген. Надеялся бы на безоговорочную победу, не знал бы, как выпадут кости в течение следующих сорока восьми часов. Непостоянные часы впереди, неопределенность и уменьшающиеся возможности влиять на ход событий. Бутс считал себя пигмеем, но верил, что ходит – в определенной манере - так, чтобы его плечо касалось шпор на каблуках сапог герцога, что придавало ему комфорта. Выходить на рассвете, не зная ... Он сомневался, что полковник американских военно-воздушных сил слышал об Артуре Уэлсли, герцоге Веллингтоне, или знал имя его лошади. Эксцентричный, неуравновешенный или просто использующий прекрасный пример лидерства в качестве наставника? Он бы не попытался ответить на этот вопрос. Он был рад этому разговору, надеялся, что он укрепит его решимость ... Он был начат, к лучшему или к худшему, и он не смог бы вернуть его обратно, даже если бы захотел.

На первый взгляд, мы якобы находимся в состоянии мира, но их нападения происходят каждый день. Мы - слуги цивилизованного общества. Наши граждане ожидают, что мы защитим их от внешней агрессии. Реальность? Мы плохо справляемся с этой задачей. Что такое ответный удар? С нашей точки зрения, в рамках законности, это означало бы внедрить в их оборудование медовую бомбу, выполненную в качестве маяка вредоносного ПО . . . Это конец света? Для них это неудобство. Чтобы иметь вес, strike back по определению запрещен всеми национальными и международными юридическими форумами – большой удар за большие деньги, – но, мой друг, ты это знаешь".

Подходя к концу своей прогулки, они увидели участок лужайки, где несколько фигур, одетых в белые комбинезоны, стояли на коленях, опустив головы, и был момент, когда взгляды обоих мужчин встретились, они рассмеялись и пошли пить кофе.

За столом полковник задал вопрос. ‘Я хорошо понимаю людей, находящихся под моим командованием. Я не предполагаю, что вы находитесь в Эстонии по состоянию здоровья. Классическая штука - заставлять парней переходить границы. Я не жду ни подтверждения, ни опровержения. Вопрос – гипотетически – к какому типу относятся те, кто занимается модными вещами? Как они вписываются в общую схему жизни?"

Поджав губы, еще больше нахмурившись, Бутс помешивал кофе. ‘ Такой же, как я, но моложе. Преданный этому. Менталитет спецназовца, неспособного отказаться от беговой дорожки. Грустно, немного или сильно . . . и ужасно. Я надеюсь, что они ужасны и трудны . . . ужасны и забываются. Там тяжелое место, и кавалерия не поспешит их оттуда вытаскивать ... Одноразовая, конечно. Это моя ноша. Я благодарен вам за то, что уделили мне время.

Сразу за стенами и главными воротами Старого города Таллина тянулся ряд киосков, где торговали цветами. Среди них был один, которому фортуна не улыбалась в последние годы. Он занимал очень ответственный пост в государственной безопасности, часто получал подарки – лучшие пирожные, – потому что его благосклонность была выгодна многим. Не сейчас. Семь дней в неделю, зимой и летом, он управлял своим прилавком с цветами; он вставал до рассвета, чтобы забрать продукты с оптового рынка, и заканчивал допоздна. Поступил звонок ... Он подождал, пока торговля ослабнет, затем выскользнул из киоска, пошел туда, где его не могли подслушать, позвонил по номеру, расположенному в комнате в задней части посольства бывшей державы, и передал сообщение. Это казалось ему маловажным. Но он сделал это, и старые раны, нанесенные крахом власти, остались живы, все еще болят. . . Офицер британской разведки, имя неизвестно, сошел со стокгольмского парома этим утром. Оливеру Комптону, SIS, было присвоено звание носильщика сумок на Конференции по взаимной безопасности стран Балтии 92 года. Сегодня не было VIP-приема.

Мерк пересек то, что, по его мнению, было ничейной территорией. На плече у меня был ремень от рюкзака, и я едва ощущал его вес.

Ни Тоомас, ни Кристьян не заметили слежки. Мерк не мог предположить, насколько опытными они будут в этой дисциплине. Мартин завел двигатель ... Он ничего им не был должен, и они ничего не были должны ему. Это было финансовое соглашение. Деньги нужно было зарабатывать, лояльность редко покупалась, и такова была природа бизнеса Merc. Теперь стоянка была заполнена наполовину, и по стапелю спускалось все больше машин.

Девочка закончила мыть лобовое стекло "Поло". Дважды мальчик выходил из машины, чтобы походить вокруг, и каждый раз пинал брошенную банку из-под напитков. Его разочарование было очевидным.

Его интересовало душевное состояние мальчика. Возможно, у него синдром "передумывания" и он нуждается в убеждении. Возможно, захотел бы отступить, убраться восвояси и привел девушку, чтобы она встала рядом с ним, была его свидетельницей. Мог извиваться и оправдываться, даже сказать – правду или ложь, – что встреча была отменена, перенесена, участник не участвовал ... И, возможно, был отклонен. Мог бы пойти к дружелюбному лицу, капитану или майору политической полиции, и выболтать все, а теперь стал приманкой-приманкой ... Мог бы заключить сделку и стать приманкой, которая вывела Мерка на поверхность. Он шел быстрым шагом и оглядел двух женщин, которые болтали, загружая покупки в багажник, и, казалось, не торопились, несмотря на дождь. Видел мужчину, сидящего в машине ... Видел другого, который держал собаку на поводке-эспандере и поощрял ее возиться на траве рядом с парковкой, и видел Тоомаса, который был справа от него, и видел Кристьяна слева, но от них не было никакого сигнала. ... Мальчик заметил его, напрягся и бросил еще одну сигарету, которую потушил дождь, и, должно быть, окликнул ее, потому что девушка вышла из машины.

Мальчик был невысокого роста, и его одежда свободно висела на худых плечах. Его лицо было мокрым и бледным, одежда тонкой и неподходящей, а глаза бегали направо и налево, останавливаясь то на Мерсе, то на нем, и шарили по границам парковочной зоны. Девушка пристально посмотрела на Мерка, на ее лице отразилось подозрение. В шестидесяти или семидесяти метрах слева были припаркованы два фургона, и в каждом могло поместиться с полдюжины человек в бронежилетах и экипировке спецназа. Оба молча бросили ему вызов.

‘ Ты Никки? Это Никки, да?

Кивок.

Он сказал: ‘Я Мерк. Так меня зовут. Тебе сказали, что я буду здесь, и я здесь. И я принес то, что они сказали, что я принесу.

Он позволил рюкзаку скользнуть по груди ... Девушка сердито посмотрела на него, но его дело было не к ней.

Глава 10

‘ Рад познакомиться, Никки. Я здесь как курьер и чтобы помочь. Мы оба должны быть сильными.

Не следовало давить на него, но и не позволять встрече затянуться. Мальчик моргнул, глядя на него; возможно, ему было интересно, насколько глубоко он увяз и где может найти выход. Вечная проблема с принуждением. Парень выглядел так, словно не спал и не мылся. Мерк знал о принуждении. Бут сказал, что мальчику скрутили пальцы - тактика, которая никогда не воспитывала лояльности.

- Собрание состоится сегодня вечером?

Тихий голос, с трудом слышимый, английский с акцентом. - Да.

- Это важная встреча?

- Так и есть.

- Организованный преступным синдикатом при участии ФСБ?

-Они будут там.

- Мы просим вас о важном деле.

-Да.

"Мы считаем важным отправить сообщение".

- Это важно.

- И я приглашаю тебя куда - нибудь, а потом мы предлагаем тебе новые возможности...

- Выходит моя сестра.

Колебание. ‘ Подожди. Мы должны...

- Как я и сказал, идет моя сестра.

Никаких пассажиров. Было установлено основное правило ... никаких пассажиров.

‘ Я не думаю, что это возможно, но ... Ну, мы могли бы предложить консульскую помощь и... - Он не хотел отказываться, не сразу; в голове у него все перемешалось. Он мог солгать, а потом вышвырнуть ее из машины ... Она выглядела вызывающе, и, возможно, услышала их тихие голоса, в которых нарастало напряжение, и, возможно, поняла.

‘Моя сестра была освобождена ФСБ прошлой ночью. Она активистка, ее преследуют. Она выходит со мной. Я смотрю на тебя. Ты плохо спишь. От тебя воняет. Может быть, ты переправился через реку. У нее нет документов. У меня есть, у нее нет. Ты заберешь ее тем же путем, каким пришел. Да или нет? Мы делаем это или не делаем".

Она откинула волосы со лба, затем резко тряхнула головой, и дождь превратился в брызги. Она пристально смотрела на него, и Мерку показалось, что она взвешивает его, рассматривает, что он собой представляет, и имеет ли он значение для нее. Ее руки были на бедрах, а ноги расставлены, и она бросала ему вызов. Он должен был показать это. Мерк был там, чтобы заставить Никки напрячься, держать его за руку как можно дольше – чертовски близко к тому, чтобы провести его через дверь ... Должен был быть там. Сестра не входила в это уравнение. Он думал, что они уже обсудили это, заняли позицию на переговорах. У него были инструкции – никаких пассажиров. Без документов она не могла вернуться по мосту, через контрольно-пропускные пункты, мимо охраны и оружия. Произошел бы взрыв, была бы численность персонала и список участников встречи. Росло бы понимание и росло подозрение, что тот единственный мальчик вышел из дома пораньше. Его не было на собрании, не было в списке пострадавших, его не положили в сумку для транспортировки в морг, и все зависело от того, удастся ли мальчику освободиться. Придется пройти через Кингисеппский блокпост, затем в сторону Ивангорода и далее к мосту, прежде чем понимание и подозрения окрепнут. Что делать? Он не мог вернуться в воду, переплыть на веслах, увидеть Даффа, увидеть Бутса, сказать им: "Извините и все такое, но вы сказали, что я не должен принимать пассажиров. Он хотел, чтобы приехала его сестра, но она является целью ФСБ и у нее нет документов. Я сказал, что это невозможно. Они отменили встречу. Мы вернулись домой. Извини.

‘ Я ценю, Никки, что для тебя настали тяжелые времена. Возможно, в своих глазах ты ищешь оправдания в...

-Оправдание для чего?

‘ Передумал. Я уверен, мы сможем это обойти.

- Ты думаешь, я отступлю?

‘ Ты имеешь на это право. Не слишком ли многого мы просим? Я надеюсь, что нет ... Я должен сказать, Никки, люди, на которых я работаю, неприятны, они могут далеко зайти. Это не угроза, но мы там, где мы есть.

‘ Это оправдание? Я использую для этого свою сестру?

‘ Мы отвлекаемся. Нам о многом нужно поговорить. Вопрос о твоей сестре не сейчас. На данный момент задание выполнено.

‘ Ты пришел поддержать мою решимость? Ты что, вроде напитка, таблетки?

Естественно, Никки, когда дело доходит до того момента, когда ты на грани того, чтобы остановиться, подумай еще раз. Неудивительно. Мы все спланировали, все готово. Это произойдет".

Был близок к тому, чтобы отбросить бизнес пассажира далеко в будущем. Пообещай миру ... разберись с трудностями позже. Проблемы проносились в его голове, и он едва расслышал ответ.

‘ Я делаю это. Конечно, я делаю это.

- Это хорошо, как мы и надеялись.

- Тебе не следует угрожать мне.

- Никаких угроз, только уважение.

‘ Вы могли бы отправить это через UBS, через Amazon. Вам не обязательно было приезжать.

- Это было сделано для того, чтобы помочь тебе освободиться.

Девушка наблюдала за ним, никак не реагируя. Если бы он, Никки, был так хорош, как они говорили, то его бы быстро скрутили и доставили на станцию из пяти или шести человек или на скоростном автобусе в Челтенхэм. Ее накормят , подкрасят лицо , и она будет выглядеть вполне подходящей для встречи с клиентами в ресторане Мэйфейр и сопровождения их к столикам . . .

Как выписать сестру, без документов? Волнуйтесь позже.

-А как ее зовут? - спросил я.

- Это Екатерина, Кэт.

‘ Я выведу ее и тебя. Конец истории, и мы пойдем дальше.

Легкая мимолетная улыбка. - Хорошо, что мы согласны.

- За ней ведется полицейское наблюдение?

‘ Иногда. Вероятно.

Он мог видеть, что Тоомас нашел слабое укрытие за мусорными контейнерами в супермаркете, и он мог повернуться и разглядеть Кристьяна, прислонившегося к стволу дерева. Он поискал глазами припаркованную машину с работающими дворниками и запотевшими стеклами, но не увидел хвоста. Сестра, казалось, не замечала дождя, стояла на своем и не сводила глаз с его лица. Мерк сказал, что хочет осмотреть землю ... Он сделал легкий жест; это отправило бы обоих мальчиков обратно к Мартину. Он подошел к Никки, которая села рядом с ней, а Мерк встал сзади и отодвинул в сторону обертки от еды, старую газетную бумагу и пару популярных журналов из Америки "Black Hat stuff". У него был рюкзак с ноутбуком внутри; она завела двигатель, и Никки нажала кнопку рок-музыки. Он опустил стекло, махнул мальчикам следовать за ним.

Чиновник обслуживал коллегу, находящегося в отпуске. Сообщение поступило слабым голосом пожилого мужчины, и его речь была искажена. Чиновник работал в разведывательном отделе российского посольства на Пикк-стрит, но не был знаком с кодовым словом, идентифицирующим звонившего ... Все это было так давно, и к вечеру должен быть подготовлен отчет о встрече эстонских военных с американским командующим в городе для планирования. Более чем достаточно, чтобы он справился. И сообщение было расплывчатым ... Британский шпион прежней эпохи, опознанный более двадцати лет назад, а затем "багажник’ прибыл в Таллинн малоизвестным паромным маршрутом: имя неизвестно, ни рода деятельности, ни адреса. Но не был отклонен. Никогда не безопасно брать на себя ответственность за добавление или удаление. Информация была подшита, попала в этот огромный ненасытный рот и, возможно, однажды будет проверена ... Встреча между эстонцами и американцами, которую трудно разгадать, имела приоритетное значение.

Когда майор вернулся в свой кабинет, его ждали сообщения.

Был обнаружен "хвост", опознана ее машина. Место, где был припаркован автомобиль, и ее действия, и действия ее брата, подсказали сержанту, что ему не следует приближаться, и он остановился примерно в 200 метрах от цели ... Сообщать нечего, у них там нет видимой цели ... Майор больше не отвечал ни на какие звонки с запросами о дальнейших указаниях. Он был в комнате для интервью с глупыми маленькими людьми, которые считали себя смелыми и важными и представляли незначительную ценность для следующей ‘революции’, на нижнем конце пищевой цепочки любого активиста ... Затем прибыла вторая машина. Он был припаркован в 100 метрах от цели. Один человек, белый мужчина, лет тридцати пяти, с рюкзаком, одетый в мятую, грязную одежду. Казалось, что он осмотрелся вокруг, затем подошел к машине-мишени. Долго и оживленно разговаривал с мужчиной-мишенью. Двое других мужчин вышли из второй машины и заняли позиции, откуда могли наблюдать. Женщина, на которую была совершена покушение, затем увезла своего брата и неизвестного мужчину, а вторая машина на приличном расстоянии последовала за ней ... Да, да, и в чем заключалась трудность? Майор прокрутил сообщения на экране вниз.

Он обнаружил проблему. Обе машины были потеряны. Как? Старый трюк, которому учили на базовых курсах слежки ФСБ в России, КГБ в Минске и, без сомнения, в британских лагерях для новобранцев или в Куантико для Федерального бюро ... Старый и часто успешный. Он вызвал сержанта обратно в Большой Дом, намереваясь поговорить с ним позже. Его внимания ожидало множество других сообщений, и интервью должно было быть завершено, а обвинительный лист для самозваного Лидера подготовлен. И он пообещал Джулии, что в тот вечер уйдет пораньше и не заставит ее ждать его в кинотеатре.

Она вела машину. Никки сидела впереди.

Они говорили на своем родном языке тихими голосами. Мерк не понял, говорили ли они о цене на водку, о том, какой мощности будет бомба, или о том, пойдет ли снег в тот вечер ... Они рассказали ему о достопримечательностях внешнего города, большинство из которых касались осады семьдесят пять лет назад, и о различных этапах линии фронта, но вкратце. Он сказал ей, что делать, она это сделала – и парни позади откликнулись. Никаких обсуждений, никаких вопросов. С скоростной полосы, ведущей в город, на медленную полосу и приближающуюся к кольцевой развязке. Весь путь вокруг нее, и еще раз. Дважды поворачиваю, затем возвращаюсь на скоростную полосу, петляю, затем съезжаю с шоссе.

Он не мог сказать наверняка, следили ли за ними. Принять меры предосторожности показалось хорошей идеей. Мартин справился хорошо, не маневрировал, но создал хаос, и во второй раз раздался визг тормозов и гудки, но он не увидел хвостовой машины. Никогда не проходил курсы, но Мерк научился технике у парней, ожидавших отправки в конвой или по ирландскому маршруту. Роб и Брэд были большими кладезями информации, а Мерк умел слушать. Он рассказал ей, и девушка бросила маленький "Фольксваген" поперек полосы движения и, казалось, почти исчезла под передними колесами больших сочлененных машин ... Хвост мог быть, а мог и не быть. Одним из изречений Брэда было: ‘Нам должно везть каждый раз, им должно повезти только один раз’, и это казалось подходящим. Они остановились на боковой улочке, парни подъехали сзади, и Мерк подошел поговорить с ними. Он попытался расслабиться, поздравил Мартина с его вождением и предположил, что они спорили о том, как далеко следовать за ним или бросить его. Он мало что мог сделать. Они двинулись дальше.

Он видел, как росла ее уверенность в себе, как она широко улыбалась, когда по ним проехал большегрузный грузовик толщиной с сигаретную бумагу, а на кольцевой развязке она визжала так, словно никогда раньше этого не делала, не знала такой анархической свободы, и Никки тихо сидела рядом с ней.

Они проехали через жилой комплекс, миновали железнодорожные пути и маневровую станцию, вышли в середину и дальнюю часть промышленного парка с большими складами. Дождь ослаб, а теперь снова пошел. Внезапно Мерк увидел сетчатый забор и единственный моток колючей проволоки поверх него, и ворота с опущенным шлагбаумом, и двух крупных мужчин, кутающихся в плотную одежду, из-под балаклав почти не видны их лица. Здание за ним было ничем не примечательным, функциональным, высотой в два этажа, и на некоторых окнах первого этажа были закрыты стальные ставни, а во всех окнах верхнего этажа горел свет, но жалюзи были опущены. Мерк увидел застекленную приемную и мельком увидел двух светловолосых девушек, сидящих там, и еще нескольких охранников за боковым столиком, и он понял, что там должно быть оборудование. Дальний конец площади, за зданием, был окружен большими башнями, примерно в десять этажей, увенчанными антеннами и тарелками. Она двигалась медленно, но не ползла, и парни у ворот посмотрели на машину, но Никки отвернулся от них, и его нельзя было опознать, и они прошли еще 100 метров, затем свернули на переднюю площадку кафе "Кентукки Фрид Чикен". Она хихикнула, как будто магазин демонстрировал уровень изысканности. Она отошла в сторону и, возможно, была вне поля зрения камер.

Чего он ожидал? В значительной степени этого ... чего, по его мнению, могла пожелать преступная банда. Любого, кто проезжал мимо главного входа более одного раза, заметили бы и приложили усилия для опознания. Они проехали мимо всего один раз. Из двух ниш на парковке, одну из которых выбрала она, открывался вид на угол здания, не на большую часть, но хоть на что-то, и на окрашенную бетонную облицовку стен. Достаточно обычное место, и Мерк полагал, что оно вот-вот станет "второй половинкой’ в его жизни. Ей не нужно было говорить. Надменно покачивая бедрами, как будто они не стоили внимания, она повела мальчиков в зону быстрого питания. Никки повернулся, протянул руку и вцепился своими тонкими костлявыми руками в пальто Мерка.

- Ты сделаешь это, выведешь ее на улицу?

Мерк понял. - Я так и сделаю.

- Обеспечить ее безопасность?

‘ Она будет со мной. Тот же шанс, что и у меня.

-А они? - спросил я.

‘ Идите отдельно. Она со мной.

Он, казалось, осунулся. Вопросы бы измучили его. Мерк понял. Он поднял рюкзак с пола, развязал шнурок, достал ноутбук. Его спросили о размере заряда взрывчатки, и он дал ответ.

- И что это даст?

‘Большой ущерб. Пострадали люди, которые находятся в этом районе, на этом этаже".

Мерк не позолотил его и не пытался противостоять решимости ... Они говорили о пусковом механизме, о том, как следует заряжать ноутбук, и о обратном отсчете. Тихие голоса, никакой мелодрамы, никаких проклятий в адрес врага, или в адрес большого жеста, или в адрес изменения мира, и он задался вопросом, насколько велик гнев, пылающий внутри. Молодой человек вывернулся, и момент был упущен. Мерк наблюдал за исходом посетителей от стойки обслуживания и увидел, что Мартин был рядом с девушкой, возможно, болтал с ней, и у них были бумажные пакеты, полные еды.

Хорошая еда, горячая, и он не знал, когда будет есть в следующий раз – или захочет.

Буту нравилось гулять.

Шлепанье крепких ботинок по земле всегда давало ему ощущение принадлежности. Он составил для себя небольшую программу: больше никаких разговоров, а просто погружение в атмосферу и место. Он стоял у статуи. Классическая фигура в викторианском стиле, построенная в Таллине в межвоенные годы и расположенная на возвышенности под главным замком; она стала символом сопротивления советской оккупации. На самом деле история была взята из мифологии: вдову звали Линда, ее покойный муж был великаном Калевом, основателем первого поселения. Во время Оккупации, когда здесь, на Пикк-стрит, действовал КГБ, возлагать цветы к ногам Линды и таким образом сохранять живую память о тех гражданах, которые были изгнаны с родины и отправлены на восток, в трудовые лагеря и на фабрики Сибири, считалось преступлением, караемым тюремным заключением. Бут сказал бы, что он происходил из вялого общества, которое мало что понимало в настоящих страданиях. Ему нравилось общество памятников. Он спустился с холма и прошел мимо музея, тема которого у входа была посвящена чемоданам. Бетонные. Чемоданы разной формы с аккуратными ручками были беспорядочно расставлены у главной двери. Очень многие отсюда упаковали свои пожитки в кожаные или картонные ящики, покорно стояли в очередях, их сажали в поезда, запихивали в грузовики для перевозки скота, они отправлялись либо в Освенцим на западе, либо в замерзшие районы внутренней пустыни Советского Союза. Образ, который помог ему обрести перспективу, если бы он с умеренным успехом сыграл роль воина Холодной войны, которая когда–то оттаяла, а теперь вновь обрела свою холодность.

Дождь прекратился.

Он находился недалеко от офисов КаПо, строгих, без флагов, заборов и вооруженной охраны, но звонить туда не стал. Переговоры лучше было оставить в руках Дафф – такой способной, потерянной без нее, такой надежной - и на низком уровне. Бут был дисциплинирован, мог не смотреть на свое запястье, прикидывая, сколько времени может пройти до собрания в квартале в районе Купчино и как скоро сработает устройство, изготовленное старым оглохшим экспертом по взрывчатым веществам в забывчивом уголке западного Лондона. Нужно было убить время. Я должен был быть там, в конце, взять на себя ответственность. Но ожидание было мучительным, а Олли Комптон научил его, что туризм - отличное противоядие.

Если бы его там не было, что ?В четверг днем, если бы выходные уже манили его, он бы не был на кладбище в Брюсселе, не сошел с автобуса, не зарегистрировался на ферме, где для него сняли комнату. Семья радовалась тому, что они считали его чрезмерной эксцентричностью. Он был бы на своем велосипеде, который хранился в сарае за кухней, и крутил бы педали на ровной и прямой дороге Намюр, проклиная дальнобойщики, возможно, пел бы или напевал и считал бы себя благословенным. Не имело значения, шел ли дождь, было ли жарко, или на дороге был гололед. Он должен был добраться до перекрестка на пути из Шарлеруа в Льеж, где произошло первое сражение – в Линьи – ближний бой. Ненадолго, но это было его обычным делом; он стоял на дорожке и смотрел на поля – вспаханные или засеянные, цветущие или убранные. Именно там немцы были застигнуты врасплох армией Наполеона, и 10 000 из них дезертировали и бежали, спасая свои жизни, а герцог зависел от тех, кто не бежал, чтобы выстоять и выиграть ему время. Он бы увидел башню, с которой император наблюдал за развитием событий в свою подзорную трубу. Услышал бы взрывы картечи и канистр ... Говорят, это была ‘последняя честная война’, потому что пленного можно было освободить, дав слово, что впоследствии он не вернется в бой. Шли бои в середине лета, жарко; почти пересохший ручей протекает через деревню с маленькими каменными домами, с церковной башней, удобной для артиллерийского наблюдения. Воды мало. Для патронов того времени требовалась селитра, и перед заряжанием нужно было откусывать концы. Во рту оставался осадок, неприятный на вкус и жгучий. Сражающейся пехоте летом требовалось десять пинт воды в день. Маловероятно, что он встретил бы других посетителей, был бы одинокой фигурой, пребывающей в мире с самим собой, воображая скорость, с которой офицеры связи устремились обратно к штаб-квартире герцога по брюссельской дороге, чтобы доложить, как обстоят дела у немцев ... От Даффа он пока ничего не получит.

Такси вывезло его из города на объездную дорогу, соединяющуюся с Нарвской дорогой. Бут попросил водителя подождать.

Он прошел через ворота кладбища. Две девушки в мешковатых комбинезонах и шапочках работали бензиновыми воздуходувками, убирая гниющие листья с камней. В дальнем конце, лицом к нему, стояла массивная бронзовая скульптура. Не об оккупации, а об освобождении ... В споре всегда две стороны, версия жизни, принятая Бутсом. На ней был изображен красноармеец с опущенной головой и винтовкой, закинутой за спину. В сумке у него на бедре лежали красная роза и красная гвоздика, яркие и живые, а у его ног, рядом с армейскими ботинками, стояли вазы с молодыми хризантемами; он отмечал почтение своего народа к жертвам, принесенным при отражении нападения немецкой армии. Статуя была установлена на известной площади города, но недавно обретшие независимость эстонцы, наслаждаясь подшучиванием, вырвали ее с корнем и перенесли на это небольшое кладбище, подальше от посторонних глаз. Реакция была карательной. Кремлю такой жест не понравился. С территории России была предпринята хорошо скоординированная атака. Эстония была практически закрыта на три дня. Танки? Нет. Воздушные удары? Нет. Наземное вторжение? Нет . . . Кибератака. Правительство в Таллинне стало свидетелем краха своих компьютерных систем. Банки перестали работать. Предприятия остались в цифровой темноте. Буту показалось, что в статуе есть благородство. Всегда приятно ценить что-то важное из прошлого. Год спустя, и Бут это хорошо знал, очередной российский киберброскостной удар заставил бывшее государство-сателлит Джорджию содрогнуться: тактика сработала, была доказана. Статуя, на которую он смотрел, обладала простой грацией, сдержанным достоинством и говорила киберправду – функционирование страны пошло прахом.

Он вернулся к своему такси и попросил отвезти его на вокзал. Было бы неплохо повидаться с Даффом. Не смотрел на часы, но время шло, а ответственность за удар лежала на нем. Как и герцог, Бут считал, что слабонервные заслуживают мало уважения. Ему нужно было записать победу на свой счет. Он считал, что его время потрачено не зря.

Сидя у реки под стук дождя по плечам, Дафф молчала, курила одну за другой. И ждала.

Рядом с ней, в жидком подлеске, лежала сгоревшая ракета, остальные фейерверки, использованные при диверсии, были собраны и унесены. Тот, которого не хватало, был бы единственным напоминанием о бизнесе, которым она занималась. Ничего особенного, черт возьми: остов фейерверка, несколько вмятин от ботинок в грязи и, как она предположила, если хорошенько присмотреться, несколько использованных спичек. Ниже по течению и ближе к танковому мемориалу будет больше изуродованных мест, его следы ... Нелепо; она должна была быть твердой, как старый и ржавый каменный гвоздь, а она была погружена в свои мысли, и он доминировал над ними.

Она гадала, как для него проходит время. Вода текла ровно. Патрульный катер прошел мимо, а затем свернул за поворот и теперь должен был находиться недалеко от моста в Нарве. Мимо проплыли двое мужчин постарше, их подвесные моторы были выключены, они старались держаться эстонской стороны реки; у них были с собой удочки, но она не видела ничего пойманного.

Ее колени были подтянуты к груди, а руки сложены на них, принимая на себя тяжесть головы, и она вспоминала разговоры в Багдаде, Кабуле и Эрбиле, и, возможно, это была ее особая способность выводить его и других из себя, уводить их в область конфиденциальности за чашечками турецкого кофе или хорошего чая в пакетиках "Эрл Грей", а иногда даже за бокалом пива или рюмкой виски. Он нравился ей, и она не стыдилась этого. Что делали люди, у которых была такая жизнь ... И вспоминала ее вопросы, его ответы.

Что происходит потом? ‘Это не та работа, на которой можно состариться. Когда-нибудь закончи с этим, выключи телефон. Место на задворках, где люди не смогут тебя найти. Разожги огонь, разожги его, просто сядь и дай всему остыть. Надеюсь, там найдется кто-нибудь, кто это поймет.

Что делаю? ‘Мог бы зимой доставлять грузы на микроавтобусах, а весной и летом вывозить людей в походы в горы, к северу от Брекона. Ничего, что несло бы ответственность".

Кто разделит это, поймет? ‘Бог знает – кто-то с кожей толще большинства. Вы делаете это, становитесь Наемным Убийцей и встаете на беговую дорожку, но она всегда движется быстрее, никогда не медленнее, и вам легче прыгать четко. Не знаю, как найти кого-то, кто способен так думать.

Но вы должны хотеть жить полной жизнью – уверены, что хотите? ‘Все, что я знаю, это такая военная служба – быть наемником, убеждая себя, что это не ради крестоносца, а ради денег. От этого никуда не деться. Общайся сейчас с парнями – и тебе, Дафф, – такими, как Брэд и Роб, с ними приятно общаться, и с другими парнями из конвоев. Возвращайся в Великобританию, и никто не узнает, о чем идет речь. Почему мне пришлось бы запираться.

О чем мечтаешь, когда наступит это "когда-нибудь"? ‘Припрятать немного денег. Приобретите дом, который не будет казармой, отправляйтесь к дилеру, выбирайте Mercedes. Купе C-класса или кабриолет E-класса. Катайтесь по переулкам, слушайте его пульсацию. Не для того, чтобы сделать мир лучше, а для того, чтобы водить большую машину, обладать такой мощью".

Я могу спрятаться, когда я делаю что–то, что переходит все границы, Наемник, за символом Короны, государства и "долга", и ты убиваешь с максимальной эффективностью, и ты забираешь наличные, прикарманиваешь их - каково это? ‘Я должен доверять тебе, должен верить тому, что мне говорят. Это не старая защита подчинения приказам, потому что никто не дает мне команд. В конце концов, Дафф, вот кто я такой – пустой, опустошенный, и хочу быть чем-то другим, но не знаю, с чего начать. Кому я нужен, Дафф? Боже, у меня такое чувство, что я говорю, и никто не остался, чтобы послушать, пьяница в закрытом баре и уборщица, работающая у его ног. Это тяжело, Дафф. Плохо и тяжело. Ты еще не спишь? Кому я понадоблюсь?

Он заходил так далеко, делал глубокий вдох, затем допивал остатки пива, и настроение менялось.

Хорошая беседа, Дафф, надеюсь, я тебе не наскучил. Мне пора спать. Спокойной ночи и все такое, и спасибо, что выслушал. Завтра еще один день ...

Все эти полдюжины раз она на самом деле не знала, могло быть и больше, что это было разыгрываемо, что еще она могла сделать, кроме как ... В баре отеля, в кафе в новом торговом центре, на охраняемой территории, и могла бы встать рядом с ним, и, черт возьми, чуть не стащить рубашку с его спины, и спуститься вниз по груди, и позволить своим ногтям царапать его кожу, и дразнить старые шрамы там, откуда извлекли осколки, и проводить его к лифту. Забери у него этот чертов ключ и открой дверь, и, возможно, воспользуйся безоружным средством удержания, чтобы не дать ему вырваться. Если бы он все-таки освободился, на его лице была бы эта мягкая медленная улыбка, и он наклонил бы голову, и дверь закрылась бы у нее перед носом. Если бы он не вырвался, и она смогла бы затащить его в его комнату – а это были бы чаевые и разбросанные повсюду кучи снаряжения, и, вероятно, боеприпасы среди них, и, вероятно, она чуть не поранила бы палец о гранату – и уложить его на кровать, и снять с него брюки, и все остальное, и то, что на ней было надето, тогда – ничего особенного. Как это было, по ее мнению, в комнате квартиры на улице Игоря Грамова, и она обнимала его за спину. Тугим, как узел на натянутой струне, он был бы ... Не из–за отсутствия кровавых попыток ради Даффа - не из-за отсутствия надежды. Никто, кто не жил своей жизнью, не понял бы. Она считала себя зацикленной, ей было все равно. Она также считала себя непрофессиональной.

Она сомневалась, что изменится, и сомневалась, что изменится он. Остатки обычного большого речного мусора и рыбаки с их дрейфующей лодкой давно ушли, и дождь, возможно, и ослаб, но тучи были тяжелыми и низкими, и скоро их окутает тьма. Она не собиралась оставаться на реке так долго, ей следовало вернуться в квартиру и сделать ее более пригодной для жилья к приезду Бута. Но она не поднялась на ноги и не вернулась к арендованной машине, за которой должны были быть припаркованы ребята из службы наблюдения.

Стало еще холоднее, и в воздухе повис мокрый снег. Она оставалась там, где была, слушала реку и смотрела на нее, и могла видеть удаляющиеся очертания деревьев на дальнем берегу и сторожевую башню, резко выделяющуюся на фоне облаков ... И могла бы произнести молитву. А время шло своим чередом.

Они непредсказуемым потоком хлынули на территорию комплекса в районе Купчино.

Близнецы, пятнадцатилетние мальчики, были привезены матерью в полированном фургоне Audi с другого конца города, и их уже поместили в центр повышения квалификации, спонсируемый ФСБ. Оба пользовались растущей репутацией оригинального мышления и способностей.

Мальчика, высокого и нескладного, как спортсмен по прыжкам в высоту, но со сгорбленными плечами и впалой грудью, высадило такси, он огляделся и, казалось, скорчил гримасу при виде здания, сплюнул в лужу и поспешил через ворота,

Другой, всего через неделю после своего двадцатилетия, приехал автобусом с железнодорожной станции и носил джинсы с разрезами на коленях – не из соображений декора, а из–за возраста и изношенности - и, как говорили, был "лучшим в квартале", и за ним ухаживали три главаря банд.

Невысокий, приземистый парень с растрепанной бородой, который был недостаточно взрослым, чтобы ее отрастить, приехал на спортивной модели Porsche и достал две сумки для ноутбуков. Он вел машину сам, а когда остановился и выбрался наружу, девушка перебралась с пассажирского сиденья на водительское, и охранники у ворот уставились на то, что они увидели у ее ног, и она была таким же трофеем, как и машина. Показав им средний палец, она захлопнула дверцу машины.

Другого, чуть старше двадцати, привел его отец, одетый в броский блестящий костюм, и он, возможно, справился бы с этим вундеркиндом в области уязвимостей, нулевых дней, ловушек и троянов и договорился бы о ставках для него, процентах. У него был нервный вид человека, выступающего в высшей лиге, чем это было бы удобно.

И пришел Кровельщик, и Горилла с ним, и Крючконосый последовал за ними внутрь.

Еще с полдюжины прошли через барьер в Приемную, и на них уставились девочки; эти мальчики, даже близнецы, больше понравились бы блондинкам в качестве талонов на питание – забыв о запахах, "особенностях" и навязчивых идеях, – чем даже футболисты из списков питерского "Зенита". Они были лучшими и ярчайшими, сливками своего дела, и некоторые имели качественное образование, предоставленное государством, а другие были самоучками, а некоторые находились под тщательным наблюдением из "академии" 8-го Главного управления ФСБ, и двое из них работали только на тех, кто предлагал самую высокую цену, а некоторые были сценаристами основных банд и не имели формального образования, но оживали только тогда, когда их пальцы танцевали по клавиатуре. Никто пока не приблизился к статусу Евгения Богачева, находящегося в списке самых разыскиваемых лиц, выданном Федеральным бюро расследований в далекой Америке, за которого – в случае подачи информации, ведущей к его аресту, – будет выплачено вознаграждение в размере 3 миллионов долларов, или менее значительных фигур, для которых вознаграждение составит аккуратно завернутый 1 миллион долларов. Все были защищены ... Последними прибыли два элегантных черных немецких салона, в которых находились люди, которым предстояло выполнять задание группы.

В Приемной девушки отметили их галочкой ... Только одно имя осталось неучтенным. Но время еще было, перерыв на кофе продолжался, и он пока не нарушал распорядок дня.

- Итак, что нам делать? - спросил Кристьян.

Мартин пожимает плечами. - Просто посиди, просто подожди.

От Тоомаса: "Что еще?"

- У тебя есть хоть капля воображения? Ты хочешь знать, кто эти люди?

Тоомас заморгал, глядя на него, но едва мог разглядеть лицо позади себя в темнеющем автомобиле. – Ты несешь чушь, Кристьян, - всегда нес.

Мартин, более задумчивый, спросил его: "Что ты нам хочешь сказать?"

Они припарковались рядом с маленьким Поло. Его окна были запотевшими, и было трудно отличить девочку от ее брата и мужчины позади них. Казалось, никто не разговаривал, но были зажжены сигареты. Кристьяну казалось невозможным, что кто-то из них в Поло мог закрыть глаза, откинуться назад, кивнуть и уснуть, даже задремать. Невозможно. Его бабушку перевезли через Нарвский мост, беременную и распухшую. Она прошла бы тем же маршрутом, что и его дед, на полу грузовика, истекающая кровью, в полубессознательном состоянии и готовая "исчезнуть". Его мать родилась в лагере, и много лет спустя матери и дочери разрешили вернуться и переселили в город, и она

вышла замуж за крестьянина из Казахстана, которого туда поместили, и это был справедливый вариант, поскольку давал женщине крышу над

головой, и еду на столе, и побои, если мужчина был пьян, а улицы были территорией милиции и КГБ. Это было место, где вырос Кристьян. Город – русскоязычный, с русской застройкой и русской культурой – пленил его. Случайные визиты за город и одно путешествие далеко на запад привели его в Хаапсалу. Он установил контакт с Мартином, и между ними установилась связь. Достаточная, чтобы взять его с собой в Калининград, но потом он вернулся в Нарву, боролся и существовал, замедлившись. Любой, кто вырос в Нарве, ценил контроль КГБ и их влияние.

‘ Они преступники. Они выживают благодаря своим связям.

Мартин сказал: ‘У них есть связи с КГБ, как бы оно сейчас ни называлось, но это те же люди. Мы это знаем".

Тоомас сказал: "Я знаю силу КГБ, все знают".

Кристьян хлопнул по спинке сиденья Тоомаса. ‘ Представь себе. Эта штука срабатывает рано, бомба – то, что они берут с собой. Ребенок, маленькая крыса, на исходе. Они вводят чрезвычайное положение, перекрывают дороги. Вы думаете, они неэффективны? Что произойдет, когда на всех дорогах будут заграждения, и самые тяжелые заграждения придутся на границу, что будет с нами? У меня есть воображение... А у вас, у кого-нибудь из вас?"

В машине воцаряется тишина. Все они смотрят в "Поло", видят огонек сигареты сквозь запотевшие стекла. Кристьян ведет, остальные начинают следовать за ним, не в силах спорить.

Трое мужчин среднего возраста, и в последний раз их мужество подвергалось испытанию пятнадцать лет назад, в калининградском анклаве, и они бежали, проломившись через пограничное заграждение. Один был маляром, другой надевал маскарадные доспехи для селфи туристов, а третий заполнял полки в супермаркете. Убедительная речь женщины, ее улыбающаяся уверенность, исходящая от них в кафе, и никто – тогда - не осмелился бросить ей это в лицо. Во время стоянки на трассе Е-20 Мартин был близок к тому, чтобы завести двигатель, вырулить обратно на дорогу, совершить резкий разворот и направиться обратно к контрольной точке в Ивангороде. Искушение, яблоко на тарелке, шоколад на столе. Кристьяну казалось, что он разделяет этот страх, и все трое в равной степени могли представить, как кулак охранника хватает их за воротники и вытаскивает наружу, одного за другим, и пинки, тычки, крутые ступеньки, по которым они падают, и хлопающие двери камер, и лагеря, где земля никогда не оттаивает. Легко себе представить.

‘Что делать?’ От Тоомаса.

‘ Мы им ничего не должны, ’ сказал Кристьян. - Ничего.

‘ Стоит ли нам поговорить с ними? Нерешительность Мартина.

‘ Он убьет нас. У него есть огнестрельное оружие, у нас нет... Ты видишь его глаза? Глаза убийцы. Он часто улыбается и ведет себя как друг. Он не может спрятать свои глаза, глаза человека, который убивает.

- И он британец, а они солгали нам.

- И давным-давно они предали наших дедов, убили их.

Кристьян сказал: ‘Просто ускользай. Прорвись через блокпост в Кингисеппе ... У нас нет перед ними долгов".

Кристьян считал ее хорошенькой, а ее брата - паразитом, и думал, что в глазах человека, посланного наставлять и направлять их, не было ни любви, ни страха, ни каких-либо чувств. Звуки их дыхания и напряжение в свисте воздуха между их зубами, затем одиночный щелчок, когда Мартин повернул ключ зажигания.

Кристьян сказал: "Нам заплатили за то, чтобы мы вели его и защищали. Мы это сделали. У него есть другая машина... Мы ни в чем не виноваты.

Тоомас кашлянул.

Кристьян крикнул: "Убирайся к черту и убирайся".

Мартин сделал это быстро, и никто из них не оглянулся на Поло. Они выехали со стоянки "Кентукки Фрид Чикен" и направились к проселочной дороге, которая должна была вывести их обратно на шоссе.

Ничего не сказано, нечего сказать.

Задние фонари отъехали и погасли. Все они знали. Имело ли это какое-либо значение? Мерк считал это дополнительной проблемой, но не смертельной ... Любой выживший там, где он был, не оценил бы это как трудность, выходящую за рамки обращения. Предполагалось, что они будут классно водить машину, легко разговаривать на перекрестке и обеспечивать им защиту, если соберется толпа, спокойные и готовые. Просто подкрепление, но важное: знание местной культуры, ориентированность на улице.

Что они знали? Достаточно. Мог бы пойти в ближайший полицейский участок, набрать местный номер службы экстренной помощи, остановить полицейского и что-то крикнуть ему, а затем направиться к безопасному мосту. А фактор отрицания? Мерк ничего не мог поделать ... Он думал , что понимает , чего от него ожидают . ... Ему не нужно было там находиться, он ожидал выкрутить руки, оказать давление, но в этом не было необходимости.

‘ Как ты это называешь? Она повернулась к нему лицом.

- То, что ты хочешь услышать, или то, что я чувствую?

- Они чем-то отличаются?

-То, что они достают нас, создает трудности, но не более того.

- Или что ты чувствуешь?

- Чуть меньше, чем буря дерьма, и меньше, чем крушение поезда.

- Мы идем дальше?

Не Мерк звонил. Не мог ответить ей. Мальчик молчал. Двадцатью минутами ранее, когда она ходила на оборудование, он использовал это время, чтобы обсудить срабатывание и хронометраж встроенных часов, а также размер заряда и то, что он может сделать в ограниченном пространстве, и они с Никки открыли ноутбук и определили выключатель, проделав все это снова. Одна вещь, которую спросил мальчик, смутила Мерка – обычно это мало что смущало, но эта смутила. ‘ Ты знаешь о Волчьем логове? Он не знал. Была ли это пещера, где-то в лесу, место среди расщелин скал? Он увидел полуулыбку на лице Никки, затем она исчезла ... Он думал, что понял. Подумал. Не был уверен. Мальчик посмотрел на часы, затем протянул руку. Мерк обхватил гладкий корпус ноутбука, поднял его и передал мне.

Здесь могла быть семантика, слово, которое использовал Дафф: участвовал ли он теперь в ‘акте войны’, передавая устройство, или просто участвовал в "оправданной самообороне от агрессора’? Не дело Мерка ... Он был одним из тех счастливых простых людей, сказала она, которые сосредоточились на выполнении своей миссии и выживании. Руки Никки задрожали, и Мерк подумал, что ноутбук может выпасть из его рук. Ноутбук исчез из поля зрения, растворившись в сумке Никки. Никки пристально посмотрела ему в лицо.

- И ты возьмешь ее?

- Я заберу ее, - ответил Мерк.

-Благодарю вас.

‘ Ни за что. Мы подождем тебя.

- Сделай это, подожди меня.

На стоянку въезжала машина, свет фар врезался в ветровое стекло, лицо Никки осветилось и казалось рябым от дождевой воды, на нем на мгновение промелькнула легкая улыбка. Каким он должен был быть? Подтянутым, напряженным, яростно прикусившим губу или спокойным? Просто прикосновение рук, а не агрессивный шлепок ладонями. Никки взяла девушку за руку и крепко сжала ее. Подъехало еще больше машин, и еще больше огней пронзило их, казалось, подчеркивая их уязвимость. Мерс не стал их торопить.

Последний взгляд на часы. Ее рука была освобождена. Свет залил их, когда Никки открыл дверь и вытянул ноги, как будто признавая, что время валять дурака прошло. Он стоял снаружи машины. Не было ни прощаний, ни помаханий ему рукой, ни посланных ей воздушных поцелуев.

Дверь за ним закрылась. Мерк рукавом протер окно, очистил запотевшее стекло. Он увидел, как мальчик перешел на бег вприпрыжку, как ребенок, опаздывающий на урок. У него был хороший шаг, и рюкзак свободно болтался у него за спиной. Мерк почувствовал тяжесть пистолета в кармане и глотнул воздуха, затем нащупал ручку дверцы, вылез из машины и потянулся. Он мог видеть верхний угол здания, темный силуэт на фоне облака. Обычно Мерк считал себя выше среднего в выборе чего–нибудь содержательного, чтобы сказать, когда надвигался кризис, - а у него ничего не было.

Он огляделся и увидел автомобилистов, которые ели в своих машинах, и людей, спешащих к стойке обслуживания и обратно. Достаточно заурядно. За стоянкой тянулась главная транспортная артерия. В тот момент он с радостью променял бы это место на высоту 425 и принял бы приближающийся огонь и людей, заряжающих проволоку, за то, чтобы сидеть в Поло рядом с девушкой и знать, что ее брат пронес бомбу в переполненный зал ... чему ему было приказано способствовать. Он чувствовал ветер на лице и брызги мокрого снега и не знал, проклят ли он.

Мерк забрался на переднее пассажирское сиденье. Подъехала другая машина, и ее фары заиграли на лице Кэт, и он подумал, что блеск на ее коже, возможно, вызван слезами. Машина остановилась рядом с ними, и из нее высыпали дети, смеясь, крича, и побежали к стойке; теперь он считал их своими врагами и задавался вопросом, где Бут и почему там никогда не бывает больших мужчин. Она взяла его за руку и крепко сжала.

Она спросила: "Как ты думаешь, сколько он пробудет?"

Глава 11

Мерк промолчал, и она не стала переспрашивать, а просто взяла его за руку.

Теперь у прилавка быстрого питания толпилось больше покупателей, и кто-то пел, кто-то был пьян, у некоторых в руках были большие радиоприемники, включенные на полную громкость, а кто-то спешил домой после рабочего дня. Давление ее руки не ослабевало. Он опустил окно со своей стороны на дюйм, и в салон ворвался холодный воздух и немного сырости от мокрого снега. Ему нужно было открыть ее, чтобы услышать выстрелы, взрывы или вой сирен скорой помощи и полиции. Любой из них сказал бы ему и ей, что мальчик был сбит с ног, арестован или убит, или бежал, или что рюкзак был обыскан и здание очищалось. "Обычные" люди толпились вокруг Поло, и ни у кого не возникало ощущения угрозы.

Она не смотрела на него, не смахивала слезы, но они текли по ее щекам. Это было бремя, которое нес Мерк – аморальность, оправдание. В Багдаде жил ‘старый добрый мальчик’. Когда-то он был из валлийских охранников, вероятно, его выгнали за постоянное нарушение правил, и он, возможно, подумал, что молодому – зеленому – наемнику нужно получше навести порядок в отделениях своей жизни. У него были татуировки на руках, прыщи от стероидов на груди, толстая челюсть, плохие зубы и выпирающий живот, и он мог впадать в сентиментальность – с банкой в руке – о детстве в Мертир-Тайдфилде. Где команда по регби играла каждый день, мужской хор пел каждый вечер, а пабы никогда не закрывались. Он сказал Мерку: ‘Ты делаешь свою работу. Другие могут пострадать. Не позволяй этому случиться с тобой. Оставь свою совесть позади, под кроватью, и забудь о ней. Не жди, что тебя будут любить те, кто рядом с тобой. И кто друг снайпера? Никто – это сегодня. В долине, откуда я родом, должны были быть люди с длинными луками, лучники. Если бы их поймали, им отрубили бы палец, чтобы показать, что они бесполезны и не могут натянуть тетиву лука, а затем перерезали бы горло. Точно так же, как снайперы никогда не попадают в обычную камеру для военнопленных, а заканчивают жизнь в канаве, изувеченные. И никто тебя не любит, юноша. Обычные солдаты тебя не защищают. Лучшие деньги, но вывешенные на просушку, если они прокиснут. И они просят вас выполнять грязную работу, и они пытаются содержать свои руки в чистоте, и вы будете непримиримы, брандмауэр между ними и вами. Это большие люди, которые выполняют поставленные задачи, и они могли бы назвать себя благородными людьми, но они тратят свое время на поиски людей, которые спустятся в канализацию. Никакой морали. Забудь об этом вместе с совестью ... И не думай, что после этого ты сможешь зайти в свой местный бар и стать таким же, как те, кто никогда не покидал город. Ты другой, обособленный, и это то, что ты носишь с собой. Никто из них не был там, где ты, не разбрасывался жизнями, не брал за это денег и не защищался военными приказами. Ты знаешь, кто такие везучие ублюдки? Пилоты. Рваньте вперед, выбросьте бомбу и не посмотрите, куда она упадет, кто на нее упадет, каковы сопутствующие факторы, а потом вернитесь и возьмите банку в столовой. Ты на близком расстоянии, и это личное для тебя, и именно там тебя хотят видеть большие люди. Никаких предлагаемых медалей, и никакого катафалка, покидающего Брайз, из-за которого Легион снижает стандарты. Такова жизнь, и ты живешь с ней, и тебе себя не жалко. А потом ты уходишь, увольняешься и продаешь шины retread. Прошу прощения, если я наскучил вам, юноша. Он продержался еще шесть недель, затем был взорван придорожной бомбой в районе Нахиет аль-Рашид, который обычно считался безопасным, и отправился домой в коробке.

Он не дернулся и не убрал руку, не ослабил хватки, которую она держала его.

- И ты не знаешь?

- Извините, но я не знаю, как долго.

- Он вооружит его и убежит.

‘ Не мне звонить. Он делает это по-своему. Ты должен быть готов.

- Потому что они от тебя отказались?

‘ Потому что они бросили меня, нас ... Я не распространяюсь о других. Я думал, они останутся, но они этого не сделали. Конец истории ... Ты поведешь. Это будет здорово.

Это было то, что Мерк, как предполагалось, должен был делать хорошо, - это трепетание улыбки, только было темно, и ей не пришлось бы читать его голос и не узнала бы, было ли выражение его лица искренним, ободряющим или фальшивым. Он вспомнил, как орал на девушку в траншее, с подобранными кверху волосами цвета черного дерева, с осиной талией, перетянутой ремнем, и выпуклостью под бронежилетом, и презрительным взглядом, который она бросила на него, и о том, как спасла ее голову от размозжения при выстреле снайпера ... Он сжал ее руку и смог увидеть угол крыши здания.

- Потому что они были напуганы?

‘ Нам не следовало допускать их в шоу, - мрачно сказал Мерк. Ошибка. Мы двигаемся дальше. С тобой все будет в порядке.

-Как нам перебраться на ту сторону?

‘ Я не знаю. Честно. Шаг за шагом.

Ему бы хотелось, чтобы с ним подшучивали над "старым добрым парнем", который принимал таблетки, разрушающие его организм, и пил в избытке, и никогда не показывал страха ... Мог бы рассказать ей старую поговорку спецназовцев: Единственный легкий день - это вчера. Она была рядом с ним, и он чувствовал ее тепло, но не хотел разговаривать. Ему было интересно, что это за Волчье логово. Не стал спрашивать.

Он попытался представить, как это будет. Не мог видеть Никки, не мог представить, где он может быть, и кто стоит или сидит рядом с ним, и где рюкзак, достал ли он уже из него ноутбук, нажал ли он уже на спусковой крючок. Мерк размышлял, были ли две цепочки информации, которые он получил от Ботинка, – вес взрывчатого вещества, его качество и, следовательно, его эффективность, и продолжительность времени между нажатием на спусковой крючок и детонацией – правдивыми или ложными. То ли ему самому доверяли лгать, то ли он был честной добычей для обмана. Обдумал это. Мерк удивился сам себе, не почувствовал возмущения и проповедовал идею управления грибами. Он держал ее за руку, и слезы полились сильнее. Как Наемный убийца, Мерк знал свое место. Он ничего не мог сказать. Он ворвался в их жизнь, сделал пустое заявление о том, что увезет ее куда-нибудь и перевезет через реку, и не знал, как это будет сделано, и, возможно, ему было все равно.

Угол здания становился все более расплывчатым по мере того, как усиливался мокрый снег, и немного его осело, а машины, въезжающие и выезжающие, оставляли путаные трамвайные пути, и то, что он увидел, ни о чем ему не сказало.

- Вы лучшие, поэтому мы и собрали вас вместе.

По мнению Никки, было маловероятно, что Главарь банды имел хоть какое-то представление о том, что они сделали и как они этого достигли. Они были наверху, разбросанные вокруг длинного стола, и паутина проводов тянулась от розеток и адаптеров вокруг их стульев, а затем поднималась на поверхность и уже была подключена к их ноутбукам: за исключением того, что у Никки их было два, а один остался в рюкзаке у его ног.

"Все вы очень рекомендованы и являетесь экспертами в том, чего мы от вас хотим".

Главарь банды встал. В конце комнаты позади него была пристройка с открытой дверью, и Никки заметила там троих мужчин, аккуратно одетых и державшихся вне поля зрения. Он предположил, что у них должно быть звание полковника, может быть, один из них был полным бригадиром. Главарь банды выбрался бы из сточной канавы благодаря безжалостному уничтожению оппозиции, и теперь достиг бы вершины. У него было мало опыта выступлений перед аудиторией, и он плохо справлялся с этим; казалось, что он вспотел, уставился на свои ботинки. Он бы никого из них не обманул. Он не смог бы постичь мир вредоносных программ, тайного вторжения в якобы защищенные компьютерные системы. Но один из них был бы его доверенными глазами и ушами ... Это мог быть Крючконосый, мог быть Горилла, а за столом сидел Кровельщик: один из них сообщал о настроениях, неосторожных поступках, откровенностях, ворчании и был бы вознагражден. Не Никки. Его никогда не выделяли для вербовки в "информатор" ... Потому что его сестра была активисткой антирежима.

‘Каждому из вас будет дано отдельное задание для выполнения завтра и в выходные. Это вопрос важности для государства. Я напоминаю вам, всем вам, что государство может быть великодушным защитником для всех нас – может стать жестоким врагом, если наши действия будут ниже стандартов, требуемых в национальных интересах".

Он не испытывал любви ни к одному из них. Никки не могла припомнить, чтобы кто-нибудь из сидящих за столом проявил к нему доброту, предложил дружбу. Он был отстранен, одинок: кто - то глумился над ним, кто - то выказывал презрение, кто - то отказывал ему в уважении ... Он не задумывался, предложил ли им то, в чем ему было отказано.

Конфиденциальность имеет первостепенное значение. Наша страна находится в осаде, и мы имеем право защищаться. Не оправдать возложенную на тебя веру было бы глупо и опасно".

Он нес всякую чушь. Близнецы, сидевшие напротив него, ничего бы не услышали; у них были вставлены наушники, их машинки были включены, они играли в игру, и им не сделали выговора, а их мать ждала в комнате внизу. Он опоздал, пришел последним, и увидел холодный гнев на лице Главаря банды, и Крючконосый и Горилла проигнорировали его, но Кровельщик посмотрел на него – как будто неуверенно. Кто мог опоздать на такой звонок, кто посмел бы и почему? Он успокоился, почувствовав тяжесть рюкзака на лодыжках. Он перебрал в памяти события того раннего полудня в "Волчьем логове", летним днем в конце июля, семьдесят четыре года назад, и усвоил полученные уроки. На его собственном компьютере сохраненное на экране изображение было изображением его сестры ... Приличная фотография, с шикарными волосами и широкой улыбкой, и она была в Оранжерее, весь мир у ее ног; но она споткнулась, оступилась, присоединилась к ублюдкам, которые осквернили ее. Его не было в ее телефоне. Он проверил. У нее не было с собой его фотографии. Он смотрел через стол на близнецов, не ссорился ни с ними, ни с другими незнакомцами, развалившимися в своих креслах. Кто-то зевнул, кто-то закрыл глаза, а Крючконосый громко рыгнул ... как будто для них было важно продемонстрировать свою свободу от аппарата, который их использовал и защищал. Большое эго, большое тщеславие, но всем им нужна была крыша над головой, чтобы быть на месте. Свободен был только он. Никки не рыгал, не зевал, не изображал скуку, был спокоен, потому что он ознакомился с подробностями, усвоил то, чему это учило.

– У нас перерыв - отлить, выпить кофе, перекусить. Потом распределяем работу.

Главарь банды отвернулся и направился к открытой двери позади себя. Заскрипели отодвигаемые стулья. Все они были прихорашивающимися павлинами, жаждущими статуса – только не Никки, которая уже миновала ту эпоху жизни. За столом остались только близнецы. Вошла девушка с дерзкой улыбкой, включила кофеварку и принесла на тележке открытые бутерброды. Никки чувствовал запах тел вокруг себя, и они, возможно, учуяли его запах; он принял душ, но не сменил одежду. Признак сценария - тщеславие детей, которые безразличны к внешнему виду, гигиене, были слишком важны для условностей. Все были увлечены волнением от "взлома’, и некоторые начали курить, а пепельниц не было, зато был пол. Окна были закрыты, вился дым, жалюзи опущены, и взрыв можно было бы локализовать ... если бы устройство сработало. Это был вопрос, который он должен был принять на веру: что он был подготовлен экспертами, и что доверие молодого человека, который его принес, было оправданным. Девушка признала его, единственного. Она протянула ему кружку черного кофе, и он отметил, что его рука была твердой, когда он брал ее у нее. От нее пахло не так, как от остальных, но приятно – аромат из-за границы. Он надеялся, что позже она уйдет домой или, на худой конец, окажется далеко от комнаты.

Все это время он смотрел на рюкзак под своим стулом, словно охраняя его.

Молчу, говорить не о чем.

Не гордый, гордиться тут нечем. Не оправдывающийся, потому что никто из сидевших в машине не высказал критики. Не обвиняющий, потому что решение было принято всеми ними. Не думая о том, чтобы украсить внутренние стены многоквартирного дома, или притвориться тевтонским рыцарем в замке над Старым городом, или заполнить полки в проходах. Все их мысли были сосредоточены на образе оставленного позади затемненного "Фольксвагена Поло", девушки за рулем и мужчины рядом с ней – и никаких объяснений не последовало.

Мартин вел машину. Тоомас был рядом с ним, Кристьян позади них. Я не чувствовал себя в безопасности; переломного момента в Кингисеппе избежать не удалось. За неимением объяснений, когда показалась заправочная станция, Мартин указал на циферблат. В баке могло быть достаточно, чтобы доставить их обратно в Ивангород, к мосту и в Нарву, но было разумно перестраховаться на случай, если циферблат окажется неисправным. Не подвергалось сомнению его решение свернуть с шоссе Е-20 и заехать на заправку. Движение было интенсивным, когда они выезжали из Санкт-Петербурга, и, возможно, они проехали всего четверть пути, но теперь дорога расчищалась и скоро должна была стать быстрой, прямой и расчищенной. Мост, где белая линия отмечала центральную точку, границу, находился не более чем в часе езды.

Им пора было ложиться спать. Собаки вышли на улицу и теперь расположились у догорающего костра. Дерево было влажным и заплеванным, но они не обращали на это внимания.

Они совершили последнее путешествие наружу, зашли в сарай, Марика отнесла одежду, постирала, высушила, выгладила утюгом, который разогрела перед огнем. С дробовиком в руке Игорь последовал за ней. Она сказала, что он глуп, как овца, потому что у него почти отказало зрение, и он, вполне вероятно, попал бы в нее, или в одну из собак, или в самого себя, если бы попытался выстрелить в незваного гостя. Обычно она была бы благодарна, если бы Петр нашел время позвонить и навестить ее. Им нужно было принести еще дров и наколоть еще сосновых колец. Он не пришел. Игорю было приятно сидеть с Петром и разговаривать, говорить о зле армий, которые прошли через лес. Возможно, это было вчера или позавчера, но не три четверти века назад. В любой другой день она приветствовала бы его, обняла, чмокнула в щеку. Он не пришел, и она была благодарна ему. Было трудно заставить Игоря замолчать, когда были вопросы, о которых лучше не говорить, например, о промокшей одежде, оставленной в сарае.

Животные вели себя тихо. Петр сказал, что именно из-за ухудшающегося зрения у Игоря сохранился лучший слух, чем у большинства мужчин его возраста, и уж точно лучше, чем у нее. Она нашла место, где спал мужчина, неплотно укрытый соломой; но звери вели себя тихо, и собаки в доме тоже, и Игорь ничего не слышал.

Она разбиралась в повадках животных лучше, чем в повадках мужчин или женщин, понимала их подозрительность. И все же мужчина пришел к ним, спал там, не побеспокоив их. Игорь сказал бы Петру, а Петр служил неполный рабочий день в ополчении. Она была рада, что он не пришел, не знал. Для нее было очевидно, что незнакомец боролся с властью, которая разрушила ее жизнь и жизнь Игоря. Не преступник, но враг власти.

Пора спать. Она подогрела Игорю миску приготовленного ею бульона – в нем было мясо и маленькие клецки. Она ожидала, что мужчина вернется, потому что одежда была оставлена, и они были рядом с рекой ... Мало кто пытался переправиться там, это было опасно. Марика обнимала Игоря, и немного тепла его костлявого тела прогоняло ее озноб.

Кричали совы, но животные в сарае вели себя тихо.

Она откликнулась на осторожный стук в дверь.

Горничная отодвинула пластиковую тарелку с чили из меню столовой на вынос ... Не полагалось приносить еду в офисы, это почти такое же тяжкое преступление, как курение. Дверь открылась. Она ему понравилась? Возможно ... Была ли его забота о миссии в Копенгагене искренней? Возможно ... Был ли он одиноким старикашкой, лишенным удовольствия погони? Вероятно. Большой Босс был бы одним из поколения молодых львов, прокладывающих путь тайного разгрома по всей внешней советской империи под руководством ветерана Олли Комптона, на несколько лет опередившего Бута. Сотрудники его офиса, за исключением дежурного помощника – молодого, умного, амбициозного и не в курсе событий – разошлись бы по домам, но он слонялся поблизости.

‘ Не очень хорош в этом, никогда не был. Почти извинение.

- Немногие из нас такие, директор, - ответила она.

‘ В "Ожидании". Ничего не слышно?

- У меня ничего нет.

-Ничего?

-Ничего особенного.

Всегда правильно. Возможно, она ему понравилась, или, возможно, ему понравилась компания, и он был слишком высокомерен, чтобы пойти в маленький бар здания, где его присутствие положило бы конец обмену сплетнями, флирту, жалобам, разглагольствованиям. Бут, будь он там, достал бы бутылку скотча. Она могла бы это сделать, но не стала. Он поморщился, нахмурился, посмотрел на нее в поисках поддержки.

- Прости, что спрашиваю, Мэриан, но это был очень большой взрыв?

- Нет, директор, не очень – просто чуть больше, чем жест. Ее милая улыбка.

Он сказал: ‘Когда Бут пришел ко мне, я подумал, что мы должны действовать. Нельзя просто разбрасывать боеприпасы, если вы понимаете, что я имею в виду. Блокируйте и выводите из строя их ноутбуки. Должен быть на земле, причинять боль, пускать кровь. Должно быть сделано. Послание, которое они понимают. Верьте в это, да. Он так и не посвятил меня во все детали . . . Подумал бы, что лучше бы я оставался в неведении, имея возможность выступить в свою защиту, если она не сработает – взять всю вину на себя. Почему он такой чертовски хороший человек. Я не знаю ни его внутренностей, ни расписания.

Горничная холодно ответила ему. - Вам сообщат, как только будет что рассказать.

Он ушел. Она вернулась к блюду с чили на пластиковой тарелке. Она сомневалась, что сможет уснуть, как и любой из них, кто был вовлечен в это дело. Впереди темная и долгая ночь, и к рассвету ничего определенного.

‘ Добрый вечер, Десси. Поехали домой? Артур наблюдал, как карточка безопасности, удостоверение личности личного шофера Директора, была вставлена в автомат, и ворота мигнули зеленым.

- Он никуда не денется.

Рой говорил уголком рта, вглядываясь в дорожное движение, и его палец лежал на спусковой скобе пистолета. ‘Он спит вторую ночь подряд. Верно?"

Десси оставалось только добраться до Рейнс-парка, вниз по линии от Ватерлоо. Энергичный взмах рукой, и он уехал. У них было еще пятнадцать минут, затем они проверят свое оружие и сами отправятся по домам.

Артур сказал: ‘Лучше поверь, что это произойдет, причем сегодня ночью, и будет что-то вроде землетрясения. Какие у меня шансы? Как ты думаешь?

‘ Можно было бы усовершенствовать его, ’ сказал Рой. - Потому что Бутса все еще нет, и тотти тоже, и они там, где холодно и яйца позвякивают.

Еще одна небольшая волна пришла в зону безопасности, несколько человек с Ближнего Востока, несколько из персонала и HR, и один или два из архива. Все прошли, все нормально. Артур размышлял о том, что он никогда не был в месте реальной опасности, никогда не стрелял из своего оружия по-настоящему, не знал, каким он будет. Вроде как задрожал, и кончик ствола, там, где был прицел, задрожал. Тяжелая старая ночь будет для кого–то, для кого–то далеко от ворот VBX, здесь тихо, как в чертовой могиле - слава Богу, - но не для какого-то бедняги в тылу.

Не атака, а учения. Это было объяснено.

Никки наклонился и ослабил шнурок на своем рюкзаке. Насколько он понимал, подразумевалось, что всех их согнали бы, погрузили в грузовики, а затем отправили на защищаемый военный комплекс, если бы это был акт кибервойны, а не учения. Он пошарил пальцами. Он дважды тренировался во время перерыва на кофе и утешение, но они вернулись на свои места, а близнецы вернулись к своим играм, но играли с меньшим энтузиазмом и слушали.

Когда он катался на нем, то прочитал, что полковник – одноглазый и однорукий, награжденный орденами, вне подозрений и на свободе, как в "Волчьем логове", – испытал трудности с вооружением, ему пришлось закрыться в туалете. Это устройство, сказал мужчина и показал ему, было простым, всего лишь нажатие на кнопку. Он спросил: ‘Необратимым?’ Пожатие плечами, не ответ... И ‘Точное время? С точностью до минуты?’ Еще одно пожатие плечами, еще одна гримаса, подразумевающая, что ничто в этом прекрасном мире не обходится без фактора ошибки, и бормотание в ответ: ‘Дайте себе пространство, этого достаточно?’ Достаточно хорошо. Никки нравился этот человек, она верила в него настолько, что отдала ему свою сестру.

Заговорил один из "костюмов’ из пристройки. Главарь банды уставился на Никки, как будто возня на полу со своим рюкзаком свидетельствовала о недостатке уважения, но он продолжал, ему нужно было открыть ноутбук достаточно, чтобы его пальцы могли дотянуться до кнопки между клавиатурой и шарниром экрана. Им сказали, что в любой момент, без провокации, без предупреждения, по их стране может быть нанесен удар. Многие правительственные учреждения прилагали огромные усилия, чтобы выяснить, когда может начаться такая агрессия . . . Нельзя было поощрять упреждающий ядерный удар, а не "применение первым’. Специалисты по оборонному планированию верили в альтернативу. Он проигнорировал сердитый взгляд главаря банды, его палец лег на кнопку, и от усилия его лицо оказалось на столе, щека прижалась к его поверхности, и он услышал раздраженное шипение, как будто он оскорблял говорившего.

Кнопка размером с ноготь. Он нажал на нее.

Никки незачем заглядывать в рюкзак, искать светящийся огонек, чувствовать вибрацию, слышать, как соединение течет, как вода в опорожненной трубе. Не было бы никаких признаков того, что это он запустил его. Он выпрямился, склонил голову, словно извиняясь. Глупо . . . когда, если вообще когда-либо, сценарист извинялся? Сожалел? Не входит в гребаный лексикон лучших исполнителей в Черных шляпах. Прыщи на его подбородке чесались, он должен был принять лекарство, но забыл. Он поцарапался, возможно, пошла кровь ... Четыре разных отделения, и у каждого будет своя задача: коммунальные услуги, распределение продуктов питания, связь министерства обороны, банки и выплаты пособий. Просто упражнение . . . Оправданное.

Никки увидела часы. Стрелки двигались. Возможно, это были те самые часы в квартире, где жила его мать после смерти отца. Другой был в классе компьютерных наук, где он играл главную роль, и еще один в университете, где он проработал год, одинокий: никому не нужный, о нем не заботились, и когда он вышел, этого, вероятно, не заметили. А главарь банды, стоявший через стол от него в рубашке без пиджака, демонстрировал "Брайтлинг" на запястье. Все часы в его жизни работали, стрелки двигались.

Как далеко они зайдут? Высокий парень пробормотал вопрос, который было трудно расслышать, и его заставили повторить его. ‘Так далеко не показываться’. Уйти или оставить это на месте? От умного парня, который носил повседневную одежду, которая могла бы быть куплена во французском магазине в торговом центре Galeria, а снаружи был припаркован Porsche и девушка, спящая на водительском сиденье. ‘Лучше всего, если – не высовываясь – он останется на месте на случай, если с их стороны будет предпринята агрессия, которая присутствует и может быть активирована в качестве возмездия’. Введенный в действие, он потенциально мог нарушить или разрушить, какой уровень был желателен? Высокий, писклявый голос мальчика привел его отец, который сидел в приемной рядом с вестибюлем первого этажа вместе с матерью близнецов. "Максимальный эффект, затемнение, закрытие".

Где были цели?

Рюкзак плотно прилегал к ноге Никки. Урок, который он усвоил в "Волчьем логове", заключался в том, чтобы контролировать его положение. Его собственные часы были дешевыми, неважный подарок от сестры. Время шло. Он прикинул, сколько его осталось, как долго устройство проработает, прежде чем сработает встроенный хронометраж.

Все цели были в Европе? Направлялись в США? Азию? Только в Европу?

Теперь они заинтересовались. У них были цели, им бросали вызов, и вопросы посыпались слишком быстро для чиновника, вышедшего из пристройки.

Офицер ФСБ, привлеченный коллегой, который прикрывал главаря банды, обеспечивал защиту и получал долю, не ожидал допроса и не был уверен, насколько можно доверять молодым людям и подросткам, стоящим перед ним. Большинство детей, задававших вопросы, были моложе собственных детей офицера, и если бы одного из них привезли домой на дачу, чтобы он приехал на выходные в бассейн и на барбекю, то служба безопасности вышвырнула бы его вон.

Он предположил, что часы работают, и у него не было причин не верить.

‘А теперь? - спросил я. Она выбросила окурок в окно, и ветер подхватил его, а дождь скоро погасит пламя на кончике.

- Мы ждем.

- Чего ждать?

Возможно, это была усталость, возможно, тяжесть фаст-фуда в его желудке, возможно, ее враждебность. Возможно, она не была вовлечена в этот бизнес. В нем закипело раздражение. - Подожди, что произойдет.

-И ничего не предпринимать?

Мерк находился за пределами знакомых мест. За забором по периметру, о конвоях и обязанностях по обеспечению безопасности, и даже когда перестрелка на Передовой оперативной базе стала критической, его мнение не подвергалось сомнению. ‘Мы ждем. Это разворачивается, происходит, и тогда мы реагируем".

- Мы будем сидеть здесь?

"Больше сесть негде". В мире Мерка мужчины садились на корточки и писали записки женщинам, или разгадывали кроссворд, или листали страницы журнала – у него был AutoTrader или Exchange and Mart – и не вспомнили бы ни слова из текста, ни даже фотографий. Некоторые взывали к своему Богу. Все были бы слишком чувствительны к общему настроению, чтобы ковыряться в том, что было известно.

- У вас нет для нас ничего лучшего, кроме как ждать?

‘ Ничего. Мы ничего не можем сделать. Он - игрок. Только не мы.

Он хлопнул ладонью по заднице девушку по имени Чинар, потому что ее голова была слишком высоко над парапетом. Он не мог повернуться на своем месте и дать пощечину Кэт, сестре Никки, и сказать ей, чтобы она заткнулась, потому что своей болтовней она никому не помогала, и он понимал ее страх.

- Вы, зашедший так далеко, вы лучше тех головорезов, которых привели с собой?

Мерк мог бы выпрямиться, вероятно, ударившись головой о потолок "Поло" в процессе, и мог бы говорить с ударением. ‘Я - не они, они - не я. Я пришел, чтобы вывести вас, и добьюсь этого ... " Никто из тех, кто осуществлял непосредственную охрану, или возглавлял автоколонны, или руководил огневым подразделением на выступе, не был бы таким напыщенным.

- Я делаю, что могу.

‘ А они? Они уходят от тебя, бросают... Ты выбрал их?

‘ Неважно. Ворчание по этому поводу не поможет.

Он услышал, как она фыркнула. Смесь разочарования, нетерпения и беспомощности, которая всегда была самой сильной в коктейле ... И он понял правду. Он отразил ее гнев, но ее рука в его кулаке была теплой. Он не знал, как переправит ее на ту сторону, каково это будет для него самого, а дождь поднял бы уровень реки и увеличил силу течения. Шаг за шагом, черт возьми... Он держал ее за руку, а она цеплялась за него – и понимала.

- Вы были лучшим, кого они смогли прислать?

Мерк мог бы сказать что-нибудь саркастичное, но не стал. "Я - это все, что было доступно".

‘ Ты раньше чем-нибудь занимался? Чем-нибудь особенным?

- Просто не лезу не в свое дело.

‘ Ты знаешь, каково это - смотреть в лицо опасности, подвергаться угрозам? Было ли в вашей жизни такое возможно - не знать об опасности, угро-зе?"

‘ Я знаю, Кэт, очень мало. Поверь в это, прими это.

-Почему они выбрали тебя?

‘ Просто сижу, чищу ногти, стираю носки. Кто-то должен был это делать, должно быть, была моя очередь.

‘ Ты в состоянии сделать то, что обещаешь? Пошел ты, потому что я боюсь. Сильный страх. Как в камере. Куда они меня посадили. Ты знаешь о страхе? Расскажи мне, что ты знаешь...

Он увидел ее широко раскрытые глаза и блестящие морщинки там, где были слезы, а также выпяченный подбородок. Там, откуда он родом, люди не говорили о страхе, избегали бы его из-за заразы, верили, что это вирус; может распространяться и уничтожать. Водитель – очень сознательно, поскольку колонна уже выстроилась в эшелон и была готова покинуть охраняемую территорию – заглушил двигатель, выветрил удушливые пары из выхлопных газов, подобрал свою винтовку, куртку и сумку с гранатами, выпрыгнул из кабины, пошел в офис и бросил все это внутрь. Улетел бы ночным рейсом и никогда больше не заговаривал бы об этом – это была защита от заражения страхом. Как заставить ее замолчать? Все это за пределами его опыта. Один из парней, которые сопровождали нас на Ирландской трассе, отошел – не сказав ни слова заранее – к яме с мешками с песком, где оружие было очищено и поставлено в безопасное место, и засунул ствол себе в рот. Это было преподнесено компании как жертва снайперского обстрела на дороге. Таким образом, вдова, подруга или мать получили бы большую выплату. В тот день его комнату убрали, вечером оформили документы, труп отправили домой, а на коробке было написано, что гроб лучше не открывать. Больше никогда не упоминалось.

Мерк поцеловал ее. В лоб и в щеку. В губы, полные, холодные.

Он почувствовал, как она с трудом сглотнула, как будто подавила следующее обвинение или вопрос. Он сомневался, что Брэд или Роб, эксперты в мире выживания, справились бы с этим лучше. Довольно нежный поцелуй, для утешения. Она сжала его руку. Плохо, что мальчики ушли. Как он и сказал ей, дело не в вынесении приговора, а в потере его арсенала вариантов. Мерк никогда бы не одобрил обвинение человека в ‘преступлении’ страха. Он отстранился от нее, почувствовал влагу на своем лице и почувствовал, как она смягчилась, но все еще цеплялась за его руку. Он мог видеть угол крыши. Наблюдал за ним. Она могла бы понять, и он мог бы. Он предположил, что часы в устройстве тикают. Никки быстро пройдет по тротуару, за ограждением на повороте и побежит к машине. Она включала зажигание, а он откидывался назад, чтобы открыть за собой дверь. Часы шли. Он думал о Волчьем логове.

Она молчала. Он провел языком по губам, стирая ее вкус.

Звонок раздался из ванной. ‘ Все хорошо... Ты видел Ольгу? Она готовит для них ужин... Мы что-нибудь поймаем.

Жена майора стояла у раковины, раздетая, мылась. Он сказал, что все в порядке: так оно и было, почти. На кухне он нашел Ольгу и их сына. Что-нибудь простое: яйца, картофель и соус. Ольга была химиком-стажером этажом ниже, простой и надежной девушкой, отлично подходившей для того, чтобы посидеть с их ребенком, когда они с Джулией уходили куда-нибудь. Не часто, потому что большую часть вечеров он был слишком уставшим, а большую часть вечеров она была погружена в учебники. Он рассеянно поцеловал сына в лоб и был вознагражден размазыванием картофельного пюре по лицу, смехом сына и хихиканьем девушки.

Он пошел переодеться. Вечер в кино означал джинсы, футболку, флисовую куртку и кожаную куртку. Они редко выходили на улицу и поэтому ценились больше. Один хороший момент в этот день: его поблагодарили.

Полковник выразил личную признательность за его действия. Тот, кто ‘попросил’ освободить девушку Екатерину, потому что она была сестрой преступного хакера, на которого у государства была работа. Ее освободили, но с таким же успехом на лодыжку могли надеть наручники. Прошло много времени с тех пор, как вышестоящий офицер в последний раз благодарил его. Полковник поспешил прочь и догнал другого человека в том же звании и бригадира, и они по-хозяйски прошли по коридору в главный вестибюль, где у тротуара их ждала машина с водителем. Благодарность была безграничной, и он полагал, что это отражало их чувство, что его нельзя ни купить, ни подкупить, он сам себе хозяин ... Воистину похвала.

Он не знал, где она была. И не знал, с кем она встречалась. Не знал, было ли это свидание в ее интересах или в интересах ее брата. Фильм был "Как у меня закончилось это лето", выбранный Джулией. Действие будет происходить в Арктике, он будет темным и плотным, угрюмым и атмосферным. Критикам это понравилось, и она, вероятно, легонько положила бы руку ему на бедро, и он подумал бы о том, почему девушка отправилась на парковку супермаркета, чтобы встретиться с другой группой, личность которой не установлена, и почему – после этого и по дороге в центр города – они проделали довольно сложную процедуру в пробке. Вторая натура майора - сбрасывать со счетов слежку и преступников, но не того уровня людей, с которыми она была связана.

Они пошли в кино, и она крепко держала его за руку, словно боялась, что он может вырваться и вернуться к работе. И, слившись мыслями, они рассмеялись.

Дафф оставил все на своих местах.

Справедливо предположить, что Бут смог забраться на кухонный стул, широко распахнуть окно, просунуть ногу на сушилку и забраться внутрь. Стул был оставлен, окно слегка приоткрыто, горел свет, шторы задернуты и играла музыка. Напротив здания на улице Игоря Грамова, в дальнем конце парка, стояла машина наблюдения, двигатель работал на холостом ходу, сигареты были зажжены. Дело было не в том, что у него не было права находиться там, или что секретность превыше всего, скорее в том, что его присутствие было не их чертовым делом. Она была на платформе, когда подошел поезд. Независимость и суверенность подарили эстонскому городу новую платформу, но здание вокзала Нарвы было ветхим, результатом поспешной перестройки после многомесячной битвы за город в 1944 году. Унылое, мрачное и плохо освещенное место, лишенное радушия.

Он выглядел таким безобидным. Пожилой мужчина с легкой сутулостью, в руках брезентовая дорожная сумка, пальто расстегнуто, шарф – возможно, прошлогодний рождественский подарок – болтается у горла. Костюм-тройка в елочку, хорошо начищенные туфли, как будто это было важно, и фетровая шляпа, плотно сидящая на голове. Выглядящий таким невозмутимым, он мог бы разгадать большую часть кроссворда в трехчасовой поездке на поезде из Таллина ... И мог бы посылать людей на смерть, и мог бы столкнуться с вулканическим расследованием принятых решений, и мог бы заставить политиков съежиться, а иерархию Службы отправить в "отпуск по уходу за садом’ – и мог бы руководить переворотом легендарных масштабов, Так или иначе, ничего нейтрального в одиноком мужчине, медленно идущем вдоль платформы. Она предположила, что момент взрыва будет близок. Она усердно убирала квартиру, что всегда делала ее мать, если навещали родственники, – и она подошла и взяла его сумку, что показалось ей приемлемым. Он пойдет на костер, если это провалится, и другие вместе с ним. Дафф? Мог бы просто выскользнуть через заднюю дверь, избежать яда и удара в спину, устроиться на работу в Мексиканском заливе, на расстоянии вытянутой руки, с опущенной головой.

- Хорошо прокатился, Бутс?

‘ Очень справедливо, спасибо. Подумала, где бы я была, если бы не это приключение – в Катр-Бра, моя дорогая. Очень важный перекресток. Он слабо улыбнулся. - Как и здесь, я полагаю, многозначительно, да.

В тот четверг вечером, стоя рядом с фермером, который давал ему крышу над головой почти каждый уик-энд, Бут, должно быть, находился на перекрестке, где поток машин струился между Шарлеруа и Нивелем, Брюсселем и Намюром. Фермер никогда не пытался завязать разговор, когда Бут стоял в полушаге от него, смотрел и воображал. Он хорошо знал Катр Бра. Место, где "пощады не просили и не давали", как написал современный хронист. Герцог был здесь, встретился со своим немецким союзником, и план был одобрен. Император, находившийся всего в миле отсюда, мог заметить небольшую группу всадников, мог опознать их, мог сплюнуть на землю ... Сегодня дороги были оживленными, а на главном маршруте с юга, прямом, римском и хорошо вымощенном, располагались склоны сельской местности. На заросшей сорняками автостоянке, усеянной битым стеклом, собачьими экскрементами, брошенными пластиковыми пакетами, была низкая земляная ограда. На ней обычно стоял Бут, если только дождь не был особенно сильным. Ряды пехоты сохранили свою форму и блокировали наступление французов, маленькие ежиные порядки, ощетинившиеся штыками мушкетов "Браун Бесс", и на несколько мгновений Веллингтон и его штаб укрылись в квадрате размером примерно десять на пятнадцать ярдов, разделив ограниченное пространство с ранеными. Там, где атаковала французская кавалерия, теперь были поля, на которых паслись лошади и ослы ... Буту было больно находиться здесь, сходя со станционной платформы, а не там, где, как он почти верил, ему было место. Выигрыш времени был важным моментом битвы на перекрестке ... Время действительно было куплено ... Он бы вернулся на ферму, посидел бы с семьей, поел, выпил местного пива, а затем рано ушел на покой.

- На этом конце никаких новостей.

‘ Как можно ожидать, что это произойдет? Тогда, в Катр-Бра, было время, когда люди поменьше могли встать, быть посчитанными и выиграть или проиграть день. То же самое сейчас, что и тогда. Всегда такая поза в бою. . . Мы зависим, Дафф, от маленьких людей. Вы вправе считать меня заблуждающимся, но на автостоянке на перекрестке, где образовались площади, я чувствую – и вы бы тоже почувствовали – жар, шум и драматизм битвы, и тогда люди совершают превосходные поступки и побеждают, или уступают и проигрывают. Прямой выбор".

Она отвезла его в центр города. Он больше ничего не сказал. В тот же вечер на месте сражения шел сильный дождь. Казалось, он моргнул, закрыл глаза, прогнал это ... Отбросил прошлое и обратился к настоящему, к будущему. Не то чтобы он мог многое сделать, если вообще что-то мог, но было правильно находиться здесь, демонстрировать преданность мальчикам на земле. Он предполагал, что службы мониторинга получат первые известия о взрыве, и на проводах агентства будут перебои с новостями. Он услышит достаточно скоро, но его телефон молчал, и он должен быть терпеливым. В тот момент, на темных улицах Нарвы, Бут подумал, что его жизнь офицера разведки балансирует на грани, может прогрессировать, а может и рухнуть.

Ее хитрость этого вечера, умница, заключалась в том, чтобы затащить его в квартиру через кухонный стул и открытое окно, и он чуть не упал головой вниз, а потом получил стакан и пиццу, а затем долгое молчание, и он смотрел на телефон, который лежал на столе.

"На дорогах будут заграждения, все остановится".

‘ Повсюду полиция и ополчение. Это будет сеть.

"Ничто не пройдет".

Мартин сказал: "Мы отправимся в тюрьму на всю оставшуюся жизнь".

Тоомас сказал: "Один из этих гребаных лагерей гулага, как для дедушки Кристьяна".

Кристьян сказал: "Пока мы не умрем".

Они сидели в машине, припаркованной рядом со шлангами и воздухом для шин, и машины потоком подъезжали, чтобы воспользоваться насосами.

"Деньги, которые они нам платили, были сущим вздором", - сказал Мартин.

"За то, что от нас потребовали, это оскорбление", - сказал Тоомас.

‘ Не надо было брать это. Надо было сказать им, чтобы засунули это себе в задницу, - сказал Кристьян.

‘ Итак, мы договорились, да? Вопрос Мартина.

‘Согласен. Ответ Тоомаса.

‘ Альтернативы нет, из–за того, кто мы есть, из-за того, что случилось. Кристьян хлопнул по плечам двоих, стоявших перед ним. Они покинули заправочную станцию, выехали на проселочную дорогу, выехали на главное шоссе, затерялись в потоке машин и поехали быстро.

Никки наблюдала за лицами.

Когда он в последний раз смотрел на часы, прошло тридцать семь минут с тех пор, как он нажал кнопку. Он думал, что ему сказали, что таймер установлен на сорок минут. Казалось, он помнил, что тогда было сорок, но его воспоминания были затуманены. Он не мог сидеть здесь, за столом, смотреть на свои часы и следить за стремительным движением секундной стрелки и более медленной минутной стрелки. Итак, он посмотрел на лица, согнул плечо и нащупал пальцами лямку рюкзака.

Они были разделены на центры. Внутри центров у каждого была целевая область. Никки выделили банковскую систему для выплаты пособий в североанглийском городе Манчестер. Ему это показалось странным. В Санкт-Петербурге подобной системы не было. Мужчины и женщины либо жили за счет своих семей, либо попрошайничали на улицах, им не платили зарплату за то, что они не работали. Это был город выживших ... Это могло занять три минуты, а могло быть и чуть меньше, могло быть и немного больше – если устройство работало и не выходило из строя. Он огляделся. Он мог измерить скуку. Все индивидуалисты, все избегают какой бы то ни было дисциплины и враждебны организации. Он взялся за ручку рюкзака и зажал его между колен.

Он не испытывал любви к авторитету, главарю банды, который нанял его, который плохо ему платил, который получал десятки, сотни тысяч евро и долларов от его работы. Он сидел в конце стола, нервничал и хотел уйти, вернуться в пристройку, где ждали чиновники, а потом они уедут и вечером займутся рестораном, и начало взломанных входов через уязвимые точки будет согласовано с утра. Он увидел, как ноздри автора дернулись, как будто он почувствовал их запах, его одеколон не защищал от них. Он мог быть ранен, мог быть убит. Никки не знала ни мощности взрывчатки внутри ноутбука, ни того, сколько осколков разлетится. Он поставил рюкзак на стол перед собой.

Близнецы были самыми младшими за столом. Он не стал с ними спорить. Их лица были покрыты прыщами, и они носили одинаковые очки с толстыми линзами. Они хотели уйти, вяло поигрывали ключами.

В "Логове волка", как читала Никки, офицер принес в конференц-зал для ежедневного брифинга фюрера атташе-кейс с заряженным устройством и поставил его на пол. День летнего солнцестояния, и конференция проводилась в деревянной хижине, а не в пределах взрывозащищенного бункера, где взрыв был бы локализован и максимально предотвращен.

Высокий парень дважды встречался взглядом с Никки, казался одиноким, изолированным, хотел контакта, но каждый раз Никки не отвечала. Он не хотел вызывать симпатий, ничего такого, что могло бы разрушить его приверженность. Для чего это было? С одной стороны, потому что он был скомпрометирован, но это было второстепенно. На другом уровне это было потому, что ему пообещали, что его сестру заберут, предложат новую жизнь. На высшем уровне это было связано с его ненавистью к Крючконосому, Кровельщику и Горилле. Он никогда раньше не чувствовал такой силы. Рюкзак лежал на столе, а в нем - ноутбук. Больше власти и меньше сожалений, чем тогда, когда он залезал на банковские счета, снимал деньги клиентов, переводил их, уезжал в Стокгольм и к нему относились как к ценному клиенту.

Офицер, участвовавший в заговоре, покинул комнату для совещаний, бросив свой дипломат на пол, не зная, что другой человек увидит его, отодвинет ботинком, прижмет к тяжелой ножке стола. Все это часть легенды о Волчьем логове.

Элегантный, элегантно одетый парень с девушкой и быстрой машиной снаружи, или тот, чей отец привез его, не казался враждебным, просто безразличным. Они были вместе, дальше по столу, по направлению к пристройке, и поймали бы большую часть шрапнели, которую выбросило бы устройство, если бы оно выстрелило. Офицер ушел, покинул внутреннюю территорию комплекса, садился в военный легкий самолет и был готов вырулить, когда в комнате для брифингов прогремел взрыв. Он взлетел, его доставили в условиях радиомолчания в Берлин.

Он ненавидел Крючконосого, который рисовал каракули в блокноте.

Добрался до Берлина, заявил коллегам-заговорщикам, что его цель была убита в Волчьем логове, что момент революции настал, и не знал, что непосредственную силу взрыва приняла на себя прочная ножка стола.

И ненавидел Кровельщика, который использовал длинные жилистые пальцы, способные выдержать его вес в отвесной каменной стене с минимальными щелями для кончиков пальцев, и который теперь выковыривал слизь из носа.

Ушел слишком рано, и наградой было услышать голос цели, живой, но потрясенный, на радиоволнах.

И ненавидел Гориллу, который безжалостно жевал жвачку, каждые несколько минут вынимал ее изо рта, засовывал под стол и, извлекая новый кусочек, перемалывал его зубами.

Потерпел неудачу, но, к счастью, был выведен лягушачьим маршем в центральный двор берлинского здания, прислонен к стене и казнен расстрельной командой. Повезло, потому что многие из тех, кто последовал примеру офицера, умерли бы от удушения, повешенные на фортепианной струне.

Никки снова взглянул на часы и выругал себя за нетерпение, достал ноутбук из рюкзака и положил его перед собой, затем бросил пустой рюкзак на пол, и не знал, сколько прошло времени, и увидел движение ... Авторитета, как будто обрадовавшись, что от них избавились, направился к главному выходу, и двое чиновников последовали за ним, и заскрипели стулья, и Никки охватила паника. Это завладело им, и ему показалось, что комната опустела и в Волчьем логове остались только он сам и ноутбук.

Он поднял руку.

Сильный, уверенный голос, сдерживающий дрожь. ‘Есть вопросы, которые я не нахожу ясными, и важно, чтобы все мы точно знали, как далеко нам предстоит зайти. Пример того, насколько важна секретность, оставленная врагом в неведении ... Один вопрос, но у меня есть другие".

Он увидел раздражение, почувствовал презрение, направленное на него Крючконосым, раздражение Кровельщика и услышал громкое ругательство Гориллы. Он не знал, сколько времени он выиграл, но авторитет, главарь банды в районе Купчино, и чиновник, который был его ‘крышей’ и брал его деньги, и второй чиновник, который доставил список целей для покупок, вели беседу, и они вернулись к столу, и вопросы, которые ему, возможно, придется задать, чтобы выиграть больше времени, крутились у него в голове, и близнецы пристально наблюдали за ним, как будто он был озадачен, и подозрение могло возрасти. Ноутбук, безобидный, лежал перед ним, и он увидел свою сестру и услышал ее редкий смех, а рядом с ней был мужчина, который дал обещание. . .

Мерк моргнул.

Свет упал ему в лицо, затем угол изменился и полностью осветил лицо Кэт, и она отвернулась. Фары повернулись к стоянке рядом с местом выезда на стапель, дважды включились-выключились, а затем погасли.

Прошло мгновение, прежде чем к Мерку вернулось зрение, он смог снова сфокусироваться на углу здания и задаться вопросом, почему вспыхнули огни и ... Еще больше света, яркого. Такое же освещение, как при броске светошумовой гранаты, но намного больше, ярче. Он повернулся, увидел ее лицо и пристальный взгляд широко раскрытых глаз. Прошла доля времени и появились первые признаки того, что с крыши летят обломки, затем свет погас, и раздался шум, похожий на раскаты грома, принесенные ветром.

Если бы он собирался прийти, он бы пришел. Мерк не мог сказать ей, но она бы знала.

Что сказать? Ничего подходящего, что соответствовало бы моменту. Мерк знал, каково это, когда мужчины или женщины падают в шеренге, иногда в пределах видимости, а иногда за углом, где траншея имеет крутые изгибы ... Звуки падающей каменной кладки и бьющегося стекла при падении на землю. Затем наступила тишина. Пока не раздался первый крик. Женщина побежала к стойке обслуживания франшизы Kentucky Fried Chicken, ее голова была запрокинута, юбка натягивалась от ее шага, и она выла от ужаса. Затем первые машины завели моторы; многие стояли бы в очереди за едой, но отказались от нее . . . Она убрала руку. Ее губы, в которые он поцеловал ее, чтобы заставить замолчать, были тонкими, поджатыми. Она бы знала. Пристальный взгляд на него, и он кивнул. Затем первая сирена ... далеко, но приближается быстро.

Он посмотрел на верхний угол здания, и с него был снят зазубренный кусок, и он решил, что плоская кровля была снята, отброшена, и там, где раньше были окна с опущенными жалюзи, бушевало пламя. Машина у съезда снова мигнула, затем дала задний ход и оказалась на месте у обочины стапеля. Она вела машину. Из машины впереди помахала рука, жестом приглашая "Поло" пристроиться сзади. Вернулись мальчики.

Они выехали на главную улицу города. Их фары осветили машину впереди, и он увидел затылок Кристьяна, затем его лицо, когда тот повернулся. Затем Мерк покачнулся на своем сиденье, его ремень безопасности туго затянулся, и он ударил ее по плечу, и она приняла удар на себя. Мальчики свернули на скоростную полосу, она последовала за ними, и раздалась какофония протестующих гудков. Стрелка на скоростном наборе поползла вверх. Снова завыли сирены. Машины подъехали к ним с дальней стороны аварийного заграждения и пронеслись мимо. Машины скорой помощи, пожарная команда и ополчение. На возвращающихся мальчиков, а затем уводящих их прочь, никто не обратил внимания ... Он понял это так же, как и она. Кэт не протестовала, что они ушли слишком рано, ей следовало подождать, чтобы увидеть, появится ли он. Он не видел ее лица, не мог бы сказать, льет ли она все еще слезы и насколько сильно выпятилась ее челюсть.

Они ехали быстро, держась колонны, и Мерк подсчитал, что им потребуется полтора часа, чтобы добраться до места затора. Он не помолился, да и не думал, что она молилась. В траншее на высоте 425 они всегда читали молитву, потом смеялись, потом проклинали врага, потом сражались. Приходилось надеяться, что хаос и неразбериха ослепят следователей на достаточно долгое время, чтобы они смогли прорваться, выбраться наружу, добраться до леса.

Глава 12

Мерк считал, что ее вождение граничит с безрассудством. Некоторые способности, никакого страха. Набирая скорость, они удивлялись, как это они не столкнулись с другими машинами, не врезались в центральную резервацию, не съехали с дороги в кювет или не проломили сетчатые заборы, окружавшие фабрики и складские помещения.

Машины службы безопасности и спасательные команды с шумом проезжали мимо. Пройдет совсем немного времени, и блоки будут установлены: после крупного инцидента всегда остается окно, но небольшое. Куда бы ни пошли мальчики, Кэт следовала за ними. Мартин хорошо водил машину. Возможно, он подрабатывающий декоратором, но, возможно, когда-то у него был автомобиль повышенной проходимости, который, казалось, чувствовал зазоры и их ширину и умел их преодолевать. Возможно для лидера, сложнее для следующей машины. Они дважды объезжали две полосы движения, выезжая на жесткую обочину – достаточно широкую только для велосипедиста, – и их колеса разбрасывали гравий с обочины. Сняли зеркало с салона и разбили свое собственное, теперь безумно изогнутое и бесполезное. За ними тянулся шлейф из обломков, ругани и завываний сирен.

Мог ли Мерк сделать это лучше? Не уверен, что смог бы. Был достаточно приличным водителем, но обычно в магазине дальше по улице от банка в Стоук-Погесе хранилась куча штрафов за превышение скорости до, ,, остатка. Но если бы ему вручили билет и попросили назвать адрес, то он назвал бы холм 425 вместе с привязкой к GPS. Брэд участвовал в скоростном вождении с полком и всегда говорил, что это похоже на игру с цыплятами: все остальные водители на дороге сначала моргнут и уберутся с дороги, не желая в конечном итоге получить царапину на своем кузове. Так сказал Брэд, и у Роба была маленькая загадочная усмешка в маске, которая говорила, что даже он, натренированный в ближнем бою, чертовски близок к тому, чтобы обмочиться, когда едет пассажиром или с дробовиком, со своим ублюдком за рулем. Она не посещала бы никаких курсов вождения. Она издала тихое мычание, словно с трудом сглатывала. По ее лицу неудержимо текли слезы. Окна с обеих сторон были опущены, и в комнату врывались ветер, дождь, холод и шум больших машин, которые они оставили позади. Они отставали от машины мальчиков не более чем на полдюжины ярдов, и иногда Мерк видел, как Кристьян оборачивается, смотрит на них и маниакально улыбается.

- Сказала она почти криком и отрывисто, потому что плакала. - Ты не знал о Волчьем логове ... Вот что случилось и почему...

Ему рассказали историю. Короткие, отрывистые предложения. Хороший, выразительный английский. Неопределенность смертельной игры. Слишком рано. Неудача. Все было понятно, как и осознание того, что Никки, хакер и недоучка с опущенными плечами, тонкими руками и дырой, которая, казалось, зияла в центре его груди, совершил акт саморазрушения ради того, чтобы его сестра смогла выбраться из России. Ничего общего с великим планом, придуманным Ботинком . . . Движение, казалось, уменьшилось. Она больше ничего не говорила.

Ему было интересно, сколько еще она будет плакать: не теми театральными слезами, которые использовала его мать, которые стали предлогом для того, чтобы бросить Мерка на пороге бабушкиного дома с его чемоданом. Слезы, какие бывают наедине. Мерк видел, как Роб плакал. Для маленького парня, толстого, близорукого, бесполезного как боец на передовой, острого и способного рассмешить всех. Он не мог почистить свою винтовку, а если и умудрялся разобрать ее, то понятия не имел о повторной сборке. Храбрый, как проклятый старый лев, когда дело доходило до пересечения открытой местности, чтобы поднести побольше боеприпасов, он мог использовать тачку и передвигаться черепашьим шагом. И остановил одного в траншее в паре миль за холмом 425 - и умирал медленно и все еще чертовски улыбался . . . Брэд и Роб знали это подразделение Огневых сил, обучали их, проклинали толстяка за его некомпетентность и видели, как он съежился, как собака, затем вернулся и бочком подошел со свежим кофе, и гнев испарился. Мерк был там, видел, как Роб плакал ... Почувствовал, как у него самого наворачиваются слезы, и подавил их.

Она громко плакала и быстро вела машину. Надо было подложить ей под ягодицы подушку, это позволило бы ей лучше видеть через ветровое стекло, но дворники работали с трудом, и мокрый снег скапливался по бокам образованной ими дуги. Ее тело было напряжено, подбородок выпячен вперед, а волосы намокли от ветра, врывавшегося в окна. Она высоко держала руль обеими руками, не переключала передачи, едва касалась педали тормоза. Они были в стороне от уличного движения. Меньше машин, меньше фургонов и меньше грузовиков. Ребята молодцы, расчистили дорогу.

Она кашлянула, затем наклонила голову, чтобы вытереть лицо рукавом пальто, затем подняла глаза. Мерк увидел, что ее щеки высохли, и слез больше не было. Как будто кризис миновал ... Он вспомнил, что они не попрощались. Когда курдские девушки выходили вперед в очередь, их отцы, мужья, бойфренды приходили на склад и становились у главных ворот, а грузовики выезжали и проезжали мимо группы близких, машущих носовыми платками. Они не касались друг друга, не цеплялись друг за друга. Для Никки это было важнее, чем для сестры, Кэт, К черту все дела Мерка. . .

Вздох, невольный крик, и она крутанула руль, едва не врезавшись в заднюю часть машины мальчиков. Они бы не добрались до первой базы побега без мальчиков, за что им следует быть благодарными. То, ради чего они были там - провести их через дорожные заграждения и труднодоступную точку – для них важно. Мерк задавался вопросом, что же произошло, что заставило их выйти, затем остановиться, затем вернуться назад, затем включить фары и подать сигнал, дождаться, когда она выедет с парковки, возглавить атаку. Они затормозили, замигали фары, сбросили скорость, и глупый попрошайка Мартин нажал на клаксон и немного отплясал на нем пальцами, а может быть, рядом с ним был Тоомас.

Они понадобятся ему в критический момент, очень понадобятся.

Он указал жене в сторону очереди такси. Имея звание майора и удостоверение ФСБ, он нанял для себя водителя-ополченца.

Собирались пойти в кино. В кармане рядом с ними приглушенно зазвонил телефон. Он узнал начальника службы внутренней безопасности в офисе мэра, лицо его вытянулось, телефон оборвался, а в фойе осталась брошенная женщина с расквашенной щекой. Снова гудки. К телефону подошла женщина, специалист по общим несчастным случаям и неотложной помощи в Мариинской больнице. Джулия узнала ее, и лицо женщины стало пепельно- серым ... Затем телефон человека, которого он знал по милиции, полковника, затем его собственный.

Краткое сообщение из оперативного отдела Большого дома. Они должны были знать, что у него под стражей несовершеннолетний диссидент. Знала бы, что она была под наблюдением и была "потеряна". Знала бы, что ее брат был хакером и использовался группировкой мафия, действующей в районе Купчино. Необъяснимый взрыв в здании, используемом этой организацией ... Звонивший понизил голос, затем – в сторону - вероятно, отвернул голову, чтобы слова не были уловлены микрофоном постоянного наблюдения – ясно, что присутствовали высокопоставленные лица из здания. Бомба. Потери . . . Майор колебался. Но связь захватила его. Он был на курсах гражданской обороны с чиновником из городской пожарной части, и этот самый человек был в другом конце фойе, и у него зазвонил телефон, и он не колебался. Что-то вроде извинения, не очень ... Это был бы хороший фильм, но майор уже забыл его название. Фойе опустело. Джулия уже стояла в очереди на такси; она не стала ни критиковать его, ни говорить, что ценит его чувство долга, не стала тратить время впустую.

Он сказал милиционеру, куда хочет поехать, в какую часть Купчино, затем придержал дверь, чтобы к нему присоединились еще двое. Их увезли, и все прижали телефоны к ушам.

Собралась толпа, переполненная гневом, несколько человек. Некоторых раненых увезли. Других все еще откапывали. На некотором расстоянии от живых и от работы первых медицинских бригад по сортировке раненых стояли черные сумки со смертельным исходом, уже застегнутые, но демонстрирующие форму, в которой они находились.

В машинах и в пострадавшем здании раздались сигналы тревоги. Все окна были выбиты, часть торцевой стены на верхнем этаже обрушилась, а крыша широко раскололась. Мокрый снег и холод позволили выйти на открытое пространство, освещенное прожекторами. Пожарные команды установили свою первую удлиненную лестницу, и им был бы хорошо виден разгром. Свет показал толпе, сдерживаемой все более нервничающей милицией, расколотый и перевернутый стол и части тел, некоторые целые, но неподвижные, а некоторые ползут к лестнице, толкаясь в поисках безопасности.

Девушка в легком платье, завернутая в золотую фольгу, все еще сидела за стойкой администратора, и ее щеки побелели от осевшей на нее пыли. Она смотрела прямо перед собой и была в глубоком шоке. Другая девушка сидела в открытой спортивной машине Porsche и не двигалась, на ней не было никаких отметин, и она могла бы спать, если бы не маленькая струйка крови, которая сочилась у нее изо рта и стекала к ложбинке на груди. Девушка в униформе официантки, только фартук на ней был уже не белый, а малиновый, ходила кругами и скулила, как потерявшаяся собака. Большинство молчало ... но не все. Один из них вызвал гнев тех, кого сдерживали люди в форме. Он был авторитетом городского округа Купчино. Он разглагольствовал перед толпой. Он кричал о предательстве, о соперниках, об убийствах, о мести, которая будет осуществлена "злобному дерьму", "гребаной свинье" – и назвал его по имени, – который управлял районом Ульянка, контролировал большую часть грузовой зоны аэропорта Пулково и имел собственную крышу. Он был бледен, в пятнах крови, на лбу у него была открытая рана. Рукав его пиджака свободно свисал и держался на плече нитками, а брюки были разорваны и обнажали загорелые ноги. Он выступил с доносом, был уверен в обвинительном приговоре. Чиновника, который мог бы поддержать его, а мог и опровергнуть, но не внес своего вклада, несли к открытым дверям машины скорой помощи. Еще один чиновник забился в угол, накинув на плечи одеяло, дрожа и молча. Женщина, странно спокойная, с лицом, изуродованным осколками стекла, сказала, что ее мальчики-близнецы были внутри, и она не видела их с тех пор, как взорвался огненный шар.

Многие из тех, кто собрался у сорванного забора вокруг здания, жили неподалеку, в многоэтажках, окружавших небольшой район невысоких промышленных зданий, и были обязаны хорошей жизнью Авториту. Они водили для него машины, выполняли курьерскую работу, поставляли дешевую мускулатуру, сводничали с девушками, от работы которых на их спинах он получал приличную долю, и зависели от его щедрости в поиске работы для их детей и в разрешении споров – всего, что требовало рычагов воздействия на городскую администрацию. Он был популярным человеком, если ему не перечили, и он стоял, окровавленный и непокоренный, и призывал дьяволов на своего соперника в районе Уланка, соседствующем с его собственной территорией.

В таких обстоятельствах – нападение на коммерческое предприятие человека, обладающего значительным влиянием, – мало кто из более мелких игроков захотел бы вмешаться. Авторитет был известен вполне научной жестокостью: в данный момент никто не захотел бы еще больше враждовать с ним. Сотрудники милиции организовали кордон в форме вокруг забора и надеялись, что толпа, приближающаяся к толпе, не прорвется и не выместит свое негодование на бригадах медиков, пожарных и следователях. В тот момент мало кто из мужчин или женщин, облеченных властью, желал выдающегося положения.

Один вышел вперед.

Поскольку майор был из Белоруссии, иностранец без крыши над головой, и не дал ни копейки на повсеместную коррупцию в городе, он ушел. Он взял на себя ответственность.

Это было место преступления. Он его охранял. По его приказу были размотаны длинные рулоны скотча, и пожарные, спасатели и медицинские бригады прониклись теплотой к нему, к тому, кто понимал требования их работы. Он собрал директоров вместе, обсудил вынос трупов и раненых из здания, немногое из которого было в безопасности. Он оказал им уважение, они приложили к нему усилия.

Пришел генерал. Именно майор проинструктировал его. Лидерство не было предоставлено ему, просто, казалось, перекочевало к нему на колени и закрепилось там. Он был бодр и говорил по существу. На нем была гражданская одежда, на рукаве кожаной куртки была повязка. Ему было выгодно, что он не носил форму, соответствующую его званию; как майора, его бы не послушали. Генерал одобрил то, что он сделал. Ему сказали, что он возглавляет расследование. С генералом были два полковника, но они не оспаривали приказ. Было ли у него разрешение отправиться туда, куда приведет его расследование? ‘В пределах разумного", - сказал он, и имя генерала должно было быть указано, если он столкнется с препятствиями. Возможно, до ушей генерала дошли какие-то слова: это был человек без "связей", без крыши, без влиятельных друзей ... Возможно, генерал ценил такую независимость. Почти у самой машины он окликнул его.

‘ Это понятно, майор? Это кричит на вас?

- Я не знаю, генерал.

- Бандиты, междоусобицы, переход границ - достаточно веские причины для зверства?

‘ Совещание в разгаре. Его значение. Место взрыва ... тоже достаточно веские причины? Я не могу вам ответить. Пожалуйста, генерал, извините меня.

Майору хотелось бы, чтобы рядом с ним был хороший сержант, надежный, полный энтузиазма, с нюхом – и бесстрашный. Когда он сможет добраться до него, ему придется обойтись своим сержантом по надзору, а в Большом Доме был молодой лейтенант, который работал на него и казался разумным. Пришлось вызвать криминалистов с места происшествия и пожарных криминалистов, пришлось заставить их ползать по обломкам конференц-зала. Были ли на месте заграждения? Пожатие плеч вместо ответа. Были ли установлены дорожные заграждения на всех основных маршрутах? Нет, не только в район Ульянка, но и по дорогам, ведущим в центр Санкт-Петербурга, и по дорогам, удаляющимся от города, на север, запад и юг. И он повысил свой необычный для него голос и потребовал действий. Перекрыты все дороги, и к черту пробки из-за бревен. Что должно искать ополчение в кварталах?

‘ Я не знаю. Я не знаю, что они должны искать, но они должны искать.

- Когда у нас появится женщина?

- Когда мы пойдем куда-нибудь выпить?

– Когда мы остановимся - и казино все еще будет открыто?

Взрывы смеха внутри машины.

Они свернули с дороги, врезались в барьер и отскочили назад, потому что Мартин так громко рассмеялся. "Я хочу женщину с большим животом и большими сосками, любой формы, просто женщину".

Вмешался Тоомас: "Литр водки высокой крепости, немного пива, чтобы заглушить это, остаток ночи провести на скамейке и не просыпаться до тех пор, пока я не вернусь на холм с замком, пока не приедут туристы и все это не забудется".

Кристьян наклонился между ними, и от смеха на его губах пузырилась слюна. ‘ Иди туда, иди в казино, обчисти ублюдков, выиграй по-крупному. Ставлю на девятнадцать – до последнего цента, который у меня есть. Большие шансы – это был возраст моего дедушки, когда он приплыл на быстроходной лодке ... Пусть колесо крутится, шарик раскачивается, останавливается, может быть только это число. Будь там до закрытия.

- Я допускаю, что шансы женщины невелики, меньше, чем минимальны.

"Не могу остановиться, черт возьми, только не в магазине, где продают водку хорошего качества или плохую".

‘ Колесо поднимется? Но это же мечта. Хорошо мечтать, что же еще?

Они поехали дальше по дороге, и поток машин расступился перед ними, и девушка держалась рядом, и фары "Поло" были полностью включены и отражались в их зеркалах. Мысли о женщине, о бутылках, полных до горлышка, и о прыгающем шарике на вращающемся колесе рулетки были подобны песку, утекающему у них сквозь пальцы. Их восторг усилился от погони среди грузовиков на дороге, от мастерства вождения Мартина и от блеска девушки, которая следовала за ними. Но теперь дорога открылась, и волнению не было места. Перепад настроения был резким, и это почувствовали все трое.

‘ Нам не следовало приезжать сюда, - сказал Мартин. - Если дорогу перекрыли, что нам делать? - спросил я.

Тоомас сказал: ‘Что мы сделали неправильно, так это повернули назад, а затем подождали их. Без нас они не пройдут".

Кристьян сказал: "Не надо было приходить, надо было забрать их деньги и уйти".

Они ехали по длинной прямой дороге, и все это время свет фар отражался в зеркалах, и девушка следила за ними.

Холоднее. Мокрый снег не превратился в снег, но усилился, с поверхности дороги посыпались брызги, и видимость ухудшилась, но идущий впереди автомобиль сохранял стабильную скорость. Их занесло, и он подумал, что она потеряла сцепление с дорогой, но она восстановила его. Он не знал, было ли это способностью или везением. Мерк обычно считал, что удача перевешивает талант.

И она говорила. Говорила и не останавливалась. Он думал, что это был спуск из-за стресса от поездки и от осознания того, что ее брат погиб в здании от собственной руки или из-за неправильной оценки длины предохранительного механизма. О нем не упоминалось, как и о поездке за город. Монотонный голос, лишенный эмоций.

Мы увидели пожар и услышали взрыв. Это была не петарда. Она была предназначена убивать. Встреча хакеров, мужчин или юношей самого высокого уровня, контролируемых правительством. Вы хотели их уничтожить, вот почему вы пришли, вот почему вы принесли бомбу. Вы надеялись бы скрыть то, что натворили, под прикрытием вендетты.

Установив постоянную скорость, они оказались вплотную к машине впереди, а та ехала за двумя грузовиками, каждый с пустыми лесными прицепами, которые быстро ехали, и цистерной с химикатами.

‘ Я был в группе. Скажу вам, очень откровенно, мы были жалкими. Мы мечтаем о принадлежности, о том, чтобы быть частью семьи".

Двигайтесь прямо вперед, без усилий обгоняя грузовики, прицепы и автоцистерну.

Семья должна что-то менять. Это хорошо, да? Чтобы изменить систему, нужно искоренить коррупцию. Свергнуть нового царя, уничтожить его двор. Большие, фантастические цели. Мы говорили о том, как этого следует достичь. Как? Лидер трахнет новую девушку, получит удовольствие и укрепит свой авторитет, и никто из семьи не подвергнет сомнению то, что он написал. Мы меняем царя на Лидера".

Дорогу перешел олень, но она не затормозила, столкнулась бы с ним, но он нырнул в тень и исчез в темноте.

‘ Ты знаешь, что значит быть раздавленным? Если бы у тебя был опыт в драках, ты бы сказал мне. В нашей семье мы часто говорили о нашей значимости. Я видел взрыв. Он был огромен. Он убил бы многих, если бы они были в той комнате, наверху, в конце здания. Это был удар по ним. Комната была заполнена хакерами. Это люди, которые забирают активы из иностранных банков, забирают сотни миллионов долларов, евро, фунтов стерлингов, крадут их, и там были люди, которые мучили моего брата. Я подумал... Хочешь знать, что я подумал?

Мерк не ответил. Рука соскользнула с руля, легла ему на бедро и осталась там. Он не пошевелил ею. Ему скажут, что она думает.

‘Я подумал, что это героизм - пройти под большим мостом напротив офисов ФСБ в городе, и когда его поднимут, чтобы пропустить лодку с воронкой, а затем нарисовать на нижней стороне очертания пениса – члена, который Лидер засунул бы в меня, – и мы рассматривали человека, которому пришла в голову эта идея, как льва, борющегося за свободу. Это должно было изменить ситуацию. Ты понимаешь?"

И он задался вопросом, сколько раз во время командировок он "что-то менял", и подумал о своем отце. Легенда корпуса, пожилой офицер, отстраненный от рутинных обязанностей по надзору за рытьем выгребных ям или сооружением сангар, защищенных от прямого попадания гранаты РПГ- 7, был отправлен на подавление беспорядков, его взвод разливали по бутылкам, забрасывали камнями, подвергали насилию и кричали ‘Держите оборону, пионеры’, превратился в мифологию. Изменил ли он что-нибудь? Ее рука двинулась, погладила его.

‘ Изменить ситуацию. Это было то, на что мы надеялись. Как? Наберитесь смелости и выйдите глубокой ночью, выставьте дозорных, чтобы обнаружить полицию или ополчение. Ищите стены, не освещенные уличными фонарями. С собой ведро клейстера. Чтобы убедиться, что за нами никто не наблюдает, мы намазывали клейстер, затем приклеивали к нему небольшие плакаты с текстом, написанным Лидером. Таковы были масштабы контрреволюции. Предел того, что мы сделали. Вы имеете право рассмеяться нам в лицо".

Мерк оставался бесстрастным, и ветер хлестал его по лбу. Он спас жизни людей и оборвал жизни других ... Он думал, что спас жизнь темноволосой девушке, которая относилась к нему с безразличием, а иногда и враждебностью, и он надрал ей задницу, чтобы сохранить жизнь. Иногда в бункеры приходили кошки, одна из них была на предыдущем посту на высоте 425, и парни, девушки, всегда суетились вокруг кошки, гладили ее. Как будто она гладила его по ноге.

‘ Изменили ли мы что-нибудь, изменилось ли что-нибудь? Можете себе представить, офицеру связи ФСБ, сидящему в президентских покоях в Кремле, или в его дворце с видом на море на севере, или в доме, построенном для него далеко на юге, поступает сообщение, и офицер дрожит от беспокойства. Он немедленно отправляется к великому человеку, к царю, и сообщает ему, что в Санкт-Петербурге на стенах развешаны плакаты, изобличающие его как тирана. Он будет дрожать? У него будут дрожать руки? Его телохранители переведут его во взрывозащищенный бункер? Это было лучшее, что я мог сделать, и я чуть не облапошил Лидера, потому что хотел принадлежать к этой семье ... Мне стыдно. Я вижу, что ты натворил. Они узнают об этом. Ему расскажут о бомбе, но не о плакатах и клейстере. Я прав?"

Заговорили бы о бомбе. Были забраны жизни. Телевизор всегда смаковал момент, когда национальный лидер улыбался в середине конференции, или был с размахивающими флагами детьми, или приветствовал гостей на приеме, или, возможно, выяснял отношения на двенадцатом или тринадцатом зеленом поле, затем наступал перерыв. Помощник с каменным лицом, клочок бумаги, лицо омрачено: замешательство, гнев и день, испорченный из-за того, что авторитет человека был подорван. Так и должно было быть. Что он мог бы сказать ей: ‘Я не тот человек, который может дать тебе ответ. Просто делай, как мне говорят, как всегда делают люди моего положения. Ты знаешь парня по имени Бут? Нет? Тебе следует. Задавай свои вопросы в придачу. Мерк ничего не сказал. Лес по обе стороны был густым, и олени больше не появлялись ... Он вспомнил, как это было в труднодоступном месте: шикана и бочки с нефтью, утяжеленные бетоном, ружья на ремнях висели на шеях головорезов. Они продолжали идти по дороге; другого пути не было. Мальчики были впереди них: Дафф поймал их в ловушку, не первую и не последнюю.

Не идиоты, люди в машине наблюдения, припаркованной на открытой площадке напротив парадного входа в квартиру на улице Игоря Грамова. Даффу не нужно было просить: они сами все предоставили.

-Какой-то инцидент в районе Купчино.

- Никогда о таком не слышала, - сказала она.

- Они настороженно слушают по рации, это чувствительное место и чувствительные люди.

- Не мое дело.

Они знали о переправе через реку, о диверсии, вызванной запуском фейерверков во время ливня. Знала, что такая женщина, как она, посещает депрессивную, захудалую, никуда не идущую Нарву не из-за салонов красоты. Она пронесла Бут через кухонное окно, и они, вероятно, знали об этом, а также знали, что она купила достаточно еды для двоих, но об этом не говорили. Она сидела сзади, и парень рядом с ней угощал ее сигаретами, а у того, что сидел впереди, была камера с большим объективом и насадкой для усиления изображения. Игры в шарады были частью ее воспитания, и она легко поддавалась мягкому обману.

- Задействована взрывчатка.

- Это правда? - спросил я

-И сообщения о пострадавших.

- Очень жаль.

- Это могут быть бандитские разборки, враждамафии.,

‘Вы всегда следите за их сетью?’ Вопрос, без особого интереса, но вежливый, поддерживающий беседу – и курящий - помогая им скоротать скучный вечер. Разыгрывая сочувствие к скуке, но они понимали. Расслабленный, как будто это был дружеский разговор, и обе стороны тралили время ... Лучше оставаться на этом уровне, чем поднимать по тревоге секретные службы в посольствах и их начальство. От нее исходил провокационный аромат, который обычно приносил дивиденды.

‘ Почему эта местная дрянь до вас доходит, ребята? Невинный вопрос.

Невинный ответ. ‘Если это бандитская разборка, то босс, который ее затеял, захочет быстро вывести преступников за пределы досягаемости для ареста, а мы как раз в этом направлении. У нас есть путь к отступлению. Это самый простой способ прояснить ситуацию".

А парень за рулем наклонил голову и внимательно слушал, плотно прижимая наушник к голове. Это был бы его контроль. Он выпрямился и повернулся к Даффу.

‘ В их сети скорой помощи говорят о смертельных случаях. Интересно ... Когда у мафии возникают междоусобицы, они взрывают машины или стреляют снайперами, поражая определенные цели. Это большая бомба, для них это необычный способ... Но, как ты говоришь, не твое дело.

- Именно это я и говорю.

И она перешла на более безопасную территорию: кит. То, о чем мальчики всегда хотели поговорить – не о сексе или еде, не о книгах или фильмах, а о качестве огнестрельного оружия, о противопоставлении "Макарова" "Вальтеру PPQ", или носках, или ботинках, или ... Она тушила сигарету, говорила им, что ей пора спать, и оставляла их с мыслью об этом, и улыбалась, и касалась руки, позволяла запаху задержаться и уходила. И вытащил бы Ботинка через кухонное окно.

Буту был хорошо виден барьер. Территория, дальняя сторона моста, была хорошо освещена. Это будет новая запись в списке боевых наград Бута. Он был благодарен за качество своего пальто и плотно натянул фетровую шляпу на голову, чтобы ее не унес ветер. Его силы располагались ниже по ущелью, с севера на юг, между крепостными валами замков-близнецов, и столетиями люди, которые, по сути, были наемниками и не ссорились непосредственно на этой территории, наблюдали друг за другом по ту сторону линии разлома, реки, выискивая признаки того, что они считали важным. Что он и сделал. У них было оружие у барьера и хижина, где проверяли документы, но в это время ночи движение было небольшим.

Там был Розвадов, точка на германо–чешской границе, где он стоял и ждал с Олли Комптоном, и еще одна, где две Германии столкнулись лицом к лицу через минное поле и "свирепых собак" со сторожевыми вышками за пределами Хельмштедта, и еще несколько в Берлине, из которых самым любимым местом ожидания было Глинике на Потсдамской стороне Берлина. Там хорошие рестораны, с прекрасным видом, в которых удобно ждать. И они с Олли Комптоном однажды отсидели срок, дрожа от холода, на советско–финской границе, в Раджапусеппи, за Полярным кругом, а печальный маленький человечек, которого они ждали, так и не появился: возможно, он все еще был бы там, замерзший дотла, если бы его не растерзал медведь. Первый раз на Нарвском мосту. У кого-то в VBX, возможно, были маленькие флажки, прикрепленные к карте, чтобы отмечать точки, или коллекция магнитов на холодильник ... Всегда трудно ждать, и его терпение на пределе.

Буту было над чем поразмыслить. Главным был размер бомбы, как сообщил Daff. По опыту Бутса, трудно понять, будет ли человек в полевых условиях, близко и лично общающийся с целью, проявлять брезгливость. Стокгольмский синдром, почти уместно. Взгляд в перекрестье или через улицу, когда видишь лица и глаза потенциальных жертв, часто ослабляет решимость. Мужчина или женщина могут отступить, утратить убежденность. Он был экономичен, преуменьшил вес устройства, его мощность. Им предстояло бежать изо всех сил, в нескольких километрах от моста, и им потребуется минимум препятствий. Он сомневался, что ему суждено сгнить в аду – надеялся, что этого не случится. Было бы хорошо сменить компанию Даффа на компанию Олли Комптона, пока он наблюдал за мостом и ждал. Именно туда приходили ее мальчики, эстонцы, которых наняли за минимальную плату для нетребовательной работы. Места пересечения границы были наркотиком для любого оперативника, который нанимал агентов – по лучшей доступной цене, сокращая расходы – для ожидания.

Шлагбаум был опущен. Ни легковые, ни грузовые автомобили не собирались проезжать. Переходили пешеходы, последние из сегодняшних контрабандистов водки и сигарет, которых терпели обе стороны. Они миновали шлагбаум и бодро направились к центральной точке, где была четко обозначена белая линия. Бут подумал, что когда придут мальчики – с окровавленными руками, – они опустят головы после прохождения службы безопасности, не будут оглядываться назад, испугаются крика ‘Стой’ и должны будут занять очередь. Тогда можно было бы танцевать, петь, бить кулаком воздух, показывать пальцем за спину, быть в безопасности: просто линия посередине высокого моста, а под ней темная вода, текущая глубоко и холодно, и капли дождя, разбрызгивающиеся по ее рябой поверхности. Он знавал места и получше.

Судя по первому отчету, который она передала, операция пока шла безукоризненным курсом. За исключением того, что ... за исключением того, что ... цыплят еще не сосчитали. Об отрицании, о возвращении парней. Все о отрицании. Буту следовало бы спать, вдали от тревог, в своей квартирке на ферме, а Глории – на вечеринке у торговцев антиквариатом, и удовлетворенно мечтать о том, что с начала битвы прошло бы тридцать шесть часов, а то и меньше. Две огромные армии прекращают отступление и преследование, начиная выстраиваться в радиусе двух-трех миль друг от друга. Площадь полей площадью около пяти квадратных миль, кишащих 200 000 бойцов, их лошадьми, пушками и обозом ... Захватывающее зрелище, и он подумал, что ему повезло ... и он посмотрел на мост. Подъехала машина. Дафф стоял в стороне от него, позволяя ему проникнуться настроением и атмосферой этого места. Машина мучительно медленно подъехала к барьеру, затормозила, шлагбаум был поднят. Водитель не торопился, да и не посмел бы. Машина приближалась к белой полосе, была в пределах досягаемости автоматического оружия, и там были громкоговорители, по которым передавалась команда водителю остановиться и приказать машине дать задний ход ... Иногда они проезжали, а затем повисали на шеях у него и Олли Комптона, а иногда они так и не появлялись, и иногда за пределами их поля зрения раздавался резкий ружейный огонь, а иногда вой клаксона. Если отрицание было утрачено, значит, он потерпел неудачу.

- Мы не слишком рано?

Она ответила ему. ‘ Немного рановато для них. Мерк, конечно, будет позже. Честно говоря, простите за жаргон, именно Кингисепп вызывает у меня отвращение. Понимаете, что я имею в виду?"

Горничная заперла за собой входную дверь. Она была хорошо подготовлена к ночному пребыванию в офисе. Она тихо прошла по коридору к лифту.

На ней был мерцающий серебристый халат длиной до щиколоток, подарок мужчины, который разделил с ней небольшую часть ее жизни – меньше места, занимаемого ее попугаем, - и удобные пушистые тапочки. Перед уходом она привела в порядок волосы. В тусклом свете коридора она могла сойти за привидение. Взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что выглядит презентабельно. Ввела код, чтобы попасть на верхний этаж VBX; она была одной из немногих за пределами внутреннего круга, кто имел к нему доступ. Ее встретил молодой человек, помощник Большого босса, младший, но о нем хорошо думали. Его ночной дежурный. Ее привели в себя ... Он храпел, довольно громко, из-за катара, поселившегося в носовых пазухах. Она подошла, встала над походной кроватью и потрясла его за плечо; он вздрогнул.

- Просто чтобы ввести вас в курс дела, - сказала она. Поступило сообщение о взрыве в районе Купчино. Склад, офис, используемый компанией, которая, по описанию, занимается импортом / экспортом. Довольно сильный взрыв, есть погибшие, несколько человек доставлены в больницу. Информационные агентства и местное радио не говорят о бомбах, а предполагают утечку газа, но изначально этого следовало ожидать. Ни слова о каких арестах. Пока все хорошо. Подумал , тебе следует знать ...

На мгновение в его глазах вспыхнуло возбуждение; он бы отдал свою правую руку, а не предплечье, за то, чтобы оказаться в этом маленьком городке на берегу реки Нарва, рядом с Ботинком. Она ушла от него. Помощница выключила свет. Она не думала, что Большой Босс снова заснет и скоро будет приставать к ней с новыми новостями.

Она спустилась на лифте и пошла по своему коридору. Призрак бродит в тишине зала ... И все напрасно, если тебя поймают, задержат и опознают, а отрицание не удастся. Ей было интересно, насколько проницательными окажутся они, противники, насколько умными, смогут ли они мыслить вне петли или окажутся в ловушке внутри нее.

Теперь майора отвезли сержант и молодой лейтенант. Хватит ... Из джипа он уже успел коротко позвонить жене. Его не было дома, она не знала, когда он будет. Она приводила себя в порядок в больнице. Никаких разговоров.

Он направился в Операционную. Внушительное помещение в подвальной части Большого Дома, в дальнем конце тюремного блока, занималось всеми аспектами государственной безопасности: серьезными преступлениями, деятельностью диссидентов, борьбой с терроризмом, всем, что касалось грозной кожи нации. Старый урок, в который он верил, состоял в том, что исследователь всегда должен следовать своему ‘нюху’, идти туда, куда он его привел, но всегда быть готовым на мгновение остановиться и поднять голову, позволить ветру обдуть его ноздри и принюхаться; быть непредубежденным, без груза предвзятого мнения. За стойками, которые следили за рядами экранов, наблюдающих за внутренними и внешними районами города, ему сказали, что первые кварталы уже на месте и образовались очереди на дорогах, и с омерзительным удовольствием сообщили, что настроения уже испортились. Новые блоки теперь перекрывали северную дорогу к финской границе, Е-18, и дальше на восток, к лесной глуши у Ладожского озера, Е-105, и на юг, к Москве, Е-95. На дороге Е-20, ведущей из города на запад, недалеко от района Купчино, в течение последних нескольких минут также был установлен внешний блокпост в городе Кингисепп. Они показали ему на экранах спутниковый вид того места, где будут размещены дополнительные элементы управления. Ему сказали, что в Кингисеппе есть река и территория химического завода, и объехать их невозможно. Какую машину они искали? Он не мог ответить, но люди внутри того, что имело значение, были бы в бегах, на их лицах было бы написано напряжение, они лгали бы и спотыкались, выказывали страх и ... они знали бы, когда врезались в нужную машину. Он двинулся дальше, к дальней стороне бункера.

Майор остановился за стулом молодого человека, не проявляя ни узнавания, ни почтения, и в ответ на заданный ему вопрос снял телефонную трубку и набрал номер. Поговорил бы с генералом, получил бы отборные слова. Глоток, согласие без дальнейших вопросов. О задержке сожалели. Что можно было сделать для майора, не мог бы он повторить свою просьбу? Он так и сделал.

Как будто он летел над гладью воды, сидя в своей маленькой плоскодонке на водном пейзаже за пределами Минска. Не знал, что он может вытащить на поверхность, и действительно, подходит ли мухобойка, которую он привязал. Это был Отдел разведки. Что было необычного? Что было интересного? Что было получено, но до сих пор не получило соответствующего открепительного удостоверения? Особый интерес для него представляла трасса Е-20, потому что Купчино находилось на той стороне города, и там была граница, и ... Кончики пальцев застучали по клавиатуре. Текст воспроизводился на экране: гражданин Германии с журналистским удостоверением пытался въехать в Россию через контрольный пункт моста через реку Нарва и заявил о желании посетить Ивангородский замок, но ему было отказано во въезде. Нарушения, связанные с контрабандой на границе, объемы контрабанды, слишком значительные для протокола. Двое мужчин охотились на уток на Чудском озере, где оно впадает в реку Нарва, и они "забрели" на территорию России, миновали сигнальные буи, и их преследовал патрульный корабль. И фейерверк , который ...

-Фейерверк?

‘ Да, майор, фейерверк. При низкой облачности и проливном дожде. В основном ракеты, но впустую из-за плохой видимости. Демонстрация длилась несколько минут, значительные расходы... Сообщили со сторожевой башни. Должен ли я отойти подальше, майор?"

Он сделал паузу, нахмурив лоб. Он спросил, где был запущен фейерверк. Ему показали карту, затем снимок со спутника, затем увеличили изображение берега реки, эстонской стороны и земли под крутым берегом, за которым находилось открытое пространство, отмеченное как расположение немецкого военного кладбища. Майору сказали, что могилы были снесены бульдозерами в советское время, но затем благоустроены после прихода к власти в Таллине нового режима. Майору также сказали, что бабушка оператора сражалась на этом фронте в Великую Отечественную войну и ... Тихий щелчок его языка положил конец анекдоту.

- И когда их обстреляли, шел сильный дождь?

‘ Так сообщили в башне. Это было зарегистрировано, потому что было странно запускать фейерверк в таких условиях. Они не видели ни вечеринки в самом разгаре, ни зрителей. Вот и все.

И ему снова показали местоположение, и он сделал распечатку этого сектора и берегов реки ближе к городу Нарва, а также ниже по течению, к устью Балтики. Значение этого? Майор был не уверен. Неясно также, имеет ли отношение к делу американский журналист, просящий разрешения на въезд в Ивангород для расследования состояния средневекового замка, или чрезмерная контрабанда, или два пенсионера, вооруженных старыми дробовиками, а с ними в лодке были спаниель и три дохлые утки. Он поднял голову, принюхался, уловил дуновение переработанного воздуха и стал искать запах. Он ушел, пообещав, что все остальное будет передано ему.

Перевалило за полночь, над городом стояла глубокая ночь, и в сообщениях по радио говорилось о взрыве, вероятно, в результате неисправной газовой установки, на территории небольшой компании, занимающейся экспортом и импортом химических веществ. Он потребовал, чтобы сержант, который наблюдал за Екатериной днем и вечером предыдущего дня и вечером – теперь прикрепленный к нему – отправился на место взрыва. Он испытывал не столько возмущение, сколько немалое удовольствие от того, что получил – в нужном месте и в нужное время – то, что, без сомнения, было самым престижным расследованием в его профессиональной жизни.

Она сказала, что они находятся в пяти километрах от города Кингисепп. Добавила, что там находится завод по производству аммония.

Он сказал, что в Кингисеппе было заграждение из-за шиканы. Она сказала, что мужчины в квартале Кингисепп были бы сонными ублюдками и тупицами. Он сказал, что "сонные ублюдки и тупицы" были бы опасны, если бы были вооружены автоматическим оружием. Возможно, это было тяжело из-за парней впереди. Дорожный знак направлял движение к стоянке, и Мартин показывал на поворот, затем притормозил, и она последовала за ним.

Она спросила: "Как мы поедем?"

Мерк ответил: "Не с ними".

-И... ?

‘ Мы уже слишком далеко ушли в прошлое. Когда тебе нужно будет знать, я скажу тебе. Но мы должны быть за пределами квартала, на дальней его стороне.

- А у меня есть свое мнение?

-Нет.

-Потомучто?

‘ Потому что именно за этим меня послали - переправить твоего брата через реку Нарву. Вместо него - ты. Достаточно.

- Настаивала она. ‘ И каким образом я не могу это санкционировать? У тебя нет своего мнения?

‘ Нет. ’ Он рассмеялся. Она была несостоявшейся концертной пианисткой и несостоявшейся активисткой, а Мерк был Наемным убийцей, которого привезли практически из ниоткуда для выполнения работы. Чудо, она рассмеялась вместе с ним, коснулась его руки, затем съехала с дороги на обочину, и пустой участок дороги заслонили кусты. Она остановилась позади мальчиков, выключила фары. Мерк открыл дверцу. Он вылезал из машины, держа пальто в руке, и дождь теперь лил как из ведра. Она спросила, стоит ли ей ехать. "Нет".

Перед ним открылась дверь. Он пристроился рядом с Кристьяном. Передали сигареты. Без предисловий.

- Квартал вниз по дороге... - сказал Мартин.

- Через который тебе придется пройти, - сказал Тоомас.

‘ Проходи, или ты проиграешь. Ты не можешь пойти с нами, потому что у девушки нет документов – и мы не знаем, какова степень боевой готовности ... Или ты можешь бросить ее, быть с нами, воспользоваться шансом.’ Кристьян легонько ударил его кулаком, как будто тот отпустил хорошую шутку.

‘ Чье мнение первое? - Спросил Мерк, и дым окутал их.

Возможно, они уже прочли его. Похоже, что так. Сначала было бы его мнение, затем второе и третье. Только его мнение. Он не знал, почему они повернули назад и ждали у входа в "Кентукки Фрид Чикен", почему они уводили его и Кэт прочь сквозь поток машин, и почему они сейчас здесь и позволяют ему воплотить идею в жизнь. Это было похоже на боевую ситуацию, быстрое движение по меняющейся местности, как и в любом из мест, где он отбывал срок. Он не любил распространять доверие, но соглашался со временем и местами, когда вариантов было мало. Он не спорил, не дискутировал. Он сказал то, что хотел от них. Мерк ждал небольшой лавины отказов, когда все они дружно отвернутся от того, что он сказал.

- Так мы и думали, - сказал Мартин.

- Недалеко от того места, где мы были, - сказал Тоомас.

Мерк сунул руку под куртку и ощутил вес, твердый и успокаивающий, "Макарова" – уже заряженного – и его пальцы нащупали запасной магазин, вытащили его из кармана и зажали между собой. Кристьян взял его.

Легкая гримаса, и Кристьян сказал: ‘У тебя нет, но ты спрашиваешь почему?" Имею право спросить ... Я убираю полки в супермаркете Fama в районе Таллинского ламантина, адрес 19С, и моя женщина ушла со своей матерью, и у меня нет никого, кого я мог бы назвать другом, и меня не уважают, и я бездельник, и я не думаю, что мой дедушка сыпал оправданиями или умолял о пощаде. Я думаю, он плюнул им в гребаные лица. Это хорошо, почему? Достаточно хорошо? Я надеюсь сегодня вечером сходить в казино, поиграть в рулетку, а потом пойти домой.

Тоомас сказал: ‘Я тевтонский рыцарь, фантазия. Вся моя жизнь - фантазия, не это".

Мартин сказал: ‘В понедельник я буду рисовать в квартире на болотистой окраине Хаапсалу, и я хочу что-нибудь на память, если не хочу умереть от скуки. Радостное возбуждение, какое было у нас много лет назад и у наших дедушек. Будь в безопасности, и она.

Его поцеловали в обе щеки, во все по очереди. Машину залил свет, когда он открыл заднюю дверь и увидел уродливый пистолет, лежавший на коленях Кристьяна. Мерс вернулся к Поло. Он сказал ей, что поведет машину сам. Перед ним зажегся свет, и он включил зажигание. Надо было поменять настройки сиденья, не было времени, не побеспокоился. Они выехали со стоянки и свернули на главную дорогу. Он ничего не сказал.

Глава 13

Двигатели работали на холостом ходу, фары были выключены, они с мальчиками сидели в своих машинах и ждали, когда стрелки их часов достигнут условленной точки. Последняя задержка, и впереди показались освещенные улицы маленького городка, о котором он никогда не слышал до брифинга. Химикаты и открытые шахты, и он вспомнил запах со вчерашнего дня. Мальчики остановились как раз перед первыми уличными фонарями, и ни на дороге, ни на тротуаре ничего не двигалось.

Он спросил ее: "Здесь будет квартал?"

‘ Здесь, где ты пережил последнее утро. Это было неизбежно после взрыва, но ты знал это.

- И это Кингисепп? - спросил я.

Тихий и ломкий смешок. - Ты должен знать имя и произносить его?

- Почему у меня должно быть это имя?

- Потому что это место, где вы умрете – или куда вас, нас, заберут. Вас это касается? Умри или схваченный – в этом месте, так что ты должен знать его название.

Мерк думал, что она говорит правду. Он знал большинство труднодоступных мест на маршруте Ирландского бега, а также то, куда дипломаты из комплекса посольства в Зеленой зоне в центре Багдада отправлялись на экскурсию – за стену из пушек – чтобы попасть в министерство. Знал маршруты, по которым пойдут сопровождаемые колонны, и где находятся неподходящие места для самодельных взрывных устройств или мест для засад, имел кодовые названия перекрестков улиц и всех перекрестков с круговым движением, где они могли бы замедлиться. И запечатлелись в его памяти все места по обе стороны, к северу или югу, от высоты 425, а у Брэда и Роба из командования были позывные, и – если повезет – они могли заставить "Бородавочников" сделать круг, а затем спикировать, чтобы сбросить боеприпасы, или быстрые реактивные самолеты. Здесь, в Кингисеппе, у него никого не было, кроме нее и парней в машине впереди, которые остались, зарабатывая деньги, которые прикарманили, и в лучшем случае небрежно. Не самое лучшее место для жизни, но лучше для того, чтобы иметь имя.

Думаешь о смерти? Немного. Обычно думал, когда ставки были высоки.

Все парни так и сделали. Люди, которые брали деньги и Оружие напрокат, написали завещания и передали их консульским работникам посольства, а также стали тыкать в телефоны фотографиями разведенных жен и детей, которые росли без них. Все парни, которые собирались у бассейна в Зеленой зоне или жили в предполагаемом охраняемом комплексе в Кабуле, снимали гостиничные номера и размещались в казармах в Эрбиле, когда ситуация могла стать "трудной", надевали маску сентиментальности, а затем распространяли фотографии повсюду. ‘Отличная девочка ... суперские дети ... Действительно хорошо выглядит ... Милые, прелестные дети ... Должно быть, я ими горжусь ... ’ Так и должно было быть. Все смотрели на бывшую жену и детей, которые сейчас пытаются заснуть, пока она получает приличную порку от нового парня в квартале, а звуки доносятся сквозь тонкие стены. Никто не говорит, что бывшая женщина и ее сопляки выглядят так же, как у всех остальных. Уезжаю на следующее утро, и это может быть день, когда я умру, или день, когда получу ужасную кровавую рану, или день, когда меня схватят и поставят лицом к лицу с большой музыкой.

Это мог быть день смерти Мерка.

У него не было телефона с фотографиями. Его это касалось?

Ее вызов и озорство на ее лице. Впереди зажегся свет. Кристьян – на десять или пятнадцать лет старше Мерка и девушки рядом с ним – показал поднятый вверх большой палец. Можно было бы пожелать им удачи ... Возможно, она понадобится.

Мерк сказал: ‘Ты будешь делать то, что я тебе скажу, именно так. Помни о моем обещании".

Напыщенность секундой ранее, но вся она улетучилась. - Что ты обещал?

‘ Чтобы вытащить тебя – почему он остался там, твой брат. Из-за моего обещания.

-Как мы это сделаем?

Он не ответил. Она, казалось, съежилась. Была смелой и сидела прямо, а теперь успокоилась. Они катались. У Polo была хорошая мощность. Он держался поближе к переднему бамперу и включал только боковые фары. Мерс больше не думал о ситуации в ‘конце игры’ и о том, что будет, когда они попадут в блок. Больше никаких сновидений. Его лоб избороздили борозды сосредоточенности. Ему хотелось бы, чтобы пистолет лежал у него на коленях, но у него не было оружия. Рядом с ним она начала тяжело дышать, как будто стресс дошел до нее. Они ехали на большой скорости, а Мартин, шедший впереди, прибавил ходу, и они, вероятно, нарушили большинство скоростных ограничений в муниципалитете Кингиспилл, где он мог погибнуть, а мог и нет.

Его охватило чувство возраста. Близилось то ‘когда-нибудь", когда он должен был это сделать. Собрал вещмешок. Сдал оружие в оружейную. Продал все, что у него было в Эрбиле, а Роб и Брэд отвозили его в аэропорт и держали за руку, обнимали. Возраст настиг их всех, возможно, теперь сказался и на нем. Мог бы считать, что его острота прошла, реакции стали немного медленнее, и нет способа вернуть былую молодость: знал это и боялся этого. Она была близко к нему, и он почувствовал ее запах, подумал, что это из-за ее страха, не стал думать о ней хуже и подошел ближе, почувствовав давление ее рук.

Она жила за счет своего брата, который был преступником. Она хотела стать концертной пианисткой. Она считала себя революционеркой, и ей так мало доверяли, что возможность быть облапошенной самозваным Лидером казалась стоящей входного билета в движение. Ее ‘враг’ считал ее настолько никчемной, что предложил ей свободу в обмен на рекламу, информирование. Она считала себя храброй. Она прильнула к незнакомцу и, чтобы придать себе смелости, насмехалась над ним, и ей было стыдно. Они направились к блокпосту, где, по его словам, в шикане были установлены пистолеты и бочки с бензином, чтобы не дать проехать машине на большой скорости.

Кэт не могла удержать его руку на руле или ту, которая раскачивалась в такт движению руля. Она опустилась на мусор и грязь на полу и обхватила руками его ногу, крепко обхватив ладонями его бедро.

Город был обителью призраков.

Сквозь нижнюю часть открытого окна она увидела тени на велосипедах, большинство без фар и отражателей, вырисовывающиеся из темноты. Был припаркован фургон, и двое мужчин закидывали в него мешки с мусором через заднюю дверь. Женщина в зимнем пальто, накинутом поверх халата, подметала ступеньки перед магазином, который еще не был освещен. Полицейская машина обогнала их, на крыше вращались синие огоньки, и опередила их на мосту, где были барабаны и оружие ... Пьяный или наркоман, сидящий на кислоте, растянулся наполовину на тротуаре и поперек канавы, наполовину на дороге, и, возможно, пережил бы ночь под дождем ... Кэт любил только ее брат, и она видела масштаб взрыва, и он не подбежал к машине за несколько минут до взрыва. Она знала историю – и урок – о Волчьем логове. Справа от него была дорога, ведущая к центру города, и из нее выехал лесовоз с тяжелым прицепом, груженным обрезками сосны, и встал почти поперек дороги. Парни выехали, и Мерс последовал за ними. Она почувствовала приближающиеся фары и услышала визг шин и гудки, но они пропустили это. Она держала его за ногу, прижималась к ней.

Она сама устроила свою жизнь. Брошенная отцом, брошенная матерью, она получила место в консерватории. Проигнорировала тех, кто предупреждал ее о связи с ‘негативными элементами’. Знала лучше всех, сбежав после того, как ей сообщили о ее увольнении. Пришла в группу и послушала "новую войну’ против государства и вызвалась расклеивать плакаты глубокой ночью на стенах общественных зданий ... Совершила свои собственные ошибки. Он поехал быстрее. Держался поближе к покачивающемуся крылу перед собой, и приближалось то время, о котором он говорил, когда люди на ночном дежурстве наименее отзывчивы – полусонные, скучающие. Она не сомневалась в нем. Ничего не знала о нем, откуда он родом, но отдала ему свою безопасность, будущее, жизнь ... Должна была верить в него, больше у нее никого не было.

‘ Я спрашиваю вас ... Мой брат был мишенью специальных агентств Великобритании, которые нанимают вас. Почему? Он был ничтожен – преступник, который крал деньги из банков, со сберегательных счетов. Какое значение он имел? Он отдал свою жизнь, за что?"

Он ничего не сказал. Машина раскачивалась на скорости, она прижималась к нему и чувствовала каждое движение, когда он ерзал на своем сиденье. Они все еще были среди зданий по обе стороны дороги, и она не знала, как далеко они пройдут, прежде чем доберутся до квартала – и она думала, что он такой спокойный, и если бы это было началом последней минуты его жизни, то она тоже была бы мертва – труп тряпичной куклы, и ничего не осталось бы от оборванной жизни.

Мартин вел машину, опустив ногу. Тоомас, сидевший рядом с ним, включил радио. Кристьян держал "Макаров". Огни были слабыми, красный казался самым ярким. Однажды в луче промелькнул силуэт человека, угол ствола винтовки торчал в сторону от него. Мартин спросил их, прошипев вопрос, подходящее ли это время; момент истины и обязательства были приняты. Прошептанное согласие от Тоомаса и удар по плечу от Кристьяна позади него. Он получил свой ответ, нажал на ручку управления, чтобы выключить свет, хихикнул и сказал, что это дрянная машина и что современные версии не позволили бы ему нажать на выключатель. Мартин ехал прямо, легко держал руль, тяжело дышал.

Тоомас переключил каналы и нашел то, что хотел. Находясь дома, из Таллинна, Он нашел радиостанцию Raadio2 на ERR-диапазоне, которую он бы послушал после дня, проведенного в жаре, в кольчужных доспехах у замка. У него была песня Queen "We Will Rock You’. Топот ног Фредди Меркьюри и гитарные партии мая. Звук был на пределе, как будто они были в первом ряду на концерте, прямо у динамиков. Не могли слышать, не могли думать, что было хорошо. Тоомас был мужчиной средних лет, и его жизнь была разбита, а когда-то он хотел стать академиком, и одному Богу было известно, по какой дисциплине. Никто из них не добился успеха: ни Мартин как бухгалтер, ни Кристьян как быстроногий боксер. Они пошли по дороге к кварталу, и песня подействовала на них, придав им полную чашу мужества.

Кристьян опустил стекла справа и слева от себя, повернулся на заднем сиденье и вспомнил, с какой стороны от тяжелых бочек с маслом стояли головорезы из милиции, повернулся лицом в ту сторону и приготовил пистолет к стрельбе. Холодный ветер дул ему в лицо, и он держал оружие онемевшими руками.

Свет помахал им рукой, его движение становилось все более неистовым – и Королева понесла их.

Его не должно было там быть. Петр служил неполный рабочий день в ополчении, резервист. Он был за барабанами, на полпути к мосту, услышал глухие удары музыки и подумал, что это ужасно, как у свиньи в трудных родах. Услышал крики мужчин, которых призвали вместе с ним, чтобы усилить пару парней, назначенных на дежурство.

Петр увидел, как дико раскачивается фонарь, который держал Владди. Владди находился с дальней стороны барабанов, и в его обязанности входило замедлять машины, подъезжающие зигзагом к барабанам, и махать им, останавливая, чтобы можно было проверить их документы. Петр получил текстовое сообщение менее чем за час до этого. Он был на ужине, приготовленном его матерью, затем должен был отправиться в Кингисепп, чтобы провести остаток вечера в доме вдовы Анны, и они, возможно, послушали бы концертную музыку после этого, и, возможно, легли бы спать и ... Он не проигнорировал текстовое сообщение, никогда бы не отказался ответить. Там были еще двое мужчин, соседи, и оба надеялись оказаться дома, у камина, у телевизора, по которому показывали матч из Санкт-Петербурга, лучший хоккейный матч на льду, и несколько бутылок "Балтики", и, возможно, еще не спали, развалившись перед телевизором. Ему не было тепло в постели вдовы, и они не валялись среди пустых бутылок, а Владди – он знал – был одет в униформу поверх пижамы. Шум донесся до него, но машина еще не попала в конусы света, отбрасываемые уличными фонарями над барабанами.

Они не знали, что ищут. Поступило сообщение об инциденте в городе в сотне километров вверх по дороге, но без объяснения причин.

На ремне у него на шее висел старый автомат. Большой. Автомату Калашникова было больше восемнадцати лет, он побывал во многих руках, но принадлежал Петру все то время, пока он числился в резерве ополчения. Эта дата совпала с началом роста напряженности вдоль закрытой зоны безопасности между городом Кингисепп и Нарвой, пограничной с натовской территорией Эстонии, в отношении которой, как сказал Президент, необходимо было проявлять большую бдительность. Это оружие всегда было закреплено за ним, молодые люди хотели более новую, более чистую версию. Петр любил винтовку, относился к ней с таким же уважением, как к своей бензопиле Stihl, по-настоящему стрелял из нее только один раз, когда убил кабана, такого же дикого, как лес, в котором он обитал, весом в семьдесят килограммов, и видел, как он пасся у дороги, возвращаясь со службы на Чудском озере. Это намного лучше, чем стрелять по мишеням; предвидение зафиксировано на боку зверя, за плечом, один выстрел и едва заметное движение. Замечательное оружие ... Он схватился за ремень, пытаясь высвободить оружие из-за ошейника. Петр не был человеком, который привык действовать быстро, любил время, чтобы разобраться в том, с чем ему пришлось столкнуться. У него не было времени. На свет появилась машина, и он услышал – вместе со взрывом грубой музыки – визг шин, когда она начала вилять среди барабанов, и услышал крик Владди, который отшатнулся назад. Он понял, что вторая машина на задних колесах, без огней, приближается с той же смертоносной скоростью. Винтовка была снята с плеча, и он нащупал рычаг постановки на охрану.

Мерк следовал за хвостом. Держался рядом, крепко держась двумя руками за руль. Музыка пела ему серенаду. Мальчики прошли первые повороты; он был медленнее. Он ударился о барабан, и его отбросило в сторону, а Поло потерял сцепление с дорогой, встал на два колеса и затем откатился назад.

Его ногу держали туго, как жгут, и он думал, что ее ногти вонзятся в его брюки и проколют кожу. Как будто он был единственной защитой, которую она знала. Ее голова была опущена, и она не увидела бы, как следующий барабан устремился к ближней стороне, а затем еще одно ударное столкновение, и яркие искры вспыхнули, погаснув, металл оторвался, и он прошел насквозь.

Он мог считать выстрелы и различать их. Три из пистолета. Он не думал, что они были нацелены. Просто стреляй из движущейся машины, и пули пролетели бы высоко и чисто, и в любом случае мишени приседали или падали, или пригибались и петляли, и он вошел в последний участок шиканы. Затем полуавтоматическая очередь. Палец на спусковом крючке, отпускающий его, затем сразу после того, как он скользнул обратно в положение, нажимающий на него и повторяющий. Яростный, более сильный звук автоматической винтовки . . . Знал о них достаточно. Мог бы почувствовать, что автомат Калашникова, в его различных моделях и с усовершенствованиями, сопровождал его половину взрослой жизни. Я знал их все, как примитивные, так и самые продвинутые, и все эти чертовы штуковины работали хорошо, не заклинивали, соответствовали высокому уровню убийств. Шум, сопровождаемый фоновым хором "Меркьюри" и "Мэй", был пронзительным для его ушей. А также хлесткий треск пули, пролетающей над головой, и свист рикошета от асфальта или стенки барабана. Она лежала на полу и изогнулась так, что большая часть ее тела оказалась согнутой в пространстве для ног, голова была спрятана, а руки обхватили его ноги.

Машина впереди проехала насквозь. Последние ярды она раскачивалась и маневрировала, как будто за рулем был пьяный, на ярмарочном аттракционе. Он ударился о заднюю часть машины, увидел, как Кристьяна отбросило в сторону от удара, и увидел пистолет в его руке. И пули попали в их машину, и в его. Не организованная стрельба, не такая, какой она была бы, если бы он стоял за одним из АК, и не смертельная, какой она была бы, если бы стреляли Роб или Брэд, или тот здоровяк, которого остановили заграждением на высоте 425 ... Но они попали, и каждый раз он чувствовал попадание в кузов машины и в блок двигателя. Они продолжали ехать, и с заднего сиденья раздались новые выстрелы ... Куин погиб.

Они отъезжали в сторону. Рулевое управление было неисправно, его пытались заблокировать. Мерку потребовалась вся его сила, чтобы вывернуть руль и не дать колесам врезаться в барьер сбоку от моста. Они были вне зоны действия света. Он думал, что их лучший шанс - создать достаточную панику, замешательство, нечто такое, чего не испытывали головорезы, охранявшие квартал, и надеяться, что это разрушило ясное мышление, логику, дисциплину тренировок и позволило двигаться дальше по дороге. Еще выстрелы. Еще удары хлыстом, еще стоны, еще искры.

У машины впереди снова зажглись фары. Умная и рассудительная. Фары на полную мощность, без приглушения. Человек в форме посреди дороги, осмелившийся стоять там со своим АК у плеча, и он ничего не мог видеть, потому что яркий свет ослеплял его. Он выстрелил, его плечо каждый раз дергалось от отдачи, затем он отскочил в сторону. Мерк подумал, что мальчики задели его со стороны переднего пассажира, возможно, в бедро или в верхнюю часть бедра, и мужчина закричал, его на мгновение подняли, а затем он упал на барьер в конце моста.

Мерк подумал, что при последних выстрелах парень проигнорировал слепоту от света, сохранил некоторую степень контроля, стрелял низко и метко, вероятно, разрядил магазин и нанес урон.

Она вела себя хорошо, не выла и не ругалась, была спокойна, но держала его. Он бы понял, если бы ее ударили. В его жизни было достаточно случаев, когда кто-то "приближался", и до него доходило, никогда не быстро, что в него не попали. Маловероятно, что он мог сидеть за рулем прямо и незащищенно ... Сейчас плохо видел, потому что ветровое стекло запотело, и ему нужно было ударить по нему, сделать это со всей силы, разбить его ... и не схлопотать пулю. Храбрый парень, но глупый, стрелял прицельно, целясь из оружия в плечо, использовал последние мгновения перед тем, как прыгнуть, спасая свою жизнь, и был подрезан, но нанес урон. Рулевое управление отказывало. Двигатель кашлял и становился все менее отзывчивым на его нажатие на педаль ... Они съехали с моста.

Последний шквал. Залп, который мог состоять из дюжины или пятнадцати выстрелов. Они прошли мимо него. Лучшее приберегалось на конец, как всегда бывает на ярмарочной площади.

Мерк видел лица ополченцев, когда проходил мимо, и их выступление было плохим. Он подумал, что им впервые в жизни бросили вызов. Но для Наемника не было ничего, что могло бы доставить удовольствие. Прозвучала последняя очередь, целясь в заднюю часть их машины. Цель плохая, высота неправильная, потерь нет. Но ...

Шина быстро провалилась. Рулевое управление было почти невозможным. Мощность двигателя была вялой, убывающей. Мерк наклонился, схватил ее за воротник и поднял. Она оказалась зажатой между бардачком и краем сиденья. Он выдернул ее. Он сказал ей, что она должна делать. Она стояла коленями на сиденье, смотрела в заднее окно и сказала ему, что – насколько она могла видеть – ее никто не преследовал. Ей не нужно было говорить ему, что шина была разорвана в клочья и что они ехали по металлу колеса. Не нужно было говорить ему, что машина наполнялась отвратительными выхлопными газами ... Он думал, что они хорошо проехали.

Впереди не было никаких огней, которые могли бы указать ему дорогу, и он потерял парней после последнего короткого щелчка тормозов. "Мерсу" потребовалось еще десять минут, чтобы добраться до Поло. Потребовалось еще десять минут, чтобы перенести их на пять миль. Это было необходимо до организации преследования. Вертолет с усилителем изображения, кордонами и собаками. Перед ними была река, разлившаяся и пронизывающе холодная.

- С тобой все в порядке?

Почти смех. - Бывало и лучше.

На них налетел ветер, и дождь забрызгал капот Поло и попал в дыру, которую он пробил в ветровом стекле. Шум от вращения колес был оглушительным, летело еще больше искр, и он изо всех сил старался удержать машину на ходу, сохранить скорость. Он вдавил педаль в пол, холод был невыносимый, и они прислушались, как могли, но сирен не услышали. Мальчиков он тоже не увидел. Мерк хорошо знал их, те времена, которые тянулись медленно.

Она спросила: "У нас все хорошо получилось?"

- Мы еще не начинали, - сказал Мерк.

Они ехали на запад, путь впереди был свободен. Стояли предрассветные сумерки, и деревья в лесу, казалось, вплотную придвигались к дороге и гнали их вперед.

Тоомас промолчал.

Мартин вел машину. Дождь поутих и, возможно, прекратился. Холодный ветер гнал облака, а с проясняющимся небом должен был наступить быстрый сильный мороз. Ему пришлось напрячься, чтобы разглядеть что-нибудь через ветровое стекло из-за тумана, который поднимался от двигателя и отбрасывался на стекло. Циферблаты перед ним стучали на пределе, и красные огоньки мигали сообщениями. Он не знал, взорвется ли двигатель или просто закашляет, захлебнется и выдохнется. Он был измучен, его руки окоченели, ладони вцепились в руль, а мысли лихорадочно соображали. Если они врезались в деревья и двигатель заглох, то они должны затолкать его далеко и глубоко, замазать следы шин и снять номерные знаки. Все это промелькнуло у него в голове, и он изо всех сил старался увидеть дорогу и придерживаться ее, и, возможно, у него не хватило бы сил, но у Тоомаса хватило бы. Налетел ветер, он поежился и подумал, что их скорость замедляется.

Кристьян уютно устроился на заднем сиденье с пистолетом в руке – потребовались бы плоскогубцы, чтобы отобрать его у него, – и ничего не сказал. Он посмотрел в пустоту там, где заднее стекло было разбито тремя выстрелами; осколки были на нем и прилипли к спинкам передних сидений. Он думал, что справился хорошо и выпустил почти весь магазин. Хотя ни Мартин, ни ?Тоомас сказал бы ему в лицо, что стрельба со стороны ополчения была бессистемной, хаотичной, и они справились бы еще лучше, если бы – не по вине Кристьяна – этот здоровенный ублюдок не встал на дороге и не прицелился прямо в двигатель. Намного дальше? Он так не думал, судя по звукам двигателя, выходящему дыму и запаху гари. Они бы этого не сказали, так сказал бы он.

- Я говорю вам это просто так, я поступил хорошо.

Мартин ответил ему тихо, рассеянно. - Ты был героем часа.

- Это сарказм?

– Прими это как комплимент или как дерьмо - быть героем.

Еще один вопрос, как будто прорвало плотину. ‘ Это то, чего мы ожидали? Такое количество оружия? И теперь мы не просто появляемся на мосту в Ивангороде, показываем какие-то паспорта, нам машут рукой, и мы едем по мосту в продырявленной машине, похожей на кухонное решето. Ничего не поделаешь... Знали ли мы, как это будет? Кто мне сказал?"

- Я не знал, - сказал Мартин, не оборачиваясь. Место преступления - бандитская разборка. Зачем усиленный блокпост в сотне километров дальше по дороге? Я не знаю. Я ничего не знаю. Что знает Тоомас?"

Кристьян воскликнул: "Тоомас, пошел ты, чувак, что ты знал?"

Мгновение тишины в машине, и дым, казалось, сгустился прямо перед Мартином, и дрожь двигателя потрясла Кристьяна, и хрусталики стекла запрыгали от движения, и Тоомас выпрямился, но ничего не сказал.

Убрав одну руку с руля, Мартин потянулся к нему, пожал его руку, почувствовал влагу, тихо выругался ... Единственным источником света, который помогал им ориентироваться, были циферблаты приборной панели. Дыхание было ровным, но прикосновение их рук, должно быть, что-то всколыхнуло в груди Тоомаса, потому что у него изо рта появились первые пена и пузырьки, а кровь пропитала его одежду и все еще сочилась ... Он был их другом и должен был преподавать в Тартуском колледже или в Таллиннском университете, преподавать в любом гребаном месте. Они оттолкнули его, и его голова покатилась. Он уходил под воду, как двигатель автомобиля.

‘ Извините, ребята, ’ пробормотал Тоомас. ‘ Нехорошо, извините. Бандитская вражда, то, что ты сказал ... И какое-то умное дерьмо считает иначе, а не просто мафиозная драка ... Извини.

Из коридора Большого Дома донеслись крики.

Ночью в здании было тихо, как на кладбище, первых уборщиков еще не было, офисы были темными и запертыми. Майор сидел за своим столом, и сержант помогал ему, а лейтенант, который в два часа сменился с дежурства в Оперативном центре, присоединился к нему. Этого было достаточно; он мог справиться. Он предположил, что этажом выше генерал дежурит в своей секции, но тот не вмешивался и предоставил ему полную свободу действий.

Крик был яростным, горьким, гневным.

Он приказал, чтобы группа криминалистов с места преступления вошла в здание в сопровождении пожарных, чтобы он мог сопоставить план рассадки с важнейшим объектом разведки: центральной точкой взрыва. Где находилось устройство? В каком виде его пронесли в комнату? Требовались подробности. У него были имена сидящих за столом. У него были биографии молодых людей. Ему ничего не было ясно, все было затуманено, никакого очевидного направления. Успех его карьеры – не в ранге, а в статусе следователя, – утверждал он, - был основан на его отказе носить в рюкзаке предрассудки. Очевидное редко приносило удовлетворение ... Шум раздражал его.

Неконтролируемый и яростный, как будто вот-вот будут нанесены удары.

Майор взглянул на сообщение от своей жены: некоторые травмы в больнице были крайне серьезными. Конечно, Никки была там. Брат маленькой Екатерины занимал место в таблице, которое помещало его на полпути к концу стола, а за его спиной был дверной проем, ведущий в коридор, ведущий к лестнице. У него были личности некоторых из тех, кто поступил в больницы, и нескольких из тех, кто уже был объявлен умершим, были названы имена и не имели опознавательных знаков. Особенностью взрывов бомб было то, что некоторые жертвы были расчленены, некоторые были ужасно изуродованы огнем и шрапнелью и могли жить, а могли и умереть, но всегда были те, у кого не было ран и они казались умиротворенными, спящими и были мертвы. Он думал, что спасательные команды проявили необычайную храбрость, добравшись до первого этажа и подняв тех, кто еще был жив, и тех, кто явно был мертв. На то, чтобы извлечь части тела, ушло бы больше времени, но они лучше показали бы, где сработало устройство.

Кроме Никки, он не знал ни о ком из них. Майор не был знаком с миром киберпреступности и мало что знал о хакерах, кроме того, что каждой организации, нанимавшей их, предоставлялась дорогостоящая ‘крыша’ в качестве защиты. Его расследования лишь изредка касались областей , в которых доминировала Организованная преступность ... Но сейчас все это сбивало его с толку . ... И шум двух мужчин, бессвязные голоса, вошедших в его кабинет, отвлекли его. Он вышел за дверь, чтобы встретиться с ними лицом к лицу. Никто из них его не заметил.

- Из-за твоей гребаной ревности.

- Я ничего не делал.

- Твоя гребаная ревность и твоя гребаная жадность.

- Ошибаешься, и ты берешь свою ложь обратно.

‘ Зависть, жадность. Контракт был для моих людей, и ты не смог вынести гребаного отказа своих бесполезных людей.

‘ Ты обвиняешь меня во взрыве? Ублюдок...

‘ Обвинять тебя? Я обвиняю! Ревность и жадность. Мой контракт, мои связи, мой интеллект. Ты заложил бомбу ... Ты, черт возьми, заплатишь".

Один в остатках костюма. Другой оделся для ресторана на Невском проспекте, цены в котором намного превышали заявленный заработок полковника ФСБ. У костюма не хватало рукава пиджака и нижней правой штанины. На другом были дизайнерские джинсы, рубашка иностранного производства и модный свитер, а через плечо висела сумка из итальянской кожи. Один был перепачкан кровью, и на его коже были порезы, которые были небрежно промыты, а другой был безукоризненно чист, за исключением того, что теперь из уголка его рта текла застывающая струйка. Они стояли, но затем боролись, затем упали, а теперь катались по ковру и, оказавшись внизу, не смогли нанести сильные удары ногами, кулаками, боданиями головой, которые оба изо всех сил пытались нанести. Он понял. Речь шла о ‘крыше’. Тот обеспечивал крышу, под которой приютился авторитет Купчино, и в обмен на солидное вознаграждение должен был обеспечить полноценную защиту. Другой предложил крышу организации, которая управляла аэропортом и мошенничеством с грузами, и был обвинен в том, что допустил нападение на территорию конкурента. Этот конкурент преуспел, заключил выгодный государственный контракт, подвергся нападению. Мотивами такой неспособности обеспечить защиту были ‘жадность’ и ‘ревность’. Оба мужчины жили хорошо, у них были прекрасные квартиры в черте города, солидные загородные дома в лесах, и оба были тесно связаны с Организованными преступными группировками, и они воевали в Большом Доме. Майор подумал, что это отвратительно, и повернулся обратно к своему кабинету. Четвертый час утра, полковники дерутся. Он задумался. . . Уверенности было немного. Была ли вендетта удовлетворительной причиной для акта внутренней войны, бомбой для взрыва штаб-квартиры соперника? Разрешит ли такое кровопускание "крыша" по причинам жадности и ревности? Они с трудом поднялись на ноги, и один пошатнулся, а другой оперся на стену как на опору, пока не смог встать, покачиваясь.

Майор ничего не объяснил своему сержанту и молодой женщине-лейтенанту. Ему нужны были факты; без них он был так же слеп, как два дерущихся начальника.

Она проснулась, он - нет.

Игорь тихо похрапывал, лежал на спине, не прикасаясь к ней. Марика почувствовала, что дождь закончился, и сквозь задернутые шторы увидела лунный след. Она прислушалась.

Она слышала, как собаки потягиваются и перекатываются на коврике перед камином, и ветер колышет карниз, и дрожала, и плотнее закутывалась в пледы, и знала, что ночью будет холоднее, и что мороз усилится, и ... Поздним вечером она отнесла в сарай железную посуду, и он был с ней со своим дробовиком, и она положила его на видное место внутри, и бутылку пива, на которую он насмехался. Она прислушалась, и собаки не встревожились, не зарычали, а животные в сарае не были потревожены незваным гостем. Одежда, которую она выстирала и выгладила, не была сдвинута с места.

Водосточный желоб в их доме был пластиковым. Их друг Петр установил его, потому что первоначальные металлические конструкции проржавели и разрушились. Пластиковые водосточные желоба сжимались и расширялись, когда температура падала или повышалась, и при этом скрипели. Она думала, что холод соберется на них и заморозит их дыхание на окнах. Но никто не пришел, и собаки не предупредили ее о приближении незнакомца, и она не слышала никакого беспокойного движения животных в сарае.

Что она услышала, кроме шума водосточного желоба, так это крик большой совы, который показался ей обнадеживающим. И должен был быть таким. Мало что в жизни Марики или Игоря было безопасным. Великие армии растоптали их жизни, лишь ненадолго останавливаясь в своих боях, а затем двигаясь дальше, а чиновники приходили и угрожали, и пытались увезти их поездом глубоко в Сибирь и далеко на восток ... Она думала, что незнакомец доверился ей и оставил свою одежду, грязную и промокшую, что означало, что он переправился через реку, и она верила, что он друг. Она не слышала, как он подошел, но дважды олень проходил мимо их дома, вызывая низкое рычание собак. Она выглянула наружу, и лунный свет залил открытую землю, но незнакомца она не увидела, а собаки вскоре улеглись. Она не стала бы рассказывать Петру, что приготовила еду для незнакомого человека. Петр всегда предостерегал их, говорил, что настали изменчивые и опасные времена, но она игнорировала его предупреждения.

Никто не пришел. Игорь продолжал спать. Она ничего не слышала.

Над рекой, на старой шведской пушечной позиции, откуда открывался панорамный вид на мост, Бут нес свою вахту. . . Войдя в парадную дверь дома, вытащил йельский ключ из замка, сбросил сумку, сбросил пальто и выключил наружный свет.

Ему не обязательно было наблюдать за мостом, он мог быть в постели, спать и позволять событиям развиваться своим чередом; здесь он не имел на них никакого влияния.

‘ Привет, дорогая, хорошо добралась? Голос Глории, поющей из кухни, которая является пристройкой к дому с тремя спальнями, который он делил с ней, с балками в стиле модерн на переднем фасаде и лондонским кирпичом на остальном, общей подъездной дорожкой с Фентонами справа, общей стеной с Тернерами слева и садом в 150 футов за домом. Они редко пользовались столовой, редко сидели в ‘парадной комнате’, гостиной. Большую часть ночей, когда он был дома, и она, они делили главную спальню, но не тогда, когда один из них опаздывал, а другой уже спал, а третья спальня оставалась пустой, потому что Бут не любил, когда у них ночевали гости. Он бы ответил: ‘Неплохо, все в порядке’. Она бы сказала ему, что есть сыр с цветной капустой или лазанья, что-нибудь легкое, готовое для микроволновки, и он бы вошел, склонился над ней и небрежно поцеловал – показатель его глубоко укоренившейся привязанности. Она бы не спросила, удалось ли ему что-нибудь разрушить, причинить кому-нибудь вред, сделать что-нибудь, что изменило их жизнь и навредило им. Спросила бы: ‘Приличная еда там, где ты был?’ Возможно, она оторвалась от своих каталогов антикварной мебели, торговых залов и новых химикатов для лечения влажной и сухой гнили, паразитарных заболеваний. ‘Прости, дорогая, где это ты была? Глупый я. ’ Он бы улыбнулся, достал свой ужин, поставил его на стол, и она бы расчистила для него место, и он бы сказал: ‘О, ты знаешь, где-нибудь и нигде’. Затем снова улыбнулся . . . Он не стал бы допытываться, продавались ли покупателям сомнительные столики якобинской эпохи или непроверенные георгианские сервизы, письменные столы, фарфор ... Ему не обязательно было там присутствовать.

Достаточно холодно, как сказал бы Олли Комптон в "Глинике", "чтобы отморозить хвост медной обезьяне", и он задрожал, а ветер пронесся между огромными замками, перекинулся через мост и пронесся по бастиону. Он мог бы быть дома, сколько бы пользы от него ни было в деле с Копенгагеном. Не лег бы спать, а просидел бы полночи на лестнице, и Глория не позвала бы его, дала бы ему время поразмышлять или помучиться.

Бут не мог бы сказать, откуда взялся этот голод ... Он вспомнил последний день Олли Комптона перед принудительным уходом на пенсию, и внизу, в атриуме, была устроена вечеринка с бесплатным баром и бесплатной кавой или просекко, и Директор ожидал краткой благодарственной речи и подарка каретных часов или хрустального графина, и они ждали, и ждали, и ... Старый хрыч так и не появился. Олли Комптон жил в ночлежке в Илинге, недалеко от Хай-стрит, и ему было почти грустно. Не в его характере, но непродолжительный роман с медлительными лошадьми, которые пришли с большим опозданием, незрелые инвестиции на рынках привели к появлению неожиданных долгов, и большая часть его щедрой пенсии уходила кредиторам, и он жил – существовал - практически в нужде. Это был урок для Бутса, который научил его всегда делать свою работу, но при этом всегда иметь запасы в рюкзаке.

Он заметил, что с востока к мосту не подъезжало ни одной машины. Машины с его стороны, западной, стояли в длинной очереди, растянувшейся почти на всю длину моста. Ему не нужно было быть там, но ему было бы стыдно повернуться спиной к своему народу ... И у него были резервы.

Возможно, они наслаждались хорошей едой на ферме, недалеко от дороги из Катр-Бра в Бель-Альянс, и разговор шел бы о размещении войск там, где император или герцог считали их наиболее ценными. Дискуссия о предвестниках кризиса: разговор в основном о Ботинке, жена фермера давно легла спать, и собаки спят, и добрый человек ублажает своего платящего гостя и слушает, и виртуальный монолог на адекватном французском. Визит Бутса всегда был важным моментом, потому что это было время, когда командир начинал терять контроль над полем боя и передавал власть младшим по званию ... Несколько младших офицеров и бдительных сержантов разыскали бы фермерский дом, сделали бы это с тем, где он был расквартирован, и освободили подвалы, где хранилось вино или бренди, и, возможно, нашли отборную ветчину, висящую в кладовой, но были в меньшинстве. Ему нравилось думать о них, обычных людях, похожих на него самого, расположившихся бивуаком под открытым небом, после жаркого и тяжелого дневного перехода, с пустым желудком и пересохшим горлом, без укрытия и с первыми каплями летнего дождя. Интересно, каким бы он был и говорил бы по ночам, пока фермер не сдался в борьбе и не опустил голову на стол. Это была грандиозная рутина, и визиты на поля Ватерлоо были очень любимы и ценимы. Редкие пешеходы переходили дорогу, но машины всех форм и размеров стояли неподвижно, и ему казалось, что он слышит бой барабанов, скорбный и удручающий, и он смотрел на барьер в дальнем конце.

Дафф стояла у него за плечом. Она была в тепле, курила с людьми из службы наблюдения.

‘ Большой взрыв. Дорогу загораживает. Съемка. Больше ничего не ясно ... Ничего не остается , как ждать ... Ты в порядке?

Бут сказал, что с ним все в порядке.

- Только то, что ты выглядел немного осунувшимся.

Он был в порядке, в его тоне слышалась резкость, и она отступила назад.

Это должно было быть ‘опровергнуто’. Если бы улики были оставлены в сточных канавах, а их источник был прозрачен, тогда миссию справедливо назвали бы ущербной. Если бы ничего не было похищено и если бы преступление было ‘чистым", то это стало бы поводом для хорового пения "аллилуйя", игры духового оркестра и расплескивания мыльных пузырей. Одиночество командира, оставшееся незамеченным герцогом и не упоминаемое Ботинком.

‘ Я делала термосы, - сказала она. - Кофе или чай?

‘ Это тоже было бы неплохо ... Мы передали это дело им, они сильны, как самое слабое звено. Холодно выходить на улицу и убегать. Старая хитрая игра, Дафф, но мы это знали.

‘ Я не могу этого сделать, ’ сказал Мерк. - Не могу остаться с тобой.

Две машины. Два пожара, которые, казалось, накладывались друг на друга. Резкий, удушающий запах, но все они съехали с дороги и по щиколотку увязли в густой, липкой грязи.

- Что нам делать? Реакция Кристьяна, граничащая с истерикой.

Они углубились в лес на сотню ярдов. Оставалось надеяться, что густота сосен скроет огонь. Им помогал ветер.

‘ Кажется, я понимаю, ’ сказал Мартин. - Мы просили тебя остаться с нами?

- Ты этого не делал.

- И нам лучше самим по себе, без тебя?

‘Я думаю да, так и должно быть ..." Мерку платили за то, чтобы он сражался, платил за то, чтобы вести за собой, и платил за то, чтобы быть человеком, за которым другие хотели следовать. Это далось ему нелегко, шло вразрез со всеми инстинктами. Он не нуждался в них, и они не нуждались в нем, и между ними возникла небольшая связь. Кристьян что-то бормотал рядом с Мартином, который сохранял хладнокровие, а на земле – и живой – был третий из них. ‘... Сделаем сами. Я не знаю, как у вас дела. Я не знаю, как мне поступить.

Он ухаживал за Поло, почти добрался до стоянки, где – двадцать четыре часа назад, мгновение ока – его подобрали, и она заметила их. Он разминулся с ними из-за запотевания паров двигателя на его продырявленном ветровом стекле. Они въехали на линию деревьев и загоняли машину все глубже на старую тропу лесорубов, в темноте и хаосе. Он вывернул руль, нашел следы их шин, поравнялся с их машиной, толкнул ее локтем, протащил еще ярдов сорок, пятьдесят. Затем его собственный двигатель заглох, и повалил дым. Голыми руками он, она и двое парней загнали обе машины подальше, упали, поскользнулись и выругались. И снова она первой поняла, что имеет отношение к делу. Мерк не пропустил мальчика, который нарядился тевтонским рыцарем, чтобы оплатить его счета, купить ему пива и хлеба.

Тоомас лежал на земле, и Мартин с Мерком отдали ему свои куртки, чтобы согреть его.

По ее словам, у Кэт не было медицинского опыта. Мартин и Кристьян сказали, что они прошли обучение до того, как отправились в Калининград, но это было пятнадцать лет назад. Мерк знал, что искать, ожидал найти грязное входное отверстие, через которое одежда и фрагменты машины попали бы в дыру, из которой не было выхода. Мерк считал, что ему повезло, а может, и нет, что он все еще жив. Контрактники, бывшие военные, которых Мерк знал по Кабулу и Багдаду, обычно накачанные стероидами и нагруженные таким количеством оборудования, что у них не хватало рук, чтобы им пользоваться, и у них был логотип USMC на носках и трусах, а также татуировки на руках и задницах вместе с Semper Fidelis и Немногими Другими, The Proud и Devildogs, и они носили их на животах и выбритых скальпах: одно постоянное послание от них, отражающее страх, потому что они больше не служили в Корпусе, а были гражданскими наемниками. Они боялись ранения. Из-за раны пришло осознание того, что они стали обузой. У других парней, невредимых, мог быть шанс выкарабкаться, но не в том случае, если у них на руках будет раненый. Если бы они служили в Корпусе, этика гласила, что раненого никогда не бросают, его вытаскивают, чего бы это ни стоило – вертолетами, скоростными реактивными самолетами, пешими рейнджерами. Раненого парня никогда не бросали.

Мартин спросил: ‘Что с ним происходит? Они причиняют ему боль, сохраняют ему жизнь, вводят ему наркотики, причиняют ему еще больше боли, лгут ему. Он рассказывает им – они хороши в этой работе. Рассказывает обо мне и о Кристьяне, и о ней, и рассказывает им о тебе. Моему дедушке повезло, он погиб в самом начале. Он умер в камере штаба в Таллине после допроса. Хуже было с Кристьяном, которого они забрали обратно в свои лагеря, и у них были бы дни, чтобы поработать над ним, или месяцы. Перспектива плохая. Он нуждается в лечении, и заботе, и лекарствах, и...

-Я не могу забрать его и не могу забрать тебя.

- И больше всего ваши люди боятся, что одного или нескольких схватят.

Мерк сказал: "Да хранит тебя твой Бог".

- Если Он захочет, - ответил Мартин.

– Нам нужно выпить пива в "дальней стороне" - завтра вечером, когда угодно.

Она опустилась на колени – возможно, ее узнали и, возможно, запомнили – и поцеловала Тоомаса в щеку, затем взяла его за руку, погладила по предплечью. Затем встала, просунула кулак под мышку Мерка и потянула его на себя. На дороге завыли сирены, громкие и угрожающие, но темнота была их другом. Темнота поможет, пока она длится.

Глава 14

- Крикнул Мартин вслед Мерку. - То, что мы сделали, имело ли это какую-то цель? - спросил я.

- Понятия не имею.

- Это была катастрофа?

‘Большая часть того, что они организуют, сидя за столом, обычно приводит к катастрофам. Их это не останавливает ... Я куплю первое пиво".

- Поедем на юг, обойдем город, найдем лодку.

- Удачи тебе.

- Ты уйдешь тем же путем, каким пришел?

-Возможно.

Это был один из тех глупых разговоров, от которых никто не хотел и не хотел бы отказываться. Никакой помощи Мерку от того, что он узнал, куда они направляются, и плохо для них, если они узнают, как он переправился через реку и как надеялся вернуться ... Незаконченное дело. Он убрал ее руку со своей и шагнул назад. Мерк усвоил, что все важное, работу, которая имеет значение, лучше всего выполнять самому. Пламя в машинах ослабло, но все еще было живо, и он задохнулся бы от дыма, если бы вдохнул. Он пнул два номерных знака, и они обгорели настолько, что треснули, затем он подошел к передней части и снова ударил ботинком и сдвинул номерные знаки. Они были надежны, как визитная карточка. Он мог бы попросить Мартина или Кристьяна похоронить их ... Надо было раньше вспомнить ... И они бы пообещали. "Поло" можно было отследить по номерным знакам, а арендованную машину – их людям в Нарве было достаточно легко отследить арендованную машину и получить копии документов. Лучше всего это сделать самому. Он поднял тарелки, зажал их в руках в перчатках и, натыкаясь на плотную стену низких ветвей, наклонился и оттолкнулся. Он увяз в грязи, пнул их каблуком, вырыл для них неглубокую могилу и закопал носками своих сапог. Он вернулся к ним, и все прощания и пожелания удачи были уже произнесены. Больше говорить было нечего. Кристьян посветил маленьким фонариком-карандашом в лицо Тоомасу. Бледность почти мертвеца; может длиться день или час . . . Было бы благословением добраться до подходящей больницы - и не подвергаться отрицанию – в течение часа или дня.

Мерк прошел мимо них, не заговорив, не предложив еще раз обнять или пожать руку. Он взял девушку за руку. Не из нежности, а чтобы повести ее. Он потянул, и она пошла в ногу.

И он споткнулся и упал на колени в канаву, и ее швырнуло на него, и она подняла его вертикально, а через дюжину шагов она заскользила, и он поддержал ее. Они добрались до трассы, по которой толкали машины. Мерк сделал все, что мог. В лучшем случае он отломил две ветки и передал их ей, затем еще две для себя. Небо над головой было ясным, облака рассеялись, их унесло куда-то к горизонту, и остатки лунного света оставляли за ними молочный след, слабый, но возможный, а холод был пронизывающим. Он крепко прижимал ветки к земле, и она повторила его движение, и они изменили очертания колеи там, где были шины, и смягчили вмятины от их ботинок и ее кроссовок, и он сказал, что это уже кое-что, не так уж много. Ветер был другом, и он дул им в лица, и трепал их одежду, и гулял по дорожке, и уносил пары от обгоревшей краски, расплавленных шин и пластиковых обшивок автомобилей. Он услышал вой сирен. Для Наемника было важно иметь цель, убирать следы и делать их менее заметными . . . Никогда раньше он не бросал товарищей в состоянии войны. Они ему не нравились, он не был обязан, ничем с ними не делился. С таким же успехом, если бы у него были средства, он мог застрелить их троих и уйти. Добился ‘отрицания’ и двинулся дальше. С таким же успехом можно было бы, за исключением того, что они были товарищами и вернулись. Он ничем не мог им помочь, и оправдание казалось ему слабым, постыдным. Они добрались до дороги.

Наемник, ничего не объясняя, толкнул ее на землю. Они были на краю канавы, машины подъехали ближе, затем появились большие фары ... Много ли он о ней знал? Так мало. Участок дороги был длинным и прямым, и шум двигателей сливался с песней ветра в деревьях и потрескиванием образующегося инея. Раздался крик одинокой птицы, и огни приблизились. Он так мало знал о ней, что не мог бы поклясться, что она не встанет, не помашет машинам, не осудит его. Он чувствовал ее тепло рядом с собой и слышал ее дыхание. Мерк обещал сводить ее куда-нибудь.

Почему он был там? Он не смог бы сказать. Чего он достиг? Очень мало, о чем он знал.

Мимо проехали два джипа. Их фары осветили дорогу и деревья и пронеслись мимо них. В каждом он увидел двух человек спереди и двоих сзади с оружием наготове. Он думал, что когда наступит рассвет и будет восстановлена организованность, появятся кордоны и собаки. Тьма была хорошим другом, которым нельзя было пренебрегать. Он вывел ее на середину пустынной дороги, предположив, что одна машина подъезжает к западу, а другая - к востоку, где были мост и квартал. Пришлось рискнуть. Не дал никаких объяснений. Его хватка была уже не на ее руке, а на запястье.

Он убежал, прихватив ее с собой.

Белая линия проходила по центру дороги, и последний луч лунного света удерживал ее и вел его. Он был в боевой форме, а она - нет. Он потащил ее, не проявив доброты. Они миновали перекресток, который был его целью, и оказались недалеко от остановки. У него был хороший шаг, и она упала бы, если бы не его хватка. Она всхлипнула, пытаясь отдышаться, и он подумал, что она попыталась ослабить хватку, и она бы упала, если бы он позволил это. Он был недалеко от стоянки, когда зажегся свет, и он нырнул в сторону, и она последовала за ним, и они нырнули в мешанину низких голых ветвей берез, и поползли, затем оказались в соснах. Он оглянулся. Мимо проехал еще один патрульный джип. Он подумал, что правильно использовал время и что рассвет скоро догонит их.

На лужах в канавах образовался лед.

Она выругалась. Он не обратил внимания. Она выругалась на своем родном языке, а затем на его. Она потянула сильнее, пытаясь остановить его. Это была ее туфля. Туфля с ее правой ноги. Где она была? Утопающий в грязи ... Если бы это был Чинар, без сапог, отступающий под огнем, что бы он сделал? Шлепнул бы ее по заднице и сильно, ребром ладони, заставил бы бежать до тех пор, пока из ноги не пошла бы кровь, а потом еще немного? Она всхлипывала, возможно, от изнеможения, возможно, от гнева. Он посадил ее к себе на спину и пошел вперед, и ветки царапали его, и ветер резал его, а иногда громко выли сирены.

Мерк позволил инстинкту руководить им.

На столе майора лежал единственный лист бумаги. Из уголка его рта вытекла небольшая капля и упала, впитавшись в бумагу. Испорченный, но все еще читаемый. Бойцы разошлись в разные стороны, все еще рыча, к противоположным концам коридора. Он вернулся в свой офис, потребовал досье на все, что было известно, начал его потрошить и залпом выпил кофе. Первое сообщение с места взрыва ожидалось ‘скоро’, а ‘скоро’ было для него бесполезно. Требовалось "сейчас". Он вернулся к разрозненным страницам папки и добавил к ней отчет, присланный сержантом, о встрече на автостоянке супермаркета, вниз по шоссе Е-20 от города, широко зевнул и откинулся на спинку стула.

Было ясное утро и ужасно холодно, и мужчины и женщины внизу спешили по тротуарам, хорошо закутанные, а рабочие рассыпали соль и песок, но он ничего этого не видел, и дневное движение усилилось, и молодая женщина отвечала на его звонки. Сержант и лейтенант согласились, что ему следует поспать, пока он не отдохнет ... Пока не поступит срочный вызов. Отчет о слежке, подготовленный майором, занял второе место после события, связанного с реальным запросом о кризисном статусе.

Она ненадолго задумалась. Она разбудила его, удивленная силой, необходимой, чтобы разбудить его, рассказала о происшествии и назвала место. Он – тогда – проснулся и был настороже, кашлял, плевал в носовой платок и тер глаза, достал из ящика стола подлокотник с кобурой, застегнул их, щелкнул пальцами, приказывая сержанту вести его, взял жилет из шкафа и ушел.

Дафф принесла ему пирожное, сладкое, от которого щипало на зубах, и кофе в мензурке. Ее фляжка опустела, и она отправилась на поиски кафе. Бут продолжал нести вахту.

Он часто заморгал и посмотрел на слабый солнечный свет. Почти золотое солнце взошло над Ивангородом на дальнем берегу реки, за мостом, и насыщенный цвет небес затуманился первым дымом из труб, а затем разделился на горизонтальные полосы. Трудно смотреть на яркую полосу рассвета и трудно побороть усталость. Первые за день мелкие контрабандисты проходили по мосту с востока на запад, неся тяжелые пластиковые пакеты, которые должны были оказаться гибкими и пустыми, когда они вернутся час спустя, забрав раннюю доставку водки и сигарет. Большинство были пожилыми людьми, сутулившимися, и ветер сильно дул на них на открытой дорожке. Несколько человек были моложе, они не боялись порывов ветра, и им не нужно было хвататься за поручни. Но бдение было бессмысленным, потому что он не мог видеть их лиц. Они были расплывчатыми, и ни одна не выделялась ... Не то чтобы он видел их сам, но Дафф сунул ему под нос фотографии, и он бы их почувствовал. Не уверен, что они пойдут пешком, не уверен, что они сядут за руль ... Не уверен, живы ли они ... и не уверен, что они все еще на свободе ... и не уверен, где находится тот, кто называл себя Мерком. Это давило на него, сгибало плечи, и он с жадностью проглотил выпечку, у него не хватило духу сказать Даффу, что она была отвратительной на вкус, вместо этого он скривился в знак благодарности, а кофе оказался еще хуже.

Она была его источником новостей. Дафф стоял в очереди, ожидая разрешения на выезд из Эстонии. Могла привлечь внимание мужчин, когда наклонялась вперед, даже в стеганом анораке. На дороге, в двадцати километрах отсюда, была стрельба, должно быть, бандиты, хулиганы; началась операция ополчения. Пожатие плечами, еще сигареты. Что-нибудь по радио? Ничего ... Бут изголодался по тому, что ему нужно было знать.

Она дала ему выпить кофе, а потом забылась настолько, что достала из кармана маленький носовой платок и вытерла им крошки с его губ и то, что застряло в небритой щетине. Он бы признал, что его воротник, туго затянутый галстуком, казался грязным и несвежим. С ее стороны было некоторой вольностью нянчиться с ним, и ему следовало бы выразить неудовольствие. Она взяла мензурку и обертку от печенья и убрала их в корзину. Легкое покашливание, как будто пришло время двигаться, а он просто повеселел. В то утро было бы много других людей, оказавшихся в подобной ситуации.

Возможно, он был в Пешаваре и ждал, когда какой-нибудь бедняга, скомпрометированный дьяволом, появится из родных мест племен на Северо-Западной границе, прикрепив маячок к днищу фургона, которым пользовался муджа командир. Возможно, он был в одном из этих маленьких турецких городков на сирийской границе, а его агент опаздывал на встречу, и время шло, и он задавался вопросом, было ли видео с обезглавливанием уже в стадии постпродакшна. Возможно, он находился в Диспетчерской вышке королевских ВВС Акротири, ожидая возвращения "Чинука" спецназа, который мог вытащить сгоревшего агента, а мог и нет. Возможно, он был в Кабуле или Багдаде, или недалеко от маковых полей Треугольника, или ферм по выращиванию листьев коки в Перу, а возможно, был на Большом Каймане, Теркс и Кайкос или в Вирджинсе и искал ключ, который открыл бы счета плохих ублюдков. Маленькие операции, проводимые повсюду, черт бы их побрал, и должны были быть такими, если VBX хотела ‘превзойти свой вес’, стать решающим игроком в большой игре. Мужчины, подобные ему, и женщины смотрели бы вдаль, в места крайней опасности, не имея возможности вмешаться – и несли бы ответственность и несли всю тяжесть этого с разной степенью комфорта ... Однажды он видел, как старший офицер Службы плакал, потому что хороший семьянин, источник в иракской полиции, оказался распят, а мухи откладывали яйца в его ранах, а женщина, его младше, ударила его по лицу и приказала "Взять себя в руки, черт возьми’. Или, возможно, сидел в поезде 07.38, выезжающем из Мотспур-парка и направляющемся на Ватерлоо, и провел день в уютной компании экрана и ланча в столовой, и было много тех, кто это сделал, и много тех, кто мало знал о долгом вглядывании в туманную даль, и . . .

Она взяла его за руку, отвела к машине. Он подумал о том, как много в его трудовой жизни было растрачено впустую в ожидании. Так много. Попытался вызвать в памяти лицо Мерка, но безуспешно. В конце короткого пути, в конце улицы Игоря Грамова, он упал бы ничком, если бы она не поддержала его, когда он вылезал в окно.

Мартин был справа, Кристьян слева. Тоомас висел между ними.

‘ Ты думаешь, Кристьян, он это имел в виду? Пиво с другой стороны?

- Я думаю, Мартин, он говорил серьезно.

Ноги Тоомаса хлюпали по грязи, но у него не было сил поднять их. Тоомас не мог ни сдержаться, ни заговорить, он был безвольным грузом.

- Ты бы хотел, Мартин, чтобы он принес тебе эстонское пиво или иностранное?

– Я бы хотел, Кристьян, местного пива - любого сорта, но местного.

Тоомас был жив, кашлял, изо рта у него текла кровь. Он был обузой.

- С другой стороны, Мартин, я думаю, что любое пиво приемлемо.

- Только не русское пиво, Кристьян, любое, только не русское.

Они нашли узкую дорогу, неподходящую для транспортного средства, но вполне подходящую для них. Больше не чувствовалось запаха гари сгоревших машин. Ветер колыхал деревья. Если бы они не сосредоточились на том, чтобы унести Тоомаса, и если бы главной проблемой не было пива, которое они пили бы в Нарве, когда ирландец положил свои деньги на стойку бара, то грохот веток выбил бы их из колеи. Без него они продвинулись бы быстрее.

‘ С другой стороны, Мартин, что бы ты предпочел, чтобы он тебе купил? Женщину или пиво?

– Кристьян, все женщины там русские, так что я бы хотел пива - не их пива.

В Хаапсалу был очевидец. Она жила в одном из красивых, ярко раскрашенных домов с деревянным каркасом, рыбацком, на городском стрэнде, и видела, как горели факелы; она была беспокойной и курила у открытого окна. Видел свет, опускающийся на маленьком парашюте, видел трех мужчин, которые были неуклюжи с рюкзаками, которые они пытались протащить через заросли тростника. Видела выпущенные трассирующие пули, красные полосы ... Некоторые говорили, что это была изменившаяся женщина, пострадавшая от этого ... Видела, как двое пытались вытащить третьего из зарослей тростника, затем бросили его и исчезли. Сотрудник скорой помощи, прибывший на место происшествия, впоследствии сказал, что верхняя часть головы была отрезана, и что смерть наступила бы мгновенно. Двое выживших не узнали бы этого в темноте ... Дедушка Мартина, который был мертв, и дедушка Тоомаса, который был ранен в течение следующих двух минут, и дедушка Кристьяна, который пытался добраться до дома, но его сбили собаки ... И три девушки, молодые и беременные, услышали бы крики и лай, и вой сирен, и стрельбу. Они не собирались покидать Тоомаса, пока он был еще жив.

- По правде говоря, Мартин, я бы выпил любое пиво, когда мы будем на другой стороне.

– Любое пиво, Кристьян – и я не тот бухгалтер, которым хотел быть, а ты не тот боксер, которым хотел быть, - мы облажались, но теперь договорились.

- Любое пиво.

- А я бы открыл рот Тоомасу и влил бы ему в глотку любое пиво.

- Любое пиво, Мартин, но не русское.

Они оба рассмеялись. Нервный, испуганный смех. Они побрели дальше, и ветер подгонял их.

Нерешительно забрезжил рассвет, сменившись дневным светом. В то время как мужчины и женщины должны были спешить на работу, их дети – в школу, пенсионеры – в магазины или на встречи, где они могли бы посплетничать и покурить, на главной улице между большими жилыми кварталами, ведущей к промышленному району - на окраине второго города - произошел "инцидент" с майором.

Сначала полицейский кордон. Отмахнулись от назойливого ублюдка, сообщившего, что доступ запрещен, которому показали удостоверение личности, а затем проигнорировали. Поперек дороги стояла перекошенная патрульная машина с открытыми дверцами. Ее экипаж, мужчина и женщина-ополченцы, притаились в дверном проеме. Его сержант притормозил и проехал мимо него.

Затем поворот в сторону, и еще больше людей в форме, одни стояли, другие сгрудились, и все сжимали в руках огнестрельное оружие и выглядели так, словно Третья мировая война либо началась, либо вот-вот начнется. На них накричали, и гнев майора не сдержался. Он опустил окно, впустил струю воздуха, крикнул им, чтобы они шли трахать своих матерей, своих теток, своих дочерей, кого бы они ни предпочли. За фургоном с выбитым ветровым стеклом и вытекающей из радиатора водой стояли четверо вооруженных мужчин. За строительным контейнером прятались еще двое, у одного на плече была гранатомет РПГ-7. И еще несколько в тени мусорной тележки, все с автоматами Калашникова. И еще одного было легко узнать.

Разорванный костюм все еще болтался на спине, разорванные брюки болтались на бедрах, а рубашка была в крови. Должно быть, он был невосприимчив к холоду, и на голове у него была грязная повязка. Авторитет из Купчино держал в руках "Витязь-СН", самый современный пистолет-пулемет, выдаваемый военным и полицейским спецподразделениям – начальная скорость 400 метров в секунду, эффективная убойная дальность 200 метров – и орал в открытые ворота складского комплекса, которые были забаррикадированы бортовым прицепом. Майору не нужно было объяснять, что здание за ним будет операционной базой авторитета, который контролировал грузовые перевозки аэропорта Пулково на московском конце периметра аэропорта. Он видел кулачный бой ангелов-хранителей, которые обеспечивали крыши, а теперь видел свору собак, которые платили за то, чтобы крыши были на месте, платили хорошо, и их трахали, трахали жестко и глубоко. Затем раздалась перестрелка.

Отрывочная очередь и два одиночных выстрела в ответ.

Герой? Он бы не объявил себя таковым ... Он был раздражен. Вооруженные группы гангстеров выстроились в ряд на окраинах города, опустевшие улицы, жители прятались в своих домах, детей не пускали в школу, все это раздражало майора – он устал и, возможно, не рассматривал дальнейшие варианты. Больше всего майор испытывал презрение к людям – старшим по званию, – которые скреблись по полу. Полковнику, который обеспечивал крышу над операциями в Купчино, и боссу, который клал деньги в свой карман, было очевидно, что ответственность лежит на банде хулиганов, запертых в их комплексе и за платформой.

Он вышел из джипа, велел сержанту дать задний ход, развернуться, затем оставить двигатель работать на холостом ходу. Усталый, иррациональный, он плохо представлял себе последствия. Его пистолет был в кобуре, клапан застегнут, перчаток на нем не было; ветер обжигал лицо, холод пробирал до ребер. Он не дрожал, не позволял им думать, что боится. Он пошел вперед. На жилете была эмблема ФСБ. Он был прикрыт множеством винтовок, прицелы были направлены на него. Он обладал полномочиями Федеральной службы безопасности Российской Федерации, и он не ожидал, что люди из мафии Пулково выстрелят ему в грудь, а люди из Купчино - в спину. Никто не увидел бы его раньше, если бы не заметил мельком в темном хаосе рухнувшего здания. Он не был известен, не имел с ними никаких связей.

Толпа из Купчино была в пятидесяти метрах позади него, а пулковские орудия - в пятидесяти метрах впереди, и он уже обогнул россыпь стреляных гильз. Мудрый офицер мало доверял качеству бронежилетов, предлагаемых офицерам, не служащим в Специальных операциях; у наиболее подготовленных команд было лучшее снаряжение. Жилет, предложенный майору, занимающемуся диссидентской деятельностью в городе, вряд ли остановит высокоскоростную пулю из автомата Калашникова, даже из пистолета-пулемета, находящегося в распоряжении авторитета. Если бы он показал страх, то мог быть мертв. В лучшем случае страх вызвал бы насмешки. В худшем случае, это принесло бы ему похороны, за которыми последовал бы неискренний крокодил скорбящих, которые бормотали что-то вроде "превышения своего статуса" и "дурак - это просто десерт’. Глубокий вдох. Он не кричал. Обеим сторонам пришлось бы напрячься, чтобы расслышать, что он сказал. Почти разговорный, и улица затихла, ни одна птица не пела – и не раздавалось выстрелов.

‘ Это может быть неправдой ... Опять же, это может быть правдой. У меня звание майора, и генерал Онищенко из Большого Дома поручил мне расследование вчерашнего взрыва в здании, которым пользовалась мафия в Купчино. Очевидное обвинение заключается в том, что конкурирующая группировка – мафия Пулково – считала, что их обманом выманили из выгодного контракта, заключенного с Купчино государственной службой безопасности. В отместку они – из Пулково – пронесли бомбу в здание, где планировалось совещание экспертов по выполнению задач государственной безопасности. В результате взрыва погибли несколько человек и еще больше получили ранения. В отместку Купчино пришло в Пулково с оружием и намерено отомстить. Послушайте, если вы хотите перестрелять друг друга, я не буду возражать. Мне все равно ... Мое личное мнение таково: чем больше вы стреляете, убиваете друг друга, тем я счастливее ... Ночью я видел, как две ваши “крыши” дрались на полу в Большом Доме, одна обвиняла другую в ревности, жадности, организации взрыва. Я мог бы дать вам всем, возможно, целый час на то, чтобы пострелять друг в друга, надеюсь, получить несколько попаданий, после чего служба безопасности будет вынуждена вмешаться. Один из вариантов. Другой вариант заключается в том, что вы убираете это незаконное оружие и возвращаетесь в свои крысиные норы. Могу я, пожалуйста, высказать вам еще одно свое мнение? Не закрепленное в бетоне, но имеющее определенный вес. У меня нет доказательств, что Пулково доставил бомбу в Купчино. Доказательств нет. Честно говоря, тихий голос говорит мне, что я не найду этих доказательств. Когда след слишком очевиден, мой опыт подсказывает искать в другом месте. Я не знаю. Только тихий голос ... Вам следует убрать свое оружие, потому что в данный момент вы отвлекаете меня и отнимаете мое время. Убери их.

Из-за грузовика вышли люди, и краем глаза он увидел, что другие вышли на открытое место и бросили строительный контейнер, и он увидел, что раненый авторит повернулся спиной к своему сопернику, бросил оружие рядом с ногой и ушел. Ему показалось, что он слышал звуки разряжаемого оружия. Майор подошел к своему джипу, забрался внутрь. Его сержант спросил, правда ли то, что он сказал, ‘тихим голосом’ и не найдя доказательств. Верил ли он в это?

‘ Возможно, да, немного. Но я пока не знаю, где еще искать. Возможно, нет. Но это были правильные слова.

- И говорить что-либо там было опасно для тебя.

‘ Возможно, да. Возможно, нет. Он хорошо скрывал напряжение, а его улыбка была медленной и осторожной, и ее было бы трудно прочесть.

Мерк судил о ней по весу. Не из-за наклона ее носа, толщины ее губ, силы ее бедер, которыми она обхватила его за талию, чтобы крепче прижимать к себе, не из-за размера ее талии или груди. Он судил о Кэт по ее весу. Она крепко держалась одной рукой. Второй отбивалась от веток, которые летели им в лица. Земля под его ногами была раскисшей и грязной, но стоячая вода теперь замерзла, и солнечный луч пробивался сквозь верхушки сосен, показывая ему, куда идти, но не давая тепла. Он сделал это, потому что дал свое обещание.

Теперь инстинкт сослужил ему службу. След уходил в сторону прямо перед ним. Он остановился на опушке леса, помог ей сесть, приложил руку к ее губам, почувствовал тепло ее дыхания, и она понимающе кивнула, и он прояснил ситуацию. Он прислушался. Она была хороша, не разговаривала. Что радовало его . . Ни парни, ни девушки в окопах не разговаривали. Говорили только тогда, когда это было необходимо. Он услышал шум ветра и отдаленный шум двигателя, а также мычание скота. Должно быть, какое-то животное подошло к ним сзади, было застигнуто ими врасплох и свернуло в сторону, но они этого не заметили. Он долго стоял и прислушивался, и звук ветра был постоянным, но звук двигателя становился все отчетливее. Они снова оказались среди сосен, и перед ними была полоса берез, затем трасса. На ней были разбросаны камни и следы шин, но она не пользовалась должным образом. До него донесся запах древесного дыма.

Он почувствовал себя оправданным. Некоторые дали бы пять в знак признания их умения найти единственный известный ему перевалочный пункт. Мерк снял перчатку с правой руки и приподнял ее ногу. Он натянул перчатку на столько стопы, сколько она могла прикрыть, не сильно, но хоть что-то. Было достаточно света, чтобы он смог разглядеть ее лицо и понять, что оно имеет нежно-голубой оттенок, как будто в краску было подмешано слишком много воды, а ее носок намок. Она стояла рядом с ним, непокорная, но от холода ее бы покалечило. Звук двигателя приближался. Он оттащил ее назад.

Машина была военной, открытой, выкрашенной в тускло-зеленый цвет, и ехала быстро, разбрасывая каскады воды из выбоин на трассе. Одинокий водитель, мужчина средних лет, грузный и небритый, в форме и бронежилете. Штурмовая винтовка подпрыгивала у него на коленях. Машина пронеслась мимо них и поехала дальше по трассе навстречу ветру, а на водителе не было шлема, и жидкие растрепанные волосы развевались у него за спиной.

Запах, должно быть, исходил от камина. Медленный огонь, разведенный влажными дровами, доносился из здания рядом с сараем, где он спал. Он вспомнил время в сарае, и животных, которые уютно устроились вокруг него, и их запахи, и их одобрительное ворчание, и птиц, которые пищали над ним, и тепло, и сухую солому, и свободу от холода ... Они не пошли бы к реке той ночью. Слишком устал, а его разум был слишком затуманен. На холме 425, практически везде, где бы он ни был, Мерк мог забиться в любой уголок и нормально выспаться. Но ему понадобится пол, а над ним крыша и комфорт из мягкой сухой соломы. Она чувствовала холод сильнее, чем он, и ему было плохо, и она начала дрожать, и он слышал, как слегка стучат ее зубы. Он подсадил ее к себе на спину.

Мерк пошел на запах костра, в уютное место. Он шел минут десять. Тропа выпрямилась. Он увидел сарай и фермерский дом, а также дым, поднимающийся из наклонной железной трубы. Дверь сарая была открыта, и животные находились на открытой площадке перед ним, и для них был разбросан корм, а собака без энтузиазма гонялась за курами. Джип был припаркован между домом и сараем. На водительском сиденье лежал автомат Калашникова с прикрепленным магазином. Ополченец снял бронежилет, сбросил фуражку и рубил поленья. Старик, прислонивший дробовик к стене достаточно близко, чтобы его можно было схватить, бросил ему большие кольца соснового дерева для колки, и топор лениво взмахнул им, но остановился, когда из дома вышла женщина, пожилая, но с хорошей походкой и дымящейся кружкой в руках, и вторая собака последовала за ней, а затем к ней поспешили куры, и овцы, и свиньи, и крупный рогатый скот.

- Что нам делать? - спросил я.

‘ Ждать и наблюдать. Мы больше ничего не можем сделать, потому что нам нужно спать. Наблюдать, ждать и надеяться.

-И я достаточно замерзла, чтобы плакать.

- Придется с этим жить.

Ей нужно было выговориться. — У меня есть мечта, - сказала Кэт,

‘ Как и большинство людей. Помолчи. Пожалуйста.

Он прислонился спиной к основанию ствола дерева. Сосновые ветви окружали их, закрывая вид на фермерский дом и амбар, домашний скот и рубку бревен.

— У меня есть мечта о том, кем я хочу быть и где, и...

"Сейчас не время мечтать, просто стой спокойно".

Его перчатка почти не согревала ее ногу. Стук зубов заглушал ее голос. Она села к нему на колени, и он расстегнул молнию на своей куртке и наполовину засунул ее в нее, а она просунула руки под его свитер и прижалась к футболке, но холод все равно пробирал ее. Она думала, что если заговорит, то прогонит насморк.

- Тебе, за то, что ты делаешь, разве нельзя помечтать?

‘ Если собаки услышат тебя, они придут. Нас найдут, мы не сможем убежать от собак. Нас пристрелят или возьмут в плен.

Он не смотрел ей в глаза.

"Я мечтаю быть личностью достаточно важной, радикальной, уважаемой, чтобы они знали мое имя. Быть кем-то ценным. Женщиной, которую нужно услышать. Это мечта. Однажды, о чем я мечтаю, я пройду со многими тысячами, буду в первых рядах – вместе с великими фигурами, со связанными руками – и выйду на площадь, встану лицом к лицу с Кремлем, зная, что большие машины выехали через запасной выход. Разрушьте это, разнесите на части весь их аппарат. Они побегут – новый царь, и новые силовики вокруг него, и новые аппаратчики, которые являются его слугами. Мне что, нельзя мечтать? А ты разве не мечтаешь?"

"Я выполняю работу, и мне платят не за то, чтобы я мечтал".

Она получала от него легкое тепло, не много и не в достаточной степени. Одна рука блуждала по материалу футболки, огибая его грудную клетку и направляясь к месту над изогнутой тазовой костью, двигаясь там без всякой цели. Было приятно чувствовать его, чувствовать это утешение, и она могла видеть собак, дробовик и винтовку. Измельчение прекратилось, и пожилая пара и мужчина в форме ополчения разговаривали, обхватив ладонями дымящуюся кружку ... Ее указательный палец задержался на шероховатом бугорке на его коже.

Поначалу великого человека Украины, друга царя, защищали армия КГБ, бригада спецназа, подразделение президентской охраны и команда ловцов пуль. Это моя мечта ... Он сбежал. Вертолеты, затем автоколонна, и, наконец, он пересек границу России, он и его женщина, и у него осталось только два телохранителя. Все остальное исчезло, как старая краска на дереве, покрытом влажной гнилью. Это конец царя, и то, о чем я мечтаю ... Есть старый лозунг, возможно, вы его слышали: “Я не согласен с тем, что вы говорите, но буду защищать до смерти ваше право так говорить”. Это свобода, это моя мечта. Ты, как ты можешь жить без мечты? Когда ты пришел, разве у тебя не было мечты сделать что-то, что изменило бы жизнь, имело значение? Неужели ты настолько поверхностен, что не видишь снов?"

‘Я делаю работу, стараюсь делать ее хорошо. Если вы предупредите собак, я провалю свою работу".

Под футболкой ее палец касался линии поврежденной кожи, и на нижнем конце его была небольшая воронка; в нее могла попасть мелкая монета или затупленный кончик карандаша. Быстро, словно для того, чтобы застать его врасплох, она отдернула руку, расстегнула прорезь в его куртке, приподняла свитер повыше, отогнула футболку и наклонила голову. Белая кожа, не загорелая, как у него на лице, предплечьях и верхней части груди. Это было бы место, где пуля вошла в кожу, пробила ее, затем проложила коридор в его теле, и кожа была заправлена в месте входа, но была бы открыта для линии за ней, и это было бы место, где они копали, в отделении неотложной помощи, для обломков и раздробленных кусков, и, возможно, для извлечения того, что осталось от пули, если бы она не вышла через поясницу его спины. Она подумала о том, где у него позвоночник и где легкие, и, прекрасно разбираясь в биологии человеческого тела, могла представить, что велика вероятность того, что пуля, попавшая туда, не задела все жизненно важное.

- А мне можно будет сказать?

-Нет.

Она убрала палец и стянула футболку, затем свитер, затем плотнее закутала их обоих в его куртку.

‘ Ты воин. Я предполагаю, что это боевая рана, которую не лечили в квалифицированном госпитале, где было бы время для косметической операции, чтобы сделать ее красивой. На конвейерной ленте тебя зашивают, а затем вносят следующие носилки. Это была война? У тебя есть умение вести войну, ты боец, а не поэт. Почему они выбрали тебя, послали именно тебя?"

- Выполнять работу, не больше и не меньше.

- И не видеть снов?

"Мечтать было бы препятствием – разве что мечтать о "Мерседесе Бенц" с высокими характеристиками, владеть им, возможно, в версии купе ..."

На его лице промелькнула улыбка. Она поцеловала его в щеку, затем прижалась ниже, и холод показался ей жестоким. Она была благодарна за то, что нашла боевой шрам и узнала о нем что-то большее, чем он мог бы рассказать. Перед ними ополченец с топором разговаривал с восхищенной аудиторией. И животные приближались к ним, за исключением собак, которые несли вахту.

‘ Любой из нас мог погибнуть. Они были животными. Это мог быть я, мог быть любой из нас. Они были безжалостны. Не думали ни о нас, ни о себе. Нет огней. Ускоряемся. У нас плохое освещение, поэтому они появились ниоткуда. Они могли раздавить любого из парней в начале моста, но им было все равно. Они отскакивали от барабанов. Что мы могли сделать? Ничего. Пришлось спасать наши жизни – ну, почти всех нас. Нам не дали никакой информации из штаба, просто сказали оставаться начеку. Кто приближается? Не сказали. Что искать? Не сказали, что ... Мы были очень близки к концу нашей смены. Они появились из ниоткуда, дьяволы ... Бандиты, гангстеры, возможно, из банды контрабандистов. Вы бы этого не знали, потому что живете здесь и защищены изоляцией, но – поверьте мне – в Санкт-Петербурге есть жестокие, презренные люди. Они продают оружие, продают наркотики, они продают защиту, которая является вымогательством. . . преступники. И убегают к границе. Это место воров, вон там. Говорю вам, это я, Петр, ваш друг, причинил им вред. Я был на дальнем конце моста, и намерение мое состояло в том, что если бандиты, гангстеры, преступники прорвутся через баррикаду, то есть последний шанс выстрелить в них. я. Цель было так трудно разглядеть, что я мог просто стрелять и надеяться. Две машины, и я подбил обе, и, должно быть, по крайней мере один пострадал. Граница у моста закрыта, река разлилась, и никто не сможет ее пересечь, а все лодки – рыбацкие – будут прикованы цепями и заперты на висячий замок. Поскольку я стрелял по машинам, я думаю, что они пойдут пешком, если смогут идти. Вы должны быть осторожны, но у вас есть собаки и оружие. Забаррикадируйте двери. Закройте все окна. Они отчаянны и опасны, не проявят к вам милосердия. Но я не думаю, что они найдут такое изолированное место, как это. Я останусь, сколько смогу, но сегодня вечером у нас дополнительная смена. В район переброшены новые силы, которые будут работать в обоих направлениях вдоль дороги. Мы найдем их, я гарантирую это. Мой командир говорит, что я проявил себя исключительно хорошо – возможно, получу медаль. Теперь нужно нарубить еще бревен.

Он взмахнул топором с новообретенной свирепостью, его энергия поддерживалась гневом. Он пожалел, что не справился лучше. Если бы он остановил обе машины или любую из них, и если бы были взяты пленные или выгружены трупы, он был бы героем среди мужчин, проходивших службу в резерве в Кингисеппе, и история была бы лучше рассказана. Он нарубил растущую кучу бревен и еще раз предупредил их, прежде чем вернуться на дежурство.

Вернувшись в свой кабинет в Большом доме, майор наконец изучил отчет о наблюдении. Он скинул туфли, его ноги были положены на стол, и он мог позволить себе кратковременную роскошь закрыть глаза, несколько минут чутко поспать и получить возможность – такую неуловимую – подумать. У него зазвонил телефон.

‘ Это Даник? Это он, да?

- Я Даник.

-Леонид, из судебной экспертизы ...

‘ Я не знал, что вас назначили. Какие новости, пожалуйста? Я бьюсь над дилеммой.

‘ Я слышал, тебя поддерживал генерал. Я думаю, Онишенко мог бы быть хорошим другом, черт с ним. Хакеры, вот кем они были, используют имена, а не фамилии. Вы просили идентифицировать того, кого звали Никки – да, Никки, я прав?"

Они были из Минска, из Белоруссии, и оба были завербованы ФСБ в одном и том же году, но их пути редко пересекались, и он избегал общественной жизни. Майор сглотнул, пытаясь справиться с усталостью. Перед ним лежал отчет наблюдения. Он вспомнил девушку – неэффективную, не представляющую особой угрозы, стремящуюся понравиться и создавшую фантастический мир, но непокорную, и ее нелегко сломить. Она встречалась с четырьмя мужчинами, забрала своего брата, и было неясно, была ли передана посылка или это было плодом воображения сержанта. Это было на расстоянии, с противоположной стороны от двух машин, и Никки несла сумку с ноутбуком. Запутанно, сложно. Легко оценить последствия, если бы это была бандитская разборка, а все остальное означало увязнуть в зыбучих песках.

- Да, по поводу Никки.

- Мой вопрос, Даник, какую часть ты хочешь?

- Я не понимаю.

‘ Моя маленькая шутка. Там такой беспорядок. Он разбит на множество частей. Некоторые на полу, некоторые на стене позади него, некоторые вмурованы в деревянный стол ... Некоторые находятся снаружи здания, что возможно, потому что части потолка и крыши были отсоединены, и он улетел вместе с ними. Ну, по крайней мере, частички его. Вы знаете тех чеченских женщин, которые любили попадать в Рай, где их ждал милый мальчик или мертвый любовник, путешествовали с жилетом и какой-нибудь взрывчаткой? Они распространились так далеко, что возникли серьезные опасения по поводу заражения – это мог быть ВИЧ, лихорадка денге, гепатит B. Это тот же сценарий. Я говорю, что бомба была совсем рядом с вашим мальчиком, вашим Никки, когда взорвалась, причем со стола, и, возможно, находилась под его вытянутыми руками. Он был внутри портативного компьютера. Сколько мне еще идти?"

- Иди до конца, Леонид.

Тогда я предлагаю два сценария. Возможно, ваш Никки пронес устройство в конференц-зал в своем ноутбуке, или другой человек смог вмешаться в сумку и вставить в нее другой ноутбук, зная, что он взорвется во время проведения собрания. Ты здесь, Даник, ты слушаешь?"

- Слушаю, обдумываю.

‘ Эти болезни, была ли у него какая–нибудь из них, добавь сифилис, – все они опасны для моего народа и для выживших, и его фрагментов больше, чем мозаики. Это означает значительное количество боеприпасов, а не фейерверк.

‘ Отвали, Леонид. . . Он пронес бомбу на собрание, ты это хочешь сказать? Взорвал себя, забрав их с собой? Это ваш вывод?"

‘Был на высоте. Меня там нет, что еще я могу сказать, я выдвигаю разумную гипотезу и рисую портрет. Могу я сказать еще кое-что?

‘ Продолжайте, пожалуйста. ’ Солнечный день, холод снаружи сдерживался прочными окнами с двойным или тройным остеклением, а бойлеры здания поддерживали в его комнате приемлемую температуру, и он уже собирался задремать. Больше нет.

- Встреча хакеров, и autorite следит за ними, и люди из вашей организации там, чтобы обеспечить выполнение повестки дня, и молодые люди – я слышал – все имели отличную репутацию в выбранных ими областях и были защищены. Кто мог желать им зла? Приятного дня, Даник.

Майор нажал кнопку на своем телефоне. Повесил трубку и почувствовал себя начинающим пловцом в глубоком бассейне или широкой реке, не на своей глубине.

- Добрый день, Артур.

-И тебе хорошего, Рой.

Они встретились в своем маленьком укрепленном арсенале, достали оружие, боеприпасы и гранаты, аэрозоли, наручники и удлиняющиеся дубинки, натянули свои тяжелые жилеты и вместе направились к воротам, чтобы возобновить дежурство. Неплохой день в Лондоне, свежий, но мороз давно прошел. Ничего необычного ... Какой-то идиот уронил сэндвич посреди дороги, между ними и вокзалом Воксхолл, и чайки кружили между машинами.

На мгновение стало интересно, потом Рой сказал: "Десси никуда не выходила, не водила Большого Босса в его клуб, умыться и привести себя в порядок".

‘Значит, дело не улажено. И всегда имеет большое значение, когда Бут в отъезде".

Мимо проехал велосипедист, вспотевший в лайкре, и очистил свою карточку, и все это было совершенно заурядно, за исключением Роя и Артура, которым понравилась маленькая головоломка-шарада, личная, а не общая. Парень из отдела бухгалтерского учета и бюджетного анализа, который ни хрена не смыслит в бизнесе VBX, но всегда дружелюбен и приветлив.

-Я бы сказал, что все еще впереди, и нервам наверху придется повозиться.

Горничная, в отличие от нее, недооценила количество молока в холодильнике. Кроме посещений туалета и утреннего душа, она никуда не отлучалась из приемной. Именно в это время дня, когда начало смеркаться, на реку опустилась серая мгла и движение на дорогах усилилось, она заварила приличный чайник чая. В недрах здания имелось молоко, но обычно она находила его в чайной, в конце коридора. Она ничего не слышала. Ни звонка от Бутса, ни весточки от Даффа. Она все равно приготовила бы чай, даже если бы его пила только она сама. В чайной точке были, благодаря любезности руководства, маленькие пакетики молока, далеко не свежего, но пригодного для питья. Она с тоской посмотрела на свой телефон, на экраны, затем поспешила наружу, заперла дверь и побежала в дальний конец коридора, где стояли электрический чайник, пакетики с кофе и молоко, и увидела их: Большого Босса и Плимсолла, погруженных в беседу ... или заговор. Она была потрясена. Горничная провела утро, разбираясь с офисными расходами, приводя в порядок "Бутс" и сортируя график отпусков на первую половину следующего года. Также внимание привлекло вознаграждение компании по переработке отходов в Харлесдене и платеж, который должен был поступить в бакингемширский банк за услуги Гидеона Фрэнсиса Хокинса. Ничтожно мало для того, где он был и что от него требовали, и за что Дафф выставил счет, умноженный на три, и ... Она подумала, что Плимсолл - змея, и его рот у самого уха Директора. Она пошла за молоком. Ее не заметили. Она посмотрела в лицо Большому Боссу, но он, казалось, не видел ее, и в лицо Плимсоллу, но он отвел взгляд. Она вернулась к своей двери, отперла ее. Она сидела и ждала, когда засвистит чайник, и отмерила нужный вес "Эрл Грея", и хорошо чувствовала слезы, и чуяла предательство, и стук в дверь был легким. Она промокнула глаз, признавая это. Он был в дверях.

Большой Босс тихо сказал: ‘Я осознаю масштаб противодействия, но продолжаю защищаться. Я не сомневаюсь в своем первом приезде в Копенгаген, но ветер перемен дует мне в лицо, причем довольно сильно. Важен фактор отрицания, и может ли он продержаться долго . . . Если Бут выиграет, мы это переживем. Будем беспокоиться, если он проиграет. Дорогая леди, будьте постоянны".

Она не совсем уложила его в постель, но была чертовски близка к этому.

Дафф почувствовал его усталость и приближающийся возраст.

Он изо всех сил пытался пролезть в окно и чуть не свалился с сушилки, и она проводила его до кровати, и увидела, что его глаза закрылись, и он пробормотал что-то о ‘хорошей бдительности’, и укрыла его пледом, и нашла себе выпить. И могла размышлять с кружкой в руке, в которой плескался скотч, о том, что, будь она в Лондоне, она, возможно, обдумывала бы ужин, какое приглашение принять, подобно ирландскому священнику, сверяющему сегодняшние похороны с родословной гостеприимства после них. И мог бы подумать, что Бутс, не будь его здесь, сел бы в тот полуденный "Евростар", добрался бы до фермы на своем старом велосипеде, проделал бы часть своей ритуальной экскурсии, встретил бы долгий вечер и рано лег спать со своими путеводителями, картами и историей, которую знал наизусть. Теперь он мог бы вообразить, что слышит стук падающего дождя, как это было в ту ночь перед боем. В воображении Бутса там были бы потемневшие небеса, безжалостный шторм, промочивший насквозь солдат обеих сторон: тысячи и тысячи бедняг, почти в карманах друг у друга, неспособных готовить, практически без крова, их шерстяная форма впитывала влагу, и что было для них драгоценным, так это порох, который они должны были использовать на следующий день, и он должен был оставаться у них на коже. Четверть миллиона страдающих людей. Довольно часто он рассказывал Даффу, что это было ... Навязчивой идеей? Человек, который с таким же успехом мог бы стоять в конце платформы на станции Дидкот и записывать номера проходящих поездов, наркоман. Она предположила, что это принесло ему некоторую безмятежность, и она не слышала, чтобы он проклинал или критиковал, и она думала, что в его жизни есть покой ... и он будет нуждаться в нем. И еще подумал, что Бут, изучая герцога, узнал о требовании приверженности, и к черту затраты: стоит делать, стоит поступать правильно ... Довольно тяжелое бремя.

Она даст ему пару часов, не больше. Дафф не рассматривала себя в качестве помощницы в доме престарелых ... Она наслаждалась бы им, не ожидала снова встретить такого, как он. Это было бы жестоко на тех полях, когда по ним хлестал дождь, и было бы жестоко, или даже еще более жестоко, для мальчиков, убегавших от удара – и если бы стреляли по блокпосту на дороге, то, скорее всего, они были бы пешком и, вероятно, разделились. ‘ Суровый старый мир, Мерк, ’ пробормотала она, ‘ но именно поэтому ты взял наш шиллинг. Проблема в том, Мерк, что тебе придется хорошенько поискать, чтобы найти кого-нибудь, готового поблагодарить тебя, если ты выберешься.

День прошел, как и ополченец.

Куча бревен была прислонена к стене сарая. Топор был занесен внутрь. Ополченец снова надел бронежилет, снова, казалось, отчитал пожилую пару, а затем проверил свою винтовку. Забрался обратно в свой джип, помахал рукой и покатил по дороге. Выхлопные газы летели в сгущающихся сумерках и висели, и, казалось, их коснулись первые заморозки. Пара смотрела ему вслед, старик прижимал к груди свой дробовик, когда джип исчез, а затем постояла, поджидая ее. Она что-то принесла в сарай, и Мерк предположил, что это зерно для кур или что-то еще, что будут есть свиньи, а крупный рогатый скот и овец загнали собаки. Когда она вышла, то закрыла дверь на висячий замок, и он внимательно наблюдал за ней. Она вернулась на ферму, и глаза старика, казалось, всматривались в деревья, куда не проникал свет. Собаки держались поближе к нему.

Мерк ждал. Из трубы повалило еще больше дыма.

Она была податливой в его объятиях, и в полумраке ему было трудно разглядеть цвет ее лица, но оно показалось ему более серым. Он пытался согреть ее, но безуспешно. Он не знал, то ли она задремала, то ли впала в беспамятство. Холод пробрал его, а у него была лучшая одежда. Мерк не мог пошевелиться, потому что одна собака со шрамами на морде и приплюснутыми ушами осталась снаружи, опустив голову между передними лапами и наблюдая за открытой местностью. Он гадал, придет ли крыса или кролик, чтобы погнаться за ним. Простые вещи . . .

Брэду и Робу нравилось распространяться о ‘мелких факторах’, если их темой были Побеги и Уклонения. ‘E & E’, по их мнению, было связано не с обучением, а со здравым смыслом и удачей: по их словам, удача сыграла решающую роль. Хуже всего, когда удачи не хватало, были собаки. Крупный рогатый скот доставлял неудобства, а овцы всегда толпились слишком близко, но собаки были настоящим кошмаром. Ни один парень из E & E не мог побороть врожденную враждебность собаки к незнакомцу на ее территории. Он мог потерять ее из-за одной собаки, и Роб с Брэдом кивнули бы в знак согласия; он мог потерять себя ... Если бы она кашлянула или чихнула, наступило бы время группового траха, как они бы это назвали. Одна собака, у которой был жалкий взгляд на мир, которую однажды пнул незнакомец, и она встала поперек пути, по которому ему нужно было идти, неся ее на руках. Большие планы строили большие люди, достаточно важные люди, чтобы вызвать представительский самолет и вывезти его из зоны боевых действий, но он зависел от настроения собаки, и ... Дверь открылась. Его окликнули, он вошел внутрь.

Он подумал еще немного. Возможно, на его пути стояла не просто собака. Это могла быть пожилая пара, которая прожила в лесу, в изоляции, большую часть или всю свою жизнь, и у которой было ружье, которая ничего ему не была должна и могла помешать ему. Ей было столько же лет, сколько его бабушке. Они могли бы встать между ним и тем местом, где ему нужно было быть. В этом огромном здании на южной стороне Темзы, уродливом как грех, была бы бригада мужчин и женщин, которые читали бы лекции о проникновении и эксфильтрации, атрибуции и нанесении ответного удара, делали бы все те умные вещи с проблемой, которые делали умные люди, и они бы отступили, если бы он поднял руку. ‘Пожалуйста, сэр или мэм, что мне делать, если на моем пути встает мужчина, которому примерно восемьдесят лет, и его жена того же возраста? Я причиняю им боль? Уберите их? В рамках правил ведения боевых действий? Нелегко было бы посидеть с бойцом вне окопов Передовой оперативной базы. Удерживал ли водитель автоколонны на выезде из Кабула педаль газа, когда ребенок выбежал забрать свой футбольный мяч? Сбавил обороты, когда женщина с клюшкой переходила Ирландскую трассу? Никто ему не скажет и не оценит, что он спрашивает. Он должен отвести ее в сарай. Больше никаких разговоров о ее снах, Сайлент. Ему нужно было убраться с холода, нужно было отдохнуть, выспаться.

Он бросился к двери сарая. Затащил ее в пожарный лифт, одной рукой прижимая к себе, другой зажимая ей рот. Если бы она закричала, Мерку, возможно, пришлось бы убить собаку, или пожилую пару, или смириться с неудачей и последствиями. Он отключил висячий замок так же легко, как и в первый раз, вернул его на место и закрыл дверь. Он стоял внутри в темноте, животные толпились рядом, встревоженные и осторожные, но он тихо заговорил с ними.

Глава 15

Маленькая собачка была заметной в раннем детстве Мерка, но после смерти его отца ее отдали, а в доме его бабушки не было животных, и они не занимались животными в армии, у пионеров. Он не общался с домашним скотом ни в Багдаде, ни в Кабуле, ни в Эрбиле и не смотрел через ворота на крупный рогатый скот или овец возле Стоук-Погз. Он внес девушку внутрь, и ноги у него подкашивались. Теплые носы ткнулись в него, плечи прижались к нему, и животные, казалось, вот-вот сбросят ее с себя. Мерк уложил ее.

У него был фонарик с лучом шириной в карандаш, он был осторожен и прикрыл его ладонью. Он поискал место, где солома была более чем наполовину чистой, соорудил что-то вроде постели, сухой и мягкой, уложил ее на нее ... Мерк дал обещание. Ей нужны были еда, сон и тепло. Его перчатка сползла с ее ноги, носок был заляпан грязью, а пальцы ног замерзли. Когда он коротко посветил фонариком себе в лицо, то увидел, что ее губы сжались и потемнели ... Мерк видел случаи самоубийства тех, кто носил жилеты с подсумками и взрывчатку, подсоединенную проводами к выключателю, который держал на ладони. У всех них было отрешенное выражение лица, как будто образ мыслей уже убил их; это можно было узнать по пустым глазам, в которых не было эмоций. Мальчик, Никки, оценил бы обещание, данное ему Мерком. Все мужчины, бок о бок с которыми сражался Мерк, получили обещания, что их тела будут найдены, если они погибнут на том, что школьный учитель назвал "чужим полем’, когда скучающему, беспокойному классу читали стихи. Навестят жен, возлюбленных, расскажут всю чушь о смерти "героя", мужестве и самопожертвовании, расскажут с невозмутимым лицом в каком-нибудь гребаном жилом комплексе – и, скорее всего, новый парень уже с ногами под столом. Никки выполнил свое обещание и принес бы на встречу свою сумку с корпусом для ноутбука, а также знал историю Волчьего логова. Сумка была бы поднята с пола, не прислонена к ножке стола, вероятно, на столе перед ним, и обещанием, поддерживающим его после того, как он активировал ее, было бы выживание его сестры, ее освобождение и, возможно, образ карьеры пианиста – такая розовая чушь. Он бы оглядел сидящих за столом. Снайперы всегда утверждали, что могут попасть жертве в глаза, когда те выстраиваются в перекрестие прицела, наблюдать, как парень играет с детьми, идет со своей газетой в уборную подразделения, шутит со своими приятелями, а затем убивает его . . . Маловероятно, что Никки ударил бы бисером по лицам сидящих за столом или показал ненависть, которую он, должно быть, испытывал к ним. Было бы тяжело отсчитывать последние минуты. Напряжение было острым, как лезвие бритвы, и если бы он показал это, тогда могла бы быть эвакуация или что-то в этом роде ... Никки получил только обещание Мерка, что его сестру заберут ... Это был качественный взрыв. Хороший результат для Boot and Daff ... Никки не заглядывала Мерку через плечо, не следила, выполнено ли обещание ... Ее нужно было вывести. Вдобавок к обещанию, она была фактором в подпункте "отрицание" сделки ... И мальчики были фактором, но Мерк не мог с ними справиться. Он умыл руки, не гордясь этим, и с самого начала заявил, что у них достаточно навыков, чтобы пройти через это ... И не уверен, что он сможет переправить ее через реку или перебраться сам, если она будет обременять его.

Она выглядела беспомощной. Как беспризорница на углу улицы, вдали от дома и от всего знакомого. Ее глаза были открыты. Мерк взял ее за руки, потер их, и животные, казалось, вот-вот наступят на нее, растопчут постель, которую он застелил, а цыплята были на стропилах наверху. Мерк не знал, кто из них это сделал, он стукнулся обо что-то металлическое. Это могла быть корова, а могла быть и одна из свиней.

Он почувствовал запах жареного мяса. Крышка упала на кружку. Он был очень спокоен, как будто за ним наблюдали. Он поднял маленький контейнер, медленными движениями, без резких движений, и положил его ей на талию, где у нее было толстое пальто, и попросил ее придержать его, и кружку, и снял крышку, затем нашел пластиковый пакет, тоже поднял его, и внутри оказались толстые ломти хлеба, и это тоже оказалось у нее на коленях, и он нашел одежду. Они висели на проволочном каркасе. Он оставил их спрятанными под соломой, и они были промокшими, грязными. Брюки выстираны и отглажены, рубашка тщательно выглажена, а его брюки и жилет висели на вешалке, вбитой в балку, служившую убежищем цыплятам. Он думал, что применил хорошую тактику, и увидел пожилую пару, собак и дробовик, и увидел, как ополченец рубит для них дрова ... и раскрыл их обман.

Он опустился на колени рядом с ней. Мерк налил жидкость в кружку, затем пальцами взял мясо и кусочки картофеля, и они тоже отправились в ее кружку. Он накормил ее.

Накормил ее, потом поел сам. Почувствовав, как его тело благодарно за тепло пищи, с жадностью прожевал мясо и раздавил картофелину во рту. Брэд сказал бы: ‘Мальчик мой, радуйся, что ты твердо встал на ноги’. Роб бы съязвил: ‘Потому что за тобой присматривали ангелы, и тебе понадобится еда, подкрепление, Мерк, из-за того, что тебя ждет’. Она ела и пила. Если она шевелилась на соломе, животные подходили ближе, и он слышал тихий звон ее смеха. Правильный ответ. Это было необычно и непредсказуемо, что он бежал – с пассажиром – и его кормили люди, которых он никогда не встречал и о которых ничего не знал. Замечательная еда, прямо смешно ... Он подумал о мальчиках, удивился, как они справились: ничем не могли им помочь ... Она допила кружку, он вытер пальцы о стенки контейнера, чтобы убрать остатки, попросил ее слизать их, а сам поставил кружку в контейнер и закрыл крышку.

Она спала.

Он снял одежду, которая была на нем, и переоделся в то, что ему оставили. Он не мог объяснить проявленную к нему доброту и почему – как он предполагал – ополченец был обманут. Ветер проникал в здание и свистел в дырах, а мороз был сильным. Еда, возможно, и спасла бы их, но холод мог прийти снова. Он лег рядом с ней, и – больше для смеха, но он этого не сделал – свинья хрюкнула, ткнулась в него мордой, затем улеглась у его ног, и она лизнула его в лицо ... Ему нужно было поспать из-за того, что было впереди, и из-за данного обещания.

- Я просто подумал , что тебе будет интересно узнать ...

-Чтознаешь?

Бут услышал тяжелые шаги по замерзшей земле, затем резкий стук. Дафф закрыл дверь своей спальни и вышел в переднюю часть здания.

-О том, что происходило дальше по дороге.

- Если ты думаешь, что мне это будет интересно.

Он слышал голоса. И Дафф рассмеялся, всегда казался легкомысленным, как и предполагалось.

‘ В Кингисеппе была стрельба. Кингисепп находится в двадцати километрах от моста. Вчера поздно вечером ... Я подумал, что тебе будет полезно знать.

- Меня не касается стрельба на дороге внутри России?

Бут слез с кровати. Сон спас ему жизнь, на пару часов он был мертв для всего мира. Он почувствовал, как к горлу подступает кашель, и попытался подавить его, но безуспешно. Это был сдавленный звук ... Поскольку он мог слышать мужчину у двери, предположительно из группы наблюдения, так что этот человек услышал бы его бормотание. Довольно часто погоня за секретностью казалась бессмысленной.

‘Две машины прибыли с трассы в Санкт-Петербург, а блокпост в Кингисеппе был укреплен после взрыва в районе Купчино. Машины выключили фары и быстро пошли зигзагом, чтобы объехать бочки с маслом, установленные там для замедления движения транспортных средств. Достигли внезапности и были почти свободны ... почти.

-Только почти?

Он счел ее попытку изобразить безразличие смелой. Он спал, но в момент пробуждения ему показалось, что он сидит на своем складном табурете в тени дерева или под прикрытием зонтика и смотрит вниз по склону, но почти ничего не видит из-за густого дыма и почти ничего не слышит из-за артиллерийского огня, и потребовалось с полдюжины секунд моргания, прежде чем он вспомнил. Застряв в этой грязной комнатушке с отвратительными обоями и выцветшими рисунками замка, он встал с кровати, разгладил рубашку, застегнул верхнюю пуговицу, завязал галстук, застегнул жилет. Он прислушался.

‘Были почти ясны, но . . ‘

- Я должен возражать против них, которые были почти чисты?

‘ У нас есть хорошие возможности для мониторинга их радиосистем. Старая и испытанная тактика на блокпосту - иметь один пистолет в качестве прикрытия.

- В моей школе этому не учат.

- На остановке были повреждения шин и кузова, а также, возможно, пострадал персонал.

- Вряд ли это моя забота.

Попытки, по мнению Бута, не приравнивались к драматическому безразличию. То, что человек взломал обложку, казалось ему, делало игру теперь просто глупой. Он подошел к двери, открыл ее, но отступил назад и оказался в тени.

- Спасибо тебе, друг.

‘ А вам, сэр, следует остерегаться подхватить пневмонию от речного воздуха, а также хорошенько выспаться и поесть. Кроме того, сэр, вам нет необходимости вести себя как цирковой артист и залезать в кухонное окно и вылезать из него. Это недостойно . . . Две машины были найдены по дороге из Кингисеппа, и обе сгорели, а номера были сняты. Это в радиосетях ополчения. Они не будут прочесывать лес до утра, потому что опасаются, что боевики все еще живы и находятся в отчаянии. Осмеливаемся предположить, что очень скоро добраться до убежища на нашей границе станет труднее. Мы также обеспокоены тем, что возможность добраться до нашей территории, возможно, была упущена, что беглецы будут задержаны на своей стороне реки. Вы лучше нас знаете, сэр, что риски, которые последуют за тем, что они расценят как серьезную провокацию, значительны. Однако еще есть некоторое время...

Теперь Бут предположил, что КАПО следило за ним с момента прибытия в Таллинн и пока он проводил время в столице, и, без сомнения, за ним следили до поезда и обратно. За каждым его рискованным вылезанием из кухонного окна, вероятно, наблюдали, а долгие часы, проведенные над мостом, были непреодолимы для любого из старых фронтовиков Холодной войны. Закончив вступительную часть на кладбище, и на месте проведения бала у герцогини, и в Линьи, и в Катр-Бра, он с волнением смотрел на то, как ставит свой табурет слева от того места, где Веллингтон провел большую часть дня, и в любое время года смотрел на поля и далекую возвышенность, где строились пушки Императора, и видел небольшую торцевую стену коттеджа, где корсиканец плохо спал, страдая от боли в животе. День ускользал, чудесный и счастливый сон ... И, казалось, в промежутках между выстрелами канонады он слышал крики ‘Стоять твердо’ и ‘Не сдаваться’, и видел сэра Томаса Пиктона, который шел вперед и пал, и продвижение Тяжелой бригады ... Захватывало дух, и всегда его охватывало возбуждение и ощущение опасности для нервов, после чего он просыпался.

- Который час? - спросил Бут. Что такое "время"?

- У них плохая координация. Командные пункты защищены теми, кто за них отвечает. Они не разговаривают друг с другом ... Я объясняю. После взрыва в Санкт-Петербурге возникло замешательство, которое описали как проблему с газом, затем предположили о мафии. Дорожные заграждения на месте, но никаких указаний на то, что следует искать солдатам. Пока мы не слышим, что между точками проведены линии, что Кингисепп связан. Они такие, какие есть: ревниво относятся к власти, с подозрением относятся к дележу, чтобы помешать сопернику получить преимущество . . . Это дает время. Немного времени. Нельзя терять время... Но, конечно, все это ‘вряд ли меня касается’. А вам, сэр, спокойной ночи.

Она закрыла дверь. Бут подошел к своей кровати, разгладил ее, привел в порядок простыни и одеяла, застелил больничные уголки, взбил подушки и позвал ее.

‘ Дафф, какой у нас график? Когда он попытается пересечь эту чертову реку?

‘Должен поспать. Должен отдохнуть, не может взять это на себя, и одному Богу известно, какой багаж он везет с собой . ... Боюсь, Бут, что там, напротив, будет человек, который может подумать, оценить, а затем действовать ... Он может ошибиться.

‘ Ты редко ошибаешься. "Человек, который умеет думать” - очень редко.

Его экран был забит подробностями взрыва.

У майора нет ни малейшего шанса вернуться домой и поспать в своей собственной постели. Поздно вечером, спустя более двадцати четырех часов после взрыва, он узнал, что к утру будет работать новая оперативная группа с новой командой. Молодая женщина в офисе поддерживала его в вертикальном положении за столом, кормила крепким кофе и бутербродами из черствого хлеба из столовой. Он был человеком упрямой решимости: собака, отказывающаяся отдать кость ... Теперь на его экране был план комнаты, где проходила встреча, расположение каждого хакера за столом, расположение главаря банды, офицеров ФСБ. Самой последней информацией, поступившей к нему, был анализ использованного взрывчатого вещества, российского и с завода Самара-Сефиев на Нижней Волге. У него были камеры наблюдения за зданием и за тем, кто приходил и кто уходил, и фотографии столкновений в последовавшем хаосе. Кофе поддержал его . . Передаст ли он это просто так, файл, который он создал? Он продолжал работать, изо всех сил стараясь оставаться сосредоточенным.

Курьер принес его из операционного зала на цокольном этаже. Единственный лист бумаги. Написанные от руки каракули приносили извинения за задержку с распространением. Он взглянул на него, затем бросил в кучу всего остального, что было собрано и классифицировано как ‘имеющее отношение / неподтвержденное отношение’. Еще одно моргание, еще один глоток кофе, еще один сдавленный кашель. Он достал листок, прочитал его во второй раз ... Бывший офицер государственной безопасности, уволенный, а теперь переживающий трудные времена и убирающий паромный терминал в Таллиннском порту за ближайшей границей, узнал сотрудника разведки, британца и пожилого человека, сошедшего с ночного парома из Стокгольма. Его вина, но майор попросил все возможный интерес – ‘все’. Об этом было тщательно доложено, и офицер в Москве вернулся в посольство в Таллине по телефону Пикка, и был дан дальнейший ответ ... Как британца узнали спустя столько лет? Потому что два человека, некогда равные, обсуждали на приеме область военной истории и важность отдельных полей сражений: Бородино по дороге в Москву, 1812 год и ослабление французского наступления на восток, или Ватерлоо, которое произошло тридцать три месяца спустя, довольно оживленная дискуссия. Именно таким запомнился этот человек: он проделал нелепый путь в Эстонию, сошел на берег без официального приветствия.

Ночь тянулась. Утром мужчины и женщины со свежими лицами рылись в его файлах, передавали их, забывая поблагодарить его, и он оказывался брошенным на произвол судьбы. Он вернулся к наблюдению на автостоянке, как будто это было ключом к разгадке, к встрече и мужчинам, личность которых все еще не установлена.

Они думали, что он все еще жив, но он не оказал им никакой помощи.

Тоомас все еще был зажат между ними. Мартин перекинул одну его руку через плечо, а Кристьян - другую. Теперь, когда шум дороги стих, а последние отблески света исчезли несколько часов назад, у них почти не было ориентиров. Они не ели, не пили, не отдыхали. Человек, который украшал дома в многоэтажках за пределами города Хаапсалу, годами ничего не делал для улучшения своей физической формы. Человек, который расставлял стеллажи в супермаркете, постоянно курил и никогда не ходил пешком, если умел ездить верхом. Тоомас, которого они несли, шаркая ногами по лесной подстилке, был крупным мужчиной и вполне соответствовал своему облику рыцаря в тевтонских доспехах. Они шли медленно, спотыкаясь, и ветки хлестали их по лицам. Не уверенные, жив ли он еще, они не говорили о том, несут ли они мертвый груз.

Они оба слышали бы старые истории о том, как больных объявляли умершими, как их хоронили заживо ... Они несли его и почти ни о чем не говорили, берегли дыхание и не растрачивали силы. Их деды не бросили бы никого из своих. Они были тремя мужчинами, попавшими в ловушку среднего возраста, потерявшими надежду, и – кто бы это признал – когда девушка пришла с предложением денег, невероятный шанс был упущен. Они медленно двинулись прямо на юг и обогнули восточную сторону разбросанного города Ивангород, а цель состояла в том, чтобы добраться до реки вверх по течению от города, взять лодку рыболова, быстро пересечь ее по ширине и достичь дальнего берега Нарвы. Мартин не спросил Кристьяна, плавал ли он когда-нибудь на лодке по этому участку воды и знает ли он, как он охраняется, а Кристьян не спросил Мартина, умеет ли он заводить подвесной мотор или пользоваться веслами. Ирландец был забыт, и девушка, и миссия, и деньги, но они попытаются вернуть своего друга домой.

Петр сказал: ‘Вы должны быть осторожны, особенно бдительны. Я на службе, я не могу отказаться. Я был бы здесь, если бы мог. Они опасные люди. Завтра на них начнется большая охота с вертолетом. Сегодня ночью ты должен быть осторожен и держать оружие при себе, Игорь. Ты не открывай дверь, Марика, и оставь собак при себе. Я вернусь утром, когда закончу дежурство.

Марика сочла это государственной изменой. Она заверила Петра, что собаки днем свободно бродили по земле рядом с домом и сараем. Его родители, оба они, и ее отец, были убиты как предатели семь десятилетий назад по обвинению в укрывательстве дезертиров из Красной Армии. Она знала о чиновниках-пронырах, которые пришли на их ферму, чтобы провести коллективизацию, и их обвинили бы – если бы нашли – в предательстве Родины. Она сказала своему мужчине, что они могут сделать, не спросив его мнения. Петр разразился визгливым смехом, потому что пара поехала в Ивангород, и Игорь купил новые брюки, а она, увидев их, отмахнулась от них как от "неподходящих, слишком тесных для работы" и снова отправила его домой переодеться и сказала, что порежет их на тряпки для чистки ... и Петр сказал: "В этом доме Игорь носит брюки, но ты скажи ему, какие брюки он должен надеть’. Через их фермы прошли советские войска, затем вермахт, затем снова Советы, и бюрократы пришли с полицией, чтобы выполнять приказы, и были контрабандисты, которые прокладывали тропы в лесах и доставляли на берег реки водку, сигареты, кокаин, таблетки и жидкий героин. Она приняла решение, и ее не волновало, что это может быть расценено как акт государственной измены. Она не видела его, но держала в руках его одежду и поняла, что она была изготовлена за пределами ее страны, и он тайно переправился через реку ... Для этой пожилой леди на закате ее жизни он был чем-то вроде "героя". Она бы сильно пнула Игоря, если бы он начал рассказывать об одежде, которую она принесла на ферму, и о времени, которое она потратила на стирку и глажку, пнула бы его так, что он не смог бы ходить, если бы сболтнул что-нибудь о еде, которую она оставила в сарае. Ударил бы его по лицу так сильно, что выбился бы стеклянный глаз.

В доме было тихо, собаки спали, она вымыла посуду, а он храпел у камина, где тлели тлеющие угли. Вокруг них, в старых рамках и витринах, стояли фотографии и останки из прошлого. Фотографии их дома, чучела рыб, которых он выловил из реки, оленьи рога, которые он подстрелил, и насаженная на коня голова кабана. Все было в прошлом, а будущее было минимальным, и сырость и годы тяжелой работы на улице усугубили его артрит, а кашель в ее груди причинял ей еще большую боль. Она ничего не боялась, но хотела воспитать героя.

Петр сказал: ‘Я даю им мало шансов. Я надеюсь, что скоро они будут мертвы. Они бы убили меня. Я даю им мало шансов из-за реки. Они окажутся прижатыми к нему или утонут в нем. Они будут в отчаянии. Ни в коем случае не открывайте дверь и держите собак поблизости.

Она не слышала ничего, кроме шипения огня, свиста ветра под крышей, крика совы и скрипа балок деревянного здания.

- Во имя всего Святого, где находится Кингисепп?

Стук тонких пальцев лейтенанта по клавиатуре. - Майор, это в двадцати километрах к востоку от Ивангорода, на главном пути отсюда к границе, реке Нарве.

- А Кингисепп на каком расстоянии отсюда?

Снова грохот, пауза, затем: "Господин майор, это сто тридцать километров. Прямо по маршруту Е-Двадцать".

Он выругался, закрыл глаза, открыл их, попытался сосредоточиться. Он сказал это тихо, без лая, и, казалось, смирился с тем, на ком лежала вина.

-Что в Кингисеппе? - спросил я.

‘Вам не нужна промышленность, численность населения. Для вас, майор, важны река, главное шоссе и дорожное заграждение, установленное на мосту, как вы и приказали, на всех маршрутах из Санкт-Петербурга.

-И давно у нас это происходит?

Молодая женщина отвела взгляд в сильном смущении. Сержант ответит за нее. ‘ Он был у нас пять часов, майор. Это было показано вам, вы признали это, это было положено вам на стол. Предполагалось, что вы прочитали это, отбросили как не важное.’

Он кивнул, больше нечего было сказать ... Они достигли середины долгой ночи, и сообщение из Кингисеппа, переданное из казарм в этом городе и переданное ему ополченцами в его собственном городе, находилось у него с самого начала сумерек, с задержкой более чем на сутки. То же самое сообщение, вероятно, прошло по экранам и столам в Санкт-Петербурге, прежде чем было перенаправлено в ФСБ и на какой-нибудь аванпост внутри Большого Дома, затем с мучительной черепашьей скоростью оно кочевало из кабинета в кабинет, задерживаясь перерывами на завтрак, обед и ужин. В здании было бы известно, общеизвестно, что два полковника подрались и один обвинил другого в убийстве ... Слишком много для многих, чтобы думать об этом. Вопрос о стрельбе на главной дороге, которая могла бы быть маршрутом мафии, был плохой заменой их семейной драме.

- У Нарвы большая река?

Ему ответила молодая женщина. ‘Намного шире, чем в Кингисеппе, и быстрее в это время года, мощнее ... Один автомобильный мост и один железнодорожный, но рельсы предназначены для грузовых перевозок и для вагонов с газом. Это зона безопасности с нашей стороны границы, простирающаяся до Кингисеппа, поэтому въезд контролируется. Там есть сторожевые вышки, могут быть патрульные корабли. Рыболовы должны быть проверены, если они используют небольшие лодки, и обязаны снимать двигатели и весла, держать их под замком. Это, майор, серьезное препятствие".

Ему рассказывали, его память кричала ему, что на дальнем берегу этой реки запускали фейерверк, под низкими облаками, под проливным дождем, и не было видно никого, кто наблюдал бы за представлением, и на вечеринке не играла музыка. Ополченцы на границе были очарованы этой демонстрацией и, наблюдая за ней, доложили о ней.

Сержант сказал: "Это лучше, чем просто устрашающе. Если у беглеца нет лодки, то переправиться через Нарву, когда река разливается, невозможно.

Они оба почти спали и почти проснулись. Движение и хрюканье, кудахтанье и фырканье животных и кур в сарае наводили покой. Не ради тепла. Тепла, телесного тепла, они должны были обеспечивать себя сами.

Она могла бы сказать ему, что это, вероятно, была самая холодная ночь в году, поскольку зима приближалась к рождественским праздникам. Он мог бы сказать ей, что там, откуда он приехал, были морозы и снег в высоких горах по направлению к иранской границе, но не порывистый ветер, даже на путях следования конвоев через афганские равнины. Они лежали вместе, его предплечье было у нее под головой, а ладонь покоилась на ее пояснице, а ее руки были свободно засунуты ему под мышки и прижаты друг к другу у его позвоночника. Луна стояла высоко, и маленькие лучики слабого света проникали сквозь оконную раму, в которой не было стекла, только ржавые прутья, и их крошечные осколки стекали вниз через щели в крыше. Мерку показалось, что некоторые животные спали стоя, другие лежали на боку, а некоторые – неясные очертания, которые невозможно было опознать – аккуратно лежали на животе, засунув головы между передними лапами.

Они не спали и не бодрствовали.

Мерк не снял с себя никакой одежды. На нем все еще был тяжелый анорак, с которым он путешествовал, и свитер, и рубашка, и толстая футболка, и брюки, которые должны были иметь утепляющую подкладку, и носки, и ботинки все еще были на ногах, а шерстяная шапочка с помпонами была надвинута на лоб, закрывала уши и доходила почти до бровей. Он жаждал уснуть, но не мог, и, поскольку он не спал, он чувствовал тепло рядом с собой. Она ничего не расстегнула, не расстегнула пряжку, не расстегнула молнию и не расстегнула пуговицу, и ее пальто обтягивало ее, и все, что было под ним, было спущено, и брюки округлились на бедрах и обрисовали талию, и ее перчатки – мокрые и покрытые грязью - были измазаны о него. Из ее одежды не хватало только одной туфли, оставшейся в грязи. Она не спала, ее дыхание участилось, а губы прижались к его шее.

У Мерка в голове вертелся целый калейдоскоп мыслей. Некоторые из них были воспоминаниями: лавирование на скорости между бочками с бензином, серость зоны оказания неотложной помощи и знакомое истощение хирургической бригады, а также громада крупного мужчины, пытающегося прорваться через колючую проволоку в их траншею. Краткие воспоминания и резкие движения между ними. Ничего о настоящем, а остальные мысли были о будущем: ширина реки, выступающие сторожевые башни, течение и мощь катеров ополчения на полном газу, и расстояние до центральной точки, где технически изменилась юрисдикция, и узость доски, и вес, который будет на нее возложен, и погружение ... худшая из мыслей. Утопление было тем, что пугало Мерка больше, чем поимка. Погружение и ясность неба, днем или ночью, растворяющаяся в туманности, и хватание за любую из этих чертовых соломинок, которые, возможно, плавали на поверхности, рвануло вперед и направилось к Балтийскому морю, ощущая влажную мягкость и пытаясь ухватиться за них побольше, и медленно погружение – и она. Она тянет его вниз, но он не может ее отпустить ... У него мог бы быть шанс, если бы он это сделал, оторвать ее руки от себя, но не смог. Он обнимал ее все крепче, потому что было дано обещание ... И она дрожала, прижимаясь к нему все ближе. Не смог бы ответить на главный вопрос. Нуждался ли он в ней больше, чем она в нем? Он едва мог представить ее лицо в своем воображении. Почти забыл ее черты. Не мог представить вздернутый нос, выступающий подбородок, тонкие губы или полные, твердые они или мягкие. Он держал ее и, казалось, чуть не выдавил воздух из ее легких, и тепло разливалось по его горлу там, где касались ее губы, и ему казалось, что он снова тонет, и вода могла сомкнуться над ним, и доска соскользнула и была потеряна, и ее унесло бы вниз по течению, и ее невозможно было поднять, и в его руке не было соломинки, только она. Спит? Там, в сарае, он не знал, как спать, и она тоже.

Руки проникают глубже.

Его с нежностью, ее с настойчивостью. Мерк мягко, как будто не хочет причинить боль. Кэт грубо, как будто ей наплевать. Ее перчатки легли ему на талию, затем она задрала свитер, рубашку и футболку, и ее пальцы нащупали шрам в том месте, где кожа была грубо натянута, и потерли его, и потянули, рисуя на нем узоры ... Чешский полевой госпиталь, и скучающий хирург промывает рану, проверяет, есть ли у нее выход, после того, как избежал чего-либо ценного, зашивает его, и два дня отдыха, и снова в кабине грузовика. Ничего особенного, не стоящее Пурпурного Сердца, забытое до тех пор, пока она его не нашла.

Теперь ее руки опускаются вниз, и его тоже. Движение нарастало, раздавались звуки по мере того, как они перемещались, и некоторые животные проснулись ото сна, а другие, которые следили за ними, были предупреждены. Они подошли ближе и прижались локтями к ее спине и к его, и первые слюнявые языки коснулись их головок, и одному из них захотелось, чтобы его волосы попали в пасть, но она взвизгнула, откинула голову, вернула ее к его горлу и поцеловала его там.

Он приспустил ее джинсы и трусы только настолько, насколько это было необходимо, не обнажил ее ни на дюйм, не открыл холоду, в этом не было необходимости. Его пальцы в грубых перчатках запутались в ее волосах, и она вцепилась в него. Она вела его, и у него в ухе были свиные ноздри, а рот телки обдавал его лоб шипящим горячим дыханием. Он почувствовал исходящий от нее жар, и она крепко вцепилась в него, и если бы они шли ко дну, на глубину реки, они бы барахтались вместе. Он позвал. Не знал, что он кричал. Нарушил почти все правила, которым его научили старики, ветераны, и все то, о чем Роб или Брэд могли бы прочитать лекцию ... Некоторые животные были напуганы, другие более заинтересованы, и несколько птиц взлетели.

‘ Что? Игорь прошипел ей на ухо.

‘ Я не знаю. Она плюнула в ответ.

- Что он кричал? - спросил я.

– Ничего из того, что я знаю - это могла быть Синья или Чинар. Не знаю".

"Я поймаю свою смерть".

‘ Ты иди, ’ сказала ему Марика. - Я остаюсь.

Они были у двери сарая. Луна ярко освещала их. Марика заняла выгодное положение на дощатых дверях, там, где когда-то был сучок дерева, и это давало ей хорошую возможность заглянуть в глазок. Он заглянул между досками, но зрение у него было слабое, и он мало что увидел. У нее не было подходящего места для обзора из-за скопления животных вокруг этого места на расстеленной соломе в пяти шагах от нее и Игоря, но она могла видеть движение в сарае, растущую настойчивость и шум, исходящие от них обоих и от животных.

Старый дурак просунул руку ей под мышку, как будто проснулись старые инстинкты.

Пауза. Она высвобождает руки из-за его спины, затем нащупывает внутренний карман своего анорака; с трудом расстегивает молнию пальцами в перчатках, затем берет пакетик в рот и срывает с него крышечку. Затем достаю содержимое и вытряхиваю содержимое, выплевываю обертку, затем надеваю ее на него, и она тихонько хихикает. Затем закапываю его.

Возможно, это был холод, или усталость, или просто, подумал Мерк, было так хорошо. Это продолжалось хорошо. И он был медлительнее, и считал любвеобильность блестящей, и оба усердно работали, и животные вокруг них прижимались еще теснее и, казалось, делились друг с другом. Криков с его стороны больше не было, но в конце концов он что-то проворчал, и примерно в тот же момент она тихонько взвизгнула, и он обнял ее, как мог: луна уплыла и опустилась прямо на них.

Не о любви, подумал он, а о необходимости. Она скатилась с него, и он помог вернуть ее одежду на место, и он почувствовал, что на ее коже должны были появиться мурашки, как только он переоденется, и он снял эту вещь и зарыл ее поглубже в подстилку для животных, и застегнул брюки, и молнию, и ремень, и крепко прижал ее к себе. Она спала рядом с ним.

Лунный свет проникал сквозь крышу, падал на ее лицо, и он видел, что она умиротворена. Хихиканье исчезло, и борьба, и безразличие к тому, что сделал ее брат, и ее голова лежала у него на груди, волосы заправлены под подбородок, Мерк подумала, что она понятия не имеет, что будет, когда они доберутся до реки, заберут доску и войдут в воду.

Он попытается уснуть. Что предположить? То же, что и у любого наемного убийцы. Возможности появлялись быстро и быстро уходили, и с каждым часом вероятность неожиданности и замешательства уменьшалась. Ему нужно было отдохнуть, но с каждым часом шанс спастись бегством через реку уменьшался ... и найти сон становилось все труднее.

К чему это привело?

Это привело бы к вызову, когда над рекой и улицей забрезжил рассвет и первый свет упал на Большой дом, в кабинет двумя этажами выше его кладовой– где они втроем ютились вместе, и его поздравили бы с порядком, который он навел в расследовании, похвалили бы за усердие. Это привело бы к его отстранению от расследования, к его возвращению к прежним обязанностям. Также это привело бы к тому, что новая команда взяла бы под контроль конференц-зал в конце его коридора, и вокруг него был бы установлен кордон безопасности, а мужчины и женщины, проводящие расследование, потребовали бы его свидетельские показания, результаты судебно-медицинской экспертизы, а затем закрыли бы дверь у него перед носом. Он мог бы быть благодарен ... Уже понял, что ему предложат мало медалей, если он последует за своим нюхом, пойдет туда, куда он приведет его, забредет в места, где ему придется зажать этот нос из-за окружающего его зловония коррупции. Теперь он понял, что было ключом, кто это был. Он мог бы, имея на то основания, хлопнуть в ладоши, поставить точку, встать из-за стола и потянуться за пиджаком, поблагодарить их обоих за их усилия, вызвать водителя из бассейна, отправиться домой ... Возможно, поспал бы часа четыре в своей постели, прежде чем поступил приказ посетить генерала Онищенко, а затем передать дело. Он вывел ее на экран, лицом в полный рост, и попытался прочесть мысли Екатерины ... Кто поведет его, и за кем он последует ... Это не было бы неповиновением, просто добросовестным следованием предыдущей линии расследования в более давнем расследовании.

Он попросил еще кофе и поблагодарил их обоих за преданность. Он спокойно сказал, что больше ничего не следует переносить на бумагу и ничего не сохранять в электронный файл, сказал это небрежно и улыбнулся поднятым бровям, а затем повторил со сталью в голосе ... и спросил, можно ли приготовить сэндвич.

Как только луна переместилась и больше не отбрасывала света в глубину сарая, они ускользнули. Закаленные событиями своей жизни, Марика и Игорь покинули свой наблюдательный пункт. Почти у их собственной двери кашель, першивший у нее в горле, взял верх, и она согнулась пополам в приступе кашля, а он захрипел и сплюнул мокроту.

Он был встревожен, и ему показалось, что она встревожена. Они дошли до двери, потом начали препираться.

Он редко осмеливался противоречить ей, но он слишком долго стоял на холоде и видел меньше, чем она. "Вы ошибаетесь, это левая нога".

‘ Ты ничего не видишь. На левой ноге туфля. На правой нет.

‘ На левой ноге нет ботинка. Я это видел.

- Это ее правой ноге нужна туфля, ботинок, что угодно.

‘ Неправильно. Пойди, возьми туфлю на правую ногу или ботинок и отнеси ей. Возможно, они снова трахнутся. Возможно, они спят ... Неважно, ты прерываешь трах или сон, и ты даешь им правый ботинок, ботинок, и ты смотришь с фонариком и видишь, что взял не тот. Тогда, может быть, ты извинишься?

‘ Я не буду. А ты, Игорь, идиот.

‘ Идиот? Я знаю разницу между правым и левым.

- Ты идиот, потому что не знаешь, что я буду делать.

- Что ты сделаешь, не извинившись?

- Я возьму правый ботинок и левый ботинок и оставлю их у двери.

Ее хриплый смех. Он подошел к камину и пнул тлеющее полено, от которого полетели искры, и он глотнул водки из бутылки, и в любое другое время она бы оскорбила его.

- Но мы не можем им помочь, - сказал Игорь.

‘ Мы не можем. У нас нет такой силы.

- А утром придет Петр.

‘ Он бы их пристрелил. Выпивка заставит тебя говорить, говорить слишком много.

- Петр бы их убил, - мрачно сказал Игорь. Думай об этом не больше, чем о том, что они - свиньи в лесу или крысы у него во дворе.

Огонь утих. Он обнял Марику, застенчиво поцеловал ее в губы и закрыл половину ее лица своими усами и бородой, частично седыми от возраста, частично желтыми от дыма из его трубки. Она оттолкнула его, но не торопилась делать это, затем пошла искать туфли. Оставила его обмякшим в кресле. Это была долгая ночь, и их прежние жизни уже не будут прежними из-за того, что они сделали и что увидели.

Бут проснулся, спавший лучше, чем раньше. Он встряхнулся, вытер глаза и позвал ее.

-Что-нибудьесть?

Ему ответил Дафф. - Ничего.

-Мы бы услышали?

- Мы бы так и сделали.

Она указала на дверь, на другой конец комнаты и на окно. Лежа на кровати, Бут выглянул в дверь и окно и увидел машину и огоньки сигарет внутри.

- Что там по радио передают? - спросил я.

‘ Немного. Предположение об утечке газа, приведшей к взрыву. Совершенно отдельно в местных полицейских сетях стоит попытка контрабандистов прорваться через дорожный блокпост, причастность к торговле наркотиками ... О, и горничная звонила по защищенной линии.

-Хочешь?

‘Большой босс под давлением. Когда все было по-другому? Могу я задать вам вопрос, вроде как личный?"

Он, казалось, был озадачен и, прищурившись, посмотрел на нее в ответ. - Что тебе нужно знать?

‘ Просто это ... Это твоя работа, и ты хорошо справляешься со своей работой, лучше, чем хорошо. Вы отправляете людей в плохие места, где они проходят семь оттенков Ада или еще хуже. Играйте с ними в Бога, и иногда вы вызывали их добровольно, а другие вызывались сами. Мог бы ты сделать это, Бут, то, о чем ты просил других – молчать в камере, терпеть побои на допросе, то, о чем ты просишь других? Я бы не смог, чертовски уверен. А как насчет тебя?

‘ Не думаю, что я это расслышал. Спасибо за остальное – мне можно в ванную?

Она пожала плечами, как бы говоря, что он может провести там весь день, если таково его желание ... Когда было по -другому? Никогда особо не отличались ... Пожилые мужчины, застрявшие на границе и ожидающие знака, что агенты доберутся до санктуария, в то время как ангелы на небесах все время изводят их. Было бы неплохо тщательно побриться, всесторонне вымыться и иметь чистую рубашку на весь день ... Все они побрились бы этим утром, обе стороны собрались бы на двух флангах выбранного поля боя и привели себя в порядок, даже если бы были доступны только лужи воды от ночного потопа. Чуть позже, если события не маячили на горизонте, он переносил свое воображение дальше, на тропинку, которая вела к ферме в Угумоне. Они бы вымылись, надели любую свежую одежду, какую смогли бы найти, и выглядели бы наилучшим образом, а молодые люди, окружавшие герцога, были бы в своих нарядах. На улице чертовски холодно, и он был бы благодарен, когда бдение возобновится, за жилет, который подойдет к его костюму. Он скучал по тому, что рядом с ним не было Горничной, предполагал, что она скоро встанет и будет занята, приберется в приемной и в его кабинете, вытрет фотографию ‘великого человека’ и, вероятно, протрет зубы Ватерлоо желтой тряпкой для вытирания пыли. И он попытался представить себе человека, которого он послал, вытащил из одной теплой печи и бросил в другую, и с которым он гулял у Темзы, и его встревожило то, что он едва мог вспомнить ни слова из того, что сказал этот человек.

Горячей воды не было, когда он шел в ванную, только тепловатая струйка, но он был рад возможности побриться, чтобы выглядеть презентабельно в течение дня, что бы это ни принесло.

- Я не знаю, кто ты, - тихо сказала Кэт.

Он не ответил.

‘ Ты входишь в мою жизнь, в жизнь моего брата ... Я завишу от тебя. Все мое будущее зависит от тебя.

Она стояла над ним, опираясь на локоть, прядь волос упала ей на лицо и затуманила его образ, но она не потрудилась убрать их.

Ты несешь мою жизнь. Она может быть долгой, и это могут быть годы в тюремной камере или в гробу в могиле. Могу ли я пересечь реку? Я должен, потому что все позади меня сгорело, и я не могу вернуться к тому, что у меня было, немного, но что-то есть. Я доверяю тебе.

Ее пальцы в перчатках скользнули по его лицу, нашли уши, впадины закрытых глаз, вокруг рта, где росла щетина, спустились по всей длине носа и зарылись в короткие волосы, и для Кэт это была лучшая любовь, которую она знала.

‘Ко мне в квартиру не приходила вереница мужчин, и мне не приходилось говорить Никки, чтобы она оставалась снаружи, потому что я трахаюсь с мужчиной в своей постели и, возможно, получаю подарки. Я этого не делаю. Я был с тобой, шел с тобой, и думал, что ты стесняешься, и вел тебя, и я ни о чем не жалею ... Но для меня это не просто почесывание подмышки, кашель и плевки, поедание пиццы, потому что мне это нравится ... Это было важно, я хотел – с тобой. Я должен верить, что ты сможешь пересечь реку – а потом? Я думаю, мы пересечем реку, потому что ты дал такое обещание. Потом? Куда мы пойдем, какова наша жизнь? Я имею право знать, кто ты такой.

Ей показалось, что он услышал ее. Ее голос был очень тихим, и животные вокруг них, казалось, погрузились в сон, а холод был близок. Его глаза оставались закрытыми, но были моменты, когда ей казалось, что по его лицу скользнула легкая улыбка: она не могла быть уверена. Она верила, что частичка его принадлежит ей, но она не знала, кто он такой, и это нужно было бы вытянуть из него, что потребовало бы времени. У них будет время, когда они доберутся до дальнего берега реки.

‘ Я не знаю, кто ты, что ты любишь, ненавидишь, каковы твои амбиции и что тебя злит, и какую черту ты отказываешься пересекать. Я заслуживаю знать из–за настоящего момента и из-за того, что ждет нас впереди - и из-за того, что ждет нас в будущем: у меня есть право".

Хорошие вопросы, справедливый комментарий.

Мерку было тепло, он был благодарен за это. Это было то, о чем говорили ребята в Багдаде, Кабуле, Эрбиле и в любой казарме, где он был с пионерами. В нужном месте в нужное время. Некоторые из парней давали понять, что им повезло, затем пожимали плечами и двигались дальше, а другие подробно обсуждали это, и у некоторых, возможно, часть этого сохранилась в памяти их телефонов. Было приятно находиться в тепле.

Среди вони животных, в темноте, когда луна давно зашла, Мерк предпочел бы возможность подумать; одна большая река, одна маленькая доска, один парень, у которого была идея, как этого достичь, и одна девушка, которая была приличного веса и могла запаниковать и стать пассажиром. Но обещание было более тяжелым бременем ... Некоторые из парней, не многие, сказали бы, что идут на порез, поцеловали бы ее, выскользнули бы из сарая, сбежали бы. Вероятно, лучшая стратегия ... Он отказался от этого ... Он ушел, она ушла, и ее поймали, и допросили, и она все рассказала, и отрицание потеряно ... Отказался от этого. Ее голос шептал ему на ухо, ее пальцы водили по его лицу, и скоро скот забеспокоится – и скоро они придут в движение. Движения пальцев успокоили его.

Мерк с подозрением относился к спокойствию. Она предполагала будущее. Чего он избегал, так это ужесточения "когда-нибудь". Конечно, ‘когда-нибудь’ было написано прямо у него на лице. Когда-нибудь Мерк мог пойти в банк в Сток-Погесе и сказать менеджеру, что ему понадобятся средства для покупки недвижимости. Он мог бы отправиться в дилерский центр и полюбоваться последней новинкой в линейке Mercedes Benz. И, возможно, когда-нибудь в его жизни появится женщина, которая ему подойдет. Из-за того, что он думал о "когда-нибудь", Мерку не хватило концентрации для того, чтобы выбрать наилучшую стратегию, когда они доберутся до реки. И ‘когда-нибудь’ было тогда, когда он вернулся в мир почти "нормальный" – и ‘когда-нибудь" он оставил бы все это, и ружья, и дорожные заграждения, и охоту на людей, и выступы, у которых на линии фронта был Холм вроде 425, позади него, ушел бы от этого ... если бы он не утонул. Он уложил ее на спину и подпоясал круп телки, сдвинул его и перемешал их всех. Пора просыпаться, отдых закончился. Он похлопал себя по телу, чтобы оживить его, а затем застыл, как статуя. Мерк мог бы поклясться на книге, что у двери сарая послышались шаги, и животные напряглись, и он тоже.

Глава 16

Мерк напряг слух.

Уловил звук шагов, неточных, волочащихся. Затем услышал шорох, легкий, но решительный. И подумал, что это крыса в соломе.

Это был момент, когда он схватил бы оружие и развернулся лицом к врагу, прицелился бы в тень или обрывок шума и был бы точен в прицеливании. У него не было оружия. В слабом свете он различил близко посаженные глаза. И разглядел очертания существа. Без учета хвоста, оно могло быть девяти дюймов в длину. Он увидел усы и пожелтевшие зубы, два основных резца, грубую темно-серую шерсть, а хвост, казалось, был покрыт чем-то вроде змеиной кожи. Существо смотрело на него в ответ . . . Мерк знал крыс по бункерам под парапетными стенами на огневых позициях. Неподалеку от того места, где он спал, жил великан, которого можно было узнать по сломанному правому зубу и боевым шрамам на лице. Во вторую зиму, когда он был на линии фронта, со снегом на мешках с песком и проволокой впереди, сплошь усыпанной сосульками, этот человек пришел спать рядом с ним – живи и давай жить другим – и свернулся калачиком рядом, никогда не кусал его и не угрожал ему. Они вышли из строя, были заменены и вернулись неделю спустя. Его личная крыса была окоченевшей и замороженной, трупное окоченение, и ее бросили на проволоку, ее голова была проломлена, как будто от сильного удара или пинка. Он задавался вопросом, были ли моменты, когда они любили друг друга, когда его руки в перчатках касались ее кожи, а ее – его, когда они могли почувствовать ласку крысиного хвоста.

Она закричала. Со звуком боли и ужаса крыса бросилась бежать, и он пнул ногой то место, где, по его мнению, она бежала, и поймал ее, и существо завизжало, и он услышал, как оно упало. Мерк думал, что они были бы рядом с ним и Кэт всю ночь, спали и любили друг друга.

Новый звук: скрип дверных петель. Свет фонарика упал на его лицо. Он ничего не мог разглядеть за ним. Ее крик продолжался, и животные в сарае просыпались, спотыкаясь и мыча, а куры спускались с перекладины. Он не знал, были ли за факелом люди с ружьями или ... Свет поменялся местами. Он осветил старуху и старика и двух собак, вздыбивших шерсть. Крик стих. Женщина заговорила с Кэт. Кэт ответила ей. Женщина захихикала. Кэт ухмыльнулась, встала и привела в порядок свою одежду. Женщина хлопнула себя узловатой рукой по бедру, и мужчина ухмыльнулся.

- Они удивлены, что мы увидели только одного, - сказала Кэт Мерку. - Они принесли еду...

Поднос поставили на землю, осветили факелом. Они сели вокруг него. Дробовик был прислонен к стене. Два яблока, немного подгнившие, но в целом вкусные. Хлеб. Ломтики холодного мяса, жесткие и трудно пережевываемые, что-то в миске, что показалось Мерку кашей, сладкое с медом, и одна ложка, которую они все разделили, и сыр, нарезанный перочинным ножом из кармана мужчины. Мерк изучал их лица ... Видел их везде, где путешествовал. Они были морщинистыми, изношенными, обветренными, кожа на скулах обвисла, а глаза потускнели и глубоко запали в глазницы. У нее были выбившиеся пряди волос на подбородке, а у него росла щетина. Я видел их в Ираке, Афганистане и в маленьких деревнях за пределами Эрбиля. Что было постоянным, подумал Мерк, так это то, что они пережили страдания, научились жить рядом с ними. Они смотрели на него, как будто их интересовало инопланетное существо, но он не чувствовал, что они ее спрашивали. Кто он был? Откуда он взялся? Почему он был здесь? Они ели почти молча. В конце трапезы, когда цыплята разгребали крошки, оставшиеся там, где солома была самой тонкой, Кэт подарили пару сапог. Они были ей великоваты, но это были ботинки, а ботинки могли спасти ей жизнь. Женщина сняла свои выцветшие носки с давно выцветшим рисунком и дырками на каблуке. Кэт надела их поверх своих, затем натянула сапоги.

Когда они уходили, было еще темно. Они обменялись несколькими словами с Кэт. Мерк увидел, как они пожали плечами, а старик насмешливо сплюнул. Они попрощались, он официально, а она со страстью. Его рукопожатие и ее поцелуй. Почти рассвело, и они пошли прочь от сарая по тропинке, которая быстро сужалась, земля была тверже от холода, и их ноги скользили по льду.

Мерк спросил ее: "Почему они помогли нам?"

- Потому что мы были беглецами.

- Это достаточно веская причина?

‘ Да, для многих этого достаточно. Они думали, что ты вернешься, и привели в порядок твою одежду и оставили еду. Они предполагают, что вы выступаете против “системы”, которая стремится контролировать их, и не считают вас преступником, а пришедший милиционер предупредил их об опасности, что было приглашением для них, и ...

-И... ?

‘ Возможно, потому, что мы устроили для них шоу. Им не нужно было ходить в театр или цирк. Они наблюдали за нами снаружи, на холоде. Они видели, как мы любили друг друга ... Я думаю, наблюдение за нами подарило им счастье. "Я должен доверять тебе", - сказали они. И... они говорят, что пытаться пересечь реку без лодки невозможно. Что мы утонем или будем застрелены. Они сказали это. Но я должен доверять тебе, и они будут помнить долгое время, всю оставшуюся жизнь, радость, которую мы подарили им своей любовью. А ты, джой?"

Он вел, и она держала его под руку, а он щелкал ветвями, которые они отогнули, и прикидывал нужное направление. Они двигались медленно, и свет начал рассеиваться. Он не слышал погони, но не сомневался, что она придет.

Кэт подумала, что идет хорошо, и не замедлила шаг. Она повисла у него на руке, подстраиваясь под его шаг.

В городе она почти никогда не ходила пешком. На деньги, которые ей давала Никки, она ездила на трамваях, автобусах и метро. Она плохо ела, не занималась спортом, но в начале этого дня, направляясь к реке, она вышла из дома. Она могла хорошо ходить из-за подстилки в соломе сарая. По зуду в пояснице и ниже, между ног, Кэт поняла, что там все еще застряли кусочки соломы и пыль. И она знала, что очаровала его, потому что он крикнул, нарушил главное правило, которое установил для нее, - молчание, нарушил его сам. Она не могла понять, что он кричал, что-то такое, чего она не поняла. Она не была хороша собой, неопытна и считала его – мужчину с боевым ранением в бок и рубцом от операции, проведенной в полевом госпитале на скорую руку, – новичком. И ничего не знала о нем, кроме того, что он хотел ее так сильно, что потерял контроль, закричал. Плоский живот, прижатый к ее животу, две сросшиеся кости, спутанные волосы, а после крика - вздох ... Она узнает о нем. Она не сомневалась, что очаровала незнакомца, ворвавшегося в ее жизнь. Она не знала, куда они направляются, какой график он себе установил. Потом у нее будет время учиться, и она станет пианисткой в какой-нибудь школе в Лондоне, возможно, в Королевском колледже, о котором хорошо отзывались в консерватории. Она не жаловалась на скорость, с которой они шли, и иногда ледяной покров ломался у них под ногами, и они соскальзывали в грязные лужи, и их ботинки заляпывались, и иногда они спотыкались о обнаженные корни деревьев, а иногда хлестали ветви, и она чувствовала вкус собственной крови. Она прильнула к нему. Пробираясь через лес, она поняла, что только один раз подумала о своем брате и огненном шаре, поднявшемся над плоской крышей, о взлетевших вверх обломках и грохоте взрыва. Не молился за него, не плакал и не понимал, почему Никки вырвал у него обещание ... Он сказал, что они остановятся и отдохнут, но не сейчас. Почти не нуждался в отдыхе, чувствовал себя сильным.

Поперек маленького коридора валялась разбитая в щепки входная дверь с сорванными петлями. Дверь была ненадежной, и сержант дважды бил в нее плечом, а последний вход был сделан молодой женщиной, проделанной с наслаждением, с помощью ботинка. Каждый из них снял по комнате.

Руки майора методично рылись в ящиках комода. Небольшие детали его жизни были скрыты от жены. Она бы сморщила нос при виде того, как он, работая следователем ФСБ, роется в нижнем белье молодой женщины. Он расскажет ей – когда вернется домой – о взломе двери, и расскажет ей о частях тел, собранных в морге, и сообщит ей о смертельных травмах, полученных молодыми людьми в результате вспышки огня в момент взрыва, о том, что сделало стекло при отдаче бомбы, но не расскажет ей о своих поисках среди лифчиков, трусиков, жилетов и колготок. Он искал доказательства. Куда ушла маленькая Екатерина, с кем, что она знала, когда правда упадет ему в руки? Все было так, как будто ее уход был быстрым, хаотичным. Она ему скорее нравилась. Она была интереснее эксгибиционистов, которые были одержимы формами фаллосов и говорили – их мозги были одурманены – о революции. Он считал ее музыкальный талант подлинным, а также думал, что она бы хорошо проявила себя в качестве агента. Многие, по его опыту, сначала фыркали на отказ, но затем начинали наслаждаться тайной властью над другими, еще больше наслаждаясь получаемыми наградами: едой, недорогими проездными билетами, помощью с жильем и возможностью – в далеком будущем – принять новую личность. Он ничего не нашел.

Ничего о ней самой и ничего о ее брате, части тела которого теперь были такими же маленькими, как на разделочном столе мясника. По словам соседей, ее машины не было на обычном месте, где она ее парковала. Банковские выписки были пустяковыми, счета за коммунальные услуги были оплачены, но по ‘последнему напоминанию’. Он тщетно искал документы, подтверждающие ее причастность к активистам, и не нашел ничего, что указывало бы на навыки ее брата или на то, что случилось с деньгами, которые ему заплатили. Оставалась одна зацепка. Она оставила два ящика, набитых плохо сложенным нижним бельем, и содержимое фанерного шкафа – теплую одежду на зиму и легкие платья и блузки на лето, – а в углу была груда обуви – ботинок, туфель, кроссовок. В ванной были ее зубная щетка и его, мыло и маленький флакончик дешевой туалетной воды. Он спросил молодую женщину, лейтенанта, почему она оставила эти вещи здесь.

Ему ответил голос, не имеющий собственного мнения и не выносящий суждений. ‘Они остались, майор, потому что она не оценивает то, что здесь есть. Это низкого качества, думает она. Там, куда она собирается, ей бы не хотелось их надевать. Это то, что она думает. Именно туда, по ее мнению, она и отправится – и купит или получит в подарок новую одежду".

Они ушли, не попытавшись запереть сломанную дверь. Он думал, что к середине дня дом будет разграблен. Ему предстояло встретиться с генералом, и, покачиваясь от усталости, он спускался по лестничным пролетам и понимал больше.

Петр увидел очередь.

Это была ночь дикого холода, худшая за всю зиму, но сухая. Земля перед фермерским домом была покрыта мелким инеем, а колеса его машины хрустели на льду на подъездной дорожке, и он увидел, что было сделано, чтобы сбить с толку. Были предприняты усилия, чтобы замести следы, которые вели от двери сарая по прямой линии. Там, где следы шли вплотную друг к другу, оставляя на земле беспорядок, он подумал, что они попрощались, а затем очередь возобновилась. Две цепочки следов на чахлой траве между сараем и лесом, не извилистые, а идущие прямо. Попытка скрыть их была предпринята животными. Он предположил, что их гоняли взад-вперед по тропе, оставленной двумя людьми. Он был охотником. Петр мог выследить кабана или оленя, кролика и подумал, что однажды он даже был близко к рыси, когда его ружье висело у него за спиной и не было готово к прицеливанию, и мог легко преследовать медведя зимой. У него было хорошее зрение и инстинкт на след, оставленный беглецами. Он не сказал, что видел.

Они были плохими лгуньями.

Для Петра они были как семья. Для него важнее любого живого родственника, даже его матери – и любой другой женщины в Кингисеппе, с которой у него были хрупкие отношения, – были Игорь и Марика. Было обещано, что место, где он находится, в будущем будет принадлежать ему. Ложь была очевидной, и опровержения так и слетали с их языков. Он предупреждал, что они должны держать амбары запертыми, быть настороже, опасаясь бегства незнакомцев, сказал им, что его собственной жизни угрожали на блокпосту отчаянные, опасные люди: они солгали. "Никто не приходил", - сказали они в унисон. Они ничего не слышали, и собаки не были подняты по тревоге.

Крупный рогатый скот, свиньи и овцы, как полагал Петр, переступили черту, а затем были ею накормлены. Этого было недостаточно, чтобы одурачить его. Один из них был мужчиной с более тяжелой поступью, а другая - женщиной, которая носила маленькие сапожки. Он мог бы подойти к сараю и протиснуться мимо них, осмотреть внутренность и, вероятно, нашел бы примятую солому там, где они отдыхали ночью. Если Игорь и Марика солгали о них, было почти очевидно, что их тоже накормили ... И его гнев неуклонно нарастал. Он вспомнил поток машин у блокпоста, вынырнувших из стены тьмы, и огненные искры, отскакивающие от барабанов, и свой собственный страх, когда тени, вырисовывающиеся силуэтами на фоне уличных фонарей, устремились к нему, и треск его пуль – и все еще ощущал синяк на правом плече от отдачи. Он не бросал вызов ни Марике, ни Игорю. Возможно, он был мертв, остывал в морге больницы на Сент-Питерсберг-роуд и от рук людей, которым пара дряхлых стариков, которым он помог, дала кров, безопасную, черт возьми, гавань. Но Петр не обвинял их, и имущество было обещано ему после их смерти.

Ему принесли кофе. Он стоял на траве и замерзшей грязи, обхватив кружку руками, и не пытался обыскивать сарай, а проследил маршрут, которым они шли. Он хорошо знал лес и несколько тропинок через него. Солнце стояло высоко над деревьями, а с востока и запада текла река Нарва. Старики в Кингисеппе рассказывали о битве зимой 1944 года, когда Красная Армия форсировала его, понеся ужасные потери, чтобы закрепиться, и все говорили о силе течения, которое выбило десантные корабли из строя, сделав их легкой добычей для фашистских войск. Слишком широкий, слишком прочный, и там нет лодок, которые можно было бы украсть, все выведено из зоны безопасности, которую он патрулировал.

Он представил себе пожилую пару, укутанную от холода, наблюдающую, как двое беглецов от правосудия, которые так легко могли быть его убийцами– уходят, отмахиваясь от своих гребаных гостей. Он завел разговор. Животные вели себя хорошо? В тот день у них было достаточно поленьев для приличного костра? В магазине было что-нибудь необходимое, кроме молока и хлеба, которые он принес с собой? Ему давали краткие, уклончивые ответы. Он улыбнулся и снова призвал их быть осторожными с ‘безжалостными преступниками’. Он сказал, что вернется, но не сказал, кого приведет с собой. Сидя в своей машине, трясущейся по трассе Ивангород-Кингисепп, он представлял, кому будет отчитываться, что скажет. Он мог бы быть мертв, и ненависть питала его.

Она говорила, он почти не слушал. Какие книги он читал, каких авторов?

Мерк оставил попытки успокоить ее. Кроме нее и их шагов, которые ломали сучья, шуршали сосновыми иголками и хрустели ломающимися ветками, он ничего не слышал. Он не знал ни о преследовании, ни о помехах по радио, не почувствовал запаха сигарет, и они находились далеко от дыма из трубы фермы. Он что-то односложно ворчал или кашлял, но не отвечал.

Какая музыка ему нравилась? Они сели на поваленный ствол. Немного отдохнули, напились холодной воды, затем он поднял ее и повел дальше, вглубь леса. Он еще не нашел тропу, по которой шел от реки. Иногда она держала его за руку и позволяла использовать ее как опору, удерживая себя в вертикальном положении, а иногда цеплялась за рукав его пальто. Всегда был рядом с ним. Где он был, были ли там русские?

Достаточно отдохнуть ... Он руководил и позволил воспоминаниям вторгнуться ... Главным из них был важный первый контакт, он, Роб и Брэд. Они входили в состав подразделения личной охраны спецназа, прикомандированного к Зеленой зоне. Посол не смог совершить свой обычный полет на вертолете в аэропорт из-за низкой облачности, и они, должно быть, слышали, что он был лидером на маршруте Irish run. Не бронированный Range Rover, а потрепанный Nissan с закопченными стеклами и настроенным двигателем под капотом, где краска была соскоблена и виднелась ржавчина. Все прошло без инцидентов, его Превосходительство благополучно доставлен, и они отбежали назад, и был запущен РПГ, попавший в машину впереди, в которой была польская команда, и "Мерс" свернул с дороги, а затем выполнил процедуру уклонения, и парни позволили вырвать пару магазинов, но они отметили именно вождение, а не их собственную реакцию "свободного огня". Он повидался с ними, выпил пива, поговорил о снаряжении, тактике, и они отделили его от толпы военных подрядчиков. Потом они ушли, двинулись дальше . . .

Был ли у него дом в Англии – какого рода дом у него был?

Пятнадцать месяцев спустя они встретились снова. Везде, куда бы он ни пошел, была зона боевых действий, были ли пляжи везде, куда бы он ни пошел? Протяжный голос. ‘Привет, приятель, как дела?’ Затем смешок. ‘Отличное место, не так ли? Сказали, что недвижимость дешевая, если хочешь купить и обосноваться’. Он находился на стоянке транспортных средств на базе Баграм, в тридцати милях от Кабула, и только что привел конвой. Они приехали, чтобы забрать какое-то снаряжение спецназа, доставленное по воздуху для сбора, и доставили заключенного в блок для допросов. Его спросили, знает ли он дорогу, по которой они поедут на передовую базу на дальней окраине Кабула. Он не писал рассказов о войне, но описал ‘плохую’ дорогу, достал карту и показал им, где находятся "худшие из плохих" мест ... Предупрежден, вооружен и все такое. Неделю спустя он увидел их на одной из баз НАТО. Они попали именно туда, куда он и сказал. Они прошли через это: его совет был разумным. Они были благодарны и показали это: ему подсунули свежие аптечки, и он больше узнал от них о тактике ближнего боя. Затем они снова переехали, забрали большую птицу домой, уехали с парой коробок – прислали ему видеозапись разгрузки гробов и едкую записку с благодарностью, которая означала, что они проехали бы Вуттон Бассетт на скорости в "Лендровере", а не медленно в катафалке. Это могло быть из-за совета, который он дал. Снова потерял связь . . .

Есть ли поблизости место, где она могла бы учиться, в его доме в Англии?

Иду по главной улице Эрбиля, по краю парка Шах, смотрю на цитадель, слышу пронзительный волчий свист, затем: ‘Смотри, Роб, грош цена тому, что все время появляется’. И взрыв смеха: ‘Боже, Брэд, нам придется учить его всему заново, всему?’ И объятия, и поглаживания по щекам, и позже тем же вечером ему принесли еще кое-что из снаряжения, а на следующий день он проехал для них вдоль линии фронта, а вечером привез их своим людям, которые поздно вечером отправлялись вперед, и они прослушали урок по навыкам выживания и уклонения, а затем по распознаванию цели. Хорошие мальчики ... Его народ любил их, за исключением одной надменной женщины, у которой не хватило такта ни улыбнуться, ни поблагодарить, потому что она не поклонялась знаменитостям, но он думал, что она прислушивалась к каждому чертову слову. Старый вопрос: Как узнать, что ты на минном поле? Старый ответ: когда парень позади тебя подорвался. Роб и Брэд были с бандой курдских боевиков и проводили разведку, и один потерял ногу из-за давно зарытого "ПРОМ-1", а Мерк был достаточно близко, чтобы слушать радио, и знал приблизительные очертания места, и зашел внутрь, чуть не обосрался, вытащил парня – пил с Робом и Брэдом той ночью, а на следующий день выполз из своей ямы только после наступления сумерек. То, что авиаудары были нанесены после его ультиматума, зависело бы от них, от Роба и Брэда, что бы они там ни считали в VBX. Приятно думать о них . . .

Они продолжали идти через лес, и иногда он сгибался вдвое из -за низких ветвей. . . Его домом была квартира или жилой дом? В деревне или в городе?

Он споткнулся. Он растянулся на стволе дерева. Его нос уткнулся в твердую, как бетон, землю. На дальней стороне багажника были потертости, и он почувствовал дополнительный слой холода на затылке. Ему не нужно было говорить, но она сделала это.

‘ Мы описали круг. Это то место, где мы были полчаса назад. Мы никуда не продвинулись.

Его лицо вспыхнуло от смущения. Он отвернул голову, чтобы скрыть это. Тихий смех зазвучал у него над ухом. Он встал, схватил ее за руку, оттащил от себя и не понимал, как мог допустить такую ошибку ... Время было упущено, его невозможно было восстановить, к тому же опасность грозила ему и ей ... Неужели он никогда не ошибался? Ответа не последовало.

Встала и позавтракала, в квартире прибрано, посуда вымыта, столовые приборы разложены по шкафам, сумки упакованы. Дафф первой вылезла из кухонного окна, а Бут вскарабкалась на сушилку. Пакеты последовали за ней. Пора возобновить дежурство. В открытое окно просунулась одна нога, половина его тела и большая часть его веса, и он понял, что падает, и схватился за руку – толще, чем у Даффа. Дежурный был там, чтобы принять его вес. Его со скудным достоинством опустили в грязь, окружающую здание. Начало дня, который мог оказаться самым значительным в его профессиональной жизни. И его прикрытие лопнуло, и он был настолько очевиден для всего большого мира, настолько вопиющ, что человек, который не должен был знать о его приходах и уходах, взял на себя задачу помочь ему спуститься из окна. Абсурдно, забавно. В придачу, была книга правил поведения . . . Что бы сделал Олли Комптон? Благодарно улыбнулся бы, затем позволил руке напрячься, понадеялся бы на безопасное приземление ... И Олли Комптон пробормотал бы: "Дорогой мальчик, какой ты чемпион’, затем повел бы к ближайшему бару, колотил в дверь, пока она не открылась, открыл бы счет. Только один Олли Комптон. Он поблагодарил его, поправил галстук, одернул жилет, позволил отнести свою сумку в машину.

- Полагаю, вы не знаете об Угумоне, ферме в Угумоне? - непринужденно спросил Бут.

Качание головой, закатывание глаз, взрыв смеха Даффа.

Немного тепла от Бутса. ‘Это было на правой стороне линии Веллингтона, немного впереди и немного в стороне, жизненно важное препятствие для французов. Видите ли, молодой человек, они не могли обойти нас с фланга, пока мы удерживали ферму и прилегающие к ней земли. Этим летом исполнится двести три года со дня сражения там. Я думаю, что это была критическая точка на критическом фронте, в критический момент истории. Было сказано, что Ватерлоо, в частности оборона Угумона, ознаменовала “день, который изменил завтрашний день на долгие годы”. Кстати, я чувствую, что, как там сказано, “долг помнить тех, кто творил историю”. Если бы меня здесь не было, я бы хотел быть именно там, быть там душой. Мне нравится сидеть летом под деревом и мечтать о том, как это было, о дыме, резне и рюкзаках храбрости, а зимой прятаться в часовне. Я там почти все выходные провожу в дождь и ясную погоду. Гвардейцы Колдстрима удерживали позицию, великие люди, но это было отчаянное дело. Французский су-лейтенант Легро ворвался в северные ворота, разнес их тяжелым лесничим топором, и примерно минуту битва висела на волоске, как и будущее Европы, но стражники закрыли ворота и заперли Легро и еще тридцать человек внутри. Все зависело от того, что ворота будут закрыты и оборона Угумона продолжится. Этот гигант был убит, и все вместе с ним, за исключением тринадцатилетнего мальчика-барабанщика, которого они пощадили. Вырезали остальных. Романтическая окраска жестокого дня, и это правда. Сам Веллингтон сказал, что закрытие ворот изменило ход дня. И пополнение запасов. Заканчивались боеприпасы, и полковой возчик протащил заряд пуль прямо сквозь французские линии и в защищаемый периметр. Не могу выдумать их, эти блестящие истории. Я всегда хожу туда ... Вы знаете, сегодня там есть огромные засохшие деревья – огромные изможденные создания, на которых сидят вороны, – которые погибли из-за веса свинцовой дроби, которую они впитали. Необыкновенно. Видите ли, это моя навязчивая идея, и в ближайшие несколько часов эта навязчивая идея и моя профессиональная карьера сойдутся воедино, пойдут рука об руку. Довольно важный для меня ... Вы сказали , что слышали об Угумоне?

Отъезжая, они помахали рукой.

- Полагаю, этот день настанет именно сегодня, - сказал Бут.

‘ Они добьются своего, парни и Мерк, или нет. Это будет день, хороший или плохой.

‘ Сам никогда этим не занимался, ’ сказал Бут. ‘ Отвечаю на твой вопрос, запоздалый: был там, в тылу, убегал, блефовал или действовал скрытно? Никогда не делал этого и никогда не бывал нигде, похожем на ферму в Угумоне, где требовалось безграничное мужество. В Угумоне герцогу нужны были эти Холодные Потоки, чтобы пойти на величайшие жертвы. Они должны были, и то же самое верно и сегодня, и я говорю о необходимости этого проклятого слова - жертва. Без него невозможно победить. Звучит ли это так, будто я пытаюсь успокоить себя? Не знаю, откуда мы берем этих людей . . . И все же мы можем надеяться на лучшее, большего сделать не можем".

Конец смены. Огнестрельное оружие вернулось в оружейную, оформление документов завершено, бронежилет и комплект повешены в шкафчик, и никаких пугалок – по крайней мере, там, где дежурили два охранника. Лондон оживляется, движение на дорогах затруднено, с востока дует холодный ветер, и Рою и Артуру пора спешить на поезд домой из Воксхолла. Неутешительный конец дежурства.

Ни шороха Сапог, ни Шороха ног, ни вида, ни звука Директора или Горничной.

- Как ты думаешь, Артур, все вышло из строя, что бы это ни было и где бы оно ни находилось?

‘ По мне, Рой, стакан лучше, когда он наполовину полон. Это должно произойти сегодня вечером, не может быть дольше, не может быть.

Они разошлись в разные стороны и иногда дремали дома, может быть, возились в теплице или сгребали листья с газона. Они возвращались в хижину у ворот ровно в тот момент, когда начинали свое дежурство. Артур сказал бы, что чувствует себя участником какой-то далекой драмы, был заинтересован в ней, и сомневался, что Рой сказал бы иначе.

Зубы были у нее в руке. Обычно горничная не стала бы их трогать. Она подняла их, изучила зубные протезы, и они могли быть сняты с убитых французов, или с немцев, или с британских мальчиков на левом или правом фланге, с пехоты, артиллерии или кавалерии, и они все еще были в идеальном состоянии спустя два столетия после извлечения. Она была одна, но все же бросила взгляд через плечо, чтобы убедиться, что ее никто не видит, затем захлопнула их, позволив погремушке прокатиться по комнате. Затем вернул их на полку, где они заняли почетное место. Для чего все это было? Большой Босс потребовал разъяснений - или оправдания. Кто- то, возможно, счел бы, что уже чертовски поздно задавать этот вопрос ... Им понадобились бы сэндвичи в квартале Пимлико и заполненная кофеварка. Отвлекающим моментом для нее стало сообщение из северного Лондона, что с ее попугаем все в порядке, его накормили, клетку почистили. Более насущный вопрос: неужели глупый человек забыл, что он подписал? Пришло сообщение свыше. Мозговой трест должен был быть вновь созван. Это должно было произойти этим утром, а не завтра и не на следующей неделе. Она предположила, что Большой Босс страдал, и молчание Бута ранило его. Черт возьми, это ранило их всех. Бут, конечно, применил правильную тактику ... Был слишком близко к российской границе, чтобы отправлять дополнительные сообщения в Лондон, вероятно, ничего не отправлял, потому что он мало или вообще не имел представления о том, как обстоят дела у его маленькой армии, которая, как он надеялся, тащилась к границе – надеюсь. Хороший вопрос для умных молодых людей, над которым стоит поразмыслить. Для чего все это было?

Мозговой фонд определил программу действий по борьбе с отсутствием моральных устоев, синдромом брезгливости или паникерством. Руководители хотели оправдания, подобно тому, как священник дарует отпущение грехов. Не очень удобно собираться в то время, в том месте, но за их спинами был кнут. Для каждого из них был доступен основной факт. Примерно тридцать шесть часов назад зданию в районе Купчино Санкт-Петербурга был нанесен серьезный ущерб в результате взрыва, есть жертвы. . . Ради чего все это было?

Боб из Five: ‘Это был съезд Black Hats, наш взгляд на них. Мы отобрали некоторые из их лучших и ярчайших работ. Эти люди наносят удары по нашим банкам, нашим коммунальным предприятиям, нашим исследованиям и разработкам в области инженерного дела – военного и гражданского, а также по трансграничным. Всего лишь вопрос времени, когда они нанесут нам удар по первой категории. Вы могли бы убедительно утверждать, что хакерские атаки равносильны акту войны. Продолжайте в том же духе . . . Мы имеем право нанести ответный удар, использовать оправданные контрмеры. С актом войны приходит право на Акт самообороны. Они бьют нас, а мы бьем их. Они бьют нас по уху, а мы разбиваем им нос. Мы можем утверждать, что это был акт самообороны, когда коалиция США и Моссада уронила карту памяти на автостоянке возле ядерного центра, где Иран вращал центрифуги. Просто уронил ее. Парень берет его, этот парень подключает его. Это Stuxnet. Могут быть красивые праздничные снимки, может быть порнофильм, неважно, пока он интересный, а потом его передают дальше. Вирус распространяется: желудевая чепуха, скромные начинания, а программа создания бомбы откладывается на много месяцев. Мы терпим от них адское поражение в изощренной кибервойне и до сих пор не подняли кулак, ни в перчатке, ни с обнаженным торсом, в качестве возмездия. Пятая статья НАТО касается коллективной обороны, но в киберпространстве она расплывчата из-за проблемы атрибуции. У нас это было, медное дно. Они причиняют нам боль и дорого обходятся; они запугивают, а мы отвечаем. Не раньше времени. Это был хороший план. Разгребите всю грязь, которую оставили после себя наши люди, и это будет блестящий план. Создайте неразбериху и внутренние споры, и это может стать исключительным планом. Я отдыхаю".

Гарри был VBX, разливал кофе и записывал их выводы. ‘Встреча в Купчино предоставила уникальную возможность. У нас были дата, время и инсайдер. Не мне говорить, была ли применена чрезмерная сила. У нас были они на месте и шанс ослабить их возможности из-за неразберихи. Человеческий интеллект всегда победит – извините, для всех вас – электронную разведку. У нас там был Джо, и он называл это для нас спонсируемым государством. Это высшие органы их аппарата безопасности, нацеленные на Великобританию и влияющие на все наши возможности по защите национальной безопасности – и США, и половины остального мира, – и это будет санкционировано на самом верху их иерархии, потому что таково их общество, сверху вниз. Мы не имеем дела с целями и амбициями банды головорезов, которые стремятся выкачать деньги из наших банков, наших кредитных союзов или ограбить наши компании-голубые фишки. Мы называем их правительство агрессором. Тяжелый разговор. Это не какой-нибудь древний бомбардировщик Bear, грохочущий по восточному побережью в сопровождении пары ?"Тайфунов". Это кража в промышленных масштабах, решение о которой принимает администрация. Они идут в Black Hats и собирают группу из них, которых они оценивают, и дают им список покупок. Время исповеди: Я не тот, кто перерезает глотку Чингисхану, но я не собираюсь терять сон из-за этого ... Но мы должны быть вне территории и убрать улики, чтобы чувствовать себя удовлетворенными ".

По столу разошлись бисквиты для пищеварения. Заговорила Лиэнн из "частного сектора‘. ‘Я посторонняя, заглядывающая в ваш мир. Что мне добавить? Я могу рассказать вам о разочаровании от рук, связанных крепкими узлами за спиной. Рука не может противостоять объему трафика, который направлен против нашей критически важной национальной инфраструктуры. Они проходят сквозь нас, над нами, уверенные в полной безопасности. Мы их не понимаем. Мы не можем поговорить с ними, изучить их образ мыслей, проникнуться культурой тех, кто внедряет хакерские команды. Они проникают в наши банки, коммунальные службы и военные структуры. В среднем дважды в день мы защищаемся от атак второй или третьей категории. Каждый день. Наш опыт показывает, что они собирают сплоченные команды, русских людей, им хорошо платят, они подчинены строгой дисциплине. Мы не должны проявлять эмоции по отношению к нашим врагам, нашим противникам. Многие говорят о необходимости умиротворения, а не усугубления и без того сложного сценария. Я не согласен. Я хочу, чтобы им было больно. Они лезут к нам в штаны из–за каждого аспекта государственной политики - энергетики, дипломатии, сбора разведданных, чего угодно. Мы должны причинить им боль. Почему? Потому что если им больно, после той боли, которую я испытываю на своей работе, тогда я могу пойти домой, открыть бутылочку и почувствовать себя хорошо. Но если неразбериха сохранится, а предательство в их рядах будет продолжаться и размножаться, люди на местах должны вернуться домой. Другими словами, что привело бы к срыву операции, подорвало бы эффективность миссии, так это то, что доказательства причастности Великобритании оказались бы в их руках. Хуже того, заключенный в зале суда поет ... Но вы это знаете и наверняка приняли все необходимые меры предосторожности. Да?"

Поворот на Данк, с поезда "Рассвет" из Челтенхэма. ‘Все очень просто, но сначала о том, где мы находимся. Мы слышим, что произошел взрыв, который привел к гибели людей и ранениям. Авторитарныйпреступник Херт обвинил конкурирующую группу в организации взрыва. Внутри ФСБ прозвучали обвинения в том, что две “крыши” рухнули в результате кулачной драки внутри здания штаба. Теперь расследование взял на себя генерал по фамилии Онищенко – ветеран Чечни, а недавно и Сирии. Сегодня утром прибыла команда из столицы, которая возьмет на себя процедуру сбора доказательств. На данный момент местные новостные агентства просто сообщают о производственной аварии. В настоящее время, но вскоре его освободят от обязанностей, ответственный за это человек - майор ФСБ, низкого уровня и неважный. Итак, это критические часы, и мы с некоторой тревогой ожидаем информации о том, что мы успешно вернули наших людей. Чувство вины могло бы смутить. Что просто? Мы ведомы в этом аспекте ведения войны. У нас есть быстрые самолеты, несколько танков, эффективные Силы специального назначения, проверенные ракетные системы класса "земля-земля", "земля-воздух", "воздух-земля", неплохие возможности для сбора разведданных, но в этой области мы не участвуем в одной игре с ними. Они впереди и удаляются. Какая польза от наших систем обычных вооружений, если у нашего населения украдены сбережения, его банковские счета опустошены, оно не может прокормить себя, не может обогреться, богатство вымывается, а наши основные экономические активы похищаются у нас из-под носа? Если мы затем попытаемся развернуть те вооруженные силы, которые у нас есть, мы можем обнаружить, неприятно, но не удивительно, что логистика обороны была саботирована. Открылось окно. Мы вылезли через него. Не менее просто и то, что мы должны полагаться на то, что у команды есть возможность вылезти обратно через это чертово окно, прежде чем оно захлопнется. Это было хорошо сделать, но это еще не закончено. Примерно там мы и находимся.

Ноутбуки были выключены, за исключением Гарри. Он напишет отчет. Для чего все это было? Через час оно будет лежать на столе в верхнем этаже здания на южной стороне Темзы. Остальные направлялись к двери.

- Это будет то, чего хотят те, кто наверху, кто это запустил? - спросила Линн.

- Что более важно, - сказал Данк, - будет ли от этого какой-нибудь толк?

Боб сказал: ‘Лучше я, чем они, те, кто на другой стороне. Здесь легко, не так ли?"

Гарри оторвал взгляд от экрана. ‘ Устраивай вечеринку сегодня вечером, у меня нет настроения. Как говорят старые люди, О молитве и крыле. Увидимся, ребята, в следующий раз – если мы когда-нибудь снова выкинем что-нибудь подобное.

- С таким же успехом можно быть и здесь, - сказал Бут. Хорошая позиция.

- Я надеялся, что он уже переправился, - сказал Дафф.

Они сидели на скамейке у стены бастиона и могли видеть реку под собой и мост справа от себя, а также заметили возросшее количество стражников, толпившихся в дальнем конце, где находился барьер.

‘ Пришел не в темноте, не может прийти при свете дня. День, который нужно убить, за исключением твоих парней, Дафф.

‘ Они должны сделать это там, за мостом. Их ничему другому не учат – ни водить машину, ни ходить пешком.

Редкий яд. ‘ Еще один из этих чертовых мостов. Наблюдаю за человеком, приближающимся к контрольно-пропускному пункту, и держу на нем бинокль. Он предлагает свои документы, обычно фальшивые, и надеется, что эти негодяи в полусне, или думают о женщинах, или о следующем перерыве на обед, и мы видим их, и они начинают ходить, начинают водить машину. Становлюсь чертовски стар для этого. Всегда решающий момент - подход к центральному пролету, где проходит белая линия, и, может быть, они играют в игры или, может быть, сомневаются в подлинности документов, которые им показали ... Начинается шум. Они проникают в твои кости, клаксон разбудит мертвых, завывут сирены, и здесь, наверху, на высоте, Дафф, мы услышим взвод оружия, одно наготове. Мы должны дождаться их, это меньшее, что мы можем сделать ... Потом пойти искать нашего мальчика и эту чертову реку ... Будь хорошей девочкой, Дафф, найди мне кружку чая.

Она поморщилась, затем направилась в кафе. Холод подействовал на него. Ответственность давила, но волнение пересилило ее. Чертовски старый, но зависимый.

Майор сказал это так, как он думал.

Генерал ничего не записал.

Майор пытался говорить связно, но признавал, что крайняя усталость заставляет его колебаться, запинаться над более сложными аргументами, предложения остаются незаконченными, а выводы - повисшими. Они были одни, помощника рядом не было; никаких записей не должно было существовать. Он начал рассказывать о девушке, и освобожденной квартире, и встрече на автостоянке супермаркета, и об инциденте у блокпоста на мосту в... Генерал поднял палец, сделал легкое движение перед своим лицом, поперек рта, оборвал нить разговора майора.

Спасибо тебе, Даник. Я ценю твою строгость. Я знал о твоем интеллектуальном мужестве и о физической отваге, которую ты продемонстрировал, сражаясь с головорезами возле аэропорта. Вы преуспели. Я верил, что вы справитесь, и ваша репутация опередила вас, независимого мыслителя. Если я окружу себя людьми, которые говорят мне только то, что, по их мнению, я хочу услышать, то я не буду знать, когда я ошибаюсь. Иногда бывают случаи, когда я ошибаюсь, совершаю существенные ошибки, но я никогда не извиняюсь за них".

Он не обращался непосредственно к майору, а стоял, глядя в окно, и, возможно, следил за судном на реке, за одним из последних плаваний в этом году перед ледоставом, и голос его был тихим, но непринужденным, и он не потерпел бы, чтобы его прерывали.

Я предпочитаю не обращать внимания на выводы, к которым вы склоняетесь. Что касается меня, то я склоняюсь в двух возможных направлениях. Менее достоверным является мнение о том, что по причинам, еще не установленным судебно-медицинской экспертизой, в здании произошел взрыв газа, возможно, из-за перегрузки электрических цепей в сочетании с подводящей трубой. Более правдоподобным является предположение, что два мерзких существа, крупные криминальные авторитеты, поссорились из-за заключения контракта с государственной службой безопасности: взлом, воровство, но при этом затронуты интересы нашей страны. Были собраны вместе интеллигентные молодые люди, обычно занимающиеся деятельностью, которая в принципе является незаконной, но которая не преследуется по закону. Значительные средства потекли бы в карманы одного авторита, в то время как другой почувствовал бы себя обманутым. На мой взгляд, это наиболее вероятный вариант развития событий. Ревность, жадность.

Его черты отличались строгостью, а из-за наклона головы майор мог ясно разглядеть шрам, который тянулся ниже мочки левого уха, спускался к горлу и исчезал под воротником: говорят, от боевого ранения.

‘Из Москвы прибыла свежая команда, которая, без сомнения, проанализирует имеющиеся доказательства, и я уверен, что они пойдут по правильному пути ... Это должно привести к отстранению от должности на время расследования двух полковников ФСБ за систематическую коррупцию. Кроме того, двое криминальных авторитетов будут арестованы и столкнутся со всей строгостью закона в связи с неуплатой налогов, отмыванием денег, возможно, даже обвинениями в убийстве. Информация о взрыве будет храниться вблизи места взрыва, этого здания и назначения этого здания, которому оно принадлежит".

Тон его голоса не изменился, и он не ждал реакции майора. Последующее разногласие противопоставило бы слово генерала слову младшего офицера, человека с орденами - иностранцу из Беларуси. Майор оставался бесстрастным.

‘ Даник, это была позиция, к которой ты, казалось, медленно приближался, что в дело была вовлечена третья сторона. Я отвергаю это. У меня мало свободного времени, но когда я нахожу его и со своей семьей мы смотрим американские криминальные фильмы, которые всегда доставляют причудливое удовольствие. Есть фраза, общая для многих из них: "неопровержимый факт". Это грандиозный момент, когда обнаружен дымящийся пистолет, подтверждение теории, которая до тех пор казалась невыполнимой. Вас интересовало место взрыва и предположение, что он мог произойти поблизости от того места, где сидел хакер Никки. Вы считали это важным, но я бы предположил, что стол был завален ноутбуками и файлами, и что эти дети постоянно двигались, пили кофе и ходили пописать ... Ни о чем не говорило. У тебя, Даник, в этом вопросе есть неопровержимое доказательство?

У него не было доказательств ... Только понимание. Ничего не сказал.

‘ Думаю, нет. Вам это было нужно, но вы его не представили. Возвращайтесь к своим обычным обязанностям, передав московской команде собранную вами информацию. Ты должен высоко держать голову, испытывать гордость за свою работу, особенно за то, что взял под контроль место взрыва, что произвело на меня впечатление. Что бы я сделал, если бы ты предъявил этот неопровержимый факт, Даник? Вы имеете право спросить, но ответа не получите. Вы этого не сделали. Спасибо, что уделили время, и спасибо вам за вашу работу. Идите домой и спите.

Майор спустился на лифте на свой этаж. Он приказал удалить из своего компьютера все материалы, собранные для расследования. Он сказал, куда они направляются, и после того, как удаление было завершено, он вывел своего сержанта и молодую женщину-офицера, и они согнулись под тяжестью боевых жилетов и своего оружия на поясе. Он запер за собой дверь, и они спустились в подвал и расписались в получении джипа с хорошей проходимостью.

Он сел сзади, излучая уверенность, сказал им, что их пунктом назначения является Кингисепп, с каким человеком он хотел бы там встретиться, и рассказал о запахе кордита из ружейного ствола, эквиваленте "дыма" ... Он уснет раньше, чем они выедут из города.

Они ушли от Тоомаса.

Спорили, плевались из-за этого. Мартин и Кристьян обменивались шипящими репликами, в то время как голова Тоомаса каталась между ними, пока они несли его, принимая на себя весь его вес. Как будто он не слышал ни слова из того, что было сказано. Никто не знал, сколько внутренней крови вытекло из раны Тоомаса. И сколько еще он сможет прожить без неотложной помощи. Решение Мартина и Кристиана, важнейшее в их жизнях, состояло в том, чтобы лишить Тоомаса возможности выжить путем вмешательства, предполагающего, что оно хотя бы отдаленно осуществимо, подготовленной команды в больнице скорой медицинской помощи: выживание после огнестрельного ранения в живот, а затем ... На том берегу реки или на другом берегу? Этой стороной было опознание, допрос, возможно, те же наркотики, которые применяли к дедушке Тоомаса, чтобы сохранить ему жизнь еще на несколько часов, и бросили в подвальную камеру.

Кристьян сказал это. ‘Честно, правдиво, ты хочешь, чтобы он жил? Не лучше ли ему умереть?"

Мартин не ответил.

Они находились на возвышенности. Справа от них виднелась пелена дыма над трубами Ивангорода и верхними башнями замка. А за ним, освещенный ранним солнцем, виден фасад крепости, построенной шведской монархией для защиты Нарвы. Стыд останется с ними, сказал Кристьян. Ни один из них – если они переживут следующие несколько часов – не освободится от этого ... Никто, кроме них двоих, не узнает, что это вина в бутылках. Они не могли нести его дальше. Был достигнут компромисс.

- У него есть это, есть возможность использовать.

Мартин сказал: "Мы вложили это ему в руку, положили его руку на голову".

Важным решением для Мартина, после его возвращения с задания в Калининграде и утечки выплаченных ему денег, было то, какую краску для внутренней отделки лучше всего покрасить магнолией, авокадо или кистью-розовой. Мартин думал, что главное решение для Кристьяна заключалось бы в том, какую часть его зарплаты положить в задний карман в пятницу вечером, когда он посетит казино Narva.

Они положили его на замерзшую землю. Травы не было, только слой опавших с деревьев иголок. Мартин снова сказал, повторил это, что ему больше не удастся нести Тоомаса, а Кристьян только пожал плечами и встал над их другом – в некотором роде ‘другом’, но тем, кто связан с ними кетгутом истории, который нелегко сломать, – и оба набрали в легкие воздуха, и их опустошили голод и жажда. Мартин предположил, что Кристьян сделал это неохотно, вложил "Макаров" в кулак Тоомаса, обхватил указательным пальцем спусковую скобу, взвел курок и снял предохранитель, а Кристьян поднял один палец руки в знак подтверждения того, что в магазине одна пуля. Оставался один шанс, и им обоим могло показаться, что вариант с Тоомасом смягчил то, что они сделали. Парень уже выглядел исхудавшим, на его щеках не было румянца; он все еще дышал, но не говорил, и иногда на его губах появлялись пузыри.

Отвернувшись, я не пожелал ему ‘Удачи, друг’, не упомянул ‘Вернемся, как только сможем, с помощью для тебя", ничего вроде ‘Мне это не нравится, но другого выхода нет’. Они прошли незамеченными ... К полудню, сказал Мартин, они должны быть к югу от города, а затем двинуться в отдаленную болотистую местность с озерами и ручьями и быть в пределах видимости дальнего берега и убежища. Мартин почувствовал холод на лице, сильнее всего там, где текли слезы, превратившиеся почти в лед. Ни один из них не оглянулся.

Мерк схватил ее за руку и сжал достаточно крепко, чтобы остановить.

Еще шаг вперед, и Кэт вышла бы из темноты сосен и среди берез, на опушку леса. Она ахнула и, казалось, обмякла. Если бы у них были на то причины, они бы осознали ширину реки, возможно, тогда увидели бы ствол дерева, несомый течением по их сторону воображаемой центральной линии, быстро движущийся и показывающий силу течения. Она бы увидела также барьер из плотно заросшего тростника высотой с ее голову. Он ослабил хватку, но приложил палец к губам. Она посмотрела направо и увидела вдали, ниже по течению, маленькую лодку с двумя удочками, свисающими с борта, а посмотрев налево, увидела патрульный катер с российским флагом на корме и открытую рулевую рубку, где за рулем сидел парень в форме, а другой стоял позади него с биноклем и осматривал их берег. А за лодкой виднелась сторожевая вышка. Она посмотрела вперед, встала на цыпочки, чтобы разглядеть что-нибудь поверх камышей, и увидела лучи позднего утреннего солнца на дальней стороне, где они отражались от крыш машин. Там, на дальней стороне, это выглядело красиво, и его можно было бы использовать для открыток. Но было грозным, пугающим, и Мерку поверили.

Он был с ней в сарае, предавался отчаянной любви, согревал ее, и она не была уверена, что он чувствует к ней ... Друг? Обожаемый? Средство для снятия накопившегося напряжения? Просто необходимый? Задумался.

Должен ли он судить о ней по ее возможной полезности на высоте 425 и скорости, с которой она могла перезарядить магазин штурмовой винтовки? Наступит ли это ‘когда-нибудь’ в ближайшее время? Вполне оправданно смотреть на простор движущейся воды, ощущать холод ветра на лице, видеть патрули, оценивать расстояние и испытывать страх. Что с ней делать? Мог попросить ее спрятаться, вести себя тихо и невозмутимо или забрать ее, когда он пойдет искать доску. Он не понимал, где находится, не видел маркера, который оставил. Нужно было иметь доску, нужно было следить за патрулями. Нужно было надеяться, что доска достаточно плавучая. Слишком много нужно было сделать и поискать ... Но обещание было дано, его нельзя было забыть ... И он представил, как за ним смыкается стая. Ни Роба, ни Брэда там не было; спросить было не у кого.

- Пора отдыхать.

Пытаюсь быть самоуверенным, но у меня ничего не получается. - Тогда...?

-Найди то, что я спрятал на этой стороне.

Пытаюсь быть храбрым и терплю неудачу. - Тогда...?

"Выжить в это время максимальной опасности".

Пытаюсь набраться смелости и терплю неудачу. - Тогда...?

- Тогда мы перейдем на ту сторону, - сказал Мерк.

Они сидели на хрустящей траве, и ее плечо уткнулось ему в подмышку, а река, большая и могучая, текла прямо перед ними к Балтийскому морю.

Глава 17

Он не хотел, чтобы она была с ним. Мерк думал, что доска и костюм спрятаны ниже по течению, но не был уверен. Он предпочитал быть один, когда искал это, полагаясь на обрывки памяти, и не принимал расспросов. Он прошептал на ухо Кэт то, что намеревался. Сначала она подумала, что его губы на ее ухе означают нежность, и потянулась, чтобы обнять его за плечо и шею, но он остановил это. Ее лицо омрачилось. Они были в сарае, животные в роли вуайеристов, и она прильнула к нему, и его ногти вонзились в толщу перчаток, чтобы схватить ее. У нее было право.

‘ Я иду вперед. Я должен найти место, где есть доска, как мы перейдем.

- Что это за доска?

— Доска для плавания, для серфинга на волнах, и...

- Я не умею плавать.

- Он поплывет, и я поддержу тебя.

— Но если я потеряю доску, не смогу плавать, уйду под воду и...

Мерк был резок, а не нежен. - Так оно и будет, то, как это произойдет.

- Сколько мне здесь ждать?

‘ Пока я не вернусь. Оставайся здесь. Я вернусь, когда буду готов, и тогда мы перейдем на ту сторону.

В его голосе прозвучали бы властные нотки. Используется редко. Он мог быть спокойным с парнями и девушками на 425-м холме и редко бывал резким; обычно разговорчивый, лучше проявлял контроль. Они сидели на корточках там, где линия деревьев редела и земля поднималась на метр над узкой открытой полосой перед последним спуском в заросли тростника. Протоптанная тропинка пролегала между деревьями, густыми соснами и камышами, вероятно, проложенными свиньями или оленями. За камышами была река Нарва ... Сколько бы он ни прожил - несколько часов, остаток того дня, всю долгую жизнь, - он не забудет этого зрелища. Он нес обломки, как будто это были легкие обломки, с белыми гребнями от ветра, дувшего с севера. Часть ствола мертвого дерева полетела вниз по реке, преследуемая плавающим мусорным баком, затем последовал клубок засохших ветвей. Скорость была потрясающей. У нее были все основания испытывать неприкрытый страх: она не умела плавать, она могла поверить, что он спасется в воде, позволить своему запястью выскользнуть из захвата ... И она любила его в сарае. Имел право выразить разочарование, недоумение и подозрение ... Мог исчезнуть в зарослях, бросить ее. Но Мерк не играл в игры утешения, не был нежным. Он снова посмотрел ей в лицо, и ее подбородок задрожал, а губы сжались от холода, она моргнула и задрожала.

Он сказал: ‘Подожди здесь. Я провожу тебя через реку, потому что таково было мое обещание – а пока жди, не двигайся и не показывайся. Я вернусь за тобой, и ты будешь ждать. Конец истории.

Она, казалось, съежилась. Мерк признал, что она не боевая девушка. У них был стереотип в Подразделении Огневых сил - у тех, кто выглядывал из-за парапета Передовой Оперативной базы. Они были жесткими, закаленными, ходили с развязностью, радовались убийству врага, который боялся погибнуть в бою от рук женщины, пренебрегали деликатностью, были уверены в себе и не устраивали драмы из кризиса, могли зарядить пулемет ДШК и выпустить внутренности из автомата Калашникова, могли метко метнуть гранату ... Не умели играть на пианино, не могли мечтать о неограниченной свободе, не умели проливать слезы. Мерк увидел одного из них в своем сознании, и два образа столкнулись. Надменность в ее глазах и блеск у рта, когда он шлепнул ее по заднице и велел пригнуться, а не усложнять задачу снайперу; это слилось с видом ее на кровати, с трубками, ритмом дыхания под наркозом и склонившейся над ней хирургической бригадой: он был непрошеным гостем и нежеланным зрителем. Кэт, без мускулов, без размаха в походке, без униформы, без оружия, свисающего с ее руки, не была боевой женщиной. Он считал ее пассажиркой и никогда бы не назвал Чинара обузой ... Но обещание было дано.

Свет померк. Солнце скрылось за облаками, и градины били его по щекам, а некоторые застряли у нее в волосах, и ветер не ослабевал. Он не знал, пойдет ли снег сегодня днем или ночью, как скоро он выпадет. Снег, слякоть, град - все это были врагами, потому что он оставлял следы от ботинок. Он предположил, что за ними погоня ... Поинтересовался, как поживают мальчики, насколько близко они к реке, плохо ли для них все закончилось. Он не поцеловал ее, не сжал ее руку. Он думал, что она измучена, напугана и неспособна внести свой вклад. Он кивнул ей. Она казалась хрупкой, маленькой, отчаянно нуждающейся в защитнике. Мерк знал, что должен сдержать свое обещание, данное Никки, с того момента, как понял, что мальчик останется с бомбой. Он ускользнул. На мгновение задумался, не следовало ли ему снова подчеркнуть необходимость абсолютной тишины, минимального движения, то, что любой человек, имеющий военный опыт, вдолбил бы новичку в рекрутинге, новичку в выживании. Не сделал, ушел. Он вернулся к деревьям, остался под их прикрытием и поплыл вниз по течению, и ветви сомкнулись за ним, а над головой запел ветер.

Это была открытая рана. Никому из них не нужно было говорить об этом, но боль нянчила их одинаково. Кристьян вел, а Мартин следовал за ним.

И ни один из них не упомянул Тоомаса, который с таким же успехом мог бы нависнуть над ними, и оба шли тихо и напряженно, прислушиваясь к звуку одиночного выстрела, и оба гадали бы, жив ли он еще, или лежит один, или его схватили и он не нашел в себе сил нажать на спусковой крючок. Голод мучил их сильнее, жажда и холод терзали их. О Тумасе не упоминалось. Как и то, что они будут делать с обещанной им зарплатой, большая часть которой будет выплачена по завершении, что послужило стимулом для возвращения за реку. Разрыв увеличивался. Мартин не спешил догонять Кристьяна. Кристьян не замедлил шага. Они больше не были товарищами. Связь была разорвана, когда пистолет Макарова был вложен в кулак Тоомаса, а кончик его указательного пальца оказался внутри предохранителя. Об этом не говорили бы, если бы им удалось пересечь, если, реку Нарва и достичь территории Эстонии. Если бы они встретились снова, если, было бы рукопожатие, объятия и поцелуй в щеку, и они поговорили бы о том, как у них все получилось, и о жизни, которую они вели после украшения дома и расставления полок, благодаря новым деньгам, выплаченным им. То, что произошло в лесу на восточной окраине города Ивангорода, будет похоронено в глубокой тишине. Оба считали бы, что их деды – вечно молодые, запечатленные на фотографиях, окрашенных сепией, с дерзостью, которая воспитывала мужество, - разоблачали бы их из безымянных могил. Иногда они забирались в самую гущу леса, и им приходилось ползти на четвереньках под большими ветвями, и были места, где деревья были срублены лесорубами, и им открывался вид на верхние башни Ивангородской крепости и большой российский флаг, который развевался на ветру.

Каждый из них, вероятно, составил план того, как они надеялись вернуться, и какой из баров Нарвы примет их у себя, что они будут пить, есть, где они будут спать этой ночью, но не обсуждал. Не говорилось и о боли, которая была бы им причинена, если бы их похитили, если... И оба уже несколько раз мысленно потратили причитающиеся им деньги. Они продвигались вперед, и пропасть между ними увеличивалась; один не спешил, а другой не замедлял шаг, и ни один не заговаривал с другим.

- Пробормотал Дафф.

‘ Что чертовски ужасно, так это то, что ты ничего не можешь сделать. Вот и все, не так ли, что угодно. Просто обречен стоять, сидеть здесь, пить кофе, жевать чертову жвачку. Не знаю, что делать, что сказать.

Он мог бы сказать, что если она не знает, что сказать, то лучше промолчать. Но Бут не знал, он никогда не проявлял к ней терпимости. Она продолжала идти, как будто это был ее собственный терапевтический путь.

‘ Интересно, где он будет, интересно, что он думает. Не горжусь этим, но я поместил троих мальчиков в конец своего списка приоритетных забот. Плевать на них. Важен только наемник".

И Дафф была неправа, что не носила в своем рюкзаке тревогу за троих мужчин – средних лет, нищих, хватающихся за предложенные ею деньги, – потому что любой из них мог пробить дыру ниже ватерлинии миссии в Копенгагене. Осознал это сейчас, но раньше не понимал, насколько хрупки были шансы троих мальчиков добраться домой, в Нарву; не понимал, насколько опасно было бы ехать в Санкт-Петербург, сопровождать курьера, а затем доставить его и пассажира обратно в безопасное место к успеху. Не учел событий, которые произошли без предупреждения, неожиданно, непредсказуемо и которые разрушили самые продуманные планы. Они могли, любой из них троих, превратить бизнес в настоящую катастрофу ... Вероятно, поэтому о ней так много говорили. Она наняла их, не выходя за рамки бюджета, и стала бы главной мишенью, если бы дело дошло до внутреннего расследования. Они были на бастионе чуть ниже по течению от моста и наблюдали за машинами, приближающимися с востока, и видели пешеходов, и ждали.

‘ Ты не обязан мне отвечать, Бутик... Я имею в виду, здесь всегда так? Мне интересно, сколько бедолаг было у вас под крылом, вдохновленных хорошими словами и разговорами о флаге и долге, и они оказались не по ту сторону забора, стены, реки. Это всегда так чертовски сложно? Я хочу сказать – главный закон джунглей, который я нарушаю – мне действительно нравится Merc, всегда нравился. Я бы тоже затащила его в постель, но не думаю, что он когда-либо замечал меня. Боже, как холодно. Ты в порядке, Бут?

Она расхаживала взад-вперед и останавливалась как вкопанная через дюжину шагов, а затем хлопала себя по плечам и груди руками в перчатках, пытаясь восстановить кровообращение в теле. Так высоко над рекой ветер не ослабевал. Бут носил костюм-тройку, под башмаками у него были шерстяные носки, полы пальто хлопали у колен, и часто он поднимал руку, чтобы поправить фетровую шляпу на голове. Он был, вне всякого сомнения, чертовски отличной карикатурой на старого воина, отправленного на службу во время холодной войны – и наслаждавшегося этой ролью. Ей пришлось бы отнести его, брыкающегося, обратно в квартиру и приковать к стулу, если бы она хотела уберечь его от холода; его лицо приобрело синюшный оттенок, а в зубах была зажата маленькая сигара.

‘ Если бы я потерял тебя, Бутик, меня бы повесили на растерзание воронам. Ты уверен, что с тобой все в порядке? Он меня так и не увидел. Я могла бы быть в купальнике с обвисшими бретельками, а он бы этого не сделал, могла бы выбить дверь в его гостиничный номер, и он сказал бы мне уходить ... Это из-за его сосредоточенности. Мы видим, как они приходят, Бут, не так ли? Они приходят и уходят, но это мальчик, которого помнят. Я не знаю почему. Если кто-то и сможет выбраться из этого места, то это будет он. Я сказал “любой”, Бутс. Возможно, никто не сможет. Ты подумал об этом, Бутс? Что-то меня гложет... Я попробую это на тебе.

Бут не обернулся. Он мог предположить, что наблюдатель был на месте, следил за ними, предположил это и оказался прав. Она предположила, что такая погода бывает, когда пожилые люди заболевают пневмонией или плевритом. Там, где прошло ее детство, любой достойный мужчина рано устроился бы перед шипящими поленьями в камине, выпил бы стаканчик–другой виски или три - или оделся бы в соответствующее снаряжение, вышел на улицу, полазил по болотам, прежде чем завалить оленя, которого нужно было выбраковывать. Ни за что, ни за что не стал бы сидеть на скамейке и смотреть вниз на одинокий мост, отмечая каждый грузовик, фургон, легковой автомобиль, велосипед, приближающийся с другой стороны, и каждого пешехода. Если один из них попадал в плен, его отправляли на тот свет. Отрицание было встроено в структуру миссии.

- Как долго они еще держатся, такие люди, как Мерк? Вот о чем я говорю тебе. Это давление ... как долго? Что происходит с этими мужчинами? Просыпаются ли они однажды, отдергивают ли занавес, смотрят ли на нормальный мир, говорят ли, что “Вот где я хочу быть”? Сдать оружие, отправить камуфляжное снаряжение в благотворительный магазин на Хай-стрит, украсить сад армейскими ботинками и посадить в них анютины глазки? О чем я спрашиваю, Бут, так это о том, смогут ли они в то предполагаемое утро просто прикоснуться к старой жизни. Никто не может делать это изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, из десятилетия в десятилетие. Должна быть конечная точка. После этого, Бут, если посмотреть на это с хорошей стороны, захочет ли он уволиться, снова связаться с обычными людьми? Что скажешь, Сапожок?

Бут сказал: ‘Когда я был ребенком, мои родители ежегодно водили меня в лондонский театр. Тот же театр, то же шоу и те же вызванные эмоции ... Боже, какой жестокий холод ... Так что из-за этой пьесы я могу ответить на твое заявление, моя дорогая. Мужчина выдерживает давление в военной сфере или в сфере сбора разведданных. Он подвергается большой опасности или направляет других на этот путь и должен взять на себя ответственность за их судьбу. На него возлагается огромное бремя. Мужчине начинает претить оказываемое на него давление, и он мечтает о чем–то большем - как только с него спадет волна возбуждения, – кроме побега. Побег, по вашему мнению, приведет его к какой-нибудь обыденной, унылой жизни, где ничто не стоит на кону, а напряжение только усилится после викторины в пабе в пятницу вечером. Он на это не подпишется ... Откуда я знаю? Пьеса, на которую меня водили смотреть каждый рождественский праздник, дала мне представление об этих полезных мужчинах и женщинах, потому что старые истины никуда не делись ".

Сидя на скамейке, когда мокрый снег оседал ему на плечи и на поля фетровой шляпы, собираясь на коленях, он чувствовал себя съежившимся, как будто из него утекли тяжесть и сила. Всегда такое ощущение, когда дело выходило из-под личного контроля. Его очки, казалось, съехали на переносицу, и вид на переносицу запотел.

‘ А пьеса... Хорошая разухабистая история, увлекательная. Детская, полная детей, покидает свои кроватки и улетает – да, улетает – прочь, в ночь, и оказывается на побегушках у Питера. Милый мальчик. У них бывают всевозможные приключения, пираты и крокодилы, но потом дети хотят вернуться домой, к своей собаке. Не Питер ... Он мог бы променять острые ощущения и передряги на обычное воспитание. Они возвращаются и предлагают Питеру безопасность, школу и стрижку, немного выучить латынь, но он отказывается от этого шанса. Он боится конформизма, оставляет их, выходит в окно, устремляется к звездам – снова отправляется в некую Страну Небытия. Никогда не взрослеет. Никогда не ищет обыденности. Никогда не покидает возбуждение, вызванное опасностью и товарищами. Ты ошибаешься, Дафф, если думаешь, что "Мерс" чем-то отличается от Питера и его "Никогда не приземляйся" ... Их здесь немного, но они настолько полезны, что мы привыкли зависеть от них.

Когда он поерзал на скамейке, чтобы поплотнее закутаться в шарф, он мельком увидел машину наблюдения и ее выхлопные газы, а окна запотели, за исключением тех мест, где был натерт грубый квадрат, чтобы за ними можно было следить.

- Они не стареют. Мерк и ему подобные. Не надейся доказать, что я неправ, Дафф. . . . Они всегда возвращаются в “Страну небытия”. Для них мало что еще имеет значение ... Хватит об этом. Это вне твоей и моей компетенции. Я не думаю, что мы будем повторять этот разговор, нет смысла.

Он так любил Мерка, и он всем им нравился. Не должен был нравиться и хорошо это скрывал.

- Он придет сегодня вечером, - сказал Бут. Теперь мы ищем и ждем мальчиков.

Майор устроился на своем месте, и местный житель, назвавшийся Петром, небрежно отдал честь, как будто они были почти равными. Они встретились на мосту в Кингисеппе. Полдюжины местных ополченцев выстроились в очередь, чтобы сообщить майору о прорыве на двух автомобилях на контрольно-пропускном пункте. Он мог бы назвать их некомпетентными, мог бы сказать им в лицо, что они не справились с простым заданием, но он выслушал. Майор знал, что слушая, можно узнать больше. Петр на ржавом джипе, потому что богатство и мощь современного государства еще не добрались до отделения милиции в городе, расположенном вдоль главной дороги к западу от Санкт-Петербурга, привез с собой еще четверых человек. Майор и лейтенант, молодая женщина и сержант последовали за ним. Мокрый снег усилился. Обе машины ехали быстро, не обращая внимания на гололед на дороге, а транспорт, направлявшийся к пограничному пункту в Ивангороде и обратно, съехал с главного шоссе и дал им свободный ход.

Сначала его отвели, чтобы он увидел следы затонувших шин, отходящие от дороги и пересекающие обочину. Его повели по узкой тропинке между деревьями, и он шел по колеям. Сгоревший автомобиль все еще вонял. Чуть дальше валялся остов второй машины. Там было подробное описание мужчины и женщины в "Поло" ... Достаточно хорошее. Майор выпрямился, выпрямился во весь рост и понюхал воздух. Ему сказали, что мужчины ушли с собакой в направлении к югу от окраин Ивангорода, но погода затруднила поиск следопыта. Петр спросил его, почему из города не прибыло больше людей с таким статусом и рангом, как он сам, и почему не было проведено серьезного расследования со всеми необходимыми ресурсами. Он проигнорировал вопрос. Он увидел достаточно и отвернулся. Он оценил способности этих местных мужчин.

Своей жене майор описал бы Петра как грубого, бычьего, кажущегося глупым и простым, но проявляющего очевидную хитрость, наделенного природным умом, хорошим слухом, прекрасным зрением, знанием сельской местности, куда офицеры ФСБ редко видели необходимость наведываться. Петр моргнул и сосредоточился. Майор предположил, что он должен был знать, где спал олень или свинья. Петр сказал, что во второй машине была женщина, потому что сиденье было далеко вперед. Эта машина была лучше спрятана, и если бы дождь шел сильнее или если бы мокрый снег превратился раньше в снег, то она оставалась бы скрытой до оттепели, через несколько месяцев. Сделано умно, но недостаточно. Водительское сиденье было передним. Майор представил Екатерину. Ополченец Петр не проявил к нему никакого почтения. Майору сказали, куда они направятся, но никаких объяснений он не получил.

Сначала по дороге, потом по дорожке с каменным покрытием и дальше в лес. Его сержант вел машину, следуя за ополченцем. Их окружила темнота. Мокрый снег не проникал сквозь кроны ветвей. Только местный житель мог знать эту дорогу и заметить поворот с шоссе. В воздухе витал чужеродный запах, застрявший между деревьями, он узнал его из домика у реки далеко за Минском, куда он поехал на Новый год с женой и сыном. Открытый огонь, сырые дрова, дым, вырывающийся из неочищенной трубы. Он услышал скрежет взводимого оружия, и из-за борта головного джипа высунулся ствол, затем люди, сидевшие на корточках на заднем сиденье, поняли намек и зарядили патроны в казенники своих винтовок, а лейтенант позади него повторил их жест. Майор опустил руку на кобуру на поясе. Они вышли на поляну.

Майор увидел дым из трубы и увидел животных, расстроенных погодой, разбежавшихся кур и двух овец, бегущих обратно к открытой двери сарая. Из фермерского дома вышел сутулый старик со старинным дробовиком в руках, затем появилась женщина, хрупкая, но с яркими и враждебными глазами, ветер трепал ее шаль. Он выскользнул из джипа и подошел к плечу ополченца.

- Это то место, где они могут быть, майор, или где они могли быть.

Дважды Мерк был уверен, что нашел небольшой участок открытой местности, где побывал олень, где он вышел на берег, где была спрятана доска. Дважды Мерк ошибался.

У человека, который незнакомому человеку казался холодным, бесчувственным, не подверженным перепадам настроения, дважды были моменты облегчения, потому что свисающая ветка казалась знакомой, или пластиковый пакет был прикреплен к верхушке сгнившего столба ограды, который, как ему казалось, он помнил. Дважды нарастал триумф. С каждым разом он продвигался вперед все быстрее и с меньшей осторожностью, проклиная собственное нетерпение. Он стоял в центре небольшого открытого пространства. На него падал мокрый снег, ветер трепал деревья, тростник танцевал, и вдалеке доносился рокот течения реки. Он огляделся вокруг в поисках полоски ткани.

Каждый раз одно и то же. Он не нашел его, шесть дюймов в длину и полдюйма в ширину, завязанного простым узлом на промокшем куске старой ветки, который отнесло вниз по течению, а затем он остановился, когда спало прошлогоднее наводнение. Дважды ему казалось, что он нашел нужное место, дважды ошибался. Время текло незаметно. Он узнал это; его выступление ухудшилось. Он должен был уже найти маркер, должен был найти доску и костюм. Должен был сохранять спокойствие, но оно ослабло. Мерк огляделся вокруг. Никогда в жизни он не чувствовал такого леденящего холода, ботинки промокли, носки промокли, а ноги замерзли. Окровавленный комплект подводил его. . . вся его одежда была мокрой. И разочарование охватило его. Он мог видеть все насквозь.

Тусклые фары сквозь низкие волны мокрого снега высвечивали машины на дальнем берегу реки. Возможно, он находился в четверти мили от него, расстояние увеличивалось из-за густых зарослей тростника с обеих сторон, а затем деревьев и кустарника перед возвышающейся дорогой. Два мира, его и их, и без возможности общаться. У него все еще был телефон, и он не осмелился бы включить его, чтобы определить свое местоположение и проконтролировать. Грузовики, фургоны, легковушки двигались по дороге в плохую погоду и сохраняли постоянную скорость. Он мог сосредоточиться на грузовике с высокой кабиной и удерживать его в поле зрения, а затем потерять. Ему стало интересно, где Дафф и Бут. И задавался вопросом, были ли они здесь, и были ли у них бинокли, и несли ли они вахту, или у них был вид на мост выше по течению, или они бездельничали в кафе, пили горячий кофе с тостами и ...

Мерк был человеком, который выжил благодаря слиянию инстинкта и уверенности. Одно было притуплено, а другое сломано. Нужно было начать все сначала и принять еще одно важное решение. Может быть, он зашел слишком далеко по берегу, миновал поляну, где оставил метку? Может быть, он зашел недостаточно далеко? И новое беспокойство ... Пока он колебался в своих поисках, была ли девушка по-прежнему хороша? И что он о ней думал, и было ли это просто потому, что было дано обещание? Он подумал о ней, одинокой, испуганной – и холодной. Он подумал, что она начнет меняться, потом двинется, потом выйдет из укрытия, потом встанет и прислушается, попытается услышать его возвращение. Возможно, она начнет звать его, ее голос станет пронзительным, перейдет в крик, затем в визг и закончится сдавленными слезами. Она может прийти на его поиски. Мысли его метались... Да, доска найдена, и костюм, и место за рекой, где ждали Бут и Дафф, и он спешит обратно к тому месту, где оставил ее, – но там никого.

Не хотел, чтобы она следовала рядом с ним, думал о ней как об обузе. Вспомнил те дни, когда он сопровождал руководителей, осуществлял непосредственную охрану, и от них не ожидалось, что они будут принимать участие в принятии решений о том, когда им выходить из дверей, переходить тротуар, когда садиться на заднее сиденье бронированной машины и приседать.

Мог быть прав, а мог и ошибаться. Понял, что его способности ослабли. Мерку казалось, что вернуться под защиту линии деревьев слишком сложно, и ему приходилось отодвигать почти каждую нижнюю ветку, чтобы продвинуться вперед. Он остался на звериной тропе, которая пролегала между соснами и камышами. Затем опустился на колени. Мимо проплыл патрульный катер, идущий вверх по течению и развевающий российский флаг. А в противоположной стороне, ниже по течению, стояла баржа с деревянными подпорками, и он услышал приветствия двух экипажей, когда они проходили мимо.

Мерк спешил, что было плохой практикой, и он больше не смотрел на огни на далекой дороге, которая вела по другую сторону реки. Он поискал доску и костюм, но не смог найти полоску ткани, которую оставил в качестве маркера. Была вероятность, что она позовет его, вероятность, что она придет за ним, и он думал о ней как о кресте, который нес. Один Бог знал, зачем он пришел, согласился на это. В движении, в поисках, не найдя, и паническое бегство, от которого у него остановилось сердце, когда цапля вырвалась из камышей, хлопая крыльями по листьям, и взлетела вверх, в мокрый снег и нависающие облака.

Он услышал собаку.

Находясь между сном, бессознательностью и смутным бодрствованием, Тоомас услышал гортанный вой из глубины его груди. Когда он засыпал, ему приснился молодой человек, который мечтал стать академиком, изучать современную историю, а затем преподавать ее в Тартуском университете. Когда он был без сознания, время утекло, и он не видел снов и не чувствовал боли. Когда он проснулся, то увидел, что ветви над ним колышутся, а

мокрый снег падает ему на лицо, и почувствовал тяжесть пистолета в руке. Он снова услышал лай собаки, громче и ближе. Тоомасу понравилось, что он отдохнул и был более бодр, чем когда мальчики несли его. Ему хотелось виски, водки, он мог бы даже наполнить водой пластиковый стакан. Он провел языком по губам.

Он предположил, что последнее решение, которое ему осталось принять в жизни, – не где он возьмет шотландское виски, водку Viru Valge или воду, – это когда он выровняет ствол и изо всех сил прижмет его к голове, а затем просунет указательный палец внутрь спусковой скобы. Сделай это сейчас, сделай это позже? Тоомас был крупным мужчиной, тяжелым, с выпирающим животом, и когда он носил костюм из металлической цепи, стальной шлем с прорезями для глаз и держал в руках двуручный меч тевтонских рыцарей, туристы в замке нервничали из-за его габаритов и силы. Страх заключался в том, что теперь у него может не хватить сил нажать на спусковой крючок. В последние часы он думал о своем дедушке в подвальной камере старого здания КГБ на Пикк, и боль пронзала его изнутри . ... Ничего о верности женщине, которая вложила ему в кулак деньги в кафе в Нарве, ничего о причине ответного удара по российскому государству. Он подумал о своем дедушке и одиночестве его последних часов. Он мог видеть собаку. Он натягивал поводок, изо рта у него текла слюна, и он стоял на задних лапах, дрессировщик изо всех сил пытался его контролировать. Если бы его поймали, то оставили бы в живых и подвергли пыткам. Если бы его пытали, он назвал бы имена. Он был жалок, обмочился, и слезы застыли в его глазах.

Он нащупал дуло и поднес его к своему уху. Оружие было направлено на него. Поводок ослабел. Собаку спустили. Он изо всех сил пытался найти силу в своем пальце.

Майор пристально посмотрел на пару. Затем он ударил кулаком по щеке, покрытой ковром щетины. Удар был легким, но, возможно, выбил зубные протезы мужчины. Ополченец Петр отобрал дробовик у старика, назвал его Игорем, отказался от кофе у старухи Марики. Майор ударил еще раз, другим кулаком. Он редко обсуждал с женой свою работу в деталях. Его жена редко рассказывала о трудностях своего дня в кабинете для консультаций. И он никогда не рассказывал о тех случаях, когда спускался по крутым ступенькам в блок предварительного заключения в подвале в тонких кожаных перчатках и мог предупредить заключенного о необходимости сотрудничества и ‘поколотить’ его. Муж, Игорь, упал бы, если бы женщина, Марика, не поддержала его. В его работе бывали моменты, когда майор не гордился тем, что делал, но он бы энергично защищался от любого обвинения в применении ‘беспричинного’ насилия. Они обыскали дом и не нашли ничего существенного, и он осознал связь, которая существовала между милиционером Петром и этой парой: мягкая и проверенная дружба и желание хорошо выступить в присутствии офицера ФСБ и получить финансовое вознаграждение и возможности продвижения по службе были натянуты на верность. Он лично проверил посуду, старую и со сколами, с выцветшим декором, стоявшую на сушильной доске, и не мог бы поклясться, что были накормлены лишние рты. Не было также свидетельств того, что использовалась какая-либо кровать, кроме той, на которой спала пара. Они вышли на улицу и вошли в сарай.

Его репутация в Большом доме была обусловлена его результатами. Он считал, что такая репутация оправдывает его методы. Стояла тяжелая животная вонь, вокруг бесновались свиньи, а он наступил на яйцо, и ботинок лейтенанта поскользнулся в навозе ... Он знал такие места с детства. На окраинах деревень, неподалеку от которых он вырос и ходил в школу, были отдаленные фермы с небольшим количеством скота и примитивной и тяжелой жизнью. В эту сцену были бы вставлены ужасные переживания Великой Отечественной войны; он понял, что эта пара была достаточно взрослой, чтобы быть свидетелем наступления танковых войск, затем их отступления три года спустя и прихода Красной Армии; и он ожидал, что глубже в деревьях вокруг поляны будут спрятаны могилы, которые можно будет узнать по приземистому кресту или куче камней. Он заметил, что у старика Игоря был стеклянный глаз. В сарае они ничего не нашли. Вернувшись на улицу, Петр в отчаянии закричал на них: где должна быть их лояльность, о диверсантах, о людях, которые могли бы – если бы не Божье благословение – убить его, его, их друга Петра, который помог им. Но они хранили молчание.

Майор не был уверен. Никаких свидетельств того, что беглецы были здесь. Среди нескольких его современников в Большом доме разгорелся спор о методах принуждения, которые были бы уместны для извлечения истины. Избиения, пинки, использование дубинок и электрошока - все это применялось против подозреваемых в ‘трудные’ времена чеченских войн: но там врагами были паразиты. Любой, кто захватил группу смертников "Черная вдова’, имел право использовать ‘жесткие меры", чтобы узнать, где будет взорвана бомба. Дилемма майора была основана не на принципе, а на эффективности. Некоторые сомневались, что пытки, насилие, физическая расправа приносят больше, чем лишение сна или даже дружеская и представительная беседа. Петр попробовал использовать линию дружбы, но был встречен угрюмым и безответным молчанием. Еще одна пощечина. Он знал, как далеко зайдет. Толчок в сторону мужчины, знак того, что к нему относятся с презрением. Он думал, что женщина сильнее и с большей вероятностью заговорит, если будет о чем говорить, в попытке спасти своего мужчину.

Майор ничего не сказал бы своей жене о том, что он сделал здесь, в лесу; ее глаза потускнели бы, и она отвернулась бы от него. Почему? Эта пара, Игорь и Марика, обоим было не менее восьмидесяти лет, были зеркальным отражением его собственных родителей и родителей его жены. Мелкие фермеры, перебивающиеся из рук в руки, выжившие, владеющие немногим, кроме друг друга. Ни его отец, ни мать, ни она сама, не выдали бы беглеца, пришедшего ночью и нуждающегося в пище, в крове. Никогда бы так не поступил ... Для майора это было все равно, что ударить собственного отца ... У него пронзительно зазвонил телефон.

Он хлопнул в последний раз, без особого энтузиазма, затем ответил на звонок. Пока он слушал, они смотрели на него, страдающие и молчаливые. Ему сообщили об обнаружении тела. Он не мог сравниться с уверенностью ополченца в том, что это место имеет значение превыше всего остального.

Вопрос был задан у него за спиной. ‘ Если он здесь, если я его найду. Он считается мертвым или живым?

Он резко ответил, не оборачиваясь: ‘В любом случае, если ты найдешь его. Живым - тем лучше. Да, живым - это то, чего я бы хотел".

Когда он уходил, оставив с ними только Петра, ему показалось, что он услышал, как мокрота выплюнулась на землю там, где он стоял, – это было то, что сделал бы его отец, или его мать, или отец его жены, или ее мать. У него были координаты того места, где находилось тело, и было сказано, что по горячим следам погнались за другим человеком, находившимся в бегах. Он сказал Петру звонить ему по любому поводу, назвал номер, увидел, как милиционер написал его шариковой ручкой на ладони, затем сел в свой джип. Улик не было. Ему нужны были улики, заключенный, если он собирался войти в Большой Дом, промаршировать гулкими ботинками по длинному коридору, волоча за собой пленника, и доставить его генералу в качестве ‘неопровержимого доказательства’. Его прогнали прочь.

Новости были собраны агентствами по мониторингу, базирующимися в Челтенхэме, и проглочены как на блюдечке. Двое мужчин арестованы на западной окраине Санкт-Петербурга. В сообщении по полицейским рациям говорилось, что был задержан авторизированный житель района Купчино, выживший после взрыва бомбы. Также по радио передавали информацию об операции по задержанию главаря банды недалеко от грузового комплекса аэропорта Пулково. Говорили, что оба мужчины были связаны с коррупцией. И эта новость распространилась, вызвала интерес у небольшой группы на перекрестке Воксхолл-Бридж.

Пока облако дизельного топлива от джипа майора еще висело в воздухе, Петр направился в другом направлении, по тропинке, ведущей к реке.

Он оставил парочку позади. Ни пощечин, ни пинков, и от них не требовали предательства. Ему было достаточно мимолетного взгляда в сторону просвета между деревьями. Его речь была спокойной, бесстрастной и объяснила им правду. ‘Они были здесь, я это знаю. Они убийцы, ассасины. Я полагаю, вы дали им еды, питья, и я думаю, что они спали в сарае с животными. Вы можете указать мне, в каком направлении они пошли, когда ушли. Я предполагаю, что это было на рассвете. Если вы не покажете мне это, направление, тогда я буду терпелив, пока вы не покажете. Во время терпения я буду стрелять – одного за другим – в животных, которые у вас здесь есть: коров, свиней, овец. И я задушу цыплят и убью твоих любимых собак. Я не причиню тебе вреда, мне не придется этого делать. Без животных и без меня ты умрешь с голоду. Когда вы будете умирать от голода – если только вы не совершите убийство-самоубийство с помощью дробовика, – я пришлю за вами сотрудников Социальной службы из Ивангорода, и вы отправитесь в разные дома, для мужчин и для женщин. Вы больше не увидите ни друг друга, ни это место ... Если не скажете мне, какой дорогой они пошли. Затем он снял с плеча ремень оружия и, казалось, смотрел куда-то вдаль, словно прикидывая, какое животное выбрать первым. Это могла быть дойная корова, и это могла быть телка, которую он обещал отвести на рынок и продать для них весной, это могла быть свинья, которая, возможно, кормила их неделями после того, как он почистил ее и повесил для них через месяц или два, но все это время наблюдала за ними. Он заметил этот взгляд и снова повесил оружие на плечо. По лицу Марики медленно текли слезы, а Игорь прикусил губу до крови.

Привел бы он угрозу в исполнение? Он думал, что привел бы. Он принял решение. Петр, ополченец из города Кингисепп, считал, что майор из ФСБ в Санкт-Петербурге предложил ему лучший маршрут для его будущего благополучия, чем пожилая пара с их небольшим лесным участком и немногочисленными животными. Много лет он был другом этой пары, а майора знал всего несколько часов, но решение было правильным. Деревья сомкнулись вокруг него. Это была земля, которую он знал, знал так же хорошо, как оленей, свиней и нескольких медведей, которые сделали ее своим убежищем. Он верил, что, возможно, сломал старую пару, но мир двигался дальше, и будущее манило его.

Он не мог разглядеть отпечатков ботинок на земле, в этом не было необходимости, он уже нашел прядь яркой шерсти, зацепившуюся за ветку.

Его лицо задрожало, глаза засверкали, он затопал ногами. Бутс встряхнулся. Это был его метод восстановления концентрации. Он вытер мокрый снег с усов и бровей.

Дафф говорил с Лондоном, с Горничной, о последних муках битвы. Моменты, когда исход балансировал между поражением и победой. Каждый раз, когда он посещал поле, он контролировал ситуацию и двигался в соответствии с маршрутом дня и предыдущих, но сейчас наступает критический момент. Вероятно, там идет дождь. Обычно в это время года он шел по этим пологим полям. Иногда он укрывался под зонтиком, одним из тех, что вручали Глории участники антикварной выставки, и присаживался на складной табурет. У него была подходящая непромокаемая одежда, но он чувствовал себя более комфортно с зонтиком и табуретом. Он ценил время кризиса, этот промежуток между неудачей и победой. Там, где он мог бы укрыться, не было укрытия. Он жил ради этих моментов, считая, что пропасть между хорошим результатом и катастрофой никогда не была большой. Он бы сел там, где образовались каре: три шеренги, раненые и командиры в середине, и заградительный барьер из примкнутых штыков – последнее средство защиты от ружейного огня, когда кавалерия подойдет вплотную. Шум, дым, крики, визг и мычание покалеченных лошадей. Всегда можно было увидеть это и понюхать, и каре держалось, но если они были прорваны и бойцы пехотных батальонов обратились в бегство, то день был потерян ...

Он посмотрел вниз на мост, увидел медленные очереди легковых автомобилей, фургонов и грузовиков, отъезжающих от контрольно-пропускных пунктов на российской стороне, и увидел пеших пассажиров. Дафф сообщил, что – в VBX – Большой Босс спускался на четвертый этаж за обновлениями, но горничная прогнала его, сказав: ‘Вы будете первыми, кто узнает’. Дафф сказал, что в любую погоду они будут дома на следующий день, и Горничная проверяла рейсы. Если это удастся и можно будет отрицать, то празднование подождет до приземления в Хитроу, а если оно провалится, то подметать дерьмо с тротуара придется местному отделению посольства Великобритании.

... последний и решающий поворотный момент дня, когда нервы двух противников были испытаны до предела. Бут, если бы он был там, а не над Нарвским мостом, встал бы со своего табурета, сложил его, сунул под мышку, высоко поднял зонт и подошел бы к краю, откуда открывался вид на поля. Вспаханный на этой неделе или на следующей, в ноябре. Полный неубранной кукурузы, еще не созревшей, два с лишним столетия назад. Он представил себе наступление гвардии, ветеранов войн императора, которых считал элитой, и услышал грохот их барабанщиков, доносящийся из-за посева. Резервов не осталось, и офицеры с обеих сторон призывали своих людей держаться стойко. Оставшимся в живых помощникам Веллингтона казалось, что следующие несколько минут решат, кто победит. Хрипота в голосе Бута, сидящего под зонтиком и любующегося бельгийским пейзажем, когда он кричал – делал это каждый раз – "La garde recule’. Они повернули и отступили в плохом порядке, когда немецкая армия, союзники герцога, появилась на восточном фланге. Он мог видеть редкое движение на узких дорогах Ивангорода и нескольких покупателей, согнувшихся под тяжестью своих пластиковых пакетов; а за городом и прибрежными бунгало простирались леса, где должен был разыграться последний акт. Ему всегда приходилось прочищать горло, надрываться от кашля, потому что оно было хриплым, когда он выкрикивал крик, от которого охранник отступал. . .

Дафф коротко перечислил события, предсказанные в его дневнике, где он должен быть и когда: обычный медицинский осмотр, прощальные напитки для коллеги, беседа со специалистом по России из "Пятерки за Темзой". Он думал, что она заговорила просто так, что отражало напряжение, которое чувствовала она и он сам. Он лучше скрывал это, но не стал ее упрекать.

... и он снова был в движении, и дрейфовал по тропинке вдоль хребта к ферме в Угумоне, и останавливался у небольшого мемориала, отмечающего место, где капитан Мерсер разместил свою батарею и сделал около 700 выстрелов картечью с близкого расстояния и нанес ужасные потери французской кавалерии, и во время летних визитов он слышал крики жаворонков над фермерскими угодьями, а в тот день он слышал только ровный стук дождя по своему зонтику. И Бут тяжело вздыхал, принимая победу, и повторял шепотом – после того, как он перестал кричать – слова герцога: ‘Лучший бег, который ты когда-либо видел в своей жизни. Клянусь Богом! Не думаю, что это было бы сделано, если бы меня там не было. Не из чувства высокомерия, а скорее из чувства долга, Бут решил, что ему лучше быть там. Он не должен ни выказывать беспокойства, ни дрожать от холода.

Кэт встала.

Слишком холодно, чтобы сидеть дальше. И страшно, потому что ее бросили, изолировали, и напряжение переросло в страх. Она слышала шум ветра в деревьях, завывания, стоны и жеманство, когда ветви терлись друг о друга или ударялись друг о друга.

Вместе со страхом пришел гнев. Ее не следовало бросать. Никто не похвалил ни ее любовь, ни то, как она водит машину. Он должен был это сделать, похвалить. Первый шаг. Она двинулась. Идти куда? Идти искать его. Разумно? Вряд ли. Дисциплинированно? Нет . . . Мокрый снег был сильнее. Она встала в полный рост и могла видеть поверх зарослей тростника водную гладь и огни машин на дальнем берегу. Никакой похвалы за то, что она проехала через дорожное заграждение, и никакой похвалы за мягкость ее любви и за то, что она успокоила его; и после страха и гнева пришла мысль, которая заставила ее подняться на ноги. Ее бросили ... Все разговоры были об обещании, данном Никки, которая была мертва, которая не будет требовать возврата долга. Возможно, он уже ушел в воду, бросив ее.

Мерк и олень уставились друг на друга.

Ни один из них не пошевелился, оба едва дышали. Их взгляды встретились.

А за оленем виднелся кусок оторванной материи на ветке, там, где он его оставил. Затем оно попятилось, двигая маленькими изящными копытцами вместе и с предельной осторожностью, но отступая от него, хотя глаза – янтарного цвета, яркие и широко раскрытые - не отрывались от него. Он стоял на своем. Мокрый снег превратился в хлопья и разнесся по реке, поднявшись воронкой из Балтийского моря, и прилетел из-за спины оленя, перекрыв его запах и звуки его приближения. Затем он исчез, с грохотом продираясь сквозь подлесок. Это была сцена из рождественской открытки: олень с поднятыми ушами и снегом, присыпающим его голову там, где росли низкорослые рожки. Он обошел открытое пространство, где оно кормилось или приходило за водой. Полоска ткани отмечала, где будут находиться доска и костюм. Мерку показалось, что облако опустилось почти на уровень поверхности воды, и серое слилось с серым, а снег казался тяжелее. Он присел, пошарил, и его пальцы в перчатках нащупали твердую форму доски. Он вытащил ее из-под ежевики, кустарника и костюма. Он не часто проявлял эмоции. Мерк презирал салюты сжатыми кулаками. . . позволил себе короткую улыбку, от которой морщины прорезались на его заросшем щетиной лице. . . Другое чувство холода. Не от сырости или ветра, и не от снежинок, залетающих ему в ноздри и оседающих на губах.

Там, где у животного была шерсть, холод пробежал по затылку.

Мерк не заметил бы предохранителя от вспышки на конце ствола винтовки, если бы не царапины на лакокрасочном покрытии и тусклый чистый металл. Он опустился на колени рядом с доской, наполовину обнаженной, и скафандром. Дуло было направлено прямо на него. Никаких резких движений со стороны Мерка. Он выиграл время, несколько секунд, и оценил первоначальные доступные варианты ... Он посмотрел поверх крепления на стволе винтовки и зафиксировал стрелку мушки, моргнул и изменил фокус, моргнул снова и увидел блеск глаза, дальше назад и за V-образным прицелом. Тишина повисла в воздухе, если не считать рева реки, насмехавшейся над его попытками выжить, и его обещание, казалось, потеряло значение.

Глава 18

Мерк двинулся первым.

Может быть застрелен, может быть брошен вызов, может столкнуться с одним оружием, а может быть, на него наставят полдюжины автоматов Калашникова. Он стоял на коленях и не мог быстро переместиться, если бы представилась какая-либо возможность; опустился в положение, когда стоял на носках, сгорбившись и с болью в ногах, но, по крайней мере, теперь мог выпрямиться. Колени затекли, голод, жажда и холод по очереди кусали его, и его доска наполовину раскрылась, а вместе с ней и скафандр. Без того и другого шанс переправиться был хрупким; без того и другого - ничтожно малым. Он начал обдумывать свои варианты.

Штурмовая винтовка была прижата к широкому плечу. Взгляд был прикован к прицелу. Он не заметил никаких признаков слабости или нерешительности, когда мужчина вышел вперед и вышел из укрытия. Ношенная униформа, комплект хорошего качества и балаклава, скрывающая лицо, за исключением рта и глаз. Мерк обычно умела составлять впечатление о мужчинах, могла читать по глазам, движениям тела и позе. То, что он увидел, не принесло ему утешения. Он прочел в нем земляка, охотника, парня, который не паниковал: никакое непреодолимое волнение не привело бы к глупым действиям ... Слишком спокойным. Лесной человек, и его трудно обмануть.

Винтовка казалась маленькой на фоне его тела, как игрушка ... В Отряде первопроходцев был молодой офицер, совершенно бесполезный в том, где разместить полевой сортир, но охотящийся на оленей на отдаленном северо-западе Шотландии, и он любил рассказывать о том, как "загонял" оленя на склоне холма, чистил кишки, оставлял пир для орлов. Этот человек в балаклаве и боевой форме сделал бы это быстро и умело. Винтовка была нацелена Мерку в грудь, и расстояние между кончиком ствола и его телом составляло пять ярдов, самое большее шесть. Этот человек смог бы выследить раненого, разъяренного и страдающего дикого кабана и застрелить его, когда тот оставил все попытки спрятаться и вместо этого бросился в атаку.

И что еще хуже, когда мужчина вышел вперед. В нагрудном кармане его туники на ремешке висел мобильный телефон в кожаном чехле. Это было то, о чем знал Мерк, вызывая кавалерию. Мужчина был одет в ту же камуфляжную форму, что и люди на блокпосту. Он вспомнил более крупного мужчину в конце квартала, который выстрелил, а затем нырнул подальше. Возможно, это была спичка. Между ними повалил снег. Мерк потерял из виду дальний берег реки, огни машин ... Они его еще не ждали. Он полагал, что Бут и Дафф будут на позиции недалеко от танкового мемориала, и у них будут усилители изображения, чтобы зафиксировать его на доске, увидеть, как он изо всех сил пытается удержать ее неподвижной.

Теперь их разделяло три или четыре ярда. Палец в перчатке находился внутри предохранителя и лежал на спусковом крючке. Мерк предположил, что предохранитель снят, один в проломе.

Рука, державшая оружие, оторвалась от ствола и потянулась к телефону. Ствол не дрогнул, и глаза не отрывались от Мерка. Он мог бы броситься вперед, ухватиться за ствол и нанести достаточный удар, чтобы сбить человека с прицела и опрокинуть его, но он не надеялся. Посчитал более вероятным, что он будет убит выстрелом в грудь. Более быстрые мысли ... Насмотрелся на них при сортировке, когда с них снимали одежду на каталке, потому что было важно быстро ввести скальпели и пинцеты в рану, чтобы извлечь осколки одежды и грязь, а также загрязнения от разрывной пули. До этого в отделении неотложной помощи больницы были короткие острые дни, когда с груди и живота девочки снимали одежду, а рядом с кроватью стояли цветы, хризантемы мерлотового оттенка. У него бы этого не было ... Он был бы жив, и к нему относились бы как к врагу, или был бы мертв, без цветов. Что сказали мальчики, Роб и Брэд – и все, кто изучал способы побега и уклонения, – так это то, что дело нужно было провернуть быстро. Нужно было действовать быстро, но с шансом на успех. Пальцы были на кнопках телефона. Они начали нажимать. Что ему делать? Он не знал.

Он не сводил глаз с груди низко склонившейся фигуры, стоявшей перед зарослями кустарника и тростника. Он наблюдал за ним поверх винтовки, V-образного прицела и стрелки. Он подумал, что у него есть причины быть осторожным.

Это было самое нервирующее событие в его жизни на блокпосту: две машины, несущиеся ему навстречу в полумраке на полной скорости и впереди, были хуже, чем что-либо прежде. Раньше опасные моменты не были серьезной конкуренцией ... Большой кабан с хорошими клыками и с раной в животе от пули двоюродного брата, совершающий последнюю атаку с близкого расстояния, или момент, когда цепь пилы оборвалась и отлетела назад и могла оторвать ему переднюю часть лица . . .

Петру могли завязать глаза и подвести к земле, на которой были разложены детали автомата Калашникова, но не в определенном порядке, и он мог собрать оружие заново в течение минуты, максимум полутора минут, и еще полминуты, чтобы вставить магазин, снять повязку с глаз, выстрелить и поразить цель на расстоянии пятидесяти метров. Пальцы одной руки выбивали номер, который он нацарапал на ладони, но ствол его винтовки ни разу не дрогнул.

Он счел этого человека интересным ... Не казался паникующим или чрезмерно взвинченным. Ничего не говорил. Петр, по совместительству ополченец, по совместительству лесничий и по совместительству ‘друг’ пожилой пары, которая однажды передаст ему свой небольшой участок, не служил в регулярных вооруженных силах. Конечно, как и все, кто служил в

ополчении, он пожирал журналы, которые рассказывали истории о подвигах спецназа подразделений спецназа групп в Сирии и особенно смерти ‘герой’ офицер, который был в окружении своего врага и позвал авиаудар на себя, и многие из них пошли с ним к своему Богу. Но он не служил в армии – слишком молод для Чечни и слишком стар для Украины. Мужчина, казалось, не выказывал страха, и Петр подумал, что он оценивает свои шансы как низкие.

Он набрал цифры. Услышал, как установилось соединение, услышал, как оно набирает номер, и запомнил, что он скажет, как он расскажет офицеру из Санкт-Петербурга о своем успехе, о своем триумфе, услышал женский голос с тонкими нотками, сообщающий, что звонок не может быть принят, но можно оставить сообщение. Было много мест ниже по реке, вверх и по течению от Ивангорода, где пропадал сигнал мобильной связи. Он выругался вслух. У него были наготове слова, дерзкие, уверенные. Но не для передачи на записывающее устройство. Он сказал, что ему следует перезвонить как можно скорее и прервать связь. Он внимательно наблюдал за этим человеком, и неподвижность и молчание этого человека сказали Петру об опасности, которую он может ему навлечь. Снегопад ослаб, но ветер усилился, шум в кронах деревьев усилился, а вода в главном русле реки стала более бурной.

Там, где была содрана кожа, были кровь и обнаженная плоть, и оба были мертвы: реакция группы преследования была понятной, но не умной. Майор не стал критиковать. Кинолог, преследуя собаку по горячим следам, а его коллеги бежали за ним, чтобы не отстать, увидел фигуру на земле, наполовину занесенную снегом, но со служебным пистолетом Макарова в руке, и отпустил собаку. Собака схватила человека за плечо, как ее учили делать, и рука дернулась, человек забился в конвульсиях, и раздался выстрел. Собака получила смертельное ранение в голову. Шквал выстрелов из-за спины куратора, возможно, состоял из двадцати пуль, попавших в человека.

Простая история без остроумного конца, потому что беглец был убит. С таким же успехом его можно было повесить на крюке в аббатстве, потому что он выложил бы все улики. Под засыхающей лужей крови было трудно найти более старую рану, но женщина, находившаяся рядом с ним, не отличалась брезгливостью и, надев пластиковые перчатки, нашла ее. Бумажник, не представляющий интереса, без адреса, удостоверение личности, которое, как он сразу почувствовал, было поддельным. Он отвернулся.

Майор проверил свой мобильный, сигнала не было, ему позвонил один из команды, который был с куратором и имел радиосвязь в их сети из кингисеппских казарм . . . Они должны были быстро отправляться на юг, и координаты были даны.

Он прошел мимо кинолога. Мужчина открыто плакал из-за потери своей собаки. Майор не стал критиковать. Он думал, что снегопад прекратился, но ветер был свирепым, холод жестоким, а условия для беглецов были плохими, что вызвало медленную и невеселую улыбку на его натертых губах. Он и его сопровождающий поспешили обратно к своему джипу.

Она неуклюже двинулась вперед, городское создание.

У Кэт не было его, чтобы поддержать ее или отвести хлыст ветвей от своего тела. Будучи студенткой, она всегда ссылалась на болезнь, когда приходило время летних лагерей, где дети были бы укрыты брезентом, их донимали москиты, и негде было бы посрать ... Город был ее домом, и там она находила безопасность. Она двигалась медленно и быстро потеряла ту малую уверенность, которая была у нее, когда она уходила там, где он ее оставил. Ближе к реке снег замел все следы, которые он мог оставить ... Она могла вернуться к исходной точке и, возможно, найти ее, а возможно, и нет. Она могла бы идти вперед, на поиски его, и, возможно, добилась бы успеха, а возможно, и нет.

Она понимала, что многие ее действия за последние несколько дней граничили с идиотизмом. Она шла шумно и не обладала теми навыками бесшумного передвижения по дикой местности; она бы закричала, если бы спугнула свинью или оленя ... Она споткнулась о корень, упала, ушибла локоть, рассекла нижнюю губу и заплакала тихими слезами и увидела его. Увидела Никки, который был ее братом. Видела его, когда он уходил от нее к воротам охраны, неся сумку с ноутбуком ... видела его, когда он проходил через двери ... видела вспышку света в небе и обрушение крыши ... и увидела то, что, как ей показалось, было обломками тела, которое побывало на волосок от взрыва ... Видела умиротворение на его лице, когда он в последний раз спал в квартире ... увидела Никки и попыталась докричаться до него, но лица не было.

Глаза следили за ней. Они блестели и, казалось, тянулись к ней в тусклом свете. Она была готова закричать, когда взлетела птица. Он скользнул прочь от нее. Никакого звука удара о низкие ветви. Она видела похожую птицу в городском зоопарке, Большую Серую сову. Все произошло в призрачной тишине, и, хотя она напрягла слух, не было слышно ни звука взмаха крыльев. Она подтянулась.

Кэт провела рукой по лицу, вытерла слезы, размазала кровь и размазала грязь по щекам. Она упала, она жалела себя, она потревожила существо на его собственной территории ... и она презирала себя. Она отправилась, она найдет его. Она могла бы оправдать свой поступок тем, что час за часом сидела в одиночестве под прикрытием деревьев, ничему не учась и еще меньше видя. Она осталась на опушке леса и пошла вдоль берега реки, вниз по течению, и не знала, как она объяснит ему, когда найдет его, почему она его ослушалась . ... и не знала, что будет делать, если не найдет его.

Его глаза сузились, снег собрался на веках и верхней части щек. Бут увидел вспышку фар машины наблюдения.

Дафф отреагировал. Она встала, склонилась над ним, обращалась с ним так, словно он был пациентом дома престарелых. Она быстро, без следа сентиментальности, смахнула снег с его лица и ушла.

Бут отвернулся от дежурного. Он увидел, как она подошла к машине наблюдения, и через приоткрытое окно ей передали пачку сигарет. Она взяла себе, и ей передали зажигалку, и ее пламя вспыхнуло быстро, ярко, а затем ее лицо затуманилось от первого облачка дыма. Она наклонилась, приложила ухо к щели, прислушиваясь. Она выпрямилась. Окно было закрыто, и она послала обоим мальчикам внутри веселый воздушный поцелуй, затем вернулась к нему. Бутс не часто, но иногда позволял себе вспыльчивость. Чего он хотел больше всего на свете в тот субботний полдень, когда начало светать, так это возможности снять обувь, снять мокрые носки, заменить их чистой, сухой и теплой парой – и затем увидеть, как его люди возвращаются домой.

Его слова прозвучали бы раздраженно. ‘Имею ли я право спросить, когда они записались в нашу команду?" Мы проводим тайную операцию, испытывая терпимость союзников самим своим присутствием, и должны считать благоразумие достоинством. Мы не работаем бок о бок с ними, и я был бы признателен, если бы мы могли, пожалуйста, оставаться отдельными организациями".

- Боже, Бут, это просто чертовски напыщенно.

И не мог вспомнить, когда она когда-либо прежде разговаривала с ним таким тоном, который становился еще более провокационным из-за смеха, обнажавшего ее красивые зубы и уносимого ветром.

"Мы контролируем ситуацию, это наше шоу..."

- В яме, Сапог, глубже не копай.

Он напрягся. - Я думаю, мне следует объясниться и...

Глубоко затянувшись сигаретой, словно это была драгоценность, она сказала: ‘Скажи все как есть. Мы ничего не контролируем. Мы не влияем на события. Ребята, которых мы послали, работают сами по себе. У нас нет парка вертолетов, готовых к эвакуационному вылету, у нас нет сапог на земле, чтобы прикрыть зону приземления. Им остается делать все, что в их силах, и в их ушах будет звенеть наша искренняя просьба– “Не попадайтесь, не поддавайтесь отрицанию”. О, да, то, что эти назойливые попрошайки хотели, чтобы я узнал – все о бартере, взаимопомощи и тому подобном, делать это на низком уровне, чтобы нам обоим жилось легко, – возможно, заинтересует тебя, Бут, возможно.

В яме, которую он вырыл, это, возможно, была последняя лопата земли, которую он перекинул через плечо. - Сомневаюсь, что на таком уровне у них была информация, оправдывающая этот сговор, и...

Она бросила сигарету на ветер и позволила ей улететь по спирали. Его раздражительность могла быть показателем того, что его время ожидания в качестве наблюдателя за границей подходило к концу.

Она уставилась на него в ответ. ‘ Можем мы начать с азов? У нас здесь нет защиты. Наложить свои грязные лапы на тебя, на тебя, Бутс, было бы значительным переворотом для другой стороны. Ты и я, мы бы не знали, что с нами произошло, если бы они это сделали. У них есть такая история – хватать быстро и без промедления – тогда, Бут, ты можешь узнать из первых рук, чем ты заставляешь рисковать других мужчин и женщин. Теперь перейдем к тому, что предлагают те парни, которые стоят за нами. Их люди перехватили трафик из Санкт-Петербурга. Кажется, два полковника ФСБ были отстранены от службы, их выпроводили из их офисов, и разведданные говорят, что оба мужчины связаны с преступными группировками. Вы понимаете? Они купились на легенду. Мерзость внутри бандитской сцены. Почти на месте, вот что я хочу сказать – на месте, если не считать возвращения домой мальчиков, Мерка и остальных.

Он смотрел на реку, на мост, думая, что согнут под тяжестью ответственности. Он был незнаком с протоколом извинений.

Милиционер попробовал позвонить. Они смотрели друг на друга.

Набрал номер и, сверив его с тем, что было написано у него на ладони, услышал, как раздался звонок. Почти игра, но Мерк еще не знал, была ли эта игра для него, чтобы выиграть, или для него, чтобы проиграть. Услышал бы он, как это прервал голос автоответчика и просьбу оставить сообщение. Это был четвертый раз, когда мужчина не смог дозвониться. Но глаза не отрывались от него. Свистящее дыхание, а затем ругательство.

В трубку прорычало короткое сообщение. Мерку понравилось то, что он увидел. Каждый раз, когда звонили и не отвечали, он считал, что гнев милиционера растет. Он начал надеяться ... надеялись бы Роб и Брэд? Предполагалось, что любой человек с боевым опытом всегда верил, что что-то подвернется, появится шанс. Но они были бы вместе, как две охотничьи собаки, работающие в паре, и один мог бы притвориться спящим, а другой сослаться на боль в животе, и ... Мерк был бы один. Затем зрительный контакт прервался. Совершенно неожиданно, без предупреждения, и он почувствовал мастерство человека с винтовкой, чьи глаза проникали насквозь, но были тусклыми. Мерк мог бы использовать любого из них – а Роб и Брэд превратили бы их использование в искусство, – но он не видел ни страсти, ни милосердия, ни ненависти, ничего такого, что делало бы действия этого человека иррациональными. Контакт прервался, когда мужчина двинулся влево от реки к линии деревьев, затем пошел вдоль деревьев. Мерк больше не мог его видеть.

В тот момент, когда в него стреляли? Он так не думал. Ставлю на это свою рубашку? Мог бы. Не было необходимости стрелять ему в затылок, когда передняя часть его черепа, между глаз, была так же доступна. Он думал, что играет в хорошую игру, сохранял спокойствие и половину времени наблюдал за глазами мужчины, а другую половину - за стволом винтовки, где было крепление, убившее флэша. Он понял, что мужчина зашел бы ему за спину, чтобы проверить, что было спрятано – доску и костюм. Не самый убийственный момент. словно воздух, выпущенный из шины, Мерк расслабился и почувствовал онемевшую тяжесть удара по затылку.

Не ожидал этого.

Мерк упал, его ударили снова. Темнота сомкнулась над ним. Его лицо было в грязи и снегу. Он не мог сопротивляться. Быстрые движения, и его руки были вывернуты назад, запястья сведены вместе и уперлись в поясницу, затем вокруг них были туго натянуты наручники, и это было сделано, и он почувствовал, что мужчина отодвинулся и теперь может смотреть на него. Игра окончена ... Состязания нет ... Матч проигран. Он был ничейным, беспомощным, как старый рождественский гусь, который услышал бы скрежет лезвия о точильный камень. Шанс был упущен. Ни Роб, ни Брэд не проиграли бы. В него попали, винтовка была опущена, двумя руками ему связали запястья. Продуманный, неумелый, и с ним не должно было случиться такого. . . со смерти отца не испытывал такого чувства отчаяния.

Его разум прояснился ... Он, казалось, увидел ее лицо, изгиб губ и презрение к своей неудаче, и тогда не стал бы хлопать ее по заднице за то, что ее голова была слишком высоко поднята над парапетом или она медлила с перезарядкой тяжелой ленты пулемета. Не ударила бы по нему, потому что она лежала на нем, когда они обнажили ее грудь и живот, чтобы добраться до входного отверстия. Мерк услышала, как снова позвонили и отправили еще одно сообщение. Краткое и заостренное послание, смысл которого он понял, а не язык. Это мог быть командир ополчения, который либо находился вне зоны действия сигнала, либо отключил телефон, не проверил его, слишком занят.

Кроме него самого, у него не было другого объекта для обвинения. Он слишком долго оставался здесь, и ему следовало лучше использовать свой последний визит в Великобританию. Сделал это, когда был в поездке в Сток-Погес и спросил менеджера банка, сколько у него денег на счету. После приобретения недвижимости, если бы ее было достаточно, чтобы он поспешил в выставочный зал и провел тест-драйв. Позволил ‘когда-нибудь" плыть перед ним, не ухватился за это. Мерк лежал в грязи, пропустив "когда-нибудь" мимо себя и не остановился, когда впереди ... Теперь был на отметке заднего хода, далеко позади.

Кэт пошла вперед. Улитка полетела бы быстрее. В сезон дождей, перед наступлением настоящих холодов, когда стены квартиры пропитывались сыростью, появлялись улитки, они высовывали носы из своих раковин и продвигались вверх по стене, между выцветающими рисунками. Шел бы медленно, как она.

Она скопировала то, что видела по телевизору, фильмы о военных учениях, о том, что они делали в Кавказском регионе, когда приближались к цели, оставалась тихой, ничего не нарушая. Такая медленная. В комментарии говорилось, что это "ползание леопарда", а также по телевизору показывали фильмы о дикой природе из Африки, где гепард выслеживал добычу, подкрадывался близко ... Она не могла видеть цель, свою добычу, но слышала голос. Она передвигалась на локтях и коленях, оставаясь на линии деревьев и под нижними ветвями сосен. Периодически голос направлял ее. С каждым разом слышать было все легче: она была ближе, и, что более важно, голос выдавал большее раздражение и был громче.

Она подумала, что крысы в сарае, где она любила его, не могли передвигаться более скрытно. Давно прошел тот момент, когда она открыто предала режим своей страны. Легко понять: "Не могли бы вы, сэр, ответить на мое сообщение, ответить мне. Позвоните мне немедленно. Просто позвоните мне. Это то место, где вы должны быть ... Позвоните мне, сэр. (Пауза) Ради всего святого, просто сделай это. Кэт считала себя умной и одаренной, достаточно успешной пианисткой, где бы она ни оказалась, достаточно проницательной, чтобы понимать значение нетерпения, говорящей на крестьянском диалекте с грубым акцентом. Она подошла ближе. Многое в ее жизни было неразумно, как и в жизни Никки, но она думала о мужчине, которого любила, который любил ее. Не хотела потерять его. Она скользнула вперед на животе.

Он побежал к шлюпке. У него был шанс опередить преследователей.

В ботинках Мартина плескалась вода. Двое мужчин кричали на него. Они оставили свои удочки в шлюпке, но подвесной мотор поставили на столик для пикника возле деревянной хижины. Они были бы друзьями, наслаждались бы своей пенсией, и рыбалка, будь то солнце или снег, была бы их любимым развлечением. Они выкрикивали в его адрес оскорбления; они поняли, что он опередит их на пути к шлюпке, неплотно привязанной к молодому деревцу ивы на мелководье. Позади него стояли ополченцы, с полдюжины человек, и некоторые из них были более выносливыми и быстрыми, чем другие, и ближайшие сейчас находились в радиусе ста метров. Они преследовали его больше получаса, почти с того момента, как они с Кристьяном расстались.

Он видел шлюпку, но рыболовы видели его. Он думал, что был близок к потере своих последователей, но два старых ублюдка заметили его, разозлились и теперь направляли людей, которые выслеживали его, когда он выходил из леса ... Никаких объятий с Кристьяном или разговоров о том, какой бар будет рядом с площадью в Нарве, где припаркованы такси. Он услышал пронзительный вой сирены. Это замедлило его оглянуться, но он оглянулся. Снег прекратился, сменившись легким дождем, который падал на него косо, и было легко разглядеть блеск синих огней сквозь деревья, которые приближались, и он мог разглядеть камуфляжную форму следовавших за ним ополченцев . ... Это была маленькая шлюпка, достаточно большая, чтобы в ней могли разместиться двое мужчин, не более двух метров в длину и ненамного больше метра в ширину. Чтобы добраться до шлюпки, ему пришлось преодолеть вброд небольшую бухту, вода доходила ему почти до пояса, и потрясение для его тела было ужасным.

Кристьян пошел своей дорогой. Что будет с Кристьяном, куда он пойдет и как попытается перебраться на ту сторону? Мартин не знал, да и не интересовался. Он плыл к шлюпке, крики были приглушенными, а сирена - бессвязной, и он был человеком, попавшим в ловушку прошлого из-за смерти дедушки. Он хотел быть бухгалтером, и его уважали, и потерпел неудачу, и хотел быть любимым женщинами, но не был, и преуспел только в профессии художника-декоратора в городе Хаапсалу, где где-то и без надгробного камня был похоронен его дед. Он забился в воде. Тучи рассеивались, дождь ослабевал, но ветер оставался постоянным, и за узкой бухтой, где в камышах был просвет, он мог видеть бурную воду.

Мартин добрался до борта шлюпки и изо всех сил попытался перекинуть ногу через надутый борт, но упал на спину и попытался получше ухватиться, а затем оказался в ней и растянулся на деревянных перекладинах пола. Он нащупал веревку и ослабил узел. Сколько у него времени? Может быть, полминуты. Веревка ослабла, и лодку начало относить, а ветер подхватил ее и начал выталкивать из бухты между камышами. Весла у него не было, но ветер был его другом. Он опустил руку в пронизывающе холодную воду у борта, взялся за рычаг и, возможно, добился некоторого сцепления, но ветер сделал больше.

Река здесь была шире, чем у моста, соединяющего Ивангород с эстонским городом Нарва, а волны были высокими, как это часто бывало на балтийском пляже его дома. Туристические кварталы Хаапсалу, куда финны толпами приезжали на лето, сейчас были бы пусты из-за бушующих волн. Он понял, что из-за ветра плывет быстрее, чем мог бы грести. Мартин мог видеть за водой маленькие огоньки, похожие на булавочные уколы, на улицах, и машины медленно проезжали далеко перед ним. Никто не остановился. Никто не стоял на дальнем берегу и не наблюдал за ним. Он услышал крик, но не смог разобрать его. Ни воплей рыболовов, ни громких команд ополченцев, которые преследовали его. Крик был властным, но он не мог разобрать слов. Очень скоро он будет на полпути.

-Стреляй.

‘ Вы уверены, майор? - Спросил сержант, державший винтовку у плеча.

‘ Приказ. Стрелять.

- Он или лодка, майор?

‘ К лодке. Спустите его в воду.

‘ Он утонет, майор, если войдет в воду. От лейтенанта, которая стояла рядом с ним, пристально смотрела на него и сжимала в кулаке носовой платок.

‘ Стреляй. Сейчас же.

Майор наблюдал за шлюпкой, направлявшейся к основному течению реки и навигационным буям, обозначавшим границу. Он не сомневался в обоснованности отданного им приказа. Наступила тишина. Рыболовы больше не кричали, а ополченцы, которые преследовали мужчину пешком, стояли, переводя дыхание. Майор никогда не видел человека, который гнался бы за свободой и был остановлен только винтовочной пулей. Слабый свист воздуха между зубами лейтенанта, который побывал бы на многих полигонах ФСБ, но никогда не видел, как это делается по-настоящему. Он увидел, что человек в лодке на последнем издыхании делает отчаянные попытки руками грести. Через несколько секунд лодка должна была миновать буйки. Майор мог видеть, как с противоположной стороны, у деревянного причала, отчаливает то, что, как он предположил, было патрульным катером. На каком расстоянии? Могло быть и сто метров . . . Майор не был хорошим стрелком, ни на полевых учениях, ни на тренировочном полигоне. Он предпочитал ловить рыбу. Он думал, что ему удалось бы попасть, и ... Тишина была нарушена. Прогремел выстрел. Звук отдался у него в ушах. Он наблюдал, не вздрагивая от этого шума.

Шлюпка дернулась, казалось, поднялась над водой, а затем опрокинулась, и человека выбросило из нее. Шлюпка потеряла форму, и он вообразил, что резиновый борт был разорван ударом пули и из него вышел воздух. Он не знал, умел ли этот человек плавать; в воде слышался плеск, и он видел только голову и верхнюю часть тела, а одной рукой держался за борт лодки, но она, казалось, тонула под его весом. Несколько секунд он мог видеть качающуюся голову, затем она скрылась под водой и снова вынырнула. На дальней стороне, за указателями, катер отошел от причала, но он знал, что он не пересечет линию, разделяющую два энергоблока, две культуры, разделенные редкой линией оранжевых буйков. Волны вздымались все выше, обломки лодки рыболовов поднимались и падали, и майор понял, что больше не видит головы.

Он поинтересовался у местного жителя из ополчения, где тело могло быть выброшено на берег. Было сказано, что он может попасть на решетку, защищающую приток воды к гидроэлектростанции ниже по течению, или может пройти по второстепенному каналу и пройти под железнодорожным мостом, затем по второму, который назывался мостом Дружбы. Майор уже собирался посмотреть на свой телефон и отвернуться от воды, когда ему сообщили еще одну новость . . По сообщению руководства, в казино зашел мужчина. Ему описали... Что нужно сделать? Он ответил.

Сержант отвез его. Лейтенант один-единственный раз вытерла щеку. Они поехали в сторону Ивангорода и направились к ярко освещенному казино.

Он был один, если не считать девушки-крупье. Кристьян играл. Он будет сидеть за столом до тех пор, пока не иссякнут евро в его заднем кармане.

Надзиратели наблюдали за ним сзади. Никто из других игроков не присоединился к нему, когда колесо повернулось и мяч отскочил ... Он вышел из леса, отделился от Мартина и спустился с холма в город, затем пересек главную дорогу в виду моста, но увернулся, отодвинул двери и вошел внутрь. И мяч осел, и слот был не тот, и цвет не тот, и ему принесли – без спроса – еще одну большую порцию шотландского виски, без льда и без воды, и он не понимал, что персонал изо всех сил старается удержать его там. Его пальцы дрожали, а рука тряслась от холода, и тепло внутри не могло его разморозить. Громко играла рок-музыка. Его одежда насквозь промокла, волосы слиплись и прилипли к голове, он оставил мокрый след на глубоком ковре, и несколько капель все еще падали с него, когда он ненадежно примостился на табурете. Банкноты замерцали в его руке. Он положил еще денег и выбрал число девятнадцать, потому что это был возраст его дедушки, а цвет был черный. Девушка, стоявшая перед ним, была одета в алое платье с низким вырезом на груди и разрезами по бокам почти до бедер, ее волосы были уложены лаком, а лицо ничего не выражало. Он думал, что она прочла в нем обреченность, и прочла бы его хорошо. После этого еще один бросок ... Неважно, выиграл он или снова проиграл, еще более неважно, сорвал ли он банк ... Внутри были зеркала, вделанные в стену позади девушки, которая крутила колесо, а затем отпускала мяч. Он поднял свой бокал, выпил и почувствовал, как алкоголь обжег ему горло, поднял голову и наклонил бокал, чтобы осушить его, и увидел отражение синих огней, установленных на двух джипах, огни были выключены, и стайка мужчин отошла от них. Он увидел это, затем посмотрел на выбранный им номер, и мяч начал танцевать.

На дежурстве у ворот, или на "мальчишнике", как они любили это называть, они получили инструктаж от пары, которую сменили. Денни отправили домой, и Большой Босс снова улегся на диван. Никакого запаха обуви, а женщина из его офиса вышла с пакетом для переноски и вернулась с очередным ужином, приготовленным в микроволновке, и сейфом для фотографий в защитном пластиковом чехле.

- Пробормотал Артур. ‘ Это должно произойти сегодня вечером, не так ли? Я имею в виду, это должно произойти.

- Артур, - сказал Рой, - его уже должны были завернуть, но его нет.

- Сказал Артур и почесал зад, там, где был пристегнут его "Глок". ‘ Я чувствую себя хорошо, как будто поддерживаю их. Комик, янки, сказал: “Мы не можем все быть героями, потому что кто-то должен стоять на тротуаре и хлопать проезжающим мимо”. Думаю, он говорил о нас".

Они стояли у главных ворот, хорошо укутанные от холода, сухие и хорошо вооруженные на случай угрозы, и наслаждались бы тем, что, по их мнению, было их прозрением.

Газета "Брэйнс Траст", все пять страниц, выпали у него из пальцев. Большой Босс, хозяин всего, что он видел, позвонил тремя этажами ниже и потребовал, чтобы к нему подошла младшая сотрудница, Горничная из офиса Бута. Он нуждался в аудитории, в компании, в присутствии человека, с которым можно было бы разделить изоляцию человека, принимающего решения. Он прочитал ей большую часть статьи отстраненно и нерешительно, а теперь обратился к ней.

‘Не могу рассказать об этом молодым туркам, которые суетятся вокруг меня, понятия не имеют, о чем я болтаю ... Вы теряете из виду, для чего это было нужно. Сейчас, в этот момент, все, о чем мы можем думать, это о том, вернется ли эта команда домой вместе или падет у последнего рубежа. Один заключенный, и мы будем расценивать это как полный провал. Вся банда собралась и прошествовала к фонарикам, а я провожу время, срезая розы. Легко упустить из виду цель. Почему я попросил Brains Trust подготовить для меня еще одну газету. Речь шла о хакерах, отправивших им сдержанное сообщение с просьбой прекратить трахаться на нашем заднем дворе, вывести их из равновесия, сделать это осмотрительно, но так, чтобы они почувствовали, что у них нарыв между щеками. Это новая война. Не авианосцы и танковые дивизии, даже не артиллерийские снаряды с химическими наконечниками, не воздушные бои между истребителями и перехватчиками, каждый из которых стоит более ста двадцати миллионов шлепков, и я полагаю, что все эти дорогие игрушки окажутся устаревшими, готовыми к свалке из-за прыщавых детей и клавиатур. Это общая картина, а не какая-то чертова граница и бедняги, спасающиеся бегством. Мы готовимся к ответному удару – абсолютно незаконному в глазах наших судов, судей, этого аппарата – против военной машины противника, которая угрожает сокрушить нас. Это не танки на наших газонах или бомбы, падающие дождем на наши города, но с точки зрения дестабилизации нашей нации угроза ничуть не меньше ... Я ни о чем не жалею, ни о чем. Позвольте мне показать вам это, эту фотографию. Это их командный бункер для планирования будущих атак, не погребенный под слоем железобетона, защищенного от ядерных бомб, а здание в унылом пригороде их второго города – и мы нанесли по нему удар. Сегодня у них были похороны убитых нами ребят, каждый из которых важен, как рота спецназа. Были аресты, и я осмелюсь сказать, что наша интрига работала хорошо – пока. Спасибо, что подставили мне плечо и ухо ... Вот и все.

Он отвернулся от нее. Она чопорно сидела перед ним, теперь встала и, склонив голову, бросила последний взгляд на спутниковый снимок здания с снесенной крышей и монтаж фотографий похорон – на всех было мало посетителей – на кладбище, заставленном высокими памятниками. Она подумала, что понимает его и то одиночество, которое он нес в своем рюкзаке, и вышла из номера. Его постоянные сотрудники, все вдвое моложе ее и наполовину моложе Ботинка, едва замечали ее. Она быстрым шагом направилась к лифту, который доставит ее обратно в ее собственный бункер, где она будет следить за телефонами и экранами, ждать и, возможно, найдет время полюбоваться купленной картиной.

Свет снова вспыхнул. Дафф отреагировал. Бут внимательно наблюдал за ней. Парень-наблюдатель вышел из машины и указал мимо Бута, за стену бастиона и через реку. Бут видел то, что видели они. Свет померк, но там, куда указывал мужчина, была мешанина ярких огней, которые освещали сырой туман над водой. Она вернулась к нему, скорчив гримасу.

- Выплюнь это.

‘ Сомневаюсь, что тебе это понравится, но это не Мерк. Его не видно и не слышно. Остальные...

-Испытай меня.

‘ Начинается. Местная сеть ополчения на той стороне сообщает нам следующее. Один неизвестный мужчина застрелен в лесу к востоку от города. Другой неопознанный мужчина, предположительно утонувший в реке выше по течению, украл надувную лодку и пытался переплыть ее. Они обстреляли его судно и потопили его.’

- А хуже не становится?

‘ Полными ведрами. Вон в том здании, все освещенное и ожидающее вечеринки, третий мужчина – пока неопознанный – играет в рулетку. Это самоубийство ... Я где - то читал об этом в досье, пристрастие к азартным играм. Kristjan. Мы предполагаем, что он будет играть до тех пор, пока у него не кончатся деньги. Он промокший, грязный, измученный, и он пьян, в значительной степени разбит. Там командует майор ФСБ, он установил контроль над зданием и, по-видимому, ждет, пока шоу не наскучит, а потом забирает его.

- Полагаю, мы просили слишком многого.

- Это все, что было доступно, - сказал Дафф. Это ведет нас туда, где мы хотели бы быть. Мы близки – были близки – к триумфу, Бутс, если ...

- Да, если, всегда это чертово если. Всегда.

Бут считал, что находится на расстоянии вытянутой руки от этого, успеха, и достаточно близко, чтобы неудача схватила его за горло. Великий герцог знал о крошечном промежутке между ними. Часто, когда он был там, на своем табурете или летним вечером, сидя под деревом в тени последнего солнечного луча уходящего дня, он произносил вслух цитату: "Поверьте мне, ничто, кроме проигранной битвы, не может быть и вполовину таким печальным, как выигранная битва". Когда все закончится, он вернется в Лондон и попросит Горничную записать под его диктовку описание событий в том виде, в каком они были ему известны, а сам, насколько позволяли его тощие ноги, отправится на вокзал, вернется туда и найдет хоть какое-то утешение на этом поле. Когда все было кончено.

Он был крупным мужчиной и ходил взад и вперед. Кэт было нетрудно разглядеть его.

Свет падал, и низкие облака закрывали последние лучи солнца; он непрерывно курил. Она увидела маленькие глаза и большие губы за прорезями балаклавы. В последний раз, когда он набрал сообщение на свой мобильный телефон, а затем оборвал связь, он грубо выругался. Его было легко разглядеть, и огонек его сигареты выделял его, когда он расхаживал, как медведь в зоопарке. Труднее разглядеть того, кто называл себя Мерком - кто любил ее. Кэт подошла ближе, она сняла перчатки и холодными узкокостными пальцами раздвигала листья хрустящей замерзшей травы и ежевики, которые могли зацепиться за ее пальто или зацепить лицо. Он лежал лицом вниз. Его дыхание поднималось от грязи маленькими облачками. Его руки были связаны за спиной. А еще ближе была отброшена сигарета, догоревшая напоследок.

Она бы сказала, что она слишком талантлива, слишком исключительна, чтобы прибегать к чему-то столь вульгарному, как насилие, сказала бы это еще до того, как увидела, как высоко поднялась крыша здания, сказала бы это еще до того, как увидела этого мальчика, своего возлюбленного, беспомощным. Она могла различить очертания доски, а за ней была река, почти разлившаяся и высокая, и ветер усилился. И она подошла ближе, рискуя больше.

Еще одна попытка Петра. Еще одна ошибка при подключении. Оставлено еще одно сообщение. Еще одна клятва.

Мерк был бы проклят. Они выстроились бы в стройную очередь, чтобы иметь возможность облить его дерьмом, те, кто соизволил публично признать, что когда-либо имел с ним дело. Холод пробирал по всему телу, а он слишком долго пробыл на земле, чтобы поддерживать кровообращение в ногах, руках и во всем теле. Скованность окутала его, тепло под одеждой, касавшееся кожи, исчезло, но он чувствовал себя слишком усталым, чтобы дрожать.

В ту ночь, когда он не приходил, Дафф быстро ехала в аэропорт, и она выбирала паспорт для каждого из них из имеющейся стопки, и они улетали утренним рейсом практически куда угодно, и она говорила: ‘Извини и все такое, но я действительно думала, что он сделан из лучшего материала. Подвел меня, и я слишком громко восхвалял его. Я могу только повторить это, извини и все такое. Всегда такой кровавый убийца, когда слишком высоко расхваливаешь качества парня. ’ А Бут, сгорбившись на сиденье рядом с ней, будет разрабатывать стратегию уклонения на тот случай, если вернется в здание на южной стороне Темзы, его голос будет сухим и лишенным юмора, и, подавив гнев, он будет осуждать. ‘Слишком часто мы требуем слишком многого от людей, которые на самом деле довольно заурядны, но – печально – в этом мире ты получаешь то, за что платишь, а он достался дешево. Нам следовало сорвать банк и сделать это с людьми получше ’. Мерк не стал бы возражать, если бы пришел к такому выводу: слишком дорого, слишком дешево.

Возможно, у нас был – при всех радостях оглядывания назад – шанс вырваться с самого начала. Винтовка была направлена на него, но мужчина мог запастись ею, мог замерзнуть, в тот момент, когда это имело значение. Требовалось мужество, чтобы напрячься, а затем броситься в атаку, подставив спину под ружейный огонь с близкого расстояния. Он не увидел возможности, которая убедила бы его, затем был избит дубинкой, выведен из строя с помощью наручников, И куча окурков росла. Они сказали, что неплохо бы немного сблизиться, не переусердствовать, и он поднимал глаза от выброшенной сигареты каждый раз, когда ее разряжали, затем ловил взгляд милиционера и не удостаивался ни моргания, ни тени улыбки. Если и была какая-то возможность, он ее не реализовал.

В здании на берегу Темзы пожилые мужчины и высокопоставленные женщины собирались за столом для проведения расследования, и согласовывалось краткое изложение, прикрывающее их спины. Крупный мужчина в хорошем костюме, с приличными запонками, прекрасным галстуком и ухоженными волосами сказал бы: ‘Мы постарались, и человек, которого мы послали, вероятно, смог бы справиться с делом и выйти сухим из воды, если бы не задержка. Нам было сказано, очень четко, что "пассажиров” не допустят на пути домой. Они должны были следовать по этому пути с того момента, как агент вошел в здание. У него было хорошее образование, у человека, которого мы послали, но он потерпел неудачу, и последствия печальны. Учитывая то, что ему предстоит, он не дождется от меня сочувствия, и еще меньше, если он выложит все, что знает, своим следователям. Вина там, а не на нас". И раздался бы барабанный бой согласия.

Ему показалось, что милиционер все больше злился из-за того, что на его звонок не ответили. Будь его руки свободны, Мерк не думал, что у него остались бы силы бежать; на него обрушился бы залп выстрелов из штурмовой винтовки. Отчаяние было оправданным. Процедура была предсказуемой. Когда прибудет кавалерия, его оттащат к машине, забросят в кузов, хорошенько пнут, чтобы ублажить его похитителей, и отвезут в ближайший гарнизонный лагерь. Его раздевали догола в камере, оставляли с пледом на плечах, без другого тепла, и он слышал телефонные звонки и радиосообщения, передаваемые из Управления. В то время они не стали бы допрашивать его, а подождали бы, когда появятся большие кошки. И сейчас в очереди стоял бы начальник станции из Москвы, проинструктированный по защищенной линии, и он бы сказал: ‘Я мало что могу сделать, солнышко. Сказать вам по правде, если бы я был в курсе этого нелепого маневра, я бы ударил его молотком по голове. Концепция была обречена на провал, и в то, что вы послали этого некомпетентного человека, невозможно поверить. Не ждите, что я буду вмешиваться.’ Они отвезут его в Санкт-Петербург, через мост, где он врезался в квартал, мимо супермаркета, где он встретил девушку и слишком долго слонялся без дела. Вниз по улице рядом с промышленно-жилым комплексом со зданием без крыши. В центр и по спуску в подземный гараж с выходом в коридор камеры. Там это было бы неприятно.

Не в силах сдвинуть путы на запястьях. Услышал, как заурчал его желудок. Интересно, сколько еще он продержится, прежде чем обмочится. Иногда над ревом реки раздавался слабый звук клаксона грузовика или автомобильного гудка, а однажды налетел порыв более резкого ветра, донесший рев мотоцикла. Мужчина снова попробовал дозвониться и записал еще одно сообщение, но у него хватило терпения охотника, для которого важно не время, а только результат.

Он предстанет перед судом. Младшему сотруднику консульского отдела посольства будет разрешено встретиться с ним в камере до того, как его переведут в клетку. Он был бы одет в камуфляж, не так уж сильно отличающийся от снаряжения, выданного "плохими парнями’ следующему в очереди на обезглавливание. Скорее всего, это будет молодая женщина в строгом черном костюме, и она скажет себе под нос, ожидая, что у них будут микрофоны, способные улавливать падающую пыль: ‘Проблема в том, мистер Хокинс, что мы на самом деле не знаем, кто вы такой, почему вы оказались в той ситуации, в которой оказались. Ни один офис в Уайтхолле не предъявляет на вас претензий, и остается предположение, что вы являетесь внештатным сотрудником и, следовательно, не имеете государственной защиты. Я должен сказать, что в моем офисе придерживаются мнения, что вся миссия, кто бы ее ни финансировал, была доведена до крайности ... Это не личное мнение, а суть телеграмм, которые я видел. Конечно, чем меньше вы говорите, тем лучше: настанет день, когда правительство, похоже, встанет на вашу сторону, но по соображениям гуманности, а не обязательств. Меня попросили подчеркнуть этот момент. Держи голову выше, если сможешь, и удачи. Если бы он был в компании парней, он бы их не узнал, а если бы они провожали девушку впереди него, он бы ее проигнорировал.

Новости о его поимке дойдут до Эрбиля. Как всегда, плохие новости. Возможность обсудить это представится только вечером и за кружкой пива в баре отеля, где они остановились. Больше всего говорил Брэд, а Роб согласно кивал. ‘ Можно было подумать, что у него хватило бы здравого смысла не ввязываться во что-то подобное. Очевидно, придумано придурком, который никогда не отходил от письменного стола. “О да, Мерк, старина, просто поезжай в Санкт-Петербург, взорви здание, потеряй нескольких детей, устрой хак-фесту головную боль, без проблем. Всегда помни, мы поддерживаем тебя, Мерк, и наше слово - это наша связь, и мы провели все оценки рисков, и все выглядит хорошо ”. Боже, как он на это клюнул ... Вот что я тебе скажу. Как мы на это купились? Надо было пригвоздить его к полу в его комнате, не следовало позволять ему летать на том дерзком маленьком самолете, который они прислали за ним. Хороший мальчик, но недостаточно умный. Он там состарится. Они выбросят этот чертов ключ. И выпили бы еще пива, и еще, и довольно скоро "Мерс" ушел бы в историю.

Он заметил движение. Это было недалеко от того места, куда была брошена последняя потушенная сигарета, на краю свободного пространства. Это мог быть лист, сорванный ветром и падающий вниз, это могло быть

место, где низкая ветка сбросила снег или слякоть, это могло быть место, где крыса отбежала от линии воды. Он увидел движение, потом ничего, потом увидел это снова и понял, что увидел.

С того места, где он лежал, Мерк видел только часть ее лица, близко к земле. Он отвел взгляд, не смея привлекать к ней внимание.

Он начал думать о том, что делать, и ветер обжигал ему лицо, и острая боль пронзала запястья, и у него болел живот, и болел затылок в том месте, куда его ударили дубинкой. Думать было нелегко, но он увидел ее, и она пришла за ним.

Глава 19

В голове у него прояснилось. Он смотрел куда угодно, только не на нее. Мерк видел небо и потолок из свинцовых облаков, и ветви деревьев с голыми листьями, и движение камышей там, где ветер щекотал их кончики, и большое русло реки, и редкие огни на дальнем берегу.

Его разум выбросил из головы образы траншеи на 425-й улице, и сияющего блеска кузова нового "Мерседеса", и строгого интерьера банка в Стоук-Погесе, и двора за домом с террасой, где кормились зяблики и воробьи, и девушки на каталке, которой требовалась срочная операция. Все стерто. Ботинок был забыт, и Дафф. Ушли Роб и Брэд. Вне поля зрения были трое мужчин с несбывшейся мечтой, которые приехали прокатиться и ушли своей дорогой. Он думал о себе, думал о девушке и о крупном мужчине, который расхаживал вокруг него, покуривая сигареты и держа на прицеле ствол винтовки.

Он поискал закономерность. Сколько шагов вперед и сколько пауз, чтобы задрать голову и прислушаться к ветру и шуму воды, проносящейся мимо. Сколько времени ему потребовалось, чтобы сделать каждый круг вокруг Мерка ... Никакого ритма в этом не было. Если бы концентрация мужчины ослабла, тогда у Мерка могла бы быть возможность двигаться неуклюже, как выброшенный на берег тюлень, и ударить его ногами, ударить ниже колена и надеяться ... Надеяться, что в такой момент, без координации, Кэт бросится на него и пнет, или укусит, или поцарапает, что угодно, черт возьми. Ополченец иногда делал двадцать шагов, иногда десять, а иногда делал всего пару, прежде чем остановиться как вкопанный. . .

Старый "додж", как сказал водитель на перегоне Кабул-Джелалабад. Водитель ударил кулаком по ладони и одними губами произнес то, что было очевидно для всех, кто совершил этот наезд: "Я имею в виду, что все лучше, чем эти ублюдки доберутся до тебя. Можно было бы просто попробовать, если бы они были повсюду, и нужно было отвлечь их, заставить переключить внимание. Они все говорили, даже Мерк, о финальном сценарии.

Мерк не был уверен, как это сделать ... Он хотел дать девушке шанс подойти ближе и иметь возможность вмешаться. Мерк не знал, как и каким оружием, не знал, даже если бы она это сделала. У него не было лучшего шанса, чем попробовать. Ополченец находился между ним и тем местом, где он в последний раз видел Кэт. Ему казалось, что она находится в десяти ярдах от него, а мужчина - в четырех ярдах, не больше.

Он перевернулся на спину. Замер. Открыл глаза так широко, насколько позволял сковавший их иней, показав белки. Попытался набрать слюны в пересохший рот. Катался в конвульсиях и стонал, как раненое животное. Оружие было нацелено на него, глаза сверлили его из прорезей в балаклаве, и он остановился. Мерк откинулся назад, изображая изнеможение.

Мужчина стоял напряженный и смотрел на него сверху вниз. Сочувствие? Мерк сомневался в этом. К нему проявили бы милосердия не больше, чем к оленю, которому требовался последний удар по черепу или перерезанное горло, чтобы покончить с болью и шоком, не больше, чем к быку при входе в аббатство. Но он привлек к себе внимание, и это казалось важным. Когда ополченец возобновил свое хождение, Мерк поискал глазами девушку и не увидел ее. К нему относились с большим подозрением, как будто мужчина не был уверен, не сыграли ли с ним какую-то шутку. Лежа на спине, Мерк имитировал яростное дыхание. Он не мог ее видеть.

Она могла бы использовать это отвлечение как возможность расслабиться. Была ли она предана ему? Мог бы ... А Мерк, был ли он предан ей? Могли бы быть ... Как двое детей в зале ожидания вокзала поздним вечером, одни и не знающие, говорить ли и делиться, игнорировать ли и молчать. Доверять? Не уверен, что он смог бы назвать причину, по которой она доверяла ему. Она нашла его, стала свидетелем провала. Интересно, отвернулась ли она от него . . . начал долгую прогулку в Кингисепп, чтобы сесть на автобус, идущий по шоссе на восток, в Санкт-Петербург. Мерк перестал тяжело дышать, лежал неподвижно.

Ополченец снова попробовал позвонить, потерпел неудачу и плюнул. Затем взял винтовку одной рукой и сунул в карман. В его перчатке появилась четвертинка плитки шоколада. Без колебаний, без взгляда на своего пленника; обертка была снята и брошена, а шоколад проглочен волками. Шоколад использовался не для того, чтобы подразнить его. ‘Просто выполнял свою работу, приятель, ничего личного и все такое’. Шоколад был готов, яркая обертка валялась на земле, мужчина отбросил ее ногой, и она медленно поднялась на ветру и приземлилась рядом с тем местом, где Мерк видел лицо девушки. Сейчас он этого не видел, не видел ее. Ополченец снова зашагал взад-вперед. Мерк оценил его терпение. Он получит сигнал через четверть часа, или полчаса, или час. Мерк предположил, что звонки были адресованы одному конкретному человеку или одному центру управления, и что ополченца ждал момент откровенного триумфа, когда его успех был признан.

Ветер усилился, облака начали рассеиваться, и на него упало молочно-белое копье лунного света. Мерк понял, как сильно он воспрянул духом, когда увидел девушку, и как низко пал теперь, когда потерял ее. Отчаяние было заразительным, с ним так трудно бороться.

Денег не осталось, все фишки пропали. Девушка-крупье, заскучавшая и скривившая нос от отвращения к запаху и беспорядку, который он оставил, отвернулась от Кристьяна. Он поднял бокал, поднес его ко рту, и из него потекла самая маленькая капля. Он едва почувствовал вкус. Это потребовало больших усилий, но он встал с табурета, выпрямился, огляделся и начал ходить. Неплохой шаг, достаточно прямая линия по толстому ковру. Он не направился к большим стеклянным дверям, за которыми были припаркованы джипы, а вместо этого направился к вывеске "туалет". Те, кто наблюдал за ним, крупные мужчины, ухмыльнулись бы и сочли уместным, что парень, идущий в камеру, не захочет описаться, прежде чем доберется до них, и были бы так неправы. Дверь за ним захлопнулась.

Кристьян расставлял полки в супермаркете Fama в городке за рекой. Он хотел стать профессиональным боксером, видел себя с налитыми кровью глазами, стоящим на ринге, когда парень в белой рубашке и черном галстуке поднимает руку ... Если он сейчас уйдет, то вернется через мост и у него будет шанс переодеться в сухое и быть в проходах к началу своей смены, и ему понадобятся деньги, потому что сука, отвечающая за руль, забрала все, что у него было. Мимо Женской двери, мимо Мужской двери и выхода на пожарную лестницу в конце коридора, и по местному радио в Нарве сообщили, что казино прошло все тесты безопасности, проведенные российской администрацией: дверь не будет заперта на висячий замок – она будет под сигнализацией. За судорожным вдохом последовали сжатие кулаков и напряжение мышц. Кристьян ухватился за засов двери, дернул его и отшатнулся, когда она открылась. В ушах у него зазвенел вой будильника. Холод ударил ему в лицо. Он бросился бежать.

Все вниз по склону к мосту. День сменился вечером. Впереди, на дальней стороне, ярко горели огни. Он находился на боковой улочке, по бокам которой стояли маленькие домики, стены которых были из деревянных досок, прибитых к бетону, и все они изрыгали дым из труб, а на дороге были колеи и ямы, некоторые были отремонтированы, а некоторые нет, и собаки с лаем набрасывались на садовые ворота. Он упал, подвернув ногу в яме, выбитой прошлогодней погодой, и толчок швырнул его вперед, и он дважды перевернулся, и дыхание перехватило ... Он не опоздает на смену в супермаркет Fama. Почти каждый вечер, в начале своей работы, он заполнял полки охлажденными продуктами, а потом принимался за ... И Мартину не приходилось заниматься покраской или украшением, а Тоомас никогда больше не надевал кольчужную тунику. Слишком усталый и слишком избитый, слишком пьяный и слишком эмоционально опустошенный, чтобы воспринимать реальность ... Он бежал, а впереди были ярко освещенные хижины, охранники и шлагбаум в начале моста.

Бегущие люди, кричащие люди, и он бежал быстрее, чем думал, что это возможно, и поднимал колени, и размахивал руками, и втягивал холодный воздух, и втягивал его в легкие, и чуть не упал снова, но удержался на ногах. Позади него протрубили рога. Стражники впереди были укутаны от снега, слякоти, ветра, чем бы ни обрушилась на них непогода. На них были балаклавы и меховые шапки, а некоторые подняли толстые капюшоны с воротников своей формы. Возможно, они не слышали звуков погони.

Кристьян, внук патриота, у которого не было могилы, пьяный, голодный и находящийся на последнем этапе борьбы за выживание, побежал к барьеру.

Кэт, оказавшись на пределе досягаемости, положила на него руку.

Возможно, он пролежал там, никем не замеченный, нетронутый, более семи десятилетий. Ей показалось, что он был метр длиной, и на нем был намотан моток проволоки. Кэт взяла ржавый отрезок и начала тянуть. Ей нужно было оружие. Никаких камней на берегу реки, где землю иногда затопляет, и никаких полусгнивших столбов забора. Этот брус должен был быть сброшен туда, или упал, или был сброшен при одной из попыток Красной Армии переправиться через реку зимой или весной 1944 года. Она знала истории о битве за Нарву и за склоны на дальней стороне, у Сиверци, и на склоне холма у Синимяэ на севере, тогда все припасы приходилось переправлять на плацдарм через реку, и зимой, и в холод, и при высоком уровне воды, и при сильном течении. Это было в школьной программе по истории ... И она знала о потерях, потому что школьники выстроились перед мемориалами в разные годовщины этапов битвы за взятие Нарвы и ее обход. Она держала руку на стойке бара.

Но она была зацеплена. Кэт представила, что столб был оставлен, а затем был покрыт мелким илом, когда пришло следующее наводнение, затем это покрытие отслаивалось в жаркую погоду, и перекладина обнажалась, затем покрывалась, затем обнажалась, повторяя рисунок более семидесяти лет. Она видела, как он изображал эпилептика, и видела широкую спину человека, который прикрывал его винтовкой, видела палец в перчатке, вставленный в спусковую скобу, и она поняла, что он делал, когда бился, задыхался, на губах у него была пена. Она переместилась вправо, за более густой кустарник и пожухлую желтую траву, и кончик железного прута вонзился ей в лицо ... Она никогда в жизни не прибегала к насилию. Она потянула за него так сильно, как только осмелилась.

К ней никогда не применялось насилие в серьезной степени. Она могла бы сидеть с группой, стремящейся достичь вершины противостояния, нарисовав пенис на мосту перед Большим Домом или выйдя топлесс на демонстрацию. Мог бы обсудить это с ними – и пойти к Лидеру за одобрением. Мог бы аргументировать необходимость размещения большего количества плакатов на стене полицейского барака, где не было крышки для камеры, чтобы нарушить их анонимность. Они могли говорить об этом час, день или неделю, прижимаясь к батареям отопления в кафе, а могли послать новичка купить пиццу и снять крышки с пивных бутылок. Поговорим об этом.

Она схватилась рукой за железный прут, попыталась высвободить его. Его упрямо держали. Она разрыхлила его, но нижняя часть осталась в мелкой песчаной почве, промерзшая, ниже травы и корней кустарников. Ее брат, Никки, пьяный и развалившийся на диване, рассказывающий сквозь пары алкоголя о том, чем он занимается – взломом для любого, кто больше заплатит, – употреблял слово маскировка, хвастался успехом тактики "обмана". Мужчина на земле со связанными запястьями, за которым наблюдал ствол винтовки, пытался обмануть и дал ей возможность незаметно, бесшумно переместиться вправо, а затем острие покрытого коррозией железа ударило ее в лицо, черт возьми, чуть не выбив ей глаз. Она не думала, что группа санкционирует такое применение силы, по крайней мере, без обсуждения, аргументации, взвешивания последствий. Он, мужчина, который любил ее, привлек к себе внимание, чтобы она могла двигаться, искать оружие ... Они были вместе, связаны.

Дебаты для Кэт: какие усилия она могла бы приложить, чтобы освободить перекладину? Ополченец – крестьянин, глупый, слуга режима, но хитрый и ожидающий награды – оставил сообщения по телефону, в большинстве из них с уважением, но также и с добавлением нетерпения, и он ждал. Такая возможность не могла длиться часами дольше, может быть, всего несколько минут. Ополченец возобновил свои расхаживания. Он стоял к ней спиной.

Кэт воспользовалась шансом, потянулась, использовав два кулака. Получилось четко. Грязь попала ей в лицо, плечи отталкивали мелкие ветки. Она не знала, была ли она скрыта, или часть ее тела была видна. Он знал, ее мужчина знал. Он перекатился. Он упал на спину, потом на живот, и еще раз, и из его горла вырвался тихий всхлип, и он задохнулся. Ополченец посмотрел сверху вниз на своего пленника. Бар был бесплатным.

Рука скелета сжимала его. Кисть была оторвана у запястья. Это могло быть запястье солдата Красной Армии. Подорванный минометным снарядом, изрубленный пулеметным огнем, скрытый из виду и хватающийся за железный прут, как будто это могло ему помочь. На пальце руки, болтающемся на кости, но не смещенном, было кольцо из тусклого желтого металла. То, что до сих пор носила ее мать, то, что носил ее отец, пока это не сняли с его пальца в морге. Солдат, погибший в бою за Россию, которую он, возможно, любил, а возможно, и ненавидел, и с автоматчиками НКВД за спиной, которые следили за тем, чтобы он шел вперед, а затем под огнем забрался на баржи, которые переправляли их через реку. Но за несколько мгновений до этого был срублен и в последние мгновения своей жизни в отчаянии цеплялся за железный столб, на котором была натянута колючая проволока. Она была очарована им и лучом света, который он создавал. Рука из вымазанных грязью костей соскользнула со стойки, потеряла хватку, а вместе с ней и кольцо – и земля сомкнулась над ними.

У нее был железный прут и мишень. Ополченец нависал над ней, иногда двигаясь, иногда замирая, источая силу, у него была винтовка и палец на спусковой скобе ... Он должен был сказать ей, показать ей этот момент: если он назовет неправильный момент, они пропадут, оба, такие же бесполезные, как если бы были похоронены в илистом грунте реки.

Замешательство задержало их. Вся подготовка майора в разведке и вооруженных силах была направлена на то, чтобы исключить хаос из уравнения, заменив его быстрым анализом и действиями.

Прозвучал сигнал тревоги. В задней части здания зазвонили пронзительные колокола. С порога он с удовольствием наблюдал за сутулой фигурой, низко склонившейся над столом для игры в рулетку, за томными движениями рук девушки, собиравшей с него фишки. Он выходил из той же двери, падал в их объятия, подставлял запястья, чтобы на них защелкнули наручники ... Его сержант был почти уверен, почти уверен, что этот человек был на автостоянке супермаркета. В то же время, когда Никки приехала туда, за несколько часов до того, как бомба снесла крышу здания, унесла много жизней лучших, ярчайших специалистов своего дела: только почти и только почти наверняка ... И сержант был почти уверен, что иностранец находился в машине, соседней с той, которой пользовались Никки и его сестра. Когда поднялась тревога, он размышлял о том, какая степень "убеждения" даст быстрые результаты от пьяного идиота. Это может быть пощечина и пинок, это может быть спущенные с него брюки и трусы и пожатие руки в перчатке, это может быть вид плоскогубцев из ремонтного ящика в задней части джипа и их близость к его ногтям. Может быть, сержант прикуривал сигарету и передавал ее лейтенанту, и горящий кончик приближался к его яичкам, лицу, щекам ... И все они бросились бежать, толпа преследователей, в тыл, а потом увидели его уже далеко внизу по наклонной дороге, которая шла вдоль основного маршрута к мосту и пункту пересечения границы. Майор крикнул своим людям, чтобы они остановились. Не мог бросить их и вернуться один к джипу – у него не было гребаных ключей. Схватил сержанта за воротник, остановил его, развернул.

Вот в чем была задержка ... Они спустились по главной дороге к мосту. У него был хороший обзор.

Руки вытянуты, винтовки все еще висят на плечах охранников. Мужчины, гротескных размеров из-за своей тяжелой одежды, неуклюже топтались на месте, чтобы перехватить одинокого бегуна, который, лавируя между машинами, спускался с холма и вылезал из них, поднимаясь на него. Майор не знал, какие у них были приказы относительно применения соответствующих сил: не Восточная Германия и забор четверть века назад, не пограничные войска на Берлинской стене. Майор сомневался, что они будут стрелять. Цель миновала охранников, но ритм его бега был нарушен, и он начал бешено ковылять вперед, как будто алкоголь подействовал. На мосту всегда была промежуточная точка. На любом мосту, разделяющем их, Федерацию и НАТО, была линия, отмечающая точку на полпути. Сержант подъехал к машине, нажал на клаксон. Шлагбаум был поднят. Они лавировали между встречными грузовиками и теми, кто ждал, чтобы выехать на запад, и увидели, как пешеходы замерли на участке пешеходной дорожки. Они приближались к мужчине ... В голове майора были старые фильмы о бегунах на длинные дистанции, зернистые и монохромные, которые падали перед финишной чертой, могли споткнуться и не дотянуть. Они его не поймают.

Он сказал своему сержанту, что тот должен делать. Майор обхватил сержанта за плечи и сильно сжал пальцами шею, чтобы его приказ не был проигнорирован. Лейтенант закричал, как молодой олененок, попавший в силки, изогнулся и отвернулся, испуганный увиденным. ... Или они отпустили его, позволили ему свободно пересечь границу.

Майор потянулся к расстегнутому кителю за пистолетом в наплечной кобуре и тут почувствовал вибрацию. Неприятное вибрирование его телефона, который был спрятан глубоко под одеждой, волновало и раздражало. Он выхватил пистолет и начал прицеливаться, но его бросило вперед, когда сержант затормозил и наступил на него, как ему было сказано. Прицелился снова. В полудюжине шагов от того места, где должна была проходить очередь, мужчина покачивался на дороге.

У майора была твердая рука.

Бут, хорошо видевший его, не выказал ни малейшего намека на эмоции. С таким же успехом он мог наблюдать за задорным спортивным соревнованием. Он встал перед скамейкой, слегка расставив ноги, и слегка покачался на носках. Его приличный твидовый костюм потемнел от влаги на штанинах, но пальто было распахнуто и открывало покрой пиджака и жилета. Уличный фонарь над головой освещал его. Как бы запоздало подумав, он поправил галстук за мгновение до того, как встать со скамьи подсудимых, и надвинул фетровую шляпу поглубже на лоб. Его руки в кожаных перчатках, подаренных Глорией на Рождество в позапрошлом году, были сложены на животе.

Он хорошо разглядел офицера.

Тем, кто шел впереди, преодолевая последние несколько шагов к центру моста, был – голос Даффа звучал у него в ухе – Кристьян. Затем она могла бы, в знак своего нервного напряжения, пуститься в биографию с характерными моментами и неуместными подробностями, но он жестом велел ей замолчать. Не интересно ... Он прикинул, что офицер стоит в дюжине шагов позади мужчины и целится.

Что особенно запомнилось Буту, так это ранний опыт общения с Олли Комптоном на Внутренней границе Германии, счастливые охотничьи угодья с минными полями и проволочными заграждениями, изголодавшимися собаками на натянутых проволоках и сторожевыми вышками с установленными пулеметами, а также полезные денежные премии, выплачиваемые обанкротившимся режимом ГДР пограничным войскам, которые успешно задерживали потенциальных беглецов. Бут видел это однажды - несчастного, повисшего на проволоке вниз головой до конца дня после того, как его застрелили, и слышал взрывы автоматического оружия, срабатывающего от растяжек, которые могли расчленить человеческое тело ... Также он видел на берлинском контрольно-пропускном пункте задержание агента, который был так близок к свободе. На дальнем контрольно-пропускном пункте все еще гудел клаксон. У шлагбаума собрались ополченцы. Движение остановилось. Пешеходы на пешеходной дорожке либо побежали в сторону Эстонии, либо повернули назад и побежали в сторону России. Никто не остался наблюдать, не присел или не лег ничком. Бут увидел офицера с поднятым пистолетом, а фигура перед ним теперь упала и стояла на четвереньках, как малыш, неспособный ходить, ползущий к воображаемой черте ... Возможно, уже пересекла, возможно, перешагнула ее, возможно, еще не достигла ее. Он потянулся к биноклю Даффа, взял его, навел. Вернул ей. Позволил ей воспользоваться им.

– Ну же, мой мальчик, - пробормотал Бут, - у тебя глаза лучше моих, Дафф, но я думаю, что это знаки отличия майора на его плече, майора ФСБ. Заканчивай с этим, не ссорься сейчас. Стреляй. Это правильный поступок, мой мальчик, лучше всего сделать шаг вперед и стрелять.

Он сделал, как хотел Бут. Даже на фоне какофонии клаксонов выстрел прозвучал громко и отчетливо в вечернем воздухе. Всего один выстрел - и затылок, казалось, развалился на части. Хороший выстрел, сказал бы Бут, потому что он знал, что нелегко вести точную стрельбу из ручного пистолета на таком расстоянии и в состоянии напряжения ... Возможно, он наблюдал за офицером, который мог сохранять спокойствие, держать себя в руках.

Дафф выругался. - Убийца, хладнокровный гребаный убийца.

По мнению Boot, нет. "Гораздо лучший исход, чем быть схваченным за лодыжку и потащенным обратно под их юрисдикцию – намного лучше".

Дафф положила свою руку ему на плечо. Он вспомнил ее раздраженное замечание ранее, выставлявшее напоказ ее опасения по поводу "ответственности", такого рода неуместности, но не затаил на нее зла. Полезный результат, потому что теперь было очевидно, что все эстонские новобранцы – ‘заплатите гроши, и вы получите обезьян’ – были изъяты из-под контроля следователей-хищников, как если бы все они сбежали. Вероятно, с наступлением сумерек пришло время спуститься вниз по течению и ждать, караулить Мерс. Он уже собирался повернуться, когда заметил, что майор, стоявший перед своим джипом, поднял взгляд с уровня моста, где жизнь истекала кровью беглеца, и его взгляд, должно быть, проследил высоту многовекового бастиона и остановился на нем. Зрительный контакт? Ничего такого точного на расстоянии 200 ярдов, плюс-минус, но взгляд был прикован. Офицер расстегнул китель, вернул пистолет в кобуру, а затем его пальцы быстро скользнули по другому карману, и оттуда был извлечен телефон. Офицер взглянул на него, и Бут больше не привлекал его внимания. Телефон был у лица майора, как будто он читал сообщения, а потом побежал. Он подбежал к джипу, ободряюще хлопнул своего мужчину по спине, и молодая женщина, возможно, лейтенант, атлетически запрыгнула на открытое заднее сиденье. Джип развернулся, оставив тело на попечение других.

‘ Я думаю, нам пора, ’ сказал Бут. "Да хранит тебя Господь, юноша, сделай это, Боже, будь хорошим парнем, пожалуйста".

Мерк увидел это. Ополченец схватился за свой телефон, когда тот зазвонил. Наконец-то пришел ответ на его многочисленные сообщения.

Глупые мелочи были замечены, и они помогли сформировать мозаику того, что должно было произойти. Позвонил офицер. Ополченец выпрямил спину, выпрямился во весь рост и пролаял слова, которых Мерк не понял. Он предположил, что там должны быть координаты, самый быстрый маршрут от того, что было отправной точкой офицера. Также должно было быть подкрепление, вызванный отряд войск. Он почувствовал гордость человека, чья винтовка прикрывала его. Мерк знал этих проходимцев, которые делились новостями только тогда, когда это было им выгодно, и изо всех сил старались быть замеченными. Среди подрядчиков было достаточно тех, кто хотел только близости к дипломату или главному исполнительному директору. Дела поважнее... Он не знал, где она.

Ни где, ни в ее намерениях, ни в ее возможностях. Он не мог искать ее, вглядываясь в угасающий свет, не мог поднять голову, прижать уши и напрячь слух, чтобы определить, где она, – если все еще лежала на животе и близко. Время утекает для них, как кровавый песок в песочных часах, и начинает медленно падать, а затем набирает темп, падая вниз и не поддаваясь остановке.

Если бы она была там, у него не было возможности предупредить ее. Ополченец уставился на него. Из-за балаклавы я не мог прочесть его настроение, но глаза мужчины, казалось, любовались им, и он бросил взгляд на свое запястье, словно проверяя, сколько еще ему нужно ждать. Он не слышал ничего, кроме ветра, плеска воды и крика совы. Он собрался с духом.

Один шанс . . .

Кэт не могла видеть его лица, но заметила тень на земле.

Милиционер беспокойно ждал.

Они могли быть ледяными статуями.

Мужчины делали их из льдин, извлеченных зимой из реки, протекающей через Санкт-Петербург, делали то же самое с замерзшими айсбергами на реке Свислочь, разделяющей Минск, где он работал до своего перевода. Фары джипа майора осветили их. Это были две белые фигуры, снег слоями покрывал их одежду, оседал на лицах и задержался на тех немногих волосах, которые остались незащищенными. Сломанный дробовик, криво зажатый в руке мужчины, был похож на театральный реквизит. Позади них, слева, находился фермерский дом. Огонь не поднимал дым из трубы, и внутри не горел свет. Он думал, что они были там весь день, с того момента, как он оставил их после того, что он посчитал легкой дракой. Они бы не поели и не укрылись от снега, слякоти или ветра. Позади них, справа, была открыта дверь сарая. Фары джипа отбрасывали тени внутри сарая. У двери, свернувшись калачиком, наполовину вошла, наполовину вышла собака, как будто верность пожилой паре помогла справиться с потребностью в самосохранении: у нее был совершенно несчастный вид, она опустила голову между передних лап. Он думал, что собака напугана тем, что случилось с ними обоими. Майор понял. Они потерпели поражение из-за предательства. Он не знал, да ему и не нужно было знать, какую угрозу или принуждение применил к ним сержант милиции, но для него должно было быть очевидно, что беглецы укрылись здесь, были защищены этой парой; естественный инстинкт, но глупый. Слабый жест, который, скорее всего, навлечет на себя возмездие. Внутри сарая сгрудились животные, свиньи, овцы и крупный рогатый скот, и их появление нарушило бы бдительность стада, ожидавшего кормежки, но ничего не принесли, и пара стояла вместе. Пристыженный, покрытый снегом, близкий, как он предположил, к переохлаждению. Он приблизился.

Майор мягко сказал: "Вам нужно тепло, вам нужно горячее питье, вам нужно поесть, и за вашими животными нужно присматривать ... В каком направлении мне двигаться?"

Он жестом подозвал своего лейтенанта. Эта пара была похожа на его собственных родителей, которые влачили существование в небольшом поместье к востоку от Минска, и, вероятно, у лейтенанта были бабушка и дедушка из этой страны, которые испытали трудности, страдания, преследования ... все то, что пришлось пережить любому человеку в возрасте в этих краях. Он велел ей почистить пару из них, затем отнести в дом, разжечь огонь и натопить плиту, а также сделать все необходимое с кормом для животных в сарае. Он увидел отвращение на ее губах: она, должно быть, была из элиты, работавшей в ФСБ, и, возможно, верила, что сможет преодолеть барьеры, существовавшие в организации, и ее нельзя будет использовать в качестве домработницы для пожилых людей. Он должен был быть на передовой, стать свидетелем двух убийств, был в шоке, и ... Майор сказал паре, что для них будет сделано, но попросил помощи. Угроза была бы скрытой, но это была просьба. Он мог прибегнуть к мягким пыткам, мог стрелять на поражение, мог говорить мягко. Старик сделал жест большим пальцем, и свет фар – на краю их конуса – осветил дорогу и ее узкий вход в лес.

Он спросил: ‘Почему ты помог им? Кем они были для тебя?"

Это казалось важным, но отнимало драгоценные мгновения. Он думал, что ему нужно знать.

Пожилая женщина сказала хихикающим голосом с вызовом, когда лейтенант вытер снег с ее лица, очистил рот, щеки и переносицу: ‘В нашей жизни нет красоты. Мы никогда не знали красоты. Они были здесь, в сарае, с нашими животными, и они любили. И... и он боец, и храбрый. Мы знаем, что такое боец, но можем только представлять красоту. Они показали нам. Этого достаточно?"

Он кивнул. Лейтенант повел их к дому, и собака легла на живот, чтобы присоединиться к ним. Его сержант завел двигатель, и они рванули с места, выехав на трассу, и темнота сомкнулась вокруг лучей их фар. Это был бы момент триумфа, подтверждения, доказательства, которое нельзя было бы отрицать ... Он не рассказал бы своей жене ни о мосте, ни о продырявленной шлюпке, но он рассказал бы ей об одной паре, об их верности незнакомцу и об их представлении о красоте. Они ехали к реке, ветки царапали их, колеса боролись за сцепление с дорогой ... Для него это был бы прекрасный момент, когда они были бы у него в руках, а его пистолет пахнул кордитом и, казалось, дымился. Очень прекрасный момент.

Отдаленный звук сначала сбил Мерка с толку. Затем ему все стало ясно.

Джип, буксующий в грязи или колеях или перелезающий через обнажившиеся корни, чтобы проехать вперед, ехал на пониженной передаче, его двигатель работал.

Больше не откладывая, Мерк принял это предложение. Ополченец уже докурил свою последнюю сигарету, а пачка была отброшена в сторону камышей, и он все еще ходил взад-вперед и все еще смотрел в сторону узкой тропинки, ведущей в лес, но, возможно, еще не слышал приближения машины. Сейчас, или спортивный костюм, и появление в суде, и вспышки фотокамер, и синяки, все еще видневшиеся на его лице от побоев, и ... Это было сейчас. ТеперьМерк узнает, что могла бы сделать девушка Кэт, будь она там.

Он перекатился на спину. Он брыкался ногами, беспорядочно и растерянно, и, казалось, извивался на позвоночнике, издавая низкие стоны. Он сделал все, что мог ... Мерк понятия не имел, был ли этот поступок убедительным. Темнота вокруг была густой, луна тусклой, ветер с шумом набирал силу, но он услышал шум машины. Он забарабанил ногами.

Ополченец наблюдал за ним, перестал расхаживать по комнате, затянулся сигаретой, но ствол был нацелен, и Мерку показалось, что палец все еще торчит внутри охранника. Позади него были тени: стволы деревьев и нечеткие очертания кустов, и это были плотные заросли берез, и одна из них двигалась.

Мерк увидел очертания высоко поднятой ветки или столба ограды, и она превратилась в еще одну тень. Тогда было бы хорошо, если бы он смог объяснить ей это – обычную чушь, которую дерущиеся мужчины рассказывали друг другу о "решительности движений’ и ‘напоре действия’, что означало, что атака должна быть доведена до конца, ‘тело к телу" и исходить из ‘неисчерпаемого источника силы воли’. И это был язык инструктора ... Она была Кэт, маленькой девочкой с мечтой о протесте и, возможно, талантом играть на чертовом пианино, и она была там. Возможно, он представляет для него большую ценность, чем любой из парней, Мартин, Тоомас и Кристьян, которых нанял Дафф. Мог быстро уехать на машине с места крупного преступления, мог не суметь вывести из строя вооруженного человека. Крупная фигура нависла над ним вплотную. Как бы он сам это сделал? По крайней мере, два шага вперед, и сильный размашистый удар пришелся по задней поверхности шеи, там, где она соединялась с плечом. Не пощечина, не шлепок, а удар, использовавший все остатки силы, все, чем он обладал, – за исключением того, что это был не он, а она.

Мерку показалось, что ополченец впервые услышал шум машины или заметил движение позади себя. Его голова была высоко поднята, он, казалось, втянул носом воздух и хотел было выругаться, но дыхание и звук, издаваемые им, застряли у него в горле. Ополченец, казалось, согнулся, он пошатнулся, и она снова подняла оружие, а его руки были раскинуты, как будто его первой реакцией было отразить следующий удар. Одна секунда, или две, не больше трех, и она либо уложит его, либо он повернет оружие, прицелится и выстрелит с близкого расстояния. Это был второй удар, менее эффективный, причинивший ему боль, но не сваливший его. Она потеряла способность удивляться. Мерк дернулся, извиваясь, как змея, но на спине, и ударил ногами. Он убрал лодыжки мужчины из-под него. Ополченец навалился всем телом на Мерка, лишив его дыхания, и винтовка выпала из его рук. Мерк под ним не могла пошевелиться. Он поднял глаза. Она выпрямилась и снова подняла оружие. Она обрушила его, использовала со свирепостью дровосека, который взял топор, чтобы колоть дрова кольцами. Снова и снова, удар за ударом. Делая это, она всхлипывала.

Кровь лежащего на нем человека стекала ему на лицо и шею. Влажный и теплый, и голос над ним ахнул и попытался заговорить, но слова не могли вырваться и были только приглушенными. Еще один удар ... и Мерк закричал. Этого было ‘достаточно’, дело было сделано. Она, казалось, не хотела останавливаться. Следующий удар, и каждый раз, когда удар сотрясал ее цель, это была ударная волна в Мерк. Он извивался, умоляя ее помочь ему. . . и он с кристальной ясностью осознал, что он с ней сделал.

С нижней стороны ствола винтовки торчал штык. Стандартный выпуск. Ополченца скинули с него, Мерк скрутил и показал ей связанные запястья. Она была напряжена, выпрямилась, сжимала свое оружие, и ее дыхание участилось ... Он мог бы сделать из нее монстра. Он предположил, что инструктор в этот момент резко ударил бы ее по лицу, по правой щеке, по левой, а затем снова отдал бы приказ. Речь шла о том, чтобы выиграть время, и машина подъехала ближе, и он услышал ее двигатель, и ветер, и шум течения реки, и услышал ее отрывистое дыхание, и если бы у нее не было штыка из обоймы, они вдвоем, он и Кэт, никуда бы не ушли, и быстро – разве что в объятия других мужчин, у которых были бы наручники и заряженные магазины. Среди водителей конвоя поговаривали, что им нужна удача, но удача не дается дешево, ее нужно заслужить. Это была удача, что он выжил, но удача была бы отнята у него, если бы она не получила штык. Она не пошевелилась, и он пнул ее. Его правая нога ударила ее по левой голени, наполовину вверху, она взвизгнула, и он подумал, что она собирается ударить его, ударить оружием, но она опустила его. Она дрожала, и легкие всхлипы зародились у нее в горле из-за того, что он привнес в ее жизнь. Он сказал ей достать штык. Это происходило медленно, из-за сохранения дисциплины. Было темно, ее пальцы неловко держали винтовку, и он ничем не мог ей помочь.

Мерк научил девушку сражаться. Он показал ей, что цель сражения - убрать врага с поля боя. Девушкам, которые были в окопах под Эрбилем, было легко, потому что у них была культура войны и защиты от безжалостного врага – не у Кэт. Он думал, что, пока она жива, она будет хранить в себе опыт убийства человека. Это было то, что он сделал ... Он не хотел бы нести ответственность за осквернение другого человека. И помимо нее, он был частью плана, по которому снесли крышу со здания в промышленной зоне, и он видел масштаб взрыва и слышал пронзительные крики машин скорой помощи, мчавшихся туда ... У нее был свободный штык. Он перекатился на живот и обнажил запястья. Она начала перепиливать пластик наручников. Его руки были освобождены.

Она хотела любви и раскрыла ему объятия. Они опустились на колени лицом друг к другу. Ее руки обвились вокруг его шеи, и он сильно помассировал собственные запястья, затем оттолкнул ее. Он мог уничтожить ее, мог изменить до неузнаваемости. Он вытер с себя кровь ополченца рукавом, и она потеряла тепло и сладкий приторный запах. Она отказалась освободить его, и он надавил сильнее.

‘ Разве я не справился? Разве это не то, что я должен был сделать?

"Молодец, сделал это хорошо".

Сказано без всякой похвалы. Все было бы точно так же, если бы это была любая из девушек, которые служили в Огневом подразделении на Передовой Оперативной базе и только что сбили своего первого бойца-‘плохого парня’ и оставили его на прослушке. Не ходил бы по кругу, не раздавал бы Хорлики и вареные сладости и не говорил им, что это их Божий дар, такой драгоценный для мира выживания в бою. Он был свободен и устоял. Она расцарапала ему лицо. Она бросилась за ним, попыталась вцепиться в его лицо и в его глаза, но он уклонился от нее.

Мерк поднял винтовку. Возражать он не стал. Она ему больше не понадобилась. Он поднял ее за ствол и отвел руку назад. Никогда раньше он так не обращался с заряженным оружием. Он бросил его, на мгновение увидел на фоне более мягкого серого неба и недалеко от того места, где взошла луна, потерял из виду и услышал глухой всплеск.

Он дал обещание. Это могло стоить ему жизни, а могло и ей. Он вытащил костюм из-под доски. Он был там из тщеславия. Мерк понял ... Ополченец хотел представить любому офицеру, поспешившему на место происшествия, доказательства того, что он нашел, как это было спрятано, продемонстрировать свою сообразительность, не стащил костюм с доски и не проколол его - и не повредил доску. Мерк был благодарен за самонадеянность. Он поднял костюм, бросил его ей. Он сказал ей, что без него она мертва, велел ей надеть его. Мерк не знал, как он выживет в воде без скафандра.

Сказал ей поторопиться – услышал шум двигателя машины - и поднял тело ополченца, жизнь которого ушла, а кровоток замедлился, боролся с ним, вошел вброд в реку до того места, где земля начинала круто обрываться, и снял тело с его плеча. Он видел, как она всплыла, немного погрузилась, затем начала двигаться в водовороте заводи к камышам и, надеялся, очистит их. Он наблюдал, как она боролась, пытаясь влезть в скафандр, и услышал, как она вскрикнула от отчаяния, но не стал помогать ей. Он посмотрел на противоположную сторону и вверх по течению от того места, где они находились, и увидел на дороге несколько автомобильных фар.

- Примерно так?

‘ Не хуже, чем где бы то ни было. Бут стоял на берегу и вглядывался в темноту за течением реки, но ничего не видел.

‘ Это ниже по течению от того места, где он приземлился, так что именно там он оставит свою доску, а затем его столкнут еще ниже, когда он будет спущен на воду. Я думаю, что это примерно правильно.

- Где мы есть и где останемся.

У него не было желания разговаривать ... Выше по течению от них была сторожевая башня, и из нее время от времени пробивались вспышки света, но он думал, что она примерно в четверти мили от них, а следующая, ниже по течению, находилась примерно в миле. Голоса обманчиво разносились над водой. Самое худшее, что они могли сделать для мальчика, для Мерка, - это поболтать без умолку, провести съезд рыбачьих жен и предупредить все патрули, стационарные или мобильные, которые были развернуты на дальнем берегу. Ему не хотелось огрызаться на Дафф, хорошую девочку, чтобы она заткнула рот, завязала язык узлом ... Олли Комптон бы так и сделал. Она бы почувствовала, что его язык слишком остер для болтовни. Люди, находящиеся в состоянии стресса, всегда хотели поговорить, как будто пустяки приносят утешение. Группа наблюдения ехала позади них по дороге с погашенными фарами. Она бросала его, шла к ним, сплетничала и курила с ними. Если она была нужна, ее вызывали по свистку. Он увидел мерцающие огни и прервал их.

Машина стояла среди деревьев, ее двигатель то набирал обороты, то медлил, а затем остановился. Свет фар вырывался наружу – разбитый линиями зебры на стволах деревьев и их ветвях, – но тянулся над рекой и освещал воду примерно наполовину, и огни превращали гребни волн, разбиваемые ветром, в маленькие бриллианты. "Всегда приятно видеть противника", - подумал Бут . . . Герцог никогда не сражался с Наполеоном до того июньского дня, никогда не видел его перед тем, как увидеть императора в телескоп под Линьи накануне Катр-Бра. Но изучил его и понял его метод ведения боя. Оказался бы в такой же темноте, ориентируясь только на крошечные огоньки, и двигался бы почти в одиночку по полю боя. Бут обычно уходил после ужина на ферму, чтобы посидеть в поле, под деревом или зонтиком, и обдумать, во что это обошлось ... Только один хирург после битвы сделал более 300 ампутаций, все работали до полного изнеможения, а потом пошли дальше. В ту же ночь женщины приехали из близлежащих деревень и грубыми плоскогубцами вырвали зубы из десен молодых людей, и они будут – доказательство находилось в его офисе на берегу Темзы – использованы в лучших зубных протезах западной Европы и по ту сторону Атлантики, в Канаде. Побежденная армия, те, кто бежал недостаточно быстро, были бы усердно заняты рытьем ям для мертвых. Позже те же самые ямы были раскопаны, и кости павших были доставлены обратно в Халл и проданы для измельчения в сельскохозяйственные удобрения. Буту понравились эти истории. Он стоял и смотрел на огни, которые падали далеко от него, затем увидел человека в форме, который приближался к ним. Такое же телосложение, такая же форма. Всегда полезно увидеть противника – не встретиться, но мельком ... Следующим вечером, если Бог даст, он окажется на поле боя в бельгийской сельской местности, и это кровавое место, и эта кровавая река, и это кровавое дело останутся позади.

Сзади затормозила машина. Он обернулся. Фары ослепили его. В машине наблюдения вспыхнуло внутреннее освещение. Маленький автомобиль-салон, мальчик, которому едва хватило возраста побриться, и девочка, чье лицо было перекошено от шока, и они, должно быть, искали тихое местечко у реки, чтобы немного поласкаться, у ручки переключения передач, и наткнулись на них. Вырвавшееся слово, несколько ругательств - и фары наблюдения погасли, нарушитель попятился, развернул машину и вернулся на дорогу, и наступила тишина.

Быстрые, как удары молнии, вспышки воспоминаний. Майор вспомнил.

Документы, разбросанные по его столу или появившиеся на экране, запечатлелись в его памяти, но детали, которые в то время не считались важными, теперь были ясны. Старый толкатель ручек, чиновник, вероятно, нанятый для пересчета скрепок в каком-нибудь здании, которое КГБ использовало в Таллине в ‘прежние времена’. Оставлено позади. Пенсия, на которую он был бы уверен, пошла прахом, и ему нужно было работать, чтобы на столе был хлеб. Работа заключалась в уборке на новом паромном терминале ... И мимо него прошел мужчина, сошедший с ночного парохода из Стокгольма, и вызвал отзыв. Опытный профессионал, и поэтому ему привили необходимость сообщать подробности. Речь шла о британском шпионе, который присутствовал на конференции сразу после "краха", когда судьба ядерного арсенала Советского Союза обсуждалась при покровительственном внимании аппаратчиковНАТО, и был короткий разговор об исходе Бородинского сражения. Все перечислено в отчете, а внешний вид ... снабжен хорошими деталями. Фасон шляпы, одежды и пальто, которые соответствовали стереотипу английского "джентльмена", и очки, и ... Достаточно в отчете, переданном по цепочке бюрократии, достаточно в свете фар за рекой.

Он заметил коричневый твид и темные очертания фетровой шляпы, а также очки в тяжелой оправе, которые бросались в глаза. Достаточно отчетливо по всей ширине реки, когда мужчину осветила поворачивающая машина с включенными фарами, всего на несколько секунд. Своего рода доказательство того, во что он верил. И хорошо иметь соперника в стиле и амбициях, это гораздо лучше, чем идти войной против бандитских отморозков или детей, которые покупают краску для нанесения лозунгов. Самое короткое наблюдение, а затем машина уехала, и дальнюю сторону окутала тьма. Он подумал, что они были недалеко от того места, где должен был находиться человек, Петр. Вид противника на другом берегу реки отвлек его внимание.

В центре внимания? Его неспособность следить за телефоном, спрятанным под слоями одежды, в пылу погони. Неспособность ополченца объяснить, почему на его телефоне было оставлено восемь все более нетерпеливых сообщений, и окончательный застенчивый отказ объяснить срочность ... Человек хотел торжественного момента, отдернуть занавеску, выставить напоказ тело или заключенного, позолоченные улики и запах дыма ... Человек над водой, по мнению майора, был старым солдатом Холодной войны, знал успех и неудачу, смирился бы с этим ... Но телефон в его руке не позволял установить связь. Он не знал, где был ополченец, и время утекало от него. Внезапное раздражение, а затем гнев: где был этот гребаный человек и где был его триумф? - Крикнул ему сержант.

Чистый голос, но с дрожью, как будто шок застрял у него в горле. И крик раздался снова, более настойчивый. Его сержант находился дальше по берегу, и его тень отбрасывала крайний край света от фар джипа. Не холод от ветра или озноб от поверхности воды, а момент, когда ему стало очевидно, что успех был вырван, что неудача была предложена.

Очевидно, тело. Лицом вниз. Одет в форму. Видна промытая рана на голове. Его вес в течении согнул ветку, к которой он пристал, обломки предыдущей бури, и запутался в камышах. Неравная борьба, и вот-вот его освободят. Майору не нужно было видеть эти особенности. Он не испытывал ни малейшего сочувствия к ополченцу, которого, возможно, забили до смерти, прежде чем он бросился в воду, или который мог утонуть, будучи беспомощным, выведенным из строя травмой. Почти ничего не чувствовал. Мне приснился момент, когда я вел пленного маршем или тащил его за лодыжку по коридору третьего этажа Большого Дома, подходил к двери кабинета генерала Онищенко и бросал его там, или даже делал это с мешком для трупов, оставляя их расстегивать молнию. Он упустил момент сна, смирился с этим. Ветка согнулась до предела, затем отскочила назад, и тело попало в поток. Он видел это всего несколько секунд, а затем потерял из виду.

Майор стоял со своим сержантом, глядя на воду, и хотел посмотреть, чем все закончится: выживут ли они, Екатерина и мужчина, который пытался ее вытащить.

Они плыли по течению. Он повел ее в воду вверх по течению от того места, где фары автомобиля теперь освещали полоску реки.

Она стояла на доске, цепляясь за нее, и гидрокостюм окутывал ее, слишком большой и свободно развевающийся. Она вцепилась обеими руками в края доски. У него был ремень, за который можно было держаться. Ремень был прикреплен к заднему концу доски, и ему нужно было цепляться за него обеими руками и продвигаться вперед, пиная ногами, что-то вроде гребли, как это делают собаки. У него не было никакой защиты от холода воды, и его тело казалось уже замерзшим и неуклюжим, когда он стартовал. Он сказал ей, что им нужна тишина, и они выйдут на свет, но не должны плескаться или кричать. Другого пути не было, и другого места тоже. Он посадил ее на доску, и она завизжала ему, что не умеет плавать.

Мерк сказал шепотом, но настойчиво: ‘Ты выходишь на доску или разворачиваешься и идешь обратно. Есть человек, которого вы забили до смерти, и он выиграет вам немного времени, но только немного. Его тело обнаружат где-то между этим местом и морем, его выловят и оценят повреждения. Теперь на вашей одежде его кровь. У них будут технические знания, можете поставить на это свою жизнь, чтобы сопоставить кровь или сделать анализ ДНК из его дома. Ты повернешь назад, и вот с чем ты столкнешься ... Всю оставшуюся жизнь проведешь в клетке. Либо это, либо ты выходишь на поле.

Он не умолял ее и не обещал, что она не утонет. Это было равносильно тому, что он сказал бы ребятам на Холме, надирая им задницы за то, что они подставили себя под снайперскую пулю или слишком медленно перезаряжали пулемет ДШК. Она упала на доску, а он крепко держал ее, спустил в залив и пошел за ней вброд ... Дважды поймал ее за лодыжку, когда она почти соскользнула с доски, и это было тогда, когда его ноги коснулись дна, еще до того, как он потерял точку опоры, и его подхватило подводное течение. Он вцепился ей в лодыжку, когда казалось, что она вот-вот упадет с доски, оттащил ее назад и набросился на нее.

‘Ты делаешь это для себя, держись за это. Если ты потеряешь доску и меня, ты утонешь. Невеселое это место, последние мгновения перед тем, как утонуть. Ты цепляешься за него, или тебе конец. Это твой единственный шанс – верь в это.

Холод воды прошел от ступней к коленям и в пах, заставив его съежиться, поднялся по животу и груди, вызвав онемение, и он потерял чувствительность каждого члена, а речная вода с остатками грязи попала ему в рот и нос и забилась в уши. Они отошли от берега и попали в основное течение, ветер поднял волны, и они захлестывали его. Каждые несколько мгновений он терял из виду то, что было впереди, и зажимал глаза, нос и рот, когда на него обрушивалась вода. Он думал, что сможет руководить общим направлением работы правления и добиться в нем небольшого прогресса. Мерк не мог бы сказать, справился бы он лучше, будь он один ... Мог бы сказать, что присутствие девушки, корчащейся от ужаса, придало ему ‘дополнительной решимости’: так назвал бы это психиатр отделения. Сам он не нуждался в формулировках и забился в кокон выживания ... Парни, водившие автоколонны или ехавшие по ирландскому маршруту, всегда утверждали в плохие дни, что ни один парень никогда не смотрит на худший исход, придерживается принципа ‘Что-нибудь подвернется, так всегда бывает’, цепляется за это. Казалось, она держалась лучше, но доска начала трястись и крениться. Волны набегали на нее, как будто они были в открытом море, поднимали ее, давали упасть и били по ней. Иногда казалось неизбежным, что она опрокинется, перевернется, сбросит ее с себя и чуть не сломает ему запястья, когда он пытался удержать ее устойчиво. И иногда, чаще по мере того, как они уходили все дальше, он слышал ее негромкие вскрики. Он думал только о том, какой хваткой она ухватилась за доску, и как долго она сможет удерживать ее, и как долго он сможет удерживать равновесие на доске и пинать ее достаточно сильно, чтобы протолкнуть дальше в реку, к центру.

Они вышли из темноты. Их поймал свет. Оторваться от них было невозможно. Он должен был надеяться, что ветер потревожил волны, образовал белые шапки и замаскировал их, дал им укрытие. Должен был надеяться на это. Течение уносило их из освещенной зоны, и был шанс, что их не заметят, и она закричала.

Это был вопль неподдельного ужаса. Это был крик, который перекрывал шум ветра, и ломающиеся гребни, и шлепанье камыша за ними, и звук взводимого курка винтовки, и скрежет металлических частей. Это звенело у него в ушах, и он не мог заглушить это, и иногда их поднимало, а иногда они падали, но ее крик оставался постоянным и мог убить их, и он слышал, как выстрелила винтовка, и он не мог идти быстрее, и не знал, где спрятаться.

Глава 20

Мерк ждал выстрела. Он мог быть одиночным и прицельным, а мог быть началом автоматной очереди, поливающей их.

Он не мог ни заставить ее замолчать, ни утешить. Она была бы измучена, близка к простому желанию покончить с адом скольжения и подпрыгивания на доске, как это было, когда люди, получившие тяжелую травму, хотели только покоя, чтобы выспаться. Он увидел ее брата, изможденно худого, с бледным лицом, старыми следами прыщей, впалыми плечами, одежда которого свободно висела на нем, и который был гением игры на клавиатуре. Который покончил с собой, чтобы совершить акт мести окружающим. Он понятия не имел, что они, те, с кем он общался, сделали с Никки, вызвав его ненависть. Мерк так мало понимал, но дал свое обещание. Среди тех, с кем он сражался бок о бок, не было более мощного мотива для продвижения вперед, чем данное обещание. Это была основополагающая гарантия, в которую верили все водители, сопровождающие и наемники. Данное обещание было банкнотой, обладало чистотой. Они все еще оставались на свету. Мерк представила, что у стрелка в прицеле V дрогнула стрелка, и он выследил их, увидел бы их, когда они поднимались на волне, а затем потерял бы их, когда они вошли во впадину, неглубокую, но достаточную, чтобы скрыть их, и ее крик оборвался.

Звук пронзил его уши, затем булькнуло, затем наступили пустота и тишина.

Он держал ее за лодыжку. Его хватка была выше уровня ее ботинка и ниже уплотнительного шва гидрокостюма, и когда ботинок был снят и его хватка ослабла, Мерк подумала, что река унесет ее. Все остальные мысли были стерты, оставалась только концентрация на том, чтобы удерживать любую часть ее ступни и голени. Прямо до кончиков пальцев ног, когда доска вздымалась и брыкалась, и он почувствовал, как она уходит в сторону от нее. Одна рука вцепилась в удерживающий ремень, а другая выжимала жизнь из ее пальцев и искала опору, а затем увидела ее лицо, вынырнувшее из воды, освещенное машиной на берегу, и увидела только страх и разинутый рот, который глотал воду, и поняла, что она, которая была бойцом, а теперь стала убийцей, выбросила полотенце.

Он ждал первого выстрела.

Вполне вероятно, считал Мерк, что это заставит ее бороться, и он потеряет ее. Он держал ее за пальцы ног, возможно, достаточно сильно, чтобы сломать ей кости, и он наступал на воду, а доска лежала на боку и дергалась у него на кулаке, и он думал, что она снова закричит ... Чудовищная волна обрушилась на них. Она отплевывалась и задыхалась, ее руки вращались, и внутри скафандра должен был быть воздух, придающий ей плавучесть. Мерк надавил на доску, используя для этого живот, и его скрутило, потому что он должен был держать ремень и никогда не отпускать его. Он потянул ее назад. Когда часть ее тела оказалась на доске, он воспользовался случаем и ослабил хватку на ее лодыжке, и она бы забилась в конвульсиях в тот момент, когда он освободил ее, а затем снова обнял за талию. Она снова поскользнулась, ее хватка ослабла – почти, – затем подняла его. По рукам с каждой стороны и ноге, свободно свисающей с каждой стороны, а его кулак держал ремень и держал ногу ниже колена, и они вышли из конуса света.

Были моменты, когда они поднимались, и он видел движущиеся машины на дороге на краю горизонта. Ужасное одиночество охватило Мерка. Никакие прожекторы с дальнего берега не шарили по воде в поисках его. Никого, кто мог бы найти его, отвести домой, быть его ангелом-провожатым; не было навигационных огней на маленьком суденышке с пульсирующими подвесными моторами, отплывающем от берега, чтобы загнать его в загон, а затем поднять из воды. Не было выпущено ни одной сигнальной ракеты, чтобы он мог видеть, насколько близко он был и сколько еще ему нужно пройти. Она молчала.

Он подумал, не потому ли она вела себя тихо, что потеряла сознание и только удача и вес ее тела удерживали ее верхом на доске. Может быть, позже он начнет петь – пока нет. Возможно, она потеряла сознание, а он погрузился в сон, и его привязали к доске ремнем, перекинутым через запястье. Решимость, во что он верил, составляющая религиозную основу жизни Мерка, начала покидать его.

Он больше не чувствовал холода, и вода больше не холодила его тело. Он изо всех сил пытался разглядеть ее лицо. Он пытался продолжать брыкаться и вести доску поперек течения к тому дальнему берегу, где была дорога и оживленное движение, и иногда он слышал глухие басовые ритмы и музыку из автомобильного радиоприемника. Автобус ехал по дороге и направлялся прочь из Нарвы, и на остановке никто не вышел. Не было ни рыбацких фонарей, ни судов на реке, ни даже парней, которые переправляли дешевую водку, сигареты и, возможно, приличный запас свежего героина, который транзитом доставлялся в Россию с Кавказа ... Бред? Не совсем, но скоро будет – и она, неспособная и не желающая выживать? Возможно, еще нет, возможно, скоро. Пришла большая волна, изгой.

Мерк приподнялся и, казалось, смог лучше рассмотреть луну и – почти – смог различить ее контуры, огляделся вокруг, перед собой и позади себя, и понял, что фары автомобиля были выключены и впереди ничего не было видно. Он не мог пнуть, хотел, но не мог, как и девушка. Течение подхватило их, и они поплыли, и он не мог сказать, хватит ли у кого-нибудь сил удержаться, и он ждал выстрелов.

Он мог приказать сержанту сделать это. Майор мог потребовать этого. Или мог бы протянуть руку и выполнить инструкцию, получить винтовку, затем взвести курок и направить пулю в брешь. Он бы прижал винтовку к плечу, держал на прицеле одну линию и ждал, пока луна не появится в просвете между несущимися облаками. Он мог бы стрелять, прикрылся бы для попадания, возможно, отклоняясь от воды, но когда они поднялись высоко на волне, он увидел бы их достаточно, чтобы четко прицелиться, и он также поддержал бы сержанта, чтобы тот попал очередью или одиночными выстрелами. Но приказ отдан не был.

Сержант стоял в полушаге позади него с тех пор, как выключил фары. Нет смысла держать их включенными, когда беглецы находились вне досягаемости света фар, если только джип не был маневрирован. Сержант взял винтовку и прислонил ее к плечу, как сделал бы охотник, ожидая, что собаки и загонщики прогонят дичь. Майор не был таким квалифицированным стрелком, как его отец, который охотился всю свою жизнь и преуспел в убийственном выстреле, которым убивал кабана или оленя; он даже подстрелил с большого расстояния медведя, разорившего соседские ульи с медом. Это была девушка, которую он видел чаще всего на доске, и он подумал о тех ребятах, которые катались на волнах у берегов западной Америки или Австралии, которых он видел по телевизору. Он видел ее чаще всего и слышал о ней.

Наступил решающий момент в его жизни, и ему показалось, что он осознал его значение. В коридоре, где он работал в Большом Доме, он мог постучать в любую дверь, вкратце рассказать, где он был и почему, спросить, должен ли он стрелять. Он бы наполовину оглох в ответ. ‘Почему бы и нет? Конечно. Прижмите ублюдка и отпустите суку. Стреляйте. Он придерживался своего мнения. Возможно, он воспользовался телефоном, в котором был загружен номер генерала Онищенко. Составил бы краткое резюме, запросил бы рекомендации, получил бы указание стрелять на поражение, если бы поимка была невозможна. Он не позвонил и не спросил совета у своего сержанта ... Не нуждался ни в разрешении, ни в этом совете, когда стрелял в беглеца на мосту или когда в лодке была пробоина и человек был брошен тонуть.

И каждый раз, когда они приподнимались – по его оценкам, еще не на полпути, – он видел головку маленькой Екатерины, бледную на фоне темной воды. Мог представить ее за столом напротив него, совершенно не заботящуюся о своей внешности и пригодную только для быстрого секса с Лидером их маленькой группы неудачников. Она могла бы пройти по улице и не удостоиться взгляда, вошла бы в переполненный зал и не повернула головы, и он подумал бы, что ее неповиновение достойно уважения. Что отличало ее? Он видел их так много. Он мог бы написать, не открывая личное дело, биографию каждого из них, которых привели в комнату для допросов ... Тех, кто упивался дерзостью, которую они ошибочно принимали за интеллект, и тех, кто повторял лозунги, выученные на их семинарах; тех, кто упивался свободой курить то, что было доступно, или глотать таблетки, которые поднимали их самомнение. Майор сказал бы о Екатерине, что она обладала некоторой степенью чистой наивности, которая обладала очарованием, и это делало ее упрямство интересным для него. Он не хотел спать с ней, еще меньше он хотел спорить с ней, не считал ее ни особенно интересной, ни объектом, достойным его внимания ... Именно простота привлекала. Отказ идти на компромисс, подставлять щеку привел ее сюда.

Он не стал бы стрелять. Если она упадет в воду, ей не выжить ... Он сомневался, что в намерения ветерана на дальнем берегу, великолепного в своем твидовом костюме, фетровой шляпе и пальто, входило посадить ее к себе на колени. Он предположил, что это компромисс. В телефоне, на который он не взглянул, была стопка свидетельских показаний, данных после взрыва. Он знал о ревности и ненависти юной Никки и о тех, кто почти анонимно скрывался под именами Горилла, Крючконосый и Кровельщик ... Все это было ему так ясно. Но у него не было доказательств, и его генерал не пожелал бы выслушать его, если бы он не привлек к ответственности курьера с бомбой.

И он не стал бы просить винтовку. Он был человеком, известным своим трудолюбием, и думал, что его преданность делу наскучила ... Его карьера закончится здесь, на берегу грязной, глубокой, темной реки. Но он видел, как все разыгрывается, как будто он был в долгу перед ней. Она больше не кричала, но мужчина рядом с ней кричал и иногда пел.

Половина пути: могло бы быть.

Он дергал ногами, но ничего не чувствовал.

Кричать было пустой тратой времени, но им овладело что-то вроде бреда. Разговор, не с ней, а с самим собой, на полной хрипотце его голоса, был о – поначалу – автомобилях Mercedes. Он ознакомился с моделями, с историей эксплуатации и с тем, какими должны быть цены, а затем мог обратиться к менеджеру банка в Стоук-Погесе и узнать, какую сумму денег можно снять в течение двадцати четырех часов, и как будет оплачен автосалон, если "Мерседес" будет куплен. Не заботясь о том, кто его слышал и была ли в темноте аудитория. Он кричал о том, как приятно полировать кузов воском, заливать жидкости для чистки ветрового стекла и полировать кожу – конечно же, кожу. Он не думал, что в них стреляли, но, возможно, пропустил звук выстрелов вместе с шумом ветра на воде, плеском волн, разбивающихся вокруг них, и звук своего собственного голоса. Она не внесла свой вклад, и ее не было на пассажирском сиденье Mercedes coupé, это были не ее волосы, которые струились струей позади нее и вокруг подголовника. И он выкрикивал указания, словно водителю, на какой поворот им следует свернуть, если они хотят воспользоваться переулками, соединяющими Флэквелл, Бернем, Хеджерли и Миддл-Грин, и какие пабы попадаются по пути ... Затем его настигла галлюцинация. Он увидел машину, припаркованную возле маленького домика в небольшом поместье, и входную дверь, которая была открыта. Внутри молодой человек в сером костюме пожал ему руку, вручил связку ключей и ухмыльнулся, и вид у него был такой же, как тогда, когда парни из Спецназа запустили маленький беспилотник внутрь здания и совершили виртуальную экскурсию: внутри не было ничего знакомого, и комнаты были пусты, и стены голые, никого из тех, кого он знал, и ничего знакомого ... Он убегал прочь, через холл, в клочок палисадника, и бросал связку ключей в молодого человека, и пробегал мимо "Мерседеса", и бежал, и бежал, и нигде не был, насколько он знал.

Он был на грани выживания, или за ее пределами, и его голос почти сорвался. Возможно, мы достигли середины пути и, возможно, пересекли ее, а возможно, все еще не достигли ее. "Мерседес" был несбывшейся мечтой, как и коттедж, который он пообещал себе купить "когда-нибудь’. Он попытался пнуть сильнее.

И вспомнил о ней, и позвал ее, но не получил ответа. Мерк вцепился в ногу Кэт и попытался зарыться онемевшими пальцами в поверхность гидрокостюма – и снова обрел голос, запел. Из своего детства гимны и скаутские песни. Из детских лагерей, куда его водил отец, и гимны из часовни рядом с домом его бабушки, и некоторые из них звучали на похоронах его отца, а некоторые были с воскресных утренних служб, на которых настояли родители нового доверенного лица, на которых он присутствовал ... и были еще гимны с кратких и застенчивых собраний контрактников, когда один из парней, накачанный стероидными таблетками и с кучей марихуаны внутри, не проявил благоразумия в "Роут Айриш" или "конвое выбегает из Кабула" и был застрелен. Они могли вытащить падре и сделать что-нибудь на охраняемой стоянке грузовиков, а затем доставить мешок, часто не похожий на настоящий гроб, на вертолете в аэропорт, но после того, как рычащие и лишенные мелодии голоса исполнили гимн ... Лучшим было "Я клянусь тебе, моя страна, всем земным, что превыше всего", и заканчивалось это плоской, как асфальт, фразой " ... и ее пути - пути нежности, и все ее пути - мир", что было кровавой чушью, потому что парни там были увешаны оружием, могли убить в ту ночь или убить в следующую. день. Он спел это, и он спел другие. И почувствовал себя таким усталым. И хотел спать. И ему нужно было закрыть глаза, прижаться к кому-нибудь и согреться.

Чей-то голос кричал на него, ее голос. ‘Не смей отказываться от меня. Ты выкрикиваешь всякую чушь, ты поешь хуже больной кошки. Тебе следует оставаться сильным. Мы можем это сделать, можем добраться туда. Ты и я, такими, какими нам суждено быть. Твое будущее и мое - там ... За берегом есть дорога. На дороге машины. Я видел дорогу в свете фар, они показали танк у дороги, старый советский, именно к нему мы и направляемся. Пока ты говоришь как идиот, поешь всякую чушь, я рулю нами. Я направляю нас. Моя цель - танк. Это советский танк, я узнаю его . . . Наше будущее, наша совместная жизнь - в том, чтобы добраться до танка. Ты так много сделал, зашел так далеко. Ради нашей любви, будь сильным. Пожалуйста, ради будущего и ради любви.

Он попытался лягнуться. Слышал ее, каждое слово. Попытался лягнуться и не смог.

- У нас есть в наличии такой набор?

Вернувшись из машины наблюдения, Дафф продемонстрировала новую игрушку, которую ей одолжили. Она передала Буту бинокль, громоздкий и тяжелый, с возможностью усиления изображения. Он не ответил, решив, что раздражительность вызвана крайней усталостью, чрезмерным стрессом.

Она сказала: "У них хороший набор, они хорошие люди и, похоже, заинтересованы в том, чтобы хорошо заботиться о нас, но в определенных пределах".

– Есть ли у них, являются ли они, не так ли - и каковы пределы?

‘ Патрульных катеров нет, так что их не подберут на реке, никакого сговора доказать невозможно. Полагаю, это хорошо. Не оказали никакой помощи и ...

Тихий вопрос. - Они ... Вы сказали они, причем намеренно?

- Это Мерк, и он в воде. На доске в костюме Мерка - молодая женщина. Кажется, я помню, мы сказали, что пассажиры - это не вариант, и довольно сильно размалевали это. В очках ее было видно отчетливо. Она поднялась на волне. Это молодая женщина.

- Мы делали, настаивали и подчеркивали.

- Что ставит под угрозу его собственную безопасность.

- Действительно, имеет.

‘ Одному богу известно, кто она. Если она попытается напасть на Мерка, я ее придушу.

Он уловил эту эмоцию, ее чувство собственности на любых опоздавших, которые, возможно, плывут по какой-нибудь ужасной бурной реке на окраинах Европы. Нелепо, само собой разумеется, потому что, если бы Мерк подвергся серьезной опасности, например, мог утонуть, любая девушка пошла бы с ним, и Даффу пришлось бы раздеться до бикини, зайти в воду и выловить ее, прежде чем эти сильные руки охватили бы необходимое дыхательное горло. Эмоции, и он мог благодарить благословенного Господа за то, что они редко беспокоили его. Ему показалось, что он увидел вторую голову, когда доска пересекла конус света, отбрасываемый фарами автомобиля на дальней стороне, но он ничего не сказал. Он считал, что слишком немногие из молодого поколения новобранцев, поступающих на Службу, познали всю прелесть молчания. Он вспомнил неопытного юношу в гостиничном номере и краткий разговор о семье, состоящей только из сестры, которая хотела стать концертной пианисткой и, конечно, обладала талантом, но ... В качестве причины, по которой карьера была свернута, было приведено пожатие плечами. Он представил себе обмен на копыто. Занести бомбу в здание, оставаться там и не выбегать, будучи уверенным, что она взорвется с максимальной эффективностью. Он знал, что Никки, которой манипулировали, как марионеткой-марионеткой в номере стокгольмского отеля, кнутом и пряником, не выжила. Если бы он был жив, то радиостанции, за которыми следили эстонцы, передали бы предупреждения о розыске и назвали бы его имя. Словно торговля на уличном рынке, и сестра уравновесила чаши весов ... И его разум двинулся дальше, и он начал обдумывать способы, с помощью которых "дезинформация" могла бы быть разбросана повсюду, зерна могли бы упасть на плодородную почву.

Она не закончила. - Бут, чего я не понимаю...

- Чего ты не понимаешь? - спросил я.

‘ Это, Бут... На мосту был офицер, и он выстрелил. Он предотвратил побег с их территории. Ранее была продырявлена шлюпка, и один из других мальчиков утонул. До этого третий из них был убит в лесу. Вряд ли брезгливый . . . Мы думаем, что тот же офицер находится вон там, и у них был шанс. Могли выстрелить. Они были в свете фар. Могли, но не сделали. Ботинок, почему?"

Он не думал, что она поняла бы его. Он был государственным служащим. Он жил со своей женой в двухквартирном доме на обычной улице и делил вагоны поездов и автобусов с ‘обычными’ людьми, когда ходил на работу и с работы, и его жена разбиралась в антиквариате, а его опыт заключался в безопасности королевства и его граждан. Он делал все, что мог, и доводил юридические вопросы до предела, а иногда и выходил далеко за его пределы, и сослужил хорошую службу Всевышнему, когда был призван сыграть эту роль. Если мужчины и женщины, следовавшие его указаниям, умирали или были морально уничтожены, он всегда мог вернуться к избитой фразе о том, что за все хорошие результаты приходится платить. Наступит время, может быть, близкое, когда он решит, что с него хватит, что цена за это была просто кроваво–грабительской - что бремя государства должен нести кто-то другой, утолив голод. А всего несколько дней назад это казалось обычным и довольно интересным делом, подающим надежды. Его мужчина был на разлившейся реке, наполовину замерзший до смерти, и с молодой женщиной, с которой у него не было ни обязательств, ни ссор. Он беззвучно повторил одними губами то, что сказал великий герцог в тот вечер после того, как проехал верхом по полю боя в Копенгагене, перешагивая через убитых, раненых и разбитое военное снаряжение. Сказал себе, не Даффу: ‘Это было чертовски серьезное дело’. Хороший оборот речи, и подходящий. Это было чертовски серьезное дело ... Это было чертовски приятное занятие, самое близкое к бегству, которое вы когда-либо видели в своей жизни. И Бут решил, что его время истекло. Подумал также, что офицер на другом берегу реки, вероятно, средних лет, карьерист, в равной степени устал от комнат для допросов, утренних рейдов и вида дрожащих сломленных идиотов напротив него, и не потрудился выстрелить. Возможно, просто испытал скуку, у него не хватило духу к этому после напряженной дневной работы.

‘ Почему он не выстрелил? - Не имею ни малейшего представления, - сказал Бут.

Мерк больше не пел старые церковные гимны и потерял из виду автомобиль Mercedes, и во рту у него была вода реки Нарва, а не вкус английского пива, и в ушах шум волн, а не разговоры или смех.

Он был близок к тому, чтобы дрейфовать. Она поняла бы это только в том случае, если бы изогнулась всем телом, рискнула оторваться от доски, полукругом проскользнула на животе и почти не зацепилась за скафандр. Если бы она этого не сделала, то не узнала бы, что начался дрейф. Она ударила его. Сильно по лицу и, возможно, сломала ему нос и рассекла губу. Такой удар. У него не было сил ни выкрутить ей ногу, ни ущипнуть ее, ни ударить ею о доску. Он принял удар на себя, и ему показалось, что она закричала на него, но он не мог разобрать ее слов. Потребовалось бы нечто большее, чем пинок, чтобы спровоцировать его. Ей пришлось вернуться в прежнее положение, руки по бокам, ноги расставлены и свисают. Он держался одной рукой за ремень, а другой - за ее ногу, и у него болел нос, но это казалось пустяком.

Мерк увидел огни слева от себя, они были сбиты с толку и прошли мимо него, и он не мог понять их значения. Они приближались, но для него это мало что значило. Он услышал крик, женскую брань, но не понял, что это. Мерк спал.

Не видел снов и никого из знакомых не видел. Он не пошел ни в одно место, где бывал раньше. Не был ни на Оксфорд-роуд, ни в переулках вокруг Стоук-Погеса, ни на Ирландском шоссе, ни на шоссе между Кабулом и Джелалабадом, ни под стенами цитадели в Эрбиле, и у него не было чувства времени. Ни малейшего чувства дискомфорта. На него полилась вода, он проглотил немного и откашлялся. Снова раздались крики, но он не узнал голосов. Немного лунного света упало вниз, что придавало ему привлекательности. И его схватили. В него вцепились кулаки, и он проснулся, и не знал, кто его держит, где он находится, и он боролся с ними, и его ударили по лицу, и он затих.

Он услышал: ‘Успокойся, Мерк. Все в порядке, все хорошо. Ты сделал это, чертовски блестяще, звездный мальчик, то, что мы всегда знали ... "

-... Боже, здесь чертовски холодно. - Дафф прижался к нему.

Она схватила Мерка за воротник, а затем просунула руку ему под локоть, чтобы лучше опереться. Она была по пояс в воде, а берег круто обрывался, и он обмяк после первого взмаха рук и ног и попытки вырваться. На них не падал свет. Она понимала, что парни из службы наблюдения сзади не станут привлекать внимания к их присутствию и вмешиваться. Сдержанность, что было свойственно большинству действий Службы. Не хватало ресурсов и персонала, что было причиной того, что она оказалась в воде и была чертовски близка к тому, чтобы быть сбитой с ног, и почему с ней был только Бут - и почему они взяли фрилансера Мерка для выполнения работы с бандой местных неудачников. Это было то место, где они находились, и вряд ли оно изменится. Ее оттолкнули плечом в сторону ... Она только что осознала, что рука Мерка сомкнулась на ноге девушки, и увидела ее лицо, когда луна вышла из-за облака, распознав смесь триумфа и шока, восторга и изнеможения ... И поняла, что Бут зашел в воду и был рядом с ней, и заставил ее отступить от Мерка, а теперь поддержал его. Бут вошел в воду, которая вздымалась волнами выше его колен, и костюм был его гордостью и радостью, и он был неотделим от этих башмаков, и на этот раз его фетровая шляпа была сдвинута набок.

Дафф согласился и забрал девушку. Дафф обращался с ней без лайковых перчаток. Она смирилась с тем, что у девушки было водонепроницаемое снаряжение и она была на доске, а Мерк был в воде и поддерживал ее, и Дафф решил, что девушка чуть не убила его. Она вытащила девушку на берег, бросила ее и повернулась, чтобы вернуться и занять свою очередь с Мерком. Бутс сопротивлялся под его весом. Она уже поворачивалась, когда девушка протянула руку и вцепилась в рукав Даффа, сильно закашлялась, выплюнула воду, затем обрела дар речи.

‘ Это из-за меня мы здесь, он и я. Он был их пленником. Я убил его охранника. Я ... я бы отдала свою жизнь за него, потому что мы вместе, всегда будем вместе, он и я.

Бутс зашлепал по берегу, выплевывая песок из промокших ботинок, и позволил Мерку успокоиться. Он сказал Даффу четко и авторитетно: ‘Сомневаюсь, что скрипки будут играть, а бриллианты сверкать. Делай то, что мы сказали. Вытащи его отсюда."

Она так и сделала. Оставила Бутса позади нее и сомневалась, что он проявил бы сочувствие к ребенку, который, возможно, дезертировал с большими надеждами на будущее или просто был подхвачен волной событий, крутящихся вокруг нее. Дафф подумал, что разговорные навыки Бута будут для него грубым пробуждением. Она подсадила Мерка, перекинула одну из его рук себе на плечо и прошипела, чтобы он сделал последнее усилие, и они поднялись по склону и оказались рядом с резервуаром на постаменте. Они проезжали мимо машины наблюдения, и окно опустилось, и ей протянули полбутылки. Она взяла ее, влила немного в горло Мерку и одну себе и вернула бутылку. Она увидела, как парни внутри посмотрели на нее, как на участницу конкурса мокрых футболок, показала им палец и, ухмыльнувшись, потащила его к машине.

Он, конечно, мог бы отказаться от того, что они с Бутом запланировали в качестве последствий – при условии, что он выберется, если у него все получится, – но она этого и не ожидала. Они сели на пассажирское сиденье, захлопнули дверцы, включили двигатель, сделали разворот, и шины взметнули грязь и остатки снега, а впереди засверкали кристаллики льда. Фары дали последний проблеск бурлящей реки, не проявив к ним ни малейшего интереса, поскольку она направлялась к Балтийскому морю, и она отправилась в путь.

- С тобой все в порядке, Мерк?

‘ Что еще? Со мной все в порядке.

Майор ждал.

Он увидел, как первая машина отъехала и, когда она поворачивала, осветила старика, того, что был в твидовом костюме, с перекошенными очками и шляпой, которая вот-вот свалится, и который потащил девушку вверх по пляжу к силуэту приподнятого резервуара на постаменте. Он был прав в своем анализе причины взрыва и не располагал доказательствами, подтверждающими его доводы. Его сержант не вмешивался, хранил корректное молчание. Майор не предстанет перед Комиссией по расследованию, ему не придется оправдываться за свои действия: будет сообщено, что банду контрабандистов, вероятно, торговавших наркотиками класса А или амфетаминами, преследовали до моста Дружбы, и один застрелился в лесу, когда охотники настигли его, и еще один украл небольшую лодку, которая перевернулась вверх по течению от моста, и еще один пытался перебежать мост и был застрелен после неоднократного отказа сдаться ... А пропавшая девушка, сестра одного из погибших при взрыве в районе Купчино? Он ничего не знал о ней, ничего не знал о ней с тех пор, как освободил ее из-под стражи в Большом Доме. Майор также не мог связно объяснить, что он сделал и почему. Он запомнил бы ее лицо.

Возвращаясь с берега реки к машине, майор сказал своему сержанту, что они вернутся на ферму, заберут лейтенанта, щедро заплатят им и принесут кофе, или сладкий чай, или миску бульона, чтобы согреть их ... Он забыл тело в воде и не станет восстанавливать его в памяти. Он не мог бы объяснить этого сам, да и не хотел.

Утром, после нескольких часов глубокого сна, он возвращался за свой рабочий стол.

Наступил рассвет, прекрасное начало нового дня с яркой прохладой в воздухе, когда улицы и мосты через Темзу проснулись от суеты нового пригородного движения.

Когда кровать была сложена и уложена, а пуховое одеяло туго свернуто и убрано в шкаф, горничная вышла в коридор, позаимствовала средство для чистки ковров у сотрудников ранней смены, прибралась у себя и Даффа и целенаправленно провела машинкой по комнате Бута. Она позвонила наверх, в кабинет Большого Босса, составила беглое резюме и услышала вздох облегчения. Она позвонила по номеру в районе Пимлико к северу от реки, где небольшое ведомство занималось "конспиративными квартирами", бюро размещения перебежчиков, и нанимало незаметных надзирателей. ‘ Я так понимаю, она просто девушка, которую тайком отправили на эмиграцию из России. Время прибытия? Середина утра, я думаю. Имеет очень мало значения, за исключением того, чему она была свидетелем за последние сорок восемь часов, просто нуждается в небольшом уходе . . . О, да – если бы было доступно пианино, это было бы хорошо. Спасибо, подробнее позже.’ Горничная была женщиной, которая могла дотронуться до любого мелкого предмета, который мог – когда–нибудь - пригодиться. Порывшись в дальнем ящике своего письменного стола, она наткнулась пальцем на крючок для фотографий.

К сожалению, это была гравюра, а не оригинал. Но достаточно хорошая, насколько это было возможно. Войдя в комнату Бутса, она поискала подходящий объект для наблюдения и закрепила его на участке голой стены слева от репродукции Веллингтоновского ботинка. Она развернула рамку, свернула защитную упаковку, прикинула нужную высоту, затем сняла туфлю, использовала ее каблук как молоток, чтобы забить гвоздь, и повесила ее. Миссия, по-видимому, завершившаяся успешно, называлась Копенгаген, как ее назвал Бут. На снимке был изображен Копенгаген, лошадь, которая весь день несла герцога при Ватерлоо, ‘стойкая и спокойная’ под огнем, и которая была похоронена – 182 года назад – под большим деревом в его поместье. Это была бронзовая маска, сделанная из посмертной маски и расположенная во дворе школы, носящей имя победителя. Некоторые говорили, что у нее гордая голова с неотразимыми чертами упрямого превосходства. Она вытерла пыль со стекла, полюбовалась им и подумала, что оно подходит ... В тот вечер было о чем поболтать со своим попугаем.

Она заказала машины, Дафф приедет первым, а Бут позже, и он привезет девушку ... Триумф. Конечно. Меньшего она и не ожидала.

Первым ее заметил Артур.

- Посмотри сюда, Рой, посмотри на нее, посмотри, что у нее в руках.

- Артур, не лги, они взломали его.

– Должно быть, большой, а это приличная пара бутылок.

Оба могли хихикать, не шевеля губами. Они видели, как блондинка расплатилась с такси, на мгновение остановилась и посмотрела на огромное здание, которое было ее вторым – или первым - домом. Она несла две бутылки в прозрачной пластиковой сумке из аэропорта. Возможно, она подобрала их там, где садилась на первый за день рейс. И Рой, и Артур, привыкшие к своему ремеслу стрелков, обладали неплохим зрением и могли разглядеть на бутылках этикетку Bollinger.

- Держу пари, Рой, мы первые, кто узнает, что дело сделал хороший человек.

- Как в старые добрые времена, повернуть время вспять.

Не то чтобы кто-то из них заговорил с ней, когда она подходила к контрольно-пропускному пункту и жонглировала рюкзаком, соскальзывающим с одного плеча. И держала в одной руке пакет с бутылками, и ей пришлось рыться в своей сумке через плечо в поисках удостоверения личности, и холодно улыбалась, на что ни один из них не ответил, и оба были натренированы обращать внимание на детали. Она ушла, надменно покачивая бедрами, которые могли предназначаться им, а могли и нет.

- Ты видишь ее ноги, Рой, ее ступни?

‘ Что я увидел, Артур, так это то, что они все еще были насквозь мокрыми, а джинсы промокли сами знаете где. Должно быть, она прилетела рейсом "красных глаз" из какого-нибудь места, где ей пришлось немного поплутать. Ты думаешь, там, где она была, было тяжело?

‘ И от нее пахло, как от канавной воды, отвратительно и затхло ... Шла через реку? Не знаю... Главное, что все прошло хорошо, иначе не было бы бутылок, которые можно было бы открывать.

‘ В точку, все прошло хорошо. Не спорю.

На табурет опирался Ботинок.

Вокруг него была темнота, и ближайшие огни виднелись сквозь деревья, окружавшие ферму Угумон, вниз по извилистой дороге, а затем еще больше были видны через неглубокую долину и выше, у зданий La Belle Alliance, где во время битвы находился сам Наполеон, а теперь это был шумный ночной клуб. Но рядом с ним были тишина, покой и страдания, которые следовали за боем. В ту ночь, когда одна армия бежала с поля боя, а другая пустилась в погоню, только 50 000 убитых и раненых, по оценкам, были бы среди раздавленных кукурузных полей, но навстречу им шли бы деревенские женщины с сумками, в которые складывали добычу, и несколько жен военнослужащих были бы на улице с ураганными фонарями, чтобы искать своих мужчин . . . Шел небольшой дождь, не непрерывный, но у него был раскрыт зонтик.

Он был дома, его отвезли туда на машине, которую организовал офис.

‘ Привет, все в порядке? Его поприветствовала жена.

- Да, все прошло хорошо, учитывая все обстоятельства.

- Не обижайся, что я это говорю, но ты выглядишь немного неряшливо.

- Предположим, что да... Пришлось немного отмокнуть.

‘ Как раз иду открывать магазин. Если ты избавишься от этих вещей, я отнесу их в химчистку.

- Это было бы великолепно, спасибо.

Он стоял в прихожей и снял пальто, пиджак и жилет, и она вывернула карманы, а потом он сбросил брюки и нижнее белье, снял промокшие носки, и вода из "Нарвы" все еще была у него в ботинках. Глория не стала допрашивать его, а засунула вчерашнюю газету в туфли и упаковала костюм в пластиковый пакет. Он хотел позавтракать? Нет, собирался в VBX. А потом? Что ж, он немного соскучился по полю боя, но следующим вечером он будет дома. Она ушла на работу, через химчистку, а он надел свежую одежду и сухую обувь, поспешил выйти, запер за собой дверь и быстрым шагом направился к ожидавшей его машине. Вполне обычное английское утро, не слишком холодное, чертовски намного теплее, чем у этой несчастной и неумолимой реки.

На главной дороге, которая вела на север, в Брюссель, было оживленное движение. Ему нравилось бывать там ... Кое - кто в офисе хихикал, прикрыв рот ладонью, над его одержимостью историей этого места. Он думал, что как главный герой разведывательной войны извлек выгоду из того, что он увидел и узнал – вероятно, из стоицизма бойца, его благородства. Иногда ему казалось, что он слышит голоса командиров, но чаще, после наступления темноты, он слышал тихие крики раненых. Он подумал, что это хорошее место.

Машина высадила его у входа в здание, и он мог бы поклясться, что вооруженные люди у ворот ‘посмотрели на него’, как будто они что-то знали. Он коротко кивнул им и, возможно, услышал слабое поздравительное ворчание. На стене его кабинета висела очень приятная картина, и он в знак благодарности поцеловал горничную в щеку, и Дафф уже был там, все еще влажный после душа, в свежей одежде, и половина первой бутылки уже была опорожнена между женщинами, и вошел Большой Босс, и была начата вторая бутылка.

‘ Это было первоклассно, Бут, и, по-моему, сработало действительно неплохо. Большой Босс поднял за него бокал.

‘ Тот, кого мы послали, хороший человек, и я рискну использовать его снова. Никто не останется заложником фортуны, чтобы предстать перед допросом. Грустно по поводу местных приращений, но они сыграли свою роль. Я никогда с ними не встречался . . . Что мы делаем сейчас, так это пишем несколько слов избранным блоггерам. Один в Лиссабоне и один в Ченнаи, и есть полезный аутлет во Вьентьяне, и мы публикуем сообщения о бандитских разборках между хакерскими группами, зависти, коррупции внутри ФСБ. Это вирус, который мы можем внедрить в их систему, и это должно привести к неуверенности среди их основных игроков, замедлению наступательных операций. Нелегко оценить количественно, но в качестве ответного удара это будет эффективно".

‘ Какой ценой? С их стороны?

Трудно оценить, неточные области. Мы сняли несколько ведущих черных шляп, не могу точно сказать, сколько. Неплохо заработали. У меня нет данных об их потерях. Но этого достаточно, и я очень верю, что мы увидим вакансии в их кадровых планах ".

‘ Во что это нам обойдется? Что мы из этого выбьем?

‘ Ну, я думаю ... Увеличение было единственным недостатком. С финансовой точки зрения это было отличное соотношение цены и качества. Взрывчатка, которую мы используем, обходится недешево, но все остальное укладывалось в бюджет ... Я думаю, они будут недовольны ... Послушайте, мы хотели послать сообщение, косвенное и тупое, и мы это сделали. Была возможность, и ею воспользовались.

- А человек, которого мы послали, где он ставит ноги?

- Там , где ему удобно...

- Хотел бы я с ним познакомиться, Бут... Почему ты не заговорил о нем?

‘ Он хотел двигаться дальше. Такой, какой он есть, у него свои планы. Бут изобразил легкую улыбку, и разговор был окончен. Они прикончили бутылку, но даже хорошее пойло не смогло полностью вытравить у него изо рта привкус реки. Он ушел, слегка помахав на прощание Горничной и Даффу, и поспешил прочь.

На ферме ему оставили бы тарелку холодного мяса, салат и пиво, и он подольше оставался бы на табурете и слушал, как дождь барабанит по зонтику. Он задавался вопросом, многие ли из мужчин, прошедших весь день по полям вокруг него, вспаханным и перепачканным грязью, сказали бы себе наедине со своими мыслями, что с них хватит, пришло время. Возможно, большинство, но лишь немногие не избежали бы зависимости, наркотика от этого ... Он вспомнил, как рассказывал об этом Даффу, о ребенке, который не хотел залезать в открытое окно детской ... Слава Богу за это, потому что, когда было дело, чертовски серьезное дело, по словам герцога, всегда были нужны такие люди.

В аэропорту Эрбиль Интернэшнл дул сильный боковой ветер, и Мерка сильно трясло в его кресле, когда рейс из Стамбула коснулся земли. Он едва заметил тряску при приземлении, и его руки свободно лежали на подлокотнике.

Спланировал это. Мерк знал, что он скажет. Он не умел обращаться со словами, и он поработал над теми немногими, которые, по его мнению, были необходимы, и включил два коротких предложения на ее языке, опробовал их – с робостью – на пожилой женщине на соседнем сиденье, и она защебетала от смеха, а затем пожала ему руку и поздравила его. Светило солнце, и фартук блестел от его тепла после ночного дождя. Он чувствовал себя так, словно вернулся домой, оказался там, где хотел быть. . .

Дафф отвез его в квартиру рядом с большой церковью в Нарве, швырнул ему чистую одежду, позволил себе роскошь принять душ с прохладной водой, опустился рядом с ним на колени и помассировал – яростными, сильными руками – его ноги и живот, затем грудь и руки, потрудился достаточно усердно, чтобы согреть его тело, позволил ему одеться, затем подтолкнул его к машине. ‘В девушке было что-то особенное, Мерк?’ Он покачал головой, затем сказал: "Устройство сработало, потому что парень остался с ним. Там, где я работаю, это называется мученичеством. Я сказал, что заберу ее. Таков был уговор. Будь с ней осторожен, пожалуйста. Дафф пожал плечами. ‘Осторожно, да’. Рейс во Франкфурт из Таллина, еще один до Стамбула, и теперь последний рейс в международный аэропорт Эрбиля. Он вспомнил ее, это чертовски надменное, упрямое лицо и дорогие шоколадные конфеты из немецкой дьюти фри, которые могли бы смягчить его, и снова произнес те две фразы на ее языке, и ухмыльнулся, и почувствовал себя ребенком, и ухмыльнулся еще шире. Он вышел из самолета.

Походка Мерка была пружинистой.

Они оказались внутри терминала, прежде чем он успел что-либо уточнить. Он кивнул. Два бесстрастных лица. Сначала он обнял Брэда, потом Роба. За ними шел местный житель, и парень увел их. Так и не смог предъявить свой паспорт и так и не смог задекларировать свои шоколадки на таможне. Они вышли на солнечный свет, без рубашек, и когда добрались до джипа, Роб сунул руки в рюкзак и достал "Глок" в кобуре и пару магазинов.

Мерк надел кобуру через плечо и почувствовал себя немного голым, потому что они были в форме, а он - в гражданском, которое дал ему Дафф. За рулем сидел Брэд, на коленях у Роба лежал Armalite, а сзади сидел Мерк, и ветер бушевал в нем. Роб спросил его, было ли это "хорошо", и Мерк ответил, что все было "в порядке’. Затем Роб спросил его, добился ли он того, ради чего ушел, и Мерк сказал, что ответственные люди, похоже, довольны.

- Что-нибудь фруктовое? - Спросил его Роб.

- Ничего такого, что ты мог бы заметить, - ответил Мерк.

Брэд повернулся, оторвав взгляд от дороги, и легонько ударил его по руке, и там должно было быть счастье, что Мерк вернулся домой, но в его глазах был холод, и, возможно, тогда Мерк все понял.

И узнали больше, когда они подъехали к одной из кольцевых развязок по дороге в город, и речь шла о том, какой поворот они выберут и с какой стороны цитадели они поедут. Движение было плохим, обычная смесь гудков и криков, владельцы ларьков работали на полную громкость, и еще одно подтверждение пришло, когда они проехали мимо цветочного ларька, в котором было море ведер с большими яркими цветами, и они не замедлились, а он не попросил их остановиться. Мерк почесал в затылке.

Мне не хотелось ничего говорить, и я позволил им вести машину, и тишина повисла над ними, как будто разговор был неуместен.

Это было большое кладбище. На западной стороне был сектор, отведенный для раненых из сил обороны. Они пошли этим путем.

Вышли из джипа, и они все пошли пешком, а Мерк взял свою коробку швейцарских конфет. В первой части сектора были установлены камни над плоскими могилами. Дальше виднелись деревянные столбы и просевшие земляные насыпи. Мерк продолжал идти. Он находился в конце ряда, в самом дальнем ряду, и они еще не успели установить столб в начале, а земля была свежей, недавно вспаханной и все еще высокой, потому что еще не успела осесть. Роб и Брэд отступили назад.

Он продолжал идти, и усталость, казалось, снова навалилась, а радость от возвращения иссякла, и он увидел живой окрас цветов. Это было то, о чем он просил, то, что прислал бы Дафф, и он представил, что Брэд и Роб, возможно, просто взяли отгул от службы в армии, сражаясь на войне, чтобы обыскать флористов Эрбиля в поисках букета хризантем цвета ‘мерло". Он подумал, что она могла умереть два дня назад или три, и подумал, что ее могли похоронить вчера или позавчера. Где он мог быть, когда она умерла в больнице, предположительно от свирепствующей инфекции и сепсиса? Возможно, она была на автостоянке, ожидая, когда обрушится крыша и молодой человек покончит с собой, что послужило бы на пользу правительству, которое перечислило деньги на счет Merc в Стоук-Погесе, и ее могли похоронить, когда он устроился на сене и фураже в сарае с девушкой, прильнувшей к нему, и оба возились со своей одеждой. Мерк не мог вспомнить, когда водители и сопровождающие, несущие службу с дробовиками на Ирландском шоссе или Джелалабадском шоссе, проводили друга с добром и трепетом. Бесполезны в гимнах и молитвах, но иногда – не часто – с мокрыми лицами. Он вспомнил ее, и ее фигуру, и выражение ее сердитого лица, и ее способность сменить ремень на ДШК 50-го калибра, и вспомнил, как он проклинал ее за то, что она обнажилась у парапета. Он присел на корточки и положил коробку шоколада, завернутую в целлофан, перед цветами, помедлил там, почувствовав скованность в суставах, что-то сказал, но не был уверен, что именно, затем встал, снова помедлил, повернулся и пошел. Он добрался до мальчиков.

Во взгляде Брэда был вопрос, и Мерк сказал, куда бы он хотел, чтобы его отвезли.

Он думал, что там, в казармах, они имели представление о распорядке дня. В Пожарном подразделении было сформировано новое подразделение, и они отбыли на Передовую Оперативную базу примерно четверть часа назад. Ничего не сказано, ничего не нужно было говорить. В оружейной комнате Наемник достал оружие, гранаты, медицинские принадлежности, защитный жилет и униформу ... Возможно, такую же, какую он сдал всего неделю назад, и которую для него отложил квартирмейстер.

Они быстро выехали из города и повернули на запад, и перед ними открылась пустыня, и он мог слышать отдаленные звуки войны, артиллерийские и минометные разрывы, а вдалеке был слышен авианалет с высокими шлейфами дыма и рокотом быстрых реактивных самолетов. Он хорошо знал дорогу, и ему нравилась мысль о возвращении на холм 425, и он мог бы сказать другу – если бы мог назвать такового, – что это был лучший дом, который у него был. Брэд сказал, что в секторе было тихо. Роб сказал, что считалось, что оппозиция перегруппировалась и вернется, чтобы нанести удар. Они помахали ему рукой, уехали, разбрызгивая грязь. Секция, казалось, ждала его, они были припаркованы на передней облицовке, и это было все, что могли сделать машины.

Мерк видел их лица. Возможно, им не сказали, что он придет, возможно, не было уверенности, что он вернется, чтобы сражаться с ними. Все они были новыми, ни один из них не был возвращен им после того, как он занял эту должность. Широкие улыбки, возрождение уверенности и блеск в глазах, как будто он предлагал вдохновение. Восемь парней и четыре девушки, и все молодые, и все необузданные, и все меняют нервы на смелость, потому что он будет с ними. Он мог бы сказать: ‘Успокойтесь, друзья, во мне нет ничего особенного, и все, что я могу вам предложить, - это немного организованности и элементарной дисциплины, и я приложу все усилия, только это’. Он ничего не сказал. Они выстроились в очередь. Он осмотрел экипировку, внес кое-какие изменения, похлопал их всех по плечу – парней и девушек. Их доверие будет бременем, которое он понесет.

Он повел их вверх по траншее связи к флагу, который развевался над высотой 425, где, как он знал и считал, ему самое место.

Вы читали...

В момент раздирающего нервы напряжения, которое повлияет на многие тысячи жизней, горстка мужчин и женщин собирается на бесплодном участке йеменской пустыни.

Миссия состоит в том, чтобы уничтожить ценного игрока в войне против "Аль-Каиды".

Это детище старого толстого дурака по имени Джерико. В своем полосатом блейзере для игры в крикет, никогда без G & T, он - потеющая фигура веселья среди эмигрантов по ту сторону границы в Маскате.

И все же, возможно, он не такой старый, или глупый, или даже толстый, каким кажется.

И не такой уж безобидный.

Добро пожаловать в Jericho's War: его вооружение по последнему слову техники, его жестокость неподвластна времени, как пустыня.

Сейчас выходит в мягкой обложке и электронных книгах.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Чёрт возьми, это очень серьёзное дело!

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/chertwozxmietoochenxserxeznoedelo.shtml

Создан: 26/06/2026, изменен: 26/06/2026, 991k

Роман: Детектив, Приключения